Андрей Николаев, Олег Маркеев

Трилогия об Игоре Корсакове

ЗОЛОТЫЕ ВРАТА

Пролог

Архипелаг Новая Земля

Спецлагерь «Бестиарий», 40км севернее поселка Малые Кармакулы

Февраль 1941г.

Морозный воздух ворвался в сени, заклубился паром, будто на раскаленную каменку в парной плеснули ковш холодной воды. Тимофеев захлопнул дверь, потыкался вслепую, нашаривая вход в дом, толкнул с силой и ввалился в тепло, пропахшее табачным и спиртовым перегаром. На грубом дощатом столе горела керосинка, стояла кружка с недопитым чаем. Заправленная шерстяным одеялом и оленьей шкурой койка манила прилечь, отоспаться, наконец, за все бессонные ночи. Смерзшие ресницы оттаяли, он смахнул влагу с лица, сбросил варежки и негнущимися пальцами стал развязывать ремешки стянутой у горла кухлянки. Кожа намокла, узел никак не поддавался, и он попробовал достать его зубами. Нет, не получилось. Накопившееся бешенство прорвалось рычаньем и неразборчивыми матюгами. Сплюнув на пол слюну с привкусом сальной кожи, Тимофеев, оставляя на светлом дощатом полу мокрые следы, протопал к сундуку возле койки. Нашарив спрятанный в щели на полу ключ и, открыв амбарный замок, он распахнул сундук, вытащил из его недр четвертную бутыль со спиртом. Закуска в сенях, а и черт с ней. Он выплеснул остатки чая в угол, набулькал полкружки и, выдохнув, опрокинул спирт в рот. Жидкий огонь опалил гортань, пронесся по пищеводу и тяжело упал в желудок. Тимофеев подышал открытым ртом, занюхал рукавом кухлянки и упал на табурет. С-сволочи… Все сволочи! Спецлагерь, спецпоселенцы… Да начхать мне!

Спирт ударил в голову, стало жарко. Он потащил малицу через голову, завязки сдавили шею под подбородком. Тимофеев рванул раз, другой, схватил со стола нож и, одним махом разрезав ремешки, стянул малицу и швырнул ее на пол. Ну, я вам устрою, господа! Это мы быстро определим, кто здесь начальник лагеря, а кто зе-ка. Поначалу думалось – интеллигентишки вшивые, что, не видали таких? Под Пензой, когда в начальниках колонии ходил. Да сколько угодно! Мигнешь блатарям – и нету филосова-инженера. Вот беда-то, но что поделаешь – лесоповал. Здесь тебе не в конторе бумажки перекладывать, заговоры устраивать. Дерево, оно, бывает, и на человека повалиться может. А можно и на шило случайно упасть. Два-три раза, для верности. Ну, помер инженер. Острая сердечная недостаточность. Слаб здоровьем оказался, философ-то.

А здесь один блатной затесался, и тот сукой стал. Как услышал про шило, так валенок из себя строить начал. А ведь на воле на гоп-стопе попался. Ну, ничего, и ему припомним. Выбрать, кто послабее. Вон, пацана этого, ассистента раз и – в карцер. Жидковат ассистент, не то, что профессор. А что карцер деревянный, так это ничего. На улице минус сорок пять, одну ночь посидит там, да что ночь – пару часов, так ломом не отколупаешь ассистента. Одного зароем, зато другим наука будет. А что, взвод в ружье поднять, весь, и хрен с ним, что винтовки в лагере не стреляют. Штыки примкнем – пусть философы попробуют штык заговорить! Знахари, мать их за ногу.

Лицо и пальцы горели, отходя от смертельных объятий ледяной стужи. Вытащив пачку «Беломора», Тимофеев закурил. Табачный дым успокоил натянутые нервы. Постепенно комок ярости, скопившийся в груди, рассасывался, растекался, уступая место расслабленности. Сходив в сени, он принес сверток с обжаренным моржовым мясом, настругал несколько прозрачных ломтиков, круто посолил и налил еще спирту. Ну, за Родину, за Сталина. Спирт легко скользнул по проторенной дорожке. Тимофеев кинул в рот кусок мяса, зачавкал, ощущая во рту вкус опостылевшей моржатины. Да-а, а эти скоты оленину жрут. Давеча караульный на вышке доложил, мол, олень вошел в ворота лагеря и прямиком к их бараку. Да еще рогами стукнул в дверь – мясо пришло, отворяйте. И, естественно, отворили, за рога милого, и в хату. Тимофеев тогда подумал, нажрался чурек этот на вышке, как его? Усманов, Усман-Ходжаев… Но перегаром не пахло. Посмеялся еще над узбеком: что, олень сам пришел, шкуру снял, сам в куски порезался и котел прыгнул? Узбек божится по-своему, глаза таращит. Ну, зашел Тимофеев к этим э-э… врагам народа – бульон в котле булькает, мясом пахнет. Шкуру, конечно, припрятали, сволочи. Говорят – песца словили, вот, варим. Угощайтесь, гражданин начальник. И в добавок запах! Огурцами свежими! За полярным кругом свежие огурцы! В Архангельске, да что там, в Москве в феврале свежих огурцов не достать, только в Кремле, небось, кушают, а эти… Сейчас нальют своей настоечки на морошке, выпьют, оленинкой закусят, суп похлебают. Огурчики, то-се.

Почувствовав, как злоба опять начинается ворочаться в груди, Тимофеев снова наполнил кружку. Завтра, прямо с утра, выгнать всех на улицу – пусть снег гребут. Мало ли, что метель, а порядок быть должен. Пусть попробуют отказаться, пусть только попробуют. Я вам припомню все ваши долги, господа интеллигенты, философы, лекари-знахари! И кошмары мои ночные, и оружие не стреляющее, и оленину эту с огурчиками. Все припомню.

Тимофеев выпил, пожевал мясо, проглотил через силу. А как хорошо начиналось: начальник спецлагеря, выслуга, северные, усиленный взвод охраны под рукой. Не понял, что чертовщиной запахло, как только в Малых Кармакулах с «Рошаля» выгрузились: рассадили местные ненцы косорылые всех по нартам, поехали в лагерь. С нартами, на которых заключенные, собаки, как заведенные бегут, хвостами машут, а под охраной – то полозья у нарты лопнет, то постромки порвутся. Хорошо пурги не было. Тимофеева еще в Москве предупредили: потеряешь людей – носом к стенке и жди девять граммов в затылок. Прибыли на место. Всего-то километров пятьдесят от Кармакул, правда, залив объезжать, но все равно – рядом, а показалось, будто на край света загнали. Только когда Тимофеев увидел знакомый силуэт вышки, колючую проволоку, вроде полегчало на душе. Зона, она зона и есть: что под Пензой, что за Полярным кругом. Выходит, зря полегчало: неделю пурга, ветер будку часового от ворот унес, слава богу, стрелка в ней не было. На улицу носа не высунешь, даже по нужде. Тимофееву плевать – в избе и спирт заготовлен, спасибо строителям, и уголь для печки и мясо моржовое. А как там зеки обходятся – это их дело. Оказалось, неплохо обходятся. И стрелки из взвода с ними уже спелись – вроде, в караул выходят, а сами к ним в барак, греться. Как-то так получилось, что изба начальника лагеря на самом продуваемом место в лагере оказалась. Снегом в половину окна замело, дверь не откроешь. Через неделю Тимофеев кое-как выбрался. Метель – метелью, а службу править надо. Десять шагов от своей избы отошел и глазам не поверил: только что ветер выл, снег колючий, как иголки, в лицо летел, а здесь… Тишь, да гладь. Звезды, как бриллианты по черному бархату и в полнеба занавес: синий, зеленый, да розовый. Шелестит, шепчет что-то. Тимофеев огляделся. четыре лагерных барака, еще один для охраны, посмотрел назад, и аж замутило: снег бесится за спиной, смерчем ходит и сквозь него изба начальника, наполовину заметенная, как берлога в тайге, стоит. Чертовщина, одним словом. Первым делом двинул он в солдатский барак, разгон устроил, потом, уже немного успокоенный, закурил, огляделся. С кого начать? Ага, вот этот барак, вроде бы, женский. На трех баб – такой барак! Много чести, но ладно. Как себя вести будут. Две бабы – старые кошелки. Одна из бывших, то ли учительница, то ли еще кто, вторая – бабка откуда-то из деревни, а вот третья, лет тридцати, в самом соку. Жидовка, или армянка какая. Волос черный, глазищи бездонные. Будет послушной – приблизим, пусть постель греет, решил Тимофеев и, по хозяйски толкнув дверь, зашел в женский барак.

До сих пор при воспоминании о последующих событиях его бросало в дрожь …

Барак бабы разгородили: в одной половине спят, а в другой – еду готовят, посиделки свои, бабские, устраивают, постирушки там всякие. А в тот день баню организовали. Шагнул Тимофеев из сеней в дом: ведьма эта черная как раз бадью подняла, чтобы мыло смыть. Стоит, напряженная вся, руки с бадьей вверх подняты, волосы мокрые по плечам лежат, ноги чуть расставлены… Увидала его, усмехнулась нехорошо, но бадейку не бросила, не прикрылась, стерва. Воду не спеша вылила на себя, бадью уронила, да как руками поведет…

Очнулся начальник лагеря на снегу, враскоряку, головой в сугробе. Выбрался. Во рту кусок мыла. Да не хозяйственного, не дегтярного, а душистого, розового. Сиренью пахнет. Тут как тут и «бугор» ихний, зеков – профессор. Гнида очкастая. Помог из сугроба выбраться, улыбается, брылями трясет: что ж, говорит, Степан Емельяныч, не постучались. Женщины все-таки. Давайте, говорит, договор заключим: вы нас не притесняете, а мы живем спокойно, и вам помогаем по мере сил. Прислушаться бы Тимофееву, так нет, вожжа под хвост попала. Дал философу в ухо, вызвал стрелков. Гниду – в карцер, под который пустой склад приглядел, баб – снег мести. Эх, лесоповал не устроишь, еще подумал тогда с горечью. Ничего, летом разглядим, что здесь есть, каменный карьер устроим. Стрелки, хоть и с неохотой, но профессора в карцер заперли. А тот кричит из-за дверей: подумайте, мол, Степан Емельяныч. Лучше в согласии, чем во вражде жить.

На ночь глядя Тимофеев упился спирта со старшим надзирателем Рахманичем под моржатину – тогда еще внове была, не приелась, а ночью… То сады райские и девки в чем мать родила снились, то упыри и трупы разложившиеся душить принимались, а над всем этим голос философа-историка, гниды очкастой: подумайте, гражданин начальник, хорошенько подумайте. С нами лучше дружить. Проснулся Тимофеев в холодном поту, кальсоны мокрые, как у шестнадцатилетнего гимназиста. Полежал, покурил, вспомнил, что вчера сгоряча учудил. Ну, что ж, ничего не поделаешь. Профессор, поди, в сосульку превратился. Спишем на незнание северной специфики. Пошел, мол, по нужде, да и замерз. Авось, за одного интеллигента не поставят к стенке заслуженного работника ГУЛАГа. На дворе было холодно, но ветер унялся. Снег скрипел под пимамими, выменянными за спирт у ненцев. Тимофеев подошел к складу, откинул засов. Удивился еще, что стены в изморози, распахнул дверь. Профессор сидел, сложив ноги по-турецки, очки в руке, глаза закрыты. Лицо розовое, благостное. На складе тепло, как в парнике, хотя сквозь щели в стенах видно, как блестит снег под луной, словно битое в порошок стекло под солнцем. Открыв глаза, профессор первым делом осведомился, как гражданину начальнику лагеря спалось, спросил, может ли он быть свободен и вышел со склада, оставив Тимофеева стоять с разинутым ртом. И вот что странно: как только вышел старик из помещения, сразу засвистел в щелях ветер, навалился холод, иней покрыл стены и потолок склада.

С этого дня началась вражда: с одной стороны Тимофеев, с другой – зеки. Охрана пока начальника слушалась, хотя зеков явно побаивалась. Помощник командира взвода – Войтюк, так и сказал: зря вы это, товарищ начальник. Единственный, кто держал сторону Тимофеева – старший надзиратель Рахманич. Ни зекам спуску не давал, ни стрелкам охраны. Кулаки у него были пудовые и разговор короткий. Зек Собачников, ненец с материка, попавший в лагерь за шаманство, однажды «не услышал» команду «выходи на проверку». Только раз приложил Рахманич кулак к его косоглазой роже, а трех зубов как не бывало. Но два дня назад нашли старшего надзирателя в снегу, у дверей казарменного барака, насмерть замерзшего с диким оскалом на лице и скрюченными пальцами.

И сегодня этот олень, который сам пришел к зекам. Оленина вообще считалась здесь табу как для ненцев, так и для работников фактории, гляциологов, служащих метеостанций и кто еще бродит по Новой Земле. Оленей на архипелаг завезли только в конце двадцатых годов, к сорок первому году поголовье едва превысило тысячу. Тимофеева предупредили еще на материке: моржа, нерпу, тюленя бери, сколько хочешь, корми зеков, стрелков, но оленей не тронь! Это для иностранных специалистов, которых иногда провозят Северным Морским Путем: вот, мол, как Советская власть заботится о природе, о коренных народах Севера. Даже оленей завезли. Ненцем на оленей плевать – на архипелаге стойбища прибрежных ненцев, которые издавна привыкли к мясу моржа и тюленя, к рыбе. Они в глубь острова и не ходят. Так, иной раз женщины выйдут за морошкой, за травами, и то рядом со стойбищем. За те два месяца, что Тимофеев на архипелаге, только раз и довелось попробовать оленьего мяса – полярные летчики угостили. В Малых Карманкулах сел гидроплан, командир экипажа – сам Мазурук. Депутат Верховного Совета, «сталинский сокол»! Тимофеев повез почту передать, ну и попал на угощение: спирт рекой, строганина из семги, икра, оленина жареная, вареная, молодые рога – панты, перемолотые в кашу с перцем и мозгом… Эх и погуляли. Вот жизнь у людей: сегодня ты за полярным кругом, завтра тебя в Кремле принимают. Да-а. А тут сторожи отребье буржуазное, да еще пальцем не тронь.

Тимофеев скрипнул зубами, влил в себя очередную порцию спирта. Оглядел избу мутными глазами: окно в морозных узорах, пакля с потолка свисает, печка гудит, доедает порцию угля. Уголь, конечно, горит неплохо, и жар дает, только вот вонь от него. То ли дело – дрова, да леса поблизости нет, не достать дров. Летом, ненцы говорят, плавник можно у моря собрать, да сколько его соберешь? На всю зиму, что ли? А зима тут девять месяцев.

Над кроватью, на выцветшем бухарском ковре – подарке приятеля по Пензенскому лагерю, маузер и кривая басмаческая сабля. А снизу, для контраста, моржовый хер висит. Хрящ окостенелый в полметра длинной. Это уже презент от местных косорылых, от ненцев. За спирт поднесли. Вот, начальник, спасибо тебе за зелье. В гости звали, черти немытые. Говорят, почетным гостям они своих жен подкладывают. Салом тюленьим обмажут, чтобы скользила, значит, и к тебе в чум приводят. Не обессудь, мол, добрый человек. Чем богаты. Надо будет съездить, может, и вправду бабу какую помять удастся. Вот только со своими сволочами разберусь, и поеду, решил Тимофеев. А разберусь завтра, вот, чтоб мне сдохнуть! Пистолет «ТТ» не стреляет, заговорили пистолет, суки интеллигентные. А маузер! Подарок друга-приятеля. Он маузер этот у басмача в Туркестане забрал. И саблю забрал. Бритва, а не сабля. Клинок гнутый, тусклый, будто крови напился, рукоять серебром поблескивает. Ну, приятель под хмельком лишнего сболтнул, пришлось сдать его, хоть и жаль было. Тут кто кого опередит: ты быстрее стукнешь, или он. Вот и посмотрим, господа философы: сумеете, маузер и саблю бухарскую заговорить, или нет.

Тимофеев поднялся из-за стола, хватаясь за столешницу, добрался до койки. Пестрые узоры на ковре плыли перед глазами. Он протянул руки, ухватил маузер, саблю, рванул. Ковер сорвался с мелких гвоздиков, рухнул на постель. Пошатываясь, Тимофеев вернулся к столу, освобождая место, смахнул на пол мясо, положил перед собой клинок, и, рухнув на табурет, стал разбирать маузер. Хорошее оружие немцы придумали, даром что ли, все «курбаши» его предпочитали. Хочешь – кобуру деревянную к рукояти подставь, и сади, как из винтовки, хочешь – бери в кулак, и пали по врагам народа, как в тире. Прицельная дальность – тысяча метров, чем не винтовка! Кургузые девятимиллиметровые патроны раскатились по столу. Да, это не «ТТ». Десять патронов, десять смертей, три запасные обоймы. На всех интеллигентов хватит, да еще останется. Их, гнид очкастых, всего-то десяток! Завтра… а чего тянуть? Сейчас всех кончить! Нет, бабу эту черную оставить побаловаться. А на Большую землю передать – медведи сбесились, всех заели. Точно, так и сделаю! Но тянуть не надо… Всех кончить, прямо сейчас. Вот так: в правую руку саблю, в левую маузер! Кто не с нами – тот против нас… Ну, за погибель врагов народа! Тимофеев махнул разом полкружки спирта, запил водой из носика чайника.

Прихватив со стола керосинку, он взял маузер, сунул подмышку бухарскую саблю и пошел к дверям.

Пурга сразу залепила глаза, ударила в грудь. Лампа погасла, и он с проклятием отбросил ее. Где они, затаились? Тимофеев вскинул маузер. Звук выстрела потерялся в вое пурги, его развернуло отдачей.

Как там приятель рассказывал? Песчаная буря, ветер в харю, но впереди враги, значит – вперед! А здесь снежная буря? Плевать! Профессору пулю прямо в лоб, посмотреть, как разлетится осколками голова, как очки брызнут стеклами, шамана – саблей сверху, чтобы до жопы, напополам, чтобы кишки наружу… ассистент под лавку заберется, вытащим, в ногах ползать будет, скулить, соплями исходить! Голову с плеч ему. Лопаря этого, бабку, учительшу, грузина… или он абхаз? Аварц…, аварец, полячишку надменного… всех, всех под корень! Где барак? Ворота? Почему открыты? Часовой!

Кто-то громадный, страшный, глухо рыча, надвинулся из снежной круговерти. Тимофеев поднял голову, оскалился. Он еще успел вскинуть маузер, когда огромная туша белого медведя рухнула на него. Смрад звериной глотки отрезвил Тимофеева за мгновение до смерти, он забился, закричал тонко, чувствуя, как смыкаются на голове зубы зверя. Хрустнули кости и череп лопнул, разбрызгивая кровь и мозг, и захрустел в пасти медведя…

Пурга внезапно унялась, осела на землю, словно придавленная черным пологом полярной ночи. Александр Васильевич Барченко [1] снял очки и принялся протирать их кончиком шерстяного шарфа. Руки его подрагивали, левую щеку сводило нервным тиком. Илья Данилов, саамский шаман-нойд, стоял рядом, бесстрастно наблюдая, как ворочается в снегу медведь, разрывая в куски тело Тимофеева. Чуть в стороне сидел на снегу, поджав ноги, ненец Василий Собачников. Глаза его были закрыты, словно то, что случилось, совсем его не интересовало.

– Не надо жалеть, Илья, – кашлянув, сказал Барченко, – не стоит он того. Или мы его, или он нас.

– Я не жалею, – с сильным акцентом сказал лопарь, – но кто придет вместо него?

– Придет достойный, а главное, нужный нам человек, без которого «Золотые врата» останутся закрытыми.

Глава 1

Париж, март 1941г.

Наступило время обеденного перерыва и кафе заполнилось служащими и продавцами маленьких магазинчиков, расположенных по соседству. Это было обычное квартальное «бистро», куда Александр Назаров ходил уже не одну неделю, если становилось невмоготу сидеть в своей мансарде под крышей старого четырехэтажного дома и смотреть на мокрые крыши, серое беспросветное небо и бесконечный дождь, заливавший Париж этой зимой. Кельнер уже признал Назарова за своего и, обычно, без вопросов наливал рюмку кальвадоса. Назаров выпивал рюмку возле стойки, перебрасывался с кельнером парой бессодержательных фраз о погоде, которая «что ни говорите, мсье Алекс, при республике была не в пример лучше» и, забрав со стойки пачку «Житан», уходил за свой столик в углу. Здесь же Назаров обедал бифштексом с картофельным пюре, орошая мясо кружкой пива, выпивал на десерт рюмку коньяка под кофе, читал газеты.

Сегодня есть не хотелось, гомон беспечных парижан действовал на нервы, даже кальвадос показался безвкусным и Александр заказал рюмку абсента и минеральную воду. Поначалу он удивлялся французам: как же так? Страну оккупировали враги, по Монмартру, по Елисейским полям, по пляс Пигаль словно по Тирпицуфер, или Мариенплац по-хозяйски прогуливаются люди в чужой военной форме. Над мэрией полощется флаг государства, которое несколько веков враждовало с Францией. Армия разбита, остатки ее выжжены огнеметами в развалинах линии Мажино, флот, которым так гордились потомки Людовика Святого и Наполеона, затопил себя на рейде Тулона, а парижане по-прежнему беззаботны. Так же работают кафе и рестораны, в «Гранд Опера» дают спектакли, в «Мулен Руж» по прежнему скачут по сцене не совсем одетые и совсем раздетые девочки кордебалета. Удивление Назарова перешло в досаду, потом в брезгливость и лишь разговор с пожилым французом, ветераном Великой войны, как здесь называли Первую мировую, кое-что прояснил.

– Поймите, мсье, Франция не сдалась, она просто устала и набирается сил. В нашей истории бывали нашествия: англичане, русские бывали в Париже, но где они? Франция поднимется, поверьте мне. Возможно, на этот раз потребуется чуть больше времени, но французы не сдадутся. Пусть боши пока гуляют в Булонском лесу и загорают в Ницце, рано или поздно мы дадим им такого пинка, что они выметутся из нашей страны гораздо быстрее, чем вошли сюда. Поймите, их просто нет для нас, мы их не замечаем, и мы будем как всегда ходить в кафе, и пить вино, и смотреть на хорошеньких женщин на бульварах. Будем собирать новый урожай и отмечать праздник молодого вина. Это не безразличие, мсье, это презрение. До поры – презрение и молчание, но только до поры!

В кафе, словно рой раздраженных пчел повис, гул голосов, смех. Табачный дым резал глаза. Назаров допил из толстенькой рюмки мутную зеленоватую жидкость, сделал кельнеру знак «повторить» и прошел на террасу. Дождь то усиливался, подгоняя прохожих, то слабел, вселяя призрачную надежду на улучшение погоды. Александр присел на плетеный стул в глубине террасы, куда не долетала дождевая изморозь и брызги от проезжающих автомобилей. Гарсон в белой рубашке с засученными рукавами и черном жилете принес ему рюмку и бутылку «Перно», поставил на столик и, посетовав на погоду, поспешил вернуться в прокуренное помещение. Дождь плясал по мостовой, по зонтикам торопливо шагающих женщин, по шляпам нахохлившихся мужчин. Мимо кафе не спеша проследовали два «ажана» в накидках с капюшонами. Один из них, с роскошными черными усами, с тоской загляделся на рюмку абсента в руке Назарова. Александр приподнял рюмку, сделал приглашающий жест, указывая на свободные стулья рядом со столиком. «Ажан» грустно развел руками – служба, мсье, и, кинув два пальца к кепи, побрел дальше. Назаров сделал небольшой глоток настойки, долил рюмку водой. Глупо, конечно, так подставляться – могли и документы проверить, но уж больно унылый вид был у полицейских. К тому же вряд ли они разберутся, что документы поддельные. Уж если на двух границах не возникло вопросов, то опасаться обыкновенных полицейских вряд ли стоило.

Во рту стояла горечь полыни и Назаров закурил сигарету. Три месяца ожидания дела… Первые дни после бегства от франкистов через Италию он никак не мог приспособиться к размеренной мирной жизни. Впрочем, жаловаться грех – другим повезло гораздо меньше. Сколько бывших однополчан по интербригаде сейчас гниют в пересыльных лагерях, скольких уже отправили в Германию, или обратно в Испанию, а он сидит в кафе на рю де Прованс, пьет эту полынную отраву, наслаждается видом на зимний Париж… В посольстве приказали не только не приходить, даже звонить запретили. «Оставьте адрес, с вами свяжутся». Три месяца связываются. Хорошо, хоть паспорт американский – немцы пока еще лояльно относятся к янки.

Мимо кафе проехал приземистый армейский вездеход в серо-зеленых разводах. Назаров проводил его глазами. Мы проиграли им в Испании. Впрочем, проиграл весь мир. Англия и Франция это уже почувствовали, Америка тоже не убережется от войны, но следующий удар будет на востоке. Готовы ли мы? Технику в Испании обкатали, людей проверили, но одно дело несколько тысяч специалистов, воюющих далеко от дома, а другое – когда враг у твоих ворот.

Назаров залпом допил абсент. Гарсон, тут же показался в дверях, словно ожидал, пока он освободит рюмку.

– Э-э, друг мой, – сказал Назаров, стараясь говорить с английским акцентом, – мне неловко гонять вас за каждой рюмкой. Принесите всю бутылку и еще «Перно», если вас не затруднит.

Обед закончился, посетители освободили кафе, но с улицы уходить не хотелось. Уже не разбавляя настойку, Александр пил рюмку за рюмкой, удивляясь, что хмель никак не закружит голову, не прогонит навязчивые мысли. Возможно это следствие холодной промозглой погоды, а может, подсознательно он чувствовал, что этот пустой день станет последним в затянувшемся ожидании.

Остановившееся на противоположной стороне улице такси поначалу не привлекло его внимания. Пассажир, одетый в светло-бежевый плащ не торопясь выбрался из машины, сказал несколько слов водителю и пошел через улицу, направляясь к «бистро». Что-то знакомое было в его расслабленной походке, в том, как он мимолетно оглядел улицу из-под полей шляпы. Назаров прищурился, стараясь рассмотреть его лицо в наступающих сумерках, но узнал только, когда мужчина подошел к его столику и, приподняв шляпу, спросил:

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

– Господи боже, Леонид Александрович!

– Спокойно, Саша, – чуть усмехнулся мужчина, – угостишь? – он кивнул на почти пустую бутылку абсента.

– Конечно. Гарсон, еще рюмку!

Подождав, пока официант исчезнет в кафе, они приподняли рюмки. Назаров даже глаза зажмурил. Сам «генерал Котов [2] »! Неужели ожидание кончилось?

Они выпили до дна. Котов поморщился, полез за портсигаром. Назаров поднес ему спичку.

– Ну, что, заждался? – спросил Леонид Александрович.

– Вы не представляете, до какой степени.

– Почему же не представляю. От хорошего настроения абсент бутылками не заказывают. Ты знаешь, как его называют? «Жидкий кокаин»! У некоторых буквально от рюмки этой настойки начинаются галлюцинации. Кстати, во Франции она была запрещена с тысяча девятьсот пятнадцатого года. Ну, сейчас, конечно, времена не те, чтобы следить, кто что пьет, но, во всяком случае имей в виду: алкоголиком от употребления абсента становятся в несколько раз быстрее, чем от водки.

– Понял, – улыбнулся Назаров, – перейду на водку. Уже и вкус забыл. Здесь она, конечно, есть, но пьют ее редко, а внимание привлекать не хочется.

– Правильно. А у тебя еще и загар не сошел. Помнишь Испанию?

– Такое сразу не забудешь, даже если захочешь, – помрачнел Назаров. – С последнего задания вернулся я один. Мост на Льобрегате рванули, на отходе рассыпались. До сих пор не знаю, целы ребята, нет.

– Ты как выходил?

– Я в посольстве оставил рапорт. Через Барселону, в наглую. Морем на рыбацкой шхуне до Менорки. Потом с контрабандистами до Сардинии. В Италии чуть не взяли, почти год на Сицилии в деревнях отсиживался. Там считали, что я мафиозо из Чикаго, – Назаров невесело усмехнулся. – Оттуда через Корсику в Марсель и вот, пожалуйста – Париж.

– Немцы не задерживали?

– Обошлось. Леонид Александрович, что теперь? Я уже плесенью покрываюсь, честное слово.

– Проверяли тебя, Саша. Ты не обижайся, но всякое бывает. Вон, Орлов [3]. Уж на что проверенный был. Сейчас в Америке, слышал?

– Откуда, Леонид Александрович?

– Ну, ладно. Все хорошо, что хорошо кончается. Тебя отзывают в Москву.

– Как добираться?

– Никак. Полетишь со мной, завтра. Прямо отсюда, из ле Бурже.

– Однако, – Назаров покрутил головой.

– Да-да, – подтвердил Котов, – завтра утром сходишь на почту. На твое имя пакет, в нем документы. Станешь на один день моим помощником – я здесь, как первый секретарь посольства. Вылет в десять утра. Так что, Саша, завтра ночевать уже в Москве будем.

– Просто не верится.

– Ничего, ничего. Все позади, – Котов поднялся, – тебя подбросить?

– Нет, пройдусь, подышу. Заодно проветрюсь немного, – отказался Назаров.

Он проводил глазами автомобиль, зашел в кафе расплатиться. Две вымокшие проститутки, в одинаковых пестрых поплиновых платьях под распахнутыми плащами, грелись возле стойки, прихлебывая горячий грог.

– Эй, красавчик, – позвала Назарова блондинка с сожженными перекисью волосами, – не хочешь получить удовольствие?

У нее было усталое одутловатое лицо с темными кругами вокруг блеклых глаз. Кокетливо поправив мокрую прядь, упавшую на глаза, она выставила вперед обвисшую грудь, надеясь вызвать желание заученным заигрыванием.

– Нет, крошка, спасибо, – отказался Александр, – что-то я устал сегодня.

– Еще бы не устать, – буркнул кельнер, – бутылку абсента выпить. Я – так под столом бы валялся. Можно подумать, что вы не американец, мсье Алекс, а русский.

– Что вы, Жак. Я – простой американский парень. Будете в Штатах, в Нью-Йорке, напою вас настоящим американским виски. Это, конечно, не абсент, но тоже приличная вещь, – сказал Назаров, расплачиваясь. – Кстати, я слышал, что он был запрещен?

– Неужели, – Жак ухмыльнулся и подмигнул, – не верьте, мсье Алекс. Париж без абсента – это не Париж!

Вечерние улицы, до комендантского часа еще минут сорок. Есть время пройтись не спеша, может в последний раз ощутить под ногами камни мостовых, помнящих цокот копыт коня Орлеанской Девы, схватки мушкетеров с гвардейцами, поступь ветеранов старой гвардии. Здесь зародилась первая революция, первая коммуна; здесь был центр белой эмиграции, всяческие союзы, объединения, коалиции людей, вырванных из привычного, веками освященного уклада жизни. Задолго до оккупации Франции здесь работал Леонид Александрович Котов. Это он организовал похищения руководителей Российского Общевоинского Союза генералов Кутепова и Миллера, добивался освобождения из французских лагерей бойцов интернациональных бригад, отступивших в неравных боях с полей Каталонии и гор Андалузии. Назаров помнил его по Испании, как руководителя партизанскими операциями республиканцев, разведкой и контрразведкой испанцев. Вместе с Котовым он готовил сотрудников госбезопасности Испании, сопровождал республиканскую казну при отправке ее в Советский Союз, жег секретные материалы посольства и прорывался из Мадрида сквозь ряды штурмующих город мятежников. То, что именно Котов пришел на встречу с Назаровым, значило, что ему по-прежнему доверяют. Доходили и до Испании глухие слухи о чистке в рядах ИНО НКВД [4]. Александр Орлов, о котором упомянул Леонид Александрович, тоже получил предписание вернуться в Москву, но предпочел бежать, захватив с собой жену и дочь.

Он теперь все это – пустые страхи. Уже завтра он сможет ощутить, как хрустит под ногами снег, вдохнуть морозный воздух, увидеть кремлевские звезды.

Темная улица, серые, будто закопченные стены домов, подъезд, узкие ступени, опостылевшая каморка под крышей. Всей обстановки – шкаф, стол, кровать и умывальник. Ничего, в Пиринеях приходилось и на голых камнях ночевать. Назаров умылся холодной водой, растерся полотенцем и, распахнув окно, закурил, в последний раз взглянув на крыши Парижа, на россыпь огней в окнах. Дождь перестал, облака понемногу рассеивались и в просветах появились первые звезды. С улицы доносился мерный шаг немецкого патруля. Это кому рассказать, что был Париже, а видел только небо, крыши и дешевую забегаловку – не поверят. Ни Лувр, ни Нотр-Дам, ни Эйфелеву башню не посмотрел. Нет, башню видел. Во-он там она, в хорошую погоду видно. Ладно, какие наши годы? Еще увидим и то, и другое, и третье!

Захлопнув окно, Назаров лег на кровать и мгновенно провалился в сон.

Утром получив на почте пакет, Назаров ознакомился с документами, присев на террасе только что открывшегося кафе на бульваре Осман. На первый взгляд документы были в порядке, ну, а что будет при проверке – выяснится в ближайшее время. Залпом допив кофе, Назаров поймал такси, попросил отвезти его в аэропорт ле Бурже. Водитель, пожилой седой мужчина, молчал всю дорогу. Вид у него был угрюмый и не выспавшийся и на пассажира он не обращал ни малейшего внимания, будто ехал один по собственным делам.

Котов ждал Александра возле дверей аэропорта вместе с сотрудником советского посольства. Назаров помнил этого молодого самоуверенного парня. Это он заставил Александра два раза переписывать рапорт, якобы находя его не слишком подробным. Впрочем, теперь все позади.

Проверка документов оказалась простой формальностью. Два немецких офицера бегло просмотрели бумаги, мельком взглянув на их обладателей, небрежно козырнули и Котов с Назаровым, попрощавшись с сотрудником посольства, прошли на летное поле.

Их встретил командир экипажа в форме Гражданского Воздушного Флота, которую Назаров еще не видел. Еще больше он удивился, увидав белый, с продольной синей полосой самолет.

– Ба, «Дуглас»! – воскликнул он.

– Был «Дуглас», стал ПС-84, – улыбнулся летчик. – Хорошая машина, у нас говорят: главное – не мешать ей лететь. Сейчас такие и в Берлин летают, и в Ленинград, и в Киев. Вот, кстати, в Киеве сядем, дозаправимся, а к ночи в Москве будем. Летим через Германию, через Польшу. По специальному разрешению немецкого правительства нам выделили коридор полета.

– Стало быть, до Киева горючего хватит, – спросил Котов, – а для нас? – он прищелкнул пальцем по горлу.

– Обижаете, Леонид Александрович, – рассмеялся пилот, – все, как полагается.

Салон пассажирской кабины был обит голубым бархатом и обшит ореховыми панелями. Вокруг столика стояло четыре мягких кресла, в углу морозильный шкаф – неслыханная вещь в самолете. Пока Котов разговаривал с командиром экипажа и штурманом, уточная маршрут, Назаров поставил чемоданчик, бросил плащ и шляпу в одно из кресел и прошел в отсек, отделенный от салона. Здесь были две кровати, дальше туалет и умывальник.

– Вот это обслуживание, – пробормотал Назаров.

– Ну, как, освоился, – хлопнул его по плечу появившийся в отсеке Леонид Александрович, – давай, присаживайся, сейчас взлетаем.

– Это только за нами такое чудо прислали?

– За мной, – уточнил Котов, – ну, и за тобой, раз уж ты под руку попался.

Бортмеханик закрыл дверцу, прошел в кабину. Назаров подвинул кресло к иллюминатору. Диск пропеллера дрогнул, провернулся, из патрубков выбросило облачко черного дыма. Двигатель взревел, набирая обороты, винт завертелся, сливаясь в прозрачный круг и самолет пополз по бетонке к взлетной полосе.

Неужели все? Неужели позади четыре года боев, побед, поражений, потерь?

Самолет начал разбег, Назарова вдавило в кресло. Все быстрей бежала назад взлетная полоса, все чаще стучали колеса по стыкам плит. Слегка подпрыгнув, самолет в последний раз ударился колесами о чужую землю и, задрав нос, рванулся к облачному небу.

Париж увидеть с высоты птичьего полета так и не удалось – «Дуглас» нырнул в низкие облака, и через десять минут под крылом расстилались пушистые, похожие на вату, равнины, а сверху светило с безбрежного голубого неба яркое, слепящее солнце.

Котов поднялся со своего кресла.

– Ну, пора и отъезд отметить, – он подошел к морозильному шкафу, открыл дверцу, – ты, говоришь, по водочке соскучился?

– Есть такое дело, – подтвердил Назаров.

– А как насчет огурчиков соленых? Грибочков? О-о, тут даже сало есть!

– Леонид Александрович, я слюной захлебнусь.

Вдвоем они быстро накрыли на стол, расставили рюмки. Назаров нарезал сало толстыми ломтями, Котов открыл банки с огурцами и грибами, разложил по тарелкам. На полке над морозилкой обнаружился черный хлеб. Назаров прижал его к груди, нарезая по-деревенски, то есть ножом к себе.

– Вот о чем я мечтал, Леонид Александрович. О черном хлебе!

Котов взял запотевшую бутылку водки, оглядел сургучную пробку.

– Ну-ка, не разучился я? – одним ударом по донышку он выбил пробку и довольно хохотнул, – нет, мастерство не пропьешь!

Они уселись друг против друга, подняли хрустальные рюмки.

– Давай-ка, Саша, помянем наших друзей. Тех, кто остался под Гвадалахарой, кто не вернулся из под Теруэля, кто погиб у Эмбры.

Молча выпили, закусили салом с черным хлебом. Котов снова наполнил рюмки.

– А теперь – сюрприз. Только под большим секретом. Ты представлен к «Красной Звезде». Помнишь, вы эшелон с итальянцами рванули? Вот за это, ну и вообще, за хорошую работу. Правду сказать, без нас республику в полгода бы задавили. Ну, давай, орденоносец!

Бутылка опустела прямо на глазах. Котов достал пачку «Казбека». После французских сигарет у Назарова с непривычки запершило в горле.

Облачность кончилась только над границей Франции и Германии. Под крылом поплыли лесистые горы Нижнего Рейна. Котов задремал, откинувшись в удобном кресле, Назаров смотрел в иллюминатор. Внезапно самолет ощутимо тряхнуло, взревели двигатели. На мгновение солнце закрыла быстрая тень.

– Что там еще? – недовольно спросил проснувшийся Котов. – Гроза, что ли?

– Непохоже, – возразил Назаров.

Из кабины выглянул штурман.

– Все в порядке, товарищи. Это сопровождение.

– Да? Интересно, – Леонид Александрович перебрался к иллюминатору, – а-а, старые знакомые.

– Bf-109, – подтвердил Назаров, рассматривая повисшие рядом с «Дугласом» самолеты.

– Точно, «мессершмитты». Попили они нашей кровушки в Испании.

– Серьезный противник. Правду сказать, наш «ишачок» против них слабоват, не говоря уже о «чайке».

– Ты вот что, Саша, – подавшись вперед, негромко сказал Котов, – в Москве постарайся избегать таких выражений. Кому надо, знают о наших самолетах. И о танках, и о самолетах знают. Не нужны такие разговоры. Могут не понять. Ты сколько дома не был?

– Больше четырех лет.

– Вот то-то и оно. Это тебе не в окопах с американцами, испанцами и французами вино хлестать. Поменьше болтай, соображаешь?

– Соображаю, – вздохнул Назаров.

Истребители крутились вокруг самолета, закладывая виражи, петли, делали перевороты через крыло. После каждой фигуры один из «мессершмиттов» подлетал вплотную, летчик поднимал на лоб очки и демонстративно аплодировал сам себе, жестами требуя от пассажиров «Дугласа» поддержки. Котов, усмехнувшись, пару раз хлопнул в ладоши.

– Давай-давай, парень, развлекай.

Сменяясь попарно, истребители вели «Дуглас» по оговоренному коридору через всю Германию и Польшу.

Незаметно для себя Назаров задремал под ровный гул моторов. Очнулся он, когда самолет клюнул носом и звук двигателей изменился.

– Садимся в Киеве, – сказал Котов, увидев, что Александр проснулся, – ну, ты здоров спать. Со вчерашнего, наверное, а?

– Очень даже возможно, – согласился Назаров.

Самолет подскочил раз-другой и покатился по заснеженному полю аэродрома. Двигатели замолчали, из кабины вышел пилот, на ходу одевая подбитую мехом летную куртку.

– Через час летим дальше, товарищи. Вот, только заправимся. Если хотите размяться – советую одеться потеплее, – он подмигнул, – здесь вам не Франция, а весна запаздывает.

– Хм, одеться потеплее, – пробормотал Котов, – знал бы, шубу прикупил. И деньги были.

Летчик открыл дверь, в салон ворвался морозный воздух. Назаров спустился вслед за пилотом, отошел от самолета, вдохнул всей грудью морозный воздух. Ну, вот, почти что дома.

К «Дугласу» подкатил бензовоз, водитель с бортмехаником стали готовить самолет к заправке. Вдалеке, возле здания аэродромных служб, стояла ровная линейка задравших в небо тупые носы самолетов. Александр узнал знакомый силуэт «И-16».

Заходящее солнце проложило по полю аэродрома длинные синие тени. Вечер был тихий, редкие облака горели розовым светом в потускневшем небе. Холод легко пробрался под плащ, ноги в легких ботинках промокли и по телу побежали мурашки. Назаров помахал руками, согреваясь.

– Замерз? – спросил, подходя Котов. – Ничего, сейчас погреемся. Там, кстати, кофе и чай есть в термосе.

– Пока не хочется, – отказался Назаров, – это ведь основной наш истребитель? – он кивнул в сторону стоявший вдалеке самолетов.

– Ну, почему, есть и другие. Мало, но есть, – нехотя ответил Леонид Александрович.

– Я к чему это говорю – «мессершмитту» сюда от границы час-полтора лету, а то и меньше.

– Меньше, Саша, гораздо меньше.

– Немцы нас до границы провожали?

– Перед Бугом отвалили, а так – вели, как по ниточке. Ни вправо, ни влево. Не забивай голову, чем не надо, еще раз тебе говорю. Пойдем в самолет, замерз я.

Бензовоз отвалил, водитель помахал им на прощание рукой. Возле трапа приплясывал, сунув руки в карманы куртки, пилот.

– Ну, что, в Москву?

– Заводи, поехали, – буркнул, поднимаясь в салон, Леонид Александрович.

Киев ушел под крыло, остался позади россыпью огней, лентой скованного льдом Днепра. Голые леса внизу перемежались полями, расчерченными нитками автомобильных и железных дорог, петлями рек и кляксами озер. Скоро земля пропала в темноте, а здесь, на высоте полутора тысяч метров воздух был прозрачен, словно талая вода, бегущая по руслу горного ручья. Постепенно небо темнело, проступили россыпи звезд и скоро самолет будто повис без движения, как елочная игрушка на нитке, в окружении сверкающих гирлянд. Котов, по мере приближения к Москве, становился все более сосредоточен. Он включил в салоне свет, разложил на столе документы и углубился в них, не глядя доставая из портсигара папиросы и прикуривая их одну от другой.

Бортмеханик принес Назарову свежие газеты. «Правда» сообщала о подготовке к посевной, давала скупые сводки сообщений из Северной Атлантики, где сошлись в схватке Английский и Германский флот. Пока что у англичан дела обстояли неважно – немецкие подлодки хозяйничали на путях движения караванов, топили торговые и военные суда. «Правда» не оценивала происходящие события, ограничиваясь перечислением фактов. Англичане кричали о потоплении лодки капитан-лейтенанта Гюнтера Прина, пустившего ко дну осенью тысяча девятьсот тридцать девятого года линкор «Ройял оук», стоявший на рейде главной военно-морской базы англичан в Скапа-Флоу. Немцы отмалчивались, лишь приводя в ответ цифры потерь английского флота с начала войны. Цифры и впрямь были впечатляющими.

Александр успел прочесть всю газету и снова задремал, когда его разбудил летчик, вышедший в салон. Он поманил его к иллюминатору, показал вперед – там разливалось море огней.

– Москва!

– Где садимся? – деловито спросил Котов.

– На Ходынском поле.

Вскоре самолет стал снижаться. Назаров смотрел вниз, пытаясь разобрать в тысячах огней очертания знакомых улиц. Котов присел рядом.

– Это здесь, на Ходынке, погиб Валерий Павлович, – угрюмо сказал он.

– Да, – кивнул Назаров, – я слышал. Как же не уберегли такого человека?

– Темная история, – нехотя ответил Леонид Александрович, – разные слухи ходят. Кто говорит: самолет был неисправен и Чкалова предупреждали, но ему ведь никто не указ; а кто злой умысел подозревает. Самолет и правда не был готов – я говорил с Байдуковым, а уж он-то знает. Ну, осудили директора завода, главного инженера, еще многих под горячую руку. Но Чкалова не вернешь.

Впереди по курсу прожектора высветили посадочную полосу. Летчик мастерски притер машину к земле, взвихрился из-под колес снег, скрипнули тормоза.

Надевая плащ, Котов глубоко вздохнул, искоса глянул на Назарова.

– Не забудь, о чем я тебе говорил, Александр.

Пилот открыл дверцу, спустил трап. Пожав ему руку, Котов на мгновение замер в дверях, затем решительно спустился по трапу. Назаров выглянул из двери. Рядом с самолетом стояли два автомобиля с включенными фарами. Яркий свет освещал «Дуглас», выделяя каждую заклепку на фюзеляже.

Навстречу Котову шагнул высокий военный в форме Государственной Безопасности, кинул руку к козырьку.

– Товарищ…

– Ладно, – Леонид Александрович махнул рукой, прерывая доклад, – куда едем?

– В Кремль.

– Не поздно, – Котов посмотрел на часы.

– Никак нет. Ждут Вас.

Они пошли к ожидавшему автомобилю. Назаров сошел на землю, прищурясь от резкого света, попытался разглядеть идущих к нему людей.

– Назаров Александр Владимирович?

– Да.

– Оружие имеется?

– Нет.

– Следуйте за нами, – один из подошедших отступил в сторону, освобождая дорогу, другой взял из рук Назарова чемоданчик.

Шагая на свет автомобильных фар, Александр почувствовал вдруг нарастающую тревогу. Сжалось сердце, по телу пробежал почти забытый озноб страха. Он зябко повел плечами, словно за шиворот положили снежок, и стиснул зубы, стараясь не выдать своего состояния.

– Постойте-ка, – Леонид Александрович Котов, руководитель секретных служб республиканской Испании, подошел к ним вразвалочку, исподлобья оглядел провожатых Назарова, – ты ведь без курева остался, да? Вот, держи, – он вытащил из кармана портсигар и протянул Александру, – бери, бери. Подарок тебе от «генерала Котова», на память. Ну, желаю удачи.

Назаров пожал протянутую руку и, проводив глазами высокую фигуру в распахнутом, несмотря на мороз, плаще, сел в автомобиль.

Глава 2

Новая Земля,

«Круг Семи камней», 5км от спецлагеря «Бестиарий»

март

Звезды подмигивали с ясного неба, ветер совсем стих. Сергей Панкрашин огляделся. «Наверное, вот так же на Луне, – подумал он, – звезды с черного неба, лунная пыль, сопки. Только там еще холоднее, хотя и здесь не жарко». Он переложил совковую лопату на другое плечо. Мороз проникал даже под малицу, заставлял все время двигаться, идти вперед по сыпучему, и впрямь похожему на лунную пыль, снегу. Василий Собачников шел впереди, изредка оглядываясь на остальных, Илья Данилов, казалось, тоже не чувствовал холода. Профессору Барченко, идущему перед Панкрашиным, приходилось тяжелее всех – возраст сказывался, да и не привык профессор к походам, хотя в молодости, говорят, бывал в нескольких экспедициях.

Они отошли от лагеря километра на четыре, перевалили сопку, спустились вниз. Собачников стал чаще останавливаться, прислушиваться, даже, вроде, принюхиваться.

– Что, Василий? – глухо, из-под шарфа, накрученного на рот, спросил Барченко.

– Близко уже, – ответил ненец.

– Ага, – профессор воткнул в снег палку, на которую опирался, – Илья, давай, попробуем?

Данилов взглянул на него, кивнул и, отойдя в сторону с проторенной тропы, снял капюшон кухлянки. Светлые, почти бесцветные волосы, лежали на голове, словно приклеенные, на темени проглядывала выпуклость, словно он ударился обо что-то головой. Повернувшись лицом к востоку, он замер, закрыв глаза. Панкрашин переступил с ноги на ногу, захрустел снег под пимамими. Барченко предостерегающе поднял руку.

– Тише, Сергей. Ему надо сосредоточиться.

Панкрашин замер, ощущая, как холод ползет по телу. Представив, как они смотрятся со стороны, он улыбнулся: четыре человека замерли посреди заснеженной пустыни, словно превратившись в одетые в меха статуи.

Лопарь что-то пробормотал и повернулся лицом к северу. Барченко посмотрел на Сергея и одобрительно кивнул головой – вот, мол, видишь! А ты сомневался. Панкрашин пожал плечами – не сомневался я никогда, что вы такое вообразили, профессор. Данилов повернулся к западу, постоял, завершая круг, повернулся на юг и, открыв глаза, посмотрел на профессора.

– Да, это здесь.

– А камни? – спросил профессор.

– Под снегом. Я их чувствую, – Данилов отошел чуть в сторону, – здесь один.

– Сергей, копайте, – скомандовал Барченко.

Панкрашин принялся отгребать снег на месте, которое указал Данилов. Дело шло туго – снег осыпался внутрь ямки, и Панкрашин быстрее замахал лопатой. Наконец она звякнула о камень. Барченко, подбежав, упал на колени и стал разгребать снег руками.

– Вот, вот он, – твердил профессор, – ну-ка, – он стащил рукавицу и ладонью потер обнажившийся под снегом камень. – Это не гранит, не базальт! Дайте кто-нибудь нож!

Собачников протянул ему нож с рукоятью из кости. Профессор колупнул камень, подхватил крошечный кусочек, плюнул на него и попытался растереть в пальцах.

– Глина! – воскликнул он, – окаменевшая глина! Ну, товарищ Панкрашин, кто был прав?

– Да я и не спорил никогда, – попытался оправдаться Сергей.

– Никто мне не верил, – бормотал профессор, разглядывая пальцы. – Ну, ничего, теперь я всем докажу… Сергей, не стойте столбом, ищите другие!

– А сколько их должно быть?

– Семь. Семь одинаковых камней, на одинаковом расстоянии друг от друга. Илья, покажи ему, где еще один, а остальные уже отыскать просто.

Лопарь отошел пять шагов в сторону от первого камня, показал рукой – здесь.

Второй камень нашли быстро – уже была уверенность, что место выбрано правильно. Постепенно очистили от снега все семь камней. Панкрашин взмок, махая лопатой, и несколько раз его сменял Собачников.

Профессор встал в центре образованного камнями круга и счастливо засмеялся. Смех бисером рассыпался в морозном воздухе и растворился среди снежных просторов.

– Все, товарищи! Можно докладывать на Большую Землю. Операция вступает во вторую фазу!

– А сколько их всего? – полюбопытствовал Панкрашин.

– Три, мой друг, три фазы. Но теперь-то мы хоть знаем, что не ошиблись в расчетах. Василий, – с беспокойством обратился он к Собачникову, – ты уверен, что мы в следующий раз найдем это место? Может, знак какой-нибудь поставить?

– Не надо знак, я помню дорогу, я все помню, я найду.

– Ну, слава Богу. Что ж, товарищи, пора в обратный путь. Что такое, Илья?

Лопарь стоял, глядя в черное небо. Панкрашин поднял глаза и обмер – прямо над головой звезды гасли и на их месте сначала робко, будто застенчиво, а потом все ярче зажигалась изломанная полоса зеленоватого света. Она ширилась, переходя в синеву, темнела, наливалась пурпуром, розовела, играя оттенками радуги. Скоро трепещущие сполохи охватили полнеба. С едва слышным шуршанием колебался волшебный занавес, бросая отсвет на снежную равнину. Панкрашин затаил дыхание. Впервые он видел северное сияние таких необыкновенных по интенсивности красок, такого огромного размера. Все стояли, зачарованно глядя на колдовской спектакль. Барченко опомнился первым – ему не терпелось доложить о находке, а для этого еще надо было составить радиограмму и доставить ее в Малые Кармакулы, где была радиостанция.

– Пойдемте, товарищи, пойдемте. Василий, тебе надо будет отправиться сегодня же в поселок. Надо будет передать радиограмму.

– Я пойду в поселок, – кивнул ненец, – сегодня пойду. – Он покачал головой и, проходя мимо Панкрашина, – чуть слышно прошептал, – нехорошо. Красный цвет – нехорошо.

– Почему, Василий? – спросил Панкрашин.

– Красный – кровь. Цвет жизни, но сейчас, – ненец кивнул в небо, – слишком темный.

* * *

Москва – Молотовск

Три шага в ширину, пять в длину. Серые каменные стены, холодные, шершавые. Окно под потолком, забранное решеткой. У стены койка, заправленная тонким одеялом, в углу, возле двери параша.

Прошла неделя, как Александра Назарова привезли на Лубянку. Отобрали все: личные вещи, ремень из брюк, шнурки из ботинок. Даже портсигар, который подарил Котов. Хотя доставившие Назарова с аэродрома видели, как Леонид Александрович лично подарил портсигар Александру, пожелал удачи. Нет неприкасаемых, нет… Доходили слухи и в Испанию, может уже и сам генерал Котов…

Пять шагов к окну, пять к двери. Парижский костюм, по последней европейской моде, превратился в мятую непонятного происхождения тряпку. Поначалу Назаров аккуратно складывал пиджак и брюки, но, продрожав две ночи от холода, плюнул и спал не раздеваясь. Галстук тоже отобрали, белая рубашка стала серой. В первые дни по ночам снилась Испания – ночевки в горах под пронизывающим ветром. Это видимо от того, что в камере было холодно. Теперь не снится ничего. Выключают свет, он ложится в постель и будто обухом по темечку. Провал в сознании до утра. Днем спать не разрешается, вот он и бродит от двери до окна, как таракан, угодивший в школьный пенал. Бродит, ощупывает усиками стены, ждет, когда откроется крышка, чтобы дать стрекача. Назаров невесело усмехнулся. Приходят же такие сравнения. Здесь даже если крышка и откроется, никуда не сбежишь. Но почему не водят на допросы. Иногда мимо камеры проводят кого-то, потом возвращают. Назаров прижимался ухом к двери, слушал. Молчаливые тюремщики, молчаливые заключенные. Кроме шагов по коридору мимо камеры ничего не слышно. Он в сотый раз перебирал в памяти свои действия за три года в диверсионном отряде республиканцев. Рейды, бои, возвращения, снова рейды. Обычная солдатская работа. В чем же дело?

Назаров уже приспособился определять время по свету, падавшему в узкое окно. Сегодня ему показалось, что лампочку в камере погасили раньше, чем обычно. Он, не раздеваясь, лег на койку, но заснуть не смог – возникло чувство, что сегодня что-то изменится.

Час ожидания, может чуть больше, или чуть меньше. В тюрьме, в одиночке, время не имеет большого значения.

Шаги в коридоре замерли возле двери его камеры, он спустил с койки ноги, сел, выжидающе глядя на дверь. Скрежетнул замок, на пол упал прямоугольник света.

– На выход с вещами.

Назаров сунул ноги в ботинки, подхватил пиджак. Ботинки болтались на ногах, хлопали каблуками по полу.

– Руки за спину, лицом к стене.

Охранник в черной фуражке с синим околышем, в темно-синей тужурке с одной продольной полоской на петлице запер дверь. Вид у него был сонный и равнодушный.

– Направо, вперед.

Кто-то сейчас слушает в камере шаги мимо двери и радуется, что ведут не его, а кто-то, возможно, так же, как и Назаров, уставший от ожидания, желает скорейшего исхода. Какого? Все равно. Уже все равно.

В конце коридора охранник отомкнул решетку. Другой охранник, в такой же форме, но с кругом белой эмали в петлицах, повел его дальше. Из подвала, по служебной лестнице они поднялись на третий этаж. Широкий пустынный коридор, отделанные деревянными панелями стены, запертые двери. Возле одной из них охранник остановился, постучал, открыл дверь и отступил, пропуская Назарова. Войдя следом, вытянулся перед офицером со шпалой в петлице, сидящим за небольшим столом.

– Заключенный Назаров доставлен.

– Можете идти.

Офицер медленно поднялся из-за стола. Он был на полголовы ниже Александра, с редкими прилизанными волосами на костистом черепе. Остановившись в двух шагах, лейтенант скептически оглядел его, потянул носом, брезгливо сморщился.

– Надо бы, конечно, отмыть, ну да ладно, – как бы размышляя, пробормотал он.

Расправив гимнастерку, он направился к высокой двери, осторожно постучал и, получив приглашение, вошел, оставив Назарова одного.

Здесь, на выходящем во внутренний двор окне, решетки не было. Назаров вытянул шею, стараясь что-нибудь разглядеть. Не удалось – поздний вечер и низкие облака не позволили ничего увидеть.

Офицер вернулся, оставив дверь приоткрытой.

– Заходите.

В кабинете горела только лампа с зеленым абажуром в конце длинного письменного стола темного дерева. Вдоль стола стоял ряд вплотную придвинутых стульев. В торце стола, откинувшись так, что лицо скрывалось в тени, сидел человек в форме Государственной Безопасности. Назаров различил три ромба в петлице, попытался вспомнить, какому рангу соответствуют три ромба, но не смог.

– Земцов, – негромко сказал мужчина, – организуй два стакана чаю. Вам с лимоном, Александр Владимирович?

– Э-э…, – смешался Назаров, не ожидая такого приема, – да, если не затруднит.

– Не затруднит, – усмехнулся офицер, – проходите поближе, присаживайтесь. Разговор предстоит долгий.

Назаров подошел ближе, отодвинул стул с высокой спинкой, неловко присел, прямо таки чувствуя, что распространяет запах немытого тела.

Офицер подался вперед, лампа осветило его усталое лицо с резкими глубокими морщинами на лбу. Выдающийся вперед подбородок говорил об упрямстве и сильной воле, покрасневшие глаза пытливо смотрели на Александра.

– Поздравляю вас, Александр Владимирович, ваша проверка закончена. Можно сказать, что все почти в порядке.

– Благодарю…, – Назаров вскочил со стула, – простите, я не знаю вашего звания.

– Это простительно. Да вы сидите. Вас ведь не было в стране три, нет, почти четыре с половиной года?

– Так точно.

– Я комиссар Государственной Безопасности третьего ранга. Ваше звание в нынешней табели о рангах звучит, как лейтенант Государственной Безопасности, что соответствует общевойсковому званию капитан.

Комиссар встал из за стола, заложил руки за спину и прошелся по кабинету. Из приемной, постучав, вошел лейтенант с подносом, на котором стояли два стакана в подстаканниках, небольшой чайник, блюдце с лимоном и сахарница. Комиссар принял у него поднос и отпустил кивком головы.

– Вам покрепче?

– Если можно.

– Можно, можно. Кладите сахар, берите лимон.

Назаров размешал сахар, поднес стакан к губам. От запаха свежего чая и лимона закружилась голова. Комиссар с легкой усмешкой смотрел на него.

– А у вас бледный вид, – сказал он, – конечно, у нас тут не Ривьера, но что ж вы так за неделю расклеились?

– Я не бывал на Ривьере, товарищ комиссар третьего ранга, – глухо сказал Назаров.

– Что так? Жили во Франции и не побывали на Ривьере. Ладно, оставим шутки. Я сказал вам, что проверка почти окончена. Почти, – он сделал паузу, выделяя сказанное, – сами понимаете, что навести справки в Европе относительно пребывания человека сейчас довольно сложно. Скажу прямо: нам не удалось прояснить, чем вы занимались до прибытия во Францию.

– Я все написал…

– Доверяй, но проверяй, так? Так. К сожалению, по линии разведки вы больше не сможете быть задействованы в Европе. Скорее всего, немцы сфотографировали вас в ле Бурже, когда вы проходили паспортный контроль. А поскольку вся Европа сейчас под немцами…

– Этого можно было избежать…

– Попрошу меня не перебивать, товарищ лейтенант! Чего надо избегать и чего избегать не следует, позвольте решать нам, – резко осадил Назарова комиссар.

– Прошу прощения.

Комиссар откинулся на стуле, голос его опять стал мягким.

– Да вы наливайте себе еще, не стесняйтесь. Да, о чем это мы? Ага, проверка. Так вот: за вас поручился ваш бывший командир, а поскольку ему доверяет высшее руководство страны, нам вполне хватило его поручительства. Но, повторяю, путь в иностранный отдел отныне для вас закрыт, боюсь, навсегда. Мы, конечно, не должны разбрасываться столь ценными кадрами, а потому вы остаетесь работать в структуре НКВД-НКГБ.

– Благодарю, товарищ комиссар.

– Садитесь, я еще не закончил, – комиссар помолчал, помешивая чай в стакане. Серебряная ложечка тихо позвякивала, чай закручивался воронкой.

Назаров почувствовал на себе пристальный взгляд и сделал вид, что обдумывает услышанное.

– Что вы знаете об архипелаге Новая Земля?

Александр поперхнулся чаем. Час от часу не легче. Он попытался вспомнить, что он слышал об архипелаге.

– Расположен за Полярным кругом, по-моему, разделяет Баренцево и Карское море. Стратегического значения не имеет, кажется.

– Не имел, пока не был открыт Северный Морской Путь, – уточнил собеседник, – но речь не об этом. Ваше новое назначение напрямую связано с Новой Землей. Я введу вас в курс дела, – комиссар помолчал, пожевал губами. – Итак: около трех лет назад в системе Государственной Безопасности была разоблачена группа врагов страны. Среди них были такие, как Бокий [5], к примеру. Как ни странно, большинство из них оказались замешаны в странные отношения с некими организациями оккультного толка. После устранения проникших в НКВД врагов, эти организации были взяты под контроль, с целью проверки их деятельности. Среди членов тайных обществ были выявлены видные ученые, связанные с изучением психики человека. Я не буду называть вам фамилий, но скажу, что в работе обществ принимала участие профессура нескольких высших учебных заведений, связанных с медициной, историей, философией, в частности, из Ленинградского института изучения мозга и психической деятельности. В некоторых областях эти дисциплины соприкасаются с древними оккультными учениями. Вышеназванные члены обществ трудились в лаборатории нейроэнергетики, финансируемой непосредственно изобличенными врагами народа. Мы взяли под контроль работу этих ученых, поскольку результаты напрямую способствуют обеспечению безопасности нашего государства. Эти люди сейчас и работают в спецлагере на архипелаге Новая Земля.

Комиссар откашлялся, сделал несколько глотков чая.

– Ваше задание: вы назначаетесь комендантом лагеря. Всеми силами и средствами вы должны способствовать проводимой находящимися там людьми работе, какой бы странной она вам не показалась. В поселке, в нескольких километрах от лагеря есть радиостанция. Все доклады отсылать непосредственно на мое имя не реже двух раз в месяц. Для всех вы – работник контрразведки, переведенный в Главное Управление Лагерей после неудачного выполнения задания. Конечно, руководитель проекта, Барченко, Александр Васильевич, будет в курсе. При общении с ним советую проявить твердость. В деле о группе так называемых «кремлевских магов» напротив его имени стоит пометка: расстрелян по приговору суда. Напомните ему, что исполнение приговора не отменено, а только отложено. Своих сотрудников Барченко подбирал сам. То есть, без его усилий эти люди, скорее всего, до сих пор оставались бы вне нашего поля зрения. На этом тоже можно сыграть. Неофициальное название лагеря – бестиарий, можете использовать его в своих радиограммах. Там начинают происходить непонятные вещи, товарищ лейтенант, и ваша задача держать нас в курсе событий. Вот, собственно, и все, что вам следует знать. Вам все ясно?

Назаров, несколько озадаченный свалившейся на него информацией, задумчиво кивнул.

– Когда я должен отбыть?

– Самолет будет ждать вас завтра на Тушинском аэродроме в двенадцать дня.

– Товарищ комиссар, я не был в Москве почти пять лет…

– Насколько я знаю, родных у вас не осталось, да и время не ждет. Самолет доставит вас в Архангельск, дальше морем. Максимум через десять вы должны приступить к работе. Повторю: ваша задача обеспечить нормальную работу ученых. Никакого самоуправства, никаких жестких мер. Прежний начальник лагеря грешил этим. Впрочем, он вряд ли понимал важность стоящих перед ним задач и к тому же был не из нашего ведомства.

– Его отозвали?

– Произошел несчастный случай. Во всяком случае, так мне доложили. Кстати, вот вы и разберитесь, что случилось на самом деле. Если вопросов нет – можете быть свободны. Вас доставят в нашу гостиницу, приведете себя в порядок, составите список необходимых вещей. Завтра в десять ноль – ноль за вами заедут, – комиссар поднялся с места, протянул руку, – желаю удачи, товарищ лейтенант.

Назаров залпом допил чай, пожал протянутую руку и, все еще ошарашенный, направился к двери.

– Кстати, Александр Владимирович, вы знаете, что за вашу голову франкисты назначили довольно солидное вознаграждение.

– Да, я в курсе, товарищ комиссар третьего ранга. Постараюсь, чтобы никто не разбогател за мой счет.

Вещи ему вернули все, но по прибытию в гостиницу для сотрудников НКВД, он обнаружил в номере военную форму с прямоугольниками в петлицах. На столе, в новенькой, пахшей кожей кобуре, лежал пистолет «ТТ». Назаров наполнил ванну, и долго в ней блаженствовал. Ужин ему принесли в номер, поскольку дежурный по этажу прозрачно намекнул, что выходить из номера Назарову не стоит. Поужинав, он примерил форму. Все было по его размерам, только шапка немного великовата.

Дежурный поднял его в восемь, Назаров проглотил завтрак и еще час сидел возле окна, наблюдая за жизнью старой московской улицы. «Словно и не уезжал никуда», – подумал он. Так же бегали и швырялись снежками мальчишки, дворник-татарин гонял их, размахивая метлой. В окнах дома напротив, за отдернутыми ситцевыми занавесками, стояли на подоконниках горшки с геранью и столетником.

Машин на улице Горького было немного, падал легкий снежок. Промелькнуло мимо здание Главпочтамта, Белорусский вокзал. Тушинский аэродром находился почти за городом. Вдалеке, через замерзшую Москва реку, на холмах, виднелась деревенька Строгино. Там он провел несколько летних каникул у бабки с дедом. Наверное, осталась еще какая-нибудь дальняя родня в деревне, но когда теперь туда попадешь. Да и узнают ли в лейтенанте госбезопасности драчливого Сашку Назарова бывшие детские друзья? Автомобиль подвез его прямо на летное поле. «Старый знакомый», – улыбнулся Назаров, увидев прогревающий двигатели «Дуглас». Только этот, в отличие о того, на котором он летел в Москву, был темно-зеленого цвета.

Стоящий возле трапа пилот приветливо кивнул ему.

– Вы с нами летите?

– Я.

– Прошу, – сказал летчик, раскатывая букву «Р» и картинно отводя руку в сторону трапа, – экипаж под парами. Вася, – крикнул он бортмеханику, мочившемуся у хвоста самолета, – хватит землю удобрять. Вам, кстати, тоже рекомендую, – обратился он к Назарову, – летим без посадки.

– Да вроде пока не хочется, – пожал плечами Александр.

– Тогда все, по местам.

Взвихрился под винтами снег, напоминая взлет с Киевского аэродрома, поле опрокинулось, ушло назад. Летчик заложил крутой вираж, ложась на курс. В отличие от «Дугласа», на котором Александр летел из Парижа, в этом не было ни салона, обшитого бархатом, ни столика с креслами. По бортам стояли скамейки, а в проходе, закрепленные ремнями, лежали тюки с каким-то грузом. К тому же Назаров уже в первые минуты понял, что шинель не спасет его от холода, тем более, что двигаться, для того, чтобы согреться, было негде. Он уже хотел попроситься к летчикам в кабину, когда из пилотской выглянул бортмеханик и подал ему огромный овчинный тулуп.

– Если все же замерзнете – заходите к нам, не стесняйтесь, – крикнул он, перерывая шум моторов.

Назаров укутался в тулуп и стал смотреть в окно. Собственно, глядеть было особенно не на что. Однообразные заснеженные поля, голые леса. «А ведь там, наверное, даже деревьев нет, – подумал он, вспоминая инструктаж комиссара, – и как же это меня угораздило? Какой-то лагерь, ученые, профессора оккультных наук! Не верю я во всю эту чертовщину! Хотя, просто так не станут организовывать поселение, да еще за Полярным кругом. Ладно, на месте разберемся», – решил он, задремывая под монотонный шум моторов.

Внизу, насколько хватал глаз, простирались белые горы облаков. Назаров потер лицо, посмотрел на часы. Получалось, что проспал он почти четыре часа. Холод пробрался и под тулуп, оттого-то видно он и проснулся. Александр сбросил тулуп, поднялся на ноги, помахал руками, согреваясь. «Нет, этак я еще до Новой Земли в сосульку превращусь, – решил он, направляясь в кабину пилотов».

– Ребята, – взмолился он, открывая дверь, – не могу я там больше. Пустите погреться.

– Заходи, божий человек, – сверкнул зубами пилот, – в тесноте, да не в обиде. Вася, организуй подогрев страннику.

Остальные три часа полета прошли в разговорах. Самолет оказался приписанным к Полярной авиации, несколько раз участвовал в доставке грузов на дрейфующие станции. Словом, пилотам было что рассказать. Назаров задал осторожный вопрос о Новой Земле.

– Есть такая земля, – подтвердил веселый летчик, сыпавший прибаутками через слово, – но летают туда только гидропланы. И то редко. Два дли-инных острова, пролив между ними – Маточкин Шар. На южном острове, еще худо-бедно, жить можно. Два-три поселка, на берегу стойбища ненцев, но тоже немного. А на северном, кажется, вообще пусто. А, нет, поставили там пост наблюдения за ледовой обстановкой на входе в пролив и, вроде бы, на самой северной точке, мысе Желания, тоже есть метеостанция. Так вы туда собрались?

– Кто знает, куда служба человека забросит, – уклонился от ответа Назаров.

Приземлились уже в темноте на расположенный недалеко от Архангельска аэродром Ягодник. Самолет подрулил к двухэтажному деревянному бараку. Погода была безветренная, но мороз, градусов под двадцать, чувствительно пощипывал щеки. На краю поля Александр разглядел выстроенные тяжелые самолеты с накрытыми брезентом двигателями и кабинами.

– Новые военные машины, – пояснил летчик, – бомбардировщики. Мы и не подходим – охрана, как у мавзолея Владимира Ильича.

Пилот отметился у дежурного по аэродрому, попрощался с Назаровым и ушел на второй этаж. Александр понял, что барак служил и диспетчерской, и гостиницей одновременно.

Дежурный сообщил ему, что насчет него уже звонили и вот-вот должна подойти машина.

Через десять минут в помещение ввалился угрюмый мужик в ватнике, спросил, кто тут Назаров и, кивнув, пригласил следовать за собой.

– Прямо от стола оторвали, – пожаловался он Александру, подводя его к полуторке, – у тещи именины, то, се. Только сто грамм принять успел за здоровье, как на тебе, бегут. Давай, говорят, в Ягодник. Замок там у меня сломался, – сказал мужик, видя, как Назаров хлопает дверью, пытаясь ее закрыть, – вы вон, проволокой перевяжите.

Со скрежетом воткнув передачу, он погнал машину прямо через летное поле.

– Срежем здесь, – пояснил он.

Через несколько минут полуторка выскочила на дорогу с отвалами снега по бокам и запрыгала в наезженной колее. Назаров приложился головой о низкую крышу, ушиб колено и, наконец, сказал:

– Слушай, друг, ты бы сбавил немного. Не скиснет без тебя водка.

– Что не скиснет, то да, – согласился мужик, чуть сбавляя скорость, – а вот тесть там, о-о. Ведро выпьет и не чирикнет.

– Мы куда едем, в Архангельск?

– Нет, в Молотовск [6]. Сказано доставить тебя к западному причалу завода. Завод только строится, а причал уже есть. И правильно! По морю куда, как легче груз подвозить.

– А что, не замерзает море?

– Замерзает, – согласился мужик, – возле берега, а если зима суровая, то аж вся Губа замерзает. Двинская Губа, – пояснил он. – Ледокол ходит, лед давит. Как же стройке и городу без порта.

Следуя колее, полуторка вкатилась в лес. Свет фар бежал впереди неровным, скачущим по снегу кругом, по сторонам, вплотную к дороге, стояли огромные сосны. Снег был глубокий, кое-где из него торчали верхушки подлеска. Назаров наклонился, пытаясь взглянуть вверх. Сквозь черный полог хвои кое-где были видны холодные звезды.

Иногда попадались вырубки с торчащими из снега обрубками деревьев.

– Зимой сейчас лес не валят, – сказал водитель, – а то снег сойдет, глядь – а пеньки-то по полтора-два метра в высоту. Это ж какой убыток! Ладно, лес был бы так себе, а то ведь сосны корабельные.

Минут через сорок лес остался позади, полуторка покатилась между длинных бараков. Водитель уверенно петлял среди погруженных во тьму домов.

– А что за спешка такая? Ну, переночевал бы у летчиков. Глядишь, спиртяшки бы хватил, вздремнул в тепле.

– Государственная необходимость, – пробормотал замерзший Назаров.

– А-а, – протянул мужик, – ну, тогда слезай, приехали.

Машина въехала на деревянный причал, осветив деревянные сходни и борт какого-то судна. Раскрутив закоченевшими пальцами проволоку, Назаров выбрался из кабины. Водитель махнул на прощание рукой, сдал задним ходом и полуторка, хлопая дверцей, помчалась прочь.

Глава 3

Корабль показался Александру небольшим, борт поднимался над причалом всего на метр-полтора. В ходовой рубке было темно, лишь из задернутого занавеской иллюминатора пробивался узкий луч света. По шатким сходням Назаров поднялся на палубу и остановился, не зная куда идти.

– Хозяева! – неуверенно позвал он. Подождал немного, повысил голос, – есть кто живой? Прямо «Летучий голландец» какой-то, – пробормотал он, поежившись.

Падал легкий снежок, замерзшее море напоминало заснеженную равнину. Где-то со скрипом открылась дверь, на палубу легла полоса света.

– Кого тут черти носят? – к Назарову подошел пожилой моряк с непокрытой седой головой, в распахнутом бушлате и свитере под ним.

– Меня черти носят, – раздраженно сказал Назаров, – если вы с Новой Земли, то мне приказано отбыть с вами. Новый комендант лагеря.

– А ты не серчай, парень, – сказал моряк, – комендант, так комендант. Прибыл – и слава богу. С утра и отвалим.

– Почему не сейчас? Мне приказано как можно быстрее…

– А мне твои приказы тьфу, и растереть, – обозлился в свою очередь старик, – я тут сутки тебя дожидаюсь. Вот с утра полынью пробьют нам, тогда и выйдем. Ты в лагере у себя приказывать будешь, усек?

– Извини, отец, – пробормотал Назаров, – устал с дороги. Только утром еще в Москве был.

– Вот это другое дело, – миролюбиво согласился моряк, – тебя как звать-то?

– Назаров, Александр Владимирович.

– Значит, Александр! Молод еще по имени-отчеству прозываться. А меня Никитой Евсеевичем звать станешь. Капитан вот этого, стало быть, корабля. Ну, пойдем, погреешься, да каюту тебе покажу.

Полутемным коридором они прошли к каюте, капитан распахнул дверь.

– Вот, выбирай любую, – он указал на две койки, – есть хочешь?

– Не знаю, чего больше, есть, или спать.

– Ну, пойдем на камбуз.

Назаров бросил чемодан на койку и покорно поплелся за капитаном.

– Сегодня никаких разносолов, – предупредил старик, входя в маленький камбуз, – вот гречка на плите, вот тут чайник. Я спать пошел, а ты давай, обустраивайся.

Оставшись один, Александр выпил стакан чаю. То ли с мороза, то ли от усталости глаза слипались. Он махнул рукой, вернулся в каюту и, повалившись на койку, заснул мертвым сном.

Разбудило его покачивание и мелкая дрожь переборки, к которой он во сне привалился. Корабль явно двигался. Распаковав чемодан, Назаров заглянул в камбуз, умылся. Отворив дверь, он невольно зажмурился – яркое солнце освещало ледяное поле, вдоль которого шел корабль, снег искрился так, что резало глаза. Назаров подошел к борту. Впереди, метрах в двухстах, ломал лед ледокол, выделяясь на снежной белизне черным корпусом. Дым в безветрии тяжело оседал и растекался в кильватере ледокола, словно тая в крошеве льда.

– Эй, – услышал Назаров, – давай сюда.

Из ходовой рубки ему махал давешний старик. Александр поднялся по трапу.

В рубке, кроме капитана, находился рулевой – молодой парнишка с оттопыренными ушами, лет восемнадцати – двадцати с тонкой шеей, выглядывающей из ворота ватника.

– Говорил, что с утра отваливаем – вот, пожалуйста, – напомнил капитан ночной спор, – а то: почему не ночью?

– Да я уж так, – смутился Назаров, – далеко отошли?

– Порядочно. Во-он уже чистая вода, – старик протянул руку и Назаров увидел впереди конец ледяного поля и темную, стылую, даже на взгляд, воду.

По мере приближения он разглядел, что над водой поднимается легкий туман, словно вода парила. Удивленный, он спросил у капитана, отчего это?

– Эх, сухопутная душа, – покачал головой старик, – вода всегда теплее льда, нешто не знаешь? Правда, на крайнем Севере так бывает: ледяной туман при температуре минус, эдак, сорок, ага. Но это другое дело. Не дай бог доведется такое увидеть при заглохшей машине, к примеру. Это значит – все, амба. Туман такой оседает на всем, что есть и тут же замерзает, а вода за бортом густеет, как кисель, потом как каша становится, а потом и вовсе в лед превращается. И хватает она корабль, и будто врастает он в лед. Страшное дело, ага.

Рулевой отвернулся на мгновение от штурвала, подмигнул Назарову и тот понял, что старик хочет немного попугать его.

– А долго ли плыть? – спросил он.

– Суток пять-шесть. Но там тоже не все так просто. Возле Малых Кармакул поля ледяные. Там тебе не высадиться. Стало быть, к Белушьей Губе подойдем, а оттуда на собаках доставят тебя до лагеря. Ездил на собаках?

– Нет.

– Вот и покатаешься, – ехидно сказал старик.

У Назарова живот подвело от голода и он спросил насчет завтрака.

– Проспал ты завтрак, Александр, – как бы сожалея, сказал капитан, – теперь жди обеда. Да шучу, шучу, – добавил он, видя как вытянулось лицо пассажира. – Сейчас вот на чистую воду выйдем и провожу тебя.

Ледокол уже пробился к воде, повернул, дал прощальный гудок и, прибавляя ход, пошел к Архангельску, видневшемуся справа за кормой.

Расталкивая битый лед, корабль прошел последние десятки метров, рулевой ловко переложил руля, старик одобрительно похлопал его по плечу и повел Назарова вниз.

Вечером капитан пригласил Назарова в кают-компанию посидеть, «принять, стало быть, сто грамм» за удачное плавание. Кроме них в посиделках участвовал механик – Гордей Михеевич, худой, желчный мужчина, возрастом сравнимый с капитаном, с которым плавал уже пятнадцать лет. На столе была строганина из нельмы, которую Александр до этого не пробовал, жареная треска, крупно нарезанный хлеб и здоровенная бутыль с разведенным спиртом, настоянным на ламинарии.

– Лечебная водоросль, ты не сомневайся, Александр, – сказал капитан, разливая зеленоватую жидкость, – хошь в салат ее, хошь похлебку вари, а хошь – так жуй. От цинги верное средство.

После третьей стопки он уже называл Назарова «Сашок», а себя просил звать без церемоний, просто Евсеичем. Оказался он просто кладезью всяких морских и полярных историй, случившихся, как за его жизнь, так и с его далекими предками, поморами. Подзуживаемый ехидными замечаниями механика, он сыпал историями без остановки, делая перерывы только на разлитие «лечебной» настойки.

– Нехорошее место, этот лагерь, – неожиданно сказал он, закончив очередную байку.

– Почему? – спросил слегка опьяневший Назаров.

– Ненцы говорят. Хотя они и ездят туда – рыбу возят, моржатину, а все одно со страхом. Говорят: шаман там большой живет. Он им, правда, помогает, как они рассказывают – то рыбу к берегу подгонит, то лежку моржей укажет, а все равно боятся.

– Чего ж боятся, раз помогает?

– Так он как в первый раз пришел к ним в стойбище, это, стало быть, прошлой осенью, под зиму, не поверили ему – пришлый, хоть и тоже из ненцев. Слышал я, с Таймыра он. Так вот: прогнали они его, у них свой шаман был. А через неделю морж два вельбота утопил – кинулся на борт, клыками зацепил и перевернул. Никто не утонул, но вельботам – амба. Так на следующий день ненцы сами к нему поехали. С тех пор, вроде, дружба меж ними.

– Ерунда, – механик махнул рукой, чуть не опрокинув бутыль, – в море и не такое бывает. Что, первый раз морж на лодку кидается?

– Раненый, или загнанный, бывает, – кивнул Евсеич, – а так вот, чтобы ни с того, ни с сего? Ты, Сашок, гляди там.

– Не верю я в шаманов, – поморщился Назаров, – и в бога не верю.

– Верю – не верю, а знаешь, чем прежний начальник кончил?

– Ну, несчастный случай

– Ага, несчастный. Медведь задрал. Возле самого лагеря, во как!

– Бывает, – снова махнул рукой механик, – хватит человека пугать, наливай.

Очнулся Назаров в каюте. Корабль покачивало, во рту было сухо, но голова, как ни странно, не болела. Он выбрался на палубу. Солнце висело над горизонтом, корабль шел ввиду низкого, поросшего соснами берега. Двое матросов драили на корме какую-то медяшку, над головой вились чайки. Свежий ветер прогнал остатки сна, Назаров вдохнул чистый морской воздух, почувствовал прилив сил. «Лагерь – так лагерь, – подумал он, – „бестиарий“? Ну и черт с ним. Везде люди живут».

Плавание проходило на удивление спокойно, хотя Евсеич каждый день напоминал ему, что Баренцево море, особенно зимой, без штормов и неделю не обходится. Целыми днями Назаров слонялся по старому сейнеру. Въевшийся в переборки запах рыбы давно перестал раздражать – он его теперь и не замечал. Большинство времени он проводил в рубке с Евсеичем, или в машинном отделении. Но механик был от природы молчун, а потому находиться с ним было скучно. Евсеич, наоборот, едва завидев Александра, улыбался щербатым ртом и начинал одну из своих морских баек. Кроме того, северные моря и их обитателей старик знал, как свою родню.

– Вон, видишь? Плавник черный! Касатка идет. Значит рядом вторая, а может и больше. Они редко в одиночку охотятся. А живут всю жизнь парой, как люди. Да что люди, это раньше как обженился – так на всю жизнь, а сейчас раз, и развелся. Вертепство и разврат, так я тебе, Сашок, скажу. Вот и ты холостой, а ведь поди, под тридцать, уже?

– Ты сам-то, Евсеич, тоже неженат, – отмахивался Назаров.

– Ха, я старик. Меня уж море заждалось – вот моя домовина, – он показал за борт, где скользили мимо сейнера зеленые волны, – а ты молодой. Ну, чего не женишься?

– Работа такая, – нехотя ответил Назаров.

– Работа, – проворчал старик, – а у нас невест нету, так и знай.

На пятый день плавания стали встречаться льдины, солнце почти не показывалось, и над морем царила полутьма.

– Привыкай, Сашок, – сказал Евсеич, – зимой солнышка вовсе не бывает. Вот, повыше к северу поднимемся – сам увидишь. Попробуем тебя поближе к Малым Кармакулам подбросить. Там, на Гусиной земле, у ненцев стойбище есть.

Назаров находился в рубке, когда Евсеич подозвал его и показал рукой вперед.

– Вот она, Новая Земля. Видишь, нет?

То, что Александр давно уже видел, и принимал за низкие облака, оказалось землей. Он попросил у старика бинокль и жадно приник к нему. Подобрав резкость, он впился взглядом в суровые, заснеженные скалы, нависающие над водой. По мере того, как корабль приближался к берегу, можно было различить детали. У подножия скал бился прибой, взметывая вверх волны и пену, низкие тучи неслись над мрачным берегом, почти цепляясь за верхушки скал. В просвет между скал виднелись несколько ненецких чумов. Александр даже разглядел дымок, курившийся над ними и сразу разгоняемый ветром. В небольшой бухте, свободной ото льда, лежали вытащенные на берег вельботы.

– Ну, как тебе? – спросил Евсеич, посапывая старой трубкой.

– Да, – сказал Назаров, опуская бинокль, – здесь, похоже, не позагораешь.

Сейнер остановился в двух кабельтовых от берега. Теперь уже невооруженным глазом можно было различить и жилища, и людей в меховых одеждах, копошившихся на берегу возле вельботов. Дождавшись, пока вельбот отошел от берега, Назаров пошел собирать вещи.

«Самсон», подрабатывая машиной, держался носом к ветру. Когда Александр показался на палубе, вельбот был почти у борта. Евсеич критически оглядел его новенькую шинель, сапоги, шапку. Назаров протянул ему свитер, в котором щеголял все плавание.

– Ну, что, спасибо, Никита Евсеевич. Давайте прощаться.

– Ты свитер себе оставь, – сказал старик, – у меня еще пара есть. Одежка у тебя неподходящая, ну да ничего, ненцы нарядят – мать родная не узнает. – Он перегнулся через борт, – Здравствуй, Нерчу.

– Здравствуй, Никита, – пожилой ненец поднял руку, приветствуя его, – почему якорь не бросаешь? Пойдем в чум – мясо есть, ты спирт принесешь. Хорошо будет.

– Спасибо, Нерчу. Не могу. Вот, нового начальника привез, – Евсеич показал на Назарова, – отвези его в лагерь. Он большой начальник, хороший человек. Он тебе спирта даст, табаку.

– Хорошо, отвезу, – кивнул ненец, – а спирт сейчас есть?

Евсеич крякнул, обернулся и поманил матроса.

– Сбегай в кают-компанию, возьми бутылку спирта, – матрос убежал, – без спирта никуда, – вздохнул Евсеич. – Хороший народ, работящий, а спивается. Стакан хлоп, и законченный пьяница. Что-то у них с организмом не так. Ну, ты не тяни, полезай. Даст бог, свидимся еще.

– Будь здоров, Евсеич, – Назаров обнял старика, помахал рукой мальчишке-рулевому и полез через борт на шторм-трап, – Гордею Михеевичу привет передай.

– Ладно, – старик придержал ему трап.

Назаров спрыгнул в пляшущий на волнах вельбот, повалился на кого-то из гребцов. Его поддержали. Евсеич подал чемодан.

– Старый начальник был сердитый, – сказал ненец, рассматривая Назарова, – очень плохой был, ругался сильно. Всегда ругался. За это его Хакэця съел.

– Кто?

– Медведь, значит, – перевел Евсеич, – вернее, мишка. За начальника Нерчу на медведя не в обиде. Вот, держи, – он протянул ненцу бутылку, – только уговор – сначала начальника отвези. Хороший начальник, Саша его зовут.

– Прощай, Никита, спасибо, – ненец бережно принял бутылку, сунул ее за пазуху и, повернувшись к гребцам, что-то сказал.

Гребцы оттолкнулись от борта «Самсона», и дружно налегли на весла. Назаров помахал Евсеичу. Тот кивнул, пробормотал что-то себе под нос.

Вельбот, подгоняемый дружными ударами весел, летел к берегу. Когда Александр обернулся в последний раз, «Самсон» уже разворачивался в сторону открытого моря. Евсеич все еще стоял возле борта. То ли брызги, то ли ветер, выдувавший слезы, мешали разглядеть старика, но Назарову показалось, что старый капитан перекрестил его.

Глава 4

Новая Земля, мыс Северный Гусиный Нос,

50км южнее поселка Малые Кармакулы

Когда возле берега вельбот заскрежетал днищем о гальку, и гребцы спрыгнули в воду, Назаров, было, намерился им помочь, но Нерчу удержал его. С протяжным криком, напоминавшим русское «эй, ухнем», гребцы подхватили вельбот за борта и бегом вытащили его на берег. Назаров выпрыгнул, прошелся, хрустя сапогами по гальке. Скалы окружали пологий спуск к морю, оставляя проход к стоящему чуть выше стойбищу. Здесь ветра почти не чувствовалось, но Назаров видел, как на вершинах скал взвихряется летящий снег и дым над чумами мгновенно исчезает, стоит ему чуть приподняться над скрещенными жердями. Гребцы, с любопытством разглядывали его. Александр достал пачку папирос, протянул, приглашая закуривать. Ненцы вмиг опустошили пачку. Назаров закурил, предложил огонь ближайшему, но тот, улыбаясь, отступил.

– Не будут курить сейчас, – сказал подошедший Нерчу, – в чуме покурят. Скажут: добрый начальник – дал папиросы. У тебя еще есть?

– Есть.

– Не давай. Скажут – глупый человек, не знает ценности табака. Мы с тобой потом курить будем. Пойдем ко мне.

Стойбище было небольшое – Назаров насчитал двенадцать чумов, крытых моржовыми шкурами. Между ним бродили собаки, играли дети, похожие на медвежат в своих меховых одеждах. Нерчу провел его в середину стойбища, показал рукой, явно гордясь размерами своего жилища.

– Мой чум. Самый большой. Потому, что я здесь начальник, да.

Возле чума, на шесте, висел какой-то кокон. Заинтересовавшись, Назаров подошел поближе, тронул рукой. Кокон пошевелился. Александр откинул мех и усмехнулся – из кокона на него посмотрели черные глазенки малыша примерно полугодового возраста.

– Ребенок там, – сказал Нерчу, – спит или думает. Хорошо ему там. Если будет плохо – станет кричать, тогда Саване заберет его в чум. Пойдем, сейчас есть будем, – он откинул полог, приглашая входить.

Глаза не сразу привыкли к полутьме жилища. В середине чума, на выложенном камнями очаге, висел котел. Жена Нерчу, в клетчатой рубахе, меховых штанах и пимахх, приветливо улыбнулась Назарову. У нее было широкое круглое лицо, узкие глаза. Черные, туго заплетенные косы свисали на грудь. Двумя щепками она подхватила из очага раскаленный камень и бросила его в котел. Вода зашипела, вверх ударил пар.

– Моя жена. Саване зовут ее. Мясо готовит, – пояснил Нерчу, – ты раздевайся. Эта одежда плохая. Я дам тебе малицу, штаны, пимы, а ты мне потом дашь спирт, может, патроны.

Назаров скинул шинель, присел на шкуры, разуваясь. Ненец покопался в ворохе мехов, сваленных в углу, подал ему одежду – широкие штаны, меховую куртку-малицу с капюшоном, мягкие оленьи сапоги мехом наружу. Сапоги были немного великоваты. Назаров достал из чемодана шерстяные носки, пододел их. Вот, теперь в самый раз. В чуме было жарко и малицу он снял, оставшись в гимнастерке. «Надо бы что-нибудь подарить им, – подумал Назаров, копаясь в чемодане, – вот, пожалуй, сгодится». Достал шелковый шарф, купленный в Париже, подал хозяйке. Узкие глаза женщины раскрылись от восхищения. Она осторожно взяла невесомую ткань, поднесла к свету, рассматривая узоры, покачала головой. Нерчу одобрительно кивнул.

– Женщина любит подарки. Красивая материя, в праздник оденет – все завидовать станут. Любит подарки, – повторил он, опуская глаза.

Намек был слишком ясным, Назаров незаметно вздохнул, вынул из чемодана нож – наваху, выменянный в Барселоне на трофейный «Парабеллум», раскрыл его и протянул Нерчу. Длинное узкое лезвие заиграло в свете очага. Ненец причмокнул от восторга, осторожно взял нож, попробовал пальцем клинок и одобрительно поцокал языком.

– Твой подарок очень хорош, но мужчина не должен обходиться без ножа, – Нерчу перекатился к небольшому сундучку, открыл и достал нож с костяной рукояткой, – сегодня день подарков. Возьми этот нож, Саша. Мне его подарил ученый человек – начальник Самойлович привозил его к нам. Человек ходил с нами на вельботе, смотрел, как мы бьем моржа. Очень хвалил, подарил этот нож. Очень умный человек, только говорил непонятно, начальник Самойлович говорил с нами за него.

Назаров вытянул клинок из кожаных ножен, поднес к очагу, рассмотрел клеймо и удивленно покачал головой. Понятно, почему начальник Самойлович говорил за ученого человека – на лезвии стоял фирменный знак «Solingen».

Саване спрятала подаренный шарф и бросила в котел еще один камень. Вода уже кипела, запах стоял такой, что Назаров то и дело сглатывал слюну. Женщина достала миски. Нерчу сунул руку за пазуху, извлек бутылку со спиртом и, подняв ее, что-то сказал жене. В голосе его явно слышались просительные нотки. Саване отбросила щепки и разразилась длинной речью, то и дело наклоняясь к мужу и водя у него перед лицом указательным пальцем. Нерчу несколько раз пытался вставить слово, но только опускал голову, смиряясь перед напором женщины. Наконец Саване закончила речь, взяла у мужа из рук бутылку и спрятала ее в шкурах. Нерчу горестно вздохнул и закрыл глаза, смирившись с неизбежным.

– Иногда в женщину входят демоны. Тогда лучше подождать, пока они оставят ее, – тихо сказал он.

Саване обернулась, подозрительно посмотрела на него и горячо обратилась к Назарову. Тот на всякий случай кивал головой, а потом спросил у ненца, о чем речь?

– Она хочет знать, что я тебе сейчас сказал, – печально сказал Нерчу.

Женщина требовательно смотрела на Александра и он, протянув руки ладонями вперед, сделал успокаивающий жест: все в порядке, ничего крамольного твой муж не говорил.

Все еще косясь на мужчин, Саване стала вытаскивать из котла куски мяса и раскладывать по мискам. Назаров посмотрел, как Нерчу, ловко управляясь новым ножом, отрезает маленькие кусочки мяса и отправляет его в рот. Когда-то Назарова обучали правилам обращения со столовыми приборами, соответственно европейскому этикету. Пришла пора изучить нечто прямо противоположное.

Заплакал ребенок и Саване, что-то сказав мужу, вышла из чума. Нерчу, подождал, пока Назаров управится с мясом и налил обоим бульона из котла. Пить его пришлось через край. Вернулась Саване, распеленала кокон и, достав оттуда малыша, расстегнула рубаху и начала кормить его грудью.

– Вот, поели, – констатировал Нерчу, – сейчас будем спать. Поедем, как проснемся.

Он расстелил две моржовые шкуры, положил поверх оленью и пригласил Назарова укладываться. Чмокал ребенок, потрескивали остывающие камни в очаге. Назаров лениво наблюдал, как дымок поднимается к отверстию в вершине чума и уходит, растворяется, становясь частью ветра, снега, серого неба. Сто лет назад так было, и двести, и триста. Может и через сто лет все будет также, но вряд ли. Слишком много принесли этому народу чуждого, без которого ненцы прекрасно обходились веками. Вымирает самобытный древний народ, рушится привычный уклад жизни. Кстати, что там говорил Евсеич насчет пришлого шамана? Приняли местные ненцы его за своего, обращаются с просьбами, и кажется, он им помогает. Моржей загоняет, рыбу ловит… или наоборот? Вот он бьет в бубен, кружится, развеваются пестрые одежды. Гремя железными подвесками, он то поднимает бубен вверх, то простирает руки в стороны, кружится все быстрее. Возле него кто-то сидит – ждет окончания камлания. Ждет терпеливо, не смея нарушить священнодействие. Фигура ожидающего расплывчата, можно разобрать, что он стар – волосы его седые, круглые глаза странно блестят. Шаман падает на пол, бьется, начинает что-то говорить. Старик с седыми волосами склоняется к нему, разбирая невнятные слова, слушает внимательно, затем оборачивается и вдруг толкает Назарова длинной, неимоверно вытянувшейся рукой. Тормошит, толкает снова…

– Вставай, Саша. Ехать надо.

Назаров рывком сел на шкурах, огляделся. Нерчу выжидающе смотрел на него. В чуме было жарко, пахло горелым жиром. Очаг погас и только чадил фитиль, плавающий в плошке.

– Нарты готовы, надо ехать, – повторил Нерчу.

– Ага, сейчас, – Назаров потер ладонями лицо, встал на колени.

Саване спала, накрывшись оленьей шкурой. Возле ее лица выглядывала из-под шкуры голова малыша.

Назаров подпоясал гимнастерку ремнем, прицепил кобуру с пистолетом, поверх надел малицу. Посмотрев вокруг, не забыл ли чего, кивнул ненцу – я готов.

В стойбище, похоже, все спали. Они прошли между чумами, поднялись из котловины возле моря, где стояло стойбище. В грудь ударил ветер, словно дробь, хлестнула в лицо снежная крупа. Назаров увидел длинные нарты, собак в постромках. Лайки лежали в снегу, похожие на заснеженные холмики. Нерчу приторочил к нартам чемодан, указал Назарову его место и объяснил, когда надо садиться, даже не садиться, а падать на нарты – как только собаки наберут ход. Назаров кивнул, с тоской оглядывая заснеженное пространство впереди, зажатое между невысоких сопок. Ненец прошел вперед, поднимая собак из сугробов, склонился, поговорил с вожаком и взмахнул хореем.

– Хо!

Лайки подались вперед, упираясь в снег лапами, нарты стронулись, набирая ход. Назаров пошел рядом, потом побежал – собаки тянули все быстрее. Нерчу обернулся к нему.

– Прыгай!

Александр упал на нарты, ухватился за края. Собаки чуть сбавили ход, но опять наддали – нарты спускались в долину. Назаров приподнялся. Нерчу бежал рядом, помахивая хореем.

– А ты? – крикнул Назаров.

– Собаки хитрые, – на бегу, ничуть не задыхаясь, ответил ненец, – сейчас поворачивать к дому станут. Не хотят бежать.

Словно услышав его, лайки стали постепенно забирать вправо, поворачивая назад по большой дуге. Нерчу бросился вперед, огрел хореем одну, другую.

– Хо, хо!

Смирившись, свора припустила вперед и через несколько минут ненец вскочил в нарты впереди Назарова.

– Все, теперь поехали, – повернул он к Александру довольное лицо, – отдыхай, Саша.

Скрип полозьев, гортанные окрики Нерчу, рваные облака. Позади было уже несколько часов пути. Один раз делали остановку – запутались постромки и Нерчу, вновь расставив собак, задал виновной трепку.

Назаров приподнял голову, поправил сбившийся на лицо капюшон кухлянки. Нарты пошли на длинный подъем, Нерчу спрыгнул и побежал рядом с собаками, изредка доставая спину то одной, то другой длинным хореем. Собаки не окусывались, казалось, они даже не обращали внимания на ненца, однако вожак оглядывался и каждая лайка знала, что если не доработает в упряжке, то на стоянке вожак вспомнит ей все. Подъем становился круче, Назаров присел. Собаки оглядывались и, как ему казалось, укоризненно на него смотрели. Спрыгнув с нарт, он побежал рядом, разминая затекшие ноги. Поначалу бежать было легко – пимы почти не проваливались, а легкая малица не мешала, но постепенно дышать становилось все труднее, ремень под кухлянкой давил, билась о бедро кобура. Они достигли вершины подъема, Нерчу сделал ему знак – забирайся в нарты, и сам ловко вспрыгнул на них. Назаров без сил повалился на спину. Грудь ходила ходуном, пот заливал лицо. Отдышавшись, он с уважением посмотрел на ненца: тот, как ни в чем не бывало, помахивал хореем, покрикивал на собак. Оглянувшись, улыбнулся – молодец, мол, начальник.

Примерно через час сделали остановку. Ненец проверил поклажу – не сбилась ли, осмотрел собакам лапы. Назаров закурил, предложил папиросу ему. Нерчу взял, однако курить не стал, спрятал за пазуху. Оглядываясь, он казалось, что-то искал, нюхал воздух, откинув капюшон, вслушивался в свист ветра. Лицо его становилось все мрачнее.

– Большой ветер будет, – сказал он наконец, – снег поднимается, буран идет.

Собаки, сбиваясь в плотную стаю, поглядывали на них, будто спрашивали: что будем делать? Назаров заметил, что ветер внизу, возле самого снежного наста, будто бы летит быстрее. Он огляделся. Летящий снег поднимался все выше, словно утренний туман над озером.

– Быстро, Саша, надо вот туда, – Нерчу показал рукой группу скал примерно в полукилометре от них, – иначе беда будет.

Он бросился к собакам. Назаров ухватился за ремень на нартах. Лайки сразу пошли вскачь, напоминая стартующих на ипподроме лошадей. Уже через несколько минут вокруг ничего нельзя было различить из-за кипящего, словно пшено в котле, снега. Он был со всех сторон, рвал капюшон с головы, толкал в грудь с такой силой, что Назаров едва мог переставлять ноги.

– …нарты, держись за нарты, – услышал он крик Нерчу.

Наклонив голову, Назаров упорно шел вперед, стараясь повернуться боком к ветру. Глаза удавалось открыть только на мгновение – снег мгновенно забивал их, нещадно сек лицо. Он переставлял ноги, как автомат, ни о чем не думая, шел, наклонившись вперед упираясь в ветер, словно в стену, которая нехотя уступала под его напором. Неожиданно стало тише, нарты остановились. Прикрывая рукой лицо, он посмотрел вокруг.

– Сюда иди, – Нерчу взял его за плечо, потянул за собой, – вот скала. Здесь ждать будем.

Нащупав впереди камень, Назаров без сил привалился к нему, сполз и сел прямо в снег. Нерчу присел на корточки рядом.

– Нехороший ветер, – крикнул он, – не должно быть ветра, я знаю. Или Нерчу рассердил духов, или они не хотят пускать тебя.

Снег, ударяясь в скалу, обходил препятствие, закручивался злобными вихрями. Он был сухой и сыпучий, будто песок. Нарты уже почти совсем замело. Назаров пошевелился, отряхиваясь. Ветер выл, свистел на разные голоса, словно был в ярости оттого, что добыча на время ускользнула. Он казался живым существом, пытающимся достать их из убежища, и замести, засыпать так, чтобы и следов не осталось.

Напряжение последних часов давало себя знать – Назаров внезапно почувствовал, что хочет спать так, как не хотел никогда в жизни. Он скорчился, подтянул колени к подбородку и закрыл глаза.

Ему показалось, что он задремал всего на несколько мгновений. Кто-то толкнул его в плечо, он повалился на бок, упав на что-то мягкое.

– Саша, вставай. Смотри!

Отведя край капюшона, Назаров выглянул из него, как из дупла. Метель продолжала бушевать, но что странно, в нескольких метрах от скалы, под которой они укрылись. Не веря глазам, Назаров поднялся на ноги. Нерчу, отбежав в сторону, звал его к себе. Проваливаясь по колено, Назаров подошел к нему и остановился, как вкопанный: чистая и безветренная дорога пролегла от скал, за которыми они прятались, через долину, исчезая вдали за сопками. Ясное небо над головой подмигивало искорками звезд. Но что самое удивительное – по сторонам этой дороги продолжала бушевать метель. Впечатление было такое, будто протянувшийся перед ними путь защищен от стихии стеклянной стеной, за которой продолжал бесноваться ветер. Назаров подошел к краю дороги, снял рукавицу и протянул вперед руку. Кисть обожгло холодом и он отдернул ее, спеша спрятать закоченевшую ладонь в варежку.

– Что это? – спросил он, обернувшись к Нерчу.

– Шаман! Я думаю, это – шаман, который живет в лагере. Это он помогает нам, ведет нас и теперь нам ничего не страшно. Садись в нарты, Саша, поедем.

Нерчу вытащил из-под снега собак, взмахнул хореем, гортанно крикнул, и нарты рванулись вперед. Коридор, по которому неслись нарты, на глазах расширялся. На выезде из долины Назаров посмотрел назад. За скалами, где они прятались, по-прежнему кипела снежная круговерть, вихри снега поднимались, казалось, к самому небу. Нерчу оглянулся, взмахнул хореем.

– Хо, хо! – нарты покатились под уклон, набирая скорость.

Еще почти сутки они были в пути. Два раза делали остановки, чтобы перекусить и отдохнуть. Погода была тихая, снег скрипел под полозьями, покрикивал на собак Нерчу. Иногда Назаров спрыгивал с нарт и бежал, держась за ремень. Нерчу смеялся, подбадривая его.

– Хорошо, совсем хорошо. Скоро настоящим каюром станешь.

Нарты выскочили на очередной гребень, Нерчу воткнул хорей в снег, останавливая собак. Назаров подошел к нему. Внизу, в небольшой долине, стоял лагерь: обнесенные колючей проволокой пять бараков, отдельно стоящий бревенчатый дом и решетчатая металлическая вышка. Ворота были распахнуты, часового на вышке не было.

Глава 5

Спецлагерь «Бестиарий»

Нарты остановились посреди лагеря, лайки сбились в стаю, вывалив розовые языки и тревожно оглядывались. Нерчу стал развязывать мешок с юколой, собираясь кормить собак.

Странное дело снаружи, за оградой лагеря, метет поземка, мороз градусов под двадцать, а здесь пушистый снег неспешно падает с неба. Земля укрыта им, словно теплым ватным одеялом и легкий морозец кажется весенней оттепелью по сравнению с царящей вокруг лагеря зимой.

– Здесь всегда так, – сказал, улыбаясь, Нерчу, – как злой начальник помер, так здесь хорошо стало.

– А люди где?

– Не знаю. Спят, может. Вот это казарма, – Нерчу указал на ближайший к воротам барак, с трудом выговорив непонятное слово, – там охрана живет. Бывает, что сердятся сильно, если спирт пьют. А бывает, что добрые. Табак дают. А вот здесь большой шаман живет, и с ним еще трое. Один из них начальник. Старый, очки круглые у него, важный он. Очень умные люди. Там, – ненец махнул рукой, – три женщины. Две старые, одна молодая, а в последнем, вон, самый дальний дом, там еще трое. Шибко умные, не здороваются, мимо смотрят, только собак гладят иногда.

– А где начальник лагеря жил? – спросил Назаров.

– Вот из бревен дом стоит, рядом с казармой. Теплый дом, прочный. Не знаю, кто там теперь живет.

– Ладно, разберемся, – сказал Назаров и зашагал к бараку охраны.

Снег возле казармы пестрел желтыми пятнами – видно, стрелки охраны не утруждались отойти за дом и мочились прямо у порога. Здесь же, возле двери, была свалена куча золы. Назаров поморщился и открыл дверь. В просторных сенях стояли две рассохшиеся бочки, на вбитых в стену гвоздях висело несколько овчинных тулупов, пахло мочой и промокшей шерстью. Дверь в дом была плотно закрыта, Назаров толкнул ее и отшатнулся от ударившей в нос вони. К обычному запаху давно не проветриваемого помещения примешивался аромат не стираных портянок, застарелая табачная вонь и стойкий запах бражного перегара. Вдоль стен в два ряда стояли двухэтажные нары, босые ноги спящих высовывались в проход между койками. Давно не мытые стекла едва пропускали с улицы свет. Слева от входа в углу кучей лежали перепутавшиеся ремнями винтовки. Справа, возле большой печи, сидел на табурете стрелок охраны в не подпоясанной форменной темно-синей рубашке и чистил картошку, роняя срезанную шкурку прямо на пол. Он повернул к Назарову чумазое, с восточными чертами лицо и спросил с резким акцентом:

– Ты кто, чурка? Моржа принес, рыбу принес? Почему так долго? – не дождавшись ответа, чумазый сказал, – сейчас тебе морду бить буду, – отложил нож и стал вытирать руки серым от грязи фартуком.

Скрипнув зубами, Назаров подошел к нему, откинул с головы капюшон и негромко приказал:

– Смирно! Как фамилия, боец? Кто старший?

Начавший подниматься с табурета стрелок застыл в нелепой позе, с испугом глядя на Александра снизу вверх. Лицо его побледнело, и Назаров увидел, что стрелок не столько чумазый, сколько смуглый от природы.

Стрелок выпрямился, кинул руки по швам. Рубашка обрисовала рыхлый живот, под расстегнутым воротом виднелась давно немытая шея.

– Стрелок охраны Умаров, товарищ ком…, начальник.

– Вольно, Умаров. Кто старший?

– Командир взвода охраны Войтюк.

– Где он?

– Сп…, отдыхает, товарищ начальник.

– Обед? – Назаров скосил глаза на ведро с картошкой.

– Так точно.

– Продолжайте, товарищ стрелок.

Умаров присел, ловя толстым задом табурет, нащупал в мешке очередную картофелину и торопливо заскреб ее ножом.

Назаров прошелся между коек. Над спящими висел храп, сопение, всхлипывания. В дальнем углу барака кто-то гулко блевал в жестяное ведро. Назаров встал в середине прохода, откашлялся и заорал, что было сил:

– Тревога, взвод, в ружье!

Ожидаемого эффекта не получилось. Бойцы заворочались: кто-то приподняв голову, уронил ее обратно на подушку, кто-то шарил возле койки в поисках чего-то, чем можно было бы запустить в крикуна.

– А не пошел бы ты к ебене матери…

– Дайте ему в рыло кто-нибудь…

– Пошел вон, рыбоед немытый.

С нижней койки в конце барака поднялся огромного роста мужик с растрепанными волосами и курчавой разбойничьей бородой. Почесывая заросшую черным волосом грудь, он направился к Назарову, шлепая босыми ногами по заплеванному полу.

– Ты чего людям отдыхать мешаешь, сволота? Ты чего, сука, разорался?

Назаров почувствовал, как в груди закипает холодная ярость. Он помнил это состояние – обычно оно приходило в предвкушении рукопашной перед броском из окопа.

– Ты ж у меня сейчас, падла косоглазая, впереди упряжки в стойбище поскачешь, – мужик подходил все ближе, поигрывая крутыми плечами.

Краем глаза Назаров заметил, как лежавшие на койках стали приподниматься, стараясь не пропустить неожиданное развлечение.

Мужик любовно огладил кулак, размером с недозрелый арбуз и широко, по-молодецки, размахнулся.

Назаров сделал короткий быстрый шаг вперед и резко, с разворотом корпуса, врезал ему в заросший бородой подбородок. Клацнули зубы, на лице мужика отразились попеременно недоверие, непонимание, обида. Зрачки его побежали под набрякшие веки и, вытянувшись во весь рост, он грянулся на дощатый пол.

В наступившей тишине было слышно, как звякнул о ведро выпавший из рук Умарова нож.

Назаров оглядел замерших на койках бойцов, развязал кожаные ремешки возле горла и, рывком стянув малицу, заправил гимнастерку под ремень и демонстративно расстегнул кобуру.

– Кто не слышал команду? – негромко спросил он.

Стрелки стали выбираться в проход, опасливо косясь на него. Мужик на полу заворочался, оперся в пол локтями и приподнял кудлатую голову. Взгляд его быстро приобретал осмысленность. Разглядев в петлицах гимнастерки Назарова знаки отличия, он выпучил глаза.

– Фамилия, звание? – спросил Назаров, уставив на него указательный палец.

Мужик сплюнул в сторону кровью.

– Командир взвода охраны Войтюк.

– Приведите себя в порядок, постройте людей, – Назаров взглянул на часы, – даю три минуты.

Не оглядываясь, он вернулся к печке. Умаров торопливо вскочил.

– Продолжайте, – разрешил Назаров, достал пачку «Казбека», постучал мундштуком папиросы о коробку и, не спеша закурил.

За спиной двигали табуреты, стучали каблуками сапог, бряцали пряжками ремней. Слышно было, как Войтюк шипит на кого-то, обещая сгноить в карауле. Забухали по доскам пола сапоги, Назаров обернулся.

– Товарищ лейтенант Государственной безопасности, – бородатый мужик, одев гимнастерку, перестал быть похожим на бандита с большой дороги, – взвод охраны по вашему приказанию построен, больных и раненых нет, командир взвода Войтюк.

Гимнастерка на нем была застегнута под горло, ремень туго охватывал обширную талию. Боец, как боец, не будь у него этой разбойничьей бороды. Заложив за спину руки, Назаров прошелся вдоль строя. Давно небритые, опухшие от спирта лица, землистая кожа не бывающих на свежем воздухе людей, мятые гимнастерки без подворотничков, рыжие, забывшие про щетку сапоги.

– У вас здесь что, казарма воинского подразделения, или свиной хлев, товарищ командир взвода?

– Так точно, товарищ лейтенант Государственной Безопасности!

– Что, так точно? Хлев?

– Казарма, товарищ лейтенант Гос…

– Короче, Войтюк. Я не обижусь, если вы будете называть меня капитаном, согласно общевойсковому званию.

– Казарма, товарищ капитан.

– Я – новый комендант лагеря, Назаров. Товарищи бойцы, с этого дня начинается нормальная служба. Вольно, разойдись. Войтюк, за мной, – Назаров подхватил с табуретки малицу и пошел к выходу.

Нерчу, увидев его выходящим из барака, помахал рукой.

– Не хотят тут есть, – он указал на собак, – боятся. За ворота их выведу. Вот, я чемодан твой отвязал.

– Спасибо, Нерчу. Ну, Войтюк, что происходит? Я вас, кажется, спрашиваю, – Назаров вспомнил своего старшину в училище, – молчать, когда с вами разговаривают! Вам что, сказать нечего?

– Так…

– Молчать! Хотите смотреть на белый свет с той стороны решетки? Я вам устрою. Хотите?

– Э…

– Молчать!

Войтюк мялся, перетаптывался с ноги на ногу, разводил руками и вид, в общем, имел довольно жалкий. В гимнастерке стало прохладно и Назаров опять надел малицу.

– До чего довели казарму, товарищ командир взвода, – с горечью сказал он, – бойцы пьяные… Молчать! Я говорю пьяные, значит так и есть! Когда вы в последний раз брились?

– Дай бог памяти, …

– А мылись, кстати, когда?

– Так негде мыться-то, товарищ капитан.

– Из ведра помоетесь, не дворяне, – рявкнул Назаров, выкатывая глаза. Краем глаза он увидел, как Нерчу чуть не бегом тащит собак за ворота, от греха подальше и едва сдержал смех.

– Так точно.

Назаров скосил глаза на Войтюка. Опустив кудлатую голову, тот всем видом выражал раскаяние. Только что снег сапогом не ковырял. «Ладно, пока довольно, – решил Александр, – при случае продолжим воспитание личного состава».

– Где начальник лагеря жил?

– Товарищ Тимофеев? Вон в том доме.

– Проводи.

Войтюк зашагал к отдельно стоявшей бревенчатой избе. Назаров подхватил чемодан и пошел следом. Отворив дверь, Войтюк придержал ее, дожидаясь, пока новый начальник войдет. В избе было холодно – видно, после смерти начальника здесь никто не жил. Назаров поставил чемодан, прошелся, по-хозяйски осматриваясь. На столе стояла пустая бутыль, кружка, на койке валялся сорванный со стены ковер. Поверх ковра лежала кривая сабля и маузер без кобуры. Назаров взял пистолет в руки, выщелкал патроны. Одного не хватало.

– Здесь прибраться, печь протопить, белье на постели сменить. Я слышал, начальника лагеря убил белый медведь, где его похоронили?

– Кого?

– Начальника!

– Где ж его похоронишь зимой, – пожал плечами Войтюк, – да и хоронить нечего. В складе то, что от него осталось, лежит.

– Пойдем, посмотрим.

Дверь склада занесло и Войтюк долго бил сапогом, разбрасывая снег. Наконец, ухватив деревянную ручку двумя руками, он распахнул дверь и отступил в сторону.

– Вот там и лежит, – кивнул он, – мне с вами, или как?

– Здесь постой, – Назаров вошел внутрь, осмотрелся.

Склад представлял собой сарай, сбитый из нешкуренных досок, в щели стен набился снег.

В центре лежала груда тряпья. Назаров подошел поближе и присел на корточки. Меховые пимы, обрывки штанов, остатки темно-синей гимнастерки. Все покрыто коричневой мерзлой кровью. Что-то белело в обрывках галифе, Назаров пригляделся, стиснул зубы и быстро поднялся на ноги. Из торбазов торчали полуобглоданная голень и разгрызенный почти в кашу коленный сустав.

Войтюк ждал у двери.

– Как это случилось? – спросил Назаров, выходя из помещения.

– Никто не видел, – пожал плечами Войтюк. – Утром обнаружили уже вот это. А рядом в снегу оружие: маузер и сабля. Еще товарищ старший надзиратель Рахманич насмерть замерз. Вышел до ветру и замерз. Где-то за неделю, как товарищ Тимофеев погиб.

– А надзирателя куда дели?

– За лагерем во льду вырубили могилу. Он замерзший был. Как присел, стало быть, на корточки, так и замерз. Так его сидячим и похоронили. А товарища Тимофеева пока оставили. До приезда, значит, уполномоченных.

– Считай, что я уполномоченный. Похоронить, как старшего надзирателя, место заметить. Ясно?

– Так точно.

Лагерь по-прежнему был пуст. То ли заключенные боялись выходить из бараков, то ли им было все равно.

– Теперь вот что, Войтюк. Прикажи заключенным собраться в одном бараке. Пора мне с ними познакомиться. Ну, в чем дело? – спросил Назаров, видя, как Войтюк тяжело вздохнул.

– Не больно то им и прикажешь, товарищ капитан.

Вспомнив, что ему говорил комиссар третьего ранга, Назаров решил сбавить тон.

– Хорошо, попроси их собраться в одном бараке. Скажи, новый комендант хочет представиться.

– Так точно, сделаем.

– После этого одного бойца ко мне в избу – наводить порядок, топить печь, а остальные пусть драят казарму, моются, бреются и так далее. Через два часа проверю исполнение. Все, свободен.

Войтюк приложил огромную ладонь к черной шапке-финке и затрусил к баракам.

Нерчу, бросавший рыбу собакам, с опаской посмотрел на приближающегося Назарова.

– Ты тоже сердитый стал, Саша, – сказал он.

– Ничего, Нерчу, не бойся, – усмехнулся Александр, – надо было показать, кто здесь начальник, вот и пришлось покричать. Ты не уезжай, отдохнешь денек, ладно?

– Хорошо, Саша. Спирт пить будем, я тебя рыбой угощу.

– Вот этой, – Назаров кивнул на рыбин, которых ненец кидал собакам.

– Да. Хорошая рыба. Мы все едим. Вкусно.

– Договорились. За мной спирт, за тобой рыба.

Закурив, Назаров присел на нарты. Опять его поразило, что ветер и мороз за пределами огороженного колючей проволокой пространства, были намного сильнее. Он увидел, как Войтюк быстрым шагом пересекает лагерь, направляясь к казарме. Вскоре из бараков заключенных стали выходить люди, и не спеша двигаться к крайнему левому. Назаров насчитал шесть человек. Одна из фигур была явно женской – меховая одежда сидела на ней с некоторым изяществом, кроме того, из-под капюшона выбивался длинный черный локон.

– Я скоро подойду Нерчу, – сказал Назаров, поднимаясь, – а ты заходи пока в дом. Там солдат будет, ты его не бойся, скажи – я разрешил.

– Хорошо.

«Как вести себя с этими людьми, – думал Александр, шагая к бараку, – с одной стороны они – заключенные, с другой – работают на безопасность страны. Не уголовники какие-то, комиссар говорил, что старшим у них профессор. Как его? А, Барченко! И еще шаман какой-то, который моржей приваживает, как говорит Нерчу. А, собственно, где они работают, что-то не вижу я никаких цехов или лабораторий. В бараке, что ли?», – он посмотрел вокруг: заснеженные сопки, с которых ветер сдувает снег, голое, пустынное место. Может, именно в такой ледяной пустыне и должен находиться спецлагерь, «бестиарий», но какие тут могут быть научные изыскания, пусть даже и связанные с оккультизмом?

Постучав пимамими друг о друга, чтобы сбить снег, Назаров вошел в сени. Здесь было чисто, пахло травами, несмотря на зиму. В углу стоял веник. Александр взял его, еще раз тщательно отряхнул с торбазов снег, глубоко вдохнул и, удивляясь своему волнению, вошел внутрь.

Барак был разделен на две половины. В первой, похоже, была кухня: стоял дощатый стол, гудела печь, рядом с ней, в ведре, чернел уголь. На самодельной деревянной полке на стене стояли пустые миски и кружки. Александр прошел в жилую половину, остановился на пороге, осматриваясь. Да, здесь, в отличие от казармы, следили и за порядком и за собой. Заключенные спецлагеря ожидали его, сидя на табуретах и на четырех койках, стоящих возле прозрачных чистых окон. Чуть впереди сидел пожилой человек в круглых очках. Седые волосы ежиком топорщились на его голове. Он доброжелательно смотрел на Александра, будто предлагая не стесняться. Рядом курил трубку молодой человек, лет двадцати пяти. Вокруг шеи у него был небрежно повязан пестрый шарф, один конец которого был заброшен за плечо. На одной из коек, облокотившись на локоть, полулежала брюнетка. При взгляде на нее у Назарова екнуло сердце – настолько необычной была восточная красота женщины.

Он прошел в центр комнаты, скинул с головы капюшон, снял рукавицы и откашлялся. «Господи, смотрят, будто я сейчас начну плясать вприсядку, или стихи читать, – он несколько затравленно огляделся, – как в театр пришли, ей-богу!»

– Здравствуйте, товарищи, – чуть громче, чем требовалось, сказал он, – я новый комендант лагеря Александр Владимирович Назаров.

– А он очень даже ничего, – промурлыкала брюнетка.

– Мария! – укоризненно сказал пожилой мужчина, обернувшись к ней.

– А я что? Я – ничего, – она демонстративно пожала плечами.

Назаров почувствовал, что краснеет.

– А тут не товарищи, тут граждане собрались, – подал голос с другой койки мужичок лет тридцати пяти с прищуренными нагловатыми глазками. – Товарищи на воле остались, начальник, а здесь – зона.

– Иван, – на этот раз резче сказал седой, – прекрати свои блатные присказки. Сколько раз просил.

– А в каком вы звании, товарищ комендант? – пропела брюнетка.

– Лейтенант… – Назаров окончательно смешался под ее пристальным взглядом. Казалось, какой-то черный омут затягивает его, лишая дыхания и дара речи, – капитан, если, как в войсках, а так, по табели Государственной Безопасности, согласно уставу и…, – забормотал он.

– Так лейтенант или капитан? – не унималась брюнетка.

Пожилой мужчина решительно поднялся с места. Подошел к Назарову и протянул руку. Александр пожал мягкую полную ладонь.

– Александр Викторович Барченко, профессор, – представился мужчина, – товарищи выбрали меня старшим. Это, конечно, весьма относительно, но если у вас возникнут вопросы, обращайтесь прямо ко мне. А сейчас, позвольте, я представлю вам присутствующих, – он встал рядом с Назаровым. – Итак: эта потрясающая девушка, которая испытывает на вас свои чары, Мария Санджиева. Далее, – Барченко указал на парня в шарфе, – мой ассистент Сергей Михайлович Панкрашин. Молодой человек, который никак не решит, товарищ он или гражданин – Иван Тихонович Межевой. Майя Геннадиевна Боровская, – пожилая женщина, с явно аристократичной осанкой, слегка кивнула, – Серафима Григорьевна Панова…

– Здравствуй, сынок, – прошлепала почти беззубым ртом полная старушка, сидящая на койке возле Санджиевой.

– Стефан Дмитриевич Бельский, прошу любить и жаловать, – надменного вида мужчина с военной выправкой наклонил разделенную тонким пробором голову, – Шота Георгиевич Гагуа, Илья Петрович Данилов, – сидящие рядом Гагуа и Данилов представляли разительный контраст: один с черной буйной шевелюрой, пышными усами и горбатым носом, другой – с блеклыми, соломенного цвета волосами, незапоминающимся бледным лицом и прозрачными голубыми глазами, – и, наконец Василий Ептеевич Собачников, – низкорослый мужчина, явно ненец с широким лицом и узкими глазками, приподнявшись с табурета, вежливо поклонился Назарову. – Вот такое у нас здесь общество собралось, Александр Владимирович, – завершил свое выступление Барченко.

Глава 6

Туман поднимался, словно занавес в театре, открывая небольшое озеро, окруженное зарослями папоротника. Разлапистые стебли, отражаясь воде, наполняли ее зеленым призрачным светом, постепенно теряющимся в темной глубине. Напротив уходящего в воду плоского камня, на котором он стоял, прямо из тумана падал в озеро поток воды, такой прозрачный, что сквозь него можно было сосчитать все трещинки на скале, теряющейся в клубящейся мутной вышине. Туман полз по скале вверх, и можно было видеть, как вода бежит по камню, будто дождь по оконному стеклу, и разбивается о карниз, чтобы широкой лентой упасть в зеленоватую воду. Странная тишина, нарушаемая только плеском падающей воды, делала картину нереальной и зыбкой, словно мираж. Семь могучих сосен окружали озеро полукольцом. Корни их прятались в папоротнике, достигавшим у подножия деревьев высоты в человеческий рост. Темно-коричневые стволы вонзались в туман, будто поддерживали его, как крышу, скрывающую озеро от солнца. Мутно-белая пелена ползла вверх, к вершинам сосен, где кора приобретала оттенок тусклого золота. Наконец показались пышные кроны, и туман завис над ними, слившись с зацепившимися за сосны и вершину скалы облаками.

Заросли папоротника дрогнули, и к воде сошла женщина в черном платье. Одежда струилась по ней, обрисовывая фигуру, черные волосы были подняты в высокую прическу, открывая стройную шею. Он подался вперед, пытаясь разглядеть ее лицо. Он был уверен, что лицо прекрасно и всматривался до рези в глазах, чувствуя обиду от невозможности разглядеть ускользающие черты.

Женщина спустилась к самой воде, подняла руки к плечам, и платье скользнуло вниз. Он замер, опасаясь выдать себя неосторожным движением. Она ступила в воду без всплеска, не потревожив зеркальной глади, и вода приняла ее, скрывая прекрасное тело от посторонних глаз.

Женщина поднялась к водопаду по проложенным под водой ступеням, откинув назад голову, раскинула руки, подставляя тело под падающие струи. Вода одела ее тонкой блестящей пленкой, скользя вниз по обнаженному телу. «Так нельзя, так нехорошо», – подумал он, пытаясь отвести взгляд от тонкой талии, плавным изгибом переходящей в широкие бедра, от полных ягодиц и длинных стройных ног. Внезапно она оглянулась, словно почувствовав его взгляд. Одно бесконечно долгое мгновение они смотрели друг на друга, разделенные озером, затем она вновь сошла в воду и медленно поплыла по направлению к нему. Черты ее лица проступали все отчетливее, вызывая в памяти стертые воспоминания. Возможно, это была память поколений, внезапно проснувшаяся в нем, или подсознательный образ идеальной женщины, сложившийся из сновидений и теперь воплотившийся наяву…

Неведомая сила сковала тело, не позволяя отступить или хотя бы отвернуться. Вместе с тем, глядя, как она выходит из воды, он почувствовал заполняющее его желание, которое становилось просто нестерпимым с каждым ее шагом. Его поразил смуглый оттенок ее гладкой кожи, словно вобравший в себя свет едва показавшейся над горизонтом краешка зари. Капельки воды блестели на высокой груди, уголки чуть раскосых глаз, пристально смотревших ему в лицо, были приподняты к вискам, в мочках ушей подрагивали длинные ажурные серьги с зелеными камнями, почти касавшиеся мокрых плеч. Ничуть не смущаясь наготы, она приблизилась вплотную, дурманя голову бездонными черными глазами. Полные губы приоткрылись, и розовый язычок пробежал по ним, словно приглашая прильнуть, раствориться в поцелуе. Он ощутил, как ее прохладные ладони легли ему на грудь, тонкие пальцы царапнули кожу длинными ноготками, подушечки пальцев стали поглаживать соски. Водоворот вожделения охватил его, заставив потянуться к призывно приоткрытым губам…

Длинный раздвоенный язык выскользнул из ее губ, проникая к нему в рот, черные глаза налились желтым светом, сузились вертикальным змеиным зрачком, волосы развились, скользкими змеями оплетая ему голову, захлестывая шею, перехватывая дыхание. Раздвоенный язык проник в гортань, скользнул по пищеводу, вызывая рвотные спазмы, длинные ногти раздирали кожу на груди, раздвигали мышцы, рвались сквозь ребра к бешено стучащему сердцу…

Внезапно все кончилось, мрак накрыл его плотным покрывалом, спеленав обессиленное ужасом тело.

– Зачем ты это сделал? – женский голос показался ему знакомым.

– Я предупреждал, чтобы ты не трогала его, – мужчина говорил спокойно, даже несколько насмешливо, в то время, как женщина была на грани истерики.

– Я хотела подарить ему себя, подарить любовь, он был почти мой, а теперь будет шарахаться, как от прокаженной. Зачем эти дикие метаморфозы?

– Зато теперь он не будет даже смотреть на тебя. Он предназначен другой женщине, я предупреждал.

– Ты забыл, что такое зов тела, старик! Будь ты проклят!

– Хорошо, хорошо, – согласился мужчина, – а теперь оставим его. Нельзя, чтобы психика подвергалась слишком сильным ударам.

Мгла распалась, расползлась, исчезая словно дым. Жизнь возвращалась, в легкие хлынул воздух, он услышал собственный хрип и рванулся, сбрасывая остатки кошмара…

Жарко протопленная изба, заметенные снегом окна, стол с объедками и полупустой бутылью. На полу, на бухарском ковре похрапывает Нерчу. Гудит раскаленная печь – видно недавно кто-то подбросил в топку угля.

Назаров приподнялся на койке и вытер мокрое от пота лицо простыней. Руки едва повиновались, еще подрагивая от пережитого во сне кошмара. Он помнил сон до мелочей, словно только что увиденный фильм. Помнил каждый лист папоротника вокруг озера, слышал звук падающей воды, видел женщину, как наяву: прекрасное лицо, затягивающие в омут желания глаза, капельки воды на обнаженном теле… длинный змеиный язык, рвущийся вниз по пищеводу…

Назаров сглотнул, чувствуя рвотный позыв, вскочил с койки и, добежав до стола, припал к носику остывшего чайника.

– Мерзость какая, – пробормотал он, отрываясь, чтобы вдохнуть воздуха и снова стал жадно глотать холодный чай.

Ноги подгибались, он рухнул на табурет, тяжело дыша. Нельзя так пить, хотя, казалось бы, чего особенного? Литр разведенного спирта на двоих. Нерчу, правда, уже после первого стакана стал бормотать что-то по-ненецки, беспричинно улыбаться и мотать головой. От спирта, правда, не отказывался. Спать на койке Нерчу отказался и упросил Назарова разрешить ему улечься на ковре – заворожили ненца разноцветные узоры. Александр помнил, что смог раздеться, улегся в койку, отогнал мысль о том, что обещал проверить порядок в казарме и провалился в тяжелый сон.

– Приснится же такое, – он покачал головой, сбрасывая остатки дурмана.

Спирт, вроде, обычный. Ректификат. Что он, не пил его, что ли? Может рыба тухлая – закусывали они вяленой рыбой, которую Нерчу расхваливал, пока Назаров разводил спирт. Нет, рыба была вкусная, жирная.

Во рту снова стало сухо, и Александр глотнул из чайника. Умаров, который прибрался в избе, заодно заварил чай, как он сказал: настоящий чай, по-узбекски! И печь он протопил, видно вспомнив жару в родных местах – в избе было не продохнуть.

Назаров взглянул на часы – шесть. Вечер, или утро? За окном полумрак: то ли солнце уже село, то ли еще не взошло? Черт знает что! Как они определяют время суток?

Александр убрал недопитый спирт в сундук, куда вчера свалил из чемодана свои вещи. На глаза попалась опасная бритва. Он провел рукой по трехдневной щетине – последний раз брился на «Самсоне» в тот день, когда они подошли к Новой Земле. Что ж, раз взялся наводить порядок – придется и самому соответствовать. Достав круглое зеркальце и бритвенные принадлежности, он подогрел в железной кружке воды, густо намылил подбородок. Бритва еще не потеряла остроты – немецкое лезвие великолепно держало кромку и Назаров не спеша, с удовольствием, стал бриться. Даже песню замурлыкал – бессмертную «Белла чао»:

В горах расцветают опять эдельвейсы,

В долине послышался крик коростели,

Мы скоро увидимся, будем мы вместе,

Дорога к тебе мою песню несет.

О, Белла, чао! О, Белла, чао…

В конце концов, ну, привидился неприятный сон, ну, и черт с ним! Александр снял с лица последний клочок пены, полюбовался своей работой, холодной водой смыл остатки мыла и вытерся полотенцем. Когда осколком по башке двинуло – еще и не то снилось, эка невидаль. Назаров плеснул на ладонь одеколон, зашипев, протер скулы.

Одевшись, он туго подпоясал гимнастерку, накинул сверху малицу и вышел из дома. Ворота в лагерь были закрыты, возле будки прохаживался часовой с закинутой за плечо винтовкой с примкнутым штыком.

Назаров пошел к казарме – самое время проверить, как исполняются его распоряжения.

В помещении пахло хозяйственным мылом, вымытый пол был еще влажным. Дремавший возле тумбочки дневальный, выкатил глаза, увидев начальство.

– Товарищ капитан, – начал Умаров, – …

– Тихо, боец. Устав забыл? До подъема рапорт отдается в полголоса.

– Так точно!

– Вольно.

Назаров прошелся по казарме, мягко ступая пимамими по дощатому полу. Табуреты стояли ровными рядами, отутюженная форма аккуратно разложена. С последней койки в ряду поднялся Войтюк с гимнастеркой в руках.

– Вот, подворотничок подшиваю, – прогудел он, – пришлось простыню распустить – больше нечем.

В его чисто выбритом лице не осталось ничего бандитского – типичный старшина, хозяйственный и деловитый. Лишь покрасневшие глаза выдавали его вчерашнее состояние.

– Слушай, Войтюк. Что у тебя Умаров вечный дневальный, что ли?

– Так получилось, товарищ капитан. Мужики все с похмелья, а он не пьет – вера не позволяет. Вот и отдувался за всех. Утром сменю.

– Ладно. Выйди-ка на двор, разговор есть.

– Слушаюсь.

Назаров вышел из казармы, закурил. Падал снежок, бараки стояли темные – сотрудники «бестиария», видимо, еще спали. Низкие облака будто застыли над лагерем. Тишина стояла такая, что закладывало уши.

Хлопнула дверь, Войтюк, в тулупе и черной шапке-финке, приблизился, хрустя снегом, отдал честь.

– Товарищ капитан, командир взвода…

– Ладно, не тянись, – остановил его Назаров, – чего не спишь?

– А-а, как дня три гульну, так бессонница, – пожаловался тот.

– Вы же воинское подразделение…, – начал было Назаров, потом, махнув рукой, достал папиросы, – закуривай.

Войтюк осторожно взял папиросу толстыми пальцами.

– Сто лет «Казбек» не курил, – сказал он, – тут папирос не найдешь – самокрутки в ходу.

– Заканчивай этот бардак, понял? Ты – командир, у тебя вся власть. Если не сможешь сам – обращайся ко мне.

– Так точно. Да я и сам смогу, – Войтюк сжал ладонь в кулак, покачал, будто взвешивая, – у меня не забалуешь. От безделья это, товарищ капитан. Бойцу оно что? Дело ему нужно, тогда не разбалуется.

– Ты в линейных частях не служил?

– Как же. В пехоте, восемь лет старшиной роты.

– А чего ж в охрану лагерей подался?

– Брат, дурачок, спер жменю зерна в колхозе, дали ему пять лет. Мать отписала, плачет. Помоги, пишет, если сможешь. Ну, я подал рапорт, думал, попрошусь туда, где Митька сидит. А меня вишь, сюда загнали. А Митька на Колыме. Не судьба, видать. – Войтюк покосился на Назарова, – как вы меня в морду. Ловко. Только вот, при всем народе-то…

– Сам нарвался, – усмехнулся Александр, – выбирать не приходилось: либо я тебя уложу, либо ты меня.

– Это точно, – вздохнул Войтюк.

– Ладно, кто старое помянет… Там я видел, винтовки, как дрова валяются. Непорядок, старшина.

– Не стреляют винтовки в лагере, товарищ капитан. Вроде и не нужны, значит.

– Как это не стреляют?

– Никак не стреляют. За проволокой – пожалуйста, а здесь – ни в какую. Ваш «ТТ» тоже не стрельнет, попробуйте.

Назаров достал пистолет, снял с предохранителя и, передернув затвор, поднял ствол в небо. Раздался сухой треск бойка.

– Что за черт, – Назаров передернул затвор еще раз, выбрасывая патрон, поднял пистолет.

Снова осечка.

– И как же это понимать?

– Не знаю, – пожал плечами Войтюк, – с профессором поговорите. Думаю, он знает, в чем дело.

– С Барченко? Поговорю, – пообещал Назаров, – только все равно: винтовки почистить, проверить. Стрелять бойцы не разучились?

– Можно попробовать, патронов много.

– Вот и хорошо. Завтра проведем стрельбы. Давай, организуй нормальный армейский быт. Пусть проводят политинформацию, в караулы ходят, ну, сам знаешь.

– Разберемся, – прогудел Войтюк, – разрешите идти?

– Давай, действуй.

Старшина затоптал окурок и ушел, а Назаров, еще раз оглядев спящие бараки, вернулся к себе. Нерчу уже проснулся, вскипятил чайник и, сидя на ковре, прихлебывал кипяток, макая в кружку ржаной сухарь.

– Здравствуй, Саша, – сказал он, отдуваясь, – садись, чаю попей. А мне скоро ехать надо. Жена ждать будет, нельзя, чтобы женщина долго скучала.

После чая он пошел запрягать собак, а Назаров заглянул в казарму. Там уже кипела нормальная армейская жизнь – бойцы, выстроившись, предъявляли Войтюку выглаженную форму. Придирчиво проверяя подворотнички, он обходил строй замерших в нижнем белье стрелков. Назаров поманил его.

– Слушай, старшина, ты говорил – патронов много. Отсыпь на десяток обойм – ненцу, что меня привез.

– Сейчас сделаем.

Войтюк провел Назарова в каптерку, вскрыл деревянный ящик и отсчитал пять десятков замасленных патронов калибра семь-шестьдесят два.

– Вас ведь Нерчу привез, товарищ капитан? – спросил он, – я его знаю – он в ближайшем стойбище, что на Гусиной Земле, один более-менее по-русски разговаривает. Спирт любит, хотя, они все не дураки выпить. У него как раз винтовка под этот патрон, вот, отдайте.

Войтюк передал ему патроны, завернутые в кусок старой газеты.

Нерчу, готовый к дороге, ждал Назарова за воротами. Увидев патроны, он заулыбался так, что узкие глаза превратились едва различимые щелочки.

– Вот спасибо, Саша! Теперь вижу: ты большой начальник. Однако, поеду, пожалуй.

Они пожали друг другу руки, Нерчу присел на нарты, взмахнул хореем.

– Хо!

Собаки рванули под гору, дружно виляя хвостами. Внизу, в долине, Нерчу оглянулся на ходу, вскинул руку. Назаров помахал в ответ. Сумерки скрыли нарты из глаз и Александр, кивнув в ответ на приветствие часового, вернулся в лагерь.

Александр Васильевич Барченко пришел к нему около одиннадцати часов дня, когда Назаров, повесив ковер на стену и прибравшись в избе, присел перекурить.

– Войдите, – крикнул он в ответ на стук в дверь.

– Позвольте? – Барченко шагнул через порог, снял шапку, – доброе утро, Александр Владимирович. Вы ведь позволите так вас называть?

– Ради бога. Проходите, садитесь. Чаю не желаете? Или, может, спирту?

– Нет уж, увольте, – отказался профессор, вешая телогрейку на гвоздь в стене возле двери, – в такую рань, да еще и спирт? А вот от чаю не откажусь.

– Слушаю вас, профессор, – сказал Назаров, ставя чайник на печку.

– Вы не любите терять время даром. Что ж, похвально. Я подумал, что лучше будет сразу ввести вас в курс происходящего в лагере. Во избежание, так сказать, непонимания процессов, проистекающих здесь.

– Я, приблизительно, представляю…

– Простите, что перебиваю вас. Боюсь, что приблизительного представления будет недостаточно. С вашего позволения, я хотел бы вкратце познакомить вас с обитателями «бестиария». Что вас так удивило, уважаемый Александр Владимирович?

– Я полагал, что «бестиарий» – это неофициальное название, которое в ходу среди курирующих вашу работу органов.

Барченко улыбнулся.

– Здесь вы ошибаетесь. Это название предложил я. Дело в том, что наша работа настолько далека от обычных представлений о природе человека, его предках, о происхождении гомо сапиенс, как вида, об окружающем нас мире, как физическом, так и метафизическом, что слово «бестиарий» наиболее полно отражает суть проводимых нами экспериментов.

– В чем же они заключаются? – спросил Назаров, разливая по кружкам крепкий чай, – или ваша работа настолько секретна, что даже я не могу знать о ней?

– Нет, дорогой Александр Владимирович, от вас у меня секретов нет, и быть не может. Позже вы поймете, почему, а сейчас я хотел бы кратко охарактеризовать каждого из состава нашей научной группы.

– Сахар?

– Да, пожалуйста.

Назаров расколол сахарную голову на несколько частей рукоятью подаренного Нерчу ножа, разбил их на более мелкие и, сложив сахар в блюдце, присел напротив Барченко.

– Прошу, профессор. Я весь внимание.

Барченко снял очки, тщательно протер их носовым платком, водрузил их на нос и, доброжелательно взглянув на Александра, спросил:

– Скажите, вы ничего необычного не ощутили по прибытии на архипелаг Новая Земля?

– М-м, – Назаров окунул кусочек сахара в чай, откусил, хлебнул из кружки, – пожалуй, да. Было очень необычное природное явление, когда я уже ехал сюда, к лагерю из берегового стойбища.

– Сильнейший буран и вдруг, среди бури, полоса безветрия. Так?

– Как вы узнали? – Назаров застыл с поднятой кружкой, – вы что, общались с Нерчу?

– Нет, я с ним не разговаривал. Дело в том, Александр Владимирович, что наши э-э…, оппоненты, назовем их так, были весьма решительно настроены, чтобы помешать вам прибыть сюда. Мы, со своей стороны, то есть, я и мои товарищи, вмешались, чтобы обеспечить вам безопасное путешествие.

– Вы работаете с погодой? Вы хотите сказать, что умеете управлять такими природными явлениями, как буран?

– И это тоже, хотя, это далеко не все, на что мы способны. Позвольте, я все же дам характеристики моим товарищам, а вопрос, верить моим словам, или нет, целиком оставлю на ваше усмотрение.

– Прошу вас.

– Начну, пожалуй, с себя. Барченко, Александр Васильевич, тезка ваш, как видите. Ну, родился, крестился, учился и так далее, это мы опустим. В настоящее время сотрудник Института изучения мозга и Психической деятельности, рекомендовал меня для работы в институте сам Владимир Михайлович Бехтерев, если вам что-то говорит это имя.

– Да, конечно, – кивнул Назаров, – товарищ Бехтерев – большой ученый.

– Так вот, до тысяча девятьсот тридцать восьмого года я работал вполне официально, проводил опыты, ставил эксперименты в частности, по созданию универсального учения о ритме, применимом к космологии, космогонии, кристаллографии и, наряду с этим, к явлениям общественной жизни. Видимо, в связи с осложнившейся международной обстановкой партия и правительство решили, что продолжать наши исследования, так сказать, в открытую, более не представляется возможным. Кроме того, ряд курирующих наше научное направление людей был изобличен, как участники антисоветских организаций. В результате, наша работа была засекречена, а в прошлом году даже пришлось перенести изыскания вот сюда, на архипелаг Новая Земля. Вот вы говорите: управлять погодой. По сравнению с задачами, над которыми мы здесь трудимся, это все равно, что игра в куличики в детской песочнице. В тонкости я вас посвящать не стану – требуется определенная подготовка, но скажу, что мы надеемся, нет, уверены, что нам удастся изменить не только общественное устройство мирового социума, но и само понятие «цивилизация». Возможно даже, что придется многое начать сначала, пересмотру подвергнутся все основные понятия о строении мира, о возможностях человека…, – профессор перевел дух, отхлебнул остывшего чаю, – простите, кажется, я немного увлекся. В общем, здесь я, скорее, в качестве администратора, комиссара, если хотите. Осуществляю общее руководство и определяю направление изысканий.

Барченко помолчал, собираясь с мыслями. Назаров добавил ему кипятку в кружку и профессор продолжил.

– Итак, мои товарищи: Санджиева Мария. Она из древнейшего рода бурятских шаманов, одним из представителей которого была знаменитая Эхэ-Удаган – мать-шаманка. О ее силе до сих пор ходят легенды среди забайкальских эвенков. По преданию род взял свое начало после э-э…, соития посланного богами орла с бурятской женщиной. Ее сын и стал первым шаманом. По моим сведениям, Санджиева прошла семилетнее посвящение, обязательное для вступающего на путь общения с богами. До конца возможности этой женщины непонятны даже мне, могу лишь сказать, что сила ее воздействия на человеческое сознание, а также на окружающий мир, исключительна…

– Простите, профессор, – перебил Назаров, – знаете, сегодня у меня был довольно необычный сон. Не знаю, как сказать, это довольно личное…

– Голубчик мой, поверите ли вы мне, если я скажу, что знаю о ваших ночных страданиях? Видите ли, Мария – женщина молодая, а вы – мужчина видный, крепкий, решительный. Есть некая методика э-э…, привлечения внимания определенного человека, основанная на проникновении в его сознание определенных образов. Это, так сказать, наведенное сновидение. Методика несложная для того, кто владеет хотя бы основами передачи психической энергии. Шаман, или шаманка, приходила во сне к выбранному человеку в своем собственном виде, либо в виде прекрасной девушки, юноши, совокуплялась с человеком, после чего избранный полностью переходил под власть шаманки.

Назаров прикрыл глаза и словно наяву увидел выходящую из воды женщину, ощутил ее руки на своей груди, но тут же задохнулся воспоминанием скользящего внутрь тела змеиного языка и поспешно хлебнул чай, придавливая поднимающуюся тошноту.

– Было еще что-то, – задумчиво сказал он, – был разговор женщины с кем-то, кто не позволил ей…

Барченко одной рукой размешивавший сахар в кружке, прищурился, снял очки, наклонился вперед и заглянул Назарову в глаза.

– Друг мой, – мягко сказал он, – вы говорите: разговор?

Постукивая ложечкой по кружке, он продолжал размешивать сахар, но ритм звуков изменился – Назарову показалось, что он совпадает со стуком его сердца, отзывается в мозгу, совмещается с током крови, бегущей по телу. Взгляд профессора, казалось застыл, впившись в глаза Назарова.

– Ну да, – нахмурившись, повторил Александр, – мужчина…, – Назаров потер лоб, – черт, что я хотел сказать? Мы, правда, выпили вчера с Нерчу.

– И пили, конечно, спирт? – весело спросил Барченко, – ну, дорогой мой, после ректификата не только голоса прислышатся могут. Сон – это одно, забывать его не следует, но я уверен, что последующего разговора не было. Ведь так?

– Пожалуй, да, не было, – согласился Назаров.

– Ну, вот и отлично. Пойдем дальше: Иван Тихонович Межевой. Откровенно говоря, это уголовник. Вор, или уж не знаю, как это именуется в определенных кругах. Зарабатывал на жизнь м-м, дай бог памяти, как это называется… ага, гоп-стоп!

– Грабеж с применением насилия, – кивнул Назаров.

– Вот-вот. Попал в мое поле зрения после того, как ему почти удалось бежать из тюрьмы, внушив охранникам, будто он – проверяющий тюрьмы в ранге, чуть ли не Наркома Внутренних Дел. Оказалось, на его счету не один такой побег. По совокупности преступлений ему грозила высшая мера и, естественно, он согласился сотрудничать со мной. Подозреваю, что Иван надеялся сбежать при первом удобном случае, но отсюда бежать некуда. Надо признать, что его таланты весьма полезны в наших исследованиях. Следующий: Сергей Алексеевич Панкрашин, мой ассистент по работе в Институте мозга. Весьма способный молодой человек, обширные знания по истории средневековых обществ розенкрейцеров, тамплиеров, выдающийся знаток теософии, изучал обряды и таинства уничтоженного в средние века ордена катаров. Позвольте еще чаю – в горле пересохло.

– Пожалуйста, – Назаров наполнил кружку профессора, – если честно, я не верю своим ушам: средневековые ордена, потомственные шаманы.

– Это издержки современного воспитания, дорогой Александр Владимирович, – вздохнул Барченко, – впрочем, древние знания и не должны становиться предметом изучения для широких масс. Это – удел избранных. Но, продолжим: целительница, знахарка, травница и ведунья не знаю уж в котором поколении Серафима Григорьевна Панова. Камчадалка с большой примесью славянской крови. Привлекла внимание мое внимание способностью прикрывать обширные территории неким куполом, искажающим, по моим представлениям, время и пространство. Во время русско-японской войны тысяча девятьсот пятого года, во время японского вторжения на Камчатку, прикрыла таким образом родную деревню. Японцы так и не обнаружили ни жителей, ни самой деревни, хотя карты у них были не в пример российским военным картам, весьма подробные. Майя Геннадиевна Боровская – из бывших дворян, хотя, понятие «бывшие» применительно к аристократии звучит, по крайней мере, странно. На Большой Земле была врачом. Ученица основательницы теософии Елены Петровны Блаватской. Сопровождала ее почти во всех экспедициях, в том числе и на Тибет, в поисках Шамбалы. Исходя из возможностей Майи Геннадиевны, неоднократно продемонстрированных, полагаю, что ей удалось отыскать эту сказочную страну, или, хотя бы, почерпнуть что-то из древних знаний людей, ее населяющих. Шота Георгиевич Гагуа. Человек, в высшей степени примечательный! Соратник самого Георгия Гурджиева – известнейшего мистика суфийского толка. Шота Георгиевич, собственно, координирует наши действия с находящимися на Большой земле нашими сподвижниками, по разным причинам избежавшими внимания органов НКГБ.

– А вы не боитесь рассказывать мне, что некоторые из ваших «сподвижников», как вы их называете, предпочли остаться вне поле зрения государственных структур? – спросил Назаров.

– Нет, знаете ли, любезнейший Александр Владимирович, не боюсь. Эти люди настолько законспирированы, что вряд ли могут быть выявлены методами, применяемыми государством. Кроме того, если даже вы сообщите о них своему начальству, чего я вам делать не советую, предупреждение ваше послужит им сигналом о прекращении всякой деятельности. А это вызовет необратимые последствия как для страны, так и для российского этноса, многонационального, вобравшего в себя культуры многих народов, но, тем не менее, оставшегося ближайшим к корням працивилизации нашей планеты.

Назаров, усмехнувшись, закурил, внимательно разглядывая собеседника.

– В ваших словах прозвучало, как мне показалось, предупреждение, если не сказать – угроза, уважаемый профессор?

– Что вы, Александр Владимирович, – Барченко удивленно вскинул брови, – какое же это предупреждение, а тем паче, угроза? Это просто дружеский совет, не более того. Позвольте объяснить: во первых, вам просто не поверят – ваше сообщение будет интерпретировано людьми, о которых я вам говорил, и только после этого ляжет на стол вашему начальству. А во вторых, скажу вам прямо: ваше появление здесь инспирировано нами, в том числе мной, профессором Барченко. Со временем вы вольетесь в наш коллектив и мы вместе поработаем на благо нашей Родины. Вы ведь не против такой работы?

– Знать бы еще, что она пойдет именно на пользу, – пробормотал Назаров.

– А вот в этом вам придется довериться мне и своему здравому смыслу.

– После сегодняшних ночных кошмаров, какой уж здравый смысл. С ума бы не сойти.

– Ничего, ничего. Все образуется. Однако, я продолжаю: Стефан Дмитриевич Бельский. В прошлом – подполковник польской армии, после раздела Польши сделал выбор в пользу Советского Союза, поскольку, по его мнению, с нацистами договориться вообще невозможно. Во всяком случае, пока он на нашей стороне.

– Вы упомянули ваших оппонентов, стремящихся помешать работе «бестиария», кто они?

– Пока я не готов сформулировать их цели и задачи, но, надеюсь, в ближайшее время, мы вернемся к вашему вопросу. Итак, Бельский – принадлежит к масонской ложе «Союз Бельвиля», входящей в «Великий Восток Франции». По моим сведениям, достиг степени «учитель» и возможности его в деле создания психотронного оружия и использования психической энергии весьма обширны. Пока он сотрудничает с нами, но что будет дальше, я сказать затрудняюсь. Особняком стоят в ряду наших сотрудников Василий Ептеевич Собачников и Илья Петрович Данилов. Первый – ненецкий шаман с северо-востока Таймырского полуострова. Местные ненцы готовы молиться на него – Собачников управляет представителями местной фауны, как своей собачьей упряжкой. Ненецкие шаманы

различаются по направлению их священных путей: шаманы, «чьи духи живут на

небе»; второе – шаманы, «чьи духи живут под землей» и третьи – шаманы,

провожающий души умерших по ледяной дороге в страну мертвых. Михаил

Ептеевич соединяет в себе все три направления. Насколько я могу судить – он и

сам еще не до конца постиг свои возможности.

– Ненцы с Гусиной земли весьма его уважают, – подтвердил Назаров.

– И неудивительно. Наконец, Илья Петрович Данилов. Я с ним познакомился еще в тысяча девятьсот двадцатом, или двадцать первом году, когда был с экспедицией Института мозга в Лапландии, для изучения феномена «мяреченья», проявлявшегося особенно активно на берегах Ловозера. Данилов из семьи знаменитых шаманов-нойд. Тогда он был еще подростком, но его способности просто поразили меня.

Барченко допил чай, поставил кружку на стол.

– Все находящиеся в «бестиарии» так, или иначе, собраны здесь, в единый центр, по моей просьбе. Все они об этом знают, и хочу надеяться, понимают, что иначе их участь была бы незавидной. Два-три года назад НКГБ серьезно взялось за последователей эзотерических учений любых толков. Вы, конечно, понимаете, что это значит. Работа нам предстоит огромная, вы, Александр Владимирович, как человек здравомыслящий, полагаю будете помогать мне по мере сил. В последнее время меня несколько беспокоило поведение солдат, но с вашим появлением картина изменилась в лучшую сторону. Это очевидно. Сложно пришлось?

– У меня есть опыт в общении с таким контингентом, – улыбнулся Назаров, – в свое время мне пришлось плотно пообщаться с анархистами из числа интербригадовцев в Испании.

– О-о, – протянул профессор, – так вы боевой офицер! Весьма кстати, хотя надеюсь, ваши специфические знания нам не пригодятся. За сим позвольте откланяться. Спасибо за чай.

– А вам спасибо за лекцию.

Назаров помог Барченко одеться, проводил на улицу.

– Профессор, – спросил он, задержав его руку в своей, – погоду в расположении лагеря тоже вы делаете?

– Конечно.

– Да-а… Еще один вопрос: гибель Тимофеева и Рахманича, что это? Несчастный случай?

– Дорогой мой Александр Владимирович! Любой случай можно предвидеть и предупредить.

– И что?

Промолчав, Барченко улыбнулся и зашагал к своему бараку.

* * *

Спецлагерь «Бестиарий», апрель

Дни пролетали за днями, складывались в недели. Жизнь в лагере была однообразна, во всяком случае, для Назарова. Неделю он погонял стрелков охраны – надо было привести их в чувство после месяца вольной жизни, три раза устаивал стрельбы. За лагерем винтовки стреляли, как и положено. Впрочем, стрельбой бойцов Назаров остался недоволен – редко кто попадал в мишень. Разве что Умаров, который стрелял с видимым удовольствием. На территории лагеря погода была мягкая, будто в средней полосе России, в то время, как за проволокой бушевали метели. Назаров выставил пост на воротах лагеря, еще один боец обходил лагерь по периметру, проверяя, нет ли медвежьих следов, подходящих вплотную к проволоке. Барченко, узнав, что Назаров озабочен проникновением хищников непосредственно в лагерь – все-таки жильем пахнет, пищей, постарался успокоить его, сказав, что медведи больше не появятся. Назаров пожал плечами – береженого Бог бережет. В редкие дни, когда погода была ясной, он ходил к морю – Иван Межевой взялся показать ему птичьи базары и лежбища моржей и тюленей. Берег окружал ледяной припай шириною в несколько десятков метров. Штормы ломали лед, но он нарастал вновь. Один раз они взяли винтовку, и Назаров с первого выстрела завалил моржа. Разделывать зверя они не стали – Иван сбегал, позвал Василия Собачникова. Тот хоть и был из тундровых ненцев, но все же опыт кое-какой имел. Лишь под вечер с помощью стрелков, они разделали тушу и перетащили ее в лагерь.

Однажды Барченко сводил Назарова в тундру, к обнаруженным им круглым камням. Камни они не нашли – все замело снегом, но Собачников успокоил профессора, с обидой объяснив, что ни один охотник не забудет место в тундре, где хоть раз побывал.

Понемногу стало чувствоваться приближение весны – почти все обитатели «бестиария» ходили на скалы над морем, поджидая появления солнца, и когда это наконец случилось, устроили шумный праздник.

В один из вечеров в середине мая, профессор сказал Назарову, что, видимо скоро ему придется вновь побывать на Большой Земле – доставить в лагерь новую сотрудницу. Назаров пожал плечами: будет приказ – поедем, доставим, хотя в радиограммах, каждые две недели доставляемых ему из Малых Кармакул, ничего такого не сообщалось. Барченко оказался прав. Однажды утром Назаров услышал возбужденные голоса возле ворот. Выйдя на шум, он обнаружил часового, спорящего с рулевым «Самсона» – Вениамином. Парнишка рвался к Назарову, но часовой отказывался позвать коменданта, мотивирую тем, что не имеет права покидать пост. Увидав идущего к воротам Назарова, Венька исхитрился, шмыгнул мимо часового и подбежал к Александру.

– Здравствуйте, товарищ Назаров!

– Здорово, Вениамин. Что случилось?

– Так радиограмма пришла – срочно вам в Архангельск ехать, встречать кого-то. Евсеич сказал: чего время терять – пока бумажку ему отвезете, пока он приедет. Вот мы и подошли к берегу. Гудели, гудели, а никто не слышит. Пришлось, вот, мне за вами на шлюпке ехать.

– Когда радиограмма пришла? – спросил Назаров, подивившись осведомленности Барченко.

– Вчера днем приняли.

– Ага. Ладно. Пойдем, чайку пока попьешь, а я соберусь.

Проводив парнишку в дом, он зашел в барак к Барченко.

– Александр Васильевич, вы были правы. Плыву в Архангельск принимать вашего нового сотрудника.

– Сотрудницу, – поправил его профессор, – Белозерская Лада Алексеевна. Впрочем, в Архангельске, видимо, вас будет ждать ориентировка. Что ж, желаю счастливого пути.

– Профессор, – Назаров понизил голос, – откуда вы узнали, что…

– Э-э, милый мой, – улыбнулся Барченко, – так вам все и расскажи! Давайте будем считать это спецификой моей работы – все предугадывать.

Так ничего от него и не добившись, Назаров быстро собрал вещмешок. Барченко, Панкрашин и Боровская проводили его на берег. Возле берега все еще стоял лед и до шлюпки пришлось добираться по припаю. Матросы помогли Назарову забраться в шлюпку, Венька ловко вскочил сам, сел за руль. Подгоняемая сильными ударами весел, шлюпка полетела к «Самсону», откуда Евсеич уже высматривал Назарова.

Глава 7

Москва, апрель

«ЭМ»-ка остановилась на Селезневке, чуть не доезжая проходного двора, ведущего к Самотечным переулкам. Накрапывал мелкий дождь, в предрассветных апрельских сумерках старые дома стояли мокрые и поникшие, словно удрученные затянувшейся непогодой. Сидевший на переднем сиденье мужчина в форме с двумя квадратами в петлицах крапового цвета прикурил папиросу и выбрался из машины. Ему было около тридцати лет, курносый нос и широкие скулы выдавали в нем типичного уроженца рязанской или ярославской области. Пригладив короткие волосы, он надел светло-синюю фуражку, оглядел улицу чуть прищуренными глазами и, постучав ладонью по крыше автомобиля, наклонился к открытой дверце:

– Скоков и Четвертаков за мной, Валиулин, остаешься здесь.

Двое мужчин в штатском одновременно хлопнули дверцами.

– Товарищ сержант [7], – окликнул водитель, – а если кто выйдет?

Мужчина в форме досадливо крякнул и, махнув рукой штатским – мол, идите, вернулся к машине.

– Ты чего орешь на всю улицу? Спугнуть хочешь? – он огляделся, – ты как первый раз, ей богу. Всех выходящих задерживать до выяснения, если что – свисти. Понял?

– Понял, – торопливо кивнул водитель, – разрешите прикурить, товарищ сержант.

Сержант затянулся папиросой, и протянул ее, держа огоньком кверху. Скоков и Четвертаков исчезли в темной подворотне, шофер торопливо раскуривал папиросу. В проходном дворе послышались голоса, сержант досадливо оглянулся. Внезапно раздался крик, какая-то возня. Грохнул выстрел. В руке у сержанта, как по волшебству, оказался пистолет, водитель, выронив папиросу, полез под пиджак, нащупывая кобуру.

– За мной, – коротко приказал сержант, бросаясь к темному провалу подворотни.

Послышался топот бегущих и навстречу ему выскочили трое. Впереди бежал здоровенный парень в распахнутом ватнике. Сержант мельком отметил зажатый в его руке наган, двое других, похожие, как близнецы, в одинаковых кургузых пиджачках, кепках-малокозырках и заправленных в сапоги штанах, притормозили, увидев человека в форме.

– Миша, держи их.

Сержант узнал голос Скокова.

– Стоять, – крикнул он, – бросай оружие!

Здоровяк скривил широкое лицо, вскинул наган. Сержант подал корпус влево, пригнулся. Револьвер в руке парня плюнул огнем, пуля рванула рукав шинели. Позади вскрикнул Валиулин. Сержант в прыжке ударил парня рукояткой пистолета в лоб, почувствовав сбоку движение, успел краем глаза заметить блеск ножа и ушел от удара перекатом через плечо. Он успел приподняться на колено, когда кто-то рухнул на него, дыша перегаром, потная ладонь перехватила руку с «ТТ», пытаясь вывернуть оружие.

– Легаш поганый, – шипел брызгая слюной нападавший, одутловатое лицо с выпученными в ярости белесыми глазами, придвинулось вплотную, – в куски порежу, падла.

Сержант перехватил руку с ножом, приподнял противника и, что есть силы ударив коленом в пах, сбросил с себя и придавил к брусчатке.

– Бей мента, бей, – прохрипел лежащий под ним человек и сержант, оглянувшись, увидел третьего бандита, набегающего с занесенным ножом.

Из подворотни раздался выстрел, еще один. Бандит дернул головой, словно пытаясь вытряхнуть попавшую в ухо воду, из виска его брызнуло темным, полетели осколки кости. Звякнул нож, выпадая из ослабевших пальцев и он, обмякнув тряпичной куклой, повалился на мостовую.

Лежавший под сержантом парень захрипел, в углах рта показалась пена. Из подворотни показался один из штатских. Одна рука его была прижата к животу, другой, с зажатым в ней пистолетом, он опирался на стену. Окинув взглядом место схватки он слабо улыбнулся и, привалившись к стене, сполз на землю. Стекавшая по руке кровь казалась черной в полумраке припозднившегося рассвета.

Сержант рывком перевернул бандита, заломил руки и, сняв с него поясной ремень, сноровисто перетянул руки за спиной. Тот слабо стонал, даже не пытаясь сопротивляться. Здоровяк, которого сержант ударил пистолетом, все еще не пришел в себя.

– Нас ждали, Миша, – слабо сказал штатский, – засада…

– Где Четвертаков? – спросил сержант, отводя его руку от раны.

– Зарезали. Там темно, как в могиле, мы даже не увидели, кто напал… и меня ножом, гады…

– Все, помолчи, – сержант метнулся к убитому бандиту, сорвал с шеи полосатый шарф и, вернувшись к Скокову, прижал пеструю ткань к ране, – держи вот так. Я посмотрю, что с Валиулиным и вызову подмогу.

Водитель, опираясь на капот, силился подняться на ноги. Правая рука висела плетью, по гимнастерке на плече расплывалось темное пятно. Сержант подхватил его, распахнул дверцу автомобиля, посадил на сиденье и, подобрав выпавший пистолет, сунул ему в левую руку.

– Ты как?

– Ничего, – пробормотал водитель, – нормально. Взяли?

– Взяли, да не тех. Никого не подпускай, я мигом.

Скрутив руки лежащему без сознания парню, сержант пробежал подворотней во двор двухэтажного кирпичного дома. У входа во двор лежало тело Четвертакова. Под распахнутым пиджаком, на рубашке был узкий разрез. Пропитанная кровью ткань прилипла к телу. Сержант приостановился, коснулся пальцами запястья и, ощутив холод смерти, выругался. Окна дома были темные, хотя выстрелы, конечно, разбудили жильцов.

– Дворник, – заорал он, оглядывая темные окна, – дворник, мать твою.

Хлопнула дверь, из одноэтажной пристройки вывалился заспанный мужик, натягивающий серое мятое пальто на несвежую нижнюю рубаху. Припадая на правую ногу, он заспешил к сержанту, на ходу пытаясь пригладить растрепанные черные волосы.

– Издеся я, издеся, – зачастил он, – слышу – бах, бах, страшно, женщина не пускает, но надо идти…

– На улице двое раненых, бегом туда, – не слушая его, скомандовал сержант, – из пятой квартиры ночью никто не выходил?

– Не-ет, – замотал головой дворник, – никто. Там хороший женщин живет. Старая и молодой. Рано спать ложатся, никогда ночью не ходят.

– Телефон?

– Тама есть. Женщин хороший, всех к телефону пускают. Равиль, говорят, заходи, дорогой…

Рванув дверь подъезда, сержант взлетел на второй этаж, забарабанил кулаком в массивную, с облупившейся краской, дверь. Послышались неторопливые шаги, щелкнул замок. Поднимая «ТТ», сержант дернул дверь на себя. В прихожей стояла пожилая женщина с тяжелым узлом гладко зачесанных седых волос. Ее спокойное лицо с несколько надменным выражением казалось бледным.

– Что вам угодно?

Бушевавшая в груди сержанта ярость недавней схватки утихла. Опустив руку с пистолетом, он вошел, оттеснив женщину вглубь прихожей, нащупал на стене выключатель. Вспыхнувшая лампочка, забранная в старинный стеклянный плафон, осветила сверху лицо женщины, проложив тени, углубив морщины. Полутьма скрадывала возраст, но теперь сержант увидел, что перед ним почти старуха.

– Значит, ждали? – сквозь зубы процедил он, – подготовились, значит? Блатных наняли.

– Я не понимаю вас, – вздернув подбородок, сказала женщина, – загадками говорить изволите.

– Где Лада Белозерская? – сдерживая вновь закипающий гнев, спросил сержант.

– А в чем, собственно дело?

– Вот ордер на ее арест.

Женщина брезгливо покосилась на бумагу и, повернув голову к двери комнаты, выходящей в прихожую, чуть повысила голос.

– Лада, тут к тебе молодой человек пришел.

Сержант оттолкнул ее, распахнул дверь и ворвался в комнату. Горевшая на письменном столе лампа с зеленым абажуром освещала заправленную железную кровать с шишечками на спинке, платяной шкаф, низкий столик перед большим зеркалом. Сидевшая возле стола женщина поднялась, выжидающе глядя на сержанта. Он удивился спокойствию, сквозившему в ее движениях. Участвуя в обысках и арестах он нагляделся всякого, но такого хладнокровия, если не сказать безмятежности, просто не ожидал.

– Лада Алексеевна Белозерская? Вот ордер, вы арестованы по обвинению в антисоветской деятельности.

Она подошла ближе и сержант увидел, что она совсем молода – не больше двадцати двух, двадцати трех лет. Темный шерстяной костюм облегал ее статную фигуру, голова с точеными аристократическими чертами лица была высоко поднята, серые глаза смотрели внимательно, но без враждебности. Русые, почти пепельные волосы, были подстрижены коротко, как у комсомолки на агитационном плакате.

– Я готова, – сказала она, и только тут сержант увидел стоящий возле стола небольшой чемоданчик, – что за стрельба была?

– Где у вас телефон?

– В прихожей.

Старуха посторонилась, пропуская его к черному аппарату, висевшему на стене. Спрятав пистолет, он снял трубку, набрал номер. «Простое дело чуть не провалил! Что, первый год в органах?» – чертыхаясь про себя, представил он реакцию начальства.

– Слушаю? – возник в трубке недовольный, чуть хриплый голос.

– Товарищ майор, докладывает сержант Кривокрасов, арест произведен…

– Так в чем дело? Вези ее сюда!

– У нас двое раненых и один убитый.

– Что? Вооруженное сопротивление?

– Нет, какие-то уголовники напали на подходе.

– Черт тебя возьми, – рявкнули в трубке, – простое дело поручить нельзя! Высылаю помощь. Арестованную не упусти.

– Так точно, – Кривокрасов вытянулся и осторожно опустил трубку на рычаг.

Присутствующая при его разговоре пожилая женщина куда-то исчезла, из комнаты вышла девушка с чемоданчиком в руке.

– Где раненные?

– Вы врач?

– Будто вы не знаете, – слегка усмехнувшись, ответила она, – медсестра, работаю в Боткинской.

– Ладушка, вот, возьми, – пожилая женщина протянула ей сверток.

Девушка развернула его, и Кривокрасов увидел набор медицинских инструментов, бинты, вату.

– Спасибо, бабуля, – девушка поцеловала ее в щеку, – не скучай. Если будет возможность – я напишу.

– С богом, – женщина перекрестила ее.

Неся в одной руке чемоданчик, в другой сверток с бинтами, девушка прошла к входной двери. Кривокрасов, растерянно поглядев на старуху, захлопнул дверь в комнату, пошарил по карманам в поисках сургуча и печати, но, вспомнив, что сургуч был у Четвертакова, выругался и погрозил пальцем старухе.

– До обыска не входить.

Он нагнал девушку на лестнице. На первом этаже кто-то заскребся за дверью, в образовавшуюся щель выглянуло любопытное лицо мальчишки лет десяти. Кривокрасов цыкнул на него, обогнал спускавшуюся по ступеням девушку и первым вышел во двор.

Дождь прекратился. Серый рассвет заливал двор рассеянным светом.

Девушка приостановилась возле тела Четвертакова, приложила пальцы к шее, поднялась, качая головой.

– Ему уже не помочь.

– Сам знаю, – буркнул Кривокрасов.

На улице все было тихо. Сержант взглянул на часы – половина пятого. Дождевые тучи, казалось, нависли над самыми крышами. В безветренном воздухе стоял запах пороха и крови, заглушивший тонкий, почти неуловимый аромат распускающихся листьев. Здоровяк, которого Кривокрасов приложил в лоб рукояткой «ТТ», пришел в себя и, лежа на боку, поглядывал на стоящего над ним дворника. Вид у того был воинственный: с метлой наперевес он похаживал между лежащими, косясь на сидящего в машине Валиулина.

– Издрастуй, Лада. Вот, видишь, совсем война тут.

– Здравствуй, Равиль.

– Товарищ командир, – дворник вытянулся, поставил метлу к ноге, как винтовку, – вот этот, – он указал на здоровяка, – просил сильно: развяжи, говорит, черт не русский, я тебя резать стану! Ха, нашел дурака – я его развяжи, а он меня резать…

Белозерская присела возле Скокова, отвела его руку и, обернувшись к Кривокрасову, попросила помочь уложить раненного. Вдвоем они помогли Скокову прилечь прямо на тротуар. Лада вытащила из брюк окровавленную рубашку и развернула свой медицинский набор. Оторвав кусок марли, она смочила его из банки. В воздухе поплыл резкий запах спирта. Осторожно протерев кровь вокруг раны, она слегка надавила на края. Из ровного разреза булькнула кровь.

– Так, его надо срочно на операционный стол, – сложив марлю в несколько слоев, она прибинтовала ее к разрезу, опустила рубашку, – кто еще ранен?

– В машине сидит, – буркнул Кривокрасов.

Вдвоем они стащили с Валиулина гимнастерку. Тот морщился и охал, Белозерская обработала рану на плече, повернулась к Кривокрасову.

– Пуля застряла в мягких тканях, рана болезненная, но ничего серьезного. Надо только удалить пулю. Я думаю, проблем не будет. Вы вызвали врача?

– Вызвал.

– Я могу осмотреть других? – она кивнула в сторону бандитов.

– С ними порядок.

– И все-таки…

– Нет, – отрезал Кривокрасов, – садитесь в машину.

– Давайте, хотя бы, перенесем сюда раненного.

С помощью дворника они перенесли Скокова к машине, положили на заднее сиденье. Лада, несмотря на недовольство Кривокрасова, обработала рану на голове уголовника. Тот смотрел на нее снизу вверх прищуренными глазами, морщась, когда спирт попадал в ссадину. Перебинтовав ему голову, Белозерская шагнула к второму бандиту.

– Садитесь в машину, – скомандовал сержант.

– Но…

– Он не ранен, – Кривокрасов усмехнулся, – просто, возможно, детей не будет. Оно и к лучшему.

– К ушибленному месту надо приложить лед и…

– Ага. И в санаторий отправить. Об этом мы позаботимся.

Белозерская приподняла лежащего навзничь на сиденье Скокова и устроила его голову у себя на коленях. Сержант захлопнул дверцу и подошел к лежащим на мостовой бандитам.

– Ну-ка, Равиль, погуляй чуток.

– Слушаюсь, товарищ командир, – дворник сделал почти идеальный поворот «кругом» и отошел в сторону.

Кривокрасов присел на корточки, не спеша вытянул из пачки папиросу, закурил. Парень с повязкой на лбу настороженно следил за ним. Ноздри бандита задергались, ловя табачный дымок.

– Ну, парень, рассказывай, – мирно предложил Кривокрасов, – кого ждали, кто навел?

– Так исповедь не ведут, начальник, – лениво процедил парень, – ты меня за стол усади, папироску предложи. Тогда и разговор будет. А так базарить – порожняк гонять.

– Ты думаешь, на уголовку нарвался? – сержант затянулся, вынул из кармана удостоверение, – на, смотри, – раскрыв книжечку он поднес ее к прищуренным глазам парня. – Читать умеешь?

Бледное лицо парня побелело еще больше, хотя казалось, что это невозможно. Он сморщился, словно проглотил что-то гнилое, гадкое, выругался сквозь зубы.

– Так-то, друг, – Кривокрасов убрал корочки, – хочешь спокойно на кичман попасть – говори, как дело было. Хочешь кирпич нюхать – вольному воля.

Парень засопел. Кривокрасов прямо-таки почувствовал, как в его проспиртованном мозгу ворочаются тяжелые, как булыжники мысли.

– Ну, чего решил? Сразу скажу: будешь мне семерки плести – к барину кореш твой поедет, а на тебя повешу все, что есть. И товарища нашего убитого, и наган, и организацию нападения на работников НКГБ СССР. Вышак тебе светит, милый.

– Дай дернуть раз, – попросил парень.

Сержант откусил обмусоленный кусок папиросы, поднес окурок к его губам. Всосав оставшийся табак с одной затяжки, парень снова выругался.

– …твою мать! Кругом вилы! Значит так: стукнули нам, что гастролеры с Питера к бандерше пойдут. Мол, барыгу маранули, в теплые края собрались, а здесь шухер пересидят. И рыжья у них, мол, мешок. А товарища твоего Шнурок на перо посадил, я тут побоку. Вон Шнурок лежит, макинтош деревянный примеряет.

– Кто про гастролеров стукнул? – быстро спросил Кривокрасов.

– Бобер питерский. Его одна лярва на малину в Рощу привела. Ну, фарш сняли с него, а он и говорит: дело двинем – я в доле. Гастролеров кончим, барыш поделим и разбежимся. И жульман один подтвердил: в Питере шухер, барыгу известного приморили. Ссучился, стало быть, гаденыш.

– Какой он из себя?

– Кто?

– Бобер.

– Такой гладкий, важный. Чисто аблакат под деловыми.

Со стороны Новослободской послышалась сирена кареты скорой помощи. Кривокрасов поднялся на ноги.

– Ладно, потом подробно опишешь. Если не соврал – слово сдержу. «Скок» вам сошьем и лети в дом родной, там тебе уже клифт правят.

– Слышь, – парень перекатился на бок, – откуда феню знаешь?

– Пообщался с вашим братом, было дело, – усмехнулся сержант.

В домах уже зажигался свет – разбуженные выстрелами жильцы, наблюдавшие из темных окон, собирались на работу. Из подъехавшего автомобиля выскочил врач с двумя санитарами, тащившими носилки. Осмотрев Скокова, он тихо переговорил с Белозерской, дал знак санитарам. Раненого погрузили в карету. Кривокрасов залез внутрь, положил ему руку на плечо.

– Ты, это, держись, Семен.

– Миша, – прошептал Скоков, – это не она блатных наняла, – он показал глазами на девушку, – я уверен на все сто. Не тот человек.

– Разберемся, Семен. Ты, давай, не залеживайся.

Валиулина подсадили в карету, врач посмотрел на лежащих бандитов.

– А с этими что?

– С этими мы сами разберемся, – успокоил его Кривокрасов, – вы еще карету пришлите – у нас тут два трупа.

Скорая укатила и почти сразу вслед за ней появилась машина майора Кучеревского и тюремный фургон. Приехавшие с майором оперативники рассыпались возле места схватки. Из подворотни принесли тело Четвертакова. Кучеревский поманил к себе сержанта.

– Ну, давай, докладывай.

– Как я уже говорил, на подходе к дому попали в засаду. Четвертаков был сразу убит, Скоков тяжело ранен, Валиулину пуля попала в плечо. Их уже отвезли в госпиталь. Нападающих было трое. Один убит, двое задержаны. Арестованная Белозерская в машине, – Кривокрасов кивнул в сторону «ЭМ»-ки.

– Так, – протянул майор, доставая коробку «Казбека», – ну, и что думаешь?

– Я допросил одного из уголовников. Вон того, с забинтованной головой. Их навел кто-то неизвестный. Засаду ставили на гастролеров из Питера, несколько дней назад ограбивших скупщика краденного.

– Веришь ему? – прищурился майор.

– Похоже на правду. Впрочем, поговорить еще раз не помешает.

Они помолчали, глядя, как связанных уголовников грузят в фургон. Кучеревский вздохнул, затоптал окурок.

– За такую работу по голове не погладят, Михаил.

– Я виноват, мне и ответ держать, – хмуро сказал Кривокрасов.

– Ладно. Хорошо, хоть Белозерскую не упустили. Доставишь ее в отдел, сдашь следователю. Пусть снимет предварительный допрос, а ты пиши рапорт. В подробностях: как разрабатывали Белозерскую…

– Разработкой занимался не я, – угрюмо напомнил Кривокрасов.

– Значит, как проходил арест пиши, – раздраженно сказал майор. – К обеду рапорт должен быть у меня.

– Слушаюсь, – вытянулся сержант.

Откозыряв, он подошел к телу Четвертакова, снял фуражку, постоял молча несколько мгновений. Подъехавшие оперативники старались на него не смотреть. Резко развернувшись, сержант зашагал к машине.

– Пересаживайтесь вперед, – он отворил заднюю дверцу.

Девушка послушно вышла из автомобиля, устроилась впереди. Чемоданчик мешал – она то прижимала его к груди, то пыталась пристроить в ногах.

– Дайте сюда, – Кривокрасов забрал чемодан, бросил его на заднее сиденье, – не пропадет, не беспокойтесь.

Сев за руль, он включил зажигание, развернулся, в последний раз взглянул на тело Четвертакова и дал газ. По Селезневке он выехал к театру Красной армии, повернул направо, к Садовому Кольцу. Белозерская сидела рядом, внешне безучастная, словно она ехала не в тюрьму, а в таксомоторе возвращалась домой после театра.

Москва просыпалась. Шаркали метлами дворники в фартуках, звенели первые трамваи. Тучи постепенно таяли в утреннем небе, поливочные машины добавляли воды в лужи, оставшиеся после ночного дождя.

Девушка открыла окно. Свежий ветер ворвался в салон, разогнал запах крови, заставил не выспавшегося Кривокрасова поежиться от прохлады. Внезапно он почувствовал расположение к этой девчонке, впутавшейся в неприятности, скорее всего, по молодой глупости. Он посмотрел на ее гордый профиль, жалея, что скоро эта аристократическая красота исчезнет, померкнет в лагерных буднях. Лицо состарится, поседеют раньше времени волосы, упругая кожа покроется морщинами, словно забытое на ветке яблоко.

– Можно дать вам один совет? – неожиданно для себя самого спросил Кривокрасов.

– Если хотите, – она повернулась к нему лицом, убрала с глаз прядь волос.

– Не будьте такой независимой, Лада Алексеевна. Это раздражает. А уж следователя по вашему делу, от которого, поверьте, зависит очень многое, будет раздражать совершенно определенно.

– Какая разница, – устало сказала Белозерская, и Кривокрасов понял, что последние дни она ждала ареста и теперь чувствует нечто вроде облегчения.

– Разница такая, что десять лет без права переписки – это почти, что смертный приговор.

– Я наслышана о методах вашей работы и полагаю, что мое поведение на следствии мало что изменит.

Притормозив на красный свет светофора, Кривокрасов опустил стекло, закурил. Папироса горчила и, сделав пару затяжек, он выбросил ее в окно. Перед глазами стояло лицо Четвертакова с ниткой крови, тянущейся с безвольных губ. Сержант покосился на задержанную. Словно почувствовав его состояние, девушка съежилась на сиденье, будто стараясь сделаться незаметней.

– Скажите, кто были эти люди?

– Уголовники, – сержант переключил скорость, – готовили ограбление таких же, как они бандитов. Я, откровенно говоря, полагал, что это вы их наняли. Собственно, этот вопрос еще открыт.

– А какой смысл? Ну, отсрочила бы я свой арест, но я не бандит и не шпион, прятаться не умею. Да и не стала бы я прятаться. Вы не поверите, но я знала, что вы придете за мной. Не конкретно вы, товарищ сержант Государственной Безопасности, но то, что меня арестуют, я знала наверняка.

– Откуда? – насторожился Кривокрасов.

– Не знаю, – вздохнула девушка, – у меня бывают такие моменты, когда я вижу будущее. Это странно звучит, но это так. Я собрала вещи, – она кивнула в сторону лежащего позади чемоданчика, – мы посидели вечером с бабушкой, попрощались, поговорили напоследок. Мне кажется, я даже вижу место, куда меня отправят.

– Ну, и куда же?

– Там холодно, там суровая земля и холодное море, три четверти года там зима и метель заносит редкие дома. А спрятавшиеся в домах люди ждут тепла. Они обречены жить в том суровом краю, но у них есть преимущество – они свободны душой. Некоторые из них могут менять окружающий мир, чтобы не сойти с ума от безлюдья и безысходности, и они меняют его, помогая другим коротать бесконечную ночь.

Кривокрасов хмыкнул.

– Ну, насчет холода и суровой земли – это и я вам скажу, не обладая никакими предвидениями.

Остановив автомобиль, он посигналил перед массивными воротами. Вышедший в калитку дежурный в форме бойца внутренних войск, узнал Кривокрасова и дал знак. Створки ворот поползли в стороны.

– Не забудьте то, о чем я вам говорил, Лада Алексеевна.

– Спасибо, Михаил Терентьевич.

Сдавая арестованную дежурному офицеру, Кривокрасов не мог никак сообразить, что его встревожило. Лишь придя домой, в общежитие холостых сотрудников НКГБ, он понял: она назвала его по имени-отчеству.

Глава 8

Машина Кривокрасова ушла в сторону Суворовской площади и в доме, напротив проходного двора, ведущего к дому Лады Белозерской, опустилась занавеска.

– А Миша постарел, – сказал мужчина лет сорока.

Отступив от окна вглубь комнаты, он, пряча огонек спички в ладонях, прикурил папиросу. Лицо у него было обветренное, как у морского волка, резкие морщины пролегли от крыльев носа к опущенным углам рта. Спичка казалась крошечной в его крепких сильных пальцах.

– Да, постарел. И хватку потерял, – добавил он, поморщившись. – За такое задержание я бы с него семь шкур спустил.

– Ну, Виктор Петрович, – его собеседник, франтоватый мужчина лет тридцати пяти, в распахнутом легком пальто, темном костюме, светлой рубашке и галстуке, легко поднялся из кресла, – сделайте скидку. Он же не «малину» шел накрывать, а арестовывать безобидную девушку. Да и оперативники третьего управления не чета вашим операм. Они, понимаете, привыкли не встречать сопротивления.

– Все равно, не дело это. Почему за домом не следили? Почему пошли без разведки? Он положил своего сотрудника, черт возьми!

– Но арест он произвел и бандитов задержал.

– Какой ценой? Ладно, – Виктор Петрович махнул рукой, – не желаете чайку на дорожку?

– Не откажусь.

Они прошли на кухню. Мужчина в пальто нашарил на столе спички, зажег конфорку, поставил чайник.

– Где-то здесь я видел заварку, – пробормотал он, шаря по полкам впотьмах.

– Включите свет, Николай Андреевич, уже можно. Хотя, постойте, – Виктор Петрович подошел к окну. Внизу, на улице, пожилой мужчина в офицерской форме, раздавал задания оперативника, подкрепляя слова скупыми жестами. – Вы знаете майора?

– Да. Майор Кучеревский Валентин Леонидович. В органах с тысяча девятьсот двадцать девятого года. Не службист, но лямку тянет исправно. На собраниях чаще помалкивает, голосует, как большинство. Очень хорошо чувствует, что от него хочет начальство и потому на хорошем счету в управлении. Но он нас интересует постольку – поскольку. Над ним тоже есть начальство. Именно на том уровне мы и будем работать.

– Каким именно образом, интересно знать, товарищ Смирнов [8]? – отходя вглубь комнаты, спросил Виктор Петрович.

Николай Андреевич пожал плечами.

– Люди, в массе своей, хорошо поддаются внушению. Вот, к примеру, майор Кучеревский. На задержание Белозерской должен был выехать другой сотрудник, но, – с притворной скромностью он развел руками, – поехал ваш бывший подчиненный. Вам покрепче?

– Да. Ох, чувствую, подставили мы парня.

На плите забулькал чайник. Николай Андреевич выключил газ, насыпал в кружки заварки, залил кипятком. Включив свет, он уселся на табурет, подобрав под себя полы пальто. Виктор Петрович устроился напротив. За окном послышался шум отъезжающих машин. Хлебнув кипятку, Виктор Петрович закашлялся, раздраженно бросил папиросу в мойку. Как все просто у тебя, он мельком взглянул на собеседника. Внушению, видите ли, хорошо поддается! А как мне внушить своим ребятам, что Гвоздя взяло третье управление ГБ? Тут байки про случайность не помогут, парни тертые, сыскари от бога. Хорошо, хоть Колька Кривокрасов взял – все-таки свой, муровец, хоть и бывший. Как этому пижону удалось втереться в доверие к уголовникам? Сколько мы не трясли бывших подельников Гвоздя, сколько «марух» не запугивали, никто его не сдал, а этот…

– Я к ним прибыл под видом солидного адвоката, – неожиданно сказал Николай Андреевич, – «аблаката», как они говорят. Позволил себя «подцепить» на Ленинградском вокзале некой женщине легкого поведения, которая была явно напугана, что в ее квартире пасется Гвоздь. Мысли так читались на ее лице, мне даже не пришлось глубоко копать в ее неразвитом мозгу. Я проиграл некоторое количество денег, а потом невзначай упомянул о заезжих гастролерах, сорвавших неплохой куш в Питере. Все остальное было просто.

– Действительно, проще некуда, – Виктор Петрович успел оправиться от удивления, вызванного откровенностью собеседника, – однако, попрошу вас хотя бы мои мысли не читать. Льщу себя надеждой, что мой мозг более развит, в отличие от той женщины легкого поведения, – он немного передразнил интонацию собеседника, – и мне не хотелось бы, чтобы в нем копались.

Он взглянул на часы – половина седьмого. Пора, однако. Допив чай, Виктор Петрович поднялся, ополоснул кружку, перевернул ее и поставил на полку.

– Я так понимаю, – сказал он, – что работа Кривокрасова не ограничится задержанием девушки.

– Вы правильно понимаете. Ему придется поехать с ней.

– То есть, – Виктор Петрович удивленно поднял бровь, – в лагерь, что ли?

– В лагерь. На Новую Землю. Нам до зарезу необходим там человек, способный защитить ее от лагерного произвола. Хотя, по моим сведениям, порядок в лагере относительно либеральный, после назначения нового начальника.

– А старый куда делся? – спросил Виктор Петрович, думая о своем.

– Медведь задрал.

– ?

– Обыкновенный белый медведь, – Смирнов слегка улыбнулся, – он тоже оказался легко внушаем. Я имею в виду медведя.

– Ну, знаете… Я уж лучше буду своих «урок» ловить. Им уж наверняка проще внушить подписать чистосердечное признание, чем медведя заставить загрызть нужного человека.

– И правильно сделаете. У вас это очень хорошо получается.

– Спасибо, – едко ответил Виктор Петрович, – иначе меня не держали бы начальником отдела особо тяжких преступлений.

Он погасил свет, постоял у входной двери, прислушиваясь к звукам на лестничной клетке, щелкнул замком и, пропустив вперед Смирнова, вышел из квартиры. Заперев дверь, он стал спускаться по темной лестнице, придерживаясь за перила. В подъезде отчетливо пахло кошачьей мочой и кислыми щами. Возле дома они простились. Николай Андреевич надел шляпу, коротко поклонился и, чуть задержав в своей руке протянутую Виктором Петровичем ладонь, спросил:

– А чья это квартира, если не секрет.

– Оперативная квартира, – проворчал тот, – и чем реже мы будем ее использовать – тем лучше. Здесь мы обычно встречаемся с осведомителями из уголовного мира, Николай Андреевич. Я согласен сотрудничать с вами, но основная моя работа, все-таки, связана с реальностью. Всего доброго.

– Все взаимосвязано, – беспечно ответил Смирнов, – вы не стали бы специалистом в своей области, не будь у вас дара предвидения. Желаю удачи, – он приподнял шляпу, и зашагал к Новослободской улице легкой небрежной походкой: шляпа на затылке, руки в карманах распахнутого пальто, легкий шарфик небрежно наброшен на шею.

– Пижон, – пробормотал Виктор Петрович, глядя ему вслед, – «дар предвидения»! Медведей они гипнотизируют! Тоже мне, Мессинг нашелся.

Николай Андреевич предложил ему сотрудничать около года назад, пообещав в противном случае, доложить, куда следует о его паранормальных способностях. Взяв слово, что сотрудничество не пойдет во вред стране, Виктор Петрович согласился – выбора Смирнов ему не оставил.

Глава 9

В кабинете было темно из-за задернутых тяжелый штор. Настольная лампа с черным металлическим абажуром высвечивала открытую папку на столе. Ладу Белозерскую привели к следователю после того, как дежурный офицер принял ее под расписку, а в отдельной комнате пожилая женщина в темно-синей форме профессионально обыскала ее. У Лады отобрали все вещи, оставив только носовой платок. Стул, на котором она сидела, был с неудобной прямой спинкой и жестким сиденьем. Она не сразу рассмотрела человека, сидящего за столом – яркий свет лампы мешал и к тому же, она была немного испугана. После того, как Кривокрасов привез ее сюда, ни одной доброжелательной мысли она не уловила в гулких полупустых коридорах огромного здания. Женщина, которая обыскивала ее и рылась в чемоданчике, небрежно перекладывая вещи, думала только о работе. Конвоир, мельком оценив фигуру идущей впереди него девушки, переключился на мысли о зарплате. Следователь, прятавшийся в тени, за светом лампы, казался ей вообще неживой фигурой, без мыслей, без чувств, без желаний.

Следователь подался вперед, его руки легли на папку, лампа высветила тонкий нос и полные чувственные губы. Перевернув несколько страниц, следователь сцепил пальцы в замок, вывернул ладони, хрустнув суставами, и взглянул на девушку.

– Меня зовут Константин Гаврилович Бирюков, я буду вести ваше дело, – он помолчал, пошуршал бумагами. – Значит, скрываем дворянское происхождение, Белозерская? – голос у него был обманчиво мягкий, текучий, обволакивающий.

– Товарищ следователь…

– Я тебе не товарищ! – внезапно заорал тот, ударив кулаком по лежащему перед ним делу.

Это было так неожиданно, что Лада вздрогнула. Будто издалека пробились мысли этого человека. Рваные, бессвязные: изжога мучит – напрасно вчера коньяк пил; кошка любовницы, сволочь, снова нагадила в ботинок; путевка в санаторий на Минводах, опять уплыла…, а девочка ничего. Жаль, не довелось присутствовать при обыске. Ничего, если дадут санкцию…

– Для вас я – гражданин следователь, – сказал он уже обычным голосом, опустил глаза с длинными ресницами, перечитал что-то в папке. – Указали, что происхождением из мещан, а на самом деле? Дворянский род, имение в Тульской губернии, – он помолчал, вышел из-за стола, обошел его и присел на край напротив Лады. Склонившись вперед, приблизил смазливое лицо к девушке, обдал крепким запахом одеколона и вчерашнего перегара, и внезапно опять заорал, – попили кровь крестьянскую, живоглоты?

Лада подалась назад, насколько позволяла спинка стула, старясь не слышать смеси неприятных запахов.

– Я не понимаю… Имение? Я даже не была там. Знаю, что было какое-то имение, еще в шестнадцатом году отец передал его в земскую управу – поддерживать имение семья была не в состоянии. Мать преподавала в гимназии, а отец был офицером флота и денег, просто, не было, чтобы…

– Отец – Белозерский Алексей Николаевич, капитан третьего ранга, потомственный дворянин, арестован в тысяча двадцать первом году, как участник белогвардейского заговора. Мать – Белозерская Наталья Андреевна, урожденная…

Сквозь скороговорку следователя пробилось столь явное желание унизить, подчинить ее себе, что Лада закрыла глаза, стараясь отвлечься, подумать о чем-то постороннем.

– На меня смотреть, – рявкнул следователь, направляя лампу ей в лицо.

От яркого света в глазах поплыли радужные круги.

– …скрывают только те, кто замышляет недоброе. Советская власть дала тебе все: возможность учиться, работать! Чем ты отплатила ей? Ты думала, мы не узнаем? – опять мягкий, вкрадчивый голос, – хочешь расскажу, чем закончили твои родители?

Лада словно наяву увидела заметенные снегом деревья, стылые каменные стены бывшего монастыря, строй обессилевших людей…

– Нет, прошу вас, не надо.

Следователь вернулся за стол, налил себе воды из графина, жадно выпил. Перелистнув несколько страниц в папке, снова поднял на нее томные глаза, обрамленные длинными ресницами. «Наверно нравится женщинам, – мельком отметила Лада, – офицер НКГБ, вкрадчивый голос, смазливое лицо».

– Выпейте соды, гражданин следователь. От изжоги очень помогает, – негромко посоветовала она.

Следователь моргнул раз, другой. В лице его что-то дрогнуло, задергался нервным тиком глаз, по шее метнулся вверх – вниз острый кадык.

– Итак, вы отказываетесь отвечать на вопросы, гражданка Белозерская, – наконец сказал он.

– Я не услышала ни одного конкретного вопроса, – сказала Лада.

– Так и запишем, – словно не слыша ее, пробормотал следователь, черкая ручкой в папке, – ничего, у нас языки быстро развязываются.

Мысли, которые мелькали в его голове, привели Ладу в замешательство, если не в ужас. «Господи, неужели такое возможно?» Каземат, стол, она, распростертая на столе, притянутая ремнями…

Следователь поднял глаза, облизнул полные губы.

– Как сказал Буревестник Революции: если враг не сдается, его… что? Правильно, уничтожают его, врага, то есть! Под корень вражье семя! Ты думаешь, старуху мы пощадим? Ошибаешься. С ней и возиться долго не придется – сама сдохнет, только увидит, как тебя…

Бабушку сюда, к этому самовлюбленному садисту? Безумный гнев закружил ей голову. Не было больше света, бьющего в лицо, не было враждебных стен, был только этот человек, которого надо остановить! Ее взгляд пробился сквозь световую завесу от стоваттной лампы, ударил следователя в лицо, нащупывая глаза. Во что бы то ни стало остановить, стереть память, заставить забыть страшные слова, обрекающие на смерть единственного родного человека…

Следователя бросило на спинку стула, лицо его исказилось, побагровело, будто огромное давление распирало череп изнутри, грозя взорвать голову, лопнуть, подобно телу глубоководной рыбы, внезапно поднятой к поверхности.

Опомнившись, Лада отвела взгляд, стараясь сбросить заряд ненависти, растворить, выплеснуть на что-то неодушевленное. Подпрыгнул и лопнул граненый графин на столе, следователь, чертыхаясь, бросился стряхивать воду, отодвигая бумаги в сторону.

– Дежурный, – срывающимся голосом закричал он, – конвой сюда, быстро.

Через несколько минут в кабинете появился конвоир.

– Арестованную в камеру, в одиночку, – стараясь не смотреть на девушку, скомандовал он.

– Извините, гражданин…

– Завтра извиняться будешь, – прошипел он, поднимая на нее бегающий взгляд, – завтра мы с тобой по-другому поговорим. Увести.

– Н-да, любопытный экземпляр, – комиссар госбезопасности третьего ранга задернул шторку, закрывающую длинную горизонтальную прорезь в стене.

– А я что вам говорил, – Николай Андреевич Смирнов, в светлом костюме и галстуком на белоснежной рубашке, отошел от стены и присел в кресло, – какие вам еще тесты нужны?

– Пожалуй, что никаких. Можно отправлять. Хотя, я бы все-таки денек повременил – сломать ее, по-моему, не так уж и сложно, а тогда даже Новую Землю она восприняла бы, как землю обетованную, – он рассмеялся, довольный каламбуром. – Кажется, следователь ее основательно напугал.

– Этот неврастеник? – Смирнов пожал плечами, – он не напугал ее, а заставил разозлиться, только и всего. Не советую доводить ее до крайности. И уж никак не при помощи этого идиота.

– Зачем вы так. Старательный работник, может, немного увлекающийся. Такие кадры мы ценим.

– Кадры решают все, – задумчиво проговорил Смирнов, поднимаясь, – и все же, не медлите. Завтра же этапируйте Белозерскую в лагерь. Или моих полномочий для вас недостаточно?

– Вполне достаточно. Что вы, в самом деле, Николай Андреевич.

– Вот и хорошо. Желаю здравствовать, – Смирнов пожал комиссару руку, подхватил со стола шляпу и плащ и вышел из комнаты.

Комиссар тяжело посмотрел ему вслед, снял телефонную трубку, набрал номер.

– Алло, да, я. Где там у нас человечек из Управления Лагерей? Ага, давай-ка его ко мне, – он опустил трубку на рычаг. – Вот так, дорогой Николай Андреевич. Полномочия – полномочиями, а свой глаз на месте не помешает.

Бирюков привычно предъявил пропуск на выходе, козырнул дежурному. Тяжелая дверь неохотно выпустила его на улицу. Вечерело, начинался дождь. Он поправил фуражку, прикидывая, как лучше сделать: остановить таксомотор, или поехать на метро? Взглянул на часы – время было вдоволь, раньше девяти вечера Людмила не ждет. А и подождет немного – ничего страшного. «Зайду-ка я в Елисеевский, вот что», – решил он.

Редкие автомобили катили по площади Дзержинского, оставляя за собой водяную пыль. Он пропустил легковушку и наискосок побежал через площадь в сторону Кузнецкого моста. Бирюков был уже рядом с Пушечной, когда с Большой Лубянки вырвался грузовик. Едва успев отскочить в сторону, он матюгнулся и погрозил вслед кулаком. Обернувшись, он еще успел увидеть бьющий в лицо свет фар, успел поднять руки, но крик его уже был не слышен в визге тормозов.

Перед глазами встало лицо Лады Белозерской, ее страшный взгляд, который чуть не убил его.

Капот трехтонного «ЗИСа» ударил его в грудь, повалил под колеса. Грузовик подпрыгнул, переваливаясь колесами через изломанное тело, задние колеса наехали на смятую грудную клетку, медленно перекатились… Грузовик встал, из дверцы выпрыгнул белый, как простыня шофер. Придерживаясь за кузов, он подошел к сбитому человеку, вгляделся, сорвал с головы кепку, скомкал ее и сунул ее в рот, пытаясь сдержать крик при виде смятого тела в форме офицера госбезопасности.

– Вот рапорт, товарищ майор, – Кривокрасов положил на стол листок бумаги, чуть отступил и, щелкнув каблуками, приложил руку к фуражке, – разрешите идти?

– Нет, не разрешаю, – майор отодвинул рапорт на край стола, достал из папки листок и протянул его Михаилу, – вот, читай.

«Приказ по третьему отделу НКГБ СССР. Сержанта Государственной безопасности Кривокрасова Н.Т…» Дочитав приказ до конца, Михаил молча положил его на стол.

Майор Кучеревский тяжело поднялся из-за стола, сцепил руки за спиной и подошел к окну.

– Я сделал все, что мог, – глухо сказал он, и повторил, – все, что мог. Ты знаешь, людей у нас не хватает, поэтому я…, – он махнул рукой, – что теперь говорить.

– Что же меня, в ГУЛАГ переводят? – глядя в сторону, спросил Кривокрасов.

– Единственно, чего я смог добиться, это то, что ты будешь продолжать числиться за нашим ведомством. Так, что перевод – простая формальность. Считай это командировкой. Ответственным заданием, если хочешь. Сутки на сборы. Завтра отбываешь. С Ярославского вокзала, купейный вагон.

– Разрешите идти? – сухо спросил Михаил.

– Постой, – поморщился Кучеревский, – ты едешь не просто сопровождающим. Не знаю, уж кто такая эта Белозерская, но приказано глаз с нее не спускать, понял? Охранять день и ночь. И в дороге и, по возможности, в лагере. С вами едет старший инспектор Шамшулов, он из Управления Лагерей. Вот и будете вместе с ним во взаимодействии, так сказать, конвоировать эту девицу. В лагере будешь подчиняться только коменданту лейтенанту ГБ Назарову.

Кучеревский подошел к Кривокрасову, подал руку.

– Надеюсь, ты там не задержишься, Михаил. Желаю удачи. Да, Скокова прооперировали, врачи говорят – будет жить. Ну, все, бывай, Миша.

Кривокрасов пожал протянутую ладонь, четко повернулся кругом и вышел из кабинета. Обида за необоснованный перевод, который он считал наказанием за некачественно проведенное задержание Белозерской, душила его. «Покатился по наклонной, – подумал он, – МУР, потом Третий отдел, а теперь – ГУЛАГ. Дальше только самому за решеткой очутиться».

Глава 10

Москва – Архангельск

Шамшулов спустил с верхней полки босые ноги с болтающимися завязками кальсон, пошевелил пальцами.

– Эй, граждане, вставать пора, – он спрыгнул в проход, потянулся, – эх, нигде так не спится, как в поезде. Если, конечно, душа чиста. Так, гражданка Белозерская?

Лада натянула одеяло до шеи, отвернулась к стене.

– Ха, а у вас вид того. Синяки вон, под глазами. Не спалось?

– Отстань от нее, – Кривокрасов отбросил одеяло, сел на полке, – где мы едем? – он отодвинул занавесу на окне.

За стеклом мелькали темно-зеленые ели и сосны, изредка голые березы и осины прореживали густой лес, подступивший вплотную к железнодорожным путям.

– К Вологде подъезжаем, – сообщил Шамшулов, натягивая гимнастерку. Он забрал с вешалки полотенце, кинул его на плечо, влез в сапоги, – так, я умываться. Чтобы к приходу все встали.

Он рывком открыл дверь купе и вышел в коридор. Кривокрасов поднялся, прихватил со стола папиросы, взял полотенце и выглянул из купе. Шамшулов, насвистывая «Марш Буденного» и не очень-то заботясь, спит кто-нибудь еще в вагоне или нет, проследовал к туалету.

– Лада Алексеевна, вы бы действительно, поднимались, – сказал Михаил, закрывая за собой дверь.

Придерживаясь за стенки вагона, Кривокрасов прошел к тамбуру. Навстречу попался хмурый проводник с седыми висячими усами. Предупредив пассажира, что через десять минут перекроет туалеты, он пошел дальше, бормоча про себя, что, мол, чего не спится людям – пять утра. Возле туалета Кривокрасов остановился, опустил стекло и с наслаждением закурил. Никотин ударил в голову, закружил на мгновение. «И ни в коем случае натощак не курить» – вспомнил он слова врача из госпиталя, усмехнулся. Как же не закурить, когда натощак папироса самая сладкая.

За дверью плескался и покрякивал от удовольствия Шамшулов. Ветер, летящий мимо приоткрытого окна, нес запах паровозного дыма, сгоревшего угля из печки проводника.

Весна здесь, севернее Москвы, еще не набрала силу – только-только распускались почки. На стоящих вдоль пути деревьях, молодая зелень еще не радовала глаз, но даже пасмурное небо не портило впечатление от пробуждающейся к жизни природы. Лес внезапно отступил от полотна, ушел вдаль темной стеной. Поплыли мимо раскисшие поля. Вдали, возле леса, притулилась деревенька, над избами курился дым. Одинокий трактор тащил в поле то ли сеялку, то ли плуг – отсюда было не разобрать.

Щелкнула задвижка на двери. Кривокрасов выбросил окурок в окно, обернулся. Шамшулов, с покрасневшим от холодной воды лицом, шагнул навстречу.

– О, молодец. Не то, что эта барышня. Раз – и готов. А ее что, одну оставил? Непорядок, товарищ сержант Государственной Безопасности!

Кривокрасов глянул вдоль вагона. Двери в купе были закрыты, проводник суетился в другом конце, растапливая печурку под титаном. Сержант ткнул Шамшулова в грудь твердым, как гвоздь пальцем, подталкивая обратно в туалет. На лице у того отразилось недоумение, он нерешительно отступил. Кривокрасов шагнул вперед, захлопнул за собой дверь.

– Ты вот что, милый. Ты у себя на зоне командуй, понял? – не переставая давить пальцем, сказал он, растягивая слова на блатной манер. – Я тебе не вертухай скурвившийся, и не безобидник лагерный. Я в органах девять лет и начальство у меня свое. Мне его хватает во как, – он провел ребром ладони по горлу. – И девчонку не трогай. Это тебе не блатных в «столыпине» парить. Едет она в спецлагерь и отношение к ней должно быть, как к оступившемуся, но раскаявшемуся гражданину, а не к врагу народа. Если ты забыл инструктаж, так я напомню.

– Ты кого защищаешь? – лицо Шамшулова пошло красными пятнами, – интеллигенцию гнилую? Деклассированный элемент? Ты же партиец! Да она…

– Я тебе все сказал, – Кривокрасов открыл дверь, – освободи помещение.

Шамшулов боком стал протискиваться мимо него, остановился, дохнув запахом нечищеных зубов.

– Что-то ты к ней неровно дышишь, товарищ сержант. Как бы тебе…

Кривокрасов сгреб его за гимнастерку, рванул к себе и, прижавшись лбом к голове, прошипел в масляные глаза:

– Еще слово и в Вологде ты отстанешь от поезда, сука. Слово даю. По слабости здоровья отстанешь. А поправлять ты его будешь долго. Может даже всю жизнь.

Проводив Шамшулова глазами, Кривокрасов умылся, расчесал волосы, поскреб ладонью щетину на подбородке. Побриться бы, конечно, не мешало. Еще со времен работы в МУРе он привык, чтобы с утра на лице не осталось никаких следов ночи, какая бы она не была. А ведь приходилось и в засадах сутками сидеть, и малины воровские трясти, не глядя день за окном или ночь. Все тогда было ясно, все понятно: вот бандит, грабитель, убийца – возьми его и хорошим людям станет легче жить. А сейчас? На кого укажут пальцем, тот и враг. Дело есть дело, он никогда не отказывался вести слежку, арестовывать, но иногда в душу закрадывалось сомнение: а так ли все просто? Что ж получается: человек честно жил, работал, а его – раз под белы руки за то, что он из дворянской или купеческой семьи! «Вот вернусь и попрошусь обратно в МУР», – подумал он и тут же невесело усмехнулся. Если даже Кучеревский не знает, надолго ли его откомандировали, то лучше уж тянуть лямку, там, куда послали и не думать о скором возвращении. Да-а, подкинула жизнь работенку – заключенных охранять.

Лада вышла из купе, Кривокрасов посторонился, пропуская ее. У девушки был, действительно, не выспавшийся вид. Шамшулов забросил на свободную верхнюю полку постельные принадлежности и матрацы и, расстелив на столике газеты, доставал из вещмешка продукты.

– Отец, – окликнул Кривокрасов проводника, – чайку не организуешь?

– Подождать придется, – проворчал тот, – вот, это чудо раскочегарю. Сколько раз говорил начальству – дымоход прочистить. Хоть сам в трубу полезай!

Вдвоем быстро порезали чуть зачерствевший кирпич черного хлеба, почистили вареную в «мундире» картошку. Шамшулов развернул тряпицу, вытащив увесистый шмат сала, покрытого кристаллами соли.

– Ты как насчет по рюмочке? – спросил он, глядя в сторону.

– В шесть утра? Нет, спасибо.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Шамшулов, – а я приму для бодрости.

Он взял у проводника стакан, выбив сургучную пробку, налил себе граммов сто водки и, залпом выпив, налег на сало. Кривокрасов вяло пожевал хлеба, макнул в соль картошку. Всухомятку еда не лезла в горло. Шамшулов снова налил.

– Вот ты обижаешься, а зря, – сказал он, – с этой девкой еще мороки не оберемся. Уж ты мне поверь – я мно-огих видал. Вся из себя гордая! Дворянка, мать ее за ногу! Да мы их в семнадцатом, – он рубанул воздух ребром ладони, – во как! Будь здоров!

Водка проскользнула ему в глотку, словно мышь в знакомую нору – даже кадык на покрасневшей шее не дернулся.

– Тебе сколько лет? – спросил Кривокрасов.

– А что? – насторожился Шамшулов, – ну, тридцать два.

– Значит, говоришь, в семнадцатом ты их – во как!

– Ну, это я к слову, – отмахнулся тот, – но уж этим интеллигентишкам спуску не дадим! Это они поначалу гонор показывают, уж я-то знаю. В лагере мы их к блатным определяли, а те сами разбираются. Не хочешь по-людски – перо в бок, и – привет родителям. Ты молодой еще, Миша, горячий. Все справедливость ищешь. А они враги! Вот повидаешь с мое…

– Да мне и своего хватает, – усмехнулся Кривокрасов.

– Чего там тебе хватает, – отмахнулся Шамшулов, – я ведь с командира отделения охраны начинал, ага. В Соловках еще, в двадцать восьмом. А вот, дослужился до старшего инспектора, – он потер рукавом серебряную звезду в петлице. – Там, на Соловках, у нас все просто было: возьмешь, бывало, попа какого, или этого, из офицерья, да в лесу его к сосне привяжешь, в чем мать родила. А на следующий день он уже и холодный. Гнус там – жуть, кровь сосут, что твои упыри. Зимой еще проще: выведешь такого…

Дверь в купе отворилась, Лада вошла, повесила полотенце, присела на полку. Лицо у нее посвежело, разгладились морщинки в уголках глаз.

– Завтрак, – кивнул на стол Кривокрасов, – присоединяйтесь.

– А у меня огурчики соленые есть, будете? – Лада вытащила чемодан, достала банку огурцов и поставила ее на стол.

– Не откажусь, – кивнул сержант.

– О-о, вот это закуска, – Шамшулов потер ладони, – выпьете с нами.

– Нет, благодарю, – вежливо отказалась девушка.

– Во, а я что говорил, – обрадовано воскликнул инспектор, – брезгует.

– Нет, просто я водку не пью, да и рано еще…

– Ну, шато-марго у нас не подают. Мы люди простые, из пролетариев. Так вот, сержант, слушай дальше, на Соловках-то как было: выведешь его на снег в одном белье, руки за спину, стреножишь и пускаешь гулять, – Шамшулов развеселился, вспомнив, по его мнению, забавные эпизоды, – а он и скачет в сугробе – греется, значит…

– Вы знаете, я выйду в коридор, подышу, – сказала Лада.

Она закрыла за собой дверь, не прикоснувшись к еде.

– Видал? – спросил Шамшулов, – видал? Не нравится, значит, а?

– Ты, инспектор, не пей больше, – посоветовал Кривокрасов, – оставь на обед.

– Еще купим. Вагон-ресторан есть, значит, не пропадем! Ты куда?

– Пойду насчет чая узнаю, – успокоил его сержант.

Он вышел в вагон. Белозерская стояла у приоткрытого окна, закрыв глаза. Ветер трепал ее русые волосы. Кривокрасов подошел к ней, хотел окликнуть и вдруг заметил на ресницах слезы. Он кашлянул. Девушка открыла глаза, быстро вытерла глаза.

– Ветром надуло, – попыталась она улыбнуться.

– Это не ветер, Лада Алексеевна, я же вижу. На вас так подействовали его рассказы? Хотите, я его заставлю замолчать?

– Спасибо, Михаил Терентьевич, но, я думаю, не стоит портить с ним отношения. Нам еще сутки почти ехать, да и в лагере он тоже будет рядом. Мне бы не хотелось настраивать его против себя. Я просто вспомнила, – она запнулась, быстро взглянула на Кривокрасова, – ах, вы все равно все знаете из моего дела. Так вот, бабушка мне говорила, что последняя весточка от родителей дошла с Соловков.

Губы у нее задрожали, на глазах опять блеснули слезы.

– Ну-ну, вот, возьмите, – Кривокрасов протянул ей свой платок, – постарайтесь успокоиться. Таким людям, как наш инспектор, нет ничего приятнее, чем видеть слабость других.

– Спасибо. А как вы попали на эту работу? Если, конечно, не секрет.

– Какой там секрет. Я, вообще-то, работал в уголовном розыске. Семь лет в МУРе. Тогда его еще называли просто «угро». А вот с год назад, примерно, направили меня во второй отдел Комиссариата Внутренних дел. Сейчас это третье управление. Вроде, как на усиление. Не мое это, Лада Алексеевна…

– Простите, – перебила она, – не могли бы вы называть меня просто Лада?

– Хорошо, тогда вы меня – Михаил.

– Договорились.

– Так вот: поначалу даже проще было – люди, которых мы э-э… разрабатываем совсем другие. Более чистые, что ли. Уголовный мир – это грязь, подонки в большинстве…

Она смотрела прямо ему в лицо, слушая настолько внимательно, что он даже ощутил некоторую гордость – как же, смог заинтересовать такую девушку. Образованная, умная, к тому же, есть в ней что-то, из-за чего ее дело выделили из обычной текучки. Кривокрасов говорил, вспоминая работу в уголовном розыске, старался припомнить забавные эпизоды, чтобы заставить ее забыть хоть на короткое время свое положение. Забыть, что едут они в лагерь, к черту на рога. Он вспомнил то, что знал о Севере, о Новой Земле. Как-то в ресторане с ребятами из МУРа отмечали удачную операцию, а за соседним столиком гуляли летчики Полярной авиации. Как-то незаметно они сблизились, сдвинули столы и пошел разговор за жизнь. Выпито было немало, но все же в голове остались картины суровой жизни за Полярным кругом: ураганные ветры, когда бочки с горючим парят в воздухе, привязанные канатами к земле; метели, заметающие упавшего человека в считанные секунды; белые медведи, прогуливающиеся по поселку. И над всем этим занавес Северного сияния: розовые, синие, зеленые сполохи, с шелестом парящие в черном небе…

По вагону пошел проводник, постукивая в двери купе.

– Вологда, подъезжаем к Вологде.

– Сколько стоим? – спросил Кривокрасов.

– Стоянка двадцать минут.

За окном побежали одноэтажные домики пригорода. Серые, окруженные голыми деревьями, с едва начавшими распускаться листьями, они казались тусклыми, неживыми под серым пасмурным небом. Поезд сбавил ход, закачался, застучал на стыках разбегающихся от сортировочной станции путей.

– Я никогда не ездила в поезде так далеко, – тихо сказала Лада. – Раньше я мечтала поехать в Крым – бабушка мне рассказывала, как они отдыхали там в Гурзуфе, в Ялте. Мне ее рассказы в детстве заменяли сказку. А иногда мне снятся удивительные страны: огромные, какие-то неземные города на берегу океана. Странные, доброжелательные люди, которые говорят со мной, как с маленькой девочкой – спокойно, вежливо, с некоторым оттенком превосходства, будто я пришла к ним из варварского мира, который они уже отчаялись изменить, преобразовать. Если бы вы знали, Михаил, как тяжело возвращаться в действительность после таких снов.

– И все-таки, вам повезло больше – я редко вижу сны, но если вижу, то приходят в них ко мне друзья. Те, кого зарезали, застрелили. Снятся те, кто это сделал и разговаривают они совсем не доброжелательно. Даже и не разговаривают, а «по фене ботают».

– Значит, я все-таки счастливее вас, – чуть улыбнулась девушка. – А мне можно будет выйти на перрон?

– Конечно. Если не против – я составлю вам компанию. В противном случае компанию составит наш старший инспектор.

Показалось двухэтажное здание вокзала, крашенное казенной темно-зеленой краской, с коричневой надписью под крышей: «Вологда». Состав дернулся раз-другой и остановился. Из купе стали выглядывать заспанные пассажиры. Кривокрасов с Ладой прошли к выходу, сержант первым вышел из вагона, протянув руку, помог ей спуститься по высоким ступеням. Перрон был пуст, если не считать нескольких пассажиров, куривших на свежем воздухе и трех-четырех теток, бегавших вдоль вагонов с кульками семечек и мисками с мочеными яблоками, клюквой и брусникой. Кривокрасов купил кулек семечек и они не спеша пошли вдоль поезда по серому асфальту платформы.

– А вы знаете, – сказала Белозерская, – я много читала об Арктике, и о Новой Земле. Помните, когда пропал дирижабль «Италия» с профессором Нобиле? Тогда, по-моему, все увлеклись романтикой Севера. Как мы с бабушкой следили за газетными сообщениями, о-о! Ледокол «Красин», полет Чухновского, Мальмгрен, Амундсен. Помните? А эпопея «Челюскина»?

– Помню, конечно. Только у нас не обо всем писали. Вы знаете, к примеру, что на спасение челюскинцев были направлены средства, которые должны были задействовать для завоза продуктов в несколько колымских лагерей? Многие тогда в лагерях на Колыме и в устье Лены не пережили зиму.

– Боже мой, – Лада остановилась, – неужели это правда?

– Да. Такая была цена спасения экспедиции Шмидта. Пойдемте-ка назад – вон, проводник уже торопит с посадкой.

Они уже подходили к вагону, когда из него вывалился Шамшулов. Он был красен и держался преувеличенно прямо. Галифе слегка сползли на кирзовые сапоги, гимнастерка без ремня болталась на нем, как ночная рубашка. Оглядев перрон мутным взором, он поманил к себе ближайшую тетку с семечками.

– Семечки жареные, – забормотала она, протягивая газетные кульки, – яблочки моченые, клюковка, брусничка.

– Так, яблоки, гришь, – инспектор перекатил на протянутой миске несколько яблок, облизал палец, – годится. Ну-ка, давай сюда.

– Куда вам пересыпать?

– Себе пересыпешь, – хохотнул Шамшулов, – а брусника где? Давай, давай, что ты, как кулацкое отродье, жмешься, – прихватив одной рукой две миски, он подмигнул женщине, – еще соберешь.

– А деньги? – растерянно спросила та.

– Деньги мы скоро отменим, – пообещал Шамшулов.

– Да как же это? Я милицию позову.

– Милицию? – прищурился инспектор, – ну-ка, что там у тебя за газетка с семечками? Никак «Правда»? Ты что, в передовицу «Правды» свои гнилые семечки завернула. А если там портрет Иосифа Виссарионовича?

– Что ты, что ты, – замахала руками женщина, – нету там никаких портретов.

– Нету? Тогда семечки мне вот сюда загрузи, и будем считать, что я ничего не видел, – он оттянул объемистый карман галифе.

Тетка послушно высыпала в карман семечки и засеменила в сторону, поминутно оглядываясь. Победно оглядевшись, Шамшулов полез в вагон. Лада взглянула на Кривокрасова. Тот, чтобы не встречаться с ней взглядом, раскуривал папиросу.

– Вы видели, Михаил? Он же просто ограбил ее.

– Давайте садиться, Лада Алексеевна, – сказал тот, отбрасывая изжеванную папиросу. – Несмотря на всеобщее равенство, некоторые, все же, выглядят ровнее перед законом.

Шамшулов ждал их с довольным видом. На столе в мисках зеленели яблоки, краснела клюква и брусника.

– Ну, теперь-то не откажетесь? – спросил он, приподнимая на две трети пустую бутылку.

– Я, помню, одного «щипача» прихватил в трамвае, – сказал присаживаясь Кривокрасов, – кошелек у пассажирки вытянул, а там и рубля не было. Так сел он у меня на три года, как миленький.

– Это ты к чему? – нахмурился Шамшулов.

– Так, к слову пришлось. Пить я не буду, Лада Алексеевна, думаю, тоже. Так, что гуляй в одиночку.

– Ну, была бы честь предложена, – инспектор вылил водку в один стакан, махнул залпом и, прихватив яблоко, полез на свою полку.

Состав дернулся, загудел паровоз. Платформа поплыла мимо, поезд, набирая ход, вышел со станции.

Скоро с верхней полки послышался храп. Шамшулов выводил носом затейливые рулады, причмокивал, что-то бормотал. Кривокрасов поморщился, взглянул на Ладу. Девушка смотрела в окно, пробегавшие столбы бросали мимолетную тень на ее тонкое, бледное лицо. Михаил вспомнил, что она так и не поела с утра, оглядел столик с остатками завтрака. Огурцы Шамшулов подъел, оставив в банке один надкусанный, на картошке отпечатались строчки из газет, а сало в тепле размякло и вид имело не самый аппетитный. Подсчитав в уме командировочные, Кривокрасов предложил Ладе сходить в вагон-ресторан. Девушка сначала не соглашалась, но Михаил настоял, сказав, что скоро все они будут жить на государственном пайке, а деньги на Новой Земле тратить, судя по всему, негде.

Ресторан находился через три вагона, два из которых были плацкартными. То и дело спотыкаясь о мешки, узлы и баулы, уворачиваясь от снующих детей, они кое-как протиснулись вперед, вдыхая ни с чем не сравнимый запах большого скопления людей. Запахи могли начисто отбить аппетит, если бы Кривокрасов и Лада не были столь голодны. В проход свешивались босые ноги, кто-то ел селедку, кто-то курил, не обращая внимания на окрики проводника. Едкий махорочный дым пластами плавал в забитом людьми вагоне и над всем этим висел визг и воинственные крики детей, ругань соседей, деливших верхние и нижние полки, смех и переливы гармошки.

Зато вагон-ресторан был полупустой. Сонная официантка проводила их к дальнему столику и предупредила, что из горячего может предложить только яичницу и вчерашние котлеты с гречкой. Кривокрасов вопросительно взглянул на Ладу. Она кивнула, и он заказал и то, и другое, плюс кофе и шоколадку для Лады, и чай для себя.

– Может быть, хотите вина? У них должно быть сухое, может даже из Крыма, – предложил он.

– Нет, спасибо, Михаил. Я редко выпиваю, а сейчас, вроде, и повода нет.

Поев, он купил пачку «Герцеговины Флор» – гулять, так гулять, предложил папиросу девушке. Она сказала, что не научилась, а теперь поздно и Кривокрасов закурил сам. Ресторан постепенно заполнялся. Официанты рассаживали пассажиров, разносили заказы.

Поезд летел мимо полустанков, грохотал по мостам через неспешные равнинные реки средней полосы. Лес то придвигался к железной дороге, то уходил, уступая место голым полям. Здесь, в глубине страны, не было показной столичной помпезности, нарочитого благополучия подмосковных колхозов. Вперемежку с автомобилями у переездов стояли, поджидая прохода поезда, телеги, запряженные уставшими лошадьми, причем гужевой транспорт явно преобладал. Земля здесь родила плохо, не то, что на Украине, или Северном Кавказе, редко в проносящихся мимо деревнях можно было увидеть кирпичный дом – преобладали деревянные избы в один, редко в два этажа. «Долго, – подумал Кривокрасов, – ой как долго еще поднимать страну».

Они вернулись в свой вагон. Кривокрасов прилег, Лада достала из чемоданчика книгу. «Бесы» – подсмотрел Михаил название. «Надо будет попросить почитать», – подумал он и незаметно для себя задремал.

Под вечер, на станции Плесецк, где поезд стоял пять минут, Кривокрасов сбегал в привокзальный буфет, купил вареную курицу, три бутылки пива и краюху хлеба. Шамшулов, сделавший за день несколько набегов в вагон-ресторан, приносил в купе только коньяк. Выпить с ним он больше не предлагал, закусывал яблоками и клюквой, подхватывая ее прямо пальцами, и заваливался спать.

Михаил убрал со стола объедки, разделал курицу, нарезал хлеб и толкнул инспектора в плечо.

– Ужинать будешь?

Тот, свесив с полки растрепанную голову, ошалело огляделся, потер лицо и, буркнув, что поужинает в ресторане, сполз вниз, натянул кое-как сапоги и ушел

– Нам больше достанется, – прокомментировал Михаил, – прошу. Предупреждаю сразу: я проголодался, так, что не зевайте.

Улыбнувшись, Лада подсела к столу.

За окном сплошная чернота. В свете проносящегося поезда, сразу за насыпью, поблескивала вода. Мимо проносились искры из паровозной трубы. Болотистая равнина отодвинула от железной дороги лес, исчезли деревни, даже полустанки и переезды больше не встречали скорый поезд поднятыми флажками смотрителей и обходчиков. Кривокрасов выбросил папиросу и, захлопнув окно, вернулся в купе. Шамшулов храпел, окончательно упившись коньяком, Лада, отвернувшись к стене и накрыв голову подушкой, тоже, казалось, задремала.

Поворочавшись, Кривокрасов понял, что не заснет, перевернулся на спину и, заложив руки за голову, задумался. Последняя ночь на Большой Земле – так полярные летчики называли все, что лежит южнее побережья Карского, Баренцева, Восточно-Сибирского морей и моря Лаптевых. В других обстоятельствах, возможно, он был бы даже рад побывать на арктических островах. В свое время Кривокрасов тоже отдал дань романтике покорителей русского Севера. Георгий Седов, Руал Амундсен, Фритьоф Нансен… В других обстоятельствах – да, но не так. Не лагерным охранником, хоть и называется это по-другому. Что может его ждать на Новой Земле? Колючая проволока, бараки, населенные отчаявшимися, вымотанными стужей и жизнью людьми. Вьюги, тусклое негреющее солнце, вымороженная пустая земля… Люди? Какие там люди? Местные – ненцы, вроде бы. Бьют морского зверя: моржей, котиков, кого там еще? Черт его знает. Медведи белые, песцы, эти, хомяки… нет, лемминги, кажется. И Северное Сияние. Судя по рассказам летчиков, это что-то необыкновенное, но и сияние надоест, если видеть его каждый день.

Кучеревский сказал, что лагерь необычный. Кривокрасов слышал, что есть так называемые «шарашки», где серьезные ученые, арестованные, как враги народа, работают на оборону страны. Скорее всего, и лагерь на Новой Земле нечто подобное. Что можно там производить, в отрыве от всего мира? Над чем работать в таких нечеловеческих условиях? Необычный лагерь, необычные люди. Лада тоже необычная… Тогда, во время ареста, она назвала его по имени-отчеству, коме того, говорит, что предвидела свой арест именно в тот день. Подготовилась, собрала вещи, простилась с бабкой. Потом, эти ее странные сны с необычными, неземными городами. Эх, надо было подробней расспросить ее об этом. Хотя, что я понял бы? Да ничего! Тут или врач нужен, или священник, а я ни то, ни другое. К врачам, хотя бы обращался, а к священникам и близко не подходил, поскольку в бога не верю. Нет, был один священник. Осенью его арестовали, встречал я его в управлении. Тоже, странная история: арестовали, а суда, вроде и не было. Никакого. Даже «тройка» не заседала. Говорят, видели его потом на Лубянке, уже не в рясе, а в штатском костюме и, похоже, работал он в каком-то секретном отделе…

Едва слышный щелчок замка на двери купе заставил Кривокрасова насторожиться и приоткрыть глаза. Дверь дрогнула, подалась в сторону. Кто-то стоял там, неразличимый в темноте ночного вагона. Щель стала шире, за дверью обозначился силуэт человека. Кривокрасов напряг мышцы, готовясь к броску. Луна, нащупавшая брешь в задернутых занавесках, узким лучом скользнула в купе, пробежала по столику и тусклым светом отразилась от ствола пистолета, возникшего в проеме. Кривокрасов вырвал из-под головы подушку и, что есть силы швырнув ее в дверь, словно подброшенный пружиной метнулся следом. Сдавленно вскрикнула Лада. Рванув дверь в сторону, Михаил успел перехватить оружие за ствол и резко вывернул его в сторону большого пальца нападавшего. Человек застонал, но успел левой рукой нанести Кривокрасову удар в лицо. Тот потерял ориентировку и, опрокинувшись на спину, влетел в купе. Пистолет брякнулся на пол, искать его в темноте не было времени. Снова оказавшись в коридоре, Михаил успел увидеть спину убегавшего человека. В два прыжка догнав его возле купе проводника, он схватил его за полу плаща. Человек развернулся, занося руку. Кривокрасов резко подался влево, инерция повлекла нападавшего вперед, вслед за пролетевшим мимо цели кулаком и Кривокрасов без замаха ударил его в лицо правой. Мужчина охнул, выбросил ногу, целясь в пах. Михаил отпрянул, выпустив одежду противника, снова бросился вперед, но тут из своего купе, суетливо напяливая на нос очки, выскочил проводник в нижней рубашке. Мужчина с резким выдохом нанес ему удар, проводник коротко вскрикнул, заваливаясь назад. Михаил подхватил его, положил на пол, потеряв драгоценные секунды. Когда он выскочил в тамбур, там уже никого не было. Открытая дверь вагона хлопала, раскачиваясь в такт движению поезда. Ухватившись за поручни, Михаил выглянул наружу. Пахло сгоревшим углем и болотом: ржавой водой, гниющими растениями. Луна освещала болотистую равнину, кое-где поросшую группками чахлых деревьев. Возле полотна никого не было, никто не бежал прочь от железнодорожных путей. Всматриваясь назад, Кривокрасов вроде бы увидел темную фигуру, поднявшуюся с насыпи, но тут поезд стал поворачивать и, показалось ему, или он действительно видел выпрыгнувшего на ходу человека, сказать было трудно.

Глава 11

Лада Белозерская сидела на корточках возле лежащего на полу, слабо постанывающего проводника. Она была в байковой пижаме, босиком.

– Ну, дайте же посмотреть, – приговаривала она, пытаясь отвести его руку от лица, – я медсестра, я сразу увижу, что там у вас.

Пассажиры, казалось, не слышали шума схватки – во всяком случае, двери всех купе были закрыты. Кривокрасов отстранил Ладу, подхватил мужчину под мышки и, втащив в купе, посадил на полку, прислонив спиной к стенке. Проводник, наконец, опустил руки. Очки висели криво, зацепившись проволочной дужкой за ухо, одна линза была разбита, левый глаз стремительно оплывал опухолью, превращаясь в узкую щелку. Несколько мелких стекол впились в лицо.

– Аптечка есть? – деловито спросил у него Михаил.

– Есть. Вон там, в ящике.

Кривокрасов зажег верхний свет, достал аптечку. В купе вошла Лада, успевшая накинуть кофточку и мягкие тапочки без задников.

– Дайте-ка я, – она склонилась над проводником, приподняла к свету его сморщенное лицо, – Михаил, принесите мой медицинский набор, – велела Лада не допускающим возражений тоном.

– У него здесь вот аптечка…

– Мне нужен мой набор. Видите, здесь стекла. Ничего страшного, сейчас мы их удалим, – успокоила она заворочавшегося мужчину, – смажем йодом, как новенький будете.

Шамшулов спал, перемежая храп бормотаньем и причмокиванием. Кривокрасов, включил свет, отнес сверток с инструментом Ладе и, вернувшись в купе, подобрал с пола пистолет. «Вальтер», девять миллиметров. Он присел за столик, выщелкнул обойму, передернул затвор. Выскочивший из ствола патрон упал на пол, покатился под полку. Михаил поднял его, поднес к глазам. Так. Значит, он был готов стрелять, значит, это не ограбление. Блатные, даже если идут на дело с пушкой, стараются без нужды не убивать – за «мокруху» могут и к стенке поставить. Интересный расклад. Пистолет был совсем новый, с удобной, ухватистой рукояткой. Кривокрасов понюхал ствол, повозившись немного, разобрал оружие и посмотрел ствол на свет. Н-да… Хорошая машинка. Такую он видел только один раз, на складе вещьдоков. Изъят тот «Вальтер» был у бывшего работника первого управления, вернувшегося по вызову из-за границы, изобличенного в шпионской деятельности, осужденного и расстрелянного в двадцать четыре часа. Кривокрасов собрал пистолет, поставил на предохранитель и посмотрел на спящего Шамшулова. Надо будет проводника предупредить, чтобы помалкивал и с Ладой поговорить. Незачем товарищу старшему инспектору знать о ночном госте. Стукнет, ведь, вошь барачная, так потом замотаешься рапорты и объяснения писать. Спи, товарищ Шамшулов – совесть твоя чиста.

Михаил убрал оружие в чемодан, налил полстакана коньяку и отнес в купе проводника. Лада уже вытащила из его щек осколки стекол, замазала йодом и старик стал похож на странно татуированного туземца с какого-нибудь острова в южных морях. Он тихо постанывал, перебирая пальцами остатки своих очков и на чем свет костерил «подлецов безбилетных, шныряющих меж честных людей в поездах дальнего следования». Кривокрасов не стал разубеждать его насчет выпрыгнувшего с поезда человека, а молча подал стакан. Проводник настороженно принюхался, оживился и, причмокнув, выпил коньяк.

– Вы уж бригадиру того, обскажите, как дело было, – попросил он, – а то скажет: напился, начнет пассажиров опрашивать. А я ведь, почитай, двадцать лет в проводниках, да! А еще может штраф с меня вычесть, за нарушение, ага. Вы уж ему…

– Не волнуйтесь, – успокоила его Лада, – вы ни в чем не виноваты, мы все расскажем, как было.

– Вот и спасибо, дочка, – проводник закивал головой, как китайский болванчик, – вот и ладно. А голова, чего-то кружится…

– Вы прилягте, отдохните.

– В Архангельск когда прибываем? – спросил Михаил.

– В пять сорок по расписанию, – сказал проводник, укладываясь на полке. – Вы уж меня толкните, если задремлю.

– Толкнем, – пообещал Михаил.

– А еще остановка будет в Исакогорке. В три часа. Там вагоны отцепят, что на Молотовск пойдут, ага.

Лада и Кривокрасов вышли в коридор, прикрыв за собой дверь и погасив в купе свет. Белозерская хотела отнести медицинские инструменты, но Михаил остановил ее.

– Как вы думаете, кто это был?

– Ума не приложу, – сказала девушка, кутаясь в кофту, – может, вор?

Кривокрасов внимательно посмотрел на нее. Она держалась прекрасно, несмотря на то, что была разбужена среди ночи не самым приятным способом.

– Ладно, идите, постарайтесь заснуть, – сказал он.

Белозерская ушла в купе, а он остался возле окна. Поезд замедлял ход, чаще постукивали колеса на стыках рельс – приближался транспортный узел. Рельсы разбежались веером запасных путей, на которых стояли товарные составы. Преобладали платформы с огромными стволами деревьев. Впечатление было, будто поезд пробирается по лесной просеке, вдоль которой прошелся ураган, поваливший вековые сосны и ели.

Показался дощатый перрон, клацнули буфера, поезд несколько раз дернулся и остановился. Кривокрасов выглянул в окно. Возле вагонов суетились сцепщики в замасленных робах с дорожными фонарями в руках. Михаил окликнул одного, спросил, долго ли стоять придется. Мужик ворчливо ответил, что сколько надо, столько и простоят. Потом, видимо смилостившись над страдающим бессонницей пассажиром, буркнул, что минут десять.

Кривокрасов обратил внимание, что на станции почти нет освещения, однако, несмотря на середину ночи, на улице царил полумрак, словно уже наступили рассветные часы. Он посмотрел вдоль поезда. Возле вагонов стояли проводники, однако пассажиров на платформе не было.

Позади щелкнула дверь. Лада выглянула в коридор, подошла и встала рядом. От нее исходило уютное домашнее тепло, и у Михаила внезапно возникло чувство, будто он дома, вышел покурить на лестничную клетку, а эта женщина, давно знакомая, ставшая самым близким человеком, вышла позвать его домой, обеспокоенная долгим отсутствием. Сейчас она прислонится к нему, положит голову на плечо, он обнимет ее и …

– Это, наверное, Исакогорка? – спросила Лада, и наваждение рассеялось.

– Похоже, – сухо сказал он, – не выходите на перрон, сейчас, видимо, поедем.

– Я только проверю, как там проводник.

– Насчет происшествия: я думаю, не стоит посвящать в него товарища Шамшулова.

– Хорошо, я ему не скажу, – сказала она.

«В тридцать лет – жены нет, и не будет», – вспомнил он поговорку, провожая девушку взглядом.

Состав, наконец, разделили. Большая часть поезда ушла по боковой ветке, к оставшимся вагонам прицепили паровоз и до самого Архангельска ехали уже без остановок.

Минут за двадцать до прибытия Кривокрасов растолкал Шамшулова. Тот долго не мог понять, в чем дело, вертел растрепанной головой.

– Что-то я перебрал, наверное, – буркнул он, спрыгивая с полки, – а коньячку не осталось?

– Что, душа горит? – усмехнулся Михаил.

– Ох, горит, – Шамшулов вылил остатки коньяка в стакан, выпил, поморщился и стал одеваться, – а где наша барышня?

– В окошко смотрит.

– Прощается с цивилизацией, – хмыкнул старший инспектор, – и это правильно.

Вещей у всех троих было немного, только у старшего инспектора оттягивал руку объемистый кофр, и поэтому, пока остальные пассажиры копошились в купе, распихивая вещи по чемоданам и мешкам, они первыми сошли с поезда. Шамшулов вытер со лба похмельную испарину, огляделся. Встречающих было немного. Двухэтажное кирпичное здание вокзала выглядело унылым, низкие тучи повисли, казалось, над самой крышей.

– Вроде бы, нас встречать должны, – пробормотал Шамшулов, – ага, вот кто-то идет.

К ним подошел высокий стройный мужчина в военной форме, со «шпалой» в петлицах, приложил руку к фуражке. Кривокрасов отметил спокойные серые глаза, небольшой шрам над правой бровью.

– Товарищи Кривокрасов, Шамшулов и Белозерская?

– Старший инспектор Шамшулов, сержант Кривокрасов и заключенная Белозерская, товарищ капитан, – поправил его Шамшулов.

– Лейтенант Госбезопасности Назаров, – поправил его в свою очередь мужчина, – комендант спецлагеря. Доехали нормально?

– С ветерком, – отозвался Шамшулов.

– Были небольшие проблемы, – сказал Кривокрасов, – я бы хотел с вами кое-что обсудить.

– Хорошо, по дороге обсудим. Лада Алексеевна, позвольте чемоданчик.

Лейтенант взял у Белозерской чемодан и зашагал вперед, указывая дорогу. Шамшулов, кряхтя, поднял свой кофр, забросил на плечо вещмешок.

– Далеко идти? – недовольно спросил он, еле поспевая за быстро идущим Назаровым.

– Нас ждет автомобиль.

Через здание вокзала, пустое, с крашенными серой краской стенами, прошли к выходу.

– Попрошу в машине ничего не обсуждать, – сказал Назаров.

– А куда едем?

– В Молотовск.

– В Исакогорке наш состав расцепили и половина ушла на Молотовск, – недоуменно сказал Кривокрасов.

– Это когда? – насторожился Шамшулов.

– Спали вы, товарищ старший инспектор.

– А-а.

– Тот состав идет на стройку. Ее ведет двести третье Управление Строительства НКВД. Работают на стройке заключенные Ягринлага, а заводских специалистов собирают со всей страны. Не надо, чтобы нас видели слишком много людей, – сказал Назаров, направляясь к стоящему поодаль Газ-М1.

Из автомобиля выбрался худощавый мужчина в кирзовых сапогах, заляпанных глиной, видавшем виды пальто и кепке.

– Знакомьтесь, – представил его Назаров, – товарищ Сапрыкин, главный инженер завода.

Сапрыкин помог всем разместиться, с трудом устроив в маленьком багажнике кофр Шамшулова. Лейтенант усадил Белозерскую на переднее сиденье, сам, вместе с Кривокрасовым и Шамшуловым сел позади.

– Дороги у нас не очень, – предупредил инженер, усаживаясь за руль, – так, что не обессудьте. А я вам пока расскажу про город. Так вот, – начал Сапрыкин, выруливая со стоянки, – первые упоминания относятся аж к двенадцатому веку. Новгородцы построили здесь Михайло-Архангельский монастырь…

Чувствовалось, что по истории города инженер большой специалист. Бегло пробежавшись по датам, помянув воевод Ивана Грозного, построивших деревянную крепость на правом берегу Двины, он перешел к современной истории, называя улицы, по которым резво бежал автомобиль.

– …проспект Дзержинского, Феликса Эдмундовича; Краснофлотский мост, улица товарища Урицкого, безвинно убиенного врагами революции…

Преобладали в городе каменные дома в один-два этажа, несмотря на ранний час, уже было довольно людно. Выехали на набережную. За парапетом Северная Двина медленно несла серые мутные воды к Белому морю. Через окраину, застроенную, в основном, длинными бараками, выехали в пригород. Здесь попадались и настоящие поморские избы-пятистенки, огороженные высокими заборами с крепкими воротами.

Высоченные корабельные сосны, прямые, как мачты парусника, обступили дорогу за городом. Лес стоял прозрачный – подлесок еще не зазеленел, коричневые стволы, желтые к вершине, казалось упирались в самое небо. Справа, сквозь лес, уходила к морю Двина, слева деревья уходили в чащу, постепенно сливаясь в сплошную стену.

– А, сосны какие! – воскликнул Сапрыкин, – всю Европу лесом обеспечивали, пока у них там война не началась. Где еще найдешь такие?

– В тайге на лесоповале сколько угодно, – буркнул Шамшулов, зажатый справа лейтенантом, а слева Кривокрасовым.

– Может быть, – согласился инженер, – только у нас они прямо у моря, считай, а из тайги еще вывезти надо. Товарищ капитан, вас куда подвезти-то.

– Там, причал есть временный, где уголь разгружают.

– А-а, это в западном конце завода, – кивнул Сапрыкин. – Видели, какого гиганта на стапеле заложили? Еще в тридцать девятом. Линкор «Советская Белоруссия», шестьдесят пять тысяч тонн! Ни у кого такого нет, а у СССР будет! Флагман флота. Мимо будем проезжать – покажу. Попомните мои слова: завод номер четыреста два всю страну кораблями обеспечит. И Северный флот, и Тихоокеанский и Черноморский, и Балтийский!

Лес кончился, а с ним и подсохшая твердая дорога. Впереди она петляла по пустошам, вырубкам. Заговорившись, Сапрыкин не успел затормозить, и ГАЗ влетел в колею, забитую жидкой грязью.

– Ты полегче, историк, не дрова везешь, – проворчал Шамшулов.

Навстречу стали попадаться полуторки и трехтонные грузовики, почти все порожняком. Буксуя, они уступали дорогу легковушке, плывущей в грязи по самые ступицы колес.

– На карьер, – пояснил Сапрыкин, – за щебнем, за песком. Днем здесь машины сплошняком идут, повезло, что рано едем.

Молотовск представлял из себя целый барачный город. Похожие друг на друга двухэтажные дома, не мощенные улицы. Деревьев было мало.

– А откуда деревьям взяться, – словно прочитав мысли приезжих, сказал Сапрыкин, – тут почти везде болота были. Осушили, засыпали. Пока вот так живем.

Он сбавил скорость, въезжая на территорию завода. Слева стояли строящиеся заводские цеха, справа тянулся огромный стапель. Несмотря на раннее утро, на нем уже кипела работа. Минут пятнадцать ехали мимо строящегося гиганта, наконец впереди показался деревянный причал, на вбитых в дно толстенных сваях. Пришвартованный пароход издали показался совсем небольшим, но когда подъехали поближе, оказался и вовсе крохотным. Сапрыкин подрулил к трапу, помог выгрузить вещи.

– «Самсон», – прочитал название корабля Шамшулов, оглядывая низкие борта в пятнах ржавчины, – что за корыто облезлое!

– А не нравится – не плыви, – отозвался стоящий возле трапа старик в поношенной морской фуражке, расстегнутом кителе и свитере под ним, – невелика потеря и груза меньше – быстрее пойдем.

– Ладно, Евсеич, сбавь обороты, – сказал Назаров, – прошу на борт, товарищи.

Он попрощался с инженером, подхватил чемоданчик Белозерской и, подав ей руку, помог подняться по шаткому трапу. Кривокрасов, кивнув Сапрыкину, пошел следом. Позади всех, чертыхаясь, двигался старший инспектор.

– Девице – отдельная каюта, а вам, милые, в одной спать придется, – сказал старик, встречая их на палубе.

– Это как понимать…, – начал было Шамшулов.

– А как хочешь, так и понимай, мил человек, – отрезал Евсеич, – на борту я царь и бог, где скажу, там и будешь ночевать.

– Наш капитан, потомственный помор, Никита Евсеевич Кулаков, – представил его Назаров, – давайте размещаться.

– Вот-вот, размещайтесь, – одобрил капитан, – сейчас отваливать станем – с приливом пойдем, по высокой воде.

Кривокрасов прошел за Назаровым. Каюта была крохотная, на две койки и еще одна подвешивалась к потолку, наподобие гамака. На одной койке уже лежали вещи Назарова, Шамшулов бросил кофр на другую, уселся и с вызовом посмотрел на Николая. Тот пожал плечами – ссориться с инспектором не хотелось, а в гамаке он не спал с детства. «Вот и вспомню, как это делается», – подумал он. Пол под ногами задрожал.

– Отваливаем, – сказал Назаров, – не хотите в последний раз на Большую Землю взглянуть?

– Пожалуй, надо, – согласился Кривокрасов.

– Было бы чего глядеть, – пробурчал Шамшулов, расстегивая застежки кофра.

Матрос втащил трап на борт, соскочил на причал, сбросил петлю каната с кнехта возле носа судна, пробежал к корме, проделал то же самое и вспрыгнул на борт. Подрабатывая машиной, «Самсон» отходил от причала. Ширилась полоса воды, отделяя корабль от берега, кричали чайки над головой. Винт, поднимая со дна муть и отгоняя за корму щепки, обрывки газет и всякий мусор, толкал пароход к выходу из бухты. Кривокрасов закурил, поднес спичку Назарову.

– Долго плыть? – спросил он.

– Пять-шесть суток, если шторма не будет.

Евсеич проводил Ладу в каюту. Койка возле переборки, иллюминатор, привинченный к полу столик, шкаф. Капитан развел руками.

– Извиняй, красавица, если что не так. Корабль не пассажирский.

– Нет-нет, что вы, очень даже уютно, – успокоила его Лада.

– А ты что ж, ученый, или как? На Новую Землю-то зачем едешь? – полюбопытствовал старик.

– В лагерь, Никита Евсеевич.

– Вон чего, – старик почесал голову, – ну, ты не горюй шибко. Я слыхал, что Сашка, лейтенант, стало быть, со своими зеками в ладу живет. Даже, вроде как, коммуной. Ага. Он парень-то простой, не заносится. А прежнего-то начальника медведь задрал.

– Ой, – воскликнула Лада, – что ж там, медведи есть? И прямо по лагерю ходят?

– Ну, по лагерю, не по лагерю, а начальника съел. Во как. Ну, ладно, ты тут разбирайся, да подходи на мостик. Чайком угощу. Как звать-то тебя?

– Ладой зовут. Обязательно приду, спасибо.

– Хорошее имя, – одобрил Евсеич, – а то теперь в моде какие-то Даздрапермы, да Октябрины.

Лада разобрала вещи, присела на койку. Вот и все, кончилась прежняя жизнь. Москва, больница, бабушка… теперь это все так далеко. Будто в другой жизни. Странно, но она уже не чувствовала того страха, который буквально изводил ее в первое время после ареста. Словно что-то подсказывало: эти перемены к лучшему. Лада горько улыбнулась – что может быть хорошего в исправительно-трудовом лагере, даже если там относительно либеральные порядки? Впрочем, посмотрим, ждать осталось недолго. Тряхнув головой, она отбросила тяжелые мысли и вышла из каюты.

Кривокрасов и Назаров курили на корме, Шамшулова не было видно. Лада кивнула им, и по металлической лесенке поднялась в рубку. Капитан, покуривая маленькую трубку, стоял рядом с рулевым – молоденьким парнишкой в ватнике и тельняшке под ним. Они обернулись на звук открывшейся двери.

– Заходи, красавица, заходи, – Евсеич поддержал ее под руку, – вот, присаживайся, – он подвел ее к высокому вращающемуся стулу, чуть позади рулевого колеса. Сейчас, чайку, как обещал. Не рыскать на курсе, – рявкнул он так неожиданно, что Лада вздрогнула.

Парнишка у руля, засмотревшийся на девушку, перехватил, упущенный было, штурвал и крутанул его, выравнивая курс.

Евсеич погрозил ему коричневым пальцем и достал из рундука объемистый термос.

– Германский, – похвалился он, – двое суток тепло держит.

Матросик у руля фыркнул.

– А я говорю: двое суток, – повысил голос Евсеич.

Вытащив пробку, он налил чай в железную кружку, хитро посмотрел на Ладу.

– Может, по-марсофлотски?

– А это как? – спросила она.

– О-о, сейчас расскажу. Вот, наливаешь в кружку чай, но не доверху. И доливаешь коньяком. Отпиваешь и снова доливаешь коньяк. Снова отпиваешь, и снова доливаешь. И так до кондиции.

Паренек снова фыркнул.

– Венька, – прикрикнул Евсеич, – ты вперед смотри, а не уши развешивай. Так что, Ладушка, спробуешь? – он умильно улыбнулся, сморщив и без того морщинистое лицо.

– Лучше я так, без коньяка, – улыбнулась в ответ Лада, – хорошо?

– Ну, как знаешь.

Старик был, по всему видно, словоохотливый. Лада поудобнее устроилась на стуле, грея руки о кружку и поглядывая то на Евсеича, прохаживающегося по рубке с трубочкой в зубах, то вперед, на нос судна, идущего в открытое море. Берега по бортам корабля отступали, скрадываясь в мягкой дымке. Назад ей оглядываться не хотелось – там уходила за корму Большая Земля, прежняя, размеренная жизнь. На носу, облокотившись о борт, стояли Кривокрасов с Назаровым, чайки вились над ними так низко, что, казалось, хотели подслушать, о чем они говорят.

Евсеич изредка подходил к рулевому, кидал взгляд на картушку компаса, хотя ввиду берега компас, в принципе, был не нужен, кивал, выпуская клуб дыма, и продолжал неспешно бродить по рубке.

– …небольшая команда, семь человек всего. А больше-то и не надо. Двое в машине, два рулевых, двое палубных, да я – шкипер, штурман, боцман и сам себе старпом. И швец, и жнец, и на дуде игрец. Ежели, конечно, шторм, то тяжко. Море, оно баловства не прощает, особливо северное. А наше и подавно. Тут вот, под восточным берегом песок гуляет, ага. Гряды песчаные течением то туда, то сюда наносит. У нас осадка невелика, а и то опасаться приходится. А возле западного, там и каменные гряды есть, банки, стало быть. Но они, слава богу, на месте стоят.

Парнишка у руля, видимо, не раз слышавший эти рассказы, изредка кивал, как бы подтверждая слова капитана. Лада попыталась представить себе шторм: как бросают корабль мутные от пены водяные валы; как заливают волны, прокатывающиеся по палубе стекло рубки, а штурвал норовит выскользнуть из рук, поставить волне борт и тогда – конец. Нет спасения оказавшимся в воде людям. Какой ты ни есть пловец, в ледяной воде не протянешь и десяти минут. Скрутит холодом, перехватит дыхание, забьет рот вода, вздохнуть захочешь, а вместо воздуха – горько соленая пена. И жилет спасательный не спасет – остановится сердце, и будешь плавать поплавком, а чайки выклюют глаза, оборвут до кости лицо, и если найдут такого бедолагу, все одно не опознают.

Лада передернула плечами, прогоняя противные мурашки, побежавшие между лопаток, сделала большой глоток горячего чая.

– А зимой? Зимой-то, наверное, еще страшней? – спросила она.

– Замерзает иной раз Бело-море зимой, – сказал Евсеич, – почитай, до самого Моржовца замерзает. Это остров такой на Мезенской губе. Покажу его – как раз мимо пойдем. В суровые зимы Горло так льдом забито бывает, что никакой ледокол, хоть «Красин», а хоть «Сибиряков», не пробьется. Сейчас таких зим, почитай, и нет, а раньше, о-о! Торосы ледяные в два, в три роста человеческих – это, если на Воронке шторм, а лед гонит в Горло, вот льдины друг на друга лезут, лезут, как морж на берег, если касатка близко ходит. Потом мороз вдарит и все! Смерзаются льдины, а толщина льда по два, три, а то и по пять метров бывает… Венька, я тебе посмеюсь, стервец! Не видал еще ничего, а туда же, в серьезный разговор свои три копейки вставить норовишь! Ты меня слушай, красавица. Хочешь, еще чайку налью?

Скрывая улыбку, девушка протянула кружку. Старик долил ее черным, как деготь чаем. Лада поерзала на стуле и, наконец, решившись, задала вопрос, который еще с Москвы, когда узнала она, что отправляют ее в лагерь на Новой Земле, вертелся у нее на языке:

– Никита Евсеевич, а мимо Соловецких островов мы пойдем?

– Нет, красавица, – старик закрыл термос, покачал головой, – Соловки на входе в Онежскую губу лежат, а мы далеко восточнее пойдем, – он помолчал, раскурил сипящую трубку. – Нехорошее место стало. Я туда годов пятнадцать, как не хожу. А раньше, бывало, рыбу туда возил. В монастырь, стало быть. Ох и красота была на Соловках-то. Как побываешь – после, аж целую неделю грешить не хочется. Ну, не неделю, так три дня, точно. Как подходишь – сосны вековые прямо к воде сходят, а за ними – купола монастырские, кресты святые православные. И колокол – бом, бом! Звон по воде далеко идет… Благодать небесная, – старик мелко перекрестился. – Теперь там враги народа, стало быть, грехи замаливают. Не хожу я туда.

Евсеич замолчал, посапывая трубкой. Лада покусала губу, отхлебнула чаю. Зачем она хотела увидеть Соловецкие острова? Даже сама вряд ли ответила бы. Знала, что, скорее всего, там окончили свой земной путь ее родители, которых она почти не помнила. Остались в памяти расплывчатые фигуры, которые уводили их из дома, колючая шинель отца, к которой она прижималась, руки матери, белое лицо бабушки и все…

В гимназию она не ходила – ее учила бабушка, а на курсах медсестер при Боткинской больнице, она сказала, опять таки по совету бабушки, что родители погибли в Гражданскую. Еще на курсах она стала замечать что-то странное в отношении окружающих. Врачи, обычно не стеснявшиеся в выражениях на операции, сдерживались в ее присутствии. Ни разу ее не вызывали по анонимным письмам ни в домовой комитет, ни к старшей медсестре, которая обычно сама разбиралась с доносами на работников больницы. Словно кто-то хранил Ладу от мелких и крупных неприятностей. Хранил, до того момента, когда она почувствовала странную, давящую атмосферу вокруг себя. Были странные звонки по телефону: молчание в трубке прерывалось короткими гудками или странными далекими, на пределе слышимости, шорохами. Словно кто-то царапался с другой стороны телефонной линии, стараясь пробраться к ней, проникнуть в голову, прочитать мысли. Странные люди ходили за ней в сумерках, когда она возвращалась с работы, исчезая, если она оборачивалась, словно растворяясь в воздухе. Пропали цветные, необыкновенно радостные сны, после которых она просыпалась, счастливо улыбаясь новому дню. Теперь, едва приходил сон, ее окружали темные, почти не различимые образы, далекие голоса шептали что-то. Она вслушивалась, пытаясь уловить смысл полузнакомых слов, просыпалась, плача от страха и бессилия различить что-то конкретное в ночных кошмарах. Постепенно сложилась цепочка из редких понятых слов и навязчивых образов. Словно тропинка, она вела Ладу через серые камни навязчивых снов, через чахлые травы, под которыми поблескивала болотистая вода, сквозь холодный ветер и влажный туман к золотистому свету, манящему, приближающемуся с каждым шагом. Источник его скрывался за пеленой тумана, разгораясь все сильнее. Свет не слепил глаза, был ярким, но не режущим, мягким, как осеннее солнце. Лада знала, что придет час, и она пойдет к нему, отбросив все прежнее, вверяясь этому сиянию, вступая в новую жизнь без страха, потому, что не могло быть там ничего плохого, за этими светлыми золотыми вратами в новую жизнь. Главное – не боятся тьмы, не свернуть с тропинки, не поскользнуться на камнях, не замочить ноги в стылой воде, не запутаться в жухлой траве…

Евсеич, повысив голос, что-то сварливо сказал матросику, и это привело ее в себя. Рулевой довернул штурвал, подходя ближе к правому берегу. С правого борта вдалеке проплывали, почти невидимые, подъемные краны Архангельского порта. «Самсон», пропуская стоявшие ночь на рейде океанские суда, прижимался к берегу, пропуская их к причалам. Лада вспомнила слова Евсеича про «гуляющие песчаные гряды», но только открыла рот, как старик сам успокоил ее.

– Нам-то можно и под берегом ходить, хоть и волна там короткая, противная, а у них, – он показал на проплывающие мимо корабли, – осадка – ого-го. Ладно, я пойду в машину схожу – в море выйдем, надо будет ходу добавить, а Михеич жаловался, что сальники текут. Посмотрю, как у него дела, – он пошел было к выходу, но вернулся, – ты, если на палубу пойдешь, вот, бушлат одень, почище какой выбери. Уж больно у тебя одежа к морю не приспособлена.

Он вышел из рубки и застучал тяжелыми ботинками, спускаясь по трапу. Матросик замер возле рулевого колеса, изредка, со щелчком, доворачивая его. До берега оставалось, как прикинула Лада, метров триста, когда он завращал штурвал, выходя на прежний курс. Волна ударила корабль в борт, чай плеснулся из кружки на палубу, Лада ойкнула.

– Это только начало, – мельком оглянувшись, сказал парнишка, – вот, когда из Двинской губы выйдем, вот тогда начнет болтать.

– А вы давно плаваете?

– Третий год, – солидно ответил рулевой, – только моряки не плавают по морю, а ходят. Плавает знаете что?

– Что?

– Э-э…, – замялся парень, – в общем, ходят моряки.

Лада допила чай, поднялась со стула и, поставив кружку на рундук, встала рядом с матросом. Тот покосился на нее, словно ожидая подвоха.

– Вас ведь Вениамином зовут? – спросила Лада.

– Да, – коротко ответил тот, – только мне не нравится, когда полным именем называют.

– Почему?

– Евсеич, когда рассердится, Витамином обзывает. Похоже ведь, да?

– Совсем не похоже, – покачала головой Лада. – А сколько вам лет?

– Уже восемнадцать, – солидно пробасил Вениамин.

– И уже три года плаваете…, простите, ходите по морю? А Никита Евсеевич?

– Он лет сорок, наверное.

Палуба покачивалась под ногами, нос корабля, вздымаясь на встречных волнах, падал вниз, поднимая фонтаны брызг. Ладе было тепло и уютно. Она вспомнила, как мечтала в детстве о далеких морях, о фрегатах, летящих над волнами под облаком парусов. Она даже закрыла глаза, представляя себя плывущей на флибустьерском судне навстречу буре…

Вздохнув, она открыла глаза. Если бы еще здесь не так пахло рыбой.

Глава 12

Берег уходил вдаль. Кривокрасов выплюнул папиросу, затоптал ее и полез в карман шинели.

– Это вас Евсеич не видит, товарищ сержант, – сказал Назаров, кивнув на окурок, – он бы целую лекцию закатил о том, что сорить на палубе имеет право лишь капитан. Потому, как матросам он – царь и бог, а значит за ним они убирать обязаны.

– Виноват, – пробормотал Кривокрасов. Подобрав с палубы окурок, он бросил его за борт, – про царя и бога я уже слышал. Мне приказано передать вам пакет, товарищ лейтенант. Вот, пожалуйста.

Назаров, сломав сургучную печать, вытащил письмо. Михаил отошел в сторону, чтобы не мешать ему.

– Ну, что, – сказал Назаров, пряча письмо в конверт, а конверт в карман, – поступаете в мое распоряжение, товарищ сержант. Правда, с некоторыми оговорками. Если хотите, могу дать почитать.

– Не обязательно. Скажите своими словами.

– Вы освобождаетесь от караулов, да и, в общем, вообще от несения службы. Задача у вас одна – обеспечить безопасность Лады Алексеевны Белозерской.

– Чем я и занимался, – проворчал сержант, – а какие задачи у товарища старшего инспектора?

– Он будет в лагере моим заместителем.

– Не знаю, где вы служили раньше, товарищ лейтенант, но явно не в охране лагерей. Боюсь, вам с ним без конфликтов не обойтись. Уж очень он специфически понимает свою должность, судя по его рассказам.

– Он ее будет понимать так, как прикажу я, – сухо сказал Назаров. – Что за проблемы были у вас в дороге? Со старшим инспектором?

– С ним я управился, – усмехнулся Кривокрасов, – проблемы другого рода.

Не торопясь, вспоминая каждую подробность, он рассказал о ночном нападении в поезде. Нахмурясь, Назаров слушал, опустив голову. Между бровей пролегла складка. Когда Михаил закончил рассказ, он внимательно посмотрел на него.

– Вы ведь тоже не из Главного Управления Лагерей, так?

– Нет. Полтора года работал в третьем отделе НКГБ. Это обыски, аресты, наружка, установление, а до этого девять лет в МУРе.

– Однако! – Назаров приподнял бровь, – как же вас угораздило?

– А-а, – Кривокрасов махнул рукой, – отправили на усиление. Начальник отдела особо тяжких бился – отдавать не хотел, но пришлось. С ГБ не поспоришь.

– Н-да, – протянул Назаров, – судьба играет человеком. Закуривайте, – он открыл пачку «Казбека». – А вы угадали, я тоже по другой части работал. Слушай, Михаил, давай на «ты»? – неожиданно предложил он, протягивая руку.

– Согласен, – улыбнулся Кривокрасов, пожимая крепкую ладонь.

– Ну, и отлично. Да, а числился я за первым управлением. Впрочем, когда начинал, назывался он ИНО ГУГБ НКВД СССР. Сразу и не выговоришь.

– Постой, – Кривокрасов прищурился, вспоминая, – первое управление? Разведка за границей? А теперь в ГУЛАГЕ? Ну, вы…, ты попал, лейтенант. Это оттуда? – Михаил указал на шрам над бровью.

– Оттуда. Осколком под Гвадалахарой зацепило.

– Так ты в Испании был? Вот это да! Обязательно расскажешь.

– Расскажу.

Не торопясь двигаясь, они дошли до носа корабля. Холодный ветер, с запахом соли, рыбы и водорослей, норовил забраться под одежду. Кривокрасов поднял воротник шинели, повернулся спиной к ветру.

– А как тебе твоя подопечная? – спросил Назаров.

Михаил пожал плечами. Что он мог рассказать о Белозерской. Да, практически, ничего, хоть и производил тот злосчастный арест и конвоировал ее на всем пути от Москвы до Архангельска.

– Странная девушка, но, по-моему, неплохая, – сказал он.

– Чем же странная?

– Ну, например, говорит, что предвидела свой арест. Буквально, во сне видела. Даже знала мое имя-отчество.

Назаров хмыкнул, посмотрел вдаль, где серые волны смыкались с облаками.

– Это еще ничего, – сказал он задумчиво. – Это ты так говоришь, пока в лагере не побывал.

Корабль сменил курс, пошел вдоль низкого, поросшего соснами берега. Мимо прошел танкер, глубоко сидящий в воде, еще два крупных судна, протащился буксир, выбрасывая в воздух клубы черного дыма. Волнение усилилось, брызги летели через борт, ветер относил их в лицо, чайки жалобно кричали, кружась над головой. «Будто плачут», – подумал Кривокрасов. Смотреть, кроме волн, было не на что и они, не сговариваясь, пошли в рубку. Кривокрасов шел первым, открыл дверь и вытаращил глаза: Лада Белозерская стояла у штурвала, а парнишка в ватнике, прижав руку козырьком к глазам, командовал ей.

– Два румба вправо. Так держать. Прямо по курсу пиратская бригантина, на абордаж, орлы!

– Есть капитан, – откликнулась девушка, увидела вошедших Назарова с Кривокрасовым и, рассмеявшись, тронула ладонью рулевого, – Веня, нас самих на абордаж взяли.

Смутившись так, что покраснели уши, парень перехватил у нее штурвал, проверил по компасу курс и стал напряженно вглядываться вперед, хотя смотреть, особо, было не на что.

– Ой, вы только Никите Евсеевичу не говорите, – попросила Лада.

– Не скажем, – усмехнулся Назаров, – а где он.

– В машинное отделение пошел, – ответил рулевой.

– Ну, пойдем и мы, поищем капитана. Вы с нами, Лада Алексеевна?

– Да. Пока, Веня, не скучай.

– Нам скучать некогда, – солидно ответил паренек, – мне еще три склянки стоять до смены.

Выходя из рубки, Лада увидел судовой колокол, и протянула руку к нему.

– Смотрите, колокольчик!

– Не надо звонить, Лада Алексеевна, – Назаров перехватил ее руку, – это рында, по ней происходит смена вахты на судне, если я правильно понял объяснения Евсеича.

Он почувствовал под пальцами нежную кожу ее ладони, увидел ее распахнутые удивленные глаза, и что-то оборвалось у него в груди. Он ощутил, что краснеет и смутился, тем более, что и девушка замерла, не отводя от него широко раскрытых глаз.

Кривокрасов, уже спустившийся по трапу, обернулся, чтобы помочь ей спуститься и так и застыл с протянутой вверх рукой.

Они стояли, не в силах оторвать глаза друг от друга, словно только сейчас впервые увидели друг друга и время бежало мимо, а они не замечали ничего вокруг. Ни Кривокрасова, ни обернувшегося от штурвала Вениамина, ни Евсеича, появившегося на палубе. Они тонули друг в друге, как в штормовом море и даже не пытались спастись, избавиться от наваждения.

Старик, мигом оценивший ситуацию, подтолкнул Кривокрасова вбок, показывая на замерших Ладу и лейтенанта. Михаил пожал плечами: мол, чего делать то? Окликнуть – напугаешь только.

– Вот когда я в одна тыща седьмом годе, – гулко откашлявшись, начал Евсеич, – пришел в Киркинес муку продавать…

Назаров опомнился первым: он выпустил руку девушки, покраснел и отступил назад, едва не сорвавшись с трапа.

– Прошу прощения, Лада Алексеевна. Я…, я…, позвольте, я помогу вам спуститься.

– Ничего, я тоже…, спасибо. У меня просто закружилась голова, – стараясь не встречаться с ним глазами, сказала Лада.

– А теперь прошу всех в кают-компанию, – провозгласил Евсеич, разряжая обстановку, – угощу вас со всем североморским радушием!

Если на палубе запах рыбы только слегка чувствовался, то в помещениях он просто висел в воздухе. Заметив, как Кривокрасов поморщился, покрутив носом, Евсеич поднял вверх указательный палец.

– Заслуженное судно, наш «Самсон», товарищи. Еще до революции рыбку на нем ловили. Он, хоть и помоложе меня будет, а тоже хлебнул лиха.

– Старше тебя только Ноев ковчег, – сказал невесть откуда появившийся пожилой моряк в замасленной тельняшке, широченных брюках-клеш и заломленной на затылок грязной фуражке.

– Наш механик, – представил его Евсеич, – язва необыкновенная. Откликается на прозвище «Михеич», если трезвый. А ежели под градусом – требует, чтобы величали по имени-отчеству: Гордей Михеевич. Мы, вот решили по флотской традиции, угостить дорогих гостей. Идешь, Михеич?

– А в машине кто будет? – сварливо спросил его механик.

– Так Степан, поди, отоспался за целые сутки, что стояли. Вот его и пошлем.

– Он вал от манометра не отличит. Потопит тебя вместе с «дорогими гостями», – передразнил капитана Михеич, – и булькнуть не успеешь.

– Ничего, авось за час-другой не потопит. Ну, прошу, – он распахнул дверь, – наша кают-компания!

Молодой парень, развалясь сидевший во главе стола, вскочил и вытянулся, торопливо что-то дожевывая.

– Все готово, Никита Евсеевич, – невнятно отрапортовал он, кивнув на накрытый стол.

– Вижу, – сказал Евсеич, – а ты, значит, уже строганинкой закусываешь?

– Дык…

– Ладно. Иди пока в машину, Михеича сменишь на час-другой.

– Смотри там, не трогай ничего, – добавил механик.

Парень выскочил из кают-компании, забухал сапогами, скатываясь по трапу.

– Молодой, глаз да глаз за ним, – проворчал Евсеич, – помощник механика списался осенью – ребенок родился, говорит: к дому поближе устроюсь. Мы ж всю навигацию вокруг Новой Земли крутимся.

В каюте было тепло. Сняв шинель, Назаров помог освободиться от пальто Ладе. Евсеич рассадил всех, командуя по праву старшего. Как-то так получилось, что Лада оказалась рядом с Назаровым. Евсеич, естественно, сидел во главе стола, рядом механик и, возле двери Кривокрасов. Капитан ухватил стоявшую на столе литровую бутыль с зеленоватой жидкостью.

– Наша, фирменная, – похвастал он, – на целебной водоросли настоена.

– Минутку, – остановил его Кривокрасов, – надо бы старшего инспектора позвать, а то не по-русски как-то получается.

– Ну, так сбегай, позови, – недовольно сказал Евсеич, – только быстро – семеро одного не ждут.

Михаил поднялся на палубу. Дымка рассеялась, облака, гонимые свежим ветром, поредели, и в просветах показалось непривычно бледное солнце. Освещая море в просветы туч, оно сделало его пятнистым. Там, куда падали солнечные лучи вода казалась зеленой, как уральский малахит, с прозрачными сверкающими гребнями, в тени облаков волны были серыми, неприветливо-холодными. Дверь в каюту была закрыта, Кривокрасов без стука отворил ее и резко остановился: в каюте витал запах коньяка и табачного дыма, Шамшулов, стоя на коленях, копался в его чемоданчике.

– А я это…, того…, – пробормотал старший инспектор, – доверяй, но проверяй, – он нервно хихикнул. – Едем далеко, от земли отрезаны будем. Как в песне: зимовать в дале-о-ко море посылала нас страна, – попытался он спеть дребезжащим тенорком.

– Ах ты, крыса, – чувствуя, что бешенство захлестывает его, Михаил шагнул в каюту и прикрыл за собой дверь.

– Но-но, – Шамшулов отскочил к иллюминатору и Кривокрасов увидел зажатый в его руке «Вальтер», – стой, где стоишь, сержант. Откуда у тебя не табельное оружие?

– Не твое дело.

– А если я лейтенанту доложу? – криво улыбнулся инспектор. – Давай так: я молчу про пистолет, а ты мне освещаешь, кто чем дышит, кто с кем о чем говорит. Мы ж одно дело делаем, Миша, – в голосе Шамшулова прозвучали задушевные нотки, – лейтенант, скажу тебе по секрету, сам вроде как ссыльный. Уж я-то знаю. Вот и считай: личный состав в лагере разложился от безделья, зеки – сам понимаешь, чуждый нам элемент. Раздавят нас поодиночке, Миша.

– У меня встречное предложение: ты сейчас кладешь пистолет на стол, приносишь извинения и тогда, может быть, я забуду о твоих словах.

Лицо инспектора исказилось от злости, глаза сузились.

– Не ту сторону выбираете, товарищ Кривокрасов, – сказал он, покачивая оружием.

– Клади ствол и выметайся.

– Ну, как знаешь, – процедил Шамшулов.

Бросив «Вальтер» на столик он бочком выбрался из каюты.

– Стой. Там в кают-компании все собрались, тебя только ждали.

– Зачем?

– Моряки угощают. С тобой за одним столом сидеть противно, да выносить сор из избы не хочется. Но если что замечу – пеняй на себя.

Кривокрасов убрал вещи в чемодан, положив пистолет на самое дно, и вернулся в кают-компанию.

Евсеич встретил их приветственным взмахом руки.

– Ну, наконец-то. За смертью тебя посылать. У всех налито?

– У всех, у всех, – пробурчал механик.

– Ну, тогда, – Евсеич поднялся из-за стола, – за…

– За товарища Сталина, – провозгласил Шамшулов, вставая с места.

Лада замерла, глядя в тарелку, механик, пробурчав что-то, залпом опрокинул рюмку. Назаров поднялся, чокнулся рюмками с инспектором и, глядя ему в глаза, медленно выпил настойку. Пожевав губами, Евсеич кивнул.

– Ну, будем здоровы.

На столе преобладали блюда из рыбы: золотился копченый палтус, лежала прозрачной горкой в миске строганина из нельмы, заливное из трески подрагивало в большом противне. Евсеич, утерев усы, предложил всем отведать салат из водорослей на капустном рассоле.

– Это значит, косят ее, водоросль, как траву и сушат на камнях, ага. Так после целый год хранить можно. А понадобилась – рассолу добавил: хошь из-под капустки, а хошь из-под огурцов и вот те нате, будьте любезны. Витаминов – больше чем в цитрусе, точно говорю. Предки наши, поморы, которые далеко ходили, завсегда старались ее с собой брать – от цинги первое средство.

– А это что такое? – Шамшулов, потянув носом, подтащил к себе блюдо с жареным мясом. Прожевав, одобрительно кивнул, – неплохо живете, товарищи моряки – свинина, понимаешь.

– Моржатина, – поправил его Михеич, – где ж тут свиней разводить. Да и некогда.

– Тьфу, мерзость, – скривился инспектор.

– Это вы напрасно, товарищ Шамшулов, – сказал Назаров, – хотя, поживете месяц на Новой Земле, привыкнете. Там, кроме моржового и тюленьего мяса другого нет. Правда, есть еще олени в тундре, но охота запрещена.

– Край света, – пробурчал Шамшулов.

Лада обмакнула полоску строганины в соус, пожевала и, проглотив, задышала часто открытым ртом. На глазах у девушки выступили слезы. Назаров спешно налил ей стакан воды из чайника. Евсеич, посмеиваясь в усы, погрозил пальцем.

– Что, соус острый? Сам делал. Он у нельмы вкус не отобьет, а бодрости добавит. Ну, Михеич, чего сидишь, как у праздника? Наливай.

Выпили по второй. По кораблю разнесся звон судового колокола. Кривокрасов откусил копченого палтуса, жалея, что нет пива. Шамшулов, развалившись, оглядывал всех сонными глазами – крепкая настойка вдобавок к коньяку, выпитому в одиночку в каюте, ударила в голову.

– Никита Евсеевич, а что это ты про Норвегию рассказывал? – спросил Кривокрасов, – что, ходил туда?

– О-о, сколько раз. До революции, конечно, – покосившись на Шамшулова, добавил старик. – Да, ходил туда, ходил, а раз встретил любовь свою.

– Расскажите, Никита Евсеевич, – попросила Лада.

Старик стал не спеша набивать трубку, как бы вспоминая давние годы.

– Вот, значит, в одна тыща седьмом году, как сейчас помню. Привез я муку в Киркинес, ага. На рыбу у норвегов торговать. Это куда выгоднее было, чем самим-то ловить. Вот, пристал, значит. Смотрю, а дружка-то моего, Оле-Гуннара, нет. А поджидает меня на пирсе баба какая-то…, женщина, стало быть, – поправился он, взглянув на Ладу. – И говорит: Гуннар, мол, загулял, третий день из кабака вытащить не можем, а я вдова его брата, Гудрун. Давай, говорит, со мной торговать. А мне-то еще лучше, думаю, объеду бабу на кривой козе…

– Это по-каковски ты с ней разговаривал-то? – ковыряясь в зубах спичкой, спросил Шамшулов.

– А черт его знает. Не по-русски, это точно. Может, по ихнему. Но, понимали друг друга, и ладно. Вот начинаем торговаться. Она мне: как твоя мукка, как твоя группа? То есть: мука есть, крупа есть? А я отвечаю: да, моя харь этта, давай по шип ком – есть, говорю, все, заходи на корабль. Она, стало быть, заходит, предлагает сайду, пикшу, палтуса. Я ей – пуд, на пуд. Она смеется, зубы белые, волос белый, в золото отдает. А сама такая крепкая, ладная. Блаведрю пакорна, этта гротта дорогли, продатли биллиар. Дорого, значит, давай дешевле. Я дураком прикидываюсь: не понимаю, что говоришь – как спрек? Моя нет форшта. Дорогая мука в этом году – грота дорогли мукка по Рюслань ден орь. А сам так и любуюсь на нее. Она головой качает: твоя нет санферди спрек, прощай, рюсьман. Врешь, говорит, прощай, русский и, вроде, как уходить собирается. Тут я опомнился, за руку ее хватаю, ладно, говорю, бери дешевле – биллиар. Ну. Ударили с ней по рукам. Я ей муку на телегу погрузить помог. Смотрю, а она тоже, вроде как, интерес ко мне проявляет. Ну, доехали с ней до дома ее, чайку попили. Цай дрикки. Так и остался у ней на три дня. А чего мне – холостой был. И после в каждый приезд как продам муку, сразу к ней. Гуннар смеется: женись, говорит, вместе рыбу ловить станем, да с русскими торговать. Шесть лет вот так мы с ней. Даже не поругались ни разу. А потом война, будь она неладна. А в пятнадцатом году немецкие подлодки возле Норвегии пошаливать стали. Я сам раз едва ушел – из пушки стреляли, паразиты. Потом революция и все. Потерял я свою Гудрун.

Евсеич выколотил трубку в пустую консервную банку, и принялся набивать снова.

– Это что же, – сказал Шамшулов, – почти, что родственники за границей? Да еще мукой спекулировал, а?

В кают-компании повисло тягостное молчание. Кривокрасов закусил губу.

– Когда это было-то, – пробурчал Гордей Михеевич, – уж тридцать лет прошло.

– А за всякие-разные дела с заграницей срока давности нет, – поводил пальцем у него перед носом старший инспектор.

– Товарищ Шамшулов, – Назаров поднялся с места, – пойдем-ка, подышим на палубе. Разговор к тебе есть.

– Пойдем, товарищ лейтенант, – Шамшулов с готовностью встал из-за стола, набросил на плечи шинель и, пошатываясь, вышел за ним.

Евсеич, хмыкнув, посмотрел им вслед, покачал головой, но промолчал. Лада положила ладонь ему на руку.

– Давайте я помогу вам здесь прибрать.

– Еще чего не хватало, – возмутился старик, – ты, красавица, пассажирка, а не матрос. И слава богу: женщина в команде – не приведи господь! Венька уберет, заодно и закусит. Он только что смениться должен был. Гордей, – позвал он механика, – как из Губы выйдем, полным ходом пойдем. Машина в порядке?

– Полным, не полным, а больше десяти узлов не даст наш «Самсон». Тебе что: вынь, да положь ему полный ход, а отвечать мне.

– Так иди в машину, чего расселся?

– Сам знаю, – проворчал Михеич, поднимаясь.

Оставшись втроем, посидели еще немного. Кривокрасов с капитаном выпили еще по рюмочке. Потом Лада почувствовала, что глаза слипаются – сказалась бессонная ночь и, извинившись, ушла в свою каюту.

– Хорошая девка, – сказал Евсеич, когда за ней закрылась дверь, – вы уж там ее не обижайте.

– Не обидим, – пообещал Михаил.

– Я смотрю, Сашке она по сердцу пришлась. Ты-то не ревнуешь?

– Не по мне она, – усмехнулся Кривокрасов, – хороша Маша, да не наша.

– И то правильно, найдешь себе еще, какие твои годы, – одобрил старик. – Нет хуже, когда мужики из-за бабы грызутся.

Делать на корабле было нечего. После обеда все разошлись, кто куда. Евсеич заставил палубных матросов что-то красить на корме, Шамшулов после разговора с Назаровым в кают-компанию не вернулся, ушел в каюту. Лейтенант с Кривокрасовым спустились в трюм – во время стоянки Евсеич загрузил товары для поселков на Новой земле и Назаров пошел отобрать то, что приготовлено было для лагеря. Лада подремала в каюте, но качка мешала заснуть и она зашла в рубку. Вениамина уже сменили, и за штурвалом стоял заспанный мужик в ватнике. Зевая во весь рот, он равнодушно покосился на девушку, спросившую разрешение взять бушлат.

– Бери, раз Евсеич разрешил, мне то чего.

Лада прошла поближе к носу корабля. Ветер гнал рваные тучи, волны бежали навстречу «Самсону», словно старались остановить его. Море казалось темным, но, перегнувшись через борт, Лада обнаружила, что вода очень прозрачная. Если корабль на несколько минут освещало солнце, то можно было видеть, как его лучи пронзают воду, постепенно угасая на глубине. Пахло йодом и солью. «Самсон» шел ввиду берега, слева до горизонта была сплошная водная гладь, усеянная белыми барашками, а справа низкий берег, кое-где поросший чахлыми деревьями и кустарником. Дюны, покрытые редкой травой, казались застывшими штормовыми волнами, море лениво облизывало пляжи с белым, как снег песком. Дальше темнел сосновый лес, изредка проплывала мимо деревня с темными бревенчатыми избами, с мостками над водой, с вытащенными на берег лодками. Избы казались угрюмыми, словно привыкли к зимним холодам и не верили в приход весны.

– Что, любуешься? – незаметно подошедший Евсеич встал рядом, – старинные поморские деревни. Отсюда и за рыбкой ходили, и торговать к норвегам, и до Карского моря добирались. На таких баркасах ходили, что сейчас сказать кому – и не поверят. Ничего не боялись: ни моря, ни стужи. Зверя били, земли открывали. В своей постели редко кто из поморов помирал – море забирало.

– Я думала, здесь скалы, а тут берег плоский, сосны. Как под Москвой, только, конечно, побольше, повыше.

– Скалы с Терского берега, красавица. Вот когда Горлом пойдем, это пролив между Белым морем и Баренцевым, покажу скалы. Но ты не думай, не так уж у нас и холодно зимой. Конечно, может пообвык я. На Новой Земле не в пример студенее. А тут море нас греет. Он пока остынет – тепло земле отдает. Сильных морозов, почитай, до февраля не бывает. Зато и весна поздняя – пока море согреется. Бывает и в июне лед под берегом стоит, припай. Поглубже-то на берег леса темные, озера встречаются. Летом, к августу, такая красота – иной раз дух захватывает. Только комарья да гнуса прямо пропасть. Житья не дают, кровососы.

Справа по борту, метрах в тридцати от корабля вынырнуло из воды что-то круглое. Евсеич показал чубуком трубки.

– Во, видишь? Тюлень. Далеко заплыл. Они обычно на скалах сидят. На Моржовце их видимо-невидимо. Аж берег шевелится. Вон, гляди, белухи.

Небольшое стадо белух пересекло курс, направляясь в сторону моря. Изредка над поверхностью показывалась почти белая спина животного, казавшегося под водой бирюзовой.

– Не любят их рыбаки, – проворчал старик, – рыбы жрут не сосчитать. Хуже только касатки.

На палубе показался механик, окликнул капитана. Евсеич поинтересовался, как машина. Они отошли в сторону, чтобы, как поняла Лада не смущать ее специфическими выражениями. По долетавшим словам, выходило, что если до вечера машину не наладят, то Евсеич лично ее разберет и покидает за борт, а ближайшей деревне даст дармоедам коленом под зад, наймет мужиков, поставит парус и толку будет намного больше. Механик, гулко стукая кулаком в грудь, клялся, что к вечеру все будет работать как часы, и если «Самсон» не полетит над волнами, «аки альбатрос», то механик с сего дня будет вместо спирта потреблять мазут в тех же количествах. На том и порешили. Михеич скрылся в машине, а капитан, покрасневший после спора, покосился на Ладу и ушел в рубку. Как поняла девушка, пришло время «марсофлотского» чая.

Вечером, как и обещал Евсеич, Двинская Губа осталась за кормой, и корабль лег на новый курс, входя в Горло. Пассажиры вышли из кают, даже Шамшулов, трезвый и мрачный, присоединился ко всем. Ветер развеял облака, блеклое солнце скатилось к западу. Слева, сквозь вечернюю дымку, можно было различить высокие скалистые берега Терского берега. «Самсон» прибавил ход – это ощущалось по дрожи палубы под ногами, короткие волны бились в борта.

Назаров принес оленью парку и заставил Ладу одеть ее. Избегая встречаться с ней глазами, он встал рядом.

– А какое лето на Новой Земле, товарищ лейтенант Государственной Безопасности? – спросила она, кутаясь в олений мех.

– Прежде всего, зовите меня Александром Владимировичем. Договорились?

– Договорились.

– Я на Новой Земле всего два месяца, Лада Алексеевна. Лета еще не видел, но зимы уже хлебнул. Надо вам сказать – с непривычки там ох как непросто.

– А прежний начальник?

Назаров сделал паузу, поискал по карманам папиросы. Лада поняла, что он подбирает слова, не желая то ли пугать ее, то ли просто обдумывает, как преподнести ей неприятные известия.

– Прежний начальник погиб, – наконец сказал он, – трагический случай.

Назаров мельком взглянул на девушку, проверяя впечатление от своих слов и вдруг у нее в голове пронеслись образы. Она словно видела все глазами Назарова.

Скалистый берег, борт «Самсона» возле кромки льда, какие-то люди готовят упряжку. Перед глазами мелькают лапы запряженных лаек, колышутся пушистые хвосты, ледяной ветер, колючий снег в лицо. Вот сквозь метель проступает вышка, ворота, примыкающий к ней забор из колючей проволоки. Барак, виноватые лица солдат. Холодное помещение, в щели дощатых стен намело снег, на земляном полу чья-то порванная одежда, заскорузлая, покрытая коричневой коркой. Это кровь… Вкрадчивый голос, лицо, глаза в круглых очках, седые волосы. «Все зависит от вашей позиции, товарищ лейтенант. Мы готовы сотрудничать». Снова окровавленная одежда, что-то торчит из нее, белея среди обрывков одежды. Коленный сустав и голень с обрывками кожи и сухожилий…

– Что с вами, Лада Алексеевна, – Назаров с тревогой заглянул ей в лицо.

– Его убил зверь, – прошептала девушка, глядя на него расширившимися глазами, – да?

Лейтенант приоткрыл рот, папироса прилипла к нижней губе. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Взгляд Лады будто проникал в сознание Назарова, перебирая мысли, искал нужные ответы и получал их независимо от желания лейтенанта. Он почувствовал, как по спине побежали мурашки, тряхнул головой, отгоняя наваждение.

– Кто вам сказал?

– Никто, – тихо ответила она, – я словно увидела все это: берег, нарты, собаки бегут. Потом лагерь и обрывки одежды. Это его?

Назаров закусил папиросу до боли в зубах. Чертовщина какая-то. Эта девушка такая же, как и те, что ждут ее приезда в лагере. «Бестиарий». Лучше не думать об этом.

– Да, вы правы, – сказал он, – начальника лагеря разорвал белый медведь. Это случается. Иногда они подходят очень близко.

Резкие пронзительные крики чаек вдруг показались Ладе предвестником несчастья. Странно, этот человек, к мыслям которого она сейчас прикоснулась, был ей небезразличен, несмотря на то, что, по сути, он являлся ее тюремщиком. В его власти ее дальнейшая судьба, сама жизнь, но Лада не ощущала беспокойства по этому поводу. Что-то подсказывало ей, что Назаров с самой первой встречи относится к ней совсем по-другому, нежели к попутчикам, или оставшимся в лагере заключенным. Мимолетное чувство нежности, желания защитить ее проскользнуло в его мыслях, словно далекая зарница в хмурый ненастный вечер.

– Ну, молодежь, налюбовались? – занятые разговором, они и не заметили, как подошел Евсеич, – закат у нас до-олгий, а ночь короткая. Звезд можете и не увидеть. А потом, как к северу подымемся, так ночи и вовсе не станет. Вот, как Канин Нос пройдем, так и все – круглые сутки белый день. Да. Ты-то, Сашок, знаешь уже, а ты привыкай, красавица. Перекусить никто не желает? – он повысил голос, оглядел пассажиров, – а то прошу в кают-компанию.

На ужин была жареная треска, салат из водорослей, моржатина. Выпили по рюмке настойки. За столом царила тишина, даже словоохотливый Евсеич был на удивление молчалив.

Когда все стали выбираться из-за стола, он, закурив трубку, сказал:

– Ну, значит так – вместе нам, стало быть, суток пять, а то и поболее, жить. Так, что порядок такой: завтрак в восемь, обед в два, ужин – в семь по-местному. Попрошу не опаздывать, ждать не будем. Тут у нас не курорт. Гордей, как машина?

– Порядок, – пробурчал механик.

– Значит, так и будет: через неделю сойдете на берег и живите, как знаете, а пока всем слушать меня. Касается всех. Бардак не допущу, если шторм – сидеть по каютам. Не хватало еще из моря вас вылавливать. Вот и все, ступайте с богом.

– А не то – на рею, – проворчал Михеич.

– Чего? – не расслышал Шамшулов.

– Чего слышал: за ушко и на солнышко.

Назаров дождался на палубе Ладу, проводил до каюты. Она попыталась вернуть ему оленью парку, но он не взял, отшутившись, что у них есть, чем согреться. Задержав ее руку в своей, он хотел что-то сказать, но, потом, раздумав, просто пожелал спокойной ночи.

Кривокрасов сидел на старой лебедке на корме, курил, наблюдая за ныряющими в кильватерную струю чайками. Назаров устроился рядом. Михаил выжидающе посмотрел на него.

– Ты был прав, – сказал Назаров, – девушка действительно необычная. У меня возникло ощущение, что она читает мои мысли. Причем, читает, сама не желая этого.

– А что я тебе говорил! У тебя есть какие-то инструкции относительно нее?

– Нет. Просто предписание доставить в «бестиарий».

– Куда?

– В лагерь. Это его неофициальное название. Мне, когда сюда ехал, прямо сказали: люди исполняют важную и опасную работу, направленную на повышение обороноспособности страны. Твоя задача – обеспечить им все условия. По всем возникшим вопросам обращайся к Александру Васильевичу Барченко. Это, вроде, как старший среди заключенных. Хотя, какие там заключенные! – Назаров махнул рукой, – живут, как хотят, а мы их только охраняем. Понимаешь, не общество от них, как обычных зеков, а их от общества, от природы, от тех же медведей белых. Слышал, что с первым начальником стало?

– Слышал, – поморщился Кривокрасов, – странно даже: в охраняемый объект проник зверь, как я понимаю, совсем не маленький, пообедал начальником лагеря и спокойно ушел. И никто ничего не видел. Очень странно.

– Мне этот Барченко, Александр Васильевич, довольно прозрачно намекнул, что зверь пришел в лагерь неспроста. Чуть ли не специально по душу начальника, вот так. Я сперва думал – попугать решил. Ну, меня так просто не испугаешь, а потом такая чертовщина началась… Я думал, с ума схожу. Оказалось – нет! Оказалось, это мои зеки проводят эксперименты с человеческой психикой, с перемещением в какие-то астральные пространства, а я просто по недосмотру оказался рядом, попал под наведенные поля ментального излучения. Я таких слов, как пирокинез, телепортация, чакры раньше просто не знал, а теперь они у меня прямо от зубов отскакивают!

– Но, я так понимаю, порядок ты все-таки поддерживаешь?

– Порядок они поддерживают сами, а я тихо плесневею от безделья, Михаил. Ладно, что говорить, вот придешь – сам все увидишь.

Шамшулов уже храпел. Лейтенант быстро разделся, пожелал спокойной ночи и мгновенно заснул. Михаил развесил гамак, долго устраивался в нем, а когда, наконец, улегся, понял, что сна ни в одном глазу. Гамак покачивался от бортовой качки, словно колыбель, ритмично стучала машина, в борт размеренно били волны.

Что-то странное происходило с этим лагерем. «Бестиарий», кажется, так назвал его Назаров. От слова «бестия», что ли? Ну, прямо как из какой-нибудь проповеди слово. Эксперименты с психикой. Где-то в памяти было воспоминание о каких-то гипнотизерах, разоблаченных года три назад. Вроде бы пытались повлиять на членов партии, организовывали секретные общества. Помнится, названия у этих обществ были какие-то средневековые. Братство то ли рыцарей то ли адептов. То ли гроб Господень они искали, то ли храм создавали. Кривокрасов тогда еще работал в уголовном розыске и интересоваться подобными глупостями не было времени. Где-то что-то слышал, или читал. А-а, решил он, приедем на место – разберемся. Обычно самые мистические события имеют самое простое объяснение.

Утром Ладу разбудил длинный, пронзительный звук. Спросонья она вскочила, не понимая где находится. Потом, сообразив, взглянула в иллюминатор. За окном плыли клочья тумана, белого, как вата и густого, как кисель. Быстро приведя себя в порядок, она взглянула на часы. Девять часов, все, завтрак проспала. Выйдя из каюты она добралась до двери на палубу, открыла и застыла, не понимая, куда идти. Перед ней стояла сплошная белая стена. Откуда сверху снова взревела сирена, заставив ее вздрогнуть. Ощупью придерживаясь за стену, она дошла до трапа в рубку. Ступеньки были скользкие – туман покрыл все мелкими каплями. Хватаясь за поручни, она поднялась в рубку.

– А-а, вот и красавица наша. Проспишь царствие небесное, милая, – приветствовал ее Евсеич, стоявший у штурвала.

Рядом с ним стоял Назаров. Он кивнул ей, пожелал доброго утра и отвернулся. Ладе стало даже как-то обидно, что он почти не обратил на нее внимания.

– Ну-ка, Сашок, гудни еще, – попросил Евсеич.

Назаров потянул свисающий трос, взревела сирена, которая разбудила девушку.

– Туман, красавица, – проворчал Евсеич, – а мы на самом фарватере. Как бы не переехал кто. Тут знаешь, какие корабли ходят? О-о!

– А где Вениамин? – спросила Лада.

– На нос его послал, впередсмотрящим, – пояснил Евсеич, – конечно, в таком молоке едва ли чего углядишь, а все ж таки спокойней. Завтрак проспала, а?

– Проспала, – виновато сказала Лада.

– Ничего, это с непривычки, – успокоил ее старик, – мы тебе оставили. Там, в кают-компании на столе. Рыбка там, хлеб. Хочешь, ухи похлебай – она в одеяло завернута.

– А где остальные?

– А кто где. Может в каютах, а может по палубе бродят. Что я, нянька им. Хорошо хоть море спокойное, – он переставил ручку звякнувшего машинного телеграфа на малый ход и нагнулся к переговорной трубе, – Гордей, сбавь до малого.

Из трубы что-то невнятно буркнули. Лада пошла к выходу, Назаров предложил проводить ее, но Евсеич не отпустил – раз уж пришел, то давай, работай. Сигнал давай. Назаров снова потянул трос. Под звук сирены Лада спустилась на палубу.

Часам к двенадцати туман стал рассеиваться. В каюту к Ладе постучал Вениамин, сказал, что остров Моржовец проходят и Никита Евсеевич приглашает ее в рубку.

С палубы Лада увидела впереди справа по курсу высокий скалистый берег острова. В рубке Евсеич вручил ей бинокль.

– Вон туда смотри, – он протянул руку, – видишь? Тюлени. А вон лахтаки. Морские зайцы. А моржи, видать, на другой стороне.

Оптика приблизила остров. Ладе сперва показалось, что берег шевелится, потом она подстроила резкость и ахнула – скалы были усеяны спящими, ползающими и дерущимися тюленями. Их были сотни, если не тысячи. В воде возле скал качались, словно поплавки, круглые головы с черными блестящими глазами. Настороженно поворачиваясь, они провожали проплывающий мимо корабль.

– Никита Евсеевич! А давайте их сиреной пуганем, – предложил Вениамин.

– Ты что, сдурел, парень, – возмутился старик, – ты видишь, сколько их там? Они ж как дети малые – соображенья ни на грош. Разом к воде кинутся, да молодняк и передавят. Белек только месяц-два как полинял, несмышленые еще. Ишь ты: пуганем! Я тебе пугану, паршивец.

Над островом стоял рев тюленей, птичий гомон, долетавший даже сюда, в ходовую рубку. Завороженная никогда не виденным зрелищем, Лада смотрела в бинокль, пока животные не превратились в сплошной шевелящийся ковер. Внезапно в поле зрения оказались два высоких черных плавника. Она указала на них капитану.

– Касатки. Сейчас они там шороху наведут. Самое лакомство для касатки – тюлени, да морские зайцы.

Отдавая Евсеичу бинокль, Лада покачала головой.

– Даже и не верится, что я видела лежбище тюленей. Читала, рассказы полярников по радио слышала, а теперь вот и сама увидела.

– На Новой Земле к ним можно поближе подобраться, – сказал Назаров, – я вам с удовольствием покажу.

– Погоди пока про Нову-Землю, – осадил его капитан, – вот прихватит нас шторм в Баренцевом море, так посмотрю, как будете красотами природы восхищаться. Это нам что-то уж везет слишком – считай, четверть пути прошли, как на прогулке.

– Да ладно тебе пугать-то, Евсеич, – усмехнулся Назаров, – тот раз плыли – нормально, и сюда шли – порядок.

– Вот это мне и не нравится. Ладно, из Воронки выйдем, там видно будет.

– А что за Воронка, Никита Евсеевич, – спросила Лада. – Вы все говорите про нее, а что это такое – я не знаю.

– Сейчас мы Горлом идем, стало быть, – приосанился старик, испытывая явное удовольствие от возможности поучить других, – а если между Святым Носом, это мыс на Кольском берегу, и Каниным Носом линию провести – вот это и будет устье Воронки. А за ним все, красавица, Баренцево море. Ох, и лихие шторма бывают. Океанские корабли, как щепки, бьет! А уж наш-то «Самсон» только на закуску царю морскому. Вот, помню, в десятом году пошел я…

– Ой, не надо, Никита Евсеевич, – попросила Лада, – лучше про шторм на берегу расскажете.

– А-а, боишься, – улыбнулся старик, – ничего, прорвемся.

Шторм накрыл их на следующий день, сразу, как только остался позади мыс Канин Нос.

Корабль опустил нос, словно собирался нырнуть на дно моря, и подвесная койка, в которой лежал Кривокрасов, наклонилась так, что он почти встал на ноги. Достигнув нижней точки, «Самсон» стал тяжело взбираться на гребень следующей волны, и ноги сержанта оказались выше головы.

– Началось, – сказал Назаров, садясь на койке. – Евсеич накаркал.

– Что началось? – спросил Шамшулов, глядя на него с испугом.

– Баренцево море. Похоже, в шторм попали.

– И что теперь?

– Да ничего, – с притворным спокойствием пожал плечами Назаров, – поштормит, и успокоится.

Кривокрасов спрыгнул вниз, присел рядом с ним.

– Может помощь предложить?

– Евсеич четко сказал: если шторм – сидите по каютам.

– Ну, хоть посмотреть-то можно?

– Пойдем, глянем, коли приспичило. Вы как, Борис Давидович, с нами?

– Нет уж, благодарю покорно, – отказался Шамшулов, – мне в окошко все видно, – он показал на иллюминатор, в который как раз в этот момент хлестнула зеленая волна.

– Ну, как хотите.

Хватаясь за переборки, они добрались до выхода на палубу. Назаров подождал, пока корабль встанет на ровный киль, открыл дверь и замер. «Самсон», миновав нижнюю точку среди валов, стал карабкаться вверх. Кривокрасов глянул через плечо лейтенанта.

– Е-мое…, – пробормотал он.

Прямо над головой висела водяная горя с белым пенным гребнем на вершине, прозрачная, как зеленое бутылочное стекло от бивших сквозь нее солнечных лучей. Назаров повернул к нему радостно-возбужденное лицо.

– Сила!

Казалось еще секунда и волна накроет старый сейнер, перевернет, как спичечную коробку, погребая под своей многотонной тяжестью. Однако корабль достиг гребня, замер на миг и начал спуск в ложбину между валами. В лицо ударили пена и брызги, когда нос корабля обрушился в пучину. Кривокрасов тряхнул головой.

– Ну, что, идем?

– Давай, только держись за что-нибудь.

Цепляясь, за что только можно они добрались до трапа, ведущего в рубку, ухватившись за поручни, переждали очередную волну и бросились наверх.

Евсеич, стоявший у штурвала, обернулся к вошедшим.

– А-а, товарищи офицеры. Что, не сидится в каюте?

– Да мы вот думали, может помочь чем?

– Это чем же вы мне поможете?

– Так шторм…

– Разве это шторм, милые вы мои. Вот часа через два так накроет, что только держись. Как думаешь, Вениамин?

Матросик, стоявший рядом с ним, важно кивнул.

– Точно. Ветер с норд-оста, баллов пять, но усиливается.

– Оттуда, с макушки, с полюса идет, – подтвердил Евсеич, – от паковых льдов. Ты, Сашка, тогда пассажирку нашу успокой. Одна-то совсем скиснет.

Назаров покраснел.

– Вениамин, сходи-ка, чайку принеси, пока спокойно, – попросил старик, – да рынду подвяжи, чтобы не брякала.

Матросик, не обращая внимания на качку, подхватил пустой термос и выскочил из рубки. Кривокрасов с завистью посмотрел ему вслед. Его уже начинало мутить от постоянных взлетов и падений. Он вспомнил, как в парке Горького со своей знакомой катался на огромных качелях, в форме ладьи. Ощущение было примерно такое же, как и сейчас, только вокруг, на твердой земле стояли зрители, дожидавшиеся своей очереди, а весь аттракцион продолжался от силы минут пять. Он тогда еще успокаивал визжащую спутницу, обнимая за плечи и шепча какие-то глупости в розовое ушко. «Кто бы меня сейчас успокоил», – с тоской подумал он.

– Я как-то в Средиземном море попал в шторм, – сказал Назаров, – возле Сицилии. Тоже не сладко было.

– Эка тебя по свету носило, – усмехнулся Евсеич, – однако, Средиземное, он и есть – Средиземное. Вот после и сравнишь, где покруче-то.

Дверь в рубку отворилась.

– Можно мне к вам, – спросила Лада, вытирая мокрое от брызг лицо.

– Заходи, раз пришла. Вон, присядь пока, – старик указал на кресло за своей спиной.

– Спать невозможно, читать невозможно. Прямо беда, – сказала девушка.

– Вы бы перекусили чего на камбузе, пока возможность есть, – сказал Евсеич, обращаясь ко всем. – После некогда будет, да и не захочется, с непривычки. На пустой желудок качка легче переносится.

Кривокрасов подумал о еде и почувствовал, как желудок подкатывает к горлу.

– Я уже и сейчас ничего не хочу, – пробормотал он.

– Ну, как знаете. Тогда могу чаю предложить. А потом – марш по каютам. Не до вас будет, – он вынул пробку из переговорной трубы, – машина, как там у вас?

– Порядок, – хрюкнула труба.

– Гордей, шторм идет, – предупредил старик. – Через час здесь будет.

– Справимся, не впервой.

Лада посмотрела над его плечом вперед и, ахнув, протянула руку.

– Господи, какая красота!

– А-а, – проворчал Евсеич, – проняло! Где ты на земле такое увидишь? Нигде!

Открывшийся на вершине волны вид потрясал: везде, куда только достигал взгляд, катились грозные валы. Они шли навстречу кораблю ровными рядами, словно солдаты в атаку, ветер сдувал с белых гребней пену, солнце пронзало волны, делая изумрудно-зелеными, с глубокой синевой в основании. Пена рассыпалась под ветром мельчайшими брызгами и водяная пыль вспыхивала на солнце сотнями радуг. Зрелище было настолько потрясающее, что все невольно залюбовались красотой стихии.

– Это все, конечно, хорошо, – сказал старик, – но ты смотри дальше, красавица. Во-он туда смотри, – он дождался, пока «Самсон» снова достигнет наивысшей точки и, на миг оторвав руку от штурвала, повел рукой по горизонту.

Если над кораблем было ясное небо, далекое и светло-голубое, словно выстуженное долгой зимой, то над горизонтом вставала чернильная темнота, будто оттуда огромной, вставшей в полнеба стеной, надвигалась ночь. Кривокрасов почувствовал, как сердце ухнуло куда-то в пятки и бьется там, словно пытаясь вырваться сквозь стельки и каблуки сапог наружу. Охнула Лада, Назаров наклонил голову, исподлобья, как на врага, глядя на надвигающуюся черную полосу.

– Что-то уж больно ходко идет, – пробормотал Евсеич, – по глотку чая, пожалуй, успеем, а потом – бегом в каюты. Хотите – сидите вместе в кают-компании, но чтобы на палубу не шагу.

Хлопнула дверь рубки.

– А вот кому чаю? – спросил Вениамин, поднимая над головой термос.

– Ты вот что, Веня, – сказал Евсеич, – слетай в кубрик, передай ребятам, чтобы шлюпку закрепили. Видишь, чего на нас идет.

Матросик оглянулся, присвистнул и, передав Назарову термос, скатился по трапу. Кривокрасов достал из шкафчика две кружки и протянул их Назарову. Тот открыл термос, взглянул на сержанта.

– Что, мандражируешь? – тихо спросил он.

– А ты? – с вызовом вернул вопрос Михаил.

– Есть немного, – признался Назаров.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Кривокрасов, – а я ведь даже на Средиземном море не бывал. В Клязьме пескарей ловил, да на Москве-реке загорал.

Передав одну кружку Ладе, он протянул другую капитану. Тот, обжигаясь, быстро выпил чай.

– Давайте быстрей. Внизу допьете, там, в камбузе, чайник горячий.

Назаров снова наполнил кружку, отдал ее Кривокрасову. Почувствовав, что Лада смотрит на него, он приосанился, небрежно взглянул через плечо на надвигающуюся тучу и едва не уронил термос: невероятно, но штормовая полоса, еще несколько минут назад закрывавшая горизонт, теперь была в двух-трех милях от корабля. Кривокрасов, шумно дохлебывал чай, не сводя с нее взгляда. Клубящиеся тучи, казалось, съедали голубое небо. Пропитывали его, словно пролитые чернила промокашку, накрывая море беспросветным мутным покрывалом. Волны темнели, теряли прозрачность, становясь угрюмыми и морщинистыми – шторм гнал перед собой стену дождя. Уже можно было различить, как низвергаются с неба косые струи, надвигаясь широким загибающимся по краям фронтом, будто окружая плывущий навстречу буре старый сейнер.

– Все, ребята, шутки кончились, – крикнул Евсеич, – бегом вниз. Если Веньку встретите – пусть сидит с вами.

– Я уже здесь, – матросик ворвался в рубку, словно гонимый порывом ветра.

Лада, Назаров и Кривокрасов бросились к трапу.

– Молодец, – услышал Михаил, слетая вниз и почти не касаясь ступеней, – шлюпку закрепили?

Ответа рулевого он уже не услышал. Назаров открыл дверь, Лада переступила через высокий комингс.

– Давай веселей, – крикнул Назаров.

По палубе ударили первые струи дождя. Пропустив Кривокрасова, Назаров оглянулся. Дождь и град ударили его в лицо, в грудь, уши заложило от рева ветра, палуба стала уходить из-под ног. Кривокрасов схватив его за руку, втащил внутрь и захлопнул тяжелую дверь. В свете тусклой лампочки лица всех казались одинаково серыми и испуганными. Снаружи в дверь забарабанил град. Казалось, что буря хочет достать спрятавшихся от ее ярости людей.

Корабль дрогнул, повалился на борт, Назарова прижало спиной к переборке. Лада, стоявшая напротив, упала на него. Он вскинул руки, обхватил ее, ощущая под оленьей паркой хрупкие плечи девушки. Она подняла голову, и он растворился в ее зеленых глазах, так похожих на пронизанные солнцем волны. Время будто остановилось: стих рев моря, бушевавшего снаружи, исчезла дрожь палубы, даже сердце, казалось, стукнуло раз-другой и остановилось, замерло в груди. Он внезапно понял, что ждал ее всю жизнь, что судьба вела его через все преграды, оберегая именно для встречи с этой девушкой. Словно чья-то рука отводила пули на выжженных полях под Сарагосой, хранила от камнепада в горах Каталонии и лишь раз замешкалась, позволив шальному осколку ужалить его на излете.

Кривокрасов переступил с ноги на ногу, отвел глаза. «Везет же людям, – подумал он, – привела доля на край света и, как видно, не напрасно. Почему же это у меня все наперекосяк? Уйти что ли? Пусть любуются друг на друга». Покосившись на застывших Ладу и Назарова, он неловко кашлянул.

Лада пошевелилась, освобождаясь от объятий.

– Простите, Александр Владимирович.

– Ничего, я всегда…, если что. Как хотите, …, – забормотал тот.

– Лада Алексеевна, – прервал Кривокрасов лепетанье Назарова, – вы к себе или с нами, в кают-компанию?

– Пожалуй, с вами. Одной страшно будет. Я, вообще, такая трусиха.

– Так пойдемте.

Корабль кренился и стонал, словно собирался прямо сейчас развалиться. Палуба под ногами то вставала дыбом, норовя подбросить людей к низкому потолку, то проваливалась, заставляя судорожно хвататься за переборки. Кривокрасов заглянул в камбуз. Второй рулевой, сидя на привинченной к полу табуретке, ел что-то из глубокой миски. Вид у него был настолько безмятежный, что Михаилу стало стыдно за свой страх.

– Никита Евсеевич сказал, тут можно чайком разжиться? – спросил он.

– Чего ж нельзя. Вполне можно, – невнятно ответил матрос, – вот я только себе налью.

Он ловко налил полкружки чая, поставил ее в гнездо на столе и протянул чайник Кривокрасову.

– Вы бы перекусили чего. Легче станет, – сказал он.

– Не лезет, – Михаил помедлил, – скажи, не страшно вот так, посреди моря в шторм.

– Не, не страшно, – казалось, матрос даже удивился, – я с Евсеичем два года плаваю. Уж в таких переделках бывали, и то ничего. Он же родился в тельняшке, точно говорю. Помор, одно слово. И отец его помор был, и дед, и прадед. Если уж с такими моряками боятся, так лучше и вовсе в море не ходить.

«Это ты не видел, что наверху творится», – подумал Кривокрасов.

– Ага. Ладно, спасибо за чай.

– Не на чем, – ответил матрос, вновь погружая ложку в миску.

В кают-компании был полумрак. За иллюминатором бесновалось море, то закрывая стекло черной водой, то швыряя в него мутную пену. Лада забралась с ногами в стоявшее в углу старое кресло. По столу, между невысоких бортиков, елозили пустые стаканы. Кривокрасов поймал один.

– Кому чаю? Александр, ты, по-моему, в рубке не успел.

– Наливай, – согласился Назаров.

Через полчаса в кают-компанию притащился зеленый, как трава, Шамшулов. Охая, он уселся возле двери.

– Вывернуло, как половую тряпку, – пожаловался он, – вроде и блевать больше нечем, а все равно. За что мне муки такие… вот, опять, – он ринулся в коридор.

– Ведро возьми, – крикнул ему вслед Михаил, – на камбузе, возле двери стоит.

«Самсон» скрипел старым корпусом, содрогаясь всякий раз, когда нос обрушивался в бездну, корма поднималась и винт начинал молотить воздух, заставляя машину сотрясать весь корабль. Шамшулов появился еще пару раз, потом плюнул, и остался в камбузе, поблизости от ведра со следами своей слабости. Кривокрасова и самого мутило. Он стискивал зубы, глотал слюну, проталкивая в желудок поднимающийся по пищеводу тошнотворный комок. Почувствовав, что еще немного, и его тоже вырвет, он извинился и, добравшись до каюты, повалился на койку Назарова. Постепенно страх притупился, глаза стали слипаться – сказалось напряжение последних часов. Но заснуть не удавалось – постоянно приходилось удерживаться за край койки то одной, то другой рукой, чтобы не вывалиться на палубу. Шторм не унимался, выматывая дикой качкой, ударами волн в борт. Кривокрасов проваливался в забытье, словно вызванное тяжелым отравлением, но очередной «девятый вал» бил, будто молотом по днищу корабля, заставляя Николая сбрасывать с себя оцепенение и вслушиваться в жуткие звуки стихии, бушевавшей за тонкой стальной обшивкой.

К вечеру, поняв, что ждать ослабления шторма бессмысленно, Назаров пошел на камбуз. Шамшулов, скорчившийся над ведром, даже не поднял на него глаза. Назаров умудрился вскипятить чайник и, наложив две миски холодной гречневой каши, отнес их в кают-компанию. Лада, сжавшись в комочек, продолжала сидеть в кресле. Лицо ее осунулось, побледнело, под глазами залегли тени. Каждый раз, когда корабль падал в ложбину между волн, ресницы ее чуть заметно вздрагивали, но больше ее беспокойство ни в чем не проявлялось. Назаров присел рядом с ней. Она открыла глаза, потемневшие от усталости и неопределенности положения, в котором они все находились, и слабо улыбнулась.

– Я не думала, что это будет так тяжело, – сказала она.

– Ничего, все обойдется. Лада Алексеевна, помните, что говорил капитан? На полный желудок качка переносится легче. Я вот тут кашу принес.

– Ох, нет, – Лада едва заметно, будто каждое движение доставляло ей боль, покачала головой, – боюсь, что я не смогу.

– А вы попейте сперва чаю, – Назаров пододвинул стул к ее креслу, и протянул кружку, – крепкий, горячий. Это поможет.

Слабо улыбнувшись, она взяла кружку обеими руками и сделала маленький глоток. Назаров одобрительно кивнул. Чуть погодя ему удалось уговорить ее съесть несколько ложек каши. Наконец она устало откинулась в кресле и слабо улыбнулась.

– Вы умеете уговаривать, но больше я, правда, не смогу. Может, немного попозже.

Лада опять закрыла глаза. Назаров заставил себя съесть кашу, выпил чай. Вроде бы, и впрямь стало немного полегче. Все еще не веря, что нашел свою судьбу, он смотрел на милое усталое лицо и проклинал себя за то, что не может облегчить страдания девушки. Если бы он мог, подобно герою народных сказок, прыгнуть в море, чтобы успокоить бурю, он не задумываясь, так и сделал бы. Придвинувшись к столу, он уронил голову на руки и, видимо, на несколько мгновений забылся. Его привел в себя голос Лады. Глаза ее были закрыты, она говорила будто для себя, но Назаров понял, что на самом деле она хочет, чтобы он опроверг ее слова.

– Это из-за меня, Александр Владимирович. Я знаю, это из-за меня. Буря не случайна. Я не должна попасть в лагерь, меня не хотят туда пустить. Что-то должно там произойти, чему многие хотят помешать. Я не понимаю, почему именно мое присутствие там необходимо, меня не спрашивают, хочу ли я участвовать. Меня влечет какая-то сила, и я не могу ей противиться. Как буря играет нашим корабликом, так и меня подхватило и несет неведомое течение. Я не хочу, мне страшно…

– Что вы, что вы, – Назаров постарался, чтобы его голос звучал как можно убедительней, – просто вы устали. Мы все устали. Но шторм когда-нибудь кончится, и все ваши страхи останутся позади.

– Вы полагаете? – с надеждой спросила Лада, – в последнее время случилось столько странных событий, что я не знаю, что и думать.

«Если бы ты знала, сколько странных событий случилось со мной», – подумал Назаров, вспоминая «бестиарий».

– Не надо думать ни о чем. Хотите, я лучше что-нибудь расскажу вам.

– Сказку? – улыбнулась Лада.

– Ну почему сказку. Совсем не обязательно, – смутился Назаров.

– Расскажите про бой быков.

– ?

– Простите пожалуйста, Александр Владимирович, я случайно, – она запнулась, – подслушала, или подглядела…не знаю, как это называется. Словом, я знаю, что вы были в Испании. А разве можно побывать в Испании и не увидеть боя быков?

– Можно. Увы, мне не довелось, – Назаров шутливо развел руками, – но я не жалею. Зрелище, говорят, специфическое. Из моих знакомых, не испанцев, разумеется, оно не понравилось никому. Давайте, я просто расскажу вам про эту страну. Удивительная страна и рассказывать про нее можно очень долго. Уверен, что я не расскажу и половины, а шторм уже закончится.

– Пари? – воскликнула Лада.

– Пари! Ну, так слушайте: Испания. Впервые я ступил на ее берег в Барселоне…

Шторм утих только через сутки.

Глава 13

Германия, Вильгельмсхафен, главная база кригсмарине,

май

Погода испортилась еще на траверзе острова Вангероге, на подходе к Вильгельмсхафену, впрочем, корветен-капитан Отто Видман, ничего не имел против низких туч и мелкого нудного дождя. Если в главной базе кригсмарине лодке почти ничто не угрожало, то в море шальной «Бленхейм», или «Хемпден» вполне могли доставить кучу неприятностей. С тех пор, как англичане оснастили свои бомбардировщики глубинными бомбами, было несколько случаев повреждения, а то и гибели подводных лодок от действий одиночных охотников.

Видман крикнул в центральный пост, чтобы ему подняли наверх плащ. Настроение было неважное: перед самым выходом в Атлантику на имя Видмана пришел личный приказ Карла Деница прибыть в главную базу. Хорошо еще хоть команда успела отдохнуть после последнего похода – в Бресте были для этого все условия.

Лодка пришвартовалась недалеко от плавбазы, с которой почти два года назад Видман наблюдал первый налет Королевских ВВС Британии на Вильгельмсхафен. Зенитчики тогда устроили англичанам «теплый» прием. Самолеты шли на бреющем, прорываясь сквозь стену огня береговых батарей и стоящих на бочках эсминцев и крейсеров. А когда в дело включились 105 миллиметровые зенитные орудия и 37 миллиметровые автоматы «Хиппера», стало понятно, что летчикам ничего не светит. С моря их поджимали истребители и англичанам даже пришлось уходить через Голландские высоты, нарушая нейтралитет суверенной, тогда еще, Голландии. После того налета англичане не пытались атаковать базу большими силами. Конечно, случались еще рейды небольших групп «Веллингтонов» и «Галифаксов», но массированных налетов больше не было. В основном, ограничивались разбрасыванием листовок и полетами разведчиков.

Видман спустился в каюту, переоделся в парадную форму и, поманив за собой старпома, вновь поднялся на мостик.

Сигнальщики перекидывались со швартовой командой обычными шуточками, предлагая поменяться местами хотя бы на один поход. Возле переброшенных на причал сходней стоял незнакомый капитан-лейтенант в сопровождении штатского, невдалеке мок под дождем серый «хорх»

– Господин корветен-капитан! – позвал его офицер.

– Одну минуту, – Видман обернулся к старпому, – Эрих, займи команду. На берег не сходить.

Старпом поморщился.

– Парни уже настроились перевести дух – некоторые полгода не были дома.

– Знаю. Боюсь, с отпусками придется подождать. Пока никаких увольнений.

– Слушаюсь, – Ридмайер кинул пальцы к козырьку фуражки.

По качающимся сходням Видман сошел на берег. Как всегда после зыбкой палубы земля показалась слишком твердой, непривычно устойчивой.

– Адъютант адмирала капитан-лейтенант Зомман, – представился офицер. Штатский кивнул, не разжимая губ. – Прошу в машину, адмирал ждет вас.

Последний раз Отто Видман был в Вильгельмсхафене около года назад, когда принимал новую лодку. Город мало изменился с тех пор, разве что липы и тополя не набрали еще насыщенность зелени – весна в этом году явно запоздала. Прохожих было немного, преобладали моряки. Женщины под зонтиками, в подпоясанных плащах, подчеркивающих талию, притягивали взгляд. Зомман попытался развлечь разговорами о погоде, но Видман, размышлявший о причинах срочного вызова к адмиралу, отделался односложными ответами и капитан-лейтенант замолчал.

Пролетев мокрыми улицами, «хорх» вырвался на окраину города. Видман недоуменно посмотрел на капитан-лейтенанта.

– Я полагал, что мы едем в штаб Североморского района.

– Адмирал ждет вас в своем командном пункте, – штатский впервые прервал молчание. Голос у него был немного гнусавый, вероятно от простуды – за время, что они ехали, он несколько раз сморкался в платок и хлюпал носом. – Вы ведь бывали там?

– Бывал, – коротко ответил Видман.

Он вспомнил деревянные домики в сосновом бору, ухоженные, посыпанные песком дорожки. Третьего сентября тысяча девятьсот тридцать девятого года Видман, тогда еще капитан-лейтенант, ожидал приема у Деница, когда из-за плотно прикрытых дверей кабинета донеслась яростная ругань адмирала. Через несколько минут выйдя в приемную, Дениц оглядел вскочивших при его появлении офицеров, кашлянул, вытер рот платком и сказал, не глядя ни на кого:

– Господа, Англия и Франция объявили нам войну. Командирам лодок отбыть на корабли, – он судорожно сжал платок, – черт возьми, у меня всего два десятка океанских субмарин! Что они себе думают? Чем я перекрою Атлантику?

Тем не менее, в первый месяц войны подлодки пустили на дно множество кораблей союзников общим водоизмещением около двухсот тысяч тонн. Тогда же и Видман открыл свой личный счет потопленным кораблям.

Штаб подводного флота был переведен в Париж еще год назад и то обстоятельство, что Дениц вызвал его на свой старый командный пункт, еще больше заинтриговало Видмана.

Автоматчик на воротах проверил документы у всех пассажиров, несмотря на то, что несомненно знал Зоммана в лицо. «Хорх» остановился на размеченной белой краской пустой стоянке, пассажиры вышли из машины. Влажный песок дорожки похрустывал под ногами, с мокрых сосен падали капли дождя, пахло мокрой хвоей. Попетляв между однотипных домиков, они подошли к знакомому одноэтажному зданию. Зомман, открыв дверь, пропустил спутников вперед, повесил мокрый плащ и, постучав, скрылся за дверью кабинета. Выйдя через минуту, он пригласил входить. Штатский вошел первым. Видман оправил китель и шагнул в кабинет.

Огромный стол с расстеленной картой занимал треть кабинета, над столом, возле военно-морского флага, висел портрет фюрера. Кроме адмирала в кабинете находился еще двое. Мужчина около сорока лет, высокий с залысинами лоб бороздили глубокие морщины, темный костюм мешковато сидел на его сухой фигуре. Внимательный взгляд прищуренных глаз пробежал по лицу Видмана. Еще один мужчина, на вид ему было лет пятьдесят, сидел возле окна. Обернувшись к вошедшим, он скользнул по ним равнодушным взглядом, поправил седые усы, а-ля «кайзер Вильгельм» и снова стал смотреть в окно.

– Господин адмирал …

– Здравствуй, мой мальчик, – Дениц обошел стол и подал руку, – рад тебя видеть.

Рука у него была сухая и крепкая. Адмирал обернулся к штатским.

– Один из моих лучших людей: корветен-капитан Отто Видман, господа.

Мужчина в темном костюме шагнул вперед.

– Вы член партии?

Видман покосился на адмирала.

– С тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

– Очень хорошо. Господин адмирал сказал нам, что вы знаете условия плавания во льдах.

– Я бывал возле Шпицбергена, – уклончиво ответил Видман.

– Не скромничай, Отто, – Дениц усмехнулся, – предстоит серьезная работа, и господа хотят убедиться, что мой выбор правильный.

– Так точно, господин адмирал. Весной тридцать девятого я проводил ледовую разведку в Баренцевом море, – подтвердил Видман.

– Прекрасно, – кивнул мужчина, – полагаю, господин адмирал, вам следует ввести корветен-капитана в курс дела.

Дениц жестом пригласил Видмана к карте.

– Я не буду ходить вокруг да около, – сказал он, положив ладонь на карту, – твоя задача: обогнуть Норвегию, дозаправиться, принять на борт десант и высадить его у русских, на Новой Земле. Под твоим командованием пойдут три лодки.

Видман пожевал губами.

– Количество людей десанта?

– Шестьдесят человек.

– Это невозможно, мой адмирал…

– Знаю, мой мальчик, знаю, – кивнул Дениц, – задача трудная, но…

– У вас будут карты береговой линии и ледовой обстановки возле архипелага, – вмешался мужчина.

– Дело не этом, – досадливо дернул плечом Видман: вечно штатские лезут, куда не просят, – шестьдесят человек не разместить на трех лодках.

– Ты выгрузишь торпеды. Ведь вы будете в водах дружественной державы, – адмирал слегка подмигнул, – так, что они тебе не понадобятся.

– Ваша задача скрытно, повторяю: скрытно пройти к Новой Земле, – мужчина пальцем обвел архипелаг и пристукнул по южному острову, – высадить десант и поддержать его в случае необходимости артиллерийским огнем. По данным воздушной разведки боевых кораблей там нет. Конкретные задачи вам поставит господин адмирал. Командовать операцией будет старший десантной группы.

– Но в море главный – ты, – поспешил добавить Дениц, вызывающе взглянув на мужчину.

– Ничего не имею против, – с усмешкой согласился тот, – господин Вайстор, у вас есть что сказать?

Мужчина возле окна поднялся со стула и подошел к Видману. Он был невысокого роста, землистого цвета кожа на лице заставляла думать о неважном самочувствии. Его темные глаза впились в лицо Видмана и тот вдруг почувствовал внезапное головокружение. Желудок подкатил к горлу, как бывает, когда лодка обрушивается с гребня волны во впадину между валами штормового моря. Казалось, жерла орудий взглянули ему в глаза, завораживая своей бездонностью. На мгновение перехватило дыхание, исчезли мысли, вытесненные из головы вторжением чужой воли. Это продолжалось какое-то мгновение, после чего Вайстор отвел взгляд, кивнул адмиралу и прошел к выходу.

– Желаю удачи, корветен-капитан, – мужчина в темном костюме сдвинул каблуки, одновременно наклонив голову, – господин адмирал!

– Всего доброго.

«Все-таки он не штатский» – подумал Видман, провожая мужчину глазами. Сопровождавший его от порта человек, так и не сказав ни слова, также вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь.

Дениц побарабанил пальцами по столу.

– Присаживайся, Отто. Нам есть о чем поговорить.

Видман опустился на предложенный стул.

– В каком состоянии лодка, как экипаж?

– Лодка в порядке, экипаж…, – Видман помялся, – ребята давно не были дома, господин адмирал. Все надеются на отпуск.

– С этим придется подождать. По возвращении гарантирую две недели отдыха, а пока, – Дениц развел руками, – сам понимаешь. Что думаешь насчет задания? Имей ввиду, операция задумана на самом верху, – Дениц поднял палец, указывая в потолок.

– Если будут карты – сложностей не возникнет.

– Карты у тебя будут, – адмирал встал из-за стола, открыл сейф, – вот здесь у меня отчеты Эйссена, командира вспомогательного крейсера «Комет». В августе русские провели его Северным морским путем в Тихий океан. Эйссен сделал в пути гидрографическую разведку.

– Но это было в августе, – пробормотал Видман.

– Да, в августе. Знаешь, какие ледоколы его вели? «Ленин», «Сталин» и «Каганович»! Впрочем, оставим забавные совпадения историкам. За последнюю неделю дважды проводилась авиаразведка данного района, кроме того: за сутки до вашего подхода к архипелагу на северный остров высадится воздушный десант. Он должен будет встретить штурмовую группу и укажет цели. – Дениц придвинулся ближе и понизил голос, – ты помнишь карты цивилизации Туле, с которыми я знакомил вас перед войной?

– Весьма смутно, – признался Видман.

– Так вот, поработаешь с этими картами здесь, у меня. Здесь же составишь план похода, проложишь курс. Кроме тебя никто ничего знать не должен. До всплытия возле Новой Земли. Выход в море завтра в ночь.

– Офицеры все равно поймут, что мы идем в русские воды, – пожал плечами корветен-капитан.

– Так предупреди, чтобы держали язык за зубами. Кто у тебя старпом?

– Эрих Ридмайер.

– Помню его, хороший парень. Или я не прав?

– Нет, надежный офицер. Кто командиры лодок из моей группы?

– Капитан-лейтенанты Розе и Дан. Знаешь их?

– Гюнтера Дана знаю.

– Завтра утром их лодки придут из Киля. Сейчас, – адмирал посмотрел на часы, – они уже должны войти в кильский канал. Обе лодки – «семерки». Приказ о выгрузке торпед передашь отсюда, вот телефон.

– Хотя бы пару оставьте, – угрюмо попросил Видман.

– Две торпеды разрешаю оставить. Две парогазовые – они, все-таки, надежней. Возьмешь еще дополнительный комплект снарядов к орудию и к зенитному автомату. Ну, – адмирал поднялся с кресла, – за работу, мой мальчик.

Он снял с вешалки плащ, надел фуражку.

– Будут вопросы – звони. Зомман знает мой телефон. Он же выдаст тебе карты и, если захочешь, сварит кофе.

– Благодарю, господин адмирал.

Возле двери Дениц задержался.

– Мне и самому это задание не по вкусу – снимать три корабля с боевых операций! А от меня еще требуют перевести десять лодок в Средиземное море, – адмирал помолчал. – И вот еще что, Отто: я хочу, чтобы ты вернулся, – он тяжело посмотрел на Видмана, – слишком много отличных подводников мы потеряли этой весной: Прин, Шепке, Кречмер [9]…

– О Прине никаких известий?

– Если бы он попал в плен, англичане раздули бы это дело на весь мир. О Кречмере, во всяком случае, они сообщили сразу. Поэтому, прошу тебя, никаких выходок.

– Я уже не тот, господин адмирал, что был в тридцать девятом.

– Надеюсь. Ты должен вернуться – война предстоит долгая.

* * *

Новая Земля

Солнце коснулось воды, утонуло на четверть, и вновь стало подниматься над горизонтом.

– Как необычно, – сказала Лада, – будто кто-то стукнул мячик о землю, а он спружинил и отскочил.

Они стояли с Назаровым на носу сейнера. Лада была в оленьей дохе, сильный встречный ветер продувал шинель Назарова, он ежился, но не показывал вида, что ему холодно.

Лада взглянула на него.

– Ой, да вы совсем замерзли. Пойдемте в рубку, к Никите Евсеевичу. Он вас чаем угостит, – она лукаво улыбнулась, – марсофлотским.

– А-а, – улыбнулся в ответ Назаров, – он и вам предлагал. Что ж, пойдемте.

Евсеич, выговаривавший за какую-то провинность Вениамину, стоявшему у руля, приветствовал их, словно не видел несколько дней.

– А я смотрю на вас и все думаю: когда ж вы там замерзнете?

– Вот, замерзли.

– Сейчас согреем, – пообещал старик, подмигнув Назарову, – напоследок, так сказать.

– Почему – напоследок?

– Так все, милый, пришли, считай! Вы что ж, крачек, казарок не заметили? Берег близко, товарищи дорогие. Я вас уж поближе доставлю, до места. Вот, высажу вас, а сам в Кармакулы пойду. Так, что, пейте чай, да собирайтесь.

«Самсон» встал на якорь в кабельтове от скалистого берега. Евсеич показал, где легче всего высадиться и приказал спускать шлюпку. Двое матросов сели на весла, Вениамин у руля. Первым по штормтрапу спустился Назаров, принял вещи, чуть не упав в воду под тяжестью кофра, который на талях спустил ему Шамшулов. Затем в шлюпку спрыгнул Кривокрасов, Лада обняла Евсеича. Поцеловала его в щеку. На глазах ее блестели слезы.

– Ну, что ты, дочка, что ты, – приговаривал старик, поглаживая ее по плечу, – и здесь люди живут, и неплохо живут. Приноровиться только надо.

Назаров помог девушке спуститься в шлюпку, усадил на носу. Последним сошел Шамшулов, с явным сожалением покидая борт судна, хотя все плавание из каюты почти не выходил. Матросы оттолкнулись от борта сейнера, весла погрузились в воду. Команда, включая и Гордея Михеевича, стояла возле борта, провожая их.

– Эй, – воскликнул Евсеич, – а вон, вас уже и встречают!

Назаров обернулся к берегу. Почти у кромки воды стояли Барченко, Панкрашин и Боровская. Сергей махал руками, чуть не приплясывая на камнях, Боровская тоже махнула рукой, приветствуя прибывших.

– Это что же, заключенные? – спросил Шамшулов. – Без охраны разгуливают? Странные порядки вы установили здесь, товарищ Назаров.

– Привыкайте, Борис Давидович, – откликнулся Александр, – в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Возле берега матросы налегли на весла и шлюпка выскочила на гальку на треть корпуса.

– Здравствуйте, с приездом, – первым возле нее оказался Панкрашин, – давайте вещи.

Следом не спеша подошли Барченко и Боровская. Профессор устремил такой пристальный взгляд на Ладу, что девушка смутилась.

– Здравствуйте, Лада Алексеевна, – сказал он, подавая ей руку, – как добрались?

– Здравствуйте. Спасибо, – оперевшись на его руку, девушка спрыгнула на берег, – а мы с вами знакомы?

– Заочно, исключительно заочно, дорогая моя. Я – Барченко Александр Васильевич. Боюсь, что вы обо мне не слышали, но я-то вас хорошо знаю.

– Странно.

– Ничего, все объяснится, потерпите немного. Жить вы будете вместе с нашими сотрудницами. Это – Боровская Майя Геннадиевна, прошу познакомиться. Коллектив у нас небольшой, но дружный, смею надеяться. Впрочем, вскоре мы это будем знать наверное. – Профессор обернулся к Назарову, – Здравствуйте, дорогой мой. Все прошло нормально, как я вижу.

– Почти, – ответил Назаров, – вот, товарищ Кривокрасов, сопровождавший Ладу Алексеевну от Москвы, имел некоторые проблемы в дороге. Я думаю, если вы захотите, он вам после все сообщит. Однако, что ж мы, так и будем здесь стоять?

Попрощавшись с моряками, и помахав наблюдавшим за ними с «Самсона», все двинулись в лагерь. Шамшулов вручил кофр Панкрашину, подхватил вещмешок и, не оглядываясь, пошел вперед. Последними шли Лада под руку с Боровской.

Покатый берег, по которому они шагали, постепенно поднимался. Окружающие скалы стиснули его, оставив проход в несколько метров шириной. Лада, как зачарованная смотрела на множество птиц, гнездившихся на скалах и парящих над ними.

– Летом, говорят, здесь бывает удивительно красиво, – сказала Боровская, заметив ее восторг. – Нам довелось пока увидеть только местную зиму. Если бы не Северные сияния, скрашивающие полярную ночь, можно было бы подумать, что именно здесь находится подземное царство. Некоторые философы считают, что именно здесь находится вход в иной мир.

– Ох, Майя Геннадиевна, я даже не знаю, верить ли в бога – слишком уж многие испытания послал он на нашу землю, а в иной мир поверить еще сложнее.

Боровская улыбнулась, похлопала девушку по руке.

– К вопросам веры мы еще вернемся. А вот, кстати, и наша обитель.

Лада остановилась, глаза ее приобрели задумчивое выражение. Перед ними лежала равнина, обрамленная невысокими холмами со скальными выходами. Снег кое-где растаял и в проплешинах виднелась чахлая прошлогодняя трава, почти скрытая водой. Лагерь лежал в низине. Лада смотрела на окруженное колючей проволокой пространство с несколькими бараками, вышкой часового и взгляд ее тускнел, лицо становилось грустным и растерянным – все-таки она не так представляла себе место своей ссылки. Безысходностью и одиночеством веяло от этого пустынного места, затерянного на краю земли. От невольно возникшего озноба она поежилась. Боровская заметила ее состояние.

– Ну-ну, девочка. Не все так плохо. Конечно, привыкнуть непросто. Ты так смотришь, будто считаешь, что твоя жизнь закончилась, и осталось только лечь, да и помереть от тоски. Поверь, именно сейчас твоя жизнь изменится. Во-он, видишь, там мы живем, – Боровская показала на барак, над которым из трубы поднимался дымок, – я и еще две женщины – Мария и Серафима Григорьевна. Они уже и воду согрели. Ополоснешься с дороги, отдохнешь. И вот еще что: я, как врач, отвечаю за здоровье каждого обитателя лагеря. Сама понимаешь, возможности мои здесь весьма ограничены, но уж медосмотр мы проведем обязательно. Все-таки – перемена климата, непривычная пища, вода.

– Я здорова, – тихо сказала Лада, – но если так нужно…

– Вот и славно, – одобрила Боровская.

– Скажите, а товарищ Назаров старший в лагере?

– Да, голубушка. Александр Владимирович – комендант. Надо сказать, весьма приятный молодой человек. Мы же не просто так здесь живем – мы здесь работаем. Да-да, и вы примете в этом участие. А Александр Владимирович обеспечивает нам, как бы это сказать, спокойное существование. Надо признать, прежний начальник лагеря пытался поставить нас в довольно жесткие условия.

– А профессор Барченко?

– Профессор осуществляет общее руководство работами, но давайте поговорим об этом после. Я уверена, профессор захочет лично ввести вас в курс дела.

Шамшулов первым вошел в ворота, скривившись, посмотрел на прислонившегося к стене будки часового.

– Как стоите, товарищ стрелок? Вы на посту, или в клубе на танцах?

Часовой заморгал глазами, вытянулся, поправил винтовку на плече.

– Так точно, товарищ …

Шамшулов с некоторой брезгливостью смотрел, как солдат шевелит губами, пытаясь определить звание строгого начальника по знакам в петлицах.

– Старший инспектор, товарищ стрелок, – подсказал Шамшулов, не дождавшись продолжения. Повернувшись спиной к часовому, он оглядел лагерь, – бардак!

– Вам что-то не нравится, Борис Давидович? – спросил подошедший Назаров.

– Это что, охрана лагеря? – кивнул за спину Шамшулов, – хорошо еще, что семечки на посту не лузгает.

– Да, – согласился Назаров, – некоторое послабление режима караульной службы имеет место быть. Примите во внимание специфику местных условий, товарищ старший инспектор.

– Специфика не при чем, – отрезал Шамшулов, – сеть утвержденные Управление Лагерей нормы, и устав …

– Я советую вам забыть на время ваш опыт, – холодно сказал Назаров, – и прошу запомнить: здесь порядки устанавливаю я, а если вам что-то не нравится – в Малых Кармакулах есть связь с Большой Землей. Ваше право и, как я понимаю, обязанность, докладывать о положении дел в лагере, минуя коменданта. То есть меня.

– Уж будьте спокойны, на этот счет у меня четкие инструкции. Где я буду жить?

– Вот свободный барак, располагайтесь. Я живу вот в том доме.

Шамшулов дал знак Панкрашину, несшему его вещи, следовать за собой и направился к бараку.

Кривокрасов поставил на землю чемоданчик, сдвинул на затылок фуражку и, оглядевшись, присвистнул.

– Н-да, юдоль скорбей и печалей людских. Тут же с тоски сдохнешь!

– А ты ожидал кафешантанов и кинотеатров? – усмехнулся Назаров, – привыкай, Миша. Если хочешь – можешь жить в моем доме – вон тот. Пока придется на полу спать, а потом что-нибудь придумаем.

– Вот это спасибо. А я уж испугался, что с товарищем Шамшуловым придется кров делить.

– Иди, располагайся, а я пойду в казарму. Проверю, как тут без меня службу несут.

Распаковав вещи, Кривокрасов вышел на улицу. Солнце уже коснулось гребней скал, отделявших лагерь от моря, проложило по территории лагеря длинные тени. Над головой пронеслась стая птиц, Михаил проводил их глазами. Было довольно тепло и безветренно. Дальний край долины таял в синеватой дымке. Кривокрасов закурил, потоптался возле крыльца и пошел к воротам. Часовой, настороженно наблюдавший за ним, сделал суровое лицо и деловито принялся озирать окрестности.

– Как жизнь, служивый? – спросил Михаил.

– Не положено, – пробурчал часовой.

– Чего не положено?

– Разговаривать с часовым не положено.

– Как тебя старший инспектор напугал, – ухмыльнулся Михаил, – да ты не бойся, я не из его ведомства. На, закури, – он протянул часовому пачку «Беломора».

Часовой аккуратно вытянул папиросу, потянулся прикурить. Ему было лет около тридцати. Простое крестьянское лицо, белесые ресницы. Он с наслаждением выдохнул дым.

– А вы по службе, или как, товарищ лейтенант?

– Конечно по службе. Что ж я, к теще на блины приехал? Как тут у вас?

– Ничего, вроде, – протянул часовой, – скучно, только. Пока начальника нового не прислали – пили по страшному. От безделья, конечно. Спирту много было. Потом брагу ставили, на горохе. Его много вон в том бараке, – он кивнул на барак, куда ушел Шамшулов, – и картошка там, мука. Мясо – моржатину, ненцы привозят. Жить можно.

– А заключенные не балуют?

– Не-ет, смирные они. Интеллигенция, одним словом. Есть, правда, один – Ванька Межевой. Он из блатных. Но он один тут, поневоле приходится под чужую дудку плясать.

– Межевой, говоришь? – переспросил Кривокрасов, – Иван? Так это мой старинный знакомец. А где он сейчас?

– На птичий базар подался. Скоро уж вернуться должен.

Они постояли молча. Часовой, застоявшись, ежился даже в полушубке, Михаил в гимнастерке тоже почувствовал, что замерзает. Угостив стрелка еще одной папиросой, он вернулся в дом, надел шинель. Печка погасла, он растопил ее, с непривычки напустив полный дом дыма. Чертыхаясь, раскрыл обе двери и вышел наружу. Возле женского барака стояла Боровская и с ней еще одна женщина в ладно подшитой по фигуре кухлянке. Черты лица немного смазывались расстоянием и сумерками, но все же Кривокрасов разглядел, что она молода и хороша собой. У женщины была гордо поднятая голова, черные волосы, уложенные в высокую прическу, оттеняли светлый мех откинутого на спину капюшона. Он затоптал папиросу и уже было собрался подойти и представиться, как его окликнули.

– Ба-а, Михаил Терентьевич! Товарищ Кривокрасов!

Михаил оглянулся. К нему, раскинув руки, будто для объятий и слегка согнув ноги в притворном удивлении, подходил Ванька-боксер, он же Иван Тихонович Межевой. Последнее дело, которое Кривокрасов расследовал в МУРе, было как раз дело о нескольких ограблениях граждан, совершенных бандитом-одиночкой. Потерпевшие путались в его описаниях, вспоминая лишь какой-то глупый вопрос, обращенный к ним, потом странные глаза, парализовавшие волю и все. В гипноз Кривокрасов не верил, и потому решил, что бандит, задавал потерпевшему какой-нибудь запутанный вопрос и, пока тот, начинал соображать, что к чему, просто укладывал гражданина отдохнуть выверенным ударом в подбородок и спокойно забирал деньги. Клиентов он выбирал, обычно, возле ресторанов, определяя достаток исключительно по одежде и степени захмеления. Возле ресторана на ВДНХ, Кривокрасов и взял его. Он уже несколько вечеров приходил в ресторан, переодевшись в добротный костюм, дорогое шерстяное пальто и шляпу с шелковой лентой на тулье. В очередной вечер, посидев над бокалом «Ситро», Михаил с достоинством вышел на свежий воздух, как вдруг услышал странный вопрос:

– Скажите, товарищ, это у вас пальто из Англии, прямо из Берлина?

В последующей драке Кривокрасов получил синяк под глаз, а Ванька-боксер лишился зуба и свободы. На следствии он чистосердечно раскаялся в содеянном и проникся к Михаилу уважением за умение постоять за себя.

Теперь он подходил, сияя широкой щербатой улыбкой, явно обрадованный появлением Николая. В одной руке у него был холщовый мешок, в другой тлела кривая самокрутка.

– Здравствуйте, гражданин начальник!

– Здравствуй, Иван. Что, зуб так и не вставил?

– Да все некогда, Михаил Терентьевич. Только вышел с зоны – на тебе, опять замели. Пригладил я фраера – пухлый такой, важный, а он с охраной оказался. То ли депутат, то ли ученый какой. И светило мне уже не трояк, как от вас получил, а червонец, во как. Да еще побег пришить хотели. Ну, а тут профессор этот – Барченко ко мне. Давно, говорит, таких ищу. Прикинул я, и согласился. А вы-то как тут оказались? Или проштрафились?

– Я в командировке, правда, не знаю, надолго ли.

– Ну, стало быть, вместе коротать будем. Тут, Михаил Терентьевич, нормальному человеку и поговорить не с кем. Один ненец с Большой Земли, один чухонец, или лопарь, как там его, по-русски с пятого на десятое понимают. Полячишка – генерала из себя строит, фырчит через губу, грузин есть – вообще меня не замечает, а профессор как начнет говорить – тут уже я ушами хлопаю. Вроде слова понятные, а о чем толкует – не разберешь. Ассистент, правда, у него – нормальный парнишка, но молодой, зеленый.

– А женщины? – спросил Кривокрасов, снова поглядев в сторону женского барака.

– Бабка Серафима – божий одуванчик, все Ванюшей меня кличет, Майя Геннадиевна – хорошая женщина, только она ведь из бывших. Строга, как вертухай на кичмане. Есть еще Мария, такая, скажу вам краля! Все при себе, царская женщина, хоть и косоглазая малость, но не про меня. Мне бы попроще кого.

– Ладно, разберемся, Иван. А что это у тебя? – Кривокрасов кивнул на мешок.

– Яиц набрал вот в гнездах. Заходите через часок на яичницу. Если пожелаете – я вам здесь все места покажу. Особо смотреть, правда, нечего, но красиво – аж за душу хватает.

– Договорились. Ну, бывай, – Михаил протянул Межевому руку, тот с поклоном пожал, подмигнул и потопал к своему бараку. Оглянувшись, он вернулся на несколько шагов и, понизив голос, сказал, – а вы попробуйте к Марии подъехать. Век свободы не видать – скучает баба.

Кривокрасов хмыкнул, постаравшись скрыть смущение, покосился на Марию. Боровская направилась к бараку профессора, Иван галантно распахнул перед ней дверь, пропуская вперед. Мария стояла одна, обхватив руками плечи, глядя в его сторону. Михаил поклонился, она ответила легким кивком. «А чего я теряю? Просто подойду, познакомлюсь – как-никак рядом жить будем», – подумал Михаил, и двинулся к женщине. Немного покачивая бедрами, она пошла навстречу.

Глава 14

Боровская зашла в барак. Барченко что-то писал при свете керосиновой лампы, Панкрашин валялся на койке, глядя в потолок.

– Ну, кому деликатеса? – громко спросил вошедший за Боровской Межевой, – свежие яйца, – загнусил он на манер базарной торговки, – только что снеслися!

– О, это дело, – Панкрашин приподнялся на койке, – а у нас пополнение, видел?

– Еще бы! Старого знакомца встретил. Он меня в тридцать шестом на четыре года на зону определил. Серьезный мужчина.

– Это кто же это?

– Кривокрасов Михаил Терентьевич.

– Так он не из ГУЛАГа?

– Был в МУРе, а сейчас – не знаю.

Межевой подошел к столу и стал осторожно выгружать яйца из мешка.

– Александр Васильевич, можно вас на минутку, – Боровская показала глазами на дверь.

– Да, конечно, – профессор закрыл тетрадь, убрал ее в тумбочку и последовал за ней.

Боровская поджидала его на улице.

– Ну, что я могу сказать, – начала она, – девушка здорова, нервы немного не в порядке, но это объяснимо.

– А, э-э, как обстоит дело с…, м-м, – замялся профессор.

– Вы о чем? А-а, – Боровская немного улыбнулась, – да, она девственница. Сейчас она отдыхает – Серафима Григорьевна напоила ее своим отваром, а завтра, думаю, вы сможете с ней поговорить.

Оглядевшись, Барченко взял ее под руку и отвел от барака.

– Как по-вашему, она проявляет интерес к Назарову?

– Определенно проявляет. Так, что ваша задача облегчается.

– Да-да, – рассеянно подтвердил профессор, – только бы он не затягивал с э-э…, черт, как вам просто – вы, как врач, можете называть вещи своими именами.

– Вы имеете в виду половой акт?

– Да, – с раздражением сказал Барченко, – именно его я и имею в виду, черт возьми. Ох, простите, нервы сдают. Времени осталось совсем немного, а тут еще кое-какие проблемы возникли. Как вы полагаете, не стоит ли нам поспособствовать, так сказать? Создать условия для …э-э, уединения, может, Серафима Григорьевна использует травы.

– Афродизиак? – Боровская задумалась, – думаю, не стоит. После может наступить нервный срыв – у девушки ведь это будет первый опыт. Предлагаю подождать.

– У нас есть две, максимум, две с половиной недели, Майя Геннадиевна.

– Полагаю, этого вполне хватит нашим молодым людям, чтобы открыться друг другу. Ну, а там уже все зависит от настойчивости Александра Владимировича и согласия Лады Алексеевны, – она повернулась, собираясь уходить, – да, кстати, зачем понадобилось привлечение этого …м-м, Николая Кривокрасова, кажется?

– Исключительно, как запасной вариант. Любовь, знаете ли, слишком тонкая материя, чтобы полагаться на случай. Но я рад, что Назаров и Белозерская заинтересовались друг другом. А что касается Кривокрасова, то боюсь, его услуги не понадобятся.

– Вам – возможно, – улыбнулась Боровская.

Она поманила Барченко, указывая на что-то глазами.

Михаил Кривокрасов прогуливался по территории лагеря рядом с Марией Санджиевой, что-то с увлечением ей рассказывая.

– О-о, – сказал профессор, – ну, что ж, тем лучше!

Назаров подхватил с печки сковороду с яичницей, бегом донес ее до стола и грохнул на плетенную подставку.

– Так, ну, что, давай, пробуй местный деликатес: гагаринная…., или гагарья, а может и крачья, от крачек, в смысле. Словом – яичница, со шкварками из моржового сала!

– Один момент, – сказал Кривокрасов, поднимаясь со шкур на полу, на которых спал, – только вот снежком оботрусь.

Он скинул нательную рубаху и выскочил из дома. Низкое солнце било в глаза, от тела на легком морозце поднимался пар. Помахав руками, Михаил сделал несколько ударов по воображаемому противнику, ухватил горсть снега и, крякнув, стал растирать его по груди и плечам.

– Ох, хорошо! – крикнул он и замер, ощутив на себе чей-то взгляд.

Возле женского барака стояла Мария Санджиева и с интересом наблюдала за ним. Михаил помахал ей рукой, она склонила в ответ голову и скрылась в доме.

– Ух, прямо заново родился! – Михаил ворвался в избу, растерся полотенцем, – так, где тут деликатес?

– Садись, пока не остыло, – пригласил его Назаров, разливая по кружкам чай.

Кривокрасов подхватил со сковороды кусок яичницы, подняв глаза к потолку, пожевал.

– А ничего, – согласился он, – очень даже ничего! Неплохо вы тут живете.

– Стараемся. А ты чего сияешь, как медный чайник?

Михаил отхлебнул чая, задумался на мгновение.

– Ты знаешь, – отправил в рот еще кусок яичницы, – сон приснился. Сроду такого не видал – будто наяву все пережил.

– Что за сон? – заинтересовался Назаров.

– Ох, – Кривокрасов замотал головой, – сказка. Такие сны больше пристало какому-нибудь пацану видеть. Ну, начитался, там, Фенимора Купера, или Дюма, или Майн Рида. В общем так, – он отложил вилку, мечтательно прикрыл глаза, – представь себе озеро лесное…, даже не лесное – леса я там не видел, но сосны здоровущие были. Озеро, вокруг папоротник растет, водопад, туман такой над озером. И все будто наяву! И вот, туман поднимается, все выше, выше и, представь себе, на берег…

– Выходит женщина. Не женщина, а прямо царевна-лебедь, – продолжил Назаров, – снимает платье, входит в воду, плывет к водопаду… Глотни чайку, полегчает, – сказал он, видя изумление Кривокрасова. – А потом она плывет к тебе…

– Черт возьми, – пробормотал Михаил, – ты что, подсматривал?

– Твой сон?

– Гм… Ну, тогда я ничего не понимаю.

– Ты рассказывай дальше.

– Ну, что, подошла она. Я таких женщин даже не представлял себе. Ну, и, это… в общем, любовь у нас была. А потом проснулся я, хоть и не хотелось, ей-богу. Жалко просыпаться было.

– Значит, тебе повезло больше. А женщину узнал? – спросил Назаров.

– Ты знаешь, вроде, узнал! Но…, не знаю. Очень похожа, во всяком случае. А у тебя чем закончилось?

– Закончилось у меня таким кошмаром, что чуть сердце не выскочило, – поморщился Назаров, – и все, как отрезало. Вижу ее теперь, здороваюсь. Ну, красивая женщина, но и все! Ничего не чувствую, словно на картину гляжу. Ладно, – он побарабанил пальцами по столу, – я готовил, посуду мыть тебе. А мне надо с профессором и с Ладой кое-куда наведаться. Что-то Барченко ей показать хочет.

Одевшись, он вышел, оставив Кривокрасова с дурацкой улыбкой на лице и недоеденной яичницей.

«Круг Семи камней»

Назаров попробовал ногой подтаявший снег – сапог без сопротивления ушел в наст, выступила вода. Отступив на камень, он покачал головой.

– Сейчас ближе не подойти, профессор.

– И не надо. Я просто хотел показать Ладе Алексеевне это место. Вы ничего не чувствуете? – обратился он к девушке.

Прищурившись, она оглядела подтаявший снег на равнине. Они отошли на три-четыре километра от лагеря, перевалили через сопку, спустились по каменной осыпи и теперь стояли на огромной базальтовой плите, среди нагромождения больших, словно скатившихся сверху, камней. Впереди, на небольшой возвышенности, отделенной от сопки месивом снега и воды, снег растаял, из травы на равных промежутках, торчали ушедшие в грунт валуны. Покатые бока камней выглядывали из земли, будто спины затаившихся в прошлогодней траве животных.

– Я не знаю, – задумчиво сказала Лада, – мне кажется, я уже видела это место. Только воспоминания какие-то обрывочные, смазанные.

– Очень хорошо, – кивнул Барченко, – я не ошибся в вас.

– А в чем дело? – спросил Назаров.

– На Земле есть несколько мест, где сохранились культовые места, так или иначе связанные с працивилизацией нашей планеты. К примеру, всем известный Стоунхендж в Британии, Иддавиль-поле под Ашхабадом, в преддверии Копетдага, Чертово Городище в Козельском районе Калужской области. И здесь, на архипелаге Новая Земля! Но, если все упомянутые места известны многим исследователям, то это место, – он с гордостью повел вокруг рукой, – вычислил я лично! Вы не представляете, сколько лет жизни я потратил, роясь в архивах, изучая древнейшие манускрипты культур, которые канули в лету, народов, само имя которых забылось! И вот результат.

– Знаете, Александр Васильевич, – усмехнулся Назаров, – а не проще было ли проводить научные изыскания в Калужской области? Или, скажем, под Ашхабадом?

– Извините, товарищ Назаров, – оскорбленно вскинул голову Барченко, – в вас говорит дилетант! Да-с, уважаемый. Не зная сути проблемы, вы позволяете себе рассуждать…

– Прошу прощения, – поднял руки Назаров, – я просто хотел понять, почему именно…

– Вот если хотите понять, так слушайте и не перебивайте!

Лада сделала круглые глаза, знаками показывая Назарову, чтобы он не спорил.

– Все, молчу.

Барченко подозрительно покосился на девушку, но она сделала вид, что внимательно слушает его.

– Итак, на чем я остановился?

– На культурах канувших в лету народов, – смиренно подсказала Лада.

– Благодарю вас. Так вот: я придерживаюсь мнения, что и Стоунхендж, и Чертово Городище, и Иддавиль-поле, есть не что иное, как оставленные в нашем мире ворота, через которые представители цивилизации, давшей начало человечеству, рано или поздно войдут с нами в контакт. Это уже случалось не раз – свидетельства о таких контактах можно найти и в тибетских рукописях, и в письменах, оставленных древними египтянами, и даже в библии. Скорее всего, человечество не было подготовлено принять мудрость наших предков, и контакты окончились ничем. По моим представлениям, ворота, я называю их « Золотые врата», открываются с периодичностью в несколько веков в четко установленной последовательности и в ближайшее время они откроются именно здесь, – Барченко с торжеством указал на возвышенность.

Назаров кашлянул.

– Позвольте вопрос? Вы сказали, что человечество было не готово принять мудрость предков, а вы полагаете, что со времени написания тибетских манускриптов, или хотя бы библии человечество поумнело?

– Хороший вопрос, – кивнул Барченко, – прекрасный вопрос, мой друг, – он снисходительно похлопал Назарова по плечу. – Здесь вы правы, ума у людей не прибавилось ни на йоту. Но я задался другим вопросом. Для чего собственно наши пращуры основали человеческую цивилизацию? Что это было: эксперимент? Игра?

– Эксперимент, затянувшийся на миллионы лет?

– А почему нет? У них могут быть свои понятия о времени. И здесь возникает вполне уместное предположение: они создали человека по своему образу и подобию, стало быть, должны остаться люди, напрямую продолжающие род наших прародителей! Именно с ними и вступают в контакт представители працивилизации при помощи «Золотых врат».

Назаров посмотрел на Ладу. Девушка нахмурилась, не спуская взгляда с Барченко.

– Так, – медленно сказал Назаров, – пожалуй, я понимаю, к чему вы клоните. Одна из этих людей – Лада Алексеевна?

– Да! У вас прекрасно развито аналитическое мышление, Александр Владимирович. Лада Алексеевна Белозерская – одна из прямых потомков…

– Так вот почему я оказалась здесь, в лагере, – тихо сказала девушка. – Но почему именно таким образом: арест, ссылка. Неужели вы не могли организовать это по-другому.

По ее лицу было видно, что она заново переживает все случившееся с ней за последние месяцы. Губы ее задрожали, она резко отвернулась, и Назарову показалось, что на глазах девушки проступили слезы.

– Обстоятельства, дорогая моя, – покровительственно сказал Барченко, – иногда они выше нас. Кроме того, не забудьте, какое сейчас время.

Назаров с досадой посмотрел на него и взял девушку за руку.

– Лада Алексеевна, сделанного не вернешь. Обещаю вам, что после окончания затеянного профессором эксперимента, я сам буду ходатайствовать о вашем освобождении.

– Не обещайте того, чего не сможете выполнить, товарищ Назаров, – глухо сказал Барченко, – будущее зависит не только от ваших желаний. Не вынуждайте меня обращаться к вашему руководству – проведение наших работ санкционировано на очень высоком уровне.

– Я не верю в ваши теории, профессор, – сказал Назаров, – вызывать снег, или менять направление ветра – это одно, а то, о чем вы сейчас рассказали, основано на слишком многих допущениях. Стоит в цепочку ваших заключений вкрасться одному ложному факту и ваша теория рухнет. Впрочем, я не уверен, что она вообще обоснована изначально. С вашего разрешения, мы вернемся в лагерь.

– Ваше право верить, или нет. Ответ мы получим в ближайшие дни.

Назаров взял Ладу под руку и повел прочь. Барченко посмотрел им вслед, пожал плечами и, опершись на палку, стал смотреть на спрятавшиеся в земле камни.

На вершине сопки Лада оглянулась. На мгновение ей стало жаль профессора – уж очень одиноко выглядела его фигура среди нагромождения валунов, перед пустынной тундрой, с проплешинами растаявшего снега.

Назаров погладил ее по руке.

– Не думайте об этом, Лада, – сказал он, – если поверить в то, что он сказал, то можно просто сойти с ума.

– Нет, мне кажется, он прав. Я чувствую это. Что-то мешает мне полностью поверить в его теорию, что-то должно открыться во мне. В любом случае, скоро мы узнаем, прав он, или нет.

Глава 15

Солнце падало в океан. Еще играли его розовые блики на перистых облаках, еще искрились в его прощальном свете барашки волн, но уже зажигались первые звезды, уже наплывала с западачернота ночи, подгоняя в порт запоздавшие рыбачьи лодки. Стены старого испанского форта с навеки замолкшими пушками в амбразурах теряли белизну, приобретая серый неживой оттенок, словно форт прятался в темноте, готовя засаду морским разбойникам. Теплый вечерний ветер взъерошил волосы, зашуршал листьями пальм, развеял дымок скрученной наспех сигареты. Я шел вперед вдоль берега, оставляя на мокром песке следы босых ног.

Сегодня ты обещала придти пораньше – отец приболел и не выходил в море, так, что тебе не придется перебирать улов. Вот здесь, где три пальмы спустились к самой воде, мы впервые встретились. Ты была в светлом платье и белая роза в черных, как ночь волосах оттеняла твое смуглое лицо, соперничая белизной с застенчивой улыбкой…

Когда из родной Гаваны отплыл я вдаль,

Лишь ты угадать сумела мою печаль!

Заря золотила ясных небес края,

И ты мне в слезах шепнула, любовь моя…

Почему я не встречал тебя раньше? Нет, как я мог жить без тебя? Я каждый день просыпаюсь, мечтая о нашей встрече и день тянется, как целый год, и друзья уже смеются, когда я прихожу с моря с сухими сетями, но что я могу? Что я могу, если я сплю наяву и лодку несет волна, и лишь перед закатом ветер, что поет в провисших фалах, напоминает о нашей скорой встрече.

Где б ты не плавал, всюду к тебе, мой милый,

Я прилечу голубкой сизокрылой!

Парус я твой найду над волной морскою,

Ты мои перья нежно погладь рукою…

Ты прикроешь глаза, ты доверишься мне… твои губы покорные и теплые, твоя кожа, как бархат…

О, голубка моя…

– Сергей! Да что же это такое.

Панкрашин открыл глаза. В маленькое оконце сочился тусклый свет полярного дня. Бревенчатый потолок с торчащей паклей нависал, казалось, над самой головой. Малица, которой он прикрылся, щекотала мехом лицо, а неприкрытые ноги заледенели. Профессор Барченко снова потряс его за плечо.

– Сергей! Вставайте же, наконец, я уже десять минут не могу вас добудиться.

Увидев, что Панкрашин очнулся, профессор перестал его теребить, присел на табуретку возле кровати и, сняв пенсне, стал раздраженно его протирать. Давно не стриженные волосы его были растрепаны, седая борода воинственно топорщилась.

– Удивительная беспечность, молодой человек. Я же просил вас не отлучаться надолго.

Сергей приподнялся на локтях, с улыбкой глядя на профессора.

– Голубка…

Барченко замер с раскрытым ртом и поднесенным к нему пенсне.

– Э-э…, простите?

Рассмеявшись, Панкрашин сел на лежанке и сладко потянулся.

– Извините, Александр Васильевич, это я не вам.

– Надеюсь, что не мне, – профессор водрузил пенсне на нос и оглядел Сергея из под нависших бровей, – ну-с, молодой человек, где вы были на этот раз?

– Санта-Крус-дель-Норте.

– Вот как. И где же это?

– Это, профессор, между Гаваной и Варакадеро. Небольшой рыбачий поселок. И как раз сейчас должна была придти моя любимая. Очаровательная девушка, как я полагаю.

– М-м… однако! – пробормотал профессор. – Надеюсь, вас не заметили?

– Как можно!

– И как м-м…, – Барченко смутился, – как долго вы собирались там оставаться? Я, конечно, понимаю, молодость, гормоны бурлят, но все-таки это несколько неприлично.

– Ах, Александр Васильевич, мы с вами здесь полтора года и понятие приличий немного, знаете ли, размылось. Прошу прощенья.

Кашлянув, профессор отвел взгляд. «Может быть, Сергей прав, – подумал он, – в конце концов, я тоже скучал по нормальной жизни. Не до такой степени, естественно, но это уже возраст сказывается». Он поднялся с табуретки и развернул чайник, закутанный в облезлую песцовую шкурку.

– Не знаю, не знаю, – пробормотал профессор, – какой в этом смысл? Удовольствие, испытываемое вашим астральным телом, все равно никак не повлияет на физиологические процессы, протекающие в теле физическом. Чаю хотите?

– Не откажусь, – Панкрашин поставил на стол железные кружки.

Профессор разлил чай. В избе было холодно. Грея руки, Сергей обхватил исходящую паром кружку. Чай был жидким, едва желтоватым, даже вкуса почти не ощущалось, но хотя бы давал иллюзию домашнего чаепития. Обжигая губы, Сергей отхлебнул почти безвкусную жидкость.

– Где наш шаман?

– Ушел в тундру. Сказал: где снег сошел – трава свежая, соки молодые, кипят жизнью, однако, собирать пора, – подражая говору Собачникова, сказал Барченко. – А Иван договорился с охраной и пошел на птичий базар, так, что возможно, сегодня у нас будет яичница.

С приходом весны обитатели «Бестиария» старались разнообразить свой скудный рацион за счет птичьих базаров. Это было опасно – всегда существовала угроза сорваться со скал, добычи едва хватало на день-другой, но уж очень всем приелась рыба. Конечно, иногда ненцы приносили в лагерь мясо нерпы или моржа, но львиная доля доставалась охране, а лишний раз напрягать с ней отношения не хотелось никому. Так и жили: вы нас не трогаете – все равно не убежим, благо некуда, а мы ведем себя смирно и прилично.

Посмотрев на профессора, Панкрашин улыбнулся: Барченко прихлебывал чай маленькими глоточками, словно смаковал его вкус, пенсне его, с треснувшим левым стеклышком, запотели от поднимавшегося из кружки пара. Потертый на локтях пиджак был надет на толстый шерстяной свитер, отчего казался раздутым спасательным жилетом, ватные штаны с потемневшими пузырястыми коленями дополняли костюм. Каждый раз, делая глоток чая, профессор смешно поднимал вверх брови, словно удивляясь вкусу напитка.

– Вот вы смеетесь, молодой человек, – оказалось, профессор тоже наблюдал за Сергеем поверх запотевших стекол, – а между тем, радоваться нечему. Да-с, совершенно нечему.

– Что-то случилось? – Панкрашин отставил кружку и захлопал по карманам в поисках табака и трубки.

– Именно, случилось. Сегодня я снял защиту острова, чтобы кое-что проверить. Так вот: наши «друзья» из «Аненербе» приготовили нам неприятный сюрприз.

– А именно? – насторожился Панкрашин.

– Против нас готовится операция. Помните, я вас предупреждал, что война не за горами? Начать решили с нас.

– Позвольте, а Виллигут? У вас, кажется, была с ним договоренность.

Барченко вздохнул.

– Я общался с ним. Он тоже весьма удручен, но, с тех пор, как он устранился от активных действий, правят бал другие. Вы же знаете, что «Аненербе» интегрировано в структуру СС и теперь командуют там Хильшер [10] и полковник Зиверс [11]. Все остальные на подхвате. Приказ провести операцию отдан лично Гиммлером.

– Так, – Сергей задумчиво примял табак, чиркнул спичкой. В воздухе поплыл запах махорки, – детали операции вам известны?

– В общих чертах. Планируется высадка десанта с поддержкой на астральном уровне. Кроме того, будет атака с континента силами «Аненербе» из институтов исследования Тибета и, что особенно неприятно, возможно использование артефактов, чего до сих пор старались избегать. Я имею в виду, в частности, «копье Гая Кассия». Возможно, также, участие «Ордена Нового храма». Хотя фон Либенфельс [12] здорово сдал за последнее время, у него много учеников. Теперь вы понимаете, насколько серьезно наше положение?

– Да уж, – Панкрашин выдохнул клуб дыма, – что будем делать. Может, сообщить Назарову?

– А смысл? Он немедленно даст радиограмму на Большую землю и, в лучшем случае, нас просто переведут в один из лагерей на материке. В худшем – просто уничтожат. Нет, к нему обратимся только при непосредственной опасности. Пока попробуем разобраться своими силами. Я думаю, даже Катошевского и Габуа пока подключать не стоит. Женщинам тоже говорить пока не будем…

– А Лада? – перебил его Панкрашин.

– Ни в коем случае! Ее будем беречь до последней возможности, да и не готова она. Могла бы помочь Серафима Григорьевна, но уж очень она …м-м, своеобразно понимает свою роль. – Барченко внимательно посмотрел на Сергея, – вы не очень устали во время вашей прогулки по Кубе?

– Совсем не устал.

– Очень хорошо, – профессор поднялся, – нам необходимо повлиять на одного человека. Воздействие должно быть коротким, но очень мощным.

– Я готов, – Панкрашин выколотил трубку в пустую банку из-под тушенки и тоже встал, – где он находится?

– Скорее всего, в Лондоне.

Сергей надел малицу, сунул ноги в разбитые пимы. Профессор не спеша одевался, закутывая шею лохматым из-за торчащих ниток шарфом, поверх воротника ватника. По обоюдному согласию все магические действия они проводили на открытом пространстве. Лучше всего для этого подходило высокое открытое место. Еще осенью Панкрашин отыскал на побережье скалу со спрятанной от ветров лощиной, выходящей в сторону моря. Неподалеку стоял сложенный неизвестно кем и неизвестно когда каменный обелиск, служивший ориентиром мореходам. Таких обелисков было на архипелаге было множество и кто-то, не в меру шутливый, дал им название «гурии». Только при очень большом воображении можно было принять Новую землю за «райские кущи» с «гуриями», но название прижилось.

На улице Барченко притопнул ногами, приминая ноздреватый наст.

– Однако, не жарко, – пробормотал он, – никак не привыкну, что весна здесь приходит тогда, когда на Большой земле уже лето, а осень следует сразу за весной, – пожаловался он Сергею. Ну, что, пойдемте.

Северный ветер мгновенно выдул остатки сна и Панкрашин поднял капюшон кухлянки. Низкое солнце проложило по снегу длинные тени, редкие облака на блеклом выстуженном небе были похожи на клочья ваты. На крыше барака охраны лежало несколько тушек битой птицы – на корм собакам, две нерпичьи шкуры, прибитые к стене мехом внутрь, блестели плохо снятым жиром. Лагерные ворота были приоткрыты, охранник на вышке, видимо, согреваясь, помахал им рукой.

– Далеко ли, господа-товарищи?

– Да вот, прогуляться немного решили, – отозвался Панкрашин.

– И охота вам ноги бить, – охранник похлопал себя руками по бокам, поправил на плече трехлинейку. – Там, если Ваньку встретите, так скажите, чтоб поспешал. Мне сменяться скоро, – он ухмыльнулся во весь рот, – а закусить нечем.

– Непременно поторопим его, – успокоил Барченко.

В низине, где располагались лагерные бараки, снег был еще твердый, с плотным слежавшимся настом. Солнце почти не заглядывало сюда и только сейчас, в середине мая, поднимаясь все выше над горизонтом, осторожно поглаживало снег, готовясь растопить его и пробудить к жизни чахлую растительность. С берега доносились крики поморников и полярных крачек. Распластав крылья, они вились над голыми скалами, на которых снег не держался даже в самый разгар зимы – ветер моментально сдувал его, вылизывая гранит чуть ли не до зеркального блеска.

Ивана Межевого они встретили, когда почти дошли до лощины. Осторожно держа перед собой мешок с добычей, он появился из-за скалы. Из-за пазухи у него свешивалась голова крачки с мертвыми глазами и полураскрытым клювом.

– Здорово, начальник, – поприветствовал он Панкрашина, утирая нос рукавом ватника. Глаза его слезились, иссеченное ветром лицо горело, – долго спишь.

– Привет, Иван. Как добыча?

– Да, так себе. Десятка два яиц всего набрал. Гнезд еще мало, а тех, где на яйцах сидят – еще меньше. Вот, – он наклонил голову, указывая подбородком за пазуху, – шею одной свернул. Уж больно кидалась. Гнездо, понимаешь, защищала, зараза.

– Так глаза бы ей отвел, – посоветовал Сергей.

– Не-е, – протянул Иван, – птице глаз не отведешь. Это ж тебе не вертухай.

– Кстати, там тебя охранник дожидается. Говорит, закусить нечем, когда, мол, Иван придет?

– А-а, – поморщился Межевой, – фуфел, он фуфел и есть. Лишь бы пожрать на халяву. Дам пяток яиц – пусть подавится. Вы далеко?

– Вот, погулять решили. Моцион, так сказать.

– И чего дома не сидится, – пожал плечами Иван, – вы давайте, не задерживайтесь. А то у кацо нашего нюх на жратву – враз прибежит.

– Мы недолго, Ваня. Женщинам оставьте, – попросил профессор.

– Сделаем. А то уж больно худые. У Лады и вовсе одни глаза остались. Подержаться не за что, – подмигнул тот.

– Тебе Назаров подержится, – усмехнулся Панкрашин.

– Да я так, шуткую.

В лощине ветра не было. Барченко присел на камень, отдыхая, Сергей подошел к обрыву. Внизу, метрах в пятнадцати, плескалось море. Почти голубое под берегом, оно переходило в темную синеву на глубине и дальше, становясь серо-свинцовым, сливалось с небом на горизонте. Странно было видеть птиц, парящих под ногами. Некоторые ныряли в волны, другие, уже с добычей, теснились на скалах. Переполох, поднятый вторжением Межевого, уже улегся, но крику все равно хватало. Панкрашин почувствовал, как по телу пробежала дрожь – каждый раз, приходя сюда, он не мог оторваться от открывающейся величественной картины. В любую погоду море восхищало своим величием, но весной и летом в особенности. Казалось, что он остался один на всей планете и весь этот безбрежный простор принадлежит только ему.

– Знаете что, Сережа, – сказал подошедший профессор, – мне кажется, что если бы все люди могли хоть иногда, хоть ненадолго остановиться, посмотреть вокруг – не было бы в мире ни несчастий, ни войн. Невозможно, глядя на это, – он повел рукой, – оставаться холодным, бездушным, жестоким. А вы что думаете?

– Эх, Александр Васильевич, если бы все было так просто, – вздохнул Панкрашин. – Ну что, приступим?

– Да, время не ждет, – согласился профессор.

Солнце в лощине пригревало совсем по-весеннему. Сергей снял малицу, постелил ее на плоский валун. Присев рядом, они привалились к скале, расслабляя тело и очищая разум.

– Будьте рядом, Сергей. Мне может понадобиться ваша помощь, – попросил Барченко.

– Хорошо.

Панкрашин привычно вошел в транс. Чуть подавшись вперед, он оставил тело, выходя в астрал. Камни будто ожили, переливаясь холодным синеватым светом. Он оглянулся. Рядом парило астральное тело Барченко. Золотистые блики окутывали его, непрерывно меняя очертания. «Забавно, – подумал Сергей, – наверно и я со стороны кажусь каким-то сгустком света». Профессор подал знак, и они скользнули к воде, словно птицы, срывающиеся в полет.

Море превратилось в сплошную серо-голубую полосу, справа остался остров Медвежий, слева замелькали скалы Норвегии. Панкрашин наслаждался полетом, несмотря на то, что уже потерял счет таким путешествиям. Необыкновенная легкость и свобода по-прежнему пьянили его, заставляя выделывать невозможные фигуры.

Впереди показалось побережье Британии. Широкое устье Темзы перешло в ленту реки, сужающуюся по мере продвижения в глубь страны и вот уже показался Лондон. Темза оделась в гранит набережных, сузилась, перехваченная обручами мостов. Барченко парил над центром города, то снижаясь, то вновь взмывая вверх. Покружив над Сити, они свернули к Ветсминстеру, достигли Челси и наконец профессор сделал знак: здесь! Они облетели вокруг серого трехэтажного дома времен королевы Виктории. У подъезда стояло несколько автомобилей. Вечер, накрывая огромный город, сгущал краски, молодая листва казалось, пропиталась лондонским смогом. Уличные фонари стояли безжизненные, похожие на мертвые деревья – после первых налетов люфтваффе в Лондоне повсеместно ввели затемнение. Лишь сквозь плотно закрытые шторы трехэтажного особняка кое-где выбивались полоски света.

Панкрашин не стал спрашивать профессора, кого они ищут – если бы тот хотел, давно бы уже объяснил. Как всегда при невозможности предугадать последствия действий на астральном уровне, Барченко хотел взять всю ответственность на себя.

Судя по обстановке, здесь находился один из элитарных клубов. Миновав обеденный зал, они очутились в библиотеке. Приглушенный свет терялся в бесчисленных корешках книг, уютные кресла располагали к спокойному послеобеденному отдыху. Несколько человек, большинство в военной форме, вкушали кофе с коньяком, ведя неспешный разговор. Сигарный дым плавал слоями, напоминая космические туманности.

Панкрашин увидел, как астральное тело профессора облекло золотистым светом фигуру немолодого четырехзвездного генерала, с летными крылышками и орденскими планками на левой стороне френча. Генерал замер, зажав зубами вересковую трубку, взгляд его остановился. Между тем, его собеседники продолжали разговор.

– …тут ничего не сделает, пока флот не уничтожит их линкоры. Я слышал, «Бисмарк» вышел в море! В конце концов, это крупнейший корабль Германии, неужели его так трудно найти и потопить?

– Я считаю, флот просто дискредитирует себя, вызывая линейные корабли чуть ли не с Индийского океана. Неужели в метрополии недостаточно сил?

– Господа, не забывайте про подводные лодки. Дениц разворачивает свои «волчьи стаи» от Гренландии до Мурманска и пока мы не решим эту проблему…

Четырехзвездный генерал встрепенулся.

– Именно, господа, именно так! Основная проблема – подводный флот немцев, – он поднялся с места, – но я надеюсь решить ее в ближайшее время. Прошу простить – дела.

Его проводили недоуменными взглядами.

– Старина Чарльз решил закончить войну в одиночку? – пожевав сухими губами, спросил пожилой мужчина в морской форме с едва уловимой насмешкой.

– Ну, в одиночку, не в одиночку, а без авиационного прикрытия, без разведки, адмирал…

– Ерунда! Конвои прекрасно обходятся и без авиационного прикрытия…

– И теряют от десяти до тридцати процентов кораблей. Возможно, вам, Старр, это кажется приемлемым, но тем, кто находится в море…

Панкрашин, не дослушав спор, последовал за генералом. Он нашел его в кабинете у телефонного аппарата. Набрав номер, генерал распорядился соединить его со штаб-квартирой бомбардировочного командования в Хай-Уайкомбе.

– Да, коммандера Пирса немедленно. Чарльз Портал [13], – нетерпеливо постукивая чубуком трубки по полированному столу, скомандовал генерал. – Добрый вечер, Ричард. Да, я. Не кажется ли вам, что пора потревожить адмирала Деница? Что-то слишком вольготно он себя почувствовал в последнее время. Предлагаю вам всеми находящимися в вашем распоряжении силами провести бомбардировку гаваней Вильгельмсхафена. Что? – некоторое время он слушал собеседника, все больше хмурясь, – а вам не надоело разбрасывать листовки и ограничиваться бомбежкой городов? Да, нынешней ночью! Поднимите все, что возможно! Прежде всего плавбаза и доки. Считайте, что вы получили приказ. Я пришлю его в ближайшее время. Выполняйте!

Барченко оставил тело начальника штаба Королевских ВВС и генерал обмяк, с недоумением разглядывая зажатую в руке телефонную трубку.

– Быстрее, Сергей.

Снова полет на безумной скорости, когда детали местности сливаются в сплошной фон и кажется, что астральное тело скользит в абсолютной пустоте.

Лес в Бекингемшире, бетонные здания штаба, подстриженные кусты, ухоженные лужайки.

Сэр Ричард Пирс бросил трубку на аппарат и с ненавистью уставился на него.

– Дженкинс, – рявкнул он в сторону двери кабинета.

Молоденький лейтенант вырос, словно из-под земли.

– Соедините меня с авиагруппами в Милденхолле и Мархэме, – лейтенант исчез, не забыв прикрыть дверь. – Черта лысого я дам приказ поднять все, что есть. Если начальник штаба сошел с ума – это его личное дело, а мое – беречь личный состав. Вильгельмсхафен… Туда и куропатка не пролетит, – пробормотал сэр Ричард, играя желваками.

Молния ударила совсем рядом, летчик запоздало рванул самолет в сторону и Вайстора чуть было не выбросило из кресла, где он уже успел задремать под мерный шум моторов. Приподняв занавеску, он поглядел в окно. Ju-52 словно плыл в чернилах – настолько было темно за окном. Со своего места Вайстор мог разглядеть только кусок крыла и прозрачный диск пропеллера. Перекрывая гул моторов, ударил раскат грома и иллюминатор покрылся каплями дождя. Струи воды стекали по крылу, сдуваемые встречным потоком воздуха. Началась болтанка, Вайстор опустил занавеску и пожалел, что отказался от рюмки коньяка, предложенной командиром экипажа – сейчас она бы не помешала. Его попутчики расположились в хвосте самолета, за откидным столиком, коротая время за кофе. Дверь в кабину пилотов открылась и показался командир. Он прошел мимо Вайстора, успокаивающе улыбаясь и, склонившись к Лидермайеру, что-то проговорил, виновато разведя руками. Вайстор не разобрал слов, но по тому, как скривилось лицо штурмбанфюрера, догадался, что тот недоволен. Лидермайер что-то коротко спросил и взмахом руки отпустил пилота. Когда тот проходил мимо, Вайстор тронул его за руку.

– Простите, дурные вести?

– Нет, просто мы попали в грозу. Кстати, советую вам пристегнуться. Полет затянется, но ничего страшного.

– Ага. В таком случае не могли бы вы еще раз предложить мне коньяк?

– Один момент, – летчик кивнул, – я пришлю бортмеханика. Я бы и сам с удовольствием выпил, но – работа.

– Весьма сочувствую.

Молоденький паренек в летной форме принес коньяк и тарелочку с нарезанным лимоном. Согревая в ладонях пузатую рюмку, Вайстор откинулся в кресле и прикрыл глаза. Пассажирский J-52 отличался отличной звукоизоляцией и вполне можно было представить себя дома, возле камина. За окном гремит гроза, а в полутемном зале тепло, потрескивают березовые поленья, чуть пахнет дымом. Камин прогорит, угли посереют, подергиваясь пеплом. Если повезет – можно будет задремать, провалиться в сон, как в бездонную пропасть и хоть на краткие минуты забыть о настоящем.

Самолет нырнул, желудок подкатил к горлу. Вайстор поспешно отхлебнул коньяку. Серая обивка салона напоминала темную сталь жерла гигантской пушки. Ему показывали такое орудие, захваченное у французов. Вайстору вдруг показалось, что он находится внутри ствола и сейчас им выстрелят. Будет стремительный полет, свист рассекаемого воздуха, небо превратится из голубого в черное, когда он покинет атмосферу, стремительно приблизится мертвый диск Луны и он врежется в ее поверхность, добавив еще один кратер к изрытой поверхности спутника.

Если бы можно было закончить все так просто, без затей, он бы согласился. Почему его не оставят в покое? Все равно слова, растрачиваемые на бесполезные споры, уходят, словно капли воды в песок, не оставляя следа, не добавляя ни частицы свежести к удушливой атмосфере, которая окружает его в последнее время.

Что-то коснулось сознания, словно приглашая к беседе и Вайстор почувствовал чужое присутствие. Приоткрыв глаза, он оглядел салон. Деверь в пилотскую кабину была закрыта, Лидермайер дремал, откинувшись на подголовник, его спутники сосредоточенно хмурились над шахматной доской. Вайстор оставил рюмку, расслабился. Первый уровень астрала принял его, как спокойная вода теплого моря: мягко и приветливо.

– Здравствуй, Карл.

– Здравствуй, Александр. Кто это с тобой?

– Мой ученик. Мы можем поговорить?

– Конечно. Только добавить к сказанному ранее мне нечего.

Лицо у Виллигута было землистое, под цвет обивки салона. Панкрашин поймал себя на мысли, что испытывает жалость к немцу. Старость придет ко всем. К одним исподволь, добавляя прорези морщин, прокладывая тени, незаметно обесцвечивая глаза, к другим – рывком, рассыпая по рукам пигментные пятна, накрывая снегом седины волосы, но не должно быть у немало прожившего и видевшего человека такого затравленного, пустого взгляда. Словно он уже не принадлежит миру живых и тяжелая дверь захлопнулась позади, отсекая его от былых надежд и устремлений.

– Сережа, вы не могли бы прекратить это безобразие, – профессор повел призрачной рукой.

– Да, – поддержал его Виллигут, – я был бы вам весьма признателен, молодой человек. Мне, честно говоря, лень возиться с природными катаклизмами.

Панкрашин покинул самолет, чуть задержавшись в кабине пилотов. Здесь, как и в салоне, царил полумрак, приборы на панели светились зеленоватым светом, лица летчиков были сосредоточены и спокойны.

Снаружи бушевала гроза. Сергей прошел сквозь прозрачный круг винта, некоторое время определял курс. Воздух был свеж и влажен, пахло озоном. Самолет нырял из одной черной тучи в другую, будто играющий в штормовом море дельфин. Только дельфин в море – дома, а самолет в небе – гость, причем, не всегда желанный. Небо в очередной раз раскололось, рядом возникло слепящее острие молнии, направленное в крыло самолета. Панкрашин едва успел отвести удар, запоздало подумав, что многое бы упростилось, позволь он малейшей искре проникнуть в бензобаки. Вариант будущего встал перед глазами и в нем вспухал огненный шар, разлетались, дробя тучи, плоскости машины, люди безвольными куклами неслись к земле, задыхаясь рвущим легкие потоком воздуха и собственным криком…

Облака бились о невидимую преграду, потоки дождя исчезали, не оставляя следа. Сергей слегка отстал от самолета, любуясь делом своих рук: J-52 летел, укрытый от грозы сводами невидимого тоннеля. Он был похож на бумажный самолетик, запущенный мальчишеской рукой и парящий в безопасной тесноте детской комнаты.

Вернувшись в салон, Сергей завис возле шахматистов, не желая прерывать затянувшуюся беседу Барченко со своим немецким коллегой. Астральное тело Карла-Марии Виллигута показалось ему бледным, почти лишенным энергии, рядом с полным сил воплощением профессора.

Он взглянул на шахматную доску. Мат в четыре хода, после ферзь Е5 – Е7. Однако то ли игроки были неважные, то ли просто устали: ферзь остался на месте и вялый миттельшпиль продлился, явно затягивая партию.

Уловив знак профессора, Панкрашин приблизился к нему.

– Возвращаемся.

Оставляя летящий в облаках самолет, Сергей оглянулся. Виллигут-Вайстор сидел, отрешенно глядя перед собой. Словно почувствовав чужой взгляд, он посмотрел на Панкрашина и, приветственно приподняв рюмку, устало улыбнулся ему.

Оставляя позади наступающую ночь, они пронеслись над северной Европой. Промелькнуло внизу зарево огней над Ленинградом, новгородские болота, Архангельск и вот уже показалась знакомая береговая линия архипелага, ставшего домом их бренным телам. Холодным, продуваемым северными ветрами, завешенным пологом нескончаемых зимних метелей, омываемым ледяными водами Арктики у порога, но все-таки домом.

Солнце уже ушло из лощины, и оставленные тела дрожали от холода. Профессор кряхтя поднялся с камня, Панкрашин, стуча зубами, поспешил надеть малицу, замахал руками, согреваясь.

– Вот так однажды загуляем, глядь, а вернуться некуда. И зароют наши бренные останки, пальнут раз-другой над могилами и все. Или медведь набредет. Тогда и хоронить нечего будет.

– Да, – согласился профессор, – надо кого-нибудь оставлять для присмотра. Или костер, что ли, разжигать. Пойдемте-ка, голубчик, домой.

Снег похрустывал под ногами, быстрая ходьба согрела, однако, увидев, что Барченко тяжело дышит, Сергей сбавил шаг.

– Что он вам сказал, Александр Васильевич?

– Ничего хорошего, – чуть задыхаясь ответил профессор, – его мало во что посвящают. Официально ему заявили, что операция проводится с целью захвата находящихся в лагере носителей тайных знаний. Якобы для непосредственного общения с «Высшими Неизвестными» в «Аненербе» не хватает людей, способных объединенным разумом вызвать их на контакт. Однако, Карл считает, что ему попросту лгут. Проблема «Высших Неизвестных», которых еще именуют «Умами Внешними», чисто прикладная, а, насколько ему известно, все, что не найдет практического применения в военных действиях в ближайшее время, отложено на неопределенный срок. Карл не может, или не желает, раскрывать все карты, но по его намекам я понял, что, скорее всего, хотят нанести удар по скоплению носителей эзотерических корней русского этноса.

– Однако, – протянул Панкрашин, – конечно мне лестно чувствовать себя носителем корней, но посвященных моего уровня по меньшей мере несколько десятков…

– Все они на Большой Земле, Сережа. Все они разделены и в большинстве сломлены, если еще живы. К тому же, чтобы убить, не обязательно уничтожать тело. Достаточно нанести ранения, не совместимые с жизнью. Я далек от того, чтобы переоценивать собственную персону, однако, будем смотреть на вещи реально, не пряча голову в песок: да, на Новой Земле собраны остатки хранителей древнейших знаний. Не станет нас и потеря, возможно, будет невосполнима. Постарайтесь понять меня, Сергей. Вот я чувствую, что вы меня осуждаете…

– Помилуйте, Александр Васильевич…

– Да-да, осуждаете. Мол, заставил постороннего человека принять решение, обрекающее на смерть многих людей. Я скажу вам только одно: моя вина – мне и отвечать.

Дальнейший путь до лагеря они преодолели в молчании. Небо хмурилось, с Баренцева моря наплывали тучи, ветер усилился, выдувал из глаз слезы и Панкрашин отвернул лицо. Где-то на западе люди, подчиняясь чужой воле, прогревают моторы бомбардировщиков, пишут письма родным и близким. Кто знает, сколько их погибнет в самоубийственном налете на Вильгельмсхафен, чтобы отсрочить нападение на затерянный в Арктике архипелаг? Сергей покосился на профессора. Пожалуй, я бы так не смог. Впрочем, кто знает. Если бы от меня зависело столь многое… И все же, все же…

Глава 16

Британия, Ретвуд – Милденхолл

Паб прикрыли в десять, как и положено, несмотря на протесты почтенной публики. Почтенность, правда, была весьма сомнительная – основной контингент «Серой цапли» с самого начала войны состоял из летчиков базирующихся в Милденхолле бомбардировочных соединений. Также из Ярмута иногда наезжали веселыми компаниями моряки. В такие вечера истинно «почтенная публика» местных старожилов старалась по добру, по здорову унести ноги до того, как начнется выяснение отношение между авиацией и флотом. В этот вечер авиация вела себя мирно, поскольку флот появился буквально за полчаса до закрытия и по этой причине не успел набраться «по ватерлинию».

Вспоминая последующие события, Питер Соммерс с досадой покрутил головой, спустился в придорожную канаву и в очередной раз смочил носовой платок, размышляя, сколько овец перебралось через эту канаву в брод, и сколько автомобилей слили туда бензин или масло. Хватаясь за траву на откосе, он выбрался на дорогу, потопал, отряхивая ботинки от глины, и приложил платок к подбитому глазу. Томас Шепард, поджидавший его, сочувственно хмыкнул. Энергия бурлила в нем через край, несмотря на расквашенный нос и разбитые губы.

Кто предложил продолжить вечер у мамаши Молли, теперь уже было не важно. Кажется, сержант-механик из сто тридцать восьмого дивизиона, летавшего на «Бленхеймах». Беда заключалась в том, что домик вдовы Молли был известен морякам также хорошо, как и летчикам. Самогон у вдовы был убойный и по неизвестной причине перед тем, как свалить с ног, заставлял принявших определенную дозу впадать в буйство. Сержант-механик пал первой жертвой, получив по голове бутылкой от какого-то комендора с тральщика. Поводом было невинное замечание относительно героического плавания Королевского флота между правым и левым берегом Ярмутской бухты. Моряки имели численный перевес, хотя в начале схватки это не ощущалось – в беседке в уютном садике мамаши Молли было слишком мало места, чтобы развернуть наступление превосходящими силами. К сожалению, легкий павильон не выдержал испытания – крыша рухнула и драка переместилась в сад, а потом, под крики вдовы, за калитку, которая тоже пострадала, разобранная на составные части отступающими авиаторами.

Соммерс выкатился на улицу вместе с основной свалкой, быстро разбившейся на отдельные поединки. Быстро уложив своего противника – того самого комендора, свалившего механика, он огляделся и увидел, как Том Шепард, стрелок задней полусферы, изнемогает в неравной схватке с двумя моряками. Вдвоем они дали флоту достойный отпор, так, что когда зазвучали сирены военной полиции, смогли без спешки спрятаться в кустах сирени. Полиция умело и проворно подобрала обессиливших, похватала самых буйных, угомонив их дубинками, и покидала в фургоны. Последним загрузили сержанта-механика, из-за которого все и началось.

Дождавшись, пока все стихнет, Соммерс и Шепард выбрались из кустов. Питер похлопал по внутреннему карману, проверяя, не пострадала ли пинтовая фляжка с зельем вдовы, затем пощупал бровь. Левый глаз заплыл так, что закрылся совсем. Шепард пострадал больше – из носа текла кровь, губы стали похожи на лепешки, а пилотка исчезла без следа. Он пригладил рыжие волосы и подмигнул.

– Здорово размялись, а?

– Знаешь, – с чувством сказал Соммерс, – пятнадцать лет назад я тоже радовался возможности подставить морду под чей-нибудь кулак.

До Милденхолла не близко, но надеяться на попутку в такой час было напрасно, тем более, что не было гарантии, что полиция успокоилась, и они пошли пешком. Пару раз приходилось перепрыгивать через канаву и отбегать в поле, когда позади появлялись фары автомобилей. Шепард бодро вышагивал впереди, гнусаво напевая веселый мотивчик, а Соммерс, прижимая к лицу мокрый платок, старался не отстать от него. Ночь была холодная, безоблачная, над дорогой взошла луна, и они топали по асфальту, догоняя собственные тени.

– Как думаешь, к утру доберемся? – спросил Шепард.

От Ретвуда до Милденхолла было миль пятнадцать. Соммерс пожал плечами.

– Добраться то доберемся, – проворчал он, – ты молись, чтобы с утра полетов не было.

– А куда летать-то? – беззаботно отозвался Том, – в Норвегии нам под зад дали, над Германией днем не очень-то полетаешь. Придем, завалимся, через неделю у меня отпуск. Эмили донимает: когда приедешь, да когда приедешь? Может, жениться, а?

– Дурацкое дело не хитрое. Ты только не забудь, что, бегая по чужим женам, ты портишь чужую жизнь, а женившись угробишь жизнь собственную.

– Надо будет при случае довести до миссис Соммерс твою точку зрения, – хохотнул Шепард.

– А то она не знает. Слушай, не беги так. Все равно раньше шести часов не дойдем.

Том сбавил скорость, пошел рядом. Дорога была пустынна, чуть впереди, в стороне, показалась спящая деревушка.

Питер Соммерс летал на бомбардировщиках с начала войны, и до этого пять лет служил в авиации. Шепард пришел к ним в экипаж, на «Велингтон», только три месяца назад, когда Келли, прежний стрелок, был ранен в лицо осколками зенитного снаряда и ослеп на один глаз. Отличительными признаками нового стрелка были рыжие волосы, улыбка до ушей и неисправимый оптимизм. Самуэл Хорнер, командир экипажа, приняв от Шепарда рапорт о прибытии для дальнейшего прохождения службы, отвел Соммерса в сторону и предупредил, что с этого момента тот несет личную ответственность за «мальчишку». Как вскоре выяснилось, Шепард, помимо оптимизма, обладал исключительной драчливостью. Излечить его не смогли ни внушения командира, ни гауптвхта, ни просьбы Соммерса. Кулаки у Питера чесались постоянно, а больше, чем подраться, он любил только свои пулеметы, прикрывающие заднюю полусферу «Велингтона». На учебных стрельбах Шепард он показал такие результаты, что коммандер Пирс, завершая разбор учений, заметил, что некоторым повезло родиться «с серебряной ложкой во рту», а капрал Шепард появился из чрева, видимо, с пулеметом «браунинг» наперевес. За те семь вылетов, что они совершили с новым стрелком, на его счету уже было два сбитых самолета противника: ночной истребитель, который опознать не удалось, и Bf-109, вывалившийся на них из-за туч, когда они возвращались с бесплодных поисков тяжелого немецкого крейсера «Шарнхорст» в норвежских фьордах. Только за этот уникальный талант Питеру и прощали частые стычки во время увольнительных.

Достав пачку сигарет, Шепард вытряс пару, поймал одну губами и протянул пачку Соммерсу. Питер чиркнул зажигалкой, прикрыл огонек, поднося его к сигарете стрелка.

– Выпить хочешь? – спросил он.

– Можно. А где взять?

– Есть такие люди, которые сначала думают о будущем, а после уже смотрят, кому в рыло дать, – сказал Соммерс, доставая фляжку.

Сделав глоток, он почувствовал прилив сил и передал флягу Шепарду. Тот приложился, зашипев от боли в разбитых губах.

Настроение понемногу улучшилось. Чтобы скоротать дорогу, Соммерс стал вспоминать начало войны. Шепард, всегда с благодарностью слушавший летные байки, даже рот раскрыл, боясь пропустить хоть слово.

– Сейчас что, сейчас делай, что хочешь, – говорил Соммерс, – а вот раньше, бывало, пока не уткнешься носом в цель – не дай тебе бог бомбы сбросить. Во избежании потерь среди гражданского населения. Помню, в сентябре тридцать девятого пошли на Брюнсбюттель – разведка донесла, что там то ли линкоры, то ли крейсера немецкие. А стояли они в гавани. Погода черт те что. Двое наших прорвались, так им даже бомбы сбросить не дали. Просто в куски разнесли, а остальные даже и не приблизились. Днем летали, представляешь? Почти без прикрытия. Только на обратном пути «харрикейны» встречали. Тех, кто остался, естественно. Но самое поганое дело было под Рождество. Слышал, небось? Две дюжины – двадцать четыре «Велингтона» из трех эскадронов: девятого, тридцать седьмого и нашего, сто сорок девятого, пошли на Шиллинг Роуд и Вильгельмсхафен. Хотели подойти с двух сторон, но нас встретили стодесятые еще над Гельголандом. Две машины сгорели сразу, остальные, вроде, прорвались. Но оказалось, Bf-110 просто отвалили, чтобы не попасть под свои зенитки. Там был ад! Мы шли почти над водой, в нас не стреляли только что из рогаток. Я уже радистом летал, сижу в турели, в носу, так кажется, будто все пули в меня, все снаряды. Я кричу: Сэм, отворачивай, а он как закаменел. Линн – тот вообще полоумный. Прилип к прицелу и ничего вокруг не видит. А кругом «Велингтоны в море рушатся… Одни, второй, вот еще один взорвался. Сбросили мы бомбы, это нас и спасло: самолет подскочил, Сэм дал крен вправо, потом влево. Все, вроде, зенитки позади, а тут опять „мессершмидты“. Справа, с моря и сверху. Сэм прижал машину к земле – траву бреем. Слышу, Келли из хвостовой турели длинными лупит, аж пулеметы заходятся, а мне и стрелять некуда – трава да кусты перед глазами мелькают. Вышли мы прямиком к Голландской границе. Немцы отвалили, огляделись мы – слева еще кто-то ползет, из правого двигателя дым, кусок киля как бритвой срезало. Ну, кое-как развернулись мы, крюк заложили на пределе дальности, так все равно достали нас – пара „свободных охотников“. Но тут уж мы в облака нырнули, а вышли аж над Портсмутом. Едва горючего до базы хватило. Тринадцать машин потеряли, тринадцать экипажей, черт возьми!

– С ума сойти, – восторженно воскликнул Шепард. Забежав с другой стороны, споткнулся, и заглянул Соммерсу в лицо, – слушай, а на Рур ты летал?

– Было дело. Тоже не сахар. Поначалу было легко: ночью летали, бомбили по площадям. Там же сплошные заводы, промахнуться сложно. А потом немцы организовали систему прожекторных полей. Считай от Мюстера к западу сплошная полоса света. Там даже не сотни, наверное, а тысячи прожекторов стояли. Правда, оставили не прикрытые сектора. Для нас специально. А там стодесятые поджидали. У них на ночных истребителях есть теплопеленгаторы и на короткой дистанции ты как на ладони. Помнишь ТТХ Bf-110? Две двадцатимиллиметровые пушки и четыре пулемета впереди. У него такой курсовой залп, что если попадет – все! Самолет в щепки разлетается. Сам видел. Наши из береговой обороны летчика со сбитого «свободного охотника» подобрали. Как раз со стодесятого «мессершмидта». Так он рассказывал, что когда дает залп, впечатление, будто машина, как на тормозах встает. Так, что если увидишь гада двухкилевого на хвосте нашего «железного герцога», бей, пока стволы не заклинит, или патроны не кончатся. И не вздумай промазать.

– Да мне бы только увидеть, – мечтательно сказал Шепард.

Луна постепенно догоняла их, заходила сбоку, стараясь заглянуть в лицо. По сторонам потянулась вересковая пустошь. Звездное небо медленно поворачивалось вокруг Полярной звезды. Шепард вздохнул полной грудью.

– А знаешь, я люблю ночные полеты. Особенно, если погода как сегодня. Видимость – миллион на миллион, море где-то там, под ногами, далеко, даже если шторм, все равно спокойным кажется. А над головой звезды. Такие огромные, что просто хочется хватать их и набивать карманы.

Соммерс усмехнулся.

– А зачем тебе звезды в карманах?

– Эмили отвезу. Обрадуется, наверное, а? – Шепард снова заглянул Соммерсу в лицо: не будет ли смеяться?

– А моей крошке звезды без надобности, – сказал тот, – ей ребенка подавай. Пристала, как репей.

– Ну, а ты?

– А что я. Если женщина что-то решила, лучше не спорить. Да и пора уже – десять лет женаты. Так, что к зиме ожидается пополнение экипажа.

– Ну что ж, поздравляю.

– Спасибо. Ты только пока не трепись. Линда сглазить боится, даже теще не сказала.

– А как назвать…

– Погоди, – Соммерс придержал его за плечо, – машина навстречу, видишь?

– Ага. Прячемся?

Соммерс подумал, потом кивнул и потащил Шепарда с дороги. Они едва успели плюхнуться в вереск, как старенький паккард протарахтел мимо.

– Видал? – спросил Соммерс, – машина командира дивизиона. Не иначе из Ретфорда позвонили, поехал разбираться. Не видел, многих наших взяли?

– Двух-трех.

– Гауптвахта парням обеспечена.

Машина, проехав чуть дальше, притормозила и, развернувшись, подкатила почти к тому месту, где они лежали. Развернувшись так, чтобы освещать пустошь, «паккард» остановился. Из кабины вышел водитель, обошел машину и уселся на капот между фарами. Вспыхнул огонек зажигалки, на мгновение высветилось склоненное лицо.

– Ты его не узнал? – спросил Соммерс.

– Нет. Неужели он нас заметил?

– Черт. Кто же это?

Человек, спокойно покуривая, сидел на капоте, болтая ногой. На фоне неба, в отраженном свете фар, можно было различить только военную фуражку. Наконец, докурив, человек поднялся, отбросил щелчком сигарету и сделал шаг вперед.

– Пит, тебе не надоело в грязи валяться? Или после кабака ноги не держат?

– Хорнер, – пробормотал Соммерс, поднимаясь.

– А кто это с тобой был? Ба-а, знакомые лица! Лучший стрелок Королевских ВВС капрал Шепард! Ну-ка, идите сюда, друзья мои.

– Мы, собственно, пройтись решили, – пробормотал Соммерс, приближаясь к машине.

– Ну да, – поддержал Шепард, – вроде, как, подышать. Ночь такая…

Они подошли к машине, Соммерс отвернулся, от слепящего света.

– Битва при Гастингсе? – продолжал издеваться лейтенант, разглядывая свой экипаж, – Ну и как? Норманны разбиты, Англия будет свободной? Какой у тебя синяк красивый. Я тебя по нему заметил – светит, как вторая луна.

– Не мы начали, Сэм. Это флот, вот не сойти мне с этого места! А то, что беседку у мамаши Молли разнесли, так это…

– Какая беседка, дьявол меня забери! – рявкнул Хорнер, – через час вылет, уже бомбы подвешивают. Я, как полоумный бегаю по аэродрому: где родной экипаж? Нету! Майор орет: под трибунал пойдете, а сам за сердце хватается. Тут звонок из Рэтвуда: ваши в участке, приезжайте. Беру у майора машину, еду, а они прогуливаются!

– Но, сэр…, – начал, было Шепард.

– Молчать, капрал! В машину, быстро. Молитесь, чтобы начальника штаба не встретить.

Соммерс влез на переднее сиденье, открыл окно, чтобы не дышать в сторону лейтенанта. Шепард устроился позади. «Паккард» сорвался с места и помчался по шоссе.

– Куда летим? – спросил Соммерс.

– Ты уже…, – лейтенант оборвал фразу и принюхался, – ты что, самогон пил, сукин сын?

– Ты же знаешь, я только лучше стреляю, когда…

– Ты тоже? – Хорнер обернулся к Шепарду.

– Самую малость, – виновато сказал тот.

– Ну, все. Ты, сержант, считай себя капралом, а ты, капрал – рядовым. Вот вы мне где! – Хорнер провел ладонью по шее, – вернемся из полета – сразу рапорт подам и лично прослежу, – лейтенант горестно помотал головой, – ладно, этот сопляк, но ты, Питер!

Ночная дорога резво бежала под колеса, насекомые стукались о лобовое стекло, расплываясь серыми каплями. Соммерс вздохнул, полез за сигаретами, протянул пачку Хорнеру. Тот скривился, как от зубной боли, но все же взял сигарету.

– Так куда летим, лейтенант? – повторил вопрос Соммерс, – неужели «Бисмарк» обнаружили и флот, по доброте душевной, отдает его нам?

– Насчет «Бисмарка» не знаю, – сухо ответил лейтенант. – Куда летим, спрашиваешь? Мы с тобой там уже были, – Хорнер глубоко затянулся. Огонек сигареты осветил его худое лицо с прищуренными глазами, – не знаю, как тебе, а мне тот полет по ночам снится. Мы летим бомбить Вильгельмсхафен.

Соммерс сплюнул в окно крошку табака, попавшую на язык и, откинувшись на сиденье, невесело хмыкнул.

– Это хорошо, что ты рапорт после полета писать собрался. Пусть уж Линда будет получать пенсию, как вдова сержанта.

* * *

Вильгельмсхафен

Голова трещала от огромного количества кофе, горло саднило от бесчисленных сигарет. К тому же, у Видмана закончились французские, к которым он привык, и пришлось просить сигареты у адъютанта адмирала. Зомман, конечно, хороший парень, но как можно курить эту дрянь! Видман с отвращением загасил сигарету в пепельнице, потер пальцами глаза и посмотрел в окно. Ночь еще продолжалась, но по едва уловимым признакам можно было ощутить скорый рассвет. Он подошел к окну и распахнул его. В комнату проник холодный влажный воздух, напоенный запахом хвои и мокрой земли. Видман перегнулся через подоконник и посмотрел вверх, на небо. Сквозь просветы виднелись звезды. Конечно, они не такие, как в море, когда лодка идет под дизелями, за кормой тает светящийся кильватерный след, а над головой сияют бесчисленные созвездия. Собственно и воздух здешний с морским не сравнить. Там – первозданная свежесть соленой воды, из которой, если не врут, все мы вышли, а здесь… Нет, земля не для таких, как он. Дай бог умереть в море: погибнуть под глубинными бомбами, как Гюнтер Прин, или быть смытым с палубы корабля волной – все равно. Чистая, аккуратная смерть. Не будут жрать черви, не будешь гнить, распространяя смрад под заплесневелой крышкой гроба. Рыбы и крабы быстро снимут мясо с костей, а потом и костей не останется и все вернется на круги своя. Все-таки неправильно сказано: из земли ты вышел, в землю отыдеши. Надо бы так: из воды мы вышли…

Что за мысли похоронные? Видман вернулся к столу, сверил еще раз карты, которые ему выдал Зомман, с проложенным на кальке курсом. Цивилизация Туле [14] погрузилась в мировой океан тысячелетия назад, но карты, с указанием высот поверхности континента очень даже пригодились. Где адмирал взял карты неважно – мало ли чего нет в секретных архивах рейха. Главное, что они пригодились и, хотелось надеяться, точны. Вот здесь была гряда с высотой около двух тысяч. Судя по карте, здесь были рудники. Сейчас это подводный шельф и если пойти вдоль гряды, никакой эхолокатор не отличит сигнал лодки от сигнала металлической руды. Это, если конечно, русские сторожевики патрулируют свои воды. Надейся на лучшее, но готовься к худшему: пусть патрулируют на здоровье. Повышают боеготовность. Можно подняться повыше, к земле Франца-Иосифа, а потом спуститься к югу, но есть опасность оказаться подо льдом, а этого не хотелось бы. К тому же, это удлинит маршрут. Вот здесь мы заправимся, примем десант, Видман поставил на карте крестик. Это, пожалуй, самое опасное. Подходить к «корове» будем по очереди. Принял топливо, людей, отошел, нырнул и жди остальных. Англичане сюда не долетят, если только разведчик с авианосца. Надо будет запросить прогноз погоды на маршруте.

Видман выпрямился, потер поясницу. Спать хотелось неимоверно. Он подошел к двери, выглянул в соседнюю комнату. Зомман спал за своим столом, уронив голову на руки.

– Роберт, – позвал Видман. Они с адъютантом перешли на имена, как и подобает подводникам, делающим одно дело, сразу, после ухода адмирала.

– А, что? – встрепенулся тот.

– Вы не приготовите еще кофе?

– Да, конечно, – Зомман потянулся, – пожалейте свое сердце, Отто. Это пятый кофейник.

– После победы пожалею, – усмехнулся Видман, – и соедините меня с лодкой.

– Один момент.

Подойдя к столу, Видман присел, ожидая звонка. Тренькнул черный аппарат, он снял трубку.

– Отто?

– Да, я, – ответил Видман, узнав голос Ридмайера, – как идет разгрузка?

– Еще две торпеды выгрузить, а две парогазовых оставляем.

– Хорошо.

– Отто, лодка становится яхтой для прогулок «шишек» из Берлина. Мы что, транспорты на абордаж брать будем?

– Придержи язык. Из Киля должны подойти еще две лодки. Командиры Розе и Дан. Помнишь Гюнтера Дана?

– Конечно.

– Хорошо. Встретишь их, если я не успею. Пусть выгружают торпеды и держат команды на борту. Снаряды к орудиям подвезли?

– Да, только что.

– Выгрузите торпеды – приступайте к погрузке. До рассвета хорошо бы закончить.

– Думаешь, англичане…

– Не знаю, – раздраженно сказал Видман, – странное чувство у меня. Словно кто-то наблюдает за нами.

– Ты просто не выспался.

– Ладно, я буду часа через полтора. Все, отбой.

Видман положил трубку. В дверь постучали. Он свернул карту вдвое и только тогда пригласил входить. Зомман внес на подносе кофейник.

– Спасибо, Роберт. Я, примерно минут через сорок закончу. Можете вызвать к этому времени машину?

– Конечно.

– Буду весьма благодарен.

– Лучше привезите из французских сигарет, – улыбнулся Зомман.

– Привезу, – кивнул Видман, – только не в этот раз.

Он еще раз, сверяясь с картами, просчитал маршрут. Все правильно. Сложив кальку с линией курса, он убрал ее в папку. Зоммана в приемной не было. Видман одел плащ, фуражку и вышел на улицу. Капитан-лейтенант курил возле дома.

– Машина пришла. Пойдемте, я вас провожу.

Они медленно пошли по посыпанной песком дорожке. Небо посерело, туман окутал сосны, скрыл стоящие среди них однотипные домики.

– Знали бы вы, как мне надоело торчать на берегу, – сказал Зомман, отбрасывая сигарету. – Может, походатайствуете перед адмиралом, чтобы отпустил меня на корабли.

– А вы ходили на лодках?

– Два похода старпомом.

– С кем?

– С Вильгельмом Цаном. В последний поход мы вышли в атаку на «Нельсон», выпустили три торпеды, и ни одна не взорвалась! Помните тот скандал?

– Еще бы, – кивнул Видман, – тогда на линкоре были и первый морской лорд, и главнокомандующий Британским флотом, и, по-моему, сам Черчилль.

– Точно. Так и было.

– Да-а. Не повезло вам тогда, Роберт. Ничего не могу обещать, но после возвращения постараюсь поговорить с адмиралом.

– Ловлю вас на слове.

Они подошли к поджидающему Видмана «Хорху». Из машины выскочил шустрый капрал, открыл заднюю дверцу и замер, взяв под козырек.

– Ну что ж, желаю удачи, господин корветен-капитан, – сказал Зомман.

– Благодарю, – Видман пожал протянутую руку, – не унывайте, Роберт. Я уверен – ваша лодка еще ждет вас.

Глава 17

Милденхолл, авиабаза КВВС Британии

Питер Соммерс поднял стволы пулеметов вверх до упора и нажал гашетку. Короткая отдача «браунингов» привычно сотрясла тело. Пятая пуля была трассирующей – зеленая искра пропала в сером небе. Он обернулся назад, поднял голову и показал Хорнеру большой палец.

– Порядок!

Тот кивнул, увеличил газ. Самолет, удерживаемый тормозами, завибрировал от сдерживаемой мощи двигателей.

Соммерс прижал ларингофон.

– Томас, как у тебя?

– В норме, – отозвался Шеппард.

– Ну, стало быть, дело за малым, – пробормотал Соммерс, – слетать и вернуться.

Штурман, Харви Линн, тронул его за плечо и кивнул на лейтенанта. Хорнер поманил Соммерса поближе.

– Где твоя фляга?

– Лейтенант, – Соммерс сделал большие глаза, – какая фляга, нам вот-вот взлетать.

– Не морочь мне голову, – лейтенант требовательно тянул к нему руку.

Выругавшись про себя, Соммерс расстегнул куртку, достал флягу и подал ее командиру. Такое уже бывало: Хорнер выливал пойло в окно и, возвращая пустую посудину, подмигивал – мол, вдова Молли еще сделает.

– Внимание, экипажи, – раздался в ларингофонах знакомый голос коммандера Пирса, – задание – отбомбиться по рейду и базе подлодок в Вильгельмсхафене…

– Йеху-у!!! – завопил Шеппард.

– Заткнись, болван, – рявкнул Соммерс.

– …радиомолчание. Бомбить со средних высот. Повторяю – со средних. Хорнер, тебя касается в особенности, – продолжал Пирс, – все, парни, с богом!

Хорнер медленно отвинтил крышку фляги, Соммерс обреченно смотрел на него. Лейтенант облизал губы, приложился к фляге и сделал добрый глоток. Его передернуло.

– Ух, хороша, – сказал он. – Питер, в следующий раз я еду в Рэтвуд с вами. На, держи, – он передал флягу Соммерсу. – Ну, господа, все помолились? Тогда – вперед!

Он отпустил тормоза и «железный герцог» [15] рванулся по полосе, буравя предрассветный сумрак конусами света.

Рассвет они встретили на высоте пять тысяч футов.

А истребители Bf-110C-1, наведенные локаторами «Вюрцбург», встретили их над островом Гельголанд, за пятьдесят миль до цели.

* * *

Вильгельмсхафен

Видман прибыл на пирс одновременно с началом воздушной тревоги. «Хорх», скрипнув тормозами, остановился возле грузовика с восьмидесятимиллиметровыми снарядами для орудия и двадцатимиллиметровыми для зенитного автомата. Матросы в промасленных робах бегом таскали снарядные ящики по шатким сходням, чуть в стороне стояли двое офицеров. Подойдя ближе Видман узнал Ридмайера и Гюнтера Дана. Как всегда немного щеголеватый, Дан курил сигарету в янтарном мундштуке, лениво поглядывая в небо.

– Привет, Гюнтер, – Видман пожал ему руку, – давно прибыл?

– Часа полтора.

– Торпеды?

– Разгружаем, как и приказано. Тебе интересно мое мнение по этому поводу?

– Нет. Где лодка Розе?

– Вон подходит, – кивнул Дан, обернувшись к бухте.

Лодка капитан-лейтенанта Розе была в трех кабельтовых от места стоянки.

– Какого черта он ковыряется? – вскипел Видман, – Эрих, почему до сих пор не погрузили снаряды?

– Машина только что подошла, – пожал плечами старпом.

– Так иди, подгони людей.

– Слушаюсь, – Ридмайер козырнул и быстрым шагом направился к грузовику.

– Плохое настроение? – спросил Дан, аккуратно вытаскивая окурок из мундштука и заправляя в него новую сигарету.

– Не спал ночь, только и всего.

Сирены надрывались, заставляя матросов, загружающих снаряды, то и дело поглядывать вверх.

– Как думаешь, сюда летят?

– Ну, если на Шилингхейме не отбомбятся, то значит к нам, – равнодушно заметил Дан.

– Тебе что-нибудь известно о задании?

– Нет, сказали, что ты введешь в курс.

– Дождемся Розе. Давай, поторопи своих парней, Гюнтер. Выход сегодня в ночь.

– Ну, значит успеем без спешки, – Дан зевнул, прикрыв рот рукой, – целый день впереди.

Видман досадливо огляделся.

– У меня от этого воя внутри все переворачивается. Расскажи, что в Киле?

– На Балтике работы нет, ходим в Северное море. Иногда кому-то везет выйти в атаку на какой-нибудь заблудившийся транспорт, – Дан прищурился, поднес ладонь козырьком к глазам, – а вот и гости.

Небо на западе, над Шилингхеймом вспухло разрывами зенитных снарядов, с опозданием донеслась стрельба зенитных орудий.

– Гюнтер, уводи людей в бомбоубежище, – Видман показал рукой на низкий бетонный вход в подземелье, – потом продолжишь разгрузку.

– Слушаюсь, – Дан небрежно козырнул и не спеша направился к своей лодке.

Команда во главе с Ридмайером бегом бросилась в укрытие, грузовик отогнали под бетонный капонир. На лодке осталась только дежурная вахта и расчет зенитного автомата. С него уже сдернули брезент, наводчик плюхнулся в кресло, привычно опробовал педаль боя, крутанул установку влево-вправо. Заряжающий вставил первую обойму длинных желтых патронов. Видман поднялся на козырек рубки. Краем глаза он заметил, как лодка капитан-лейтенанта Розе на малом ходу двигается к пирсу. Ей еще оставалось пройти около кабельтова. Чертыхнувшись, Видман поднес к глазам бинокль. Отрегулировав резкость, он попытался разглядеть английские бомбардировщики. Сначала он ничего не увидел среди черных и серых разрывов снарядов, затем в поле зрения попали все увеличивающиеся точки.

– Раз, два, три…, – считал он вражеские машины, – …тринадцать, четырнадцать.

Самолеты шли тремя группами: одна заходила с моря, другая со стороны Экквардена, а третья взяла западнее и приближалась от Ардорфа. Видман оторвался от бинокля и осмотрел бухту. Палубы двух эсминцев, стоящих на бочках, были пусты, чуть шевелились стволы зенитных орудий, сопровождая приближавшиеся цели. На лодке Дана расчет зенитного автомата замер возле орудия, сам Гюнтер, в распахнутом плаще, стоял на пирсе и продолжал курить, глядя на приближающиеся бомбардировщики.

Казалось, стену зенитного огня не преодолеет не то, что самолет – птица не проскользнет, однако «велингтоны», рассыпав строй, чтобы затруднить зенитчикам прицеливание, устремились в атаку.

Рявкнули орудия, укрытые в капонирах по берегам бухты, захлебнулись лаем скорострельные автоматы. В работу по целям включились орудия эсминцев, звонко застучал автомат за спиной Видмана, рассыпались по палубе первые гильзы.

На его глазах один самолет вдруг словно остановился в полете, встал на дыбы, на его месте вспух оранжевый шар вспышки, посыпались в море обломки фюзеляжа, плоскости. Еще один задымил, отвалил в сторону, сбрасывая бомбы, куда попало, но остальные рвались вперед. Взрывы на западной стороне бухты тряхнули воздух, ударила в уши звуковая волна. Небо закрыли сплошные разрывы, не было ни клочка чистого пространства и все же, каким-то чудом, несколько английских машин легли на боевой курс – Видман определил это, по тому, как ровно летели «велингтоны», прекратив противозенитный маневр.

– Самоубийцы, – пробормотал он.

Вот от фюзеляжей отделились капли бомб. В крыло одному из атакующих самолетов попало сразу два снаряда – плоскость отлетела, будто крыло бабочки, тяжелая машина, вращаясь, понеслась к заляпанной масляными пятнами воде. Видман завороженно смотрел, как, кувыркаясь в полете, бомбы вырастают в размерах и казалось, что их тупые носы нацелены прямо на его корабль и лично на него, фрегатен-капитана кригсмарине Отто Видмана. Сцепив зубы, он продолжал стоять, глядя на приближавшуюся смерть.

Бомбы легли с недолетом, подняв фонтаны воды и ила со дна бухты. Две из них рванули возле подлодки капитан-лейтенанта Розе. Лодка выскочила из воды, закачалась, но, выпрямившись, продолжала движение. Ревя моторами, самолеты проносились над головой, носовые пулеметные турели поливали причалы свинцовым дождем. Гюнтер Дан стоял, засунув руки в карманы распахнутого плаща и, держа в зубах мундштук с очередной сигаретой, с вызовом смотрел на бегущую к нему по воде дорожку пуль от спаренных пулеметов. Всплески погасли возле самого причала, Видман судорожно вздохнул.

– Фаталист чертов.

Последний «велингтон» получил прямо в брюхо обойму двадцатимиллиметровых пуль. Видно было, как отлетают куски обшивки. Самолет резко клюнул носом и с воем врезался в портовые постройки.

– Молодцы, парни, – воскликнул Видман.

Зенитный расчет, довольно улыбаясь, сгребал за борт стрелянные гильзы. Внезапно лицо наводчика застыло.

– Господин фрегатен-капитан, – он протянул руку, указывая на что-то за спиной Видмана.

Тот оглянулся. Шальной «велингтон» мчался над самой водой, заходя на стоящие на бочках эсминцы.

Сделав «горку», самолет на мгновение будто завис в воздухе. Словно в замедленной съемке раскрылись бомболюки, вывалившиеся из них бомбы понеслись вниз. «Велингтон» лег на крыло, устремляясь к стоявшим у причала лодкам.

– Огонь, огонь, – заорал Видман.

Наводчик упал в кресло, бешено вращая маховики наводки, заряжающий тыкал обоймой и никак не мог попасть в магазин. Внезапно один из эсминцев словно присел, всплески падающих бомб окружили его, взрыв на носу корабля подбросил вверх орудийную башню, повалил черный дым.

Атакующий самолет летел так низко, что казалось, собирается таранить лодку. Наконец заработал зенитный автомат, в ответ ударили спаренные «браунинги» в носовой турели. Пули застучали по палубе, позади Видмана раздались крики, а он никак не мог оторвать взгляд от несущегося на него самолета. «Велингтон» взмыл в небо над самой рубкой, вихрь, поднятый винтами, сорвал с Видмана фуражку, отбросил на ограждение. Ему даже показалось, что он различил белые от ярости глаза стрелка-радиста…

Эсминец горел, сильно накренившись на нос, сирены воздушной тревоги смолкали одна за другой, расплывался в небе дым от взрывов, в бухте плавали обломки сбитого самолета. Расчет лежал возле зенитного автомата: заряжающий смотрел в небо, все еще прижимая к себе обойму с патронами, пулеметная очередь прошила ему грудь от горла до пряжки ремня. Наводчик уткнулся лицом в прицел, под ним, на палубе разлилась лужа крови.

– Отто, ты цел? – крикнул с причала Дан.

– Цел, – пробормотал фрегатен-капитан и, склонившись в люк, крикнул, – вахтенный, позвони, вызови медицинскую помощь на восьмой пирс. Еще не вышли в море, а уже потери, – словно жалуясь самому себе, сказал Видман.

В отсеках было пусто, сквозняк шевелил края карты, разложенной на штурманском столике. Видман и Дан сидели в центральном посту. Вахтенного выгнали наверх, присматривать за ремонтниками, чинившими зенитный автомат. Корпус лодки подрагивал от ударов металла о металл, сверху в рубку проникал запах сварки – рабочие заваривали пробоины от огня английского самолета. Послышались голоса, Дан поднял голову с зажатым в зубах пустым мундштуком. В центральный пост спустился Вернер Розе – молодой, румяный, бодрый и щеголеватый.

– Добрый день, господа, – сказал он, снимая фуражку и располагаясь возле столика, – как вам налет англичан? Надеюсь, я не заставил себя ждать?

– Не надейтесь, капитан-лейтенант, понапрасну, – неприятным голосом сказал Видман, – что с лодкой?

– А-а, – ерунда, – отмахнулся Розе, – десяток пробоин, перебит привод рулей погружения. Всей работы на три часа. Сварщики уже прибыли, сейчас…

– Одновременно с ремонтными работами начинайте разгрузку торпед.

Лицо капитан-лейтенанта вытянулось.

– Что, все торпеды?

– Нет, – чуть помедлив, ответил Видман, – оставьте две штуки. Лучше парогазовые. Так же перевести на берег по восемнадцать человек экипажа.

– Что? – одновременно спросили Дан и Розе.

– Приказ адмирала, господа. Прошу к карте, – Видман подождал, пока офицеры склонились над столиком, разглядывая карту и проложенный маршрут. – Нам предстоит группой из трех лодок под моим командованием выдвинуться вот в этот район, – он обвел кружком точку, возле побережья Норвегии, – принять с танкера топливо, десант из шестидесяти… помолчите, Розе. Десант из шестидесяти человек, скрытно подойти к архипелагу Новая Земля и высадить десант, по возможности поддержав его орудийным огнем. После выполнения десантом поставленных задач, принять его на борт и вернуться сюда, на базу. Это все. Вопросы?

– Предложение, – Дан поднял вверх палец.

– Слушаю?

– До точки рандеву идем с полными экипажами, там переводим их на танкер.

– Согласен. Еще что-нибудь.

– Связь? – коротко спросил Розе.

– Радиомолчание на всем протяжении маршрута, связь световыми сигналами, в крайнем случае по УКВ. Карту скопируете, при погружениях я рекомендую курс и скорость. При потере контакта выходить в точку рандеву самостоятельно. Еще что-то?

– Давно мечтал походить на своей старушке во льдах, – сказал, поднимаясь, Дан.

– Считай, что мечта осуществилась, – Видман сложил карту, протянул ему, – скопируешь – передашь капитан-лейтенанту, – он кивнул на Розе. – Свободны, господа.

* * *

Северное море,

150 миль юго-восточнее Грейт-Ярмута

Соммерс потрогал куртку в том месте, где во внутреннем кармане покоилась заветная фляга. Скоро, теперь уже скоро. Он оглянулся на командира. Хорнер скосил на него глаза, подмигнул.

– Хорошо сработали, Пит. Жаль, на лодки подарков не осталось. Харви, видел, как в эсминец попали?

– Я видел, я видел, – крикнул Шеппард, – я даже успел по нему из пулеметов врезать.

– Ну, теперь-то он точно утонет, – усмехнулся Хорнер.

Харви Линн, сидевший чуть сзади и сбоку от Соммерса, кивнул.

– Да, похоже, мы не промахнулись.

Соммерс посмотрел вниз, где под ногами, в трех с половиной тысячах футов, плескались волны Северного моря. Погода была ясная, лишь далеко на западе вставала темная гряда облаков, похожая на горные вершины.

– Сколько наших сбили, не видел, Питер?

– Три машины на подходе истребители и, похоже, четыре, над бухтой, лейтенант.

– Я видел, как один из тридцать восьмого эскадрона горел, – подал голос Шеппард

– Черт побери, – воскликнул Хорнер, – и еще на обратном пути сколько подловят!

– Три таких вылета, – меланхолично сказал Линн, – и КВВС останется без бомбардировщиков.

Помолчали, вспоминая прошедший бой.

– Сколько нам до дома, штурман?

– Минут сорок до побережья, лейтенант. Ветер встречный.

Солнце, поднявшееся уже достаточно высоко, грело сквозь плексиглас, заставляя Соммерса щуриться. Даже странно, что в такой мясорубке, «велингтон» не получил ни единой царапины. Может, дело было в том, что лейтенант начал противозенитный маневр чуть раньше остальных, немного отстал от группы, и немецкие зенитчики успели расслабиться? А может, так получилось оттого, что Хорнер наплевал на приказ коммандера и прижался к воде – основная группа бомбардировщиков шла на средних высотах и «велингтон» успел незаметно проскочить ниже разрывов снарядов к самой базе. «Чего теперь гадать, живы – и слава богу», – решил Соммерс.

– Лейтенант, справа самолет противника, заходит от солнца, – резанул уши крик стрелка. – Нет, два самолета. Это «стодесятые», лейтенант.

Соммерс развернул турель, вглядываясь в безоблачное небо. Пара «мессершмидтов» падала на «велингтон» используя любимую тактику всех истребителей – атака со стороны солнца.

– Черт, откуда они здесь? – выругался Соммерс, – Сэм, я их не достаю.

– «Свободные охотники». Пусть Шепард поработает, – ответил Хорнер. – Томас, вывожу их на тебя.

– Давно пора, командир, – откликнулся Шепард.

«Велингтон» завалился влево, заскользил вниз, к серым волнам, разворачиваясь, чтобы подставить атакующие машины под пулеметы, прикрывающие заднюю полусферу. По плоскостям будто дробью прошлись – истребители открыли огонь с дальней дистанции. Соммерс крутил головой, стараясь разглядеть, что происходит сзади.

– Чего молчишь, Том?

– Далековато они, – отозвался Шепард, – не достать из «браунингов».

Снова частый стук по фюзеляжу. Хорнер бросил самолет в сторону, выходя из-под огня. Заработали пулеметы Шепарда.

– Есть, есть один, – закричал он, – снижается, Питер, добавь…

Крик стрелка оборвался на полуслове. Соммерс развернул пулеметы вниз, до упора, увидел, как из-под «велингтона» вынырнул дымящийся Bf-110, и всадил в него длинную очередь. Он отчетливо увидел, как пули прошивают «мессершмидт» от кабины пилота до турели стрелка. «Охотник» завалился на крыло и, кувыркаясь, полетел навстречу волнам.

Внезапно плексиглас кабины разлетелся осколками, что-то рвануло пулеметы из рук, позади раздался сдавленный крик. На руки плеснуло чем-то красным и серым. Соммерс оглянулся. Серая тень пронеслась над «велингтоном», на мгновение закрыв солнце. Линн свесился с кресла, удерживаемый в нем лишь ремнями. Вместо лица у него была каша из крови и осколков костей. Соммерс осторожно отодвинул штурмана, взглянул на лейтенанта. Из-под шлемофона Хорнера сбегала струйка крови, он медленно перевел глаза на Соммерса и попытался улыбнуться.

– Я в порядке, Питер. Линн?

– Убит.

– Шеппард?

Соммерс прижал к шее ларингофоны.

– Томас, Том! Стрелок? – он взглянул на лейтенанта, – не отзывается.

– Как твои пулеметы? – спросил Хорнер.

Соммерс нажал гашетку. «Браунинги» отозвались короткой очередью. Он попробовал прокрутить турель.

– Турель не вращается. Развернешься, чтобы я его достал?

– Нет проблем. Он все равно не даст нам уйти.

«Стодесятый» решил добить бомбардировщик – развернувшись, он заходил почти в лоб израненной машине. Соммерс снова позвал стрелка.

– Томас!

В ларингофонах царило молчание.

– Эх, парень, – пробормотал Питер, – а как же карманы, полные звезд с неба для Эмили?

По лицу Хорнера бежала кровь, он попытался смахнуть ее рукавом.

– Питер, я почти ничего не вижу. Направляй меня.

– Понял, Сэм. Чуть вправо, вот так. Штурвал на себя. Хорошо. Очень хорошо!

Хорнер потянул штурвал, выводя «железного герцога» в лоб «мессершмидту».

Ветер сквозь разбитый блистер бил в лицо, слезы кипели на глазах, мешая видеть. Соммерс моргнул.

– Отлично, Сэм! – крикнул он, нажимая гашетку.

«Мессершмидт» стремительно увеличивался в размерах. Крылья и нос истребителя окутались вспышками выстрелов, двадцатимиллиметровые скорострельные пушки рвали в куски рвущийся навстречу бомбардировщик.

Резко рванув машину вверх, пилот «мессершмидта» понял, что опоздал. В последний миг своей жизни он увидел, как «велингтон» задрал нос, словно стремясь сойтись с врагом в рукопашной…

Самолеты столкнулись, разбрасывая в яростной огненной вспышке плоскости, куски обшивки, двигателей, человеческие тела.

Сергей Панкрашин, сопровождавший бомбардировщик от Вильгельмсхафена, проводил обломки до самой воды, напрасно надеясь, что кто-то выбросится с парашютом.

Глава 18

Вильгельмсхафен – Нордкап

Северное море лодки прошли относительно спокойно – всего лишь три раза пришлось играть «срочное погружение», чтобы спрятаться от английских самолетов. Лодки проваливались в глубину, экипаж чутко прислушивался – не раздадутся ли взрывы на поверхности означающие, что лодку засекли, но все обходилось спокойно. Через некоторое время Видман по гидрофону передавал на другие лодки разрешение на всплытие и сам поднимался на мостик. Свежий воздух пьянил голову после вони лодочных отсеков. Только спускаясь в центральный пост с мостика лодки, можно оценить преимущества работы сигнальщика, или вахтенного, находящихся наверху. Запахи солярки, потных тел, хлора, подгнивающей пищи создавали в лодке такой аромат, что непривычного человека начинало тошнить. На поверхности шел дождь, Видман застегнул прорезиненный плащ под горло. Лодка ныряла в волнах тяжело, будто раненный дельфин. Волны разбивались о форштевень, катились по палубе и ударяли в рубку, окатывая всех находящихся в ней солеными брызгами.

– Видно что-нибудь? – спросил Видман у вахтенного.

– Справа за кормой, пятнадцать градусов, U-47. С нее только что передали, что у них все в порядке. Лодку капитан-лейтенанта Розе ни видно.

– Хорошо, – кивнул Видман, – внимательнее за небом.

– Есть.

Видман поднес к глазам бинокль, направив его на лодку Дана. U-47 то почти совсем скрывалась в волнах, и над водой торчала только рубка, то выныривала на несколько мгновений, обнажая крышки торпедных аппаратов. Замигал прожектор. Видман прочитал сообщение и усмехнулся – Дан жаловался, что утопил зажигалку и теперь, чтобы прикурить, приходится спускаться в центральный пост и просить огонька у старпома.

– Сигнальщик, передайте на сорок седьмую: немедленно прекратить демаскировать корабль.

Сигнальщик застучал шторками прожектора.

Кто-то торопливо поднимался из центрального поста, Видман посторонился. Из люка показалось довольное лицо Ридмайера.

– Только что передали по радио: в Датском проливе «Принц Ойген» и «Бисмарк» вступили в бой с английской эскадрой. Англичане потеряли линкор «Худ» – «Бисмарк» потопил его первым залпом, «Принс оф Уэльс» получил повреждения и оставил поле боя.

– И чему ты радуешься? – Видман скептически поджал губы.

– Если «Бисмарк» и «Ойген» прорвутся в Атлантику, они просто разметут все английские конвои, а нам будет куда как проще – англичане бросят на них все силы.

– «Хоум Флит» не допустит прорыва, попомни мои слова, Эрих. Дай бог, чтобы наши «утюги» успели вернуться если не в Готенхафен, то хотя бы в Брест.

– У тебя просто плохое настроение, – махнул рукой Ридмайер, – давай, сменю?

Видман спустился в центральный пост, окунувшись в удушливую влажную атмосферу лодки. Свободные от вахты дремали в койках, кто-то читал при свете тусклых ламп. Он давно перестал слышать постоянный шум, издаваемый бесчисленными механизмами корабля – по сути, подводная лодка представляла собой плавающий мини-завод со своей электростанцией, кое-каким оборудованием для ремонта, но, все же главной задачей ее было уничтожение боевых и вспомогательных кораблей противника. Может, именно поэтому Видману так не нравился этот поход.

Норвежское море встретило лодки ясной погодой. Лодки шли в кильватере на перископной глубине, когда акустик попросил Видмана подойти к нему.

– Что-то странное происходит с одной из лодок, господин корветен-капитан.

– Что именно?

– Лодка быстро погружается.

– На какой они сейчас глубине?

– Около ста метров и продолжают погружение.

– Попробуй вызвать по гидрофону, – приказал Видман.

– Один момент! Продувают цистерны, аварийное всплытие.

Видман вернулся в центральный пост, приказал поднять перископ. Через несколько минут он увидел, как лодка Гюнтера Дана выскочила из воды почти на полкорпуса и закачалась с борта на борт. Видман выругался – до берегов Норвегии было немногим больше десяти миль, а погода – лучше не придумаешь для самолетов-разведчиков.

– Всплываем, – скомандовал он.

По узкому трапу он поднялся к рубочному люку. Снизу его поджимали сигнальщик и вахтенный. Лодка всплыла, Видман отдраил люк и выскочил наверх. U-47 малым ходом приблизилась, и застопорила метрах в тридцати. Дан стоял на мостике без фуражки, сжимая в зубах свой вечный мундштук.

– В чем дело? – рявкнул в мегафон Видман.

– Рулевой спятил, – прикурив, флегматично ответил Дан, – переложил рули на погружение. Еле оттащили. Кричал, что хочет покоя и только там, на дне может его найти. Связали, вкололи успокоительное.

– Он что, новенький у тебя?

– Пятый поход, хороший моряк был. – Дан посмотрел за корму, – Смотри, похоже Розе разрешил команде принимать морские ванны.

Видман оглянулся и не поверил глазам – с лодки капитан-лейтенанта Розе кто-то прыгнул в море с козырька рубки и теперь размашисто плыл прочь от корабля. Вслед ему что-то кричали, кто-то, похоже, собирался прыгнуть следом, но его оттащили от борта.

– Задний ход, – скомандовал Видман.

U-61, подрабатывая дизелями, разворачивалась в сторону плывущего от нее человека. Тот оглянулся, словно проверяя, нет ли погони, и ушел под воду. Видман, затаив дыхание, обшаривал море в бинокль, ожидая, где вынырнет голова беглеца. На поверхности так никто и не появился.

Лодки поравнялись.

– Кто это был? – спросил в мегафон Видман.

– Сигнальщик, – невнятно ответил Розе, прижимая ко рту платок, – сначала просил, чтобы его выпустили через торпедный аппарат. Тишины хотел, покоя. Потом, вроде, успокоился, а когда всплыли, раскидал всех в центральном посту и прыгнул в море.

– Коллективное помешательство? – спросил появившийся на мостике Ридмайер.

– На двух разных кораблях? С одними и теми же симптомами? – Видман помолчал, еще раз оглядел море, – после разберемся. Сколько до точки рандеву?

– Около двухсот миль.

Видман поднял мегафон.

– Внимание, следуем прежним курсом на перископной глубине. Все вниз, срочное погружение.

Ночью всплывали заряжать аккумуляторы, к исходу вторых суток после инцидента вышли на траверз Нордкапа, и акустик доложил, что слышит шум винтов.

– Слева пятнадцать, похоже, транспорт. Идет малым ходом.

Видман приник к перископу. Видимость была не десяти кабельтовых – над морем низко висели тяжелые тучи, дул норд-ост, силой около пяти баллов. Танкер под шведским флагом двигался на пересечку курса.

– Всплываем. Передать на лодки Дана и Розе: пусть держатся на перископной глубине. Если это наш визави – я заправляюсь первым, затем Розе, последним – Дан.

На танкере, увидев всплывающую подлодку, застопорили ход. Замигал синеватый сигнальный прожектор.

– Наши, – кивнул Видман, опуская бинокль, – Эрих, подводи лодку поближе, будем принимать горючее.

Он спустился в центральный пост, прошел по отсекам. Матросы, предупрежденные в день выхода в море о переходе на другое судно, собирали вещи. Остающиеся провожали их тоскливыми взглядами – теперь предстояло вести вахты почти без подмены. Радист в наушниках что-то ловил в эфире.

Капитан танкера оказался отличным моряком – развернув корабль, он прикрыл лодку бортом от ветра и волн. С танкера уже спускали две шлюпки. Ридмайер руководил приемом топлива. Отправив шлюпки почти с половиной экипажа на танкер, Видман взял мегафон.

– Двадцать человек и командир десанта. Остальные – на другие лодки.

Солдаты в серо-зеленой форме сноровисто спускались в шлюпки по талям, и Видман одобрительно кивнул – ловкие ребята.

Шлюпки ткнулись в борт, первым на палубу перепрыгнул высокий офицер с ранцем за спиной и автоматом через плечо.

– Командир десанта, майор Нойберг, – на мгновение приложив руку к кепи с эмблемой в виде белого цветка, представился он.

– Корветен-капитан Видман. Сколько всего человек?

– Пятьдесят два.

– Так, с вами двадцать, на U-61 пятнадцать человек, на U-47 – семнадцать. Направляйте людей вниз, их разместят. А это еще кто? – Видман с недоумением смотрел, как из шлюпки неуклюже выбираются двое мужчин. Один коротышка в толстых очках и бородатый молодой человек.

Форма висела на них мешками и они были явно не из состава элитных спецчастей.

– О-о, – протянул Нойберг, – это очень важные ученые господа. Мне сказали, что я могу положить весь десант, включая и себя лично, но они должны остаться в живых. Сотрудники какого-то секретного института. Кстати, еще двое пойдут на других лодках.

Видман скептически смотрел, как «важные господа», поддерживаемые под руки, ковыляют по палубе.

– Ладно, мое дело – доставить вас на место.

– И поддержать огнем, – добавил майор, – до непосредственной высадки на берег десант весьма уязвим.

– Что смогу, сделаю, – сухо сказал Видман.

Лодка приняла десант и, уступив место U-61, погрузилась. Нойберг с интересом оглядывал тесное помещение центрального поста.

– Тесновато у вас, Видман. Скажите, здесь всегда такой запах.

– О-о, господин майор, сейчас еще свежо, как в сосновом бору после дождя!

– Н-да, – поежился майор. – Вы не могли бы показать мне вши карты?

– Пожалуйста, – Видман расстелил на штурманском столике карту с маршрутом.

Нойберг достал из ранца планшет, вынул из него несколько снимков.

– Это фотографии побережья, сделанные нашими самолетами. Давайте сверим курс, исходя из конечного маршрута.

Видман склонился над фотографиями. На снимках были отчетливо видны здания в нескольких десятков метров от берега.

– Вот наша цель, – Нойберг ткнул пальцем в карту, – засекреченный лагерь русских. Готовят то ли новое оружие, то ли проводят какие-то научные опыты. Больше меня знают эти господа, – он кивнул в сторону жилых отсеков, куда проводили толстяка и бородатого парня. – Ваша задача подойти как можно ближе к берегу и поддержать высадку огнем, если понадобится.

– Глубины известны?

– Нет.

– Плохо. Не хватало сесть на камни у русских берегов.

– На войне без риска не бывает, господин корветен-капитан.

– Но войны с русскими еще нет.

– Поверьте, это дело недалекого будущего.

– Даже так?

К Видману подошел радист, протянул листок бумаги.

– Передали по УКВ с U-61.

Видман пробежал глазами по листку, передал его майору.

– Вы что-нибудь понимаете?

– На лодке обнаружена психоэнергетическая аномалия, проверьте ваш корабль. Вассерман, – прочитал вслух Нойберг.

– Кто это – Вассерман? И что такое «психоэнергетическая аномалия»?

– Я знаю не больше вашего. Вассерман – один из ученых. Что ж, пойду, позову пассажиров.

Толстяк явился, что-то дожевывая, молодой человек, наоборот, был почти зеленого света. Обстановка подводной лодки его явно угнетала. В руках он держал плоскую коробку с кольцевой антенной.

– Господин капитан, на борту не было необъяснимых явлений? – обратился к Видману толстяк.

– Пока нет. Хотя, постойте. Сутки назад один из экипажа U-61 бросился в море. На другой лодке сошел с ума рулевой. Симптомы были схожие – им внезапно потребовалась тишина и покой, который они полагали найти на дне моря.

– Угу, – пробормотал толстяк, – очень хорошо! Герхард, приступим, – кивнул он молодому коллеге.

За полчаса, под недоуменными взглядами команды, они обшарили лодку с носа до кормы. Бородатый парень шел впереди, держа свой прибор на вытянутых руках, а толстяк руководил им, указывая, какие места стоит проверить более тщательно.

– Все в порядке, господин капитан, – сказал толстяк, закончив обход, – с вашим кораблем все в порядке.

– Благодарю вас, – иронически склонил голову Видман, – стало быть, мы можем продолжать движение?

– Конечно, – толстяк будто и не заметил издевки, – прошу вас.

Видман проводил его глазами и вернулся к картам.

– Когда будем на месте? – спросил Нойберг.

– Ночи здесь короткие, а скоро их и вовсе не будет, – задумчиво ответил Видман, – значит, большую часть придется идти в подводном положении. Полагаю, около пяти суток, майор. Вас это устраивает?

– А что от меня зависит, – пожал плечами Нойберг, – пять, так пять.

Дальний бомбардировщик-разведчик Fw-200 CONDOR стартовал с аэродрома Хебугтен на севере Норвегии в четыре часа утра. Через два часа, поднявшись к северу, он повернул на Восток, нарушив границу Советского Союза в районе семьдесят четвертой параллели. Еще через три часа полета на высоте четыре тысячи метров, он пересек архипелаг Новая Земля с запада на восток в районе Крестовой Губы. Развернувшись над заливом Медвежий, самолет снизился до пятисот метров и, пройдя вдоль восточного побережья архипелага до залива Литке, лег на обратный курс. В пятидесяти километрах от поселка Малые Кармакулы с самолета был выброшен десант в составе пяти человек.

Fw-200 был засечен постами воздушного наблюдения полуострова Рыбачий, но поскольку нарушения воздушных границ СССР немецкими самолетами стали в последнее время повсеместными, перехват разведчика осуществлен не был и цель его полета осталась неизвестной.

Парашютисты приземлились компактной группой. Определившись на местности, десант разделился: трое направились к поселку Малые Кармакулы, двое – в сторону спецлагеря. Обе группы имели радиопередатчики. В задачу первой группы входило обнаружение радиостанции на территории поселка и корректировка артиллерийского огня с подводной лодки. Вторая группа имела цель, заняв господствующую над территорией лагеря высоту, координировать действия высадившегося с подводных лодок десанта.

* * *

Новая Земля, спецлагерь «Бестиарий»

Барченко оглядел собравшихся поверх очков, ожидая, пока они рассядутся по местам. Собрались все, даже Бельский, последнее время игнорирующий общество и стремившийся к уединению, сидел, выпрямившись, и курил трубку короткими быстрыми затяжками. Лада и Назаров стояли возле двери, чуть касаясь плечами, и Барченко сразу понял, что они не видят его и, скорее всего, не услышат, что он будет говорить, поскольку всецело заняты друг другом и наслаждаются возникшей между ними близостью, если не телесной, то духовной, уж точно. Кривокрасов сидел рядом с Марией, что-то в полголоса ей рассказывая, а она внимала ему с легкой усмешкой уверенной в себе женщины. Встретив взгляд профессора, она вопросительно изогнула бровь: мол, сейчас-то вы чем недовольны? Шамшулов стоял в одиночестве возле окна, всем видом показывая, что хоть вы и считаете, что мое присутствие необязательно, у меня на этот счет собственное мнение.

– Товарищи, – призывая всех к вниманию, Барченко негромко хлопнул в ладоши, – у меня для вас весьма невеселые новости…

– К нам едет ревизор, – пробормотал Кривокрасов довольно громко, вызвав улыбку на лице Санджиевой.

– Михаил Терентьевич, прошу вас, не время для шуток. Итак, все вы знаете, что мы здесь работаем, или, вернее, готовим почву для эксперимента, имеющего непосредственное отношение к обороноспособности страны. Подготовка находится в завершающей стадии и, надеюсь, в скором времени, мы сможем реализовать наши планы. Однако, возникло э-э…, возникли обстоятельства, способные прервать эксперимент и ставящие под угрозу не только его проведение, но и существования лагеря, как научного центра, и представляющие опасность …

– Василич, в натуре, я ни хрена не понимаю. Ты можешь нормально сказать, че за дела? – подал голос Межевой, с комфортом развалившийся на койке.

Барченко досадливо крякнул, обежал всех взглядом. Недоумение было не только в глазах Межевого. Серафима Григорьевна Панова, близоруко прищурившись, шевелила губами, словно пробуя на вкус полузнакомые слова, произнесенные профессором, Собачников склонил голову к плечу, как делал всякий раз, когда между ним и Барченко возникало непонимание, Илья Данилов застыл с каменным лицом, но, судя по всему, тоже не понимал, о чем речь.

– Ну что ж, постараюсь выразить свою мысль коротко и ясно. Александр Владимирович, вы меня очень обяжете, если вернетесь на грешную землю.

– Да, – глаза Назарова приняли более осмысленное выражение, – слушаю вас, профессор.

– Благодарю вас, – чуть поклонился Барченко, – если суммировать все, что я хотел бы донести до всех, то коротко это прозвучит так: в ближайшие недели, возможно счет уже идет на дни, гитлеровская Германия осуществит нападение на Советский Союз… Александр Владимирович, дайте мне договорить! В преддверии начала войны силами войск специального назначения, при поддержке института «Аненербе» [16], будет нанесен удар по скоплению носителей эзотерических корней русского этноса, с целью нанесения фатального ранения России на уровне эгрегора…

– Опять по-китайски заговорил, – вздохнул Межевой.

– Короче, на остров будет высажен десант, – потеряв терпение, рявкнул профессор, – нас или захватят и отправят в Германию, или просто перестреляют! Теперь понятно?

– Так бы сказал, – кивнул головой Межевой, – значит, надо делать ноги, пока немец шухер не навел. А не то салазки загнут…

– Откуда сведения о начале войны, о десанте? – спросил Назаров.

– Сведения из надежных источников, поверьте, Александр Владимирович.

– Время нападения, численность десанта? – так же деловито осведомился Назаров.

– Я полагаю, человек сорок – пятьдесят. А времени у нас не более двух-трех дней. В последний раз мы засекли подводные лодки с десантом недалеко от побережья Норвегии.

– У вас есть какие-то соображения, профессор?

– Эксперимент необходимо провести, во что бы то ни стало. Вот все, что я могу сказать.

– Профессор, вы говорили, что можете связываться с вашими соратниками по своим каналам. Пришло время…

– Да, Александр Владимирович, я подумал об этом, – Барченко обернулся к сотрудникам, – Шота Георгиевич, можно вас на минутку.

Они отошли с Гагуа в сторону. Выслушав профессора, тот, жестикулируя, попытался ему что-то доказать, но Барченко только покачал головой и Гагуа, покосившись на Назарова, вышел из барака.

– Какие-то проблемы, профессор?

– Нет, проблем никаких. Шота Георгиевич предложил свернуть эксперимент и отходить в сопки прямо сейчас. К сожалению, отложить эксперимент невозможно – это не в моих силах. Остается только надеяться, что мы успеем. При поддержке с материка, или без нее. Вот так, уважаемый Александр Владимирович.

Назаров задумался, потом заговорил отрывисто, будто уже отдавал приказы:

– Прежде всего, следует известить Большую Землю, наладить оборону берега и лагеря, предупредить ненцев в стойбищах на побережье и население в поселках Малые Кармакулы и в Белушьей Губе. В Красино мы, скорее всего не успеем. Профессор, составьте план работ с учетом обстоятельств. Я организую оборону, – обернувшись к Ладе, он посмотрел ей в глаза, – все будет в порядке, Лада Алексеевна. Не беспокойтесь. Михаил, пойдем-ка со мной.

Кривокрасов поднялся с места, Санджиева с неприязнью на Назарова, но промолчала.

На улице царила настоящая весна: солнце уже чувствительно пригревало, что особенно ощущалось в безветрии укрытого в низине лагеря. У ворот прохаживался часовой, еще один бродил вдоль колючей проволоки по периметру лагеря. Возле казармы, на натянутых между врытых столбов веревках, сушилось нижнее белье бойцов взвода охраны. Трое солдат долбили за казармой мерзлую землю – Войтюк решил устроить там выгребную яму. Над берегом вились птицы, их крики доносились даже сюда. «Не иначе, хищник к гнездам подбирается», – решил Кривокрасов.

– Михаил, – обратился к нему Назаров, – я организую посты вдоль берега, а ты отойди от лагеря примерно на километр, определи возможные направления подхода с суши, наметь секреты. Конечно, скорее всего, атакуют с моря, но пренебрегать возможностью нападения из глубины острова тоже не стоит. Сможешь?

– Сделаем, – кивнул Кривокрасов, – кого пошлешь на радиостанцию?

– Думаю, Собачникова.

– Толково. Ладно, пойду собираться.

– Давай.

Назаров направился к казарме, а Михаил пошел к домику коменданта.

После ухода Назарова и Кривокрасова в бараке повисло молчание. Барченко подождал, ожидая, что кто-нибудь выскажется, вздохнул.

– Ну, товарищи, какие будут предложения.

Все словно ждали этого и заговорили почти одновременно:

– Ноги делать…

– Накрою всех шапочкой – японец не сыскал, так и немец…

– Холера ясна…

– Вы – мужчины, вам воевать, а нам – очаг хранить…

– Вы уверены, что нас хотят убить?

– В тундру уходить, однако…

Барченко поднял руку, призывая к тишине.

– Давайте, все же, по очереди высказываться. Майя Геннадиевна, что вы хотели спросить?

– Я хотела узнать, откуда у вас такая уверенность, что нас хотят убить, или отправить в Германию?

– Исходя из того, что я говорил, по поводу носителей корней русского…

– Я это слышала, – Боровская нетерпеливо взмахнула рукой, – вы уверены, что цель готовящегося эксперимента не известна сотрудникам «Аненербе»? Что, если они намерены просто отстранить вас от участия в контактах с працивилизацией? Если, конечно, ваша теория «Золотых ворот"» верна.

– Исключено, – профессор отрицательно покачал головой, – это исключено. Я объясню почему: режим, установленный в фашистской Германии основан на подавлении свободной личности. Смещение понятий добра и зла, общечеловеческих ценностей…

– Вы говорите с точки зрения типичного представителя планетарного социума, Александр Васильевич. Вам не приходило в голову, что понятие добра и зла есть продукт эволюции исключительно человеческого сознания? Что вы знаете о працивилизации, об их понятиях что хорошо, и что плохо? Кто мы для них, в конце концов: насекомые, суетящиеся в своем муравейнике, или объект их собственного эксперимента, который может, продолжается, а может уже вышел из-под контроля? Что, если они давно махнули на нас рукой, предоставив нам развиваться вне их контроля и интересов? Где гарантии, что открыв ворота в их мир вы не пустите к нам чудовищ, с совершенно иным мышлением, системой ценностей, да просто с отличным от нашего социальным устройством. Что может быть хорошо для них – неприемлемо для человечества, как в глобальном, так и в индивидуальном масштабе! Что, если они начнут устанавливать свои порядки, не спросив нашего мнения, как мы не спрашиваем муравьев, прокладывая дорогу через муравейник?

– Ну, знаете, Майя Геннадиевна, от вас я такого не ожидал! – всплеснул руками Барченко. – В конце концов, наша цивилизация – плоть от плоти, кровь от крови…

– Но мы миллионы лет развивались самостоятельно!

– Откуда вы знаете?

Мария Санджиева решительно поднялась.

– Так, когда договоритесь до чего-то конкретного, тогда позовете.

Вызывающе покачивая бедрами, она вышла из барака. Лада растерянно смотрела то на Барченко, то на Боровскую. Межевой пускал кольца дыма от самокрутки и тщился пропустить сквозь них струйку дыма, Гагуа с интересом слушал возникший спор. Бельский выбил трубку в пустую консервную банку и встал с места.

– Господа! Вам не кажется, что сейчас не время для теоретических изысков? Я знаю, на что способны диверсионные подразделения вермахта – я с ними встречался…

– Не вермахт, уважаемый Стефан Дмитриевич, а вероятнее всего СС!

– Это еще хуже. С вашего позволения, я лучше предложу свои услуги капитану Назарову, а чем у вас тут все закончится – сообщите мне позднее.

– И я, пожалуй, пойду, – пробормотала Панова, – ты, Лександра, – сказала она, проходя мимо Барченко, – не горюй шибко. Я ж говорю: шапочкой накроемся и пересидим лихих людей.

Барченко растерянно проводил ее глазами, оглядел оставшихся.

– Так че делать будем, начальник?

Глава 19

Назаров прошелся вдоль строя стрелков, оценивающе оглядывая каждого. Войтюк шел рядом, стараясь понять настроение начальства.

– Товарищи бойцы, – Назаров отступил на пару шагов, обернулся к взводу, – кто из вас имеет опыт ведения боевых действий?

Строй молчал.

– Неужели никто? Войтюк, вы?

– Я на учениях бывал не раз, – пожал тот плечами, – а так, взаправду не довелось.

– Я воевал, товарищ капитан, – шагнул вперед Умаров.

– Ну, хоть один. Где?

– В Кара-Кумах, товарищ капитан.

– С басмачами, что ли?

– Так точно.

– Неизвестно, на чьей стороне, – пробурчал Войтюк.

Назаров оглянулся на него.

– Теперь это не важно. Кем воевали, товарищ Умаров?

Тот помялся.

– Саблей на коне могу, стрелять могу, могу в разведку ходить.

– Дадим ему саблю товарища Тимофеева, посадим на оленя и пустим в атаку, – опять встрял Войтюк, – с кем воевать-то, товарищ капитан?

– Похоже, с немцами. Вот, какое дело, товарищи бойцы. Есть сведения, что против нас готовится провокация. С моря ожидается десант. Наша задача: отстоять рубежи нашей Родины, разбить врага и не дать ему уйти. Всем проверить оружие и быть в готовности. Разойдись. Старшина, пойдем со мной.

Они вышли на улицу. От барака Барченко к ним направлялся Бельский, Серафима Панова семенила к себе, Санджиева, оглянувшись на Назарова, вошла в домик коменданта.

– Что-то вы недоговорили, товарищ капитан, – прогудел Войтюк.

– Точно, старшина. Скверные дела.

– Отобьемся, товарищ капитан. А нет, так в тундру уйдем.

– Боюсь, что не уйдем. Я там, – Назаров кивнул на казарму, – говорить не стал. Десант, приблизительно, из сорока-пятидесяти человек. Специальная диверсионная группа. Я встречался с такими. И задача у них – захватить лагерь, а не просто навести здесь шороху, соображаешь?

– Пятьдесят человек, – Войтюк почесал затылок, – многовато. У нас-то и воевать некому – стрелки охраны, разве ж это солдаты.

– Вот и я о том же. Пулеметы у нас есть?

– Откуда?

Подошел Бельский, выпрямился, как на плацу.

– Заместитель командира пятого кавалерийского полка подполковник Бельский. Желаю принять участие в обороне.

– Воевали, товарищ…, господин подполковник? – Назаров с интересом посмотрел на него.

– Воевал. Только вот, война наша слишком быстро закончилась, пся крев!

– Ну, что ж, рад, что вы решили к нам присоединиться. У вас есть какие-то соображения по поводу обороны?

– Я бы предложил осмотреть местность, – сказал Бельский, – тогда и решим. Думаю, прежде всего, постараться не допустить высадки десанта, ну, а уж если не удастся, – он развел руками, – придется переходить к подвижной обороне. Пятьдесят человек – это два-два с половиной взвода хорошо подготовленных солдат. Вооружение: два-три ручных пулемета МГ-34, один, или два пятидесятимиллиметровых миномета, автоматы МП38-40.

– Мать честная, – сплюнул Войтюк, – да куда ж против них с трехлинейками?

– Поэтому желательно не пустить их на берег.

– Ладно, давайте пока осмотрим береговую полосу, – решил Назаров, – вы идите, а я отправлю Собачникова на радиостанцию и догоню вас.

Кривокрасов передернул затвор «ТТ», дослав патрон в патронник, поставил его на предохранитель и сунул в кобуру. Оглядевшись – не забыл ли чего, он надел малицу, прихватил со стола папиросы. В дверь постучали.

– Войдите.

Мария Санджиева, отворив дверь из сеней, остановилась, привалившись плечом к косяку. Капюшон ее подогнанной по фигуре кухлянки был откинут, черные волосы немного растрепались, на щеку упал завитой локон. Отведя его в сторону, она улыбнулась. Блеснули белые зубки, на щеках обозначились милые ямочки

– Михаил, а как же вы будете определять точки для этих, ну для секретов? Вы же почти не выходили за лагерь? – спросила она.

– Как-нибудь уж, – пробормотал Кривокрасов, – на месте определюсь, ну и это…, посмотрю, а там…

– Хотите, я помогу вам? Я гуляла вокруг лагеря, места здесь знаю.

– Ну, что ж… если так, это да…, – вконец смутившись, сказал он, не понимая, отчего вдруг стушевался.

– Так пойдемте.

Назаров возле казармы разговаривал с Войтюком и Катошевским и не обратил на них внимания. Часовой на воротах многозначительно посмотрел на Кривокрасова и демонстративно отвернулся. Вдоль колючей проволоки они обогнули лагерь. Михаил шел чуть впереди, неловко оглядываясь на Марию.

– Здесь низина, под травой вода, давайте чуть правее пойдем, – сказала она.

– Давайте, – согласился Кривокрасов.

– Михаил, а кем вы были на Большой Земле? А то вы все про Москву рассказываете, а про себя ничего, – она мягко взяла его под руку, приноравливаясь к его шагам.

Кривокрасов оглянулся, проверяя, не видно ли их из лагеря. Оказалось, они удалились совсем недалеко. Бельский с Войтюком шли к выходу из лагеря, а Назаров смотрел прямо на него с Марией и, насколько мог видеть Михаил, выражение лица у капитана было, вроде как, задумчивое.

Михаил попробовал высвободить руку, но Санджиева удержав его, заглянула в лицо.

– Что-то не так?

– Так, все так, – Кривокрасов откашлялся и переспросил, – на Большой Земле? Я работал в уголовном розыске, а потом, по направлению, в Государственной Безопасности. Но мне не хотелось бы об этом говорить. Может, вы о себе расскажете?

– Да что же я расскажу? – удивилась Санджиева, – одинокая женщина… Знаете, несет по жизни, как пух от одуванчика. Куда ветер подует, туда и прибьет. Вот, теперь здесь оказалась. А так иногда хочется почувствовать опору в жизни. Чтобы рядом было крепкое плечо. Крепкое и надежное плечо, – она опять заглянула Михаилу в лицо, – вот такое, как ваше.

Кривокрасов споткнулся, левой ногой соскользнул с узкой полоски сухой земли, по которой они шли, в покрытую водой траву. Сапог провалился до половины голенища. Мария поддержала его неожиданно сильной рукой.

– Осторожней. Вон там подъем начинается, там посуше будет.

Справа и слева поднимались невысокие, покрытые травой сопки. В заболоченных участках пробивалась сквозь воду осока, а чуть повыше стелилась по земле изломанными ветками карликовая береза. Михаил удивился, узнав среди разнотравья листья брусники. Мелкие листья привлекли его внимание острыми ушками. Щавель? Почти такой же, как в Подмосковье, только мелкий. Выглядывающие из травы валуны покрывал лишайник и светло-зеленый мох.

Кривокрасов остановился.

– Вот на эту горку с той стороны не взобраться, – сказала Мария, – там каменная стена, а вот эта пологая. Хотите, поднимемся?

– Да, надо бы, – согласился Михаил.

На склоне земля была подсушена ветром, в одном месте травы росли особенно густо, видна была свежевыкопанная земля.

– Наверное, песец нору копал, – сказала Мария, – у них скоро щенки должны появиться. А вот, смотрите: видите во мху дорожка? Лемминг выел. Они так и питаются – идет и есть по пути, получается, словно протоптанная тропинка.

– Надеюсь, медведя мы не встретим.

– Они сейчас на берегу. Там для них раздолье – тюлени, моржи, рыба. Лед растаял и можно охотиться с берега.

С вершины сопки открылись болотистые пространства, легкие облака резво бежали по бледно-голубому небу. С юга сплошной стеной стояли сопки, на востоке равнина терялась в легкой дымке. Внизу жизнь уже била ключом, проснувшись после зимних метелей и буранов – над болотистыми равнинами парили птицы, множество мелких озер поблескивало под анемичным северным солнцем. Михаил пожалел, что не взял бинокль. Приставив ладонь к глазам, он осмотрел равнину и окружающие ее возвышенности.

– Тут, пожалуй, и людей не хватит, прикрыть все направления подхода, – сказал он. – Давайте поднимемся вот туда, – он указал на соседнюю сопку.

Мария взяла его за руку и легко побежала вниз. Скользя сапогами по мху, спотыкаясь, он еле успевал за женщиной. Она бежала впереди, смеясь, легко перепрыгивая кочки и едва зазеленевшие ветви берез, похожие на ползучие растения. Внизу она остановилась, Михаил не успел притормозить и, налетев на нее, неловко обнял, почувствовав под мехом кухлянки ее стройное тело. Она внимательно посмотрела на него снизу вверх. Взгляд ее черных, чуть раскосых глаз, окутал голову дурманом, перебил дыхание, заставил замереть сердце.

Он немного отстранился.

– А вы знаете, Мария, – хрипло сказал он, – я видел недавно сон. Там были сосны на берегу озера, водопад. И там была женщина, очень похожая на вас. Она купалась…, а потом подошла ко мне и …, – он замолчал, потому, что слова иссякли, и надо было что-то делать, а он никак не мог решиться – настолько была красивой, просто неземной, эта женщина.

– Это была я, – сказала Мария так тихо, что он даже усомнился, сказала ли она что-то, – это я пришла к тебе во сне, и мы были вместе на берегу озера у семи священных сосен.

Он несмело коснулся губами ее полных губ, и ощутил, как они раскрылись навстречу, подобно лепесткам распускающегося цветка…

…и время остановилось, пропало, и была только эта завораживающая глубина черных глаз, это прильнувшее к груди тело, эти мягкие губы, жадные, истосковавшиеся по поцелуям.

Почти задохнувшись, он оторвался от нее. Ее глаза сияли, лучились восторгом и наслаждением, и он почувствовал себя желанным, единственным, настолько, насколько один человек может быть желанным для другого. Он хотел присесть на траву, потянув ее за собой, но она покачала головой.

– Нет, не здесь. Пойдем со мной.

Она взяла его за руку и повела, оглядываясь через плечо, и он покорно шел за ней, не смея верить в то, что должно было случится.

В распадке, почти у самого подножия сопки, голубело небольшое озерцо, заросшее по краям молодой осокой, плоская каменная плита сходила в воду, похожая на слип для спуска лодок. Мария остановилась, жестом попросила его отойти в сторону и замерла, откинув голову. Руки ее стали медленно подниматься к небу, она покачивалась, подобно лозе на ветру под возникшую тихую мелодию. Руки ее почти соединились над головой, между ладонями возникло едва заметное на солнце лазурное сияние. Чуть наклонившись вперед, она словно накрывала озеро и его берега трепетным светом, исходящим из ее ладоней. Опустив руки, она посмотрела на Николая через плечо, сделала шаг вперед и исчезла, словно полупрозрачная радужная завеса опустилась за ней. Было озеро, был ветер, и солнце, но Мария пропала, будто ветер и вправду унес ее, как пух одуванчика. Михаил ошалело огляделся, услышал тихий смех.

– Иди сюда, – будто шорох травы, распрямляющейся там, где она ступала, позвал его.

Он шагнул вперед, почувствовал небольшое сопротивление, и на миг ему показалось, что он ткнулся лицом в мыльный пузырь, плавающий перед ним и переливающийся разноцветными красками. Радужная стена пропустила его, смыкаясь за спиной, и он замер, не в силах поверить глазам.

Это был его сон: темная вода, и папоротник на берегу, сосны царапали низкие застывшие облака, и водопад падал в озеро, и женщина. Она стояла перед ним, с ожиданием глядя прямо в глаза. Здесь было тепло, ни движения не ощущалось в пропитанном запахом хвои воздухе. Наклонившись, она сняла пимы. Ее маленькие ступни показались ему такими нежными на сером камне.

– То был сон, – сказала она, – а это явь. Это – наше, – она чуть повела руками, – и никто никогда нас здесь не потревожит.

Женщина вдруг оказалась близко, как там, под сопкой, где подарила ему волшебный поцелуй. Он позволил ей снять с себя малицу, тонкие смуглые пальцы расстегнули гимнастерку, звякнула пряжка ремня. Он помог ей снять с себя гимнастерку, покорно подняв руки – он просто не мог противиться ее желаниям. Она отступила на шаг, опустила руки и, одним движением освободившись от кухлянки, под которой не было даже рубашки, отбросила ее в сторону и тряхнула головой, рассыпая волосы по груди, по смуглым плечам. Как и в его сне у нее была высокая грудь, соски с крупными ореолами смотрели чуть в стороны. Она развязала пояс, и меховые штаны скользнули по крутым бедрам, по длинным стройным ногам и сложились у щиколоток. Он протянул руки и она прильнула к нему всем телом, ее ладони скользили по его груди, слегка царапая кожу острыми коготками. Почувствовав прилив желания, он крепко прижал ее к себе, ощущая под ладонями шелковистую кожу, она нашла губами его губы, и он вновь утонул в омуте ее глаз…

…камень под лопатками был теплый, будто земля согревала его. Она двигалась плавно и голубое небо обрамляло ее тело нежным ореолом. Он положил руки ей на грудь, соски ее отвердели, она откинула голову, выгибаясь назад, убыстряя движения в предчувствии взрыва наслаждения, и он приподнялся, привлекая ее к себе, желая слиться в уносящем сознание вихре…

…ее волосы рассыпались по камню, в уголках глаз показались слезинки, он прижался к шепчущим бессвязные слова влажным губам, заглушая рвущийся крик…

…тело в воде было совсем невесомое, шершавый камень не скользил под ступнями. Они кружились в воде, держась за руки, наслаждаясь возможностью в любой момент прильнуть друг другу. Он привлек ее к себе, и она обняла его за шею. Ее ступни сомкнулись у него на пояснице, он ощутил ладонями ее полные ягодицы, медленно подался вперед. Она опустила голову, спрятав лицо у него на груди, вода окутывала разгоряченные тела прохладой, волны разбегались кругами и гасли у берега под склонившимся к воде папоротником. Застонав, она сжала зубками его плечо, он стиснул ее, словно желая слиться, выплескивая упоение от обладания желанным телом и чувствуя себя не менее желанным…

Ее голова лежала у него на груди, он смотрел в небо, на скользящие облака и, несмотря на охватившую его опустошенность, чувствовал себя безмерно счастливым. Ни одной мысли в голове, только тепло прильнувшего к нему тела, только облака, бегущие над головой и легкий плеск воды, падающей в озеро.

– Ты волшебница? – спросил он одними губами.

Мария потерлась мокрой щекой о его грудь, повернула голову и посмотрела в глаза.

– Я даю то, что могу дать своему мужчине. Как и каждая женщина. Возьмешь ты это, сбережешь ли, зависит только от тебя. Счастье может быть мимолетным, мгновенным, но если постараться сохранить, продлить его, оно может стать бесконечным.

Михаил закрыл глаза, прижал ее крепче, словно опасаясь потерять. Казалось, безвременье окутало их, остановило сердца, продляя мгновения близости.

Михаил очнулся от легкого прикосновения к лицу, открыл глаза. Мария, стоя возле него на коленях, прикрыла ладонью его губы.

– Что?

– Сюда идут чужие. Они уже недалеко, наверное, это те, о ком говорил профессор.

Михаил огляделся. Озеро, сосны, водопад, все исчезло. Они сидели на плоском камне возле мелкого озерка, наполовину заросшего осокой. Странно, но он не ощущал холода, хотя осока гнулась под северным ветром.

– Вон они.

Теперь он и сам видел двух мужчин в серо-зеленой пятнистой форме. Они были уже метрах в пятидесяти. У одного за спиной явно была рация. Оба были с автоматами, заброшенными за спину, двигались уверенно, легко. «Как же это я их раньше не заметил, – с досадой подумал Михаил, – проспал, сукин сын».

– Давно ты их увидела?

– Давно. Я думала, они пройдут мимо.

– Что же ты меня сразу не растолкала?

– Жалко было, – виновато сказала Мария, – ты так хорошо спал.

– Эх, – с горечью воскликнул Михаил, – они могу нас увидеть?

– Нет. Нас сейчас не видит никто: ни птица, ни зверь, ни человек.

Кривокрасов схватил галифе, запрыгал на одной ноге, попадая в штанину. Натянув гимнастерку, он подхватил ремень с кобурой, выхватил «ТТ». Мужчины были уже шагах в двадцати, они должны были пройти мимо, в нескольких метрах от их странного убежища.

– Так, ты сиди здесь. Что бы ни случилось, поняла?

– А что может случиться? – в ответ спросила она.

– Ну, мало ли что, – уклонился от ответа Михаил, – они тебя здесь точно не обнаружат?

– Нет.

– Вот и сиди.

Дождавшись, пока солдаты пройдут мимо, он решительно шагнул вперед.

– Стой, руки вверх, – взглядом он старался фиксировать каждое их движение.

Они медленно обернулись, с недоумением глядя на Кривокрасова, босиком стоящего в мокрой траве. Рука одного поползла за спину к автомату. Второй сделал шаг в сторону, старясь, чтобы солнце было у него за спиной. «Черт, грамотные ребята», – подумал Михаил.

– Руки в гору, мужики, я шутить не буду, – он быстро перевел ствол ТТ от одного к другому.

Кривая улыбка поползла по лицу того, что стоял слева, он что-то коротко сказал и подался в сторону, одновременно сдергивая автомат с плеча.

– Руки! – отчаянно крикнул Кривокрасов.

Краем глаза он увидел, как второй, с рацией за спиной, вдруг замер, глядя ему за спину, но первый уже поднимал ствол короткого автомата. Падая, Михаил нажал спусковой крючок, перекатился и, увидев, как его противник мешком оседает в траву, взял на прицел второго.

Автомат уже был у того в руках, но он как-то странно запрокинув голову, валился навзничь. Автомат задергался, пули ушли в небо, дробное эхо растворилось среди болотистой равнины. В нескольких шагах от него стояла Мария. Ее руки были направлены на солдата, скрюченные пальцы шевелились, будто перебирая что-то невидимое.

Кривокрасов поднялся, осторожно приблизился к застывшим телам. Тот, в которого он стрелял, лежал, уставив глаза вверх. Куртка на груди, вокруг аккуратного отверстия напротив сердца, быстро намокала кровью. Михаил взглянул на второго и, судорожно вздохнув, быстро отвернулся.

Мария стояла, обхватив плечи руками, ветер трепал ее волосы, обнаженное тело покрылось гусиной кожей.

Кривокрасов принес ее одежду. Женщина была словно во сне. Он помог ей одеться, натянул сапоги, надел малицу и, подойдя к убитым, подобрал оружие.

– Мария, нам надо идти. Надо доложить Назарову.

– Да, – кивнула она, – пойдем.

Он подхватил ее под руку и почти бегом потащил на сопку.

– Что ты сделала с ним?

Она остановилась, он, обернувшись, увидел, что она смотрит ему в глаза спокойно, будто ничего не случилось.

– Я сделала то, что должна была сделать. Он хотел убить тебя.

Возле ворот они встретили Серафиму Григорьевну Панову. Опираясь на палку, она ковыляла от берега, часто останавливаясь и подставляя сморщенное лицо солнцу. Увидев Николая с Марией, она склонила голову к плечу, остановилась, поджидая их.

– Вот и молодцы, детки, – сказала она, одобрительно кивая, – война – войной, а жизнь – жизнью. Люби ее, Михаил. Не каждому такое счастье выпадает.

Кривокрасов, покраснев, опустил голову и прошел мимо.

– Черт, – выругался он, – что у нас, на лбу все написано.

– Ты стесняешься этого? Если хочешь, мы можем жить дальше, будто ничего не случилось.

Он резко остановился.

– Ты что? Что ты говоришь?

Мария улыбнулась, глаза ее блестели, от быстрой ходьбы она разрумянилась.

– Серафима Григорьевна видит многое из того, чего не замечают другие.

– Ух…, как-то это необычно, что ли. А-а, – он махнул рукой и на глазах часового обнял ее, – да пусть все знают.

Она поцеловала его и высвободилась.

– Я пойду к себе. Приходи, как освободишься.

– Обязательно, – он посмотрел ей вслед, с трудом подавляя желание догнать, закружить, заорать нечто несуразное от восторга.

– Быстро вернулись.

Михаил обернулся. Рядом, улыбаясь, стояли Назаров с Барченко. Кривокрасов снял с плеча автоматы.

– Похоже, десант мы уже прозевали, – сказал он.

Улыбка слетела с лица Назарова. Он взял один автомат, вытащил магазин, передернул затвор.

– МП-38-40, – сказал он, – хорошая машинка, особенно для ближнего боя. Сколько было человек?

– Двое и было, – пожал плечами Кривокрасов.

– Хоть бы одного живьем взял, эх, Миша.

– Да я стрелял-то в одного. А потом, понимаешь, не привык я так вот, с ходу, людей дырявить. Любой бандит, если не под марафетом, лапы без разговоров поднимает, а эти… Но грамотные парни, я уж думал – конец мне.

– Ну, и как же выкрутился?

– Я же говорю: одного я приложил, это точно. Пуля в сердце попала. А другой…, даже и не знаю. Я когда обернулся к нему, он уже падал, а напротив него Мария…, то, есть, товарищ Санджиева стояла и вот так пальцами делала, – Кривокрасов вытянул руки и показал, что он успел разглядеть.

– Как, как? – заинтересовался Барченко, до сих пор стоявший молча.

– Вот так!

– Вы осмотрели этого человека?

– Там и осматривать нечего, Александр Васильевич, – сказал Кривокрасов, – такое впечатление, что он умер месяца полтора-два назад. Уж я-то видел такие трупы.

– Очень интересно, – пробормотал Барченко.

– Ну, это кому как.

– Так, вот, что, Михаил, – сказал Назаров, – бери двух бойцов, обыщи трупы и все, что обнаружишь – документы, карты, оружие, рацию, все неси сюда. И скажи бойцам, чтобы лопаты захватили. Пусть похоронят по-человечески, пока песцы да медведи не объели.

– Понял, – кивнул Кривокрасов и зашагал к казарме.

Назаров повернулся к профессору, который в задумчивости протирал очки платком.

– Что вас так заинтересовало, Александр Васильевич, – спросил он.

– Видите ли, боюсь, Мария Санджиева кое-что не договорила, когда я с ней беседовал, перед отправкой сюда, в лагерь. Выбора у нее не было – десять лет, без права переписки, думаю, вы знаете, что это такое. Или сюда, работать под моим руководством.

– Она не та, за кого себя выдает? – насторожился Назаров.

– Она сказала мне часть правды, теперь, после рассказа товарища Кривокрасова, я узнал то, о чем она умолчала.

– Так поделитесь.

Барченко нахмурился, надел очки и тяжело вздохнул.

– Я не уверен, что эти знания вам пригодятся, более того, я не уверен, что вы, как атеист, сможете их оценить. Тем более, что я догадываюсь о вашем скептическом отношении к нашей работе. Но, если вы настаиваете, я попробую.

– Профессор, поставьте себя на мое место. Я обязан обеспечить вашу безопасность и вдруг я узнаю, что один из ваших сотрудников не тот, за кого себя выдает! Что прикажете делать?

– Ничего, абсолютно ничего. Единственно, что я вас попрошу: постарайтесь не обижать Марию Санджиеву, а теперь, – он посмотрел в сторону только что вошедшего в казарму Кривокрасова, – а теперь и Николая Терентьевича тоже. Его в особенности.

Назаров усмехнулся.

– Загадками говорить изволите, товарищ профессор.

– А вот послушайте, товарищ Назаров: Мария Санджиева – бурятка, с несомненной примесью славянской крови. Мне она рассказала, что происходит из древнего рода шаманов и, проведя некоторые тесты, я в этом убедился. Но, – профессор поднял палец, – я никогда не слышал, чтобы шаман мог так мгновенно воздействовать на человеческий организм. Лишь в одном древнем манускрипте, который я имел счастье изучать, есть упоминание о чем-то подобном. По легенде, супруга бога Ямы, владыки царства мертвых, имеет возможность мгновенно старить человеческий организм, доводя его до состояния разложения в считанные мгновения. Ее имя «Максарма» переводится, как «наделенная огромным войском мертвых». Видимо, войско это состоит из поверженных врагов. Я понимаю, что звучит это дико, но исключать такую возможность нельзя: жена могущественнейшего из бурятских богов Ямы, Максарма – Мария Санджиева!

Глава 20

Под зазеленевшей травой на глубине нескольких десятков сантиметров была мерзлая земля, и Кривокрасов похвалил себя, что заставил одного из бойцов взять кирку. Пока стрелки долбили вечную мерзлоту, Кривокрасов обыскал убитых, забрал карту, оружие: пистолеты и ножи; рацию. Парашютистов завернули в плащ-палатки, забросали мерзлыми комьями, заложили дерном. Бойцы притоптали дерн, один покачал головой.

– Все равно зверь доберется. Разроют и объедят.

Михаил оставил одного стрелка на вершине сопки – наблюдать, не появятся ли еще гости, пообещав сменить через два часа.

В лагере поднялась непривычная суета: бойцы проверяли винтовки, открывали ящики с патронами. Назаров проинструктировал первую смену стрелков и Войтюк развел их по секретам, намеченных в скалах над морем. При появлении любого судна, вплоть до «Самсона», одному велено было бежать в лагерь – поднимать тревогу, другому продолжать наблюдение.

Кривокрасов позвал Назарова, разложил в избе на столе захваченное у парашютистов имущество. Шамшулов увязался за ними.

– Неплохо подготовились, – сказал Назаров, перебирая разложенные вещи – сухие пайки на пять суток, капканы из тонкой стальной проволоки, компасы. Переломив ракетницу, заглянул в ствол, – может, в секреты дать? Хотя нет, не стоит – с моря могут заметить ракету.

Осмотрев рацию пожалел было, что отослал Собачникова в Малые Кармакулы с донесением – можно было предупредить по рации, но потом вспомнил, что не знает часы выхода радиста в эфир и волну, на которой тот работает.

– Я могу попробовать связаться с поселком, – предложил Шамшулов, – радиодело я знаю неплохо, попробую вызвать на связь радиста из Кармакул.

– Хорошо, – кивнул Назаров, – только осторожнее, Борис Давидович. Здесь, – он указал на рацию, – должны быть фиксированные частоты для связи с подлодками. Если они перехватят ваше сообщение…

– Понятно, – проворчал Шамшулов, – ладно вам, не мальчик я, в самом-то деле.

Упаковав рацию, он понес ее в свой барак.

Бельский предложил разработать план отхода из лагеря, в случае реальной угрозы захвата сотрудников «бестиария» десантом и Назаров отправил с ним двух бойцов наметить пути следования. Решили отступать в глубь острова, в сопки, по возможности сдерживая десант подвижными арьергардными группами.

Барченко, отозвав Назарова в сторону, подвел к нему Данилова. Выслушав профессора, Назаров недоверчиво покачал головой.

– Что ж, если это возможно – буду только рад такой помощи. Правда, боюсь, что при наличии точных карт непогода им не помешает.

– Давайте использовать все средства, которые находятся в нашем распоряжении, – сказал профессор, – через трое суток будет понятно, насколько удачно проходит наш эксперимент. Столько времени вы мне можете гарантировать?

– Не уверен.

– Вот, то– то и оно! – он обернулся к Данилову, – так, что, Илья, постарайся показать все, на что способен.

Лопарь оглядел чистое небо, кивнул. Взгляд у него был, как всегда, меланхоличен, прозрачные глаза были безмятежны, будто он вообще не понимал, о чем речь.

– Вы сказали, три дня и они придут? – обратился он к Барченко.

– Да, дорогой мой, не позже.

– Тогда я начну сейчас. Мне понадобится время на подготовку.

– Тебе виднее, дорогой мой, действуй.

Межевой, сидя на бревне возле барака, безмятежно покуривал самокрутку, с усмешечкой наблюдая за царившей суетой. Кривокрасов поманил его к себе.

– Ты чего расселся, Иван?

– А чего бегать без толку, Михаил Терентьевич? – резонно возразил Межевой. – Я бы, правду сказать, прямо сейчас оторвался. Ну, может не сейчас, а к вечеру точно. Сами посудите: ну кому воевать? Вертухаи наши разбегутся при первом шухере, товарищ Назаров, конечно, авторитетный мужчина, да и вы человек серьезный. Ну, может быть, поляк этот, старшина, опять таки, но и все! Верно говорю, Михаил Терентьевич: кишку набить под завязку, шамовки набрать впрок и в тундру. Пересидим, на крайняк – на Белушью Губу подадимся, или поодиночке растасуемся – поди, сыщи нас. Профессор парит – дело надо делать, а мне моя жизнь дороже.

Кривокрасов молча смотрел на него с таким видом, словно только сейчас разглядел, кто перед ним.

– Извиняйте, Михаил Терентьевич, – развел руками Межевой, – сказал вам, как на сердце лежит.

– Можно тебя, конечно, под замок посадить, – задумчиво сказал Михаил, – только на хрена ты такой нужен, Ваня. Ладно, живи, как знаешь, смотреть я за тобой не буду, – он повернулся и зашагал к Назарову.

Межевой заплевал самокрутку, скривившись, посмотрел ему вслед и, махнув рукой, ушел в барак.

Шамшулов пристроил рацию на столе возле печки. В бараке было пусто, если не считать мешков с картошкой, горохом, пакетов муки, сложенных возле дальней стены. Запах стоял, как в овощехранилище, но старший инспектор уже притерпелся. Ничего, товарищ Назаров, вспомним в свое время, как поселили на складе, сразу все вспомним.

Он откинул крышку радиостанции, присел на табуретку и почесал затылок, читая немецкие буквы.

– Телефункен… Эх, Европа, все у вас не по-людски, – он пощелкал тумблерами. Панель осветилась, – ага, ясно.

Устройство рации постепенно становилось понятным – примерно то же самое, чему учили в три последних дня перед выездом на Новую Землю. Отыскав гнездо, он надел наушники. Треск, шипение. Повращал верньер – никакого эффекта.

– А причина? – Шамшулов приподнял ящик рации, потряс его, – черт, что еще такое?

Закурив, посидел, задумчиво уставившись на аппарат, затем повернул его к себе задней стороной, подцепил пальцами крышку внизу корпуса. Угу, вот в чем дело! Век живи – век учись. Он достал проволочную антенну, размотал. Повыше ее. Шамшулов просунул кончик проволоки в щель в окне, выбежал на улицу.

Войтюк вел группу солдат – судя по всему менять посты на скалах над морем, Барченко, Боровская и Гагуа что-то горячо обсуждали возле своего барака.

Шамшулов нашел камень, длинной с палец, обмотал его проволокой и забросил на крышу барака. Пойдет!

Вернувшись к рации, включил ее и осторожно начал вращать верньер. Есть! В наушниках послышалась чужая речь, музыка. Старший инспектор взглянул на часы – через полтора часа у радиста из Малых Кармакул связь с Большой Землей. За полчаса до этого он включит радиостанцию, настроится. Вот тогда мы его и отловим. Шамшулов потер руки: ну, товарищи коменданты-заключенные, посмотрим, как вы запоете, когда сюда прибудут части НКВД. И с десантом разберутся, и здесь порядок наладят.

* * *

Москва

Комиссар Государственной безопасности третьего ранга снял очки и устало потер переносицу. Проблемы накладывались одна на другую: утром позвонил Николай Андреевич и, вроде в шутку, пожаловался, что потерял связь с «бестиарием». Понять его тон можно – всегда показывал свое превосходство и тут, на тебе, такой афронт: дела на архипелаге выходят из-под контроля. Комиссар пообещал, что задействует все средства, чтобы выяснить положение, однако что-либо предпринимать не спешил – пусть Николай Андреевич почувствует, что и он может стать зависим от обстоятельств, и тут эта радиограмма. Комиссар покосился на листок с текстом. Прозевали, прошляпили. Агентура в Германии ни полслова не передала о предстоящем десанте. Впрочем, это объяснимо – в институт «Аненербе» внедрить никого не удалось, а ясновидящая, что действует в группе Шульце-Бойзена, скорее всего, просто экзальтированная особа, чем специалист по психоэнергетике.

Однако, звонить Смирнову придется. Комиссар тяжело вздохнул, снял телефонную трубку, приказал соединить с пятым отделом. Трубку долго не брали, голос Николая Андреевича комиссар узнал сразу, вспомнил его пронизывающие глаза и поморщился.

– Николай Андреевич, добрый вечер. Боюсь, у меня для вас неприятные новости.

– Насколько неприятные?

– Настолько, что не хотелось бы обсуждать их по телефону.

– Хорошо, – помолчав, сказал собеседник, – через полчаса буду у вас.

– Жду, – комиссар аккуратно положил трубку и задумался.

Разговор предстоял непростой – охрана «бестиария» была возложена на комиссара, и, по идее, он должен был предусмотреть возможность диверсии против лагеря.

Между двух кресел был сервирован столик: чай, нарезанный лимон на тарелочке, сахарница, грузинский коньяк и две рюмки. Пригласив гостя присаживаться, комиссар приподнял бутылку, вопросительно взглянув на него.

– Нет, благодарю вас, – отказался тот, – приступим к делу – вы меня заинтриговали, товарищ комиссар.

– Ну что ж. К делу, так к делу. Я получил радиограмму с Новой Земли, – начал комиссар, отхлебнув чай, …

– От Бориса Давидовича?

Комиссар поперхнулся.

– Помилуйте, неужели вы думали, что он останется вне моего поля зрения? – Смирнов опустил в чай ломтик лимона.

– Гм…, ну что ж, тем лучше. Радиосвязь с архипелагом есть, вернее, была, не знаю, как сейчас. Шамшулов доложил, что в «бестиарии» прошло совещание, на котором Барченко объявил, что против лагеря готовится диверсия – немецкий десант.

Смирнов кивнул.

– Понятно, почему я не смог наладить контакта – «Аненербе» блокировал Новую Землю. Продолжайте.

– Вот, собственно, все, что я хотел донести до вас, Николай Андреевич.

– Силы десанта и задачи известны?

– Численность около пятидесяти человек, видимо, с поддержкой психоэнергетиков, как на месте, так и непосредственно из института «Аненербе». К настоящему моменту уже была стычка с двумя парашютистами. Захватить живыми не удалось. Задачи, по предположению Барченко такие – захватить сотрудников «бестиария», возможно уничтожить.

Николай Андреевич задумчиво помешал ложечкой в стакане, быстро взглянул на комиссара.

– Вы тоже так полагаете?

– Исходя из того, что мне известно о задачах сотрудников спецлагеря, думаю, что это вполне возможно.

Смирнов откинулся в кресле, прикрыл глаза. Комиссар покосился на него, налил себе коньяк, выпил и, сморщившись, высосал дольку лимона. Молчание затягивалось. Наконец Николай Андреевич глубоко вздохнул, видимо приняв какое-то решение.

– Какие есть данные о местонахождении Виллигута, фон Либенфельса, профессора Хильшера, Вольфрама Зиверса и, пожалуй, Гиммлера?

– Так сразу я не могу ответить, – пожал плечами комиссар.

– Я не требую срочного ответа, – улыбнулся Смирнов, – десять-пятнадцать минут я вполне могу подождать, – внезапно взгляд его сделался пронизывающим, жестким и комиссар почувствовал, как кровь отхлынула от лица, – постарайтесь уложиться в это время.

Комиссар вышел из кабинета, Смирнов слышал, как он разговаривает с адъютантом, раздражаясь от непонятливости подчиненного. Вернувшись в кабинет, комиссар присел в кресло, стараясь не смотреть на собеседника.

– Что вы намерены предпринять? – спросил он, глядя в сторону.

– Это зависит от сведений, которые вы мне предоставите, товарищ комиссар. Боюсь, профессор Барченко ошибся, определив задачи диверсионной группы немцев. Есть у вас карта?

Поднявшись, комиссар отдернул шторки, закрывающие огромную карту Советского Союза. Смирнов, со стаканом чая в руке, подошел поближе.

– Какие корабли, классом не ниже эскадренного миноносца, есть на Северном флоте? – спросил он.

– Э-э, собственно, крупнее эсминцев у нас там ничего нет.

– За какое время они могут достигнуть Новой Земли?

– Я не моряк, Николай Андреевич, могу сказать только приблизительно. От Мурманска, полагаю, потребуется около двух, двух с половиной суток полным ходом, из Архангельска еще дольше…, впрочем, там только сторожевые корабли.

– Слишком долго. Когда ожидается десант?

Комиссар задумался, шевеля губами, потом кивнул.

– Максимум, через сутки.

Смирнов отошел от карты, потеряв к ней интерес, вернулся в кресло. Взглянув на комиссара, он наморщил лоб.

– А почему охрана лагеря состоит из сотрудников ГУЛАГа, товарищ комиссар? Вы представляете, что с ними сделает немецкий десант?

«Началось, – подумал тот. – Поиски стрелочника».

– Охрана лагерей, по своей специфике, …

– Это не обычный лагерь, черт возьми! – внезапно раздражаясь, крикнул Смирнов, – вы послали туда своего человека, но не подумали об усилении войскового соединения! Как это понимать?

Стук в дверь прервал начинавшийся конфликт. В кабинет заглянул адъютант, протянул бумаги. Комиссар поспешно взял их у него из рук, выпроводил движением руки и впился взглядом в донесения агентов.

– Вслух, если вас не затруднит, – уже обычным голосом попросил Смирнов.

– Карл Мария Виллигут, он же Вайстор, месяц назад помещен в клинику для душевно больных под Зальцбургом, где и находится в настоящее время. Йорг Ланс фон Либенфельс руководит археологической экспедицией на месте последнего оплота катаров [17]-альбигойцев в окрестностях замка Монсегюр…

– Я знаю, где находился «последний оплот» катаров, – едко заметил Смирнов, – короче, пожалуйста.

– Вольфрам Зиверс в Берлине, курирует разработки института «Аненербе», местонахождение профессора Хильшера не установлено. Генрих Гиммлер проводит переговоры с фельдмаршалом Маннергеймом в Турку, после чего проведет инспекционную поездку по Норвегии…

– Стоп, – Смирнов подался вперед, – маршрут следования известен?

– В общих чертах. Север Норвегии – осмотр бывших английских военно-морских баз…

– Достаточно, – Смирнов снова откинулся в кресле. На этот раз на его лице появилось удовлетворенное выражение, словно он решил сложную задачу, – так-так, господин Великий Магистр [18], решили воспользоваться плодами чужих трудов? – пробормотал он едва слышно. – Товарищ комиссар, есть у нас в районе Архангельска бомбардировочные соединения? Я имею в виду дальнюю авиацию.

– В Ягоднике три эскадрильи дальних бомбардировщиков ДБ-3 [19]. По-моему, бомбовая загрузка около тонны.

– Держите их в боеготовности. Возможно, нам придется нанести удар по «бестиарию». Не делайте большие глаза, товарищ комиссар, это по вашей вине наши научные разработки могут попасть в руки врага. И это еще в лучшем случае, в худшем – немцы воспользуются проводимым Барченко экспериментом в своих целях. Последствия даже я предсказать не берусь.

Смирнов разлил коньяк, приглашающе приподнял рюмку, выпил, не дожидаясь его реакции на приглашение и, сухо попрощавшись, вышел из кабинета.

* * *

Новая Земля, спецлагерь «Бестиарий»

Профессор нашел Панкрашина в казарме – Войтюк, разобрав винтовку, объяснял тому устройство оружия.

– Стебель затвора, курок, боевая личинка, – Войтюк, почти не глядя, собрал винтовку, подкинул в руке, – образца тысяча восемьсот девяносто первого года, а лучше так и не придумали. И не надо! Ты ее только нацель правильно, а уж она не промажет.

Барченко прервал урок, сказав, что продолжить можно будет в свободное время.

– Сергей, у нас неприятности.

– Еще? Что на этот раз случилось?

– Гагуа не смог связаться с Москвой. Похоже, энергетические каналы связи блокированы.

– Как это возможно? – удивился Панкрашин.

– К сожалению, возможно. Боюсь, это работа наших коллег из «Аненербе». Мне необходимо выяснить, насколько серьезна блокада архипелага. Вы можете прозондировать пространство вокруг Новой Земли на астральном уровне? Мне, откровенно говоря, недосуг.

– Конечно, Александр Васильевич. Когда это необходимо сделать?

– Немедленно. По результатам вашей проверки и будем строить дальнейшую работу.

– Сейчас же отправляюсь, – сказал Панкрашин.

Попрощавшись со старшиной, он забежал в барак, накинул малицу – несмотря на конец весны, ветер, гулявший на скалах пронизывал насквозь, а ему предстояло оставить тело в неподвижности на несколько часов. Межевой спросил, не нужна ли помощь, но Панкрашин отказался, сказав, что просто прогуляется по берегу.

Если в лагере царило относительное безветрие и солнце уже чувствительно припекало, то за территорией было не жарко. Северный ветер рябил воду, покрывавшую низменности, гнул едва проросшую траву, подталкивал Панкрашина в спину уверенно, словно знал, куда тот направляется. Выбирая места посуше, Панкрашин поднялся к скалам. Здесь ветер был еще сильнее, зато под ногами не хлюпало. Скоро он уже был возле памятного знака – «гурии», а от него до лощины, которую они с профессором использовали для своих астральных экскурсий, и вовсе было рукой подать. В последний раз Сергей был здесь один и Барченко не знал о его отлучке. Тогда Сергей стал свидетелем бомбардировки базы немецких подлодок и гибели английского бомбардировщика.

Спасаясь от ветра, он свернул в лощину, подошел к обрыву и полюбовался открывшимся видом на море. Глубокая синева до горизонта, пена и брызги, взлетающие под ногами. Прямо напротив, на расстоянии нескольких метров от него, парил поморник. Распластав крылья, он висел в воздухе, словно подвешенный на нитках за кончики крыльев и косился на Панкрашина черным глазом. Сергей подмигнул ему – что, приятель, полетаем?

Усевшись на плоский камень, он расслабился, отогнал прочь мысли – разум должен стать чистым, как лист бумаги, вошел в транс. Оставив тело, он оглянулся на свою земную оболочку. Что ж, неплоха, еще очень даже послужит, вот только с делами разберемся. Мелькнула мысль, что все же надо было взять Ивана, ну, да ладно – обойдется.

Сегодня торопиться было некуда. Вдоль обрыва Сергей скользнул к воде. Море играло разноцветными красками – в каждой капле таилась жизнь. Панкрашин полетел вперед над самыми волнами, гадая, каким окажется препятствие, если оно вообще существует.

Полет замедлялся постепенно, почти незаметно, пока он не ощутил возросшее сопротивление. Пространство словно не хотело выпускать Панкрашина от берега – по его прикидкам он едва преодолел километров пять. Неужели блокада? Впереди будто сгущались тучи, становилось все темнее, встречное давление усиливалось, пока Панкрашин не завис, не в состоянии двигаться дальше. Вокруг сгустился сумрак, словно неожиданно наступила ночь. У него возникло неприятное чувство, что кто-то наблюдает за ним оттуда, из мрака, сторожа каждое движение. Панкрашин повернул назад, и ему показалось, что его подталкивают в спину – возвращайся, здесь ты не пройдешь! Даже почудилось, что он вновь на скалах и северный ветер подгоняет его. Сергей спустился к воде, попробовал преодолеть преграду над самой поверхностью. Его снова остановили ненавязчиво, но решительно прервав полет. Он сделал еще несколько попыток, постепенно убеждаясь, что Барченко был прав – блокада перекрывала все направления. Оставалось проверить, тянется ли она вокруг всего архипелага. «Ничего, – подумал Панкрашин, – много времени это не займет», и устремился к северной оконечности Новой Земли.

Он не почувствовал, как за его спиной из преградившего путь мрака, выскользнула тень и устремилась к земле.

Поморник, чуть шевеля маховыми перьями, парил в воздушной струе, косясь глазом на неподвижное тело человека. Внезапно человек пошевелился, но как-то нелепо – голова, откинувшись, ударилась затылком о камень, согнулась нога, распрямилась, руки зашарили вокруг, будто искали точку опоры. Наклонившись вперед, тело свалилось с камня, упираясь руками, встало на четвереньки, потом выпрямилось, постояло, шатаясь, и шагнуло к обрыву.

Под вечер Барченко, обеспокоенный долгим отсутствием Панкрашина, поделился опасениями с Назаровым. Тот, помня о встрече Кривокрасова с парашютистами, взял трех бойцов, позвал с собой Ивана Межевого, лучше всех знавшего побережье и пошел искать ассистента.

– Вот за этой «гурией» лощина, где мы обычно устраивали свои опыты, – показал Барченко, сопровождавший их.

– Здесь никого, – сказал опередивший всех Межевой, – тут дальше обрыв, вниз не спуститься, – он подошел к краю, постоял, глядя вниз и жестом подозвал Назарова.

Тот подошел, наклонился, заглядывая через его плечо. Внизу, на камнях, лежало изломанное тело Сергея Панкрашина.

Глава 21

За сто миль до Новой земли подлодки всплыли, и, сблизившись, встали почти бортом к борту, развернувшись носом к волне. Видман пригласил к себе командиров лодок, после чего U-47, и U-61 вновь погрузились. Расстелив на столике карту, Видман пригласил к ней офицеров.

– Господа, мы почти выполнили возложенные на нас задачи, непосредственно во время операции в командование нашей группой вступает майор Нойберг. Прошу, господин майор.

– Итак, господа, операция вступает в решающую фазу. Прошу к карте, – он взял в руку карандаш и склонился над столиком, – первоочередная задача – вывести из строя радиостанцию, расположенную в поселке Малые Кармакулы. Поселок небольшой, жителей – человек сорок, если поблизости расположено стойбище аборигенов, то чуть больше. Военных частей нет, что упрощает нашу задачу. В бухте может находиться сейнер – он поддерживает более-менее регулярную связь с материком. О наличии радиостанции на сейнере ничего не известно. Вот примерно до этой точки, – он указал ее на карте, – лодки идут прежним строем, после чего одна направляется к поселку, уничтожает артиллерийским огнем радиостанцию и высаживает десант, который довершает работу. Сутки назад на архипелаг должна была высадиться группа парашютистов из пяти человек. Трое из них должны подойти к поселку, они и укажут цель. После уничтожения радиостанции лодка подбирает десант и парашютистов и отходит мористее, к мысу Северный Гусиный Нос, на случай подхода кораблей из Мурманска или Архангельска. Пока все ясно?

– Яснее некуда, – зевнул Дан.

– Если вы желаете вздремнуть, господин капитан-лейтенант, я могу подождать вашего пробуждения, – сухо сказал майор.

– Прошу прощения.

– Ничего. Итак, одновременно с диверсией против радиостанции мы начинаем высадку десанта в непосредственной близости от лагеря. По нашим сведениям в охране около взвода солдат, вооруженных винтовками. Пулеметы у них вряд ли есть, не говоря уже о минометах и артиллерии. Наша задача – захватить лагерь, избежав потерь среди его обитателей. Подчеркиваю это обстоятельство.

– Ну, это уже ваша проблема, – заметил Видман, – нам ведь на берег сходить не придется.

– Скорее всего. Единственно, что возможно потребуется, это точная стрельба ваших комендоров, в случае сопротивления. Десант на воде уязвим, а подход к лагерю, вот он, пролегает между скал, весьма узок. Скорее всего они не подозревают о возможности захвата лагеря, но если все же нас обнаружат на подходе, прошу вас довести до комендоров: ни один снаряд не должен упасть на территорию лагеря. Пусть лучше стреляют по скалам – это создаст необходимый эффект. Вот, собственно, и все, господа.

– Вы говорили о пяти парашютистах, – напомнил Видман.

– Да, верно. Двое займут позиции на прилегающих к лагерю сопках и будут корректировать действия десанта.

– Какова роль штатских?

– Они пойдут в моей шлюпке. Кстати, всех наших гостей прошу сконцентрировать на вашей, господин корветен-капитан, лодке. Их помощь может пригодиться. Хочу предупредить: после завершения операции сюда, к лагерю, может прибыть непосредственный руководитель проекта. На гидросамолете, но это уже в случае полного успеха.

– Какая-нибудь шишка из Берлина? – спросил Розе.

– Узнаете в свое время. Если вопросов нет, прошу приступать к делу.

Нойберг сложил карту и отступил назад. Видман, поднявшись, оглядел собравшихся.

– Господин капитан-лейтенант, – обратился он к Вальтеру Розе, – к поселку пойдет ваша лодка. Карты у вас есть, более подробных я, к сожалению, предложить не могу. Желаю удачи, – он взял под козырек.

– Благодарю, господин корветен-капитан, – Розе козырнул в ответ, кивнул Дану и Нойбергу и покинул центральный пост, исчезнув в рубочном люке.

Через полчаса, переправив своего штатского гостя на лодку Видмана, подлодка капитан-лейтенанта Розе, погрузившись, направилась к бухте поселка Малые Кармакулы.

Видман, переговорив с Даном относительно взаимодействия комендоров и сигнальщиков, проводил его, пожав на прощание руку.

– Гюнтер, хотел тебя попросить, – он помялся, – в общем, если что – передай письмо жене, – он протянул Дану конверт.

Тот перекатил мундштук из одного угла рта в другой, прищурившись, взглянул на Видмана.

– Плохое предчувствие?

– Не знаю, – поморщился тот, – у меня такое ощущение, что за нами наблюдают. Причем, чем ближе мы подходим к этому архипелагу, тем сильнее кто-то копошится в моих мыслях. Странно, после того как эти клоуны, – он кивнул в сторону куривших на корме штатских, – побродили со своими игрушками по лодке, все вроде кончилось, но недавно я ощутил это снова.

– Тебе просто нужен отдых, Отто, – сказал Дан, пряча конверт, – мне – так все равно: наблюдают за мной, или нет.

– Флегма ты чертова, – Видман подтолкнул его к шлюпке, – мне бы твои нервы.

Дождавшись, пока Дан не ступит на палубу своей лодки, он загнал штатских в люк и скомандовал срочное погружение.

* * *

Новая Земля, поселок Малые Кармакулы

Вальтер Розе, сдвинув фуражку на затылок, склонился к перископу. Луч света, пробежав по оптике, подсветил его лицо, он чуть прищурился. Черные стылые волны плескались, казалось, возле самых глаз. Низко над водой пронеслась стая нырков. Вершины скал, окружавших поселок, тонули в тумане. Почти у среза воды несколько человек в ватниках тесали топорами бревна возле каркаса небольшого амбара.

– Ну, что? – спросил застывший рядом старпом.

– Сараи какие-то, пара домов, амбар на берегу.

– Корабли у берега есть?

Розе довернул перископ.

– Сейнер – старье, того и гляди, сам утонет. Тонн четыреста – не больше. Два баркаса. Что радист?

– От парашютистов пока ничего.

– Можно, конечно, разнести все, что видно, – задумчиво сказал Розе, – это несложно, а десант зачистит берег. Но лучше бы первыми выстрелами уничтожить радиостанцию. Не стоит рисковать – русские самолеты могут быть здесь через два-три часа.

В отсеке возле центрального поста скопились снаряженные к высадке солдаты. Лейтенант нервно грыз шоколад.

– Есть связь, господин капитан-лейтенант, – крикнул радист.

– Ну?

– Радиостанция в доме, примыкающем слева к зданию с флагом над крыльцом, – продублировал радист сообщение.

– Так, – Розе снова повернул перископ, – ага, вижу. Точно, антенна на крыше, из-за тумана не разглядел.

– Вальтер, на сейнере тоже может быть радио, – сказал старпом.

– Черт, верно. Вторая цель – сейнер, – он обернулся к десанту, – не желаете взглянуть, лейтенант?

– Не мешало бы, – лейтенант протолкался в центральный пост, прильнул к окуляру, – угу, все понял. Можно начинать, господин капитан-лейтенант.

Розе сложил рукояти перископа.

– Всплытие, артиллерийская тревога!

Рубка лодки вспорола волны. Первым из люка выскочил Розе, отступил чуть в сторону, поднес к глазам бинокль. Мимо него к орудию пробежали коммендоры. Наводчик прижимал к груди прицел. Вода еще стекала по палубе. Солдаты быстро расправляли резиновые лодки, подсоединяли баллоны со сжатым воздухам к клапанам. Из люка подали ящик со снарядами.

– Наводчик, цель – дом возле здания с флагом. На крыше антенны.

– Вижу, – комендор приникнув к прицелу, крутил маховики наводки, – фугасным, заряжай.

Со звоном закрылся замок, принимая снаряд в казенник орудия.

– Огонь!

Евсеич, стоя за спиной Веньки, придирчиво смотрел, как тот сдирает старую краску с борта.

– Ты не халтурь, Веньямин, грунтовку тоже срезай. Наложишь новую, пройдешься красочкой – просто мое почтение будет.

– Да почему я все время? – бурчал Венька, – что у меня, дел на берегу нет?

– А какие у тебя дела? У мужиков там семьи, хозяйство, а у тебя чего? Так, баловство…, – что-то заставило его оглянутся, – это еще кто припожаловал?

Венька приподнялся над бортом.

– Ух ты, подлодка! Сила! Из Мурманска, поди.

Евсеич поднес руку к глазам, разглядывая всплывшую в пяти кабельтовых от сейнера лодку.

– Нет, Веньямин, не из Мурманска, – сказал он тихо, – германец это – крест на рубке.

На палубе лодки суетились матросы, тонкий ствол орудия зашевелился, словно принюхиваясь. Блеснула вспышка, над водой прокатился гул выстрела и тотчас на берегу раздался взрыв. Венька присел, испуганно глядя на капитана.

– Что же это?

Евсеич посмотрел на берег. Мужики возле амбара побросали топоры и бросились к скалам. Возле поселкового совета поднялся фонтан земли и огня.

– По радио бьет, стервец. Война, что ли? Ну-ка, Веньямин, бросай все к чертовой матери.

На палубе показался механик.

– Что тут у вас? Рыбу кто глушит? Мать честная, – он замер уставившись на подлодку.

Ударил второй выстрел, от борта лодки отваливали резиновые шлюпки.

– Гордей, а ведь он нас потопит, к бабке не ходи. Не знает, стервец, что радио у нас нету. На всякий случай пустит камбалу кормить, и вся недолга! Ну-ка, ребятки, бегом, шлюпку на воду.

Десант уже отвалил от борта подлодки, замелькали лопасти весел – немцы торопились достичь берега.

– Есть попадание, – воскликнул старпом, – беглый огонь. Вальтер, предлагаю сейнер попробовать потопить торпедой. Какое-никакое развлечение. Не зря же их тащили. Думаю, осадка у него метра два с половиной.

– Идет, – воскликнул Розе, – фейерверк будет, что надо. От него и щепок не останется, – он склонился в люк, – торпедная атака, первый аппарат, товсь. В машине, малый вперед, право на борт.

Он приник к визиру надводной стрельбы. Нос сейнера медленно наплывал на перекрестье прицела.

– Первый аппарат, пли, – крикнул Розе, ожидая, как дрогнет лодка, выпуская на волю хищное тело торпеды.

– Торпеда не вышла, сработала в первом аппарате, – раздался из лодки срывающийся голос.

– Дьявол, – Розе в сердцах стукнул кулаком по ограждению рубки, – старпом, как радиостанция на берегу?

– В щепки. Может, вторую торпеду?

– Так потопим. Наводчик, цель – сейнер.

Ствол восьмидесятимиллиметровой пушки покатился вправо, замер. Тугой звук выстрела ударил по ушам, запрыгала по палубе пустая гильза. Возле борта сейнера поднялся фонтан воды, высотой почти с мачту корабля.

Взрывная волна ударила старого капитана в грудь, бросила на палубу. Он приподнялся, потряс головой. Возле него трепыхалась разорванная пополам рыбина, Венька, присев за бортом, смотрел на него круглыми от страха глазами. Михеич, зажимая ладонью плечо, привалился к переборке.

– Не даст уйти, гад, – Евсеич сплюнул на палубу, чего никогда не делал. Слюна была розовая.

Он взглянул на шлюпку, болтающуюся в талях. Осколки превратили ее в решето. Выстрел, взрыв. На этот раз снаряд снес мачту, вниз посыпались обломки дерева.

– Венька, прыгай за борт. Тут всего полкабельтова. Доплывешь.

– А вы?

– Прыгай, тебе говорят, сукин кот!

Венька, ухватившись руками за леер, перемахнул через борт. Евсеич посмотрел на механика.

– Гордей, ход дашь?

Механик поднес к лицу окровавленную ладонь, выругался так, что старый капитан даже удивился.

– Дам, Никита. Дам ход. Иди к штурвалу.

Следующий снаряд пробил фальшборт и ушел в небо, не разорвавшись. Евсеич бросился к рубке. С лодки ударил зенитный автомат, пули прошли над головой капитана, посыпались стекла, полетела щепа. Присев на корточки, Евсеич перевел машинный телеграф на «полный вперед». Дрогнула палуба – механик запустил двигатель. Евсеич приподнялся, посмотрел вперед через битые стекла, завертел штурвал, разворачивая сейнер.

– Ну, погоди, паразит!

Взрыв на носу разрушил часть фальшборта, чугунные кнехты взлетели в воздух, тяжело рухнули в воду. Изношенный движок закашлял, сотрясая корабль, чихнул раз-другой. «Ну, давай, милый, – взмолился Евсеич, – не подведи». Словно услышав его, двигатель заработал ровно, без перебоев, «Самсон» дрогнул, набирая ход. Капитан снова взглянул вперед. Выстрел – взрыв справа по борту.

– А-а, – закричал Евсеич, – страшно? Мажете, сволочи!

Застучали по трапу сапоги, в рубку ворвался механик, рухнул рядом с капитаном. Тельняшка на правой половине груди пропиталась кровью.

– Порядок, Никита. Движок – не движок, а часы Буре!

– Молодец, – капитан посмотрел вперед. До лодки оставалось меньше кабельтова, – слышь, Гордей, может – за борт, а?

– Не доплыву я, Никита, – покачал головой механик, – вишь, плечо разворотило.

– Эх, жизнь – жестянка, – Евсеич похлопал по настилу палубы, – ну, «Самсон», не выдай! – Он поднялся на ноги, поправил сбившуюся фуражку, положил ладони на спицы штурвала, – принимай гостей, немчура!

Михеич встал рядом с ним. Взрыв за рубкой подбросил корабль, штурвал дернулся в руках капитана.

– Тросы перебило, – с сожалением сказал он

– Теперь уже никуда не денутся, – проворчал Михеич.

«Самсон» накатывался на подлодку с неотвратимостью девятого вала. Комендоры метались возле орудия, выпуская в надвигающийся сейнер снаряд за снарядом. Взрыв разворотил ходовую рубку сейнера, полыхнуло пламя, и в этот миг нос «Самсона» ударил подлодку форштевнем в районе торпедных аппаратов. «Торпеда, – мелькнуло в голове Розе, – инерционные ударники».

Глава 22

Шаман Василий Собачников сидел, поджав ноги, на скале над поселком и с невозмутимым видом смотрел, как выстрелы с подводной лодки превращали радиостанцию в груду обломков. Обезумевшие от выстрелов птицы белой пургой метались над скалами. Десант достиг берега и бросился вверх, рассыпаясь редкой цепью. Со скалы было видно, как жители устремились в тундру. Собачников перевел взгляд на бухту. На его глазах сейнер «Самсон», на котором и сам Василий прибыл на Новую Землю, таранил лодку. Взрывом сейнер разметало в куски, изуродованная подлодка продержалась на воде не более нескольких минут, носом уйдя под воду. Собачников вспомнил старого капитана, который угощал чаем. Такого вкусного чая Собачников не пробовал никогда в жизни – ноги после того чая отнялись, и капитан сам отвел Василия в каюту. Узкие глаза шамана превратились в едва различимые щелочки, он посмотрел на оставленные десантом резиновые лодки. Хорошие лодки, только мягкие. Мягче байдары. Собачников приподнял руки ладонями вверх, сделал несколько движений, будто сгонял воздух в шар перед собой. Крачки, нырки, альбатросы, гагары, метавшиеся над бухтой, закружились белым смерчем, крики их смолкли. Собачников перевернул ладони к земле, и птицы устремились вниз, точно увидели под собой огромный косяк рыбы.

Удостоверившись, что радиостанция превратилась в развалины, лейтенант свистком собрал разбежавшийся по поселку десант. Одного не хватало – одинокий выстрел со стороны тундры вложил пулю прямо между глаз солдата.

– Все, отходим, – скомандовал лейтенант.

Чудовищный взрыв потряс воздух. На месте подводной лодки поднялся столб воды, пены и обломков. На глазах потрясенного лейтенанта подлодка капитан-лейтенанта Розе ушла под воду. Он вскинул к глазам бинокль, обшаривая взглядом место взрыва. Спасшихся не было.

– К шлюпкам, живо, – скомандовал лейтенант.

Солдаты с топотом бросились к берегу. Огромная стая птиц поднялась с земли при их появлении. Лейтенант не верил своим глазам – резиновые лодки превратились в мокрые исклеванные лохмотья. Вне себя от ярости, он вскинул автомат и стрелял по птицам, пока капрал не перехватил ствол и не пригнул к земле.

– Есть лодки, лейтенант, – он кивнул в сторону вытащенных на берег рыбачьих вельботов.

– Спустить на воду, будем двигаться к основной группе, – скомандовал пришедший в себя лейтенант.

* * *

Спецлагерь «Бестиарий»

Берег был не далее, чем в пяти милях. Видман развернул перископ. Слева, в дымке, угадывались очертания мыса Большевик.

– Ну, что, господин корветен-капитан? – спросил стоявший позади Нойберг.

– Похоже, мы на месте. Взгляните, до берега не более пяти миль, – он уступил свое место майору.

Нойберг прижался глазом к окуляру, переступил, пробегая взглядом по берегу.

– Да, вижу. Вот бухта, а за ней проход в скалах. Сколько птиц!

– Брачный сезон, майор. Вьют гнезда, высиживают птенцов.

– Вы подойдете ближе, или будете всплывать здесь?

– Ближе опасно – глубины совершенно неизвестны. По местному времени сейчас одиннадцать вечера. Я, конечно, не знаю специфику вашей работы, но по-моему, самое время для того, чтобы высадиться на берег.

– Вы правы, – Нойберг вышел из центрального поста, послышались его резкие команды.

Видман сложил рукояти перископа и хотел уже было приказать опустить его, как что-то необычное привлекло его внимание. Он снова прилип к окуляру, всматриваясь в берег. Сначала ему показалась, что это взвилась огромная стая птиц – она поднялась, закрывая скалы от вершин до самого моря, потом опустилась к воде и двинулась навстречу подлодкам серой пеленой. Видман протер глаза, снова взглянул в перископ. То, что он принял за стаю птиц было снежным шквалом. Он надвигался сплошной стеной, за несколько минут преодолев расстояние, отделявшее лодки от берега. Видно было, как крутились вихри в глубине шквала, мелькнуло несколько птиц, подхваченных со скал и все утонуло в клокочущей снежной пелене. Видман приказал дать малый ход и вновь подозвал Нойберга.

– Я никогда такого не видел, господин майор. Кажется, высадку придется отложить.

– Что такое, – Нойберг попытался сам что-нибудь разглядеть сквозь оптику, – вот это да! Напоминает буран в горах, – он выпрямился, – и сколько, по-вашему, может это продолжаться?

– Не могу сказать, – ответил Видман, – я плавал на Севере, но при приближении штормового фронта мы просто уходили под воду. Я продвинусь вперед мили на две, но потом придется ждать изменения погоды.

– Да, – согласился Нойберг, – ничего не поделаешь.

После трех часов ожидания, когда Видман дремал за занавеской, отгораживающей его от общего отсека, к нему заглянул Нойберг. Извинившись, что разбудил, он красноречиво показал на циферблат часов.

– Мы больше не можем ждать, господин корветен-капитан. Мои штатские друзья, – он скривился, словно от изжоги, – напомнили мне, что лагерь должен быть захвачен не позднее завтрашнего вечера.

Видман зевнул, прикрыв рот рукой, потер лицо ладонями и прошел в центральный пост. Наверху все так же бесновалась метель.

– Честно говоря, я вам не завидую, майор. Эрих, – обратился он к старпому, – командуй всплытие. Сигнальщика и комендоров в центральный пост.

Засвистел в цистернах сжатый воздух, лодка качнулась, подняла нос и устремилась к поверхности.

Видман поднялся на мостик первым, ветер и снег ударили в лицо, он натянул поглубже фуражку, накинул капюшон плаща. Следом за ним выскочил сигнальщик, поднес, было, к глазам бинокль, но тут же опустил – море было относительно спокойное, полтора-два бала, но видимость не превышала нескольких метров.

Из люка показался Нойберг.

– Мы не выскочим на скалы?

– Прибой должен быть слышен на расстоянии нескольких кабельтов, – возразил Видман.

– Вассерман хочет подняться наверх.

– Что ему надо? Подышать свежим воздухом?

– Нет, говорит, что погодные катаклизмы по его части.

– Сумасшедший дом, – пробормотал Видман, – позовите, пусть полюбуется катаклизмом.

Нойберг исчез в люке. Вскоре послышалось пыхтение и похожий на краба Вассерман, с багровым от натуги лицом, поднялся на мостик. Косо посмотрев на Видмана, он огляделся с видом полководца, кивнул головой, будто удовлетворенный осмотром и перегнулся в люк.

– Герхард, скажи Фюлле и Граберу, пусть поднимаются сюда, – он снова покосился на офицеров, – если бы вы вызвали нас три часа назад, лагерь уже был бы в наших руках, господа.

– Это каким же образом…, – начал было поднявшийся вслед за ним Ридмайер, но Видман прервал его жестом.

– Тихо, господа, – он напряженно прислушался, потом скомандовал, – стоп, машина. Прибой, господа. До берега не более мили.

Вассерман помог выбраться из люка толстяку, его бородатому спутнику и четвертому штатскому – долговязому мужчине в толстых очках. Они осторожно спустились к орудию, обошли его и, посовещавшись, встали попарно, лицом к берегу. Снег заметал их, ветер рвал полы одежды, но Видману показалось, что он расслышал какой-то заунывный мотив, разложенный на четыре голоса.

За плечом вздохнул старпом. Видман оглянулся.

– Как тебе этот концерт, Эрих?

– Концерт? – Ридмайер помолчал, – англичане сейчас передали: вчера в трехстах милях от Бреста потоплен линкор «Бисмарк». Торпедирован и затонул…

– Дьявол! – выругался Нойберг, – прошу вас ни слова при солдатах.

– Команде тоже пока незачем знать, – угрюмо сказал Видман.

– Они затравили его, как медведя…

– Эрих, иди вниз. Если будет нужно – я позову. Передай Дану по УКВ, пусть подойдет ближе.

– Слушаюсь, – вяло козырнул старпом, и спустился в лодку.

Странно, но Видману показалось, что метель стихает – он уже ясно мог различить нос лодки. Снег падал хлопьями, почти отвесно, покрывая мокрую палубу белым покрывалом.

– По-моему, шквал проходит, – подтвердил его мысль майор.

– Что ж, готовьтесь к высадке. Комендоров на мостик, – крикнул Видман в центральный пост.

Войтюк поднял воротник шинели, опустил уши шапки и, выругался. Надо же, всю неделю погода на загляденье, а как до дела дошло – откуда-то буран налетел. Того и гляди, немчура на берег полезет, а тут не видно ни хрена! Старшина почти ощупью добрался до скал, где-то здесь был первый пост.

– Сиротин! – гаркнул Войтюк.

– Я, товарищ командир взвода! – как из-под земли вырос низкорослый боец в шинели до пят и черной шапке с опущенными ушами.

– Тьфу ты, черт, напугал. Чего там, где немец-то?

– Да кто ж его разберет, товарищ командир взвода, – боец виновато развел руками, – тут хоть слоны из моря пойдут – все равно не увидишь.

– Жить захочешь – увидишь, Сиротин. Они часовых первыми резать будут, – старшина с удовлетворением увидел, как округлились глаза бойца, – а ты как думал? Так, что гляди в оба.

– Есть!

Войтюк пошел дальше – вдоль берега было расставлено четыре поста, сменяющихся каждые два часа, но старшина проверял стрелков каждый час. Были бы кадровые, и горя бы не знал, а за этими глаз да глаз.

На втором посту сидел, привалившись спиной к камню посиневший Умаров. При виде командира он вскочил, виновато опустил голову. Войтюк только вздохнул.

– Ты не спи хоть, Умаров! Зарядку поделай, покури.

– Так точно!

Войтюк проверил остальные посты и уже спустился к колючей проволоке, окружающей лагерь, как услышал крик Умарова. Добежав до стрелка, он плюхнулся рядом с ним и выглянул из-за камня. Внизу прибой бил в скалы, накатывался на галечный пляж чуть правее того места, где они лежали.

– Чего орешь?

– Во, товарищ командир взвода, смотрите, кто это?

Метель завывала, бросала в лицо снежную крупу. Войтюк поднес к глазам бинокль. К пляжу из круговерти шквала протянулась со стороны моря безветренная полоса – снег там падал, кружась, мягкими хлопьями, даже волны будто бы были меньше – без барашков и пенных дорожек. Сначала старшина увидел какой-то сгусток снега, словно где-то в море оторвался островок и плыл к берегу. Потом он разглядел мелькание весел, мокрые каски, согнутые спины гребцов. За первой лодкой из снега вышла вторая, третья. До них было метров пятьсот. Таким темпом добираться будут минут десять, прикинул он и, повернувшись в сторону первого поста, позвал Сиротина. Бухая сапогами подбежал боец.

– Так, пулей лети в лагерь. Разбуди капитана, взвод в ружье и бегом сюда.

– Есть, – стрелок умчался, спотыкаясь от усердия.

– Ну, Умаров, говоришь, с басмачами воевал?

– Так точно, товарищ командир взвода.

– Лодки видишь?

– Вижу.

– Сможешь попасть во-он в того, что на первой впереди сидит?

Умаров присмотрелся, сощурив глаза.

– В того не могу, в лодку могу, товарищ командир…

– Тьфу! Снайпер, мать твою.

Назаров, смазывая трофейный автомат, смотрел, как Кривокрасов пытается утюгом, наполненным углями, навести стрелку на галифе. Стрелка выходила кривая, Кривокрасов чертыхался, набирал в рот воды и, выплюнув ее мелкими брызгами на брюки, начинал все сначала.

– На танцы собираешься? – спросил Назаров.

– Угу, – отвечал занятый делом Михаил.

– Или на променад?

– Угу.

– Шнурки погладил?

– Угу…, слушай, Сань, чего пристал. Лучше бы помог – меня там женщина ждет, а у меня не получается ни черта!

– Такая доля у женщин – ждать, – философски рассудил Назаров. – Давай, – он отложил собранный автомат и взял у Кривокрасова утюг, – во, намочил-то как, хоть выжимай, – он сноровисто прогладил галифе с одной стороны, перевернул, прошелся с другой.

Кривокрасов, напевая, встряхнул в руках гимнастерку, придирчиво осмотрел подворотничок. Назаров отставил утюг, развернул галифе, чтобы прогладить с внутренней стороны.

– Везет же людям, – проворчал он.

– А ты чего тянешь? – Михаил натянул гимнастерку и теперь проверял чистоту сапог. Сапоги блестели, как зеркало, – такая девушка его любит…

– Если б наверняка знать, – вздохнул Назаров.

– Ну, ты же по Европам, по Парижам всяким гулял, должен знать обхождение.

– Не тот случай. На, получай. – Назаров сложил галифе на табурете, – не могу я с ней объясниться, понимаешь? Все мысли вылетают. Единственно, что в голову приходит: как здоровье, Лада Алексеевна?

Кривокрасов фыркнул.

– Тоже неплохо для начала, – он надел галифе, присел, натягивая сапоги, – главное – начни, а там видно будет.

– Ничего там видно не будет. Она смотрит, как на блаженного, я у меня язык к зубам прилип. Только пялюсь на нее, будто на икону. Даже по имени назвать не могу, только по имени-отчеству.

В дверь постучали. Кривокрасов засуетился, накинул шинель, подхватил портупею.

– О, это за мной! Ну, бывай, страдалец.

– Да иди ты… А кстати, куда вы пойдете? Это я так, на будущее.

– Да мы тут, рядом, – смутился Кривокрасов, – возле лагеря погуляем. Если что – я услышу.

– Ну, бывай.

Кривокрасов выскочил за дверь, Назаров прислушался к удаляющимся голосам, снова вздохнул и взглянул на часы. Одиннадцать вечера, а на улице светло. Сходить посты проверить? Войтюк проверяет. К Барченко, на чай? Нет, он после гибели Панкрашина замкнулся, смотрит исподлобья, будто кто-то виноват, что Сергей со скалы упал. Что он там говорил, когда Межевой поднял тело на скалу: блокада, это блокада. Бормотал, как во сне. А парня жалко, хороший паренек был…

Назаров закурил, разобрал постель и, загасив керосинку, улегся в койку. Тусклый серый свет сочился в низкие окна, тлела красным огоньком папироса. Назаров затянулся, потер лоб. Десант еще, черт бы его побрал. Может, ошибся профессор? А то, что же получается, с войны – на войну. И здесь, за Полярным Кругом достала? Ведь если и вправду десант такой будет, как профессор сказал – не удержим берег. Придется к Кармакулам отходить, а то и дальше, в Белушью Губу. Дня три-четыре продержаться, ну, от силы – пять, а там с Большой Земли помогут. Собачников должен уже в поселок дойти. А профессор силен! Сказал – Данилов с погодой разберется и вот, пожалуйста: нагнал Илья тучи, уж не знаю, как у него получается. Над морем буран, будто зима вернулась. Назаров вспомнил, как они пробивались сквозь метель от Гусиной Земли в лагерь. Тогда Данилов тоже помог – угомонил стихию, а теперь, получается, наоборот. Чудно.

Он почувствовал, что веки налились тяжестью, сунул окурок в приспособленную вместо пепельницы банку возле кровати, и укрылся одеялом – печь сегодня не топили, и в доме было прохладно.

Сквозь сон он услышал, вроде бы поскребся кто-то. Мыши что ли? Какие мыши на вечной мерзлоте! Суслики здесь…, лемминги. Такие пушистые, мягкие. Серенькие, кажется. Говорят, иной раз в море топятся всем стадом… стаей… косяком… Придет на берег, встанет и зовет, руки протягивает: Александр Владимирович… Саша…

Назаров рывком сел на койке, помотал головой, прогоняя наваждение, но наваждение не пропало – возле стола стояла Лада Белозерская.

– А-а… как здоровье, Лада Алексеевна?

– Я больше не могу так, Александр Владимирович, – Лада говорила тихо, торопясь, будто спешила высказать все, пока хватает решимости, – вы ничего не говорите, но я вижу…, может, я ошибаюсь, но мне кажется…, ох, – она закрыла лицо ладонями, плечи ее задрожали, – ну, что я делаю – пришла и набиваюсь, будто…

Назаров вскочил с койки, бросился к ней, повернул к себе и обнял за хрупкие плечи.

– Лада, Лада моя, прости дурака, никак я не мог решиться, – он отвел ладони от ее лица, она всхлипнула, уткнулась лицом ему в грудь, – хотел ведь, сто раз клялся, что вот сейчас, вот сию минуту скажу, что не могу без тебя… Ну прости, прости…, – он приподнял ей голову.

Глаза девушки были закрыты, на губах дрожала несмелая улыбка. Призрачный свет делал ее лицо таинственным и печальным. Он осторожными поцелуями осушил слезинки, дрожавшие на ее ресницах, коснулся уголка милых губ, таких мягких, теплых, зовущих. Она открыла глаза и потянулась к нему, как цветок к солнцу, он прильнул к ее губам, продолжая смотреть в серые, загадочно мерцавшие глаза…

Она только на мгновения опускала ресницы, словно проверяла себя, свои ощущения, но тут же ее глаза открывались, будто наполняясь радостью прикосновения к неизведанному, к тому, чем была сама жизнь, без чего она никогда бы не возникла. Только раз она вздрогнула, закусила губу, сдержав стон, но тотчас вновь распахнула глаза, будто была не в силах не смотреть на того, кто даровал ей это счастье…

«Врата» захлопнулись, оставляя в новом мире беспомощное существо, избранное для основания рода, несущего в себе ключ сквозь время и пространство. Калейдоскоп событий промелькнул вспышкой молнии: поля Британии, леса Скифии, плоскогорья Патагонии… нет, время не пришло, но оно близится. Она войдет в «Золотые врата», соединяя миры, связывая прошлое с будущим, обреченная изменить судьбу цивилизации…

«Нет, потом, все потом, – Лада отогнала от себя некстати пробуждающуюся память, – сейчас только я и он, и больше никого и ничего рядом быть не должно!»

Они лежали рядом, не в силах пошевелиться, касаясь друг друга разгоряченными телами и мир кружился, уносил их прочь, будто подхватывая порывом ветра. Постепенно дыхание выравнивалось, они уже понимали, что именно так должно было случиться, если только есть в мире хоть какая-то справедливость, если верна древняя легенда, об ищущих друг друга половинках, разделенных вечностью, но стремящихся отыскать среди миллионов единственное, что принесет веру в жизнь…

Лада потерлась о его плечо, и Александр почувствовал, что она улыбается.

– Ты чего?

– «Как здоровье, Лада Алексеевна»? – передразнила она и рассмеялась, – боже мой, какой ты был неуклюжий и смешной!

– Ну вот, – с притворной обидой сказал он, – человек мучался, не знал, как признаться ей в любви, а она смеется!

– Все-таки вы, мужчины, пугливее женщин. Вот видишь, я взяла, и сама пришла! Господи, ты бы знал, чего мне это стоило… Плакала весь вечер в подушку, потом решилась. Почему-то взбрело в голову, что ты ждешь. Пришла, а ты спишь. Ноги не держат, голова кругом идет…

– Ну все, все, хорошая моя. Я больше никогда спать не буду, пока ты рядом.

Она крепко зажмурилась, прижалась к нему.

– Не хочу, чтобы ночь кончалась, не хочу уходить.

– Не уходи.

Слышно было, как завывает метель за воротами лагеря, наверно от этого вдруг стало зябко. Александр укрыл Ладу одеялом, обнял обеими руками. Она счастливо вздохнула.

– Надо же, какой ветер на берегу. В море шторм, наверное. Представляешь, если «Самсон» сейчас в море, Евсеич в рубке…

– Не замерзнет Евсеич, помнишь, какой чай у него?

– С коньяком! Говорят, весной самые сильные грозы. Вот, как сейчас. Гром гремит, слышишь?

– Слышу, – сонно подтвердил Александр, – конечно слышу, – внезапно сонливость слетела с него. Он приподнялся на локте, сел, посмотрел на Ладу, свернувшуюся калачиком под одеялом, – это не гроза, Лада.

Глава 23

Василий Собачников дождался, пока вельботы выйдя из бухты, повернули к северу, поднялся на ноги и пошел вдоль берега по направлению к стойбищу на Гусиной Земле.

Нерчу задумчиво курил трубку, смотрел в огонь, пляшущий в очаге. Неделю назад они перенесли стойбище сюда, поближе к поселку. Видно, напрасно это сделали. Сегодня опять впустую сходили в море – ни одного моржа добыть не удалось. Не подпускают моржи охотников. Дети собрали все птичьи яйца возле стойбища, но большинство уже насиженные, есть нельзя. И вяленая рыба тоже кончается. Сегодня Саване сердитая. Ее можно понять: ребенка она кормит, а если у самой еды мало – чем кормить? Завтра придется идти на вельботах далеко – на дальнее лежбище, к мысу Большевик. Может, там посчастливится встретить охотничью удачу. Нерчу вздохнул: утром он думал, не сходить ли к Большому шаману – попросить помощи. Может, и новый комендант, Саша, помог бы. Может и спиртом бы угостил. Нерчу еще обдумывал эту мысль, когда полог чума откинулся и он выронил трубку изо рта – сам Большой шаман вошел в чум, словно духи услышали мысли Нерчу, и присел к очагу.

– Здравствуй, Нерчу.

– Здравствуй, Василий. Я думал о тебе – ты пришел.

Собачников кивнул.

– Я знаю твои мысли. В стойбище нет еды, птичьи гнезда пусты, женщина сердится.

– Да, Василий, ты правильно говоришь.

Большой шаман прилег, облокотившись на локоть, вынул трубку, не спеша набил. В воздухе поплыл аромат хорошего табака – Нерчу курил крепкий, но не такой душистый.

– Дурные новости, Нерчу, – тихо проговорил Собачников. – Плохие люди пришли, напали на поселок Малые Кармакулы. Разрушили хороший дом. Ты помнишь капитана Никиту?

– Помню, – подтвердил Нерчу.

– Он умер. И его друг, Гордей, тоже умер, а виноваты плохие люди.

Нерчу задумался.

– Надо сообщить коменданту Саше.

– Он знает, – сказал Собачников, – он послал меня предупредить людей в поселке. Я предупредил, но капитана Никиту это не спасло. Теперь плохие люди украли в поселке вельботы и плывут к лагерю. Я зашел предупредить вас: если встретите в тундре незнакомых людей – опасайтесь их.

– А те, кто плывут? Нам надо их остановить? – с сомнением спросил Нерчу.

Собачников покачал головой.

– Я это сделаю сам. Налей мне чаю, Нерчу, – попросил Большой шаман, – я долго шел. Я устал, но не хочу спать – можно упустить плохих людей.

– Какой я глупый, – Нерчу вскочил, повесил чайник над очагом, – есть рыба, ты хочешь?

– Я съем рыбу, – согласился Большой шаман, – я сильно голоден.

Нерчу подал ему рыбу, налил чаю и, чтобы не мешать вышел из чума. Саване, скоблившая тюленью шкуру, подозвала его.

– Что хотел Большой шаман? Ты попросил его пригнать моржей к стойбищу?

– Слишком много вопросов ты задаешь, женщ…

– Если ты не попросишь – я попрошу, – Саване решительно отложила нож, – скоро мы будем голодать, а ты боишься поговорить с ним.

– Он устал, он ест, он думает.

– Он устал? – громко спросила Саване, – а я устала ждать, когда в чуме будет много мяса. Ты – толстый и ленивый, а наш ребенок – маленький, я хочу…

– Тише женщина, – зашипел Нерчу, – не позорь меня перед шаманом.

– Пусть он знает, – еще громче заговорила Саване, – какого никудышнего мужа взяла я!

За спором они не услышали, как из чума вышел Собачников.

– Нерчу, запряги упряжку, – сказал он, – в низинах еще много снега, ты отвезешь меня ближе к лагерю. Саване, моржи придут к вашему берегу. Завтра придут. Незачем так кричать.

Шаман снова ушел в чум, а Нерчу побежал ловить собак. Женщины и дети выглядывали из жилищ, провожали его глазами. Охотники собрались возле Саване, но она ничего не сказала им, только велела оставить шамана в покое, и скоро моржи сами приплывут к стойбищу.

По мокрому подтаявшему снегу собаки бежали тяжело, но все же двигались быстрее, чем если бы Собачников шел пешком. Они ехали, или бежали рядом с нартами. Остановились только один раз – дать отдых собакам и покормить их. Сами тоже пожевали рыбу. Долго отдыхать шаман не позволил и они опять пустились в путь. Наконец шаман дал знак поворачивать к берегу. Скоро снега совсем не стало, но море было уже близко. Большой шаман велел Нерчу оставаться с упряжкой и один пошел вперед.

Собачников поднялся на нависшую над морем скалу. Птичий базар гомонил под ногами, море было покрыто барашками, ветер расстилал по нему полосы белой пены. Собачников отыскал глазами вельботы – обладая хорошими мореходными качествами, они двигались слишком медленно под веслами. Собачников поднял руки к небу и, не разжимая губ, затянул однообразный тягучий мотив. Он обращался к вечным помощникам рыбаков и охотников, он просил их откликнуться: «Вы сбиваете рыбу в косяки, чтобы нам легче было ловить ее, вы пригоняете к берегу кита, и он сам кидается на берег, чтобы мы могли взять его мясо, вы обращаетесь зимой волками и помогаете нам в охоте! Помощи прошу я у вас…»

Солдаты менялись на веслах каждые два часа, ветер норовил оттеснить неуклюжие вельботы к скалам, бросал в лицо пену и брызги. Лейтенант достал карту, разложил на коленях, прикинул скорость хода.

– Еще пару часов, парни, – крикнул он так, чтобы слышали на втором вельботе.

Капрал махнул рукой, в знак того, что понял, посмотрел на угрюмые берега, на черную воду, сплюнул за борт.

– Лучше десять раз высадиться на Крите, черт бы меня побрал, – проворчал он, разглядывая стертые веслами ладони.

Волна ударила вельбот, накренила. Капрал ухватился за планшир и невольно взглянул в сторону открытого моря. Несколько высоких, черных плавников стремительно приближались к вельботам. Капрал потянул к себе автомат.

– Приключения только начинаются, – пробормотал он, – лейтенант! Смотрите, – капрал протянул руку, указывая направление. – Ну-ка, парни, навались.

Лейтенант привстал на банке, выругался и переложил руль, разворачивая вельбот к берегу. Солдаты забили веслами, с недоумением оглядываясь. Но скоро недоумение переросло в тревогу – стая касаток шла прямо на вельботы, длинные плавники уверенно резали воду, и уже можно было разглядеть под водой черные туши китов-убийц. Капрал привстал на корме вельбота, прицелился. Короткая очередь и пули веером прошлись по воде между касатками и вельботами. Вожак стаи, судя по рваным отметинам на двухметровом плавнике, побывавший не в одной схватке, ударил хвостом по воде и ушел глубже под воду.

Капрал ухмыльнулся и обернулся к солдатам.

– Не нравится!

Он покрепче уперся ногами в борта вельбота, снова поднял автомат и тут из воды, прямо перед ним, в пене и брызгах вырвалась огромная черная с белым туша. Сметая стоявшего на ее пути человека, касатка рухнула на вельбот. На переднем вельботе закричали, солдаты, побросав весла, схватились за оружие, но было уже поздно: еще один кит-убийца ударил вельбот в борт, переворачивая его.

Люди в панике плыли прочь от страшного места, стремясь к берегу, а касатки рассекали воду между плывущими, словно играя, подбрасывали тела ударами хвостов. Вода окрашивалась красным, то тут, то там с коротким криком исчезала под водой очередная жертва.

Собачников досмотрел пиршество касаток до конца. Сверху были хорошо видны их черно-белые тела, скользящие под поверхностью моря, будто призрачные тени. Вожак взметнулся из воды, перевернулся в воздухе, показав белое брюхо, и, подняв огромный каскад брызг, рухнул обратно. Шаман кивнул, словно благодарил вожака. На волнах качались обломки вельботов, кровь быстро растворялась в соленой воде. Касатки ушли в открытое море, острые плавники растворились среди волн, и лишь тогда Собачников вернулся к нартам. Нерчу курил трубку, поджидая его.

– Поехали, Нерчу, – сказал Большой шаман, – мы сделали доброе дело. Думаю, тебе можно спросить у коменданта Саши спирта.

* * *

Спецлагерь «Бестиарий»

Казалось, кто-то раздвинул занавес – метель поднялась в небо, выше уровня скал и впереди, на много миль было свободное от ветра и снега пространство. Узкие, похожие на ножи, тела подлодок замерли в миле от берега. В бинокль было ясно видно палубу, стоящих впереди орудия людей. Они не были похожи на солдат или матросов – кто с бородой, а кто просто настолько нелепо смотрелся в форме, что было ясно – к военной службе они не имеют никакого отношения. Еще две резиновые шлюпки отвалили от подлодок. Старшина перевел взгляд на те, что уже успели приблизиться. Он приподнялся, посмотрел вправо, где в секретах лежали бойцы.

– Без команды не стрелять! Умаров, ну, сейчас попадешь?

Боец молча передернул затвор, приложился к винтовке, выцеливая солдата, на которого ему показал Войтюк. Войтюк припал к биноклю.

– Давай!

Звонко ударил винтовочный выстрел. Пуля взметнула возле лодки фонтанчик воды, солдат поднял автомат, оглядывая скалы из-под каски.

– Эх, Умаров! – Войтюк сплюнул в сердцах и перевел взгляд на подлодки.

Возле орудий суетились комендоры, наводчик склонился к прицелу, замер, затем отпрянул. Вспышка выстрела, казалось, закрыла все поле зрения, над водой прокатился гулкий раскат, послышался приближающийся свист снаряда. Войтюк нырнул за камень и тут же мощный удар потряс скалу.

– Мама родная, – пробормотал старшина.

Присевший на корточки Умаров глядел на него, словно ожидая объяснений. Небо над скалами потемнело от взлетевших птиц. Войтюк приподнялся.

– Огонь по шлюпкам, огонь! – крикнул он, жалея, что не взял винтовку, – Умаров, огонь!

Боец пугливо выглянул из-за камня, вскинул трехлинейку и, быстро выстрелив, юркнул вниз. Справа послышалась торопливая стрельба. Старшина высунул голову: лодкам оставалось пройти метров сто, потом бросок по гальке пляжа и все, их уже не удержать.

Умаров снова, с проворством кукушки из часов, приподнялся, выстрелил и снова присел на корточки. Войтюк аж застонал от злости.

– Ты хоть смотри, куда стреляешь, мать твою нерусскую! Дай сюда, – он выхватил у бойца винтовку, дослал патрон, привстал, положив трехлинейку на камень для упора.

В прорези прицела возникла первая лодка, старшина задержал дыхание, плавно нажал на спуск. Приклад толкнул его в плечо, уши на миг заложило от выстрела. Шлюпка дрогнула, накренилась на правый борт.

– Хоть так, – пробормотал Войтюк, снова припадая к прицелу.

Дробно ударили с лодок автоматы, пули засвистели над головой. Выстрелив, он отдал винтовку Умарову.

– Бей по шлюпкам.

Сзади послышался топот, старшина оглянулся. От лагеря во главе с Назаровым к берегу бежали стрелки охраны. Чуть позади бежали Межевой и Кривокрасов с автоматом в руке. Капитан упал рядом с Войтюком, привстал на мгновение. Ударили орудия с подлодок, два взрыва заставили скалы дрогнуть.

– Ну, что тут у вас?

– Война тут у нас, товарищ капитан, – проворчал Войтюк, – прямо, оборона Порт-Артура.

Назаров взял у него бинокль. Одна шлюпка, отвалив от подлодок, направлялись куда-то в сторону от направления основного десанта, уходили левей, туда, где скалистый берег обрывался в море стеной.

Назаров сполз вниз.

– Господин подполковник!

Бельский, стоявший в группе стрелков, подошел к нему.

– Принимайте здесь командование.

– Слушаюсь.

– Бойцы, командовать будет подполковник Бельский, слушаться его, как меня. Войтюк, Умаров, Кривокрасов, за мной.

Назаров, пригибаясь, бросился вдоль берега. Рядом, в распахнутой шинели, бежал Кривокрасов.

– Солдаты, рассыпаться, стрелять по моей команде, залпом, патроны беречь, целиться аккуратно. Это вам не танцульки, холера ясна! – рявкнул позади Бельский.

– Боевой мужик, – одобрил на бегу Кривокрасов.

– Успел повоевать, – подтвердил Назаров.

– А мы куда?

– Одна шлюпка пошла левее.

– Там же скалы!

– Вот и посмотрим, чего им там надо.

Лада растерянно смотрела вслед солдатам, которых Назаров повел к берегу. Еще десять минут назад они были вместе, только-только начиная привыкать к возникшей близости и вот все оборвалось, словно кто-то позавидовал им и разлучил, на позволив выплеснуть чувства, так долго копившиеся в душе. Стук в дверь, испуганный крик солдата. Назаров метнулся к одежде, подхватил автомат, уже возле двери оглянулся, подбежал к ней, испуганной, привставшей на постели, быстро поцеловал. Хлопнула дверь и она осталась одна. Кое-как одевшись, Лада вышла на улицу. Все обитатели лагеря были на ногах, словно ждали тревоги, готовились к ней. К девушке подошла Боровская, обняла ее за плечи, профессор Барченко кивнул, здороваясь, пристально взглянул в лицо, будто оценивая происшедшие с ней перемены. Почему-то ей показалось, что он все знает, более того: казалось, он ждал их с Сашей объяснения и теперь выглядел умиротворенным, будто сбылись какие-то его расчеты.

Назаров построил стрелков возле казармы, скомандовал «Направо, бегом марш». Бойцы забухали сапогами, побежали к воротам. Назаров подбежал к Ладе, Боровская легонько подтолкнула ее в спину – иди. Не таясь, они обнялись на глазах у всех, Лада ощутила его губы, ослабев, обмякла в его руках, по лицу побежали слезы. Александр едва смог оторваться от нее, прижав напоследок к груди. Она почувствовала колючий ворс шинели, напомнивший ей что-то забытое, полустертое временем.

Он побежал догонять солдат, у ворот оглянулся, махнул на прощание.

– Саша…

– Ну, ну, девочка. Он вернется, – Боровская обняла ее, – все будет хорошо.

Лада припала к ее плечу, давясь слезами.

Барченко, отвернувшись, протирал очки. Подошла Мария Санджиева, лицо у нее было усталое, глаза лихорадочно блестели.

– Ну, что, Александр Васильевич, теперь вы довольны? – спросила она.

– Мария, я вас умоляю, – пробормотал Барченко. – Не время сейчас выяснять отношения.

– Мне больше повезло, – с вызовом глядя на него, сказала Санджиева, – мое счастье длилось три дня и три ночи.

– Ну, и дай Бог.

– Вы мне напоминаете статую Будды, да простят мне боги такое сравнение. Такой же благостный, знающий все наперед. Ну, добились вы своего, – голос Марии дрогнул, – теперь осталось…

– Мария, – воскликнула Боровская, – прекратите немедленно.

– А вы, Майя Геннадиевна, – Санджиева резко обернулась к ней, посмотрела сузившимися глазами. Губы ее подрагивали, ноздри тонкого с горбинкой носа трепетали, – лучше бы помолчали. Уж вам-то…

Серафима Панова, появившись неизвестно откуда, взяла ее под руку.

– Это в тебе обида говорит, дочка, – сказала она, – а ты тоже поплачь, и легче станет. Кто ж виноват, что супостаты напали? Война – она всегда не вовремя.

– А почему я должна плакать, матушка Серафима? – Мария глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, – почему? Мужчины делают свое дело, там, – она указала в сторону берега, – идет бой. Я не буду плакать! Скоро принесут раненых, я лучше буду о них заботиться.

Она резко повернулась и, гордо вскинув голову, пошла к бараку. Внезапно плечи ее дрогнули, она закрыла лицо руками и побежала. Барченко проводил ее взглядом, пожал плечами.

– Товарищи, я, конечно, понимаю э-э…, важность момента, однако, время не ждет. Лада Алексеевна, постарайтесь успокоиться. Нам с вами предстоит принять важное решение.

– Я не могу, – сдавленным голосом сказала девушка, – я знаю, о чем вы говорите, но…

– Голубушка, я вас прекрасно понимаю, – мягко сказал Барченко, – но и вы меня поймите. Ведь солдаты, и ваш Александр Владимирович, именно потому там сражаются, чтобы мы смогли довершить начатое, – он сделал знак Боровской.

– Лада, – вступила в разговор Майя Геннадиевна, – неужели все напрасно: годы работы, жертвы, которые сейчас приносят наши товарищи? Вы не должны забывать о вашей миссии, я полагаю, она вам уже ясна.

Лада кивнула, вытерла слезы тыльной стороной ладони.

– Да, что-то изменилось. Я теперь ясно представляю, что от меня требуется.

– Это открылась память поколений, дорогая моя, – важно сказал профессор, – теперь она будет с вами всегда, до конца ваших дней. Вы еще постигнете всю мудрость предков, увы, недоступную нам, но в данный момент ваша задача – открыть «Золотые врата».

– А что там, за ними?

– Там – наше будущее! Великое, несравнимое ни с чем, потому, что мы даже не можем его себе представить. Прошу вас, нам пора.

– Да, – хорошо, – кивнула Лада, – идемте.

– Ну, вот и прекрасно, – одобрил Барченко, – Мария нам вряд ли будет полезна, Серафима Григорьевна, товарищ Гагуа, вы идете?

– Вы уж сами, милые, – Панова перекрестила Ладу, – а я после уж девоньку встречу, расспрошу, что, да как.

Гагуа тоже отказался.

– А мне что там делать? – спросил он с резким акцентом, – нет уж, дорогой профессор, я подожду результат здесь. Если, конечно, обстановка позволит, – он кивнул в сторону берега, где разгоралась перестрелка.

– Ну, как желаете, – пожал плечами Барченко, – собственно, помощь мне не требуется. Идемте, Майя Геннадиевна.

Боровская, под руку с Ладой, пошли к выходу из лагеря. Лада все оглядывалась в сторону берега, один раз даже попросила профессора отпустить ее на минуточку, но тот успокоил ее, сказав, что пока все в порядке, а она своим появлением только помешает Александру Владимировичу исполнять свой долг. Уже на подходе к сопкам к ним присоединился Илья Данилов. Он чуть смущенно развел руками.

– Против нас сильные люди, они успокоили ветер. Я – один, я ничего не мог поделать.

– Не страшно, друг мой, вы выиграли время, – сказал Барченко.

Он задержал Боровскую под предлогом разговора, они немного отстали. Лада и Данилов пошли вперед.

– Возможно, Майя Геннадиевна, мне потребуется ваша помощь.

– Какая именно? Ведь обряд инициации, насколько мне известно, в данном случае не нужен.

– Вы правы, но могут возникнуть языковые проблемы. Я попросил бы вас послужить мне переводчиком.

Боровская искоса посмотрела на него.

– Вы собираетесь сами вести переговоры? А как же Лада?

– Она лишь ключ, – усмехнулся Барченко, – ключ к «Золотым вратам». Но ключ был, как бы это сказать, не доведен до совершенства. Знаете, как в химической реакции не хватает какого-то вещества для ее начала. Катализатора. Назаров – то катализатор. У нее, – он кивнул на идущую впереди Ладу, – теперь открыты все чакры, душа ее свободна к восприятию. Ей переводчик не понадобится, да и куда ей, необразованной девчонке, по сути. Ее воспримут, как нечто, давно упущенное из рук, и вновь обретенное. Роль ее, думаю, не властвовать, но царить. Вариант парламентской монархии. Я даже думаю, что ее род просто спрятали в нашем мире от собственный неурядиц, междоусобиц. Наш мир – это их запасной вариант, а все разговоры о прекрасном будущем, на которые вы, к моему удивлению, не купились, это для тех, кто ждет результата в Москве, Ленинграде, Берлине. Хотя, думаю, в Берлине, сумели разгадать мою игру и роль, которую я хочу взять на себя: посредник, а впоследствии, может быть и э-э…, представитель…

– Наместник, – уточнила Боровская, – вы ведь это имели в виду?

– Какое-то вы слово подобрали, – поморщился Барченко, – ну прямо из эпохи колониальных завоеваний…

– Но, по вашим словам, так именно и получится. Хорошо, не будем спорить. Я знаю санскрит и несколько северо-западных диалектов индо-арийских языков.

– Вполне достаточно, уважаемая Майя Геннадиевна. Вы не останетесь в накладе. Я вам обещаю. Я не забываю своих сторонников.

– Оставьте ваши посулы для более легковерных слушателей, профессор. В ваших теориях слишком много допущений и боюсь, мы вернемся в лагерь ни с чем.

Барченко бросил на нее сердитый взгляд, но промолчал – они уже спускались к подножию сопки, возле которой, полускрытые вековыми отложениями, ровным кругом покоились семь окаменевших глиняных шаров.

Глава 24

Иван Межевой подполз к обрыву, осторожно посмотрел вниз. Скала уходила к воде почти отвесно, но прибоя почти не было, волны лениво вздымались у подножия – со стороны моря небольшую бухту защищали обломки скал.

– Вижу, – тихо сказал Межевой, обернувшись к Назарову, – сюда плывут.

– Подняться смогут?

– Тут, чуть в стороне щель в скале, но я бы не смог, – честно ответил Иван.

– Ладно, ждем, что будут дальше делать, – решил Назаров.

Все расселись на камнях, Назаров вытащил папиросы. Справа слышалась стрельба, изредка гулко били орудия подлодок. Назаров прислушался.

– Если высадятся и введут в дело минометы – все, Бельский не удержит берег.

– Говорил – в тундру уходить надо, – пробурчал Межевой.

– Ну, так и шел бы, – в сердцах сказал Кривокрасов, – нудишь тут над ухом, как комар, всю плешь переел.

Межевой обиженно засопел.

– В тундру отходить придется, – подтвердил Назаров, – хорошо бы, конечно, нанести как можно больший урон, а если удастся офицеров выбить – совсем прекрасно. Надо было кому-то в лагере остаться. Если совсем хреново будет – вывели бы людей за сопки и к Кармакулам подались.

– Как их выведешь, если Барченко сказал – время вышло, начинаем эксперимент, – пожал плечами Кривокрасов.

– Когда сказал? – насторожился Назаров.

– Да вот, в лагере. Ты уже на берег бойцов повел, а я чуток задержался.

– Ну-ка, старшина, дай бинокль, – Назаров поднялся на ноги, посмотрел в сторону лагеря, – да, ты прав. Вон они идут. Барченко, Боровская и Лада. А, вот еще Данилов к ним присоединился. А куда они идут? – Назаров повел биноклем, прикидывая маршрут, – да, теперь понятно.

Он опустил бинокль, посмотрел на обрыв, возле которого они остановились.

– Иван, а дальше есть место, где высадиться можно?

– Нет, дальше сам черт ногу сломит. Даже к берегу не подойти.

– Ну-ка, посмотри, где немцы.

Межевой опять подполз к гребню.

– Вот мать их так, под скалой уже. Чего-то шебуршатся в лодках, веревки готовят…, а, черт, – он отпрянул назад, – кажись, заметили. – Он осторожно высунул голову, ударила пулеметная очередь и Межевой скатился вниз, – вот, зараза, чуть не пришибли.

– Эх, пару гранат бы, – с тоской сказал Войтюк.

Назаров оглядел местность.

– Похоже, с горной подготовкой у них порядок. Так, все вот за те камни. Иван, ты поглядывай, только осторожно, лоб под пулю не подставляй. Как будут на середине скалы – скажешь. Подняться мы им все равно не помешаем – высунуться не дадут, а вот когда они на гребень выползут – другое дело. Умаров, бегом в лагерь, пусть собирают вещи и будут готовы уходить. Передашь – возвращайся сюда.

«Круг Семи камней»

Площадка, ограниченная семью камнями, была совсем рядом – они стояли на вылизанном ветрами граните, среди обломков камней. Лада оглянулась на профессора.

– Я должна идти туда? Одна?

– Да, дорогая, – кивнул Барченко, – вы сами все поймете. Думаю, вас ждут.

– Не бойтесь, Лада, – подбодрила Боровская, – ничего не случится.

Девушка кивнула, покусала губы и медленно пошла вперед. Обломки камней лежали перед ней узкой полосой, будто указывали дорогу. Ей вдруг показалось, что она уже шла здесь, в сумраке и тумане, но по краям тогда стояла талая вода, дул холодный ветер, а впереди, за пеленой тумана разгорался золотистый свет.

Площадка, ограниченная камнями, поросла короткой жесткой травой, казалось, что на земле лежит ворсистый ковер, но не узорчатый, как в домике у Назарова, а серый и блеклый. Лада замерла, не решаясь сделать последний шаг, судорожно вздохнула и ступила на площадку.

Ничего не произошло. Она растерянно огляделась. Трава была по щиколотку – обычная, только высохшая, земля сухая. Лада посмотрела назад. Барченко, нервно облизывая губы, махнул ей рукой – давай дальше, Боровская кивнула ободряюще – не бойся, девочка. Илья смотрел спокойно, эмоции, как всегда, не отражались на его малоподвижном лице.

Лада встала в центр площадки, напряжение оставляло ее, она даже улыбнулась, вспомнив свои страхи. Да, профессор ошибся. Ну, какая працивилизация? Да и непохожа она на человека, оставленного предками, чтобы сквозь века пронести тайное знание, сохранить в себе ключ к «золотым вратам».

Лада с улыбкой обернулась к своим спутникам и смех застыл на губах – камни, окружавшие ее, поднимались, словно вырастали из земли. Было похоже, будто кто-то выталкивает их из уютных гнезд, где они покоились тысячелетия. С шорохом осыпалась земля с покатых боков, куски дерна с белесыми корнями трав отваливались в сторону. Барченко стоял, торжествующе вскинув руки, Боровская кусала пальцы, глядя на Ладу расширившимися глазами.

Трава засветилась под ногами девушки, она боязливо переступила, но огонь не обжигал. Разгораясь, он поднимался золотистым бурлящим светом, покрывал ступни Лады, подбирался выше, к коленям. Это было похоже на половодье, когда река, заполняя участки суши, прибывает стремительно и неудержимо. Камни вырвались из почвы, зависли над землей и вдруг, дрогнув, заскользили в хороводе вокруг Лады. Бег их все убыстрялся, гудел рассекаемый воздух, они поднимались, и золотой свет следовал за ними, как прибывающая в колодце вода. Не в силах шевельнуться, Лада беспомощно огляделась. Вот свет залил грудь, плечи и она подняла голову, словно утопающий, в тщетной надежде в последний раз глотнуть воздуха…

Столб света скрыл девушку, поднявшись на высоту около трех метров, камни продолжили свой хоровод, вращаясь, словно лопасти пропеллера. Профессор посмотрел на Боровскую.

– Ну, что вы теперь скажете, уважаемая Майя Геннадиевна?

– Я никогда не боялась признать свою неправоту, – тихо ответила она, – осталось, только молится, чтобы и ваши выводы относительно намерений тех, кто поставил «врата», оказались верными.

Длинная пулеметная очередь заставила всех повернуться в сторону моря.

– Наши друзья спешат на дележ пирога, – пробормотал профессор, – Илья, ты сможешь их хоть ненадолго задержать? Мне нужен час, всего лишь час – «золотые врата» захлопнутся ровно через шестьдесят минут.

Лопарь пожал плечами.

– Я попробую, – он повернулся и зашагал по склону сопки.

Межевой едва успел нырнуть в трещину, тянувшуюся вдоль вершины скалы. Пули ударили в камень, выбивая крошки, с визгом рикошетируя. Назаров выставил наверх автомат, дал короткую очередь.

– Иван, просил же наблюдать!

– Он сбоку подобрался, за выступом. Вы же видели – только я выгляну, сразу пулять начинают. Лодка отошла, а там двое за гребнем наблюдали.

– Рассыпаться, – приказал Назаров.

Кривокрасов и Войтюк поползли по трещине в разные стороны, Межевой остался возле капитана. Назаров на мгновение выглянул. Пулеметчик, первым взобравшийся на скалу, расположился в небольшой выемке, чуть ниже гребня.

– Старшина, можешь снять его?

Войтюк привстал, и тут же длинная очередь веером прошлась по краю трещины, заставив его нырнуть вниз. Старшина передернул затвор, пружинисто приподнялся, вскинул винтовку. Гулко ударил выстрел. Войтюк мгновенно присел. Пули высекли тусклые искры над его головой.

– Дохлый номер, капитан, – крикнул он, – это, как птицу в лет бить, только она не отстреливается.

– Коля, попробуй отвлечь.

Кривокрасов вскочил на ноги, с бедра дал очередь, мгновением позже старшина снова выстрелил из винтовки. Пулемет выплюнул пламя, Назаров почувствовал, как пули рвут воздух над головой.

Со стороны лагеря, где держал оборону подполковник Бельский со стрелками охраны, раздались два коротких сухих взрыва. Назаров посмотрел туда, покачал головой.

– Минометы… Эх, черт!

– Чего делать-то, начальник? – спросил Межевой, с надеждой глядя на него.

– Отходить. Миша, старшина! Отходить будем. По очереди. Мы сейчас с Иваном перебежим вот туда, – он показал рукой небольшой взгорок в двадцати метрах позади, – потом вы. Межевой, готов?

Иван присел, готовясь в броску.

– Готов.

– Пошли!

Они выскочили из расщелины, кинулись вниз, скользя по каменной крошке. Позади ударила трехлинейка, гулко забарабанил автомат Кривокрасова.

– Зигзагом, – крикнул Назаров, бросаясь в сторону.

Пули запели вокруг, взбили фонтанчики земли под ногами. Что-то рвануло полу шинели, выругался Межевой. Задыхаясь, они скатились за бугор, Назаров отполз в сторону, выглянул. Пулеметчик на гребне молчал, левее, за обломком скалы, затаился еще один солдат с автоматом в руках – видно успел подняться, пока они бежали. Назаров присмотрелся. Солдат забросил автомат за спину и потянул что-то из-за пояса. Граната. Капитан прикинул расстояние до расщелины, где сидели Кривокрасов и Войтюк. Не добросит.

– Миша, сейчас гранату бросит! Сразу после взрыва бегите сюда, я прикрою.

– А я чего? – спросил Межевой, – у меня только «перо», – он сидел на корточках, поглаживая лезвием финки по ладони, словно брадобрей по ремню, готовясь обслужить клиента.

– Отдыхай пока, – пробормотал Назаров.

Солдат за камнем взмахнул рукой.

– Граната!

Взрыв взметнул щебень, пыль. Сквозь дым было видно, как Кривокрасов и Войтюк выскочили из расщелины и бросились бежать. Назаров повел стволом. Короткой очередью заставил пулеметчика ткнуться в землю, второй очередью загнал выглянувшего было автоматчика за камень. Войтюк и Кривокрасов, тяжело дыша, рухнули рядом.

– Ну, чисто спартакиада народов СССР, – пробормотал Войтюк.

– Ага, – подтвердил Межевой, – забег на короткую дистанцию. А будет еще на длинную – до Малых Кармакул.

– Помолчи, Иван. Так, мужики, держимся, сколько возможно, потом отходим в сопки, прикрывая друг друга. У кого сколько патронов?

– У меня с десяток обойм, все карманы набил, – ответил старшина.

– Четыре полных рожка и в этом половина, – сказал Кривокрасов, – еще «ТТ» и «вальтер».

– Отдай «вальтер» Ивану, он совсем без ничего.

– О! – воскликнул Межевой, принимая пистолет, – всегда мечтал ствол заиметь, но чтобы сам Михаил Терентьевич вручил…

Кривокрасов открыл было рот, чтобы оборвать его восторги, но так и остался сидеть, уставившись ему за спину. Назаров, поднимая автомат, медленно повернулся по направлению его взгляда и тоже замер.

– Мать честная, – сказал Войтюк.

В просвет между сопками была видна поблескивающая заболоченными участками и мелкими озерками тундра, вдали, на востоке, синели в дымке невысокие горы. А у подножия сопок крутился столб золотого света, камни, вращающиеся на вершине столба, сливались в темную полосу.

Назаров сглотнул слюну.

– Значит, профессор был прав, – пробормотал он, – значит, здесь действительно вход в другой мир, – он нахмурился, вспомнив, что именно Лада должна была пройти через «врата», как посредник между человечеством и его далекими предками.

– А вот и подмога, – сказал Межевой.

От сопок к ним неспешно шагал Илья Данилов. Назаров замахал ему рукой: пригнись, да пригнись ты. Данилов слегка повел перед собой рукой и сделался словно прозрачным – его малица будто слилась с травой и только приглядевшись, можно было увидеть, как двигаются его ноги. Подойдя, он присел на корточки.

– Профессор попросил задержать их, – он кивнул в сторону берега, – я пришел.

– Вот и мы думаем, как же это их задержать, – невесело усмехнулся Назаров, – у тебя оружие есть?

– Нет, – покачал головой шаман-нойд, – могу ветер сделать, – он осмотрел небо с рваными тучами, – немного снега. Если бы мы были у меня, на Ловозере, мне помогли бы предки, но здесь я слаб, – он сожалеюще цокнул языком, – слишком слаб.

– Хоть что-то, – сказал Назаров, вспоминая, какую метель Данилов поднял на побережье перед подходом подлодок, – а ты где это шишку успел набить?

Данилов погладил себя по макушке, ощупал пальцами ясно видимый через светлые волосы бугорок на темени.

– Не шишка. Всегда у меня это было. Профессор говорил – это глаз, – Илья помялся, вспоминая трудное слово, – эпифиз, – наконец выговорил он, – шишковидной тело, принимает небесную энергию, помогает видеть, что будет.

– Ну и что ты видишь? – заинтересовался Кривокрасов.

– Это редко случается, – вздохнул Данилов, – давно не было.

– Так, – прервал разговор Назаров, – внимание, кажется, сейчас нам будет не до будущего – уцелеть бы в настоящем.

* * *

Спецлагерь «Бестиарий»

Пробитые резиновые лодки все же успели добраться до берега. Бельский, бессильно сжимая кулаки, смотрел, как солдаты разбегаются по пляжу, уверенно выбирая укрытия. Двое присели за скалой, собирая миномет. Через минуту тоскливый вой, знакомый с войны, прорезал воздух.

– Ложись, – гаркнул подполковник, падая на камни.

Мина ударила ниже гребня, осколки ушли в воздух, но, сквозь шум осыпающихся камней, он услышал свист еще одной и крепко выругался. Минут пять – и минометчики пристреляются, а на скалах укрыться негде. Он привстал.

– Правый фланг, отходит к лагерю, левый – прикрывает. Марш!

Мимо с топотом побежали бойцы. Пропустив мимо себя последнего, Бельский махнул рукой, призывая оставшихся отходить. В воротах он столкнулся со спешащими навстречу Марией Санджиевой и Умаровым. Чуть поотстав от них семенила Серафима Панова.

– Вы куда, там уже немцы!

– Товарищ капитан приказал всем отходить в тундру, а мне вернутся к нему, – выпалил на бегу Умаров.

– А вы то куда, госпожа Санджиева. Серафима Григорьевна, хоть вы останьтесь. Кстати, отходить надо в другую сторону, к Кармакулам.

– Командуйте солдатами, господин Бельский, – отрезала Санджиева.

– А я к Александру Васильевичу схожу, – сказала Панова, – чую я, недоброе там замышляется.

– Ну, как знаете. Бойцы, – закричал подполковник, – рассредоточиться, укрыться за бараками.

К нему приблизился Шамшулов. Лицо у него было бледное, он был в черной шинели и фуражке, петлицы с серебряными звездами были спороты.

– Надеетесь здесь удержаться, Бельский?

– Нет, не надеюсь, – угрюмо ответил подполковник, – просто я устал бегать от немцев. А вам советовал бы уходить. И Шота Георгиевича захватите, – он указал на Гагуа, стоявшего возле своего барака. – Мои знания не пригодились ни моему собственному командованию, ни профессору Барченко, осталось только умереть с честью.

– Красиво говорите, подполковник, – издевательски одобрил Шамшулов, – ну, что ж, счастливо оставаться, – он поклонился и заспешил к своему бараку, – Шота Георгиевич, вы остаетесь, или со мной?

– С вами, – ответил Гагуа, – только вещи захвачу.

– Быстрее, немцы ждать не будут.

Оглянувшись, Шамшулов заметил солдат в серо-зеленой камуфляжной форме, окружающих лагерь. Застучали автоматы, глухо ударили в ответ трехлинейки. Пули ровной строчкой пробежали по земле, поднимая фонтанчики грязи. Шамшулов упал и пополз вперед, отчаянно толкаясь коленями.

Немцы залегли за проволокой и, прижимая бойцов к земле короткими очередями, деловито резали колючку, делая в ней широкие проходы. Шамшулов оглянулся. Если забежать за барак, подлезть под проволокой, то можно уйти в тундру. Главное – не упустить момент. Вот, сейчас: он приподнялся но внезапно какой-то полузабытый звук заставил его прижаться к земле. Самолет? Нет, не один, много! Его радиограмма дошла, это помощь! Он перевернулся на спину и посмотрел в небо. Давайте, милые, давайте, соколы! Отползти подальше – чтобы свои не попали – сейчас ведь будут бомбить, стрелять, а потом – парашютный десант, и все, немцам крышка!

Самолеты вынырнули со стороны сопок, с востока. Они шли звеньями, почти на бреющем полете – метрах в пятидесяти от земли.

Так и должно быть, решил Шамшулов, чтобы бомбить прицельно, своих не задеть.

Остекление штурманских кабин сверкало в лучах солнца, можно уже было различить звезды на крыльях. Вот от первого самолета отделились бомбы. Шамшулов вдруг понял, что на такой малой площади, как территория лагеря, летчики не в состоянии выбрать, где свои, а где чужие – достанется всем. Он перекатился на живот и закрыл голову руками, ожидая, как подпрыгнет земля под ним, ударит по ушам взрывная волна, засвистят осколки.

Рев моторов пронесся над головой, прижал к земле, он мельком взглянул вслед бомбардировщикам – и еще успел увидеть, как из-за скал, с моря, навстречу им поднялись огненные трассы.

Глухие удары заставили его вжаться в мокрую землю. Он ожидал, что будет страшнее, однако и эти взрывы едва не подняли его на ноги, в тщетной надежде убежать. Нет, нельзя – посечет осколками, сломает взрывной волной! Лежать, приказывал себе Шамшулов, лежать!

Гул самолетов стих, не веря, что остался жив, он приподнял голову. А вот теперь – бежать. Сейчас будут бросать десант, немцы так просто не сдадутся. Да, скорее.

Шамшулов поднялся на ноги. Шинель промокла почти насквозь, он погрозил кулаком скрывшимся за скалами самолетам

– Мать вашу! Своих бомбить?

Возле бараков поднимали головы стрелки охраны. Десантники, рассыпавшиеся за колючей проволокой, настороженно поднимались, поводя стволами автоматов. Никто не стрелял. Что-то странное почудилось Шамшулову – будто марево поднималось над мокрой землей. Он потряс головой. Скалы вдали, бараки, фигуры солдат и десантников, казались расплывчатыми, зыбкими. От земли поднимался сладковатый запах прелого сена – Шамшулов вспомнил, как мальчишкой разгребал оставшиеся нетронутыми в зиму колхозные стога. Вроде бы пахло точно также, хотя за давностью лет можно было и забыть. Шамшулов глубоко вздохнул и вдруг со страхом осознал, что не может наполнить легкие – будто что-то перекрыло к ним доступ воздуха. Судорожно открывая рот, он попытался вновь вздохнуть. Заслезились глаза, в горле запершило, внезапно накатила слабость, к горлу подступила тошнота. Он нагнулся, сплюнул вязкую слюну. Краем глаза заметил, как невдалеке упал на колени Гагуа – его рвало. Схватившись за горло, Шамшулов в ужасе огляделся: и стрелки охраны, и солдаты из немецкого десанта, корчились, кто на земле, кто стоя, согнувшись в три погибели. Спотыкаясь, Шамшулов побежал к казарме – возле нее хватал воздух привалившийся к стене подполковник Бельский. Лицо у подполковника посинело, он царапал пальцами горло, но в то же время горькая усмешка не сходила с его губ.

– Что это, – выдавил Шамшулов, – Бельский, что это?

– Фосген, – прохрипел поляк, – это фосген… все, товарищ старший инспектор…

– Как? Но можно же выйти из … зоны поражения, бежать, быстрее бежать!

– Поздно… даже если вы вырветесь из облака газа – через двое суток отек легких, и смерть от удушья.

– За что, – взвизгнул Шамшулов, – мне… за что мне?

– А мне? – спросил Бельский, – а им? – он указал на корчащихся бойцов, полез в кобуру.

Шамшулов сквозь слезы видел, как подполковник вытащил «маузер», всхлипнул, и бросился бежать к воротам.

Позади сухо треснул выстрел.

Глава 25

Комендоры спокойно курили на палубе, зенитный расчет, так и не сделавший ни одного выстрела, топтался возле своего автомата. Как только десант высадился на берег, Гюнтер Дан приказал прекратить огонь – осколки могли зацепить солдат. На берегу было пусто, пробитые лодки распластались у кромки воды, похожие на комки спутавшихся водорослей, выброшенные штормом. В кабельтове от U-47 покачивалась лодка Видмана. Сам он, в белой фуражке, осматривал в бинокль скалы.

Какой-то звук, долетевший со стороны берега, насторожил Дана. Некоторое время он прислушивался, потом, явственно различив сквозь шум прибоя звуки авиационных моторов, скомандовал:

– Зенитный расчет, к бою. Воздушная тревога.

Наводчик плюхнулся в кресло, заряжающий воткнул обойму в патронник, отступил на шаг, приготовив новую.

На лодке Видмана тоже засуетились – тонкие стволы зенитки побежали по небу, поворачиваясь на звук приближающихся самолетов.

Гул моторов нарастал, донеслись звуки взрывов. «Неужели лагерь бомбят», – удивился Дан и тут самолеты вынырнули из-за скал. Они шли почти на бреющем, силуэты были незнакомые, но на крыльях он ясно разглядел звезды.

– Огонь!

Ударил автомат с лодки Видмана. Первое звено из трех самолетов уже пронеслось над лодкой, второе, с разворотом, вышло из зоны обстрела, но третье попало в самую гущу переплетения трасс, поднимавшихся с подлодок. Две трассы скрестились на замыкающей машине, самолет вздрогнул, словно наткнулся на стену, завалился на крыло и, к ужасу Дана, камнем рухнул на подлодку Видмана. Столб воды и пены, поднятый мощным взрывом, на мгновение закрыл лодку от глаз капитан-лейтенанта. Когда рассеялся дым и опала вода, на поверхности торчал нос субмарины. Поднимаясь все выше, он встал поплавком, окруженный рвущимся из пробитого корпуса воздухом. Дан почувствовал, как хрустнул в зубах янтарный мундштук. Выплюнув осколки, он наклонился над люком в центральный пост.

– Лево на борт, малый ход. Приготовить спасательную шлюпку.

Через несколько минут они были на месте взрыва. На воде расплывалось масляное пятно, плавали обломки дерева. Матрос подцепил багром белую фуражку и молча положил ее на палубу к ногам капитан-лейтенанта Дана.

«Круг Семи камней»

Немцы, обходя с флангов, уже дважды заставили Назарова менять позицию, отступая к сопкам. Командовал десантом высокий офицер в кепи. Старшина несколько раз пытался подстрелить его, но немец, словно предчувствуя выстрел, ловко прятался за камнями.

Войтюк ругался последними словами.

– Вот ведь змеюка склизкая!

Кривокрасов слева сдерживал автоматчиков короткими очередями. Данилов взобрался на вершину сопки и сидел, поджав ноги, чуть поводя перед собой ладонями. Тучи постепенно смыкались на полем боя, обещая скорый снегопад, а может дождь. Назаров посмотрел на часы. Прошло уже полчаса из тех шестидесяти минут, что просил обеспечить ему профессор. Столб света продолжал вращаться, теперь его уже должны были видеть и немцы. Почему-то они не стреляли в профессора и Боровскую, стоявших почти не скрываясь среди обломков скал у подножия сопки.

– Капитан, – крикнул Войтюк, – обходят, мать их так!

– Старшина, Михаил, бегом вниз, мы прикроем, – приподнявшись, Назаров дал очередь в сторону перебегающих автоматчиков

Первые снежинки закружились в воздухе, чуть слышно посвистывал ветер, набирая силу. Назаров взглянул в небо. Снег падал все гуще – Данилов сдержал обещание. Сам он не спеша спускался по склону, направляясь к профессору.

Войтюк и Кривокрасов уже достигли нагромождения скал чуть выше места, где стоял Барченко. Назаров увидел, что Михаил машет ему рукой: давай, мол, беги, пока они не стреляют.

– Иван, вперед! – скомандовал он.

Межевой покатился вниз по склону, Назаров подхватился с земли и устремился вслед за ним. Немцы, почему-то не стреляли. Упав рядом с Кривокрасовым, капитан посмотрел назад. Сквозь падающий снег было видно, как немцы занимают позицию в том месте, которое они только что оставили.

– Черт, запросто срезать могли, – сказал Назаров.

– Вот и я о том же, – подтвердил Михаил, – даже странно как-то. Подождем, что дальше?

– Подождем. Войтюк, не стрелять.

– А куда стрелять – все снегом запорошило, – отозвался старшина.

Ждать пришлось недолго. Усиленным мегафоном голос на ломанном русском языке раздался так неожиданно, что Назарову даже показалось, что это эхо то ли взрыва, то ли выстрела.

– Профессор Барченко, Александр Васильевич! Это Роберт Вассерман, предлагаю начать переговоры.

Назаров посмотрел на профессора, привалившегося к обломку скалы и не сводящего взгляда с «Золотых врат». Барченко оглянулся. На его лице явно читалась досада, граничащая со злостью. Повернувшись к немцам, он сложил руки рупором.

– Слушаю вас, герр Вассерман.

– Профессор, вы не хотите поделиться открытием? – снова зазвучал голос с металлическими нотками, – все же, это я переводил для вас тибетские свитки.

– Боюсь, вы опоздали, – крикнул Барченко, – к тому же делиться не в моих правилах.

– Подумайте, Александр Васильевич. Если мы возобновим боевые действия, вы также можете опоздать. К тому же, вы и уважаемая Майя Геннадиевна, у нас на прицеле.

Кривокрасов покрутил головой.

– Интернационал, да и только. Все друг друга знают.

Барченко помолчал, обернулся к Назарову.

– Товарищ капитан, он говорит правду?

– К сожалению, профессор. Они давно могли расстрелять вас – вы как на ладони.

– Черт знает что!

Боровская наклонилась к нему, что тихо проговорив. Профессор выслушал, хмуро кивнул.

– Хорошо, Роберт, спускайтесь сюда. Только без солдат.

– Уже идем. Со мной господа Фюлле, Грабер и Ланг. Вы должны их помнить.

Из-за камней поднялись четыре фигуры и стали спускаться, скользя по снегу. Они прошли почти рядом с Назаровым и по тому, как несуразно сидела на немцах форма, он сразу определил, что это не солдаты.

– Межевой, сколько человек было в шлюпке?

– Не больше дюжины, начальник.

– Так, стало быть, восемь солдат, а эти – коллеги профессора.

Десантники, воспользовавшись тишиной, подобрались ближе. Теперь их отделяло от группы Назарова не более пятнадцати – двадцати метров.

Он приподнялся, вскинул руку.

– Hult!

Немцы замерли, выставив вперед автоматы. Пулеметчик остался чуть выше, настороженно поводя стволом MG.

Барченко сделал несколько шагов навстречу, демонстративно заложил руки за спину.

– Это возмутительно, герр Вассерман! Неслыханное насилие! Надеюсь, научный мир отреагирует должным…

– Оставьте, профессор. Если ваши выкладки верны, а пока, как я вижу, все идет по плану, научному миру будет не до нас. Чего вы ждете?

– Мой человек, представитель рода, оставленного працивилизацией в нашем мире, вступил в «золотые врата», так, что ждать осталось недолго.

– Лемурия, или Атлантида? – прищурившись, спросил Вассерман.

– Ни то, ни другое, я уверен там, – он указал на «врата», – нас ждет народ Рамидской Федерации, возглавляемый Великой Священной Коллегией! Она объединила все три уровня управления Миром: божественный, Жреческий и Царский. Они ждут нас, ждут, когда мы вольемся в семью народов…

– Да полно, профессор, – покладисто сказал немец, – что это вы так возбудились?

– А то, что вы считаете, будто остатки империи Рама укрылись в Тибете, характеризует вас, как ничего не смыслящего…

– Александр Васильевич, не будем затевать старый спор. Подождем, – предложил Вассерман, устраиваясь на камнях.

Столб света окрасился огненно-рыжими сполохами.

– Начинается, – воскликнул Барченко, – идемте, Майя Геннадиевна.

Он неуклюже перебрался через валуны, подал руку Боровской. Подойдя к «вратам» на несколько шагов, Барченко остановился, высоко подняв голову. Вассерман и его спутники присоединились к ним, встав рядом. Данилов стоял чуть поодаль.

Назаров покосился в сторону немецких десантников – те напряженно смотрели вниз, на забывая при этом бросать быстрые взгляды в сторону русских.

«Врата» внезапно вспыхнули ослепляющим пламенем, вырвавшийся язык огня накрыл фигуры Барченко, Боровской и немецких ученых. Илья Данилов вскинул руки, короткий вихрь остановил пламя, но только на мгновение. Миг – и на людях вспыхнула одежда, ужасный крик резанул уши, объятые пламенем человеческие фигуры заметались, разбрасывая снопы искр, покатились по земле, в тщетной надежде сбить огонь. То, что появилось из «врат» вслед за пламенем, заставило остолбеневшего Назарова вспомнить картинки из истории Земли: полу-химеры, полу-ящеры, будто материализуясь, выходили из светового столба, тяжко ступая на землю. Чешуйчатые бока светились багровым огнем, будто вобрав в себя ярость пламени, оскаленные пасти сверкали рядами клыков. Четыре кошмарные твари, выплюнутые «вратами», разделились попарно, давя и раздирая обожженные тела, катавшиеся по земле.

Истошный крик со стороны немцев привел Назарова в чувство.

– Feuer!!!

Ударил MG, зашлись лаем автоматы десантников.

– Огонь! – не своим голосом заорал Назаров, поливая огнем копошащиеся внизу чудовищные фигуры.

Два чудища ринулись в сторону десанта, двое других устремились к Назарову. Он вскочил, неистово нажимая на спусковой крючок, рядом от бедра стрелял длинными очередями Кривокрасов, Войтюк, встав на колено и крича что-то невообразимое, бил из трехлинейки, бешено дергая затвор. Межевой, ухватив «вальтер» обеими руками, всаживал в надвигающихся чудовищ пулю за пулей. Врезаясь в туши, пули разбрызгивали осколками багровую чешую, смолянистая кровь струилась по вздымающимся бокам. Передняя тварь взревела, задирая плоскую голову, опрокинулась на спину и, рухнув вниз, задергалась, будто автоматные очереди все еще терзали ее. Но вторая поднялась в прыжке, содрогнулась земля, в лицо пахнуло жаром, и Назаров увидел нависшую над ним оскаленную пасть.

– А-и-и-ии!!! – дикий визг ударил в уши, кто-то перемахнул упавшего на колени Назарова.

Набежавший Умаров в прыжке всадил трехгранный штык в шею чудовища. Штык вошел целиком, Умаров передернул затвор, выстрелил, передернул, снова выстрелил, не переставая неистово визжать.

Заваливаясь назад, чудище цапнуло Умарова длинной лапой, потащило и, обрушившись к подножию, погребло его под собой. Оно еще попыталось приподняться, поворачивая голову назад, словно сожалея о том, что не удалось добраться до добычи. Мимо Назарова ужом проскользнул Межевой, прыгнул вниз и, приземлившись на тушу, принялся полосовать финкой плоскую морду, целя в глаза.

На стороне немцев раздался взрыв. Назаров обернулся – там, где была пулеметная точка, оседало облако дыма, сыпались вниз камни, куски багрового мяса. Подброшенная взрывом развороченная туша скатилась вниз по склону – видно, пулеметчик подорвал себя, когда тварь накрыла его. Еще одна лежала перед позициями автоматчиков, коротко дергая лапами.

Тяжело дыша, Назаров спустился вниз.

– На, сука ржавая, на, падаль, – плачущим голосом приговаривал Межевой с каждым ударом.

– Хватит, Иван, – остановил его Назаров, – давай перевернем, посмотрим, что с Умаровым.

К ним присоединился Войтюк, подсунул под бок чудища приклад винтовки, поднатужился. Межевой наклонился, схватил придавленного стрелка и оттащил в сторону. Назаров присел на корточки, пощупал пульс и провел ладонью по лицу Умарова, закрывая ему глаза.

– Эх, – всхлипнул за спиной Межевой, – чурка, а как погиб красиво.

– Хороший солдат был, – буркнул Войтюк, – пойдемте, товарищ капитан, не ровен час – немцы стрелять начнут.

Кривокрасов сидел, обессилено привалившись к валуну, и быстрыми затяжками докуривал папиросу.

– Жив? – коротко спросил он.

– Нет, – так же коротко ответил Назаров, – дай закурить.

– Ложись, – заорал Межевой, падая прямо на капитана.

Волна пламени со стороны «золотых врат» пронеслась над скалами, дохнуло нестерпимым жаром.

Свет, окружавший Ладу померк, она словно освободилась от мягких, стесняющих движение оков и шагнула вперед, почти ничего не различая в искрящемся тумане. Было тепло и безветренно, незнакомые запахи окружали ее. Она кашлянула, чтобы придать себе уверенности. Звук растворился, едва слетев с ее губ. Ей показалось, что впереди туман становится реже, и направилась туда, сделал несколько шагов, и пелена внезапно кончилась, словно она вышла из темной комнаты в ярко освещенное помещение. Лада остановилась, зачарованная невиданным зрелищем: она стояла на вершине холма, а внизу расстилалось зеленое море леса. Отсюда, сверху, кроны деревьев казались мягким ковром, уходящим вдаль. Справа лес обрывался на берегу океана. Изумрудная зелень деревьев уступала место снежно белой полоске песка, а дальше катились лазурные волны.

– Добро пожаловать, Мать-охранительница!

Лада обернулась на голос, сердце невольно замерло, когда она увидела высокую фигуру, медленно двигавшуюся к ней.

Человек подходил, плавно шагая по мягкой траве, глаза его были полузакрыты, на губах лежала полуулыбка, словно он боялся, что она примет улыбку за насмешку. Приблизившись, он сдержанно поклонился, повел рукой, широкий рукав заструился за тонкой кистью – настолько воздушной была материя.

– Почему вы так называете меня? – чуть запинаясь спросила Лада.

– Потому, что так есть на самом деле. Ты – ключ к «вратам», ты сохранила в себе то, что было доверено твоему роду. Память предков вернется, и ты сама все поймешь и займешь в Новом Мире подобающее положение.

– В Новом Мире? – Лада огляделась, – и он станет таким же, как этот?

– Лучше, гораздо лучше, – в голосе человека послышались вкрадчивые нотки, – здесь не так уж много места, охранительница. Изначально, когда раса, которая живет там, за «вратами», решила уйти, мы были счастливы. Наверное, ты знаешь о так называемой Шамбале?

Вереница образов пронеслась перед мысленным взором девушки, она кивнула.

– Да, я помню. Страна Агарти-Шамбала, населенная мудрецами-медиумами.

– Мудрецами, – как бы в задумчивости повторил собеседник, – сторонники Рама, бежавшие от народного гнева, ввергнувшие нашу цивилизацию в пучину войн и катаклизмов. Мы не считаем их мудрецами, хранительница, хотя, к чему я это говорю – тебе еще многое предстоит постичь. Теперь, когда ты здесь, «врата» будут открыты, и мы изменим жизнь, изменим устройство вашего мира. Возможно, тебе будет несколько непривычно наблюдать за происходящими переменами, но позже ты поймешь, что только разрушив результаты ошибочных действий, можно создать что-то новое.

Лада почувствовала беспокойство.

– Там, за «вратами» вас ждут люди, которые помогли мне открыть дорогу. Как представители человечества…

– Представители сообщества, основанного бежавшими отщепенцами, не интересуют нас. Возможно, некоторые станут полезны в дальнейшем, но пока – увы, хранительница, – человек мягко улыбнулся и Лада ощутила, как страх охватывает ее.

Она шагнула поближе к нему, стараясь заглянуть в глаза. Он расценил ее движение, как беспокойство, плавно повел рукой в сторону мерцающего тумана за своей спиной.

– Ты не должна волноваться, достижения потомков Рама не смогут остановить нас. Вырождение было неизбежно и оно привело к утрате большинства способностей, присущих нашему народу. Они не смогут противостоять нам, – повторил он, – я могу показать тебе, – новый взмах и перед девушкой будто распахнулось окно, – мы слишком долго ждали, но теперь пришел час действия.

Калейдоскоп событий стремительно пронесся перед Ладой: пламя, сожравшее профессора, Боровскую, Илью Данилова и четверых незнакомых ей людей; схватка русских и немцев с чудовищами; гибель Умарова…

Что-то оборвалось в груди. Она повернулась к собеседнику почувствовав холодную решимость.

– Это то, что вы принесете нам? Это новый мир?

– Очищение, хранительница. Это очищение от скверны. А следом пойдем мы.

Она наконец сумела взглянуть ему прямо в лицо и, словно поняв ее желание, он широко раскрыл веки. На Ладу глянули черные, фасеточные глаза и в каждой частице она увидела отражение своего лица. Рука, словно брошенная пружиной, метнулась к благостному лицу, ногти впились в веки, рванули кожу вниз и она вдруг поползла с лица, будто бумажная маска, обнажая розовую в синих прожилках плоть. Яростно вскрикнув, Лада бросилась в туман, туда, где сквозь сверкающие блестки, дрожал призрачный контур «золотых врат».

Крики, шум за спиной, кто-то хватает за одежду… Она рванулась, сбрасывая малицу. Прочь, быстрее прочь отсюда!

Переждав некоторое время, Назаров посмотрел на «врата». Огненный смерч слизнул со скал снег, оплавил камни. Столб света дрожал среди камней, как мираж в пустыне. Назаров вытащил из автомата обойму. Осталось семь патронов. Рядом заворочался Войтюк, сбрасывая с себя осколки камней. Ватник на его спине прогорел, шапку унесло неизвестно куда. Он повернул к Назарову чумазое лицо.

– Это что ж такое делается, товарищ капитан? Вы ж говорили – немецкий десант!

– А что, не было десанта?

– А это кто ж такие, – Войтюк кивнул в сторону обугленных туш.

– Ну что ты пристал, старшина, – с досадой сказал Назаров, – тебе есть разница, в кого стрелять? Враги, они и есть враги. Хоть немец, хоть эти…, ну вон, которые лежат. Считай, еще один десант.

– Ага, – задумался старшина, – ну, что ж, оно может и так.

– У тебя как с патронами?

– Две обоймы.

– Миша, а у тебя как?

– Целый рожок и в этом штук пять.

– Негусто, – проворчал Назаров. Тихо, – он поднял голову, – слышали?

– Чего?

– Вроде, музыка.

– Не может быть, – засомневался старшина.

– Точно говорю. Вот, опять. Кто-то на губной гармошке играет.

– Уж больно тоскливо, – пожаловался Войтюк.

– Черт, знакомая мелодия, – Назаров снова приподнялся над камнями, прислушался, затем лег на спину, так, чтобы его не было видно со стороны немцев. – Ну, что, старшина, объявляем концерт по заявкам?

– Как это?

– А вот, – Назаров откашлялся и негромко запел:

Vor der Kaserne, vor dem grossen Tor

stand eine Laterne, und steht sie noch davor,

so wolln wir uns da wiedersehn,

bei der Laterne wolln wir stehn

wie einst, Lili Marleen. [20]

Гармошка на минуту смолкла, Войтюк крякнул.

– А ловко у вас получается.

– Нравится?

Сквозь метель снова пробилась печальная мелодия и Назаров снова запел вполголоса:

Unsre beiden Schatten sahn wie einer aus;

dass wir so lieb uns hatten, das sah man gleich daraus.

Und alle Leute solln es sehn,

wenn wir bei der Laterne stehn

wie einst, Lili Marleen.[21]

– Надо же, какой ты у нас музыкальный, – сказал Кривокрасов.

Мелодия продолжала наплывать, печальная, чуть загадочная. Назаров замолчал, приподнялся и, привязав к стволу автомата носовой платок, замахал им.

– Вы чего, товарищ капитан? – испуганно прошептал Войтюк.

– Поговорить хочу. Похоже, у нас с немцами общий враг.

– Саш, – позвал его Кривокрасов, – ты, никак, союзника ищешь?

– Угадал, – ответил Назаров, – по отдельности эти твари нас сомнут, – он посмотрел в ту сторону, где залегли остатки десанта, – эх, черт, немецкий-то я подзабыл. Ну, да ладно: Ej, der Musiker, zu uns in die Gefangenschaft zu gehen! [22]

Гармошка смолкла, метрах в двадцати от Назарова мелькнуло кепи.

– Besser du [23], – голос у немца был хрипловатый, будто простуженный.

– Ich biete an, die Verhandlungen zu beginnen [24], – крикнул Назаров.

– Ich bin einverstanden [25].

– Ну, вот, другое дело, – Назаров отвязал платок, передал автомат Войтюку и, поправив фуражку, поднялся из расщелины.

– Может, я с вами, товарищ капитан? – предложил старшина.

– Нет, тут надо один на один, – сказал Назаров, изучая глазами поднявшуюся из-за камней фигуру в серо-зеленом комбинезоне, – ты лучше смотри, – он кивнул в сторону ворот, – как бы опять не полезли. Ладно, пошел я.

Поправив ремень на ватнике, он не спеша двинулся к немцу. Тот легко поднялся из укрытия и зашагал навстречу. Высокого роста, в хорошо подогнанной форме, он шел мягко, осторожно выбирая дорогу среди трещин в камне. Вместо каски у него на голове была кепи с эмблемой альпийских стрелков.

Не доходя нескольких шагов до немца, Назаров остановился, кинул руку к козырьку:

– Капитан Назаров.

– Major Noiberg, – у немца было сухое аскетичное лицо, чуть насмешливые глаза. Чисто выбритый подбородок заставил Назарова вспомнить, что сам он три дня не брился.

– Ich sage deutsch schlecht, du wei? franzosische die Sprache? [26] – медленно, подбирая слова, сказал он.

Немец кивнул.

– Einst wu? ich die franzosische Sprache. [27]

– Так это совсем другое дело, – обрадовался Назаров, переходя на французский.

– Действительно, – подтвердил майор, – ваш немецкий, мягко говоря, не слишком понятен. Прежде, чем мы начнем переговоры, один вопрос, капитан.

– Прошу вас?

– Откуда вы знаете эту песенку?

– От своих немецких товарищей. Хотя, по правде, я бы предпочел, чтобы вы сыграли «О, Белла, чао».

Немец приподнял брови.

– Воевали в Испании?

– Три с лишним года.

– Надо же так встретиться, – усмехнулся майор, – мне тоже довелось побывать там. Однако, к делу, если вы не возражаете. Что вы хотите нам предложить?

– Сдаваться вы, конечно, не собираетесь?

– Вы удивительно догадливы.

– Тогда сложилась патовая ситуация. У вас не более пяти человек…

– У вас тоже вряд ли больше.

– Но, похоже, у нас общий враг. Вы видели что-то подобное, – Назаров кивнул в сторону обугленных чудовищ.

– Как-то я перебрал абсента в Париже, и ночью ко мне явилось нечто похожее, – заявил майор.

– Мне тоже довелось попробовать полынную водку, однако обошлось без последствий. Давайте начистоту?

– Давайте.

– Я знаю, зачем вы появились на архипелаге, майор, но, видимо, и ваши, и наши ученые мужи здорово ошиблись. Война между жителями Земли – это нечто привычное. Мы воюем, как только поднялись с четверенек и взяли в руки палку. Но это…

– Вы правы, капитан. Споры между нашими странами мы кое-как разрешим, однако здесь может возникнуть угроза планетарного масштаба. Согласны?

– Согласен, – кивнул Назаров.

– В таком случае предлагаю объединить усилия: вы не стреляете в нас, мы в вас.

– Идет. Однако, рано или поздно к нам подойдет помощь, что тогда будете делать?

– Сначала надо ее дождаться, не так ли? Я думаю что это, – он посмотрел в сторону «золотых врат», – была всего лишь разведка боем. Если они полезут кучей, мы не удержимся.

– По мнению руководителя нашего проекта, «врата» должны закрыться через несколько минут. У меня есть предложение. Там, за «вратами» находится дорогой мне человек. Я пойду туда…

– Проще пустить себе пулю в лоб.

– Я пойду туда, а вы примете командование – со своими людьми я переговорю, и продержитесь, сколько возможно.

Майор улыбнулся.

– Женщина?

– Да.

– Вы настоящий рыцарь, капитан.

– Идите к черту. Так что, договорились?

Позади раздались крики. Назаров оглянулся. Из «золотых врат» выпала Лада Белозерская. Поднявшись, она поднялась и пошатываясь побежала прочь. Назаров бросился к ней.

– Лада!

Девушка остановилась, отвела с лица растрепавшиеся волосы. На виске кровоточила ссадина, глаза были совершенно безумные. Назаров схватил ее за плечи, прижал, почувствовав, как она дрожит.

– Саша…, Сашенька, не пускайте их сюда, ни за что не пускайте…

– Тихо, тихо, конечно не пустим, – он повел ее к спускавшимся навстречу Межевому и Войтюку.

– Недолго, теперь недолго, – бормотала Лада, – врата закроются, потому, что я ушла, сбежала…, там страшно, там не люди…

– Да, я уже понял, – сказал Назаров.

Они поднялись повыше. Назаров увидел стоящую рядом с Кривокрасовым Марию Санджиеву.

– А вы откуда взялись?

– Ветром принесло, – отрезала Мария, – идите сюда, Лада. Присядьте вот здесь. Ну-ка, мужчины, оставьте нас, – скомандовала она.

Кривокрасов подхватил Назарова под руку, отвел в сторону.

– Лучше не спорь. Она только что из лагеря пришла, говорит, лагерь бомбили. Они с Умаровым издалека видели. Похоже, наши самолеты. Умаров услышал стрельбу и побежал сюда.

– Он успел вовремя. Как же это мы самолеты пропустили, хотя, не до этого было.

– Что немец сказал.

– Согласился, что надо держать оборону. Лада говорит – врата вот-вот захлопнутся. Надо продержаться.

– Попробуем.

Дрогнула земля, застонала под тяжестью извергающихся из «врат». Дружно ударили автоматы, хлопнули разрывы гранат, но на этот раз чудовищ было слишком много. Стремительно поднявшись к позициям немцев, они уже хозяйничали там. Автоматы захлебывались один за другим. Назаров мельком увидел поднявшуюся навстречу чудищам фигуру майора, с занесенной гранатой. Закричал Иван Межевой, пронзенный длинными когтями, старшина метался, как сумасшедший, ухватив винтовку за ствол, будто дубину, пока его не смяли туши чудовищ.

Назаров и Кривокрасов били из автоматов в упор, пока не кончились патроны. Кривокрасов рванул из кобуры «ТТ», встал, как в тире, выпуская пули одну за другой в оскаленные пасти, в глаза… Удар мощной лапы бросил его на скалу, Назаров, стреляя на ходу, бросился к нему…

Лада видела, как сомкнулись над ними тела чудовищ, закричала, попыталась вскочить, но сильная рука отшвырнула ее назад.

– Сиди, Лада, моя очередь.

Мария Санджиева шагнула навстречу обступавшим их тварям, внезапный порыв ветра взметнул ее волосы, окутал голову черным ореолом. Она подняла руки, направляя скрюченные пальцы в сторону чудовищ. Воздух сгустился вокруг нее, словно волна холода побежала по направлению к «вратам». Один за другим, на глазах потрясенной Лады, чудовища оседали на землю, распадаясь зловонными кусками. Чудовищный смрад падали окутал все вокруг, в глазах у девушки помутилось. Как сквозь туман она увидела, что Мария обернулась к ней… Нет, это была не она. Расширенные угольно черные глаза без белков светились зеленым огнем, волосы вились змеями, губы истончились, превращая злую усмешку в гримасу ярости.

– Ты сказала, они ждали тысячелетиями? – спросила та, кто недавно была Марией Санджиевой, – значит, и мертвых у них много. Сотни тысяч, миллионы, сотни миллионов, и все мои. Посмотрим, справятся ли живые с мертвецами! – она быстро направилась к «золотым вратам».

– Они сейчас закроются, – простонала Лада, – и тысячи лет будут закрыты.

– У меня есть время, – долетел до девушки резкий голос.

Стройная фигура быстро шагнула в «золотые врата» и почти тотчас свет стал меркнуть, замедлившие вращение камни поползли вниз, прижимая световой столб к земле. Через минуту они улеглись в оставленные несколько часов назад гнезда плотно, будто и не покидали их.

Мелко крестясь, Серафима Панова миновала почти распавшиеся останки чудовищ.

– Свят, свят, откель только нечисть взялась такая, – она подняла голову и увидела сидящую на откосе Ладу Белозерскую, – Ладушка, красавица моя, да что ж здесь приключилось?

Кряхтя, Серафима Григорьевна взобралась по оплавленным камням и остановилась, горько вздохнув – Лада сидела возле тела Александра Назарова, перебирая его волосы пальцами. Глаза у нее были закрыты.

– Ох, беда, ох, беда, – забормотала Серафима Григорьевна. – Эх, опоздала я чуток, – сказала она, приложив пальцы к холодной щеке Назарова, – а ты, Ладушка, поплачь. Слезы горе облегчают, а радость умножают.

Она присела на камень, подперла ладонью щеку. Лада прерывисто вздохнула, из глаз потекли слеза.

– Вот и хорошо, доченька, вот и правильно, – закивала Серафима Григорьевна, – а Сашеньку мы похороним как положено, и Мишаню похороним, – добавила она, увидев тело Кривокрасова. – И ребяток остальных, кого найдем, – она огляделась. – Да и пойдем потихоньку. Побредем с тобой в Кармакулы Малые, а лагерь-то обойдем стороной, лихо там, в лагере-то.

Василий Собачников подошел к краю обрыва, посмотрел на море. Далеко внизу покачивалась, ныряя в волнах узким корпусом, подводная лодка. Острый глаз шамана различил на палубе человека. Он стоял, привалившись к орудию и, казалось, искал что-то в море. Вокруг лодки резали волны плавники касаток, будто поджидая добычу.

Шаман обернулся к лагерю. Издалека мертвые тела были похожи на прилегших отдохнуть людей. Усталость свалила их, уложив группами и по одиночке, но скоро они встанут, и займутся обыденными делами.

Собачников спустился с обрыва к поджидающим его нартам.

– Нерчу, едем в стойбище.

– Едем, Василий. А к коменданту Саше не пойдем?

– Он ушел, Нерчу. Далеко. Ты встретишь его нескоро. Я хочу спросить тебя: если я стану жить в вашем стойбище, вы не прогоните меня. Если станут спрашивать: нет ли чужих, не укажете ли вы на меня?

– Нет, Василий, мы не скажем. Большой шаман несет радость людям.

– Спасибо, Нерчу. Едем.

Нерчу взмахнул хореем.

– Хо! Хо!

Эпилог

Москва, март 1961г.

– Вот так, а теперь запейте, – медсестра поднесла стакан, наклонила.

Она покорно выпила воду и вновь опустила голову на подушку. Сейчас придет слабость, сонливость, перестанут раздражать голоса птиц за окном.

Медсестра поправила одеяло и, услышав шум в коридоре, вышла из палаты.

Она хотела попросить ее прикрыть форточку, но от навалившейся слабости только вздохнула. Холодный воздух, стекая по окрашенным в белый цвет окнам, растекался по полу, достиг свесившийся с кровати руки, вызвал неприятный озноб.

Белый потолок, белые стены, капельница в ногах кровати – вечером ей поставят глюкозу и она опять уснет и уже не услышит, как иглу вынут из вены, погасят свет и закроют дверь на ключ до утра. А завтра то же самое: завтрак, таблетки, скучный разговор с Дмитрием Моисеевичем, обед, таблетки, сон, ужин, глюкоза в вену…

Время остановилось, умерло. День – ночь, сон – полуявь, сон…

Холод схватил за пальцы и она с трудом убрала руку под одеяло. Озноб снова пробежал по телу, она закрыла глаза, стараясь не шевелиться, чтобы сохранить ощущение тепла. И птицы… ну чего раскричались. Это воробьи. Наверное, за окном дерево, они сидят на нем и кричат… Где же сестра?

Дрожь сотрясла тело. Нет, так нельзя, надо просто решится, и сделать все самой. Она откинула одеяло, свесила с постели ноги. Голова закружилась, она переждала слабость и встала. Боже, какая я худая, и руки бледные, как у покойника… придерживаясь за спинку кровати, она сделала шаг к окну, перенесла руки на подоконник, облокотилась, тяжело дыша. Сейчас, отдохну, закрою форточку и лягу, согреюсь. Собравшись с силами, она выпрямилась, поднесла руку к форточке и замерла. За окном было бледно-голубое небо, голые ветви деревьев. Забытый запах свежести, крик птиц. Воробьи сорвались с ветки, упорхнули стайкой, на их место тотчас прилетели другие. Весна? Так пахнет влажная от стаявшего снега земля, пробивающаяся к солнцу трава, набухшие почки деревьев.

Что-то всколыхнулось в памяти, она поднесла руку ко лбу, пытаясь сосредоточиться. Такое же бледное небо, запах залитой водой земли, травы, крики птиц… Только тогда были другие птицы. Их было много, они кипели над…, над берегом, а внизу билось о скалы холодное море. Воспоминания обрушились камнепадом, мгновенными видениями казалось навсегда забытых лиц. Вот, вот промелькнуло одно лицо. Как она могла забыть его? Саша?

Слабость отступила, она вдохнула холодный весенний воздух, осмотрелась, будто впервые. Кровать, тумбочка, капельница. Почему я здесь? Я что, в больнице?

Твердо ступая босыми ногами по линолеуму, она подошла к двери, прислушалась и потихоньку приоткрыла. Коридор был пуст, возле двери на столике лежал журнал с записями дежурств, карандаш, газета. В дальнем конце коридора мелькнул белый халат, она отпрянула, словно боялась, что ее заметят. А чего я, собственно боюсь? Она решительно шагнула в коридор, подошла к столику, присела на стул. Журнал был испещрен записями дежурств, последняя запись, судя по всему, сегодняшняя. Девятое марта. А год? Почему-то ей стало важно узнать какой нынче год. Она отодвинула журнал, взяла газету. Знакомый шрифт, ордена… «Правда» девятое марта тысяча девятьсот шестьдесят первого года… Не может быть! Она огляделась, будто хотела, чтобы кто-то разуверил ее. Этого просто не может быть! Лихорадочно раскрыв газету, она впилась побежала взглядом по листам.

«Вчера состоялась встреча премьер-министров стран Содружества в Лондоне (до 17 марта). Хендрик Фервурд объявляет о том, что Южная Африка 31 мая выходит из Содружества. В Тананариве, Мадагаскар, проходит конференция политических лидеров Республики Конго; до 12 марта. Достигнута договоренность об образовании конфедерации 18 государств».

Не то, дальше:

«Космический корабль с подопытным животным: 9 марта 1961 года в Советском Союзе выведен на орбиту и в тот же день успешно совершил посадку в заданном районе четвертый космический корабль-спутник. Вес корабля без последней ступени ракеты-носителя 4700 килограммов. Высота перигея орбиты 183,5 километра, высота апогея 248,8 километра, наклонение 64 градуса 56 минут к плоскости экватора. На корабле была установлена кабина с подопытным животным – собакой Чернушкой и другими биологическими объектами, а также телеметрическая и телевизионная системы».

Господи, какие космические корабли?

«Далай-лама обращается в ООН с призывом восстановить независимость Тибета».

А это что?

«Сегодня на полигоне в районе архипелага Новая Земля, в научных целях, осуществлен атмосферный взрыв водородной бомбы мощностью пятьдесят мегатонн. В ходе эксперимента…»

Нет, только не там! Она почувствовала, как голова наполняется звоном, как дрожат руки, а сердце бьется неровно, с задержкой: остановится – снова забьется, опять остановится…

В глазах багровый туман. Гнев, ярость? Жалость, страдание? Закрашенное окно напротив, она переводит на него взгляд и стекло лопается, разлетаясь грязно-белым дождем, осколки бьют в стены. С треском вылетает рама, гнутся стальные решетки…

– Лада, Лада Алексеевна! Остановитесь!

Врач. Он должен сказать всем, он должен передать им: нельзя, нельзя ничего взрывать! Там же ворота, «Золотые врата»! Остановите их, мир рухнет, там ждут чудовища, остановите…

– Сестра, быстрее!

Держат за руку, протирают сгиб локтя чем-то холодным, укол, мягкий толчок в голову.

– Доктор, я вас умоляю: передайте…

– Хорошо, хорошо, я обязательно передам. А вы пока отдохните.

Свет тускнеет, голоса становятся глуше. Сон? Смерть? Пусть! Только остановите!

Врач посидел в кресле, с ненавистью глядя на телефон. Открыл ящик стола, вынул коньяк, налил в рюмку, выпил. Быстро, словно боясь передумать, набрал номер. Длинные гудки, наконец трубку сняли.

– Николай Андреевич? Да, это я. У «литерной» пациентки кризис, – врач слушал, морща лоб, на лбу проступили капельки пота. – Ну, если в подробностях: транквилизаторы подействовали довольно быстро. Как и было обговорено, «случайно» забытая газета с заметкой о ядерном испытании. Ничего конкретного не сказала, так, бред какой-то: нельзя взрывать, там, за вратами ждут чудовища. Да, сопровождался неконтролируемым выбросом энергии, слава богу, обошлось без жертв. Естественно, да, но до сего дня она ничего не помнила, и я полагаю…, да, конечно, продолжим. Думаю, память возвращается именно в кризисные моменты. Если вызывать слишком часто…, да, понял. Слушаюсь. Всего доброго, Николай Андреевич, – врач осторожно положил трубку на аппарат, вытер платком лоб.

Открыв сейф, он вынул коричневую папку, развязал тесемки и, достав прошитые листки, раскрыл на столе. Обмакнул ручку в чернильницу и четким почерком написал:

9.03.1961.

Пациентка Белозерская Лада Алексеевна, эксперимент «Золотые врата». В результате проведенных исследований выявлено …

ЧЕРНОЕ ТАРО

Глава 1

Начало осени выдалось жарким и вечер не принес прохлады после духоты знойного дня. Вымотанные жарой кони шли усталым шагом, вяло отмахиваясь от докучливых мух. Корнет Корсаков снял кивер[28], вытер рукавом доломана[29] мокрый лоб и оглянулся назад. Пятеро приданных ему казаков угрюмо, с видимым сожалением посматривали по сторонам из-под лохматых шапок. Смотреть было на что: распахнутые, а кое-где и сорванные с петель двери складов и магазинов так и приглашали заглянуть, проверить, не забыли ли чего хозяева при спешном отъезде. Купеческие особняки, лабазы, пустые торговые ряды… Как только пронесся слух, что Москву могут оставить население бросилось вон из обжитых квартир и домов, торопясь вывезти домашний скарб подальше от обреченного города. Насколько знал Корсаков, совет в Филях, на котором главнокомандующий принял решение оставить Москву, закончился только несколько часов назад, а впечатление было, будто горожане давно готовилась к подобной ситуации.

Западные окраины опустели, словно горячий ветер выдул людей, оставляя завоевателям пустые улицы, усеянные обломками мебели, обрывками бумаги, клочьями сена, тряпьем — всем тем, что бросали второпях уходившие жители. Изредка позади вспыхивала ружейная стрельба — авангард Мюрата[30] вступал на окраины древнего русского города.

Хорунжий[31] Головков поравнялся с Корсаковым и душераздирающе вздохнул. Корнет покосился на него.

— Водицы бы хоть свежей набрать, а Алексей Василич?

— Скажи уж: в домах пошуровать не терпится, — усмехнулся Корсаков.

— Ну, это, вроде как, тоже не помешает, — согласился хорунжий. — Все одно пропадет — не воры, так француз приберет. А казак с войны живет, коли уж возможность имеется.

— Возможности, как раз, и не имеется. Считай, приехали уже.

Копыта застучали по булыжникам Арбата. Здесь еще спешно грузили телеги, кареты, брички. Бегали дворовые, слышался детский плач, ругань.

Головков вытащил из кольца при седле пику, поддел валявшуюся в пыли шляпку французской соломки с пышным розовым бантом и, оглянувшись, бросил ее казакам. Один подхватил ее на лету, помял в грубых пальцах, погладил бант заскорузлой ладонью.

— Слышь, Семен, ты заместо шапки ее приспособь, — посоветовал хорунжий.

Казаки заржали, откидываясь в седлах. Семен, крепкий казак лет тридцати, с окладистой черной бородой, зыркнул на них чуть раскосым глазом, досадливо крякнул и отшвырнул шляпку в сторону.

— Вам бы все смех, — прово он, — а мне Варвара так наказала: без гостинца на порог не пущу.

— Ничего, казак, — успокоил его корнет, — война длинная будет, наберешь еще подарков. Эй, любезный, — окликнул он пробегающего мимо слугу в дорожном сюртуке, — дом князя Козловского не укажешь ли?

— По улице последний слева, господин корнет, — махнул рукой слуга, — а что, француз? Нешто заберет Москву?

— Уноси ноги, парень, — буркнул, проезжая, Головков.

— Э-эх, защитнички, — сплюнул слуга, — златоглавую на поругание отдаете!

— Ну, ты! — Головков замахнулся плетью.

— Хорунжий! — прикрикнул Корсаков.

Головков с неохотой опустил руку. Едущий следом Семен толкнул слугу конем, зверовато оскалился. Тот отскочил назад, угрюмым взглядом провожая казаков.

— Привыкайте, Георгий Иванович, — Корсаков вынул из кивера султан, подул, расправляя белый заячий мех, воткнул в головной убор и, отведя руку, полюбовался, — еще не того наслушаемся. Моя б воля — встать под Москвой насмерть, костьми лечь, а не пустить Буонапартэ в город.

— Костьми лечь — дело нехитрое, а дальше что? Михайла Ларионович правильно рассудил: перво-наперво армию сохранить, резерв обучить. Вот осень уже, а там и зима. Завязнет супостат, ни еды, ни фуража — позади сами все разорили, а с голоду много не навоюешь. Погоним француза, помяните мое слово, Алексей Василич.

— Тебя послушать, так и воевать не надо, — поморщился Корсаков, — рассыпаться по лесам да обозы хватать. Не по чести это. Сойтись грудь в грудь, глаза в глаза! Штык на штык, клинок на клинок, вот это по мне, — он попытался взбить едва пробившиеся усы, — чтобы ветер в ушах, чтобы картечь в лицо!

— Не приведи Господь, — Головков перекрестился, — я, слава тебе Боже, и ветру нахлебался, и картечью наелся. Еще под Прейсиш-Эйлау[32]. У нас, на Дону, как сполох[33] объявили, Матвей Иванович[34] матерых казаков собрал в первые полки. У всех семьи, дети. За землю лечь все готовы, а ляжем мы, кто детей поднимет? Тут с умом надо — и ворога заломать, и самим живу быть.

Корсаков надел кивер, опустил подбородный ремень с золотой чешуей. Пропуская четверых мужиков, тащивших роскошную кровать, придержал коня.

— Я бы на войну семейных не брал, — сказал он категорично, — удали в вас мало.

Головков зло блеснул глазами.

— Напрасно вы так, господин корнет.

— Ладно, не обижайся, Георгий Иванович, это я к слову. Оставь казака в начале улицы — не ровен час французы нагрянут.

Хорунжий отъехал к своим, переговорил коротко. Одни казак спешился, отвел коня к брошенной телеге без колеса и, накинув повод на оглоблю, присел на козлы. Головков погрозил ему кулаком.

— Смотри, Митяй, чтоб с улицы ни ногой.

— Ладно, — лениво протянул казак.

Дом князя Козловского, расположенный за ажурной чугунной оградой, напоминал небольшой дворец. Ворота были приоткрыты, ветер гонял по мощеному камнем двору обрывки бумаг. Возле крыльца стояла запряженная парой лошадей коляска. Видно, хозяйское добро отправили раньше, а сам князь отъезжать не торопился. В окне второго этажа мелькнул силуэт мужчины в черном кафтане.

Корсаков спешился возле крыльца, передал повод казаку и, взойдя по широким мраморным ступеням, взялся за медную массивную ручку, когда дверь отворилась.

— Чего угодно, господа, — мужчина в черном вежливо поклонился, однако встал так, чтобы загородить дорогу.

У него было бледное лицо, прилизанные редкие волосы. Запавшие покрасневшие глаза смотрели настороженно.

— Лейб-гвардии гусарского полка корнет Корсаков. Прибыли для сопровождения его сиятельства князя Козловского.

Мужчина с сомнением оглядел казаков, скользнул взглядом по усталым лицам.

— Секретарь его сиятельства, — представился мужчина, шагнув в сторону. — Проходите господа, я доложу Николаю Михайловичу.

Корсаков первым шагнул в прохладу дома. Казаки, привязав лошадей к перилам крыльца, гурьбой ввалились следом. Оглядев улицу, мужчина прикрыл дверь и направился к лестнице на второй этаж. В пустом вестибюле его шаги звучали гулко, отдаваясь эхом от голых стен и мраморного пола.

— Слышь, милый, — кашлянув, сказал ему в спину Головко, — нам бы коней напоить.

— Я распоряжусь, — не оборачиваясь ответил мужчина.

Казаки разбрелись по залу, разглядывая позолоту стен, фигурную лепнину на потолке. Корсаков притопнул по зеркальному полу, представил, как отражались в нем пышные платья дам, вицмундиры кавалеров — о приемах у князя Козловского ходили легенды, и вздохнул. Когда еще придется склониться в поклоне, предваряя тур вальса, отвести даму к распахнутому окну, а после котильона, прощаясь, украдкой сорвать быстрый поцелуй…

Свечи уже сгорели на две трети, образовав на серебре подсвечника гроздь полупрозрачных слез. В неподвижном воздухе язычки пламени горели ровно, ярко освещая небольшой полированный стол красного дерева, стоявший возле побеленной стены.

Николай Михайлович Козловский, тучный, с немного одутловатым лицом, сидел за столом, подавшись вперед в удобном широком кресле. В левой руке он держал колоду карт, размером почти в два раза больше обыкновенных игральных. Странные рисунки, напоминавшие изломанные страданием фигуры с картин Иеронимуса Босха, заставляли его то поджимать губы, то морщиться, как от беспокоящей зубной боли. Не торопясь, помаргивая маленькими глазками под набрякшими веками, он выкладывал карты перед собой на стол, чуть слышно комментируя получающийся расклад.

— Туз земли ляжет слева, семерка мечей рядом, и тогда Глупец остается один… девятка огня внизу, король воды… и что в итоге? — князь выложил последнюю оставшуюся карту в пустую ячейку пасьянса. — Все то же самое…

Несколько мгновений он смотрел на получившуюся комбинацию, потом взял стоящий на столе бокал, наклонил его в одну сторону, в другую, смачивая напитком стенки. Пламя свечей, дробясь в хрустальных гранях, ненадолго привлекло его внимание. Покатав напиток во рту, он проглотил его, кряхтя дотянулся до вазы с фруктами и, выбрав персик, аккуратно разделил его на части серебряным ножом. Съев кусочек персика, он вытер липкие от сока пальцы салфеткой, собрал карты и раскрыл на столе толстый прошитый блокнот с золотым обрезом. Выбрав гусиное перо из кучки лежавших на столе, Николай Михайлович придирчиво осмотрел кончик и, попробовав его на бумаге, обмакнул в серебряную чернильницу. Почерк у него был тяжелый, с наклоном влево, но четкий и разборчивый. Странные угловатые значки, напоминавшие то ли руническое, то ли шумерское письмо, заполняли строку за строкой — видно было, что подобная тайнопись для князя привычна. Дописав очередную строку, он отложил перо и снова взялся за колоду.

— C'est plus simle que ca, — пробормотал он, — да, чересчур… чтобы вот так, без проверки…

Пламя свечей дрогнуло, тени на стенах затрепетали. Князь немного повернул голову, покосился за плечо.

— Сильвестр, я просил не тревожить.

— Прошу прощения, ваше сиятельство. Прибыли казаки для сопровождения под началом корнета лейб-гвардии гусарского полка, — мужчина в черном остановился, на пороге, чуть склонив голову в поклоне, — воды просят.

— Так дай воды, — чуть раздраженно ответил Козловский. — Скажи: собирается князь, вскорости поедем. Вина предложи, да смотри, немного. Как бы не упились казачки.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — секретарь с поклоном отступил за дверь.

Николай Михайлович вновь разложил карты, сверил расклад с записями в блокноте и тяжело вздохнул.

— Да, судьбу не обманешь, — чуть склонив голову, он уставился на пламя свечей. Взгляд его стал мутным, пустым. Казалось, что старый князь заснул с открытыми глазами. — Два века… Два века, без десяти лет…

Словно очнувшись от звуков собственного голоса, князь собрал карты в футляр, поболтал остатки коньяка в бутылке, отставил ее в сторону и, с трудом склонившись из кресла, вытащил из ящика подле кресла новую.

— Сильвестр! — оборотившись в сторону двери, негромко позвал он, уверенный, что его услышат.

Секретарь неслышно возник в дверном проеме.

— Открой-ка, — князь указал толстым пальцем на бутылку.

Под сколотым сургучом на горлышке блеснуло золото. Аккуратно подцепив края, Сильвестр привычно снял полурасплавленный луидор, вытащил пробку и, наполнив бокал на треть, встал за креслом, ожидая приказаний. Николай Михайлович погрел бокал в ладонях, наслаждаясь ароматом, поднес к лицу, сделал маленький глоток.

— Да, пожалуй, пора, — он отставил коньяк, с натугой приподнялся в кресле. Секретарь с готовностью поддержал его под локоть, — Ты, Сильвестр, прибери тут, а коньячок и книги захвати, — князь указал на фолианты, лежавшие на столе.

— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — Сильвестр взял книги подмышку, сунул блокнот за пазуху, протянул было руку к футляру с картами.

— Записи возьми, коли решил судьбу перехитрить, а карты оставь. Ничего уже не изменить, — остановил его князь.

Сильвестр вздрогнул, поймав на себе пристальный взгляд хозяина.

— Как угодно.

— Два века, без десяти лет, — проговорил Николай Михайлович, назидательно вскинув указательный палец.

Чуть помедлив, секретарь медленно склонил голову. Князь дождался, пока он выйдет из комнаты, плотно притворил дверь и обернулся к ожидавшим в кабинете двум слугам в темных камзолах со сдержанными маловыразительными лицами. На полу возле них лежали стопки кирпичей и ведра с раствором.

— Ну, за работу, ребятушки, — Николай Михайлович прошел к креслу возле окна, уютно в нем расположился и дал знак секретарю. Сильвестр подал ему бокал и встал рядом, по знаку князя подливая время от времени коньяк.

Позвякивали о камень мастерки в руках слуг, переговаривались на улице казаки, поившие коней. Мимо дома проезжали кареты и повозки соседей, отъезжающих в загородные имения. Николай Михайлович изредка кланялся, отвечая на приветствия.

Небо над крышами синело, исподволь наливаясь ночной темнотой, горели в вышине редкие облака.

Князь пальцем поманил секретаря поближе, Сильвестр склонился над его плечом.

— Ежели сподобишься судьбу перехитрить, доставь записи князю Новикову. В чужие руки не давай — непременно уничтожь. А на словах Николаю Ивановичу передай: изменить ничего нельзя, надо ждать. Два века без десяти лет.

— Слушаю-с.

Козловский вновь откинулся в кресле и, казалось, задремал. Секретарь зажег несколько свечей в настенных подсвечниках, поторопил слуг, заложивших стену кирпичом и теперь покрывающих кладку раствором.

— Все побелить, оклеить тканью, чтобы ни следа не осталось, — строго проговорил он вполголоса, — здесь погоди замазывать. — Подойдя к Козловскому он негромко кашлянул, привлекая внимание, — все подготовлено, ваше сиятельство.

— Ага, — встрепенулся князь.

Выбравшись из кресла, он подошел к стене, придирчиво осмотрел работу, протянул руку к секретарю. Тот вложил ему в пальцы угольный карандаш. Взмахом приказав всем отойти, князь уверенной рукой начертал на кладке опрокинутую пентаграмму, окружил звезду буквами еврейского алфавита и, закрыв глаза, зашептал едва слышные заклинания. Наконец, закончив ритуал, он шагнул назад, обернулся к слугам и протянул им руку. Силвестр и работники по очереди приложились к перстню в виде головы человека и, склонившись в глубоком поклоне, застыли, ожидая приказаний.

— Заканчивайте, ребятушки, а нам, Сильвестр, пора. Сходи-ка, проверь коляску, конвой разбуди, коли спят.

Секретарь поспешил выйти из кабинета. С улицы донесся топот. Николай Михайлович подошел к окну. Во двор влетел казак, спрыгнул с коня, взлетел по ступеням крыльца. С первого этажа послышались возбужденные голоса, дверь кабинета распахнулась.

— Ваше сиятельство, французы у Дорогомиловской заставы, — Сильвестр нервно облизывал губы, бледное лицо было покрыто потом.

— Идем, голубчик, уже идем, — кивнул Козловский.

Душная ночь обволакивала путников. Князь Козловский дремал в коляске, Сильвестр старался править осторожно и без нужды лошадей не погонял. В лабиринте узких улочек Китай-города заблудились и потеряли часа два, пока казаки рыскали по домам в поисках оставшихся жителей. Наконец вытащив из дома заспанного купца, не решившегося бросить магазин, вызнали дорогу и поехали дальше. В третьем часу миновали Никольские ворота, возле которых суетились солдаты. Усталый капитан на вопрос Корсакова пробурчал что-то невнятное: мол, приказ командующего об оставлении города касается всех, а он с командой эвакуирует артиллерийский склад.

— Советую и вам, господа, поторопиться, — добавил капитан, с благодарностью выпив предложенный ему князем бокал коньяку, — арьергард Милорадовича к утру оставит город, а французы ждать не будут.

Утро встретили на окраине, среди утопавших в садах деревянных домиков. Корсаков клевал носом, то и дело встряхивая головой, чтобы отогнать подступающую дремоту. Хорунжий подъехав к забору, перегнулся с седла и, сорвав несколько яблок, предложил пару корнету. Корсаков потер яблоко о рукав доломана и с хрустом раскусил. Кислая влага освежила и прогнала сон.

— Ваше благородие, — один из казаков, ехавший в арьергарде, поравнялся с ними, — гляньте! Кажись, пожар.

Корсаков развернул коня, Козловский приподнялся в коляске, хорунжий крепко выругался. Луна уже зашла и над Москвой вставало багровое зарево, гасившее крупные, будто огоньки свечей, звезды.

— Похоже в Замоскворечье, — тихо сказал Сильвестр.

— Нет, ближе, — не согласился Козловский, — это, по всему видать, на Басманной. Склады с лесом, не иначе. Слыхал я, что князь Растопчин грозился пожечь Москву, чтобы супостату не досталась, но без высшего соизволения вряд ли бы он решился.

— Значит было соизволение, — пробурчал Головков, — эх, добра то сколько пропадет!

— Все, едем дальше, — скомандовал Корсаков. — Далеко ли до усадьбы, ваше сиятельство?

— К вечеру доберемся, господин корнет.

— Ну, к вечеру, так к вечеру, — вздохнул Корсаков, посылая коня вперед.

— Что, не терпится в полк вернуться? Прекрасно вас понимаю, молодой человек. Сам таким был. Я ведь и с Суворовым, Александром Васильевичем, на Кубани побывал, и с Михаил Ларионовичем, нынешним командующим, знаком был близко. Хороший командир, только под старость осторожен больно стал.

— Вот-вот, — горячо поддержал его Корсаков, — слышал я, как немец Клаузевиц, при штабе состоящий, то же самое сказывал. Да и наши генералы молодые ропщут. Раевский, к примеру, Ермолов. При Бородине всего-то и оставалось навалиться чуть-чуть и побежал бы француз! Ан нет, отступление сыграли.

— Что нам немец штабной, — проворчал Головко, ехавший с другой стороны коляски, — они русскую кровушку не жалеют. А генералы молодые потому и рады голову сложить, что молодые…

— Ты же сам в рейд[35] по тылам при Бородине ходил, Георгий Иванович, — перебил его Корсаков, — уже и обозы рядом были, да что обозы, самого Буонапартэ захватить могли!

Козловский, откинувшись на подушках, переводил взгляд с одного на другого, с любопытством прислушиваясь к спору.

— Разве ж это рейд! Так, безделица, — отмахнулся хорунжий, — резервный полк разогнали, да обозников порубали. Ну, итальянцев пощипали немного. Шашками много не навоюешь, а артиллерию позабыли. Чуть конные егеря, да пехота подступили — так и отбой играть. Матвей Иванович сильно недоволен был, слыхал я.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Корсаков, — генерал-лейтенант Уваров[36] посчитал, что задачу мы выполнили, время выиграли, резервы французские на себя оттянули.

— А мне говорили, — вмешался князь, — что за Бородино единственные из генералов только Матвей Иванович, да Федор Петрович наград не получили.

— C'est inoui![37], но, к сожалению, это так, — подтвердил Корсаков, — офицеры корпуса в недоумении, чтобы не сказать: в негодовании! И все же я полагаю, что Бородино мы по меньшей мере не проиграли, хотя могли и выиграть! Если бы не…

Земля под копытами коней ощутимо дрогнула, низкий басовитый гул возник со стороны Москвы, раскатился, будто отдаленный гром, заставив всех обернуться. Казалось, даже свет занимающейся зари погас, отступив перед огромным заревом, на несколько мгновений осветившим окраины города. Хорунжий перекрестился, Козловский задумчиво кивнул, словно подтверждая свои мысли.

— Sapristi![38] — воскликнул Корсаков, — что это было?

— А помните, mon chere[39], артиллерийского капитана возле Никольских ворот? — отозвался князь, — похоже, он неплохо выполнил свою задачу — там были пороховые склады. Думаю, Михаил Ларионович прикрывает таким образом отступление армии.

— Вы, похоже, одобряете действия командующего?

— Я старый человек, господин корнет, всякого навидался. В утешение могу вам сказать, что дни Наполеона сочтены. Мне сказали об этом карты.

— Карты? — скривился Корсаков, — можно верить картам только военным — по себе знаю. Я на редкость неудачлив в игре и не верю ни гадалкам, ни пророкам. Мне, например, одна цыганка нагадала, что мне надо бояться металла. Эка невидаль! От чего же принимать смерть военному человеку, как не от стали?

— А знаете, господин корнет, — Николай Михайлович внимательно посмотрел на него, — гадалка имела ввиду нечто другое. Металл дарует вам славу, но и великое бесчестье, — голос князя стал глухим, глаза затуманились, — вы посягнете на то, за что нынче готовы отдать самое жизнь вашу…, — голос его прервался, он откинулся в коляске, — Сильвестр, блокнот, скорее… пиши…

— Что, что такое? — забеспокоился Корсаков, видя, как лицо князя покрывается смертельной бледностью.

— Вот мать честная, — Головков слетел с коня, — подскочил к коляске, — никак, отходит князь.

Секретарь остановил его и присел рядом с Николаем Михайловичем, приготовив блокнот и карандаш.

— Тише, господа. С его сиятельством это случается, — склонившись к старику, он попытался разобрать едва слышный шепот.

— …милостью Государя-императора,…помятуя о доблести, проявленной… полковника лейб-гвардии…,…смертную казнь и приговорить к гражданской казни с лишением дворянства, чинов и наград, прав собственности… разжалованию в рядовые… прохождением в Сибирском корпусе…

— Что он говорит? — Корсаков свесился с коня, оперевшись о дверцу коляски.

— Тихо, — зашипел Сильвестр, однако князь уже замолчал, тяжело дыша.

Секретарь достал из дорожного кофра флягу с водой, вылил на ладонь и брызнул князю в лицо. Козловский вздрогнул, лицо его постепенно обретало нормальный цвет, унялась дрожь губ, веки затрепетали и он, медленно открыв глаза, огляделся. Сильвестр поднес к его губам флягу, князь сделал несколько глотков воды.

— Все… записал? — с трудом спросил он.

— Все, ваше сиятельство, — подтвердил секретарь.

— Хорошо. Давайте-ка, братцы, передохнем немного, — попросил он, посмотрев на Корсакова и Головко.

Корнет и Сильвестр помогли ему выйти из коляски, отвели на несколько шагов от дороги.

От земли поднимался туман, ночь уходила на запад, воздух посвежел и был неподвижен. Князь отстранил руку Корсакова и присел прямо в мокрую от росы траву.

Казаки, спешившись, доставали из седельных сумок нехитрую снедь: хлеб, вяленое мясо.

— Ты, дружок, неси сюда, что там у нас покушать, — обратился к секретарю Николай Михайлович, — а вы, господа, присоединяйтесь. Буду сердечно рад, коли не побрезгаете. И казачков зовите.

Сильвестр сноровисто расстелил на траве скатерть, с натугой вытащил из коляски кофр и принялся выгружать из него припасы. Головко только крякал, глядя на такое богатство: первым делом на скатерти возник хрустальный графин в окружении серебряных стопок, рядом, в фарфоровых тарелочках устроились нарезанная до прозрачности копченая осетрина, балык из стерляди, копченый окорок и нежнейшая буженина. В фаянсовых плошках расположились маринованные маслята, паштет из гусиной печени, паюсная икра. На широкое блюдо Сильвестр разложил крупно порезанные помидоры и огурцы, пучки зеленого лука, на отдельной салфетке поместился порезанный каравай. Завершив картину полуведерным кувшином кваса, секретарь отступил, залюбовавшись собственной работой.

— Прошу к столу, господа, — пригласил князь.

Сильвестр разлил водку, офицеры и князь чокнулись за победу русского оружия, казаки молча махнули по стопке, под ободряющие советы Козловского набрали со скатерти закуски и отошли в сторону.

Когда утолили первый голод, князь предложил выпить за погибель супостата, придет ли она от православных воинов, или от негостеприимства российского Отечества. Головко хитро взглянул на него.

— Вы, ваше сиятельство, будто все наперед знаете.

— Эх, господин хорунжий, — князь не спеша выпил водку, — долгие лета — многие знания, многие знания — многие беды. Судьбы наши предрешены так же, как и судьба этой военной компании. Слышали такие слова: все, что с нами случится, уже записано на листах наших судеб и ветер времени, играя, переворачивает страницы.

— Красиво, — одобрил Головко, — это, ежели по нашему сказать: человек предполагает, а бог располагает.

— Верно.

— Вы и свою судьбу знаете, ваше сиятельство? — спросил слегка захмелевший корнет.

— Давайте, господа, без титулов. Зовут меня Николаем Михайловичем, прошу так и обращаться. Да, Алексей Васильевич, к сожалению, я знаю свою судьбу. Ждет меня смерть от камня , — спокойно сказал князь, — а вот Сильвестр, — он указал на секретаря, — хоть и не военный человек, как вы, и жутко боится всяческого оружия, погибнет от летящего металла . Как — не знаю, но от летящего металла .

— Ваше сиятельство, — жалобным голосом сказал секретарь, — вы же обещали не напоминать.

— Ну, прости ради Бога, дружок.

Корсаков рассмеялся, откинулся на спину, разбросал руки, глядя в высокое голубое небо.

— И когда же сбудется ваше предсказание, Николай Михайлович? Нет, не говорите! Даже думать о смерти в такой день не хочется.

Козловский грустно усмехнулся и промолчал.

Попетляв среди сжатых полей и начинающих желтеть березовых рощ, дорога нырнула в сосновый бор. Солнце накалило золотые стволы, пахло смолой и хвоей. Копыта коней мягко ступали в мелкой дорожной пыли.

Князь вынул из кармашка брегет, щелкнул крышкой. Затейливая мелодия вывела хорунжего из сонного состояния. Он восхищенно цокнул зыком.

— Вот ведь какая штука мудреная. И который же час, позвольте спросить?

— Почти три по полудни, — ответил Козловский, — часам к шести будем на месте, господа.

По деревянному мосту перебрались обмелевшую речушку. Дальше дорога раздваивалась. Казак, которому в Москве хорунжий презентовал соломенную шляпку, спешившись, рассматривал следы на перекрестке. Головко дал знак Сильвестру придержать коней, тот натянул вожжи, коляска остановилась.

— Что там, Семен? — спросил хорунжий.

— Разъезд, кажись, — казак, присев на корточки, растер в ладони горсть дорожной пыли, — чуток нас опередили.

— Ну так что?

— А вот, глянь, Георгий Иванович. Подковы не наши и гвозди вишь как лежат.

— Думаешь, француз?

— Да кто ж его знает. Вроде бы и далеко от француза оторвались, а там, как Бог положит.

Головко вернулся к коляске. Князь, достав табакерку, отправил в левую ноздрю понюшку табаку, подышал часто, утер слезинку и посмотрел на него.

— Не желаете, Георгий Иванович?

— Благодарствуйте, не приучен.

— Вот и господин Корсаков отказывается, — сокрушенно сказал Козловский, — эх молодежь. А зачем остановка, позвольте спросить?

— Похоже, впереди французский разъезд.

— Много их? — спросил Корсаков.

— Не больше десятка, господин корнет. Свернули направо не далее, как час назад, — ответил Головко.

— Куда ведет эта дорога, Николай Михайлович?

— Дорога? — переспросил, нахмурившись, Козловский, — это на Павлов посад, а нам левее, на Караваево. Там, на слиянии Клязьмы и Шерны деревенька моя, имение, еще дедом обустроенное. А вы, корнет, похоже, желаете француза догнать?

— Вы правы князь, — Корсаков пустил подбородный ремешок, снял и приторочил к седлу ментик, — не годится врага в тылу оставлять. Хорунжий, собери казачков своих, проверьте оружие, — он вынул из седельных кобур пистолеты, проверил шомполом заряд, — а вы езжайте потихоньку, князь. Уверен, мы скоро вас нагоним.

— Ну что ж, знать судьба такая, — прошептал Козловский.

Хорунжий с неохотой подозвал казаков, объяснил задачу. Казаки хмурились. Корсаков, горяча коня, вырвался к перекрестку.

— Ну, чего ждем, господа казаки?

— Езжайте, Георгий Иванович, — кивнул хорунжему Козловский, — что написано — то и сбудется.

— Эх, — с горечью пробормотал Головко, — дал же Бог командира. Вы не беспокойтесь, Николай Михайлович, мы быстро обернемся, — пообещал он, с места посылая коня в галоп.

Казаки пролетели следом, обдавая князя запахом лошадиного пота и взметнувшейся из-под копыт пылью.

— Пожелайте удачи, князь, — крикнул, поднимая коня на дыбы, Корсаков.

— Езжайте уж, корнет, — пробормотал Козловский, — ваша смерть еще далеко.

После двадцати минут скачки, корнет осадил коня. Дорога, выходя из леса на простор полей, просматривалась далеко и была пустынна, будто по ней испокон веку никто не ездил. Семен, не спешиваясь, проехал вперед, высматривая следы.

— С ночи никто не ездил, — доложил он хорунжему.

— Не иначе, лесом пошли, — сказал Головко.

Корсаков выругался, привстал на стременах.

— Да, но в какую сторону?

Хорунжий пожал плечами.

— Воротимся к мосту, где князя оставили, если след, в лес ведущий есть — казак его всегда отыщет.

Рассыпав казаков вдоль обочины, они повернули назад, двигаясь неспешной рысью. К дороге выходило множество тропинок, но то были звериные тропы, которые можно оставить без внимания. В одном месте Семен спешился, ведя в поводу коня, углубился в лес, но вскоре вернулся.

— Натоптали, вишь, тропу — чисто тракт проезжий, — пожаловался он хорунжему, — небось местные по грибы-ягоды шастают, но француза тут и близко не было.

Головко догнал едущего впереди Корсакова.

— Что на сердце у меня неспокойно, Алексей Василич. Может, поспешим?

— Успеем, — беспечно отозвался корнет, — князь торопиться не будет — кони устали, да и сам в летах немалых.

— Я не к тому. А ну, как француз на него наскочит?

— Ты сперва найди их, французов.

— Ваше благородие, — позвал Семен, — следы. Вроде, те же, что у моста. Точно, конные шли. Поначалу гурьбой, а потом цепочкой растянулись.

— Семен, вперед пойдешь. Возьми еще Митяя. Остальные с тылу. Ну, Алексей Василич, с Богом?

— Вперед!

Плавный ход коляски укачал князя Козловского и Сильвестр, в очередной раз оглянувшийся, чтобы спросить, не надо ли чего, промолчал, причмокнул, понукая лошадей и поудобней устроился на козлах. Еще какой-нибудь час-полтора и они будут в имении. Там, все же, спокойней, чем на лесной дороге. Ладно французы — европейская нация, а ну, как мужики озоровать начнут под шумок? Ограбят, а то и жизни лишат не за понюшку. Сам-то он с малолетства при князе. Николай Михайлович самолично его в секретари себе готовил: наукам обучал, даже языку французскому, как в благородном обществе принято.

В тени деревьев было относительно прохладно, солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, делал дорогу пятнистой. Впереди путь перебежала лиса, мелькнула рыжим мехом в орешнике и затерялась в чаще. По зиме надо бы охоту сладить, подумал Сильвестр. Эх, жалко князь постарел, а ведь раньше, бывало, и на волков облавы устраивали, по полсотни гостей наезжало, да все со своими сворами, доезжачими, загонщиками.

Сильвестр посмотрел в лес, откуда вынырнула рыжая плутовка и почувствовал, как сердце ухнуло в пятки и дыхание перехватило: поверх подлеска, смутно видимые на фоне темной чащи, на него смотрели всадники в темно-зеленых мундирах. Лихие усы перечеркивали суровые лица над оранжевыми, с зеленой выпушкой, воротниками.

Перепуганному секретарю даже показалось, что он разглядел жестокие прищуренные глаза под низко надвинутыми кольбаками.

У секретаря мелькнула мысль, что надо бы равнодушно отвернуться, сделав вид, что ничего не заметил — не станут французы нападать на коляску с явно штатскими лицами, но руки помимо воли тряхнули вожжи, а из пересохшей глотки вырвался отчаянный крик.

— Н-но, пшел! Пошли, родимые!

Привстав на козлах, он хлестнул что было мочи лошадей. Кони взялись вскачь, тревожно кося черными глазами на перепуганного возницу. Вся напускная чопорность и слетела с Сильвестра, как пух одуванчика от порыва ветра — теперь это был просто деревенский мужик, в панике пытающийся спасти свою жизнь.

Князь Козловский, очнувшийся от дикого крика, привстал в коляске и оглянулся. Французы, ломая подлесок, вырвались на дорогу и бросились в погоню, нещадно терзая коней шпорами.

Поминутно оглядываясь, Сильвестр нахлестывал коней. Егеря на скаку прикладывались к карабинам. Фуражка слетела с секретаря и встречный ветер мгновенно высушил вспотевшее лицо, взбил редкие прилизанные волосы на голове. Раздалось несколько выстрелов. Пуля пробила коляску рядом с князем.

Лес впереди поредел, стал светлым, прозрачным. Сквозь просветы деревьев стало видно широкое поле.

Сильвестр похолодел: на ровной местности французы охватят с двух сторон — в лесу деревья мешали, подстрелят лошадей и все, останется только молиться. Так и случилось. Вырвавшись на равнину, конные егеря рассыпались веером, офицер, скакавший шагах в десяти впереди всех, вытянул руку с пистолетом. Грохнул выстрел, правая лошадь заржала, шарахнулась в сторону, увлекая коляску на обочину. Ноги ее подкосились и она грянулась оземь, перевернувшись через шею, забилась, путая постромки. Коляска налетела на нее, пошла боком и опрокинулась. Князя выбросило из коляски, мелькнула трава, голубое небо…

Сильвестр вылетел с козел, как камень из пращи, но упал удачно и, успев подставить руки, покатился по траве. Едва остановившись, он перевернулся, приподнялся на колени. В глазах все плыло, но он успел увидеть летевшего на него французского офицера с занесенной для удара саблей.

Сцепив пальцы в замок, Сильвестр выбросил руки над головой, повернув их ладонями наружу.

— Chez moi, les enfants de la veuve![40] — крикнул он срывающимся голосом.

Офицер на полном скаку осадил коня. Почти ударившись крупом о землю, конь присел, выбросил передние ноги.

Последнее, что увидел Сильвестр — летящая в лицо подкова с блестящими звездочками гвоздей. Копыто ударило его в лоб и он, закатывая глаза, рухнул на спину.

— Mon Dieu![41] — офицер соскочил с коня и бросился к нему.

Кровь заливала лицо секретаря, сквозь содранную кожу белела кость. Офицер сорвал с пояса флягу, открыл и опрокинул ее на голову Сильвестра. Вода, окрашиваясь кровью, потекла по лицу. Секретарь пришел в себя и, судорожно схватив француза за рукав, прошептал:

— Qu'avec le prince?[42]

— Malheureusement, il est mort[43], — ответил офицер, взглянув на спешившихся егерей, окруживших коляску и неподвижно лежавшего на обочине Козловского.

— Il est nИcessaire de supprimer les papiers[44], — едва слышно сказал Сильвестр, доставая из-за пазухи блокнот.

— Ne s'inquiИtez pas, je ferai tout[45], — успокоил его француз, поднося к сердцу правую руку с прижатыми к ладони пальцами.

— Благодарю тебя, брат, — прошептал Сильвестр.

Глаза его закатились, по телу пробежала дрожь. Офицер провел ладонью по его лицу, закрывая глаза и осторожно опустил на землю.

Когда Корсаков с казаками появились на опушке леса, все было кончено — егеря, раскрыв дорожные чемоданы, рылись в вещах, офицер, стоял чуть в стороне, спиной к лесу.

— Опоздали, — с досадой сказал Корсаков.

— Ничего, сейчас загнем им салазки, — пообещал Головко, — выстрелы слышали? Значит, карабины разряжены. Пики к бою, — скомандовал он.

Пятеро казаков молча вылетели из леса и, пригнувшись к шеям коней, понеслись на французов. Корсаков скакал впереди, чуть отведя саблю в сторону. Занятые дележом добычи, егеря заметили нападавших, когда они были в двух десятках шагов. Казаки вихрем налетели на заметавшихся французов.

Схватка была короткой. Головко на скаку метнул пику, пронзив кинувшегося к лошадям егеря. Кто-то пытался отбиться саблей, но Корсаков выстрелом в упор уложил его, Митяй и Семен легко догнали двоих бросившихся к лесу, взметнулись сабли.

Офицер, успел вскочить в седло, но конь, получив удар пикой, встал на дыбы и сбросил всадника. Француз, поднявшись на ноги, выхватил саблю и, оскалившись, закружился, пытаясь помешать казакам приблизиться.

Корсаков выехал вперед.

— Он какие-то бумаги рвал, ваше благородие, вон, книжка валяется, — сказал Семен.

— Сейчас узнаем, что за бумаги. Князь жив?

— Преставился, царство ему небесное. Аккурат виском о камушек приложился, сердешный.

— Черт, — пробормотал Корсаков, — неужели он был прав. Самое время проверить свою судьбу. CИdez![46], — крикнул он, обращаясь к французу.

Офицер высокомерно усмехнулся.

— Jamais![47]

— Чего он говорит? — спросил Головко.

— Что не сдастся.

— Дело хозяйское, — пожал плечами хорунжий, — ну-ка, ребята…

— Постой, — остановил его корнет, — так не годится. Хочет умереть, так я предоставлю ему эту возможность, — он спрыгнул с коня.

— Алексей Василич, да вы в уме ли? Никак поединок ему предложить хотите?

— А, вот проверю: может, мне только в карты не везет?

— Да что же это такое, господин корнет? Или вы и впрямь смерти ищете? — рассердился хорунжий.

— Не мешай, казак, — Корсаков отсалютовал французу, — Le cornette Korsakov, la garde impИriale le rИgiment de hussard[48].

— Le lieutenant Djubua, la compagnie Иlitaire du septiХme konno-rИgiment de chasseurs Ю pied[49], — ответил француз, поднимая саблю.

— Тьфу, мать вашу, — выругался Головко, — так и знайте, господин корнет, о вашем поведении беспременно по команде доложу.

— Сделай милость, Георгий Иванович, доложи, — усмехнулся Корсаков, — а теперь не мешай.

Хорунжий сделал знак и казаки нехотя подали коней назад, освобождая место для поединка.

Корсаков воткнул саблю в землю, снял с плеча перевязь с лядункой[50], не спеша расстегнул доломан[51], снял и бросил его на землю. Следуя его примеру, француз освободился от мундира, оставшись в темно-зеленом жилете и такого же цвета панталонах с белыми лампасами. Отстегнув от пояса ташку[52] и ножны, корнет положил их рядом с доломаном и, взяв саблю, сделал несколько «восьмерок», разминая кисть. Французский офицер проследив за ним с нехорошей улыбкой, также сделал несколько финтов оружием.

— Если со мной что случиться, — вполголоса сказал Корсаков, — офицера и бумаги доставишь полковнику Мандрыке[53].

— Один на один, пешим, это не то, что рубка в бою, господин корнет. Вы уверены…

— Уверен, хорунжий, — сказал Корсаков, — ну, что ж, приступим. A votre service[54], — сказал он, обращаясь к французу.

Тот молча кивнул и встал в позицию, заложив левую руку за спину. Глаза его сузились, с ненавистью глядя на корнета. Сабля Дюбуа имела малую кривизну, что давало ему преимущество при нанесении колющих ударов.

Сделав короткий шаг вперед, он атаковал Корсакова и, после наружного финта, попытался восходящим ударом разрубить ему запястье. Не среагировав на финт, корнет чуть отступил, батманом отвел клинок противника и, в свою очередь, провел атаку в лицо. Француз парировал удар терцией и сместился вправо, заходя под солнце. Корсаков шагнул влево и некоторое время противники, как бы проверяя друг друга, провели несколько ударов парад-рипост.

Головко одобрительно кивнул.

— А корнет то наш — хват-парень!

— Баловство это, — неодобрительно проворчал Семен, с напряжением следя за схваткой.

Внезапно француз прыгнул вправо и Корсаков, не успев отреагировать, вынужден был развернуться лицом к солнцу. Дюбуа сделал длинный выпад, корнет отпрянул, пытаясь парировать удар. Француз повернул руку в запястье и, ударив снизу по клинку Корсакова, попытался его обезоружить. Корнет удержал саблю, но раскрылся и Дюбуа вертикальным ударом снизу рассек ему левую щеку от скулы до виска. Отступив, француз поднял оружие.

— Toucher![55]

— La betise![56] — воскликнул Корсаков.

Перейдя в атаку, он попытался нанести удар в голову, Дюбуа подставил саблю под углом к земле и оружие Корсакова скользнуло вниз по лезвию сабли противника. Француз сделал выпад, его клинок на длину ладони вошел в правую сторону груди корнета. Пошатнувшись, он шагнул назад, почти рефлекторно отмахнувшись саблей вверх. Кончик его оружия чиркнул французского лейтенанта по горлу. Дюбуа рванулся в сторону, выдергивая клинок из груди Корсакова, схватился за шею. Глаза его полезли из орбит, лицо побагровело. По пальцам, сжимающим горло, побежала кровь, он открыл рот, словно пытаясь что-то сказать, но из глотки вырвался лишь кашель с брызгами крови. Согнувшись пополам, Дюбуа рухнул на землю, забился, словно вытащенная из воды рыба и затих.

Корсаков упал на колено, сабля вывалилась из пальцев. Головко, соскочив с коня, метнулся к нему.

— Доигрались, дуэлянты хреновы, — воскликнул он. — Семен, готовь слеги. Отвезем его в лагерь, пока живой еще.

Двое казаков поскакали к лесу. Хорунжий положил Корсакова на траву, приподнял ему голову. На губах корнета выступила розовая пена, из раны на щеке струилась кровь. Он кашлянул.

— Бумаги не забудь, Георгий Иванович, — чуть слышно сказал он.

— Эх, мать честная! Ты о себе думай, поединщик! — Головко разорвал рубаху на груди Корсакова, обнажив узкую рану под соском, — Митяй, помоги.

Вдвоем они изорвали рубашку Корсакова на полосы, крепко перевязали ему грудь и голову. Подскакал Семен, волоча две длинные слеги. На них набросили бурку, подвязав полы, закрепили меж двух коней. Головко подхватил с земли остатки блокнота, велел двум казакам остаться, чтобы похоронить князя Козловского и Сильвестра и вскочил в седло.

Четыре эскадрона Лейб-гвардии гусарского полка остановились на постой в небольшой деревушке. Головко нашел полковника в крепкой избе старосты деревни. Выслушав хорунжего, Мандрыка крепко выругался.

— Как знал, что рано мальчишке этому команду давать! Где он?

— На дворе, ваше высокоблагородие, — ответил хорунжий.

Полковник быстрым шагом вышел во двор. Корсаков по-прежнему лежал на бурке.

— Снимите его и несите в избу, — распорядился полковник, — врача быстро, — скомандовал он ординарцу.

Казаки осторожно сняли корнета с импровизированных носилок. Корсаков открыл глаза и, узнав полковника, хотел приподняться.

— Лежи, лежи, Алеша. Что же это ты, а?

— Судьбу проверить хотел, Николай Яковлевич, — прошептал Корсаков. — Где бумаги, — он поискал глазами Головко.

Тот вынул из-за пазухи блокнот и подал ему.

— Француз уничтожить хотел, верно, секретное что-то, — сказал он, потягивая блокнот полковнику.

Мандрыка раскрыл блокнот, перелистал его и, закусив губу, исподлобья взглянул на хорунжего.

— Кто-нибудь видел, что здесь написано.

— Никто, ваше высокоблагородие, — хорунжий вытянулся под его испытующим взглядом.

— А ты, Алексей, читал?

— Мельком взглянул. Не до того мне было, — попытался улыбнуться корнет, — а что там?

— Важные бумаги, — уклончиво сказал полковник, — услуга твоя неоценима, а что до судьбы… Ты даже не представляешь, с чем свою судьбу связал. Слыхал ли ты такие слова: требуется пролить реки крови, чтобы стереть предначертанное?

— Что-то в этом роде говорил князь Козловский, царство ему небесное.

Невесело улыбнувшись, Мандрыка, будто для пожатия, протянул ему руку. Хорунжий заметил некоторую странность в жесте полковника — его рука, вместе с большим пальцем, легла в ладонь Корсакова. Но раненый, не обратив на эту странность внимания, слабо пожал протянутую руку командира.

— Сейчас врач будет, — сказал Мандрыка, — вот на ноги встанешь, уши то надеру. А за бумаги не беспокойся, я доставлю, куда следует.

Час спустя ординарец полковника покинул расположение полка, увозя в ташке пакет, с приказом доставить его князю Николаю Ивановичу Новикову в собственные руки.

Глава 2

«…в возникновении нового героя художник видит не продолжение традиций классической живописи, в большинстве своем умирающих или уже погребенных под натиском молодого искусства, но перспективы модальности взгляда, обращенного внутрь сознания творца, выход на стартовую точку, откуда возможно будет оценить предстоящее без неестественно-насильственной стимуляции личности. Обиталище мысли, раскрепощенной возникающим на холсте безумием, способно в случае кризиса вывести мечты на уровень невменяемости, стилистически…»

Игорь Корсаков зевнул и поднял глаза к потолку. Потолок студии был стеклянный и сквозь стекло на Игоря смотрели звезды. Четкие и блестящие, словно вкрапления слюды в темной породе, они иногда расплывались туманными пятнышками, двоились и тогда он прищуривал глаза, фокусируя зрение.

«…эстетика больного ума умерла, выхолощенная ремесленниками от искусства, — говорит Леонид Шестоперов, — авангард выродился, концептуализм в кризисе. Кого сегодня удивишь посыпанной золотым песком кучей дерьма на холсте? Кто остановится возле инсталляции из гниющих отбросов, нанизанных на шампур над угасшим костром? Прошло время, когда критики искали и находили в русских художниках выразителей отвлеченных и духовно свободных направлений живописи, графики, инсталляций и даже перформанса, вынужденных скрывать свои работы от официозных деятелей воинствующего соцреализма…»

— Ты зачем мне эту херовину подсунул? — спросил Корсаков, роняя журнал на пол, — я тебе что, первокурсница из Строгановки, чтобы охмурять меня забугорными публикациями? Ты еще расскажи, в чьих коллекциях твоя мазня висит и за сколько на последнем Сотби ушло нетленное полотно «Путь жемчужины через кишечник черепахи».

— А что, очень даже неплохо ушло, — пробурчал Леонид Шестоперов, терзая зубами вакуумную упаковку с осетровой нарезкой, — черт, нож есть в этом доме?

— Тебе лучше знать, — пожал плечами Игорь, — твой дом.

Шестоперов рванул упаковку, куски рыбы вывалились на рубашку, на джинсы. Масло потекло по подбородку.

— Во, бля, — Леонид собрал осетрину, сложил ее на блюдце и ухватил масляными пальцами бутылку виски, — ну, повторим?

— Давай, — Корсаков взял стакан, — за что пьем?

— За тебя, Игорек! Вот ты смог, а я нет, — с горечью сказал Шестоперов. Как обычно, к исходу первой бутылки он стал сентиментально-слезливым и завистливым, — ты смог остаться самим собой, не продать свое искусство, свой талант, свою душу…

— И живу, как последний ханыга, — добавил Игорь, — поехали, — он опрокинул стакан в рот, проглотил виски залпом и, нащупав пальцами маслину, закусил, сморщившись от сивушного привкуса заморского зелья. — Ты что, водку не мог взять? Все понты твои… всегда любил пальцы раскинуть.

— Ну, не ругайся, старичок. Тебя порадовать хотел. Вот ехал и думал: первым делом Игорька найду! Сядем, выпьем, вспомним былое, а потом и за работу. Веришь, нет — не могу там работать! Жлобы они там все! Галерейщик мне квартиру со студией в Челси снял — это после выставки в Бад Хомбурге. Давай, говорит, Леонид, твори! А я не могу… — Шестоперов хлюпнул носом. По мере опьянения он становился плаксивым и обиженным на весь свет, — и деньги… всюду деньги. Ты хоть знаешь, сколько берет какой-нибудь отставной пшик… шишка отставная за присутствие на открытии выставки в какой-нибудь занюханой, засраной, задроченой… их-к… галерее? Типа нашего Горби? Ну, Горби не знаю, но ва-аще… штук по пять, а то и по десять настоящих зеленых американских рублей, с портретом в парике! Жлобы они меркантилы…льные! Размаха нет, а они центы считают! Вот ты…

— Сижу себе на стульчике на раскладном, — подхватил Игорь, подумав, что если Леня стал путать слова, то пора сделать небольшой перерыв, — дышу вольным воздухом Арбата, отстегиваю бандюганам или ментам положенное и в ус не дую. Могу водочки тяпнуть, могу косячок забить.

Стадии опьянения Леня Шестоперов отсчитывал по собственной шкале: слезы-обиды; язык мой — враг мой, в том смысле, что не желает выговаривать то, что хочется; трибун-обличитель; братание с народом и последняя стадия, которую еще мог воспринять сам Корсаков — синдром пролетария, или «все на баррикады».

— Вот, видишь, ты свободен, Игорек, — с полным ртом закуски невнятно сказал Леня, — а мне там и выпить не с кем. Ходят вокруг картин со стаканами, улыбаются, зубом сверкают. «О-о, мистер Шестопиорофф!!! Как поживаете? Прекрасная выставка, пожалуй, я что-нибудь приобрету». Да бери даром, гад ты лоснящийся, только душу мою… мою, — Шестпоперов гулко стукнул себя кулаком в грудь, захлебнулся от переполнявшей обиды и, решительно схватив бутылку, разлил остатки по стаканам. — И сорвешься, а как не сорваться? Заказы стоят, сроки горят, галерейщики визжат, а мне — насрать! У меня — запой! Понимаете вы, кровососы, тоска у меня по стране своей непутевой, по родным осинам и сизым рожам!

— Этого у нас сколько хочешь, — подтвердил Корсаков.

Его тоже уже здорово повело — с утра ничего не ел, а под вечер на Арбат завалился Леня-Шест, прозванный так за длинную нескладную фигуру. К Игорю как раз клиент пристроился, портрет просил изобразить, так Леня его шуганул и утащил Корсакова к себе на квартиру. Сказал — гульнем напоследок, да и за работу пора.

Все это было знакомо — регулярно, раз в год Леня появлялся в Москве с опухшей физиономией и трясущимися руками, проклинал заграничное житье, где не то что работать, существовать русскому человеку невозможно, гулял на последние деньги, заработанные на западе и остервенело принимался писать, пропадая в мастерской дни и ночи. По мере исполнения заказов, наработки запаса картин, и появления ненавистных зеленых рублей, Леня резко менял точку зрения: жить в современной России — это медленно умирать, бездарно разбазаривая здоровье и талант. Никаких условий, никакого вдохновения, поскольку ничего святого не осталось на растерзанной, проданной и разграбленной демократами Родине. Шестоперов срывался за границу, чтобы через несколько месяцев вновь с плачем припасть к «неиссякаемому источнику хрустально-чистой русской души».

— Ты понимаешь, что я по кругу бегу, — Леня свернул голову очередной бутылке «Гленливета», — отсюда смотришь — там идиллия, но без выпивки невозможно и в результате запой. А здесь — работа запоем, но такая тоска берет, что снова рвешься за бугор. Я болтаюсь протухшей какашкой в проруби — ни утонуть, ни по течению уплыть. Вот ты четко решил: твое место здесь! И…

— Ничего я не решил, — поморщился Игорь, — я, может, и рад бы свалить отсюда, да время ушло.

Да, время он упустил. «Русский бум» кончился, ушло время, когда иностранцы толпились возле мастерских и сквотов в Фурманном переулке, на Петровском бульваре, в Трехпрудном, хватая картины, на которых еще не просохла краска, не торгуясь отслюнявливая баксы, марки и фунты. Ушлые «мазилки» нанимали студентов Суриковского и Строгановки и «творческий» процесс не останавливался ни днем ни ночью, подобно фордовскому конвейеру. Единицы смогли подняться на этой мутной волне, уехать за границу, пробиться в элиту и стать востребованными, но большинство осело пеной на Арбате и в Битце, вылавливая туристов и втюхивая им свои поделки, написанные между двумя стаканами бормотухи или дешевой водки.

— Штуку «зеленых» сюда перевел, а на последние деньги купил билет, — продолжал бубнить Леня, — черным ходом смылся из квартиры, это чтоб привратник, сука, не увидел. Такси на Ватерлоо, «Евростар» этот, мать его поперек, скоростной. Полдороги блевал — пивом на вокзале обожрался. Два с половиной часа и в Париже. А там на Северном вокзале вышел, денег — горсть медяков. А-а, — Леня залихватски махнул рукой, сбрасывая со стола бутылку «Швепса», — хер с ним! Автостопом до Родины. Через бундес, через Польшу, «ще польска не згинела», через Белоруссию, мимо пущи, где алкоголик наш Россию продал. Дышать вольным воздухом ехал, на просторы наши необъятные, а что здесь? — вопросил Леня, трагически снизив голос почти до шепота, — где Родина-мать? Где, я тебя спрашиваю? — рявкнул он неожиданно, нависнув над столом и вперив мутные глаза в Корсакова.

— Что, нету Родины? — удивился Игорь, — или не узнал?

— В том то и дело, что не узнал, — подтвердил Шестоперов, — раньше она была мамой, — голос его дрогнул, в глазах появились крупные, как маслины, слезы, — а теперь это кто? Пррроститутка! — раскатывая букву "р", как плохой оратор на митинге, он опять возвысил голос, — Барррби, а не Родина-мать! Вопре… ворс… воспринимаешь ее, как американку в постели: ресницы на клею, зубы — фарфор, сиськи — силикон, жопа резиновая! «О, как я тебя хочу, дорогой! Осторожно, прическу не изомни». И стоимость картин уточняет, стерва.

Корсаков представил нарисованный приятелем образ и содрогнулся.

— Ну, что ж, деловые люди, — попытался успокоить он Леонида.

— А жопа резиновая! — не унимался тот.

— Одно другому не мешает.

— Кстати, — мысли Шестоперова приняли новый оборот, — а давай девок возьмем? Настоящих русских девок косых… э-э, с косой до пояса, ядреных, толстомясых, как у Коровина, и в баню! А? В русскую баню с паром, с квасом, с веничком!

— Нету теперь бань, одни сауны, — охладил воспрянувшего духом Леню Корсаков, — и девок русских нет — на Тверской одни хохлушки и молдаванки. Проще мулатку найти, чем русскую.

— А тогда водки! По три-шестьдесят две, а? Как в старые добрые времена, а? Ну, хотя бы андроповки, по пять-семьдесят. И пить из горла, прямо на месте, и народ угощать. Наш бедный, убогий, забитый, урс… русский народ! А?

Приятная расслабленность, охватившая было Корсакова после хорошей выпивки внезапно уступила место готовности к приключениям. А почему, собственно, нет? Прошвырнуться по ночной Москве, похулиганить, как в студенческие годы, выпить, наконец, со старым другом водочки, а не этой дряни.

— По три-шестьдесят две, говоришь? — уточнил он.

Дешевле шестидесяти пяти рублей водка не попадалась и, хотя выпить хотелось все сильнее, Леня не отчаивался. Подхватив возле палатки бомжеватого вида мужичка, пообещавшего достать самогону, они оказались на Киевском вокзале. В переходе мужик за пятьдесят «деревянных» купил у цыганки бутылку. Распили ее на троих из железной кружки, пропитанной ароматами одеколона, в полупустом в виду позднего часа автобусе. Закусив мутное пойло горстью семечек Леонид, оглядевшись, стал тыкать пальцем в окно и, плюясь шелухой, объявил, что, как истинный патриот не может не выпить на святом для каждого славянина месте. В наступающих сумерках Корсаков узнал мемориал на Поклонной горе.

Несмотря на поздний час перед комплексом еще бродили туристы, порывистый ветер гонял по площади пластиковые стаканчики и обертки от бутербродов. Фонтаны еще не работали, но Корсаков решил, что это к лучшему — Леня мог заставить всех купаться.

Следующую бутылку купили в палатке и выпили ее на троих возле Змея, порубанного на порции Святым Георгием. Корсаков, первым принявший дозу, долго дышал открытым ртом под участливым взглядом Шестоперова.

— Ну, как?

— Ацетон пополам с бензином, — сдавленным голосом ответил Корсаков.

— Очень хорошо, — одобрил Леня, — наливай.

Мужик с готовностью налил треть кружки.

— Ну, за народ, — провозгласил Шестоперов, и залпом заглотил водку.

Пока он приходил в себя, мужичок быстро допил остатки, а осталась ему почти целая кружка. Шестоперов закурил.

— Вот тут я не бывал, — заявил он и, приподняв бровь, огляделся, — как-то скромно Зураб Константинович выступил. При его мегаломании можно было ожидать, что Змей будет размером с электричку. Поскромничал, явно поскромничал батоно Зураб.

— На храме Христа Спасителя отыгрался, — успокоил друга Корсаков, — и стены расписал, и лепнину сделал.

— Вот это размах! Бабла, небось, срубил…

— Князь Юрий ему аппетит немного подпортил. Слышал я, что когда Зураб сказал, сколько будет стоить роспись, Лужок ответил, что за такие деньги он сам храм распишет, причем цветными карандашами и в одиночку.

— А Петр стоит еще? — спросил Леня, — ну, возле парка Буревестника?

— Стоит, чего ему будет. Там теперь еще парк «забытых героев».

— Это как?

— Ну, памятники Ильичу, Феликсу, Ильичу-второму и остальным деятелям свезли и расставили. Дорожки, травка, беседки и они стоят. Хорошо.

— Едем, — загорелся Леня, — вот там и выпьем. Эй, народ, ты с нами? — он обернулся к мужичку.

Народ безмолвствовал по причине невменяемости. Видимо последняя доза впрок не пошла — мужичок, свернувшись калачиком, привалился к куску Змея и уютно посапывал, укрывшись от ветра видавшим виды плащом.

Леня поскреб подбородок.

— Живописцы своих не бросают! Бери его под руку.

Вдвоем они дотащили мужичка до автобусной остановки. Леня поймал частника на «Москвиче» и долго спорил о цене проезда до парка Горького, то слезливо жалуясь на тяжелую жизнь художника, то взывая к гражданскому самосознанию водителя. Наконец, сговорившись, погрузили мужика на заднее сиденье, Корсаков уселся рядом, Шестоперов влез на переднее сиденье.

— Поехали! — провозгласил он, точно первопроходец космоса, — эх, люблю вот так, с ветерком, в хорошей компании.

Водитель покосился на него.

— Если денег много, могу и с ветерком. Ты не смотри, что «Москвич», если его разогнать, так и не остановишь.

— Ты, главное, парк Горького не проскочи с разгону, — проворчал Корсаков.

Кутузовский сиял огнями, Триумфальная арка сверкала, напоминая новогоднюю елку. Леня высунул голову в окно и гавкал на прохожих и проезжающие автомобили, пугая водителей. Возле метро «Парк культуры» он осчастливил водителя парой сотен, заявив, что дальше они пойдут пешком. Мужичок спал, пуская слюни, как младенец, хотя, влекомый под руки, ногами перебирал вполне бодро. Три бутылки водки и бутылка воды «Святой источник», приобретенные в «Ночном шопе», сулили продолжение праздника.

Парк отдыха уже закрылся, огни на каруселях и Чертовом колесе погасли, и с моста парк казался таинственным лесом с буреломами и лешими, неведомо как возникшим в центре мегаполиса.

На середине моста через Москву-реку маялся парень лет двадцати с длинными волосами, в рваных кроссовках, джинсах и жилетке на голое тело. На картонке, висевшей у него на груди, крупными буквами было написано: «Щас прыгну», а ниже, мелким шрифтом: «Акция в поддержку национальных и сексуальных меньшинств». Парень с надеждой уставился на приближавшуюся троицу, но, разглядев, кто к нему подходит, потерял интерес и снова принялся бродить вдоль проезжей части. Редкие автомобили проносились, пассажиры не обращали на него внимания, ветер трепал волосы, а картонка норовила сорваться с шеи и улететь. Его то и дело передергивало от холода, зубы стучали, лицо было бледно-зеленого цвета. Шестоперов остановился, с интересом глядя на парня.

— Ну, родной, долго ждать то? — спросил он, перекладывая пьяного мужичка на Корсакова и со вкусом закуривая.

— Чего ждать? — парень приостановил свое хождение.

— Когда прыгать будешь, — пояснил Леня, подошел к перилам и, свесившись, прикинул расстояние до воды, — нет, не то. Вот если с Бруклинского моста — это да, это сила! Как харей — шмяк, и кишки наружу! А здесь… ну, утонешь. Если подождать баржу, или речной трамвайчик, тогда конечно интересней. Представляешь: народ пивко употребляет, девочек щупает, а тут ты, аки сокол ясный, хрясь о палубу! И народу развлечение и тебе весело. Череп пополам, мозги веером, мослы сквозь кожу повылазят — любо-дорого посмотреть!

Парень снова передернулся и, казалось, позеленел еще больше.

— Я телевидение жду, — буркнул он, — тогда и прыгну.

— Телевидение? — Шестоперов огляделся, — не приедет телевидение, милый. Поздно уже, холодно, темно. Им ведь что надо? Чтобы подробности были, чтобы запечатлеть каждую последнюю секунду молодой жизни, отданную за святое право трахать кого хочешь. Ты ведь за это живот кладешь? Молодец! Заждался народ, пригорюнился, надежду потерял, а как увидит тебя, порхающего… Кстати, как ты полагаешь, долго ли ты планировать будешь со своей картонкой?

— Ну, не знаю, — парень насупил брови, раздумывая.

— Секунды полторы-две, не больше. Только оторвался от перил и уже — бултых, и нету тебя.

— А если замедленной съемкой снимать станут? — с робкой надеждой спросил парень.

— Это другое дело, — одобрил Леня, — и крупный план: твоя испуганная морда, глаза, зажмуренные от ветра, сопли, слезы, мурашки по синей от холода коже. Красиво. Народ оценит, — он обернулся, — народ, оценишь?

Корсаков встряхнул повисшего на нем мужичка.

— Угу, — внятно сказал тот не открывая глаз.

Лицо у парня стало растерянным.

— Что же делать? — спросил он.

— Как что, — Шестоперов даже руками всплеснул от неуместности вопроса, — водочки выпить, согреться, гульнуть с хорошими людьми, то есть с нами. А вот летом, через месяц-другой, когда солнышко светит, когда вода теплая, ясным днем, лучше в праздник или в выходной, и прыгнешь. И публики больше будет, и самому приятнее, а?

— Думаешь?

— Уверен, — Шестоперов снял с шеи парня картонку и, широко размахнувшись, запустил ее с моста, — ну-ка, давай мы тебя согреем, страдалец.

Присев на корточки, он достал из пакета водку, налил почти полкружки и протянул парню.

— Давай. А то простудишься и помрешь без пользы от какой-нибудь пневмонии.

От водки парень взбодрился, сообщил, что зовут его Константином и что он уже три с половиной часа ждет, что хоть кто-нибудь обратит на него внимание, но всем наплевать. А если всем наплевать, так и ему тоже. И замерз он, к тому же. А прыгать решил от тоски, от того, что девчонка ушла, что из института погнали и стихи нигде печатают. Ну, и чтобы не погибать зря — вот, нарисовал на картонке, что первое в голову пришло.

— Так ты поэт! Но зачем же прыгать? Есть хорошие проверенные способы: вены вскрыть; застрелиться. Это ты погорячился, милый. Видишь! — воскликнул Шестоперов, обращаясь к Игорю, — его из института, а он головой с моста! А ты говоришь: молодежь ничего знать не хочет. Эх, Расея…

Чтобы он такое говорил, Корсаков не помнил, но решил, что с Леней в его нынешнем состоянии спорить не надо.

Переход под Крымским валом, где выставлялись непризнанные гении и просто независимые художники, был уже закрыт. Шестоперов стал ломиться и Корсаков с трудом уговорил его не буянить, чтобы раньше времени не попасть в милицию. В том, что рано или поздно они там окажутся, Игорь не сомневался.

Стал накрапывать мелкий дождик. Чугунные ворота в Парк Искусств были закрыты, ограда была высотой в два с лишним человеческих роста. Пьяный мужичок очнулся, спросил у Лени, кто он такой и почему никто не предлагает выпить. Шестоперов срочно разлил водку в кружку и пластиковые стаканчики. Все выпили на брудершафт, надолго припадая губами к опухшим лицам новоявленных знакомых, и стали держать военный совет, каким образом попасть к скульптурам бывших вождей.

Корсаков присел прямо на асфальт, прислонился спиной к ограде и запрокинул голову, подставляя лицо дождю. Голова гудела от дрянной водки, в глазах все плыло. Тучи представлялись ему волнами Баренцева, а может и Норвежского моря. Он парил над штормовым морем и ветер доносил до него брызги. Почему-то брызги были пресные… Ветер закручивал капли в спирали, свивал веревками, которые, расплетаясь, превращались в огромную школьную доску, испещренную странными знаками. Где-то Корсаков видел такие знаки: угловатые, ломкие, они выстраивались рядами, скользили, смешивались и снова разбегались по доске длинными предложениями… Знаки начинали слагаться в простые слова, складывались фразами, явственно звучащими в ушах, поднимаясь до крика, пытались пробиться к замутненному сознанию.

— Не спи — замерзнешь! Ну-ка, Герасим, помоги его поднять.

Какой еще Герасим? Который собачку утопил? Живодер!

— Не Герасим я, Герман.

— Все равно помоги.

Корсакова подняли на ноги, он открыл глаза. В лицо ему участливо заглядывал Шестоперов.

— Ну, ожил? Игорек, так не договаривались. Вечер в самом разгаре, а ты — спать! Не пойдет. Вот Гермоген, — Леня указал на мужичка, — знает дыру…

— Герман я.

— Какая разница? — искренне удивился Леня. — Короче, нормальные герои всегда идут в обход. Двинули, други.

Через дыру в ограде возле самой реки они проникли к вожделенным вождям и с комфортом устроились в беседке. Леонид разложил на столе закуску и праздник продолжился. Игорь посмотрел на поникшие кусты, на лужи на дорожках, на мокрые скульптуры, которые казались в темноте надгробиями и ему стало тоскливо, будто это он вынужден стоять в парке забытым памятником самому себе.

Несостоявшийся утопленник Константин еще два раза бегал за водкой, которая уже потеряла всякий вкус и пилась легко, словно ключевая вода. Говорили об искусстве, о бабах, о Поклонной Горе, на которой Наполеон ждал бояр с ключами от Москвы, о вождях и снова об искусстве и бабах. Изредка, когда сознание возвращалось, Корсаков пытался уловить нить разговора, но говорили все разом, причем прекрасно понимали один другого и никто не пытался переубедить оппонента, используя в качестве аргумента пустые бутылки. Обращались друг к другу исключительно вежливо, даже с нежностью, чему Корсаков немало удивлялся.

— …а я тебе говорю, друг Гервасий, что у всех американок жопа резиновая и если взять булавку…

— Герман я. Булавкой винную пробку не расковыряешь, шило надо, Ленечка. А расковыряешь, крошки вытрясешь и сдавай ее, родимую, как стеклотару. Вот Константин не даст соврать. Скажи, Константин!

— Я скажу: не надо орден, я согласен на медаль!

— …знак доблести и чести…

— На Арбате любую медаль, а то и Героя Союза, царствие ему…

— …и прозрачен асфальт, как в реке вода, — Корсаков внезапно обнаружил, что последняя фраза принадлежит ему и что он поет, а остальные пытаются подтягивать в меру знания слов. — Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое…

— …художество…

— …похмелие…

— …поэзия…

— …отечество. Никогда до конца не пройти тебя, — Корсаков допел и заметил, что из глаз текут слезы, и все заметили, что он плачет, но было совсем не стыдно, а просто хорошо — слезы принесли облегчение и смыли тоску.

Шестоперов, тоже всплакнув, налил всем и сказал тост, который присутствующим очень понравился, а Константин даже попросил записать ему этот тост, чтобы не забыть. Там были простые задушевные слова про гнилую интеллигенцию, про жизненность чистого холста, противопоставленного постмодернистским канонам, про актуальность пространства, ждущего, когда его наполнят смыслом, изначальными черно-белыми мазками, лежащими в основе любой каллористики…

Герман, согласно кивая, заявил, что давно не слышал настолько прочувствованных слов, пробирающих аж до печенки, и добавил, что прекрасный тост пропадет, если под него не выпить два, а то и три раза, что все и сделали…

Дождь припустил сильнее, забарабанил по жестяной крыше. Корсаков вышел из беседки оставляя за спиной гул голосов, и, хлюпая по грязи, направился к памятнику Ильичу Первому, работы какого-то скульптора из малых народностей вследствие чего Ильич был похож то ли на Чингисхана, то ли на Далай-ламу. Корсаков прижался щекой к шершавому мокрому граниту.

Миллионы лет этот гранит был частью скал, а вот поди ж ты, вырубили, обтесали, превратили в памятник, и стоять ему теперь, пока не забудут кому он, собственно, установлен. А потом вывезут и превратят в щебенку. Сам Корсаков уже стал такой щебенкой под ногами, и Леню чаша сия не минует, несмотря на успешные продажи, несмотря на выставки и презентации. А потому — осталось только пить, скулить в тряпочку, и продолжать по инерции писать картины. По трезвому, спьяну… какая разница — все равно лежать им под лестницей в старом выселенном доме, где Корсаков обретался, или пылиться в захламленном чулане. В лучшем случае какой-нибудь жулик от искусства, работающий с иностранцами, выцыганит понравившийся холст, заплатит полсотни, ну, сотню баксов и унесет картину подмышкой, довольный, что в очередной раз ободрал пьяного дурака.

Корсаков оторвался от гранитного вождя и устремился к беседке, разбрызгивая прятавшиеся в траве лужи.

— А мне кто-нибудь, ва-аще, нальет сегодня?

— Игорек, дорогой, о чем речь! — Леня поднес ему стакан.

Жадно, будто заблудившийся в пустыне бедуин, Корсаков выпил водку, как воду, тремя крупными глотками, утерся рукавом и оглядел присутствующих.

— Не надоело ли по кустам пгятаться, товагищи? — вопросил он, подражая Ильичу Первому, — не надоело пить водку и стонать о загубленной России?

— Надоело, — подтвердил Герман-Герасим.

— Вот, Леонид! Где ты был, когда мы кровь проливали в девяносто третьем? Когда на баррикадах, против танков и спецназа стояли… и юный Гайдар впереди! Где был ты, Леонид Шестоперов?

— Э-э… — Леня замешкался, — так это, в Стокгольме. Выставка, понимаешь…

— Не узнаю Леню-Шеста! — трагически воскликнул Корсаков, — Леню — вождя, Леню — агитатора, горлопана, главаря! Веди нас, Леонид, еще не все потеряно, еще есть силы, а булыжник — оружие пролетариата, мы всегда вырвем из пропитой… пропитанной кровью товарищей брусчатки!

— Я готов, — ответил Шестоперов и выбросил вверх кулак, — но пасаран — они не пройдут! Победа или смерть! Кто верит в меня, кто любит меня — за мной!!! Гурген, водку не забудь.

С близкого серого неба падают хлопья снега, тают на лице, стекают за воротник, вызывая неприятный озноб. Снег лежит на киверах и шинелях построенных в каре солдат лейб-гвардии Гренадерского и Московского полков. Лица людей угрюмы, в глазах тоска. Только что отбили ружейным огнем атаку кавалерии, впрочем, драгуны не слишком усердствовали — видимо был приказ только проверить на прочность мятежные полки. Оттесненная с Сенатской площади толпа подбадривает заговорщиков криками, метает в верные царю войска камни и поленья. Из-за ограды вокруг строящегося Исаакиевского собора летит строительный мусор, обломки кирпича, доски.

Что— то заставило полковника Корсакова оглянуться. Карета, запряженная парой гнедых, пробилась сквозь толпу. Люди неохотно расступались. Отдернулась занавеска, в окне бледное лицо, светлые локоны спадают из-под головного убора. Лихорадочно блестящие глаза, искусанные красные губы… Анна, зачем ты здесь? Драгунский офицер подскакал, склонился, энергично жестикулируя. Кучер разворачивает карету, последний взгляд…

Почему такая тяжесть в груди?

— …при Бородине и под Малоярославцем. Вместе с вами лил кровь при Темпельберге и Лейпциге! Вы помните меня, солдаты? Когда я кланялся пулям? — всадник с непокрытой головой горячит коня, склоняется, заглядывая гренадерам в лица. — Покайтесь, братцы — государь милостив. Вспомните присягу…

Возмущенный голос за спиной.

— Кто это? Остановить немедленно!

— Генерал-губернатор Милорадович.

— Каховский, ну, что же ты? Стреляй!

Солдаты смущенно отводят глаза, кто-то от души пускает по-матушке. Тусклые штыки колышутся над головами. Князь Оболенский, с ружьем наперевес бросается к всаднику.

— Извольте отойти, ваше превосходительство!

— …против кого? Против самодержца? Против народа, товарищей ваших? — Милорадович взмахнул рукой, отмахиваясь от князя, как от назойливой мухи, — Братцы, оглянитесь вокруг! Россия…

Оболенский делает длинный выпад, штык бьет Милорадовича в бок. Генерал вольт-фасом разворачивает коня. Бледное худое лицо Каховского кривится, глаз зажмурен, рука с пистолетом вскинута. Выстрел. Пуля попадает Милорадовичу в спину, он недоуменно оглядывается. На лице непонимание, налетевший ветер треплет седые волосы на голове генерала. Хватаясь руками за воздух, он падает на круп коня и сползает на землю.

Корсаков резко оборачивается, хватает Каховского за отвороты сюртука.

— Ты, гаденыш… ты в кого стрелял?

— Пустите, полковник. Пустите немедленно!

Корсакова оттаскивают в сторону, успокаивают.

Верные царю войска расступаются, в промежутки выкатывают орудия, суетятся канониры. Залп! Крики, кровь. Пороховой дым застилает площадь. Еще залп. Корсаков чувствует удар в плечо и падает на истоптанный снег. Кто-то переворачивает его на спину. Он видит серое небо и повисшие в воздухе снежинки.

— Этот еще жив.

— Я живой… живой, пустите!

— Живой, конечно живой. Ты чего, Игорек?

Корсаков с трудом открыл глаза. Голова кружилась, виски ломило нестерпимо. Застонав, он пошарил возле себя, и, опираясь на руки сел. Как сквозь туман он разглядел в полумраке лицо Шестоперова. Осторожно поворачивая голову Корсаков осмотрелся. Маленькая комната с крашенными стенами, тусклая лампочка, дверь из сваренных прутьев. На лавке возле стены похрапывали Константин и Герман, возле двери, согнувшись в три погибели, раскачивался мужик в зимнем пальто с полуоторванным воротником и галошах на босую ногу. Изредка он толкал дверь плечом и начинал нечленораздельно чего-то требовать.

— Это где мы? — хрипло спросил Корсаков.

— Как бы тебе объяснить… — Леня пошлепал губами, — замели нас, Игорек. Мусора замели, век свободы не видать!

— За что?

Шестоперов помялся.

— Видишь, дело какое… Я думал, ты еще в себе. Думал — остановишь, когда у меня уж совсем крыша поедет, а ты первым вырубился. А эти, — он кивнул в сторону спящих, — только рады подебоширить. Особенно Григорий.

— Герман его зовут, — вспомнил Корсаков, — слушай, что мы пили? Башка разваливается.

— Много чего, — уклончиво ответил Леня.

— А забрали-то за что?

— Было за что, — так же немногословно сказал Шестоперов. — Ладно, ты очнулся, и хорошо. Пора отсюда выбираться, — он подошел к двери, отодвинул мужика, и, ухватившись за прутья потряс, громыхнув засовом, — эй, сержант, поговорить бы надо.

Послышались шаркающие шаги. Сержант, дожевывая на ходу бутерброд, подошел к решетке.

— Чего буянишь, а?

— Я — известный…

— Пусти, начальник, — мужик, увидев сержанта, оживился. Отпихнув Шестоперова, он припал к решетке, — не могу…

— Я — известный художник, — в свою очередь оттерев бомжа, повысил голос Леня, — Леонид Шестоперов. Мои картины висят во многих музеях мира. У самого Михаила Сергеевича Горбачева…

— Пусти…

— А у Путина не висят твои картины? — спросил сержант, запивая бутерброд пепси и с сомнением оглядывая мокрую и местами грязную одежду живого классика…

— У Владимира Владимировича пока нет, — у Лени прорезался солидный баритон, — но из администрации президента…

— …поимей сострадание, — ныл мужик.

— … и сказали, что рассматривают вопрос о приобретении нескольких полотен.

— Вот, когда рассмотрят, тогда и поговорим.

— …буду ссать здесь!!! — неожиданно заорал бомж.

— Ладно, выходи, — смилостивился сержант.

Он отпер дверь. Бомж, прискуливая, метнулся мимо него. Леня было вознамерился тоже выйти из «обезьянника», но сержант толкнул его в грудь, загоняя обратно.

— Что за насилие!? — возмутился Шестоперов, — я бывал в Англии, в Голландии, в Германии и нигде не видел такого отношения!

— Что, и там троллейбусы переворачивал? — усмехнулся сержант, запирая дверь.

— Я буду жаловаться в европейский суд по правам человека, — пригрозил Леня.

— Ага, и в ООН не забудь.

Шестоперов, отдуваясь от злости, забегал по камере.

— Какие троллейбусы ты переворачивал? — поинтересовался Корсаков.

— А-а… Костя сказал, что в девяносто третьем из троллейбусов баррикады строили, а он еще пацан был — мать не пустила. А мы как раз возле троллейбусного парка на Лесной были. Ну, выкатили один, дотолкали его до площади — там к Тверской под горку, хотели перевернуть. Тут нас и повязали.

— Деньги у тебя есть?

— Откуда?

— Так… и у меня не больше сотни деревянных. В каком мы отделении? — Корсаков, кряхтя, поднялся на ноги.

— В десятом, вроде.

Игорь подошел к решетке, подергал ее.

— Товарищ сержант, можно вас на минутку?

— Мужики, вы меня достали, — сержант втолкнул в «обезьянник» бомжа и вновь запер дверь, — чего надо?

— Вы не могли бы позвонить в пятое отделение.

— В «пятерку»? Это на Арбате, что ли?

— Ну да. Поговорите с капитаном Немчиновым — он меня знает. Меня зовут Игорь Корсаков.

Сержант ушел в дежурку, а Игорь присел на лавку, подвинув вольно раскинувшегося Германа. Время тянулось медленно, к горлу подступала тошнота, голова трещала немилосердно, а тут еще Леня метался по камере, как голодный лев в клетке.

— …о каких правах и свободах граждан можно говорить, когда честным людям крутят руки, сажают в камеру, лишая свободы? Вот, посмотри, — Леня засучил рукав куртки, — вот, видишь? Видишь? Руки крутили.

— Леня, отстань, — страдальчески сморщился Корсаков. — Ты хотел, чтобы они тебе троллейбус помогли перевернуть? Нет, не хотел? Вечно у тебя какие-то дикие идеи: баррикады, революция. Тоже мне, Че Гевара.

— Я этого так не оставлю!

— Как пожелаешь. Только сержанта не зли, умоляю тебя.

Появившийся сержант отпер дверь и распахнул ее настежь.

— Корсаков, на выход, — объявил он.

— А мои товарищи?

— Забирай, — согласился сержант, — хотя вот этого живописца я бы оставил. Для профилактики.

Шестоперов напыжился, но Корсаков наступил ему на ногу, предупреждая возможные протесты.

— Спасибо, товарищ сержант. За нами не пропадет. Леня, буди своих «барбудос».

Они растолкали Константина и Германа, сержант проводил их до дверей.

На улице было холодно. Корсаков поежился, поднял воротник плаща и взглянул на часы. Было четыре часа утра.

— Так, кто куда, а я домой, — сказал он. — Хватит приключений.

— Игорек, ты чего? А подлечиться? Гляди-ка, — Шестоперов присел на корточки и вытащил из носка две бумажки по сто долларов каждая. — Есть мнение, что нужно посетить Ваганьковское. Вот Константин хотел поклониться Сергею Александровичу и Владимиру Семеновичу. Георгий, ты с нами?

— А то! Только зовут меня Герман.

Корсаков прищурившись поглядел на Леню.

— Слушай, Шест. А ведь раньше ты не имел привычки заначивать деньги от друзей.

— Так это не от друзей…

— За сотню нас не только выпустили бы, но и на дежурной машине отвезли бы в ближайший магазин. И еще здоровья пожелали бы.

— Ха, сотню «зелени» ментам отстегивать, — возмутился Шестоперов.

— Жлоб ты стал, Леня, на своем Западе, — в сердцах бросил Корсаков, развернулся и пошел в сторону площади Маяковского.

— Игорек! Ну ладно, чего ты в самом деле? — Шестоперов пробежал несколько шагов, пытаясь задержать Корсакова, потом остановился, — ну, как знаешь. Что Константин приуныл? Сейчас помянем мастеров пера и дебоша. Ну-ка, Гвидон, лови тачку!

— Сейчас поймаем, только я — Герман.

Добравшись до Маяковки, Корсаков купил бутылку пива и пересчитал наличность. Осталось около ста рублей. Метро было закрыто, а похмелье наступало нешуточное и он, махнув рукой, остановил первого попавшего частника.

— До Арбата подбрось, командир, — попросил он и, сковырнув ключами пробку с бутылки «Балтики», присосался к горлышку.

Глава 3

Корсаков пересек Арбатскую площадь. Возле ресторана «Прага» наряд милиции грузил в «канарейку» компанию гостей столицы, пытавшихся прорваться в уже закрытый ресторан.

— Только водки взять — и все! — кричал один, видимо, самый трезвый.

Пожав плечами Корсаков не оглядываясь прошел мимо. Если хотели водки, так чего проще — вон возле метро круглосуточная палатка.

Булыжная мостовая Старого Арбата была мокрая, фонари светили сквозь туманные ореолы. Арбат никогда не спит, во всяком случае теперь, когда из уютной московской улицы с малоэтажными домами с коммунальными квартирами, сделали нечто вроде музея под открытым небом. Именно нечто. Корсаков поморщился — он еще помнил действительно старый Арбат, воспетый Булатом Шалвовичем. А теперь… ну, что ж. Теперь улица кормит Корсакова и десятки, если не сотни других художников и музыкантов, поэтов и спекулянтов. Милиционеров и бандитов, проституток и нищих. Разве раньше пошел бы какой-нибудь иностранец, набитый «зеленью», прогуляться по подворотням столицы? Не пошел бы, а сейчас — успевай только за рукава хватать, рекламируя свой товар.

Игорь миновал целующуюся парочку напротив дома Александра Сергеевича и свернул в Староконюшенный переулок. Здесь было темно, но он знал здесь каждый камень — уже год, как Корсаков жил в выселенном доме. Вот и старый двор, окна пялятся в ночь пустыми рамами.

Игорь открыл скрипучую дверь, прислушался. Первый этаж давно облюбовала компания бомжей. Иной раз до утра гуляют, но сейчас было тихо: то ли упились до беспамятства, то ли просто спят, набив за день ноги хождением по дворам.

Год назад, когда Игорь и еще несколько художников собрались устроить в доме сквот — общежитие творческих личностей, старожилы решили проверить их на вшивость. Но художник нынче пошел крепкий — и выпить не дурак, и подраться, если приспичит. После нескольких баталий будущие соседи выпили мировую и с тех пор друг друга не трогали. Менты из «пятерки» — отделения милиции «Арбат», смотрели сквозь пальцы на самовольно въехавших жильцов, правда, при этом не забывая забирать свою долю от художественных промыслов. За год сквот прекратил свое существование — в доме остались только компания бомжей и Корсаков с соседом, Владиславом Лосевым — тоже считавшим себя художником.

Корсаков проверил дверь в подвал — там он хранил несколько картин, из тех, которые были ему особенно дороги, и поднялся на второй этаж. Ощупью нашел скважину замка — единственного дверного замка во всем доме, открыл дверь и облегченно вздохнул. Наконец-то дома. В короткий коридор выходили двери трех комнат, но лишь одна была более менее приличная — закрывалась и даже запиралась. Там Корсаков и жил вместе с Владиком. Рисовать Владик не умел совершенно, но по его теории нынче это и не требовалось.

— Мое дело — изобразить что-то несусветное, а знатоки объяснят, что я хотел сказать своим полотном.

В общем— то он был прав, хотя давно миновали благословенные времена, когда любой, кто мог держать в руке кисть, имел шанс выгодно продать свои «таланты». А Владику и кисть была не нужна —он работал, в основном, шпателем и ценность его картин измерялась количеством израсходованной краски.

Игорь распахнул дверь. Комната была перегорожена облезлой китайской ширмой, на стенах висели картины в самодельных рамах. На полу горели свечи. В нос ударил плотный запах травки. За ширмой вполголоса переговаривались. На гвоздях возле двери висело кожаное женское пальто и армейская куртка Лосева. Корсаков закрыл дверь, скинул ботинки и прошел к своему лежбищу — пружинному матрацу на полу под окном, возле которого кучей были навалены законченные картины. Сбросив куртку, он повалился навзничь, совершенно обессиленный.

— Это кто к нам пожаловал? — спросили из-за ширмы.

— Я пожаловал, — проворчал Игорь. — Влад, выпить нету?

— Увы, мой друг. Даже чай кончился, — Владик выглянул, с сочувствием покачал головой, — и денег нету, вот что самое обидное.

— Есть деньги, — раздался женский голос, — кто пойдет?

— Привет, синичка, — сказал Корсаков, — давно прилетела?

— Давно. Так кто пойдет? Деньги в кармане, в пальто.

— Я — пас. Ноги не держат.

Владик, голый, как грешник в аду, прошлепал к двери, порылся в карманах пальто и выудил кошелек. Раскрыв его, он освидетельствовал наличность и разочарованно свистнул.

— Здесь же баксы… Где их сейчас разменяешь?

— В «пятерке», — пробормотал Корсаков. — Менты сотню, как полста обменяют и не чирикнут. Пойдешь?

— Не, — покачал головой Лосев, — я им должен уже. Отберут «зелень» — и с концами. А я виноват, если клиент не идет? — обиженно спросил он.

— Ох, — страдальчески закряхтел Корсаков, — ну что ж мне, сдохнуть теперь?

— Анют, может ты сбегаешь? — спросил Владик.

— Еще чего, — Анюта, тоже нагишом, выскочила из-за ширмы, отобрала кошелек и засунула его в пальто, — на меня и так половина отделения слюни пускает. До утра доживете, не в первый раз.

Корсаков с ленивой завистью посмотрел на них. Молодые, стройные, животы плоские. У Анютки грудь хоть и небольшая, но высокая, хорошей формы, у Влада… м-да…, тоже все в порядке. И я таким был десять лет назад. Игорь равнодушно отвернулся. Плохие симптомы, старичок, если на обнаженную женщину ты уже смотришь с безразличием.

Аню несколько дней назад притащил Владик с какой-то выставки, где пытался договориться с устроителями насчет вернисажа. Оба были веселые, поддатые и, не обращая на Игоря внимания, устроили за ширмой шумную любовь. После этого Анюта стала появляться в доме часто, перезнакомилась со всеми обитателями и внесла в жизнь вольных художников чуточку домашнего тепла. Совсем маленькую чуточку, на которую способна девятнадцатилетняя девчонка, не умеющая толком ни готовить, ни убирать, ни разговор поддержать, но все же своим присутствием смягчившая полудикие нравы обитателей дома. Поначалу она смотрела на художников, как на небожителей. Лосев долго уговаривал ее позировать ему и однажды Анюта согласилась.

Она целый день позировала Владику за ширмой — стеснялась Игоря. Владик работал сосредоточенно, почти не отвлекаясь на пиво. По всей комнате валялись выдавленные тюбики из-под красок, перекатывались пустые пивные бутылки, в воздухе плавал дым от бесчисленных сигарет — Владик, когда работал, себя не щадил. Когда портрет был готов, он, скромно отойдя в сторону, пригласил подругу взглянуть.

Кутаясь в простыню, Анюта робко подошла к холсту, стоящему на сбитом из досок мольберте — обычный не выдерживал вес Владиковых работ. Она долго смотрела, то приближаясь к полотну, то отступая вглубь комнаты.

— Кто это? — наконец спросила она.

Корсаков, с интересом ожидавший ее реакции, чуть не захлебнулся пивом и, сдерживая смех, едва успел выскочить на кухню, чтобы вволю отсмеяться. Портрет «Неизвестная обнаженная», больше похожий на портрет линяющего суслика после зимней спячки, стоял с тех пор, повернутый к стене в коридоре. На следующий день Корсаков сам написал ее портрет, который теперь висел между забитых фанерой окон.

Смирившись с тем, что похмелиться не удастся, Игорь закрыл глаза и тотчас его замутило, голова пошла кругом. Он сел, обхватив голову руками.

— Что, так плохо? — участливо спросила Анюта. Завернувшись в простыню, она подошла к нему и присела на корточки, — может, косячок попробуешь, — она протянула ему дымящуюся самокрутку.

Корсаков взял бычок, осторожно затянулся. Голова закружилась сильнее, но тошнота отступила. Травка принесла временное облегчение, потом будет хуже, но об этом думать не хотелось.

— Где это ты так погулял? — спросил Владик, успевший натянуть джинсы в пятнах краски.

— Леня-Шест приехал.

— Понятно. Что в этот раз поджигали?

— С поджогами обошлось, а вот баррикаду из троллейбусов едва не построили. Менты помешали. Пришлось в «пятерку» звонить. Капитан Немчинов отмазал, так что за теперь и за мной долг.

— А кто это: Леня-Шест? — спросила Анюта.

Игорь затянулся поглубже, задержал дым в легких и выпустил тонкой струйкой.

— О-о, это наш местный гений. Собственно, здесь все гении, но он признанный. Теперь в Англии загнивает совместно с тамошней буржуазией. Выставки, вернисажи, фуршеты. Был неплохой художник, а сейчас… — он махнул рукой. — Хотя, последних работ я не видел.

Травка сняла похмельный синдром и ему стало легко. Захотелось поговорить на отвлеченные темы не напрягаясь и не споря. Просто потрепаться с хорошими людьми, улыбаясь им, соглашаясь, а иногда поправляя на правах старшего и умудренного жизнью коллеги.

Анюта зажгла новые свечи взамен прогоревших, принесла подушку, уселась на ней прямо на полу и свернула еще одну сигаретку. Владик поднес ей спичку и они стали курить вдвоем, передавая самокрутку друг другу.

— А у него есть женщина? — спросила Анюта.

— У Лени их много, — Корсаков широко развел руки, будто хотел обнять весь земной шар, показывая насколько большое количество женщин интересуется Шестоперовым.

— Это неправильно. Женщина должна быть одна. Как Гала у Сальвадора Дали. Вот это любовь!

— Ну да, — хмыкнул Корсаков, — ее он любил, а спал со всеми подряд.

— Это неважно, — махнула рукой Анюта, — в каждой он искал частичку своей любимой, а не найдя, возвращался к ней. Правда ведь, Влад?

— Угу, — подтвердил Лосев, — спорт и ничего больше. Я тебе доставил удовольствие, ты — мне. Так?

— Так, — подтвердила девушка.

— Я думал у вас серьезно, — лениво сказал Корсаков, — все хотел Анюту спросить: каково это — любить гения. Лось, ты же гений?

— Естественно!

— Любой творец — гений, — безапелляционно заявила девушка, — я тоже творец… или творчиха? — она хихикнула, — я будущий гениальный художник. Как Серебрякова, как Мухина. Я буду У Владика уроки брать.

— Пусть лучше тебя Игорь учит, — великодушно разрешил Лосев, — он хоть рисовать умеет.

— Научишь, Игорь? — спросила, заглядывая Корсакову в глаза, Анюта, — знаешь, я ведь и тебя люблю? Гения полюбить легко.

— И разлюбить тоже, — усмехнулся Игорь, — художник, прежде всего, должен любить себя и вот здесь-то и кроется ловушка: самому себя тоже легко полюбить, но разлюбить себя, гениального невозможно.

— Но ты ведь гений? — не унималась Анюта.

— Девочка, — Корсаков протянул руку и погладил ее растрепанные светлые волосы, — я круче! Ведь что есть гений? Это даже не пожизненное звание. Это нечто такое, — он пошевелил пальцами, будто щупая что-то невидимое, — такое, что не уходит в небытие, не растворяется в памяти, пока остаются хотя бы воспоминания о творениях гения, о самом имени его. А я не есть гениальный художник, я — гений в прошедшем времени. Меня подняли на трон, я купался в лучах славы, но кто сейчас вспомнит мое имя или написанные мной полотна? Никто! Таких, как я не было, нет, и не будет никогда!

Окурок обжег пальцы, он сунул его в пустую бутылку и прилег на матрац. Его обуяла скорбь о собственном забытом имени, об ушедшей славе, но скорбь была светлая и тихая, как слезы старика. Владик с Анютой о чем-то говорили, даже, кажется, спрашивали его, но Игорь только улыбался и кивал им.

Трепещущие тени легли на лицо девушки и оно казалось таинственным и прекрасным. Пусть она меня полюбит, а буду писать ее всю жизнь. Может быть. А может и не буду. Может и жизни-то осталось всего — ничего… Вот, выгонят нас отсюда, или после очередной пьянки очнусь в камере, а мне скажут: добро пожаловать в острог, Игорь Алексеевич. А лежит вам путь в казенный дом, и предстоит вам дорога дальняя в края не столь отдаленные…

— …якобинская зараза. Я понимаю — мальчишки, — Бенкендорф заложил руки за спину и прошелся по камере, — революций захотелось, скучно жить стало, но вы, Алексей Васильевич? Боевой офицер! Я помню вас в деле при Кульме. Если не ошибаюсь, государь вам золотое оружие пожаловал?

— Не ошибаетесь, Александр Христофорович, — подтвердил Корсаков, — но это — дела давно минувших дней. Я даже и сам не знаю, с чего я ввязался в этот нелепый бунт. Наверное, тоже от скуки. Мне бы в действующую армию…

— На вашу беду военных действий не ведется, — сухо заметил Бенкендорф, — а на Кавказе с горцами воевать — не велика честь.

— Да уж, от этого вы меня увольте, покорнейше прошу.

— Вам нынче о жизни думать надобно, господин полковник, вы это понимаете? Военным судом при Главной квартире Второй армии вы приговорены к смертной казни отсечением головы и надежда только на милость государя. Мой вам совет, голубчик, пишите прошение о помиловании и не мешкайте, бога ради.

— Ну что ж, — Корсаков невесело усмехнулся, — у врага пощады не просил, но у своего государя, полагаю, не зазорно. Как вы полагаете, ваше превосходительство?

— Тем более, что все заговорщики уже раскаялись и соответствующие показания дали, — подхватил Бенкендорф. — Изволите бумагу и перо?

— Прикажите, Александр Христофорович, если вас не затруднит.

Солнце заглядывает в камеру всего на час, сквозь решетку видно небо, облака. Во дворе крепости суета, крики команд, барабанная дробь.

Шаги конвоя в коридоре кажутся грохотом, вот они замерли возле дверей его камеры… Корсаков оглянулся. Загремели засовы, вошли дежурный офицер в парадном мундире в сопровождении трех солдат. В руках у них ружья с примкнутыми штыками. Корсаков застегнул мундир и, не глядя на солдат, вышел в коридор.

Полгода ожидания, неизвестности. Он устал ждать, пусть хоть что-то будет определено: смерть, так смерть, жизнь — так жизнь. У выхода из каземата его остановили, продели эполеты в галунные петли. Корсаков горько улыбнулся — в лучшем случае эполеты сорвут несколькими минутами позже, в худшем — снимут, вместе с головой.

На кронверке его уже поджидал строй солдат. Щурясь от июльского солнца, он огляделся. Чуть в стороне стояла группа офицеров в парадных мундирах. Показалась или нет: в небольшой толпе гражданских мелькнуло милое полузабытое лицо, светлые локоны вьются из-под шляпки.

— …по заключению Аудитариатского департамента, высочайше конфирмованному двенадцатого июля сего года, приговаривается…

Корсаков запрокинул голову, ловя последние лучи уходящего солнца. Сквозь шум в ушах он услышал то ли вздох, то ли стон толпы и успел разобрать последние слова приговора:

— …с лишением дворянства, сословных привилегий, чинов и наград, прав собственности и родительских прав, разжалованию в рядовые и отправке в дальние гарнизоны. К исполнению приговора приступить!

Ударила барабанная дробь, жесткие руки схватили Корсакова под локти. Поручик в вицмундире, кривясь бледным лицом, сорвал с плеч эполеты. Корсаков покачнулся. С него сдернули мундир, оставив в рубашке, бросили на колени. Краем глаза он заметил, как потупились офицеры, как отвернулся член следственной комиссии, генерал-лейтенант Александр Христофорович Бенкендорф. Поручик с усилием согнул над головой Корсакова клинок парадной шпаги. Лезвие со звоном лопнуло в его руках. Корсаков прищурился: попробовал бы ты сломать гусарскую саблю образца тысяча восемьсот девятого года, сопляк…

Все потеряно, кроме чести… и честь потеряна! Гром барабанов нарастал, давил, гнул к земле, захотелось зажать уши, повалиться на землю, чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать ничего…

Грохот и крики ворвались в сон Корсакова. Приподнявшись на матрасеон ошалело огляделся.

Сквозь щели в забитых фанерой окнах, пробивались солнечные лучи, на полу от сгоревших свеч остались белесые лужицы, похожие на кляксы. Кто-то орал во дворе начальственным баритоном, не подбирая выражений…

— Я запалю этот змеюшник к чертовой матери с четырех сторон! Чтобы и следа не осталось! Где она?

За ширмой засуетились.

— Кто это разоряется? — спросил Корсаков.

Анюта, в одних трусиках, подбежала к окну и посмотрела сквозь щель во двор.

— Господи, это папа! Как он меня нашел?

— Что, родитель собственной персоной? — усмехнулся Корсаков. — Пришел вызволять дщерь непутевую из цепких лап наркоманов и извращенцев?

В дверь квартиры заколотили ногами.

— Открывай! Открывай, пока дверь не сломали!

— Что же делать, что делать-то? — Владик заметался по комнате, пытаясь на ходу натянуть джинсы.

— В окно прыгай, — посоветовал Корсаков, не вставая с матраса.

— В окно? — Лосев подскочил к окну, подергал фанеру, потом, опомнившись, возмущенно посмотрел на Игоря, — ты что, спятил? Буду я ноги ломать.

— Так и так сломают, — Корсаков пожал плечами.

— Не имеют права, — неуверенно возразил Владик.

— Ха, ты моего папашу не знаешь, — сказала Анюта.

— Что, крутой?

— Что есть, то есть, — вздохнув, подтвердила девушка.

Слышно было, как с грохотом слетела с петель дверь на лестницу.

— Где они?

Дверь в комнату распахнулась, ударив метнувшегося за ширму Лосева. Мужчина лет сорока с красным от ярости лицом, ураганом ворвался внутрь, дико огляделся. Он был в дорогом костюме с измазанным известкой рукавом — видно приложился к стене в подъезде. Очки в тонкой золотой оправе криво висели на мясистом коротком носу. Следом вбежали накачанные ребята — то ли охрана, то боевики, что, в сущности, одно и то же.

Мужчина отшвырнул ширму, она порхнула через всю комнату и накрыла все еще лежавшего на матрасе Корсакова. Лосев, в джинсах и кое-как застегнутой клетчатой рубашке, выступил вперед. Анюта, в трусиках и майке, жалась за его спиной.

— Это возмутительно, — дрожащим голосом начал Владик, — я не позволю…

Мужчина в очках вдруг сник и устало показал на него своим охранникам.

— Разберитесь.

Один из них, похожий на комод парень с татуированной шеей, всадил кулак Лосеву в живот, второй качок тут же огрел Владик по затылку и тот, сложившись пополам, рухнул на пол. Анюта бросилась вперед, вытянув пальцы и визжа, как сумасшедшая.

— Оставьте его, скоты.

Ее схватили за руки, стараясь держать крепко, но не причинять боли. Она извивалась, пыталась пнуть коленом, ударить головой.

— Прекрати немедленно, — сурово сказал мужчина, морщась от ее криков, — посмотри, на кого ты похожа, как ты себя ведешь?

— Это ты как себя ведешь? — завизжала Анюта, — ты думаешь, если денег вагон, то все можно?

— Не все, но почти, — назидательно подняв палец отозвался мужчина. — Уведите ее, а с этими я сейчас разберусь.

Анюта видимо хорошо знала, что в устах папочки значило обещание разобраться.

— Нет, не надо. Я пойду с тобой, только не трогай их. Они — художники.

— Вот этот художник? — папа подошел к лежащему на полу Владику и брезгливо тронул его носком ботинка, — встать! — неожиданно заорал он, багровея.

Лосев поднялся, опираясь рукой о стену. Лицо его было серым, изо рта текла слюна, дышал он с трудом, с всхлипом всасывая воздух.

— Нельзя ли потише? — попросил Корсаков, пытаясь выбраться из-под ширмы.

Папа, не обращая на него внимания, брезгливо взял Лосева за рубашку двумя пальцами и подтянул к себе.

— Это он художник? Это с ним ты спала? Или с обоими сразу? — он метнул косой взгляд в сторону ворочавшегося на матрасе Корсакова.

— Вы мне льстите, папа, — пробормотал Игорь, пытаясь завязать ботинки, — мои лучшие годы давно позади.

— Молчать! — рявкнул мужчина, и, обернувшись к дочери, спросил с горечью, — для этого я тебя кормил-поил, холил-лелеял? Ночей не спал…

— Бляди тебе спать не давали и рулетка, — Анюта, вывернувшись из рук телохранителей, бросилась к Владику. Ее снова поймали, оттащили к двери.

— …для того за границей училась, чтобы с патлатыми спидоносцами на помойке жить? — продолжал монолог папа.

Корсаков фыркнул — папа напомнил ему короля Лира в исполнении Юри Ярвета, когда тот обличал неблагодарных дочерей. Мужчина взглянул на него и дернул щекой — погоди, мол, и с тобой поговрим.

В дверях показался еще один мордоворот.

— Александр Александрович, там менты из местного отделения подъехали.

— Так заплати и пусть отваливают. Ну, что, пакостник, — папа брезгливо поглядел на Лосева, — как гадить, так мы первые, а как ответ держать — в кусты?

— Могу ответ… если угодно, я даже готов жениться на вашей дочери.

— Да-а? А моего согласия ты спросил? Родительского благословения ты спросил, змееныш помоечный?

— Я не понимаю, о чем вы, — слабо трепыхаясь в его руках, пролепетал Владик.

Корсаков скривился — Владик терял лицо, становясь похожим на нашкодившего кота, которого хозяин ухватил за шкирку.

— Сейчас поймешь, — Александр Александрович повлек за его рубашку на середину комнаты и, чуть отступив, скомандовал, — дай-ка ему еще, раз не понимает.

«Комод» резко выбросил кулак, приложив его Лосеву в глаз. Тот отлетел, влип в стену и сполз по ней, закатывая глаза.

— Подонки, убийцы, ненавижу, — закричала Анюта.

— Так, — удовлетворенно сказал Александр Александрович и обернулся к Корсакову, — ну, а ты кто такой? Тоже художник?

— Представьте себе, да.

— И что же мы рисуем?

— А вот, к примеру, — Игорь ткнул пальцем в портрет Анюты, висящий на стене.

Александр Александрович шагнул поближе. Корсаков увидел, как заходили желваки на его скулах. На портрете Анюта, обнаженная, сидела на полу по-турецки, в руках у нее горела свеча, трепетное пламя бросало резкие тени на ее тело, отражалось в зеленых глазах, смотревших из-под нахмуренных бровей. Александр Александрович пригнулся, разбирая подпись в углу холста.

— Вы Игорь Корсаков?

— Да, я — Игорь Корсаков.

Александр Александрович помолчал.

— Вам повезло — я видел ваши работы в галерее Эберхарда в Штутгарте. Иначе за то, что вы изобразили мою дочь в столь непотребном виде… — он сделал многозначительную паузу, — А что вы здесь делаете, позвольте узнать? Вы же художник с именем.

— Живу я здесь, папа, — ответил Корсаков.

— Не сметь обзывать меня отцом! — вновь разозлился Александр Александрович.

— Как угодно, я думал, что вам будет приятно.

Анюта истерически расхохоталась.

— Картину вашу я забираю, — непререкаемым тоном заявил Александр Александрович.

— Она не продается, — возразил Игорь.

— А не сказал, что покупаю, я сказал — забираю. Анна, он с тобой спал?

— Я попросил бы не оскорблять даму в моем присутствии, — заявил Корсаков.

— Он мой учитель! — внезапно сказала девушка.

— Учителей тебе буду выбирать я! — Александр Александрович обернулся к Игорю, — вон отсюда, или вам помочь?

— Зачем же, я и сам, — Корсаков тяжело встал с матраса, подхватил куртку, снял с гвоздя шляпу — настоящий ковбойский «стетсон», и вальяжно прошествовал к дверям, — пардон, забыл кое-что, — натянув шляпу поглубже, он обернулся к татуированному парню, — как здоровье, дружок?

— Не жалуюсь, — ухмыльнулся тот.

— Ну, это пока, — Игорь без замаха врезал ногой ему в пах, и, не теряя времени, добавил кулаком в лицо.

Парень, опрокинулся на спину, а Корсаков, приложив два пальца к полям шляпы, подмигнул Александру Александровичу. Взвизгнула Анюта, Игорь заметил летящую сбоку тень, но отреагировать не успел — темнота поглотила его, как лавина зазевавшегося лыжника.

Она пришла проводить тюремную карету, но лучше бы она этого не делала. Бритый наголо, в полосатой арестантской одежде, Корсаков старался не обращать внимания на любопытствующих — слишком давили кандалы, слишком тяжко гнула к земле арестантская роба. Причем, не столько тело, сколько душу.

Она, как всегда, не вышла из кареты, только отдернула занавеску. Корсаков увидел, как побледнело ее лицо, когда она нашла его в толпе ссыльных, и горько усмехнулся. Да, вид, конечно, непрезентабельный: обвислые усы, недельная щетина, цепь от ножных кандалов в руках… Уезжай, любовь моя, у нас все в прошлом.

После ритуала гражданской казни его еще два месяца гноили в казематах и лишь под осень отправили по этапу. Тюремный фургон с решетками на окнах повезет к формированию, а оттуда серой лентой потянется этап по раскисшим дорогам, обходя города, вызывая скорбь и слезы у деревенских баб. Воры, убийцы, беглые крепостные, поротые, клейменые и он — Алексей Корсаков. Бывший полковник лейб-гвардии гусарского полка, бывший кавалер золотого оружия, бывший дворянин, бывший любовник… бывший! Впереди лишь звон кандалов, затерянный в снегах Сибири гарнизон, зуботычины капрала и шпицрутены за малейшую провинность.

Уезжай, Анна, все в прошлом!

Игорь очнулся уже под вечер от холода. Обрывочные образы, заполнявшие сны, исчезли. Осталась только тоска и боль.

Застонав, он открыл глаза. Он лежал на полу, лицом вниз. Прямо перед глазами шевелил усами жирный рыжий таракан. Усики его двигались, словно он собирался ощупать Игоря — съедобен тот или нет. В комнате царил разгром: холсты, со следами ботинок, были разбросаны по полу, дверь висела на одной петле, фанерные окна выбиты. На глаза попался растоптанный в блин «стетсон». Ни Владика ни Анюты не было. Корсаков со стоном приподнялся с пола. Руки подламывались, в голове звенело, будто сон продолжался и цепи каторжников позванивали, отмечая каждый шаг, пройденный этапом на пути в ссылку.

В коридоре послышались осторожные шаги, в дверь просунулась голова в шерстяной лыжной шапке с помпоном. Корсаков узнал одного из соседей — Трофимыча, мужичка без определенного места жительства, родом то ли из Вологды, то из Архангельска, осевшего в столице после пустяковой судимости.

— Эт чой-то здеся? — прошепелявил Трофимыч, почесывая заросший подбородок.

— … твою мать… сам не видишь? — просипел Корсаков, пытаясь подняться, — помоги встать.

Трофимыч кинулся к нему, подхватил под руки.

— Эко тебя отходили.

Постанывая, Корсаков встал и повис на нем.

— В ванную, — только и смог сказать он.

Трофимыч, осторожно поддерживая, помог ему добраться до ванной комнаты. Самой ванны, конечно, не было, но воду еще не отключили. Игорь отвернул кран и сунул голову под струю. Трофимыч придерживал его за плечи, не давая упасть. Защипало разбитое лицо, он осторожно потрогал бровь. Глаз заплыл, губы были разбиты, ребра болели так, что каждый вдох вызывал дикую боль. Кое-как смыв кровь, Корсаков напился воды и потащился в комнату. Трофимыч семенил рядом, охая и вздыхая.

— Нас-то целый день не было, а приходим — двери нету, то есть оторвали и бросили во дворе, я наверх глянул — у вас тоже все нараспашку, — бормотал он, поддерживая Игоря под локоть.

Корсаков плюхнулся на матрас и застонав, привалился к стене.

— Может надо чего, Игорек?

— Погоди, дай отдышаться. — Корсаков собрался с мыслями, — вы никого не видели?

— Никого.

Анюту папаша увез — это ясно, а вот куда Владик делся? Может папа Владика грохнуть? Наверное может, если захочет, только не здесь. А скорее всего, какую-нибудь пакость сотворит — заявление об изнасиловании, или еще чего.

— Может, полстаканчика примешь, а? — участливо спросил Трофимыч, — тебе бы поспать, отлежаться.

— Полстаканчика? — с сомнением переспросил Игорь, проверяя свои ощущения. Похмелье, вроде бы прошло, но заглушить боль не мешало бы. Суки, неужели ребра сломали? — Если угостишь — за мной не пропадет, сам знаешь, — решился он.

Трофимыч метнулся в дверь, затопал по лестнице. Через пять минут он принес почти полную майонезную банку, в которой плескалась прозрачная жидкость, бутерброд с засохшим сыром и рваную газету.

— Вот, спиртяшкой разжились, — похвалился он, — не «Рояль» какой, а натуральный медицинский. Я тебе разведу, а ты уж сам принимай, по мере надобности. — Он развел спирт в пивной бутылке, затем намочил газету и протянул Корсакову, — на, приложи к морде. Оттянет, опухоль снимет. Правда, все равно завтра будешь разноцветный, как светофор.

— Сам знаю.

Игорь выпил полстакана, откусил кусок бутерброда. Спирт ожег разбитые губы, но боль в ребрах понемногу отпустила.

— Уф, — с облегчением выдохнул он, — ты иди, Трофимыч. Мне действительно отлежаться надо. Спасибо.

— Не на чем, — Трофимыч пошарил по карманам, вытащил полпачки «Примы» и положил Игорю под руку, — вот еще тебе. Ну, давай, лечись.

Ночь прошла в полубреду: Игорь то забывался кошмарными снами, которых не мог вспомнить, то просыпался от боли в ребрах, снова пил спирт и проваливался в очередной кошмар. Утром он решительно отставил недопитый спирт, дотащился до ванной, кое-как разделся и, включив воду, уселся прямо на пол под струю воды. Воды была ледяная и его колотило так, что стучали зубы, зато в голове прояснилось. Ребра еще давали о себе знать, но боль отступила, будто спряталась вглубь тела.

Растеревшись тряпкой в разводах краски, Корсаков кое-как прибрался в комнате, даже пристроил на окна выбитую фанеру. Под сброшенными на пол холстами он обнаружил кошелек Анюты с двумя сотнями долларов. Видимо она сунула его под картины, пока папа и его охранники были заняты Игорем. Найдя маленькое зеркало, Корсаков полюбовался своим лицом. Нос на месте, зубы целы. Когда-то был симпатичным, как девчонка — приятели подначивали, попрекая аристократическим профилем и голубыми глазами. На девчонок глаза действовали, как половой аттрактант. Игорь повернулся к свету. Опухоли не было, но фонарь под глазом был на загляденье. Это ничего, решил он, бывало и хуже. Вот только глаза потускнели и выцвели, как у старика…

Переулками он вышел к метро «Арбатская», обменял сто долларов и купил ящик пива — надо было отблагодарить Трофимыча за заботу. Взвалив ящик на плечо, стискивая зубы от проснувшейся в ребрах боли, добрался до дома. Бомжей не было — ушли на промысел. Игорь отнес им пиво, взял себе три бутылки и уселся на пустой ящик во дворе.

Солнце, пробиваясь сквозь бегущие облака, заглядывало во двор. Корсаков грелся на солнце и пил пиво. Правда, пил он без особой охоты и удовольствия, исключительно в лечебных целях — после двухдневной пьянки так просто не оклемаешься. Возраст не тот, здоровье не то. Это в двадцать лет неделю пьешь — день пластом лежишь, а теперь наоборот: день пьешь — три валяешься.

По переулку мимо двора прошла веселая компания. Двое забежали под арку и, не обращая внимания на Корсакова, помочились на стену. Бывает. Иной раз и парочка забредает в любовном томлении. Условий здесь никаких, даже прилечь не на что, но было бы желание…

Он откупорил новую бутылку, отхлебнул пива и закрыл глаза. Сдохнуть, что ли? Четвертый десяток идет, а ни кола, ни двора не нажил. Алименты и то платить нечем. Жизнь, конечно, одна, но это не жизнь. От клиента до клиента, от пьянки до пьянки. Вот узнаю, что с Владиком, а там может…

— Привет живописцам!

Корсаков заморгал, прищурился, разглядывая вошедшего во двор мужчину.

— А-а. Здравия желаю, товарищ старший лейтенант.

Сергей Семенович Федоров — местный участковый, чуть косолапя подошел к Игорю, пожал руку и устроился рядом на ящиках. Сняв фуражку он вытер платком вспотевший лоб с залысинами, снял галстук-самовяз и расстегнул пару пуговиц на форменной рубашке.

— Уф, упарился. Пока весь район обойдешь — ног не будет.

— Пива не хотите? — предложил Корсаков.

— Почему же не хочу? Очень даже хочу, — Федоров достал компактную открывалку, ловко сковырнул пробку и, присосавшись к горлышку, долго и с наслаждением глотал пиво. — Ох, хорошо, — сказал он, наконец оторвавшись от бутылки. — Ну-ка, покажи, как тебя разукрасили.

Игорь нехотя повернул к нему голову. Федоров со знанием дела осмотрел синяк.

— Тоже в своем роде художественное творчество. В глаз тебе неплохо дали. Похоже ногой.

— Похоже, — согласился Корсаков.

— Сосудики в глазу полопались — вампир, а не художник. Зубы целы?

— Целы. Ребро, кажется, сломали. А может и два.

— Печень не отбили?

— Вот, — Игорь приподнял бутылку с пивом, — проверяю.

— Что ж ты один на этих бугаев полез, а, Игорек?

— Вы, похоже, все знаете.

— Работа такая, — усмехнулся участковый, — этот крутой мужик сразу от вас в отделение приперся. И Владика приволок.

— Шумно было?

— Не то слово. Я, кричит, помощник депутата! Всех уволю к ядреной матери, а начальник отделения под суд пойдет! Гадюшник развели в культурном центре столицы. Выселить, кричит, ублюдков в двадцать четыре часа!

— Выселят? — спросил Игорь. С обжитого места уходить не хотелось, опять таки Арбат под боком — верный заработок.

— Кому вы сдались… — участковый махнул рукой. — Вот если дом купят, тогда выгоним — деваться некуда.

— Это нам деваться некуда. Последний приют.

— Новую дыру найдете, — старший лейтенант допил пиво, негромко отрыгнул в ладонь, вытер губы. — Этот хмырь, похоже, здорово крут — Лосева нам сдал и сказал, что тот на него напал. У меня, говорит, свидетелями вся охрана будет. Владика мы отпустили, как только папаша укатил, но посоветовали свалить из города. На время, конечно. Во, чуть не забыл: что это ты в десятом отделении делал? Немчинов меня вызывал: спроси, говорит, Игоря, какого черта ему в «десятке» понадобилось?

Корсаков горько усмехнулся — проблемы наваливались стаей, как пираньи на неосторожного пловца.

— Леня Шестоперов из-за границы приехал, погуляли немного.

— Уважительная причина, — кивнул Федоров, — но в «обезьянник» зачем было лезть?

— Вы ж его знаете, Сергей Семенович. Леня без приключений никак. Сколько с нас за нарушение общественного порядка?

— Немчинову семьсот пятьдесят пришлете. Это он вас от ребят из «десятки» отмазал.

— Дороговато, — покривился Игорь.

— Ему ж делиться придется, — Федоров встал, отряхнул брюки, привел форму в порядок, — слушай, Игорь. Ты с девчонкой этой не спал, я надеюсь?

— Нет. Ее Владик недавно привел. Вроде любовь у них была, а теперь получается что так, собачья свадьба.

— Ну, любовь, или случка, а Владику передай, когда за вещами зайдет: если папаша заяву на изнасилование накатает — никакая любовь не спасет.

Игорь задумался, потом покачал головой.

— Нет, на изнасилование он подавать не будет — огласки побоится. Ему еще дочку замуж выдать надо. Наркоту подбросит, или скомандует череп Владику проломить

— Соображаешь, — одобрительно кивнул Федоров.

— Не первый год замужем, — пожал плечами Игорь.

— Ладно, пойду. Ты с деньгами не задерживай.

— Картиной возьмете?

— Если семьсот пятьдесят целковых одной бумажкой нарисуешь — возьмем, — осклабился участковый. Он постоял немного, переминаясь с ноги на ногу, — ты бы на работу устроился, а? С работяги спрос другой. В котельную, что ли.

— Это теперь не модно, Сергей Степанович. Прошли те времена. А истопникам, слышал я, лицензию оформлять надо. Без среднего специального образования никак. С моим дипломом худграфа в котельную не оформят, так что — облом, — Корсаков допил пиво и встал, — лучше я буду искусство в массы носить. Подниму пару сотен. Вы бы свистнули нарядам, чтобы не дергали. Мол, на капитана Немчинова человек работает.

— Свистну, — пообещал Федоров, — а ты приутихни на пару недель. Гляжу я — опять у тебя черная полоса начинается. — Он надел фуражку и зашаркал к выходу со двора.

— Сергей Семенович, — окликнул его Корсаков, — а к чему это кандалы снятся?

Участковый посмотрел на него глазами битого-перебитого дворового пса и криво улыбнулся.

— К ним, Игорек, и снятся. К родимым.

Глава 4

Корсаков специально пришел пораньше на свое законное место в «кабацком» треугольнике, названном так по аналогии с «бермудским», — между ресторанами «Прага», «Арбатские ворота» и «Русь». Не то, чтобы здесь пропадали корабли и самолеты, но если ты сел здесь со своими картинами, то пропащий ты человек — неудачник, не сумевший ухватить за хвост пресловутую синюю птицу. Конечно, мало кто из выставляющихся на Арбате причислял себя к неудачникам, но это уже зависело от честности перед самим собой.

Он пристроил на подставках картины: две копии Валледжо, полуодетые тетки с мечами верхом на драконах, — для «оживляжа», пару портретов известных личностей, чтобы показать свои способности, и портрет Анюты, который он писал последние двое суток, после набега Александра Александровича, по памяти. Писал, забыв про голод и сон, закончил портрет сегодня ночью и, с утра пораньше пошел на Арбат, чтобы иметь время подремать на стуле до появления первых клиентов. С ним и раньше случалось такое: будто кто-то водил его рукой, заменив все мысли сложившимся в голове сюжетом, требующим перенесения на холст. Закончив портрет, Игорь даже не решился лечь подремать: после двух бессонных ночей мог проспать до вечера, а деньги нужны были, как никогда. Собственно, он не был уверен, что на портрете получилась именно Анюта — почему-то ему было важно изобразить женщину в платье начала девятнадцатого века с обнаженными плечами, с высокой прической и затаившейся в глазах болью. У той Анюты, которую он знал, не могло быть таких глаз: печальных, прощающихся с чем-то бесконечно дорогим, уходящим безвозвратно.

Игорь поднял воротник куртки — утро было пасмурным и день обещал быть хмурым, поглубже надвинул на лицо многострадальный «стетсон» и, закрыв глаза. Откинулся на хлипкую спинку раскладного стула. Постепенно шум улицы отдалился, слился в рокот, похожий на дальний прибой, лишь изредка выделяя из себя отдельные фрагменты: слова прохожих, смех, музыку.

Сквозь дрему Корсаков слышал, как прошел наряд из «пятерки» — судя по разговорам, парни были с похмелья и хотели раскрутить его на бабки, но старший наряда узнал Игоря и сказал, что этого трогать не велено — на капитана работает. Корсаков мысленно поблагодарил участкового — не забыл своих предупредить. Потом мимо протопали гости столицы — мягкий говор выдавал в них уроженцев юга России. Кто-то мечтал сфотографироваться с принцессой Турандот, кто-то искал какую-то медаль, которую на Арбате можно купить дешевле, чем в Измайлово или у нумизматов на Таганке.

Около одиннадцати утра появились первые иностранцы: сначала, поминая Монмартр, прошли шумные французы — Арбат и впрямь был похож на знаменитую парижскую улицу. Корсакову пришел на память куплет то ли частушек, то ли стихотворных воспоминаний:

Монмартр осел в моей груди,

Художников — хоть пруд пруди,

Один кричит: спозируй, бога ради!

Писал он глядя мне в глаза,

Потом взял сорок франков за

Портрет чужого дяди…

Ну не бляди?

Потом мимо протопали бесцеремонные немцы: «вундербар», «натюрлих»; америкосы узнали любимую шляпу ковбоев на московском художнике и фотографировались рядом с дремлющим Корсаковым, а после народ повалил косяком. Пару раз кто-то прошелся Корсакову по ногам и он, выругавшись, отодвинул стул чуть назад. Забытье то наваливалось и тогда голоса прохожих отодвигались, становились ненавязчивым фоном, то отступало и Игорь различал отдельные слова, обрывки фраз. Красивая мелодия наплыла издалека, Корсаков прислушался, пытаясь разобрать слова. Скоро он их расслышал достаточно хорошо, но понять так и не сумел.

— Хари рама, хари Кришна…

Гармонь или аккордеон вел мелодию, там-тамы отбивали такт, позванивали бубны и над всем царили маленькие медные тарелочки. Игорь представил парней и девчонок в желтых сари с бритыми наголо головами — они частенько бродили по Арбату: улыбчивые, дружелюбные. Что ж, кто-то пьет, кто-то садится на иглу, а эти ударились в религию. Это лучше, чем дурманить сознание и травить организм, но ладно бы в свою, родную, православную религию кинулись, так нет, экзотику подавай. Что-то не так в православной церкви, если дети поют с чужого голоса. Красиво поют, но…

— Хари Кришна, хари-хари…

Судя по звукам, кришнаиты удалились по Старому Арбату, звон тарелок еще всплывал в гомоне голосов, в шарканье ног, словно хотел что-то напомнить Корсакову.

Кто— то, звеня кандалами, метался в бреду, простудившись в дороге, кто-то тянул заунывную мелодию. За зарешеченным окном проплывали заснеженные поля, голые деревья. Воздух в тюремной повозке на полозьях был холодным и смрадным —людей набили, как огурцы в бочку. Показались заметенные по крышу избы, забрехали собаки. Повозка свернула и остановилась. Корсаков припал к окну, стараясь разглядеть, заезжий это двор, куда свернули, чтобы конвой мог промочить горло, погреться чайком, или уже пересыльная тюрьма. Начальственный голос, поминая через слово бога и черта, приказал выводить арестантов. Похоже, пересылка.

Загремел замок, дверь распахнулась, впуская в протухшую атмосферу повозки свежий морозный воздух.

— Фу-у, черт! Дух такой, что помереть можно. Выходи, мать твою туды!

— Веди их во двор, расковать и по камерам.

Корсаков спрыгнул на снег, щурясь от белизны посмотрел вокруг.

— Этого в первую очередь, — офицер ткнул в него пальцем, солдат подтолкнул в спину.

Через распахнутые ворота Корсакова ввели во двор, огороженный от деревенской улицы частоколом. Кузнец привычно сбил кандалы. Корсаков выпрямился, ощущая забытую легкость в руках.

— Ну-ка, иди сюда, морда каторжная, — офицер поманил его пальцем.

Они отошли к частоколу.

— Прошу прощения, господин полковник, — глядя в сторону сказал офицер, — в присутствии нижних чинов вынужден обращаться к вам исключительно в таком тоне.

— Ничего, поручик, мне следует к этому привыкать.

— Я выделил вам отдельную комнату…

— Право, не следовало бы утруждаться.

— Полагаю, следовало, — не согласился офицер, — вас проводят. К сожалению, в вашем распоряжении только час — приказано на этапах не задерживаться.

— Благодарю вас, поручик.

— Не стоит благодарности. Это все, что я могу для вас сделать.

Поручик подозвал солдата, Корсаков заложил руки за спину. Конвойный провел его в стоящую отдельно от общего барака избу, распахнул дверь и, неожиданно подмигнув, указал направо.

— Вам сюда, ваше благородие.

Нашарив в полутьме сеней дверь, Корсаков толкнул ее. Внутри было жарко натоплено, пахло, как в обычной деревенской избе — кислой капустой, подмокшей шерстью. В свое время Корсаков квартировал в походах в крестьянских избах и этот запах напомнил ему былое. Однако сейчас он уловил совершенно неуместные здесь ароматы и нерешительно остановился. После яркого зимнего дня глаза не сразу привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся через маленькие окошки. Простой стол из струганных досок, сундук под окном. Единственное, что было чуждо крестьянской избе — походная офицерская кровать, придвинутая к стене.

С лавки возле печки кто-то поднялся ему навстречу, он прищурился, пытаясь разобрать кто это и почувствовал, как кровь бросилась в голову. Это лицо, эти полуразвившиеся светлые локоны, дрожащие губы…

— Анна… — только и смог вымолвить он.

Руки, губы, зеленые заплаканные глаза… тонкие плечи… забытье, как омут… прерывистое дыхание, словно они вынырнули на поверхность только для того, чтобы глотнуть воздуха и вновь погрузиться друг в друга. Час… только один час.

Стук в окно и голос поручика.

— Пора, господин полковник.

Она припала к его груди, он почувствовал ее слезы.

— Я не отпущу тебя, не отпущу…

Шаг, другой. Он словно ощущает, как рвется связывающая их нить. Сдавленные рыданья за спиной.

— Прощай, сердце мое…

— …и спит на рабочем месте, только что не храпит. И морда разбита.

Корсаков приподнял шляпу, сощурился, пытаясь со сна разглядеть, кто перед ним. Напротив, присев на корточки, глумливо скалился обрюзгший, с заплывшими свиными глазками Евгений Жуковицкий — менеджер от искусства, как он себя называл.

— И ты, Жук… — пробормотал Корсаков, потягиваясь. — Если с утра не заладится, так и весь день насмарку, а если тебя с утра встретишь, считай, вся неделя пропала.

— Ладно, может, я-то тебе и нужен, — усмехнулся Жуковицкий, — старый добрый Жучила.

— Сказки об отборе картин на аукцион «Сотби» будешь рассказывать тем, кто помоложе.

Евгений Жуковицкий, по прозвищу Жук, всю жизнь крутился вокруг художников, оказывая мелкие услуги, чаще фарцовочного плана. В советские времена иногда покупал «по-дружеской» цене, иногда выпрашивал, а случалось — просто крал картины молодых и никому еще неизвестных художников. С незаконным вывозом не связывался, опасаясь статьи УК. В результате к перестройке, когда открыли границы, скопил приличную коллекцию, вывез ее, как только объявили свободу передвижения и удачно реализовал. Затем Жук сумел на волне интереса к советскому искусству провернуть несколько спекулятивных сделок, скупая работы по дешевке и продавая их по рыночной стоимости. Когда ажиотаж спал, капитала оказалось достаточно, чтобы перейти в высшую весовую категорию — «черный рынок» работ классиков. Но время от времени, по старой памяти, а может просто от жадности, Жучила занимался молодыми художниками, по старой же памяти безжалостно их обирая.

— А что, могу и на «Сотби» устроить. Хочешь — обсудим, — Жуковицкий хитро посмотрел на Игоря, — но сейчас о другом. Я бы пару-тройку твоих картин взял. Из старого. Помнишь, у тебя был цикл «Руны и Тела»? — Жучила облизал толстые губы, погладил двойной подбородок, — есть возможность хорошо заработать — этот твой период на западе помнят. Смотри сам, я второй раз предлагать не буду.

— Почему именно «Руны и Тела»? У меня с тех пор много нового появилось.

— А кому ты сейчас интересен, Гарик? — с обезоруживающей прямотой спросил Жуковицкий, — имя твое помнят по старым работам, а что забыли тебя — сам виноват. Так как насчет картин?

— Не знаю, — уклончиво сказал Корсаков, — из того цикла почти ничего не осталось. Можно, конечно, поглядеть, — если предложит хотя бы по пятьсот — отдам, решил он.

— Ты же знаешь, я обманывать не стану…

— Ох, не могу, — Корсаков откинулся на стуле, — ты бы хоть народ не смешил, Жук! Ты еще скажи: честность в отношениях — гарантия долговременного сотрудничества! Сколько ты тогда, в девяносто втором на всех нас наварил?

— Ну, Гарик, — потупился Жуковицкий, — время такое было: не ты меня объегоришь, так я тебя.

— Никто тебя, Жучила, объегоривать не собирался. Ребята лучшее отдали. Сука ты, Жук, — подавшись вперед, сказал Корсаков.

Жуковицкий отодвинулся от него и обиженно засопел. Игорь не сомневался, что он не уйдет — не таков был Жучила, не спроста он нашел Игоря и не спроста затеял весь разговор. Так и случилось. Подувшись немного, скорее для вида, Жуковицкий махнул рукой.

— Ну что ты, как на врага народа ополчился? Я к тебе с хорошим предложением. Хочешь, пойдем, — он огляделся, — ну, хоть в «Прагу». Посидим, обговорим условия.

— Чего обговаривать? Я себе цену знаю, — пожал плечами Игорь.

— Какая цена, Гарик? Твоя цена сейчас — банка пива на опохмел. — Жук откашлялся и заговорил проникновенным голосом, в нужных местах то повышая, то понижая тембр, — тебя давно списали, милый мой, и если я интересуюсь твоей судьбой, так лишь по старой дружбе. Никто из серьезных людей с тобой работать не будет. Художники твоего поколения давно поднялись…

— С одним из «поднявшихся» я позавчера в милиции ночевал, кстати сказать, — усмехнулся Игорь.

— Это с Леней-Шестом? Слышал, слышал. Ну, дорогой мой, это не показатель, а потом, несмотря на все свои закидоны, Леня, все же, признан коллекционерами всей Европы. У него картины из рук рвут — не успевает деньги считать. Один ты у нас раритет, ископаемое полезное. Еще немного и под забором ведь помрешь, Гарик! А не то белую горячку заработаешь. Больно и обидно смотреть, как такой человек, такой мастер, такой большой художник, на которого в свое время мы все с надеждой…

— Слушай, завязывай. Не на трибуне, все-таки, и не у гроба, — попросил Игорь, — давай конкретно: какие картины ты хочешь и почем.

— Ну, ты так сразу… — немного сбавил обороты Жуковицкий, — почем, это надо еще решить, мне принципиальное согласие нужно. Подумай хорошенько. Вот еще что: ты помнишь, когда Серега Арефьев помер — картины искали, искали, а не нашли, да! И знаешь, как дело было? Менты, что протокол о смерти составляли, к себе вывезли. Я у них потом оптом все и взял. А Серега вот так же, как ты кочевряжился. Все живого классика из себя строил и что в итоге? Ни себе не помог, ни семье, ни хорошим людям.

— Ну, ты меня-то не хорони загодя, — сказал Корсаков.

— Не зарекайся, Гарик. Все под богом ходим. А у тебя, я слышал неприятности.

Игорь насторожился, внимательно разглядывая собеседника. Жуковицкий иногда заходил на Арбат, но Игоря обходил стороной. То ли чтобы глаза лишний раз не мозолить, помятуя о прежних грехах, то ли просто неинтересен ему Корсаков был. А теперь, получается, всех опередить хочет, если что с Игорем случиться…

— Хорошо, Женя, я подумаю, — сказал Корсаков, делая вид, что задумался над словами Жуковицкого, — работы из того цикла и правда остались, только отдал я их кому-то на хранение. По пьянке отдал, а теперь забыл. Но вспомнить можно. Главное, чтобы стимул был, понимаешь? — Игорь потер пальцами, будто считая деньги.

— Все понимаю, Гарик, все отлично понимаю, — с готовностью закивал Жук. — А чтобы ты мне поверил, что я для тебя стараюсь, могу купить… — он оглядел выставленные Игорем картины, — ну, хоть вот эту, — ткнув толстым пальцем в портрет Анны, он внимательно посмотрел на Корсакова. — Хоть и себе в убыток, но помня о старой дружбе, о славных временах, могу заплатить даже пятьдесят долларов США.

— Пятьсот, — коротко сказал Игорь.

Жуковицкий выпучил глаза.

— Ты что, родной? Ты с утра-то не принял лишнего на грудь? Пятьсот! Ты сам посмотри: фон неровный, лицо не прописано, да и тетка какая-то стремная — тоску нагоняет. Сто долларов, но это только для тебя.

Корсаков ухмыльнулся: Жучила любил поторговаться, знал в этом толк и любил, когда картину ему уступали не сразу, а именно после долгих споров. Бывало, он даже переплачивал, если художник умел обосновать и красиво изложить претензии на высокую цену. Видимо, Жучиле это было нужно для самоуважения.

— Я писал эту картину кровью сердца, — Игорь подпустил в голос дрожи, — ночей не спал, не пил, не ел, — он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы жалости к себе. — И скажу без ложной скромности: картина написана в лучших традициях русской классики. Да любой, кто посмотрит на эту женщину, ощутит в себе нежность, любовь, желание, чтобы она была рядом, — Корсаков метнулся со стула и схватил за рукав проходящего мимо мужика с двумя дорожными сумками, — товарищ, вот скажите, что вы ощущаете, глядя на эту женщину.

Мужик, шарахнувшийся было в сторону, с интересом пригляделся к картине. Судя по суточной щетине и мятой одежде, это был провинциал, пришедший на Арбат скоротать время до отхода поезда.

— Вот на эту женщину? — задумчиво проговорил он.

— Ну да!

— Эх, — мужик вздохнул, — да если бы моя Маринка такая была… А то ведь жрет в три горла, зараза. Как порося стала, ей-богу. На кровати, не поверишь, боком сплю — не помещаемся. А кровать у нас широкая — сам ладил…

— Слыхал? — Корсаков победно поглядел на Жуковицкого.

— Нашел у кого спрашивать, — скривился тот, — мнение дилетанта…

— А ведь раньше такая же была, — не унимался мужик, — пока в невестах ходила. Тоненькая, как березка, глаза, как звездочки…

— Это же высокая поэзия, Женя! — Корсаков ковал железо, пока горячо, — Ты посмотри, какие у нее глаза, а плечи! А руки…

— Рук не видно, — быстро сказал Жуковицкий.

— Но можно представить, как они прекрасны! И за этот шедевр, продавать который для меня все равно, что вырвать сердце, ты жалеешь триста баксов? — Корсаков, как бы в смятении перед человеческой жадностью, отступил на шаг, — Женя, креста на тебе нет!

— …пиво, картошку, блины со сметаной каждый день трескает, — продолжал гундеть мужик, — а глазки заплыли. Поросячьи глазки стали…

— Сто двадцать, но я себе этого не прощу, — категорически заявил Жук, — просто душа у меня болит за тебя. Сто двадцать долларов — все что могу предложить.

— Холст и краски дороже стоят, — не уступал Корсаков.

— …а чай пить садится, так батон белого сожрет, и не хрюкнет!

— Слушай, мужик, иди-ка ты отсюда, — разом заорали Корсаков и Жуковицкий.

Провинциал, отпрянув, удивленно пожал плечами.

— Сами же просили портрет оценить, — сказал он с обидой и, покачав головой, двинулся дальше, — ну, москали, не поймешь вас.

— Короче, Гарик, сто пятьдесят — и все!

По тону Жуковицкого Корсаков понял, что это предел и, горько вздохнув для приличия, согласился.

— Ну вот, — одобрил Жук, — а то — пятьсот! Ты еще не помер, чтобы такие цены ломить.

Он отсчитал три пятидесятидолларовые бумажки, вручил Игорю, которому вдруг стало жалко картину. Он сам снял ее, упаковал и стал собираться домой.

— А насчет тех картин — так я зайду на днях, лады? Ты ведь не переехал? — спросил, осклабившись, Жук.

— Не переехал. Заходи, — сказал Корсаков, — но уж за них я с тебя семь шкур спущу.

— Разберемся, — Жуковицкий подал ему мягкую влажную ладонь и потопал к выходу с Арбата.

Значит, он специально на Арбат приехал, чтобы меня найти, глядя ему вслед подумал Корсаков. Ну и черт с ним. Еще Жучилой не хватало голову забивать. Тут другая проблема вырисовывается: сначала он потерял Анну во сне, в том, что во сне он видел именно Анюту Корсаков не сомневался, а теперь и наяву утратил. И хоть это всего лишь портрет, кто знает, может так ему и суждено: терять дорогих сердцу женщин.

Обменяв валюту, Игорь побрел домой.

Как обычно Арбат жил своей жизнью: скучали художники, продавцы шинелей, шапок-ушанок, кокард и прочего добра, оставшегося от Советской армии, обольстительно улыбаясь, демонстрировали товар иностранцам. Два ребенка лет семи-восьми кружились в вальсе, родительница обходила зевак с картонной коробкой. Разорялся какой-то бард, его обходили стороной — уж больно рьяно он терзал струны обшарпанной гитары.

Корсаков заметил милицейский наряд, проверявший документы у лица кавказской национальности, подошел поближе. Дождавшись, когда нацмена отпустили — видно, документы оказались в порядке, он подошел к разочарованным милиционерам.

— Ребята, у меня тут должок для капитана Немчинова. Передайте, — Игорь протянул руку, как бы для пожатия старшему наряда — щеголеватому лейтенанту, избавился от денег и, кивнув, пошел дальше.

В продуктовом магазине, долго не раздумывая, накупил продуктов: колбасы, хлеба, яиц и кофе. Долго стоял напротив винного отдела. Выпить, не выпить? Прозрачная, как слеза, водка, янтарный коньяк, ликер «Кюрасао», цвета стеклоочистителя… пиво, шампанское, портвейн, виски. На память пришел Жуковицкий: «…еще немного и белую горячку заработаешь». Не дождешься, Жучила! Этот номер мы уже вытаскивали — ничего, кроме похмелья и горьких воспоминаний там нет.

— Мужчина, ну вы прям, как в музее. Чего на нее смотреть, ее пить надо! Не стесняйтесь, подходите, — подбодрила Игоря молодящаяся продавщица.

— Не могу, красавица, — вздохнул Корсаков, — язва.

— То-то облизываешься, как кот на сметану, — посочувствовала продавщица.

Купив двухлитровую бутылку кваса, Игорь, опасаясь что поддастся соблазну, быстро вышел из магазина.

В квартире кто-то был — дверь с лестницы была забаррикадирована. Корсаков наподдал ногой, вызвав за дверью легкую панику: кто-то заметался по квартире, потом в щели показался глаз.

— Ты что ли, Игорь? — голос у Владика был сдавленный, испуганный.

— Я, — подтвердил Корсаков, — открывай. Чего закрылись? Опять трахаетесь?

За дверью загремело. Корсаков втиснулся в образовавшийся проем.

— Трахаемся… Давай, быстрее, — Владик стоял, согнувшись, держа в руках радиатор парового отопления, — никого чужого не заметил?

Под глазами у него были синяки в пол-лица, нос скособочен, губы превратились в лепешки.

— Не заметил.

— Это хорошо, — Владик привалил радиатор к двери, поставил на него еще один. — А я пришел — тебя нет. Ну, думаю, все…

— Так ты один? А где шлялся? — спросил Игорь, проходя в комнату, — участковый заходил, тебя спрашивал.

— Когда?

— Позавчера. Сказал, что тебя папаша Анюты к ним в отделение приволок.

— Точно, — кивнул Владик, — они меня отпустили потом, я у приятеля ночевал — боялся сюда показаться, — он подошел к окну, чуть отодвинув фанеру, осмотрел двор.

— Мог бы и зайти, проведать — я до ночи без памяти провалялся, — проворчал Корсаков.

Он разгрузил сумки, принес из чулана электроплитку, сковородку и принялся резать колбасу.

Владик присел на низенькую табуретку, обхватил плечи руками и принялся раскачиваться из стороны в сторону.

— Тебе хорошо, — сказал он обиженным тоном, — ты сразу вырубился, а меня, как грушу в спортзале обработали.

— Анюта где была?

— В машину ее утащили и увезли. И папа с ней уехал. А трое этих… остались и давай меня охаживать. Я все ступеньки в доме пересчитал. Потом папа вернулся и повезли они меня в «пятерку». Что там было… — он тяжело вздохнул.

Игорь бросил на сковороду нарезанную колбасу, глотнул квасу и присел на диван.

— Знаю я, что там было, — проворчал он. — Владик, тебе сколько лет?

— Двадцать один, а что?

— Что? А то, что баб надо выбирать не только членом, но и головой. Или ты ее в невесты присмотрел?

— В какие невесты? — возмутился Лосев, — ну, понравились друг другу, перепихнулись в охотку. Что ж теперь, любовь на всю жизнь?

— Вот трахнулись, и — все, разбежались по норам. За каким хреном ты ее сюда водить стал? Соображение надо иметь. Она что, не говорила, что у нее папа крутой?

— Ну, так, бормотала чего-то, — Владик потупился, — я думал, это еще лучше. Папашка денег подкинет, может, выставку организовать поможет. Глядишь и…

— Ага, — усмехнулся Корсаков, — апартаменты выделит — трахайтесь, детки, на здоровье. Позволь я тебе кое-что объясню: в советское время общество у нас было бесклассовое. Так во всяком случае, считалось. А теперь дело другое. Анюта и папаша ее принадлежат к высшему обществу, а ты даже не в низшем классе, ты нигде. Ты — деклассированный элемент, мать твою! — Игорь разозлился всерьез. В самом деле: приходится объяснять этому Казанове элементарные вещи, — они — новая аристократия, только без дворянских титулов. Хотя я подозреваю, что это временно. А ты? Монтекки из подворотни! Ромео без определенного места жительства. Кстати, Ромео даже родословная не помогла, если ты помнишь, чем у Шекспира дело кончилось. Ты пойми, Лось, бабы к художнику тянутся потому, что он вольный человек, а воля — это отсутствие хомута и кнута! Ты себе нашел и то, и другое, и приключений на задницу. И, кстати, ты уж меня извини, ты всерьез считаешь себя художником?

— А почему нет? — обиделся Владик.

— Да потому, что давить краску на холст — это еще не искусство. Таких, как я — сотни, а таких, как ты — тысячи и все хотят сладко есть и мягко спать, не прилагая к этому усилий. Вы не знаете элементарных вещей: даже, как правильно смешать краски, я не говорю уже о технике рисунка. Я не люблю Шилова, но он как-то раз сказал про таких, как ты очень правильные слова: если ты художник, то нарисуй мне хотя бы обыкновенный стакан. Простой стеклянный стакан, но чтобы он был похож на самого на себя

— Вполне можно обойтись и без этого, — заявил Лосев.

— Да, можно. Но тогда нужна своя фишка, чтобы тебя заметили. Эпатаж, скандал, причем не местного значения, не драка с бомжами и не пьяный загул среди своих, а скандал такой, чтобы о нем написали в прессе. Мне уже за тридцать, Владик, и, по большому счету, мне учиться чему-то уже поздновато, но ты молодой. Брось ты эту херню, найди что-то свое и упрись рогами: работай, думай, пробуй, но не скользи по жизни, как по накатанной дорожке. Выбьешься в люди — я только рад за тебя буду.

— Чего ты завелся-то, — пробормотал Владик, стараясь не смотреть на разгорячившегося Корсакова, — ну ладно, попробую я…

— Да не пробовать надо, а делать! — в сердцах рявкнул Игорь. А действительно, чего это я разорался? — подумал он. Жалко, наверное, этого балбеса.

Колбаса заскворчала, Корсаков перевернул ее и разбил в сковородку пяток яиц.

— Ладно, давай перекусим, — сказал он.

Владик принес подушку, уселся на нее. Табуретку они использовали, как сервировочный столик. Яичница исчезла в мгновение ока. Разлив по кружкам квас, Игорь достал из кармана пятьдесят баксов и протянул Владику.

— Держи. Это тебе подъемные. Больше ничем помочь не могу.

— Не понял, — Лосев захлопал глазами.

— Федоров, участковый наш, сказал, что будет лучше, если ты пропадешь с Арбата в неизвестном направлении и, причем, надолго.

Лосев покачал головой.

— Зачем? Вроде, все обошлось. Папа уехал, Аньку я больше видеть не хочу — здоровье дороже…

Корсаков с досадой хлопнул ладонями по коленям.

— Слушай, я тебе все разжевывать должен? Папа, говоришь, уехал? Надолго ли? Ты думаешь, он это дело так оставит? В один прекрасный день я тебя найду вон там, — он кивнул за окно, — во дворе с проломленной головой. А еще хуже — менты, причем не из «пятерки», а какой-нибудь ОМОН, проведут шмон и найдут у тебя в матрасе мешок с «планом». Тебя на зону лет на пятнадцать, а мы, кто здесь останется, будем ребятам из отделения целый год штраф платить. «За нарушение общественного порядка». А люди здесь небогатые, сам знаешь. Есть еще вариант: я просыпаюсь, а ты спишь вечным сном с ножом в спине и на рукоятке мои «пальчики». С Александра Александровича станется — может и такое организовать.

Игорь закурил, откинулся на матрасе и уставился в потолок. Жалко парня, но что делать — сам виноват.

Владик потерянно молчал. Снизу донеслись голоса соседей — бомжи вернулись с промысла и разбредались по комнатам. Лосев встал и принялся собирать вещи в рюкзак. Вещей было немного: пара джинсов, свитер, две-три рубашки, бритва. Краски и кисти он сложил в этюдник.

— А картины куда? — спросил Лосев.

— Оставь, я спрячу. Как обоснуешься — дай знать. Если получится картины продать — деньги вышлю.

Владик забросил за спину рюкзак, повесил на плечо этюдник, потоптался, в последний раз оглядывая комнату.

— Давай присядем на дорожку, — предложил Корсаков.

Они присели на матрас, закурили. Владик сопел совсем, как обиженный мальчишка. Ничего, подумал Корсаков, ему и впрямь надо что-то менять в жизни. Докурили, Владик поднялся, Корсаков пошел его проводить.

— С мужиками не прощайся, — сказал он, отодвигая радиаторы от двери, — пусть думают, что ты на Арбат пошел.

— Ладно. Ну, бывай, Игорек, — Лосев протянул ему ладонь, — как остановлюсь где-нибудь — пришлю весточку.

— Счастливо, Влад, — Корсаков пожал Лосеву руку, посмотрел, как он медленно спускается по ступеням и, закрыв дверь, вернулся в комнату.

Эх, жизнь — дерьмо, подумал он.

Трофимыч ссудил Корсакову провод с лампочкой. Прикрутив ее к проводам, торчащим из потолка, Игорь щелкнул выключателем.

— Да будет свет, — сказал он и оглядел свое пристанище.

При электрическом свете вид был, прямо сказать, так себе. Поганый был вид. На потолке, в углах сплели паутину пауки, на обоях ясно проступили карандашные рисунки — раньше, если собиралась компания, Игорь на спор рисовал десятисекундные портреты. Ага, вот эту пьянку он помнил.

Владик притащил откуда-то девиц и море выпивки. Игорь рисовал всех желающих. Некоторые из девушек обдирали обои со своими портретами и просили подписать. Корсаков, чувствуя себя новоявленным Пикассо, небрежно ставил росчерки на рыхлой бумаге. Закончилась пьянка грандиозной всеобщей любовью — на следующий день даже бомжи-соседи таращили глаза и качали головами.

— Ну вы, ребята, даете. Одно слово — художники.

Корсаков спустился в подвал и притащил наверх картины, которые он не решался хранить в комнате — несколько особо дорогих ему холстов. Он расставил их напротив матраса, уселся на него и, закурив, принялся вспоминать.

Вот эту он написал после развода, по памяти: ребенок — девочка лет трех, уходила, оглядываясь по ромашковому полю. Это когда он еще был женат, они снимали полдачи под Дмитровом и ходили на канал имени Москвы через ромашковое поле, а дочка бежала впереди, оглядывалась и все торопила их.

А вот эта картина написана, дай бог памяти… А-а! Жук в тот раз уговаривал продать несколько картин, а когда Корсаков отказался, притащил водки и девок с Тверской. Игорю тогда поосторожней бы, а он гусарил, показывал, какой он крутой — садил стакан за стаканом без закуски, а девки подбадривали. Наутро очнулся — половины картин как не было. Жучила, гад, сказал, что Корсаков их спьяну раздарил девкам. Это потом только Игорь узнал, что у Жука такой прием: подпоить несговорчивого живописца в теплой компании, а после сказать, что картины подарены девочкам. Девчонок, конечно, не найдешь, да никто и не искал, а Жук выгодно сплавлял полотна. На этом и поднялся, скотина. С горя Корсаков квасил неделю, а опомнился только когда ночью явились ему черти и поманили за собой. На этом полотне изобразил Игорь Евгения Жуковицкого. Вернее, не самого Жука — кому он интересен, урод вислозадый, а его поганую душу. Картина получилась кошмарной — Гигер позавидовал бы. Корсаков и сам на нее смотреть не мог — страшно становилось, а потому убрал в подвал. Но продавать картину не хотел: пусть будет, как напоминание и о Жучиле с его подленькими приемчиками, и о чертях, тащивших Корсакова в преисподнюю.

А вот полотна, о которых Жуковицкий расспрашивал: на одном летящий снег, как если бы на него смотрел лежавший на земле человек. Снежинки будто замерли в хороводе. Именно замерли, а не летят, кружась, на зрителя. И в хороводе их есть какой-то смысл: из хаотичного движения они складываются то ли в надпись на незнакомом языке, то ли в математическую формулу.

Вторая картина, «Знамение» — главная из цикла «Руны и Тела». В багровом мареве застыли искаженные, дрожащие, фигуры людей. Над их головами сплелись руны, или что-то подобное, может даже знаки шумерского письма, хотя откуда Корсакову знать, как они выглядят. Среди ночи что-то словно толкнуло его. Он вскочил и лихорадочно принялся работать. Зажег все имевшиеся в доме свечи и до самого рассвета исступленно творил. Картина забрала все силы и под утро он рухнул на матрас и провалился в сон без сновидений, как смертельно уставший человек. Проснувшись, он даже не смог вспомнить того состояния, в котором работал. Картина была странная, написанная даже не в его, Игоря Корсакова, манере. Он выставлял ее пару раз, но без успеха и в конце концов спрятал в подвал. И вот теперь картиной заинтересовался Жуковицкий. Интересно знать, сам он вспомнил ее, или по чьей-то просьбе «подъехал» к Игорю? Если Жучила по собственной инициативе решил купить «Знамение» и «Снег» — цена одна, но если это заказ, то надо держать ухо востро. Хорошо бы Леню потеребить — он многих коллекционеров знает, может выяснить, не собирает ли кто подобные полотна? Так или иначе, картины оставлять в квартире нельзя — Жук украдет и не поморщится. И еще посочувствует: что же ты, скажет, Гарик, не уберег? Я бы купил и за ценой не постоял бы, а ты…

Корсаков нашел в чулане полиэтиленовую пленку — такими парники укрывают, тщательно упаковал картины и, стараясь не потревожить соседей, отнес полотна в подвал. Там он завалил их старым хламом, картонными коробками, битым кирпичом. Даже пылью присыпал. Оглядев подвал он остался доволен — если и заглянет кто, тот же Жук, все равно не догадается, что под кучей мусора может храниться что-то стоящее.

Глава 5

Нарушение сна — явный признак алкоголизма. Это любой врач скажет. Можно, конечно, лечь, закрыть глаза и провалиться в непонятную тягучую смесь из образов, мыслей, воспоминаний… Это не сон, а иллюзия — мозг не отдыхает, а продолжает работать, причем работать вхолостую. Могут, конечно, родиться необычные сюжеты, но если их воплотить на холсте — сам рад не будешь. Такое уже не раз бывало и лучше уж не спать совсем, тем более, что особых усилий для этого прилагать не нужно.

Корсаков достал эскизы к портрету Анюты. Картина получилась не сразу — он пробовал менять ракурс, склонял милую головку девушки к плечу, добавлял украшения, пытался менять освещение лица. Вот окончательный вариант того, что он перенес на холст.

Карандаш придавал рисунку некое очарование, незаконченность, иллюзию приостановленного движения. Казалось, девушка на портрете вот-вот несмело улыбнется, а может, дрогнут ресницы, глаза наполнятся влагой и она отвернется, чтобы скрыть слезы. Жаль, что карандашный рисунок недолговечен — чешуйки грифеля осыплются с бумаги, и образ потускнеет, как бы подернувшись дымкой времени. Постепенно сотрутся детали и останется лишь контур, силуэт, похожий на воспоминание о дорогом человеке, ушедшем навсегда.

Игорь отложил эскиз. Что-то слишком часто он думает об этой девчонке. Такое впечатление, что она не случайно возникла в его жизни и ее появление было предопределено. Впрочем, бред, обычный бред. Желание перемен, тягостность существования заставляет выдумывать всяческие глупости. Нет никакой девушки, предназначенной ему, есть обычная избалованная девица, привыкшая брать, ничего не давая взамен и глядящая на мир из окна папиного лимузина. Небольшое приключение — перепихнулась с представителем околобогемной тусовки, с вольным художником. Ну так пусть этот художник и дальше вольно гуляет. Если папа позволит. А не позволит — найдем другого!

Разозлившись то ли на себя, то ли на Анюту с Владиком, Корсаков собрал эскизы стопкой, взвесил ее на руке и запустил по комнате, как листовки в толпу.

— Игорек, ты не спишь? — кто-то постучал в наружную дверь, хотя Игорь оставил ее открытой — замок чинить было лень, а батареями заваливать — вообще людей смешить.

— Не сплю, — отозвался Корсаков, — заходи, Трофимыч.

Оглядев валявшиеся эскизы, Трофимыч осторожно прошел в комнату и, потоптавшись, присел возле матраса на корточки.

— Слышь, Игорек, тут халтурку подкинули. В соседнем особняке стены на втором этаже поломать. Обещали утром оплатить, как сказали: «по факту». Особняк какая-то контора купила, очередная «шараш-монтаж». Будут ремонт делать под офис, а может, под магазин. Намедни менты там облаву провели — всех, кто ночевал, выгнали. Особняк пустой стоит. Ты как, подработать не желаешь?

Игорь подумал. Ночевать в пустой квартире не хотелось, тем более, что заснуть не получится. Раньше хоть с Владиком поговорить можно было, а теперь пусто, тоскливо. Денег, конечно, заплатят копейки, но работа отвлечет от горьких мыслей. Именно вот с такого перепоя, на второй-третий день приходит такая депрессия, что можно и в петлю головой — сколько уже примеров было.

— Ты хоть был там? — спросил он, — может там стены такие, что из пушки не прошибешь?

— Ну, конечно, раньше на совесть строили, но кто нам мешает попробовать? Инструмент я подобрал: кувалду, лом, ну еще кое-что по мелочи. Одному неохота возиться, а мои кореша лучше будут с протянутой рукой стоять, или бутылки собирать, чем палец о палец ударят.

— Пойдем, Трофимыч, разомнемся, — Игорь поднялся, надел куртку, сунул в карман сигареты, — ломать не строить. Так, нет?

Особняк стоял чуть в глубине улицы, фасадом на Арбат. Половину его уже занимал антикварный магазин — видно дом разделили перегородками уже в советские времена, а во второй половине особняка и предстояло провести подготовку к ремонту.

Через узкую дверь, выходящую в переулок, они попали на лестницу, ведущую на второй этаж. Трофимыч тащил переноску со стоваттной лампой и устрашающих размеров кувалду, а Игорю достался лом и инструмент в брезентовой сумке. Запах на лестнице стоял кошмарный — временные жильцы, не утруждая себя, справляли естественные надобности прямо под лестницей.

— Что за народ, — бурчал Трофимыч, пробираясь под лестницу в поисках электрической розетки— где живут, там и гадят.

Под ногами перекатывались обломки кирпича, хрустело битое стекло. Воткнув переноску в розетку, Трофимыч стал подниматься наверх, держа лампу над головой, отчего стал похож на Прометея, несущего людям божественный огонь.

— Вот, господи прости, вляпался все ж таки, — он приподнял ногу, с огорчением разглядывая ботинок, угодивший в подсохшее дерьмо.

Поднявшись на второй этаж, Корсаков с облегчением положил лом на пол, поставил к стене инструмент и огляделся. Обшарпанные, с потерявшими цвет обоями, стены, половые доски со стертой краской и выглядывающими головками ржавых гвоздей.

— Ну, и где ломать будем? — спросил он.

— Вот эту стену сказали не трогать — магазин старья там, а вот здесь, а здесь будем ломать, — показал Трофимыч и повесил переноску на крюк от люстры.

Перегородки, которые предстояло снести, были, судя по толщине, в один кирпич и отделяли небольшие комнаты от общего зала. Корсаков поднял кувалду, размахнулся и ударил несильно, для пробы. Обои порвались, посыпалась штукатурка. Еще один удар и два кирпича выпали из стены в соседнюю комнатку.

— Тут и делать нечего, — сказал он, — до утра сломаем. Перекурим, для начала?

— Давай, — согласился Трофимыч.

Они уселись на корточки, привалившись к капитальной стене. Игорь вытащил сигареты, угостил напарника, Трофимыч поднес зажигалку.

— А помнишь, Игорек, три года назад напротив театра дом ломали? — спросил он.

— Откуда же я могу помнить, если тогда меня здесь еще не было.

— О-о… Вот это дело было. Сам я не участвовал, а мужики рассказывали. Взялись они, значит стену одну долбить. Вдарили раз, другой, а кувалда-то вдруг возьми, да и провались! Что за едрена-Матрена? Давай глядеть. А там чулан, ага. Ну, стену разбили по быстрому, свет поднесли, а там… — Трофимыч звонко шлепнул себя по щеке — будто комара убил, — подсвечники серебряные, вина ящик, а то и два, деньги царские и так, по мелочи барахла старинного навалом. Мужики на радостях сели, да и приговорили винцо — чего жалеть, если тут побрякушки всякие-разные из драгметаллов! Сами упились до скотского состояния, а что не смогли выпить — на улицу вынесли. Подходи, народ, пей-гуляй. Да… Так потом оказалось, что вино дороже всех побрякушек стоило. Оно аж с конца девятнадцатого века осталось, во как!

— Слышал я эту историю, — кивнул Корсаков, — дураки, они дураки и есть. А с побрякушками что стало?

— Что успели — попрятали, а на остальное менты из «пятерки» лапу наложили. Государству так, мелочь какая-то досталась. Ходил тут после один хмырь из музея, очень убивался, что народ несознательный, — Трофимыч поплевал на окурок и поднялся, — ну, что, взялись?

— Взялись.

Трофимыч поднял кувалду, подбросил в руке, взмахнул, примериваясь. Кувалда повела его назад, гулко стукнув в стену, возле которой они курили.

— Слыхал? — спросил, замерев, Трофимыч.

— Да, звук странный, — согласился Корсаков. Он достал из сумки молоток и принялся обстукивать стену вокруг следа от кувалды, — ну-ка, стукни вот здесь.

Трофимыч ударил вполсилы. Гулкий звук разнесся по особняку. Напарники переглянулись.

— Мать честная, — Трофимыч суетливо скинул пальто, сбросил лыжную шапочку, — неужели и нам повезло.

— Не тормошись, — остановил его Игорь, — дай-ка я сперва.

Постукивая молотком он определил где начиналась капитальная стена, достал карандаш и очертил на обоях прямоугольник.

— Похоже, здесь была дверь.

— Сейчас мы ее вышибем, как два пальца…

— Ты погоди, — остановил Корсаков разгорячившегося напарника, — кувалдой колотить — ума не надо. Кстати, в антикварном магазине сигнализация есть? Сработает, не дай Бог.

— Отключили на сегодня и двух охранников оставили.

— Все равно давай по-тихому.

Надрезав по карандашному следу, он сорвал обои. Клеили их не один раз, слой на слой, но отошли от стены они сравнительно легко.

Открылась серая, в разводах клея, штукатурка. Игорь покопался в сумке и достал монтировку. Приставив плоский конец ломика к стене, он принялся молотком сбивать штукатурку, не обращая внимания на приплясывающего от нетерпения Трофимыча. После нескольких ударов обнажился красный кирпич.

— Черт, нежели ошибка вышла? — пробормотал Трофимыч.

— Не спеши. Видишь, кирпич отличается, — Корсаков показал разницу между цветом кирпича в стене и на освобожденном участке.

Он сбил штукатурку по всему периметру, Трофимыч отгребал ее в сторону. Руки с непривычки дрожали, по лицу бежал пот — проспиртованный организм протестовал против нагрузок.

— Дверь там, — бормотал Трофимыч, — точно говорю — дверь.

— Очень даже возможно — согласился Корсаков. Его тоже стал захватывать азарт кладоискательства. Он отступил от стены, — ну-ка, давай кувалдой. Да не со всей дури — потихоньку, полегоньку.

Трофимыч бухнул в стену, обернулся, радостно улыбаясь — звук был гулкий, как если бы за кирпичами была пустота. Ударил еще несколько раз и внезапно несколько кирпичей сдвинулись. Ободренный удачей, Трофимыч набросился на старую кладку, как засыпанный в забое шахтер.

По особняку разносились гулкие удары, Корсаков морщился — охрана антикварного магазина могла поднять тревогу, несмотря на предупреждение о проводимых работах.

Кирпичи подались и рухнули в образовавшееся отверстие. Трофимыч уронил кувалду себе на ногу, выругался и припал к пролому.

— Темно, как у негра в желудке и воздух какой-то пыльный.

— Если эту дверь заложили хотя бы в семнадцатом году — это неудивительно, — сказал Корсаков.

Они быстро разобрали остатки стены, за которой оказалась полураскрытая дверь.

— Ишь, даже не заперли, — проворчал Трофимыч, распахивая дверь настежь, — Игорек, тащи-ка переноску.

Корсаков отцепил переноску от крюка в потолке, подтянул провод к пролому. Стоваттная лампа осветила небольшую комнату, бюро возле противоположной стены, полированный стол на гнутых ножках. На столе лежали стопка книг, разбросанные карты, стоял подсвечник с наполовину прогоревшими свечами. Все было покрыто толстым слоем слежавшейся, похожей на войлок, пыли.

Трофимыч ринулся к бюро. Корсаков повесил переноску на дверь и прошел в комнату.

— Пусто, — разочарованно сказал Трофимыч, — пусто, мать его так!

— Ты погоди, не мельтеши. Оглядись повнимательней, — сказал Корсаков.

— А чего тут глядеть, — Трофимыч повел рукой.

Комната и вправду была пуста. Игорь подошел к столу, заглянул за него.

— Ты рассказывал, как мужики вино нашли, — напомнил он, — вот, полюбуйся.

За столом стоял полупустой ящик, наполненный какой-то трухой, из которой торчали горлышки запечатанных сургучом бутылок. Трофимыч метнулся к столу, выхватил бутылку, протер ее ладонью.

— Хе… а, черт, не по-нашему написано

— Дай-ка, — Корсаков взял у него бутылку, повернулся к свету, — «Henessey», тысяча… — он почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Чего? — насторожился Трофимыч, — барахло?

Корсаков откашлялся.

— Трофимыч, ты хочешь купить этот особняк?

— А на хрена он мне? — озадаченно спросил напарник.

— Пивную устроишь, — ответил Игорь, чувствуя, что сердце забухало так, что вот-вот могло проломить ребра.

— Не люблю я пива, — сказал Трофимыч, — что с вином-то?

— Это не вино, родной ты мой, это коньяк!

— Хрен редьки не слаще. Продать можно будет?

— Можно, еще как можно. Только с умом надо, понял?

Игорь присел на край стола, лихорадочно соображая.

— Так, Трофимыч. Ты сидишь здесь, стережешь коньяк и все остальное, — Игорь поставил бутылку на стол, взял в руки книгу, смахнул ладонью пыль и полистал ее.

Трофимыч заглянул через плечо.

— Тоже не по-русски.

— Эта — на французском, — Корсаков отложил книгу и взял другую, — а эта на латыни. Эта… я даже не знаю на каком языке, но… — сказал он и замолчал.

На открытой странице он увидел удивительно знакомые символы. Именно такие он перенес на свою картину «Знамение», заставив человеческие фигуры тянуться к ним сквозь багровый туман.

— Что там?

— Не знаю, — задумчиво сказал Корсаков, — но книги тоже, мне кажется, немалых денег стоят.

— Вот свезло, так свезло, — выдохнул Трофимыч, — я одного барыгу знаю — книги можно разом ему сдать, и винцо тоже.

— Ты не спеши. Если я правильно понимаю, то у твоего барыги денег не хватит все это купить, — пробормотал Игорь.

— А картишки? Смотри ты, пакость какая, — Трофимыч скривился, рассматривая карты, размером с почтовую открытку, — прям порнуха, прости Господи.

— Это карты Таро, — пояснил Корсаков, — специальные карты для гадания. Играть в них нельзя, — он собрал карты и сложил в плоский футляр. — Трофимыч, слушай команду: сидишь здесь, стережешь это добро. Ни ногой отсюда!

— Может, мужиков позвать?

— Я тебе позову! Сначала надо знающего человека найти, оценить товар, продать и при этом не продешевить. А мужиков угостишь с выручки, понял?

— Понял.

— Ну, то-то, — Корсаков спрятал футляр с картами в карман, прихватил со стола бутылку и двинулся к двери. — Через час, ну, полтора, я вернусь. Ты даже не представляешь, что мы нашли. Одна такая бутылка целого состояния стоит. А если все продадим, то послезавтра уже будем на Канарах загорать.

— А почему послезавтра?

— Потому что паспорта заграничные еще сделать надо, — пояснил Корсаков. — Мебель тоже продать можно, но с ней хлопот много, а коньяк, дай Бог, сегодня уйдет.

— Понял, — радостно закивал Трофимыч, — давай, Игорек, не мешкай. А где это — Канары?

— Там, где всегда лето и все тетки загорают без лифчиков, — не пускаясь в детальные объяснения, сказал Корсаков.

Был почти час ночи, моросил дождь и на Арбате остались только самые голодные музыканты и самые влюбленные парочки. Впрочем, возможно, им просто некуда было пойти.

Корсаков почти бегом добежал до метро «Арбатская» и успел купить телефонную карту в закрывающейся кассе. Теперь бы еще вспомнить телефон Лени Шестоперова! Несколько раз он попадал не туда, наконец в трубке прозвучал недовольный голос Шестоперова. У него была странная манера говорить по телефону: вместо «алле», или «слушаю вас», Леня вопрошал «чего надо?».

— Чего надо? — раздалось в трубке и Корсаков с облегчением вздохнул.

— Леня?

— Я за него, — пробурчал Шестоперов. Он был явно не в духе.

— Как здоровье драгоценное?

— Ты что, смеешься? Только из-под капельницы.

— Что-о? — испугался Корсаков.

— Что слышал. Я, как с тобой расстался, так и не смог остановиться. Этот Георгин, в рот ему талоны…

— Герман, что ли? — уточнил Корсаков.

— Ну да. Просто бездонная бочка какая-то. И заводной, как апельсин. Константин на второй день сломался — мы его к маме отвезли, а сами продолжили. В моем возрасте после такого загула только с помощью капельницы отойти можно.

— Не обязательно. Я вот сам выхожу из штопора, — похвалился Корсаков, не упомянув, чего это ему стоит. — Но я по другому поводу звоню. Дело есть, Леня.

— Слушай, Игорек, давай завтра, а?

— Никак нельзя завтра — опоздать можем. Ты скажи, твой знакомый, ну тот, банкир, все еще на свободе?

— Михаил Максимович? — помолчав, вспомнил Леня, — Пока да. У него то ли Зюйд-банк, то ли Зип-банк, а что?

— А старье он до сих пор коллекционирует?

— Антиквариат? Да. Я его в Лондоне встречал — он на аукцион приезжал.

— У меня есть кое-что для него, — сказал Корсаков.

Шестоперов долго вздыхал, сопел в трубку. Игорь понял, что Леня не верит, будто он может предложить что-нибудь ценное.

— Ты уверен, что он заинтересуется? — наконец спросил Леонид.

— Думаю, что заинтересуется.

— Что именно ты хочешь предложить и причем здесь я, ты ведь и сам с ним знаком.

— Не по рангу мне теперь с Михаилом Максимовичем общаться, — усмехнулся Корсаков, — другое дело — ты. Известный живописец, живой классик…

— Ну ладно, ты уж совсем-то… — заскромничал Леня, — давай, дело говори.

— Говорю дело: есть коньячок. Старинный коньячок, французский.

— Ага, — буркнул Леня, — коньяк он может взять. Особенно, если начала двадцатого, или конца девятнадцатого века. Погоди, я ручку возьму, данные записать, — он пропал на несколько минут, — ничего не найдешь в этом бардаке. Все, диктуй.

— Пиши, — как можно небрежней сказал Корсаков, — коньяк «Henessey», на этикетке фамильный герб рода Хенесси — рука с секирой, пробка сургучная, выдержка двадцать пять лет. Записал?

— Записал, — деловито сказал Шестоперов, — все это хорошо, но главное — год производства. Год обозначен?

— Обозначен, — успокоил его Игорь, — пиши: год производства… — он выдержал паузу, — одна тысяча семьсот девяносто третий.

— Пишу, — повторил Леня, — одна тысяча… как? Что? Какой год? — внезапно заволновался он, — ты трезвый, Игорек? Не шути святыми вещами!

— Я не шучу, Леня. Год — тысяча семьсот девяносто третий. Год французской революции.

— Так… так… — Шестоперов быстро терял способность к членораздельной речи, — Игорь, э-э… м-м… Вот! Игорь, сковырни пробку! В начале девятнадцатого века, а может и в восемнадцатом, бутылки с коньяком запечатывали помимо пробки и сургуча расплавленными золотыми луидорами.

Корсаков расковырял сургуч, в тусклом свете уличных фонарей блеснул желтый металл.

— Если это не золото, то я не великий русский живописец, — заявил Корсаков, сдерживая ликование.

— Так, я сейчас звоню Максимычу, — зачастил Леня, — а ты стой там и жди нас, все, пока.

— Стой, — заорал Корсаков, — ты хоть спроси, где я.

— Черт, действительно. Ты где?

— Я у метро «Арбатская». Встречу вас на Гоголевском бульваре возле памятника Николаю Васильевичу. Через полчаса я туда подойду. Узнаешь меня по «стетсону». И главное — не задерживайся. Ты же знаешь, спиртное, даже раритетное, на Арбате долго не хранится.

— Игорек, да я… пчелкой, птичкой, ракетой… Слушай, — внезапно опомнился Шестоперов, — а я что с этого буду иметь? Как посредник, а? Десять процентов от сделки…

— Нет уж, дорогой, — категорично возразил Игорь, — пусть тебе банкир платит процент. Зря что ли ты его «Максимычем» зовешь.

— Ладно, черт с тобой. Но кабак и девки с тебя.

— Заметано, — с готовностью согласился Корсаков.

Игорь присел на скамейку во дворе в Филипповском переулке, недалеко от здания театра Новой Оперы. Полчаса можно было посидеть, подумать.

Постепенно радость от находки схлынула, оставляя множество вопросов — так дождевая вода уходит в водосток, оставляя после себя окурки, спички, павшие листья. Если Трофимыч удержится, чтобы не позвать мужиков обмыть находку, то коньяк они продадут — в этом Игорь был уверен. Деньги никогда не помешают, а деньги должны быть немалые. Можно будет наконец снять студию, поработать нормально. Ирке деньжат подкинуть — алименты ведь Корсаков не платил: при разводе решили, что хватит с Ирины квартиры, которую он ей оставил. Нет, не предстоящая сделка с банкиром беспокоила его, а книги. Письмена, которые Игорь увидел, не давали ему покоя. Он постарался припомнить обстановку потайной комнаты: голые стены, бюро, стол, ящик с коньяком, книги, карты… карты! Корсаков пошарил по карманам, ага, вот они. Он достал плоский футляр, погладил пальцами глянцевую поверхность. У него была одна знакомая, потомственная колдунья, как она себя называла. Гадала она по хрустальному шару, по пеплу, и в том числе по картам Таро.

Игорь открыл футляр, вынул колоду и раскрыл карты веером. Нет, у гадалки карты были другие — с ярким рисунком, а эти выполнены в двух-трех цветах: серо-черном и фиолетовым, что ли? Корсаков вытянул одну карту, повернулся к свету, разглядывая рисунок. К камню прикованы обнаженные мужчина и женщина, а над ними, восседая на камне, расправил перепончатые крылья демон, или языческое божество. Что-то знакомое было в изображении нависшего над людьми чудища. Помнится, когда Игорь начинал свой цикл «Руны и Тела», он изучал скандинавские руны — футарк, еврейские письмена, египетские иероглифы, и тогда ему попался на глаза шифр тамплиеров. Точно! Этого демона почитали рыцари храма, несмотря на свою приверженность христианской религии, а может, именно поэтому. Бафомет[57], вот как его называют. Одно из имен или воплощений Люцифера, падшего ангела. И кажется франкмасоны — вольные каменщики, переняли многое от разгромленного ордена тамплиеров. Надо будет сходить к этой гадалке, как ее теперь зовут, Лиана, Вивиана?

Занятый своими мыслями, он не услышал приближающихся шагов и поэтому вздрогнул, когда услышал, что к нему обращаются.

— Что за картинки? Порнушка?

Корсаков поднял голову. Рядом стоял Сергей Семенович Федоров — участковый. Вид у него был помятый: фуражка криво сидела на круглой голове, плащ был распахнут, галстук торчал из нагрудного кармана.

— Да вот, решил миниатюрой заняться, — сказал Корсаков, убирая карты в футляр и пряча его в карман.

— Что, платят больше?

— Платят меньше, но и расходов немного, — Игорь принюхался. От участкового крепко пахло спиртным, — празднуете что-то?

— А что, только в праздник пьют? — вопросом на вопрос ответил Федоров, — с горя тоже принимают, и бывает покруче, чем с радости.

— Что-то случилось?

— А-а, — Федоров махнул рукой, присел рядом, — выпьешь со мной? Не могу один, а выпить надо, — участковый с надеждой посмотрел на Игоря.

— Да я в завязке, Сергей Семенович, — попытался отказаться Корсаков.

— Ну, хоть по пять грамм, а?

— Если только по пять грамм, — согласился Игорь, проклиная свою интеллигентскую мягкотелость.

Федоров поставил на скамейку бутылку, в которой плескалось грамм сто пятьдесят водки, достал из кармана плаща два смятых пластиковых стаканчика и, расправив их, посмотрел на свет — не порвались ли.

— У меня и закуска есть, — он вытащил пакет соленого арахиса, бросил на скамейку и разлил водку.

— За что пьем? — спросил Корсаков.

— За Родину-мать! — неожиданно рявкнул Федоров и опрокинул водку в рот.

— Давно не пил за Родину, — пробормотал Игорь, осторожно выпил и, поставив стаканчик, прислушался к ощущениям. Вроде, водка прошла нормально.

— Понимаешь какое дело, Игорек, — Федоров разорвал пакет с орешками и сунул в рот горсть, — собирают нас сегодня в отделении и зачитывают приказ: в составе сводного отряда ГУВД такие-то и такие-то направляются в Чечню. Два дня на сборы, мать их за ногу. Вот и я сподобился на пятом десятке бандюганов по горам ловить. Будто мне их здесь не хватает. А я «калашников» с самой армии в руках не держал — двадцать лет с лишним.

— Да-а… — только и смог сказать Корсаков, — а что, подмазать кого-нибудь нельзя?

— Э-э, милый. Приказ из министерства, а там знаешь сколько живоглотов? Всех не подмажешь. Так что остаешься ты без прикрытия — капитана Немчинова тоже забирают.

Плохи дела, — подумал Корсаков. Коньяк продам, книги спрятать можно, а мебель надо побыстрее сбыть. И притихнуть, не высовываться, а то и съехать с Арбата. Если из «пятерки» ребят заберут, то сюда подкинут кого ни попадя. Такой беспредел начнется, что только держись.

Федоров с сожалением отправил пустую бутылку в урну, посмотрел на Корсакова.

— Может, еще возьмем?

— Еще? — Корсаков подумал, — Есть у меня, Сергей Семенович, что выпить. Коньяк будете?

— Видать, неплохо ты заработал, раз на коньяк перешел, — удивился участковый, — а чего ж не выпить, давай.

— Нож есть?

— Держи, — Федоров подал ему нож с выкидным лезвием.

Корсаков сбил сургуч, долго ковырял полурасплавленный луидор с чьим-то портретом.

— Давай горлышко отобьем, — предложил истомившийся Федоров.

— Нет, мне бутылка нужна.

— Сдавать что ли пойдешь?

— Сдавать… — усмехнулся Корсаков, — а что, сдам. Тоже деньги. Вот, все. Штопор есть?

Федоров подал ему свою универсальную открывалку, Игорь зажал бутылку между коленей, поднатужился. Пробка пошла с трудом, неохотно расставаясь с горлышком, в котором сидела два века. Наконец она с хлопком выскочила. В ночном воздухе разлился сказочный аромат. Участковый принюхался.

— А ничего пахнет. Французский, никак?

— Точно, французский, — подтвердил Корсаков, наливая по половине стаканчика.

— Давай уж по целому, чего тянуть, — предложил Федоров.

Игорь долил до краев темно-янтарную жидкость. Участковый приподнял стаканчик, пробормотал: «ну, будем», и в три глотка выпил коньяк. Игорь поднес свой к лицу, вдохнул аромат. У коньяка был смешанный букет запахов: пахло цветущими лугами, фруктами, выделанной кожей, дубом, но над всеми оттенками царил тонкий аромат ванили.

Федоров передернулся.

— Эх, хорошо пошел, только бочкой отдает. Левый, небось?

— Надеюсь, что нет, — пробормотал Корсаков и, по примеру участкового, залпом выпил двухсотлетний напиток.

Коньяк теплом скользнул в желудок, ударил мягкой волной в голову, слегка закружил ее. Игорь выдохнул и с блаженством откинулся на спинку скамьи.

— На, закуси, — Федоров протянул ему горсть орешков, — лимончик бы сейчас. Помню, с приятелем посидели мы за коньячком. Эх, жизнь была. Моя благоверная на дачу укатила, а мы…

Корсакова охватила приятная расслабленность. Он закурил, ощущая спокойствие и умиротворение.

Уедет Сергей Семенович? Ну что ж, проживем. И не из таких переделок выходили. Деньги вот только получить с банкира. В том, что напиток настоящий, старинный, Корсаков теперь не сомневался, хоть и не был большим специалистом по коньякам. Не может быть у подделки такого волшебного вкуса и аромата.

Федоров снова налил по полному стакану, выпил залпом, теперь даже не закусывая и продолжал что-то бубнить о тяжелой доле простого мента, на котором ездят все, кому не лень, а чтоб зарплату прибавить, так это хрен!

Наслаждаясь вкусом, Игорь покатал коньяк во рту. Что тебе зарплата, подумал он, ты с лоточников и с нас в пять раз больше имеешь. Мы ж не против — всем жить надо, а ты когда никогда поможешь. Вот, как с Владиком. Уехал Лось, где-то теперь свои картины малюет? А все-таки жалко, что и Анюта исчезла… Было в ней что-то такое, необычное. Тайна, не тайна, но загадка какая-то присутствовала. Не даром же она снилась. Кареты, шляпки, дамы, балы… Вот так подойдешь к ней, щелкнешь каблуками, склонишь голову: позвольте на тур вальса? И закружишься с ней, поплывешь под «Сказки венского леса»… нет, Лист тогда еще не родился. Ну, какая разница? Танец унесет, опьянит. Свечи, хрусталь в люстрах, платья дам, мундиры кавалеров — все кружится, мелькает вокруг. Музыка затихнет и ты проводишь ее к открытому окну, она обмахивается веером, глаза блестят, дыхание прерывистое. Вы простудитесь, Анна Александровна, осень на дворе, ветер такой холодный…

Корсаков очнулся рывком, словно его окатили холодной водой. Скамейка была пуста — видно Федоров заметил, что Игорь заснул и ушел. Черт, вспомнил Корсаков, а сколько времени я проспал. Он схватил стоящую возле него пустую бутылку и бросился к бульвару.

На Арбатской площади еще тусовался народ, по Гоголевскому в сторону храма Христа Спасителя двигались парочки и группы любителей ночных гуляний. Редкие машины проносились, разбрызгивая лужи и вызывая вслед возмущенные крики.

Машина банкира должна была припарковаться где-то здесь. Игорь огляделся. Нет, ни одного автомобиля, стоявшего возле тротуара не видно. Корсаков почувствовал беспокойство — Леня давно должен был приехать. Трофимыч там один…

Ладно, решил он, сбегаю, посмотрю, все ли в порядке и мигом назад. Если банкир заинтересовался — будет ждать.

Быстрым шагом он пошел к старому особняку, петляя в арбатских двориках. Вот и особняк. Игорь открыл дверь. На лестнице было темно. Не должно такого быть — отсвет от переноски был бы виден на лестнице. Снова нехорошее предчувствие заворочалось в груди. Корсаков чиркнул зажигалкой и стал подниматься по лестнице. В особняке стояла странная тишина, присущая только пустым зданиям. Неужели Трофимыч ушел? Вряд ли.

Мог приятелей позвать — выпить на халяву, но тогда их было бы слышно.

Осторожно ступая через кирпичи Игорь подошел к пролому. Внутри темно, ни отсвета, ни звука. Переступив через остатки стены Корсаков шагнул к потайную комнату. Пламя зажигалки металось, бросая на стены кривые тени. В комнате было пусто. Игорь подошел к столу. Книг не было… он заглянул за стол, увидел ящик с коньяком и облегченно вздохнул. Наверное Трофимыч решил спрятать книги, пока есть время. Игорь поднял руку повыше. Зажигалка нагрелась и он выключил ее, успев заметить на полу в углу комнаты что-то похожее на кучу тряпья.

Сделав несколько осторожных шагов Корсаков чиркнул колесиком зажигалки и едва сдержал крик — на полу, разбросав руки, лежал Трофимыч. Мятущееся пламя отражалось в мертвых глазах, горло было вскрыто от уха до уха и огромный разрез щерился на Корсакова, словно чудовищный рот, наполненный кровью.

Игорь пришел в себя от боли в руке — зажигалка опять нагрелась, и погасил огонь. Отступив к столу, он пошарил рукой позади себя, наткнулся на столешницу и привалился к ней. В голове было пусто, только перед глазами стояло мертвое лицо Трофимыча и лужа крови вокруг головы. Игорь нащупал на столе подсвечник, чиркнул зажигалкой. Как ни странно, свечи зажглись. Корсаков тупо уставился на пламя, боясь обернуться и вновь увидеть труп. Ему внезапно пришло в голову, что тот, кто зарезал Трофимыча, может быть еще в доме и он почувствовал, как страх сжал горло, а по спине поползла струйка холодного пота. Надо было выбираться из особняка.

Игорь вытащил из ящика бутылки. Всего их было пять штук, да еще одну они с Федоровым уговорили. Рассовав бутылки по кармана куртки и брюк, Корсаков погасил свечи, включил зажигалку и осторожно направился к выходу. Если повезет — никто не заметит, как он выходит из особняка. Ну и, конечно, оставалось только молиться, что Трофимыч никому не сказал, с кем будет ломать стены.

Спустившись по лестнице, Корсаков замер, прислушиваясь и выглянул в переулок. Никого. Он почти бегом перебежал по переулку, нырнул в какой-то двор и остановился, привалившись к стене. Сердце колотилось, во рту пересохло. Как же так, Трофимыч? Всю жизнь ты ждал свой шанс и когда выпал счастливый билет — такой нелепый конец… кто же это так с тобой? Корсаков вспомнил, как Трофимыч принес ему спирт, когда он лежал пластом после драки с охранниками Александра Александровича и ощутил, как к горлу подкатил комок и глаза наполнились слезами.

— Суки… — прошептал Корсаков, вытирая рукавом глаза, — за что? За коньяк? За книги? Твари…

Он поднял лицо к небу и глубоко вздохнул. Сырой холодный воздух привел его в чувство. Надо было уходить подальше от особняка, а еще лучше вообще валить, куда глаза глядят. Его могли видеть, когда он выходил, направляясь на встречу с Леней, а если так, то вскоре придут и за ним. Теперь и Федоров не прикроет — с мокрым делом он связываться не станет, к тому же послезавтра он «убывает» к новому месту службы.

Корсаков с трудом оторвался от стены и побрел, не разбирая дороги. Надо было выйти к Гоголевскому, может Леня все-таки привез банкира. Игорь огляделся, соображая, куда зашел. Ага, вот там церковь Воскресения, значит туда. Он перебежал Филлиповский переулок, нырнул в тень. Мимо церкви можно было выйти на бульвар. Вот с проблемами разберусь — закажу службу за упокой Трофимыча, подумал он. Вспомнить бы еще как его звали, а то все — Трофимыч, Трофимыч.

Корсаков вышел на бульвар. Фонари освещали мокрую мостовую, серые фасады домов. В скверике через дорогу было темно, с деревьев капало, на дорожках стояли лужи. Ни Лени, ни банкира… Куда теперь?

— Игорь! — Шестоперов, махая руками, как мельница, бежал через бульвар, — ну сколько же ждать можно?

— Я подходил раньше, вас не было, — пробормотал Корсаков.

— Мы минут двадцать, как подъехали. Пришлось его с банкета вытаскивать. Ты смотри, если коньяк туфтовый…

— Плевать, — сказал Корсаков, — какой есть — такой есть. Где этот Михаил Максимович? — ему показалось, что бутылки в карманах изрядно потяжелели и захотелось поскорее от них избавиться.

— Вон там, на той стороне, — Леня показал рукой в сторону скверика, — пойдем быстрее, а то он уже извелся весь.

— Мне бы его проблемы, — пробормотал Корсаков.

Въехав двумя колесами на тротуар под фонарем стоял шестисотый «мерин», чуть поодаль мок под дождем джип охраны. Из джипа им наперерез выскочили двое парней в темных костюмах, привычно прохлопали одежду на предмет оружия. Леня пытался возмущаться, мол, только что с вами приехал, но пришлось подчиниться. Да парни и не спрашивали разрешения — обыскали молча и быстро. В «Мерседесе» опустилось тонированное стекло, из полумрака салона показалось лицо с глазами навыкате, крючковатым носом и эспаньолкой.

— Добрый вечер, Игорь э-э… Алексеевич, — голос у банкира был тихий и изнеможенный, словно он только что сказал длинную речь и голосовые связки отказывались издавать более громкие звуки, — позвольте посмотреть на товар.

Корсаков достал из кармана бутылку и шагнул было к машине, но охранник остановил его, взял из руки бутылку и, осмотрев, передал в салон. Тонированное стекло поднялось, отгораживая банкира от ночной сырости. Игорь хмыкнул и закурил. Леня топтался рядом, пытаясь выспросить, откуда у Корсакова такой коньяк.

— Леня, не мельтеши, — наконец сказал Игорь, — тебе какая разница? Меньше знаешь — лучше спишь. И дольше живешь, кстати, — добавил он, вспомнив лежавшее в особняке тело Трофимыча.

Стекло в «Мерседесе» вновь поползло вниз.

— Господа, присаживайтесь, — сказал банкир, едва шевеля губами.

Из— за спины Игоря выскочил охранник, распахнул перед ним дверцу. Чуть пригнувшись, Корсаков и Шестоперов вошли в салон, устроились напротив банкира. Мягко хлопнула дверца.

— Анатолий, будьте любезны, поезжайте на набережную, — чуть слышно сказал Михаил Максимович. Бутылка с коньяком покоилась на сиденье подле него.

«Мерседес» тронулся с места, развернулся на Арбатской площади и покатил вниз по бульвару. Кроме банкира в салоне находилась дама лет двадцати в струящемся по телу черном платье с блестками, с тонким нервным лицом. Высокая прическа почти касалась крыши салона, скромная нитка черного жемчуга обвивала стройную шею спускаясь к вырезу глубокого декольте. В салоне витал тонкий аромат духов и дорогих сигар.

— Виски? — предложил Михаил Максимович, обращаясь к Игорю.

— Если не затруднит, — принимая его тон, сказал Корсаков.

— Дорогая, будь любезна.

Дама привычно открыла бар, наполнила на треть хрустальный бокал и не глядя протянула Корсакову, одновременно закрывая бар. Ах ты стерва — Игорь залпом выпил виски и вернул бокал.

— Не будете так любезны повторить?

Дама, приподняв в недоумении бровь, взглянула на Михаила Максимовича. Тот прикрыл глаза, подтверждая просьбу Корсакова. Леня, видимо ожидавший, что виски предложат и ему, демонстративно отвернулся к окну.

Миновав храм Христа Спасителя, «Мерседес» проплыл Пречистенской набережной, выехал на Кремлевскую и остановился. Джип встал чуть позади, четверо охранников вышли из него и заняли места по периметру «Мерседеса».

— Ну, что ж, Игорь э-э… Алексеевич, — сказал банкир, словно с трудом вспоминая, как Корсакова зовут, — визуальный осмотр меня удовлетворил. Думаю, что после проведения химического анализа можно будет поговорить о цене. Анализ займет…

— Михаил э-э… Максимович, — прервал его Корсаков, — я прекрасно понимаю, что пытаться вас обмануть — себе дороже. К тому же время у меня сильно ограничено. Поэтому я предлагаю заключить сделку немедленно. Поскольку вы являетесь несомненным знатоком подобных напитков, могу предложить вам провести экспресс-анализ, призвав на помощь ваше обоняние и вкусовые ощущения, — он полез в карман, вытащил пустую бутылку и протянул ее банкиру.

Тот взял ее, включил в салоне свет и, увидев, что на дне бутылки сохранилось немного коньяка, выпучил глаза.

— Вы что, пили этот коньяк?

— Да, с местным участковым засадили по стакану, — небрежно сказал Корсаков, — ничего, приятная вещица. Под орешки хорошо пошел, лимончика, правда не хватало.

Михаил Максимович, прижав руку к сердцу, глубоко вздохнул и, продолжая пялиться на него, осуждающе покачал головой. Шестоперов хрюкнул. Корсаков покосился на Леню и увидел, что тот едва сдерживает смех.

— Дорогая, — обратился банкир к даме, — ты не оставишь нас на минутку?

— Миксик, там же дождь, — сказала дама, надменно вскинув подбородок, — я лучше здесь посижу.

— Пошла вон, — рявкнул Михаил Максимович, наливаясь кровью.

Зашипев, как обозленная кошка, дама выскочила из автомобиля. Проводив ее взглядом и подняв стекло, отделявшее салон от водителя, Михаил Максимович подался вперед.

— Игорь, ты что, серьезно что ли высосал бутылку этого коньяка? — спросил он, видимо вспомнив что они с Корсаковым знакомы и переходя на «ты».

— Какие шутки, Миша, — Корсаков развел руками, — выпили, закусили. Все как у людей. Помнишь песню: выпил с участковым и гляжу — лето…

— Ты хоть знаешь, что содержимое этой бутылки сравнимо по цене вот с этой тачкой? — банкир похлопал ладонью по сиденью.

— Да ты что? — Игорь закурил, — спасибо что сказал.

— Леня, наш друг — сумасшедший, — заявил банкир, обернувшись к Шестоперову.

— Есть немного, — подтвердил тот, — но разве быть сумасшедшим зазорно?

— Ты тоже псих, — отмахнулся от него банкир.

Он поднес бутылку к носу, принюхался, затем опрокинул ее и, вылив на ладонь оставшиеся капли, слизнул их и почмокал, закрыв глаза.

— М-м… возможно, весьма возможно, — пробормотал он, — хотя, честно говоря, напитки такой давности мне пробовать не доводилось. Ладно, сколько ты хочешь и какое количество можешь предложить?

— Пять бутылок, — ответил Игорь.

— Хм… — Михаил Максимович вытащил чековую книжку, — я выпишу чек, обналичить сможешь, когда я проведу анализ содержимого.

— Миша, только не надо ловчить, — вступил в разговор Леня, — я знаю, сколько может стоить такой коньяк. Пустая бутылка тысяча восемьсот второго года на аукционе в Лондоне при мне ушла за триста фунтов.

— Чек на предъявителя, — уточнил Корсаков.

— А ты доверчив, Игорь, — прищурившись, заметил Михаил Максимович, — так верить людям…

Корсаков пожал плечами.

— Я не людям верю, я верю в судьбу. Ее не обманешь. К тому же, откуда ты знаешь, что у меня эти бутылки последние? Обманешь — остальные я сдам кому-нибудь еще.

— Какой обман, мы же деловые люди, — пробормотал банкир, привычно заполняя чек.

— Кстати, могу взять свой процент бутылкой, — сообщил, глядя в пространство, Шестоперов.

— Я тебе лучше этот «мерс» отдам. Шучу, шучу, — Михаил Максимович похлопал по колену насторожившего уши Шестоперова, — сейчас проедем в офис, получишь наличными. Вот, Игорь, держи, — он протянул Корсакову чек.

— Надеюсь, не на твой банк?

— Не бойся, на «Credite Suisse».

Корсаков спрятал чек во внутренний карман куртки и передал банкиру остальные бутылки. Михаил Максимович придирчиво осмотрел каждую и загрузил их в бар, предварительно вытащив стоявший там виски.

— Обмоем? — предложил он, заметно повеселев.

— Коньячком? — спросил Шестоперов.

— Леня, шутки у тебя дурацкие, — поморщился Михаил Максимович, разливая виски по бокалам.

— Может подругу твою позовем? Простудится еще, — предложил Игорь.

— Пусть остынет немного. А то забывать стала, кто в доме хозяин. Сам знаешь — баба чуть слабину почувствует, сразу пытается на голову сесть.

Чокнулись, выпили. Михаил Максимович достал коробку сигар, предложил угощаться. Леня с удовольствием взял «корону», отгрыз кончик. Корсаков отказался.

— Ты хоть знаешь, Игорь, что это за напиток? — благодушно вопросил банкир, раскуривая сигару.

— Мне без разницы.

— О-о… ты не прав, Игорь. Как ты не прав! Помимо того, что он старинный есть и еще немало тонкостей в коньяке конца восемнадцатого века. Начать с того, что в тысяча восемьсот семьдесят первом году все виноградники в Европе уничтожила эпидемия филоксеры. До этого коньяк производили двойной перегонкой сухого вина из винограда «фоль бланш», а после эпидемии виноградники восстановили, привившись лозой из Техаса. С тех пор коньяк делают из винограда «уин блан» выращенного исключительно в регионе Коньяк. Я имею в виду настоящий французский коньяк, который один имеет право так называться. Все остальное — контрфактная продукция, как теперь говорят. Кстати, дерево для бочек произрастает исключительно в тех местах. Ричард Хенесси обеспечил и себя и своих потомков, предпочтя военной службе производство этого нектара.

— По мне, так все равно, какого года коньяк, — пожал плечами Корсаков, — лишь бы похмелья не было.

— Эх, мужики, — расчувствовался Михаил Максимович, — должно же быть что-то святое в жизни!

— Ну, если у тебя теперь святости прибавится — буду только рад, — буркнул Игорь, — ладно, мне пора, — он допил виски, — пустую бутылку возьмешь?

— С удовольствием, — банкир отсчитал пять сотенных бумажек с портретом заморского президента.

— Не пропадай, Игорек, — сказал Шестоперов, пожимая Корсакову руку,.

— Постараюсь, — кивнул тот.

— Дорогая, ты не присоединишься к нам, — спросил Михаил Максимович, приоткрывая дверцу.

Посиневшая дама, процокав каблучками по асфальту, впорхнула в салон.

— Я тебе этого никогда не прощу, — зубы ее выбивали дробь.

— Да что ты, никогда-никогда? А пешком до дома не хочешь прогуляться? — услышал Корсаков, прежде, чем захлопнулась дверца.

«Мерседес» и джип ушли по направлению к храму Василия Блаженного, а он, подняв воротник куртки, побрел по пустынной набережной в сторону Арбата.

Глава 6

Еще возле «Праги» он понял — что-то случилось. Напротив Староконюшенного переулка стояли две пожарные машины, суетились расчеты, разматывая брезентовые рукава. В переулок не пускали — оцепление из неизвестных Корсакову милиционеров заворачивало всех назад. Собственно и заворачивать особо было некого за ранним часом. Так, собрались случайные прохожие-полуночники, два-три бомжа и охрана магазинов вышла посмотреть в чем дело.

— А если я там живу? — спросил Игорь.

— Никто там не живет, — сообщил ему сержант, — там выселенный дом горит.

Корсаков прошел вперед до Калошина переулка и дворами пробрался к своему дому. Возле арки стояла еще одна пожарная машина, во двор тянулись шланги. Оцепления здесь не было и Игорь беспрепятственно вошел во двор.

Дом полыхал. Пламя с гудением рвалось из узких окон. Двое пожарных, с трудом удерживая брандспойт, направляли струю воды как раз на окно квартиры, где жил Игорь. Пламя исчезало на мгновение, сбитое тугой струей, чтобы тут же выметнутся из другого окна. Под окнами, задрав растрепанные головы, стояли бомжи-соседи. Игорь подошел к ним. Жар заставил закрыть лицо рукой.

— Во, а мы думали — хана тебе, — сказал узнав Корсакова один из них, почетный алкоголик и бомж, дядя Сережа, — гореть-то у тебя начало. Да так быстро: хлопнуло чего-то, дым повалил. Мы проснулись, кинулись смотреть, а из твоей квартиры как полыхнет! Только вещички собрали, глядим, а уж и потолок просел. Мы — бегом на улицу.

— Не было меня, — хмуро сказал Корсаков, — и никого там не было. Не могло загореться.

— А вот поди ж ты, загорелось. Ты Трофимыча нашего не видел? Он вроде к тебе зайти хотел.

— Не видел. Говорю же — не было меня.

— Картины небось погорели, да? Чего ж теперь делать будешь?

— Новые напишу, — Корсаков развернулся и пошел прочь.

За спиной что-то затрещало, обвалилось с грохотом.

— Перекрытия рушатся, — крикнул пожарный, — ну-ка, мужики, вали отсюда.

Игорь вышел в переулок. После обжигающего дыхания огня ночь показалась еще промозглей. Он прошел через оцепление, не обращая внимания на недоуменные взгляды милиционеров и побрел по Арбату в сторону метро «Смоленская». Сержант, который не пускал его в переулок, окликнул было, но догонять не стал.

Идти было некуда. Начиная новую жизнь — сожги за собой мосты, чтобы прошлое не догнало, вспомнил Корсаков. А если я не желаю начинать все заново? Если я привык, притерпелся и менять что-то мне поперек горла? Участковый как в воду глядел — черная полоса началась. И началась она с той пьянки с Леней, когда они очутились в «обезьяннике». Потом папа Александр Александрович наехал, потом Жук, и… стоп-стоп. А не Жучила это хату подпалил, чтобы картины под шумок вынести? Нет, вряд ли. Если бы нашел картины — мог бы, но что не нашел, это точно. Бомжи услышали бы, если кто-то стал в подвале копаться. Остается один папашка с его обещанием подпалить «гадюшник» с четырех сторон. Но и он сначала выкинул бы всех обитателей, а то предумышленное убийство получится. Уж на что крут у Анюты папа, а и то вряд ли на такое пошел бы. Что же дальше? Было еще что-то, затаившееся в подкорке, беспокоившее, но выудить его оттуда можно было только со временем. Вернее не выудить — само выскочит, когда уже и ждать забудешь. Ну и черт с ним! Интересно, в подвале картины уцелеют? Огонь не доберется, а вода? Пожарные воду не жалеют — в этом Корсаков убедился. Потом, когда все успокоится, надо будет прийти, проверить.

Корсаков огляделся. За мыслями он не заметил, как миновал Арбат, и по Новинскому бульвару вышел к Калининскому проспекту. Словосочетание «Новый Арбат» Игорь не воспринимал. Пусть уж лучше будет проспект в честь доброго дедушки Калинина, всенародного старосты, мать его за ногу, прихлебателя сталинского! А Арбат может быть только один, как и свежесть у осетрины — одна, она же и единственная. Все остальное тухлятина!

Коньяк и виски уже заканчивали свое благотворное воздействие на организм и Корсакова зазнобило. Следовало решить: продолжать возлияния, или переболеть, тем более, что после хорошей выпивки похмелья быть не должно. А чего ради останавливаться? Напиться, упасть где-нибудь под кустом и гори оно все синим пламенем. Переждать надо, пока шок пройдет — вон сколько навалилось: Леня, наезд папашки, смерть Трофимыча, коньяк доисторический. Проспимся, а утро вечера мудренее. Корсаков понимал, что ищет повод выпить, но иного выхода не видел.

Перебежав проспект он купил водку, пластиковый стакан и пачку печенья. Сонная продавщица долго считала сдачу и Корсаков не выдержал. Сорвал пробку и выпил полный стакан водки прямо возле палатки.

— Душа горит? — посочувствовала продавщица.

— И дом сгорел и душа догорает, — кивнул Корсаков, сгреб сдачу и пошел прочь.

Он не очень-то смотрел, куда несут ноги — шел по ночной Москве, присаживался на скамеечки во дворах, выпивал. Каким-то образом вышел к зоопарку.

Сквозь решетку был виден пруд с серой стылой водой. В пруду плавали утки. Он долго смотрел на них, удивляясь, как это они не замерзнут и жутко им завидуя. Потом какой-то мужик, то ли сторож, то ли смотритель, провел его внутрь зоопарка и они выпивали с ним в комнатушке рядом с загоном для верблюдов. Пахло навозом и сеном, за стеной топотали и взревывали «корабли пустыни». Мужик жаловался, что сено домой не понесешь, вот если бы у хищников работал…

Потом какая-то горластая тетка обругала их и погнала по территории зоопарка, пугая своими криками спящих животных. Вышли они через главный вход, как белые люди, но оказалось только для того, чтобы угодить в лапы к милицейскому наряду. Корсаков решил, что два привода за неделю, это перебор, отдал по две сотни за себя и за сторожа и они расстались с нарядом, как лучшие друзья. Потом и со сторожем расстались, но когда и как — это уже было покрыто мраком.

Корсаков пришел в себя на Палихе. Хмель на удивление быстро выветрился и на душе стало опять пусто и тоскливо. Когда-то, тысячу лет назад, он жил недалеко отсюда. Тогда у него была семья, была дочка, был нормальный дом. Тысячу, а может и две тысячи лет назад… Игорь вспомнил адрес. Устроить, что ли, сюрприз? Нет, дочка испугается. Ей сейчас пять или шесть? Наверное еще не забыла. Нет, сюрприза не надо, а зайти нужно обязательно.

Спустившись по Палихе к Тихвинской улице, он пошел по трамвайным рельсам. Кое-где уже зажигались в окнах огни — наступало утро. Позади от метро «Новослобоская» прогромыхал трамвай, свернул к площади Борьбы и прибавил ходу — на остановках еще никого не было.

Во дворе женщина выгуливала пуделя. Корсаков вспомнил ее — соседка по подъезду. Она жила этажом ниже. Он дождался пока она отвернется и шмыгнул в подъезд. Слава Богу кодовый замок был сломан. Он попытался вспомнить в какой квартире жил и горько усмехнулся: допился! Номер собственной квартиры забыл. Вытащив паспорт, разглядел запись. Ага, ну точно, сто девятнадцатая. Вытащив блокнот, Игорь вырвал лист, задумался. Что бы такое написать? Привет, дорогая? Проходил мимо и решил зайти? Ну да, в пять утра проходил…

«В счет не выплаченных алиментов» — написал он, вынул чек, подписанный банкиром, завернул его в записку и опустил в почтовый ящик. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Хотя, надо признать, клок приличный — больше пятисот штук баксов. Ладно, пусть будет, решил Корсаков и вышел из дома.

Женщина с пуделем направлялась к подъезду. Увидев Корсакова она остановилась, не решаясь подходить ближе.

— Здравствуй, Лена, — сказал он.

— Ой, Игорь? — она узнала его и неожиданно обрадовалась. — Ты чего, вернуться решил?

Пудель обнюхал ботинки и завилял хвостом — тоже вспомнил бывшего соседа.

— Да так, мимо проходил, — сказал Корсаков, погладив собачку. — Как дочка не знаешь?

— Вроде нормально, — Лена пожала плечами, — в садик ходит, иногда во дворе играет.

— Ну, ладно, пойду.

Он кивнул на прощанье. Возле угла обернулся. Женщина смотрела ему вслед, а пудель, дергаясь на поводке, тащил ее в подъезд.

— Билетики готовим, граждане. Готовим билетики. Молодой человек, ваш билет? — Игоря толкнули в плечо.

Он открыл глаза. Над ним возвышалась тетка в синей форме с компостером в руке. Посмотрев на Корсакова поверх очков она повторила:

— Ваш билет, гражданин, — и щелкнула стальными челюстями компостера, как бы подтверждая сказанное.

Корсаков попытался вспомнить, брал ли он билет, и если брал, то куда его сунул.

— Нет билета? — с надеждой спросила тетка, — платим штраф.

— Есть билет, подождите минутку.

— Некогда мне ждать, мне еще весь вагон проверять. Платите штраф, гражданин!

— Вот, пожалуйста, — Корсаков обнаружил билет в кармане брюк и протянул ей.

Прокомпостировав билет, тетка, прежде, чем вернуть его, пытливо оглядела Игоря.

— Куда едем, гражданин?

— Куда везут, туда и едем, — буркнул он.

— А вы не грубите, гражданин, не в пивной! — она вернула билет и пошла дальше, недовольно ворча, — еще интеллигентный такой с виду.

— Какой я интеллигент, — проворчал Корсаков ей вслед, — я такое же быдло, как и вы.

Вздохнув, он посмотрел в окно. Березы, елки, осины… Дачные домики, раскисшие дороги. Куда это я еду, действительно? Он с трудом припомнил, что оказавшись возле Савеловского вокзала вдруг вспомнил, что Пашка Воскобойников, приятель по студграфу, где-то в окрестностях Яхромы восстанавливает усадьбу князей Белозерских.

Пашка стал архитектором-реставратором и заколачивал неплохие деньги. Во всяком случае так он сказал, когда они случайно встретились на Арбате. Игорь даже припомнил, как Пашка полез целоваться, но братским объятиям сильно помешал его объемистый живот, который он любовно называл «цеппелином». Как всегда был Воскобойников весел, шумен и тут же на Арбате взял с Корсакова слово, что тот приедет к нему в усадьбу.

— Игорек, ты не представляешь, какие там места! — громыхал он сиплым басом, распугивая потенциальных клиентов, — святая Русь: церковь, правда полуразрушенная; усадьба князей Белозерских, правда один фундамент остался. Но какой лес, а поля какие. Коровки ходят, птички поют. Игорек, если не приедешь — ты мне кровный враг! Там у меня такая помощница работает, — Пашка закатил глаза, — хочешь — сосватаю.

Корсаков пообещал, что приедет, хотя не представлял, когда сможет, а вернее захочет тащиться за пятьдесят верст от Москвы чтобы смотреть на фундамент княжеской усадьбы и увиваться за помощницей реставратора.

— Так я жду, Игорек, — кричал Пашка уже от метро, перекрывая своим басом шум Арбатской площади.

— Ну вот и дождался ты меня, Паша, — пробормотал Корсаков, — только вот рад ли будешь моему приезду?

Выбора, однако, не было: в Москве менты, или те, кто Трофимыча зарезал найдут — к бабке не ходи.

— Простите, скоро ли Яхрома? — спросил он у сидевшей напротив пожилой женщины с рыжим котом в корзинке.

— Через одну остановку станция Турист, — ответила женщина, поглаживая норовящего выбраться наружу кота, — а потом Яхрома.

— А вы случайно не знаете усадьбу князей Белозерских? Где-то в этих краях.

— Эх, молодой человек… Я знаю место, где эта усадьба стояла. И церковь рядом была. После Белозерских усадьбой владели Апраксины, но теперь там одни развалины. До войны еще все в упадок пришло, а потом и немцы руку приложили. Тут тяжелые бои шли. Усадьба стояла возле поселка Ольгово. Это если ехать от Яхромы к Рогачевскому шоссе. А вам зачем туда?

— Да понимаете, мой друг эту усадьбу как раз реставрирует. То есть даже не знаю… Если вы говорите, что там ничего не осталось…

— Ну, стены стоят, а так все бурьяном да крапивой заросло. Как же вам лучше добраться? — задумалась женщина, — от Яхромы ходит автобус, но его не дождетесь. Можно попутку поймать.

— Спасибо, — кивнул Корсаков, — так и сделаю.

В Яхроме он сошел, попрощавшись с соседкой. Котяра посмотрел ему вслед желтыми глазами и мявкнул на весь вагон — вроде, как пожелал доброго пути.

На площади стояли несколько автобусов, грузовик и замызганный «москвич» с открытым багажником. Корсаков походил, почитал пункты назначения на автобусах в поисках деревни Ольгово. Не нашел, плюнул и направился к «москвичу». Хмурый дядька, судя по всему, хозяин, курил присев на капот. В багажнике лежали мешки с картошкой, один раскрытый — видно хозяин машины пытался заработать, продавая картошку дачникам.

— До Ольгово подбросишь? — спросил Корсаков.

Дядька оглядел его с головы до ног, поскреб вихрастый затылок.

— Я, парень, при деле. Видишь — покупателя жду. Если сто рублей не наторгую сегодня, теща со свету сживет.

— А почем картошка?

— Пять рублей кило.

— Плачу стольник, — заявил Корсаков.

— Чего ж ты сразу не сказал, — дядька проворно метнулся, захлопнул багажник и открыл перед Корсаковым дверцу, — залазь, спаситель.

«Москвич» лихо развернулся на маленькой площади и, крякая разболтанным кузовом, запрыгал по разбитой дороге. На вопрос Корсакова далеко ли ехать, дядька пожал плечами. Минут двадцать, дорога хорошая: две полосы — одна туда, на Рогачевку, другая обратно, к Яхроме. Лучше только Дмитровское шоссе. Дмитровка стала вообще любо дорого, потому, как Владимир Владимирович, президент, стало быть, ездит под Яхрому на горных лыжах кататься. Но нам и такая дорога сойдет.

Шоссе перемахнуло канал имени Москвы и запетляло в деревеньке. Вдоль заборов, возле ведер с картошкой, сидели бабки, мужики толпились у магазина. Эх, тоска российская, подумал Корсаков. Как было двести лет назад, так и осталось поныне. Только что электричество провели.

«Москвич» закладывал виражи почти не сбавляя скорости, правда и скорости было километров сорок. За очередным поворотом шоссе перегородила то ли сеялка, то ли молотилка, растопырившая грабли на всю ширину дороги. Дядька посигналил, но водитель сеялки и ухом не повел.

Корсаков закурил и открыл окно. День обещал быть теплым, облака бежали по небу, то пряча солнце, то выпуская, как бы давая время взглянуть вниз на раскисшие поля, на унылые рощи. Как здесь Пашка со скуки не подох? Хотя, если усадьбу восстанавливает новый русский, то у него не заскучаешь. Они деньги считать умеют и если платят, то за работу и за качество спросят.

Сеялка свернула на грунтовку и «Москвич» прибавил хода.

— Вот и Ольговка, — дядька показал вперед заскорузлым пальцем, — тебя где высадить?

— А давай где-нибудь в центре.

— Значит у магазина.

Распугивая бродивших кур «Москвич» притормозил у одноэтажного дома с решетками на окнах. Корсаков расплатился и вышел из машины. Деревня словно вымерла, только мальчишка лет десяти лениво качал в ведро воду из колонки, да бродили, тюкая в землю клювами, пестрые куры.

Магазин, как и большинство деревенских магазинов, торговал всем, что могли спросить жители или дачники: от лопат и удобрений до водки, сала и шоколадных конфет.

Скучающая продавщица не спеша поднялась со стула при виде покупателя. Корсаков оглядел полки. В прежние времена Пашка мог выпить ведро водки оставаясь трезвым — из этого и следовало исходить. Однако там еще помощница присутствовала — даме следовало взять чего-нибудь поблагороднее. Из благородных напитков присутствовал коньяк «Московский» и сухое вино с сомнительной этикеткой. Корсаков выбрал коньяк. Заодно сравним с французским, решил он.

— Три «Гжелки», коньяк, две коробки конфет, суп «Доширак» пять штук, сало, огурчики, сигареты, — забормотала продавщица, тыкая пальцем в калькулятор, — что-нибудь еще?

— Дорогу до усадьбы Белозерских.

— Это бесплатно, — улыбнулась продавщица, — работать или в гости?

— В гости.

— Из магазина как выйдете и налево. Через два дома свернете, вниз под горку, а там увидите. Церковь там, тоже вроде восстанавливать собираются, и усадьба рядом.

— Вот спасибо. А вы мне еще пива дайте бутылочку.

Продавщица откупорила бутылку пива и Корсаков двинулся в указанном направлении.

Идти было недалеко. Церковь он увидел почти сразу, как свернул с дороги — купола не было, но здание красного кирпича все равно возвышалось над старыми липами. Спустившись под горку он увидел и усадьбу — двухэтажное здание светлело сквозь деревья заново оштукатуренными стенами. Дорога к усадьбе была наезжена — видимо подвозили строительные материалы, однако ни машин ни признаков строительства Корсаков не увидел.

Над крышей из трубы вился дымок — значит кто-то был дома, перед крыльцом валялся строительный мусор: доски, битые кирпичи, гнутая арматура. В самой усадьбе было застеклено только два окна на первом этаже — здесь видно и жил Воскобойников, а все остальное здание представляло собой каркас, возведенный в два кирпича без рам, без дверных проемов с высокой, крытой светлой жестью крышей. Справа под липами стояла бытовка — видимо в ней жили рабочие.

Прихлебывая пиво Корсаков подошел к широкому бетонному крыльцу без перил. Выложенные из кирпича колонны по сторонам крыльца подпирали нечто вроде портика.

— Есть кто живой! — крикнул он, поднявшись по ступеням и заглянув через дверной проем в большую комнату.

Бетонный пол был чисто выметен, справа на второй этаж вела лестница из которой торчали куски арматуры. В углу зала стоял камин с защитным экраном из толстого стекла, у стены холодильник, кухонный стол, мойка. Обеденный стол, длинный с массивной столешницей на прочных ножках, был придвинут к стене между окнами, выходящими в заросший липами парк. Слева была обитая дерматином дверь перед которой лежал пластиковый коврик.

В глубине дома послышались быстрые шаги, дверь распахнулась. На пороге стояла женщина лет тридцати с каштановыми волосами заколотыми на затылке в хвост. На ней были джинсы и синяя толстовка с капюшоном. Сняв очки в тонкой оправе она, чуть приподняв брови, вопросительно посмотрела на Корсакова. Она показалась Игорю слишком серьезной и деловой и он немного смутился под оценивающим взглядом.

— Вы к кому? — голос у нее был немного охрипший, она кашлянула и помассировала горло.

— Мне нужен Павел Воскобойникова, — сказал Корсаков.

Женщина сунула в рот дужку очков, еще раз критически осмотрела его и Игорь вспомнил, что три дня не брился.

— Павел Викторович будет немного позже. Может быть я смогу вам помочь?

Корсаков пожал плечами. В пакетах звякнули бутылки.

— Если вы умеете пить водку в таких же количествах, что и Павел Викторович, то определенно поможете. Меня зовут Игорь Корсаков, я его старый друг.

— А-а, — женщина улыбнулась и улыбка преобразила ее лицо — сделала его милым и добрым, — так вы тот художник, который зарыл свой талант на Арбате, вместо того, чтобы выставляться в Прадо, в Лувре и в Третьяковке!

— Да, это я, — Корсаков скромно потупил глаза и стал ковырять ботинком бетонный пол, — а еще что вы обо мне знаете?

— Что вы чаще держите в руке стакан, чем кисть, но голова у вас светлая и если найдется кто-то, кто вправит вам мозги, то из вас еще может получиться человек.

— Ох, вы меня в краску вгоняете, — пробормотал Игорь, — чтобы из меня, да вдруг человек…

— Это не мои слова, к тому же я не верю, что вас можно заставить покраснеть — Павел Викторович мне много чего порассказал. Да заходите же, что ж мы на пороге стоим, — он отступила в сторону, — у нас тут четыре комнаты отремонтированы, в них мы и живем.

Корсаков шагнул через порог.

— Я тут кое-что привез, — сказал он, ставя пакеты на стол.

— Я догадалась по звуку, что вы привезли. Должна вас огорчить: Павел Викторович дал мне страшную клятву, что до окончания работ не позволит себе «расслабиться». Так что выпивать будете в одиночку, ну, может я иногда составлю вам компанию.

— Вот мерзавец, — сокрушенно покачал головой Корсаков, — мог бы и предупредить, что завязал. А где он сам?

— Пошел в лес. У него новое увлечение — собирает пеньки и коряги, и режет из них всякие кошмарные скульптуры. Есть хотите?

— Не откажусь, — после пива Корсаков ощутил голод, — а что это никто не работает? Кстати, как я могу вас называть?

— Можете называть как все — Мариной. А почему никто не работает? У нас тут такая бригада была, что просто ужас! — она, не переставая рассказывать, открыла холодильник и стала вынимать продукты, — больше пили, чем работали. Позавчера приехал заказчик, посмотрел на все это и рассчитал всю бригаду разом. Теперь вот ждем, когда другие приедут.

— Ну, это у нас так всегда, — согласился Корсаков, — если пьянство мешает работе, ну ее на хрен, эту работу.

— Вот-вот. Вы котлеты с макаронами будете?

— С удовольствием.

Марина поставила на газовую плиту сковородку, положила кусок масла и присела возле стола.

— Чай, кофе? — спросила она, — ах да, у вас же пиво.

— Все равно от чая не откажусь. А вы здесь что делаете?

— Видите ли, моя специализация — дворянские усадьбы восемнадцатого-девятнадцатого веков. Заказчик привез сюда архивы семьи Апраксиных, старые проекты дворянских усадеб. Он хочет восстановить здесь все, как было в девятнадцатом веке. Вот я в архивах и роюсь. А между делом помогаю Павлу Викторовичу делать эскизы внутренних помещений — в свое время я закончила МАРХИ. Ой, горим, — Марина вскочила, выложила на сковороду котлеты и макароны, накрыла крышкой. — Мне здесь нравится. Настоящее дворянское гнездо, — она подошла к окну, — старый парк, вековые липы. Возле церкви есть кладбище, там могилы семейства Апраксиных и их предшественников князей Белозерских. Вы не поверите, есть могила тысяча восемьсот двадцать седьмого года! Если хотите — я вам потом покажу.

— Обязательно сходим, — кивнул Корсаков.

Пока Марина заваривала чай, он съел все, что было предложено. Выпивать в одиночку не решился, решив дождаться Воскобойникова. Не может быть, чтобы Пашка завязал. Потом они с Мариной пили чай с конфетами и мило беседовали о новых тенденциях в современной живописи.

Вымыв посуду, Марина, как и обещала, повела Корсакова на старое кладбище. Ничего интересного он увидеть не ожидал, однако его экскурсовод настолько хорошо знала историю дворянских родов, чьи представители покоились на погосте, что он поневоле заинтересовался. Кладбище густо заросло, подлесок и трава почти скрыли просевшие, неразличимые могилы, однако могильные камни, покосившие, с полустертыми надписями словно перенесли Корсакова на двести лет назад, когда и дом был обитаем и кладбище ухоженным.

— А вот и могила, о которой я вам говорила, — Марина отвела в сторону ветки бузины с едва распустившимися листьями.

Корсаков шагнул вперед. За кустами возвышался каменный крест. Время и непогода скруглили острые углы на мраморе, съели краску на буквах, но они все равно читались. «Анна Александровна Белозерская. 1807 — 1827». Разобрав надпись он замер: его удивило совпадение — Анюта тоже по отчеству была Александровна, и не сразу понял, о чем ему говорит Марина.

— …какая-то темная история. По официальной версии она умерла от воспаления легких, но в краеведческом музее я обнаружила дневниковые записи ее отца, Александра Петровича Белозерского. Он писал собственным шифром. Не слишком сложным и поэтому мне удалось кое-что понять. Судя по этим записям Анна Александровна умерла при родах. В имение ее привезли, чтобы скрыть от общества нежелательную беременность. Сами понимаете — в то время ребенок, появившийся вне брака бросал тень не только на мать, но и на всю семью. Отцом ребенка был офицер, лишенный дворянства, разжалованный в солдаты и сосланный в Сибирский корпус за участие в восстании декабристов. Александр Петрович, отец Анны, по одному ему ведомым мотивам записал ребенка, как собственного незаконнорожденного, а умирая, завещал ему большую долю наследства. Более точных сведений об отце ребенка найти не удалось, в бумагах он фигурирует под литерами А. К.

— История, достойная пера Шекспира. Дюма, по крайней мере, уж точно, — пробормотал Корсаков. — Скажите, Марина, а есть потрет этой женщины?

— Есть коллекция портретов князей Белозерских, но я, честно говоря, не обращала внимания, есть ли там Анна Александровна.

— Я смогу увидеть коллекцию?

— Полагаю, это возможно… — как бы сомневаясь, сказала Марина.

— Что-то вас не устраивает?

— Не то, чтобы не устраивало… — она тряхнула головой так, что хвост на макушке разлетелся веером, — вы могли бы мне кое-что обещать?

— Увы, я помолвлен с другой, и как благородный человек… — со слезой в голосе начал Корсаков.

— Да ну вас, — Марина махнула на него рукой, — я серьезно.

— Смотря что.

— Игорь, если я попрошу вас не настаивать, чтобы Павел Викторович с вами выпивал?

Корсаков приподнял бровь.

— Чего угодно ожидал, но только не этого. Ему же бутылка водки, как слону дробина!

— В последний раз его еле выходили. Сердце.

— Черт возьми, — выругался Корсаков, — я всегда считал, что Пашка здоров, как бык. Конечно, в таком случае клянусь, что буду пить исключительно в одиночку. Пусть мне будет хуже!

— Вот и договорились, — кивнула Марина, — однако пойдемте. Павел Викторович, наверное уже вернулся. Коллекцию я вам покажу вечером. Все равно делать будет нечего — ни телевизора, ни радио здесь нет.

— И выпить не с кем, — проворчал, следуя за ней, Корсаков.

— Сабля, водка, конь гусарский

С вами век мне золотой!

Я люблю кровавый бой,

Я рожден для службы царской!

Закончив пассаж бравурным аккордом, Воскобойников подкрутил усы и залпом, как водку, махнул стакан чая. Марина, смеясь, зааплодировала, Корсаков тоже несколько раз приложил ладонь к ладони. Павел раскланялся и отложил гитару.

— Да, были когда-то и мы рысаками, — произнес он.

— Не наговаривайте на себя, Павел Викторович, — сказала Марина.

— Нет, дорогая моя, все не то, все не так. Сердчишко пошаливает, одышка, да и годы — четвертый десяток.

— Ага, — кивнул Корсаков, — я и на себе почувствовал: после пяти бутылок водки кошмары снятся.

— После пяти бутылок вообще можно не проснуться, — сказала Марина, — что вы все на выпивку разговор поворачиваете? Павел Викторович, мы же договорились!

— Все, все. Уговор — есть уговор.

Они сидели на кухне, за окнами под ночным ветром шумели липы. В камине пылал огонь.

Пашка встретил их на крыльце, когда они возвращались с кладбища. Сбежав по ступеням он облапил Корсакова, приподнял, потряс и только после этого поставил на землю.

— Приехал, сукин кот! А я думал, как всегда: наобещаешь и забудешь.

— Когда это такое было? — возмутился Корсаков.

— А помнишь, обещал прекратить водку пьянствовать?

— Ну… такие обещания можно только с похмелья дать. Ладно, расскажи, как ты тут? Меня Марина покормила уже, кладбище показала.

— Ну да, посещение кладбища способствует пищеварению, — усмехнулся Воскобойников в усы, — у нее пунктик по захоронениям девятнадцатого века. Так, Марина?

— Никаких пунктиков у меня нет, уважаемый Павел Викторович, — возразила она, — просто надо знать родную историю. Вполне естественное желание.

— Естественное желание — это вовремя покушать, — поправил ее Павел, — кстати, именно такое желание меня уже давно гложет. Предлагаю в честь приезда дорогого гостя сбацать шашлычок. По-моему, свинина еще осталась.

— Хорошо, — кивнула Марина, — с меня шашлык, с вас огонь.

— Годится, — кивнул Воскобойников и хлопнув Корсакова по плечу, заявил, — пойдем-ка со мной, надежда русской живописи. Покажешь мне, как надо живописно дрова рубить.

Марина ушла в дом, а они обошли усадьбу. Здесь, под липами, в землю был вкопан стол со скамейками, из булыжников был сооружен мангал, рядом кучей лежали березовые поленья. За мангалом стояли грубо вырезанные из коряг не то идолы, не то оборотни.

— Это что ж за ужас такой? — спросил Корсаков.

— Не ужас, а былинные персонажи, — поправил Воскобойников, любуясь корягами.

— А это автопортрет? — Игорь указал на кошмарное создание с выпученными глазами и длинными вислыми усами.

— Я попрошу без грязных инсинуаций! Это — леший. А вот супруга его — кикимора болотная, а вот детки ихние — игошки и ичетики. Плаваете вы, Игорь Алексеевич, в национальном эпосе, — Воскобойников выдернул из колоды топор и протянул его Игорю. — Давай, приступай.

— Вот это, я понимаю, гостеприимство, — сказал Корсаков, снимая «стетсон», — здравствуй, гость дорогой. Поруби-ка дров, разведи огонь, на стол накрой. Надеюсь, свинина у вас действительно осталась, а то чего доброго и шашлычок из меня сделаешь.

— Давай, давай, — Павел присел на скамейку, оглянулся на усадьбу, — слушай, у тебя сигареты есть?

— Есть.

— Угости, будь другом.

Корсаков протянул ему пачку и поставил на колоду первое полено. С непривычки удар пошел вкось и топор застрял. Игорь чертыхнулся, перевернул топор и, ударив о колоду обухом, располовинил полено.

— Это тебе не кисточкой по бумажке водить, — усмехнулся Павел, со вкусом закуривая, — ну, рассказывай, как житье-бытье у вольных художников?

— Жизнь, как шкура у зебры: белая полоса — черная полоса. Вот в черную я и попал.

— Неприятности?

— Еще какие. Сначала сосед мой трахнул не того, кого надо. Заявился папа этой девчонки с охраной, набили нам морды.

— Вижу, — подтвердил Павел, — глаз еще красный и синяк не прошел.

— Вот-вот. Потом — еще хуже, а под конец и вовсе дом сгорел. Так, что мне теперь даже жить негде.

— Ну, жить, предположим, можно и здесь, — Павел забросил окурок подальше в лес и вытащил новую сигарету. Заметив недоуменный взгляд Корсакова, пояснил, — впрок накурюсь.

— Тебе что, и курить не позволяют?

— Слава Богу, нет, но уговорились на пять сигарет в день. Меня месяца полтора назад так прихватило, — Воскобойников похлопал по груди, — мотор отказывать стал.

— Вот черт, — огорчился Корсаков, — рановато вроде. Что, ни с того, ни с сего?

— С работягами, что здесь крышу крыли, посидели. А они мужики деревенские, подначивать стали: мол, вы в Москве пить разучились. Пришлось показать, кто пить разучился. Они все в лежку, а я песни пою. Правда наутро пришлось скорую из Яхромы вызывать. Марина неделю за мной в больнице ухаживала. Слушай, Игорь, — Павел наклонился к Корсакову и понизил голос, — может, охмуришь ее, а? Чую я, виды она на меня имеет.

— А что, — усмехнулся Корсаков, — девушка приличная, симпатичная, деловая, — он поставил на колоду очередное полено, — не пора ли тебе о семье подумать, кстати говоря?

— В тридцать лет жены нет, и не будет, — напомнил Воскобойников старую пословицу, — привык я уже один.

— Она тебе хоть нравится?

— М-м… она добрая, хорошая. Красивая, — Павел задумчиво подкрутил ус, — но уж больно следит за мной. В смысле — водку нельзя, курева поменьше. Во, идет, ну-ка, держи, — он сунул окурок в рот Корсакову.

— Так, — сказала появляясь из-за дома Марина, — мальчики, шашлык готов, где огонь?

— Сейчас добудем, — пообещал Корсаков, расправляясь с очередным поленом. Демонстративно затянувшись, он выплюнул окурок, — работаем без перекуров.

— Здесь кушать будем?

— Здесь, на воздухе, — прогудел Воскобойников, — а потом у камина посидим, чайку попьем. Эх, и люблю я чаек!

Марина с подозрением посмотрела на него.

— Да, с недавних пор полюбили. Павел Викторович, а вы не курили сейчас?

— Как можно, Мариночка. Мы же договорились! Вот — Игорь не даст соврать.

Корсаков сделал честные глаза.

— И соврать не дам и сам не стану. Ложь противна человеческой природе! — провозгласил он

— Приятно слышать, — заметила Марина, — Павел Викторович, пойдемте, поможете посуду принести. Игорь, я жду огонь.

— Уже зажигаю, — успокоил ее Корсаков.

От работы он вспотел и скинул куртку. Сложив в мангале колодец из щепок, он сноровисто запалил огонь, с удовлетворением отметив, что это не разучился делать, хотя последний раз разжигал костер для шашлыка еще будучи студентом.

Шашлык удался на славу. Корсаков, приступая к выполнению просьбы Воскобойникова — приударить за Мариной, расточал ей комплименты. Однако, перехватив ее взгляд на Павла, осекся и круто переменил тему — слишком многое прочел он в ее глазах. Так на Корсакова смотрела только одна женщина — бывшая жена, еще когда они только начали встречаться и про которую Игорь знал, что она влюблена в него до безумия.

Под вечер похолодало, из заросшего парка потянуло сыростью. Воскобойников принес самовар и мешок шишек. Самовар он раскочегарил профессионально, раздувая шишки старым кирзовым сапогом. Поднялся ветер, самовар перенесли в дом, разожгли камин.

Марина с Корсаковым выпили по рюмке коньяку. Павел спел пару романсов на стихи Дениса Давыдова. Разговор зашел о бывших хозяевах усадьбы и Марина принесла несколько папок с бумагами из краеведческого музея. Разложив их на столе, она нашла фотографии с портретных миниатюр.

— Где-то здесь есть портрет девушки… А вот это, взгляните, Игорь, — она протянула ему фото, — это сын Анны Александровны. Здесь ему, я полагаю, уже двадцать — двадцать один год.

— Ну-ка, покажите ребенка, — Павел подвинул стул поближе к Корсакову, — ого! А ведь он на тебя похож, Игорь! Может и ты у нас дворянских кровей?

Марина склонилась, разглядывая снимок через плечо Игоря.

— Да, какое-то сходство есть, — согласилась она.

Корсаков попытался вспомнить, как он выглядел в двадцать лет. Черт его знает… Если нарядить его в офицерский мундир середины девятнадцатого века, может и обнаружится что-то общее с отпрыском Анна Александровны и неизвестного офицера, сосланного в Сибирь, но чтобы уверенно сказать, это вряд ли.

— Требуй возврата имущества, — подтолкнул его Воскобойников, — сейчас модно вспоминать о дворянском происхождении. Глядишь и отсудишь чего-нибудь.

Марина стала убирать со стола, Павел показал Игорю комнату, где он будет спать. Удобств особых не было: кровать с железной сеткой, комковатый матрас. Марина принесла чистое белье.

— Ну что, по норам? — спросил Воскобойников, широко зевая и прикрывая рот ладонью.

— Я немного посижу с бумагами, — сказал Корсаков.

— Ну, как хочешь. Марина, ты тоже спать?

— Да, устала я сегодня.

Корсаков пожелал им спокойной ночи и уселся возле камина, прихватив с собой бумаги из музея. Дрова почти прогорели и он подбросил пару поленьев. От неловкого движения бумаги высыпались из папок. Игорь чертыхнулся и стал подбирать их, как вдруг, подняв один портрет, замер. Это была черно-белая фотография с портрета девушки лет восемнадцати. Высокая прическа, обнаженные плечи, печаль в глазах. Фотография не передавала красок, но сходство с картиной, которую Корсаков продал Жуковицкому, было поразительное.

— Что же это такое… — пробормотал Игорь, — что за шутки? Не верю я во всю эту мистику!

Тряхнув головой, он прогнал наваждение. Не стоило задумываться над совпадениями — сейчас его волновали другие проблемы. Он полез в карман за сигаретами и наткнулся на футляр с картами Таро. Высыпав карты на стол, он перебрал их, рассматривая рисунки. Да, неизвестный художник явно находился под влиянием средневековых мистиков. В неверном свете камина рисунки производили неприятное впечатление натурализмом сцен, прописанностью деталей. Игорь перетасовал колоду и стал выбрасывать по одной карте на стол.

Тепло огня заставило его вспомнить пожар в доме на Арбате и предшествующие события: находки в тайной комнате, смерть Трофимыча, продажу коньяка. Кто же все-таки поджег дом? Может и вправду Жук? Обозлился, что не нашел нужных полотен и подпалил, решив таким образом отомстить Корсакову? А кто убил Трофимыча? Возможно кто-то следил за ними, но зачем убивать, ведь из потайной комнаты ничего не пропало, только книги.

Карты легли кругом, еще одну Игорь положил в центр, следующую, не открывая, рядом. На глаза опять попалась карта с прикованными к скале мужчиной и женщиной. А что это они такие довольные? И почему не боятся демона, что растопырил над ними крылья? Ишь какой: голова козлиная, торс женский, мохнатый… Может, он охраняет их? Или они его не видят? Они довольны оттого, что пребывают в вечном блаженстве, внезапно понял Корсаков. Вечная любовь… une vie d'amour… они не устают наслаждаться друг другом, а демон не позволяет им отвлечься, толкает их в объятия, заставляя забыть обо всем на свете. У женщины молодое тело, а лицом она похожа… да, она похожа на Анюту, но кто мужчина? Да ведь это я! И нет желания сбросить оковы, оглядеться. Я наполнен любовью, нет, страстью. Порочной, всепоглощающей страстью, которая глушит звуки, затмевает свет, заполняет целиком, без остатка…

Корсаков открыл глаза. Видимо, он заснул, положив голову на руки. Камин почти прогорел, угли, багрово тлеющие в темноте, подернулись серым пеплом. Зевнув, Корсаков приподнял голову. Ему показалось, что повеяло сыростью, словно кто-то открыл окно в холодную ночь. Он оглянулся. В углу, на границе света и тени, стояла женщина в пышном платье с глубоким декольте. Светлые волосы, убранные в высокую прическу открывали стройную шею. Глаза ее были печальны и казалось из них вот-вот прольются слезы.

— Анна? — прошептал Корсаков.

Женщина поднесла палец к губам, требуя молчания.

Глава 7

Всю ночь Корсаков сидел возле камина, подбрасывая дрова и боясь хоть на минуту сомкнуть глаза. Делириум тременс как раз и начинается на второй-третий день после запоя, когда думаешь, что самое худшее уже позади. В том, что видение девушки в старинном платье — последствия пьянки, он не сомневался. Если это не белая горячка, то что?

Он пил остывший чай, курил, выходил на улицу, если чувствовал, что засыпает. В вершинах лип бродил ветер, сквозь рваные облака, чуть подсвеченные округлившимся месяцем, проглядывали звезды.

От кого он спрятался у Пашки? От ментов? Если захотят найти — найдут. Он не шпион и не террорист, чтобы залечь на дно, да и не выдержит он такой жизни: прятаться, уклоняться от расспросов Воскобойникова, как ни в чем ни бывало шутить с Мариной. Не лучше ли поехать в Москву, заявиться с повинной… то есть не с повинной, а так: прослышал, мол, что ищут меня в связи с пожаром, так я ни при чем. Вот, хоть у Федорова спросите, участкового нашего. Мы с ним как раз в тот вечер и бухали. А потом встречался я с уважаемым человеком, банкиром, и еще присутствовал известный художник Шестоперов. А когда я вернулся домой, там уже горело вовсю. Испугался, сбежал, извините, больше никогда! Трофимыча убили? Ай-яй-яй… вот так ходишь, ходишь… Надо же беда какая! Банкир с Леней про коньяк заикаться не станут — принимая во внимание цену напитка, это уже не спиртное, а клад и принадлежит он государству.

Если правильно повести дело, то отбрехаться можно. Жилье найдем. На том же Арбате еще сколько домов пустует. От ментов отобьемся, откупимся, а от тех, других? Они и спрашивать ничего не станут, хотя нет, спросят: куда коньяк унес, падла? Это если обычные бандиты и все дело в коньяке, а если… ох, плохо это дело попахивает. Чертовщиной, мистикой. Но уезжать надо — Пашку и Марину подставлять не стоит.

Да, решено, надо возвращаться в Москву. Если милиция меня здесь найдет — начнут Пашку трясти, Марину, а у Пашки и так сердце ни к черту, а уж если те найдут… Не надо было вообще сюда ехать! Как обычно, жопой думаешь, Игорь Алексеевич, а не головой.

Приняв решение, Корсаков вдруг ощутил, что напряжение последних дней отпустило его. Вернувшись в дом, он разбил угли в камине и пошел спать.

Разбудили его голоса за окном. Встав с кровати, он выглянул во двор. Судя по всему приехала новая бригада работяг и Воскобойников уже давал указания бригадиру.

Умывшись на кухне, Корсаков вышел на улицу. Утро было солнечным и тихим. Из-за угла дома показался Павел, взмахом руки приветствовал Корсакова.

— Как спалось?

— Как младенцу, — похвалился Корсаков, — вот что значит свежий воздух. А где Марина?

— Бегает где-то.

— Не понял.

— Чего тут не понять, — ухмыльнулся Воскобойников, — бегает она по утрам. Бег от инфаркта, слышал? Она и меня постоянно с собой тянет. Сегодня удалось отбиться — мужики приехали, надо было объяснить, что к чему. Ну вот теперь ты с ней и будешь бегать по утрам.

Корсаков вздохнул — не хотелось огорчать друга, но придется.

— Паш, я, наверное, поеду в Москву.

Воскобойников вытаращил глаза и сразу стал похож на вырезанного из коряги лешего.

— Ты чего? Только же приехал.

— Понимаешь, я тут подумал ночью. Нельзя мне скрываться сейчас. После пожара искать меня будут…

— Да фигня все это, — махнул рукой Павел, — рассказывай, что еще случилось.

— Соседа моего убили.

— Владика, — ахнул Павел.

— Нет, Трофимыча. Он на первом этаже жил. Если коротко: мы с ним подрядились стены ломать в старом особняке. Ну, я отлучился примерно на час, полтора. Прихожу, а он убит. Я это время провел с нашим участковым, так что алиби есть, но если спрячусь — убийство повесят на меня.

— Да-а, — протянул Павел, — и вправду черная полоса у тебя. — Он помолчал, покусал ус, обдумывая сказанное, — надо ехать. Мой тебе совет: позвони участковому прямо с вокзала. Договорись о встрече. Мужик-то нормальный?

— Хороший мужик, — кивнул Корсаков.

— Ну вот. Поговоришь с ним: так, мол, и так. Если он тебе алиби обеспечит — иди, сдавайся. Ну, а если почувствуешь, что он крутить начинает — сразу возвращайся. Перекантуешься у меня, а потом что-нибудь придумаем.

— Спасибо, Паша.

— А-а, ерунда, — отмахнулся Воскобойников, — сейчас Марина вернется, позавтракаем, проводим тебя на станцию… эх, не успел ты ее окрутить!

— Я ее не буду окручивать, Паша, — покачал головой Корсаков, — даже и не попытаюсь. Вот ты мне совет дал, позволь и я тебе кое-что скажу: если ты упустишь эту женщину — ты самый большой кретин, какого я знаю. Она же в тебя влюбилась, дурачок.

Воскобойников оторопело похлопал глазами.

— Не может быть, — неуверенно возразил он, — просто засиделась в девках, вот и вешается на шею, кому ни попадя.

— Паша, когда я насчет баб ошибался? — спросил Корсаков.

— Ну-у… — задумался Воскобойников, — а может ты в последнее время нюх потерял?

— Нюх, как у собаки, а глаз — как у орла, — процитировал Корсаков. — Что тебя беспокоит? Тебе даже делать ничего не придется, ты только покажи, что она тебе не безразлична. Марина — женщина деловая, она сама все сделает: и в любви объяснится и руку и сердце предложит. От тебя же, слона малохольного, такого не дождешься, — Корсаков ткнул приятеля в объемистый живот, — на свадьбу только не забудьте позвать.

У Марины была старая «Нива» — она стояла за бытовкой и Корсаков ее вчера не заметил. Его подвезли до платформы электрички. Марина, как видно, что-то почувствовала: весь путь до станции она сосредоточенно глядела на дорогу, была молчалива и серьезна. Воскобойников наоборот сыпал шутками, рассказывал забавные случаи из студенческой жизни, но получалось у него натужно, будто за шутками он хотел спрятать беспокойство.

На платформе электрички Корсаков отвел Марину в сторону. Воскобойников за ее спиной умоляюще сложил руки, потом погрозил кулаком, но Игорь только усмехнулся.

— Марина, скажите, вы любите Пашку? — спросил он, внимательно глядя ей в глаза.

Она не опустила взгляд, но жаркий румянец покрыл ее щеки.

— Да, я люблю его, — сказала она с вызовом, — и что дальше?

— Ну, слава Богу, — сказал Корсаков, — тогда вот что я вам скажу: этот толстокожий, — он указал на маявшегося в нескольких шагах от них Воскобойникова, — кроме, как чинить всякое старье, в смысле реставрировать то, от чего другие бы с негодованием отказались, ничего больше не может. Я уверен, что ваши чувства взаимны, но если вы ждете, что он объяснится вам в любви, то вы глубоко ошибаетесь. Поэтому: берите быка, в смысле — Пашку, за рога и ведите его в стойло, в смысле — в загс. Я уверен, упираться он не будет.

Марина оглянулась на Павла. Тот сделал вид, что сильно заинтересовался маневровым тепловозом на соседних путях.

— Вы знаете, Игорь, я уже догадалась, что он, что называется, тюфяк. Особенно при общении с женщинами. Я не хотела навязываться — а вдруг я ему безразлична.

— Вовсе нет. Поверьте, он только и ждет первого натиска, чтобы сдаться на милость победителя. Если вы найдете в себе силы — действуйте.

Подошла электричка. Воскобойников стиснул Корсакова так, что у того затрещали ребра, напомнив про охранников Александра Александровича.

— Продал друга? — шепнул Павел.

— Не продал, а сдал в вечное пользование, — сдавленно промычал Корсаков, — пусти, убивец, а то на помощь позову.

Марина подала ему руку, твердо пожала, потом подалась вперед и чмокнула Корсакова в щеку.

— Спасибо вам.

— Не за что, — пожал плечами Игорь, — желаю удачи.

— Да, Игорек, если что — сразу возвращайся. Договорились? — Павел хлопнул его по плечу.

— Договорились, — успокоил друга Корсаков.

Уже из электрички, через стеклянные двери, он увидел, как Марина повернулась к Воскобойникову и требовательно о чем-то спросила. Павел, слегка отступив под ее напором, развел руками и, судя по его несчастному виду, промямлил что-то невразумительное. Корсаков усмехнулся. Так и надо с Пашей. Хватит, погулял. Пусть хоть у него будет все в порядке.

В Москве шел мелкий дождь. Шлепая по лужам, Корсаков спустился в метро, купил телефонную карту и позвонил в пятое отделение милиции. Участкового на месте не оказалось. Голос дежурного показался Корсакову знакомым, но представляться он не стал и только спросил когда Сергей Степанович появиться в отделении.

— Месяца через три, — сказал дежурный, — в командировку посылают Сергея Степановича. А кто его спрашивает?

Корсаков повесил трубку и попытался вспомнить номер домашнего телефона Федорова. С третьей попытки он попал, куда хотел — Федоров сам подошел к телефону.

— Здравствуйте, Сергей Степанович, — сказал Корсаков.

— Здравия желаю, — буркнул участковый. Похоже, он был не в духе, — кто говорит?

— Э-э… помните, я как-то задал вопрос: к чему кандалы снятся?

В трубке долго молчали. Наконец Федоров откашлялся.

— Помню. Я еще ответил: к ним, кандалам, значит, и снятся.

— Надо бы поговорить, Сергей Степанович. Вы моя последняя надежда.

— Поговорить не помешало бы, — согласился Федоров, — только запарка у нас на участке. Пожар, да еще и убийство в придачу. Начальство озверело, понимаешь ли. Всех на ноги подняли — убийцу ищем.

Что— то не так, подумал Корсаков. Он завтра уезжает, значит его к расследованию не привлекают. Ага, он дает мне понять, чтобы я к Арбату и близко не подходил, но неужели дошло до того, что его телефон могут прослушивать?

— Сергей Степанович, может, все-таки выкроите время — уж очень хотелось бы встретиться. Я ведь понимаю, вы домой на минутку заскочили…

— Правильно понимаешь. Работы по горло. Как в прошлом году. Помнишь?

Игорь попытался понять, к чему клонит Федоров. То, что днем появляться на Арбате нельзя, да и вечером тоже не стоит — это понятно, но с другой стороны, Корсаков в районе каждую подворотню знает. Если Федоров все-таки решит его сдать, то больше надежды уйти через знакомые проходные дворы. А что это в прошлом году случилось?

— Это когда азеров с наркотиками накрыли? — как бы вспоминая спросил Корсаков.

Торговцев героином взяли с поличным при сделке возле гостиницы, в одном из Арбатских переулков. Федоров должен был понять намек. Так и случилось.

— Точно, накрыли голубчиков, — проворчал участковый, — побегали мы тогда — темно уже было: не то восемь, не то девять вечера.

— Десять, — поправил его Корсаков, — десять вечера было, Сергей Степанович. Так как насчет встречи?

— Извини, друг, не могу. Завтра снова на участок, а что поделаешь: каждый день — на ремень! Так что в следующий раз.

— Жаль, ну, желаю удачи, — Корсаков повесил трубку и взглянул на часы. До десяти вечера оставалось еще четыре часа

Можно было позвонить Шестоперову, узнать, как прошла экспертиза коньяка, но если милиция начнет задавать Лене вопросы — может заложить, что Игорь в Москве. Не со зла, а просто с перепуга. При всей своей крикливости и недовольстве порядками Леня весьма дорожит возможностью ездить за границу, когда вздумается и если его припугнут подпиской о невыезде… Нет, пусть уж спокойно пишет свои картины, ругается с галерейщиками и трахает ненавистных американок.

Бывшей жене звонить тоже нельзя ни в коем случае — уж ее адрес у милиции точно имеется.

Оставалось только слоняться по городу в ожидании встречи с Федоровым. Корсаков съел шаурму под пиво, походил по компьютерному рынку, расположенному возле Савеловского вокзала.

Может пока разобраться с картами Таро? Он нащупал в кармане футляр. Где бы узнать, что это такое? Лучший вариант — сходить в Ленинку, когда-то у него был пропуск, но было это больше десяти лет назад, так, что этот вариант отпадает. Корсаков хлопнул себя по лбу. А Лариса Маврина? Помнится, как-то он встретил ее на Арбате и даже не сразу узнал — такая она стала важная, даже напыщенная.

Дело было зимой, Лариса плыла мимо Корсакова в длинной песцовой шубе, надменно поглядывая по сторонам. Игорь как раз принимал по пятьдесят грамм с коллегами — мороз был дикий и приходилось каждые полчаса согреваться народным способом. Она скользнула по нему взглядом, явно не узнавая, но потом резко обернулась.

— Корсаков? Опять пьешь? — воскликнула она на всю улицу и решительно направилась в его сторону.

Игорь ухмыльнулся — он знал Ларису, когда она позировала начинающим художником и была стеснительной худой девчонкой. Впрочем, стеснительность прошла быстро, как и худоба и из скромной девчонки, приехавшей в Москву за красивой жизнью, они быстро превратилась в громогласную разбитную девку, всегда готовую повеселиться в компании молодых гениев. Судя по всему, жизнь у нее удалась. Она раздобрела — это видно было даже под шубой, появился второй подбородок. В ушах у нее сверкали золотые серьги размером с блюдце, а на пухлых пальцах поблескивали крупные перстни.

— Корсаков! Старых друзей не узнаешь, — всех знакомых мужчин она называла исключительно по фамилии.

— Как не узнаю! Здравствуй, Лариса, — Корсаков обнял ее, пытаясь сомкнуть руки на обширной талии, — какая ты стала важная, гладкая, красивая.

— Ой, да ладно, — она махнула на него рукой, будто в смущении. На самом деле смутить ее не могло ни что, как помнил Игорь, — расскажи, как ты? Я думала, ты за границей.

— Что я там забыл? Здесь все свои, — Корсаков обвел рукой коллег, — проверенные ребята. Не нужен нам берег турецкий! А ты, все позируешь или как? Рубенс удавился бы, увидев такую натурщицу, — сказал он, подмигивая коллегам, замершим с пластиковыми стаканчиками в руках.

— Точно, — поддержали его, — не Рубенс, так Коровин точно потерял бы сон.

— Ох, мальчики, ну какая из меня натурщица. Может за встречу нальете, все-таки девушке? — она жеманно повела плечом.

— Водку пьешь еще, или только шампанское? — Корсаков налил ей полстаканчика.

— Скажешь тоже: шампанское, — Лариса лихо опрокинула водку в густо накрашенный рот и с хрустом раскусила предложенное яблоко, — я теперь не Лариса. Да! Перед вами, уважаемый господин Корсаков, госпожа Флора, потомственная целительница, ведунья, колдунья, экстрасенс и еще там что-то такое… если интересно, могу дать визитку — там все написано.

— Да-а, — протянул Корсаков, — видать неплохо целителей кормят.

— Не жалуюсь. Хочешь — судьбу предскажу, хочешь — заговор отведу. А уж погадать, так это раз плюнуть.

— Нет, спасибо. Предпочитаю далеко в будущее не заглядывать — привык жить настоящим, — отказался Корсаков.

— Может встретимся, посидим, вспомним былое? — предложила Лариса, — наших видишь кого-нибудь?

— Леня-Шест появляется иногда, а так — всех растерял.

— Ну, Шестоперова приводи. Я теперь на Бауманской живу. Квартира большая. Гульнем, как бывало, а?

— Можно, — согласился Игорь.

Он записал телефон Ларисы. На прощанье они расцеловались и Лариса поплыла дальше, помахав восхищенно взирающим на нее художникам пухлой ладонью.

— Царственная женщина, — сказал один, причмокнув от восторга.

Эта встреча была прошедшей зимой и Корсаков без труда вспомнил номер телефона.

Трубку сняли быстро, томный голос принадлежал явно не Ларисе.

— Вас приветствует секретарь госпожи Флоры, могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Можете, — подтвердил Корсаков, — если позовете Ларису.

— Госпожа Флора сейчас работает, но вы можете записаться на прием. Если вы назовете ваше имя…

— Игорь Алексеевич, — сказал Корсаков.

— Очень приятно. В девятнадцать часов…

— Вы мне просто адрес скажите, девушка, — прервал Игорь заученный монолог секретарши.

— Мы располагаемся по адресу: метро Бауманская, улица Спартаковская, из метро…

Корсаков записал адрес в блокнот, поблагодарил секретаршу и повесил трубку. «Еще, чего доброго, в очереди стоять придется к госпоже Флоре», — подумал он, спускаясь в метро.

До Бауманской он добрался за полчаса, сделав две пересадки: на Новослободской и на Курской. Выйдя из метро, перешел трамвайную линию, направляясь к Елоховской церкви, затем свернул на Спартаковскую. Лариса обосновалась в старом трехэтажном доме постройки начала двадцатого века. Во дворе густо росли тополя, дети ковырялись в песочнице, мамаши в сторонке покуривали, изредка оглядываясь на своих чад.

Корсаков поднялся на третий этаж по широкой лестнице с деревянными перилами, остановился возле двери, обитой черным дерматином, сверился с адресом и нажал кнопку звонка. В квартире прогудел гонг, дверь медленно приоткрылась на длину цепочки.

— Я вам звонил недавно, — сказал Корсаков.

— Игорь Алексеевич?

— Да.

Дверь захлопнулась и распахнулась вновь. Внутри царил полумрак из которого на Корсакова в ожидании уставилась высокая дородная девица, облаченная в темно-синее кимоно, расшитое блестками.

— Прошу вас, — девица отступила и плавно повела рукой, — госпожа Флора сейчас вас примет. Позвольте пока предложить вам ознакомится с прейскурантом цен на наши услуги.

— Вы позовите Ларису, а о ценах мы с ней договоримся, — нетерпеливо сказал Корсаков.

— Одну минуту, — казалось ничто не могло вывести девицу из полусонного состояния. Она повернулась к Игорю спиной и величаво скрылась в глубине квартиры.

Корсаков огляделся и одобрительно кивнул — на клиентов потомственной ведуньи Ларисы Мавриной задрапированные черной тканью стены, кованый фонарь вместо люстры и полумрак должны были оказывать соответствующее жилищу гадалки впечатление.

— Господи, наконец-то, — Лариса, распахнув руки для объятий, ворвалась в прихожую. Черное платье ее развивалось, прозрачный шлейф парил за спиной, звезды и полумесяцы на платье переливались и сверкали, — Корсаков, я уж думала, ты забыл. А где Шестоперов?

Корсаков утонул в ее объятьях. Стоявшая позади Ларисы секретарша скромно потупила глаза.

— Госпожа Флора, как это мило. Что вы согласились меня принять, — Корсаков склонился над ее рукой, — правда, я еще не успел ознакомиться с прейкурантом…

— Брось прикалываться, — прервала его Лариса, — Верочка, — она обернулась к секретарше, — прием на сегодня закончен, можешь идти домой.

— Хорошо, — кивнула девица и исчезла в комнате.

— Корсаков, где Шестоперова потерял?

— У Лени небольшие проблемы со здоровьем, — пробормотал Игорь, надеясь, что так и есть и проблемы у Лени небольшие.

— Перепил, что ли?

— Как тебе сказать…

Над ухом ударил гонг, Игорь вздрогнул от неожиданности.

— Верочка, — крикнула Лариса, — скажи, что приема нет.

Секретарша прошла к двери, набросила цепочку и загремела замком. Приоткрыв дверь, она подалась вперед.

В дверь внезапно ударили, секретарша отлетела назад, в щель просунулась рука в перчатке, нащупывая цепочку. Корсаков бросился к двери, налег плечом, пытаясь захлопнуть ее. Завизжала секретарша.

— Звони в милицию, — крикнул Игорь.

Лариса, подобрав подол, метнулась к висящему на стене телефонному аппарату, стилизованному под начало прошлого века. Корсаков налег на дверь, к нему присоединилась визжащая Верочка. Вдвоем им удалось захлопнуть ее. Игорь вытер пот, оглянулся. Лариса лихорадочно вертела диск телефона.

В дверь ударили чем-то тяжелым, она затрещала.

— Какого черта… — Лариса обернулась к Игорю.

— Это за мной, — сказал он.

— Ты что, бандитом стал?

— Долго объяснять. Леню Шестоперова они уже достали. В больнице он.

— А какого хрена ты их ко мне привел? — завопила потомственная ведунья.

— Что я, специально, что ли, — в свою очередь заорал Корсаков.

В дверь снова ударили, затрещал косяк, посыпалась штукатурка.

— Занято, — Лариса в сердцах бросила трубку, — Верка, набирай ноль-два. Иди сюда, Пикассо недоделанный, — она потащила Корсакова на кухню, — здесь черный ход, только он забит. Сможешь открыть?

Корсаков навалился на крашенную зеленой краской дверцу возле мойки. Дверь была хлипкая. Он разбежался от противоположной стены и ударил в дверь плечом. Она слетела с петель, он вывалился в пыльную духоту черного хода и поскакал по ступеням, прыгая через старые чемоданы и детские коляски.

— Корсаков, если мне дверь входную вынесут — сам делать будешь, — крикнула вслед госпожа Флора.

Выскочив на улицу, он бросился вниз по Спартаковской улице и остановился только на площади Разгуляй. Как они смогли его выследить? Впрочем, что теперь об этом думать. Лишь бы у Ларисы все обошлось.

Корсаков остановил частника и попросил отвезти его на Калининский проспект. Пожилой водитель понимающе кивнул.

— Меня тоже коробит от новых названий. Хотя и то сказать: какие же они новые, если уж лет десять как сменили старые? Молодежь и не помнит таких названий: Калининский проспект, площадь Дзержинского. Одних вождей скидываем, других ставим.

Они немного поспорили дорогой, стоит ли переименовывать Ульяновск в Симбирск, а Северодвинск в Молотовск. Сошлись на том, что пошли они все куда подальше, пусть переименовывают хоть что, лишь бы жить нормально можно было.

Корсаков расплатился и вышел возле кинотеатра «Октябрь», осмотрелся. На противоположной стороне проспекта, возле «Метелицы», как всегда тусовался народ. Вечер был теплым, безветренным. Небо было чистое, но о существовании звезд можно было только догадываться — рекламная подсветка погасила их, заменив огнями всех цветов радуги.

По подземному переходу Корсаков перешел проспект и углубился в Арбатские переулки. Большим Афанасьевским он прошел до Сивцева Вражка, дворами добрался до Плотникова переулка, где возле гостиницы его должен был ждать Федоров. Корсаков остановился в тени дома. В начале переулка, возле ресторана «Арбат-Италия», стояли несколько иномарок. Одна из них, «Опель» с затемненными стеклами, почему-то показалась Корсакову подозрительной. Он постоял, всматриваясь, но похоже, что в машине никого не было. Сам переулок был пуст, хотя справа, на Старом Арбате еще бурлила жизнь — оттуда доносилась музыка: пиликала гармошка, кто-то ревел в микрофон под караоке о том, как ему дороги подмосковные вечера, из ресторана доносился утомленный голос Тото Кутуньо. Ярко освещенный Арбат казался отсюда, из темного переулка, светлой рекой, наполненной бодростью и жизнью.

Корсаков вышел из тени и тотчас из подворотни показалась знакомая фигура участкового. Он был в форме, фуражка надвинута на глаза, плащ туго подпоясан. Игорь пошел ему навстречу. "Как на дуэли, — невольно подумалось Корсакову, — «…теперь сходитесь. Хладнокровно, еще не целя два врага походкой чинной тихо, ровно, четыре перешли шага…».

Когда Федоров был совсем рядом отсвет фонаря упал ему на лицо и Корсаков увидел, что участковый отчаянно ему подмигивает. Игорь невольно остановился и разобрал шепот старшего лейтенанта:

— Беги, дурак, беги отсюда. Я думал — ты сообразишь… — Федоров внезапно прыгнул вперед, неловко пытаясь схватить Корсакова за куртку. Совсем рядом оказались его глаза, Игорь ощутил тяжелый водочный перегар, — беги же, идиот! Ну!

Вывернувшись из захвата, Корсаков, развернувшись, ударил Федорова в подбородок. Участковый охнул, отлетел назад, споткнулся о бордюр и грохнулся на асфальт.

Взревел двигатель «Опеля», снопы света залили переулок. Корсаков поднял руку, защищаясь от слепящего света. Машина прыгнула вперед, он едва успел отскочить, почувствовал удар по ноге, не удержавшись, покатился по земле. Под визг тормозов иномарка встала. Корсаков вскочил на ноги и бросился в подворотню. Позади хлопнули дверцы автомобиля.

— Стой! Стой, тебе говорят! Стоять, милиция!

Как бы не так, милиция… Ну, Семеныч, ну, сукин сын…

Ноги были словно ватные. Так бывает в кошмарах, когда надо бежать, а ноги не слушаются и воздух становится плотным, тормозит движение, хватает за одежду.

В детстве, когда Корсаков случайно забрел не в свой район, ему пришлось убегать от местных пацанов. Они тогда враждовали район на район и били всех, кто покажется не на своей территории. Главное в таких случаях — набрать скорость, а там пусть попробуют отыскать его в переулках.

Корсаков пробежал через мимо гостиницы. «Стетсон», повиснув на шнурке, бился за спиной, как пойманная в сачок бабочка. Направо нельзя — там сплошные посольства, огороженные заборами, там не спрячешься… Он оглянулся. Его преследовали трое. Грамотно отжимая Корсакова от Садового кольца, они гнали его во дворы, где было безлюдно.

Во Власьевском Корсаков врезался в группу подростков, видимо футбольных фанатов — они были в одинаковых шарфах, распевали песни и размахивали пивными бутылками. Вслед ему понеслись ругательства, просвистела бутылка. Где-то здесь выселенный дом… Игорь с разбегу перемахнул груду мусора и, ворвавшись в подъезд, взлетел на второй этаж. Подобравшись к оконному проему он осторожно посмотрел вниз.

Трое преследователей остановились посреди двора, посовещались. Двое вошли в подъезд, один остался внизу, настороженно шаря взглядом по окнам. Корсаков выругался — сам себя загнал в ловушку. Передвигаться бесшумно здесь невозможно, а любой шорох неминуемо выдаст его. Кто же это такие? Неужели Жуковицкому так понадобились картины, что он нанял бандитов? Нет, вряд ли участковый согласился бы им помогать. Он тертый калач, его и не такие пытались запугать во время беспредела начала девяностых годов. Федоров вывел их на Корсакова, однако дал ему шанс бежать.

На лестнице раздались крадущиеся шаги. Игорь вжался в темный угол. Сердце колотилось так, что готово было разорвать грудную клетку. Шаги замерли возле комнаты, где он прятался — преследователи прислушивались, пытаясь обнаружить его. Неужели они не слышат стук сердца, сдерживаемое дыхание? Шепот, хруст битого стекла под ногами… Кажется, двинулись выше. В доме три этажа, проверят верхний — спустятся вниз и непременно его найдут.

Корсаков выглянул из окна. Третий преследователь стоял внизу, почти под окном. Итак: внизу один, сверху — двое. По лестнице не успеть — даже если Игорь справится с тем, что ждет внизу — двое настигнут его обязательно. Решившись, Корсаков осторожно влез на подоконник, смерил взглядом расстояние до земли. Метра три… Он чуть присел, готовясь к прыжку. Из-под ног посыпалась штукатурка.

Дальше все пошло, как в старинном фильме, где персонажи бегают, словно наскипидаренные: преследователь внизу начал поднимать голову и Корсаков прыгнул. В полете он успел увидеть под ногами запрокинутое лицо, темные провалы глаз, открывающийся в крике рот. Мужчина не успел даже поднять руки, как Игорь врубился ему в лицо подошвами ботинок. Мужчина осел под ним, как рыхлый сугроб, успев издать короткий вскрик. Корсаков упал на бок, вскочил, пнул его под ребра и бросился бежать.

Позади снова закричали. Поворачивая за угол, Корсаков обернулся: они не остановились посмотреть, в каком состоянии их напарник — один даже перепрыгнул через тело, чтобы не терять времени. Вылетев в Гагаринский переулок, Корсаков бросился вправо. Тут же сзади взревел двигатель автомобиля, свет ударил в спину, бросил под ноги неправдоподобно огромную тень. Корсаков метнулся к домам, пронесся через скверик, перепрыгивая кусты и скамейки. Толстый кокер-спаниель бросился под ноги, волоча за собой хозяйку. Игорь запутался в поводке, обложил трехэтажным матом дамочку, отпихнул заливавшегося лаем кокера и кинулся к ночному универмагу. Знакомый продавец выпучил глаза при виде влетевшего в магазин Корсакова.

— Ты меня не видел, — успел крикнуть Игорь, вбегая в подсобку.

Грузчик с охранником, присев на ящики, как раз принимали на грудь по сто пятьдесят белого.

— Здорово, мужики.

— Привет, Игорь, — грузчик поднял стакан, приветствуя его, — употребишь?

— Не могу, друг. Там за мной какие-то уроды гонятся.

— Чего? — грузчик опрокинул в рот стакан, который казался в его лапе рюмкой и поднялся с ящика, — ну-ка, кто это там гоняется? — он шагнул в зал магазина, засучивая рукава.

Корсаков проскочил подсобку, толкнул обитую железом дверь и оказался на улице. Ноги подкашивались от усталости. Пробегая мимо посольства Габона, он окликнул стоявшего перед воротами лейтенанта и ткнул большим пальцем себе за спину.

— Лейтенант, террористы… не иначе, сам Бин Ладен… спрашивали посольство Габона.

Милиционер скептически кивнул головой.

— Они не на самолете, часом? — спросил он, зевнув.

— Нет, на машине.

Лейтенант бросил на всякий случай взгляд вдоль переулка и скука мгновенно слетела с его лица — в переулок вырулил «Опель» с затемненными стеклами.

Лейтенант бросился к воротам, а Корсаков припустил к зданию МИДа. Позади визжали тормоза, орал грузчик, надрывался, вызывая по телефону наряд, лейтенант.

Вот и Садовое Кольцо. Если бы дело происходило днем, Корсаков ни за что бы не побежал через самую оживленную магистраль столицы, но сейчас он, не останавливаясь, выскочил на проезжую часть.

Петляя между автомобилями, вызывая вслед ругань и возмущенные гудки, он уже почти достиг противоположного тротуара, как вдруг справа, непонятно откуда вынырнула красная Daewoo Matiz. Корсаков подпрыгнул, бампер малолитражки ударил его по голеням. Обрушившись на капот, Игорь свалился на землю и ударился головой. В глазах все поплыло, он хватанул ртом воздух, как рыба, вытащенная на берег. Хлопнула дверца, простучали быстрые шаги.

— О, черт! Игорь! Ты живой? — донеслось до него, как сквозь вату.

Корсаков повернул голову. Анюта, присевшая возле него на корточки, казалась пришелицей из другого мира. Там не пьют, давясь, вонючую водку стакан за стаканом, там не поджигают дома, там не режут людей.

На девушке были голубые джинсы в обтяжку, снежно-белая толстовка и изящные кроссовки.

— Живой я, пока живой, — прохрипел Корсаков, переворачиваясь на бок, — увези меня отсюда, — он уперся ладонями в асфальт. Руки подгибались.

Анюта подхватила его подмышки и с неожиданной силой приподняла. Кое-как они добрели до автомобиля. Она распахнула дверцу, помогла Игорю устроиться в салоне и села за руль.

— Куда ехать?

— Не знаю. Куда угодно, только подальше отсюда, — попросил Корсаков.

Анюта рванула с места так, что завизжали покрышки. В салоне пахло духами и новенькими кожаными сиденьями. Судорожно дыша, Игорь откинул голову на подголовник и закрыл глаза. «Это судьба, — подумал он, — или рок, что в сущности, одно и то же. Видно, на роду мне написано постоянно встречаться с этой девчонкой». Он посмотрел на Анюту. Она сосредоточенно вела машину, но почувствовав его взгляд, повернула к нему серьезное лицо. Челка упала ей на лоб, она сдула ее.

— Почему ты так смотришь?

— Не видел давно, соскучился, — объяснил Корсаков, отвернулся и снова закрыл глаза.

За окном снег с дождем, слякоть. Мокрые фасады домов кажутся солдатами на плацу в отсыревших шинелях. Колеса стучат по булыжной мостовой, разбрызгивают грязь, окатывая редких прохожих.

А здесь тепло. Возле ног в чугунном коробе тлеют угли, полумрак сделал твое лицо таинственным, будто ты задумалась о чем-то отвлеченном, но глаза блестят, дыхание короткое, грудь вздымается под шерстяной пелериной. Я целую тебя чуть ниже розового ушка, где завивается выпавший из-под шляпки непослушный локон и ты, словно ожидала сигнала, порывисто оборачиваешься ко мне…

Боже, как здесь тесно. Какие неудобные сиденья, как качает карету, будто корабль в шторм. Я путаюсь в юбках, чувствуя пальцами гладкую кожу твоих бедер, пелерина спадает с плеч, я целую тебя в ямку между ключиц, потом чуть ниже, еще ниже. Между грудей затаился кулон, я сдвигаю его в сторону губами… ты стонешь, прижимаешь к груди мою голову, откидываешься назад.

Шторм, буря, скрип снастей, ветер в парусах… твой крик, мой стон…

Пахнет паленым. Черт, это твои юбки упали на чугунок с углями и тлеют. Ты смеешься, распахиваешь дверцу и бросаешь их в ночь. Холодный ветер врывается к нам, но мы вместе, нам тепло, нам жарко… и снова карету бросает, точно корабль и мы держим друг друга, боясь упустить, потерять, как будто одного из нас может унести штормовая волна. Звонит колокол. Судовой колокол? Нет, это колокол в церкви…

— Игорь! Да очнись же ты!

— Что… что случилось? — с трудом открывая глаза, спросил Корсаков.

— Ты вырубился, завалился прямо на меня. Я еле-еле машину удержала, — испуганно сказала Анюта.

Корсаков осмотрелся. Машина стояла возле церкви, купол ее был подсвечен и горел в ночном небе, похожий на елочное украшение. Мимо проносились автомобили, впереди, по ходу движения угадывалась эстакада. Гулкий удар колокола разнесся в воздухе, перекрыл шум улицы.

— Где мы? — спросил Корсаков.

— В конце Волоколамки. Сейчас поворот на Пятницкое шоссе.

— А чего это нас сюда занесло?

— Ты же не сказал, куда тебя везти и я поехала домой. Я живу в Митино. Сань-Сань мне квартиру купил в честь окончания колледжа.

— А кто у нас Сань-Сань?

— Папашка, — фыркнула Анюта, — думает, что я теперь, в знак благодарности, буду ему в рот глядеть! Ха, нашел гимназистку. Ну, ты очухался?

Да, Анна Александровна Белозерская вряд ли допускала подобные выражения.

— Очухался, — сказал Корсаков, — далеко еще?

— Десять минут и мы на месте, — Анюта включила передачу и резко вырулила на середину проезжей части. Позади возмущенно засигналили. Анюта опустила стекло и, высунув в окно руку оттопырила средний палец, — пошел ты, козел. Рулить сперва научись!

— Слушай, а как твоя фамилия? — вдруг, неожиданно для самого себя, спросил Корсаков.

— Шпигель-Приамурская, в девичестве Абрамзон-Гуленвангель, а что?

— Все шуточки шутишь. Я серьезно спрашиваю…

— Кручинская моя фамилия, — Анюта посигналила велосипедисту, рулившему по середине проезжей части, — я из-за папаши стараюсь не афишировать.

— Кручинская — это хорошо, это можно, — пробормотал Корсаков. Значит, просто совпадение. Ну, похожа она на Анну Александровну Белозерскую, ну и что? Мало ли двойников на свете живет.

Четырехэтажный дом, в котором жила Анюта, начиная со второго этажа был построен уступами, как египетская пирамида. Девушка высунулась в окно автомобиля, мило улыбнулась подошедшему к воротам охраннику. Тот кивнул ей, как старой знакомой, скрылся в будке и ворота отъехали в сторону. Машина зарулила на стоянку.

— Идти сможешь? — спросила Анюта.

— Смогу, не инвалид пока.

Корсаков выбрался из малолитражки. Голова кружилась и он оперся о крышу автомобиля. Анюта взяла его под руку.

— Давай, соберись. Там консьержка такая зараза, а у тебя вид, как у последнего наркоши. Папашке доложит — тот мигом примчится.

— Все равно доложит.

— Нет, к мужикам она привыкла… — Анюта осеклась, — я в смысле, что компании у меня часто собираются.

— А мне все равно, — проворчал Корсаков.

Подъезд был ярко освещен, вдоль стен стояли цветы в высоких вазах, ковровая дорожка вела к лифту. Откуда-то вывернулась моложавая тетка в очках, со строгим выражением костистого лица и худосочной фигурой.

— Добрый вечер, Анна Александровна. Не поздно ли для гостей? — спросила она, с сомнением посмотрев на Корсакова.

— Все нормально, Виолетта Олеговна, — Анюта оставила на минуту Корсакова, подошла к женщине и сунула ей в нагрудный карман сложенную в несколько раз купюру, — я вас попрошу: не надо огорчать папу.

— Ох балует он тебя, — притворно вздохнула тетка.

Зеркальный лифт поднял их на четвертый этаж. Пока Анюта отпирала двери, Корсаков обессилено привалился к стене. Щелкнул последний замок, девушка распахнула дверь, зажгла в коридоре свет.

— Заходи.

Отклеившись от стены Корсаков пошатываясь вошел в квартиру. Захлопнув дверь, Анюта критически осмотрела его.

— По-моему, тебе надо в ванную.

В огромном зеркале Корсаков увидел себя. Если бы он не был так измучен, то наверняка испугался. Спутанные волосы, одна щека расцарапана и в грязи, одежда в таком состоянии, будто он неделю ночевал среди строительного мусора.

— М-да… пожалуй ванна не помешала бы, — признал он.

— Сейчас полотенце дам, — Анюта ушла в комнату.

Корсаков стянул куртку, снял с шеи висевшую за спиной шляпу, кое-как скинул ботинки.

— Вот, держи, — Анюта подала ему огромное полотенце, — иди сюда.

Пройдя коридором, она распахнула еще одну дверь. Ванная комната сверкала кафелем и никелем. Вместо обычной ванны было джакузи цвета морской волны. Анюта пустила горячую воду, заткнула пробкой сливное отверстие, выдвинула откуда-то сбоку пульт.

— Вот сюда нажмешь — со дна пойдут пузырьки. А если вот сюда, то из вот этих дырочек ударят водяные струи. Массаж, вроде как. Ну, я пошла. Если опять плохо станет — кричи. Утонешь еще, и куда мне труп девать?

— Распилить и в унитаз, — мрачно посоветовал Корсаков, расстегивая рубашку.

Анюта хмыкнула и вышла.

Покряхтывая от боли Корсаков разделся, придерживаясь за стенку, шагнул в джакузи, с маху сел в воду и заорал не своим голосом — в ванне был крутой кипяток. Вылетев из джакузи, он пустил холодную воду.

Дверь за спиной распахнулась. Он оглянулся.

— Что такое? — Анюта испуганно вытаращилась на него.

— Ты что, сварить меня хотела? — сварливо спросил Корсаков.

— А у тебя что, рук нет? — в свою очередь поинтересовалась девушка, — мог бы и сам холодной водой разбавить.

Корсаков скрипнул зубами.

— Ладно, зато взбодрился, — успокоила его Анюта, — а то как вареный был.

— Это я сейчас вареный, — проворчал Корсаков, — может ты все-таки выйдешь?

— Может и выйду, — усмехнулась девушка с интересом его разглядывая, — а ты ничего, — сказала, исчезая за дверью, — я думала будет хуже.

— Куда уж хуже, — Корсаков оценил синяки на ребрах, свежие ссадины на голени, — хуже только если экскаватор переедет.

Осторожно попробовав воду он влез в ванну, откинулся и с блаженством закрыл глаза. Постепенно боль отпустила, вода расслабила тело, накатила истома. Чтобы не заснуть, Игорь попробовал все приспособления: сначала включил пузырьки воздуха, потом струи воды. Казалось, будто нежные пальчики разминают тело. Он поворачивался боком, ложился на грудь, постанывая от наслаждения. «Стану известным и знаменитым — непременно куплю себе джакузи», — решил он.

Мыла в ванной не обнаружилось — только женский гель для душа с запахом сирени. Зато шампунь был практически любых сортов. Корсаков уже и забыл, когда принимал ванну — они с Владиком ходили в Сандуновские бани, или принимали душ у знакомых, и поэтому плескался, забыв о времени. В очередной раз намылив голову, он услышал стук в дверь.

— Можно? — Анюта слегка приоткрыла дверь.

— Заходи, — Корсаков вслепую зашарил по стене в поисках душа.

— Давай смою, — предложила девушка, — голову наклони.

Она смыла с его головы пену, Корсаков протер глаза.

— Ну вот, как живой, — сказала Анюта.

— Почти. Теперь я есть захотел.

— Это поправимо. Закругляйся и выходи — ужин на столе.

— Спасибо, — с чувством сказал Корсаков.

— Слушай, а чего ты на охранника полез? Ну на того, который Владику врезал.

— Видишь ли, девочка, по законам моей юности полагается бить, когда «наших бьют». Даже если ты с «нашим» познакомился пять минут назад. А юность у меня была бурная.

— Понятно, — протянула девушка, — кстати, Владик звонил. Он в Питере. Забудь, говорит, что мы знакомы. Вот так-то.

— Тебе обидно?

— Нет, — она качнула головой, — мне все равно. Даже странно как-то.

Повесив душ Анюта вышла. Корсаков пустил холодную воду, постоял под ледяными струями, ощущая, как тело наполняется бодростью. Правда, одновременно заныли ссадины и ушибы, но это не страшно — значит действительно живой.

Комната была такая большая, что стены лишь угадывались в темноте. Трехсвечный подсвечник, стоявший на туалетном столике, отражался в зеркале и в огромных, доходящих до пола окнах. Две свечи, по одной возле каждого прибора, освещали изящно сервированный стол, накрытый белой скатертью. Под ногами был пушистый ковер. Корсаков замер на пороге, оглядывая это великолепие.

Завернутый в полотенце он напоминал римского патриция, приглашенного на ужин к гетере. Анюта, в серебристом струящемся по телу кимоно, сделала шаг навстречу. Волосы она успела убрать в высокую прическу и теперь настолько напоминала портрет Анны Белозерской, что Корсакову показалось, будто портрет ожил. Если бы она сейчас присела в книксене и сказала: не соблаговолите ли присесть, милостивый государь, Игорь не удивился бы.

— Классно я придумала, да?

Очарование пропало. Вздохнув, Корсаков взял ее за руку и припал к тыльной стороне запястья губами.

— Искренне восхищен, сударыня, — он почувствовал, как дрогнула ладонь девушки в его руке.

Повисло неловкое молчание. Наконец Анюта высвободила руку, тряхнула головой.

— Да ладно. Присаживайся. У меня есть заливная рыба и ромштексы. И еще я сделала салат из помидоров. Вино будешь?

— Можно и вина, — Корсаков присел к столу, развернул салфетку и положил ее на колени, — «Дом Периньон» шестьдесят восьмого года меня устроит.

— А у меня только «Мартини», брют и водка, — смутилась девушка.

— Я шучу, — успокоил ее Корсаков, — что есть, то и будем.

После всех переживаний у него проснулся зверский аппетит. Анюта ела изящно и мало. Они посматривали друг на друга через стол, Корсаков поднимал бокал с вином, бормотал какой-нибудь тост, они чокались и тонкие бокалы позванивали, как колокольчики. Утолив первый голод, Игорь откинулся на стуле, повертел бокал в руках.

— Ты мне сегодня дважды спасла жизнь: когда подобрала на Садовом и сейчас от голодной смерти.

— От кого ты бежал?

— До сих пор не знаю, но ребята были настроены очень серьезно. Ты знаешь, что наш дом сгорел?

— Нет. Когда?

— Позавчера ночью. И вообще много чего случилось. Трофимыча убили, — решившись, сказал Корсаков.

— Ох… — Анюта поднесла ладонь к губам, — соседа вашего? Кто?

— Не знаю, но кто-то хочет повесить это на меня. Какая-то чертовщина творится. Вот, к примеру: ты знаешь что-нибудь о своих предках?

— О родителях? Ну, отца ты видел…

— Нет, из какого ты рода. Ну, корни свои.

Анюта задумалась, подперев кулачком щеку.

— Вроде предки были дворянами. У меня есть бабушка, не родная, а, как бы, двоюродная. В общем, тетка отца. Она точно из дворян, но у нее с головой не все в порядке — долго сидела в лагере, потом в психушке. Она из дворянского рода Белозерских. Не знаю…

— Вот! — воскликнул Корсаков, — я так и думал, — он вскочил и, придерживая на плече спадающее полотенце, пробежался по комнате.

Девушка рассмеялась.

— В чем дело? — удивился Игорь.

— У тебя смешной вид.

— Не обращай внимания. Ты представляешь, я только вчера видел твой портрет, написанный в начале девятнадцатого века. То есть не твой, а твоей пра-пра… и так далее бабки. Ты просто копия, особенно сейчас ты на нее похожа. Ну-ка, встань.

Анюта поднялась с места. Корсаков схватил подсвечник и поднес его к лицу девушки.

— Просто поразительное сходство, — он покачал головой, — но это еще не все. Она родила внебрачного ребенка от приговоренного к ссылке офицера и, как уверяют мои друзья, он очень похож на меня. Я видел его портрет в двадцатилетнем возрасте. Определенное тождество действительно есть.

— И что теперь? — спросила девушка.

— Вот и я думаю: что теперь? В последнее время что-то много странных событий, так или иначе укладывающихся в одну цепочку. Старинный особняк, потайная комната, убийство Трофимыча, твой портрет. Ты знаешь, что ты мне снишься? Может, это не ты, а та женщина из позапрошлого века, но мне кажется, что вы — одно целое. Даже наяву я вижу ее.

Лицо девушки посветлело. Она налила в бокалы вино и подала один Корсакову.

— Предлагаю тост за дворянское происхождение, — она подошла так близко, что Игорь увидел свое отражение в ее зеленых глазах, — она тебе нравится?

— Кто? Княжна? М-м… — Корсаков взял бокал, не переставая смотреть ей в глаза, — я не знаю, как определить это чувство. Это наваждение, фантасмагория…

— А я?

— Что?

— Я тебе нравлюсь?

— …

— Предлагаю выпить на брудершафт, — шепнула Анюта.

Они сплели руки и, не отрывая друг от друга взгляд, выпили вино. Корсаков сделал движение высвободиться, но Анюта удержала его.

— А поцелуй? — едва слышно спросила она.

Ее губы были теплые и чуть кисловатые от вина. Корсаков закрыл глаза, голова закружилась и он обнял ее за плечи. Бокал из ее руки выпал и разбился ударившись о край стола. Анюта прильнула к нему, Игорь почувствовал, как тело ее обмякло, стало покорным, мягкие губы раскрылись, как лепестки цветка. Корсаков уронил свой бокал на ковер и поднял ее на руки. Она обняла его, тонкие пальцы скользнули по его груди, по шее, поднялись выше, запутались в волосах. Корсаков почувствовал, что теряет голову.

— Где спальня? — на мгновение оторвавшись от ее губ, спросил он.

— Нет… здесь. Я хочу здесь.

Ее лицо порозовело, влажные губы подрагивали, глаза были закрыты. Он поставил ее на ноги, развязал пояс кимоно, распахнул его и оно скользнуло вниз невесомой волной. Она стояла, не открывая глаз и у Корсакова защемило сердце — настолько невинной и незащищенной была нагота девушки. Ведь он уже видел ее обнаженной, но тогда она был натурщицей, которую он воспринимал лишь как обобщенный образ женщины для перенесения на полотно.

Он сбросил полотенце, привлек ее к себе и они опустились на ковер.

Глава 8

Корсаков открыл глаза, полежал, вспоминая прошедшую ночь, потерся щекой о подушку. Щетина заскребла по шелковой наволочке розового цвета. Он приподнялся, осматриваясь.

Огромная постель была пуста. За окном царил солнечный день, в приоткрытую балконную дверь вливался прохладный воздух. Корсаков перевернулся на спину, забросил руки за голову. Да, живут же люди: необъятных размеров постель, одна стена зеркальная, другую заменяет окно. Телевизор в углу с экраном, чуть меньше, чем в кинотеатре и шелковое постельное белье! Розовое! То-то у него возникли странные ощущения, когда ночью они перешли в спальню и продолжили занятия любовью на кровати. Корсаков поморщился: занятия любовью… а может просто — любили друг друга? Нет, слишком возвышенно. Я старый, ехидный и циничный, поэтому именно «занятия любовью». Своего рода гимнастика. И не дай Бог показать женщине свою любовь — хомут обеспечен. Если не хомут, то капризы и скандалы уж точно. Хватит с нас семейного счастья, будем жить без обязательств и клятв. Ну, перепихнулись в охотку и что с того? Черт, какая я скотина! Ведь давно уже не испытывал того чувства, какое возникло к этой девчонке, так нет, надо все опошлить… но как мы красиво отражались в зеркале…

Почувствовав, что запутался, Корсаков потряс головой и спустил ноги с постели. И здесь ковер. Да, Сань-Сань свою девочку любит. Не заявился бы проведать.

— Куда это мы собрались? — в дверях бесшумно возникла Анюта.

Кроме воздушного передничка, прикрывавшего грудь и бедра на ней ничего не было. В руках она держала маленький столик с коротенькими ножками. На столике дымился кофейник, стояли чашки, какие-то вазочки, лежал нарезанный хлеб, масло в хрустальной масленке.

— Я потрясен. Неужели это все мне?

— Нам, — поправила его Анюта, — подержи, — она передала ему столик, развязала передник, сбросила его и нырнула под одеяло, — вот теперь давай есть. Я готовила, а ты сервируй, — сказала она, прижавшись к Корсакову и положив голову ему на плечо.

Мысли о завтраке отступили, но Корсаков решил не торопить события. Он разлил по чашкам кофе, намазал маслом хлеб, открыл вазочки с джемом и паштетом и провозгласил:

— Прошу к столу.

Анюта выбралась из-под одеяла до пояса, обнажив небольшую грудь с розовыми сосками. Корсаков отвел глаза.

— Слушай, ты не провоцируй меня, — попросил он.

— А что такое, — невинно спросила она, намазывая паштет, — тебя что-то смущает?

— Еще слово и завтракать будем в обед, — грозно нахмурив брови, сказал он.

— Ладно, не буду провоцировать, — она натянула одеяло повыше.

Есть лежа с непривычки было неудобно, но Корсаков здорово проголодался — в последнее время он не ел, а только закусывал.

— Мне нравится такой завтрак, — сообщил он с набитым ртом, — а то я все больше пивом завтракал, чтобы руки не тряслись.

Он налил себе еще кофе, откинулся на спинку кровати. Анюта отставила чашку, повернулась к нему.

— Ты наелся?

— На некоторое время. Вообще-то я удивительно прожорлив, хочу сразу предупредить. Кстати, а что на десерт? — спросил Корсаков и почувствовал ее руку на бедре, — прекрати хулиганить.

— Ты же хотел десерт, — ее рука опустилась ниже.

Корсаков поперхнулся, кофе потекло по подбородку. Анюта невинно захлопала глазами.

— Столик же перевернем, белье испачкаем, — взмолился Корсаков.

— Плевать!

— Ах так… — он откинул одеяло, поднос полетел на пол.

Схватив ее за руки, он раскинул их и прижал к постели, поцеловал ее в шею, потом опустился ниже и припал к груди. Анюта глубоко вздохнула…

По розовому шелковому пододеяльнику расплывалось кофейное пятно, но они этого уже не замечали.

Корсаков вышел на балкон, закурил. Ветерок остудил разгоряченное тело. Пальцы немного подрагивали. Игорь усмехнулся — надо же, в кои то веки руки дрожат не с похмелья, а от физической и эмоциональной усталости. Он чувствовал себя опустошенным, но странным образом был уверен, что это ощущение вскоре сменится наполненностью новыми чувствами, новыми красками, которые приобретал мир, жаждой жизни и уверенностью в исполнении желаний. Проблемы отодвинулись на второй план, он забыл о людях, которые преследовали его, о том, что его, возможно, разыскивает милиция, обо всем на свете, кроме той девчонки, которая спит сейчас под испачканным кофе одеялом.

Выбросив окурок Корсаков осторожно вошел в комнату. Анюта спала, обхватив плечи руками, одеяло сбилось на сторону и он поправил его, бережно укрыв ее. Она спала, чуть приоткрыв рот, спутанные волосы разметались по подушке. Он присел, глядя ей в лицо, которое показалось ему необыкновенно красивым. Ресницы ее дрогнули.

— Почему ты так смотришь? — шепотом спросила она.

— А почему ты притворяешься, что спишь?

— Я сплю, только почему-то я даже во сне чувствую, когда на меня смотрят.

— Я художник и мне позволено смотреть на женщину, даже когда она спит. К тому же я не просто смотрю — я любуюсь.

— Тогда можно, — разрешила она и от смущения зарылась лицом в подушку.

Чтобы не мешать ей спать, Игорь побродил по квартире, выкурил несколько сигарет. Делать было нечего, звонить некому… хотя почему некому? А Леня? Корсаков отыскал трубку радиотелефона, ушел на кухню и закрыл за собой дверь. Номер телефона Шестоперова он теперь запомнил наизусть. Однако на звонок никто не отозвался. Может быть Леня загулял на проценты от продажи коньяка, а может работал запоем и отключил телефон.

Корсаков вернулся в холл и включил телевизор. Шла заставка программы новостей. Игорь прибавил звук и вышел в лоджию, которая тянулась через обе комнаты и кухню. Он едва не пропустил сообщение, и только услышав краем уха знакомое имя бросился в комнату.

— …Максимович, тридцати девяти лет, его знакомая и трое охранников. Один охранник банкира в критическом состоянии был доставлен в больницу. Нападение произошло в загородном доме, принадлежащем банкиру. На его теле обнаружены следы пыток. По предварительной версии убийство произошло из-за разногласий в сфере финансовой деятельности потерпевшего. Прокуратурой возбуждено уголовное дело по факту убийства, ведется следствие. Переходим к международным новостям…

Нашарив за спиной кресло, Корсаков упал в него.

— Твой знакомый? — Анюта стояла в дверях встревожено глядя на него.

— Недавно встречался.

— Его позавчера еще убили — мне отец рассказывал. У него свои источники в прокуратуре. Еще Сань-Сань сказал, что банкиру отрезали пальцы перед смертью, а потом вонзили нож в сердце. И нож необычный: длинный, узкий, рукоять в виде креста.

— Зачем он тебе такие подробности рассказывает?

— А-а, приехал сам не свой. Я пристала, ну он и рассказал. Сань-Сань как услышит про убийство какого-нибудь предпринимателя или депутата, так начинает трястись — следующий я, говорит.

— Значит есть чего бояться.

— Большие деньги — большие хлопоты, — философски заметила Анюта.

— Ничего себе хлопоты — за жизнь трястись, — хмыкнул Корсаков, — нет уж, лучше я буду нищим, но живым.

— Ты же сам только что от кого-то бегал, — напомнила девушка.

Корсаков нахмурился. Может, убийство Трофимыча и банкира каким-то образом связано? Чушь! Кто был Трофимыч, и кто Михаил Максимович! Однако, уж очень совпало все по времени. Допустим, Трофимыча зарезали, пытаясь что-то найти в особняке. Потом поняли, что Корсаков мог забрать интересующую их вещь, выяснили, с кем он встречался и пришли к банкиру. Однако сработали профессионалы, если с охраной справились. Интересно, что они выпытывали у банкира, и что он им рассказал? Скорее всего все, что знал. Может это они и гонялись за Корсаковым по Арбату? Если так, то надо предупредить Шестоперова пока не поздно — он тоже участвовал в сделке.

Корсаков снова позвонил Леониду домой и опять никто не взял трубку.

— Мне надо уехать, — сказал он.

Анюта вздохнула.

— Надолго?

— Хочу проведать Леню Шестоперова, я тебе про него рассказывал.

— Хочешь, я тебя отвезу.

— Это было бы хорошо, — кивнул Корсаков и пошел одеваться.

Куртка висела в прихожей, он критически оглядел ее. Да, в метро в таком виде не пустят — рукав порван, спина в известке. Брюки были не в лучшем состоянии.

— Если ты не против, — сказала Анюта, наблюдавшая за ним, — у меня есть кое-что из одежды.

— Откуда?

— Игорь! Я уже не маленькая девочка, чтобы давать тебе отчет о своей жизни. Есть и все!

— Ладно, проехали. Давай, что есть.

Девушка принесла ему джинсы, толстовку и кожаную куртку.

— Подходит?

— Как на меня шили, — буркнул Корсаков.

Анюта исчезла в спальне. Игорь приготовился к долгому ожиданию, но через пять минут она вышла уже одетая в дорогу. Волосы она заколола в хвост, чуть подвела глаза и слегка коснулась губ помадой.

— Едем?

— Едем, — Игорь чмокнул ее в щеку, — ты молодец.

— Не перехвали, — счастливо улыбнулась она.

Красный автомобильчик бодро вырулил на Пятницкое шоссе и намертво встал в пробке. До выезда на кольцевую автодорогу тащились минут сорок. Корсаков проклял все на свете, но другой дороги из микрорайона Митино не было.

— Можно еще на электричке до Тушино, а там на метро, — неуверенно предположила Анюта, терзая коробку передач, — тут недалеко платформа «Трикотажная», но, говорят, здесь не все электрички останавливаются.

— Нет уж, — отказался Корсаков, — едем, как едем. Может я напрасно волнуюсь и Леня валяется в стельку пьяный, а телефон просто не слышит.

На кольцевой движение было тоже сумасшедшее, но машины хотя бы двигались. Анюта вела автомобиль уверенно, хотя и несколько авантюрно: немилосердно подрезала, переходя из ряда в ряд; нахально втискивалась между попутными машинами.

Шестоперов жил около метро «Варшавская», по кольцу дорога заняла полчаса, но на Варшавке они опять застряли. Повернув на Чонгарский бульвар, Анюта вопросительно взглянула на Игоря.

— Куда теперь?

— Ты — никуда. Вот здесь остановись. Так, теперь сидишь в машине и ждешь меня. Если в течении часа я не появлюсь — уезжаешь и забываешь о том, что мы знакомы.

— Еще чего. Я иду с тобой, — Анюта решительно отстегнула ремень безопасности.

— Ты сидишь здесь и ждешь, поняла? — Корсаков почувствовал, что начинает злиться, — одному мне будет легче скрыться, если что.

— Почему скрыться? Шестоперов тоже замешан в твоих неприятностях?

— Не знаю, но рисковать не хочу. Девочка, — Корсаков привлек Анюту к себе и коснулся губами уголка губ, — ну, не спорь ради Бога.

Анюта шмыгнула носом.

— Ладно, уболтал. Но учти, если ты не придешь через час, я иду за тобой.

— Согласен, — кивнул Корсаков, выбираясь из малолитражки.

«Пусть идет, — подумал он, — все равно не знает, где Леня живет».

Несколько раз он обошел вокруг дома Шестоперова, пытаясь разглядеть, открыты ли окна в его мастерской, но деревья загораживали обзор. За квартирой могли присматривать и Корсаков некоторое время посидел на лавочке во дворе, наблюдая за подъездом. Несколько старушек сидели возле подъезда, обсуждая свои вечные проблемы: внуков, зятьев и невесток, погоду.

Ощущая на себе их подозрительные взгляды, Корсаков с независимым видом подошел к двери и набрал на домофоне номер квартиры Шестоперова. Подождав, нажал «сброс» и набрал снова. Бабки примолкли, наблюдая за ним.

— Вот незадача, — Корсаков обернулся к ним, огорченно качая головой, — должен дома быть, а не отзывается.

— А вы к кому? — спросила тощая бабулька в цветастом платке.

— К Леониду Шестоперову. Художник, на последнем этаже живет.

Бабка поджала губы.

— А вы кто ж ему будете?

— Товарищ по институту. Учились вместе. Вот, узнал, что Леня в Москве, — как можно доверительнее сказал Корсаков, — решил проведать. Позавчера созванивались, он сказал — приезжай. Может вышел на минутку, не знаете?

— Нету друга твоего, парень, — оглядевшись, как будто опасалась посторонних ушей, сказала бабка.

Корсаков почувствовал, как перехватило дыхание. Он откашлялся.

— Неужели за границу опять уехал? — спросил он, как бы недоумевая.

— "Скорая" его увезла. Только вчера вот, рано утром. Мы как раз в магазин собрались, — старушки закивали, соглашаясь, — вдруг «скорая помощь» подкатывает и спрашивают его квартиру. Мы подождали, а они вскорости выносят друга твоего на носилках. Белый, как простыня, стонет, избитый весь, руки забинтованы…

— О, Господи… — пробормотал Корсаков, — может он упал просто? Ну, выпил, поскользнулся.

— Нет, — бабка поджала губы, — он, конечно, любил загулять. Богатый был, хоть и запойный. Иной раз всю ночь куролесил, но чтобы так… Напали на него прямо в квартире. Уж не знаю, кто приходил к нему — у нас уже участковый спрашивал, а только сам он так изувечить себя не мог. Участковый сказал — руки ему поломали. Ночью чего-то гремело у него, будто мебель падала — я как раз под его квартирой проживаю. Уж хотела идти к нему, да посовестить — ведь люди спят, а вот не пошла — Бог уберег. Не то и меня бы, как его, — она покачала головой. — В собственном дому убивают, а правительству хоть бы хны! Так что ищи своего друга в больнице, парень.

— А в какую больницу отвезли?

— Да кто ж его знает, — бабка пожала костлявыми плечами, — это в «скорой помощи» узнавай.

Корсаков поблагодарил словоохотливую старушку и побрел к бульвару. Кому мог помешать художник Леонид Шестоперов? Тем более что в России его знали только большие специалисты по постсоветскому искусству. Конкуренция отпадает сразу, стало быть ниточка протянулась от банкира. Он мог под пыткой упомянуть Шестоперова… но что им надо от Лени и кто же это такие? Может, они и сейчас наблюдают? Корсаков почувствовал, как по спине побежали мурашки — двор был весь в зелени, народу мало. Затащат в машину и пикнуть не успеешь.

Он ускорил шаги. Ясно одно — Анюту втягивать в эти сомнительные разборки нельзя! Лучше всего, если она забудет, кто такой Игорь Корсаков. Ну, мало ли на ее небольшом веку было сексуальных приключений? Вот и еще одно. Однако он понимал, что их встреча не случайна — под влиянием последних событий что-то изменилось в его ощущениях. Не то, чтобы он поверил в разные мистические совпадения, вроде сходства портретов, но червячок сомнений закопошился в душе — уж очень все сходилось один к одному.

Красная Daewoo стояла там, где он ее оставил. Анюта, опустив стекло, курила. Увидев его она выскочила из машины.

— Ну, что?

— Ничего. «Скорая помощь» его увезла.

— А что с ним случилось? Давай по больницам поищем, — предложила девушка, — садись в машину.

— Нет, — Корсаков огляделся. Уже одно то, что они стояли у всех на виду и разговаривали было плохо. — Ты едешь домой и сидишь тихо, как мышка. А еще лучше — позвони отцу и пусть он пришлет тебе охрану.

— Не нужна мне охрана, — возмутилась Анюта. Щелчком выбросив окурок, она подбоченилась, — я не девчонка сопливая, я в таких переделках бывала, что ты…

— В каких ты переделках бывала, я не знаю, — обозлился Корсаков, — ты думаешь, если пару раз покурила «травку» и напилась в компании таких же недорослей, то ты все познала? Если папа заседает в Думе и раскатывает с охраной — ты крутая? — он взял ее за локоть и крепко, до боли сжал, — от горшка два вершка, ведешь себя как девка подзаборная, а туда же: дама высшего света, никто тронуть не посмеет!

— Зачем ты так, — Анюта заморгала, губы ее скривились, — я же с тобой хочу, я люблю тебя…

— Ты только что Владика любила, — напомнил Корсаков.

— Это… — Анюта всхлипнула, — это ошибки молодости. Я просто хотела, чтобы ты приревновал меня к нему.

— Интересный способ привлечь мужчину, — проворчал Корсаков.

— Я больше так не буду… — лицо девушки некрасиво скривилось, она закрыла его ладонями и разрыдалась в голос.

— Ну-ну, тихо-тихо, — Корсаков привлек ее к себе, обнял. Детский сад какой-то.

Проходящая мимо женщина сурово посмотрела на него.

— Брось ты его, дочка, козла небритого! Помоложе найдешь!.

Корсаков отмахнулся от нее.

— Садись в машину, — он открыл дверцу машины, — садись, кому говорю!

— Не поеду без тебя, — Анюта вцепилась в его толстовку и прижалась лицом к груди. — Не поеду… не хочу… Иго-орь…

Кое— как он усадил ее за руль, обежал машину и сел рядом. Она потянулась к нему, обхватила руками за шею, как ребенок.

— Не бросай меня, я… я так хотела, чтобы ты был рядом… Игорь! Не бросай!

— Не брошу, Анюта, девочка моя. Конечно не брошу. Ты пойми, со мной рядом сейчас опасно. Как только все успокоится, мы будем вместе. Хочешь, я даже с твоим отцом подружусь? Ну, хочешь?

Анюта улыбнулась сквозь слезы.

— Не получится. У него нет друзей, только деловые партнеры. А ты меня любишь?

— А куда ж мне деваться?

— Нет, правда?

— Правда, — серьезно сказал Корсаков, — я тебя очень люблю, только я не люблю говорить эти слова — затаскали их, обесценили. Но сейчас ты должна ехать домой. — Видя, что она готова возразить, он поднял руку, призывая к молчанию, — у Лени Шестоперова не запой, не инфаркт и не отравление дешевой водкой. Помнишь убитого банкира? Так вот: два дня назад он встречался со мной, мы заключили сделку на крупную сумму и Леня при этом присутствовал. Поняла теперь? Позавчера банкир, вчера — Леня. Если бы я остался на Арбате, то добрались бы и до меня. Я не хочу подставлять тебя под удар. Пересидишь дома. Кстати, отцу как-нибудь потактичней намекни, чтобы был поосторожней.

— У него охрана.

— У банкира тоже охрана была, — напомнил Корсаков, — ну, договорились?

— Договорились, — вздохнула Анюта. Она вытерла слезы и попыталась улыбнуться, — а ты куда?

— Опять за свое! — возмутился Корсаков, — ты пойми, мне надо выяснить, что происходит.

— Только будь осторожней.

— Хорошо.

— Можно я хотя бы до метро тебя подброшу?

— Тут идти две минуты.

— Ну, пожалуйста, — в голосе девушки опять зазвучали слезы.

— Поехали, — Корсаков понял, что спорить себе дороже.

Они простились у метро уже без слез, хотя губы у Анюты предательски дрожали. Она насильно сунула Корсакову в ладонь ключи от квартиры.

— Заезжай в любое время, консьержку я предупрежу. Деньги у тебя есть?

— Есть, — Корсаков полез во внутренний карман, достал кошелек. Из пяти сотен баксов, что заплатил банкир за бутылку из-под коньяка, оставалось еще триста. В другом кармане лежал футляр с картами Таро — почему-то Игорь не хотел расставаться с ними.

Он быстро поцеловал Анюту, выскочил из машины и почти бегом спустился в метро.

Рабочий день был в разгаре и народу на платформе было немного. Подошел полупустой поезд. Игорь присел на крайнее сиденье, посмотрел вдоль вагона. Ему вдруг пришло в голову, что возможно он уже под наблюдением. Вместе с ним вошли еще несколько человек, по виду обычные пассажиры.

На «Каширской» Корсаков пересел на «зеленую линию». Здесь народу было побольше, свободных мест не было и он устроился возле двери. В вагоне было душно, он расстегнул куртку, которую дала Анюта. Куда ехать он еще не решил, но хорошо уже то, что удалось отправить Анюту домой. Она стала ему дорога за эти сутки и подвергать ее бессмысленному риску Корсаков не хотел.

На «Павелецкой-кольцевой» в вагон втиснулась толпа народа и Игоря оттерли от двери. Со всех сторон толкали, извинялись, спрашивали, не выходит ли он. Поезд тронулся. Корсаков задумался о том, куда могли отвезти Шестоперова — Леня мог прояснить ситуацию. Ведь не просто же так его избили, наверняка задавали какие-то вопросы.

Сзади кто-то сильно толкнул его и Игорь недовольно оглянулся. Державшийся за поручень парень в кожаной куртке и спортивных штанах смотрел в пространство, не обращая внимания на Корсакова. Игорь вновь отвернулся и через несколько мгновений последовал новый толчок. Корсаков снова посмотрел на парня. Ах вот в чем дело! Ну, такие финты мы уже видали. На Арбате таких специалистов больше, чем прохожих. Корсаков внимательно огляделся и тотчас обнаружил такого же безразлично глядящего в пространство мужчину с другой стороны от себя. Обычная тактика карманников — один отвлекает, другой работает. Если бы Корсаков обернулся в третий раз и начал выяснять отношения с парнем в куртке, мужчина без помех обшарил бы его карманы.

Игорь ухмыльнулся про себя и сделал вид, что очень недоволен поведением парня в куртке. После очередного толчка он немного подался назад и что есть силы врезал ему локтем в солнечное сплетение. Парень охнул, выругался сквозь зубы. Народ стал оглядываться, мужчина, стоявший возле Корсакова посмотрел на него. У него были тусклые, словно угасшие глаза. От брови тянулся вниз небольшой шрам, отчего левый глаз казался прищуренным. Корсаков, глядя ему в лицо медленно застегнул куртку и только после этого повернулся к парню.

— Простите, я вас не ушиб?

— Падла… — прохрипел тот.

— Ну что ты, я просто очень неловкий, — сказал Корсаков и стал пробираться к выходу.

Из метро он вышел на «Охотном ряду», поднялся наверх. На Манежной площади как всегда было людно, журчали недавно пущенные фонтаны, туристы бросали в воду монетки, тинейджеры носились на роликах и скейтах, распугивая прохожих. Вход на Красную площадь был закрыт, возле Александровского сада фотографировались молодожены. Возле Исторического музея собрались сторонники компартии: старушки с флагами и старички в орденах. Гладкий дядька в очках, краснея от натуги, вещал в мегафон, требуя прекратить произвол властей и повысить пенсии, потому, как народ голодает. Сам он, судя по объемистому животу, к голодающим не относился.

Корсаков побродил по ГУМу, ненароком вглядываясь в многочисленные зеркала — не отпускала мысль, что кто-то может его преследовать. Вот, к примеру, та женщина. По виду — обычная пенсионерка, в плаще, волосы прикрыты косынкой, в руках матерчатая сумка. Или эта молодая пара: парень в очках и ухватившая его за руку девица, с упоением разглядывающая бижутерию в зеркальных витринах. Солидный мужчина с портфелем, в галстуке, с холеной бородкой мазнул взглядом по лицу Корсакова… Игорь невесело усмехнулся — похоже, начинается мания преследования.

По Никольской он вышел к Лубянской площади. На месте памятника Железному Феликсу несуразно торчал пенек постамента. Сам Феликс перебрался к парку Горького — когда они с Леней пьянствовали в парке искусств, Корсаков видел его мокнущего под дождем, но с гордо поднятой головой и просветленным лицом.

В подземном переходе к «Детскому миру» торговали платками и колготками, видеокассетами и китайскими магнитолами, прозрачными паровозиками с белыми колесами и воздушными шарами. В толпе мелькнуло знакомое лицо. Где он мог его видеть? В вагоне метро, в ГУМе, возле Исторического музея? Опять возникло неприятное ощущение незащищенности, открытости, будто он выделялся в толпе, как белая ворона в стае и все обходили его, как зачумленного, а бежать некуда и скрыться негде. То ли десять, то ли двенадцать миллионов населения, скопившегося в столице: коренные москвичи и приезжие, работяги и домохозяйки, бандиты и депутаты, проститутки, спортсмены, туристы, студенты и все-все-все, а Корсаков один на виду. Вот он, наблюдайте, выслеживайте, сдавайте в милицию или просто запихните в машину и выпытывайте: где ты, сука, добыл коньяк, почему зарезал Трофимыча, зачем поджег дом и, вообще, чего это ты зажился на этом свете? Давно пора в ящик сыграть от белой горячки, мазилка хренов, живой классик, мать твою, тень забытых предков!

Вот этот работяга в кепке точно ехал в метро — почти напротив сидел, газетой закрывался.

Корсаков протолкался сквозь толпу и выскочил из перехода к «Детскому миру». Черт бы все побрал! Он встал за газетным киоском, отслеживая выходящих из перехода. Может, померещилось? Если пасут профессионалы, вроде тех, что положили охрану Михаила Максимовича, то на глаза не покажутся. Если, конечно, не хотят запугать клиента. Напугать, заставить психовать, делать ошибки, метаться, как загнанной крысе и в конце концов опустить лапки и сдаться на милость победителей: вот он я, все осознал, все расскажу, искуплю— заглажу…

Нет, вроде ничего страшного. Люди как люди, ни одной бандитской или ментовской рожи. Корсаков свернул к Кузнецкому мосту. Здесь вдоль улицы, возле витрин букинистических магазинов расположились лоточники с редкими книгами. Любители-букинисты — их можно было определить по внешнему виду, толпились, переходили от одного лотка к другому, осторожно брали книги, перелистывали. Это не бандиты, эти наслаждаются шелестом старых страниц, запахом пожелтевшей бумаги. Игорь протолкался к лотку, пробежался взглядом по выцветшим, будто запыленным обложкам. Конечно, настоящую ценность на прилавок не выложат — мало ли чего. К примеру: клиент очень прыткий попадется, а пока догонять будешь — все, что на лотке было, тоже унесут. Продавца надо спрашивать об интересующем товаре, причем аккуратно, чтобы не напугать. Народ здесь тертый, всякие виды видавший.

На глаза попался репринт книги в черной обложке с какими-то тиснеными значками. Корсаков взял увесистую книгу, открыл титульный лист. Книга была на французском языке. Это без разницы — мы в академиях не обучались и языков не знаем. Так, остатки школьной и институтской программы. Корсаков принялся медленно переворачивать страницы с неровно пропечатанным шрифтом, исподлобья наблюдая за прохожими и покупателями.

— Интересуетесь магией тамплиеров? — спросил продавец — мужчина лет сорока в плаще и черной рубашке, застегнутой под горло. — Хороший принт, с иллюстрациями. Сама книга середины девятнадцатого века. Вы по-французски читаете?

— С пятого на десятое, — буркнул Корсаков, углубляясь в книгу.

— Толкование гаданий по Таро Бафомета. Этот тип карт вообще редок, считается, что его завезли в Европу тамплиеры, возвращавшиеся из крестовых походов. Есть мнение, что эту книгу написал великий магистр Храма Шарль Нодье в тысяча восемьсот сороковом году.

— Не знал, что тамплиеры просуществовали до середины девятнадцатого века, — удивился Корсаков, — вроде бы их разогнали еще в начале четырнадцатого. Кого сожгли, кого в казематах сгноили.

— Они существуют и сейчас, — понизив голос, сказал продавец, — только название у них другое. Прямые наследники тамплиеров — франкмасоны, или просто масоны — вольные каменщики. К ним перешли и богатства и знания. Они до сих пор вершат судьбы мира.

— А-а, всемирный заговор, — усмехнулся Корсаков, — слышали.

— Напрасно смеетесь, молодой человек, напрасно. Если внимательно взглянуть на историю любой страны, в том числе на историю России…

Продавец еще что-то говорил, но Корсаков уже не слышал его — он смотрел на иллюстрацию в книге. Судя по всему это были схемы раскладов. Поразило Корсакова расположение карт: двенадцать в круг, тринадцатая в центре и еще одна, рубашкой кверху, справа от круга. Выходит, что он в усадьбе Белозерских интуитивно или случайно разложил карты правильно. А что было потом? Корсаков прикрыл глаза, вспоминая. А потом он заснул, а проснувшись увидел в углу комнаты женщину в старинном платье…

— … династию Меровингов и принадлежавшие им артефакты, то это изменило бы не только карту Европы, но и мира, и даже основы большинства современных религий были бы поколеблены… — продавец внезапно осекся и посмотрел Корсакову за спину.

— Гражданин, — на плечо Корсакова легла чья-то рука, — предъявите документы.

Сердце у него упало. Надо же быть таким идиотом — поперся в центр Москвы, а ведь если он в розыске то приметы, а возможно и фотография есть в каждом отделении милиции. Захлопнув тяжелую книгу Игорь не спеша обернулся. Краем глаза он заметил, как продавец опустил голову, бесцельно поправляя книги, а покупатели стали, будто невзначай, отодвигаться от него.

— А в чем, собственно, дело? Я что, на террориста похож?

— Обычная проверка, — устало произнес лейтенант в новенькой фуражке и туго подпоясанном плаще

Ему было под тридцать, черные очки скрывали глаза, держался он уверенно, как и подобает представителю власти. Корсаков полез в карман за паспортом. Что-то ему не понравилось в милиционере. Он бы и сам не мог толком сказать что. Может, слишком новая форма, может суточная щетина на лице, или черные очки, хотя солнце давно уже скрылось за тучами. Ботинки какие-то легкомысленные, модельные. Все эти мелочи были легко объяснимы: ну, выдали человеку новую форму, ну, не успел побриться после дежурства, а черные очки — недоспал, или выпил с коллегами, вот и прячет покрасневшие белки глаз, и все же у Корсакова тоскливо заныло в груди.

Он вынул паспорт — еще советский. Не успел обменять на новый. Документ был затертый, обложка в разводах — как-то Игорь пролил на него пиво. Лейтенант не торопясь взял паспорт, раскрыл первую страницу.

— Где проживаем?

Игорь назвал адрес бывшей жены, где все еще был прописан.

— Это четырнадцатое отделение, — кивнул лейтенант, — а что ж вы так с документом обращаетесь, — он брезгливо перелистывал мятые страницы, — из вашего паспорта суп варить можно. И обменять не торопитесь. В чем дело, Игорь… Алексеевич?

— Да все недосуг, как-то, — Корсаков развел руками, не желая вступать в пререкания.

Лейтенант покачал головой, закрыл паспорт и прихлопнул красной книжечкой по ладони.

— Придется пройти, Игорь Алексеевич.

— Это почему? — возмутился Корсаков, — я что, пьяный, или украл что-нибудь?

— А вы не беспокойтесь, ничего страшного с вами не случится, — лейтенант спрятал паспорт в карман, — мы только…

Резкий выхлоп автомобиля, похожий на выстрел, заставил лейтенанта резко обернуться, Корсаков увидел его лицо в профиль и на мгновение остолбенел — левый глаз лейтенанта был перекошен шрамом, спускавшимся от брови к углу глаза.

Мысль еще не сложилась в голове, а Корсаков уже развернулся и что было силы врезал лейтенанту увесистой книгой по голове. Фуражка отлетела в сторону, свалились от удара очки и сам лейтенант, нелепо взмахнув руками, рухнул на столик с книгами. Растолкав замерших от неожиданности покупателей, Корсаков бросился вверх по улице. Сзади закричали, кто-то попытался ухватить его за куртку, он с ходу ударил кого-то локтем, увернулся от растопыренных рук. «Куда меня несет, там же Лубянка, КГБ-ФСБ», — была первая, возникшая из хаоса, творившегося в голове, мысль. Игорь свернул налево, на Рождественку. Страх прибавил сил, ноги, казалось, сами несли его. Свернул еще раз, проскочил дворами к Неглинной, еще раз налево. Понемногу паника оставляла его, он оглянулся.

Никто не бежал за ним, расталкивая прохожих, не преследовал на автомобиле. Люди спокойно шли мимо, не обращая на него внимания. Корсаков выровнял дыхание, смешался с толпой на остановке и вместе со всеми втиснулся в салон подошедшего троллейбуса. Машина шла в сторону Страстного бульвара. Игорь встал у заднего стекла, продолжая следить за улицей. Похоже оторвался, если, конечно, преследовали. Надо же, не боятся в милицейской форме ходить! А может это был настоящий мент? А шрам!

Он сошел возле кинотеатра Пушкинский, купил билет на ближайший сеанс, даже не посмотрев, что показывают, и, пройдя в кинотеатр, поднялся на второй этаж в небольшой кафетерий. Взял две чашки кофе, пачку сигарет и присел за столик возле окна.

«Что будем делать, Игорь Алексеевич», — спросил он сам себя. Ну, убежал ты и на этот раз, и что? Всю жизнь скрываться будешь? Ладно, чем ломать голову, лучше подумать, почему они в метро пытались залезть в карман. Причем вполне профессионально. Будь на месте Корсакова нормальный обыватель — обшарили бы с ног до головы, а он и не заметил бы ничего… Игорь вдруг вспомнил, как его хватали за куртку, пытаясь остановить и похлопал себя по карманам. Все в порядке: кошелек на месте, футляр с картами тоже. Вот паспорта лишился. Придется при случае написать заявление о пропаже. Утерял, мол, извините. Выпивши был, ничего не помню. Нет, какое заявление, если его милиция ищет. Или не милиция? Окончательно запутавшись, Игорь решил на время выбросить из головы все мысли. Кофе был вкусный, сигареты крепкие, что еще надо, чтобы успокоить расшатанные алкоголем и неурядицами нервы?

Прозвенел первый звонок. Корсаков прошел в зал, отыскал свое место. Давали «Гарри Поттера». Поначалу Корсаков увлекся сказочными приключениями героев, но потом заскучал. На такие фильмы надо ходить с детьми. Мог бы дочку взять — жена вряд ли отказала бы, хотя, кто знает. Катюшка не видела его больше года, могла и забыть, как папа выглядит. Интересно, чек Ирина обналичила? Чек… паспорт… В голове Корсаков что-то щелкнуло, словно встали на место элементы мозаики. Паспорт этот мент-перевертыш забрал, а там адрес жены… Корсаков вскочил и стал пробираться к выходу.

Он добежал до метро, отыскал телефон автомат и лихорадочно набрал номер. Пальцы дрожали. После нескольких гудков трубку сняла Ирина.

— Привет, это я, — сказал Корсаков, — ты нашла в почтовом ящике мою записку?

— Игорь… — голос у Ирины прервался, она вздохнула, — тут пришли какие-то люди. Нас с Катюшкой никуда не выпускают. Они ждут тебя.

Корсаков привалился к стене, закрыл глаза. Все, опоздал.

— С вами все в порядке? — он нашел в себе силы говорить спокойно.

— Пока да. Катюшка в порядке.

— Дай кому-нибудь из них трубочку, — попросил Корсаков.

Трубку взял мужчина с низким властным голосом. Говорил он не торопясь, делая паузу после каждого слова, будто хотел, чтобы его слова лучше дошли до собеседника.

— Игорь Алексеевич?

— Да.

— Мы позволили себе навестить вашу семью, поскольку иначе связаться с вами не было возможности.

— Вы из милиции?

— Скажем так: из параллельного ведомства, — после некоторого молчания сказал мужчина.

— Что вам надо?

— Мы бы хотели поговорить с вами. Скажите, где вы находитесь и мы подъедем.

— Нет, — ответил Корсаков, — мне нужны гарантии, что с моей семьей ничего не случилось.

— Что вы предлагаете?

Игорь задумался.

— Я приеду сам, встречусь с женой и дочкой и после этого я в вашем распоряжении.

— Хорошо, — отозвался мужчина, — ждем вас. И еще: Игорь Алексеевич, не советую обращаться в правоохранительные органы. Поверьте, это не в ваших интересах.

— Я буду через полчаса, — сказал Корсаков и повесил трубку.

Глава 9

Корсаков остановил частника на «жигулях» восьмой модели. До Тихвинской улицы, где жили Ирина и Катюшка от кинотеатра «Пушкинский» ехать было минут пятнадцать. Проклиная час пик, службы дорожного движения и нахальных водителей иномарок, водитель торопился, как мог, но из-за пробок добрались только через полчаса. Во дворе Игорь приметил два джипа. Водителей в них не было, но возле подъезда прогуливался мужчина в черном костюме и черной рубашке. Он был бы похож на монаха бледностью лица и аскетичностью фигуры, если бы не гладко выбритое лицо. Внимательно посмотрев на Корсакова он вытащил мобильный телефон и, не таясь, доложил:

— Все в порядке, клиент один.

Игорь подавил в себе желание взять его за тоще горло и вытрясти нужные сведения — кто они и зачем он им понадобился, и вошел в подъезд.

В лифте, как обычно, пахло мочой, кнопки продавлены или оплавлены. Стены кабины расписаны лозунгами и жизненными наблюдениями доморощенных философов. Наблюдения, в основном, относились к сфере половой деятельности сексуальных меньшинств.

На пятом этаже возле лифта Корсакова ждали двое мужчин, как две капли похожие на оставшегося возле подъезда. Знакомая дверь была приоткрыта. Корсакова ввели внутрь, развернули лицом к двери и профессионально обыскали. Из маленькой комнаты слышался голос дочки — она читала кому-то вслух книжку. Кажется «Волшебника Изумрудного города».

Ирина сидела на кухне, перед ней стояла заполненная окурками пепельница, в руке дымилась сигарета. «Так и не бросила курить», — подумал Корсаков. Увидев Игоря, она вскочила, чуть не опрокинув стол, но под взглядами сопровождавших его мужчин опять упала на стул.

— Привет, — сказал Корсаков, — все будет нормально. С кем Катюшка? — он кивнул в сторону маленькой комнаты.

— С одним из этих… Она недавно читать научилась — их в детском саду учат, теперь всем демонстрирует. Что происходит, кто эти люди?

— Ира, все потом, — он окинул кухню взглядом: завядшие цветы на окне, грязная плита, гора посуды в мойке. Все как всегда.

Его провели в большую комнату. С дивана поднялся высокий мужчина в таком же черном костюме, как и у остальных, и рубашке со стоячим воротником. «Секта что ли какая-то?» — мелькнуло в голове у Игоря. Лицо у мужчины было запоминающееся: чуть волнистые черные волосы с пробивающейся сединой, короткий прямой нос. Тяжелый подбородок выдавал сильную волю. Из-под густых бровей смотрели, чуть прищурясь, черные глаза. Взгляд был скорее изучающий, чем враждебный.

— Здравствуйте, Игорь Алексеевич. Очень хорошо, что вы не нарушили нашу договоренность по поводу милиции, — сказал мужчина и Корсаков узнал голос, звучавший в телефонной трубке, — мы будем ждать вас внизу, у вас есть пять минут, — он направился к выходу, но остановился на полпути. — Кстати, чтобы не возникло желания каким-нибудь образом изменить положение дел — телефон отключен, возле лифта будут мои люди.

— Я не задержусь надолго, — кивнул Игорь.

Он закрыл за выходящими дверь. Из маленькой комнаты появилась Катюшка с книжкой в руке.

— Мам, он ушел. Кому я читать буду? — она, явно не узнавая посмотрела на Корсакова, потом личико ее прояснилось, — ой, папа! — уронив книжку, она с разбегу бросилась Корсакову на шею. — Ты надолго? Мама говорила, что ты в командировке. Ты уже приехал? Хочешь, я тебе читать буду, только ты не уезжай больше, ладно?

Корсаков прижал к себе дочку и почувствовал, как защипало глаза. Она потерлась щекой о его подбородок, чмокнула в щеку.

— Ты колючий, — сказала она, — пойдем, я тебе почитаю про волшебника Гудвина.

Игорь опустил ее на пол. Ирина стояла в дверях кухни и дымила очередной сигаретой.

— Катюша, иди посмотри телевизор, — сказал она, — нам с папой надо поговорить.

— Ну, мам!

— Иди я тебе сказала!

Катюшка надулась и пошла в большую комнату. Игорь проводил ее взглядом. Да, выросла дочка. Когда он уходил, она была совсем маленькая и не выговаривала букву "р", а теперь уже читать умеет. Игорь подобрал с пола книгу и вошел в кухню.

— Ты бы хоть в квартире не курила, — сказал Корсаков.

Ирина мгновенно ощетинилась.

— Нервы успокаиваю после того, как ты нас бросил.

— Целый год успокаиваешь? Ну и как, помогает?

— Нет! Как посмотрю на нее, на дочурку мою… — Ирина сделал вид, что голос ей изменяет, — растет, как трава придорожная…

— А ты на что?

— Ребенку нужен отец.

— Только тебе не нужен был муж.

— Не такой, как ты. Бросить меня с ребенком на руках! Мне, — она выделила голосом это слово, будто речь шла о наследнице британской короны, — мне пришлось пойти работать, а ее отдать в детский сад. Ты сам знаешь, какие дети там встречаются. С неуравновешенной психикой, из неблагополучных семей, наконец, просто дебилы! Ей только пять лет, а она уже такие слова знает, а ты…

— Не начинай все сначала, — поморщился Корсаков, — я ушел, оставив вам квартиру и все деньги, которые были…

— Думаешь я не знаю, сколько ты своей мазней зарабатываешь? Думаешь я не знаю, что ты все тратишь на водку и баб? Тебе всегда хотелось…

— Хватит, — рявкнул Корсаков, он почувствовал, как в груди закипает ярость. Нет, нельзя ввязываться в старый спор. Не при Катюшке, во всяком случае, — ты чек получила?

Ирина осеклась, загасила в пепельнице окурок и взяла из пачки новую сигарету.

— Откуда такие деньги? Ты что, банк ограбил? — спросила она.

— Тебе это важно? Картины продал. Все до одной. Не веришь — спроси у Жуковицкого.

— Так он и скажет, Жучила твой.

— Обналичь деньги сегодня же — завтра может быть поздно, открой на свое имя счет и увези Катюшку отсюда на время.

— Надолго?

— Не знаю, — раздраженно сказал Корсаков, — оставь адрес соседке, когда можно будет вернуться — я сообщу. С такими деньгами можешь забыть о работе.

— Спасибо, сама бы не додумалась. К тому же мне надо подлечить нервы.

«Нет, все-таки я правильно поступил, что ушел», — глядя на высокомерно глядевшую на него Ирину, подумал Корсаков.

— Сегодня же уезжайте, — сказал он.

— Уедем, уедем. Кто эти люди?

— Они больше не появятся, — ответил Корсаков, надеясь, что так и будет.

Из большой комнаты доносились стихотворные призывы применять исключительно новые прокладки, которые впитывают ведро жидкости, оставаясь при этом сухими. Корсаков заглянул в комнату. Катюшка лежала на диване на животе, подложив ладошки под голову и увлеченно смотрела рекламу. Захотелось присесть рядом, обнять ее, ощутить, как бьется ее маленькое сердце, почувствовать чистый запах ее волос.

Стараясь не греметь замком, Корсаков открыл входную дверь. Ирина наблюдала за ним из кухни.

— Можешь встречаться с ней раз в неделю, — сказала она, — но только трезвым, понял?

Игорь сжал до боли сжал зубы.

— Спасибо, дорогая. Скажи ей, что папу снова вызвали в командировку.

— Уж найду, что сказать. Но она растет и скоро мне придется сказать ей правду. Правду о том, что ты предпочел шлюх, проституток и всякую пьянь, вроде Лени-Шеста, а мы…

— До встречи на Канарах, дорогая, — сказал Корсаков, закрывая за собой дверь.

Возле лифта его поджидали двое. Он уже начал привыкать, что его сопровождают парами. Корсаков нажал кнопку вызова, взглянул на провожатых. Встретишь таких на улице — ничего плохого не подумаешь. Ну, в черных костюмах парни. Может они с похорон, вон и лица подобающие. Как в начале поминок, когда все еще трезвые, не рассказывают вполголоса анекдоты, не поют, сначала с надрывом, со слезой, а потом уже и с удалью, народные песни. «…в той степи-и глухой, за-амерзал ямщик!!!»

Джипы подогнали к подъезду. Мужчина, говоривший с Корсаковым, вопросительно посмотрел на него.

— Прошу прощения, — буркнул Игорь, — пришлось задержаться. Семейные неурядицы.

Мужчина кивнул и открыл перед Корсаковым заднюю дверцу. Сопровождающие его от лифта мужчины уселись с двух сторон, слегка сжав его плечами. Один из них достал из кармана черный шелковый платок, сложил его в несколько слоев и ловко завязал Корсакову глаза. Машина тронулась, в салоне было тихо. Провожатые молчали, двигатель работал чуть слышно. Игорь потянул носом. Пахло не то микстурой, не то ладаном. Он пошевелился.

— Закурить можно?

— Придется потерпеть, — голос был равнодушный, но чувствовалось, что его обладатель в дискуссии вступать не намерен.

После напряжения последних часов Корсаков почувствовал странную расслабленность — бесполезные метания закончились и впереди было что-то определенное: не было неизвестности, не было страхов… хотя нет, страх остался. Но теперь он принял конкретные формы и образы в виде людей, заставивших Корсакова сдаться.

Шелк на глазах был почти неосязаем и ему показалось, что все это уже происходило: так же везли его, завязав глаза, так же сидели рядом молчаливые спутники. Только было это очень давно. Так давно, что память сохранила лишь обрывки воспоминаний.

Он смотрел как бы со стороны на разворачивающееся действие, словно наблюдал из ложи за театральной постановкой. Вот его ведут с завязанными глазами по длинным коридорам. На нем белая рубашка с распахнутым воротом, руки связаны за спиной. В небольшой комнате с задрапированными черной материей стенами с глаз снимают повязку. На столе лежит череп, по стенам надписи: «Уходи, если тебя влечет пустое любопытство», «Не будь скрытным — мы прочтем все в глубине твоего сердца», «От тебя могут потребовать больших жертв, даже жизни, готов ли ты на это?». Что за бред: прочтем в сердце, готов ли отдать жизнь? И все же он ощущает, как начинает быстрее бежать кровь, словно вновь слышит свист пуль и звон клинков. Скука мирных дней, бессмысленные пьянки, смотры, парады… может хоть так удастся выбиться из череды тоскливых будней, обрести смысл существования?

Ему подают листок бумаги, перо, предлагают ответить на вопросы. Обязанности человека к Отечеству, к самому себе, к своим ближним? Ну что ж, его научили, что писать в ответах — извольте господа, если невозможно обойтись без этой театральщины. Снова завязывают глаза, куда-то ведут.

— Приведите его к «Востоку».

К востоку? Ах да, Восток у них — место, откуда исходит мудрость веков, или что-то в этом роде. И снова вопросы, и кто-то шепчет в ухо, что нужно отвечать. Холодная сталь упирается в грудь, острие прокалывает кожу. Бывало и хуже. Бывало, что не только шкуру, но и тело пробивала насквозь сталь или свинец.

— Ты жаждешь света и хочешь стать членом нашей ложи?

Откровенно говоря, мне все равно, но, почему бы не попробовать?

Левую руку окунают в воду, кто-то тычет в вену острием, по руке течет что-то теплое. Кровь? Нет, господа, я знаю, как стекает кровь и тело становится словно чужим. Ваши ужасы до ужаса театральны, уж простите за каламбур. Зачем мне это? Господи, что я здесь делаю?

Но вот повязка снята. Свечи, люди в темных одеждах поздравляют, жмут руку. Смешно… Лица серьезные, как у заговорщиков: Пестель, Каховский, Рылеев. Неужели я один такой — великовозрастный болван, попавшийся на эту удочку? Нет, вот там, у стены Волконский. Прячет лицо в тени. Что, князь, и вам захотелось разгорячить кровь если не в сражении, то принадлежностью к тайному обществу? Свобода, равенство, братство? Уроки, приобретенные у побежденных впрок не идут, вы не забыли? Или вы и впрямь метите в Наполеоны? А если впереди не скипетр, а виселицы и каторга? Многие ли из вас останутся верными клятве? Сомневаюсь…

— Выходите.

Корсаков не сразу понял, к кому обращаются, так как весь еще был среди ниспровергателей царских оков. Его взяли под локоть, помогли выйти из автомобиля. Вместе с провожатыми он поднялся по нескольким ступенькам. Пол дрогнул, на мгновение ушел из-под ног. Похожее ощущение Корсаков испытал в скоростном лифте на Останкинской башне. Леня, помнится, любил ресторан «Седьмое небо» и они были чуть ли не завсегдатаями этого заведения. А потом башня сгорела. Хорошо горела башня — Леня рассказывал, как привез раскладной пластиковый стол с зонтиком, стулья, купил выпивку и устроился с комфортом посмотреть, как горит чудо инженерной мысли. То ли он слишком картинно выпивал, то ли уже забыл, как гордилось старшее поколение москвичей Останкинской телебашней, но через пятнадцать минут его поколотили, сломали стол и стулья, а явившаяся на крики милиция забрала его в вытрезвитель, хотя напиться он еще не успел.

Несколько шагов вперед, хлопнула дверь, с глаз Корсакова сняли повязку и он, моргая, огляделся. «Все-таки они сектанты», — подумал он, не очень удивляясь обстановке. Видимо, был подготовлен постными лицами своих похитителей и их почти монашеским облачением к чему-то подобному.

Он стоял перед обширным столом, занимавшим треть кабинета. Стены были обшиты деревянными панелями, вдоль стен располагались книжные полки. Напольные канделябры, каждый на три свечи, освещали кабинет, оставляя в углах полумрак. Под высоким потолком, судя по отблескам света, угадывалась тяжелая хрустальная люстра. Было тихо, как в могиле, только потрескивание свечей нарушало эту загробную тишину. За столом, откинувшись на спинку кресла, сидел его новый знакомый — мужчина со значительным и волевым лицом. Слева от него стоял серебряный подсвечник. Приглядевшись, Корсаков узнал его — это был подсвечник из потайной комнаты, которую они с Трофимычем обнаружили в особняке на Арбате. Руки мужчины лежали на подлокотниках, а сам он, склонив голову, наблюдал за Корсаковым.

— Ну, и как впечатление? — спросил он.

— Впечатление такое, что мы в склепе, — ответил Корсаков, и опустился в кресло, стоявшее перед столом. «Немного нахальства не повредит, — подумал он, — хотели бы убить — уже убили бы».

Мужчина подался вперед и взял что-то со стола. Игорь разглядел футляр с картами Таро, который у него забрали еще в квартире Ирины. Тогда он не придал этому значения, теперь все выглядело совсем по-другому.

— Так вот зачем я вам был нужен, — сказал он. — Неужели эта колода настолько ценная, что стоит нескольких человеческих жизней?

— О стоимости подобных вещей могут судить лишь знающие их назначение, — мужчина поднял руку.

Из— за спины Корсакова возник слуга, а может охранник, с серебряным подносом в руках. На подносе одиноко возвышался пузатый бокал, на треть наполненный темной жидкостью.

— Прошу вас, — хозяин кабинета сделал приглашающий жест.

— Знаете, я как-то не испытываю жажды, — отказался Корсаков.

— Боитесь, что отравим? Ну, подумайте: нужна нам ваша смерть или нет?

Корсаков честно подумал и взял бокал.

— Не представляю, зачем вам все это нужно. У меня от происходящего ощущение плохого спектакля, — он поднял бокал, — ваше здоровье э-э… простите, не знаю, как вас величать.

— Ну, скажем, Иван Иванович, — усмехнулся мужчина.

— Банально.

— Тогда: Александр Сергеевич.

— Нескромно.

— Выбирайте сами, уважаемый Игорь Алексеевич, однако, не заставляйте меня ждать, — в голосе мужчины зазвучал металл, глаза впились в Корсакова.

Игорь вздрогнул, почувствовав, как мешаются в голове мысли, слабеет воля. Разозлившись, он сцепил зубы, прогоняя морок, качнул бокалом, приветствуя хозяина кабинета и, глядя ему в глаза выцедил напиток. Слуга услужливо подставил поднос. Демонстративно занюхав рукавом, Игорь брякнул бокал на поднос и полез в карман за сигаретами.

«Александр Сергеевич» криво усмехнулся, повел ладонью, отсылая слугу.

— Слушаюсь, магистр, — тихо сказал тот, склонившись в поклоне.

— Магистр? — Корсаков приподнял бровь.

— Так меня называют соратники.

— Средневековье какое-то, — хмыкнул Корсаков, сладко затягиваясь сигаретой и картинно выпуская дым к потолку. — Инквизиция возрождается, но тогда вы не Александр Сергеевич, а Торквемада, или Игнатий Лойола.

— Кажется, такое поведение называется нынче: «кинуть понт», да? — усмехнулся собеседник.

— Именно, — кивнул Корсаков.

— Вы узнали вкус напитка?

— Такое не забывается.

— Правильно, это тот самый коньяк, Игорь Алексеевич. С тех пор, как комнату замуровали, прошло ровно два века без десяти лет. Вы немного поторопили события, когда сломали стену — звезды займут требуемое положение только завтра в полночь. Особняк был куплен нами в ожидании положенного часа.

— Зачем тогда надо было нанимать нас ломать стены?

— Это не мы вас нанимали, уважаемый. Это, так сказать, конкурирующая организация. Увы, мы пустили дело на самотек, даже не оставили человека присматривать за домом, за что и поплатились. Они вас подставили, милейший Игорь Алексеевич.

— Надо было охрану нанять, — коньяк ударил в голову Корсакову, он осмотрелся в поисках пепельницы, не нашел и стряхнул пепел на пол.

— В охране не было необходимости.

— У вас там сигнализация, что ли, была?

— В некотором роде — да. Никто чужой открыть комнату не мог, — магистр замолчал, как бы давая Корсакову время обдумать его слова.

— Как видите — смогли. Я и Трофимыч… — Игорь осекся, уставившись на собеседника, — простите, что вы сказали?

— Чужой открыть комнату не смог бы. Да, да, Игорь Алексеевич. Вы — не чужой . И видимо у вас были свои мотивы, мне неведомые, если вы сломали печать раньше времени. А как только печать была сломана — мы об этом узнали.

— Свой — чужой… что, опознаватель, как в авиации? А мотивов у меня не было, обычное любопытство, — Корсаков закинул ногу на ногу, — что за мистические бредни вы мне рассказываете, милостивый государь.

— Не забывайте, где находитесь, господин Корсаков, — собеседник лишь немного повысил голос, но эхо его прокатилось меж стен, отражаясь от резных панелей, — у нас к вам еще много вопросов и будем мы говорить, как друзья, или в ином качестве, зависит от вас.

— Друзья? Вы зачем Трофимыча убили? — угрюмо спросил Корсаков, подавшись в кресле вперед, — чем он вам помешал?

— Вот он как раз был чужой , — отрезал магистр.

— А банкир?

— Тоже.

— Леонид Шестоперов?

— Это еще кто? — удивился собеседник.

— Художник. Ваши подручные его изуродовали.

— А-а, это с кем вы коньяк продавали. Нет, это не наша работа. Тут мы опоздали, не то… Кстати, ни банкир, ни ваш Трофимыч не знали ничего, о чем мы спрашивали. Они случайно прикоснулись к тайне. По вашей вине, между прочим. Пришлось подарить им покой.

— Надеюсь, меня вы избавите от такого подарка, — Корсакову вдруг показалось, что в комнате стало холодно. — А для чего вы устроили пожар в мастерской?

— Не много ли вопросов, Игорь Алексеевич? — снова усмехнулся собеседник, — впрочем, я понимаю ваше любопытство. Пожар устроили не мы. Человек, которому мы поручили купить у вас две картины, проявил излишнюю самостоятельность и чрезвычайную жадность. Видимо, он решил, что если мы платим за картины хорошие деньги, то кто-то заплатит больше. Уж не знаю почему, но не найдя нужных картин, он украл, что смог и устроил в вашем жилище пожар. Он ошибался — картины нужны нам не потому, что написаны вами, а из-за того, что на них изображено. Почти двести лет назад ваш предок неосторожно, сам того не ведая, наложил на свой род нечто вроде заклятья. Его потомки ощутили это на собственной судьбе, а в вас, уважаемый, заклятье проявилось наиболее неприемлемым для нас порядком. То, что вы изобразили на полотнах, это отголосок так называемых наведенных сновидений. Обычно они забываются, стоит человеку проснуться. Вы их понять не в состоянии, но сведущему человеку они кажут много. Непозволительно много. Скупщик картин был нами наказан за инициативу.

— Вечным покоем?

— Нет, вечными муками. Позвольте не пояснять, какими способами можно превратить человека в растение, оставив ему разум, чтобы до конца осознавать свое падение. Но среди украденных им картин мы не обнаружили нужные нам. Где они?

— В надежном месте, — мстительно сказал Корсаков.

— У нас есть их репродукции. Во время одного из ваших э-э… загулов, уж простите за такое выражение, наш человек сделал с картин копии, но нам хотелось бы иметь оригиналы. Вот, полюбуйтесь — он достал из стола фотографии и пустил их по столу в сторону Корсакова. Тот на них даже не взглянул, — вы понимаете эти знаки?

Корсаков опустил глаза и увидел увеличенный фрагмент картины «Знамение».

— Ни черта я не понимаю, — раздраженно сказал он, — написал что-то в полубреду. Что взбрело в голову, то и изобразил. Я даже не знаю, на каком это языке.

Магистр поднялся из кресла и, подойдя к полкам, достал увесистый фолиант. Вернувшись к столу, он раскрыл книгу и положил ее перед Корсаковым.

— Это не язык. Это, молодой человек, шифр тамплиеров. Текст, который вы изобразили на картине, представляет собой недостающую запись из блокнота человека высокого уровня посвящения. Сам текст является предсказанием всех существенных событий в России, начиная с тысяча восемьсот двенадцатого года по год нынешний. Запись была утрачена и мы не знали, по какому сценарию будут развиваться события, а следовательно не могли вмешаться. Человек, записавший эти знаки, по нашей терминологии назывался сдающим . Он был немолод, но вполне здоров и погиб случайно. Ни ученика, ни наследника, которому он передал бы свои знания, он не оставил. Только этим объясняются потрясения, обрушившиеся на страну. Самые могущественные люди, Высшие Посвященные, были слепы и бессильны, — в голосе магистра зазвучала неподдельная горечь.

— Но я-то в чем виноват? — спросил, невольно проникаясь состоянием собеседника, Корсаков.

— Вы конкретно ни в чем. Даже предок ваш, Алексей Васильевич Корсаков, тоже ни в чем не виноват. Разве что в излишнем стремлении проявить героические свойства своей натуры. Юности присуща тяга к подвигу. Его горячность стоила очень дорого, хотя без его вмешательства все стало бы еще хуже. Не подозревая, он оказал ордену услугу. Возможно, я как-нибудь расскажу вам подробности этой истории — она записана со слов присутствующего при тех событиях хорунжего Войска Донского Георгия Ивановича Головкова. Однако, вернемся к картине и к колоде карт. Да, да, Игорь Алексеевич, — утвердительно кивнул магистр, заметив недоуменный взгляд Корсакова, — карты Таро играют в нашей истории одну из центральных ролей. Таро Бафомета — одна из главных тайн истинного масонства. В мире существует лишь девять колод, изготовленных правильным способом. Два века Высшие Посвященные, правящие Россией, били лишены возможности выполнять собственные расклады и были вынуждены плестись в хвосте событий. Сдающий карты — человек с особым даром медиума и провидца. Он не только способен по картам предсказать будущее, но и структурировать ход событий. Иногда, угадав расклад, проведенный сдающим из противоборствующего ордена, он может переиграть, круто изменив предначертанное. Это — битва за Будущее, истинная астральная битва. А в мире профанов, на физическом плане, текут вследствие этой битвы реки крови. И вот мы лишились и сдающего и самих карт — где они были спрятаны, знал только сдающий . Подозреваю, что он хотел уберечь карты от превратностей войны, но судьба распорядилась иначе. В истории ордена было много драматических событий, но ни одно не сравниться по трагизму с ситуацией, возникшей осенью тысяча восемьсот двенадцатого года. Ни одно: ни узурпация власти Капетингами, ни истребление катаров, ни разгром тамплиеров…

Магистр поднял голову, и стал говорить, закрыв глаза, будто каждое слово было отпечатано в его сознании, как на вековых скрижалях. Голос его завораживал, заставлял видеть словно воочию историю возникновения ордена рыцарей храма.

По словам магистра выходило, что тайные знания достались тамплиерам от еще более древнего ордена катаров. Собственно это был даже не орден. А религиозное учение, ведущее свою историю чуть ли не с дохристианских времен и впитавшее в себя многие знания египетских жрецов, греческих оракулов, иудейских мистиков. Когда катары были уничтожены, они смогли сохранить основные реликвии. Их последний оплот, замок Монсегюр, почти год выдерживал осаду королевских войск. Когда же защищать крепость уже не было возможности, четверо Совершенных спустились ночью со стен крепости, стоявшей на скале. Они сохранили и передали рыцарям храма священные реликвии и тайные знания, с помощью которых тамплиеры вершили, и до сих пор вершат судьбы мира, оставаясь в тени.

Орден может менять названия, как случилось, когда Филипп Красивый в четырнадцатом веке уничтожил Орден Храма, но череда Великих Магистров не прервалась ни на мгновение и цели ордена остались прежними: борьба с темной сущностью, битва с навязанным человеку мировоззрением и ложной религией. Перед Корсаковым постепенно по-иному вставали события произошедшие с ним и многие исторические факты. Трудно сказать, что заставило его затаив дыхание слушать магистра: завораживающий голос, обстановка кабинета, а может, что-то было добавлено в коньяк. Поддавшись магическому голосу магистра Корсаков, казалось, оставил кабинет, окутанный полумраком и взлетел в невозможные выси, откуда смотрел на происходящее на Земле, не в силах вмешаться и с горечью осознавая свое бессилие. По словам магистра, услуга, оказанная Алексеем Корсаковым ордену, настолько велика, что милость Посвященных распространилась на его потомков.

Магистр углубился в историю ордена, приподнял завесу над его высшей тайной. Корсаков, считавший себя православным христианином, даже оторопел. Бог, говорил магистр, нависнув над креслом, в котором сидел Игорь, на самом деле проиграл битву Люциферу, падшему ангелу, бывшему ангелу света. Библия перевернула все с ног на голову и в следствии этого является «сатанинской книгой».

— Она написана отродьем, сделанным из глины и праха, а женщины созданы из ребер глиняных истуканов, — голос магистра давил, заставляя отбрасывать сомнения, проникал, казалось, в подсознание, изменяя устоявшиеся понятия, нарушая привычную суть вещей, замещая впитанное в кровь и плоть поколениями предков. — Адам и Ева были игрушками, глиняными болванчиками, сотворенными Богом ради потехи. Ради потехи он и приказал ангелам поклониться истуканам и Люцифер восстал, и низвергнут был Бог во тьму Космоса! А Люцифер накрыл Землю, сотворенную им, своим звездным плащом, дабы защитить от тлетворных флюидов, посылаемых Богом своим «избранникам», заселившим Землю, как тараканы. Они называют это благодатью, — воскликнул, воздевая руки магистр, — они мелочны, они завистливы, они трусливы! Они нарушили все заповеди, ими же придуманные. Они люто ненавидят детей Люцифера — гордых, свободных, мужественных, способных на творческий порыв и готовых сражаться до последней капли своей звездной крови хоть с самим господом, как сражались черные ангелы Люцифера! — магистр вытер рот платком, присел на край стола, — я немного разгорячился, но донести до вас суть проблемы иначе не получится. Так вот: карты Таро — проверенный и самый эффективный способ сношений человека с Повелителем. В этом их ценность и опасность. Люцифер способен выполнить любое пожелание своих детей, даже, если оно противоречит тому, что попросил другой орден. Побеждает тот, кто способен победить. Таков закон Люцифера, — магистр закончил монолог и, вроде бы даже обессиленный всплеском энергии, перебрался в кресло.

Корсаков долго молчал, пытаясь уместить в голове услышанное.

— Нелегко поверить в то, что вы говорите, — наконец сказал он.

— Никто и не требует от вас слепой веры в мои слова. Достаточно будет, если вы поверите в себя, Игорь Алексеевич.

— Не понимаю, о чем… — внезапно Корсаков опомнился: а почему это перед ним открывают такие тайны? — Вы не боитесь так откровенничать, Александр Сергеевич? — спросил он, — все-таки я не принадлежу к ордену.

Магистр молча открыл футляр с картами и бросил его на стол. Футляр был пуст.

— Карты пропали, Игорь Алексеевич.

— Но они были там еще сегодня утром!

— А вы заглядывали в футляр? — спросил магистр и Игорь вспомнил, что в последний раз он держал карты в подмосковном особняке, который реставрировал Воскобойников. — Здесь не показывают фокусы, — устало проговорил магистр, — хотя и умеют творить чудеса. Я раскрыл перед вами тайны ордена, чтобы вы поняли, насколько карты Таро важны для нас. Вы должны вернуть карты завтра до полуночи. Торопитесь! Если вы до срока не положите их на место, из бокала, как давеча коньяк, вы выпьете кровь родных и близких. Услуга, оказанная ордену вашим предком, не перевесит обладания Таро Бафомета.

— Черт бы вас побрал! — в сердцах воскликнул Корсаков, — где я буду ее искать? Спросите где карты у своих людей, которые пытались обворовать меня в метро, а потом, переодетые в милицейскую форму, хотели похитить.

— Это были не наши люди, — магистр исподлобья взглянул на Игоря, — вы сможете их описать?

— Одного смогу довольно точно: высокий, лет тридцати пяти, от левой брови вниз тянется небольшой шрам и глаз от этого слегка перекошен.

— Это не наш человек.

— Ваш, не ваш — мне без разницы! Еще меня преследовали на автомобиле «Опель» с затемненными стеклами, модель я затрудняюсь определить.

— Это не наша машина.

— А мне плевать! Я не желаю вступать в мистические разборки, — разозлился Корсаков, — я не просил меня привлекать в ваши игры и судьбы мира я решать не желаю. Почему бы вам самим, таким могущественным, не найти колоду? Погадайте на кофейной гуще или потаращитесь в хрустальный шарик. Если сами не можете, то я могу порекомендовать неплохую гадалку…

— Ваша гадалка едва не обрела способность общаться с потусторонним миром без посредников, — проскрипел магистр. Видно было, что он тоже вышел из себя, — и все благодаря вам. Поймите, мы не можем найти то, что потеряли вы! Увы, Игорь Алексеевич, нашего могущества едва хватит, чтобы защитить вас от тех, кто жаждет завладеть картами. Поверьте на слово, в эти дни погиб не один, чья жизнь во сто крат ценней жизней сотен глиняных истуканов. Идет битва, в которой победитель получит право владеть будущим. Слишком ценный приз, чтобы тратить время на выбор средств. Вам потребуются сила, мужество и вера. Если иссякнут силы, покинет мужество, бойтесь утратить веру. Без нее вы обречены.

Корсаков в отчаянии всплеснул руками.

— Но почему я?

— Никогда не задавайте этот вопрос. Особенно в таких делах. Клянусь, — магистр приподнял ладонь, будто и впрямь собирался давать клятву, — будь моя воля, я бы избавил вас от такого бремени и выбрал более подготовленного человека. Но, — он поднял палец, — чтобы изменить предначертанное требуется пролить реки крови, — магистр поднялся из кресла и выпрямился во весь рост. — Ступайте. Крылья Люцифера над вами!

Игорь не услышал, как вошли охранники. Его подняли из кресла, магистр взял со стола подсвечник, приподнял его и последнее, что увидел Корсаков перед тем, как ему завязали глаза — бронзовое изображение крылатого солнца за спиной у магистра.

Глава 10

Снова джип, только на этот раз рядом с Корсаковым был один охранник. «Доверять, что ли стали», — подумал Игорь. Машина кружила по городу, а он пытался по слабым звукам, доносившимся снаружи, определить, по каким улицам они едут. Но что можно определить по какофонии автомобильных сигналов, шелесту проезжающих рядом машин, изредка доносившимся голосам пешеходов. Все же у Корсакова создалось впечатление, что они если и не кружили вокруг одного района, то за город не выезжали наверняка.

Наконец джип остановился, с глаз Игоря сняли повязку. Охранник вышел из машины, распахнул перед Корсаковым дверь. Щурясь на заливающий улицы свет фонарей, он выбрался из джипа. Его высадили на Страстном бульваре, позади кинотеатра «Пушкинский». Возможно это было сделано специально, чтобы показать, что они знали, откуда он звонил на квартиру бывшей жены. Охранник, даже не взглянув на Корсакова, сел в машину и джип укатил по направлению к Петровке.

Игорь посмотрел на часы, было половина десятого вечера. Итак, у него есть чуть больше суток, чтобы отыскать карты Таро, а потом… что случится потом, лучше не думать. Подумать надо, где он мог потерять колоду, или где ее могли позаимствовать.

Корсаков спустился по бульвару, купил в летнем кафе бутылку пива и устроился на скамейке в конце бульвара, наискосок от Литературного музея. После сырой и холодной погоды последних дней вечер казался на удивление теплым. На соседних скамейках шумно гуляли студенты Авиационного технологического института, находившегося неподалеку, но Корсаков сидел один, чему был очень рад. Столько обрушилось на голову в последние часы, что надо было разложить все по полочкам. Если раньше он мог при возникновении каких-то проблем для начала хорошенько выпить, чтобы, как говорил Леня: смыть шлаки мыслей и оставить зерно сути, то теперь пьянствовать просто не было времени. Да и не хотелось ему напиваться. В ушах все еще звучал низкий голос магистра, рассказывающий о Боге, о Люцифере и его детях. Дочка, наверное, проплакала весь день, когда обнаружила, что папа опять уехал в командировку. И где-то в морге лежал Трофимыч с перерезанным горлом, убитый банкир со своей взбалмошной подругой, а где-то заживо гнил Жучила. Говорили ему: жадность фраера погубит, так он смеялся — сами вы фраера, а я бизнесмен. Вот и досмеялся. А когда все закончится, надо будет узнать, в какой больнице лежит Леня-Шест и навестить. Только без водки: фрукты, сок, ну, пиво. Нет, пива тоже не надо…

Корсаков обнаружил, что бутылка опустела, выбросил ее в урну и, купив еще одну, вновь присел на скамейку. По площади Петровских ворот крутились машины: одни сворачивали к Тверской, другие летели дальше, к Каретному Ряду, подгоняемые мигающими глазами светофоров. Живут же люди, позавидовал он. Учатся в институтах, охмуряют однокурсниц, едут в кино или в ресторан и не подозревают, что Бог давным-давно проиграл битву за умы и души людские Люциферу, а сами они — дети глиняных болванчиков, сотворенных забавы ради.

Где он мог потерять карты? Причем вот что странно: если бы потерял, то наверное уж вместе с футляром. Корсаков вспомнил, как раскладывал карты на столе у камина в гостях у Воскобойникова. Собрал он их потом, после того, как привидилась ему Анна Александровна из девятнадцатого века, или не собрал? Футляр был в кармане, когда он приехал в Москву. Потом: Арбат, встреча с участковым, бегство по переулкам. Опять же — мог выронить, пока прыгал через кусты и метался по подворотням, но только вместе с футляром. Затем — Анюта… Корсаков почувствовал теплоту в груди. Все-таки приворожила его девчонка. Он вспомнил проведенную с девушкой ночь и поспешно хлебнул пива, чтобы успокоиться. А мы еще ничего! Еще кое-что можем, а опыта нам не занимать…

— Позвольте присесть?

Откуда она возникла, эта тетка? Чуть склонив в сторону голову, на Корсакова искоса, как воробей на хлебную корку, смотрела женщина лет сорока в вязаной кофте, в очках, с матерчатой сумкой в руке. Волосы неопределенного цвета были стянуты в узел на затылке, тонкие губы поджаты. Какая-нибудь старая дева: всю жизнь преподавала математику в школе или в институте, привыкла общаться с учениками строго даже на переменах и перенесла опыт этого общения в жизнь. Так и есть — кольцо на руке отсутствует. Типичная старая дева: «я всю жизнь посвятила своим ученикам!», а на самом деле ты просто сбежала от жизни, закрывшись учебниками.

— Прошу вас, — Корсаков немного подвинулся, хотя места на скамейке было достаточно.

Женщина провела пальцем по скамейке, проверяя чистоту, поморщилась и, даже с некоторой элегантностью, уселась: повернулась спиной к скамье, чуть наклонилась вперед, опустила на скамейку костлявый зад и только после этого выпрямилась и откинулась на спинку. Корсаков, посмотрев короткую пантомиму, кивнул одобряя и глотнул пивка. Да, так изящно присесть не каждый сможет — достигается многолетними упражнениями.

В руках у женщины возник клубок шерсти, кусок связанной то ли кофты, то ли шарфа, из сумки вынырнули длинные блестящие спицы. Женщина пересчитала что-то в своем вязании, задумалась на мгновение и погрузилась в работу. Спицы замелькали, как шпаги в руках дуэлянтов. Они были потолще спиц, какие когда-либо видел Корсаков и позванивали звонче, чем следовало алюминиевым спицам. Женщина снова покосилась на Игоря.

— Что вы так смотрите, молодой человек?

Корсаков повернулся к ней вполоборота, закинул одну руку на спинку скамьи.

— Приятно видеть, как человек профессионально занимается любимым делом.

— Работа, доведенная до совершенства, становится искусством, — несколько туманно заметила женщина.

Спицы мелькали, сталкивались, звенели в ее руках. Корсаков вспомнил свои занятия фехтованием в спортклубе ЦСКА — увлекся, когда посмотрел фильм «Три мушкетера», но надолго его не хватило — всего год проходил и бросил. Тренер очень огорчился, даже к родителям приходил. Видно, разглядел он в Корсакове задатки будущего д'Артаньяна, но самого Игоря в то время уже интересовали девчонки и вольная жизнь, а в спортзале ведь приходилось работать до седьмого пота. Пацан был, дурак.

Спицы в руках старой девы сплетались, будто шпаги, отталкивались, снова сплетались. «Имею честь вызвать вас, мсье! — К вашим услугам, шевалье!» Выпад, защита; ангаже — аппель, батман. Туше! «Шпаги в ножны, господа, сюда идут гвардейцы кардинала».

В игре спиц было что-то магическое, завораживающее. В глазах зарябило, в горле почему-то стало сухо. Корсаков поднес к губам бутылку.

Женщина забормотала что-то, видимо, считала петли. Корсаков поневоле прислушался. Слова были какие-то странные: то певучие, состоящие, казалось, из одних гласных, то отрывистые и резкие, как воинские команды. Пиво вдруг словно превратилось в лед и встало поперек горла, Корсаков судорожно втянул носом воздух и его парализовал страх — дыхание сбилось, будто кто-то поставил заслонку на пути воздуха к легким. Он хотел поднести руку к горлу и с ужасом почувствовал, что не может этого сделать — рука была, будто чужая. Звуки пропали и в ушах раздавались только собственные жалкие всхлипы — Корсаков задыхался, пытаясь сделать хоть один вдох.

Краем глаза он заметил, как женщина прекратила работу, быстро огляделась — казалось, голова ее провернулась вокруг свей оси на триста шестьдесят градусов. Вязание упало на колени, покрытые серой юбкой, левая рука вырвала из сплетения нитей спицу. Женщина широко размахнулась. Корсаков захрипел — спица летела ему прямо в сердце. Трехгранное, как штык трехлинейки острие горело нестерпимым светом.

Издав хриплый крик, он сумел отпрянуть. Спица с глухим звуком вошла в спинку скамьи, пригвоздив полу его распахнутой куртки. Женщина зашипела, как растревоженная гадюка, лицо ее странно преобразилось: глаза, окруженные покрасневшими веками, словно остекленели, губы поползли в стороны, обнажая клыкастые зубы, кожа на лице взялась морщинами. Это было настолько страшно, что Корсаков смог сбросить оцепенение. Он наотмашь, почти не видя куда, ударил женщину пивной бутылкой и рванулся со скамьи в сторону. Спица удержала его, затрещала кожа на куртке. Удар пришелся женщине в висок, она с хрипом откинулась на спину. Лицо ее стремительно теряло человеческие черты, превращаясь в оскаленную морду ящерицы: сгладился подбородок, на месте носа возникли черные провалы ноздрей, между мелких зубов бился раздвоенный язык.

Корсаков сорвался, наконец, со спицы, торчавшей из спинки скамьи и вскочил на ноги. Вернее, попытался вскочить, но только свалился на землю — ноги не держали его. Женщина стала подниматься, вперив в него жуткий взгляд почти лишенных век глаз. Отчаянным усилием он поднялся и бросился бежать через площадь. Ноги заплетались, словно Корсаков год пролежал в гипсе и разучился не только бегать, но и ходить.

Завизжали тормоза. Чудом увернувшись от удара, Игорь достиг тротуара, оглянулся. Существо, недавно бывшее женщиной, неслось за ним. Нити из размотавшегося клубка тянулись за ней, как леска за уходящей от рыбака щукой, шерстяная кофта летела за спиной, как полы плаща. Освещенная резким светом уличных фонарей уродливая морда истекала слизью, горели желтые глаза, не выпускавшие добычу из вида.

Вылетевший со стороны Петровского бульвара джип ударил ее справа, подбросил тело. Корсаков зажмурился, в уши ударил визг, грохот металла, нечеловеческий вой. Взлетевшее в воздух тело рухнуло на асфальт тряпичной куклой, к ногам Корсакова отлетел ботинок, сброшенный с ноги ударом. На его глазах пассажирская «Газель» накатила на лежащее на мостовой тело, хрустнули кости… «Газель» встала, из кабины выскочил водитель, нагнулся, заглядывая под кузов. На месте сбитого тела остался ком одежды из-под которого растекалась черная липкая лужа. Самого тела под колесами не было.

Сглотнув комок, застрявший в глотке, Корсаков быстрым шагом поспешил оставить место происшествия. Перед зданием МУРа он чуть было не свернул направо, к приемной. Может зайти? Так мол, и так, граждане сыщики, напала на меня тощая тетка, которая потом превратилась в ящерицу, а послал ее тайный орден, а тамплиеры требуют от меня колоду карт, а Люцифер до сих пор делит и никак не поделит Землю с Господом Богом… И завернут граждане сыщики руки мне, и сдадут, куда надо… А там оденут в удобную рубашку, рукава у которой на спине завязываются и поселят в комнату с мягкими стенами.

«Нет уж, лучше сам разберусь», — решил Корсаков, сворачивая на Большой Каретный. Его трясло — превращение старой девы в чудовище! От такого можно и вообще с ума сойти. Вдобавок, чуть не зарезала, сука. Корсаков представил хронику происшествий в газетах: «Некогда известный художник Игорь Корсаков зарезан напротив знаменитого здания Московского Уголовного Розыска на Петровке, тридцать восемь», «Спившийся художник, промышлявший в последнее время на Арбате, пал жертвой бандитской разборки». Да, джип, сбивший бестию, оказался на площади на удивление вовремя — убежать Корсаков вряд ли смог бы, а эта зараза управилась бы с ним и без спицы. Детали происшествия стали постепенно образовывать целостную картину и Игорь с содроганием вспомнил когтистые, протянутые к нему лапы и слюну, капавшую с клыков. Может, это лишь воображение играло с ним шутки, но сейчас он видел все это, как наяву. Занятый переживаниями Игорь шел, не замечая ничего вокруг.

— Эй, мужик!

Корсаков оглянулся, и — вовремя. По Каретному на него летела черная иномарка, которая гоняла его по Арбату. Машина была уже в нескольких метрах — видимо, его преследовали от Страстного и сейчас, выбрав удобный момент хотели завершить начатое.

Ноги будто вросли в асфальт, он уже различал мельчайшую деталь на радиаторе автомобиля, круг на капоте — эмблему фирмы «Опель», даже, казалось, видел за тонированным стеклом пригнувшегося к рулю водителя.

Сильная рука сгребла его за воротник и рванула назад, на тротуар. Автомобиль повернул следом, ударился колесами в бордюр, его отбросило на проезжую часть улицы. Вихляя из стороны в сторону, «Опель» умчался в сторону Садового кольца.

Корсаков, сидя на асфальте, оглянулся на своего спасителя. Молодой парень в пятнистой армейской куртке, джинсах и высоких ботинках на шнуровке, покрутил головой.

— Ты что, лишнего принял, мужик? — спросил он, — а если бы меня рядом не оказалось?

Игорь тяжело поднялся на ноги, похлопал по куртке, отряхиваясь.

— Спасибо, друг. Загляделся я, а тут… гоняют, как сумасшедшие, понакупили иномарок, мать их, — он вытащил сигареты, нашарил в кармане зажигалку.

— Гоняют, говоришь? — переспросил парень, — нет, это не случайность — я все видел. Он ехал не быстро, едва тащился, а когда ты улицу переходить стал — рванул с места, как ракета. Может, ты кому дорогу перешел?

— Вряд ли, — нехотя отозвался Игорь, — ладно, спасибо еще раз, друг, — он пожал парню руку и, оглядевшись, перешел на другую сторону улицы.

На Садовом кольце он поднял руку, решив, что ходить пешком вряд ли безопасней. Как всегда первым рядом затормозил частник — хоть такси и встречались на улицах, народ предпочитал частный извоз: и платить меньше, и повезут, куда скажешь.

— На Савеловский вокзал, — попросил Корсаков.

Водитель «восьмерки» оказался молчуном — только раз открыл рот, чтобы обложить ГИБДДешника, стоявшего возле поворота с Садового кольца на Долгоруковскую улицу.

— Так и секут, где кусок урвать! Не кормят их, что ли, или зарплату не выдают.

— Есть такие: сколько не дай — все мало, — поддержал Корсаков.

Они миновали метро Менделеевская, постояли на светофоре перед Палихой. Машина шла во втором ряду, впереди показалась эстакада над Савеловским вокзалом. Внезапно Игорь заметил краем глаза движение справа — из переулка вырвался уже знакомый ему «Опель». Он явно шел на таран прибавляя и прибавляя газу. Водитель Корсакова сдавленно выругался, вывернул руль, пытаясь уйти от удара. Сзади, ревя мощным двигателем, вылетел джип и, прикрывая «восьмерку», на полной скорости врубился в «Опель». Раздался мощный удар. Джип подпрыгнул, «Опель», едва не опрокинулся. Под скрежет металла машины протащило несколько метров. Автомобиль, в котором ехал Корсаков, тоже встал, развернувшись посредине дороги.

Белый, как мел водитель тыкал рукой в направлении сцепившихся автомобилей.

— Видал? Видал? Чего делают, уроды!

Из «Опеля» выскочили двое, из джипа им навстречу выскользнули мужчины в темных костюмах и застегнутых под горло рубашках. Корсаков узнал людей магистра.

— Давай отсюда, — скомандовал он, — не видишь — разборки начинаются.

Выскочившие из иномарок уже сцепились в схватке, над головами взметнулась бейсбольная бита, Корсакову даже показалось, что он увидел блеск меча. Частник со скрежетом воткнул передачу, круто вывернул руль и дал газу. До вокзала было не более полукилометра.

Помятуя о перепалке с контролершей, Корсаков купил билет и прошел на платформу. Электричка должна была подойти через пять минут. Народу на платформе было немного: бабульки, ехавшие с рынка с пустыми корзинами и несколько рыбаков с рюкзаками и удочками в чехлах — приближался нерест плотвы в Подмосковных водоемах и любители рыбалки уже потянулись за город в надежде на рыбацкое счастье. Небо заволокло рваными облаками, ветер гнал по перрону пыль. Подошла электричка, Корсаков отыскал вагон, где было побольше пассажиров — может при людях не посмеют напасть?

Солнце давно село, а после Лобни за окном воцарилась почти сплошная темнота, изредка разбавленная огнями деревень и придорожных поселков. Рыбаки выпивали и закусывали, резались в карты, бабульки обсуждали торговлю, засилье «лиц кавказской национальности» и произвол милиции.

Корсаков то дремал, привалившись головой к стеклу, то, вздрагивая, просыпался, озираясь — вязальщица со Страстного бульвара, стоило ему закрыть глаза, снова бросалась на него, норовя вцепится в шею зубами.

От Икши до Яхромы поезд следовал без остановки. Уже проехали платформу «Турист», до Яхромы оставалось совсем немного, когда Корсакова будто кто-то толкнул. Он открыл глаза. Из тамбура на него смотрел мужчина. С виду обычный горожанин, едущий на приусадебный участок. Встретив взгляд Корсакова, он, не мешкая, открыл дверь в вагон и пошел между рядами, глядя прямо ему в лицо. Рука его скользнула под куртку. Корсаков приготовился защищаться — бежать было некуда. С противоположной стороны вагона навстречу идущему к Игорю мужчине прошел рыбак с рюкзаком и притороченной к нему удочкой. Они столкнулись за два сиденья до того места, где сидел Игорь. Рыбак подался в сторону, извинился и прошел дальше, а мужчина удивленно посмотрел ему вслед, потом наклонил голову уставившись вниз и внезапно повалился на спину, рухнув в проход между сидений.

— Во набрался, бедолага, — прокомментировал один из рыбаков, — даже до реки не доехал.

Корсаков привстал, посмотрел на мужчину. То, что он увидел, заставило его вскочить и почти бегом покинуть вагон — в груди у мужчины торчал узкий нож с рукоятью в виде креста.

Показалась платформа, электричка стала притормаживать. В вагоне послышались удивленные возгласы, потом тонко, на одной ноте завизжала женщина. Двери открылись, Корсаков выскочил из вагона и бросился к привокзальной площади.

Редкие пассажиры, сошедшие в Яхроме, тянулись к автобусу. На площади горело лишь два-три фонаря и то вполнакала, и ярко освещенный автобус напоминал аквариум, а пассажиры в салоне были похожи на сонных рыб, таращившихся из-за стекла. Корсаков спросил, куда идет автобус.

— Кромино — Курово — Ильинское, — буркнул водитель.

— А до Ольгово как добраться? — спросил Корсаков.

— Частника лови, может и повезет. А нет, так до утра ждать придется. Больше автобусов сегодня не будет.

Корсаков выругался — ночевать под открытым небом не хотелось. В это время кто-то тронул его за плечо. Молодой парень в спортивном костюме смотрел на него, подбрасывая в руке ключи от автомобиля.

— Куда едем?

— В Ольгово.

— Двести, — коротко сказал парень, сплевывая на асфальт шелуху от семечек.

— У тебя что, лимузин? Вчера меня за стольник подбросили.

— Так это вчера, — пожал плечами парень, — к тому же мне в другую сторону.

— Ладно, сто пятьдесят.

— Годится, — кивнул парень, — пойдем.

Электричка все еще стояла возле платформы. Мимо вагонов, от головы поезда, бежал милиционер. Возле вагона, где ехал Корсаков, собралась небольшая толпа. Парень, который согласился подвезти Игоря, приостановился, вытянул шею.

— Чего это там? Под колеса, что ли, попал кто? — он повернулся к Корсакову, — пойдем, глянем?

— Командир, я и так опаздываю. Поехали.

Парень с сожалением взглянул в сторону толпы и зашагал дальше. Ездил он на «УАЗике», который притулился под тусклым фонарем за закрытым газетным киоском. Вид у машины был сильно помятый, вместо одного стекла в окно был вставлен лист фанеры.

— Ты не смотри, что вид не очень, — сказал парень, заметив скептический взгляд Корсакова, — зверь машина. Четыре ведущих — по любой дороге пройдет, — добавил он, взбираясь на водительское сиденье. Перегнувшись через двигатель, открыл соседнюю дверь, — залезай. Там в ногах бидон с брагой, ты поаккуратней.

— А чего с собой возишь? — Корсаков с трудом поместился в кабине.

— А дома брательник сожрет — сколько раз уже было. Ставим брагу, я на работу, а он выждет день два и давай прикладываться, а водой доливает. В прошлый раз две недели стояла — не бродит и все тут. Я бидон открыл, а там уже вода одна, — парень включил зажигание, — с тех пор с собой вожу. Неделю уже вожу — быстрее дойдет. От движка тепло и трясет опять таки.

Двигатель чихал, стартер крутил вхолостую, парень терзал подсос, давил педаль газа. Наконец мотор завелся, машина затряслась.

— Поехали, — весело крикнул парень, перекрывая шум и лихо вырулил с площади.

В машине резко пахло дикой смесью запахов: бензином, навозом, застарелым табачным перегаром и все это покрывал кислый запах браги. Корсаков оглянулся в салон. По полу, шелухе подсолнечника, перекатывались пустые бутылки, сиденья на креслах были когда-то кожаные, но теперь пестрели заплатами, из спинок торчал поролон.

— Механиков по полям развожу, — сказал водитель, — техника как встанет, то комбайн, то трактор, а мастерская одна. Вот и мотаюсь по всему району. А вечером здесь халтурю.

Он оказался словоохотливым парнем — видно соскучился в ожидании пассажиров, и вывалил на Корсакова все местные новости: о пропойце-брательнике, о президенте, который по зиме неподалеку катается на лыжах, и о каком-то сумасшедшем голландце, который два года назад купил здесь землю. Народ поначалу смеялся, а как стал голландец рекордные урожаи картофеля собирать — задумались. Кто хвалит, кто ругается. Как же: землю иностранцам продавать начали. Нанял голландец работников, платит большие деньги, правда и работать приходится за совесть, а уже отвыкли.

— А самое главное — пить не дает, стервец! У нас как привыкли: перекур — стакан, поломка — два стакана. А этот живоглот как запах учует, так — расчет. Кровопийца, одним словом. Но картошка у него во, — парень бросил руль и развел руки, — не картошка, а свиная голова. Белая, рассыпчатая.

Корсаков представил рассыпчатую свиную голову и понимающе кивнул — да, мол, это впечатляет. Так и ехали: парень трещал без умолку, а Корсаков сочувственно кивал, отделываясь междометиями.

Перед машиной бежали круги света, выхватывали из темноты придорожные кусты. Встречных машин не было, слева над дорогой ныряла в облаках луна, плескалась в бидоне брага. Игорь заметил, что они свернули с асфальта на грунтовку и вопросительно взглянул на водителя.

— Срежем тут, — сказал парень, — по шоссе семь километров крюк. Я же говорю: машина — зверь.

«УАЗик» покачивался, как лодка в море. Дорога была сухая, высокая трава склонялась под тяжестью росы. Корсаков приоткрыл окно, свежий аромат земли и молодой травы заглушил запахи браги и бензина, царившие в салоне. Эх, бросить все, уехать в деревню? И не в Подмосковье, а в глушь! Разобраться с этой чертовщиной, с магистром, тамплиерами, орденами средневековыми и уехать! Чтобы верст на сто вокруг никого. Писать пейзажи, ходить босиком по траве, пить парное молоко. Анюту с собой взять, пока папашка совсем ее не испортил. Заставить огород полоть, за курами ходить… нет, не получится. Сам же сбежишь от такой жизни через месяц, если не через неделю. Захватил тебя город, влез в душу, корни пустил, намертво врос ты в асфальт. По-другому жить уже не получится. Корсаков усмехнулся своим мыслям: надо же придумать — Анюта за курами ходить будет, огород полоть! Да она курицу только в виде жареных ножек видела.

Машина стала сбавлять скорость и Корсаков вдруг понял, что довольно давно не слышит голоса водителя. Он взглянул на парня. Тот сидел, вцепившись в руль так, что побелели пальцы, уставившись остановившимся взглядом в ветровое стекло.

— Эй, командир, ты живой? — спросил Корсаков.

Парень даже глазом не повел в сторону пассажира. «УАЗик» тяжело поднялся на пригорок, перевалил гребень и покатился под гору. Корсаков, выругавшись, перехватил руль, попробовал оторвать пальцы водителя от баранки, но они были словно сведены, намертво вцепившись в рулевое колесо. Кое-как направляя машину, Корсаков сумел не позволить ей скатиться в кювет. В низине машина остановилась, мотор заглох и сразу навалилась тишина, нарушаемая лишь плеском ручья где-то поблизости. Игорь еще раз попробовал растолкать водителя, но тот был в каком-то странном ступоре. Чертовщина продолжалась.

Корсаков открыл дверь и выпрыгнул из кабины. Ноги по щиколотку погрузились в жидкую грязь. Выругавшись, Игорь выбрался на траву. Облака странным образом разбежались, луна висела прямо над головой в туманном ореоле. Густой орешник, росший в низине, выше по склону переходил в ольховник, дальше виднелись зубчатые силуэты елей. Стараясь выбирать места посуше, Корсаков добрался до кабины, пошарил в бардачке. Как он и надеялся, там оказалась карта района. Замызганная, порвавшаяся на сгибах, но все-таки дававшая представление о местности. Игорь взглянул на водителя: брать его с собой или здесь оставить? Парень был дородный с солидным брюшком. Под центнер будет… как его тащить? Ладно, волков тут нет, очухается — сам выберется.

Игорь сунул карту в карман и стал подниматься по клону вдоль дороги. Трава была скользкая, несколько раз он упал на колени. Джинсы намокли, руки были в грязи.

Добравшись до вершины он выпрямился, тяжело дыша. Лежавшая перед ним холмистая равнина будто купалась в лунном свете. Поля, перемежающиеся островами леса, были похожи на лоскутное одеяло. Странно, когда он ехал к Пашке в прошлый раз, что-то не заметно было никаких лесов. Тем более ельников. Будто в тайгу попал. Впрочем, во-он там огоньки светятся. Корсаков развернул карту и попытался в неверном свете луны разобрать, куда же его занесло. Грунтовка сворачивала в сторону и, ныряя по холмам, терялась вдалеке. Так, огоньки, это, похоже, и есть Ольговка. А особняк, который Пашка реставрирует, стоит на краю деревни, возле развалин церкви. Будто подтверждая его мысли далекий удар колокола разорвал ночную тишину. Это что же, уже и колокол успели на купол взгромоздить? Да там и купола, практически не было! Однако звук донесся от поселка и Корсаков, больше не раздумывая, направился в сторону огней.

Впереди лежало распаханное поле, примыкавшее к лесу. Увязнув в пашне, Корсаков добрался до опушки. Луна скрылась за деревьями и стало совсем темно. Ночной холод пробрался под куртку, в промокших кроссовках хлюпало. То и дело отводя от лица невидимые в сумраке ветки, Игорь пошел вдоль опушки. Чавкала под ногами земля, по лицу скользили листья и паутина. Несколько раз ему показалось, что он слышит отдаленное ржание. Может, конюшня недалеко? Или ферма? Вот, даже топот копыт стал слышен. Лязг и топот. Кто-то ночью выехал на конную прогулку? Какая разница, лишь бы указали правильное направление. Корсаков ускорил шаги, почти побежал на звук. Лес кончился, впереди, за нераспаханным клочком земли, был еще один перелесок. Звуки явно доносились оттуда. Корсаков направился через поле, путаясь в мокрой траве, достигавшей колен.

Когда до деревьев оставалось метров тридцать ему почудилось какое-то движение, отблеск лунного света впереди. Нерешительно остановившись, он попытался разглядеть, что это, и вдруг ощутил, как волосы зашевелились на голове — из перелеска выехал всадник на коне. В тени деревьев он казался огромным черным силуэтом, но не это напугало Корсакова. И всадник, и конь были с ног до головы закованы в доспехи, даже морда коня была прикрыта подобием шлема и только черные глаза горели в его прорезях. Увидев Корсакова, всадник издал воинственный клич, опустил копье с трепетавшим раздвоенным флажком на острие, и послал коня в галоп.

Картина была настолько нереальна, что Корсаков замер, как парализованный. Он чувствовал, как содрогается земля под тяжелым скоком рыцарского коня, видел, как из ноздрей коня вылетают струйки пара, слышал его мощное дыхание, но никак не мог поверить, что все происходит наяву, что это не кошмарный сон, из которого можно вырваться, стоит только проснуться.

Рыцарь явно собирался проткнуть его, насадив на копье, как бабочку, а Игорь все никак не мог выйти из оцепенения. Бег коня все убыстрялся, летела из-под копыт черная земля, горел в лунном свете стальной наконечник копья и, несмотря на фантастичность происходящего, Корсаков вдруг понял, что если будут стоять вот так, как истукан, то через считанные секунды копье пробьет ему грудную клетку, разорвет сердце и на этом все закончится: непутевая жизнь, пьянки, случайные связи… Анюта! А как же она? Ведь он только-только встретил что-то действительно важное, без чего жизнь казалась теперь пустой забавой, достойной только глиняных болванчиков, пляшущих, веселящихся, спаривающихся, грустящих и умирающих наконец по указке кого-то неведомого.

Корсаков оглянулся. Нет, обратно до леса не успеть. Что если подпустить поближе и рвануть в сторону? Или бросится под копыта коня? Или…

Сквозь звон доспехов и перестук копыт донесся звонкий отрывистый звук, будто где-то в лесу, за спиной Корсакова, лопнула басовая струна. Что-то ударило всадника в грудь и на панцире расцвело белое оперение толстой стрелы. Снова звон струны и новый цветок расцвел на решетке забрала. Рыцарь глухо вскрикнул и опрокинулся на спину, падая на круп коня. Всхрапнувший конь сбился с галопа, тяжесть седока повела его в сторону и он, храпя, пронесся на расстоянии метра от Корсакова, обдав того клочьями пены и запахом пота.

Корсаков ощутил, как из тела словно вытащили стержень — его вдруг ударила крупная дрожь. Ноги покосились и он рухнул на колени. Рвотные позывы сотрясли тело. Во рту появился привкус желчи, он сплюнул густую слюну, помотал головой, приходя в себя. Топот копыт становился все глуше и внезапно исчез совсем. Корсаков поднял голову. Конь, тащивший на себе тело рыцаря, таял в свете луны, как клуб дыма под порывом ветра.

Помогая себе руками, Корсаков поднялся на ноги и, шатаясь, побежал к далеким огонькам, уже не выбирая, что под ногами: пашня или некошеное поле.

Ноги вязли в распаханной земле, или путались в траве. Он падал, поднимался и, не отводя взгляда от далеких огней, бежал к ним, как стремится застигнутое штормом судно к спасительному огню маяка. Легкие горели, глаза заливал пот, он смахивал его рукавом, оглядывался, все еще не веря, что страшный всадник исчез. В очередной раз он оглянулся перед тем, как вломиться в кусты, нога встретила пустоту и он покатился вниз по склону оврага, стараясь закрыть лицо от хлеставших по нему веток.

Корсаков лежал лицом вверх на дне распадка. По земле стелился туман, он смотрел на мутные звезды, на луну, окруженную ореолом. Голова кружилась, вновь дали знать о себе ребра, поврежденные охранниками Анютиного папаши. Он пошарил вокруг, пальцы проваливались в мокрые прошлогодние листья, полусгнившие, источавшие горький аромат.

Чего же это я так перепугался? Ведь все обошлось. Корсаков старался не думать о том, что напугал его не сам всадник в средневековых доспехах, не появление рыцаря на боевом коне в пятидесяти километрах от Москвы в двадцатом веке, а то, что рыцарь ждал именно его, Игоря Корсакова. Ждал, затаившись в лесу и хотел убить. Именно убить, а не просто напугать или взять в плен.

Игорь попытался вспомнить свое состояние, когда он допился до белой горячки. Тогда ему тоже мерещились и люди, и животные. Они были вполне натуральные, даже разговаривали с ним, но внезапно исчезали, или переносились с места на место, стоило ему на мгновение отвернуться. Сейчас было не так: мало того, что он видел всадника, он еще и слышал звон доспехов, топот коня, и даже чувствовал запах конского пота. Когда конь, роняя пену, пронесся мимо, он явственно ощутил на лице брызги и комочки земли, поднятые копытами. Или я не все знаю о делириум тременс, или все происходит наяву, решил Корсаков. Но тогда объяснений этому не может быть, потому что этого не может быть никогда,

Страх потихоньку отпускал его, он встал на колени, приподнявшись над низко стелившимся туманом. По склону оврага росли кусты орешника и, насколько он мог увидеть в полутьме, молодые березки. Добравшись до склона, он выбрал наиболее сухое место и присел, привалившись спиной к одной из них.

Крикнула ночная птица, кто-то зашуршал в траве, а может просто земля осыпалась. После того, что пришлось пережить, возможность встретить какое-то животное воспринималась Корсаковым как небольшое развлечение. Хотя, конечно, если здесь рыцари по полям скачут, то почему не появиться медведям, а то и тиграм? Нет, скорее единорогам и драконам.

Возбуждение прошло вместе с паникой и он все сильнее чувствовал холод и сырость земли, на которой сидел. Не хватало еще простудиться.

Корсаков встал, хватаясь за березку и пошел вдоль оврага, придерживаясь за деревца. Направление на огни он потерял, карту тоже обронил пока кувыркался, и самое лучшее было выбраться наверх, но склоны оврага были слишком круты и он подумал, что если поскользнется и вновь свалится вниз, то так и останется лежать, истратив последние силы.

Овраг был узок, звездное небо над головой походило на дорогу, усеянную светлячками. Он попытался вспомнить какие-нибудь созвездия, но из всех знал только Большую Медведицу, а ее не было видно. Без нее он не мог даже отыскать Полярную звезду, чтобы хоть приблизительно определить направление.

Вскоре Корсаков заметил, что склоны становятся отложе, подлесок впереди смыкался, вставая стеной — значит овраг кончался. Куда только выведет?

Он пробивался вперед, отводя ветки, склоняя в сторону деревца. Стволы становились все толще и выше, запахло хвоей. Стало быть он вышел к лесу — и то хорошо. Корсаков остановился передохнуть и ему показалось, что впереди, за деревьями он увидел красноватый отблеск. Сделав несколько шагов, он прислушался. Тишина в лесу никогда не бывает полной: легкий ветер шелестит листьями, прогрызают ходы в стволах древоточцы, кто-то охотится ночью, кто-то прячется, но сейчас Корсаков явно расслышал голоса, треск валежника в костре, почувствовал запах дыма. К нему вновь вернулся страх — что если это те, кто охотится за ним? Хотя, с другой стороны, они не станут разводить костер в ночном лесу. Если только не хотят выманить его.

Он пошел вперед осторожно, ощупывая ногой землю впереди прежде, чем сделать шаг. Голоса приближались. Насколько он мог судить, разговаривали два человека. Слов он пока разобрать не мог, но вероятно, подойдя поближе, можно будет узнать, кто это жжет костер: заблудившиеся туристы, бомжи, решившие пограбить пустующие дачи, или…

Сквозь деревья стало видно пламя костра. Корсаков, пригнувшись, перебежал к толстому стволу ели и прижался щекой к шершавой коре. Отдышавшись, он на четвереньках прополз вперед и, приподнявшись, осторожно выглянул из-за поваленного дерева.

На небольшой поляне полыхал костер, двое мужчин, развалившись возле огня, вели неспешный разговор, изредка подбрасывая в пламя валежник. Вокруг костра вились мошки. Невдалеке в землю был вкопан столб, возле которого лежали вязанки хвороста. Корсаков попытался разобрать слова. Говорили не по-русски, в этом он мог поклясться. Конечно, в Подмосковье наехало много рабочих из Молдавии, из Закавказья и Средней Азии. Беженцы основали в лесах целые поселки, но язык, на котором говорили у костра, был явно европейский. Может, это был украинский? Если мужики — приезжие с Западной Украины, то их диалект даже в «самостийной и незалежной» мало кто понимает. Корсакову послышалось знакомое слово. Где-то он слышал его совсем недавно и теперь мучительно пытался вспомнить, что оно значило и в каком контексте прозвучало.

Тем временем до него донесся соблазнительный запах жареного мяса — над костром, нанизанная, как на шампур на ветку, висела тушка какого-то животного. Скорее всего кролика, но может и кошки — если мужчины возле костра бомжи, то желудки у них неприхотливые. Одни из них приподнялся, присел возле огня на корточки. Пламя осветило его лицо, почти до глаз заросшее бородой. Волосы на голове были заплетены в косички: две спускались с висков, одна змеилась с затылка вдоль шеи. Густые брови нависали над глазницами, почти скрывая блеск глубоко запавших глаз. Не только прическа показалась Корсакову неестественной — одежда была не менее необычна что для беженца из стран бывшего Советского Союза, что для бомжа: на мужчине были широкие бесформенные штаны неопределенного цвета, то ли рубашка, то ли нижнее белье с завязками у горла и жилетка. Она-то больше всего и поразила Игоря: короткая, едва доходящая до пояса, она была явно меховая, впрочем, мех в большинстве вытерся, остались клочья шерсти, торчащие жалкими островками среди засаленной кожи. Словом, одежда больше подходила каким-нибудь гуцульским пастухам, а не подмосковным бродяжкам. Сейчас на любой свалке можно найти ношеный китайский пуховик, драные джинсы, стоптанные кроссовки, но, впрочем, кому в чем удобно, тот так и наряжается.

Мужчина, тем временем, перевернул тушку другим боком к огню, поднял с земли какой-то мешок, повозился с ним, развязывая и, подняв над головой, припал к нему. Мешок оказался бурдюком. Корсаков отчетливо слышал, как мужчина гулко глотает его содержимое. Передав бурдюк приятелю, мужчина вытер бороду рукавом, рыгнул и снова прилег, опершись на локоть и уставившись на огонь. Костюм второго мало чем отличался от одежды первого, разве что жилет был менее вытерт, а сам мужчина казался постарше — лицо его прорезали морщины, а волосы, завязанные в пучок на затылке, пестрели седыми прядями.

Корсаков осторожно отполз назад. Что, собственно, он теряет? Мужики должны знать дорогу до деревни, а больше ему ничего не нужно. Даже на тушку неизвестного зверя он претендовать не будет — доберется до Воскобойникова, а уж там с голоду помереть не дадут. Да, пожалуй, этих опасаться не стоит. Он поднялся на ноги и уже собрался выйти к костру, когда услышал приближающиеся голоса.

На поляну вышли еще двое бомжей. Один из них явно был женщиной — длинная обтрепанная юбка открывала грязные босые ноги, на плечах, поверх серой безразмерной блузы, висел обтрепанный платок. Волосы, кое-как подвязанные в пучок, были черные, блестящие, словно она их смазала маслом или жиром. Женщина несла холщовый мешок. Ее спутник, небольшого роста мужчина с бритым лицом, одетый приблизительно так же, как и лежавшие возле костра, опирался на длинный посох. Он был, видимо, самым старшим — лицо его будто сплошь состояло из морщин, спина была согнута, будто он нес на плечах непомерную тяжесть. Из-за спины торчала рукоять топора. «Видно в деревне сперли, — решил Корсаков».

Женщина что-то сказала высоким визгливым голосом и вывалила из мешка две краюхи хлеба. На промысел ходили, понял Корсаков. Понятно: двое разводят огонь, ловят живность, а другие побираются по деревням, а если не удается выпросить что-нибудь — просто крадут.

Женщина ткнула пальцем тушку зверька над костром, седой прикрикнул на нее и она опустилась на землю, кутаясь в платок. Все понятно — знай свое место, шалава. Обычно таким вот побирушкам остаются объедки, и то, если жратвы много, а уж отрабатывать приходиться на совесть: пользуют их по старшинству, или в очередь — это уж как заведено в обществе.

Старик пробормотал что-то, обращаясь к седому, тот пожал плечами. Корсаков навострил уши, все еще пытаясь понять, о чем разговор. Что знакомое послышалось ему: кажется, упоминали церковь, но на каком языке, оставалось загадкой. Ответ вертелся где-то рядом, ускользая, как обмылок из мокрых рук. Кроме реставрируемой церкви, Корсаков в округе не приметил ни одной, стало быть мужики говорили именно о ней.

«Чего гадать, — подумал Корсаков, — сейчас все разъясним». Он поднялся с земли, отряхнулся, стараясь придать себе более приличный вид, хотя встречали здесь явно не по одежке.

Седой снял с костра ветку со зверьком и принялся быстрыми движениями рвать тушку, бросая куски на расстеленный мешок из-под хлеба. Заросший до глаз мужик разломал краюху, взялся за бурдюк и тут Корсаков шагнул на поляну, придал лицу озабоченное выражение и сделал пару шагов к костру.

— Вечер добрый, мужики. Хлеб да соль. Вот, заблудился в ваших местах, дорогу не покажете?

Сидевшие вокруг костра замерли, будто он застал их не за едой, а за дележом награбленного. Немая сцена длилась недолго.

Женщина вытянула в направлении Корсакова руку и, тыча в него пальцем, закричала, срываясь на визг. Мужики проворно вскочили на ноги, седой метнулся за костер, подхватил что-то с земли и стал заходить сбоку. В руках у него было нечто вроде пики, но вместо острия на древко была насажена зазубренная коса. Заросший мужик подхватил с земли узловатую дубину, старик ловко вырвал из-за спины топор. Таких топоров Корсакову видеть еще не доводилось: лезвие было полукруглое, на обухе торчал толстый, немного изогнутый шип.

Женщина опять закричала, подхватила с земли посох и швырнула его в Корсакова, как копье. Игорь подставил руку. Посох ударил его в предплечье, он автоматически перехватил его, ощутив под пальцами гладкую, словно отполированную поверхность. Он вдруг понял, на каком языке кричала женщина и похолодел: сказка продолжалась. Он правильно разобрал, о чем шла речь в разговоре у костра — о церкви. И сказано это было по-французски: Le temple. Теперь он понял, что кричала женщина, указывая на него:

— Le Templier![58]

— …твою в три господа бога, в душу мать, — только и смог пробормотать Корсаков.

Мужчины обходили его с трех сторон, женщина выхватила из костра головню и, приплясывая за их спинами, вопила, брызгая слюной:

— Le sorcier! Tuer le sorcier![59]

— Мужики, — Корсаков перехватил посох в обе руки и понемногу стал отступать к лесу, — разойдемся красиво: я вас не видал, вы — меня.

Седой, приближаясь мелкими шажками, держал свое самодельное копье в согнутых руках, поводя острием из стороны в сторону, как бы предупреждая возможные движения Корсакова. Старик заходил сбоку, поплевывая на ладони и перебрасывая топор из руки в руку.

— Ребята, давайте жить дружно, — как молитву, бормотал Корсаков.

— Il fait de la sorcellerie![60] — завизжала женщина

— Il prie. Correctement, le Templier. Prie pour la derniere fois[61], — скривившись в ухмылке, сказал старик.

— Какой я тамплиер, — отчаявшись, закричал Корсаков, — с ума вы посходили? Отвалите, уроды…

Старик что-то гортанно крикнул. Мужик с дубиной прыгнул вперед, занося ее над головой Корсакова. «Попадет — вобьет в землю, как гвоздь в доску, по самую шляпку», — успел подумать Игорь и выбросил вперед руки с посохом, со всей силы ткнув мужика в живот. Мужик охнул, дубина выпала ему за спину, он согнулся и упал на колени, хватая воздух пастью, заросшей черным волосом.

Тут же седой сделал длинный выпад пикой, Корсаков выгнулся, как матадор, уходящий от рогов быка. Коса чиркнула по куртке вдоль поясницы, Игорь с размаху хлестнул седого по лицу посохом. Голова седого мотнулась в сторону, изо рта полетели темные брызги. Глухо охнув, он ничком рухнул на землю.

— А-а, не любите! — заорал Корсаков, оборачиваясь к старику.

Последний из оставшихся на ногах, он не спешил с ударом. Зорко вглядываясь в противника, он перемещался мелкими шагами, то сближаясь с Корсаковым, то вновь отступая. Игорь почувствовал движение сзади. Заросший мужик, которому досталось посохом в брюхо, подобрал дубину и, оскалившись, подбирался со спины, отсекая Игоря от леса.

Женщина выхватила из огня еще одну головню и металась, размахивая ими, как матрос сигнальными флажками. Юбка ее развивалась, волосы растрепались и висели сальными прядями. Выкрикивая проклятья, она плевала в сторону Корсакова и тогда он видел ее щербатый оскал. На мгновение ему стало смешно — зубы будто росли у нее через один и рот напоминал шахматную доску: белая клетка — черная клетка.

Старик стремительно, словно подкатившись на роликах, подскочил к нему и без замаха ткнул топором в лицо. Корсаков отпрянул, машинально выставляя вперед зажатый в руках посох. Хрустнуло дерево и в руках его остались две половинки. Старик, радостно крякнув, присел и повел топором параллельно земле, подсекая Игорю ноги. Каким образом Корсаков ухитрился перепрыгнуть через топор, он и сам не понял. Тяжелое оружие повело старика в сторону, а Игорь, в руках которого остались две палки, чуть длиннее метра каждая, врезал ему по затылку сначала одной, а потом и другой. Старик ничком сунулся в землю.

Сбоку наскочила визжащая тетка, тыча головней Игорю в лицо. Он почувствовал, как затрещали брови, отшатнулся и, уже падая, наотмашь саданул ее по лицу обломком посоха. Глаза женщины закатились, пылающие головни выпали из рук и она мешком осела на землю.

Корсаков покатился по земле, уходя от возможного удара дубиной. Хриплый, визгливый рев ударил в уши. Игорь вскочил на ноги, выставляя вперед руки с обломками посоха.

Заросший бородой мужик, бросив дубину, стоял позади костра и, раздувая щеки, что было сил дул в длинный витой рог. Седой, держась за лицо, ворочался на земле, старик стоял на карачках, мотая головой. Женщина сидела, утирая рукавом кровь, струящуюся из рассеченного лба и тонко причитала. Бородатый снова раздул щеки и выдал из рога новую порцию диких звуков.

«Подмогу созывает», — понял Корсаков.

— Ладно, мужики, — задыхаясь, сказал он, — я так понял, что дороги на Ольгово вы не знаете. Счастливо оставаться.

Повернувшись к костру спиной он бросился в лес.

Звуки рога сопровождали его, подталкивая в спину, заставляя бежать даже когда ноги уже отказывались служить. Внезапно рев прекратился, будто кто-то вырвал рог из рук бородача.

Глава 11

Порыв ветра ударил в лицо, мир вдруг странно сместился.

Корсаков припал к стволу дерева, всхлипывая и хрипя, как загнанный конь. Постепенно дыхание выровнялось, он стал различать шум ветра в кроне, крики ночных птиц. Где-то недалеко лаяли собаки, луна вышла из-за туч… Откуда тучи, только что было ясное небо! Корсаков огляделся.

Стволы деревьев были толстые, узловатые, подлесок редкий — видимо кроны закрывали свет и под пологом леса мало что могло пробиться к солнцу. Он ощупал кору, дотянулся и сорвал веточку, поднес к лицу. Липа… Это же липовый парк возле бывшей усадьбы Белозерских! Неужели добрался? Припадая к деревьям, словно они добавляли ему сил, он пошел на лай, доносившийся из деревни. Вскоре деревья впереди расступились. Недостроенная усадьба возвышалась темным силуэтом закрывающим звезды. Вот и мангал, в котором они с Мариной и Пашкой готовили шашлык, колода с воткнутым топором, вырезанное из коряг семейство лешего стояло рядком, будто встречая Корсакова. В мангале светились угли — видно и сегодня здесь устроили небольшой праздник. Знать бы по какому поводу…

Корсаков обошел дом, поднялся на крыльцо и постучал. Звук пропал в толстой двери, как камень в болоте. Корсаков забарабанил кулаками, потом повернулся к двери спиной и пару раз саданул ногой.

В окне рядом с крыльцом вспыхнул свет, за дверью послышались торопливые грузные шаги, потом хриплый спросонья голос сказал:

— Я вот сейчас выйду и голову оторву!

— Пашка, открывай, зараза, — крикнул Корсаков, — это я, Игорь.

— О, черт, — загремела щеколда, дверь распахнулась. Воскобойников, голый по пояс, в тренировочных штанах с пузырями на коленях, всмотрелся в Корсакова, — Игорь? Ну, ты даешь жизни! Заходи.

Корсаков ввалился в дом, прошел в холл с камином и рухнул на стул. Воскобойников подошел, оглядел его критическим взглядом.

— Сейчас угадаю, — сказал он, — ты шел пешком от Москвы, потом силы кончились и остаток пути ты полз на карачках. Правильно?

— Очень смешно, — проворчал Корсаков, — ты один?

— Марина спит. Вернее, спала, пока ты не стал дверь выламывать.

— Водка осталась?

— А куда она денется, — пожал плечами Павел, — я теперь непьющий. Кстати, и некурящий тоже. С твоей легкой руки.

— Опять я виноват.

— А кто? — сварливо спросил Павел, но по глазам было видно, что он совсем не собирается ругаться, а даже наоборот. Он оглянулся на дверь, — понимаешь, Игорек, если спишь с человеком в одной постели, то запах табака скрыть невозможно.

— Ага… — пробормотал Корсаков, — вот значит как. Ну, что ж, поздравляю.

— Спасибо, — Воскобойников поскреб мощную волосатую грудь, — мы жениться решили. Осенью, к зиме поближе, — он снова расплылся в улыбке, — вот здесь закончим, — он обвел рукой вокруг, — и свадьбу сыграем. Знаешь, кто будет главным гостем?

— Кто?

— Ты, старый развратник, ты!

— Спасибо, ребята. С удовольствием буду главным гостем. Если только жив останусь. Меня сейчас только что собаками не травят.

Павел присел на стул.

— Ну-ка, рассказывай.

— А-а, — Корсаков махнул рукой, — все равно не поверишь. Лучше выпить налей.

— Кто это тут выпивать собрался, — Марина, в коротком халатике и наспех убранными волосами возникла в дверях, — господи, Игорь! Что с вами случилось?

— Долгая история, Мариночка. Так что, мне-то можно выпить? Ей-богу, в лечебных целях.

— Только если будете закусывать, — Марина открыла холодильник и стала вытаскивать продукты, — подогреть котлеты?

— Необязательно.

Воскобойников принес бутылку водки, водрузил ее на стол. Марина положила на тарелку несколько котлет, соленый огурец, нарезала сыр и хлеб.

Корсаков сорвал с бутылки крышку и дрожащими руками наполнил стопку.

— Эк тебя колотит, — покачал головой Павел, — опять загулял?

— Если бы загулял не так обидно было, — Корсаков махнул стопку, сразу налил еще и снова залпом выпил. Сморщившись, похрустел огурцом, — а скажите мне, граждане реставраторы, кино у вас поблизости не снимают. Про рыцарей, про колдунов, про крестьянские войны?

Павел и Марина переглянулись.

— Вроде нет, — прогудел Воскобойников с тревогой глядя на Игоря, — а что?

— Да скачут по полям всякие. Все копьем ткнуть норовят. А еще костры раскладывают, заманивая добрых путников.

Марина, не сводя с него глаз, присела на стул. Воскобойников задумчиво подкрутил ус.

— Слушай, а ты точно не того, — он щелкнул пальцем по горлу, — не перебрал, а?

— Трезвый, хоть портрет пиши. Ладно, — Корсаков решил не посвящать друзей в подробности своих приключений, — Марина, я в прошлый раз тут в картишки играл, пасьянс раскладывал…

Марина слегка прищурилась.

— Игорь, давайте не будем темнить. Пасьянс из карт Таро не раскладывают.

— А, значит, вы видели колоду. Скажите, вы ее случайно никуда не засунули. Ну, может валялись карты на столе, мешали вам и…

— Нет, — девушка покачала головой, — карты я видела, но не прикасалась к ним. Вы заснули прямо за столом, а будить я вас не стала. Вы, конечно, знаете, что это Таро Бафомета? Так вот, к этим картам я даже прикасаться остерегаюсь.

— Что, потерял? — спросил Воскобойников, — какие-нибудь старинные, дорогие.

— И старинные, и дорогие тоже, но дело не в этом. Владельцы требуют вернуть, — уклончиво ответил Корсаков, — карты для них нечто вроде фамильных драгоценностей.

— Ох, не договариваете вы, Игорь, — покачала головой Марина. — Я перебирала бумаги, когда вы уехали и знаете что нашла? Имя офицера — ребенка Анны Александровны. В бумагах довольно туманно упоминается об услуге, оказанной этим офицером. Кто-то очень влиятельный сделал все возможное, чтобы он не попал в число пяти приговоренных к смерти декабристов, хотя он и присутствовал на Сенатской площади. К сожалению, офицер умер по дороге в Сибирь на Большекольшевском этапе Вятской губернии от воспаления легких. Неизвестные благодетели посчитали, что род офицера не должен прерваться и настояли, чтобы ребенок, зачатый в тайной связи офицера с княжной Анной родился на свет. Более того, они принудили отца Анны после ее смерти признать ребенка своим. А теперь самое интересное: мальчик по матери — Белозерцев, а по отцу, — Марина сделала паузу, — ну, кто угадает?

— Не томи душу, — пробурчал Воскобойников.

— Наполеон Бонапарт, — предположил Корсаков, которому водка уже ударила в голову.

— Наполеон к тому времени уже помер, — уточнила Марина, — по отцу мальчик — Корсаков, — эффектно закончила она. — При крещении получил имя Николай. Ну, как вам такой расклад, ваше сиятельство Игорь Алексеевич?

— Вот это номер! — воскликнул Павел, — говорил же тебе: подавай документы на наследство.

Корсаков задумчиво кивнул.

— Значит мы с Анютой родственники.

— Да, — подтвердила Марина, — она твоя пра-пра… и так далее бабка.

— Нет, я про другую Анну, — немного смутился Корсаков, — недавно встретил девушку, ее сходство с портретом княжны просто поразительное. А вчера узнал, что ее бабка по отцу дворянского рода и фамилия бабки — Белозерская.

— Так вы с ней приходитесь друг другу братом и сестрой? — спросил Павел.

— Братом и сестрой? — вроде бы даже испугался Корсаков. Он прикинул что-то про себя и вынужден был согласиться, — если я — тоже потомок Анны Александровны, то получается, что так. Только очень дальние. Даже не седьмая вода на киселе, а семьдесят седьмая. Это не страшно, — он улыбнулся, — скажу честно, мне не хотелось бы ее потерять.

— Давай, давай, — Воскобойников хлопнул его по плечу, — берись за ум, Игорек.

— Подождите, — Марина встала, я принесу бумаги. — Там прослеживается история рода вплоть до тысяча девятьсот семнадцатого года.

Она вышла из холла. Корсаков приподнял бутылку, посмотрел на Воскобойникова. Тот отрицательно покачал головой, Игорь пожал плечами и налил себе.

После всех приключений, после забега по пашне, нападения рыцаря и схватки с мужиками возле костра его охватила приятная истома. Если бы еще карты нашлись — совсем не о чем было бы беспокоиться.

Вернулась Марина с папками. Она разложила их на столе, придвинула поближе стул.

— Вот, Игорь, смотрите. Род Корсаковых-Белозерских принимал участие практически во всех определяющих историю России событиях. Вот здесь сведения о Сергее Корсакове, участнике Крымской войны, вот записи об участии Александра Корсакова в обороне Порт-Артура. Тут же сведения, что поручик Николай Корсаков находился в охране поезда Николая Второго и имел все шансы спасти монархию. Об этом упоминается в дневнике императрицы. Она пишет, что запись эта сделана со слов самого Николая Второго. Подробности неизвестны, но согласитесь: очень странно, что ваши предки находились вблизи эпицентра событий, меняющих лицо страны.

— Да минет меня чаша сия, — провозгласил Корсаков, поднимая стопку. — Как там говорится: блажен, кто посетил сей мир, в его минуты роковые! Не желаю быть блаженным, желаю быть просто Игорем Корсаковым, веселым и беззаботным. Ваше здоровье, господа реставраторы! — он лихо опрокинул водку в рот, по-гусарски прокатил ее до локтя, подбросил и со стуком поставил на стол.

— Так, — сказал Воскобойников, забирая бутылку, — эти симптомы мне знакомы. Следующим номером будет желание изобразить на холсте находящихся поблизости дам в неглиже. А так, как дам, кроме тебя, Марина, здесь не наблюдается, то я, на правах хозяина, прекращаю возлияния.

Марина фыркнула, Корсаков тоже рассмеялся.

— Ладно, идите спать, молодожены. Эх, вот так-то, во грехе…

— Еще слово и ты горбатый, — предупредил Воскобойников, поднося к носу Корсакова объемистый кулак.

— Молчу, молчу. Мариночка, вы идите, а я, пожалуй, посижу с бумагами. Вот если чайку поставите — буду благодарен.

Марина включила чайник.

— Мы вам постелим в той же комнате, — сказала она.

Корсаков пожелал им спокойной ночи, закурил и углубился в бумаги.

Постепенно текст на написанных от руки копиях и фотобумаге исчез и он погрузился в историю рода Белозерских — Корсаковых. Записи относились к периоду с тысяча восемьсот двадцать седьмого года, с года рождения ребенка Анны Александровны и продолжались до революции, после которой то ли некому стало вести летопись семьи, то ли архивы были уничтожены. Последний из упомянутых, Николай Корсаков, поручик лейб-гвардии кавалерийского полка, действительно присутствовал при последних минутах царствования Николая Второго, последнего Российского императора.

Невидящим взглядом Игорь смотрел перед собой, а видел стоящий на запасном пути станции Дно, что под Псковом, императорский поезд. Мела мартовская метель, часовые, закутанные в полушубки, бродили вдоль вагонов. Царь иногда выходил из вагона и в сопровождении адъютантов прогуливался в перелеске. Среди обслуги и офицеров охраны бродили неясные слухи о злоумышленниках, загнавших царский поезд на запасные пути и лишивших императора связи со Генеральным штабом и Санкт-Петербургом. Некоторые намекали о возможном отречении Николая в пользу сына Алексея, либо брата Михаила, но такие разговоры никто не поддерживал.

Поручик Николай Корсаков заступил на пост утром второго марта. Игорь видел его совсем близко, видел, как изо рта поручика поднимается пар, как слипаются на морозе ресницы… ближе, еще ближе… это он, Игорь Корсаков стоит на посту, он изменит историю, он не даст свершиться непоправимому!

Ремни портупеи скрипят на морозе, ствол винтовки заиндевел, усы превратились в сосульки и постоянно хочется притопнут сапогами, чтобы разогнать застывшую кровь. Корсаков краем глаза увидел, что император возвращается с прогулки, сделал поворот кругом и, приноравливая шаг так, чтобы оказаться вблизи царя, когда он подойдет к вагону, пошел ему навстречу.

Николай Второй уже взялся за поручень, чтобы подняться в вагон, когда Корсаков шагнул к нему. Адъютант, протянувший руку чтобы помочь государю, заслонил его.

Николай Второй в удивлении посмотрел на поручика и отстранил адъютанта, молча ожидая объяснений.

— Ваше Величество… — голос предательски пресекся, — только прикажите. Я доскачу до ближайшей станции, где есть телеграф, или до первого расположения войск…

— Войска ненадежны, поручик, — устало сказал император, — Северный фронт разваливается и я, видимо, напрасно предпринял эту поездку.

— Но если телеграфировать в Петербург?

— Думаете это поможет?

— Уверен, Ваше Величество!

Николай Второй долго смотрел ему в глаза. Лицо императора было бледным, кожа отдавала в желтизну, хотя прогулка на морозе, казалось, должна была освежить его. Воспаленные глаза внимательно, но без надежды смотрели из-под покрасневших век. Темные, почти черные тени залегли вокруг глаз — как видно последние сутки государь почти не спал.

— Не искушайте меня, поручик. Потребно пролить реки крови. чтобы переписать предначертанное. Я не могу пойти на это.

Столько покорности судьбе было в словах императора, что Корсаков понял — что решение принято и как бы тяжко не далось оно государю, он от него не отступится.

Со стороны станции послышался шум автомобиля. Адъютант всмотрелся сквозь начинающийся снегопад и, подавшись к царю, зашептал что-то. Николай Второй, опустив глаза, выслушал его и, хмуро кивнув, поднялся по ступенькам в вагон.

— Поручик, это депутаты государственной Думы Гучков и Шульгин, — сказал адъютант, обернувшись к Корсакову, — сопровождает их генерал Рузский, его вы, я надеюсь, знаете. До особого распоряжения никого вагон не пускать.

— Слушаюсь, — Корсаков замер возле поручней, с ненавистью глядя на приближавшихся думцев.

Отороченные мехом пальто, бобровые шапки. Гучков, на ходу протирая заиндевевшее пенсне, что-то тихо говорил мрачному Шульгину. Позади, чуть отстав от штатских, вышагивал главнокомандующий армиями Северного фронта генерал-аъдютант Рузский.

— …Василий Витальевич, — Гучков частил скороговоркой, сбиваясь с шага. Пенсне никак не хотело утвердится на покрасневшем носу, — я прошу вас, поддержите. С нашими полномочиями мы… — он осекся, поймав взгляд Корсаков, хватанул ртом морозный воздух и закашлялся.

Спустившийся из вагона флигель-адъютант козырнул им.

— Государь ждет вас, господа.

Рузский, отвернувшись, стоял в стороне, пока они оскальзываясь и тяжело сопя поднимались по ступеням.

— Вы идете, ваше превосходительство? — спросил от двери вагона Гучков.

Генерал молча полез в вагон.

Чувствуя, как дрожит все внутри в ожидании роковых минут, Корсаков ходил вдоль вагона. Он уже не ощущал мороза, ему стало жарко. Подхватив снег он стал жевать его, чувствуя во рту привкус смолы и сгоревшего угля.

Ему показалось, что прошла вечность, прежде чем на ступенях появились дпутаты. Гучков в распахнутом пальто и Шульгин, закутанный в шарф, будто и не раздевался в жарко натопленном помещении. Потряхивая папкой с бумагами, Гучков устремился к поджидающему их автомобилю, то и дело оглядываясь и торопя спутника.

Корсаков посмотрел им в след, ощущая в груди пустоту. В горле стоял комок, который не сглотнуть, и не выплюнуть. Ноги будто вросли в снег и казалось, уже никогда не удастся сдвинутся с места. Из бормотания Гучкова он расслышал только одно слово, но это слово убило надежду, заставило остановиться сердце, заморозило кровь. Отречение…

Движение в дверях вагона заставило его придти в себя. В проеме двери в одном мундире стоял император. Снег падал на его непокрытую голову и не таял, а глаза у нег были уже не усталые, а мертвые…

— Ваше Величество, скажите, что это неправда!

— Полноте, поручик. Это не я отрекся, это отреклись от меня.

Корсаков запрокинул голову, чтобы не дать пролиться слезам. Сквозь влажную муть он смотрел на парящие в воздухе снежинки, а они кружились, замирали и вновь парили, слагаясь в странные знаки. Уже виденные угловатые знаки, предвещающие несчастье.

— …с открытыми глазами. Игорь!

Корсаков недоуменно потряс головой. Склонившаяся над ним Марина трясла его за плечо.

— Что такое? — Игорь моргнул несколько раз, — я заснул?

— Вы спите с открытыми глазами, вот что. И растолкать вас совершенно невозможно. Вы меня пугаете, разве можно так изводить себя? Пятый час утра, ложитесь в постель и хоть немного поспите.

— Да, сейчас лягу, — Корсаков помассировал горло, встал и приоткрыл окно. Ночной воздух заставил его поежиться, — в последнее время я словно наяву вижу сны. И кажется они соответствуют историческим событиям. Знаете, будто кто-то реконструирует эпизоды из истории, в которых участвовали Белозерские или Корсаковы и проецирует их мне в голову, как на киноэкран. Это не всегда приятно.

— Вам решительно надо отдохнуть! Поживите несколько дней у нас, отоспитесь, — предложила Марина.

— Не могу. Может быть попозже, но сейчас накопилось слишком много неоконченных дел.

Марина стала собирать бумаги в папку и вдруг остановилась, склонилась над столом.

— Это вы писали, Игорь? — она подняла листок, испещренный рядами знаков.

— Я ничего не писал, — Корсаков подошел к столу, всмотрелся в записи, — может во сне водил карандашом по бумаге? О, черт, я видел уже подобное — у меня великолепная зрительная память. Только значки стояли в другом порядке. Постойте-ка, — он выхватил листок у нее из рук, — снежинки, что я видел во сне, вот только что… стало быть, я зарисовал то, что видел. — Он задумался, пробегая глазами строчки, — у меня есть картина «Знамение», там точно такие же руны, но стоят они в другом порядке.

Марина с тревогой всматривалась в него, словно Корсаков открылся ей с неожиданной стороны.

— Вы знаете, что это? Это шифр тамплиеров. Часть бумаг Белозерских была зашифрована с его помощью и мне пришлось изучить шифр. Позвольте, — она зажгла верхний свет и, нахмурившись, попыталась прочитать ломкие знаки.

Корсаков увидел, как внезапно кровь отлила от ее лица.

— Что? Что такое, Марина?

— Ничего, — она уронила листок на стол, — ничего.

— Но вы что-то поняли.

— Да… нет… Игорь, сожгите эти записи, — она умоляюще взглянула на него, — я прошу вас, сожгите немедленно.

На висках девушки проступили капли пота, зрачки почти заполнили радужку глаз, губы задрожали. Корсаков потряс ее за плечи.

— Да скажите же, что вы прочитали! Для меня это может быть очень важно.

— Альтернатива… Нет, нет, я не могу, нельзя…

— Что за альтернатива? Почему нельзя?

Вспышка света, озарившая холл, отбросила их тени на стену, подхваченные внезапным вихрем листки закружились по комнате. Корсаков оглянулся. Возле окна парил багровый шар, размером с грейпфрут. Подрагивая, он двинулся вперед. Пурпурные и алые полосы ползли по его поверхности, сливались, не смешиваясь, точно змеи. Кроваво-красные протуберанцы делали его похожим на маленькое багровое солнце, невесть как вспыхнувшее в комнате.

Корсаков отступил, закрывая собой Марину, жар опалил лицо, он попытался закрыться от нестерпимого света ладонью. Шар завис над столом среди парящих в воздухе листов. Бумага с записанными рунами стала на глазах желтеть, корежиться, и наконец вспыхнула, мгновенно обращаясь в черный пепел. Легкий и невесомый он реял над столом, похожий на черную грозовую тучу. Затем будто кто-то растер его невидимыми пальцами — распадаясь на мельчайшие частицы пепел просыпался на стол черным дождем.

— Их все равно сожгли, — прошептала Марина.

— Стойте спокойно, не двигайтесь, — предупредил ее Корсаков.

Шар проплыл над столом, направляясь к открытой комнате, из которой вышла Марина. Девушка толкнула Корсакова, пытаясь вырваться.

— Там Павел.

— Пашка! — заорал Игорь, —…

Светящаяся сфера дрогнула, раздуваясь, как детский воздушный шарик, взмыла под потолок. Корсаков бросил Марину на пол и едва успел рухнуть сам, как раздался оглушительный взрыв. Невероятная сила подхватила его и швырнула в черное небытие, как штормовая волна бросает на скалы терпящий бедствие корабль.

Вальс! Передо мной твое лицо, румянец во всю щеку, глаза блестят, приоткрытые губы обнажили жемчуг зубов. Ты смеешься, но смех твой тает в переливах оркестра и мы кружимся среди пышных платьев, парадных мундиров в духоте зала и хрусталь бросает на нас блики огней, преломляя их во все цвета радуги…

… вино станет теплым, а свежий хлеб зачерствеет, но сначала я хочу насытиться тобой. Ты ведь не ждала иного? За окном — зима, за окном — конвойные солдаты и пересыльная тюрьма, но здесь только мы и я погружаюсь в твои глаза, растворяюсь в твоей коже и тела наши скользят в надежде слиться. Ты закусываешь губу, чтобы сдержать крик. Не надо, хоть сегодня дай себе волю и не бойся погрузиться в омут наслаждения…

…китаец— рикша мелькает грязными пятками, натужно тянет в гору. Я вижу, что ты сама не своя, от того, что приходится ездить на людях. Это —Азия, моя радость. Ты быстро привыкнешь. Говорят, что японцы вот-вот начнут военные действия; будто бы уже видели прошлой ночью их миноносцы, скользящие возле входа на рейд Порт-Артура, но никто не верит в начало войны. Япония не посмеет. Смотри, вон «Петропавловск» на рейде. Красавец, не правда ли? За нами — сила оружия, с нами — адмирал Степан Осипович Макаров, с нами — Великий князь. Ну, ты успокоилась? Да, моя радость, уже скоро — во-он ввилла, которую я снял для нас и — никого. Только ты и я, только наша любовь и забудь наконец о Санкт-Петербурге!

…не провожай, слуги увидят. Ах, они все знают? Ну, что ж… если все откроется — прощай, гвардейская кавалерия, прощай, Питер. Адюльтер мне не простят. Может и к лучшему? Говорят в Галиции готовятся к наступлению — давно пора: если разобьем австрийцев — немцы долго не продержаться. Я не противный, Анна, но находиться сейчас в тылу равносильно предательству! Никто не предает нашу любовь, она станет только крепче… ради Бога, поставь вазу… с меня довольно, мадам, я напишу вам с фронта.

…ты живешь в этой палате, среди приборов, поддерживающих жизнь, что едва теплится в твое изможденном теле. Неужели ты никогда не проснешься? Мне сказали, что ты все слышишь. Я буду говорить с тобой, я протяну тебе ниточку из мира живых, ты только найди ее и не отпускай. Иди за ней и у начала нити я буду ждать тебя. Я верю — ты не заблудишься.

Дождь, ливень, водопад…

Задыхаясь и отплевываясь Корсаков приподнялся на руках.

— Ну, слава Богу, живой, — Павел Воскобойников стоял над ним с кастрюлей в руках.

— Ух… что такое? Что случилось?

Марина, кутаясь в кофту, сидела на стуле. Волосы ее растрепались, губы шептали что-то: не то молитву, не то проклятие. Воскобойников поставил кастрюлю на стол и помог Корсакову подняться.

— Это вы мне расскажите, что здесь произошло? — спросил он. — Я, понимаешь, сплю, как праведник, и вдруг — взрыв! Меня с кровати сбросило, я думал — газ взорвался, или конкуренты нашего нанимателя гранату в окно кинули.

Корсаков потряс головой, ощупал себя. Вроде цел, руки — ноги не переломаны. Только в ушах звон.

— Паша, мы ничего не взрывали и конкуренты ни при чем. Хочешь — верь, хочешь — нет, здесь побывала шаровая молния. Если мне не веришь, то Марина подтвердит, — сказал Корсаков.

Впечатление было действительно такое, будто в комнату бросили гранату: стол перевернут, бумаги рассыпались по полу, окно выбито, на подоконнике осколки стекол. Даже золу из камина взрывной волной разнесло по всей комнате и она покрыла все тончайшим налетом пепла.

Постепенно Корсаков стал вспоминать события, предшествующие взрыву: свои сны, листок бумаги с вязью строчек, написанных шифром тамплиеров… Карты! Карты Таро. Если Марина их не брала, то кто? Неужели Анюта?

— Павел, мне нужно в Москву, — сказал он.

— Ты как Мамай, — проворчал Воскобойников, — набежал, наделал дел и так же стремительно скрылся. Езжай, если надо.

— Игорь, — слабым голосом сказала Марина, — вы же говорили, что вас ищут. Может быть лучше отсидеться у нас?

— У вас, как выясняется, не спокойнее.

— Я вас умоляю, не прикасайтесь больше к Таро Бафомета, не тревожьте дух рыцарей храма. Добром это не кончится. Вы знаете, что после указа Филиппа Красивого об уничтожении ордена, на тамплиеров было объявлена охота? По всей Франции их выслеживали и травили, как диких зверей. И занимались этим не только вассалы короля, но и простые крестьяне в надежде заработать, выдав бежавших от расправы сторонников ордена. Но вот что не афишируется: большинство из тех, кто помогал уничтожать, или хоть как-то способствовал истреблению тамплиеров, умерли не своей смертью и при весьма загадочных обстоятельствах. Поэтому ради Бога, если вы во сне пишете шифром тамплиеров, то прежде чем лечь спать, прячьте подальше карандаши. Я никогда не была поклонницей мистических учений, но после произошедшего, наверное, задумаюсь. Вы заметили, что молния сожгла только тот лист бумаги, на котором вы сделали записи?

— Заметил. Что ж мне, совсем не спать теперь? Ладно, — Корсаков взглянул на часы, — когда первая электричка?

— Рано. Часа в четыре, — ответил Воскобойников, — только ходят они редко, а расписания движения у меня нет. Тебе срочно в Москву надо?

— Очень срочно, — подтвердил Корсаков, — срочнее некуда.

— Дашь свою «Ниву»? — спросил Воскобойников Марину.

— Дам. Водить умеете, Игорь?

Она принесла ключи зажигания. Воскобойников накинул куртку, Марина надела пальто. Пока Корсаков прогревал двигатель старой «Нивы» они стояли обнявшись, словно уже давно жили вместе и интересы одного стали интересами другого. Корсаков вышел из машины, хотел что-то сказать, поблагодарить, но только неловко потоптался. Воскобойников хлопнул его по плечу, Марина кивнула.

— Вы уж осторожнее.

Корсаков сел за руль.

— В деревне свернешь налево и — по прямой, — сказал Павел, — не собьешься, дорога почти прямая, ну, в деревнях петляет. Доедешь до Рогачевского шоссе, по нему до Ленинградки.

Махнув на прощание, Корсаков вырулил на грунтовку. Липы почти сразу скрыли из глаз оставшийся позади дом и две обнявшиеся фигуры.

Одолев подъем «Нива» выскочила на шоссе. Занимался рассвет, облака повисли так низко, что казалось, вершины деревьев царапали их серые подбрюшья.

В деревнях вставали рано, над крышами поднимался дымок, горел свет в окнах. На въезде в одну из деревень Корсакову пришлось пропустить стадо коров, подгоняемое заспанным пастухом в телогрейке. Указатель показал ему направление. Рогачевское шоссе было пустынным, изредка асфальт переходил в бетонные плиты.

Эту трассу построили в шестидесятых-семидесятых годах двадцатого века. В случае начала военных действий по ней должны были курсировать мобильные ракетные установки, защищающие Москву. Деревень вдоль трассы почти не встречалось, за обочинами темнел лес. Корсаков разгонял «Ниву» на спусках и с ходу вбирался на подъемы. Дорога впереди, ныряющая по холмам, напоминала уходящие к горизонту волны моря. На Ленинградском шоссе машин прибавилось — живущие за городом спешили в Москву.

Еще за несколько километров до кольцевой автодороги Корсаков заметил неладное: впереди царила мгла, хотя рассвет он встретил еще до выезда на Ленинградку. Только подъехав ближе он понял, в чем дело — над Москвой неслись тяжелые иссиня-черные тучи. Ветер ударил в лобовое стекло с такой силой, что «Ниву» повело в сторону. Корсаков сбавил скорость и свернул на кольцевую.

Ветер гнал по дороге пыль, деревья по обочинам гнулись так, что казалось вот-вот сломаются и улетят, как сорванное с веревок белье у нерадивой хозяйки. Впереди блеснула молния, следом еще одна, ветвистая, как рога старого оленя. Гулкий удар покрыл шум двигателя. Автомобили двигались почти на ощупь с включенными фарами. Странное дело: справа, за кольцевой, занимался обычный день, облака расступались, открывая голубое небо, а над городом и окольцевавшей его трассой царила ночь, разрываемая сполохами молний. Корсаков приоткрыл окно и ветер завыл, врываясь в салон. На глазах Корсакова рекламный щит слева от дороги наклонился и, выдирая из земли балки, рухнул, накрыв стоящий возле него грузовик.

Черный язык обложивших Москву туч вытянулся в сторону Митино. Миновав Волоколамское шоссе, Корсаков свернул на Пятницкое и тут хлынул ливень. Будто в тучах прорвали огромную дыру и оттуда вырвались потоки воды. Это был не дождь, и даже не ливень. Это был потоп, наводнение. Игорь включил фары, но свет упирался в стену воды сразу за капотом. Колеса не держали на пленке воды и ему пришлось сбавить скорость до двадцати километров в час. Автомобили казались серыми призраками с горящими глазами. Они плыли рядом и дождь бил в них, отскакивая осколками брызг, как отскакивают пули от брони танка.

Он чуть не проглядел нужный поворот, пропустил встречные автомобили и свернул, направляясь к дому Анюты. Дождь летел почти параллельно земле, вода бежала по шоссе, как река по знакомому руслу и колеса почти по ступицу скрывались в ней.

Приметив телефонную будку, Корсаков остановил «Ниву». Впереди, поперек дороги, лежала мачта освещения, провода вились по земле, выглядывая из воды, словно плывущие змеи. Уже открыв дверцу, Корсаков замер, вглядываясь в провода. Нет, похоже они были обесточены. Он выскочил из машины, дождь дробью ударил в лицо. Рядом раздался треск, Корсаков вскинул голову и бросился прочь: старый тополь, переломившись там, где ствол переходил в густую крону, падал прямо на него. Споткнувшись, Игорь покатился по асфальту, обдирая ладони и захлебываясь водой. Позади раздался скрежет металла. Звон стекла почти утонул в шуме дождя. Тополь упал на «Ниву», раздавив ее, как консервную банку. Корсаков сидел среди бегущего потока и не знал, плакать или смеяться. Он снова остался жив, обманул судьбу, перехитрил ее, или просто сбежал, что в сущности, неважно. «Вот, придется ребятам новую машину покупать», — подумал он.

Он добрался до телефонной будки, захлопнул дверь. С одежды текло, Корсаков нащупал в кармане телефонную карту. Только бы телефонную линию не повредило. Он снял трубку и улыбнулся — гудок был четкий, без помех. Он попытался вставить карту в щель приемника, она выскользнула из мокрых пальцев и упала на пол. Чертыхнувшись, Корсаков нагнулся, цепляя ее ногтями из натекшей лужи и тут стекло будки разлетелось осколками.

Корсаков поднял голову, увидел вмятину в телефонном аппарате и, рухнув на пол, скорчился, закрываясь руками. Выстрела он не услышал, но следующая пуля разнесла второе стекло как раз там, где мгновение назад находилась его голова. С силой выбросив ноги, он распахнул дверь и выкатился из будки. Дождь не унимался, но теперь он был спасителем. Боковым зрением он увидел метнувшиеся к нему фигуры, вскочил на ноги и, перепрыгнув поваленный тополь, бросился бежать. Мимо него навстречу преследователям метнулись три тени, послышались выстрелы, шум дождя покрыл долгий протяжный крик боли.

Оставляя за спиной шум схватки, Корсаков не оглядываясь побежал прочь.

Глава 12

Он летел сломя голову, петляя между поваленных деревьев, перепрыгивал сорванные ветром ветви. Дождь не унимался, более того: по крышам стоявших вдоль тротуара автомобилей застучал град. Сначала мелкий, со спичечную головку, потом все крупнее. Когда по голове ударил кусок льда, размером с перепелиное яйцо, Корсаков натянул куртку на голову, но продолжал бежать. До дома, где жила Анюты было еще далеко, но он боялся, что если остановится, его догонят, а успеют ли еще раз на помощь люди магистра — неизвестно. В том, что в поисках колоды карт Таро участвуют минимум две группировки, он не сомневался.

Поскользнувшись в глубокой луже, Корсаков грохнулся на спину так, что дух захватило. Кряхтя, он приподнялся. Здесь они с Анютой явно не проезжали, впрочем, он тогда был не в себе и мало, что запомнил. «А когда это я в последнее время был в себе? — спросил Корсаков самого себя, и сам же ответил — никогда. Или пьяный в дугу, или в бегах».

Вздымая волны, словно корабль, мимо плыл «Жигуль» четвертой модели. Корсаков бросился к машине. Водитель, видно тронутый его видом, притормозил и открыл дверцу.

— Куда тебе?

— Здесь где-то дома новые, — Корсаков плюхнулся на сиденье, — такие, как пирамиды. В четыре этажа.

— Знаю, — кивнул водитель, — садись.

Дворники работали с максимальной скоростью, но толку от них было мало — вода бежала по лобовому стеклу потоком и машина двигалась почти на ощупь. В салоне было душно, водитель смолил «Беломор», аромат которого безуспешно пытался перебить освежитель в виде короны, приклеенный на торпеду.

— Черт те что с погодой творится, — пожаловался водитель, пережевывая мундштук папиросы, — зима только в январе пришла, май кончается, а весны, считай не было. И гроза эта! Когда это видано, чтобы в мае такой ураган? Ну, майские грозы, случаются; ну, бывает — весна просто дождливая, но чтобы так! Слышал, что в Алжире снег выпал, а у нас в Сибири — жара под сорок?

— Есть версия, довольно фантастическая, что человечество надоело кому-то очень большому, — сказал Корсаков.

— Это кому же?

— Ну, то ли самой планете, то ли тому, кто живет в ее недрах, — Корсаков решил поддержать разговор, из благодарности, что его взяли в машину, — по телевизору каждый день: там наводнения, там вулкан проснулся. Сам говоришь — в Африке снег выпал. Траванут нас всех, как вшей, в космос сметут и будут правы. Скважины бурим, взрывы ядерные и в атмосфере, и под водой, и под землей, пестицидами все вокруг травим. Вот если бы по тебе блохи гуляли, тебе понравилось бы?

Водитель задумался, будто прикидывая, понравятся ли ему гуляющие по спине блохи.

— Да, интересно, — задумчиво протянул он, передернув плечами, — стало быть, скоро всем абзац настанет?

— К тому все и идет, — кивнул Корсаков.

— Эх, мы то пожить успели, а вот дети… У тебя есть дети? Нет? А-а, у меня двое, — обозлившись на несправедливость судьбы, водитель рванул рычаг передачи, — какие-то уроды взрывают, шахты бурят, а нам расплачиваться! И ведь не докажешь никому, что я не причем. А куда, мать их так, Гринпис смотрит?

— Гринпис стал теперь прикормленный, — вздохнул Корсаков, — им давно уже монополии платят, чтобы конкурентам жить мешали.

— Да ты что? И здесь, выходит, куплено все? Ну, суки…

Водитель внезапно замолчал. Дорога пошла под уклон, колеса почти не цепляли асфальт, машина то дергалась, когда шины касались дороги, то скользила, как на салазках. За стеной дождя угадывались однотипные двенадцатиэтажки, одинаково раскрашенные в белое и желтое. «Четверка», все убыстряя ход, катилась под уклон. Корсаков глянул на водителя и обмер — тот сидел, вперившись в лобовое стекло, побелевшие от напряжения руки намертво зажали рулевое колесо.

— Эй, друг, — позвал на всякий случай Корсаков, хотя уже понял, что случилось с водителем — то же самое было с парнем, который подвозил его этой ночью от платформы «Яхрома»к усадьбе Белозерских. Тот же ступор, выпученные глаза, вздувшиеся от напряжения вены на руках и бессмысленный взгляд в никуда.

Только сейчас все было намного хуже — нога водителя давила на газ и машина разгонялась все быстрее. Корсаков попытался оторвать руки водителя от баранки, но было похоже, что тот скорее оторвет руль, чем отпустит. Игорь рванул ручной тормоз. Ручка легко поднялась до упора — видимо водитель ручником не пользовался и тот давно уже не работал. Перегнувшись, Корсаков попытался сбросить ногу водителя с педали, но тот уперся в нее с такой силой, словно хотел продавить днище автомобиля.

Выпрямившись, Корсаков глянул вперед, выругался, распахнул дверцу автомобиля и рывком выбросился из салона — слева в борт «четверке» летел самосвал.

Он ждал удара об асфальт, но странно мягкая волна подхватила его, перенесла через бордюр, через тротуар и опустила на залитую водой траву. Отплевываясь от воды, Корсаков обернулся. Самосвал ударил «четверку» в багажник, машину закрутило, как на льду. «ЗИЛ» на полной скорости ударился колесами в высокий бордюр, кузов подбросило, самосвал встал на капот, постоял, раскачиваясь и стал заваливаться вперед, прямо на Корсакова. Как в замедленном кино тот видел падающий на него автомобиль, даже разглядел, как в кузове перекатываются остатки щебня. Самосвал заслонил все небо, когда к Игорю вернулась способность двигаться. Он покатился по земле, точно гонимый ветром лист. Позади раздался глухой удар, скрежет. Тяжело дыша Корсаков поднял голову. Самосвал лежал вверх колесами, в смятой кабине кто-то бил ногой в стекло, пытаясь выбраться. Пахло бензином. Корсаков поднялся и пошатываясь побрел прочь.

Град кончился и дождь уже стал похож на нормальный московский дождь, а не на тропический ливень. Повсюду валялись сорванные рекламные щиты, ветки, листья и целые деревья, вырванные с корнем или сломанные пополам. Вразнобой гудели сирены — в стоящих возле домов автомобилях сработала сигнализация. У многих машин стекла пошли трещинами — град, падавший с неба, летел со скоростью картечи из охотничьего ружья.

Корсаков брел наугад и был несказанно удивлен, когда впереди, метрах в двухстах увидел дом, в котором жила Анюта. Охранник на воротах подозрительно посмотрел на него, но, узнав, пропустил. Игорь открыл дверь ключом, который ему дала Анюта и вошел в подъезд. С одежды ручьями текла вода. На звук открываемой двери вылетела консьержка, Корсаков приготовился к долгим и нудным объяснениям. Собственно, он был даже готов к тому, что его просто выставят вон, но консьержка лишь пренебрежительно скривила губы и, не сказав ни слова, удалилась к себе. Корсаков улыбнулся: не иначе Анюта провела подготовительную работу. Придет, мол, человек, вы его видели. Ключи я ему дала, так, что пропустите пожалуйста. Наверное и денег еще дала старой грымзе.

Лифт бесшумно поднял его к квартире девушки. Повозившись с замком, Корсаков распахнул дверь и почти упал в прихожую. В квартире было темно. На всякий случай он позвал девушку. Никто не отозвался. Чертыхнувшись, он скинул кроссовки, сбросил на пол куртку, джинсы и толстовку — все было мокрое насквозь. В ванной он вытерся насухо, постоял возле джакузи — был соблазн залечь в горячую воду и отмокнуть, смыть усталость и грязь. Нет, времени на водные процедуры не было. Вздохнув, Корсаков посмотрел в зеркало, хмыкнул. Под глазами синяки, бледный, как покойник. трехсуточная щетина тоже не добавляла привлекательности. Надев халат он прошел в холл, осмотрелся. Если Анюта взяла карты, куда она могла их положить?

Он начал поиски с тумбочек, постепенно стервенея от обилия тряпок: бюстгальтеров, трусиков, маечек, шелковых ночнушек. Сначала он аккуратно складывал вещи, а посмотрев очередной ящик, убирал все обратно, но, конца и края поискам не было видно и поэтому Корсаков стал просто вываливать все на пол и расшвыривать по сторонам в поисках колоды. Закончив с холлом, он посмотрел на часы — двенадцать тридцать пополудни. У него осталось меньше полусуток, чтобы вернуть Таро Бафомета магистру, а он даже не знает, где они могут быть.

На кухне искать было, практически, негде. Он вытащил из морозилки бутылку водки, выпил полстакана, яростно захрустел соленым огурцом. На некоторое время водка добавила сил. Потом иллюзия бодрости исчезнет и придется выпить еще, а потом и еще. Он уже бывал в таком состоянии, когда спиртное заставляло концентрировать силы, увеличивало работоспособность, добавляло уверенности в успехе. Пусть это обман и организм отплатит за насилие жестоким похмельем, а может и чем похуже: отравлением или «белочкой», но ему сейчас было все равно, лишь бы не опустить руки, не сдаться. В конце концов он свалится с ног, но это будет потом, а сейчас главное — продержаться двенадцать часов и во что бы то ни стало отыскать карты.

В комнате Анюты он задержался чуть дольше, чем в холле — разворошил даже постель, заглянул под ковер. Осмотрев напоследок балкон, Корсаков убедился, что если карты и были в квартире, то сейчас их здесь нет.

Присев на кухне он попытался сосредоточиться, но перед глазами возникало лицо Катюшки, то, как она бежала к нему, как шептала на ухо, предлагая почитать книжку, слюняво чмокала в щеку и просила не уезжать. Глаза заволокло туманом, он моргнул и с удивлением обнаружил, что по щекам текут слезы. Не хватало еще совсем расклеиться…

Он налил водки, выловил из банки огурец и в это время зазвонил телефон. Думая, что это Анюта, Корсаков бросился в холл, лихорадочно разбрасывая вещи, отыскал трубку.

— Алло, Анюта?

— Добрый день, Игорь Алексеевич, — холодный голос магистра подействовал, словно удар по затылку — Корсаков опустился на пол, ощущая, как сжимается сердце. — У вас осталось около десяти часов, вы не забыли? Шестьсот минут, если вам угодно и ни секундой больше.

— Я помню, — сумел выдавить из себя Игорь.

— Мы уже с трудом сдерживаем натиск наших врагов. Торопитесь.

— Это вы забрали девушку?

— Вы не о том беспокоитесь, Игорь Алексеевич.

— Она не чужая , поймите, она не чужая ! — закричал Корсаков, в отчаянии ударив кулаком по столу. Жалобно хрустнул бокал, подпрыгнул и опрокинулся подсвечник. Из рассеченной руки хлынула кровь.

— Когда вы найдете то, что ищете, — словно не слыша его, продолжал магистр, — наберите номер «семь семерок», добавочный — ноль. Запомнить очень легко.

— Отпустите девушку, она вам не нужна! Я… — короткие гудки в трубке заставили его замолчать.

Корсаков приподнял руку, тупо посмотрел на рассеченную ладонь. Трубка выпала из кулака, он слизнул кровь, осмотрелся в поисках какой-нибудь тряпки, но вокруг было только шелковое белье. Он прошел на кухню, в шкафчике обнаружил аптечку. Почти не почувствовав боли он смазал края раны зеленкой, перебинтовал руку.

В груди копилась холодная ярость, которую некуда и не на кого было выплеснуть. Если бы рядом оказался магистр, Корсаков постарался бы свернуть ему шею. Скорее всего это не удалось бы, но представить, как он своими руками схватит его за глотку было настолько приятно, что Корсаков даже закрыл глаза от наслаждения. Нет, магистр был недоступен…

Он стал вспоминать: отсюда они с Анютой поехали к Леониду, но Шестоперова к тому времени уже увезли в больницу, потом он расстался с Анютой, потом — попытка кражи в метро. Звонок бывшей жене, разговор с магистром, затем откровения этого потомка тамплиеров. Карт в футляре уже не было… В метро вытащить не могли — стянули бы вместе с футляром, у Пашки и Марины карт тоже нет, остается Анюта. Где же ты, девочка моя? Попробовать поискать ее через папашу? Каким образом? Может, она на Арбат подалась? Ну, решила посмотреть, все ли сгорело — ведь там были ее портреты. Тот, который написал Корсаков, забрал Сань-Сань, но оставались портреты работы Владика. Если их можно назвать портретами.

С содроганием напялив мокрую одежду, Корсаков прихватил водку и вышел из квартиры. Внизу бродила консьержка — поливала цветы. На Корсакова она даже не взглянула. Он попытался вспомнить, как ее зовут. Что-то такое, цветочное было в ее имени. Азалия? Роза? Нет… Виолетта! Не цветы, но созвучно. Точно, Виолетта Олеговна. Корсаков кашлянул, привлекая внимаение.

— Виолетта Олеговна, можно вас на минутку?

— Слушаю вас, — чуть гнусаво протянула консьержка, так и не повернувшись к нему.

— Если появится Анна Александровна, не затруднит ли вас передать ей, что заходил Игорь Корсаков. Если она сможет, то пусть дождется моего звонка — я обязательно позвоню ей сегодня же.

— Я передам, — милостиво кивнула консьержка, видимо смягченная изысканными оборотами речи, — только Анна Александровна может и не появиться сегодня. Иногда ее не бывает по несколько дней.

— И все же, если появится, не забудьте пожалуйста, — Корсаков коротко кивнул и даже попытался щелкнуть каблуками, — всего доброго, Виолетта Олеговна.

Снова милостивый кивок.

Корсаков подошел к воротам. Охранник маялся на пороге будке, разглядывая очищающееся от облаков небо. Корсаков спросил огонька, прикурил.

— Слушай, командир, Анюта давно уехала?

— Это на красной малолитражке? Я в восемь заступил, а ее уже не было. Что, кинула подруга? — подмигнул охранник.

— Надеюсь нет.

— Ох и оторва твоя Анюта, — хмыкнул парень, — бывает такие пьянки закатывает, что жильцы жалуются. Ну, правда, папа все улаживает миром. А так девчонка хорошая. Нос не задирает. Не упусти ее.

— Постараюсь, — кивнул Корсаков и, спросив, как пройти к автобусу, распрощался со словоохотливым охранником.

До станции метро «Тушинская» автобус тащился почти час — на дороге валялись рекламные щиты, рабочие в оранжевых жилетах пилили упавшие деревья прямо на проезжей части, чтобы хоть как-то наладить движение. К тому же светофоры не работали. Корсаков, стиснутый пассажирами, исходил потом в мокрой куртке и толстовке.

В метро он встал возле двери, шаря взглядом по лицам. Никто на него не покушался, никто не пытался залезть в карман. Его стало клонить в сон, что было не удивительно — спал он больше суток назад, да и какой это был сон, когда рядом была ненасытная в любви Анюта. Выходящие и входящие пассажиры толкали его, извинялись, ругались, что встал на дороге, но он, погруженный в приятные воспоминания, не замечал их. Краем уха он все-таки разобрал, объявление «Станция „Баррикадная“, переход на кольцевую линию», и вышел из вагона.

Ему пришло в голову, что милиция все еще может искать его по делу о пожаре. Вряд ли они связали с убийством отсутствие Корсакова на его обычном месте. Было бы совсем хорошо, если Федорова еще не отправили в Чечню — он бы помог, хоть и подставил Корсакова. Чем, интересно, взяли участкового? Компромат пообещали подкинуть или запугали, что с семьей разберутся? И все-таки он предупредил Игоря. Вернется из командировки — надо будет отблагодарить. Хоть и мент, а мужик нормальный.

Арбатская площадь бурлила водоворотом автомобилей. Здесь, в центре города, ураган не так свирепствовал — слишком много домов, ветру негде разогнаться. И все же несколько поваленных реклам и выбитых градом стекол Корсаков приметил. Троллейбусы стояли, вытянувшись сине-зеленой гусеницей — видно, контактный провод был еще обесточен.

Корсаков спустился в подземный переход.

Здесь уже начинался Арбат, здесь тусовались менялы, скупщики золота, мелкие торговцы. Игоря узнали, кто-то хлопнул по плечу, кто-то предложил выпить.

— Ты где пропадал? Дом твой сгорел, знаешь?

— Знаю, — на ходу кивая знакомым он пробивался к выходу.

— … в «Праге» ветром два стекла высадило. Говорят: вот, ураган, а я думаю — под шумок кто-то влезть хотел, хотя чего там брать? Серебро столовое?

Народ заржал, представив ресторанные серебряные приборы, к которым подбираются ночные злоумышленники.

— Это что! Вот у принцессы Турандот опять руку оторвали, а может отпилили. Тоже скажешь: ветром унесло?

— Ага, в ближайший пункт приема цветных металлов.

— Игорь, — знакомый нумизмат, из мелких, специализирующихся на монетах первой четверти двадцатого века, которого никто иначе, как Сема, не звал, потянул его за рукав, — тебя вчера девчонка одна спрашивала.

— Когда это было, — Корсаков остановился.

— Под вечер уже, часов в семь. Я ее видел как-то с тобой и Владиком, только забыл как зовут.

— Анюта ее зовут, — задумчиво проговорил Корсаков, — она не говорила, зачем я ей понадобился?

— Нет. Собственно, я и не интересовался. Она еще спрашивала, где Трофимыча нашли. Ну, я объяснил, — Сема в затруднении потер бледную плешь, — слушай, говорят он с тобой был в последнюю ночь. Вроде, клад вы нашли, а?

— Врут, суки, — коротко ответил Корсаков и пошел дальше.

— Там если монеты старинные будут, ты уж не забудь про меня, — крикнул ему вслед нумизмат.

— Были бы — не сказал, — пробормотал себе под нос Игорь, — или тоже на тот свет торопишься.

Его законное место было занято — знакомый портретист, Сашка-акварель, расположился со вкусом под зонтиком, выставил свои работы. Кличку он получил за то, что перебрав, всегда начинал убеждать окружающих, что только акварельные краски могут передать всю тонкость души, всю гамму чувств, спрятанную в глазах любого человека.

— Я любую душу вскрою, как банку с маслинами, — кричал Сашка в такие моменты, — все насквозь увижу и выложу на бумагу: вот, граждане, душа человеческая.

Его любовь к акварели была тем более странна, что работал он исключительно карандашом и в трезвом виде красок не признавал.

Напротив Сашки, на раскладном стульчике сидела тощая девица в линялом джинсовом костюме и берете «а-ля Че Гевара». Портретист изображал ее костистую физиономия в разводах маскировочного макияжа, словно делал портрет только что вернувшейся из джунглей соратницы товарища Че. Увидев Корсакова, Сашка прервал монолог из серии «я был бы Народным художником, но гады-академики…», и поскучнел лицом.

— Привет, Игорь. Я думал, ты не появишься. Через полчаса освобожу место.

— Сиди, я сегодня не работаю. Анюту не видел? — спросил Корсаков. Художники знали девушку, поскольку несколько раз вместе выпивали у Игоря и Владика.

— Вчера бродила здесь, тебя спрашивала.

— А куда пошла?

— Кто ж ее знает, — пожал плечами портретист.

Корсаков пошел дальше, услышав, как девица спросила, кто это подходил. Понизив голос Сашка сообщил ей, что это его лучший ученик Игорь Корсаков, за чьи полотна дерутся Лувр и Прадо.

Стараясь смешаться с толпой, Корсаков прошел к своему дому, незаметно огляделся — не видно ли милицейского патруля, и нырнул во двор. Дом щерился закопченными проемами окон, входная дверь была прикрыта щитом, сколоченным из необструганных досок. Корсаков отодвинул щит и пролез в образовавшуюся щель. Внутри было сумрачно и влажно, солнечные лучи пробивались сквозь щели грубо сколоченных досок за спиной. Стоял удушливый запах пожарища, под ногами перекатывались еще влажные головешки с торчащими гвоздями. Лестница вела в никуда — пол на втором этаже обрушился и Корсаков смог увидеть свою комнату, вернее то, что от нее осталось: закопченные стены, обрывки обоев, свисавшие со стен, черный потолок. Под комнатой, на первом этаже, возвышалась куча обгорелых перекрытий, поверх которых скалился пружинами сгоревший матрас.

Корсаков пробрался к подвалу, долго разгребал обгоревший хлам. Наконец, освободив дверь, шагнул внутрь, чиркнул зажигалкой. Подвал не пострадал, огонь не добрался сюда. Игорь прошел в угол, где спрятал картины, разбросал коробки и ящики. Картин не было.

Он постоял, пытаясь сообразить, что делать дальше. Зажигалка обожгла пальцы и он выключил ее, постоял в темноте. Зачем он пришел сюда? В надежде, что если не отыщет карты, то хоть картины отдаст? А ведь магистр выразился яснее ясного: верни карты. Про полотна не было сказано ни слова, вернее, магистр хотел их получить, но после исчезновения Таро Бафомета картины отошли на второй план. Если они объявятся в какой-нибудь галерее, Корсакову могут не поверить, что не он их продал.

Напоследок Игорь огляделся, будто хотел попрощаться, но прощаться было не с чем — привычный мирок, в котором он прожил столько времени, сгорел. Трофимыч на кладбище, Владик в Питере, бомжи разбрелись по другим развалинам. Что-то кончилось, ушло в прошлое, значит — пора начинать все сначала.

Он вышел на Арбат, позвонил из автомата Анюте на квартиру. Трубку никто не снял. Он представил, как звонит телефон в пустой квартире, среди разбросанных вещей и им начало овладевать отчаяние. Анюту он, конечно, отыщет, только вот когда? Времени остается все меньше. А уверенности, что карты Таро у девушки не было никакой. Просто это был последний шанс и Корсаков хватался за него потому, что больше хвататься было не за что: он был словно потерпевший кораблекрушение. Судно ушло на дно, прихватив с собой шлюпки, и на плаву осталась последняя не занятая спасшимися доска, которая поможет выплыть. Надо только добраться до нее. Опередить тех, кто хочет перехватить у него спасительный обломок.

Он вспомнил про початую бутылку в кармане, остановился посреди улицы и прямо из горлышка сделал несколько глотков. Прохожие обходили его, брезгливо или с опаской косясь.

Заходящее солнце скрылось за набежавшими тучами, сразу стало сумрачно, но духота давила, как облепившая лицо мокрая салфетка в модном салоне-парикмахерской. Выпитая водка тут же проступила потом.

Внезапно Корсаков увидел, как трое мужчин, чем-то напоминающие людей магистра, направились к нему сквозь толпу. Они шли, раздвигая толпу туристов, словно ледокол льдины и не отрываясь смотрели на него. Он еще мог успеть затеряться среди людей, но усталость и равнодушие овладели им. Корсаков снова глотнул из бутылки и остался на месте.

Дорогу мужчинам преградила группа людей в черных кожаных куртках. Их было пятеро или шестеро, они стояли на пути направляющихся к Игорю плотной группой. Трое замедлили шаг, их взяли в полукольцо и стали теснить к переулку.

Кто— то толкнул Корсакова под руку.

— Вы теряете время, Игорь Алексеевич. До назначенного срока осталось совсем немного, — молодой мужчина в темных очках, и наглухо застегнутой рубашке под черной кожаной курткой, прошел мимо. На Корсакова он взглянул мельком, словно обращался не к нему, а разговаривал сам с собой.

— А не пошел бы ты? — больше всего Игорю хотелось схватить этого посланца магистра за отворот куртки и огреть бутылкой по голове, а потом затащить в подворотню и выбить у него местонахождение самого магистра.

Мужчина не оглядываясь скрылся в толпе. Корсаков побрел по Арбату с бутылкой в руке. Пропадите вы все пропадом: тамплиеры, магистры, противоборствующие ордена.

Солнце на миг выглянуло в просвет туч, отразилось от витрин магазинчиков и антикварных лавок, блеснуло на матрешках, возле которых толпились иностранцы, засверкало на начищенных бляхах солдатских ремней, кокардах фуражек и зимних шапок.

Всего мгновение солнечного света, после которого, как показалось Корсакову, стало еще беспросветней.

Наклеенные на липкую ленту висели «корочки», удостоверявшие, что предъявивший не кто иной, как: «Половой гигант», «Агент КГБ» или «Агент ЦРУ»; имеет разрешение от ГИБДД на управление транспортом в нетрезвом состоянии, или право на посещение женской бани. "Мне бы сейчас подошло удостоверение типа «Ищу девушку, подержанных не предлагать», — подумал Игорь.

Ноги принесли его к переулку, в глубине которого стоял особняк, где они с Трофимычем обнаружили клад. Трофимычу это стоило жизни, а Корсакову… неизвестно, кому сейчас хуже.

Корсаков свернул в переулок. Ему послышались позади осторожные шаги, но он проигнорировал их. Дверь в особняк, на удивление, была не опечатана. Он толкнул ее, вошел и с силой захлопнул за собой дверь, будто хотел отгородиться от остального мира. Здесь было совсем темно и Корсаков хотел уже было достать зажигалку, когда понял, что сверху сквозь мрак пробивается слабый свет. Он стал не спеша подниматься наверх. Под лестницей раздался шорох, он не обратил на него внимания. Когда он был уже почти наверху, в особняк кто-то ввалился, застучали быстрые шаги, раздался приглушенный крик, потом до слуха Корсакова донесся слабый стон.

— Чтобы вы все друг друга загрызли, крысы! — пробормотал Корсаков, продолжая подниматься по ступеням.

Пахло свечным воском и вроде бы даже благовониями, индийскими или с Ближнего Востока. Запах был чуть приторный, возбуждающий. Посреди зала, где они с Трофимычем должны были ломать перегородки, стояло несколько бутылок с отбитыми горлышками. Пламя свечей, горевших в бутылках, было зеленоватым, таинственным.

— С корабля на бал, — пробормотал Корсаков, — или на шабаш.

Комната была чисто убрана: никаких обломков стены, которую они разрушили, пол подметен и, кажется, даже вымыт.

Проем двери в потайную комнату светился, Корсаков медленно приблизился, и остановился на пороге. Он был готов, что его встретит магистр, а может его враги. Милиция тоже могла оставить здесь засаду, как ни дико это было представить при свете свечей, но…

В комнате, также как и в зале, горели свечи: в настенных канделябрах и в подсвечниках на столе, накрытом белой скатертью. Возле стола стояли два кресла, справа, в темноте, угадывалась кровать под белым балдахином. Исчез письменный стол и бюро возле стены и комната стала, как будто, намного больше. Впрочем, может быть это только казалось — в прошлый раз Игорь видел ее при свете стоваттной лампочки, а теперь здесь горели свечи.

Он застыл на пороге когда справа, из темноты на него плавно, словно скользя над полом, двинулась невесомая, как призрак фигура женщины в чем-то долгополом и белом. Корсаков отшатнулся. Лицо женщины скрывалось в тени, но он уже знал кто это.

— Анна?

— Я была уверена, что ты придешь сюда.

Да, это была она… Только вот какая из многих, грезившихся явилась ему?

Женщина взяла его за руку. глаза по-прежнему оставались в тени, но на губах играла слабая улыбка. Он вздрогнул от ее прикосновения, будто ожидал почувствовать могильный холод, но рука была теплая, живая. Она повела его к столу. Он шел за ней, послушный, как бычок на веревочке и осознавал нелепость ситуации: женщина, или призрак, в бальном платье начала девятнадцатого века, ведет его, одетого в грязные джинсы и все еще сырую куртку за руку, а в другой руке у него початая бутылка водки. И отблеск свечей в хрустале, и запах сандала, и балдахин над пышной постелью…

— Я запрягла алкоголиков с Гоголя — отскребли, что можно. Кровать Никита подарил, помнишь, ты меня с ним знакомил, он на днях на бундесах не кисло нажился, так от щедрот, стало быть, прислал. А остальное я с Сань-Саня вытребовала. Он, кстати, договорился, что работы здесь прекратят. Ты здесь теперь жить будешь. Ну, стол — пожертвования местных тебе на новоселье. Больше всего стеклопосуды принесли, я ее под свечи приспособила. А еще я привезла твой «стетсон», вон, на гвоздике висит.

Волшебство кончилась. Корсаков понял, какая именно Анна перед ним, но разочарования не почувствовал. В голове был полный сумбур: карты, Анюта, магистр…

— Постой, а ты что здесь делаешь? — немного невпопад спросил он.

— Тебя жду, — Анюта уселась в кресло, взяла из вазы огромную, со сливу, клубнику и смачно откусила. — Я взяла папашку за жабры и сказала…

Корсаков нашарил позади кресло и упал в него. Посмотрел на все еще зажатую в руке бутылку и поставил ее на стол. Среди хрусталя и фруктов она смотрелась странно.

— …вот это платье из театра, но прямо, как по мне сшито, да? У папашки везде свои люди. И серебро я у него выгребла, но на совсем он не дал — уперся, как баран: фамильное серебро, фамильное серебро, княжеский род! — она вскочила с места и закружилась перед Игорем. Взметнулись пышные юбки, — как тебе мой сюрприз?

Платье сверкало блестками и Анюта в нем была похожа на случайно оказавшуюся в заброшенном особняке фею, воздушную, невесомую. Скоро ей надоест здесь, она заскучает и исчезнет без следа, оставив на память затихающий серебристый смех.

Анюта порхнула Корсакову на колени, обняла за шею и, прижавшись лбом к его лбу посмотрела в глаза.

— Почему ты такой серьезный? Я же старалась…

То ли стон, то ли вздох донесся с лестницы. Девушка вздрогнула, замерла, прижавшись к Игорю.

— Не обращай внимания, — сказал он, притянул к ее себе и поцеловал за ушком, наслаждаясь запахом ее волос.

Анюта вздохнула, провела пальцами по его лицу, словно вспоминая.

— Как долго тебя не было.

— Я заезжал к тебе на квартиру, хотел кое-что найти.

— Что?

— Карты. Старинные карты. Я, честно говоря, не помню, но может быть я раскладывал их у тебя. Во всяком случае в кармане куртки я обнаружил пустой футляр. Ты их не видела?

Девушка тихонько рассмеялась.

— Это я их у тебя из кармана вытащила, когда твою куртку вешала сушиться, — она слегка отодвинулась, — я сразу поняла, что вещь ценная, хоть и с придурью. Ты же на таком взводе был, ну, я и подумала, что пусть лучше у меня лежат — целее будут. У любителей подобных вещей могут больших денег стоить, а у тебя либо менты отберут, либо ты их того, — она подмигнула и прищелкнула по горлу пальчиком, — в оборот пустишь. Так что футляр я тебе оставила, а карты спрятала.

Корсаков долго и молча смотрел ей в глаза, прикидывая: то ли наорать на нее, то ли расцеловать.

— Ремня бы тебе хорошего, — наконец сказал он с досадой.

— Если только в виде прелюдии к сексу, — отозвалась Анюта, невинно хлопая глазами.

Игорь столкнул ее с колен.

— Ты знаешь, что меня чуть не убили за эту колоду? Она здесь? Давай, неси.

Надув губки Анюта вынула из сумочки, висящей на кресле пластиковый пакет и передала его Корсакову. Он развернул его, достал карты и раскрыл их веером. Да, это были Таро Бафомета. Он провел пальцами по глянцевой поверхности и ему показалось, что он может ощутить нарисованные фигуры. Они будто оживали под прикосновениями, стараясь спрыгнуть с листков плотной бумаги, вырваться, словно из тюрьмы, в которой находились несколько веков.

Анюта, склонив голову, с любопытством наблюдала за ним.

— Они так тебе дороги? — спросила она, — ты так их гладишь, что кажется, ценнее для тебя ничего нет. Хочешь, Сань-Сань купит их у тех людей, кто за ними гоняется?

«Ценнее для меня и впрямь ничего нет, — подумал Корсаков, — это — жизнь Катюшки, Ирины, а, может, и твоя, девочка». Отдавать карты магистру стало жаль и, чтобы получить хоть какое-то удовольствие от кратковременного обладания, Корсаков перетасовал колоду, щелкнул по ладони плотными листами.

— Хочешь загадать желание? — спросил он, — обязательно сбудется, фирма гарантирует. Такой шанс выпадает раз в жизни, причем единицам из миллионов.

— Хочу! — Анюта зажмурилась, стиснула кулачки, — все, загадала.

Корсаков отодвинул столовый прибор, переставил подсвечник на столе и разложил карты на скатерти, выбирая наугад из глубины колоды.

— Все, можно открыть глаза?

— Открывай, — разрешил он.

Девушка подошла к столу склонилась над картами.

— Ух, при свечах они еще страшнее. А ты уверен, что разложил правильно?

— Хрен его знает, но уверен, все загаданное исполнится. И тебе за это ничего не будет!

Внизу на лестнице хлопнула дверь, послышался топот множества ног, голоса. Корсаков вскочил, мгновенно сунул карты в карман и быстро задул свечи. Анюта прижалась к нему, он обнял ее за плечи, чувствуя, как они вздрагивают. Если бы не серьезность момента, то он подумал, что девушка сдерживает смех.

— Не бойся, прошептал он, — все будет нормально.

В проеме двери возникло множество огоньков, язычки пламени освещали сжатые пальцы, но самих людей видно не было, только дыхание и гулкие шаги.

Мощный луч света внезапно залил комнату, пробежал по стенам, коснулся кровати, и ударил в потолок.

— Сюрприз!!! — заорал десяток хриплых глоток.

Нумизмат Сема, блестя лысиной, отплясывал с упаковкой пива в руках, Сашка-акварель разгребал место на столе, выставляя маслины, шпроты и исландскую селедку в плоских банках. Тут же были бомжи-соседи из сгоревшего дома. Все были уже на взводе — видно в ожидании назначенного часа уже размялись водочкой.

Корсаков почувствовал, как ослабли ноги и опустился в кресло. Анюта смеялась вместе со всеми и хлопала в ладоши.

— Классный сюрприз, а?

— Да уж… — пробормотал Корсаков.

— Это еще не все! — Анюта снова хлопнула в ладоши, — ну-ка, где наш главный подарок?

Все замолчали, расступились, освобождая проход. В дверях возник заслуженный алкоголик и принципиальный бомж дядя Сережа. Он тоже жил в доме, на втором этаже которого квартировал Игорь с Владиком. Протиснувшись боком в комнату, он поднял руки. В каждой было зажато по картине в раме. Корсаков узнал свои работы из цикла «Руны и Тела» — «Знамение» и «Снег».

— Вот, Игорек, сберегли от огня. Жизнью, можно сказать, рисковали, а уберегли, — гордо объявил дядя Сережа хриплым пропитым голосом. — Я ведь засек, как ты картины прятал, а как увидел, что Жучила к тебе пошел, ну, той ночью, как пожар случился, так и вытащил их. К сожительнице, стало быть, своей отнес — она дворничихой в девятом доме работает. Так у нее и стояли, тебя дожидались.

— Спасибо, мужики, — растроганно сказал Корсаков, — век не забуду. Ну, давай к столу!

Картины прислонили к стене возле кровати, откуда-то возникли табуретки, лавки. Первый тост сказал Сема. Говорил он долго и цветисто и чувствовалось, что может говорить до бесконечности, но его прервали, устав держать наполненные стаканы и тогда он коротко сказал:

— Ну, с новосельем!

Все выпили и навалились на закуску. Анюта, сидя через стол от Корсакова, смотрела на него счастливыми глазами. Ее наряд казался совершенно невозможным среди неопрятных завсегдатаев Арбатских задворок с пропитыми небритыми лицами, которые однако были сейчас Корсакову ближе, чем кто бы то ни был на свете. Он улыбнулся девушке.

Справа ему что-то бубнил в ухо Сема, кажется, насчет старинных монет, Сашка-акварель, устроившийся в центре стола, клялся, что за три сеанса сделает из любого дилетанта мастера акварельной живописи, дядя Сережа обстоятельно рассказывал, как он прятал картины в подсобке, прикрывая их метелками и лопатами. Кто-то уже завел песню, но пока еще в полголоса.

Корсаков, пользуясь тем, что каждый занят своим: кто наливал, кто закусывал, кто слушал, а кто рассказывал, выскользнул из-за стола и позвал Анюту, показывая на соседнюю комнату.

— Сотовый у тебя с собой? — спросил он.

— Сейчас принесу.

В зале царил полумрак, мерцали свечи. Корсаков отошел к лестнице. Анюта принесла ему телефон. Он поцеловал ее в шею, ощущая нарастающее желание. Она прильнула к нему всем телом, он почувствовал, как ее язычок скользнул к нему в рот. Время исчезло, были только жадные губы и судорожные объятия.

— Погоди, — он нашел в себе силы оторваться от нее, — мне надо позвонить.

— Потом позвонишь, — девушка просунула руки ему под майку. Он ощутил, как острые коготки царапнули грудь, — я так по тебе соскучилась.

— Девочка моя, у нас все еще будет, — прошептал он, — но чуть попозже. Хорошо?

— Мне уйти? — она вздохнула и отпустила его.

— Да. Извини, это деловой звонок.

Девушка послушно ушла к гостям, которые встретили ее взрывом энтузиазма.

Корсаков набрал семь семерок, переключился в тоновый набор, нажал кнопку ноль. Гудков не было, где-то на пределе слышимости играла органная музыка. Он уже решил, что ошибся и хотел снова набрать номер, как в трубке раздался голос магистра.

— Слушаю вас, Игорь Алексеевич.

— Я нашел то, что вам нужно, — сказал Корсаков.

Он представил, как магистр удовлетворенно улыбается, откинувшись в старинном кресле. В кабинете полутьма, тускло отсвечивают деревянные панели на стенах, на столе перед магистром стоит бокал с коньяком. Он не спеша протягивает руку, берет бокал и отхлебывает темный напиток.

— Очень хорошо, Игорь Алексеевич. Я не ошибся в вас. Где мы встретимся?

— Если вы такой ясновидящий, то знаете, куда ехать.

В трубке послышался глухой смешок. Затем, после недолгого молчания снова возник низкий голос.

— Знаю. Через пятнадцать минут выходите на Гоголевский бульвар.

— Не опаздывайте, уважаемый Александр Сергеевич, — решил съехидничать Корсаков, — а то меня здесь люди ждут.

— Будьте спокойны, не опоздаю. А вы, Игорь Алексеевич, не забудьте захватить картины. Мы дадим за них хорошую цену, — магистр отключился.

— Хорошую цену… — пробормотал Корсаков, вспоминая, как торговался с Жучилой, призвав на помощь заезжего провинциала, — да я с вас за эти картины семь шкур сдеру и не хрюкну.

Он вернулся в комнату, прошел к кровати и присел на корточки возле картин. Краски в темноте казались выцветшими, а фигуры на полотнах размытыми, призрачными. Он осторожно снял полотна с рам и скатал в рулон. Шум за столом то нарастал, подобно волне, то стихал, когда гости в очередной раз приникали к стаканам. Игорь вернулся к двери и критически оглядел пирующих.

На него уже не обращали внимания — праздник дошел до того момента, когда каждому уже неважно, где виновник торжества, кто и что говорит, лишь бы не мешали ему. Сема требовал, чтобы Сашка-акварель написал портрет безвинно убиенного коммунистами Николая Второго, а в качестве модели взял царский золотой десятирублевик, дядя Сережа пел про трамвай номер девять, в котором «ктой-то помер», двое бомжей уже спали в объедках. Пиршество напомнило Корсакову картины старинных голландских мастеров — такие же разгоряченные лица, бутылки вина среди объедков. Мятущийся свет только усиливал впечатление это впечатление. Не хватало только собак, жадно глодающих кости на полу.

— Сплошное средневековье, — пробормотал Корсаков, поймал взгляд Анюты и поманил ее к себе.

Она незаметно покинула гостей.

— Девочка, мне надо уйти. Всего на час, не больше, — поспешил добавить Корсаков, видя, что Анюта уже готова броситься ему на шею, — обещаю, в этот раз только на час.

— Я с тобой.

— Пойми, не могу я тебя взять на эту встречу.

— Если не возьмешь, я все равно прокрадусь за тобой и буду рядом, — видно было, что на сегодня Анюта сдаваться не намерена. Глаза ее были серьезны, губы сжаты так, что превратились в побелевшие полоски.

Корсаков было разозлился, но вдруг ему стало смешно — столько детского упрямства было в ее лице.

— Ты прямо так пойдешь? В этом платье?

— Мне переодеться две минуты, — Анюта вернулась в комнату и через мгновение вышла, неся в руках свою одежду, куртку и шляпу Корсакова.

Корсаков проверил, на месте ли карты надел «стетсон» и, забросив куртку на плечо, стал наблюдать за девушкой. Она завела руку за спину, вжикнула молния и Анюта, проделав несколько сложных движений бедрами, освободилась от пышного платья. На ней остались только белые трусики, которые больше открывали, чем прятали. Игорь невольно залюбовался ее фигурой. Анюта быстро натянула майку, влезла в джинсы, сунула ноги в кроссовки и, подхватив в руку джинсовую куртку, выпрямилась, раскинув руки.

— Ап! — воскликнула она, как артист цирка, закончивший смертельный номер, — я готова. Время засекал?

— Вот отдадим карты и поедем к тебе, — сказал Корсаков, перед глазами которого все еще стояла полуобнаженная фигура девушки, — бросим гостей к черту — им уже все равно и поедем к тебе. И залезем вместе в джакузи, а потом пойдем и ляжем на ковер, а потом…

Анюта бросилась ему на шею.

— А что потом, я придумаю сама.

Глава 13

Спускаясь по лестнице Корсаков чутко прислушивался, опасаясь нарваться на конкурентов магистра, но в особняке, похоже, уж никого не было. Правда под лестницу он заглядывать не стал.

Оказывается, уже наступил вечер: в окнах зажгли свет, небо потемнело и казалось багровым от отсветов рекламы. С Арбата доносилась музыка, он был залит огнями и казалось, что там солнечный день еще продолжается.

Корсаков подумал, что показываться на Арбате не стоит— к вечеру милиции там, естественно, прибавилось. Он взял Анюту под руку и они дворами, не торопясь, направились к Гоголевскому бульвару.

За последние несколько дней он настолько привык прятаться или убегать, что не мог поверить в то, что наконец сможет пожить спокойно, не шарахаясь от каждой тени, не вглядываясь в лица прохожих, со страхом ожидая окрика или нападения.

Анюта была шла рядом притихшая, молчаливая. Вот еще одна проблема. Небольшая, приятная, очаровательная проблема, которую тоже предстоит решить. Александр Александрович спокойной жизни не даст — не таким он представляет будущее дочери, во всяком случае не с полузабытым художником, злоупотребляющим алкоголем и живущим в выселенных домах. Интересно, воспримет Александр Александрович нормальный мужской разговор, или начнет орать, топать ногами и натравливать охрану? Отнимет у дочери квартиру, машину? Да и черт с ним, уедем к Пашке, поживем там. Буду ходить на этюды, писать пейзажи.

— Поедешь со мной в деревню? — спросил Корсаков, заглядывая девушке в лицо.

— Поеду, — не раздумывая ответила она, — далеко? В Сибирь, на Дальний Восток? Как жены декабристов? Поеду.

— В Сибирь… — задумчиво повторил Корсаков. Ему словно послышался звон кандалов, скрип снега под полозьями тюремного возка. — Зачем так далеко. В Подмосковье, к моему другу. Он тебе понравится. Он вырезает из коряг страшилищ и реставрирует старинный княжеский особняк. С ним живет чудесная женщина и осенью они поженятся. Мы будем жарить шашлык и бродить в старом парке, где еще сохранились вековые липы. Кстати, двести лет назад это было родовое имение князей Белозерских. Я покажу тебе могилу нашей пра-пра-прабабки и расскажу удивительно романтическую историю, связанную с этим поместьем.

— Про любовь?

— И про любовь, — кивнул Игорь.

Они вышли к Малому Афанасьевскому переулку. Из ресторана «Арбатские ворота» неслась разухабистая музыка, в летнем кафе под зонтиками коротали вечер завсегдатаи и туристы. Корсаков узнал нескольких знакомых и отвернулся, ускоряя шаг — увидев Игоря, те могли, по широте душевной, заорать на всю улицу, приглашая к столику, а откажешься — разорутся еще больше от обиды.

Тучи рассеялись и в небе робко зажигались первые звезды.

Дождавшись, пока в сплошном потоке автомобилей будет просвет, они перебежали проезжую часть Гоголевского бульвара. На пятачке возле памятника Николаю Васильевичу обжимались парочки, тут же выпивали и закусывали, тут же, в кустиках, справляли малую нужду. Гоголь взирал на это с философским выражением на бронзовом лице — за то время, что обитал здесь, Николай Васильевич навидался всякого.

Корсаков приметил чуть ниже памятника пустую скамейку. Они присели на нее. Анюта положила голову ему на плечо.

— Нам долго ждать? — сонно спросила она.

— Надеюсь что нет.

— А потом поедем ко мне. Я машину возле «Праги» оставила.

— А если милиция остановит? Ты же выпила.

— Сань-Сань отмажет, — равнодушно сказала Анюта.

— А без папочки ты жить сможешь? — раздражаясь, спросил Корсаков.

— С тобой смогу. Поцелуй меня, мне грустно.

— Почему?

— Не знаю. Вот мы вместе, а мне грустно. Как будто перед долгой разлукой. Поцелуй скорей, а то заплачу.

— Шантаж… — пробормотал Корсаков, склоняясь к ее лицу.

Он осторожно поцеловал ее, ощущая теплые губы и вдруг заметил, что ресницы у нее мокрые, а по щекам текут слезы. Он обнял ее за плечи, прижал к себе и стал баюкать, как ребенка.

Над зданием Министерства Обороны, возвышающимся напротив через площадь, вставала огромная желтая луна. Воздух стал влажным, запах травы и земли перебил бензиновую вонь. Анюта совсем затихла и дышала ровно, спокойно. Корсаков заглянул ей в лицо. Кажется, она спала.

— Какая разлука, девочка моя, — прошептал он, — мы теперь всегда будем вместе и…

— …в горе и в радости, пока смерть не разлучит нас, — раздался рядом спокойный низкий голос. — Добрый вечер, Игорь Алексеевич.

Корсаков поднял глаза. Возле скамейки, в распахнутом черном плаще, стоял магистр. Руки он держал в карманах и, наклонив голову, с интересом рассматривал девушку. Поодаль расположились фигуры охранников, соседние скамейки были пусты и даже прохожих на бульваре не наблюдалось.

— Добрый вечер, — Корсаков приподнял «стетсон», — и говорите тише, уважаемый Александр Сергеевич. Или как вас там. Она спит, — проговорил он с досадой. У него возникло неприятное чувство, что за ним подсматривали в самый неподходящий момент, — такта у вас ни на грош.

— Она не проснется, пока мы с вами не расстанемся, — усмехнулся магистр, — а такт — бесполезное понятие. Важен результат. Симпатичная девушка, — одобрительно сказал он.

— Это я и сам знаю.

— Вы позволите? — магистр присел на скамейку, отодвинув свернутые в рулон картины, — я вижу вы принесли свои полотна. Весьма похвально.

— Я еще не решил, продам ли я эти картины.

— От вашего решения зависит очень немного, Игорь Алексеевич. Не забывайтесь. Цену мы дадим хорошую, но не чрезмерную, хотя я понимаю ваше желание спустить с нас семь шкур, — в голосе магистра прозвучала насмешка.

Корсаков скрипнул зубами.

— Черт с вами, забирайте.

— Вот это другое дело. Где карты?

Осторожно, чтобы не потревожить спящую девушку, Корсаков полез в карман, вынул карты. Странно, все напасти, которые обрушились на него в последнее время были связаны с этой колодой, но расставаться с ней почему-то не хотелось.

Нехотя, он протянул карты магистру. Тот взял колоду, подержал в руке, будто взвешивая, потом достал футляр, спрятал в него карты и убрал в карман плаща.

— Что, и проверять не будете? — спросил Корсаков, — а вдруг это подделка?

— Я еще не разучился отличать настоящее от подделки, — скривив губы произнес магистр.

Корсаков огляделся. Охранники застыли неподвижными изваяниями, словно отгораживая непроницаемым кругом скамью, на которой они сидели, от остального мира. Игорю стало не по себе.

— Война закончена? Вы победили, враги повержены, и что дальше? Подарите мне вечный покой или превратите в растение?

Магистр чуть повернулся на скамье, посмотрел ему в лицо.

— Война окончена для вас, Игорь Алексеевич, а для нас она не кончается никогда. Вы больше не интересны нашим оппонентам, вы вышли из игры. Мстить они не будут — у нас это не принято.

— Приятно слышать, — проворчал Корсаков, — а то в последнее время меня пытались загрызть, насадить на копье, проткнуть ржавой косой. Знаете, для меня это чересчур. Чуть машиной не переехали и если бы не случайный прохожий…

— Вы уверены, что это был случайный прохожий? В конце концов жаловаться вам не на что — мы парировали все удары, хоть это и стоило нам весьма дорого.

— Надеюсь не дороже обладания картами?

— Не дороже, — задумчиво кивнул магистр. — Вы знаете, из вас вышел бы прекрасный сдающий. Один случайный расклад и смешались карты всех Могущественных, а вы ведь даже не ведали, что творите. Результат вы имеете удовольствие наблюдать. Второй расклад — и даже я не могу ничего изменить. Вернее, не хочу.

— И что теперь будет?

Магистр улыбнулся и впервые у него получилась обычная человеческая улыбка. Ну, почти человеческая.

— Только то, что загадала ваша девчонка. Подробности можете узнать у нее. Если откровенно, нам изрядно надоели ваши мятущиеся души, путешествующие сквозь время. В каждом поколении вы с ней встречаетесь и так или иначе вносите разлад в нормальный ход событий. Вы хоть понимаете, что не случайно встретили эту девушку?

— Ну…

— Где уж вам, — магистр махнул рукой, — впрочем, господин Корсаков, вы еще можете изменить свою судьбу, так же, как и судьбу ваших потомков, — он достал из кармана фляжку в кожаном чехле, не спеша отвинтил крышку. В воздухе разнесся аромат старинного коньяка, — одни глоток — и судьба переменится. Не будет лучше или хуже, будет иначе.

— Вы похожи сейчас на змея-искусителя, — сказал Корсаков, — «скушай, деточка, яблочко». Только мы не в райском саду, а я вряд ли подхожу на роль Евы. К тому же у меня есть сильное подозрение, что это яд.

— А вдруг противоядие? Вспомните коньяк, что поднесли вам при нашей встрече. Может, это в нем был яд? Яд, который вступает в силу при свете луны между полуночью и часом ночи? Поверьте, такое зелье может изготовить любая полуграмотная деревенская ведьма. Подумайте, до полуночи не так уж и долго.

Корсаков отрицательно покачал головой.

— Я не хочу ничего менять. К тому же недавно я слышал фразу: потребно пролить реки крови, чтобы изменить предначертанное. Я на это пойти не могу.

— Я так и знал, — кивнул магистр, — хотя и надеялся на другое решение. Жаль, один глоток и вы бы стали одним из нас, — он медленно наклонил флягу. Темная жидкость, булькая, потекла на землю.

Магистр поднялся, фигуры охранников пришли в движение, сужая круг.

— Хочу надеяться, что больше вы не вмешаетесь в наши дела и эта встреча последняя, — сказал он и пошел прочь.

— А я так просто молюсь об этом, — тихо сказал Корсаков, глядя ему вслед.

Удаляющаяся по бульвару в окружении охранников высокая фигура магистра, в длинном плаще с развевающимися полами, казалась черным ангелом, шествующим по земле во главе своего сумрачного войска.

Зашевелилась во сне Анюта, Корсаков замер — будить девушку не хотелось. Луна поднялась над бульваром круглая, в темных пятнах и была похожа на забытую на кухонном столе грязную тарелку. Ее желтый свет как будто приглушил свет фонарей и даже кинжальные лучи прожекторов, бьющие в небо возле Храма Христа Спасителя, исчезли в ее сиянии.

Игорь взглянул на часы. До полуночи оставалось всего несколько минут. Жизнь или смерть? Нет, не так. Любовь или бессмертие?

— Ну что ж, пришло время узнать, что было в бокале: яд или противоядие, — прошептал он,

Закрыв глаза Корсаков поднял лицо, подставляя его лунному свету.

ВРАТА АТЛАНТИДЫ

Глава 1

Он парил над узким перешейком, разделяющим исходящую смрадными испарениями трясину. Слева к перешейку подходила холмистая равнина, покрытая чахлым кустарником, справа почти вплотную к болоту подступали горы, вершины которых прятались в грязно-желтых, будто подсвеченных изнутри облаках. Две армии втягивались на перешеек, и он ясно видел, что они сойдутся на середине узкой полоски земли, как две реки, стремящиеся объединиться в одно русло. Справа надвигалась стена рослых воинов. Светлые, будто полинявшие длинные волосы падали на плечи, тусклые глаза с яростью взирали на врагов, свет играл на бледных, едва прикрытых мускулистых телах, блестевших от пота. Короткими мечами они били в круглые металлические щиты, отбивая такт шагам.

Навстречу им, с равнины, катилась армия смуглых бойцов. Вздымая над головами боевые топоры и шипастые палицы, они надвигались, подобно гонимому по степи пожару. Такие же мускулистые и полуголые, облаченные в минимум доспехов, они казались полной противоположностью своим противникам: темные волосы накрывали покатые лбы; из-под кустистых бровей горели злобой угольно-черные глаза; выпирающие вперед клыки раздвигали тонкие губы, отчего казалось, что они постоянно скалятся то ли в надежде устрашить противника, то ли в природной ярости. Сутулые, с длинными руками, покрытые жестким коротким волосом, они напоминали бы животных, не будь у них в руках оружия.

Общей у врагов была только ненависть, гнавшая их навстречу друг другу.

Они должны были сойтись на середине перешейка, в самом узком месте, сжатом смрадным болотом. Обломки костей, покрывавшие перешеек и белеющие сквозь болотную воду, показывали, что сражались за этот узкий проход через топь не в первый раз.

Словно два потока устремились на перешеек: светлый сбегал с гор; темный, струясь по равнине, рвался навстречу. Мерный рокот тысяч шагов звучал, как далекие боевые барабаны, зовущие к битве.

Он осмотрелся, пытаясь увидеть, кто же гонит войска навстречу смерти: слева, на невысоком холме, стоял одетый в легкие одежды мужчина. На лице его играла благостная улыбка, глаза были прикрыты, руки с узкими кистями и длинными пальцами были сложены на груди. Справа, на обломке скалы, сидела, откинувшись чуть назад и опираясь на руку, женщина в тонкой кольчуге, облегающей высокую грудь. Короткая кожаная юбка открывала длинные стройные ноги. Ветер шевелил кольца черных волос, на смуглом лице горели черные, приподнятые к вискам глаза. Полные губы кривила усмешка. Скалу, на которой сидела валькирия, окружали, плотно сомкнувшись, чешуйчатые чудища. Растопыренные лапы с кривыми когтями поддерживали могучие туши, багровый отсвет играл на боках, словно кошмарные создания только что вырвались из пламени. Погасшие глаза и прогнившая кое-где плоть, неподвижные, словно у скульптур, позы, показывали, что чудища мертвы и готовность вступить в битву поддерживается в них только неведомым приказом, не позволяющим огромным телам превратиться в гниющие туши.

Две армии замерли, сблизившись на расстояние последнего броска. Воины пожирали друг друга глазами, ловя каждое движение, каждый взгляд противника.

Женщина сделала ленивое движение кистью, и светловолосые воины, словно подгоняемые этим жестом, с яростным криком рванулись вперед. Мужчина на холме расплел лежавшие на груди руки и сделал движение, будто отталкивая что-то от себя. Его бойцы ринулись на врага. Две армии сшиблись в бешеной схватке. Лязг и крик взлетели к облакам, взметнулись и обрушились палицы, мечи и топоры.

Он словно оказался в гуще боя: светловолосый воин принял удар топора на щит и по гарду погрузил короткий меч в живот противнику. Не успел воин выдернуть оружие, как удар палицы расколол его голову, будто перезрелый арбуз, брызнули осколки черепа, хлестнула фонтаном кровь. Веером разлетелись горячие брызги. Лязг, хруст, крики… Вокруг рубились, разваливая топорами черепа, с треском крушили кости, катались по земле, вцепившись зубами в глотку, выдавливали пальцами глаза, а он стоял по колено в бьющихся в агонии телах, не в силах осознать свое бессилие…

Он закричал, запрокидывая голову, выплескивая к облакам охвативший его гнев: остановить, во что бы то ни стало прекратить дикую бойню!

Толпа смяла его. Он рухнул на колени, повалился лицом в землю, чувствуя, как скрипят на зубах пыль и растертые в порошок кости. Пытаясь подняться, он перевернулся на спину, отталкивая погребающие его под собой агонизирующие тела. На него — вскрытой грудной клеткой прямо на лицо — рухнул воин. Осколки ребер раздирали рот, кровь заливала глаза и нос, он давился ею, пытаясь вздохнуть и с ужасом осознавая, что это не удается. Сознание ускользало, в ушах нарастал гул… Рыча и захлебываясь кровью, он рванулся вверх последним отчаянным усилием, пытаясь проложить слабеющими руками дорогу к свету, к воздуху, к жизни…Он почувствовал, что падает, летит куда-то в черную мглу, и закричал, проталкивая сквозь глотку хриплые каркающие звуки.

Удар был жесткий, выбивающий дыхание…

Что-то белое покрывало голову, забивалось в рот, пеленало, как младенца, стесняя движения. Всхлипывая и судорожно хватая ртом воздух, Корсаков сорвал с головы плотную ткань с бахромой по краям. Он сидел возле кровати на полу. Упавший с поддерживающих столбиков балдахин укутывал его, словно саван. В комнате было душно, тлевшие всю ночь ароматические палочки съели кислород, зато наполнили комнату приторным запахом.

Привстав на карачки, Игорь ухватился за кровать и поднялся на ноги. Сквозь щели в закрытом фанерой окне пробивались солнечные лучи. Он шагнул к окну и чуть не упал, запутавшись в балдахине. Размотав ткань, он с ненавистью отбросил балдахин в сторону, добрался до окна и одним движением оторвал фанеру. В комнату хлынул свежий воздух. Игорь вдохнул полной грудью, ощущая, как жизнь возвращается в измученное ночными кошмарами тело.

— Я тебе покажу: создадим интимную обстановку, — пробормотал он, разламывая прикрывавшую окно фанеру на куски.

Анюта, несмотря на его просьбы, забила окно фанерой, чтобы: во-первых, никто не подглядывал — комната находилась на втором этаже и до окон соседних домов можно было при желании легко доплюнуть; а во-вторых, чтобы в комнате царил интимный полумрак.

Солнце, показавшись из-за соседнего дома, заглядывало в комнату. В переулке, куда выходило окно, за ранним для туристов часом никого еще не было. Это позже гуляющие по Арбату зеваки станут осматривать окрестности, бродить по переулкам, открывая для себя изнанку самой знаменитой московской улицы, а пока за окном было пусто, тихо и прохладно. Вот ближе к вечеру подтянется народ: и те, кто приходит на Арбат, как на работу — художники, музыканты, продавцы с лотков, шашлычники, мороженщицы, карманники, переодетые «опера», — и те, кто предпочел душные улицы города сомнительной свежести московских парков и пляжей.

Вернувшись к кровати, Корсаков скомкал балдахин и зашвырнул его в угол. Видимо, под утро он спал беспокойно, и ткань упала на него, добавляя в кошмары недостаток воздуха. Сколько раз он просил Анюту снять эту хрень, так нет, ей хотелось экзотики. Но теперь все, баста. Он подергал столбики, поддерживающие балдахин над кроватью. Столбики держались крепко. Ладно, решил Корсаков, это можно и потом сломать.

Шлепая босыми ногами по чисто вымытым доскам пола, он прошел к столу. Под трехсвечевым подсвечником лежал листок бумаги. Корсаков прочел записку и пожал плечами: Анюта писала, что поехала за антикварным креслом, которое ей предложили накануне, а чтобы сделать Игорю сюрприз, ушла из дома пораньше, пока он «нахально дрых, не обращая внимания на тоскующую рядом женщину».

Они перебрались в этот особняк, половину которого занимал антикварный магазин, месяц назад, после того как сгорел дом, в котором Корсаков жил и работал последний год. События описаны в романе «Черное таро». За этот месяц Анюта натащила в дом всякой ненужной, по мнению Корсакова, дребедени. Александр Александрович, ее отец, не ограничивал дочь в расходах, и теперь две комнаты на втором этаже особняка, в котором они поселились, представляли собой помесь лавки старьевщика с магазином бытовой техники. В большой комнате (она же холл, она же кухня, а также столовая) появилась электрическая плита, холодильник, посудомоечная машина, обеденный стол конца девятнадцатого века и скрипучие венские стулья. Хрустальная люстра, в которой не хватало половины подвесок, нависала над столом, бросая по финским обоям радужные блики. По стенам Анюта развесила картины Игоря, которые не сгорели при пожаре. Картин было немного — уцелело только то, что он в свое время продал коллекционерам. Анюта, вернее ее папаша, картины выкупил и вернул Корсакову. Отношения с родителем девушки у Игоря так и не наладились, но Александр Александрович, видимо, в надежде, что «дщерь неразумная» опомнится и выберет себе более подходящую, чем полузабытый художник, партию, вел себя вполне прилично. Во всяком случае с Корсаковым здоровался и даже заказал ему картину — собственный портрет на фоне Кремлевских стен.

Корсаков подтянул трусы, разрисованные веселыми розовыми мышами (подарок любимой Анюты), вышел в холл, достал из холодильника сок, налил в стакан и не спеша выпил. Вчера он допоздна сидел на своем месте на Арбате, в «кабацком треугольнике», названном так по аналогии с «бермудским», — между ресторанами «Прага», «Арбатские ворота» и «Русь». Клиентов хватало — была пятница, и теплая погода позволяла народу бродить среди достопримечательностей столицы и тратить деньги, покупая ненужные вещи. В чем, собственно, Корсаков людям и помогал, по мере своих сил. Целый день он рисовал карандашные портреты провинциалов и иностранцев, а под вечер даже продал пожилой паре из Австрии картину с видом зимнего Арбата. Видно, австрийцам, утомившимся ходить по пышущей жаром мостовой, захотелось прохлады, хотя бы в нарисованном виде. Пожилой мужчина в тирольской шляпе с пером, ярко зеленых шортах и гавайской рубашке, листая немецко-русский разговорник, пытался выспросить у Корсакова цену красок, ушедших на картину, а также стоимость холста и рамы. Игорь делал вид, что не понимает, оглаживал картину нежными движениями «скупого рыцаря» и твердил, что картина просто «вундербар», «вундершен» и ва-аще «даст ист фантастиш»! При этом он не забывал строить глазки супруге австрийца — гренадерского роста дамочке в смелом полупрозрачном топике без лифчика, цыганской юбке до пят и с вытянутой лошадиной физиономией. В конце концов усилия Корсакова увенчались успехом, и дама, по-матерински улыбнувшись Игорю, что-то резко сказала мужу. Австриец, вздыхая, отсчитал двести пятьдесят баксов. Корсаков быстро упаковал картину, передал ее новым владельцам и приподнял в знак признательности свой неизменный «стетсон». Удаляясь в сторону метро, дама выбрала момент, чтобы, обернувшись, шаловливо помахать Игорю пальчиками, напоминавшими длиной и формой вязальные спицы. Корсаков сорвал шляпу и, прижав руку к сердцу, склонился в глубоком поклоне.

Когда австрийцы затерялись в толпе, он быстро собрал этюдник, сложил мольберт, однако уйти не удалось — коллеги решительно потребовали обмыть сделку. В результате, Корсаков притащился домой, в особняк, в третьем часу ночи, на бровях и, игнорируя домогательства Анюты, чмокнул ее в нос и упал на кровать. Он еще слышал, как она возмущенно фыркнула, и провалился в тяжелый сон, обернувшийся под утро кошмаром…

Допив сок, Игорь прошел в ванную комнату. Две недели, после въезда в новое жилище, рабочие восстанавливали канализацию и водопровод, под присмотром Анюты ставили все удобства, какие положены в современной квартире: эргономичный унитаз, биде, душ и даже джакузи, о которой Корсаков мечтал с тех пор, как побывал у Анюты дома, в Митино. Ванная сверкала зеркалами и никелем и производила на знакомых Игоря неизгладимое впечатление, что было и понятно — знакомые, в основном, ютились в выселенных домах, затерявшихся в Арбатских переулках и такие удобства видели разве что в кино.

Анюта вообще взялась за обустройство квартиры с присущей ей энергией, хотя и без особой выдумки: в спальне, помимо кровати с балдахином, стояла теперь стереосистема, подавлявшая своими размерами, половину одной стены занимал плазменный телевизор. Игорь с трудом отвоевал место возле окна для мольберта. Окно должны были сделать на днях — поставить тройной стеклопакет, а пока Анюта закрыла его фанерой.

— Пусть в спальне будет интимный полумрак, — сообщила она.

— Мне нужен дневной свет для работы, — возразил Корсаков, — и потом, при свете трахаться гораздо интереснее. Лет двадцать, по крайней мере, мне не надоест смотреть на тебя.

— А потом? — Анюта подбоченилась, с вызовом глядя на него.

— Зависит только от тебя: поменьше пива, картошки, сладкого, и ты прекрасно сохранишься для истории. И для меня тоже, кстати.

Однако фанеру на окне пришлось оставить, правда, днем Корсаков ее снимал, но после сегодняшней ночи решил твердо: пусть за окном хоть дождь, хоть град, а воздух будет свежий, насколько это возможно в центре Москвы.

Еще когда только Анюта взялась обустраивать их гнездышко, Игорь заметил ей, что сколько барахла не принеси, когда придут выселять, все выкинут, а скорее, даже не выкинут, а растащат. Анюта, усмехнувшись, успокоила, заявив, что Сань-Сань, как она называла отца, выкупил половину особняка у прежних владельцев. Половину Кипра выкупил, а теперь за Москву взялся, с некоторой гордостью за родителя, сказала она. При случае Игорь решил поинтересоваться, как Александр Александрович связался с владельцами, поскольку помнил, что особняк принадлежал организации, которой он передал колоду карт таро Бафомета и продал свои картины из цикла «Руны и тела» См. роман «Черное таро»… За картины, кстати, заплатили очень прилично. Пожалуй, таких денег Игорь не получал ни за одну свою работу даже в лучшие времена. Как раз хватило, чтобы отдать деньги Пашке Воскобойникову за разбитую месяц назад «Ниву» См. там же…

Корсаков поплескался под душем — джакузи уже приелась, тем более, что в одиночку полоскаться в объемистой ванне было неинтересно. Вытеревшись насухо, он сделал пару бутербродов с сыром, сварил кофе и устроился в кресле-качалке. Сегодня он решил отдохнуть — на деньги, полученные с австрийцев, можно было два-три дня посачковать. Тридцать баксов ушло на обмыв картины, но тут уж ничего не поделаешь: не хочешь прослыть жлобом, проставляйся с выручки.

Закурив, он выпустил пару колец, лениво проследил, как они плывут по комнате. Несмотря на душ и завтрак, слабость, нахлынувшая после кошмарного сна, еще не прошла. Делать ничего не хотелось, хотя и следовало бы поработать — написать пару картин для разнообразия. Что бы такое изобразить? Что-нибудь не очень сложное, не требующее душевных затрат: пейзажик какой по памяти или портрет известной личности. А может, что-то в стиле Луиса Ройо или Бориса Валледжо? Тут даже и придумывать ничего не надо — просто выложить на холст ночные видения. Дамочку эту полуголую на фоне скал и кровавой битвы. С чего, кстати, приснился этот кошмар? Вроде пили вчера нормальную водку, не паленую, и закуска была приличная… Последний раз Корсаков видел подобные сны, когда весной метался по Москве, прячась от милиции и людей магистра. Прошло больше месяца, и он уже думал, что все в прошлом. Оказалось, рано обрадовался — все возвращалось. Связаться бы с самим магистром и спросить: так мол и так, снится всякая чертовщина… Не ваша ли работа? Только где его теперь найдешь. Оставалось надеяться, что сон был лишь отголоском недавних событий и продолжения не последует.

Нет, работать решительно не хотелось. Корсаков знал за собой такой грех: если под каким-то предлогом можно было отложить дела — он всегда откладывал. Ну, в самом деле: деньги есть, над душой никто не стоит, требуя исполнения заказа в срок, стало быть можно и отдохнуть. «Леность — один из десяти смертных грехов», — напомнил себе Корсаков, надеясь пробудить жажду деятельности. Однако не почувствовав ни единого укола совести, расслабился. Значит, так тому и быть — балдеем до прихода Анюты. Она точно придумает какое-нибудь занятие.

Вот, кстати! Он поднялся из кресла и прошел в спальню. Позавчера Анюта принесла картину в старинной раме. В первый раз взглянув, Игорь поморщился — на картине в бирюзовом пруду плавали утки. Вернее, Корсаков решил, что, несмотря на пышное оперение, это утки, поскольку павлины в пруду плавать не могли.

— И где ты взяла эту мазню? — спросил он, скептически рассматривая шедевр.

— Бабка отдала, — пояснила Анюта, ставя картину на мольберт. — Красиво, правда?

— М-м-м…

— Неужели не нравится? — с беспокойством спросила девушка. — Смотри, какая вода красивая! Как в бассейне. А перышки какие, а?

— Перышки… — задумчиво повторил Корсаков. — Да, перышки прямо загляденье. Знаешь, рама стоит намного дороже картины, это я тебе как специалист говорю.

— Правда? — Видно было, что Анюта расстроилась. — Жаль. Это моя доля бабкиного наследства. Бабуля старенькая совсем, вот и решила заранее свое имущество распределить. А может, картину можно втюхать какой-нибудь иностранщине. Ну, сказать, что она являет собой прекрасный образчик наивного искусства, свойственного новой волне русских живописцев. Так пойдет, а? Вот вчера знакомые мужики впарили двум бундесам крышку канализационного люка тысяча девятьсот десятого года. И неплохие бабки срубили. Как немчура крышку через границу попрет, это, конечно вопрос — весит она килограммов пятьдесят.

— Можно попробовать продать, — с сомнением сказал Корсаков. — Погоди-ка… — он подошел к картине поближе и развернул к свету.

Послюнив палец, потер холст в углу — на пальце осталась краска. Корсаков снял картину с мольберта и, перевернув ее, стал изучать изнанку картины, склоняясь к самому холсту и даже трогая его пальцами.

— Что-то не так? — спросила Анюта.

— Что-то не так, — подтвердил Игорь. — Понимаешь, картина написана акварелью, самое большее, в середине двадцатых годов, а холст гораздо старше. Посмотри… видишь, он пожелтел? Как говорят реставраторы, перегорел.

— И что?

— Думаю, этой халтурой замазали другую картину.

— Ух ты! Может, там Рембрандт? Или Леонардо да Винчи?

— Так, закатываем губы и подбираем слюни, — скомандовал Игорь. — Вот когда очистим картину от этих птичек, тогда и станет понятно — разбогатели мы или так, развлеклись в свое удовольствие.

— А ты сможешь? — Анюта подошла к Игорю вплотную и заглянула в лицо. — Ты ведь гений! Ты же такой мужчина…

— Эй, эй, осторожнее. Не то я и впрямь поверю в свою гениальность. Попробовать я могу, но лучше, если этим займется опытный реставратор. И такой у меня есть — учились вместе.

— Звони, — девушка протянула ему мобильник, — звони сейчас же.

— Спокойно, — охладил ее пыл Корсаков. — Я даже не знаю, есть ли у него телефон, не говоря уже про номер. Но на днях они будут в Москве — приедут покупать новую машину. Помнишь, я тебе рассказывал, что разбил чужую «Ниву»? Вот это была тачка моих друзей.

— Они приедут? — повторила Анюта. — А кто с ним?

— Невеста его. Это я их сосватал.

— Ты еще и сваха?

— По совместительству. Так что подождем Пашку — он обещал зайти. А пока принеси чистую мокрую тряпочку.

Анюта быстро принесла смоченную водой тряпицу. Корсаков осторожно принялся протирать холст возле рамы в самом углу.

— Черт, густо замазали, — пробормотал он, осторожно снимая слой краски. — Хорошо хоть лаком не покрыли.

Под слоем акварели проступила темная поверхность скрытой картины. Корсаков склонился, приглядываясь.

— Все, пока довольно, — сказал он, — там действительно другая картина. Боюсь испортить, будем ждать Воскобойникова.

Картина два дня простояла на мольберте, укрытая тряпкой.

Игорь открыл ее и снова принялся разглядывать. Даже кресло-качалку принес, чтобы удобно было. Он слышал, что картины старых мастеров замазывали после революции — чтобы большевики не продали.

Еще после Великой Отечественной войны, когда воины-победители везли трофеи, в стране оказалось много шедевров живописи из немецких музеев. Как там у Высоцкого?

"… а у Попова Вовчика отец пришел с трофеями.

Трофейная Япония, трофейная Германия,

Пришла страна Лимония,

Сплошная чемодания…"

Солдаты везли трофеи вещмешками, офицеры — чемоданами, старшие офицеры и генералы — вагонами, а маршалы уже целыми составами. И во время послевоенных чисток высшего армейского руководства картины тоже прятали за подобной мазней, надеясь переждать смутное время и сохранить капитал — ценность картин великих живописцев в то время уже все понимали. Корсаков задумался, пытаясь представить, что могло быть изображено под резвящимися в пруду павлинами.

Под окном остановилась машина, послышалась перебранка. Звонкий голос Анюты выделялся на фоне мужских голосов.

Внизу хлопнула дверь, послышался быстрый перестук каблучков по лестнице.

— Ау, где ты, мой ненаглядный гений?

— Здесь я, — подал голос Корсаков, — любуюсь твоим наследством.

— А я кресло привезла, — похвасталась Анюта. — Сейчас мужики его внесут. Если в дверь пройдет.

Они вышли в холл. Грузчики, кряхтя и ругаясь вполголоса, тащили по лестнице огромное кресло.

— Куда ставить-то? — спросил небритый мужик в голубенькой панамке.

— Сюда, в спальню, — показала Анюта.

— Нет уж, — решительно воспротивился Корсаков, — там и так не развернешься. Ставьте здесь, к стене.

Мужики поставили кресло, куда велели, Анюта рассчиталась с ними, уселась, подобрала ноги и победно посмотрела на Корсакова.

— Как тебе?

— Прелестно, — пробормотал тот, разглядывая потертый плюш. — Зачем оно нам?

— Надо же тебе где-то отдыхать, когда ты пишешь. Смотри, какое удобное, мягкое, старинное.

— Что старинное, никто не спорит, — согласился Игорь. — И клопы в нем уже потеряли счет своим поколениям.

— Ой! — Анюта взвизгнула и вскочила на ноги. — Ты что, серьезно? Там могут быть клопы?

— Вполне. И тараканы. Любишь тараканов?

— Мы его выбросим, — решительно сказала девушка, — прямо сейчас!

— Ну уж нет! — Корсаков расположился в кресле, закинул ногу на ногу.

Было действительно удобно.

— Я вчера картину продал. Желаю отметить это событие…

— Ты вчера уже отметил.

— То было вчера. Не мог же я обмануть ожидания коллег.

— Ладно. Тогда распределим обязанности. Я иду в душ, а ты накрываешь на стол. Потом ты просишь прощения за то, что вчера позорно напился, а я тебя прощаю. Там, под балдахином, — Анюта показала пальчиком на спальню, — тебе будет даровано полное прощение.

— Балдахина нет и больше никогда не будет. Сегодня ночью он набросился на меня и чуть не задушил. И фанеры на окне не будет. А прощенья просить я согласен.

— А как же интим? — Анюта заглянула в спальню.

— Интим создается прежде всего в голове. — Корсаков назидательно поднял палец. — И вообще, я желаю просить прощения! Это так редко со мной случается, что если ты не поспешишь в душ, желание пропадет минимум до вечера.

— Уже бегу, — Анюта направилась к креслу, в котором он сидел, на ходу расстегивая блузку. — Только поцелуй меня. — Она уселась к Игорю на колени и взъерошила волосы.

Он обнял ее и припал долгим поцелуем к ямочке между ключиц. Анюта, вздохнув, откинулась назад. Он распахнул на ней блузку, снял с плеча бретельку бюстгальтера, коснулся губами груди.

— Ты так и не понял, зачем я купила это огромное кресло? — спросила она шепотом.

— Теперь понял…

В дверь внизу грохнули кулаком. Анюта вздрогнула, попыталась высвободиться.

— Сиди спокойно, — сказал Корсаков, спуская вторую бретельку. — Нас нет. Мы погибли, нас придушил балдахин, мы утонули в джакузи, слившись в пароксизме страсти. — Кто-то стал уже всерьез ломиться в двери, и он с досадой покачал головой: — Никакой личной жизни. Иди в душ, — он столкнул Анюту с колен, — а я пойду, набью морду этому мерзавцу.

Он спустился по полутемной лестнице, которая освещалась только сверху, из холла, а окно под потолком было слишком маленьким и к тому же замазано побелкой после ремонта. Корсаков посмотрел в глазок, который по настоянию Александра Александровича врезали в дверь, и ничего не увидел. С улицы кто-то прикрыл глазок ладонью или еще чем-то.

— Кого там черт несет? — сказал Корсаков громко, так чтобы услышали с той стороны, и стал отпирать дверь.

Он был уверен, что кто-то из арбатских знакомых пришел продолжить вчерашнее веселье. На улице молчали. Игорь распахнул дверь и на мгновение ослеп от яркого солнечного света. С улицы протянулась здоровенная лапа, вытащила его и прижала к мощной груди, одетой в веселую маечку с призывом: «Time is many — kiss me quickly» Время — деньги, целуй меня быстрей!.

— Что, ваше сиятельство, своих не узнаем? Домовладельцем заделались?

— Паша, шутки твои, как у того боцмана, дурацкие, — выдавил Корсаков, трепыхаясь в объятиях Павла Воскобойникова. — Пусти, злодей, опять ребра сломаешь.

— В прошлый раз не я ломал, не ври!

— Марина! — Корсаков увидел стоявшую за спиной Пашки девушку. — Скажите ему, чтобы прекратил хулиганить.

— Ничего не могу поделать, Игорь, — развела руками Марина, — он с утра только и мечтает, как прижмет вас к своей груди.

Наконец Корсаков вырвался из стальных объятий.

— Ты как меня нашел?

— Сашка-Акварель навел, — подмигнул Павел. — Так и сказал: у Игорька теперь собственный особняк из двух этажей.

— А что в особняке всего две комнаты, он не сообщил? — поинтересовался Корсаков. — Марина, чертовски рад вас видеть. А где машина? Вы же хотели новую покупать.

— Вон стоит! — Воскобойников с гордостью показал белую «Ниву», стоявшую на противоположной стороне переулка. — Хороша?

— Хороша. Рад за вас. Однако обмыть бы не мешало… — Корсаков вопросительно взглянул на Марину: после того, как у Воскобойникова был сердечный приступ, она взяла с него слово, что пить он не будет.

— Ладно уж, — сказала девушка, — ради такого случая сто грамм сухого не повредит.

— Вот это я понимаю! — воскликнул Корсаков. — Прошу, гости дорогие! — Он приглашающе отступил в сторону.

Воскобойников и Марина прошли в дом. Игорь запер дверь и стал подниматься следом.

— А чего так темно? — выразил неудовольствие Павел.

— Свет впереди видишь? Вот и топай. Осторожно, — Корсаков поддержал Марину, — здесь ступенька выщерблена.

— Ну-ка, ну-ка, — бормотал Воскобойников, — как тут наш гений устроился? О-о-о… — он развел руки перед великолепием хрустальной люстры, старинного кресла и посудомоечной машины, — вот это я понимаю — есть у человека художественный вкус. Он или есть, или его нет и никакими институтами его не привьешь.

— Ладно тебе издеваться, — проворчал Корсаков.

— А здесь что? — Павел шагнул в спальню. — Ну, нет слов! Кровать с балдахином! Марина, ты слышишь? У него кровать с балдахином! А где сам балдахин? А, вот валяется. Телевизор какой, окно с видом на Москву, — без устали перечислял Воскобойников достоинства жилища, — ба-а-а, картина! Какая прелесть! А я то думал, когда же в тебе проснется настоящий художник…

— Картина не моя, — поспешил сказать Корсаков, — но об этом потом. Марина, вы присаживайтесь. Сок или пиво хотите?

— Только не пиво, — Марина, в легком сарафане, заглянула в спальню, вернулась в холл и стала рассматривать висевшие на стенах картины.

Воскобойников плюхнулся в антикварное кресло, вольготно раскинулся в нем и одобрительно кивнул.

— Уф-ф! Все, отсюда я не вылезу. Ну, хозяин, угощай. Хозяйкой-то не обзавелся?

Как бы в ответ на его слова дверь в ванную распахнулась, и Анюта, в чем мать родила, появилась на пороге.

— Мама, я художника люблю! Мама, за художника пойду, — напевала она, вытирая волосы огромным полотенцем. — Обед готов? — Она откинула назад волосы. — Ой… привет…

— Здравствуйте, — прогудел Пашка, с удовольствием ее разглядывая.

— Добрый день, — сказала Марина, скрывая улыбку.

— Смертельный номер: «Цыганочка с выходом», — возвестил Корсаков, простирая руку, как шпрех-шталмейстер на арене цирка. — Исполняет Анна Кручинская. Нервных просим не смотреть, и ты, милый Паша, отвороти глаза бесстыжие. Тем более при невесте.

Анюта метнулась в ванную. Воскобойников подмигнул Игорю:

— Очень даже ничего хозяйка.

— Симпатичная девушка, — согласилась Марина. — А сколько ей лет?

— Ой, лапочка, я тебя умоляю! — воскликнул Павел. — Совершеннолетняя, а там — какая разница?

— Ребята, я, наверное, влюбился, — сообщил Корсаков, виновато усмехнувшись.

— Так это же прекрасно, — всплеснула руками Марина.

— Ну, это мы проходили неоднократно, — умерил ее восторги Павел.

— Нет, ей-богу! Может, это ее я искал всю жизнь, — сказал Корсаков.

— Пора бы уже и найти… — Воскобойников прихлопнул руками по подлокотникам кресла. — Ладно, а кормить гостей здесь собираются? Или вы любовью сыты?

— Сейчас организуем, — Корсаков открыл холодильник, в замешательстве почесал подбородок. — Так, боюсь, придется идти в магазин — на четверых маловато.

— Вот и отлично, прогуляемся заодно, — Воскобойников поднялся на ноги. — Мариночка, вы тут с хозяйкой пока стол сервируйте, а мы мигом.

Корсаков заглянул в ванную предупредить Анюту, что ненадолго отлучится. Она одевалась, стоя перед зеркалом, и скорчила ему рожицу.

— Ты что, предупредить не мог?

— Да я и сам не знал, что Пашка вот так заявится. А ты не будешь в следующий раз голой ходить.

— Не нравится — не буду, — Анюта надула губы.

— Ну, ладно, — Корсаков поцеловал ее в еще влажное плечо, — мы с Пашкой в магазин, а вы с Мариной стол накрывайте. Она тебе понравится — хорошая девушка.

— Иди уж…

Воскобойников уже спустился вниз. Игорь показал Марине, где стоят рюмки, тарелки, лежат вилки и все остальное и догнал его в переулке.

Глава 2

Они вышли на Арбат и свернули к метро «Смоленская». Павел редко бывал в Москве — реставрация особняка под Яхромой шла полным ходом, — и с интересом оглядывался. Корсаков то и дело поднимал руку, приветствуя знакомых. Открывались палатки, торгующие сувенирами, из дверей кафе пахло молотым кофе, тянуло дымком от мангалов. Небольшой оркестр из баяна, скрипки, саксофона и барабанов расчехлял инструменты.

— Ну, собственно, не так уж все изменилось, — констатировал Воскобойников.

— А что может измениться? — пожал плечами Корсаков. — Только забегаловок стало больше, и ориентированы они, в основном, на приезжих. Москвичи приходят только в выходные, а так, сам знаешь, какой здесь контингент бывает. Слушай, я что хотел спросить: ты свою основную специальность не забыл?

— Это какую?

— Ну, реставрацию картин.

— Нет. Только прожить на нее невозможно, вот и переквалифицировался. Инструмент у меня остался, реактивы есть. А что такое?

— Картину с птичками видел? Подозреваю, что под ней спрятано что-то еще.

— Ага, — Воскобойников подергал ус, — и ты хочешь, чтобы я смыл птичек. Это можно, вот только по времени, боюсь, не уложусь. Реставрация — дело долгое, а завтра к вечеру нам надо быть в Яхроме. Работодатель торопит. Хочет до зимы въехать в особняк.

— Мне кажется, там работы немного, — сказал Корсаков. — Утки нарисованы акварелью и, по-моему, даже лаком не покрыты. Я бы и сам справился, но боюсь испортить.

— Попробуем помочь твоему горю, — согласился Павел. — Думаешь, там что-нибудь ценное?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Корсаков.

Он и хотел открыть полотно и одновременно боялся этого — объяснить свои сомнения он бы не смог, но подсознательно ощущал, что наследство Анютиной бабки принесет в его жизнь перемены.

Они зашли в продуктовый магазин и, чтобы не возиться с готовкой, купили полуфабрикатов, копченой колбасы, мяса и рыбы в вакуумной упаковке, фруктов, овощей. Корсаков предложил взять водки, но Воскобойников отказался.

— Если хочешь, бери, но я пить не буду.

— Как тебя Марина скрутила, — покачал головой Игорь.

— Дело не в этом. Ты знаешь, когда у меня сердце прихватило… ну, я тебе рассказывал… я здорово испугался. В самом деле, мне всего лишь четвертый десяток, а уже сердечник. Так недолго к сорока годам и в ящик сыграть. Не хочу. Тем более сейчас. Ты знаешь, — Воскобойников понизил голос, но было видно, что его так и раздувает от переполняющих чувств, — кажется, у нас будет ребенок.

— Серьезно? Ну, даже и не знаю, что сказать, — Корсаков задумался, вспоминая свои ощущения, когда будущая жена сказала ему, что беременна. — Я в свое время из-за этого женился, но у тебя другое дело: вы ведь так и так хотели осенью свадьбу сыграть. Ну, а ты сам что чувствуешь?

— Игорек, я на седьмом небе! — Павел раскинул руки, будто собираясь обнять продавщицу бакалейного отдела, возле которого они стояли. Женщина опасливо на него покосилась, и Воскобойников убавил восторги. — Вернее, сейчас немного остыл, но когда Маринка мне сказала, я прямо обалдел. Ты же знаешь, женщин у меня было немного: все какие-то случайные, и никто от меня не «залетал». Я уж думал, пустоцвет, а оказалось — вот, порядок. И именно с той женщиной, с которой я хотел бы прожить жизнь. Ты знаешь, восторг уже прошел, но осталась такая… м-м-м… легкая эйфория, что ли? Надо же — у меня будет семья, ребенок.

— Ну что ж, поздравляю. Давай, хотя бы шампанского возьмем?

— Шампанского можно. Только Маринка просила пока не рассказывать — боится сглазить. Так что я тебе ничего не говорил.

— Ладно.

Корсаков купил шампанское, бутылку сухого вина, коробку конфет и мороженое — любимые с детства стаканчики с кремовой розочкой.

Нагруженные покупками, они вернулись к особняку. Павел открыл багажник «Нивы» и достал объемистую сумку. Корсаков вопросительно взглянул на него.

— Реактивы, микроскоп и все остальное, — пояснил тот. — Там, в Ольгове, мужики нашли возле церкви доску — я думаю, это кусок иконостаса. Хочу попробовать восстановить. А пока твоими утятами займемся. Только предупреждаю: работать буду завтра с утра — это на целый день, и вас всех выгоню, не люблю, когда через плечо заглядывают. А ты девчонкам экскурсию по Москве устроишь.

Они поднялись в холл. Гремел музыкальный центр. Обеденные приборы стояли на столе, пыхтело что-то в кастрюле на плите. Из маленькой комнаты слышались голоса. Корсаков сгрузил покупки в кресло и заглянул в спальню. Марина с Анютой вешали над кроватью балдахин. Корсаков застонал:

— Девочки! Ну, не надо, а?

— Тебе не надо, а им надо! — сказала Анюта. — Они сегодня остаются ночевать у нас, а Марина всю жизнь мечтала поспать на такой кровати.

— Потом все равно сниму, — пригрозил Корсаков.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Пока женщины занимались созданием уюта, Игорь и Павел разложили по вазам фрукты, нарезали салат и пожарили купленные люля-кебаб. В кастрюльке варилась картошка, в холодильнике стыло шампанское. Воскобойников оглядел стол и рявкнул, перекрывая музыкальный центр.

— Есть хочу!

Корсаков откупорил шампанское.

— А это с какой радости? — насторожилась Марина, присаживаясь за стол.

— Ну, как… Вот, встретились, давно не виделись. Опять таки машину обмыть, — нашелся Корсаков, — шампанское под картошечку! Давно я так не гулял.

Марина внимательно посмотрела на Воскобойникова:

— Ну, если только машину.

Анюта разложила по тарелкам картошку и люля, уселась возле Игоря и подняла бокал:

— Ну что, за все сразу пьем?

— Конечно, по очереди, — в один голос отозвались Корсаков и Воскобойников.

Утолив первый голод, стали делиться новостями. Корсаков больше помалкивал, поскольку все новости, как из прохудившегося мешка, вываливала Анюта. Рассказывала про то, как они переехали сюда, в особняк, как она нанимала рабочих, чтобы привести комнаты в более-менее приличный вид, жаловалась на Игоря, что тот пальцем о палец не ударил — сойдет, мол, и так. Она взяла под опеку Марину и подкладывала ей на тарелку колбасу и копченое мясо. Марина ела все, но предпочтение отдавала малосольной семге. Воскобойников многозначительно посмотрел на Корсакова — видишь, мол, все симптомы налицо, — и расплылся в улыбке.

— А как у вас дела, в усадьбе? — спросил Игорь.

— У-у-у, — протянул Павел. — Приедете в гости — не узнаете. Первый этаж полностью отделали, взялись за второй.

Анюта убрала тарелки, расставила чашки тонкого фарфора — подарок Александра Александровича, заварила кофе. Воскобойников попросил чаю.

— Марина, ты не будешь против, если мы до завтрашнего вечера задержимся? — спросил он.

— А что такое?

— Игорь попросил картину отмыть. Видела уток, что на мольберте стоят?

— Я думала, это павлины.

— Я тоже склоняюсь к этому, — усмехнулся Корсаков.

— Это моя доля наследства от бабушки, — пояснила Анюта.

— Хорошо, давай задержимся, — согласилась Марина.

— Вот и отлично! — Анюта чмокнула ее в щеку. — Вы будете спать на кровати, а мы здесь матрас постелим — у нас есть надувной. А сейчас мы с Мариной пойдем по магазинам, а вы мойте посуду, наводите порядок. Можете обсудить какие-нибудь дела и даже допить шампанское.

— Спасибо, дорогая! — поклонился Корсаков. — Щедрость твоя не знает границ. Там осталось два глотка.

— Вот и хватит.

Допив кофе с мороженым, девушки ушли. Воскобойников прошел в спальню и, разложив картину на столе, принялся разглядывать ее в сильную лупу. Корсаков сунул тарелки и чашки в посудомоечную машину и присоединился к нему. Павел, насвистывая заунывный мотивчик, долго рассматривал полотно, переворачивая его и иногда трогая холст пальцем.

— Ну, что я тебе скажу, — заявил он, выпрямляясь и дергая себя за ус, — сам холст я датирую примерно концом восемнадцатого, началом девятнадцатого века. До появления фабрично загрунтованных холстов… Видишь? — Павел перевернул картину и отогнул ее край от рамы. — По краям холста нет грунта — значит, грунтовали вручную. После того как я смою акварель, скажу точнее. По стилистическим и технологическим признакам. Кроме того, — он опять перевернул картину, — вот здесь, где ты смыл акварель. Вот, видишь?

— Ну, вижу, — сказал Корсаков. — Кракелюр Кракелюр — трещины в красочном слое, преимущественно в масляной живописи на холсте., насколько я понимаю.

— Правильно. Жесткий и глубокий кракелюр. Думаю, он возник от неправильного хранения картины. Акварель я сниму, но кракелюром заниматься у меня нет времени. Тут понадобится не один день, а может, и месяц. Если картина действительно стоит того, отдашь на реставрацию — я могу посоветовать кое-кого из своих знакомых.

— Ладно, согласен.

— Значит, завтра и займусь, — Павел поставил картину на мольберт. — Кажется, я видел, что ты покупал сухое вино.

— У-у-у, глазастый, — усмехнулся Корсаков. — Пошли к столу, пока девчонок нет.

Игорь включил негромкую музыку. Воскобойников развалился в кресле с бокалом сухого вина. Вспомнили студенческие годы, затем Игорь коротко рассказал, чем закончилась его эпопея с картами таро. Павел спросил про Леню Шестоперова. Корсаков был у Леонида в больнице неделю назад. Шестоперов уже почти поправился, только загипсованные кисти рук напоминали о нападении неизвестных.

— Хоть рисовать сможет? — спросил Павел.

— Я поговорил с врачом. Есть надежда, что к пальцам вернется чувствительность, но нужно время.

— Ты знаешь, кто его?

— Знаю, — нехотя ответил Корсаков, — тех людей не достанешь.

За окном стемнело, когда вернулись Анюта с Мариной. Глаза у них подозрительно блестели. Анюта объявила, что они ходили в кино, потом съездили в пару магазинов в Манеже, потом посидели в кафе и вот, пришли. Сейчас все будут пить чай, а потом спать.

Воскобойников поднялся, привлек к себе Марину.

— Так, — сказал он, принюхиваясь, — это что же делается? Мне, стало быть, пить нельзя, а тебе можно?

— Ну, мы совсем капельку, — смущенно сказала Марина, — в кафе.

— Красное вино можно даже в ее положении, — встала на защиту подруги Анюта.

— Это в каком таком положении? — будто удивившись, спросил Павел.

Марина укоризненно посмотрела на Анюту и покраснела.

— Радость моя, ты слышала такое выражение: язык твой — враг твой? — спросил Корсаков.

— Ой… я случайно.

— Ну, что ж, тогда скрывать уже не перед кем. Мне Павел еще днем рассказал. Поздравляю и тебя, Марина, и тебя, Паша. — Корсаков разлил по бокалам остатки сухого вина. — Но это только начало. О, сколько вам открытий чудных, готовит… этот период. А когда вас станет трое… у-у-у, это вообще невообразимо. Но сначала даже интересно.

— Да ну тебя! — махнула на него рукой Анюта. — Даже поздравить толком не можешь, обязательно съехидничать надо. Трудности нужно решать по мере возникновения, а не пугать себя предстоящими, вот что я вам скажу. За вас, Павел, за тебя, Марина! — Она залпом выпила вино. — А теперь танцы!

Корсаков принес подсвечник, зажег свечи и погасил люстру. Они кружились под медленную музыку, делая перерывы на чаепитие с купленными Анютой пирожными, пока у всех не стали слипаться глаза.

— Пожалуй, пора по норам, — сказал Воскобойников, потягиваясь. — Вы во сколько просыпаетесь?

— Я — ни свет, ни заря, а он, — Анюта указала пальцем на Корсакова, — дрыхнет, пока не растолкаешь. Особенно, если накануне охмурит очередного клиента.

— Ну-ну, спокойно, — сказал Корсаков. — Что ж ты мои слабости выдаешь?… Спите, сколько сможете. Советую окно не закрывать, а то задохнетесь.

Анюта выдала Марине постельное белье, пожелала спокойной ночи и, закрыв за гостями дверь в спальню, обернулась к Игорю.

— Видишь?

— Что?

— У людей уже дети скоро будут!

— И что? — насторожился Корсаков.

— А ничего!

— Я думал, тебе это ни к чему. Пока, во всяком случае.

— Пока — да, — согласилась Анюта, — но на будущее имей в виду: у нас будет нормальная семья, и дети будут.

— А чего ты так разволновалась? — улыбнулся Корсаков. — Я же не против. Дай только на ноги встать. Не здесь же детей растить, — он повел вокруг себя руками. — Вот Леня из больницы выйдет, возьму его за жабры — пусть устраивает мне выставку за бугром. Заработаем денег, и все у нас будет.

— Правда?

— Правда, — Корсаков обнял ее. — Мы спать будем или как? У меня уже глаза слипаются.

— Мы будем спать, но сначала — репетиция!

— Какая репетиция?

— По воспроизведению потомства.

— А-а-а…

Они угомонились только к двум часам ночи.

«Репетиция прошла успешно», — успел подумать Корсаков, прежде чем провалился в сон.

* * *

В спальне что-то грохнуло, заревел медведем Воскобойников. Корсаков вскинулся на надувном матрасе, Анюта схватила его за руку.

— Что это?

— Не знаю, — ответил Корсаков, поднимаясь.

Свеча на столе почти прогорела, фитиль едва тлел. Игорь шагнул к стене, нашаривая выключатель, и в этот момент дверь спальни, распахнувшись, ударилась о стену. В холл кубарем вылетело чье-то тело. Следом ворвался Пашка в длинных семейных трусах. Он наклонился и приподнял копошившегося на полу человека. Корсаков зажег верхний свет. Вылетевший из спальни оказался худым мужчиной в тренировочном костюме и кроссовках. Воскобойников развернул его лицом к лестнице и дал такого пинка, что тот порхнул через оба пролета и, крякнув, приземлился уже возле входной двери. Павел поспешил вслед за ним, но мужчина успел отпереть дверь и, странно скособочившись, вывалился в переулок.

В дверях спальни показалась Марина, кутающаяся в простыню. Анюта вскочила с матраса и бросилась к ней:

— С тобой все в порядке?

— Да, — сказала Марина. — Я услышала какой-то шорох, толкнула Пашу. А этот, — она кивнула в сторону лестницы, — возился возле окна. Увидел, что мы проснулись, бросился к окну, но Паша его поймал и…

— Понятно, — сказал Корсаков, — подробности можно опустить.

Он спустился вниз. Воскобойников стоял в дверях и грозил кому-то кулаком.

Небо над крышами было серым, приближался рассвет.

— Хватит народ исподним пугать, — сказал Корсаков, заводя Павла в дом.

— Какой народ в четыре утра? — возразил Воскобойников. — Ну, Игорек, весело живете. Прямо при хозяевах в окна лезут.

— А чего он хотел?

— Хрен его знает, — пожал плечами Воскобойников, топая вверх по лестнице. — Спросить забыл, а теперь уже не догнать. Ну-ка, марш по постелям! — грозно прикрикнул он, увидев стоящих возле стола девушек. — Спектакль окончен.

— Паша, я так испугалась! — Губы у Марины задрожали.

— Ну-ну, все в порядке, — Анюта обняла ее за плечи, — тебе нельзя волноваться. А вы, Павел, сбавьте тон. Вы ее беречь должны.

— Да я так, — смутился Воскобойников. — Ну, Мариш, ну что ты…

Марина бросилась к нему и прижалась лицом к груди. Павел погладил ее по голове, успокаивая. Анюта, сердито сверкая глазами, решительно оторвала Марину от него и повела в спальню.

— Пойдем, пойдем спать. Пусть мужики здесь сидят, а мы спать будем. Игорь, завтра же поставим окно, понял?

— Понял, — пробурчал Корсаков.

— Там молоко в холодильнике. Согрей и принеси, — она закрыла за собой дверь.

Воскобойников в растерянности потеребил усы:

— Она всегда командует?

— Бывает, — усмехнулся Корсаков.

Он налил из пакета стакан молока и поставил в микроволновку. Павел плюхнулся в кресло, шумно вздохнул.

— Скажи, чтобы штаны отдали, — буркнул он.

Корсаков отнес молоко. Марина с Анютой сидели, привалившись к спинке кровати, укрывшись простыней.

— Давай, — Анюта протянула руку, — и ступай отсюда.

— Пашка штаны просит.

— Возьми вон там, на стуле, — разрешила Анюта.

Корсаков подхватил со спинки стула брюки и подошел к окну. На подоконнике были пыльные следы кроссовок. Он выглянул на улицу. Как этот мужик забрался по стене на второй этаж? Корсаков свесился из окна. На стене, почти под самым окном, на желтой штукатурке виднелись глубокие царапины. Видимо, ночной гость был не один — кто-то держал ему лестницу, а когда в доме поднялся шум, сбежал вместе с нею. Игорь огляделся. Что здесь можно украсть? Или просто залезли, увидев открытое окно? Взгляд его упал на мольберт с картиной. Он подошел поближе, пощупал полотно, склонился над ним, приглядываясь. Возле рамы холст был надрезан, на полу возле мольберта валялась опасная бритва. Подобрав ее, Игорь вышел из спальни.

Пока Павел натягивал штаны, Корсаков рассмотрел бритву. «Золлинген», отточенная так, что могла разрезать волос. Он показал бритву Воскобойникову.

— Видишь? Он хотел картину украсть. Уже холст надрезал.

— Однако, — протянул Павел. — У меня уже руки чешутся посмотреть, что ж это за картина. Аня говорила, что от бабки досталась. А бабуля ничего не сказала насчет: что за картина, откуда взялась?

— Я думаю, это или трофей времен Великой Отечественной войны, или еще с революции осталась. — Корсаков сложил бритву и убрал в кухонный стол. — Бабуля, кстати, еще жива, так что можно и спросить. Ну, что, спать будем?

— Попробуем, — прокряхтел Воскобойников, устраиваясь в кресле поудобнее. — Свет погаси.

Корсаков прилег на матрас, но заснуть не удалось. В голову лезли мысли о происхождении полотна, за которым началась охота, стоило ему появиться здесь. Возможны были два варианта: либо Анюту отследили от дома бабки, либо знали, что рано или поздно картина появится у Корсакова и ждали этого. Первый вариант — чистый криминал, а вот второй… Опять начиналась чертовщина, о чем Корсаков и думать не хотел. С него достаточно было приключений с картами и двухсотлетним коньяком.

Полукруглое окно над лестницей посветлело — над Москвой занимался рассвет. Корсаков осторожно встал, стараясь не разбудить похрапывающего Пашку, включил чайник и, на цыпочках подойдя к двери в спальню, заглянул. Анюта дремала, подложив под голову подушку и привалившись к спинке кровати, Марина спала у нее на плече. Услыхав едва слышный скрип двери, Анюта открыла глаза.

— Чего тебе? — прошептала она, грозно хмуря брови.

— Посмотреть, как вы.

— Посмотрел? А теперь закрой дверь с той стороны. Она только уснула.

Хмыкнув, Корсаков закрыл дверь. Анюта была в своем репертуаре — проявлять материнскую заботу было ее любимым занятием. Иногда это было приятно, но иногда раздражало, и Корсаков выходил из себя от чрезмерной опеки.

— Ты мне скоро сопли вытирать будешь! — говорил он в таких случаях.

— Если разучишься — буду, — соглашалась Анюта.

Вот и сейчас она взяла под опеку женщину, которая была старше ее лет на семь.

Корсаков заварил кружку кофе, устроился возле стола. Заворочался в кресле Воскобойников.

— Это мне снится или действительно пахнет кофе? — сонно спросил он.

— Это действительно пахнет кофе, — задушевным голосом подтвердил Корсаков. — Чарующий аромат. Пришлите нам три крышечки от стограммовых банок и взамен утраченному здоровью получите прекрасную красную кружку. Пластиковую, — уточнил он.

— Налей мне кофейку, — слабым голосом попросил Павел.

— А как же больное сердце? — вкрадчиво осведомился Корсаков.

— Ну, налей, пока Марина спит. Что тебе, жалко?

— Для друга ничего не жалко. С сахаром?

— Ага.

— Со сливками?

— Если есть.

— А сигаретку прикурить? С кофейком сигаретка, это…

— Я сейчас встану и отниму кофе у тебя, — пригрозил Пашка.

— Понял.

Корсаков заварил еще кружку.

— Держи.

— Ох, какой кайф, — простонал Воскобойников. — Что вы меня все лечить взялись? Ладно водка, а то: не кури, кофе не пей. Ты хоть знаешь, что в растворимом кофе столько же кофеина, сколько в воде из-под крана? Все выпарили или выморозили. Чай и тот для сердца более вреден.

— Да пей, чего ты разобиделся.

— То-то! — Павел, прикрыв глаза, сделал огромный глоток. — А что ты там насчет сигаретки говорил?

Марина с Анютой проснулись около девяти утра. Пока они принимали душ, Корсаков приготовил завтрак: яйца всмятку, бутерброды и кофе. Воскобойников бродил по комнатам, с нетерпением ожидая, когда все уедут, чтобы спокойно заняться картиной. После завтрака он проводил всех на улицу и попросил, чтобы раньше шести-семи часов вечера никто не появлялся.

— Трудись спокойно, — сказал Корсаков, — а мы отдохнем. И за тебя тоже.

Павел поцеловал Марину, помахал Игорю и Анюте и закрыл двери. Корсаков услышал, как Воскобойников щелкнул замком и одобрительно кивнул — это он предупредил Пашку, что могут заявиться коллеги или просто друзья пивка попить и тогда никакой работы не будет.

— Ну что, красавицы? Куда едем? — спросил он, оборачиваясь к девушкам.

— Я бы хотела в Архангельское, — попросила Марина.

— Значит, едем в Архангельское, — сказала Анюта, — есть возражения?

— Никаких, — поспешил ответить Корсаков.

— Вот и отлично. А потом предлагаю на пляж, а потом поедем ко мне, в Митино. Это по дороге. Должна же ты посмотреть, как я живу.

— Хорошо, — согласилась Марина.

Поехали на красной «daewoo» Анюты. Марина, хотя ей хотелось обкатать «Ниву», не возражала — после ночного происшествия она чувствовала себя невыспавшейся. Анюта наоборот, будто спокойно проспала всю ночь, была полна сил и энергии. Она усадила Марину на переднее пассажирское сиденье и пообещала ехать осторожно. Корсаков, прежде чем сесть в машину, шепотом сказал, что у Марины только полтора месяца беременности и не стоит так ее опекать. Анюта отмахнулась от него, ядовито спросив: он беременный или Марина? — и заявила, что она как женщина лучше знает, что делать.

Через Строгино выехали на Новорижское шоссе. Анюта вела машину быстро, но без своей обычной наглости, не забывая, однако, сигналить и отпускать едкие замечания по поводу манеры вождения других водителей.

Припарковав машину перед центральным входом в усадьбу, она, словно профессиональный экскурсовод, начала было рассказывать об Архангельском, но Марина мягко ее остановила:

— Анечка, это же моя специальность, позволь я проведу экскурсию.

Посетителей было немного, а может, так казалось потому, что усадьба занимала большую территорию. В основном бродили группы иностранцев, восхищенно цокавших языками и щелкавших фотоаппаратами. Усадьба строилась и украшалась более пятидесяти лет и, по словам современников, напоминала садами, цветниками и парками райский сад. Редкие сорта деревьев и кустарников впоследствии погибли — оросить территорию парка в полтора десятка гектаров при Советской власти оказалось не под силу. Корсаков был здесь еще в студенческие годы, все с тех пор позабыл и с удовольствием слушал Марину. Они бродили по паркам, спускались по террасам, проходили длинными «зелеными галереями», напомнившими Анюте Петродворец, где она была в прошлом году. Марина останавливалась перед скульптурами античных философов, полководцев, мифологических персонажей, сыпала именами ваятелей, работавших на князя Юсупова, коротко рассказывала историю каждого: Кампиони, Пенно, Трискорни. Коллекцию живописи смотреть не пошли — погода была отличная и заходить в помещение не хотелось, хотя посмотреть и там было что: в коллекции Юсупова были итальянские, голландские, французские художники семнадцатого — девятнадцатого веков.

Перелеском спустились к реке и расположились у воды, на крутом берегу. Справа был пологий спуск к реке. Анюта сбегала в машину и принесла купальники себе и Марине. Корсаков с завистью смотрел, как они плещутся в воде, — сам он в трусах с нарисованными мышами купаться не решился. У обеих были такие фигуры, что хоть сейчас ваяй их и выставляй возле малого дворца «Каприз» или у «Чайного домика». Пожалуй, ни один из архитекторов: ни Гонзаго, ни Петонди, ни Бове, не нашел бы, что возразить.

Затем, возле примыкавшего к территории усадьбы санатория Министерства обороны они обнаружили шашлычную. Корсаков набрал шашлыков, пива себе и Марине и, несмотря на протесты Анюты, минеральной воды для нее, заявив, что после пива она за руль не сядет. К трем часам стало жарко даже под тентом шашлычной, и Анюта предложила заехать к ней на кофе, а потом на пляж в Строгинскую пойму. Так и поступили и на Арбат вернулись в начале седьмого вечера, истомленные водой и солнцем.

Анюта поставила машину рядом с «Нивой», посигналила, вызывая Воскобойникова. Корсаков, встав под окно спальни, крикнул пару раз, потом постучал в дверь.

— А он не мог уйти? — спросила Марина. — Может, в магазин или по Арбату пройтись.

— Посмотрим, — Игорь открыл дверь своим ключом, подумав, что надо бы провести звонок.

Он быстро поднялся по лестнице. Павел сидел в кресле с закрытыми глазами. У Корсакова екнуло сердце, но, подойдя, он с облегчением обнаружил, что Пашка попросту спит. На столе в пепельнице лежала гора окурков. Корсаков быстро опорожнил ее в мусорное ведро.

— Вот это я понимаю работа! — воскликнул он. — Спровадил всех и спать.

— Работу я сделал, — пробурчал Воскобойников, открывая глаза, — можешь посмотреть.

Он поднялся и протопал в спальню. Картина стояла на мольберте, развернутая к свету. Корсаков взглянул на нее и почувствовал, как по спине побежали мурашки — его ночной кошмар оказался пророческим. Картина была выполнена в темных тонах. На перешейке, разделявшем болотистую равнину, сходились две армии, вот-вот должна была грянуть битва. Справа к болотам подступали горы, слева — холмистая равнина. Ущербная луна освещала трясину, испарения делали фигуры бойцов размытыми. Справа, на скале, в окружении багровых чешуйчатых чудищ, сидела женщина в доспехах. Ее фигура была прописана с удивительной точностью: губы улыбались злой усмешкой, черные волосы вились под порывами ветра, черные широко распахнутые глаза, казалось, проникают в самую душу зрителя. В ней было что-то неуловимо отталкивающее, несмотря на прекрасное лицо и идеальную фигуру. Вот сейчас она небрежно взмахнет рукой, посылая войска на смерть, и никто не дрогнет, готовый умереть за нее. Даже не за нее как абстрактную фигуру предводителя, а за обладание ею. Корсаков был готов поклясться, что именно за обладание этим божественным телом идут умирать воины как с одной стороны, так и с другой. Мимолетный восторг обладания для героя, решившего исход сражения, и после быстрая смерть с улыбкой осуществленной мечты на губах…

— …шестнадцатым — началом семнадцатого века, но холст значительно моложе, — услышал Корсаков голос Воскобойникова. — Эй, ты меня слышишь?

— А… да, слышу, — опомнился от наваждения Игорь.

— Картину переносили на новый холст, — продолжал Павел, — это ясно, и сделали это уже в девятнадцатом веке. О художнике сказать ничего не могу. Скорее всего, это западно-европейская школа. О ценности картины тоже ничего не скажу — нужны серьезные исследования. В каталогах упоминания о ней я не встречал. Грунт двухслойный, состав определит реставратор, если надумаешь восстанавливать картину. Я тебе записал телефон заведующего отделом реставрации Пушкинского музея — там, на столе лежит. Это мой учитель, сошлешься на меня. И не тяни — еще немного, и красочный слой посыплется. Тут не только кракелюр, тут еще изломы и красочного слоя и грунта, лак пожелтел.

— А не может она быть состарена искусственно? — спросила Марина.

— Вряд ли, — поморщился Воскобойников, — хотя такая техника существует. Есть специальные лаки, дающие эффект кракелюра. Декстрин, крахмал, противобродильные добавки, вода, но я не думаю, что здесь мы имеем дело с поделкой. И раньше картина не реставрировалась — ни следа реставрационных мастик или тонировок я не нашел.

Корсаков почувствовал, как Анюта вцепилась ему в руку.

— Кошмар какой! Знала бы, что под птичками такое изображено, — ни за что бы не взяла картину у бабули.

— Да, довольно мрачный пейзаж, — согласился Воскобойников. — Ладно, я свою работу сделал, а что дальше — вам решать. Марина, не пора ли нам двигать? Еще часа два до Яхромы пилить.

— Хорошо, я соберу вещи.

Воскобойников отвел Корсакова в сторону. Игорь видел, что Пашку что-то тяготит — тот крутил ус, вздыхал, оглядываясь на картину.

— Ну, в чем дело? Не томи душу, выкладывай.

— Не знаю, как сказать, — задумчиво проговорил Павел, — не нравится мне она. Чем-то нехорошим веет. Я как ее открыл — будто кто сердце сжал. Прямо холодом потянуло, словно из могилы. Ты не смейся…

— Да я не смеюсь. Не поверишь, но у меня те же ощущения.

— Угу… Я словно туда перенесся: звон оружия, запах этот болотный, тухлый, и тетка эта как в душу глядит. А твари вокруг нее? Да если таких во сне увидишь, то можно и не проснуться. Я, пока успокоился, все твои сигареты выкурил и, кстати, не заснул я, а вырубился просто. Сам не пойму как. Вот только что в кресле сидел, курил, а тут вдруг уже вы приехали. Словом, мистика какая-то. Мой тебе совет — поднови ее и продай побыстрее.

— Да, наверное, так и сделаю, — согласился Корсаков.

В спальню заглянула Анюта.

— Ну, мужики, долго шептаться будете?

— Все, уже едем, — Воскобойников вышел в холл.

Корсаков мрачно посмотрел на картину и, завесив ее тряпкой, вышел следом.

На улице Марина поцеловалась с Анютой, чмокнула в щеку Корсакова и уселась за руль «Нивы». Воскобойников приложился Анюте к ручке, облапил Игоря и полез в машину.

— Не пропадайте, звоните, — сказала Марина, опустив стекло.

— Куда звонить-то?

— Я оставила номер мобильника Анюте. А хотите, заезжайте. У нас природа не хуже, чем в Архангельском. Пока, ребята. Удачи вам.

— Счастливо, — Корсаков поднял руку, прощаясь.

Анюта помахала вслед «Ниве», шмыгнула носом.

— Какие у тебя друзья классные, а ты меня только с алкоголиками знакомишь, — упрекнула она Игоря.

— Как видишь, не только, — возразил Корсаков.

Глава 3

Вечерело. Заходящее солнце освещало верхние этажи домов напротив особняка. В такой вечер сидеть где-нибудь на берегу речки на пленэре, писать потихоньку деревенские пейзажи, потом пить парное молоко и неспешно беседовать с соседом по участку о видах на урожай крыжовника.

Корсаков вздохнул, подумав о том, как повезло Пашке. Через два часа будет у себя под Яхромой, раскочегарит самовар и сядет с Мариной пить чай под липами. А с первыми звездами они пойдут спать, и будет у них любовь. Спокойная и нежная, как волна теплого моря, а с утра они будут работать, помогая друг другу, а осенью поженятся, родят ребенка и заживут душа в душу…

Он обнял Анюту за плечи, девушка прижалась к нему, подняла голову. Игорь поцеловал ее в висок, она потерлась носом о его щеку.

— Не будем завидовать чужому счастью, да? — спросил Корсаков. — Лучше построим свое.

— Обязательно, — серьезно глядя ему в глаза, сказала Анюта.

— Вот и правильно. Пойдем домой?

— Пойдем. Только, Игорь, пока вы с Пашей шептались, мне Сань-Сань позвонил.

— И что сказал?

— Он устраивает прием. Попросил, чтобы я приехала, — у девушки был такой виноватый вид, что Корсаков улыбнулся.

— Нет проблем, езжай, конечно.

— Ты не обидишься? Я ведь, наверное, только завтра вернусь.

— Конечно не обижусь, глупышка. А я пока изображу что-нибудь несусветное. Какой-нибудь «Черный квадрат», к примеру.

Они зашли в дом, поднялись по лестнице. Анюта пошла в спальню переодеться, Корсаков присел в кресло. В последнее время Александр Александрович что-то часто стал вытаскивать дочь на всяческие мероприятия. То у него прием, то фуршет, то премьера. Анюте, конечно, скучновато здесь. Игорь обвел глазами комнату, висевшие на стенах картины, хрустальную люстру с половиной подвесок. Анна привыкла вести жизнь бурную и содержательную, как это сейчас понимают: дискотеки до утра, великосветские тусовки в компании звездулек нашей убогой эстрады, а с Корсаковым, особенно сейчас, когда он взялся за работу, повеселиться удается не всегда. Да и какое веселье в компании таких же, как он, неудачников?

Из спальни вышла Анюта в облегающем голубом платье на тонких бретельках, и он невольно залюбовался ее фигуркой. Этакий молодой зверек, не осознающий своей грациозной прелести, и оттого все движения получаются естественными и органичными.

Девушка поправила рассыпавшиеся волосы, прошлась перед Игорем, покачивая бедрами, повернулась, словно манекенщица на подиуме.

— Ну, как? Годится?

— Обалдеть! — в тон ей ответил Корсаков.

— Тогда я поехала. Ты утром на «пятачок» пойдешь?

— Куда ж деваться. Работа такая.

— Ладно, как вернусь, я тебя отыщу, — она быстро поцеловала Игоря в щеку и, цокая высокими каблучками, сбежала по лестнице. — Не скучай, — крикнула она, хлопнула дверью, и Корсаков остался один.

Делать было решительно нечего. Он побродил по комнатам, включил телевизор, увидел заставку очередной мыльной оперы и выключил. Может, и впрямь нарисовать что-нибудь этакое? На любителя. Нет, настроения работать не было.

Махнув рукой, Игорь откупорил подаренную Александром Александровичем бутылку виски — месяц стояла, и никакого желания пить заморский самогон не возникало. Он налил полный стакан, закурив, уселся напротив картины, с которой Пашка смыл павлинообразных уток, и уставился на нее. С этого расстояния кракелюр на полотне был почти незаметен, в полумраке комнаты картина казалась слегка размытой, словно Игорь смотрел через окно на подернутую дымкой равнину. В каком состоянии неизвестный художник писал этот пейзаж? Судя по преобладающим темным тонам, настроение у него было неважное. Собственно, в то время, в семнадцатом веке, — если Пашка прав и картина действительно написана тогда, — подобные полотна можно пересчитать по пальцам. В основном писались парадные портреты, библейские сюжеты, что-то из античности, а уж если изображали баталию, то непременно с каким-нибудь принцем или, на худой конец, герцогом на белом коне, шпагой указующим верным подданным на врагов. Здесь же мрачное болото и девица в окружении чудищ, гонящая на смерть дебильных перекачанных храбрецов. А с другой стороны и вовсе отморозки, едва вылезшие из пещер. Если бы Толкиен не написал сагу о кольце только через два с лишним века, то можно подумать, будто это иллюстрация к его книгам.

Корсаков наклонился вперед, пытаясь рассмотреть детали. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, приглядевшись, он мог различить мельчайшую подробность: клубящееся дымкой болото, белесые тонкие нити растений. Сквозь темную рыжеватую воду проглядывали кости мертвецов. Возможно, что неизвестный художник достиг такого эффекта с помощью лессировки Прием живописной техники., но даже в этом случае эффект погружения в картину был потрясающим. Сам воздух спальни внезапно показался пропитанным запахами гнилой воды, пота бегущих навстречу друг другу воинов, мертвящей вонью багровых чудищ, охранявших черноволосую воительницу.

Игорь курил сигарету за сигаретой, пил виски и не мог отвести глаз от картины, которая все больше его завораживала. Интересно, бабуля Анюты знала о том, что спрятано под бездарной мазней, или, выжив из ума, отдала внучке то, что считала самым ценным. Если знала, то стоит съездить, расспросить про историю картины, а возможно, узнать имя художника и что такое он взял в качестве сюжета.

По мере того как в комнате становилось темнее, краски на полотне оживали. Поначалу Корсаков хотел зажечь свет, но с удивлением обнаружил, что видит картину даже в сумраке. Он сидел почти в полной темноте, подавшись вперед. Огонек очередной сигареты вспыхивал светлячком, отражаясь от доспехов, от воды, от черных глаз прекрасной незнакомки. Лицо женщины то приближалось, и тогда Корсаков ощущал магнетизм ее взгляда, то будто растворялось, делаясь прозрачным, как мираж над раскаленным песком. От напряжения глаза слезились, Корсаков моргал, торопливо вытирал глаза пальцами, словно боялся пропустить нечто важное, что может произойти на полотне. Временами ему казалось, будто в спальне есть кто-то еще. Неясные тени скользили вдоль стен, боковым зрением он отмечал призрачное движение, слышал шорохи, всхлипы, неровное дыхание. Лица касалась паутина, а может, это ветер принес с холмистой равнины пыльцу цветов…

Движение воздуха за спиной заставило Игоря насторожиться, но он сразу понял, что это вернулась Анюта. Она не удивилась тому, что он сидит в темноте, и ничего не сказала. И правильно. Мало ли в чем художник черпает вдохновение… В темноте даже лучше можно представить будущую работу, нарисовать картину мысленно, зафиксировать детали в памяти и уже писать, не отвлекаясь на осмысление частностей.

Вот Анюта взяла его за руку, и он послушно поднялся и пошел за нею. Возле кровати она остановилась и стала расстегивать ему рубашку. Пальцы ее были холодные — наверное, на улице похолодало. Она взялась за брючный ремень, и Корсаков понял, что сегодня Анюта хочет, чтобы он подчинялся ей. Это было приятно. Он не заметил, когда она успела раздеться, только увидел на фоне белых простыней силуэт и привлек ее к себе. Они опустились на кровать, потом легли. Ее руки были настойчивы, раньше он не замечал, что у нее такие сильные пальцы. Сильные и в то же время нежные. Сегодня она решила пренебречь ласками. Темные волосы рассыпались по подушке, Анюта обхватила коленями его бедра, поощряя и направляя каждое движение. Она приподняла голову и припала губами к его шее, он почувствовал, как острые зубки захватили кожу, но боль укуса отступила перед любовной эйфорией. Это было удивительно, но он любил ее, как в первый раз, даже запах казался ему незнакомым. Ее жадные губы и горячее тело… почему только пальцы такие холодные? Он почувствовал приближение оргазма и ускорил движения. Они двигались в едином ритме, сливаясь телами и тяжело, в унисон дыша…

За окном резко захлопали петарды, взлетел фейерверк — кто-то решил расцветить ночь салютом. Красные и зеленые сполохи проникли в спальню, осветили иссиня-черные волосы и отразились в антрацитовых глазах женщины, делившей с Игорем любовь. Глаза были чуть раскосые, приподнятые к вискам, полные губы раскрылись в предчувствии оргазма, обнажая фарфор зубов…

Корсаков закричал, пытаясь оттолкнуть ее, но стройные смуглые ноги сомкнулись у него на спине, она выгнулась ему навстречу, будто хотела впитать в себя. Он ощутил крепкие груди, твердые соски. Она сжимала его все сильнее, крик перешел в стон. Он из последних сил уперся в ее грудь, отталкивая от себя смуглое ненасытное тело, в глазах поплыли разноцветные круги… Внезапно она ослабела, ему почудился жалобный стон. Это же Анюта, что он делает? Опомнившись, он снова прильнул к ней, целуя милые заплаканные глаза. Ее тело стало податливым, он почувствовал ее слабость, провел рукой по волосам, успокаивая, чуть откинулся в сторону и вдруг увидел в пальцах длинную прядь волос, выпавших у нее из головы. Волосы были тонкие, как паутина. Они серебрились сединой, и он в ужасе отпрянул… ладонь погрузилась в ее тело, войдя в грудную клетку, словно в подтаявший студень. Крик застрял у него в глотке, трупный смрад облек саваном, и Корсаков ощутил, как расползается тело женщины под ним, как он погружается в месиво гниющей плоти и ломких костей. Руки его подогнулись, и он ткнулся лицом в разложившееся тело, конвульсивный вздох оказался глотком зловонной жижи… скользящая мерзость на губах, шевелящиеся личинки во рту… Он понял, что задохнется трупным зловонием, захлебнется сгнившей плотью и закричал, захрипел, вырываясь из засасывающей его трясины…

Под щекой было мокро, в ушах еще стоял собственный крик. Корсаков скосил глаза: прямо перед носом лежал прогоревший до фильтра окурок сигареты, резко пахло спиртным. Чуть дальше он увидел опрокинутую бутылку и лужу виски, лицом в которой он лежал. Корсаков со стоном перекатился на спину. Над головой темнел прямоугольник стоявшей на мольберте картины, в окно вливался ночной воздух, заглядывала полная луна. Еще во власти кошмара, он поднялся и кое-как добрался до кровати, страшась увидеть продолжение сна. Покрывало было сброшено на пол, смятые простыни и подушки будто хранили тепло разгоряченных любовью тел. Он наступил на что-то мягкое — под ногой была его рубашка, и он только сейчас обнаружил, что обнажен до пояса, и джинсы расстегнуты, чудом удерживаясь на бедрах.

Если это был сон, то почему постель смята, будто на ней кувыркались любители групповухи, а если не сон… Корсаков потянул носом, опасаясь ощутить смрад тлена и разложения, но почувствовал только густой запах алкоголя и табачного перегара, постепенно растворявшегося в прохладном воздухе. В голове еще проносились обрывки сна, и он, присев на кровать, потряс головой, пытаясь собраться с мыслями. От полбутылки виски, которые он выпил, до «белочки» очень далеко. Отравиться он ничем не мог, стало быть… А ведь магистр обещал, что его оставят в покое. Теперь оставалось только ждать, когда с ним выйдут на контакт. Бежать бессмысленно, бороться — месяц назад он попробовал. Главное, чтобы Анюта не узнала, во всяком случае, пока. А там разберемся. Может быть, на этот раз ею никто не заинтересуется, хотя, как говорил магистр, наши с ней мятежные души бродят из века в век и портят игру тем, кто управляет миром. В таком случае Анюту в стороне не оставят.

Ну что ж, будем ждать.

Корсаков зажег в спальне свет, нашел в ванной тряпку и вытер лужу виски и сигаретный пепел, рассыпанный возле стула, с которого он смотрел на картину. При электрическом свете эффект погружения в полотно пропал, но все равно она оставляла гнетущее впечатление. Корсаков накрыл ее тряпкой, вышел в холл и уселся в кресло. На часах было три ночи, но спать, пожалуй, не стоило. Как сказал Пашка, можно и не проснуться. Как в воду глядел, реставратор хренов. Он ведь тоже что-то почувствовал: говорил — вырубился, и снилась всякая мерзость. Может, благодаря словам Воскобойникова в подсознании затаилось ожидание, которое и проявилось кошмаром? Нет, пожалуй, Пашка ни при чем. По достоверности ощущений сон напоминал видения месячной давности, только был гораздо страшнее. Корсаков поднял к лицу руки, словно ожидая увидеть на ладонях остатки разложившегося трупа. Ладони были чистые, однако ощущение гадливости оставалось. Он пошел в ванную и пустил в джакузи воду. Смыть, соскрести с себя грязь и мерзость, иначе ощущение гниющей плоти на ладонях будет преследовать и днем и ночью.

Он потерял счет времени, погрузившись в ванну. Струи воды били в тело, он поворачивался то одним боком, то другим, едва не повизгивая от удовольствия. Нет, что ни говори, вода — это жизнь. Вот она, главная ошибка в Писании — надо бы говорить «не из земли ты вышел, в землю отыдеши», а «из воды ты выплыл, в воду и нырнешь».

Корсаков хмыкнул, открыл сливную пробку и включил душ. Горячий — холодный, горячий — холодный. Мы смоем этот кошмар и снова будем свежие и бодрые! Он почти поверил в то, что кошмара не было, а был лишь неприятный сон, вызванный усталостью или дрянным виски.

Он заплясал под ледяными струями, покрикивая в восторге от прилива энергии. Сейчас надо работать! Именно сейчас. Написать что-нибудь светлое, доброе, вечное. Хотя бы набросок сделать. Не карандашом, не угрюмым углем, а сангиной! Корсаков даже представил, как ложатся легкие красноватые штрихи на белый девственный холст. Где-то у него было несколько готовых, натянутых на подрамники, загрунтованных холстов. Написать, скажем, Марину и Анюту, плещущихся в речке, а на взгорье дворцы и павильоны Архангельского. Или натюрморт: шашлычок на витых шампурах, пиво пенится в кружках, зелень в капельках воды, желтый болгарский перчик, красные помидоры. Прочь всю мерзость! Правильно Анюта сказала: не надо воображать себе всяческие ужасы, их достаточно и в жизни. Вот приснился кошмар, а и хрен с ним. Забудем! У меня есть любимая девушка, у меня есть работа, профессия, и не самая плохая. Будем жить, будем жить весело!

Корсаков вылез из ванны, растерся полотенцем, вытер голову. Зеркало запотело, он протер его краем полотенца, взял в руки расческу… и замер.

На шее, почти возле ключицы, багровел укус с ровными следами зубов.

* * *

Привычка, а скорее всего, боязнь оставаться в пустом особняке одному привела Корсакова в «кабацкий треугольник» уже к восьми часам утра. Мало того, что был будний день и клиенты начнут появляться не раньше полудня, так еще и тучи закрыли небо. Ветер гнул редкие деревья, высаженные в отвоеванные у асфальта квадраты земли. Игорь поежился — он был в легкой ветровке, джинсах и майке. Легкий шелковый платок, реквизированный у Анюты, закрывал синяк на шее. Еще неизвестно, что она скажет, увидев синяк, похожий на банальный засос. Собственно, он таковым и являлся. Думать, откуда синяк появился, у Корсакова не было желания. Сам себе он напоминал ребенка, спрятавшегося от ночной грозы под одеяло, но ничего поделать не мог, да и не хотел.

Арбат еще мели длинными метлами припозднившиеся дворники, кафе и палатки были закрыты. Впрочем, две-три палатки, торгующие всю ночь, работали. Корсаков приостановился было, раздумывая, не взять ли выпить, но поморщился и зашаркал дальше.

Он раскрыл складной табурет, тяжело опустился на него и, закурив, уставился в землю. В голове было пусто, как у алкоголика в холодильнике. Так, два-три замерзших таракана, растекшееся и засохшее яйцо, потеки пролитого пива и сухая холодная пустота.

Поставив мольберт с образцами портретов, Корсаков огляделся. Чего он приперся в такую рань? Хотя нет, все же люди ходят: вон, патруль из пятого отделения пошел сдавать ночную смену. Эти ребята появились на Арбате взамен тех, кого отправили в командировку в Чечню. Через месяц должны вернуться. Надо будет Федорову, участковому, который тоже загремел в зону боевых действий, литр поставить. Поздравить, так сказать, с возращением. Как-никак, он помог Корсакову выпутаться из неприятной ситуации, когда его ловили по всей Москве. Вернее, не столько помог выпутаться, сколько не стал помогать ловить, но и на том спасибо.

— Здорово, Игорек!

Корсаков оглянулся. Рядом устраивался с этюдником и раскладным стулом Сашка-Акварель. Кличку он получил за то, что в подпитии начинал разглагольствовать об изумительной способности акварельных красок передавать тончайшие нюансы человеческой души. По трезвому Сашка работал исключительно карандашом и красок не признавал принципиально.

— Привет, Сашок!

— Ты не против, если я здесь примастырюсь? — спросил Сашка. — Три дня квасил, такой депресняк начался, что одному просто страшно.

— Бывает, — сказал Корсаков, радуясь, что у него будет сосед. После кошмарной ночи ему тоже не хотелось оставаться в одиночестве.

Сашка, покряхтывая, расставил свои причиндалы, выпрямился и вытер пот со лба.

— Ух, как шибает, — пожаловался он. — Игорек, я сбегаю возьму чего-нибудь. Ты как, примешь?

— Я не болею, — угрюмо отказался Корсаков.

— Счастливый человек, — позавидовал Сашка и потрусил к палатке возле метро.

Чтобы отвлечься, Корсаков достал лист бумаги и стал рисовать. Карандаш скользил по листу как бы помимо его воли. Не думая, почти не замечая, что получается, Игорь делал наброски, будто для того, чтобы не разучиться рисовать. Так профессиональный игрок даже на отдыхе тасует карты, не замечая, что делают его пальцы.

Вернулся Сашка-Акварель, расположился на стуле. Он купил двухлитровую бутылку пепси, чекушку водки и пластиковый стакан. Сорвав крышку тряскими пальцами, наполнил стаканчик наполовину.

— Будешь?

— Нет, — отказался Игорь, продолжая рисовать.

— Ну как хочешь. — Сашка поднес стакан к губам, пробормотал: — Не прими за пьянку, Господи, — и опрокинул водку в рот.

Его передернуло, он торопливо занюхал рукавом, открыл пепси и припал к горлышку. Вскоре на его лице появилась неуверенная улыбка: он как бы прислушивался к таинственным процессам, проходящим в проспиртованном организме.

— Вроде пошла, — констатировал он сдавленным голосом, выдохнул и достал сигареты. — Нет, Игорек, что ни говори, а так пить нельзя.

— Угу.

— Хотя, с другой стороны, я пока не тяпну сто пятьдесят, ну никакого вдохновения. Вот есть у меня мечта: написать портрет прекрасной незнакомки. Помнишь, как там у Блока? Ну, стихотворение «Прекрасная незнакомка»…

— Помню, — кивнул Корсаков.

— А я не помню, — вздохнул Сашка, — только название в памяти осталось. Но дело не в этом. Этот портрет будет живописным аналогом поэзии, копия стихотворения, положенная на холст.

— Какая копия, если ты оригинал не помнишь?

— Это необязательно, — небрежно отмахнулся Сашка, — важно впечатление, с которым творец работает над шедевром, состояние души художника. Я даже вижу лицо. Прекрасное, немного печальное. Это будет бомба, взрыв страсти, квинтэссенция всего созданного за цивилизованную историю человечества.

— И, конечно, акварелью? — уточнил Корсаков.

— Только акварелью, — категорически подтвердил Сашка, — иначе не стоит и начинать.

— Хотелось бы дождаться, — задумчиво сказал Корсаков, продолжая рисовать, — взглянуть разок, а там и помереть можно спокойно.

— Первым увидишь, — Сашка клятвенно приложил руку к груди.

Видимо, разговор о будущем шедевре поднял ему настроение. Он налил еще сто грамм, выпил, уже не морщась, и взглянул на рисунок, возникающий на бумаге из-под карандаша Корсакова.

— О, тоже ничего бабец, — одобрил он. — Кто это?

— Не знаю, — Корсаков пожал плечами. — Так, взбрело что-то.

С листа на него смотрело лицо черноглазой воительницы.

— Слушай, это же вылитая Хельгра!

— Кто такая?

— Хельгра? — Сашка удивился, будто Корсаков заявил, что не знает кто написал «Джоконду». — Это же предводительница Войска мертвых.

— А-а-а… Тогда понятно, — Корсаков решил не уточнять, чтобы не нарваться на лекцию о потустороннем мире — в этом вопросе Сашка был основательно подкован.

— Вот, смотри, — Сашка достал из сумки потрепанную книгу, — здесь все про нее сказано.

Корсаков оторвался от рисунка, взглянул на книгу.

— "Хроники и мифы Атлантиды", — прочитал он вслух. — И что там сказано?

— На, почитай. Я так, на всякий случай, взял. Думаю, если клиентов не будет — перечитаю. Люблю, знаешь, историю.

— Историю я тоже люблю, — пробормотал Корсаков, открывая книгу.

Как он понял из оглавления, в книге были собраны мифы о затонувшей Атлантиде, которую многие считали працивилизацией человечества. Эпос большинства народов включал в себя упоминания об исчезнувшей цивилизации, и здесь были собраны, систематизированы и даже художественно обработаны упоминания о волшебной стране, погрузившейся в океан.

Корсаков бегло пролистал книгу. Выхваченные наугад фразы заинтересовали его. Он снова посмотрел оглавление. «Цивилизация Туле, или северная Атлантида», «Истоки античных мифов», «Сказания о Белой Праматери и Царице мертвых». Игорь приблизительно знал легенду, но автор книги сделал упор не на Атлантиде из греческого мифа, а о провалившейся под землю стране, находившейся на месте современной Арктики. Ничуть не сомневаясь в достоверности своих источников, автор описал историю возникновения, период расцвета и саму катастрофу, стершую цивилизацию с поверхности планеты. Происходило это за много тысячелетий до появления египетских пирамид, когда на большинстве материков предки человека еще добывали огонь трением, а лучшим оружием считалась вырезанная из цельного корневища дубина.

Народ Атлантиды не сложил руки, не сдался на милость богов, заточивших его под землю. Мгновениями летели годы, проносились мимо столетия, складываясь в тысячи лет борьбы и поисков. Народ Атлантиды готовился пробить выход к солнцу, когда «открылись Врата Златые, и сошла под землю Праматерь Белая, и вырвалось наверх войско подвластных атлантам чудищ, чтобы завоевать три мира и семь небес человеческих. Но испугалась Праматерь за детей человеческих, что стали ей родными, и покинула мир подземный, а в открытые ею врата ворвалась в потерянную страну Черная Женщина, и имя ей было Хельгра, и была она предводительница Войска мертвых. И бились с ней атланты, и победить не могли, потому как оживляла Хельгра мертвецов павших и бросала в бой смрадные легионы. И взмолился народ атлантов великому Асдину, богу воинов, и возопил о немощи своей, и просить стал, чтобы не дал он погибнуть своим детям. Долго идут молитвы до ушей Великого бога, но атланты надеются, что он внемлет и пришлет в ад вселенной, в которой нет неба, своего сына — Бальгарда. И принесет Бальгард напиток бессмертия и меч воителя вселенной, и победит он Хельгру, и прорвется народ Атлантиды сквозь Врата Золотые»…

Иллюстрации в книге походили на средневековые гравюры — художник старался донести до зрителя как можно больше информации, иногда в ущерб перспективе и масштабу. Что-то знакомое почудилось Корсакову в довольно схематичном изображении гористой страны, ее богов и героев. Он открыл очередную страницу и закусил губу — он узнал перешеек среди болот, примыкавшие горы и холмистую равнину. Заложив пальцем страницу, он посмотрел на Сашку. Тот, потряхивая в руке чекушку, решал трудный вопрос — взять еще или погодить.

— Сань, откуда у тебя эта книга? — спросил Корсаков.

— Книга? А-а-а… Возле Кирилла и Мефодия какой-то барыга продавал. Давно уж, лет пять назад. Заливал мне, что первоисточник издан в Германии в восемнадцатом веке. Я ему: в восемнадцатом веке еще Германии не было. Пруссия была. А он мне: значит, в Пруссии. А у нас, мол, перепечатали в двадцатых годах. Тогда, говорит, спрос был на оккультизм, и даже ЧК этими вопросами интересовалась. Штуку просил, живоглот, прикинь! Ну, я ему налил сто пятьдесят беленькой, и за сотню он уступил. А чего, понравилась книжка?

— Любопытная, — кивнул Корсаков.

— Хочешь — продам. Как другу за пятьсот целковых. Раритет. Сам понимаешь, дешевле не могу.

— Нет уж, Саня, спасибо. Я к раритетам с некоторых пор отношусь предвзято, — сказал Корсаков, возвращая книгу.

— А за двести?

— Нет, не хочу.

— Жаль! — Сашка вздохнул, пряча книгу в сумку. — Как думаешь, взять еще? — Он взболтнул в чекушке оставшуюся водку.

— Если только для вдохновения.

— А для чего же еще? — удивился Сашка, доливая остатки в стакан.

Корсаков посмотрел, как дергается его кадык, пропуская водку в желудок.

— Ох, хороша, зараза! Ну, Игорек, вот как ее не пить?

— Лучше ее не пить никак, — ответил уже жалеющий, что отказался разделить компанию, Корсаков, — но это, к сожалению, невозможно.

— Еще как возможно, — незаметно подошедшая Анюта остановилась возле них. — Привет, Саша!

Она была в том же голубом платье. Лицо у нее, несмотря на то, что половину, если не всю ночь она провела, развлекая папиных гостей, было свежее, глаза смеялись.

— Королева, женщина моей мечты! Я буду писать с тебя портрет акварелью…

— Сашок, помолчи, — попросил Корсаков. — Привет, радость моя, — он привстал, Анюта подставила щеку и он чмокнул ее. — Ты с корабля на бал?

— Нет, я заехала домой, тебя нет, пошла искать, а ты уже водку трескаешь. Игорь, ты мне сегодня нужен трезвый.

— Он не пил, — вступился Сашка. — Ребята, посторожите вещички, я в палатку сбегаю.

— Пять минут, — Анюта постучала пальчиком по наручным часам, — мы спешим.

Сашка умчался к метро, Корсаков вопросительно посмотрел на девушку.

— Куда же мы спешим?

— Сань-Саню позвонила бабуля, искала меня. Хочет, чтобы мы с тобой к ней приехали. Причем срочно.

— Ты ей про меня рассказывала?

— Ничего я ей не рассказывала, и папаня тоже ничего не говорил.

— Так откуда она меня знает?

— Она все знает. Бабуля у меня — ведьма со справкой.

Корсаков собрал этюдник, спрятал в папку рисунок, сложил стул.

Прибежал запыхавшийся Сашка-Акварель, к груди он нежно прижимал пол-литра «Гжелки».

— Сашок, остаешься один, — сказал Корсаков, вешая этюдник на плечо. — Все клиенты твои.

— А посошок? — подмигнул Сашка.

— Никаких посошков! — Анюта взяла Игоря под руку. — В следующий раз расслабитесь.

Они пошли к Гоголевскому бульвару, где Анюта припарковала машину. Корсаков положил в багажник этюдник, складной стул, папку и уселся на переднее пассажирское сиденье. Анюта уже давила на газ, придерживая сцепление. Игорь еще не успел закрыть дверцу, как машина сорвалась с места.

— Тихо, тихо, — попытался успокоить девушку Корсаков, — не на пожар и не на похороны.

— Как знать…

Машина завизжала тормозами, выруливая на Пречистенку.

— Что-то на сердце у меня неспокойно, — сказала Анюта. — Уж очень голос у бабули был серьезный.

Впереди замигал желтым глазом светофор. Анюта прибавила газу, свернула на Смоленский бульвар. Перед зданием МИДа светофор все равно их поймал.

— Бабуля то ли с семнадцатого, то ли с восемнадцатого года рождения, — Анюта зажгла сигарету от прикуривателя, выпустила дым в окно, — значит, ей сейчас восемьдесят четыре или восемьдесят пять лет. Половину жизни в психушке провела, так что справка у нее самая настоящая. А раньше еще и в лагере сидела. Где-то на Севере.

Возле метро «Смоленская» Анюта поймала «зеленую волну», и до Садово-Каретной они ехали без остановок, хотя и небыстро — автомобилей летом в Москве становилось все больше, и даже утром можно было попасть в пробку.

— Она на Селезневке живет, я у нее была недавно, ну, когда она нам картину с утками отдала. Там такие старенькие домики. Отец ей предлагал квартиру в престижном районе купить, так она ни в какую. Помру, говорит, здесь. Меня, говорит, память о своем доме все годы поддерживала, — Анюта вздохнула. — Жалко ее. Арестовали перед началом войны, наверное, тогда она и сошла с ума. И всю жизнь жила под надзором врачей. Только перед самой перестройкой ее выпустили. Живет она одиноко, тихо… Куда прешь, козел? — крикнула Анюта так неожиданно, что Корсаков вздрогнул. — Не, ты глянь, как ездят! Да, о чем это я? А-а-а… вот, и живет бабуля одиноко и тихо.

Свернули на Краснопролетарскую улицу. Когда-то Корсаков жил неподалеку отсюда. После развода он оставил квартиру жене и перебрался на Арбат. Недели две назад Ирина звонила. После того как Игорь отдал ей деньги, вырученные с продажи двухсотлетнего коньяка, они с дочкой сняли на лето домик в поселке Новый Свет под Судаком, где Игорь с женой один раз отдыхал.

— Итак, бабуля — божий одуванчик. Живет тихо, спокойно, собралась на тот свет и подарила тебе картину, — обобщил Корсаков. — А я то причем? Она что, хочет поторопить нас с правнуками?

— Игорь, — укоризненно сказала Анюта, — не надо так. Я бабулю очень люблю, и она меня любит. Я, честное слово, не знаю, зачем она нас позвала. Сейчас сами спросим — почти приехали.

Машина запетляла в переулках и, сбавив скорость, въехала под арку во двор старого трехэтажного дома. На веревках, натянутых между вкопанных жердей, сушилось белье, возле пристройки в один этаж лежала поленница дров. Анюта пояснила, что центрального отопления нет — дом должны были снести еще лет двадцать назад, но никому до жильцов дела нет, так и топят квартиры дровами или углем.

Она открыла багажник и достала оттуда картину, отмытую Воскобойниковым.

— Она попросила привезти ее, — пояснила девушка. — Боже, ты небритый! Постой, дай я тебя хоть причешу.

Корсаков терпеливо дождался, пока она пригладит ему волосы.

— Ты не очень-то выпендривайся. Бабуля хоть и старенькая, а всю родню в узде держит. На, неси, — она передала Игорю картину. — Ей перечить никто не решается — сглазит. Даже Сань-Сань, несмотря на все свои понты, ее побаивается. Как какой контракт заключать, к ней бежит за советом. А еще она лечит наложением рук, вот!

— Я уже побаиваться ее начинаю, — пробормотал Корсаков, открывая скрипучую дверь подъезда.

— Не бойся — я с тобой, — успокоила его Анюта. — Кстати, это она велела папашке оставить нас в покое. Так и сказала: оставь детей в покое, Александр, не-то пожалеешь. Они сами знают, как жить. Раз в год, в июне, у нее случаются обострения. Родня знает, что надо перетерпеть месяц, когда у нее всплывает память о предвоенном шоке, из-за которого она потеряла рассудок. Бабуля тогда несет всякую чушь, а еще она мебель взглядом двигает. Я такое только в кино видела.

— Я все больше начинаю уважать старушку, — сказал Корсаков. — Осторожно, здесь, похоже, ремонта не делали как раз с тех пор, как твою бабулю замели.

Глава 4

Перед дверью на втором этаже Корсаков замялся: не было обычной кнопки звонка, а в филенку было вделано что-то вроде звонка от велосипеда. Игорь неуверенно повернул колесико, за дверью тренькнуло, будто и вправду там находился велосипед с круглой коробочкой звонка — у Корсакова в детстве на велосипеде стоял точно такой. В подъезде явно экономили на лампочках: горела лишь одна, на первом этаже, и поэтому, когда дверь распахнулась и в проеме, на фоне освещенной прихожей появился темный силуэт женщины, Игорь невольно замешкался. Анюта оттерла его плечом в сторону.

— Привет, бабуля! Вот и мы.

Женщина отступила в прихожую, и теперь Корсаков смог ее рассмотреть. По рассказам Анюты он представлял себе старуху, похожую на бабу-ягу из кинофильмов, и был приятно удивлен: если бы не седые, даже не седые, а белые волосы и выцветшие от старости глаза, цвета выжженного солнцем неба, бабуле можно было дать лет пятьдесят. У нее было спокойное, с тонкими чертами лицо, прямая осанка.

Анюта чмокнула ее в щеку и обернулась к Игорю:

— Ты чего застыл, как перед иконой? Входи. Это моя бабушка Лада Алексеевна Белозерская. А это Игорь.

Теперь, когда женщины стояли рядом, Корсаков сразу обнаружил в них портретное сходство: глядя на Ладу Алексеевну, можно было сказать, какой будет Анюта через шестьдесят лет. «Если я столько проживу», — подумал Корсаков и шагнул в квартиру.

— Здравствуйте, Лада Алексеевна! Очень приятно познакомиться! — Корсакову почему-то захотелось щелкнуть каблуками на гусарский манер. Чтобы шпоры звякнули, чтобы качнулся султан на кивере. Он ограничился тем, что коротко наклонил голову.

— Здравствуйте, Игорь! — Лада Алексеевна подала руку и, пока Корсаков раздумывал, приложиться к ней или просто пожать, сама энергично пожала ему ладонь. — Рада вас наконец-то увидеть.

— Сердечно тронут вашим вниманием, — зачем-то сказал Корсаков и покраснел.

Непонятно отчего, но ему хотелось выражаться выспренно и витиевато.

Лада Алексеевна чуть улыбнулась, отступила, пропуская его, и закрыла дверь. Игорь прислонил картину к стене, осмотрелся. Паркетный пол был натерт — чувствовался легкий запах мастики. Корсаков сразу вспомнил, что дома в детстве так же натирали паркетные полы. Была даже такая машина со щетками — полотер, но вряд ли Лада Алексеевна пользовалась подобной техникой. Скорее по старинке натирала половицы шерстяной или войлочной тряпкой. Старинный шкаф с позеленевшим зеркалом, резной, как ларец, мрачно возвышался возле стены. Розовый абажур окрашивал прихожую теплыми тонами.

— Вот вам тапочки, одевайте и проходите в комнату, — поскольку Анюта уже впорхнула в комнату справа, Лада Алексеевна повысила голос: — Анна, ты опять в туфлях вошла? Ты же знаешь, что мне уже тяжело мыть полы.

— Бабуля, я сама вымою, — девушка выскочила в коридор, скинула туфли и надела мягкие войлочные тапочки. — Ну, как он тебе? — она подхватила Игоря под руку. — Он бродячий художник.

— Больше похож на странствующего рыцаря, — улыбнулась Лада Алексеевна. — Пойди, поставь чайник, — скомандовала она, — а вы проходите, молодой человек.

Корсаков вошел в комнату и словно перенесся в московскую квартиру начала тридцатых годов прошлого столетия. Впрочем, судить он мог только по кинофильмам. Возле окна на круглом обеденном столе в тяжелой хрустальной вазе стоял огромный букет ромашек. Под вазой была вязаная салфетка. Такая же салфетка украшала пианино возле стены. Над письменным столом в углу висели книжные полки. Настольная лампа с зеленым стеклянным плафоном тоже напомнила Корсакову детство — у отца на столе стояла точно такая же. Стулья с прямыми спинками, цветы на окне — герань, столетник, декабрист. Пасефлора протянула тонкие нити лиан по всему окну. Даже запах в комнате был особый, присущий только таким квартирам со старинной мебелью и годами поддерживаемым старомосковским уютом.

Внимание Корсакова привлекла картина на стене. Под свинцово-серыми тучами бились в гранитные скалы штормовые волны. Над скалами парили птицы, тучи неслись к берегу, а приглядевшись, можно было различить летящую навстречу тучам размытую тень. Словно сорвавшаяся со скал неприкаянная душа рвалась прочь от скалистого берега. Корсаков подошел поближе, надеясь разглядеть подпись художника, но картина была не подписана.

— Это написал один мой знакомый, — тихо сказала за его спиной Лада Алексеевна. — Я знала его подростком, когда он работал рулевым на маленьком сейнере. Впоследствии он стал краеведом и художником, но его имя вам ничего не скажет.

— Очень неплохая работа, — одобрил Корсаков, — самобытно и в то же время очень профессионально. А что это за место?

— Это архипелаг Новая Земля. Берег возле поселка Малые Кармакулы.

— Вы там бывали? — удивился Корсаков.

— Довелось побывать, — еще тише ответила Белозерская, — но обо всем по порядку. Присаживайтесь.

Корсаков устроился на стуле возле стола с вазой, женщина — язык не поворачивался назвать ее старушкой — присела напротив и, чуть склонив голову, посмотрела ему в глаза. Анюта так же склоняла голову, наблюдая, как Игорь работает за мольбертом.

«Жаль, что я не доживу, чтобы посмотреть, станет ли Анюта похожа на нее», — вновь подумал Корсаков.

— Вы проживете очень долго, молодой человек, но этого не увидите, — спокойно сказала Лада Алексеевна.

— П-почему? — сумел выдавить остолбеневший Корсаков.

— Не спешите, — она наклонилась и слегка похлопала его по руке, — всему свое время. Помогите мне собрать на стол.

Корсаков помог ей достать из шкафа чайный сервиз с затейливым рисунком. Тонкие чашки были прозрачны той обманчивой чистотой, которая присуща лишь жемчужинам. Игорь даже не удержался и попытался взглянуть сквозь чашку на свет.

— Саксонский фарфор, — пояснила Лада Алексеевна. — Не правда ли, прекрасно?

— Изумительно, — подтвердил Корсаков.

— Мой дед привез сервиз из Германии в конце девятнадцатого века. Кстати, как и картину, которую я вам подарила, — Лада Алексеевна обернулась к двери и немного повысила голос: — Анна, ты скоро? За это время можно ведро вскипятить.

— Уже иду, бабуля, — отозвалась девушка.

— Я строга с внучкой, — пояснила Лада Алексеевна, — она еще ребенок и притом балованный. К сожалению, мой племянник, ее отец, избаловал девочку. Надеюсь, вами она не пытается управлять?

— Случается, — усмехнулся Корсаков.

— Не позволяйте ни в коем случае! Если впоследствии вы хотите иметь рядом настоящую женщину, не важно: друга, жену или любовницу — никогда не позволяйте Анюте командовать собой.

— Я постараюсь.

— Вот и я, — Анюта вошла в комнату с чайником в руке. — Я хочу чай с мятой и мелиссой. Бабуля заваривает удивительный чай. Заваришь, бабуля?

— Нет, молодые люди. Сегодня я вам предложу нечто другое, — Лада Алексеевна поднялась со стула, подошла к письменному столу и достала из нижнего ящика разрисованную драконами железную банку из-под китайского жасминового чая. — Анна, сполосни кипятком заварочный чайник и посиди спокойно минут пять. Мне надо сосредоточиться.

Она взяла у Анюты горячий от кипятка заварочный чайник, Корсаков, по ее просьбе, открыл жестяную банку. В нос ударил запах трав. Лада Алексеевна зачерпнула из банки три ложки размельченной зеленоватой травы, всыпала в чайник, плеснула немного кипятку и поставила на стол, накрыв чайник ватной куклой в широком толстом платье. Движения старой женщины были неспешные и плавные, словно она исполняла особый ритуал. Присев на стул, она посмотрела на сидящих рядышком Игоря и Анюту.

— Дорогая моя, что у тебя за прическа?

— А что? — Анюта вскочила, подошла к шкафу и вгляделась в помутневшее, с отслоившейся кое-где амальгамой, зеркало. — Сейчас так носят. Бабуля! Ты отстала от жизни.

— Возможно, что и отстала, но прическа должна соответствовать общему облику. Сегодня на тебе вечернее платье или то, что сейчас под ним подразумевают, а волосы лежат так, будто ты всю ночь кувыркалась на сеновале с трактористом Ваней.

— Теперь на это никто не смотрит!

— На кувыркание на сеновале? Вполне допускаю, — кивнула Лада Алексеевна, — но вкус хоть какой-то должен присутствовать в одежде и облике.

— Бабуля, ну я тебя прошу: хоть при Игоре не пили меня, — Анюта уселась на стул и надула губы, как ребенок.

— Отчего же не при нем? — удивилась Белозерская. — Если мне не удается на тебя повлиять, так может, вместе мы справимся. Для женщины чрезвычайно важен стиль в одежде, а прическа должна непременно соответствовать ему. Молодой человек, я вас попрошу, поскольку вкус у вас более развит, чем у этой несносной девчонки, последите, во что она одевается.

— С удовольствием, — Корсаков злорадно взглянул на Анюту.

— Да ну вас, — девушка махнула на него рукой и, вскочив с места, взялась за чайник. — Пора долить.

— Посиди спокойно, егоза, — остановила ее Лада Алексеевна, — я сама сделаю.

Она сняла с чайника куклу, открыла крышку и всыпала в заварку щепотку травы из холщового мешочка, затем залила чайник кипятком до краев.

— Анна, задерни шторы, будь добра.

Анюта задернула тяжелые гардины. В комнате воцарился полумрак. Лада Алексеевна высыпала на серебряную курительницу щепотку травы из мешочка, чиркнула спичкой. В воздухе поплыл странный тревожащий аромат. Лада Алексеевна разлила по чашкам заварку, добавила кипятка.

— А сахар? — спросила Анюта. — А конфеты?

— Сегодня обойдешься без сладостей, — отрезала Лада Алексеевна. — Прошу вас, молодой человек, — она передала чашку на блюдце Корсакову.

Игорь отпил маленький глоток обжигающей жидкости. Вкус был горьковатый, немного вяжущий. Во рту, несмотря на то, что напиток был горячим, стало прохладно, словно он разжевал лист мяты.

— Странный вкус, — сказал он. — Я в свое время любил травяной чай и даже мог на вкус определить ингредиенты, но это…

— Это не совсем чай, и я бы не советовала слишком часто употреблять данный напиток. Впрочем, Анна будет знать, когда следует его готовить, — Лада Алексеевна помолчала. — Игорь, мне кажется, нынче ночью у вас были проблемы.

Корсаков поперхнулся чаем и закашлялся.

— Сегодня проблем быть не могло, потому что я не ночевала дома, — гордо сообщила Анюта.

— Вы бы не могли снять шейный платок? — попросила Белозерская, не обращая на внучку внимания.

— Отчего же не снять? — Корсаков почувствовал, что у него забегали глаза, а пальцы, держащие чашку, стали подрагивать. — Конечно, сниму.

Он поставил блюдце с позванивавшей на нем чашкой на стол и непослушными пальцами стал развязывать платок.

— Ну-ка, посмотрим… — Лада Алексеевна чуть повернула ему голову, рассматривая синяк на шее.

Корсаков почувствовал себя на врачебном обследовании. Пальцы у нее были сухие и холодные. Анюта отставила свою чашку и присоединилась к осмотру.

— Значит, ночью у вас были проблемы, Игорь Алексеевич? — ядовито спросила она. — И как же звали вашу проблему, позвольте узнать?

— Анечка, радость моя, ты не поверишь…

— Конечно, не поверю! Стоит мне только за порог…

— Анна, держи себя в руках.

— А ты помолчи, бабуля. Это наши дела. Значит, трах со мной вас уже не устраивает? Значит…

— Все меня устраивает, — попытался объясниться Корсаков. — Ты можешь спокойно меня выслушать?

— Представляю, какую ты нашел себе шалашовку среди своих друзей. Она что, натурщица?

— Какая натурщица, ты можешь меня выслушать?

— …и дает всем направо и налево? А как насчет минета?

— Дура ты, Анька…

— Замолчите немедленно! — воскликнула Лада Алексеевна и пристукнула ладонью по столу. — Сейчас же замолчите!

Корсаков сделался красным, как рак. Анюта плюхнулась на стул и отвернулась к окну. В глазах у нее стояли слезы, она моргала часто-часто, как ребенок, из последних сил сдерживающийся, чтобы не заплакать.

— Я знаю эту женщину, — сказала Белозерская. — Вернее, знала шестьдесят лет назад. Тогда ее звали Мария Санджиева…

— Чурка, да еще и старуха! У нее все мхом заросло…

— Радость моя, что ты плетешь?

— Молчать!!! — Лада Алексеевна стукнула ладонью по столу. Видно было, что она рассердилась всерьез. Глаза ее сузились, ноздри тонкого носа трепетали.

Корсакову показалось, что полумрак в комнате сгустился. Тлеющая в курительнице трава пыхнула клубом дыма, затрепетали цветы в хрустальной вазе.

— Хочешь, чтобы я лишила тебя голоса, как ту девчонку из сказки? — спросила Лада Алексеевна. Голос ее стал резким и скрипучим.

— Нет, — сквозь сдерживаемые слезы сказала Анюта и шмыгнула носом.

— Тогда сиди и слушай, — успокаиваясь, Лада Алексеевна помешала в курительнице стеклянной палочкой, вздохнула: — Что за морока с детьми?… Игорь, принесите, пожалуйста, картину.

Корсаков принес из коридора картину, поставил на стул и развернул к свету. Лада Алексеевна отставила чашку, откинулась на спинку стула и задумчиво стала ее разглядывать.

— Вы, наверное подумали, что старушка лишилась последних остатков ума, когда Анна привезла ее. Так?

— Ну… — Корсаков помялся, — как вам сказать…

— Понятно. Я предполагала, что вы как художник поймете, что под акварелью спрятано другое полотно. Эту картину, как я вам уже говорила, привез из Германии мой дед Николай Петрович Белозерский в одна тысяча восемьсот девяностом году. Он погиб в русско-японскую войну во время прорыва отряда крейсеров Порт-артурской эскадры во Владивосток. Ребенком я частенько разглядывала эту картину, представляла себя то черноглазой воительницей, то послом мира, который остановит войну. После революции отец попросил знакомого художника закрыть картину так, чтобы впоследствии можно было ее восстановить.

— Художник был неважный, прямо скажем, — уточнил Корсаков, поморщившись при воспоминании о резвящихся в пруду павлинах.

— Он был вполне профессиональным художником и изобразил на полотне эту чушь, чтобы большевики не польстились на картину. Я частенько потом старалась разглядеть под утками горы, воинов, женщину на камне. Иной раз мне это удавалось. Чем страшнее становилось жить в России, тем сильнее мне хотелось оказаться по ту сторону холста. Я не знала, что мое желание исполнится. Только не совсем так, как я это представляла. В конце концов я понемногу забыла, что именно изображено на картнине и дставляла себе все по-другому. Синее ласковое море, красивые люди…

Лада Алексеевна замолчала, подлила травяного настоя в чашки. Корсакову казалось, что от запаха тлеющей травы, а может, от необычного вкуса чая у него кружится голова. Он украдкой скосил глаза на Анюту. Девушка сидела, подавшись вперед, и, обхватив ладонями чашку, прихлебывала из нее настой мелкими глотками. Глаза у нее покраснели, но слез в них уже не было.

— Имя художника вам известно? — спросил Корсаков, прерывая затянувшееся молчание.

— К сожалению, нет, — Лада Алексеевна покачала головой. — Отец называл его имя, но я была слишком мала, чтобы интересоваться такими подробностями.

— А что послужило основой сюжета?

— Как бы вам объяснить… — Лада Алексеевна сложила пальцы домиком и поднесла их к губам. — Немецкий художник писал то, что ему было заказано. Сюжет основан на легенде, бытовавшей среди народа Атлантиды. Впрочем, я не уверена, что цивилизацию, исчезнувшую несколько тысячелетий назад, следует так именовать. Не делайте большие глаза, Игорь, мифическая Атлантида — реальность. И легенда ожила не без моей помощи. И битва, изображенная здесь, — кульминация лишь одной из войн, прокатившихся по потерянной стране.

— А какое отношение это имеет к Марии… как ее там? И к засосу на его…

Белозерская сделала знак рукой, словно задергивала занавеску, и Анюта умолкла на полуслове. Она вытаращила глаза, торопливо отставила чашку и схватилась за горло.

— Вот так будет лучше. О чем это я? А-а-а, ну да: я была в этой стране, я открыла Золотые Врата, которые закрывают наш мир от жителей подземного мира. Он даже не столько подземный, сколько лежит в другом… м-м-м… в другой плоскости, что ли? Ну, я не сильна в физике, но, полагаю, вы меня поняли, Игорь.

— Да, — поспешил подтвердить свою понятливость Корсаков. — Лада Алексеевна, а нельзя ли, — он показал глазами на Анюту, умоляюще сложившую ладони и глядящую на бабку, как приблудная дворняжка на кусок колбасы, — э-э-э… вернуть ей голос?

— Ты будешь еще меня перебивать? — Лада Алексеевна повернулась к Анюте.

Анюта энергично помотала головой.

— Ладно.

Последовал неуловимый жест, и Анюта, пискнув, схватила чашку и припала к ней.

— Как вы это сделали? — спросил Корсаков.

— Ерунда, ярмарочный фокус, — отмахнулась Белозерская. — Или вы хотите освоить его для бытового применения?

— Игорек, я тебя прошу… — пробормотала Анюта.

— Возможно, потом я пожалею, что отказался, — усмехнулся Корсаков, — но, спасибо, Лада Алексеевна, не надо.

— Иногда Анна бывает удивительно невыдержанна, — Белозерская свысока посмотрела на внучку. — Я знаю, зачем Мария Санджиева приходила к вам, и, полагаю, она не получила то, что хотела.

— Скажите… — Корсаков откашлялся, — вот в конце, когда… м-м-м… ну, в общем, у меня возникло ощущение, что она превратилась в труп…

— Она хотела показать вам, насколько призрачна и эфемерна любовь женщины. Что она преходяща, как и все в этом мире. И тело любимой станет тленом и прахом. В ближайшее время беспокоиться вам не о чем. Ладно, продолжим. Картина находилась у меня дома, здесь, когда за мной пришли. Случилось это весной тысяча девятьсот сорок первого года. Следователь на Лубянке нес какую-то околесицу и вообще вел себя совершенно по-хамски. В последствии он погиб, и, полагаю, я была к тому причастна. Это был мерзавец, поэтому не будем о нем. Я так и не поняла, в чем меня обвиняют, впрочем, суда не было. Меня просто отправили в лагерь на Новой Земле. Начальник лагеря, лейтенант госбезопасности, приехал встречать меня в Молотовск, ныне Северодвинск. Кошмарное название, но Молотовск не лучше. Звали лейтенанта Александр Назаров. Я полюбила его с первого взгляда, и он ответил мне взаимностью. Впрочем, может быть, было и наоборот, важно, что чувства наши были взаимны. Мы плыли на архипелаг на маленьком сейнере, и путешествие, надо признаться, оказалось приятным несмотря на то, что в Баренцевом море нас застал ужасный шторм. Александр рассказал мне о лагере. На Лубянке ходило неофициальное название этого поселения — «Бестиарий». Дело в том, что там собрали людей, обладающих паранормальными способностями. Это была своего рода экспериментальная лаборатория. По прибытии на архипелаг нас встретил Александр Васильевич Барченко, научный руководитель всех работ, осуществлявшихся в лагере. Там я и познакомилась с Марией Санджиевой, бурятской шаманкой с большой примесью славянской крови. Я была совершенно не приспособлена к суровой жизни в лагере, и она взяла меня под свою опеку. В эксперименте мне была отведена ключевая роль: я должна была открыть так называемые Золотые Врата — нечто вроде перехода из нашего мира в потерянную страну Атлантиду… Дорогая, налей мне чаю, будь любезна!

Анюта с готовностью наполнила чашку Белозерской. Кивком поблагодарив внучку и отхлебнув глоток, Лада Алексеевна продолжила:

— В нынешнее время оккультные науки отданы на откуп дилетантам, а тогда этим занимались серьезные государственные учреждения: в СССР — НКВД-НКГБ, а в Германии — институт Аненербе. Если я не ошибаюсь, это переводится как «наследие предков». И те, и другие надеялись использовать Золотые Врата в своих целях. Немцы подготовили захват лагеря с помощью высаженного с подводных лодок десанта. Операция должна была состояться в первой декаде июня сорок первого года, то есть в самый канун войны. В последний день, вернее в последнюю ночь перед окончанием эксперимента мы с Сашей… с Александром Назаровым… м-м-м… в общем, у нас была любовь, — Белозерская с вызовом взглянула на Корсакова и Анюту. — Да, молодые люди, и тогда любовь предполагала физиологический акт, но это было проявлением любви, а не самоцелью. Это была наша первая и последняя ночь. Саша должен был отражать десант, а я — открывать Золотые Врата. Силы десанта и защитников лагеря были несоизмеримы. Бойцы сдерживали натиск из последних сил, пытаясь выиграть для нас время. Я прошла через Врата, но то, что я там увидела, было настолько ужасно, что мне пришлось бежать оттуда. Через переход, так неосторожно нами открытый, вырвались кошмарные создания. Саша и командир немецких десантников, надо признать, разумный человек, заключили перемирие, чтобы совместно отразить угрозу жизни на Земле. Они погибли. Погибли все… — голос Белозерской пресекся, она глубоко вздохнула: — и мой Саша. Возлюбленный Марии Санджиевой, Михаил Кривокрасов, тоже погиб, и вот тут-то и открылась ее сущность. Я не знаю, как передать словами то, что произошло на моих глазах. Эта женщина на картине, — Лада Алексеевна указала на воительницу, — и есть Мария. Скорее всего, это ее настоящий облик. Она — Предводительница Войска Мертвых, и она до сих пор мстит потерянной стране за смерть своего возлюбленного. Ее настоящее имя — Хельгра… Впрочем, у нее много имен.

Корсаков вздрогнул. Белозерская взглянула на него:

— Она вам что-нибудь сказала?

— Нет, мы не говорили, — выдавил Игорь.

— Понимаю, — кивнула Лада Алексеевна. — Она ищет кому отдать любовь, ищет шесть десятилетий. Будьте с ней очень осторожны, молодой человек. Вам предстоит исполнить предначертанное в легенде — освободить Атлантиду от Хельгры. Моя внучка вам в этом поможет.

— Шестьдесят лет искала любовь, и еще шестьдесят поищет, — не выдержала Анюта. — И почему, собственно…

— Ты опять? — Белозерская вопросительно приподняла седую бровь. — Когда же ты научишься слушать?… Да, она ищет любовь, и тебе придется поспорить с нею за обладание Игорем Алексеевичем. Да, да, милая моя. За обладание мужчиной тоже нужно бороться. Надеюсь, ваша любовь выдержит и это испытание. Мне осталось сказать не так уж и много, дети. В бою с прорвавшимися сквозь Врата чудовищами погибла часть немецкого десанта и охраны лагеря. Сам лагерь был к тому времени практически захвачен немцами, и по приказу высшего командования «Бестиарий» подвергли бомбардировке. Использовали химическое оружие. Я уверена, что это было именно химическое оружие, запрещенное и тогда и сейчас. Выжила только я, Серафима Григорьевна Панова — старушка-колдунья с Камчатки и ненец-шаман Василий Собачников. Он затерялся среди местных жителей, Серафима Григорьевна исчезла, когда ее и меня перевезли на Большую Землю, а я провела больше сорока лет в специальном учреждении. Вот так, дорогие мои.

Корсаков, слушавший, затаив дыхание, вздохнул, обнаружил, что его чашка пуста, и поставил ее на стол.

— Да, сорок лет в психушке… Неудивительно, что… — он замолчал, оборвав окончание фразы.

— Договаривайте, молодой человек, договаривайте, — Белозерская взглянула на него прищуренными глазами. — Неудивительно, что у меня, как сейчас говорят, съехала крыша?

— Ну что вы… так уж прямо и съехала, — забормотал Игорь.

— Бабушка, может, тебе прилечь, отдохнуть?

— И ты меня считаешь за сумасшедшую, внучка? — Лада Алексеевна горько усмехнулась, и вдруг стало заметно, что она сильно устала: резче обозначились морщины, опустились уголки рта, прямая спина сгорбилась, будто тяжелые воспоминания придавили ее к земле.

— Нет, что ты, — Анюта встала и взяла ее за руку. — Давай я тебе помогу. Ты ляжешь в постель, отдохнешь, а мы приедем завтра.

— Завтра у меня нет, — тихо сказала Белозерская и внезапно выпрямилась, глаза ее сверкнули. — И я все-таки закончу то, что хотела сказать. Мое время на исходе, поэтому постарайтесь не перебивать. В роду Белозерских живет «память крови» женщин-магинь, служивших культу Золотых Врат и носивших в себе ключ к ним. В Атлантиде, в легендах, меня называли Белая Праматерь, теперь так будут называть тебя, Анна. Ты и Игорь Алексеевич, — Белозерская указала на Корсакова, — сойдете в потерянную страну и принесете мир в опустошенные земли. Из всего нынешнего поколения потомков Белозерских я выбрала тебя, внучка. Ты получишь мои знания, а вам, Игорь, я отдам силу. Силой может распорядиться лишь мужчина — я еще раз убедилась в этом на примере Марии Санджиевой. Слишком уж подвержена женщина эмоциям и сиюминутным желаниям. Мне уже давно пора уходить, дети, но я ждала, когда у тебя, внучка, появится достойный спутник. Вы отправитесь туда, — она указала на картину, — и никто не знает, что вас там ждет.

Корсаков опустил глаза, чтобы не видеть разгоряченного лица Лады Алексеевны. Нездоровый румянец проступил на ее щеках, дыхание пресекалось, и она ловила воздух посиневшими истончившимися губами.

— В шкафу стоит шкатулка, — Белозерская вытянула дрожащую руку. — Анна, подай мне ее.

Девушка с готовностью метнулась к шкафу, распахнула зеркальную створку. Со шкатулкой в руках она подошла к Ладе Алексеевне. Белозерская приподняла крышку, достала широкий серебряный браслет и поманила к себе Корсакова.

— Здесь изображен лис, загрызающий змею. Корсак — степной лис. Думаю, это ваш родовой герб, молодой человек. Во всяком случае, так я видела во сне. Дайте вашу руку.

Корсаков хотел было отказаться — уж очень старинным и дорогим выглядел браслет, но под требовательным взглядом Анюты отвернул рукав рубашки и протянул руку. Белозерская надела ему браслет на запястье.

— Ну вот, дети, я сделала все, что от меня зависело. Встаньте-ка вот здесь, — она указала напротив себя, — и дайте мне руки.

Игорь и Анюта подошли к ней и вложили руки ей в ладони. Корсаков поразился, насколько холодны были пальцы Белозерской.

— А теперь возьмитесь за руки, вот так, хорошо. Не удивляйтесь ничему и не бойтесь, дети. Мне пора, — Лада Алексеевна потянула Анюту за руку.

Девушка наклонилась, и Белозерская поцеловала ее в лоб, потом пожала ладонь Корсакову, закрыла глаза и что-то прошептала. Игорь хотел наклониться к ней — ему показалось, что она хочет что-то сказать, — но Анюта удержала его.

Сухие старческие пальцы сжали ладонь Корсакова с такой силой, что он поморщился. Анюта всхлипнула, глаза наполнились слезами, по щекам пробежали влажные дорожки.

— Что она сказала? — шепотом спросил Корсаков.

— Она сказала: Саша, я иду, — шепнула девушка.

По телу Лады Алексеевны пробежала короткая судорога. Белозерская выпрямилась, будто вжимаясь в спинку стула, черты лица ее обострились. Оно бледнело на глазах, кровь отливала от головы, словно уходила сквозь тело под землю. Нарастающий низкий гул сдавил уши, затуманил голову. Смерч расплывчатых образов метелью закружился по комнате, ударил в лицо, выбил слезы из глаз, сдавил могильным холодом тело. Корсаков крепче сжал ладонь Анюты. Рука Белозерской дрожала мелкой дрожью, но лицо оставалось спокойным и даже умиротворенным, словно она получала в подарок давно желаемое и знала, что не обманется в ожидании. За спинкой ее стула внезапно встала стена пламени. Стена окружила застывших Игоря и Анюту, сомкнувшись за их спинами. Корсаков сцепил зубы, сдерживаясь, чтобы не броситься прочь. В оранжевых и багровых сполохах он ясно различал лица и фигуры людей. Дрожащие и изломанные, они на миг обретали нормальный облик, и тогда можно было рассмотреть черты лица, тут же расплывающиеся и сменяющиеся другими. Ему показалось, что он узнал лицо женщины из своего кошмара, но видение было настолько мимолетным, что уверенно утверждать он бы не стал.

Затем вихрь огня поглотил его, закружил и унес сквозь пламя. Он ощущал в руке ладонь Анюты, чувствовал ледяные пальцы Белозерской, и ему казалось, что, кружась в огненном хороводе, они поднимаются над землей и летят, несутся, сопровождая Ладу Алексеевну в мир, откуда нет возврата. Рев огня оглушал, языки лизали лицо, но странно, что он совсем не ощущал жара. Было только чувство полета и ощущение вливающейся в него энергии, заполнявшей каждую клетку тела.

Раскат грома едва не порвал барабанные перепонки, Корсаков больно ударился ступнями, словно прыгнул с большой высоты, колени подогнулись. Он с трудом выпрямился. Дикий холод охватил тело, словно Игоря бросили в ледяную купель прямо из пышущей жаром печи. Он потряс головой, приходя в себя. Рядом, на коленях, все так же держась одной рукой за его руку, а другой сжимая ладонь бабушки, стояла Анюта. Корсаков попробовал высвободить руку из пальцев Лады Алексеевны. Ее безвольная ладонь упала на колено. Корсаков поднял Анюту, прижал к себе, гладя по голове.

— Что это было? — едва слышно спросила она.

— Не знаю, — голос изменил ему и Игорь кашлянул.

— А бабушка?

Корсаков вздохнул.

— Она знала, что уходит, — тихо сказал он, — она хотела и ждала этого. Ты же слышала ее последние слова.

Анюта шагнула к стулу с телом Лады Алексеевны, опустилась на колени, подняла ее руку и уткнулась в ладонь лицом. Плечи ее задрожали. Корсаков закусил губу. Лицо Лады Алексеевны было спокойным, голова склонилась к плечу.

В квартире стоял зимний холод. Корсаков раздвинул гардины, переставил на стол горшки с цветами и открыл окно. Тепло летнего вечера хлынуло в комнату, изгоняя стужу. Игорь огляделся. После бушующего огня он был готов увидеть вокруг разгром, но все осталось, как было, только цветы в вазе поникли потемневшими бутонами — холод убил их. Что-то обжимало запястье. Браслет, подаренный Белозерской, словно впаялся в кожу. Зеленоватые камни, казалось, светились тусклым светом. Впрочем, может быть, это в них отражалось проникшее в комнату солнце.

Взгляд Корсакова упал на картину, и только тогда он поверил, что все произошедшее ему не приснилось, — холст был разодран в клочья.

Глава 5

Анюта сидела на полу возле ног Лады Алексеевны, держась за ее руку.

— Надо бы позвонить в милицию и в «скорую», — сказал Игорь.

— Позвони, — безразлично ответила Анюта.

Корсаков вышел в прихожую. На стене висел старинный дисковый телефонный аппарат, если и не ровесник Белозерской, то немногим моложе. Корсаков снял трубку, набрал «ноль— два». Дежурная приняла вызов, переспросила адрес. Игорь с трудом вспомнил номер дома. Позвонил в «скорую помощь», обрисовал ситуацию. Равнодушный голос подтвердил, что бригада выезжает. На вопрос Корсакова, когда ожидать приезда, сказали, что теперь спешить некуда. Игорь подумал немного и набрал номер Александра Александровича. Ответил молодой женский голос. Корсаков назвался. Через минуту в трубке зазвучал баритон Сань-Саня.

— Кручинский слушает.

— Мы с Анютой находимся у Лады Алексеевны, — сказал Корсаков. — Она…

— Что вы там делаете?

— Если вы не будете перебивать, узнаете об этом гораздо быстрее. Лада Алексеевна умерла. Я вызвал милицию и «скорую».

В трубке послышалось сдавленное ругательство. Корсаков ждал.

— Игорь, я вас прошу, оградите Анну от ненужных расспросов, — голос Сань-Саня звучал почти по-человечески. — Ну, следователь там, врачи.

— Об этом я и сам догадался.

— Очень хорошо. Не позволяйте рыться в вещах Лады Алексеевны, я буду минут через сорок, — Александр Александрович положил трубку.

Корсаков вышел в чистенькую кухню, закурил, выпуская дым в форточку. За окном летал тополиный пух, в заросшем высокой травой палисаднике доцветала сирень.

Корсаков заглянул в спальню. Железная кровать с шишечками была аккуратно застелена, на трюмо, придавленный массивной стеклянной пепельницей, лежал сложенный пополам лист бумаги. Шторы были задернуты, и комнате царил желтый полумрак. Игорь зашел посмотреть, как Анюта. Девушка сидела возле стола и, подперев кулачком щеку, смотрела в окно.

— Я пойду на улицу — встречу милицию и «скорую», — сказал Корсаков.

Она кивнула, не поворачивая головы. Игорю захотелось подойти и обнять ее, разделить горе, но он не стал мешать — нет ничего хуже, когда кто-то влезает в душу с соболезнованиями, мешая проносящимся в голове воспоминаниям о только что ушедшем человеке.

Он спустился во двор. Пожилой мужчина в домашних тапочках, тренировочных штанах и рубашке навыпуск подметал двор тощей метлой. Увидев Корсакова, он настороженно приблизился к нему.

— Издрастуй, — метлу он держал, как дубину, двумя руками. — Что ходишь здесь?

— Добрый день, — ответил Корсаков. — Вот, в гости приехали. К Ладе Алексеевне. Только беда случилась.

— Какая-такая беда?

— Умерла Лада Алексеевна.

— И-и-и, — затянул мужчина. — Ай беда… А ты кто ей будешь?

— Я с ее внучкой приехал, — пояснил Корсаков.

— С Анюткой? Ай, какое горе, — мужчина переложил метлу в левую руку и протянул правую Корсакову. — Я — Ильдус, сосед, вот здеся живу, — он указал метлой на пристройку, — дворник я. И отец здесь дворником был, и я теперь, — мужчина наклонился вперед и понизил голос: — Отец рассказывал, как Ладу арестовали. У-у-у… стрельба была, бандит чекиста зарезал, другой чекист его застрелил, всех арестовал, и Ладу. Посадили ее далеко, на севере она сидела — сама мне говорила. А вернулась из тюрьмы, отец мой уже помер. Не дождался ее. И бабушка Лады тоже померла. А отец за их квартирой смотрел, берег. Хорошие люди — так говорил.

Корсаков угостил его сигаретой. Мужчина положил ее за ухо и заковылял в пристройку. Игорь прошел за угол дома, где видел цветущую сирень, влез в кусты и наломал огромный букет. Вернувшись во двор, он положил букет на заднее сиденье «daewoo». Он уже не помнил, когда дарил Анюте цветы, так пусть хоть сегодня что-то отвлечет ее от тяжелых мыслей.

Из подъезда вышла Анюта, присела на скамейке возле подъезда. Корсаков устроился рядом. Анюта попросила у него сигарету, закурила.

— Ты знаешь, я хотела проститься, — сказала она, — но вдруг поняла, что прощаться не с кем. Бабушки там нет. Она ушла, осталась лишь оболочка. Пустая оболочка. Я лучше запомню ее живой.

Корсаков обнял ее за плечи, она положила голову ему на плечо. Он заглянул ей в лицо. Глаза у Анюты были печальные, будто погасшие, но сухие.

Хлопнула дверь пристройки. Дворник, с круглым подносом в руках, подошел к ним. На подносе стоял графин, четыре стопки, тарелка с нарезанным копченым мясом и блюдечко с дольками соленого огурца.

— Издрастуй, Анютка.

— Здравствуй, дядя Ильдус.

— Вот, помянуть нужно Ладу, — он обернулся к пристройке, что-то гортанно крикнул.

Из двери выскочила женщина в теплом халате, засеменила к ним. Ей вслед глядел мальчишка лет семи в тюбетейке и коротких штанишках.

— Чего кричишь? Такое горе, а ты кричишь. Здравствуй, Аня.

— Здравствуй, тетя Наиля.

Ильдус передал поднос жене, сам уселся на скамейку, открыл графин, разлил по стопкам водку. Корсаков взял стопку, поднялся, уступая место женщине. Она благодарно кивнула. Выпили не чокаясь. Водка была холодная, как из сугроба. Игорь взял с тарелки пласт мяса, пожевал.

— Бери еще, — сказал Ильдус, — родня из Татарстана прислала. В Москве такого не найдешь.

— Спасибо, — Корсаков потянулся к тарелке. — А что, в Москве мясо пропало?

— Это конина, — пояснила Анюта.

Конину Корсаков до сих пор не пробовал. Он прислушался к своим ощущениям. Нет, ему решительно было все равно: мясо как мясо.

Через арку во двор вошел мужчина в милицейской форме с погонами старшего лейтенанта. Китель был расстегнут, галстук милиционер нес в руке.

— Добрый день. Хотя, какой добрый? — сам себя поправил мужчина. — Позвонили мне, вот пришел. Что, преставилась Лада Алексеевна?

— Издрастуй, Петрович, — ответил Ильдус, наливая водку. — Участковый наш, — пояснил он Корсакову. — Вот, поминаем. Ты будешь?

— Помяну, пока следователь не приехал, — старший лейтенант снял фуражку, перекрестился и залпом проглотил водку. — Хорошая женщина была, — чуть сдавленным голосом заметил он. Взяв дольку огурца, с хрустом разжевал: — Кто присутствовал при… э-э-э…

— Мы были, — сказала Анюта, выразительно глядя на Корсакова. — Она тихо померла, не мучалась.

— Ну и слава Богу! Помню, поясницу у меня прихватило, так она пришла. Как узнала — так до сих пор и не ведаю, заставила лечь на брюхо, руками поводила, и как рукой сняло, — сказал старший лейтенант, пытаясь прицепить галстук.

— Да, а наш-то иголку тогда проглотил, — Наиля обернулась к ребенку и погрозила ему. — У-у-у, окаянный!… Так Лада иголку прямо из живота вытащила. И дырки не осталось. Мы потом на рентген ходили, так врачи не поверили. Врет, говорят, бабка ваша. Не было иголки. А как не было, когда…

Во двор въехал милицейский «газик». Участковый вытер губы и поспешил навстречу штатскому, выбравшемуся из машины. Козырнул, они обменялись рукопожатиями. Штатский приблизился к подъезду. Глаза у него были покрасневшие то ли от бессонной ночи, то ли с похмелья.

— Оперуполномоченный капитан Симонихин. Кто из родственников умершей присутствует?

— Я внучка, — Анюта поднялась со скамейки. — Пойдемте, я все покажу.

Симонихин открыл дверь, пропуская ее. Следом за Анютой в подъезд вошел мужчина в очках с чемоданчиком в руке и молоденький лейтенант.

— Капитан, на два слова? — попросил Корсаков.

— Слушаю вас!

— Я присутствовал при смерти Лады Алексеевны. Мне бы не хотелось, чтобы Анну Александровну донимали вопросами… Сами понимаете ее состояние. Я могу все рассказать.

— Хорошо, пойдемте наверх.

В комнате, где скончалась Белозерская, Анюта, стараясь не смотреть на ее тело, рассказывала мужчине с чемоданчиком — судмедэксперту, как все произошло. Корсаков прислушался. По словам Анюта выходило, что они сидели, пили чай, и вдруг бабушке стало плохо. Этой версии Корсаков и решил придерживаться. Симонихин прошелся по комнате, остановился перед разодранной картиной, вопросительно посмотрел на Корсакова. Анюта, перехватив его взгляд, объяснила, что бабушка была иногда не в себе — жертва сталинских репрессий, полжизни в лагерях и спецбольницах, и, видимо, в один из приступов уничтожила полотно.

— Художественной ценности картина не представляла, — вставил слово Корсаков.

Капитан пригласил его пройти на кухню. Присев на табурет, он достал из папки лист бумаги и привычно стал вести запись. Корсаков автоматически отвечал на вопросы, чуть замявшись при упоминании места жительства. В конце концов он назвал адрес квартиры, где жила бывшая жена с дочкой — он до сих пор был там прописан. На вопрос, кем он приходится Анне Александровне, сказал, что ее друг. Из других родственников назвал Александра Александровича Кручинского, племянника Белозерской.

На кухню заглянул врач, отозвал капитана в сторону. Корсаков услышал, как он шепотом сообщил, что признаков насильственной смерти нет и можно увозить труп. Симонихин кивнул, отпуская врача.

Расспрашивая о причинах смерти, капитан вяло, скорее по привычке, попытался поймать Игоря на несоответствиях с показаниями Анюты, но потом, поморщившись, прекратил ставить неуклюжие ловушки. Действительно, о чем тут говорить, если померла старушка восьмидесяти с лишним лет.

— Курить хочется, — пожаловался Симонихин. — Пойдемте на лестницу.

Они спустились на пролет к низенькому окошку. Навстречу поднимались санитары «скорой помощи» и врач. Капитан показал им квартиру добавив, что сомневаться в причинах смерти нет. Корсаков прикурил, поднес зажигалку Симонихину. Они дружно задымили. Выглянувший на лестницу лейтенант поманил Симонихина. Корсаков увидел, что он показывает капитану листок бумаги. Кажется, тот, что лежал на трюмо в спальне Лады Алексеевны. Симонихин пробежал бумагу глазами и, с интересом взглянув на Игоря, велел лейтенанту возвращаться в квартиру.

— Давно вы знакомы с покойной? — спросил он, спускаясь к окну.

— Сегодня познакомились.

— Странно, — Симонихин затянулся, поднял голову, выпуская дым в низкий потолок. — А о завещании Белозерской вы что-нибудь знаете?

— Нет. Что странного вы находите в том, что я встретился с Ладой Алексеевной только сегодня? Возможно Анна Александровна мимоходом упоминала обо мне в разговорах с бабушкой, но сегодня Белозерская пригласила нас впервые.

— Что странного? — переспросил капитан. — Мы нашли рукописное завещание, заверенное свидетелями — кажется, соседями. Белозерская завещала квартиру вам, Игорь Алексеевич.

— Для меня это тоже удивительно. А-а-а, понимаю. «Квартирный вопрос их испортил», — процитировал Корсаков. — Поверьте, капитан, о существовании Белозерской я, конечно, знал, но про квартиру не имел ни малейшего понятия.

— Разберемся, — Симонихин заплевал окурок и бросил его в пролет лестницы. — Не уезжайте пока.

— Хорошо.

Со двора послышались голоса. Корсаков посмотрел в окошко. К подъезду, в сопровождении трех охранников, стремительно шагал Александр Александрович. Полы пиджака развевались, галстук летел над плечом, лицо было хмурое, озабоченное. Видимо, его джип под арку не прошел по габаритам и Сань-Саню пришлось идти пешком. Широко поводя руками, он расставил охранников во дворе.

— Это еще кто? — спросил Симонихин.

— Племянник Белозерской, отец Анны Александровны, — сказал Корсаков, криво улыбаясь, — депутат Государственной Думы.

Симонихин выругался. Хлопнула дверь подъезда, послышались торопливые шаги. Александр Александрович, шагая через две ступени, взлетел по лестнице.

— Где моя дочь? — спросил он в пространство.

— В квартире, — ответил Корсаков. — Там врач «скорой» и судмедэксперт.

— Вы кто? — Сань-Сань уставился на Симонихина.

Капитан представился, пояснив, что его присутствие необходимо по закону.

— Необходимость отпала, — имея в виду свое появление, сообщил Александр Александрович. — Заканчивайте процедуры и можете быть свободны, — он поднялся к квартире, рывком распахнул дверь и исчез в прихожей.

— Ну и гусь, — пробормотал Симонихин.

— Еще какой, — подтвердил Корсаков, прислушиваясь. Ему почудилось движение на первом этаже.

Шаги были неторопливые, но уверенные — человек не таился, просто не спешил. Капитан, казалось, ничего не слышал. Он достал пачку сигарет, вытряс одну и похлопал по карманам в поисках зажигалки. Поднимавшийся по лестнице человек остановился на пролет ниже, поднял голову, и Корсаков понял, что ждал его появления с тех пор, как умерла Белозерская, — на лестнице стоял магистр.

— У вас была зажигалка, — сказал капитан и осекся.

Краем глаза Корсаков заметил, как магистр сделал рукой чуть заметный жест.

— Впрочем, пойду, посмотрю, как там, — Симонихин спрятал сигареты и, поднявшись по лестнице, исчез в квартире.

Скупая улыбка тронула губы магистра. Странно, но Корсаков больше не чувствовал в его присутствии ни робости, ни тем более страха. Он спокойно ждал, пока магистр приблизится. Тот был, как обычно, в длинном плаще и черной рубашке, застегнутой под горло. Седые на висках волосы лежали аккуратной волной, глаза слегка щурились. Казалось, он был рад встрече. Они не виделись с тех пор, как Игорь передал ему колоду таро Бафомета, за которой и орден магистра, и противоборствующая сторона устроили весной нешуточную охоту.

— Здравствуйте, Игорь Алексеевич. Руки не подаю, думаю, вы проигнорируете.

— Правильно думаете, — кивнул Корсаков. — Здравствуйте. Почему-то я не удивлен, видя вас здесь, и все же: что вас сюда привело?

— Я почувствовал мощнейший выплеск энергии. На нашем жаргоне это называется «смерть ведьмы». Не напрягайтесь, в данном случае я не хотел оскорбить Ладу Алексеевну. Это общее название перехода тела из физического мира в мир астральный. Конечно, у большинства людей смерть не сопровождается подобными катаклизмами, но, как вы уже поняли, госпожа Белозерская не была обычным человеком.

— Почему я оказался в центре событий?

— Я, Игорь Алексеевич, не больше вашего склонен продолжать наше знакомство, — сухо сказал магистр, — но есть вещи, которые я бессилен изменить. Лада Алексеевна избрала вас и вашу подругу своими наследниками. Не знаю, хорошо это или плохо. Просто не в силах определить… Решать вам, но, как и прежде, вашим душам суждено скитаться во Времени. Возможно, в конце концов вы достигнете исходной точки, в противном случае удел ваш — Вечность. Хотя, что такое вечность, по сравнению с вашей жизнью? И что такое жизнь, по сравнению с тем, что вас ждет?

— А нас спросить было нельзя? — сдерживаясь, полюбопытствовал Корсаков.

— Ваш жизненный опыт вряд ли подсказал бы вам правильное решение. Госпожа Белозерская взяла на себя труд обеспокоиться вашим будущим, и это я обсуждать не намерен. Ее полномочия настолько превосходили мои собственные, что никаких претензий я принять не могу. Лада Алексеевна являлась хранительницей ключа от Золотых Врат, а я всего лишь солдат, призванный обеспечить равновесие, достигнутое тысячелетия назад.

— Если бы вы мне еще объяснили, что это за золотые ворота, было бы совсем хорошо, — сказал Корсаков.

— Золотые Врата — это, в сущности, место на Земле, через которое в этот мир может проникнуть нечто, способное изменить ход истории. Существует так называемый «культ врат» — ритуал, закрывающий нечисти выход в наш мир. Определение «нечисть», в данном случае, подразумевает существа, настолько отличные от человека как в физическом, так и в духовном плане, что проще сосчитать сходства, чем различия. Нечисть и нежить — это обитатели Нижнего мира. Вы, конечно, знаете, что деление на три мира встречается в разных вариантах у всех народов: мир Богов, мир людей и мир нечисти. Общее во всех мифах одно — путь в нижний мир заповедан людям. Это ничего, если я прочитаю вам небольшую лекцию?

— Будьте так любезны, иначе мне придется вновь тыкаться, как слепому котенку, а вы ведь этого не хотите.

— Упаси Боже! — магистр улыбнулся одними губами. — С нас достаточно глупостей, которые вы натворили в прошлый раз… Итак, легенда об Атлантиде — лишь описательный вариант Нижнего мира. Самое страшное, что она близка к истине. Представьте себе некую высокоразвитую цивилизацию, существовавшую в незапамятные времена в северных широтах и погибшую под натиском обледенения и других всепланетных катаклизмов. Согласно легенде часть атлантов отступила в Тибет, часть погибла, а часть ушла в подземные пустоты. Одно допущение предполагает другое: последние выжили. Как вы полагаете, могли бы они создать высокоразвитую техническую цивилизацию? — магистр подождал немного, но, видя, что Корсаков отвечать не намерен, продолжил: — Вряд ли. Если бы и смогли, то техногенную активность давно бы обнаружили со спутников, а никаких сведений о такой активности нет. Как пошла бы биологическая эволюция в условиях отсутствия фотосинтеза, неизвестно, но это была бы эволюция гоминид с преобладающим развитием психики и интеллекта. Очевидно одно: в условиях пещер и подземных пустот, как бы велики они ни были, атланты могли развиваться исключительно как носители психической энергии. Другие виды энергии в условиях подземелья использовать невозможно. Иными словами, они обитают в мире психообразов, общаются психообразами и умеют проникать в психический мир людей в виде кошмаров, навязчивых идей, маниакальных состояний. Некоторые, впрочем, имеют возможность появляться у нас в физическом теле. Они превращают людей в «одержимых бесами» и тем заставляют служить себе.

— Какое широкое поле для теоретизирования психологам и криминалистам открывает ваша абстракция, — усмехнулся Корсаков. — Вы городите допущение на допущение и пытаетесь на основе этого делать выводы.

— Вы напрасно иронизируете, Игорь Алексеевич. Если я говорю «допустим», то допустить должны вы. Существование подземного мира для меня данность, не подлежащая обсуждениям. Вы, по-моему, на себе почувствовали реальность кошмаров, наведенных жителями подземного мира, — магистр протянул руку и пальцем указал на синяк, украшавший шею Корсакова. — Ваше счастье, что вы смогли проснуться, милейший. А, скорее всего, вы должны благодарить госпожу Белозерскую за то, что до сих пор дышите и живете как нормальный человек, а не растение, способное только поглощать пищу и выводить из организма токсины. Те из подземных атлантов, кому удалось проникнуть на поверхность, породили легенды о вампирах — вечно живой нечисти, пьющей кровь и боящейся солнечного света. Другие, принимая привлекательный психообраз гномов и «хозяек медной горы», открывали людям горные месторождения. Вроде помогали людям, но что есть шахта, как не канал в земле, в котором пульсирует солнечная энергия человеческой психики? И люди гибнут в забоях, отдавая свою энергию миру мрака и холода.

— Слишком длинная предыстория, — сказал Корсаков. Ему захотелось подняться в квартиру: Анюта там одна, а присутствие папаши вряд ее успокоит.

— Короче не получится. Я сублимирую сейчас тот материал, на освоение которого у вас уйдут месяцы, если не годы. Индоарицы, вероятно через тибетских атлантов, знали о существовании Атлантиды. В каждом селении принимали меры, чтобы через зоны геомагнитных аномалий к ним не проникла нечисть. Профессор Барченко искал «Золотые Врата» на Новой Земле, хотя с относительным успехом он мог вытащить нежить прямо к порогу известного здания на Лубянке. Просто на Новой Земле это сделать проще, но в любом случае в ритуале открытия «Врат» должна участвовать Мать-хранительница, Белая Праматерь. Ею была Лада Алексеевна Белозерская. Насколько мне известно, она передала знание о ритуале своей внучке — Анне Кручинской, вашей… э-э-э… подруге. Теперь она станет объектом охоты для тех, кто «опекал» госпожу Белозерскую от имени правительственных спецслужб, для дураков, «ищущих посвящения» и одержимых демонами, сиречь, ставленников подземного мира.

Корсаков, только и мечтавший о том, когда магистр закончит вещать и оставит его в покое, насторожился.

— Лада Алексеевна сказала, что передает знание Анюте, а силу мне. Что это значит?

— То, что применение силы способен верно контролировать лишь мужчина благодаря особенностям своего сознания. Женщины, конечно, и слышать об этом не хотят, но вы-то знаете, что в большинстве им присущи импульсивность и отсутствие логики. Принятие женщинами решений зависит от интуиции, и, как это не прискорбно, подсознание превалирует над доводами разума. Я думаю, вам отведена роль… как бы это правильно выразить?… наставника… нет, регента, что ли, при царствующей, но не обремененной жизненным опытом особе. И еще, Игорь Алексеевич, понравится вам или нет, но род Матерей-хранительниц не должен прерваться на Анне Александровне.

— Она только об этом и мечтает, — пробормотал Корсаков.

— Торопиться, конечно, не следует, но…

— Я вас успокою: мы не торопимся.

— Ну, у меня просто камень с души свалился, — магистр скривил губы.

— А почему бы вам самим не заняться Атлантидой? Возможности у вас немалые, это я хорошо помню.

— Орден не занимается обитателями Нижнего мира, — терпеливо пояснил магистр, — не наша епархия. Устранять тех, кто прорвался в этот мир, кто ищет связи, кто «одержим бесами» Нижнего мира — это наша прерогатива. Мы даем им то, чего так алчут их хозяева, — магистр сбился на пафос, но похоже, он произносил формулу, принятую при основании своего ордена, — свет и пламя. Огонь аутодафе и ослепляющий солнечный свет.

— Ваш орден, случайно, не Игнатий Лойола основал? — спросил Корсаков.

— Он лишь подбросил веток в затухающий костер, — сухо ответил магистр.

— Сплошные метафоры… Ну, а что вы посоветуете мне по старой дружбе?

— Один мудрец сказал: совета обычно спрашивают, чтобы ему не следовать, но я все же пренебрегу этим предупреждением. Рекомендую вам оставаться нейтральным и не терять свободы выбора. Заключить сделку с Нижним миром, неважно с какой целью, великий соблазн, которого трудно избежать. Однако обратного пути не будет. Бесам служат, но еще никому не удавалось подчинить их своей воле. Не пытайтесь даже пробовать, несмотря на перешедшую к вам силу — вы еще не умеете ею управлять. Вы проиграете. И, как следствие, попадете под удар ордена.

— Может, мне перейти на службу к вам? — вкрадчиво спросил Корсаков.

— Не искушайте, Игорь Алексеевич. Вы не представляете, что значит вступить в наши незримые ряды. Железная дисциплина и гарантия рано или поздно погибнуть по приказу. Позвольте сделать вам комплимент: вы из тех, кто сам выбирает дорогу и врагов, так оставайтесь вольным в своих решениях. И все же, вы поселились в неспокойном районе…

— Об этом я, пожалуй, знаю больше вашего.

— Я не имею в виду криминал и прочее. Вы знаете, как раньше назывался район, прилегающий к нынешнему Арбату?

— М-м-м… так сразу и не вспомнить.

— Район назывался Чертолье. Вас этот топоним не наводит на размышления?.

— Я не настолько верующий человек, — пожал плечами Корсаков.

— Это ваши проблемы. А вот человек глубоко верующий озаботился тем, что ездит к иконе Пречистой Девы по дороге, в названии которой упоминается имя врага рода человеческого. Так указом царя Алексея Михайловича в середине семнадцатого века Большая Чертольская улица стала именоваться Пречистенской, а Чертольские Ворота — Пречистенскими. Еще раньше там было урочище с глубоким оврагом, по дну которого тек ручей Черторой, — магистр помолчал, выжидающе глядя на Корсакова. — Соотнесите это с тем, что я говорил вам раньше по поводу шахт, провалов в земной коре и так далее, и вы поймете, что район улицы Арбат для вас не самое спокойное место.

— Угу. Я вот сейчас все брошу и уеду куда подальше, — проворчал Корсаков.

— Ну, как знаете…

Открылась дверь квартиры Лады Алексеевны. Двое санитаров, ударяясь о косяк, вынесли накрытые простыней носилки. Следом, давая через плечо указания врачу «скорой помощи», выступал Александр Александрович. Капитан Симонихин замыкал шествие.

— Капитан, — Сань-Сань приостановился, пропустил вперед врача, — вы все поняли относительно завещания?

— Так точно, товарищ депутат! — проскрипел Симонихин. — Однако, должен заметить, что поскольку контактов гражданина Корсакова с Ладой Алексеевной Белозерской не зафиксировано, то…

— Так зафиксируйте! — повысил голос Александр Александрович, но тут же сбавил тембр, оглянувшись на квартиру. — Анна Александровна ничего знать не должна.

— Понятно, — нехотя выдавил Симонихин.

Санитары, не обращая внимания на Корсакова и магистра, проследовали вниз. Выпятив подбородок, глядя сквозь Игоря, прошел Сань-Сань. Капитан Симонихин оглядел лестницу, посмотрел наверх и пожал плечами.

— Просил же не отлучаться, — недоуменно проворчал он. — Неужели и впрямь нечисто?

— Однозначно нечисто, — рыкнул Александр Александрович.

Корсаков недоуменно посмотрел на магистра:

— Вы что, накрыли нас шапкой-невидимкой?

— Это не я, это вы, Игорь Алексеевич, — магистр указал на браслет на руке Корсакова. — Привыкайте к новым способностям.

— Интересные способности, — пробормотал Игорь, разглядывая браслет.

Камни слабо светились. Корсаков посмотрел вслед Александру Александровичу

— Ну, папа, ну, депутат… А ведь с какой радостью руку жал, когда узнал, что мы с Анютой будем жить вместе.

— Это не те проблемы, о которых стоит беспокоиться, — сказал магистр. — Главное, не оставляйте Анну Александровну в одиночестве. С этим позвольте откланяться.

— Вы заходите, если что, — иронически предложил Корсаков.

Магистр покрутил головой.

— Всенепременно воспользуюсь вашим любезным предложением, — в тон Игорю ответил он, исчезая в темноте подъезда.

Корсаков поднялся в квартиру, захлопнул дверь. В комнате, где умерла Лада Алексеевна, Анюты не было. Шторы были отдернуты, ветерок колыхал занавески. Запах трав выветрился. Услыхав, что в кухне бежит вода, Корсаков прошел туда. Анюта мыла чашки и чайник из саксонского сервиза. На Игоря она взглянула мельком. Корсаков присел на табурет.

— Ты знаешь, надо, наверное, плакать, реветь белугой, а я ничего не чувствую, — сказала Анюта тусклым голосом.

— Все произошло слишком быстро. А потом милиция, врачи, — Корсаков поднялся, подошел к ней и обнял за плечи.

— Может, я такой урод бесчувственный? — она замерла, глядя прямо перед собой.

Корсаков выключил воду, усадил девушку на табурет, вытер чашки и чайник и поставил в сушку. Присев перед Анютой на корточки, он взял ее за руки.

— Ты не бесчувственная, ты — нормальная. Это стресс, девочка моя.

— Я хочу, чтобы он прошел. Мне кажется, что я предаю бабушку. Может, я еще не поняла, что ее нет и никогда больше не будет?

— Так и есть, — подтвердил Корсаков. — Поехали домой.

— Поехали, — Анюта тяжело поднялась с табурета.

Они прошли по квартире, выключая свет. Перед изорванной картиной Анюта задержалась, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Она тебе говорила о своем завещании? — спросил Корсаков.

— Нет.

— Она оставила квартиру мне, но если хочешь, я откажусь.

— Это желание бабушки и так и будет.

— А отец? Если он окажется против?

— Пусть только попробует, — в голосе Анюты послышались новые нотки.

Она обернулась к Игорю, и тот поразился произошедшей в ней перемене: лицо девушки осунулось, она будто стала старше

— Я знаю, о чем он думает — жилплощадь, квадратные метры, квартира уплывает в чужие руки. Как был жлобом, так и остался. У него недвижимости по всей Европе…

— Ладно, ладно, — Корсаков закрыл окно и задернул шторы, — пойдем.

Анюта отдала ему ключи, он запер дверь квартиры, взял ее под руку, и они медленно пошли по лестнице. На площадке возле окна Анюта покачнулась, всхлипнула и, бросившись Игорю на грудь, разрыдалась. Он прижимал ее к себе, ощущая под ладонями вздрагивающие плечи.

— Ну, ну… ничего, все пройдет, — бормотал он, проклиная так некстати появившуюся косноязычность.

Подхватив девушку на руки, он понес ее вниз. Света на первом этаже почти не было, с трудом нашарив последнюю ступеньку, он толкнул ногой дверь подъезда. Двор был пуст, только красная машина Анюты одиноко стояла рядом с подъездом, да возле пристройки курил Ильдус. Корсаков кивком подозвал его, осторожно поставил Анюту на ноги, раскрыл ее сумочку и достал ключи от машины. Ильдус стоял рядом с трясущимися губами и бормотал что-то, мешая русские слова с татарскими. Корсаков открыл заднюю дверцу, отодвинул сирень и помог Анюте устроиться.

— Ильдус, я тебя попрошу, пригляди за квартирой, — попросил Корсаков, доставая деньги.

— Не надо денег, — дворник убрал руки за спину, словно опасаясь, что может взять предложенные купюры. — Все сделаю, дорогой товарищ, за всем пригляжу.

— Спасибо, — Корсаков пожал ему руку и сел за руль.

Выезжая через арку, он посмотрел назад. Ильдус стоял посреди двора, растерянный, словно потерявшая хозяина собака. Окна квартиры Лады Алексеевны казались слепыми, будто глаза мертвого человека.

Анюта, упав лицом в сирень, плакала навзрыд, Корсаков сжал зубы.

«Все пройдет, девочка, ты не одна, — подумал он. — Будем надеяться, что это последняя потеря, которую тебе пришлось пережить».

В зеркальце заднего вида он увидел, как Анюта приподнялась на сиденье. Подавшись вперед, она обхватила его шею руками и прижалась лицом к его щеке. Он почувствовал ее мокрую щеку, ощутил прерывистое дыхание. В ее волосах запутались белые и фиолетовые цветки сирени.

— Мы всегда будем вместе, девочка, и впереди у нас вечность, — сказал он.

Глава 6

День похорон Лады Алексеевны начался неприятно.

Накануне ночью Корсаков работал допоздна. Анюта уже третий сон видела, а он рисовал эскиз за эскизом, сидя под включенной люстрой в большой комнате. Карандашные наброски валялись по всему полу, сигареты исчезали с пугающей быстротой — свою «Яву» Игорь уже выкурил и теперь смолил Анютин «Vogue», нещадно изжевывая тонкие фильтры. Картина неизвестного художника, уничтоженная во время смерти Белозерской, не давала ему покоя. Не то чтобы он хотел полностью воссоздать ее, но запечатлеть, совместить виденное в своем кошмаре и основной сюжет картины стало для Игоря навязчивой идеей.

Фигуры и лица воинов противоборствующих сторон, чудовища, окружающие Черную Женщину, Хельгру, выходили легко, но как только он пытался нарисовать саму Повелительницу Войска Мертвых, начиналась чертовщина. Карандаш рвал бумагу, ломался грифель, лицо воительницы приобретало то черты Лады Алексеевны, то Анюты, а то и вовсе Ларисы Мавриной — бывшей натурщицы, зарабатывающей нынче на хлеб под именем целительницы и колдуньи госпожи Флоры. Единственным удачным был набросок, нарисованный на Арбате, когда Сашка-Акварель признал в женщине Хельгру.

Более того, теперь, как только Игорь пытался приступить к ее портрету, старый особняк отзывался на каждое движение карандаша скрипами и стонами, на которые Корсаков до поры старался не обращать внимания. Ему постоянно казалось, что кто-то стоит за спиной, водит карандашом вместе с ним и в последний момент вмешивается, не позволяя придать эскизу законченность. Корсаков скрипел зубами, кидал карандаши в стену, рвал листы и ругался вполголоса последними словами.

В конце концов, разбуженная Анюта вышла из спальни, после того, как он, решив выпить кофе, опрокинул чайник, и сказала, что с нее довольно. Если он, Корсаков, не угомонится, то пойдет рисовать в ванную. Игорь, скрепя сердце, собрал разбросанные эскизы, выбросил порванные и скомканные листы и пошел спать. Стоило ему закрыть глаза, как он ясно увидел перед собой облик женщины, которую тщетно пытался нарисовать. Он осторожно попытался подняться с постели, но Анюта поймала его за руку, уложила и легла головой на плечо.

— Все, милый мой! Хватит. Утром дорисуешь.

— Уже утро, — буркнул Корсаков, однако обнял ее и постарался заснуть.

Отпевание было назначено на одиннадцать тридцать в часовне Головинского кладбища. В девять нужно было забрать тело Белозерской из морга Боткинской больницы, где она когда-то работала медсестрой.

Не успел Корсаков, как ему показалось, заснуть, как запиликал мобильный телефон Анюты. Она соскользнула с постели и принялась искать вредный аппарат, шаря в сумочке и переворачивая одежду на стуле. Наконец, обнаружив его в тапочке под кроватью, ответила на вызов и, чтобы не будить Игоря, ушла в большую комнату. До Корсакова донеслось неясное бормотание, потом она повысила голос, спохватившись, заговорила шепотом, затем, выругавшись, что умела не хуже самого Игоря, вбежала в спальню и принялась лихорадочно одеваться.

— В чем дело? — недовольно спросил он.

— Папашка чудит. Хочет оркестр пригласить. Пусть, говорит, все знают, как Кручинский умеет хоронить родственников! Депутат я или не депутат? Я ему покажу депутата, я ему устрою оркестр.

— Только без рукоприкладства, — попросил Корсаков и накрылся с головой одеялом.

Одевшись, Анюта растолкала его.

— Я тебе оставляю мобильник, вот, на стуле. Позвоню в половине восьмого, чтобы не проспал.

— Ладно. Время сколько?

— Шесть.

— О черт!

Он провалился в забытье, и ему приснился Леня-Шест, с загипсованными кистями рук. Они сидели с Леней в павильоне «Каприз» в Архангельском. На паркетном полу восемнадцатого века стоял мангал. Экскурсовод, миленькая девушка, которой Леня строил глазки и о которой шептал Игорю, что вот, мол, у этой русской красавицы все настоящее: и грудь, и задница, и ресницы, жарила на мангале шашлык. Рядом с мангалом валялась голова пестрой дворняжки, из которой, как Игорь догадался, и жарился шашлык. Голова дышала, вывалив розовый язык, и умильно смотрела на Корсакова, видимо, надеясь получить порцию шашлыка. Леня, ссылаясь на забинтованные руки, заставлял Игоря поить его водкой и прикуривать сигареты. В очередной раз подмигнув девушке, помахивавшей над мангалом портретом князя Юсупова в золоченой раме, Леня заявил, что если Корсаков ему друг, то он будет должен помочь Лене раздеться. Затем Корсаков разденет экскурсовода и опишет свои ощущения, поскольку Леня, стараниями инквизиторов, лишен возможности чувствовать под пальцами горячее женское тело. Корсаков спросил, а как насчет самого акта? Может, Леня тоже уступит, а Корсаков опишет, не жалея красок. На это Шестоперов резонно возразил, что в гипсе у него только пальцы на руках, а это самое, ну, вот это вот, совсем даже не в гипсе и функционирует превосходно.

Мелодичный звон — видно, мангал был автоматизирован — возвестил о том, что шашлык готов. Корсаков влил Лене очередной стакан водки, принял от девушки шампур и уже собрался впиться в сочную собачатину, как вдруг сообразил, что мангал неисправен — он звонил и звонил, отвлекая от пиршества и перебивая аппетит. Корсаков встал и с удовольствием врезал по мангалу ногой, обутой в футбольную бутсу, заорал от боли и… проснулся.

На стуле исходил противным писком мобильник, подъем ноги болел нестерпимо — оказалось, Корсаков во сне со всей силы саданул по столбику, поддерживающему балдахин. Шипя от боли, Игорь схватил телефон.

— Да?

— Привет. Выспался? — голос у Анюты был холоден. Оно и понятно: не каждый день хоронишь любимую бабулю.

— Почти, — сказал Корсаков, растирая ушибленную ногу. — Что с оркестром?

— Ничего. Папашка уперся, как баран. Ну, ладно. Ему же хуже, — в голосе Анюты послышались мстительные нотки.

— Только без скандала, — попросил Игорь.

Приняв душ, он оделся, наскоро впихнул в себя бутерброд с сыром, выпил кружку кофе и поспешил к метро.

Дорогу к больнице ему подсказали у метро «Динамо», Анюта ждала возле центрального входа. Корсаков чмокнул ее в щеку, чего она вроде бы и не заметила. По территории больницы они быстро прошли к моргу. Александр Александрович развел здесь бурную деятельность — требовал, размахивая депутатским удостоверением, чтобы тело Лады Алексеевны отдали вне очереди. Анюта оставила Корсакова курить в стороне, подошла к отцу и что-то негромко сказала. Александр Александрович осекся, помрачнел и уселся в автобус с черной полосой на боку и надписью «Ритуальные услуги».

Родственников, кроме Анюты и ее отца, не было. Пришли соседи — Ильдус с женой. Дворник был в черном костюме, слегка вытертом на локтях, Наиля — в шелковом темно-синем тесноватом платье и кружевной черной накидке.

Анюта с Наилей пошли оформлять документы, Корсаков вышел за ворота — угнетающая атмосфера близости к смерти давила, как могильная плита. Ильдус присоединился к нему. Закурили. Дворник покачал головой:

— Ай, горе, ай, беда. Такая была бодрая, такая живая.

— Лучше так, сразу, чем лежать и мучиться, — хмуро возразил Корсаков. — Восемьдесят пять лет, все-таки возраст. Нам бы столько прожить.

— Правду говоришь, — кивнул Ильдус.

Через полчаса подошла их очередь. Играла тихая музыка, служительница морга говорила какие-то слова, но Игорь не слышал ее. Он смотрел на лицо Белозерской, почти не изменившееся после смерти: только углы рта слегка опустились, будто она сожалела о чем-то, что не успела в жизни.

Гроб погрузили в автобус, накрыли крышкой. Александр Александрович буркнул, что поедет вперед, на кладбище, проверит, все ли в порядке, и укатил в своем огромном джипе с водителем и охранником на переднем сиденье.

Анюта села рядом с Игорем возле гроба. Напротив вытирала глаза кончиком платка Наиля, вздыхал Ильдус. Корсаков взял Анюту за руку. Она посмотрела на него сухими, лихорадочно блестевшими глазами.

— Почему так? Когда человек жив, воспринимаешь это, как должное. Можешь не звонить ему неделями, навещать раз в год, хотя и знаешь, что он будет тебе безмерно рад. А как только он уходит, сразу становится пусто… — у нее задрожали губы, она помолчала, не давая выплеснуться слезам. — И остается только пенять себе, что ты такая черствая, сухая, бездушная скотина.

Корсаков обнял ее за плечи.

— Что поделаешь. Большинство людей такие. Помнишь поговорку: что имеем — не храним, потерявши — плачем. Сказано по другому поводу, но сейчас к месту. Ты успела увидеть Ладу Алексеевну перед смертью и получила от нее дар. Помнишь?

Анюта кивнула.

— Судя по всему, нам с тобой многое предстоит поменять в своей жизни и многое пересмотреть, — продолжал Корсаков. — Остается только надеяться, что если Лада Алексеевна все же видит тебя, то она не разочаруется в своем выборе.

— Она не разочаруется, хоть я и не знаю, что мне делать с ее даром, — Анюта шмыгнула носом. — Ты ведь поможешь мне?

— Конечно. Куда ж я денусь, — невесело пошутил Игорь.

Оставив слева здание Гидропроэкта, автобус свернул на Ленинградское шоссе. На съезде с моста перед метро «Войковская» пришлось постоять в пробке — возле кинотеатра «Варшава» шел то ли ремонт, то ли строительство очередной престижной высотки, и дорога сужалась до одного ряда. Водитель, нервно поглядывая на часы, сигналил, пока Корсаков не попросил его прекратить.

— Опоздаем на отпевание, — водитель постучал пальцем по циферблату часов.

— Не суетись, без нас не начнут, — успокоил его Игорь.

Въехали в ворота кладбища. Справа, возле конторы, с трубами наизготовку, замер духовой оркестр. По небу бежали серые облака, ветер шевелил искусственные цветы на венке. «От безутешного племянника», — прочитал Корсаков. Гроб с телом Белозерской вытащили из чрева автобуса и установили на каталку. Крышку сняли, Александр Александрович схватил ее и встал впереди процессии, четверо рабочих кладбища взялись за поручни каталки, поглядывая на него. Трубач оркестра, он же по совместительству дирижер, воздел руки, в ожидании сигнала. Корсаков увидел, как Анюта поджала губы. Глаза ее сузились. Александр Александрович величественно кивнул трубачу и мерным шагом двинулся вперед. Трубач, левой рукой прижимая к губам сверкавшую на солнце трубу, взмахнул правой.

Оркестр надул щеки…

Раздался какой-то мышиный писк, затем жалобное шипение, словно кто-то выпускал воздух из детского шарика. Корсаков увидел побагровевшие лица и выпученные от напряжения глаза музыкантов. Кто-то, вероятно от натуги, отчетливо пукнул. Рабочие возле каталки согнулись, закрывая лица руками. Позади коротко хихикнула Наиля и осеклась, получив локтем в бок от мужа. Музыканты ошалело переглядывались. Александр Александрович, не выпуская крышки гроба, кинулся к руководителю оркестра.

— Это что ж такое? Это за что я деньги платил?

— Так… это… — трубач, вылупив глаза, продувал мундштук, — сейчас все сделаем, как положено…

Похороны превращались в фарс. Корсаков взглянул на Анюту. Скривив рот в недоброй усмешке, она смотрела в сторону, сжимая перед грудью стиснутые кулачки.

— Это ты? Прекрати немедленно, — прошептал Корсаков.

Девушка посмотрела на него, вздохнула и, коротко кивнув, расслабилась.

Словно кто-то вынул затычки из труб — валторны, флейты, гобои взвыли дикими котами. Покрывая визг, рявкнула басом туба, протяжно и нелепо. Александр Александрович, негодующе оглядываясь на трубача, пошел вперед. Трубач снова взмахнул рукой. Сначала нестройно, словно ожидая подвоха, а потом все четче и профессиональнее, оркестр заиграл Шопена. «Две бессмертные мелодии: свадебный вальс Мендельсона и соната номер два Шопена, — подумал Корсаков. — Середина жизни и конец ее. Интересно, почему при рождении не принято встречать нового человека музыкой?»

До часовни было метров триста — она виднелась впереди, выглядывая куполом из-за берез и тополей. Звуки сонаты взмывали к небу и растворялись, подобно дыму едва тлеющего костра. Корсакову никак не удавалось отделаться от впечатления, что музыка звучит только непосредственно над маленькой процессией, а по сторонам, за оградами могил, полускрытых кустами и молодыми березами, царила тишина, как и подобает на кладбище.

Возле часовни оркестр умолк, постепенно заглушив звучание инструментов. Рабочие кладбища подняли гроб с каталки, внесли его в часовню и поставили на два табурета, головой к алтарю. Рядом стоял еще один гроб с телом сухонькой старушки — вероятно, чтобы не терять времени, решили отпевать двух покойниц разом. Возле гроба замерли с платочками в руках такие же старушонки, видно, подруги покойной, да маялся пьяненький мужичок с наполовину прогоревшей свечой в руках. Пожилой батюшка в тонких старомодных очках укоризненно посмотрел на Александра Александровича: что ж, мол, опаздываете? Тот размашисто перекрестился и кивнул ему — начинайте.

Батюшка вполголоса объяснил присутствующим, когда следует креститься, и начал отпевание. Под его скороговорку Корсаков чуть было не заснул, спохватываясь, когда священник возвышал голос на слове «аминь». Пахло ладаном и воском, печально смотрели с икон святые, огоньки свечей казались путеводными огнями, указывающими дорогу заблудившемуся путнику.

Прощались с Ладой Алексеевной быстро: крестились, склонялись, целовали в лоб. Батюшка искоса проследил, как Ильдус с Наилей поклонились покойной, приложились к ее мраморному лбу, не сотворив знамения. Уступая место Корсакову, Ильдус виновато шепнул, что не может перекреститься — мусульманин. Некоторая задержка вышла, когда надо было забивать крышку гроба, Александр Александрович почему-то стушевался, посмотрел на Корсакова, на Анюту. Игорь взял молоток. Гвозди пошли легко, удары молотка звучали глухо и отрывисто.

До могилы от часовни было недалеко. Оркестр следовал за маленькой процессией, приглушив звуки инструментов. За оградой, рядом со свежей ямой, на немного провалившейся могиле, стоял покосившийся деревянный крест с явно подновленной недавно табличкой. «Мария Сергеевна Белозерская», — прочитал Корсаков.

— Моя пра-прабабка, бабушка Лады Алексеевны, — шепотом пояснила Анюта, — умерла в сорок шестом.

Александр Александрович подошел к гробу.

— Сегодня мы прощаемся с нашей дорогой и любимой…

— Не может, чтобы без речей, — пробормотала Анюта.

— Ладно тебе, — сказал Корсаков, — готовился человек. Может, он от души говорит.

— …репрессий, но они не сломили ее. В то тяжелое время, когда вся страна…

Анюта, закусив губу, опустила голову, Игорь положил ей руку на плечо, успокаивая. Ильдус кивал каждой фразе, одобрительно шевеля губами, Наиля даже приоткрыла рот — видно, впервые слышала, чтобы так складно и долго говорили над разверстой могилой.

— …в наше время, когда демократия победно шествует по многострадальной России…

Чей— то пристальный взгляд заставил Корсакова оглянуться. За спинами рабочих, равнодушно куривших в стороне, стоял, облокотившись на ограду, старик в потрепанном плаще. Порыв ветра взбил его седые волосы, он поправил их нервным движением, показавшимся Игорю знакомым. Увидев, что его заметили, старик чуть заметно кивнул Корсакову и двинулся к выходу с кладбища.

— …земля пухом. Вечная память о ней сохранится в наших безутешных сердцах, — Александр Александрович вытер лоб платком и огляделся, будто ожидая аплодисментов.

— Прощайтесь, — хмуро сказал бригадир рабочих.

Попрощались. Рабочие мягко опустили гроб, вытянули веревки, взялись за лопаты.

Горсти сухой земли полетели вниз, с шорохом рассыпаясь по обитому черно-красной материей гробу. Рабочие вонзили лопаты в землю, Анюта, закрыв глаза, пошатнулась. Игорь поддержал ее под руку.

В холмик воткнули деревянный стандартный крест, повесили на него венок. Александр Александрович деловито переговорил с бригадиром, отсчитал деньги, повернулся к дочери.

— Я заказал памятник. Мраморный, черный. Могила осядет — через месяц поставим, — он взглянул на часы. — О-о-о, мне надо в Думу. Давайте так: вы езжайте на поминки, а я часа через два подъеду.

В окружении пытавшихся что-то объяснить музыкантов он направился к выходу с кладбища, Ильдус с Наилей, поглядывая на Анюту, топтались возле могилы. Корсаков прикрыл калитку в ограде.

— Пойдем?

— Пойдем, — кивнула девушка, не отрывая взгляда от могилы.

Наиля подошла, зашептала что-то ей на ухо, потянула к выходу. Уже возле ворот кладбища Анюта заплакала. Долго сдерживаемые слезы, словно прорвав преграду, потекли по ее лицу. Она закрыла лицо ладонями, зарыдала в голос. Наиля поддерживала ее, подбадривая, шепча принятые в таких случаях пустые и ненужные слова. Корсаков огляделся. Почти возле конторы кладбища, возле могилы за черной металлической оградой, стояла группа мужчин и женщин примерно одного возраста. Он бросился к ним.

— Простите, можно у вас воды попросить?

Высокий мужчина молча наполнил пластиковый стаканчик «фантой». Поблагодарив, Корсаков вернулся к Анюте. Давясь и захлебываясь, она отпила несколько глотков, вздохнула. Наиля вытерла ей глаза платком. Игорь допил газировку, вернул стаканчик.

— Может, водки? — предложил полноватый мужчина с румяным лицом.

— Нет, спасибо. Поминаете? — спросил Корсаков из вежливости.

— Одноклассник наш, — кивнул еще один мужчина с заметной сединой на висках, — несколько лет назад разбился на Ярославке.

— Вот, собираемся, когда можем, поминаем Володю, — добавила высокая блондинка.

Корсаков посмотрел на мраморное надгробие. Среди пожилых лиц увидел фотографию молодого человека с интеллигентными тонкими чертами лица. Судя по дате молодой человек погиб больше десяти лет назад. «Интересно, меня будут столько помнить?» — подумал Корсаков. Лица мужчин и женщин были спокойны — видимо, они приходили сюда не в первый раз.

— Всего доброго, — попрощался Игорь и поспешил к автобусу.

Уже когда выехали на Ленинградку, он внезапно подумал про старика, пристально смотревшего на него на кладбище. Возвращаться было уже поздно, но почти всю дорогу он мучительно пытался вспомнить, почему старик показался ему знакомым.

Поминки справляли в квартире Лады Алексеевны. Наиля вместе с женой участкового накрыли на стол. Пришли соседи по подъезду — пожилые люди. Правда, из тех, кто жил здесь, когда арестовывали Белозерскую в сорок первом году, не осталось никого. Анюта помогала на кухне, следила за тем, чтобы рюмки и тарелки у гостей не пустовали. Корсаков посидел для приличия и вышел на лестничную клетку — сколько себя помнил, не мог он ни есть на поминках, ни пить. Водка казалась мерзкой, а еда просто не лезла в глотку.

Он закурил. Из-за приоткрытой двери доносились все более громкие голоса: участковый рассказывал, наверное, в десятый раз, как Лада Алексеевна вылечила ему спину; Ильдус спорил с его женой, что шашлык из свинины ни за что не сравнится с шашлыком из баранины. Игорь спустился по лестнице и вышел во двор. Возле подъезда стояла красная машина Анюты. Корсаков присел на скамейку.

Из подъезда выскочил сын Ильдуса и метнулся к пристройке, в которой они жили. Выскочив через минуту, он пробежал мимо Игоря, неся в руке витые шампуры.

— Никак шашлык собрались делать? — спросил Игорь.

— Не-а, — помотал головой мальчишка, — отец просто похвалиться хочет. Ему шампуры еще от деда достались

Шампуры и впрямь были на загляденье — длинные, блестящие, с деревянными ручками и даже небольшими гардами, как у рапир. Пацан клацнул шампурами друг о друга и умчался в подъезд, а Корсаков внезапно замер с сигаретой, поднесенной к губам. Он вспомнил, почему старик на кладбище показался ему знакомым. И этот жест, которым он откинул с лица седые волосы… Он всегда носил длинные волосы, а чтобы не мешали, схватывал их на затылке резинкой. Это было задолго до того, как «хвосты» на темечке вошли в моду. «Нападай с терции, батман, выпад, отход, защита… ногами работай, у тебя ноги или макаронины из задницы растут?» — вспомнил Корсаков. Да, что жизнь с людьми делает!… Неудивительно, что он не узнал своего старого тренера — пятнадцать лет прошло, как Игорь ушел из секции фехтования в ЦСКА. Надоели тренировки, режим, появился интерес к девчонкам, захотелось свободы. Тренер приходил несколько раз к родителям Игоря, просил уговорить его, чтобы не бросал занятия, да куда там… И вот неожиданная встреча. Да-а, постарел Георгий Борисович. Что же он хотел от Корсакова? Или просто случайно встретил, узнал и захотел поговорить, вспомнить старое? «Надо бы как-нибудь зайти в ЦСКА, спросить, не знают ли его адрес», — подумал Корсаков.

Через арку во двор, в сопровождении охранника, вошел Александр Александрович. Увидев Корсакова, он решительно направился к нему, брезгливо проверил пальцем чистоту скамейки и присел рядом. Игорь немного отодвинулся — от Сань-Саня нестерпимо несло приторным лосьоном и коньячным перегаром. Александр Александрович вынул из нагрудного кармана толстенькую сигару, не спеша очистил ее от целлофана, напомнив Корсакову мартышку в зоопарке — так же она очищала банан, — сунул сигару в рот и вопросительно уставился на Игоря. Видимо, в ожидании, когда ему поднесут огонь. Корсаков сладко затянулся и выпустил дым в небо. Александр Александрович раздраженно кашлянул. Охранник торопливо чиркнул зажигалкой.

— Друг мой, — всасывая воздух, как исправный пылесос, невнятно сказал Александр Александрович, — вам не кажется, что вы обнаглели?

Корсаков мечтательно улыбнулся.

— Я не знаю, каким образом вы охмурили старушку, что она отписала вам свою квартиру, но скажу прямо: этот кусок вам не по зубам.

— Вы полагаете? — небрежно спросил Корсаков. Ему захотелось немного сбить спесь с этого народного избранника.

— Я уверен! Вам удалось влюбить в себя мою дочь, невинное дитя, еще не познавшее всей грязи жизни, но со мной у вас этот номер не пройдет!

— Следовало подождать, пока она познает грязь жизни под вашим руководством? А насчет того, что влюбить вас в себя мне не удастся, так Боже упаси. Я, знаете ли, не отношусь к сексуальным меньшинствам. К тому же вы совершенно не в моем вкусе, папа. Вы позволите мне так вас называть? Как будущего тестя.

Александр Александрович побагровел и, яростно укусив сигару, вскочил с места.

— Этому не бывать никогда! — рявкнул он, плюясь крошками табака. — Слышишь, ты, мазилка хренов?

— Чему не бывать? — осведомился Корсаков. — Нашей взаимной любви? Нисколько не сомневаюсь.

Гневно пыхая сигарой, Александр Александрович устремился в подъезд, на ходу бросив охраннику:

— Разберись тут. Только аккуратно.

Расстегнув пиджак, тот шагнул к Игорю:

— Ну-ка, встань, мужик.

Корсаков выплюнул окурок и взглянул на охранника. Выпятив челюсть, парень смотрел на него сверху вниз, явно собираясь ударить, как только Корсаков поднимется на ноги. Что-то знакомое было в лице охранника. Игорь порылся в памяти. Ну да, еще весной, когда Сань-Сань пришел разбираться, кто из художников «похитил» его дочь, этот мордоворот получил от Корсакова по яйцам. Потом, правда, Игорю здорово досталось, но это уже к делу не относится. Сейчас этот бугай мечтал расквитаться. Сань-Сань сказал «аккуратно», значит в лицо бить не будет. Словно подтверждая выводы Корсакова, парень ухмыльнулся.

— Не ссы, мужик. Разок приложу, полежишь минут пять и как живой будешь. Даже зубы вставлять не придется.

Корсаков поднялся со скамейки. Он знал, что будет делать охранник. Непонятно почему, но он был уверен, что справится с этим накачанным, пережравшим анаболиков дебилом. Парень без замаха коротко ударил снизу. Игорь поймал его кулак в ладонь, шагнул вперед и с разворотом корпуса врезал локтем в подбородок. Лязгнули зубы, глаза охранника закатились. Обмякнув, он повалился на землю, стукнувшись головой о бампер «daewoo». Заверещала сигнализация. Корсаков, выругавшись, посмотрел наверх, на раскрытые окна квартиры Белозерской.

— Что случилось? — Анюта по пояс высунулась из окна.

— Да вот, решили проверить, не подложили чего враги, пока нас не было, — Корсаков указал на валявшегося под машиной охранника.

— А-а-а… Поднимайся, — Анюта махнула рукой, — сейчас чай будем пить.

Игорь поднялся в квартиру. Гости уже кучковались по интересам, но больше всего их сгрудилось вокруг Александра Александровича, рассказывавшего, как он радеет за народ на Думских слушаниях. На столе разместился огромный торт, чашки памятного Игорю саксонского фарфора, хрустальная сахарница. Перед пустым стулом во главе стола, на пустой тарелке, стояла стопка водки, накрытая куском черного хлеба.

— Тебе чаю, кофе? — спросила Анюта.

— Кофе, — попросил Корсаков.

Вскоре после чая гости стали постепенно расходиться. Анюта хотела остаться, помочь навести порядок, но Наиля выпроводила ее, сказав, что все уберет сама.

Очухавшийся охранник бродил по двору, потирая подбородок. На Корсакова он демонстративно не обращал внимания. Александр Александрович, коротко переговорив с ним, зло покосился на Игоря.

— Ну, — Сань-Сань картинно обнял дочь и сказал со слезой в голосе: — вот мы и остались одни, доченька.

— Папа, я тебя прошу, свои артистические таланты проверяй на избирателях. Ты в бабушке ценил только ее способность предостерегать тебя от ошибок в бизнесе.

— Что ты такое говоришь, доченька? — покачал головой Александр Александрович, промокая платком сухие глаза. — Бабушка Лада была для меня все равно что…

— …бесплатный консультант по финансовым вопросам, — закончила за него Анюта. — Ладно, мы поехали.

— Ты звони, не пропадай. На девять дней обязательно надо собраться. Ну, Игорь Алексеевич, — Сань-Сань протянул Корсакову руку, — рад был повидаться. Жаль, что при таких печальных обстоятельствах, но что поделаешь. Вы уж езжайте осторожней.

— Может нам вообще пешком пойти, — проворчала Анюта, усаживаясь в машину.

— Будьте спокойны, Александр Александрович, — Корсаков, сдерживая улыбку, пожал протянутую руку, — мы поедем медленно и печально.

По Краснопролетарской Анюта выехала на Садовое кольцо, прибавила газу, встраиваясь в поток машин. День незаметно подошел к концу. На город падали синие сумерки. Анюта включила габаритные огни. Корсаков приоткрыл окно, подставил лицо встречному ветру.

— Ты знаешь, я сегодня на кладбище видел своего старого тренера, — сказал он.

— По литрболу?

— Слушай, твои шутки меня иногда просто бесят.

— Ладно, извини, — Анюта, перегнувшись, быстро чмокнула его в щеку. — А чем ты занимался?

— Фехтованием. Там, когда Сань-Сань возле могилы речь толкал, мне показалось, что на меня кто-то смотрит. Я и не узнал его, только вот недавно вспомнил: Георгий Борисович, тренер мой. Совсем стариком выглядит, а ведь лет ему не так много. Пожалуй, даже шестидесяти нет. По-моему, он хотел поговорить — мы сто лет не виделись.

— Ну и дал бы адрес или мой номер телефона.

— Забыл совсем. Надо будет съездить в ЦСКА. Хороший мужик был. Очень сильный фехтовальщик. Только поддать любил.

— Может, он на бутылку попросить хотел? — усмехнулась Анюта.

— Может, — нехотя согласился Корсаков, — вид у него был неважный.

Оставив машину под окном, они поднялись по лестнице. Анюта плюхнулась в кресло.

— Устала я, даже не знаю с чего, — сказала она.

— Это нервы, — Игорь присел на подлокотник, погладил ее по голове. — Давай запрем двери, чтобы никто не вломился, зажжем свечи и посидим просто в тишине.

— Давай. Только в тишине я не хочу. Поставь что-нибудь такое, спокойное.

Корсаков запер дверь, включил тихую музыку, расставил стаканы и обрезанные бутылки со свечами и погасил свет. Потом придвинул стол к креслу, в котором сидела Анюта, достал бутылку сухого и тонкие высокие бокалы. Они сидели молча, пили холодное терпкое вино и слушали музыку. Потом Анюта стала рассказывать о том, как Лада Алексеевна Белозерская впервые появилась в ее жизни. Как отец, почувствовав, что теряет на дочь влияние, пытался запретить ей встречаться с бабушкой. Только недавно она узнала, что Лада Алексеевна пригрозила ему, причем испугала настолько, что с тех пор Александр Александрович сам отвозил дочь к ней на выходные. Позже, когда Анюта подросла, она приезжала к Ладе Алексеевне сама. Каким-то образом она чувствовала, что ее присутствие необходимо. В первый раз, когда Анюта присутствовала при обострении «болезни» бабки Лады, она здорово испугалась. Лада Алексеевна задернула шторы, посадила ее в угол на стул, а сама встала посреди комнаты с закрытыми глазами. Она говорила незнакомым голосом на неведомом языке, по комнате летали книги, кружился, будто в хороводе, фарфоровый сервиз, шкаф, точно живой, елозил по полу, словно собирался выйти прогуляться по двору. В довершении всего комната заполнилась призраками людей: там были старик с короткой бородкой в пенсне, сморщенная бабка в ватнике, то ли оленевод, то ли охотник в меховой одежде, пожилой капитан в тельняшке с трубкой в зубах. Дольше всех оставался молодой офицер в шинели, туго перепоясанной ремнем, и фуражке с синим околышем. Он как будто не хотел уходить, но постепенно словно растворялся в воздухе. И тогда Лада Алексеевна, шатаясь от усталости, добиралась до кровати. Анюта отпаивала ее чаем, заваренным из трав. Белозерская говорила, что она сбрасывает лишнюю энергию. Тогда Анюта ее не понимала, все стало ясно лишь теперь, когда бабушка посвятила ее и Игоря в тайну, которую хранила почти всю жизнь.

Свечи догорали. Голос девушки становился все тише. Корсаков решительно поднял ее из кресла и уложил в постель. Анюта заснула сразу, как только голова коснулась подушки, а он еще долго сидел в темноте при мерцающем свете свечей, курил и думал, на что же Белозерская обрекла свою внучку, а заодно и его.

Глава 7

К двум часам ночи луна зависла над крышами, как попавший в штиль воздушный шар. Тени стали короче, но сгустились, будто кто-то растворил в ночном воздухе чернила. Ровно в два часа на всей Пречистенке и в прилегающих переулках внезапно погасли уличные фонари, и теперь только луна освещала мостовую и крыши бывших купеческих особняков, перестроенных под офисы и магазины. Лишь в нескольких домах успевшие приватизировать квартиры жители еще кое-как отбивались от настойчивых просьб московского правительства и частных коммерсантов переселиться в «прекрасные современные дома» в Бутове, Конькове или Переделкине. Реклама, обычно озарявшая московские ночи радужными сполохами, тоже погасла. Но вот уж о чем никто жалеть бы не стал, так это о потухшем разноцветье рекламных щитов, навязчиво призывающих купить ненужные вещи или посетить престижные казино.

Наступал самый темный час ночи, когда до утренней зари еще далеко, а вечерняя уже растворилась без остатка, погасла, загнанная под землю ночным светилом.

С Гоголевского бульвара на Пречистенку вывернуло, скрипя шинами, такси с желтой рекламой на крыше. Гоня перед собой рассекающие ночь столбы света, оно пронеслось пустынной улицей в направлении Зубовской площади. Темные окна домов на мгновение ловили свет фар, отражая его на мостовую, посылая в небо, где свет и растворялся, слишком слабый, чтобы развеять ночную мглу.

Фары на мгновение осветили привалившуюся к стене дома фигуру загулявшего прохожего. С трудом оторвавшись от стенки, тот побрел дальше, пустив вслед такси затейливое ругательство. Словно бедуин, увидевший впереди оазис, прохожий устремился к освещенному Гоголевскому бульвару, по которому изредка проносились автомобили. Он уже различал впереди оранжевую букву "М" над входом в метро на станции «Кропоткинская», когда его занесло в сторону. Нога сорвалась с бордюра, отделяющего тротуар от проезжей части, и прохожий завалился на мостовую, попав пальцами в сливную решетку. Теперь те ругательства, которыми он проводил ослепившее его такси, казались просто детской считалочкой, по сравнению с теми, что сорвались с его губ сейчас.

Внезапно он замолчал, отпрянул от слива, и попытался подняться на ноги. Сквозь решетку выбился клуб пара. Осев на асфальт, он растекся по мостовой, закрутился, прибавляясь в объеме, поднялся вертикально, принимая нелепые очертания сгорбившейся человеческой фигуры. Пьяный отполз подальше и прикрыл один глаз, надеясь, что наваждение исчезнет. На его глазах фигура выпрямилась, потеряла прозрачность и налилась плотью, как обретающая форму глина под пальцами скульптора. Громко икнув, пьяный огляделся в поисках того, кто смог бы подтвердить, что все происходит наяву, но улица была пуста. Вернее, почти пуста — из щелей канализационных люков, из подвальных окон вырывались обретающие плоть клубы пара или дыма. Луна короткие мгновения просвечивала сквозь них, затем ее свет вязнул, словно в замутившейся воде, и вот уже Пречистенская улица, бывшая Большая Чертольская, заполнилась облаченными в тусклые латы фигурами.

Пьяный подхватился с асфальта, пробежал несколько шагов, быстро перебирая заплетающимися ногами, но далеко уйти ему не позволили. Один из латников преградил прохожему дорогу, схватил за горло и приблизил его лицо к своему. Пьяный задергался, пытаясь закричать, — к нему склонилась морщинистая морда с глубокими провалами глаз, расплюснутым носом и безгубым клыкастым ртом. Монстр тряхнул свою жертву, хрустнули шейные позвонки, и безвольное тело, дернувшись в короткой агонии, осело на мостовую.

Возникшая на крыше трехэтажного особняка темная фигура в плаще и кожаных доспехах заслонила на миг луну, взмахнула руками и спорхнула вниз, как сорвавшаяся с насеста летучая мышь. Плащ за спиной затрепетал черными крыльями. Мягко приземлившись, человек выпрямился, осматривая собиравшихся возле него латников. Указав на лежащий ничком труп, он сделал резкий жест. Двое подхватили тело и быстро сбросили в канализационный люк. Глухо звякнула крышка, ложась в пазы. Человек в плаще поднял руку, призывая к вниманию. Из Чертольского переулка вышла пара — женщина, держа своего спутника под руку, отрывисто цокала каблучками, стараясь быстрее выйти к освещенному бульвару. Пара прошла в нескольких шагах от человека в плаще, явно не увидев ни его, ни группирующихся вокруг предводителя монстров.

По знаку человека в плаще группа построилась походной колонной и втянулась в переулок, направляясь к Арбату. Несколько арбалетчиков с натянутыми тетивами скользили впереди колонны, настороженно осматривая крыши домов и темные подворотни. По ярко освещенному Гагаринскому переулку они направились к Староконюшенному. Свет уличных фонарей пронизывал насквозь угловатые от брони тела, создавая впечатление, что в переулке возникло дрожащее марево. Незамеченными они пересекли Сивцев Вражек и рассыпались между спящих домов, постепенно сужая полукольцо, в центре которого находился старый двухэтажный особняк, принадлежавший два века назад князю Козловскому, а ныне купленный Александром Александровичем Кручинским.

Предводитель поднял руку, останавливая движение — что-то враждебное почудилось ему в окружающей тишине. Он медленно повел головой. Луна осветила его лицо с резкими, словно прорезанными скальпелем чертами.

Что-то коротко прозвенело в тишине, и толстый арбалетный болт вонзился в грудь закованного в латы монстра, стоявшего рядом с предводителем. Латник зашипел, закидывая голову, оскалился. Из раны выбился черный дым, повалил гуще. Оплывая, будто свеча от нестерпимого жара, монстр осел на мостовую. Тусклый огонь побежал по кожаным латам, и через мгновение на месте падения осталась кучка пепла. Легкий порыв ветра развеял ее, оставив на асфальте темное пятно.

Снова звон тетивы разорвал безмолвие. Предводитель повел рукой. Жест был неспешный, даже ленивый. Словно из окружающего мрака человек вынул арбалетный болт, направленный ему в грудь. Жалом скорпиона блеснул серебряный наконечник. Предводитель отломил его. Серебро задымилось, зашипело в пальцах. Он скатал наконечник в шар, дрожащий, как ртутная капля, и небрежно взмахнул рукой, бросив шар в палисадник возле дома. Серебро вспыхнуло, рассыпалось фейерверком, вырывая из темноты палисадники, дома, отгоняя ночь к звездам. Призрачный ртутный свет залил переулок, выделяя особняк князя Козловского и оставляя в тени соседние дома. Перед фасадом здания, в прилегающих подворотнях и на крыше стали видны замершие фигуры в коротких кожаных куртках.

Человек в плаще указал латникам на противника, посылая их в бой. Воздух наполнился свистом. Монстры бросились вперед, поднимая оружие, им навстречу заскользили темные фигуры с поблескивающими в руках мечами. Арбалетчики встретили латников тучей болтов. Противники сошлись лицом к лицу, ночь наполнилась звоном оружия, криками сражающихся. Шум битвы был едва слышен, словно враги бились за толстым стеклом, гасящим звуки ударов, хрипы умирающих, звон сталкивающихся клинков. Группа монстров рванулась вверх по стене особняка, цепляясь за водосточные трубы, а то и просто скользя по вертикальной стене. То один, то другой получал болт от свесившихся с крыши арбалетчиков и падал на асфальт, сгорая в стремительном пламени. Внизу противники смешались в круговерти боя: меч встречал меч; топор погружался в тело, увязая в рассеченной плоти; взмывали палицы, чтобы обрушиться на голову врага. Павшие монстры оседали пеплом, взбитым движением ног в плотную пелену. Тела их противников устилали землю, мешая сражающимся.

Столб света, возникший, казалось, ниоткуда, разбросал противников, словно ворвавшийся в гущу пехоты тяжелый танк. Мужчина в длинном плаще не спеша двинулся к предводителю латников, сопровождаемый лучом, словно шел по арене цирка. Враги расступались, давая ему дорогу и будто забыв друг о друге.

Человек в плаще шагнул ему навстречу.

— Я — Горланг, вождь страны атлантов. Кто заступил нам дорогу?

Магистр криво усмехнулся, разглядывая его.

— Ты — то, что возомнил о себе, а твой облик — то, что я согласился видеть. На самом деле ты — мыслящая жаба из сырой норы в протухшем болоте. Или крыса, по недосмотру Вселенной наделенная интеллектом.

— Я — то, что я есть, инквизитор, — Горланг вскинул голову, надменно глядя на магистра. — И хочу им остаться. И останусь, устраивает тебя это или нет.

— Если Хельгра не уничтожит вас всех, — магистр оскалился в недоброй улыбке. — Не так уж и долго осталось ждать.

— А что она будет делать с мертвяками? Если бы она хотела, то уничтожила нас давным-давно, но нет, она растянула битву на шесть десятилетий. Она наслаждается своей местью, как гурман впервые попробованным блюдом. Наш мир разделился, и теперь на ее стороне не только мертвяки. Нет конца битве, и потому я пришел за помощью. Мы, изначальные, всегда соблюдали договор. Отдельные просачивания в ваш мир и путешествия по нашему миру духов ваших шаманов и колдунов не в счет. Всегда найдутся отщепенцы, не признающие договоров. И вы, и мы караем отступников. Мертвяки и ее последователи ничего не знают о договоренности или не хотят знать. Они — варвары, не знающие закона, и даже не подозревают, что существуют Врата. Хельгра не посвятила их. Они пройдут сквозь Врата, даже не заметив, стоит ей ослабить контроль, и тогда вы…

— А чем они хуже вас, всегда мечтавших взломать Врата?

— А чем лучше ваши сказки о втором пришествии и загробной жизни? Врата для нас — легенда, дарующая силы выжить в подземелье. Ты даже не представляешь, инквизитор, каково жить, когда в тебе пробуждается память о Времени без Великого льда. Ваши детские сны о лете, о тополином пухе, теплой реке и поющих птицах — это наши кошмары. Они стали кошмарами, когда сотни поколений минуло, но легенда осталась легендой.

— А ваш мир — гниение и разложение, тухлая вода, капающая со сводов, монстры, чавкающие тухлятиной, — наши кошмары. Я здесь, чтобы они не стали явью, — магистр скрестил руки на груди, свысока глядя на собеседника.

— Черное не может существовать без белого, ваш мир — без нашего. Так было всегда, но все изменится, если гросты победят. Отзови Хельгру, инквизитор.

— Она не дворовая собака, чтобы слушаться кого бы то ни было. Я не властен над нею.

— Тогда пропусти Бальгарда через Врата.

— А я его не держу. Он сам выберет дорогу, время и сторону, на которой выступит. Не боишься, что это будет сторона Хельгры и гростов?

— Любая определенность предпочтительнее неизвестности. Если меч предков он получит от нас, то будет на нашей стороне.

— Меч еще нужно найти. Как я понимаю, у тебя его нет.

— У тебя тоже, — криво усмехнулся Горланг. — Найти его — вопрос времени. И как только меч будет найден, Бальгард в этом мире не задержится.

— Мне без разницы, получит Бальгард меч от тебя или от Хельгры. Я — наблюдатель, арбитр.

— Удобная позиция.

— Нейтральная, — уточнил магистр. — Смотри, я предупредил, — он отошел в сторону, дал знак своим людям, и те отступили, подбирая павших и растворяясь в подворотнях и переулках.

Горланг почти неслышной командой созвал латников. Они встали за его спиной, безучастные, словно каменные статуи. Магистр взглянул на них:

— Вы тоже не чураетесь использовать нелюдей.

— Слишком немного осталось изначальных, чтобы уничтожать их в бессмысленных схватках, — пожал плечами Горланг. — Бальгард спустится в наш мир, следуя за своей возлюбленной. Он победит гростов и научит мой народ бессмертию. Так гласит легенда, и так будет. Не смей мне мешать, инквизитор, иначе я разверну полки и брошу их на штурм Врат. И тогда на наших плечах в твой мир ворвутся орды гростов. Я ненавижу твой мир, созданный отступниками, но не желаю ему такого кошмара. Земля после нашествия мертвяков станет пустыней, и места на ней не будет ни вам, ни нам, — Горланг склонил голову, снимая с шеи цепь. — Это пропуск для Бальгарда в мой мир.

Драконы, свившиеся на медальоне, висевшем на цепи, являли подобие свастики. Горланг раскрутил цепь, как пращу. Засвистел рассекаемый воздух. Цепь сорвалась с его руки и устремилась в открытое окно особняка. Магистр взмахнул рукой, и медальон замер в воздухе. Покачиваясь, словно маятник, он висел между магистром и Горлангом, а над ним сцепились их взгляды: один, полный ненависти, другой — изучающий и задумчивый. Время замерло. Летели минуты, воздух, казалось, звенел струной от напряжения схватки, а глаза противников все также продолжали безмолвный поединок. С Арбата в переулок свернула группа молодых людей в кожаных куртках с заклепками. На ходу они пили пиво, кто-то бренчал на гитаре. Группа проследовала мимо, не замечая ни замерших латников, ни стоявших друг напротив друга Горланга и магистра.

Наконец магистру надоела дуэль взглядов. Он опустил руку, и медальон, продолжив полет, сверкнул в последний раз под лучом луны и скрылся в окне на втором этаже особняка.

— Чтобы войти в ваш мир, этой безделушки мало, — сказал магистр, повернулся спиной к Горлангу и удалился в сторону Пречистенки.

* * *

Ветер чуть шевелил занавески на окне, трепетало пламя свечей в расставленных на полу стаканах. Некоторые свечи уже прогорели и осели на дне застывшими лужицами с черным, будто вмерзшим в воск червячком фитиля.

Анюта под утро стянула одеяло с Корсакова и завернулась в него, оставив снаружи только нос. Замерзнув, Игорь пошарил по кровати, похлопал себя по плечу. Кожа покрылась мурашками. Он приоткрыл глаза. В комнату сочился рассвет. Передернувшись, Игорь встал и пошлепал в туалет, обхватив себя за плечи. Глотнув воды из чайника на обратном пути, он подошел к постели. Что-то звякнуло под ногой. Игорь присел на корточки, подцепил пальцами цепочку и поднял отливающий золотом медальон, пытаясь разглядеть его в неверном утреннем свете.

Блики свечей, отразившись от чешуйчатых драконов, заиграли изменчивым золотым блеском. Пытаясь сообразить, что это такое, Корсаков поморгал глазами, потом отнес и повесил медальон на мольберт, стоявший возле окна. Вчера, наконец, поставили стеклопакеты, но вечер был душным и, ложась в постель, они открыли окна настежь. Передернувшись от легкого озноба, Игорь прикрыл одну створку и поспешил обратно к постели. Перекатив Анюту набок, он освободил себе кусок одеяла и нырнул под него, ощущая тепло девичьего тела.

* * *

Ему удалось по памяти восстановить пейзаж с утраченной картины, но он не хотел повторять сюжет. По его замыслу битва окончилась победой последователей черноволосой воительницы, и теперь Корсаков хотел изобразить на полотне последствия победы. Именно последствия, потому что женщине предстояло выбрать из победителей наиболее достойного, чтобы разделить с ним ложе на одну ночь. С рассветом ложе превратится в склеп для воина, но никого из бойцов это не страшит. Они стоят перед повелительницей, с надеждой ловя взгляд ее черных глаз, скользящих по лицам и покрытым кровью врагов телам и ждут ее решения.

Игорь поскреб подбородок. Что-то уж очень много он захотел отобразить в одном полотне. Задача, как минимум, на триптих. Ладно, станем известными, маститыми и будем рисовать картины размером три метра на пятнадцать, и уж туда-то влезет все, что пожелаешь. Ученики, высунув языки от усердия, будут ползать по холсту, а мы, Игорь Алексеевич Корсаков, коснемся раз-другой в нужном месте, поставим подпись и со скромной улыбкой будем внимать дифирамбам! Эх, и заживем…

Анюта заворочалась на постели, что-то пробормотала. Заскрипели пружины израненной ночными скачками кровати, прошлепали по полу босые ноги, и девушка, прижавшись грудью к его спине, положила голову ему на плечо.

— Доброе утро!

— Утро доброе, — пропел Корсаков и скосил на нее глаза. — Выспалась?

— Не пойму, — Анюта зевнула. — Что-то нехорошее снилось, а что — не помню. Но кончилось хорошо.

— Догадываюсь, — пробормотал Игорь. — Они полюбили друг друга вечером, ночью, затем утром, как проснулись, и днем неоднократно.

— У-у-у… ты умный! А как догадался?

— А у тебя все сны так заканчиваются. Типичные видения нимфоманки.

— Зануда, — она куснула его за плечо. — О-о-о, какая штука…

— Ему требуется отдых по крайней мере до вечера…

— Пошляк! Я не про него. Вот, это что? — Анюта протянула руку и сняла медальон, висевший на мольберте.

Корсаков внезапно почувствовал укол то ли ревности, то ли страха. Ему вдруг показалось, что драконы, выбитые на металле, сейчас вцепятся в девушку острыми, как иголки, зубами.

— Не трогай! — воскликнул он. — Это мое!

Цепь змейкой проскользнула между пальцев девушки, медальон взвился в воздух, подлетел к Игорю. Цепочка расправилась, как петля аркана, над его головой и устремилась вниз. Медальон лег на грудь, и Корсаков почувствовал тепло, исходящее от него. Он даже потрогал металл, но на ощупь медальон был холодным.

Анюта стояла, раскрыв рот.

— Еще заставь шкаф летать по воздуху и будешь совсем, как бабка Лада, — сказала она.

— У нас нету шкафа, — пробормотал Корсаков, смущенный не меньше девушки.

По молчаливому согласию они не упоминали Ладу Алексеевну, и если уж Анюта назвала ее имя, то видимо боль потери постепенно отпускала.

— Точно, — Анюта хлопнула себя по лбу. — Все, на сегодня я занята — поеду покупать шкаф. А ты прикинь, куда мы его поставим.

— Ладно. Кстати, я еще не завтракал.

— Представь, я — тоже.

— Сегодня твоя очередь готовить, — напомнил Игорь.

— Так и быть, — Анюта направилась в ванную, на ходу снимая через голову шелковую ночнушку. — Надеюсь, за десять минут ты не умрешь от голода.

Завтракали молча. Анюта вяло ковырялась вилкой в яичнице, катала хлебные шарики в пальцах. Лицо у нее было задумчивое, в глазах пряталась грусть. Корсаков накрыл ее руку своей.

— Ну, в чем дело? Что случилось?

— У меня такое чувство, что все кончилось, — обронила она.

— А я наоборот не могу избавиться от ощущения, что вот-вот что-то начнется.

Анюта налила по кружке кофе, размешала сахар и, глядя в кружку, сказала:

— Бальгард…

— Что это? — спросил Корсаков.

— Не что, а кто. Я проснулась, открыла глаза, увидела тебя и подумала: Бальгард.

Корсаков отхлебнул кофе, закурил и попытался провести лексический анализ слова: Баль — Ваал — бал, круг. Гард — град, охрана, город с крепостной стеной. Город в форме круга, окруженный мощной стеной? Что-то вроде Кремля или Эскуриала?

— Нет, — покачала головой девушка, — Бальгард это сын бога воинов Асдина. Он спустился в мир каменного неба, чтобы начать Последнюю битву.

— Кого против кого и когда?

— Не знаю когда. Для него все равны, досталось всем. Он завоевал древний город и превратил его в неприступную крепость.

— И чем дело кончилось?

— Не знаю, — вздохнула Анюта. — Я даже не знаю, откуда у меня эти мысли. Просто я теперь это знаю и все. Как бабка Лада. Может, мы с тобой стали ненормальными? Психами. Смотри: медальон летает по воздуху, я мешаю играть оркестру, знания, появившиеся неизвестно откуда. И что самое интересное — нас это не пугает, мы принимаем все как должное. Или мы и вправду психи, или изменились, и тогда возникает другой вопрос: люди мы или кто?

Игорь помолчал, соображая, следует ли посвящать ее в свой разговор с магистром. Пожалуй, пока не стоит — возникнет еще больше вопросов. Пусть все идет, как идет. Знание открывается для Анюты постепенно, маленькими кусочками, чтобы потом сложиться в мозаику. Она воспринимает это спокойно или почти спокойно и безболезненно, а вот если все, что передала ей бабка, обрушится разом…

Корсаков приподнял кружку с кофе и чокнулся с Анютой.

— Я открою тебе страшную тайну, — сказал он. — Мы — не люди. Мы — половинка одного целого, — он понизил голос. — Мы были людьми, когда искали друг друга, а теперь нашли и превратились в нечто большее. Таких, как мы, на Земле — раз-два и обчелся. Мы — высшее существо и мысли у нас должны быть одни, и чувства, и желания, иначе мы сойдем с ума. Просто начнется раздвоение личности и тогда…

— Хватит плести, — Анюта потянулась через стол и взъерошила ему волосы, — иначе я захочу и вправду проверить, одни у нас желания или нет. Так, — она поднялась из-за стола, — посуду мыть твоя очередь, а я пошла собираться на охоту за шкафом.

— Почему не взять тот, что стоит у Лады Алексеевны?

— Нет, там все должно оставаться, как при ее жизни.

Корсаков сполоснул сковороду, тарелки и кружки и уселся в кресло. Анюта вышла из спальни, одетая в полупрозрачный сарафан на тонких бретельках и туфли на высоких каблучках. Макияжем она теперь пользовалась осторожно — Корсаков провел разъяснительную работу.

— Ты сегодня на «пятачок» или дома работать будешь?

— Сегодня поработаю, — Игорь обнял ее за талию, и они стали спускаться по лестнице к входной двери. — Хочу написать картину, по мотивам той, что тебе подарила Лада Алексеевна.

— А надо?

— Попробую. Ты чего-то боишься?

— Нет, — Анюта неуверенно покачала головой. — Нет, не боюсь, но мне кажется, то, что ты напишешь, обязательно сбудется или уже сбылось.

— Постараюсь писать светлыми веселыми красками и ничего кошмарного не изображать.

Анюта открыла дверцу своей «daewoo», уселась за руль, опустила стекло.

— Ты бы закрылся, что ли. Ведь я же знаю: припрется компания, а ты отказать не сможешь, и опять дым коромыслом дня на три.

— Согласен, — кивнул Игорь, — запрусь на все замки.

Красная машинка развернулась, Анюта помахала сквозь стекло и укатила в сторону Сивцего Вражка. Корсаков постоял, глядя ей вслед, вошел в особняк, запер двери и поднялся в спальню.

Неоконченная картина ждала его на мольберте. Медальон, спрятанный под рубашкой, кольнул теплом, и Корсаков внезапно, словно наяву, увидел лицо черноволосой воительницы. Стараясь не упустить возникшее ощущение, он поспешно схватился за карандаш.

Странно… лицо женщины получалось — он отобразил ее в разных ракурсах, с улыбкой, в задумчивости, в гневе, но теперь в чертах воительницы отчетливо прослеживалась надменность, холодность, если не пренебрежение к окружающим. Полные губы, казалось, были готовы выплюнуть оскорбление, подкрепленное уверенностью в безнаказанности, глаза были склонны полыхнуть яростью, излиться злобой и презрением.

Корсаков в недоумении покусал губу. Точно так же, как и раньше, когда лицо Хельгры не давалось ему и он ощущал, будто кто-то водит за него карандашом по бумаге, сейчас возникло похожее чувство. Это было неправильно: даже такая женщина должна испытывать какие-то другие эмоции, кроме отрицательных. Радость, надежду, усталость, в конце концов, а Хельгра будто застыла, полностью отдавшись поглощающему высокомерию, питаемому смертельной обидой или оскорблением.

…Шесть десятилетий войны… Страна опустошена, твердыни пали, Хельгра, словно сытая кошка, не добивает поверженного противника, а делает вид, что отступает, давая возможность накопить силы, возродить надежду. Всякий раз подступая к последнему оплоту атлантов, она отводит войска, даруя передышку. Иногда передышка длится месяцы, нужные для формирования армий, иной раз — годы. Хельгра ждет, и как только нарождается и вырастает поколение, способное дать ей отпор, — нападает, и истребление продолжается. Ей не нужны города, она не нуждается в поданных, ее не интересует власть. Все, что ей нужно, — смерть и разрушение. Легионы гростов — мертвяков, бывших некогда воинами атлантов, — следуют за нею, слепо и беспрекословно повинуясь ее воле, но есть среди войска и живые — ренегаты, предавшие свой народ, покоренные красотой воительницы, завороженные ее речами о Верхнем мире, врата в который откроются, стоит лишь победить в нескончаемой войне. Созданные Изначальными монстры не решают проблему — Хельгра оживляет своих павших сподвижников и вербует новых, а война затягивается, и конца ей не видно.

Бальгард — это последняя надежда. Только он сможет остановить Черную воительницу, только он возродит страну и возвысит цивилизацию. Он придет — так гласит легенда, и только в ней находят последнюю надежду последние защитники подземного мира. Обманом ли, посулами ли, угрозой ли, но Бальгард должен появиться в мире без солнца…

—  А если он выслушает противную сторону и решит, что помощь нужна не вам? — Корсаков услышал собственный голос и очнулся от наваждения.

Смятые эскизы с лицом Хельгры в руке, судорожно зажатый в пальцах карандаш… Солнце висело прямо напротив окна, било в лицо, и в глазах плясали радужные круги. Корсаков зажмурился, потер веки. Карандаш словно прикипел к пальцам. Игорь отложил его и поднялся на затекшие ноги. Сколько же он так просидел? Что-то жгло грудь под рубашкой. Корсаков вытащил медальон. Он был теплый, почти горячий. Чешуя драконов играла на солнце, слепила глаза.

Накрыв картину, Корсаков умылся холодной водой, заварил кофе.

Бальгард… К ним придет Бальгард, они ждут его, а я причем? Анюта утром назвала это имя… так-так. Ну-ка, вспомним. Я тщился изобразить что-то, она проснулась, увидела меня и сказала: Бальгард. Подошла, увидела медальон… кстати, откуда он взялся? И я почувствовал страх за нее, а эта побрякушка кинулась мне на шею, как давно забытая первая любовь. И я подставил шею послушно, как лошадь под хомут, еще и обрадовался, кажется, проявлению силы, которую посулила Белозерская.

Взяв медальон в ладонь, Корсаков сжал его так, что побелели костяшки пальцев. Металл откликнулся едва ощутимой вибрацией, вверх по руке побежала мелкая дрожь. Игорь разжал пальцы. На ладони отпечатались драконы, совмещенные в виде свастики. Отпечаток был похож на рисунок двух скрещенных топоров. Корсаков задумчиво потер ладонь и медленно потащил медальон с головы. Цепочка зацепилась за воротник, Игорь потянул сильнее. Затрещала материя. Разозлившись, он рванул цепь со всей силы. Рубиновые глаза драконов налились огнем. Казалось, они заглядывают в душу, уносят сознание, оставляя испуг, страх, мысль о том, что снимать медальон нельзя, иначе… дочка, Анюта, Воскобойников, Марина… С ними случится что-то ужасное. Только присутствие драконов оберегает маленький мирок, который Корсаков создал с таким трудом.

Он понимал, что это наваждение, гипноз, внушение или что-то в этом роде. Пальцы тряслись, медальон метался в ладонях пойманной мышью, цепь охватила шею, перекрывая дыхание. Корсаков рванул ее, наклонил голову, рванул снова. Удушье и страх парализовали, но он все рвал и тянул, задыхаясь и хрипя. В глазах заплясали круги, во рту стало сухо, комната наполнилась скрежетом и лязгом, словно под окном маршировали закованные в броню легионы гростов. С яростью угодившей в капкан лисы, Корсаков вцепился в цепь обеими руками, и мир взорвался, лопнул на осколки, обрушившиеся на него с силой и неистовством горного обвала…

Сознание возвращалось постепенно. Сначала он увидел далекий свет, который становился все ближе, пока не превратился в переливающиеся хрустальные подвески в люстре. Игорь почувствовал, как сводит мышцы и дрожат руки, будто после тяжелой упорной драки. Пальцы тряслись. Он провел ладонью по лицу, стирая обильный пот. Вернулись звуки: капала вода в неплотно завернутом кране в мойке, тихонько гудел холодильник, тикали антикварные часы на стене. И кто-то настойчиво, видимо, уже не в первый раз стучал в дверь.

Игорь огляделся. Медальон лежал на полу возле кресла, порванная цепь напоминала мертвую змею, блеск металла погас, словно кто-то отключил внутри медальона батарейку. Корсаков потрогал шею, ощутив под пальцами вдавленный след от цепи. Встал, глубоко, с наслаждением дыша, и врезал по медальону ногой. Диск сверкнул в свете люстры, мелькнула цепь, и медальон скрылся внизу, под лестницей.

В дверь колотили все настойчивее.

— Подождете, — пробормотал Корсаков и пошел в ванную.

Багровая борозда с побелевшими краями охватывала шею ниже кадыка, кожа в некоторых местах была содрана. Корсаков выругался и сунул голову под кран. Постояв так минут пять, он почувствовал, что приходит в себя — выровнялось дыхание, исчез звон в ушах. Напившись из сложенных ковшиком ладоней, он растерся полотенцем и посмотрел на себя зеркало.

— Ну, господа, если Бальгард — это я, то вам придется очень постараться, чтобы я был на вашей стороне.

Вернувшись в холл, он отыскал среди Анютиных вещей шелковый платок и, завязав его на шее, спустился по лестнице.

В дверь уже ломились, будто в ворота средневекового замка. Корсаков нащупал ключ в полутьме лестницы и вспомнил обещание, данное Анюте.

— Чего надо? — спросил он, подивившись своему хриплому голосу.

— Скажите, это здесь живет и творит великий живописец Игорь Корсаков? — осведомился вкрадчивый голос.

Игорь откашлялся.

— Господин Корсаков переехал на постоянное место жительства за границу, — прогундосил он.

— А в какую страну?

— Э-э-э… в Мексику. Сикейрос, знаете ли, всегда был ему близок.

— Врешь, сукин кот! — рявкнули за дверью так неожиданно, что Корсаков попятился. — Никогда он не любил этого мазилку. Открывай, стервец, я уже все ноги отбил о твои ворота. Это твой старый добрый царь Леонид.

— Леня… — Корсаков загремел замком, распахнул дверь.

На пороге стоял Леонид Шестоперов, он же Леня-Шест. Он был в гавайской рубахе навыпуск и розовых бермудах. На голове его была разноцветная панамка, а к груди он нежно прижимал пакет, из которого торчали горлышки бутылок.

— Ну-ка, возьми у меня продукт, — Леня сунул Корсакову пакет, и тот увидел, что кисти рук и предплечья у гостя в гипсе. — Ишь какие баррикады от друзей возвел.

Глава 8

Прижимая подбородком к груди пакет с бутылками, Корсаков запер дверь. Шестоперов уже топал вверх по лестнице.

— Куда, спрашиваю, други, подевался мой любимый художник Корсаков? А мне говорят: у него теперь собственный особняк! — Леня обернулся к Игорю. — Собственником стал? Зазнался?

— Леня, в бубен хочешь?

— Не хочу. Хватит, достаточно, баста. Мне рыло и без тебя начистили. Месяц почти в больнице, а ты так и не навестил.

— Здра-а-асьте вам! — Корсаков устроил пакет в кресле. — Я два раза приходил: первый раз — ты даже глаз не открыл, паразит, а во второй смотрел на меня, как на пустое место, хотя медсестре подмигивал обоими глазами.

— Да? Обоими? Это я молодец, только не помню ничего. Вернее, помню, но говорить при ней не хотелось. — Леня прошелся по холлу. — А ничего ты устроился. Водочку в холодильник положи. В морозилочку. Здесь у нас что? — Он открыл дверь в ванную. — Ба-а-а, джакузи! Игорек, мы будем сидеть в джакузи, нас будет овевать прохладная пузырчатая вода, а мы будем пить водку и…

— Джакузи я принимаю только с женщинами.

— Никита Сергеевич Хрущев в свое время сказал, что все художники — педерасты, значит так тому и быть!

— Леня, тебе руки поломали или мозги отбили?

— Шучу я, шучу. А где мы работаем? — Шестоперов прошел в спальню. — Здесь? — он указал на кровать. — Высший класс! Я бы даже перекуры не делал при таком качественном рабочем месте.

— Что-то у тебя сегодня игривое настроение, — заметил Корсаков.

— Прощальная гастроль, — пояснил Шестоперов, подходя к мольберту. — Завтра вечерней лошадью я отбываю к берегам туманного Альбиона, сиречь — в Лондон.

— Лошадью к берегам… это да…

— Импресарио задолбал, понимаешь, — Леня откинул тряпку, закрывающую картину, — требует новые работы, а у меня с гулькин… — он замолчал, задумчиво потер подбородок загипсованной рукой.

Корсаков встал рядом. Шестоперов смотрел на картину нахмурившись, будто вспоминая что-то. Он взял со стола несколько эскизов, перебрал их, задержался на рисунке с Хельгрой.

— Что-то меня на фэнтези потянуло, — сказал Корсаков.

— Да? Там тяжело пробиться — Варгас, Ройо, Сараяма, Валледжо и еще сотни три-четыре эту жилу разрабатывают. Я пробовал: дохлый номер, — Леня отложил эскизы. — Старичок, а ты мне лапшу не вешаешь? Вроде бы я видел подобный пейзаж. Может, заказ на копию получил?

— Я редко работаю по заказам, ты же знаешь.

— Угу… А тетка жутковатая, — Леня кивнул на рисунок Хельгры. — Я бы с такой не лег. Ну, ладно, — он хлопнул в ладоши, — не пора ли нам поднять, так сказать, бокалы и содвинуть их разом?

— Да я поработать собрался, — неуверенно сказал Корсаков.

— А друга проводить?

— Ну, если только проводить. Кстати, расскажешь, что с тобой было. В общих чертах я знаю, но…

— Расскажу, хоть воспоминания не из приятных.

Как всегда, Леня позаботился обо всем: в пакете были водка, коньяк, виски и две бутылки «Швепса». Внизу лежал мокрый пакет с квашенной капустой. Корсаков вывалил капусту в миску, покропил подсолнечным маслом.

— Лучку добавь, — Леня, сидя в кресле, наблюдал, как Игорь накрывает на стол, — колечками чтобы тоненькими. Потянуло меня что-то на капустку. Знаешь, в Англии ее не найдешь. А картошка есть? — спохватился он.

— Есть, — Корсаков достал тарелки, поставил на стол хрустальные рюмки в надежде, что из рюмок напиться будет труднее.

— В мундирчике ее свари и на стол, — Шестоперов поскреб друг о дружку забинтованными ладонями. — А мы пока, того, разомнемся.

Он взял бутылку водки и попытался отвернуть крышку. Пробка скользила в бинтах. Корсаков отобрал у него бутылку, открыл, разлил по рюмкам. «Анюта меня убьет», — подумал он.

— Я буду сидеть в кресле, — объявил Леня, — так, что двигай стол сюда.

Игорь подвинул стол, передал гостю рюмку.

— Ну, со свиданьицем! — Шестоперов неловко взял ее, подмигнул.

Они чокнулись. Водка была тепловатой, и Корсаков поспешил запить ее «швепсом». Леня крякнул, подцепил вилкой капусту и, запрокинув голову, отправил ее в рот. Помыв картошку, Игорь поставил ее вариться и присел к столу.

— Ну, рассказывай, кто тебя отделал?

— Не знаю кто, — проворчал Леонид. — Я уже спать собирался — целый день работал. Позвонили в дверь, я с дуру открыл, а мне с порога в пятак… Очнулся — сижу, к креслу привязанный, а они вокруг стоят. Трое. Морды закрыты такими кожаными масками на молниях… ну, видел наверное. И давай меня спрашивать… Слушай, налей еще. Я как вспомню, так меня колбасить начинает.

Игорь налил ему водки.

— А что спрашивали?

— Про тебя спрашивали. Давно ли знаю, какие у нас отношения… я возьми, да и брякни: любовь у нас. Ну, уроды, шуток не понимают. Как начали меня охаживать. Спрашивали, где ты коньяк взял, где живешь. Ну, я темнить не стал — вижу, что дело плохо. Ты уж извини, Игорек, но заложил я тебя с потрохами, — Шестоперов виновато развел руками.

— А-а-а, ерунда! Где я живу, весь Арбат знает, да и откуда коньяк взялся — тоже не велика тайна.

— Я так и подумал. Еще про какие-то карты спрашивали. Ну, тут я пожалел, что про карты ничего не знаю. На этих вопросах они мне пальцы и поломали, суки. А потом устроили погром, как в еврейском гетто: шкафы все перебрали, матрас порезали. Даже стены простукивать взялись, да старший остановил их. Ну и напоследок огрели меня по голове какой-то палкой — в газету завернута была, не разглядел. Я и вырубился. А очнулся уже когда «скорая» приехала. События описаны в романе «Черное таро». Слушай, что это за карты были?

Корсаков попробовал ножом картошку, слил воду и поставил кастрюлю на стол.

— Леня, в этом деле чем меньше знаешь, тем спокойней спишь. А может, и дольше живешь.

— Да ладно тебе темнить, — возмутился Шестоперов. — Мне из-за тебя по башке дали…

— А могли и убить. Про банкира своего слышал?

— Про Максима Михайловича? — Леня помрачнел. — Слышал. Что, те же отморозки, что и со мной, беседовали?

— Конкурирующая фирма. Так что езжай в свой Лондон, лечи руки и малюй картины. А в это не суйся. Я весной думал, что все закончилось, а выходит, только начинается.

Шестоперов задумался, опустив голову.

— Я-то уеду, а ты как? Знаешь что, поехали вместе, а? Раскрутишься потихоньку, начнешь бабло зеленое рубить, поди плохо?

— Я не один, Леня, — сказал Корсаков, — а она не поедет. Да и мне нельзя уезжать — не стоит оставлять за спиной недоделанные дела. Я по уши влез, и теперь этот узел надо рубить, иначе житья не будет.

— Жаль. Ну, давай хоть напьемся напоследок.

Корсаков задумался на мгновение и махнул рукой:

— А давай!

Он достал стаканы и наполнил их на две трети водкой. Вынув из кастрюли картошку, обжигаясь, дуя на пальцы, почистил и передал Леониду. Тот неловко взял ее своей клешней, обмакнул в соль. Игорь почистил картошку себе, взял стакан.

— Ну, Игорек, удачи тебе. Если что — звони. Номер телефона я оставлю. Ну, денег надо будет или с визой посодействовать. Договорились?

— Договорились.

Глухо звякнули стаканы, плеснулась водка. Корсаков в три глотка проглотил водку, откусил картошки, подхватил капусту. Леня не отставал.

— Вот это по-нашему, — одобрил он. — Чуть не забыл: я когда мужиков о тебе спрашивал, там еще какой-то дед ошивался. Стремный такой, небритый. Ребята ему залепили, что ты в Измайлове работаешь, он и укатил.

— Что за дед? — насторожился Игорь.

— В плаще каком-то дореволюционном, седой, волосы в хвост резинкой перехвачены.

— А-а, черт, это же Рогозин.

— Кто это?

— Тренер мой бывший. Сто лет не виделись, а тут на кладбище был, бабку моей подруги хоронили, и вдруг гляжу: он. Я и узнал не сразу. Только потом его и вспомнил. Интересно… если он меня даже на Арбате нашел, значит что-то важное.

— А мы грешным делом подумали: ханыга какой, собрался тебя на деньги крутануть. Ну и сплавили его. Да не переживай, если ты ему нужен — вернется.

Под картошку водка пошла легче. Леня сел на своего любимого конька: каждый раз, приезжая в Россию, он ругал заграничные порядки, а перед отъездом за рубеж обрушивался на родные, российские. Игорь слышал жалобы приятеля не в первый раз, но если раньше Леня набрасывался на повальное пьянство и невозможность выжить творческой личности, то теперь он к обычным нападкам на родную действительность добавил возмущение «бандитскими мордами, прячущими хайло за кожаными масками».

— …ты дай мне в харю с честно открытым лицом, и я спасибо скажу…

— Спасибо скажешь?

— Да, старичок! И в ножки поклонюсь! Значит, где-то я не прав, если мне в бубен заехали. А то прямо хунта какая-то: вяжут, руки ломают, вопросы дурацкие задают. У нас хунта чилийская времен Пиночета или свободная демократическая страна? Нет, ты скажи, — Леня подался вперед и поймал за рукав привставшего со стула Корсакова.

— Свободная и демократическая хунта, — ответил Корсаков. — Да пусти ты, я колбасы хоть порежу.

— А-а-а… вот все так. Родину на колбасу променяли, — с горечью констатировал Шестоперов, доливая остатки водки, — на протухшие американские чизбургеры и гамбургеры. Уеду. Уеду в Лондон. Там меня любят, морду не бьют, мистером называют, — он всхлипнул.

— Ну, Леня, ты чего? — усмехнулся Корсаков. — Решил водку слезой разбавить, по русской традиции?

— Вот ты смеешься, а зря! Так и говорят: мистер Шестопиорофф, портрет премьер-министра вашей кисти — это что-то необыкновенное. Сколько динамики, какая экспрессия! А я киваю: да, необыкновенное, да эпс… эспер… динамика так и прет. И плевать, что это не портрет премьера, а паровоз братьев Черепановых в лондонской подземке, главное — уважение, Игорек. Пикассо их всю жизнь дурил — возюкал по холсту чем ни попадя, а все равно восторгались. Я сделал имя и могу рисовать хоть задницей — все равно купят и в ножки поклонятся. Плевать, что руки поломаны! — Леня вскочил с места. — Вот спорим, буду задницей рисовать?

— Нет, не спорим, — Корсаков убрал со стола пустую бутылку и открыл коньяк. — Давай лучше коньячку.

— Под капустку?

— Под нее.

— Давай. А потом неси краски, я все равно буду…

— Будешь, будешь, — успокоил Шестоперова Игорь.

Они еще раз сходили в магазин, потом еще, правда, это уже Корсаков помнил смутно.

Анюта подъехала к особняку в первом часу ночи, припарковала машину. Из окна на втором этаже неслась музыка, перед дверью, в луже пива, валялись осколки битых бутылок. Сообразив, что стучать бесполезно, она открыла дверь своим ключом и побежала вверх по лестнице. Навстречу гремела бессмертная «Highway star». Децибелы, сравнимые по мощности с ревом взлетающего «Конкорда», били в лицо с силой ураганного ветра.

Корсаков и неизвестный худой и долговязый субъект с мокрыми бинтами на руках сидели на полу, привалившись к колонкам музыкального центра и орали, что было сил, пытаясь перекричать японскую акустику.

— Ай эм хайвей ста-а-ар!!!

Под ногу Анюте попались раздавленные тюбики с краской. На стене возле кресла имелись два отпечатка чьей-то задницы — синий и красный.

Увидав Анюту, Корсаков приветственно взмахнул рукой:

— Велкам ту зе хотел Калифорния, дарлинг!

— Что здесь происходит, джентльмены? — заорала она, стараясь перекричать Гилана.

Корсаков поднялся на четвереньки, потом утвердился на ногах и, приблизившись к ней, попытался обнять за плечи. Увидев, что руки у него вымазаны краской, Анюта вывернулась.

— Поиски конца… птуального взгляда на возможности челаэческого тела. Новое слово в живописи…

— А это что? — Анюта указала на отпечатки задницы на стене.

— Мощ-щ-щный цветовой аккорд, способный пробудить народные…

— Понятно. Это кто? — Анюта взглянула на субъекта, поднявшегося с пола и таращившего на нее глаза.

— Это? Это же живой классик Леонид Шестоперов! — провозгласил Корсаков, простирая руку. — Леня, представься.

Шестоперов согнулся в земном поклоне, протянул руку забинтованной ладонью вперед, как нищий на паперти, и, чмокнув губами, устремился к Анюте. Ноги его явно не успевали за туловищем, и он перешел на бег, став похожим на стартующего спринтера на стометровке. Анюта отступила в сторону, и Леня, пробежав мимо, обрушился вниз по лестнице, мелькнув на прощание розовыми бермудами.

— О, Господи! — Анюта подбежала к лестнице. — Он же убьется.

— Русского художника так просто не убьешь, — веско сказал Корсаков.

— Позвольте представиться: Леонид, — донеслось от входной двери, как бы в подтверждение его слов.

— Очень приятно, — Анюта решительно подошла к музыкальному центру и выключила его. — Ты как, в состоянии что-нибудь понимать?

— Я в хорошем состоянии, — подтвердил Корсаков, — просто в исключительно хорошем состоянии.

— Это я вижу. Спать будешь с ним, — Анюта кивнула в сторону лестницы, откуда неслись витиеватые приветствия и здравицы в ее честь, — на матрасе. А завтра будешь оттирать этот мощный аккорд, исполненный, как я понимаю, чьей-то жопой.

— Анюточка, я тебя так люблю…

— Только без рук! — Анюта отвела от себя разноцветные пальцы Корсакова. — Музыку больше не включать. Кстати, водка у вас еще осталась?

— Увы, радость моя, — пригорюнился было Корсаков, но тут же воспрял, — но мы можем сбегать…

— Не дай Бог! Где ключ от двери? — она подошла к столу, отыскала среди объедков и пустой посуды ключ и положила в сумочку. — Все ребята, хватит гулять.

— А где шкаф? — вспомнил Корсаков.

— Завтра привезут. Доставай своего классика, и ложитесь. Только руки вымой — весь матрас перемажешь. А Леонид тоже в краске?

— М-м-м… руки у него чистые, — помявшись, сказал Корсаков.

Когда через полчаса Анюта прошла через холл в ванную, Корсаков и Шестоперов похрапывали, обнявшись на надувном матрасе. Надувать матрас они не стали.

В половине восьмого утра Анюту разбудил стук в дверь спальни. На пороге с виноватой миной на лице стоял Корсаков.

— Доброе утро! — глядя в сторону, сказал он. — Слушай, а где у нас коньяк был, что твой папашка подарил? Налей этому живописцу сто грамм, а то помрет.

Анюта отдала ему бутылку и снова улеглась с постель. Только блаженная дремота стала охватывать ее, как кто-то снова поскребся в дверь.

— Корсаков, мне выспаться сегодня дадут или нет? — рявкнула Анюта, распахивая дверь.

— Дадут, — уверил ее Игорь. — Слушай, знаешь какое дело. Леня, — он показал на обмякшего в кресле Шестоперова, — сегодня в Лондон отбывает.

— А я при чем?

— Ну, понимаешь… надо бы ему гипс сменить, а то опоздает. Ну и подбросить не мешало бы…

— До Лондона, что ли? Я — пас.

— Что ты, — будто даже обрадовался Корсаков, — до Шереметьева. А? Ты ж на машине, а я, как понимаешь, сегодня не водитель.

— Во сколько самолет?

— В три часа дня.

— Черт бы вас взял, Игорь Алексеевич! — сказала Анюта и принялась одеваться.

Вдвоем они кое-как свели перестаравшегося с опохмелом Шестоперова по лестнице и загрузили в машину. День был жарким, солнце накалило асфальт, горячий воздух застыл без движения, как стоячая вода в болоте. Корсаков вытер испарину со лба и попытался вспомнить адрес травмпункта, где работал его знакомый. В автомобиле открыли все окна, чтобы Леня хоть немного пришел в себя. На сквозняке он очухался, правда лишь для того, чтобы спросить, куда его везут. Корсаков сказал, что его везут к доктору.

— К доктору — это хорошо, — одобрил Шестоперов. — Будем пить спирт через капельницу.

Анюта остервенело жевала жвачку и демонстративно не обращала на них внимания.

Знакомый врач оказался на месте. Разматывая бинты с рук Леонида, он подозрительно к ним принюхивался. Корсаков вспомнил, что Леня хватал квашенную капусту забинтованными руками, а потом, когда капуста кончилась, высасывал из бинтов рассол. Врачу это было знать необязательно, и Игорь промолчал. Потом снимали гипс, потом накладывали вновь и ждали, пока застынет. Изредка просыпаясь, Шестоперов с тревогой спрашивал у врача, много ли у того спирта. Врач успокаивающе хлопал его по плечу, говорил, что под окном стоит цистерна, и Леня, угомонившись, засыпал снова.

На Варшавку, к Лене домой, приехали только в двенадцать. Шестоперов, понемногу приходя в себя, командовал, какие вещи и картины следует взять. Корсаков, мучимый жестоким похмельем, угрюмо паковал чемоданы и укладывал картины в тубусы.

Облегченье наступило в аэропорту, где они успели посидеть в баре и попить пива. Леня купил в «Duty free» литр виски, пояснив, что лететь три часа, а проводницы в «British airways» сплошь стервы и наливают по пятьдесят грамм на каждый час полета.

Они проводили Леонида до накопителя. Шестоперов неловко обнял Корсакова, напомнив, чтобы звонил, если что понадобится. Повернулся к Анюте и, церемонно поклонившись, попросил извинения, если доставил какие-то неудобства.

— Что вы, что вы, — кисло улыбнулась Анюта, — я была так рада вашему визиту.

Сжимая под мышкой пакет с бутылкой, Леня прошел через металлодетектор, помахал им рукой и скрылся в накопителе.

Всю дорогу до дома Анюта сосредоточенно вела машину, не обращая внимания на робкие попытки Корсакова подлизаться. Она подвезла Игоря до Арбатской площади и высадила, мотивируя тем, что для обретения душевного равновесия ей необходимо пройтись по магазинам. Когда Корсаков спросил, при каких обстоятельствах равновесие было потеряно, Анюта посмотрела на него так выразительно, что он решил не уточнять.

День клонился к вечеру, зной спадал, хотя от прокалившихся камней на Арбате так и пыхало жаром. Корсаков купил бутылку пива и побрел, уступая дорогу туристам и приветствуя знакомых. Сашка-Акварель предложил было выпить, но, сообразив, в каком Игорь состоянии, отстал, занявшись подсевшей к нему дамой в соломенной шляпке с искусственными цветами и той-терьером на шлейке. Дама желала портрет себя с собачкой, но чтобы непременно на фоне Эйфелевой башни. Сашка сказал, что проблем не будет: изобразит хоть в саркофаге, рядом с мумией Рамзеса.

Все были заняты делом: одни продавали то, что могли предложить, а другие покупали то, в чем совсем не нуждались, — нормальный день главной туристической улицы столицы. Корсаков прикинул, сколько у него осталось денег, и вздохнул. Пора было приниматься за работу. Картин на продажу почти не осталось, а оставшееся было сделано исключительно на любителя — несколько пейзажей Строгинской поймы с купальщицами «а ля Гоген» в оранжевых и синих тонах. Картины были написаны на спор, предмет спора давно утерян, а полотна остались, как укор Корсакову. Пора было давно смыть мазню, но у Игоря рука не поднималась — все-таки это определенный период творчества. Не слишком удачный, не совсем трезвый, но из песни слова не выкинешь.

Напротив театра Вахтангова девушка с гитарой, тоненькая, как березка, в легком сарафанчике и с голубыми мечтательными глазами, пела о том, как «хорошо быть кискою, хорошо собакою». Группа пацанов с пивом в руках, собравшаяся наглядно продемонстрировать преимущества жизни домашних животных, спорила с нарядом из пятого отделения о возможности иллюстрации «текстового ряда данного произведения народного фольклора». Народ, внимающий певице, с интересом ждал окончания спора.

Но вот вы замечаете знакомое такси,

И головой киваете — дружище, подвези,

Мелькают заведения для кройки и шитья,

Но где же ты, уборная, уборная моя?

Пацаны дружно грянули:

Эх, хорошо быть кискою, хорошо собакою,

Где хочу — написаю, где хочу —…

—  А может действительно отступить, и пусть сюда придут хоть изначальные, а хоть и гросты? — задумчиво сказали за спиной Корсакова. — Как вы полагаете, Игорь Алексеевич?

Игорь обернулся. Магистр, чуть склонив голову к плечу, внимательно слушал песенку. «Как ему не жарко в своем плаще?», — подумал Корсаков.

— Не понимаю о чем вы, уважаемый, — пробормотал он.

— О чем? Вы деградируете. Не вы лично, Игорь Корсаков, а люди в общей массе. Это что — поэзия? Это что — предел мечтаний вашей молодежи: кривляться с бутылкой пива в руке, эпатируя публику.

— А почему «ваша молодежь»? Вы что, не причисляете себя к человечеству?

— Скажем так: с некоторой натяжкой причисляю, — согласился магистр, — но я — наблюдатель. Если хотите, своеобразные силы по поддержанию порядка.

— А-а-а, — протянул Корсаков, — вооруженные силы Объединенных наций. Кей форс. Надо думать и действуете с тем же успехом?

— Намного большим. Мы не ограничены ни в вооружении, ни в разрешении на применение силы.

— Ну, так наблюдайте. Это просто отдых, а песенка — просто прикол. Не передергивайте, магистр. Не ждете же вы, что перед туристами будут исполнять арию Каварадосси?

— Вы думаете, собралось бы меньше народа?

— Не затем люди на Арбат ходят. Кто желает арию, пожалуйте в оперу. Хотя случается, что и здесь зарабатывают деньги на классическом репертуаре. А это — стеб. Если хотите, протест против мещанства и буржуазности. Молодежи всегда был свойственен радикализм. Ну, интересно им посмотреть, как будет реагировать почтенная публика на стихотворный призыв облегчаться где попало.

— А если публика внемлет призыву? — усмехнулся магистр.

— И пусть. Возможно, хоть тогда больше отхожих мест организуют. Если вы выяснили у меня, что хотели, то я, пожалуй, пойду. Что-то неважно себя чувствую.

— Я ничего не хотел у вас выяснить, Игорь Алексеевич, я хотел кое-что объяснить. Вижу, вы не носите медальон.

— Так это вы мне его подкинули? — собравшийся уходить Корсаков резко повернулся к собеседнику.

— Нет, не я, но я в курсе. Не хотите узнать о его назначении?

— А что зависит от моего желания? Меня ведут, как быка на бойню, а хочу я идти или не хочу — дело десятое.

— Попробую следовать вашей метафоре, но с небольшой поправкой: быков ведут не только на бойню, бывает, что их выводят на корриду. Правда, существует опасность, что бык не пожелает сражаться — примеров сколько угодно. Публика кричит, свистит, пикадоры пытаются раздразнить животное, тореадор ждет, пряча за спиной шпагу и помахивая перед носом животного красной тряпкой, а быку наплевать. Ему хочется обратно в хлев, к сену, к молодым телкам, к зеленой траве на выгоне и беззаботной безопасной жизни. Весь вопрос: чем воздействовать на быка, чтобы он захотел сражаться? Я лишь сторонний наблюдатель, Игорь Алексеевич, но сдается, вам не позволят вернуться в хлев, то есть к спокойной и беззаботной жизни. Простите за такое сравнение. Мой вам совет: не теряйте времени, проблемы решать придется, но инициативу лучше держать в своих руках — это вам скажет любой шахматист. Ваша партия очень далека от эндшпиля.

Корсаков глотнул пива, исподлобья глядя на магистра. Почти такие же слова он сказал Лене Шестоперову, когда тот предложил ему уехать за границу. Да, проблемы решать придется, но пока надо ждать очередного хода тех, кто думает, что он несмышленый телок и бодаться ему нечем. А ведь действительно, что он противопоставит тем, кто может навести кошмар, способный испугать до смерти, или задушить цепочкой от медальона? Силу, о которой говорила Белозерская? Так еще надо понять, в чем она заключается.

— При чем здесь медальон? — хмурясь, спросил Корсаков.

— В свое время медальон послужит вам пропуском. Вас узнают по нему, но носить его постоянно не следует: он может подчинить вас.

— А если я не пожелаю подчиниться?

— Есть вещи, с которыми следует до поры до времени мириться. Или делать вид, что смирился. Пусть полагают, что инициатива у них. Будьте гибче, Игорь Алексеевич. Иногда в тактике вполне приемлемо отступление. Временное. Вот, собственно, все, о чем я хотел с вами побеседовать. Позвольте на этом попрощаться, — магистр коротко кивнул. — Кстати, вот пример неправильно выбранной тактики.

Корсаков оглянулся. Пацанов с пивом грузили в милицейский газик. Последней, под свист публики, запихнули девчонку с гитарой, которая брыкалась и пыталась пнуть милиционеров.

— Если у кого-то из них есть папа с большими связями, то получится, что ребята принесли тактику в жертву стратегии. Так что в этом, уважаемый… — Корсаков обернулся к магистру. Тот исчез, будто испарился, как капля воды с раскаленного камня. — Интересная манера завершать спор, — пробормотал Игорь, сунул пустую бутылку давно стоявшему рядом бомжу и направился домой.

Возле двери особняка стоял зиловский «Бычок». Водитель спал на руле, два здоровенных мужика в синих комбинезонах сидели на бордюре и курили. Судя по устилавшим землю окуркам, сидели давно. Увидев, что Корсаков ковыряется ключом в замочной скважине, один из мужиков с крутыми плечами и перебитым носом, поднялся и подошел к нему.

— Простите, это не вы вчера шкаф покупали? — хмуро спросил он.

— Шкаф? А-а-а… да, хозяйка особняка говорила, что приобрела мебель. — Лица у грузчиков были суровые, и признаться, что к «хозяйке» он имеет отношение, Игорь не решился.

— Ты ей кто?

— Да так, — замялся Корсаков, — помощник по хозяйству.

— Вот… баба! — мужик плюнул на асфальт. — Договорились же, что в три часа, в рот ее…, подвезем. Приезжаем,… ее мать, а тут никого. Два часа, чтоб у нее… на лбу выросла, сидим, кукуем. Я б ее в…, а потом…, и чтобы служба медом не казалась —…!

— Это интересно, — задумался Корсаков, однако тут же спохватился: — Да вы заносите, я знаю, куда его ставить.

Грузчики разбудили шофера. Тот подал машину вперед, развернулся, открыл створки задней двери. Корсаков заглянул внутрь и присвистнул: шкаф даже лежа занимал половину кузова.

— Посторонись! — мужик с перебитым носом отодвинул Игоря в сторону.

Вдвоем с напарником они выгрузили чудовище на улицу, посовещались, измерили рулеткой дверь особняка, потом шкаф.

— Дуб,… его…! — грузчик прихлопнул по темному дереву ладонью, похожей на лопату. — Теперь таких не делают.

— И хорошо, — сказал второй, — не то два-три таких чуда перенесешь, и себе гроб заказывай.

Дверцу шкафа занимало огромное потускневшее зеркало. Мужики проверили, заперты ли дверцы, завалили дубовое чудовище на бок, подсунули широкие ленты, и, крякнув, понесли в особняк. Корсаков шел сзади, пытаясь корректировать движение.

— Осторожно, порожек, ступеньки начинаются…

— Ты бы лучше свет зажег, — пробурчал грузчик.

— Нет на лестнице света, мужики.

С разгону грузчики одолели лестницу, отдуваясь, поставили шкаф на пол.

— Куда его?

Был соблазн поставить к стене — загородить вчерашнюю картину Леонида Шестоперова «Поцелуйте меня в задницу!», — но Корсаков поборол искушение и попросил занести в спальню. Шкаф занял треть и так небольшого помещения.

— А клопов в нем нет? — забеспокоился Корсаков.

— Вот пусть твоя хозяйка и проверит, — мужики передали ему ключ от шкафа и, не попрощавшись, затопали вниз по лестнице.

Корсаков проводил их и поднялся в спальню. Открыл скрипнувшие дверцы, выдвинул ящики. Клопов не наблюдалось.

— И то хорошо, — подмигнув мутному зеркалу, он направился в холл.

Стол был завален вчерашними объедками. Поболтав остатками коньяка в бутылке — Леня не смог допить, — Игорь поставил бутылку в холодильник и принялся за уборку.

Загрузив посуду в машину, он подмел пол, выбросил раздавленные тюбики из-под краски и принес бутылку со скипидаром. Предстояло самое трудоемкое — уничтожить творение последователя Пикассо Леонида Шестоперова. Вздохнув, Игорь присел на корточки, намочил скипидаром тряпку и стал оттирать стены.

* * *

Он встретил Анюту внизу, возле двери, поцеловал в щеку и, обняв за талию, повел вверх по лестнице. В холле царил полумрак, горели свечи. На накрытом хрустящей скатертью столе стояли хрустальные бокалы, в вазе возвышалась белая роза, играла тихая музыка.

— Что, продолжение праздника? — спросила Анюта, искоса взглянув на Корсакова.

— Нет, просто этот вечер наш. Я заказал в «Праге» тушеного в белом вине судака, соленые грибочки, молодой картофель. Чувствуешь, какой запах?

— Чувствую. Скипидаром воняет.

— Это быстро выветрится. На всякий случай я взял бутылку сухого вина, но если не хочешь… Никого не пустим, будем вдвоем. И… м-м-м… в общем, прости меня, старого алкоголика, — Корсаков притянул Анюту к себе и уткнулся в ее волосы.

— Эх, пользуешься ты моей добротой, — вздохнула Анюта. — Ладно, кормить меня будут сегодня?

— Один момент, мадмуазель, — Корсаков метнулся к плите, подхватил металлический судок, поднес Анюте и жестом фокусника снял крышку. — Ну, что, опять скажешь: скипидаром воняет?

— Божественно! — Анюта принюхалась к поднимавшемуся над судком пару. — Я только руки вымою. Без меня не ешь, — крикнула она уже из ванной.

— Ни в коем случае.

* * *

Они лежали в постели усталые и пресыщенные любовью. Корсаков курил, стряхивая пепел в пепельницу, которую придерживал на груди. В окно вливался свежий ночной воздух, подмигивали звезды над крышей дома напротив. Огонек сигареты выхватывал из темноты балдахин и угол шкафа, стоявшего почти вплотную к кровати.

— Зачем ты его купила? — спросил Корсаков.

— Не знаю, — сонно ответила Анюта. — Бабушка как-то говорила, что у женщины должно быть свое зеркало и лучше, если оно старинное, с длинной памятью. То есть видело много людей, отражало их, запоминало. Образы людей откладываются в стекле, как кольца на дереве. Сколько лет прожило дерево, столько колец. Я зашла к знакомому антиквару. Будто что-то вело меня. Зашла, увидела, купила.

— Прямо Суворов Александр Васильевич. Пришел, увидел, победил. Можно же было просто зеркало купить, зачем целый шкаф.

— Где ты найдешь зеркало середины девятнадцатого века? И потом, говорю же: что-то толкнуло меня. Бабушка всегда говорила: доверься интуиции…

— Ну да. Логику женщине заменяет интуиция, — поддакнул Корсаков.

— Какой ты противный.

— Да пусть стоит, — Игорь загасил сигарету. — Знаешь, мужик, один из тех, что привезли его, высказал немало пожеланий по поводу твоей сексуальной жизни. Некоторые я бы реализовал, — он поставил пепельницу на пол и склонился над девушкой. — Если ты не очень устала?

— Я совсем не устала, — улыбнулась она.

Корсакову показалось, что глаза Анюты светятся зеленоватым таинственным светом. Ветер приподнял легкие занавески на окнах, задул свечу на столе. Одеяло упало на пол, опрокинув пепельницу, но они уже ничего не слышали, кроме биения собственных сердец.

Глава 9

Гречневая каша на воде и без масла не лезла в горло. Рогозин отхлебнул из кружки чаю. Чай был жидкий, заваренный уже не то третий, не то четвертый раз. Плевать. Пить можно и кипяток, главное — чтобы пожрать было что. Он опять зачерпнул ложкой из тарелки, долго жевал, проглотил, снова запил чаем.

За окном ветер гнул ветки ясеня, гнал по небу рваные тучи. Ненормальная для Москвы жара грозила закончиться ураганом, как уже было года четыре назад. Тот ураган Рогозин проспал. Даже не проспал, а просто пропустил мимо себя — лежал в беспамятстве после недельной пьянки. Его тогда пригласили быть судьей на турнире по историческому фехтованию — один из учеников, после того, как бросил спорт, ударился в историю. Собирал старинное оружие, плел кольчуги. Потом клуб организовал для таких же переростков, недоигравших в детстве в казаки-разбойники. Ну, а чего не поиграть, если деньги девать некуда. Заплатили тогда Рогозину хорошо, только впрок те деньги не пошли. Дурацкая натура: угощать всех, кто доброе слово скажет. Очнулся он в тот раз, глянул в окно и решил, что «белочка» догнала — не двор за окном, а лесоповал таежный. Тополя и березы вповалку лежат, машины покореженные, грибок детский в щепки разбитый. Только два ясеня и уцелели. Оказалось, после июньской жары ураган случился. Гидрометцентр, как всегда обрадовано, сообщил, что благодаря урагану воздух над Москвой очистился, про ущерб упомянули глухо и пожаловались, что вот, мол, метеоспутников не хватает.

Теперь, похоже, то же самое грядет. И опять никакого предупреждения. Правда, новости ни посмотреть, ни послушать не на чем: телевизора у Рогозина не было — давно пропил, — а радиоточка в квартире не работала.

Он доел гречневую кашу, сполоснул тарелку, налил еще чаю и прошел в комнату. Спартанская обстановка — удел алкоголиков и, конечно, самих спартанцев — уже не смущала Рогозина. Спартанцев давно нет, а алкоголиков в России — каждый третий. Колченогий стол, гнутый венский стул с потрескавшимся фанерным сидением, продавленный диван и платяной шкаф. Ничего, не он один так живет. Спасибо, крыша над головой есть.

Он включил свет — лампочку на голом шнуре, обернутую в абажур из газеты, — и уселся на заскрипевший стул. Ноги гудели. Еще бы, такие концы за день сделать: сначала Арбат, потом Измайлово. И ведь на метро не поедешь по причине безденежья. Пришлось на автобусах и троллейбусах, бегая от контролеров, добираться. Ладно бы польза была, а то ведь все впустую. Похоже, мужики на Арбате обманули — в Измайлове Игоря уже года три не видели, только один мужик и вспомнил. Так и сказал: ты, мол, дед, на Арбате его ищи. Рогозин не стал говорить, что только что оттуда, поблагодарил и поехал домой — уже вечер наступал. Вот и получается, что напрасно целый день ноги бил. Он хлебнул остывший чай. Ладно, сейчас спать, время давно за полночь, а завтра опять на Арбат. Никого не спрашивать — опять обманут, — а просто ходить, приглядываться, ждать. Даже если загулял Игорек, все равно завтра-послезавтра появится. Как он тогда сказал: заходи, Борисыч, портрет твой нарисую. Бесплатно. Давно это было, в середине девяностых, но Рогозин был уверен, что Корсакова найдет именно на Арбате. Хоть и катится Игорек под горку, а все ж таки слишком молодой, чтобы совсем спиться и забомжевать неизвестно где.

Он поставил кружку на стол со следами окурков и круглыми пятнами от стаканов на столешнице, откинул покрывало с дивана, выключил свет и, раздевшись, улегся под тонкое шерстяное одеяло. Белья на кровати не было — подушка, солдатское одеяло и голый комковатый матрас. Рогозин закинул руки за голову.

Фонарь за окном раскачивался, тени деревьев скользили по потолку. Взгляд упал на стену, на висящий на ней вытертый ковер. На ковре крест на крест висели спортивная сабля и польская боевая «карабела» — последнее, что осталось от прежней жизни. С саблей он выиграл свой последний турнир — чемпионат по фехтованию среди армий стран-участниц Варшавского Договора. Сам Договор давно приказал долго жить: болгары, чехи, немцы, поляки теперь или уже в НАТО, или мечтают туда попасть, а память вот осталась. Тогда Рогозин в финале выиграл у Тадеуша Зелинского — пана Тадека, как потом Зелинский просил его называть. Были они одногодками, и тот турнир был у них последний — и так задержались в спорте. Обоим было чуть за сорок, пора уступать дорогу молодым. Вот и уступили: Рогозин с золотой медалью, Зелинский с серебряной. Пан Тадек пригласил Рогозина провести неделю у него в деревне под Белостоком. Как Рогозина отпустили, он по сей день не понимал: все ж таки военнослужащий. Однако начальство смилостивилось.

Деревенька была небольшая, скорее хутор, чем деревня. Рядом лес, пуща с заболоченными низинами, озерами, вековыми дубравами. Ходили на охоту, на рыбалку и, конечно, пили. Местный бимбер. Эх, и забористая штука… Крепко перебрав, рубили лозу во дворе, даже бои проводили. Зелинский, как оказалось, был большим специалистом в боевом фехтовании. Рогозин схватывал все на лету — даром что ли двадцать пять лет провел на фехтовальной дорожке. По пьянке они провели несколько боев. Сначала Тадек здорово погонял Рогозина, но потом тот освоился, и в последней схватке вышла ничья. Как не зарубили друг друга, до сих пор для Рогозина было загадкой. А когда собрался Рогозин уезжать, Тадек снял со стены эту «карабелу» — она висела рядом с саблей отца Зелинского, с которой тот ходил против Конармии Буденного под Варшавой, — и подарил ее «другу Георгию», в знак уважения.

Даже когда пропивать в доме было уже нечего, у Рогозина и мысли не возникало продать «карабелу».

А неделю назад приключилась с ним забавная, мягко говоря, штука, после чего он и решил отыскать своего ученика Игоря Корсакова. Почему Игоря? Да потому что знал Рогозин, что Корсаков близок к миру искусства, поможет верно оценить то, что нежданно-негаданно оказалось у него в руках.

Рогозин закрыл глаза, вспоминая.

В тот пятничный вечер подвалила халтура: в конторе возле метро «Полежаевская», где Рогозин в основном и коротал дни, срочно потребовалось разгрузить фуру с компьютерной мебелью. Рогозин и еще трое таких же, как он, бедолаг согласились раскидать товар на склад за сто баксов на всех. Хотя грузчиками платили по сто пятьдесят на рыло. Однако деньги были нужны, ну и взялись мужики. С семи вечера и до трех ночи вкалывали, как черти — один в кузове фуры, трое внизу бегают, таскают столы в упаковках на склад. Только три раза перекурили. Наниматель не обманул, расплатился по договору, да еще пару бутылок водки поставил. Не хотел Рогозин пить, потому что знал: если капля в рот попадет, все, считай, на неделю загулял. Однако не удержался.

Сначала пили вместе, под нормальную закусь, потом, как обычно, кто-то заметил, что сосед выпил больше, а денег дал меньше. Слово за слово, передрались и разбежались кто куда. Потом пил он один, потом с кем-то, кого помнил смутно, а очнулся на третий день на Карамышевской набережной, возле речного порта, где баржи разгружают. Увидел свое отражение в воде и решил, что пора завязывать: морда разбита, одежда в глине. Взял он пол-литра в два часа ночи, глотнул из горла — уж очень колотило, — и почапал домой по Третьему Силикатному проезду. Идти было не меньше часа: жил он недалеко от метро, за Хорошевским шоссе, возле Октябрьских казарм. Уже прошел он пятый автобусный парк, углубился в гаражи, подбадривая себя экономными глотками из бутылки, как услышал что-то весьма странное для ночного города. А услышал Рогозин звон холодного оружия, крики сражающихся, отрывистые команды на непонятном языке. «Кино что ли снимают,» — подумал он, осторожно проходя вперед и выглядывая из-за гаражей.

На пятачке между ржавых автомобильных остовов рубились мечами и топорами две группы воинов. Кошмарные уроды в кожаных доспехах и светловолосые полуголые бойцы в тускло блестевших поножах, наголенниках и кирасах. Битва была равная: если падал светловолосый, тут же рядом валился на землю урод с безгубой клыкастой мордой. Рогозин повел головой, высматривая режиссера, камеру, осветителей. Нет, никого не было, и только луна освещала побоище. И хотя свет был тусклый, видел Рогозин все хорошо, будто днем. Он еще решил, что «горячка» начинается. При «белочке» и слуховые, и зрительные глюки не редкость, но уж очень логично все выглядело. Словом, кино, да и только. Чистый Голливуд на автомобильной свалке. Еще одна особенность битвы поразила его. Вот топор развалил голову бойца, с хрустом врубаясь в кость. Короткий вскрик, всплеск темной крови, хлюпанье. Оседает на землю безвольное тело, и начинается подлинный кошмар: бегут по телу огоньки, будто бикфордов шнур тлеет, и тело сгорает в несколько секунд, обращаясь в золу. А золу топчут оставшиеся противники, ожесточенно нанося и парируя удары. Кровь от ран покрывала тела, но лишь после смертельных ударов бойцы сгорали, покрывая утоптанную землю пеплом. Еще Рогозин заметил, что бьются возле какого-то плоского ящика, норовя защитить его от противника. Только овладеть ящиком никому не удавалось.

Сколько времени он смотрел на схватку — не помнил. Зачаровал его вихрь боя, да и бойцы были под стать друг другу. Никто не уступал, бились насмерть, если конечно считать смертью почти мгновенный распад павших бойцов. Наконец бой стал стихать. Два противника, словно на поединке, один с топором, другой с коротким широким мечом закружили друг против друга. Ложный замах, беловолосый уклонился и тут же получил обоюдоострым топором сбоку в ребра. Его противник торжествующе взревел, но, как оказалось, праздновать победу было рано. Беловолосый дернулся, упал на колено и, подавшись вперед, погрузил меч в живот противнику по самую гарду. Мгновение они смотрели друг на друга, а затем осели, рассыпаясь кучками пепла.

Рогозин подождал, не появится ли еще кто, но нет, вокруг не было не души. Он выбрался из своего убежища и осторожно подошел к месту схватки. Плоская коробка, вокруг которой и проходило сражение, лежала на земле. Рогозин присел на корточки. Это был деревянный пенал, похожий на сложенную шахматную доску, только узкий и длинный. Рогозин сдвинул скобы на крышке, поднял ее и обмер. В коробке, на бархатном ложе, лежал клинок. Тускло блеснувшая под луной сталь была покрыта узорами, фигурная гарда отделяла лезвие от длинной рукояти. В навершие был вделан огромный прозрачный камень. Рядом с оружием лежали богато разукрашенные ножны, повторявшие форму клинка. Рогозин огляделся. Нет, никого не видно. Он закрыл коробку, подхватил под мышку и бросился бежать. Он едва помнил, как перебрался через речку Ходынку, как бежал по железнодорожным путям в сторону метро «Полежаевская». Опомнился только возле освещенной автозаправки на перекрестке улицы Куусинена и Хорошевского шоссе. Осторожность вернулась к нему. Он внимательно огляделся. Возле метро стояла машина патрульно-постовой службы. Если увидят, как грязный мужик с разбитой мордой что-то тащит под мышкой, точно заберут. Рогозин дождался, пока сине-желтый «жигуленок» отъедет, и только тогда перебежал Хорошевку. Дворами, обходя освещенные места, он добрался до дома. Не сразу попал ключом в скважину замка — руки ходили ходуном. Он не решился рассматривать находку в комнате — второй этаж, с улицы, конечно, не заглянешь, но из соседних домов его комната была как на ладони. Тем более, что занавески на окне отсутствовали. Что поделаешь, нечего ему было скрывать и не от кого таиться.

Рогозин прошел в ванную, включил свет и, поставив коробку на пол, открыл ее. При электрическом свете клинок производил еще большее впечатление. Темный тонкий узор на лезвии был похож на брызги крови, сбегающей по лезвию от дола к режущим кромкам. Он складывался в какие-то символы, но даже приблизительно определить, что за язык, Рогозин не смог. Он с благоговением вынул оружие из бархатного ложа. Сталь холодила пальцы, добавляла уверенности, хоть он и забыл, что это такое.

Это был именно меч, а не сабля — слишком широким и прямым для сабли было лезвие у неведомого оружия. Довольно узкий дол придавал ему жесткость и кончался в верхней трети клинка, переходя в обоюдоострое «перо», чуть более широкое, чем сам клинок. Рогозин положил пальцы на рукоять, поднял меч перед собой, любуясь им, как законченным идеальным произведением искусства. Собственно, меч таковым и был. Длинная рукоять позволяла держать его как одной, так и двумя руками. Овальная узорчатая гарда, немного выгнутая в сторону рукояти, надежно защищала руку бойца. Только сейчас до Рогозина дошло, какая ценность попала к нему в руки. Это была возможность начать новую жизнь, если, конечно, правильно распорядиться находкой.

Рогозин выломал половую доску возле окна, поместил туда коробку, аккуратно вбил гвозди на место, даже пылью присыпал и на следующий день стал наводить справки, кто из знакомых знает какого-нибудь любителя древностей. Никто из корешей ничего вспомнить не мог, и Рогозин уже отчаялся, когда два дня назад возле морга Боткинской больницы вдруг увидел знакомое лицо. Он не сразу узнал Корсакова, а когда вспомнил, кто это, было поздно — автобус ритуальных услуг укатил на кладбище. Рогозин выспросил у водителя ожидавшего своей очереди автобуса, куда уехал предыдущий. Оказалось, на Головинское кладбище. Это был не самый худший вариант — могли уехать и на Митинское, и на Химкинское.

Рогозин бросился к метро «Динамо». До «Водного стадиона» было всего четыре остановки. От метро до кладбища он почти бежал, опасаясь опоздать. Успел, увидел, как Корсаков стоял возле могилы, обнимая молоденькую девчонку с осунувшимся лицом. Когда красномордый мужик в дорогом костюме говорил речь, Рогозин успел перехватить взгляд Корсакова и сделал ему знак отойти поговорить. Но то ли Игорь не узнал его, то ли Рогозин стал безразличен бывшему ученику, но пока Рогозин ждал Корсакова на боковой аллее, тот уехал с кладбища. Теперь надо было искать его, потому как никто, кроме Игоря, помочь Рогозину не мог. Конечно, придется поделиться с Корсаковым, но если с умом продать клинок, то даже пятьдесят процентов от стоимости помогут Рогозину вновь встать на ноги.

И он стал искать Корсакова. Два дня прошли впустую, но завтра он поедет на Арбат, а если надо, то и послезавтра, и обязательно отыщет Игорька. В конце концов поговорит с художниками, представится: так мол и так, ничего мне от Игоря не надо, только былое вспомнить. Авось не обманут еще раз.

Рогозин попытался представить, что он сделает с деньгами. Ну, прежде всего обстановку в комнату купить… нет, сначала зашиться. Да, именно зашиться! Торпеду в задницу или укол какой в вену — все равно, лишь бы получить передышку от этой проклятой пьянки. Хотя бы на год. Подняться на ноги, обставить квартиру. Потом — съездить под Серпухов. Там, говорят, есть мужской монастырь, где монахи лечат и вылечивают беспробудных алкоголиков. Да, и он тоже беспробудный и к тому же запойный. Еще где-то в Красногорске есть то ли клуб, то ли общество. Название такое интересное… «Оптимист»? А-а-а, «Оптималист»! Одного знакомого отвратили от водки, да так, что и смотреть на нее, проклятую, не хочет. Адрес у него узнать и съездить, посмотреть. Там лекарства не используют, а это уже хорошо. От кодирования, говорят, крыша съезжает.

Рогозин приподнялся на диване. Что ж, если завязывать, так это надо обмыть. У него же еще осталось полбутылки — когда меч домой принес, бутылку спрятал, да так к ней и не притронулся. Он встал, прошлепал на кухню и под мойкой, за помойным ведром, обнаружил свою заначку. Присел за кухонный стол, налил полчашки, чокнулся с чайником и медленно, смакуя, выпил. Водка ободрала горло, комком упала в желудок. Рогозин схватил чайник и стал глотать из носика тепловатую воду. Голова слегка затуманилась, ноги перестали болеть.

Ветер свирепствовал за окном, ломая ветки, срывая листья. Рогозин открыл форточку пошире. Нет, мало. Он щелкнул шпингалетом и распахнул окно. Ветер ворвался в кухню, взбил длинные волосы. По телу побежали мурашки. Да, пусть будет гроза, пусть будет буря. Она отрежет все, что было в прошлом, и впереди останется только чистое небо.

Рогозин снова выпил, закурил, оглядел себя. Ну и что, что худой. Никогда он не был толстым. Многие даже завидовали: к сорока годам мужики расплываются, распускают животы, грузнеют, а он как был в тридцать — сухой и поджарый, точно волк, — таким и в пятьдесят пять остался. Довольный собой Рогозин зачесал назад волосы, перехватил их резинкой, встал у окна и вздохнул полной грудью. Да, как говорил пан Тадек: «ще Польска не згинела»! Встанем на ноги, съездим к нему — сейчас за границу просто. Как он там, старый рубака, не спился на своем бимбере? Рогозин прошел в комнату, снял со стены «карабелу». В темноте лезвие сабли поблескивало, словно приглашая ею воспользоваться. Рогозин взялся за рукоять, вложил большой палец в кольцо, махнул крест накрест, крутанул восьмерку. Хороша, видать, в бою была. Ишь, как шипит. Точно гадюка. Найденное оружие, может, и лучше, но если рубиться, то только вот такой саблей. Рукоять, как влитая сидела в ладони, «перо» тускло отсвечивало бритвенной кромкой. Пан Тадек говорил, что сабля семнадцатого-восемнадцатого века, стало быть, попила крови. Поляки всегда воевали: и с татарами, и с Россией. С немцами, шведами, казаками… Может, этой саблей рубился пан Володыевский в последнем бою, или казачий полковник Богун срубил шляхтича, а саблю привезли родне, как память о сгинувшем в боях с казаками воеводе. Может, и в Москве побывала «карабела», а хозяин ее едва успел унести ноги от ополчения Минина и Пожарского, а через двести лет, в восемьсот двенадцатом, уланы Понятовского пришли в Россию с Великой армией, да так и сгинули. Единицы вернулись домой, и сабля помнила скоротечные схватки с казаками Платова, сшибки с русскими гусарами…

Рука затекла, и Рогозин опустил саблю. Да, слабоват он стал для серьезного оружия. Только стакан и держит еще рука. Водки осталось как раз на чашку, ну так что ж, допить, да и спать. Он положил саблю на кухонный стол, выцедил водку, крякнул, залез ложкой прямо в кастрюлю с гречневой кашей, пожевал и запил водой. Ну, теперь сигаретку и в койку.

Спать не хотелось, наступил временный период, когда алкоголь будто бы добавил сил, встряхнул нервную систему. В такие моменты хотелось выйти, побродить ночными улицами, ввязаться в какую-нибудь пьяную разборку, дать по морде, а может, и получить. Знал Рогозин за собой такой грех — после стакана-двух тянуло на приключения, и становился он буйным и неуправляемым. Алкоголь снимал тормоза, и все казалось возможным, все желанным. Может, просто скучал он по адреналину, будоражащему кровь на фехтовальной дорожке? Все-таки полжизни отдал Рогозин спорту, победам, поражениям, тренировкам, подготовке учеников.

Нет, сегодня он никуда не пойдет. Последняя возможность стать человеком и упускать ее нельзя.

Рогозин подошел к окну в комнате, потопал по половице, под которой лежал чудесный клинок. Порядок. Теперь — спать.

Он повесил «карабелу» на стену и уже присел на кровать, когда ему почудился легкий шорох у входной двери. Ступая на цыпочках, он приблизился, заглянул в глазок. На лестнице было темно, лампочка в пролете между этажами угадывалась тусклым отсветом где-то на границе поля зрения. Рогозин ощутил, как нехорошее предчувствие сжало сердце. Такое бывало, когда после длительной пьянки он приходил в себя. Что поделать — депрессия неизбежно сопутствует похмелью. Однако сегодня похмелья не было — два предыдущих дня он водки в рот не брал.

Рогозин приложил ухо к щели между дверью и косяком, почувствовал струю воздуха и вновь услышал то ли шорох, то ли шепот. Он напряг слух, и ему даже показалось, что он услышал какие-то слова. Незнакомые слова, от которых озноб побежал по телу. Похожую речь он слышал на пустыре между гаражей, где бились светловолосые воины и клыкастые монстры.

Он отступил от двери. Хмель вылетел из головы. Слабость, как после ночного кошмара, охватила все тело. Закричать, позвать на помощь? Соседи — пенсионеры, старики. Запрут покрепче двери и станут молиться и подглядывать в глазок: кого это теперь убивают? Может, и позвонят в милицию, да пока ППС приедет, из него ломтей настругают, а если милиция и успеет — нелюди сгинут, растворятся в ночи, а его, Рогозина, под белы руки и в вытрезвитель. По шеям надают, это хрен с ним. А вдруг обнаружат меч под половицей? Да и «карабела» на стене — холодное оружие. Захотят — срок повесят. Менты, одно слово.

Рогозин выбежал на кухню, подскочил к окну. Среди разросшихся кустов жасмина тускло блеснули кирасы, вынутые из ножен мечи. Так… Если за дверью уроды, то под окном — их противники, и все хотят получить меч, все хотят отнять у него, Рогозина, последнюю надежду на нормальную жизнь. Он почувствовал, как закипает в груди холодное бешенство. Так на турнирах по фехтованию он, если начинал проигрывать, становился свирепым бойцом, словно бес в него вселялся. Обострялись чувства, реакция становилась такой, что, казалось, противник двигается будто во сне, медленно и вяло.

Рогозин метнулся в комнату, сорвал со стены «карабелу», подскочил к окну, вырвал половицу, открыл коробку и схватил меч в левую руку. Если польского клинка окажется недостаточно — что ж, и этот в дело пойдет.

Дверь в прихожей заскрипела: кто-то навалился на нее с той стороны. Рогозин отодвинул в сторону стол, поставил стул в угол, быстро надел тренировочные штаны, сунул ноги в кеды. Распахнув в комнате окно, он осторожно, из-за стены, посмотрел вниз. Стоят, голубчики, ждут. Он встал посередине комнаты, взмахнул оружием, разминая мышцы. Рукояти плотно сидели в ладонях. Скрестил клинки, завертел, полосуя воздух «мельницей». Лампочка с обрезком электрического шнура хлопнула в пол, рассыпалась тонкими осколками. Рогозин выругался в полголоса, отшвырнул осколки ногой. Ничего, от фонаря за окном достаточно света.

— Отдай то, что не принадлежит тебе, — низкий гортанный голос, казалось, звучал отовсюду, отражался от стен, проникал сквозь открытые окна, заставляя вибрировать половицы под ногами.

— Приди и возьми, — крикнул Рогозин, оскалившись.

За дверью молчали. Он переступил с ноги на ногу. Хрустнули под подошвой осколки стекла.

— Ну, долго мне еще ждать? — пробормотал Рогозин, стараясь держать в поле зрения дверь и окно.

Долго ждать не пришлось — от мощного удара дверь слетела с петель и рухнула в прихожую.

* * *

— Игорь! Игорь, проснись!

— Что… что такое? — Корсаков привстал, опираясь на локти.

— Одевайся, — Анюта вскочила с кровати, кинула ему джинсы и рубашку, — быстрее.

— Да что случилось, черт возьми?

— Тебе надо ехать… Ты должен успеть.

— Куда ехать — три часа ночи? И к кому это я должен успеть? Ты посмотри, что на улице делается.

Анюта мельком взглянула в окно. По небу стремительно летели рваные тучи, луна плясала среди них, как корабль среди штормовых волн. Ветер свистел за окном, раскачивал створки открытой рамы, рвал занавески.

— Это неважно. Вот ключи от машины, — она порылась в сумочке, нашла ключи и бросила Корсакову. — Ему нужна твоя помощь.

— Кому? — Корсаков, заразившись ее лихорадочной спешкой, торопливо одевал джинсы.

— Тому мужчине, который хотел поговорить с тобой на кладбище.

— Рогозину? — Корсаков сел на постель. — Откуда ты знаешь? Даже если так, я все равно не представляю, где его искать.

— Я скажу тебе, — Анюта остановилась посреди комнаты, закрыла глаза.

Свечи в стаканах на полу освещали ее обнаженное тело, бросая на лицо резкие вертикальные тени.

— Ты бы накинула что-нибудь, — сказал Корсаков, — замерзнешь.

— Поле… поле, на котором уже лилась кровь. Они уже забирали жизни на этом поле. Сотни жизней. Тринадцать сотен. И теперь они хотят забрать еще одну, — девушка бормотала, как во сне, едва шевеля губами, и Корсакову пришлось напрячь слух, чтобы разобрать, что она говорит. — Я вижу: широкое поле, старые казармы, трава, мертвые самолеты в ряд… Он побежит через поле, стремясь уйти, оказаться в привычной обстановке, где он знает каждый камень, каждый дом, где прошла его молодость, где стены слышали звон его клинка, и он ждет, что и стены ему помогут. Поле…

— Ходынка! — Корсаков вскочил на ноги, накинул рубашку и, вылетев из комнаты, скатился вниз по лестнице.

Пока он ковырялся с замком, Анюта спустилась следом. Он распахнул дверь. Порыв ветра взметнул ее волосы ореолом над головой. Она казалась такой беззащитной, что у Корсакова защемило сердце. Он быстро и крепко припал к ее губам, она на миг обняла его и тут же оттолкнула.

— Что я должен буду сделать?

— Ты все поймешь сам. Быстрее.

«Daewoo» завелась с полоборота. Взвизгнули шины, когда Игорь разворачивался поперек переулка. Сигнал клаксона заглушил на миг шум ветра, забился между стен домов и улетел к рваным тучам.

Анюта проводила автомобиль глазами, пока он, мигнув стоп-сигналами, не скрылся из вида. Ей стало зябко, она поежилась, заперла дверь и, обхватив руками плечи, стала подниматься по лестнице. Что-то привлекло ее внимание. Она перегнулась через перила, всмотрелась. Свет из холла не доходил под лестницу, и там лежала плотная, будто осязаемая темнота. Шорох? Отсвет? Она вновь спустилась, наклонилась, приглядываясь. Перед нею лежал медальон, который Игорь запретил ей трогать, заставив его летать по воздуху. Анюта взяла медальон в ладонь. Он был теплый, словно лежал на нагретом солнцем камне. Цепочка была порвана. Анюта поднялась наверх, поднесла медальон к свету. Рубиновые глаза драконов переливались, бросая багровые искры. Анюта нахмурилась, провела пальцем по медальону. Чешуя драконов была шершавая, как наждачная бумага. Нахмурившись, девушка прошла в спальню, прикрыла окно, задернула занавески и зажгла верхний свет: ей показалось, что в углах комнаты затаилось что-то темное, уродливое.

— Нет, далеко мне до бабушки, — сказала Анюта, облегченно вздыхая. — Говорила же она: не бойся темноты, бойся тьмы в душах людских.

Звук собственного голоса взбодрил ее. Она положила медальон на стол возле мольберта, взглянула на неоконченную картину. Едва заметные наброски привлекли ее внимание, она склонилась, пытаясь рассмотреть, что Игорь хотел здесь изобразить. Едва различимый овал женского лица в обрамлении гривы волос, коленопреклоненные фигуры… Надо будет спросить, когда вернется.

За Корсакова она была спокойна. Она знала, что с ним ничего не может случиться. Что-то подсказывало ей, что до того как они с Игорем исполнят свою миссию, кто-то, более сильный и могущественный, не позволит прерваться их жизням, соединенным общей судьбой. Вот как странно: Игорь ничего не почувствовал ночью, а ее будто толкнуло во сне. Не было страшных снов, не было видений, она просто проснулась с уверенностью, что Игорь должен спешить на помощь. Бабка говорила, что у нее, Анюты, будет знание, а у Игоря — сила. Вместе они дополняют друг друга, и пусть так и будет навек.

Анюта протянула руку, чтобы выключить свет и замерла. Что-то было не так. Она застыла, пытаясь понять, что в комнате могло насторожить ее. Потом медленно обернулась к зеркалу в дверце старинного шкафа. И сразу поняла, что было не так. В зеркале, словно на фотобумаге, медленно проступала фигура женщины. Она была высокая, как и Анюта, и сперва девушке показалось, что это она сама и есть. Лишь когда проявились черные волны волос и тускло блестевший металл, облегающий фигуру женщины, Анюта поняла свою ошибку.

Женщина пристально смотрела на нее, будто хотела сопоставить, сравнить с кем-то. Она была стройная, с гордой прямой осанкой. Уголки глаз чуть заметно поднимались к вискам, чувственные губы были приоткрыты, открывая полоску белоснежных зубов. Черные глаза под изогнутыми бровями смотрели прямо и вызывающе. Длинные ноги в котурнах, доходящих до середины икр, были немного расставлены, кожаная с металлическими лепестками юбка едва прикрывала полные бедра.

Женщина немного откинула голову, уголок ее губ пополз вверх в недоброй усмешке.

— Скажи, наследница Белой Праматери, чем ты лучше меня?

* * *

Машина вылетела на Сивцев Вражек, Корсаков вывернул руль, «daewoo» занесло, он прибавил газу, выскочил на Гоголевский бульвар, погнал против движения к площади Арбатские ворота. Там перестроился, по Никитскому бульвару проскочил к Тверскому. Движения почти не было. Взлетев вверх к Пушкинской площади, свернул, нарушая правила, налево, на Тверскую улицу и выжал педаль до упора. Стрелку спидометра зашкалило, мимо проносились огни реклам, редкие встречные и попутные автомобили, которые он обходил, словно они стояли на месте. Возле Белорусского вокзала справа в стекла ударили лучи фар. Игорь мельком заметил, как автомобиль ГИБДД разворачивается, устремляясь за ним.

— Будят среди ночи, гонят куда-то, — проворчал он. — Вот пусть теперь Сань-Сань меня от ментов отмазывает.

На мосту через железнодорожные пути «daewoo» едва не взмыла в воздух. Машину повело, колеса потеряли опору. Корсаков с проклятием вывернул руль, перешел на четвертую скорость, снова вдавил педаль газа. Плотно вцепившись колесами в асфальт, «daewoo» рванулась вперед.

Глава 10

Тактика была до предела проста: не пустить нападающих в комнату. Слишком много их было. Если ворвутся — задавят числом, сомнут, затопчут.

Мешая друг другу, уроды полезли в прихожую. Первый увидел Рогозина, прыгнул в комнату, занося топор. А-а-а, это тебе не в поле с плеча махать — топор врезался в низкий потолок, Рогозин скользнул вперед, вытянулся в длинном выпаде. «Карабела» вошла в грудь монстра на длину «пера». Рогозин быстро выпрямился, выдергивая клинок. Урод закинул голову, зашипел. Рана на груди налилась огнем, от нее побежали по телу огненные метастазы. Тело еще не успело осесть на пол, как следом за первым в комнату рванулся следующий. Обоюдоострый топор летел в лицо, Рогозин коротким ударом по древку сбил его в сторону, на обратном замахе рубанул через шею, снизу вверх поперек огромного кадыка. Плеснула черная кровь, урод схватился за горло, стал заваливаться назад. Смотреть, как он сгорает, уже не было времени. Рогозин закружился, ушел вправо, обрушил меч, разрубая страшную харю с оскаленными клыками, присел, уходя от горизонтально летящего топора, ткнул снизу саблей в заросшее коротким волосом брюхо. В последний момент успел увидеть летящий сверху топор, кувырнулся назад. Из-под удара он выскользнул, но дверь не удержал. В комнату ворвались сразу трое. Двое пошли вдоль стен, обходя с боков, один, с рваным шрамом через щеку, двинулся прямо на Рогозина. В двери лезли, отталкивая друг друга, прихожая была полна косматых уродов. Смрад стоял, как в хлеву, и Рогозин с удивлением отметил, что ему еще что-то может показаться неприятным.

Урод со шрамом перехватил топор, показал клыки то ли в улыбке, то ли в гримасе ненависти. Оружие он держал уверенно, поводя лезвием перед собой, словно сторожил каждое движение противника. Вот он коротко глянул вверх. Рогозин понял — проверяет, пройдет ли вертикальный удар, — и мысленно усмехнулся. Как же, жди! Потолки два пятьдесят, спасибо Никите Сергеевичу Хрущеву за такие хоромы. Держа в поле зрения двоих возле стен, Рогозин остановился, чуть подался вперед, провоцируя на удар. И удар последовал. Монстр выбросил руку с топором далеко вперед, посылая его, как пращу, в грудь противника. Рогозин рухнул на колени, ударил «карабелой» сбоку по руке с топором, чуть позади кисти, продолжая движение провернулся на коленках, используя инерцию рубанул мечом поперек ребер. С удовлетворением увидел, как разошелся кожаный доспех, выплеснула из широкой раны кровь. Наслаждаться видом сраженного врага не было времени. Те, что обходили с боков, напали одновременно, ударив чуть сбоку, с плеча. Рогозин рухнул на пол, подкатился под стену. Топоры врубились в пол, полетели щепки. Используя секундную заминку, Рогозин вскочил на ноги, коротко выдохнув, обрушил меч на неприкрытую шею урода. Как в кино раскрылась широкая рана с белеющим позвонком. Голова отделилась от шеи, скатилась на пол. Тело бестолково задергалось, загребло ногами… Вот это клинок!

Краем глаза Рогозин увидел плотный ком тел, рвущийся в дверной проем, отпрянул к окну, вскочил на подоконник. Внизу стояли, ожидая его с поднятыми вверх мечами, светловолосые бойцы. Рогозин коротко глянул через плечо и прыгнул из окна.

Нет, они были не дураки, чтобы принять его вес, помноженный на скорость падения, на короткие клинки. Бойцы расступились, занося мечи. Вслед Рогозину раздался рев разочарования.

Он даже не попытался устоять на ногах. Используя инерцию движения покатился по траве, выбрасывая вверх саблю и меч попеременно, в надежде блокировать удары. Звон мечей, тяжелое дыхание, что-то секануло по плечу, в землю рядом с головой вонзился меч…

Ему удалось привстать на одно колено, заметив блеск падающего меча, он скрестил над головой меч и саблю, пошатнулся от мощного удара. Глаза встретились с темными, почти черными глазами беловолосого бойца. Мечом Рогозин отвел меч противника, все еще лежащий в скрещении его оружия и ткнул «карабелой» в плоский мускулистый живот. Боец охнул, согнулся. Рогозин отпрянул, почувствовал сбоку летящую в голову сталь… Что-то коротко прозвенело, басовито, как оборванная струна. Удара не последовало, Рогозин скосил глаза. Беловолосый падал, схватившись за короткую стрелу, торчащую в груди. Да это же арбалетный болт…

Из окон квартиры Рогозина последовал залп из арбалетов. Вокруг зазвенели болты, ударяясь в металлические нагрудники и небольшие круглые щиты, закричали, падая на землю, светловолосые воины. Из окон, как горох из прохудившегося мешка, посыпались уроды. Оставшиеся в живых после залпа арбалетов встречали их ударами мечей. Рогозин перевел дыхание, поднялся на ноги. Вокруг кипел бой, и, похоже, всем было не до него. Он почувствовал, как кто-то схватил меч и потянул из руки. Воин, которого он ударил в живот, стоя на коленях, ухватил меч за лезвие и тянул на себя. Из-под пальцев по клинку сбегала кровь. Рогозин рванул меч к себе. Воин вскрикнул, белыми гусеницами упали на землю отрезанные пальцы. Воин закричал скорее от разочарования, чем от боли — уж очень безумными были его глаза под насупленными бровями.

Оглянувшись, Рогозин отступил на шаг, потом еще на один, повернулся спиной к схватке и побежал. Ни криков, ни топота погони позади, только звон мечей и глухие удары топоров. «Если смогу выбраться к метро — все обойдется. Там менты постоянно дежурят, у них стволы. Посмотрим, как вы на свинец реагируете. Выведу вас, стравлю, а сам дворами и подальше отсюда», — подумал Рогозин.

Он перешел на шаг, осмотрелся и стал забирать влево, чтобы выйти на Хорошевское шоссе как раз напротив метро «Полежаевская». Плечо саднило, он поднял руку. На коже был длинный разрез вдоль мышц, сбегающий от плеча к локтю. Кровь едва сочилась, значит, ерунда. Он перелез через низенький забор, пошел по траве. Рядом послышался голос. Рогозин остановился, прищурился, вглядываясь, и облегченно выдохнул: какая-то собачница выгуливала двух борзых. Тощие зверюги вяло бродили по газону, изредка присаживаясь, задрав хвосты. Он уже собрался окликнуть женщину, как слова замерли в глотке — впереди из-за дома выступили знакомые приземистые фигуры. Рогозин замер, оглянулся. Позади блеснули под фонарем нагрудники и щиты. Противники расцепились и теперь загоняли его. Все правильно — отобрать меч, а уже после выяснять отношения.

Собачница заметила его, хоть он и стоял в тени и позвала собак.

— Эй, парень. Вали отсюда, не то собак натравлю.

Борзые подняли головы, уставившись на Рогозина.

— Ты лучше посмотри, кто у тебя за спиной, — хрипло сказал Рогозин, соображая, куда бежать: к метро путь отрезан, назад — тоже. Оставалось только попытаться прорваться на Магистральную, а там уже попробовать затеряться во дворах.

— Ты мне зубы не заговаривай. Катись подальше, — на всякий случай женщина быстро оглянулась и, к удивлению Рогозина, никак не отреагировала на приближающихся уродов с топорами и палицами наперевес.

Зато собаки почуяли неладное — поджав хвосты они затрусили к хозяйке, оглядываясь на монстров, полукольцом окружающих скверик.

— Да ты посмотри, глаза-то протри, идиотка, — заорал Рогозин.

Женщина опять оглянулась, схватила подошедших собак за ошейники.

— Уходи, придурок. Ей богу, собак спущу, — голос у нее стал визгливым, на грани истерики.

Борзые жались к хозяйке, скулили, поводя острыми мордами. «Она их не видит, — внезапно понял Рогозин. — Что же это? Выходит, только я и собаки… может, горячка? Делириум? Нет, а порез на руке?» Провел ладонью по ране, лизнул и, ощутив на языке вкус собственной крови, развернулся и, не тратя больше времени на разговоры, бросился бежать. «Почему я вижу, а она — нет. Может, я ненормальный? Может, уже крыша съехала? Не хочу быть ненормальным, хочу быть как все…» — мысли путались, и он отбросил их, сосредоточившись на том, чтобы вспомнить расположение проходных дворов.

Магистральную улицу он преодолел одним махом, хотя дыхание уже сбилось, а сердце было готово выпрыгнуть из груди. Припозднившийся прохожий шарахнулся от него. Еще бы — полуголый мужик с окровавленным плечом и клинками в руках. Рогозин нырнул в спасительную тень подворотни, затаился, выглядывая из-за угла. Уроды и светловолосые текли через улицу двумя потоками, не смешиваясь и обходя все еще глядевшего вслед Рогозину прохожего. Тот и ухом не повел, когда преследователи проходили мимо. Перед домами враги рассыпались и двинулись вперед, прочесывая дворы частой цепью.

Рогозин затравленно огляделся. Его отрезали от Хорошевки, от освещенных улиц, где можно найти хоть какую-то помощь: добежать до поста ГИБДД, попробовать остановить машину, просто вломиться в какой-нибудь магазин, чтобы приехавший наряд забрал и увез в отделение. Можно было бы попробовать сунуть куда-нибудь саблю и меч, да хоть в кустах спрятать, но нет, назад дорога отрезана.

Рогозин выбежал к хлипкому сетчатому забору и выругался — впереди было Ходынское поле. Старый московский аэродром, почти уже не действующий. Полтора километра открытого пространства. Полтора километра, а он уже сдох… Дыхалки никакой, в глазах круги, ноги подкашиваются. А что там, за полем? Ленинградский проспект… черт, как он мог забыть? Родной клуб, ЦСКА, альма матер, мать его! Там же каждый кирпич, каждая щель родная и знакомая…

Рогозин перебросил через забор оружие, подпрыгнул, уцепился за верхнюю планку, кое-как подтянулся и, перевалившись, рухнул на землю. Приподнялся с земли, оглянулся.

Цепь загонщиков уже миновала крайние дома. Рогозин поднял меч, встал. Был соблазн дать бой здесь — не пустить за проволоку, но тут рядом с головой свистнуло, и он вспомнил про арбалеты. Истыкают, как дикобраза. Холодный ветер с Ходынки овеял разгоряченное тело, Рогозин повернулся и побежал навстречу ветру. Позади загремела сетка на заборе, послышались короткие команды.

С каждым шагом силы уходили, накатывала слабость, оружие в руках становилось все тяжелее. Ветер бросал в лицо пыль, вгонял воздух в сипящие, сожженные никотином легкие. Вот там справа разбился Чкалов… а вот там слева сейчас гоняют на картах, запускают модели самолетов, а надо прямо. Пока только прямо и никуда не сворачивать. Он оглянулся. Свернуть, кстати, и не дадут — загонщики обходили его с двух сторон, стараясь окружить до того, как он одолеет эти невыносимо долгие полтора километра. Только бы дотянуть. Пить брошу, курить брошу, буду по утрам бегать. Вот прямо с понедельника начну, чтоб я сдох. Кашка на воде, изюм, вегетарианство и никаких излишеств… Шевели оглоблями, алкаш проклятый. Раз-два, раз-два…

Впереди светлой рекой разливался Ленинградский проспект, но до него, чуть левее, комплекс спортивных сооружений. Бассейн, хоккейный стадион, конторы начальства, но надо лишь добраться до своего зала, где каждый мат полит потом. Пробежать через музей авиации, перемахнуть забор, потом миновать торговый комплекс и все, считай — дома. Ну, еще немного…

Рогозин остановился, согнулся в поясе, опираясь на саблю и меч, будто калека на костыли. Силы кончились. Его шатало, грудь рвала боль, он хватал воздух, как глубоководная рыба, вытащенная на поверхность. Сердце грозило сломать ребра и выпрыгнуть наружу из проспиртованной клетки тела. До стоящих под открытым небом самолетов оставалось метров четыреста, но он понял, что не добежит. Догонят, вмажут топором по затылку или подстрелят, а потом добьют лежачего. К тому же и впереди кольцо почти сомкнулось. Почему только до сих пор не подстрелили? Или хотели загнать его в определенное место? Трава была здесь по щиколотку — видно косили недавно. Невдалеке, метрах в десяти, что-то чернело. Рогозин напряг зрение. Крышка сливного колодца… Что, решили замочить и сбросить тело вниз? Разумно.

Он выпрямился, осмотрелся. Да, место удобное. Вот, значит, где придется провести последний поединок…

Рогозин запрокинул голову. Облака разбегались от луны, как круги на воде от брошенного камня. В просветы рваных туч проглядывали звезды. Как давно он не замечал звезд? Впрочем, некоторые замечал — если в пьяной драке заедут в глаз, очень даже похожие звезды высыпают.

Преследователи образовали круг, вернее два полукруга: один, состоящий из уродов с топорами отделял его от комплекса ЦСКА, другой, из светловолосых бойцов, преградил дорогу назад. Впрочем, назад он бы уже не добежал. Рогозин поднял руки с клинками над головой, скрестил. Свет луны одел лезвие «карабелы» призрачным блеском, узорчатая поверхность меча поглотила свет, словно вбирая его в себя.

По двое бойцов с каждой стороны пошли на него скользящим шагом. Так, понятно. Лучших выбрали, самых умелых. А может быть, не каждый достоин чести взять меч из руки еще дергающегося трупа. Потому и не стреляют, что хотят в честном бою победить? Ха, честный бой… Или все-таки уважать стали после схватки в квартире?

Он опустил оружие, расслабил кисти, повел плечами. Склонил голову, боковым зрением наблюдая за приближением врага. Вот они уже в пяти шагах. Рогозин скользнул, уходя от атаки с двух сторон, развернулся к беловолосым, прыгнул, занося меч. Воин заслонился щитом, попытался достать в выпаде. Рогозин отвел меч «карабелой» вошел между нападавшими, завертелся юлой, мгновенно оказался сзади, рубанул саблей широко под колени, второго тюкнул матовым клинком в темя. Звук был, словно арбуз лопнул… Меченосец с подрезанными ногами еще падал, а через него, в прыжке, уже летел, поднимая топор, урод с оскаленной мордой. Рогозин бросился ему под ноги, вывернул кисть, ударил снизу, между широко расставленных ног. Взревев, урод выронил топор и покатился по земле, зажимая промежность.

Внезапно потемнело. Клубящиеся облака затягивали единственный чистый клочок неба. Луна глядела вниз, как упавший в болото путник в последний раз смотрит из трясины на голубое небо. Болотной ряской сомкнулись тучи, ударил гром.

Последний из четверых противников пошел на Рогозина, крутя топором мельницу, жонглируя, словно цирковой силач грифом от штанги. Заметив, что от полукруга бойцов отделились еще несколько фигур, Рогозин дождался, пока топор ушел за спину врага и прыгнул вперед.

* * *

Глаза женщины ощупывали ее, как барышник ощупывает лошадь на ярмарке. Анюта сжалась под оценивающим взглядом, но внезапно почувствовала поднимающуюся из груди волну гнева. Она выпрямилась и гордо откинула голову:

— Чем я лучше тебя? Я не понимаю о чем ты?

— Не понимаешь? — глаза женщины в зеркале сузились. — Ты — обычная самка, смертная, хоть и несешь в себе знание поколений. Что он нашел в тебе, чем ты его приворожила? В каждом столетии вы встречаетесь, несмотря на все преграды, не пора ли прервать цепь ваших затянувшихся отношений?

— Тебе не удастся, — Анюта тряхнула головой, рассыпав по лицу волосы.

— Ты полагаешь? — женщина отстегнула застежки легкой кирасы на плечах, сняла и уронила ее на землю. Металл глухо звякнул. Потом распустила шнурок, стягивающий кожаную юбку, и юбка скользнула по ногам, сложилась у щиколоток. — Проверим?

Анюта почувствовала мгновенное головокружение. Комната, казалось, сместилась, зеркало стремительно наплыло на нее, будто поглощая. Она провела рукой по глазам, словно смахивая паутину, и замерла.

В зеркале отражались две обнаженные фигуры: ее и черноволосой женщины. Они стояли рядом, почти касаясь друг друга плечами, обе высокие, стройные, с длинными ногами и точеными коленями. Но если у Анюты тело еще не налилось женской спелостью, то ее соперница предстала во всем блеске зрелой красоты. Она была настолько безупречна, что это даже отталкивало. Может, чуть-чуть тяжела была высокая полная грудь, подрагивавшая от дыхания, или чрезмерно тонка талия, переходящая в широкие бедра, но это неуловимое впечатление гротеска ускользало, как скрадываются незначительные детали, поглощенные целостностью облика. Женщина стояла спокойно, высоко держа голову, полная осознанием собственного совершенства.

Анюта по сравнению с нею была похожа на угловатого подростка: прямые плечи, небольшая крепкая грудь с вызывающе глядящими вверх сосками, худенькие бедра, плоский живот. Однако впереди у нее было созревание, превращение в цветок, тогда как у соперницы — увядание, осень, а дальше — тлен и прах. И даже если осень, золотая, пышная и обильная, продлится, неизбежно следом придет зима…

Осознание этого, скрытое чувство превосходства и некоторая жалость к сопернице слишком ясно проступили на лице девушки, заносчиво смотрящей на соперницу. И та это поняла.

— Что ты можешь дать ему, кроме своих неумелых ласк, своего жалкого тела? Кратковременное забытье? Оно длится не дольше, чем он восстановит дыхание после оргазма, — прошипела женщина.

— Ты можешь предложить больше?

— Любовь с тобой это стакан воды — утоляет жажду и забывается, а моя любовь — будто вино, дарующее забвение, которое длится дни, месяцы, годы. Это — растянувшийся во времени восторг слияния, упоение обладанием. Экстаз, в котором живешь и без которого день покажется ночью, а жизнь смертью.

— Экстаз длиною в жизнь? — насмешливо спросила Анюта. — Вино, опьянение которым длится годы? Представляю, каким будет похмелье.

— Любви тоже надо учиться, моя дорогая. Ты слишком молода, чтобы это понять.

— Мы учимся вместе, мы открываем друг другу новые миры. Наши судьбы пересекаются много веков…

— И каждый раз вы начинаете заново. Вы познаете друг друга, а в сердце каждого кроется сомнение: что, если это не он, не она. Вы скрываете страхи и лихорадочно совокупляетесь, вы мотыльки-однодневки, на мгновение встретившиеся возле пламени, чтобы сгореть вместе. Я предложу ему вечность…

— Вечная любовь так же тосклива, как и вечное одиночество. Оставь нас, Повелительница мертвых. Ты забыла свое земное имя…

— Я отказалась от него, но даже хорошо, что ты знаешь, кто я, — нехорошо улыбнулась женщина. — Так гораздо лучше. Стало быть ты знаешь, что вам предстоит. Я буду ждать вас, и тогда мы продолжим наш спор. А судьей будет Бальгард. Я не прощаюсь, наследница Праматери, — образ женщины стал тускнеть, исчезая в дымке. Ее изображение тонуло в зеркале, словно в омуте. — Я буду ждать встречи с вами, — донеслось до Анюты издалека, будто из-под земли…

Она пришла в себя. Лежать было жестко и неудобно. Она открыла глаза. Над головой крылом бабочки билась занавеска, в окно светила луна, окруженная желтым ореолом. Анюта увидела, как тучи надвинулись с двух сторон, поглощая свет, и тотчас воздух стал холодным и влажным. Анюта приподнялась, оглядываясь. Она лежала на полу напротив зеркала. Было темно, лишь одна свеча возле кровати освещала комнату.

Чувствуя слабость, как после приснившегося кошмара, Анюта поднялась на ноги, кое-как добралась до кровати и упала на нее ничком.

Далекий раскат грома прозвучал, как набатный колокол. «Я буду ждать вас», — вспомнила Анюта слова Хельгры, и впервые неуверенность закралась в ее душу.

* * *

Первые крупные капли упали на лобовое стекло одновременно с раскатом грома. Корсаков включил дворники. Слева промелькнул стадион Юных Пионеров, перестраиваемый то ли в элитный дом, то ли в увеселительный комплекс. «Все правильно: пионеров больше нет, стало быть, и стадион не нужен», — подумал Корсаков. Вдоль трассы замелькали палатки: «Игрушки», «Салон-Интим», видео-аудио. Метро «Динамо», а за ним одноименный стадион… или стадион «Динамо» и одноименное метро? Что построили раньше? А-а-а, какая разница! Важно, что стадион еще не собираются сносить. А дальше пойдут улицы с примечательными названиями: улица пилота Нестерова, Степана Супруна, Авиационная. А как же им называться, если напротив старейший московский аэродром — Ходынское поле? На улице Супруна, помнится, Корсаков как-то был в гостях у одного писателя-фантаста. На Арбате познакомились. Эх, и погуляли… Корсаков еле до дома добрался. И почему эти писатели все, как один, запойные? Ну, может, и не все, но большинство. Так и растерялись они с новым знакомым: обещал писатель позвонить на следующий день, книжки подарить, да так и пропал…

Ага, вот и бывшая академия имени Жуковского. Ковала кадры советской авиации и космонавтики, пока кто-то не решил, что много чести летчикам — обитать во дворце, построенном аж при Екатерине Великой. Знаменитый дворец, Петровский путевой. А сделаем-ка мы там гостиницу элитную с рестораном. Так сказать, научно реставрируем, и будет пример «удачного совмещения современного использования и исторической функции, при соблюдении внешней публичной доступности». Во как отмазались…

Корсаков опустил стекло и сплюнул в начинающийся дождь. Черт с вами, делайте, что хотите, если деньги решают все. Пока решают… Он вывернул руль, поворачивая к Аэровокзалу, утопил педаль газа. «Daewoo» подпрыгнула на трамвайных рельсах, проскочила мимо гостиницы «Аэрофлот». Так, налево, а теперь направо. Впереди, между хоккейным дворцом и рынком, темнело бывшее летное поле, за ним мерцали далекие огни в районе Хорошевки.

Дождь сыпанул полосой, будто пробуя силу, и обрушился тропическим ливнем. В последний момент свет фар выхватил из пелены дождя ворота, сваренные из толстых металлических перекладин. Корсаков ударил по тормозам, машина пошла юзом, ткнулась правой дверцей в ворота и замерла. Корсаков выскочил под дождь. Одежда мгновенно намокла. Черт, не догадался прихватить что-нибудь тяжелое… Он открыл багажник, порылся в бардаке, который там царил. Под запасным колесом обнаружился баллонный ключ. Корсаков схватил его, вспрыгнул на капот и, ухватившись за верхнюю перекладину, перемахнул через ворота.

Впереди, сквозь дождь, чернели силуэты самолетов. Он бросился бежать по бетонной дорожке, скользя в лужах и чертыхаясь. Странно, но он знал, куда бежать, знал, где ждут его помощи. Что-то вело его, он огибал застывшие самолеты, подныривал под крылья, перепрыгивал натянутую на колышках проволоку, ограждающую экспонаты от туристов.

Гром ударил, казалось, прямо над головой. Ветвистая молния разорвала тьму. Впереди, метрах в трехстах, Корсаков успел разглядеть черную клубящуюся массу. Ему показалось, что он уловил слабеющий зов о помощи. Именно не услышал — шум ливня покрывал все, — а почувствовал и кинулся на призыв. Грохотало теперь беспрерывно, молнии били одна за другой, и он уже не боялся потерять направление.

Очередная вспышка высветила впереди дикую картину — посреди Ходынского поля шла сеча: вздымались топоры и палицы, блестели короткие мечи. Толпа то устремлялась к центру, толкаясь и мешая друг другу, то откатывалась, как волны от каменного утеса. Через разомкнувшиеся на миг ряды Корсаков увидел, что в центре толпы словно бушует вихрь: кто-то полуголый и тощий, как скелет, вертелся юлой, рассыпая удары направо и налево. Он успевал уворачиваться от палиц, парировал удары мечей, падал на колено, пропуская над головой рвущие воздух топоры, и сек, рубил, колол двумя клинками в немыслимых выпадах, сливаясь стремительным движением с косо летящими струями дождя.

— Борисыч… — ахнул Корсаков.

Он уже узнал нападающих: трудно было забыть безгубые морды с выдающимися вперед клыками, да и беловолосые воины тоже были не из тех, кто теряется в памяти. Корсаков не верил своим глазам: враги объединились, чтобы уничтожить одного человека, и этим человеком был его бывший наставник Георгий Рогозин.

Толпа вновь отпрянула. Корсаков с разбегу ударил ключом по затылку с прилипшими белыми волосами и ворвался в образовавшуюся брешь. Вокруг словно все замерло. Он увидел, как вывернувшийся из-под топора Рогозин разворачивается, пытается отпрянуть, но палица бьет его в грудь, переламывая выставленный навстречу клинок сабли. Корсакову даже показалось, что он услышал хруст ребер и шипение выбитого из легких воздуха. Рогозин нелепо взмахнул руками, из левой руки бумерангом вырвался узкий меч, вращаясь завис, отражая блеск молнии мокрым лезвием и полетел вниз. К мечу протянулись руки, лапы, толпа подалась вперед, ожидая, кому он достанется.

Он не достался никому.

Никому из них.

Корсаков взлетел над толпой, выхватывая из дождя и мрака шершавую рукоять меча.

Он рухнул на землю рядом с неподвижным телом учителя, но уже через мгновение оказался на ногах и резким ударом сверху разрубил морду застывшего в недоумении урода. Череп лопнул, скрытые под веками глаза выкатились на мгновение, но тут же исчезли в синеватой вспышке пламени, пожиравшего падающее тело.

«Вот и прекрасно, даже трупы убирать не придется», — мелькнуло в голове у Корсакова. Мокрая одежда мешала двигаться, и он рванул рубашку с плеч. Холодный дождь вызвал короткий озноб.

«Это ничего, — подумал он, — сейчас согреемся».

Секундное замешательство закончилось. Корсаков из кварты парировал меч, ударил снизу, разрубив челюсть и лицо беловолосого, отпрянул, пропуская мимо топор, коротко резанул по глазам, закружился, меняя ритм и направление движения. Воздух гудел, рассекаемый топорами, продавливаемый палицами, а он танцевал среди гула и шипения ударов, легко уходя и тут же атакуя, не давая передышки, не позволяя рассредоточиться для одновременного нападения. Меч будто вел его, подсказывая направление, сбивая и отводя чужие мечи, упреждая взмахи топоров короткими экономными ударами. Корсаков словно скользил между струями дождя, выбирая очередную жертву во время вспышек молний и уже в темноте настигая и поражая ее. Чужая кровь брызгала на лицо, и дождь тут же смывал ее, а гром глушил крики и стоны, хрипение и вопли…

Внезапно все закончилось. Он стоял один, толпа отпрянула, отползали раненые, волоча за собой оружие. Их подхватывали, относили в темноту. Неясный шепот, бормотание донеслись до слуха Корсакова. Отступающие повторяли одно слово — как молитву, как заклинание, и непонятно чего было в нем больше: страха или надежды. «Бальгард… Бальгард…»

* * *

— Ты проиграл, Горланг.

Черный плащ магистра сливался с ночной темнотой, лишь лицо смутно белело, пересеченное резкими тенями.

— Это не разгром, это лишь локальная неудача, — возразил Горланг.

Дождь стихал. Мимо проходили, неся на плечах палицы и топоры его проигравшие схватку воины. Невдалеке угадывалось движение: это отступали светловолосые бойцы Хельгры, растворяясь в ночи.

— Слова можно подобрать любые, главное, чтобы не ранили самолюбие, — по тону магистра можно было догадаться, что он усмехается.

— Самолюбие — непозволительная роскошь для меня, — пробормотал Горланг. — Слишком многое от меня зависит, чтобы удовлетворять собственные амбиции.

— Однако, как ни назови, это неудача. Единственное, что может тебя утешить, так это то, что меч он получил не из рук Хельгры. Впрочем, она не очень-то и стремилась к этому. Мне даже кажется, что ее вполне удовлетворяет сегодняшнее положение. Так или иначе, но выбор теперь сделает сам Бальгард. Без советчиков и посредников. Как я и предсказывал, он будет судьей, а не союзником.

— Нам не нужен судья… — Горланг осекся. — Пустые разговоры… Прощай, инквизитор.

— Прощай. Не забывай: мы следим за вами.

* * *

Небо очищалось от туч, и уже светлело на востоке. Воздух был свеж и прозрачен. Поблекшая луна катилась за спящие дома.

Корсаков отыскал отброшенную рубашку, опустился на колени над Рогозиным и вытер ему окровавленное лицо. Глубокие порезы на лбу и щеках еще сочились кровью. Под грудью наливался синевой чудовищный кровоподтек. Дышал Рогозин с хрипом, на губах выступала кровавая пена. Один глаз заплыл от удара, другой закатился под веко. Корсаков приподнял ему голову. Рогозин застонал, моргнул и посмотрел на него, явно не узнавая. Постепенно его взгляд приобрел осмысленность.

— Игорь?

— Тихо, тихо, Борисыч, — Корсаков кивнул, — это я, все в порядке, уродов разогнали.

— Это кто ж такие, а?

— Долго объяснять. Ты потерпи, сейчас в больницу поедем.

— Ну, я им дал! — Рогозин слабо улыбнулся, приподнял руку с обломком «карабелы». Улыбка вышла кривая. — Эх, жаль, клинок сломал. Ты видел, как я их мотал?

— Видел, Борисыч. Такого, я тебе скажу, в Голливуде не увидишь.

— Опоздал ты маленько — достали меня суки, — Рогозин мучительно закашлялся. — Черт, ребра поломали… Меч, где меч?

— Здесь, у меня, — успокоил его Корсаков.

— Я ведь чего тебя искал: меч нашел. Дорогая штука, я сразу понял. Думаю, Игорек сумеет пристроить, ну и мне обломится…

— Считай, что уже пристроил. Ты как, идти сможешь?

— Сейчас посмотрим, — сцепив зубы, Рогозин попытался подняться, охнул и завалился назад.

Корсаков подхватил его.

— Нет, никак. Ты уж извини.

— Ерунда. Меч подержи, — Корсаков сунул Рогозину меч, подхватил бывшего тренера под плечи, просунул руку под колени и, тяжело поднявшись на ноги, пошел к воротам.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд, остановился, обернулся и медленно обвел поле глазами, пытаясь понять, что его насторожило. Ему показалось, что на месте схватки кто-то стоит и смотрит ему вслед. Подождав, он пошел дальше, настороженно прислушиваясь.

Рогозин обхватил его за шею. Тело раненого била крупная дрожь, он стискивал зубы, чтобы не застонать.

— Тяжело, а, Игорь? Может, я сам?

— Борисыч, кончай херовину городить, — проворчал Корсаков. — Ты лучше молчи, а то брошу.

Рогозин заперхал, пытаясь сдержать смех. На губах снова выступила розовая пена.

Возле ворот Корсаков осторожно положил его на землю, подергал цепь, на которой висел устрашающих размеров замок. Слегка отступив, он осмотрелся, взял у Рогозина из руки меч и, коротко размахнувшись, разрубил цепь пополам.

— Вот это клинок, — прошептал Рогозин

Корсаков распахнул ворота, открыл заднюю дверцу машины и снова взял его на руки. Как он ни старался осторожно положить Рогозина на сиденье, тот мучительно застонал и обмяк. Корсаков пощупал ему пульс. Сердце билось слабо, но ровно. Вынув из пальцев Рогозина обломок «карабелы», Корсаков спрятал его в багажник под запасное колесо. Туда же положил и меч, предварительно завернув его в чехол от сиденья.

Развернувшись, он направился к выезду на Ленинградский проспект. Уже поворачивая, он посмотрел в зеркальце заднего обзора. В распахнутых воротах, ведущих на Ходынское поле, стоял магистр.

Глава 11

Корсаков опустил в машине стекла, чтобы утренний воздух привел Рогозина в чувство. Тот застонал, приподнялся на сиденье. Корсаков озабоченно взглянул на него в зеркальце.

— Лежи, Борисыч, лежи.

— Куда едем? — прохрипел Рогозин.

— Сначала ко мне, — ответил Корсаков, поворачивая на Садовое Кольцо, — а потом в больницу.

— Нельзя в больницу. Они обязаны докладывать в милицию о ножевых ранениях, а меня разделали, как Илья Муромец Змея Горыныча.

— Ну, так уж и разделали, — пробормотал Корсаков. — Это еще посмотреть, кто кого. А насчет милиции не беспокойся. Все схвачено.

Рогозин откинулся, закрыл глаза, потом, вспомнив что-то, снова подался вперед:

— А меч где?

— Здесь меч, не бойся.

— А сабля?

— Тоже здесь.

— Знатная сабелька. Друг подарил. Эх, его бы сюда, мы бы этим уродам устроили Куликово поле.

— Пока что ты им устроил Ходынское. Кстати, где меч-то нашел?

Прежде чем ответить, Рогозин подумал, тяжело дыша, потом пытливо посмотрел в зеркальце, ловя взгляд Корсакова.

— Неделю назад шел под утро с пьянки. У нас там, на Магистральной. Через гаражи пошел. Смотрю, дерутся, — он говорил тяжело, выплевывая слова вместе с короткими выдохами, морщась и запинаясь. — Я думал «белочка» началась: на мечах и топорах бьются, и трупы в пепел превращаются. Вот, дождался, пока они друг друга перебили, пошел поближе посмотреть. А там короб такой деревянный, они вокруг него бились. Открываю — меч. Ну, ты знаешь, я в холодном оружии дока. Сразу понял — богатая вещь, ну и прихватил. Стал тебя искать. Ты вот где обитаешься сейчас?

— На Арбате.

— И на Арбате был, да только мужики меня в Измайлово послали. День потерял. А чего на кладбище не подошел? Я ж тебе знак подал.

— Забыл совсем, — вздохнул Корсаков. — Извини, Борисыч. Сам понимаешь: похороны. Моей подруге плохо стало. Пока то, се, опомнился уже в автобусе. Да и узнал тебя не сразу. Извини, здорово ты постарел.

— А чего ты извиняешься? — усмехнулся Рогозин. — Все правильно. Да, совсем плох Борисыч стал, да, жизнь покатилась под горку и без тормозов. Вот, как со спортом завязал, так и все, покатился. Эй, а как ты меня на Ходынке нашел?

— Долго рассказывать.

— Ладно, авось доживу, когда темнить перестанешь, — Рогозин закашлялся. — Да, а сегодня ночью ломиться ко мне стали. Дверь вынесли. Я как их увидел, тут же сообразил: за мечом пожаловали. Сначала в квартире отмахивался, но уж больно много их было. В окно прыгнул, так и там ждут. В квартире эти, уроды зубастые, а внизу парни блондинистые. Не помню, как и ушел. Во, чуть не забыл… Получается интересная штука: я их вижу, а больше никто. Я пока бегал от них — приметил. Что я, заговоренный, что ли?

— Разберемся, — буркнул Корсаков, думая, что, стало быть, и он заговоренный, раз тоже видел нападающих.

— Ох, что-то мне дышать тяжело, — впервые пожаловался Рогозин.

— Потерпи, Борисыч, рядом уже.

Пользуясь тем, что час был ранний, автомобилей мало и машин ГИБДД не наблюдалось, Корсаков рванул на Смоленской площади через две сплошные полосы, ушел вправо в Денежный переулок, свернул на Сивцев Вражек и через три минуты подкатил к особняку.

— Посиди пока, я сейчас, — сказал он Рогозину.

Тот кивнул, не открывая глаз. Казалось, он прислушивается к своей боли, поглаживая грудь рукой, словно хотел ее успокоить.

Корсаков открыл дверь, взлетел по лестнице. Анюта сидела в кресле, поджав ноги, закутавшись в махровый халат, который подарила Корсакову к новоселью. Она серьезно, без улыбки взглянула на Игоря. Под глазами у нее были круги, осунувшееся лицо побледнело, будто она не спала, по меньшей мере, несколько ночей.

— Ты успел, — она сказала это уверенно, словно заранее знала, что так и будет.

— Успел, — подтвердил Корсаков. — Только проблем от этого не убавилось. Борисычу, ну тренеру моему, здорово досталось, в больницу надо. Можешь сейчас Сань-Саня напрячь?

— Могу, — Анюта встала с кресла, нашла телефонную трубку. — Где он?

— Кто?

— Ну, твой тренер, — чуть раздраженно от непонятливости Корсакова сказала она.

— Внизу, в машине.

— Так веди его сюда. До приезда «скорой» попробуем что-нибудь сделать.

Корсакову показалось, что Рогозин потерял сознание, но тот, услышав шаги, открыл глаза. Игорь помог ему выбраться из машины. Рогозин скрипел зубами, ругался, но старался не стонать. До двери он дошел сам, опираясь на плечо Игоря, но, сделав первый шаг по лестнице, стал падать назад. Корсаков подхватил его, крякнув, поднял на руки и, шагая через ступеньку, поднялся наверх и устроил Рогозина в кресле.

— Тяжелый ты, Борисыч, — пробормотал он.

— Да ладно… кожа да кости. Слушай, знаешь, чего мне хочется?

— Догадываюсь, — усмехнулся Игорь. — Сейчас я узнаю, есть ли у нас чего, — он сунулся в спальню.

Анюта, прижимая трубку к уху, мельком взглянула на него.

— Пап, я не так часто тебя о чем-то прошу… Да, я понимаю, что половина пятого утра, ну и что? Никто тебя не тащит из постели, но позвонить ты можешь? Вот и хорошо. Да, к нам пусть подъезжают. Игорь встретит на Гоголевском. Все, спасибо! Целую, пока, — она положила телефон на стол. — Через двадцать минут выйдешь на бульвар, встретишь машину.

— Куда его повезут? — Игорь кивнул через плечо в сторону холла.

— В первую клиническую при администрации президента, — скороговоркой сказала Анюта, направляясь к Рогозину.

— Однако…

Рогозин встретил девушку слабой улыбкой. Анюта подошла к нему, взяла руку, пощупала пульс.

— Здравствуйте, меня зовут Аня. Игорь много о вас рассказывал, — проговорила она. — Ну-ка, позвольте, — девушка приподняла Рогозину веко, осмотрела порезы на лице. — Игорь, принеси вату и перекись водорода.

— Здравствуйте, Аня. Я — Георгий Борисович. Можно называть меня просто Георгий — мне будет приятно, поскольку я не буду чувствовать себя таким старым.

— Ну что вы… Вы совсем не похожи на старика.

— Ты бы видела, что он на поле выделывал. Куда там Конану-варвару или Дункану Мак-Лауду! — Корсаков передал ей вату и перекись. — Он их ломтями стругал.

— Жить захочешь — постараешься, — Рогозин скривился и зашипел.

— Все, все, сейчас пройдет. Я только продезинфицирую царапины, — Анюта осторожно промокнула ваткой порез на щеке.

— Вы медик?

— Раньше я тусовалась с байкерами. А это, знаете ли, такая компания, что поневоле научишься оказывать первую помощь.

— Ты мне не рассказывала, — заметил Корсаков.

— А ты не спрашивал, — девушка протерла лицо Рогозина от подсохшей крови. — Так, а здесь что? — она провела пальцами по багровому кровоподтеку на груди Рогозина.

Тот поморщился.

— Давайте-ка мы вас на постель перенесем. Игорь, помоги.

Вдвоем они подняли Рогозина, подхватили с двух сторон и, доведя до кровати, осторожно уложили. Лицо у того побледнело, приобретая странный синеватый цвет.

— Это, Анют… — Корсаков смущенно кашлянул. — Может, пока врачи подъедут, проведем анестезию?

— Чем?

— Ну, чем… у нас же, вроде, осталось? Леня не все допил.

— А если операция, как алкоголь с наркозом среагирует?

— Ну, сто грамм не повредит.

Рогозин, прислушивавшийся к разговору, с надеждой посмотрел на девушку.

— Если только сто грамм.

Корсаков принес коньяк, налил полстакана. Приподняв Рогозину голову, он поднес стакан к его губам, но тот укоризненно взглянул на него.

— Чего еще не хватало, так это чтобы меня поили, как младенца, — Рогозин взял стакан, медленно выцедил коньяк и облегченно откинулся на подушку.

— Никогда не видел, чтобы младенцев поили коньяком, — проворчал Корсаков, наливая себе.

— Ты тоже ранен, любимый? — кротко спросила Анюта.

— А стресс? А физическое и нервное истощение? — Корсаков залпом проглотил коньяк, выдохнул. — Ладно, что там с машиной?

— На Гоголевском встретишь. Наверное, уже пора идти.

— Игорь, только без ментов, — попросил Рогозин.

— Сделаем, Борисыч, — Корсаков пошел к выходу. — А ты пока, смотри, к моей женщине не приставай. На нее надежды нет, только на тебя уповаю, на твою честность, порядочность и…

— Иди уж, — Анюта подтолкнула его к лестнице, — трепло кукурузное.

— Вот поправлюсь, обязательно отобью, — пообещал, слабо улыбнувшись, Рогозин. — Ребята, окно откройте пошире. Что-то совсем херово мне.

Корсаков распахнул настежь окно, накинул толстовку взамен мокрой и перемазанной землей и кровью рубашки и сбежал по лестнице.

Ветер почти стих, небо светлело, в лужах отражались фонари. Корсакова слегка знобило то ли от прохладного влажного воздуха, то ли от напряжения, которое постепенно отпускало его. Коньяк делал свое дело: он чувствовал себя расслабленным и почти спокойным. Даже не верилось, что схватка на Ходынском поле произошла именно с ним, а не была увидена в кино. Однако ладонь еще помнила шершавую рукоять меча, перед глазами мелькали оскаленные морды и искаженные лица. Память запечатлела их за мгновение до того, как меч обрывал жизнь, превращая тела в пепел. Корсаков замедлил шаг и закрыл глаза. Он будто бы вновь чувствовал, как клинок входит в плоть, почти не встречая сопротивления, как перерубает доспехи, легко, словно прутья, переламывает кости. Вдруг Корсаков ощутил, что улыбается, что руки чуть заметно подрагивают, словно повторяя удары, финты, выпады. Ему понравилось упоение схваткой, понравилось чувствовать себя хозяином чужих жизней…

Внезапно ему стало страшно.

— Вот, значит, что мне предстоит… — пробормотал он, — вот куда вы меня втянули… — Игорь остановился, оглянулся, но особняк уже скрылся за домами.

Постояв несколько мгновений, Корсаков пошел вперед. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее — Рогозину требовалась срочная помощь, а со своими ощущениями, чувствами и мыслями можно будет разобраться потом.

Бело— синий, с красным крестом и надписью «Реанимация» «мерседес» подъехал через десять минут. Корсаков поднял руку, и машина притормозила возле него —видимо, Сань-Сань описал Корсакова. Игорь влез на длинное переднее сиденье, без труда уместившись рядом с водителем и хмурым невыспавшимся врачом.

— Куда? — коротко спросил врач.

— Направо, а там я покажу.

— Какие травмы?

— Порезы и ушиб грудной клетки, — чуть замявшись, сказал Корсаков.

— Если криминал, то мы обязаны сообщить, куда следует, — предупредил врач.

— Разберемся, — пробурчал Корсаков. — Вот возле этого дома остановите.

Врач подхватил чемоданчик и вслед за Корсаковым направился к двери. На лестнице Игорь пропустил его вперед.

— Наверх и налево.

Врач кивнул и не спеша стал подниматься.

Анюта встретила его в дверях спальни, показала на Рогозина.

— Задремал только что, — сказала она. — Очень тяжело дышит.

— Ну, если может спать, значит, жить будет, — буркнул тот, направляясь к постели.

Анюта вышла в холл, присела в кресло и обхватила плечи руками.

— Ты как? — спросил Корсаков.

— Нормально, только знобит немного. Наверное, не выспалась. Игорь, можно я с вами в больницу поеду?

— Поехали, — пожал плечами Корсаков. — А что такое?

— Потом объясню. Не хочется одной оставаться.

— Что-то произошло? — Корсаков включил чайник и присел на стул напротив девушки.

— Произошло, только мне еще надо в этом разобраться, — задумчиво сказала Анюта.

В дверях спальни показался врач.

— Так, — сказал он, — больного мы забираем. Самое меньшее — это перелом нескольких ребер, и я опасаюсь, как бы осколки не прошли в легкие. Кроме того, сильный внутренний ушиб. Можно подумать, его лягнул дикий мустанг. Порезы на лице и руках. Предупреждаю еще раз: я обязан докладывать о подобных случаях.

— Доктор, давайте приедем в больницу, а там видно будет.

— Хорошо. Кто за ним ухаживал?

— Мы, — не сговариваясь, ответили Анюта и Игорь.

— Ага… Тогда вот что скажите: давно он задыхается?

Анюта взглянула на Корсакова. Тот кивнул.

— Еще в дороге начал, — пробормотал он. — Больше часа.

— Ну, значит, сомнения прочь, — решительно проговорил врач. — Я спущусь, позову санитаров. Поможете ему, — он кивнул на спальню, — спуститься.

— Я поеду с вами, — сказал Игорь.

— Это невозможно.

— Нам что, позвонить вашему начальству? — Анюта поджала губы.

Врач снял очки, протер их полой халата. Без очков его лицо стало на удивление несерьезным, почти детским.

— Это ваш родственник? — спросил он.

— Скажем: старший товарищ, — улыбнулся Корсаков, стараясь разрядить возникшую напряженность.

— Хорошо, один может поехать в нашей машине, — согласился врач.

— А больше и не нужно, — отрезала Анюта и пошла одеваться в ванную комнату.

Врач заглянул в спальню и, досадливо крякнув, бросился к Рогозину: тот спустил ноги с кровати и попытался встать.

— Лежите, лежите, вам нельзя…

— Воздуху… воздуху дайте, — хрипел Рогозин, хватая врача за халат. — Пустите, суки, дайте вздохнуть!

— Помогите мне, — обернулся врач к Корсакову.

— Что надо делать?

— Чемоданчик мой подайте… а, черт, держите его! — врач оторвал от себя Рогозина и бросился к чемоданчику.

В комнату заглянула Анюта.

— Что тут происходит.

— Помоги, — Корсаков пытался прижать бьющегося Рогозина к кровати.

Анюта подбежала, схватила Рогозина за руку, которой тот отпихивал от себя Игоря. Рогозин оказался на удивление крепким. Корсаков с Анютой едва удерживали его, тем более что старались причинить ему как можно меньше боли. Лицо Рогозина побагровело, стало наливаться синевой. Подскочил врач.

— Прижмите его к постели, — скомандовал он.

Анюта и Корсаков налегли на плечи Рогозина. Врач склонился над ним. Корсаков увидел у него в руке толстую короткую иглу.

— Что это?

— Игла Дюфо. Держите крепче! — доктор стремительно обстучал пальцами грудь Рогозина, слегка натянул кожу под ключицей и резко воткнул иглу почти на всю длину.

Корсаков сморщился, Анюта, закусив губу, отвела глаза. Из полой иглы с шипением ударила струя воздуха. Рогозин обмяк, зрачки его закатились под веки. Лицо стало приобретать нормальный оттенок. Врач выдернул иглу, дал знак отпустить пациента. На месте прокола показалась капля крови. Корсаков вытер пот со лба, Анюта обессилено опустилась прямо на пол.

— Доктор… кхм… — Корсаков откашлялся. — Что это было?

— Было и прошло, — облегченно вздохнув, сказал врач. — Клапанный пневмоторакс, смещение левого средостения, обнаруживается при помощи перкуссии, — забормотал он скороговоркой. — Мы с вами провели дренирование плевральной полости по среднеключичной линии и тем самым предотвратили дыхательный криз.

— Понятно.

— Что он сказал? — спросила Анюта.

— Э-э-э… ты одеваться думаешь?

Опираясь на кровать, Анюта встала и вышла из спальни. Врач выглянул в окно.

— Федор, поднимайтесь с носилками, — крикнул он, нервно закуривая.

Через три минуты в спальне появились санитары с носилками. Рогозина осторожно переложили. Некоторую заминку вызвала крутая лестница, но шедший первым крепкий парень поднял носилки на уровень плеч. Корсаков придержал им дверь и попросил подождать, пока спустится Анюта. Она появилась через пять минут, завела свою красную машину и мигнула фарами, показывая, что готова следовать за реанимобилем. Корсаков устроился в салоне «скорой», на откидном сиденье возле Рогозина. Врач назвал Анюте адрес больницы, на случай, если она отстанет. Корсаков ухмыльнулся.

Реанимобиль взревел сиреной и рванул с места. Корсаков привстал, посмотрел назад. «Daewoo» лихо развернулась в узком переулке и припустила вдогонку.

Клиника, как понял Корсаков, находилась в Филях. На Садовом кольце «мерседес» свернул налево и полетел по покрой мостовой, игнорируя светофоры и отпугивая редкие автомобили сиреной и маячками. Анюта держалась метрах в ста позади. Выскочили на Кутузовский проспект, водитель «мерседеса» еще прибавил скорость.

Рогозин пришел в себя, тронул Корсакова за руку.

— Куда летим?

— Тебя в больницу везем. Ну, ты и устроил нам потеху, Борисыч.

— Что, неужели «белочка» началась?

— Если бы…

Рогозин покосился на санитара и поманил Игоря к себе. Корсаков наклонился.

— Мне в ментуру нельзя, Игорек, — жалобно сказал Рогозин. — К ним только попади. Кстати, как и к врачам. Давай так: перевяжут меня и отпустят. Я лучше дома отлежусь.

— Борисыч, кончай базарить. Лучше молись, чтобы без операции обошлось.

— Да на мне, как на собаке… — Рогозин закашлялся. Выступившая на губах пена была розового цвета.

Санитар отодвинул Корсакова и склонился над ним.

Через десять минут реанимобиль въехал в ворота клиники, подрулил к стеклянным дверям с надписью «Приемный покой». Как по команде из дверей выскочили санитары, распахнули дверцы «мерседеса». Рогозина переложили на каталку, повезли внутрь. Корсаков попытался было прорваться следом, однако его вежливо, но твердо остановили. Врач с озабоченным лицом прошел мимо. Игорь поймал его за рукав.

— А мне что? Здесь ждать?

— Нет, если желаете, можете подождать возле регистратуры. Это с другой стороны здания. После обследования я выйду к вам и скажу, как дела.

Корсаков пошел вдоль здания клиники. Какой-то шум возле ворот привлек его внимание. Перед въездом на территорию стояла красная «daewoo». Анюта, размахивая руками перед двумя охранниками, требовала пропустить ее. Корсаков свернул к воротам и ускорил шаг.

— …не имеем права, поймите вы.

— Только что ваш «мерс» проехал, что вы из меня дурочку делаете? Там мой жених, вы понимаете? Я сейчас ваши ворота вынесу, — Анюта решительно направилась к своей машине.

Охранники переглянулись. Корсаков прошел через проходную и успел подбежать к «daewoo» прежде, чем Анюта выполнила свою угрозу.

— Прекрати скандалить! — рявкнул он. — Ребята, у вас тут стоянка есть? — обернулся он к охранникам.

— Есть, вон, пятьдесят метров дальше.

— Ставь машину на стоянку, я тебя буду ждать здесь, — распорядился Корсаков.

Анюта фыркнула, как рассерженная кошка, но спорить не стала. Через пять минут она присоединилась к Игорю, курившему возле ворот с охранниками.

— Так пропустите или обыскивать станете? — спросила она.

— Бог с вами, ступайте, — миролюбиво прогудел парень лет двадцати пяти в черной форме.

— А то давайте! — Анюта сделала вид, что расстегивает блузку.

Корсаков подхватил ее под руку и потащил за собой.

— Вот повезло с бабой, — послышался сзади комментарий.

Анюта рванулась назад, но Игорь увлек ее, крепко держа за руку.

Им пришлось ожидать врача около часа. Наконец тот вышел, закурил и, покосившись на Анюту, сказал, что Рогозину потребуется операция, которая сейчас и начнется. Продлится она часа два, после чего его перевезут в реанимационное отделение, а в палату направят не раньше, чем послезавтра.

— Я так понимаю, — сказал он в пространство, — что вам не хотелось бы иметь дело с правоохранительными органами. Войдите в мое положение: у нас не сельская больница, где комбайнер Петя может порезать счетовода Серегу за то, что тот на танцах ущипнул за ягодицу его подругу. Там участковый замнет дело, если нет тяжких повреждений, выпьют мировую и, довольные, разойдутся по домам. Меня за нарушение инструкций уволят, а могут и к суду привлечь. Так что если у вас есть возможность повлиять на мое начальство — сделайте это.

— Сделаем, — заверила его Анюта, доставая телефон. — Как фамилия главного врача?

Врач назвал фамилию. Анюта отошла в сторону. Корсаков предложил врачу еще сигарету, тот отказался, спросил, употреблял ли больной алкоголь в последние часы. Корсаков честно признался, что налил Рогозину полстакана коньяка. Врач поморщился.

— Ну почему, чуть что, все начинают лечиться алкоголем?

— Доктор, ему было очень больно.

— Надо думать, но все же… а-а, — врач махнул рукой, — умом Россию не понять, — горько усмехнулся он.

Подошла Анюта.

— Вам сейчас позвонят, — сказала она. — Когда нам можно навестить Георгия Борисовича?

— Через два дня, — категорично заявил врач, но увидев, что она нахмурилась, поправился: — Думаю, можно сделать исключение. Приходите днем. А вообще, честно говоря, телефонное право мне вот где! — он резко провел ребром ладони по горлу и быстро исчез за дверью клиники.

— А мне нравится, — буркнула Анюта.

— Мы теперь в долгу перед Сань-Санем, — заметил Корсаков.

— Ничего, сочтемся. Поехали?

— Поехали.

Домой поехали вдоль Филевской линии метро. Еще недавно здесь была знаменитая на всю страну «Горбушка», где можно было купить, не особенно опустошая кошелек, все новинки музыки и кино. Впрочем не только новинки. Джаз, кантри, классическую музыку, соул, рок, да и вообще любые направления. Фильмы тоже — от советской классики до голливудских блокбастеров, выкраденных чуть ли не с монтажного стола. В парке играли пробивающиеся в высший эшелон рок-группы и бывали совсем неплохие. Торговали байкерской амуницией, подпольными видеокассетами, компьютерными дисками. Милиция периодически устраивала рейды, о которых все знали заранее. Относились к этому с пониманием — ну что ж, милиция тоже кушать хочет.

Взамен стихийного рынка открыли централизованную торговлю, и вроде все есть, а прежней вольницы, неповторимого духа «Горбушки» нет. Кончился. Умерла «Горбушка» так же, как и Птичий рынок, переведенный за кольцевую автодорогу. Корсаков помнил, как ездил с пацанами смотреть диковинных рыб, кошек, собак, шиншилл, обезьянок и кого только не было на Птичке… Да, старая Москва уходила, уступая место современному городу. Может, оно и правильно, а все ж таки жаль. Жаль старых, заросших кустами и травой двориков, жаль ларьков с разливным пивом, голубятников, которые повсеместно исчезли, тихих садиков под окнами двухэтажных домов. Теперь везде разбили газоны, посадили траву «канада грин» или еще какую, ядовито-зеленого цвета, а из-под нее не то что одуванчик, вообще никакой сорняк не пробьется. Все стало ухожено, облагорожено и скучно…

Народ уже спешил к метро — заводы, из тех, которые не прикрыли в «перестройку», еще пыхтели, пытаясь наладить производство хоть какой-то продукции. Бывшие гиганты, работавшие при проклятой Советской власти на оборону страны, выпускали кастрюли, чайники и детские коляски. Молодежь на заводы не шла — не престижно. Вот и доживали свой век «Красный пролетарий», «Знамя революции», «Динамо» и десятки других заводов, вместе с пенсионерами. Теми, кому уже некуда бежать из родных заводских цехов, кто не сможет переквалифицироваться в менеджеров, сомелье, крупье или дистрибьюторов.

Анюта вела машину аккуратно, не нарушая правила. Даже на желтый свет ни один светофор не проскочила. Лицо ее было сосредоточенно и задумчиво. Корсаков искоса на нее поглядывал, ожидая, что она первая начнет отложенный разговор, но девушка молчала, покусывая губы.

Наконец Корсаков не выдержал.

— Ты хотела мне что-то рассказать, — как бы невзначай заметил он.

— Угу…

— Так я слушаю.

— М-м-м… не знаю, должен ли ты об этом знать, — как бы разговаривая сама с собой, негромко сказала Анюта. — А впрочем, если уж мы вместе, то я ничего скрывать не стану. Ко мне приходила эта женщина. Ну, Мария… как там ее?

— Мария? — не сразу понял Корсаков, — О черт! Хельгра?!

— Да.

— Когда?

— Ночью, сразу после того, как ты уехал. Можно даже сказать, что не приходила, а явилась, что ли. Жаль, что знание, переданное мне бабушкой, открывается слишком медленно. Я немного испугалась… да, что там, запаниковала, как барышня, впервые раздвинувшая ножки. Правда, испуг быстро прошел. Мне кажется, она этого не ожидала, но тут уж сама виновата: здорово меня разозлила.

— Чего она хотела?

— Чего хотела? — задумчиво переспросила Анюта.

Она резко затормозила, позади возмущенно засигналили — машина встала прямо посреди проезжей части. Анюта включила аварийные сигналы.

— Пошел ты! — она на мгновение обернулась к окну, высунула по локоть руку с оттопыренным средним пальцем и вновь повернулась к Корсакову: — Она хотела знать, почему ты со мной. Чем я тебя приворожила, ну и так далее.

— А ты что сказала?

— Точно не помню. Видишь ли, она отразилась в зеркале, когда я в него смотрелась, а у меня после того, как я услышала зов о помощи, голова шла кругом. Она разделась и я… не я, а мое отражение, оказалось рядом с ней. Мы стояли рядом и сравнивали друг друга. Совершенно идиотское положение.

— Да уж, — пробормотал Корсаков и, мечтательно закатив глаза, добавил: — Хотел бы я поучаствовать в этом поединке. В качестве судьи, конечно.

— Тебе все шуточки, — Анюта закусила губу.

— Ну, ну, радость моя, — Корсаков привлек ее к себе. — Ты что, настолько в себе не уверена?

— Она очень красивая. Просто невероятно красивая, — вздохнула Анюта.

Корсаков облизнулся и плотоядно причмокнул:

— Ты полагаешь?

— Да, что есть, то есть, — Анюта завела двигатель, глянула в зеркальце и тронула машину.

— Ну, собственно, фигура у нее, практически, безупречна, — глубокомысленно заявил Корсаков.

— Не сказала бы, что безупречна, — с деланным равнодушием заметила Анюта. — Грудь у нее обвисшая.

— Серьезно?

— Ну, если ты думаешь, что это не так, то у тебя просто испорченный вкус, — Анюта пожала плечами. — Конечно, обвисшая!

— А на ощупь и не скажешь, — пробормотал Корсаков.

— Что значит «на ощупь»? — взвилась, было, Анюта, но тут же обмякла. — Ах да, ты же с ней трахался. Все равно у меня грудь крепче и форма лучше.

— М-м-м…

— Ты что, сомневаешься? А бедра? Ты видел, какие у нее бедра? По-моему, имея такие бедра, ходить нужно только в безразмерном балахоне. Неприемлемо широкие бедра! Я не видела ее сзади, но уверена, что у нее целлюлит!

— Однако ноги у нее стройные и длинные, — продолжал гнуть свое Корсаков.

— Щиколотки тонковаты, — безапелляционно заявила Анюта, — и ступни слишком маленькие для ее роста.

— А какая она гибкая! Ты бы только видела, что она может…

— Да не больше меня. Она же старуха, милый мой! Представляю, как у нее кости скрипят. Ты что, любитель антиквариата? Да я тебе такое покажу…

Анюта осеклась, взглянула на Корсакова. Тот едва сдерживал смех, но, увидев, что разоблачен, заржал во все горло.

— Ты издеваешься! — Анюта бросила руль и заколотила его кулачками.

Прикрываясь одной рукой, Корсаков схватился за руль.

— Я тебе покажу гибкая, я тебе устрою на ощупь! — продолжая дубасить его, вскрикивала Анюта.

— Ну, все, все, сдаюсь… сдаюсь, говорю, — Корсаков улучил момент, схватил Анюту за шею и впился губами в полуоткрытый рот, успев при этом убедиться, что впереди дорога свободна.

Она некоторое время сопротивлялась, но потом расслабилась и жадно припала к нему, отвечая на поцелуй. Корсаков чуть повернул руль, направляя машину к обочине. Постепенно замедляя скорость, «daewoo» остановилась.

— Какой ты паразит, — пробормотала Анюта, отрываясь от Корсакова и тяжело дыша.

— Есть немного, — согласился тот.

— Я тебя хочу. Прямо сейчас.

— Никогда не трахался в машине на Садовом кольце, — сказал Корсаков. — Но лучше это делать ночью. Поехали домой.

— Уф-ф, — Анюта посмотрелась в зеркальце заднего обзора, поправила волосы. — За такие шутки, знаешь, что?

— Что?

— Отдать тебя этой старухе на съеденье.

— И в правду отдашь?

— Вот тебе! — Анюта состроила из пальцев фигу. — Сама съем! Сегодня же. Вот только приедем, — пообещала она.

Однако исполнение обещания пришлось отложить. Свернув в переулок, ведущий к особняку, Анюта коротко выругалась. Корсаков хоть и поморщился — сколько времени убил, пытаясь объяснить, что женщине так выражаться не пристало, — на этот раз был с ней солидарен.

Возле особняка стоял знакомый черный джип, размерами сравнимый с автобусом, а под окном похаживал, по-хозяйски оглядывая дом, Александр Александрович Кручинский. Двое охранников, один со стороны Арбата, другой — с Сивцева Вражка, оберегали его от неожиданностей.

— Не иначе за долгами приехал, — пробормотал Корсаков.

— За какими? — не поняла Анюта. — А-а, ты насчет клиники? Да, пришлось пообещать ему, что помогу в делах по мере сил… сдуру ляпнула, что бабушка передала мне свой дар. Он хоть и вполне современный бизнесмен, но верит в экстрасенсорику, астрологию и черт знает во что еще.

— Широкие интересы у папы, — сказал Корсаков. — Никакого желания общаться с ним у меня нет. Ты уж извини.

— Да ладно, что я, не понимаю. Но все-таки он нас выручил.

— Ага, только теперь неизвестно, что потребует за услугу.

Анюта остановила автомобиль. Александр Александрович уже шел навстречу с распростертыми объятиями.

— Дочурка, ненаглядная моя, я уже полчаса жду. Здравствуйте, Игорь Алексеевич!

Корсаков вежливо кивнул в ответ, обходя папу по большой дуге во избежание рукопожатия.

Александр Александрович отвел дочь в сторону. Корсаков открыл дверь и поднялся наверх. Он вдруг почувствовал себя невыносимо усталым и, плюхнувшись в кресло, закрыл на минуту глаза. В особняке было тихо — магазин антиквариата, располагавшийся во второй половине и выходящий окнами на Арбат, начинал работу в десять. Да и то стены были настолько толстыми, что никаких звуков оттуда не доносилось. Разве что когда в магазине делали очередную перепланировку.

Корсаков крепко потер ладонями лицо, как бы смахивая сонливость. Через раскрытую дверь он увидел в спальне старинный шкаф. Шкаф как шкаф, зеркало как зеркало. «Стало быть, через него проходит в наш мир Хельгра, — подумал он. — Выбросить к чертовой матери или разбить, если уж Анюта не может им пользоваться? Пока не может, но кто знает, какие знания ей откроются сегодня, завтра, через неделю? Нет, пока оставим как есть. Пусть стоит, чудо дубовое».

Он прошел в спальню, вытащил из-под кровати сверток с мечом и саблей, развернул и присел на корточки. Саблю хотелось бы отреставрировать. Корсаков вспомнил Вениамина Гладышева, приятеля по худграфу, который, по слухам, занялся кузнечным делом. Даже специально учился где-то. Пожалуй, Венька сможет заменить сломанный клинок. Сталь, конечно, такую не найдешь, но что-нибудь подобное отыскать можно. В этом Корсаков не сомневался. Неужели технологии двадцать первого века, в том числе и металлургические, уступают технологиям двухсотлетней давности?

А вот меч… Если Венька спец по художественной ковке, то должен худо-бедно разбираться в холодном оружии. Узнать хотя бы, где такие мечи делали, — уже немало.

На лестнице послышались голоса. Корсаков завернул оружие и вновь спрятал его под кроватью.

Анюта заглянула в спальню.

— Игорь, мне придется уехать ненадолго, — сказала она виновато.

— Вы уж извините, Игорь Алексеевич, — зарокотал за ее спиной Сань-Сань, — что увожу дочурку. Самое позднее после обеда она вернется.

— Ну, если надо, значит, надо, — развел руками Корсаков. — Мне тоже, возможно, придется уехать. Машину оставишь?

Анюта передала ему ключи.

— Ты поспи хоть немного. У тебя круги под глазами, как у трубочиста, — сказала она.

— Если получится. Дай на минутку телефон — надо Пашке позвонить.

— А в чем дело?

— Хочу кое-что узнать насчет нашего однокурсника, — уклончиво ответил Корсаков, не желая при Александре Александровиче вдаваться в подробности.

Анюта отыскала номер Воскобойникова и передала трубку Корсакову.

Ответила Марина. Расспросив, как доехали и как, вообще, дела, Корсаков попросил позвать Пашку. Марина сказала, что он где-то на втором этаже, обсуждает с заказчиком планировку комнат, но она сейчас его позовет. Через пару минут в трубке раздался баритон Воскобойникова. Оглядываясь на Сань-Саня, бродившего по комнате, Корсаков разузнал, где сейчас обитает Венька Гладышев. Оказалось, что тот открыл свое дело — кует ограды в художественном стиле, решетки на окна, ну и так, по мелочи. Воскобойников рассказал, что виделся с Вениамином около полугода назад, был у него в мастерской.

— Какие он цветы выковывает! Это просто слов нет! — басил в трубку Пашка. — А какие ножи, мечи, алебарды там всякие.

— Где он живет? — спросил Корсаков.

— Сейчас вспомню, — после минутного бормотания Пашка обрадовано сообщил Корсакову адрес.

Оказалось, что Венька жил где-то за Химками. Воскобойников продиктовал номер телефона и стал прощаться, извиняясь: «заказчик, понимаешь, ждет». Корсаков сказал, что все в порядке, передал привет Марине и отключился.

Анюта и Сань-Сань сидели в холле и пили кофе, ожидая его. Игорь церемонно попрощался с Александром Александровичем, поцеловал Анюту в щеку, отметив, что Сань-Сань при этом незаметно поморщился, и проводил их до джипа.

Глава 12

В пору юности Вениамин Гладышев был невысокого роста крепышом, застенчивым и краснеющим от всякого бранного слова. Еще, как помнил Корсаков, Венька очень смущался, когда при нем начинали обсуждать девушек — как однокурсниц, так и незнакомых, но достойных обсуждения. На уроках обнаженной натуры Вениамин поначалу выводил такие каракули, что преподаватели только диву давались. Потом Венька отпустил бороду и волосы, стал ходить в безразмерном свитере и научился прятать свою застенчивость за природной молчаливостью, если не сказать угрюмостью. Был он малоразговорчив, и многие, поэтому, считали его тугодумом, однако нередко своими выводами и неординарным мышлением он ставил одногруппников в тупик. В конце концов он завоевал славу этакого философа, немного не от мира сего, а потому чуть сумасшедшего.

Корсаков подумал над тем, как построить разговор: они не виделись и не созванивались несколько лет, а потому Вениамин мог насторожиться от внезапного проявления ностальгии.

На звонок отозвался приветливый женский голос. Корсаков представился и попросил к телефону Вениамина Гладышева, ожидая, что ему предложат немного подождать, однако в голосе собеседницы проскользнули нотки, присущие вышколенной секретарше, оберегающей покой шефа.

— А не могли бы вы уточнить, по какому вопросу хотели переговорить с Вениамином Владимировичем?

— Э-э-э… — заблеял не готовый к такому повороту Корсаков. — Видите ли, сто лет не виделись, вот я и решил, что Веня будет рад, а я…

— Уважаемый Игорь Алексеевич, — всякая приветливость исчезла из голоса женщины, — если вы оставите свой номер телефона, я уверена, что в ближайшее время Вениамин Владимирович вам перезвонит.

— Но мне весьма срочно надо с ним переговорить, а телефона у меня нет, — надеясь разжалобить собеседницу, пожаловался Корсаков.

— Боюсь, что в таком случае не смогу вам помочь. Всего доброго!

— Минутку! — вскричал Корсаков. — Одну минутку, девушка! Я его надолго не задержу, ей богу. Просто парой слов перекинуться. Как здоровье, как семья…

— Здоровье у Вениамина Владимировича хорошее, семейная жизнь протекает нормально. Что-нибудь еще?

— Скажите, что ему передает привет Павел Воскобойников, — уже ни на что не надеясь, сказал Корсаков.

— Павел Викторович? — голос женщины потеплел. — Что ж вы сразу не сказали, что от него. Сейчас я позову Вениамина.

Корсаков облегченно выдохнул. «Ишь, как оберегают Веньку, — подумал он. — Интересно, жена, любовница или секретарша?»

Ждать пришлось довольно долго. Наконец в трубке зашуршало, и низкий голос произнес:

— Слушаю?

— Веня, привет, это Игорь Корсаков. Сколько лет, сколько зим! Дай, думаю, позвоню, как дела, спрошу, — зачастил Корсаков, стараясь разрядить возможную атмосферу неловкости, когда давно не видевшиеся друзья не знают, что друг другу сказать.

— Здравствуй, Игорь. Дела в порядке.

Корсаков подождал продолжения, но в трубке молчали.

— Мне тут Пашка Воскобойников звонил, — с легкой душой соврал он. — Старых друзей вспомнили. О тебе поговорили. Он тебе привет просил передать.

— Спасибо, — сказал Вениамин.

«Да, разговорчивее он не стал, — подумал Игорь. — Хорошо, что вообще говорить не разучился».

— А у меня свободный денек выдался, — жизнерадостно сообщил он, — а Пашка сказал, что ты в Москве живешь. Я и подумал: может, встретимся, посидим, поговорим. Вспомним студиозусов наших, а?

— Да?

— Ну, а что, — Корсаков начал злиться, — денек-то сможешь выкроить?

— Денек?

— Ты, я слышал, кузнецом знатным стал, а я на Арбате промышляю. Пишу, понимаешь, портреты и живу там же. Особнячок старинный на Арбате по случаю достался.

— На Арбате?

— Венька, мать твою! — заорал Корсаков. — Да что ты, как попугай переспрашиваешь? Не хочешь встречаться, так и скажи. Мне у тебя по делу проконсультироваться нужно было, но если ты такой занятой, так иди ты в…

— Ну чего ты разорался? — рассудительно сказал Венька. — Подъезжай, конечно. Посидеть долго не получится — работы много, а проконсультирую с удовольствием. Если это по моей специальности.

— Ну, слава тебе, Господи, — с облегчением сказал Корсаков, — разговорился наконец. А я уж думал, ты теперь жестами изъясняться стал. Как тебя найти?

— Проедешь до Речного вокзала, потом по улице Дыбенко до конца…

Вениамин объяснял дорогу обстоятельно, детально, и Корсаков сразу представил его: бородатого, в разношенном свитере, кивающего в такт словам. Была у него привычка во время разговора пристально глядеть на собеседника, как бы проверяя, дошли слова или придется повторить.

— …ну, запомнил?

— Запомнил, — подтвердил Корсаков. — Так я через пару часов подъеду. Очень у меня к тебе интересный вопрос.

— Давай, Игорек, жду, — прогудел Венька и отключился.

Не теряя времени, Корсаков вытащил из-под кровати сверток с саблей и мечом и сбежал вниз.

До Ленинградского шоссе он добрался довольно быстро, но там начались проблемы: Ленинградка, как всегда, была забита. Смирившись с тем, что быстрее пешехода двигаться не удастся, Корсаков опустил боковое стекло, закурил и попытался привести вопросы, которые он хотел задать Гладышеву, в более-менее стройную систему. Перво-наперво спросить, сможет ли тот починить «карабелу» — как Корсаков понял, Рогозин очень дорожил этой саблей, — ну а затем, осторожно, следует выяснить, что Венька может сказать по поводу меча. В идеале, конечно, хотелось бы узнать, где и когда оружие изготовлено. Ну, а если Венька сможет определить мастера, это будет просто прекрасно. По имени мастера отследить историю необычного оружия будет намного проще.

За Химками Корсаков два раза заблудился и три раза спрашивал дорогу. Только увидев перед собой крутой спуск в лощину, а потом не менее крутой подъем, он успокоился — этот ориентир ему называл Вениамин.

По дну лощины протекал ручей, загнанный строителями дороги в трубу. Видимо из-за дождя ручей переполнился и теперь протекал по прямо дороге. «Daewoo» с разгона влетела в воду по ступицы, водопад воды обрушился на лобовое стекло, колеса «поплыли». Корсаков включил дворники и прибавил газу. Машина взлетела на подъем, стекла едва успели очиститься от воды, как Игорь заметил на обочине кряжистую фигуру и ударил по тормозам.

Вениамин Гладышев выглядел еще угрюмей, чем несколько лет назад. Волосы были схвачены на лбу тонким кожаным ремешком, широкая борода имела вид совковой лопаты, глаза серьезно и даже с некоторой суровостью смотрели из-под густых черных бровей. В общем, вид у Веньки был совершенно разбойничий.

Корсаков сдал машину назад и распахнул дверцу:

— Привет, Веня!

Гладышев неспешно, вперевалку, подошел к машине, грузно опустился на сиденье и протянул Игорю ковш ладони.

— Привет, Игорь! — Ладонь у него была широкая, с загрубевшими мозолями и твердая, как кусок дерева. — Вот, решил тебя встретить, чтобы не заблудился, — объяснил он свое появление, основательно устраиваясь в кабине.

— Тогда надо было в Химках встречать, — отозвался Корсаков, трогаясь с места.

Скупыми словами Вениамин указывал дорогу, чаще ограничиваясь жестами. Покрутившись по поселку, выехали к высокому забору, увитому хмелем так, что за ним ничего не просматривалось. Корсаков остановил машину перед коваными воротами, выглянул из окна, рассматривая их, и присвистнул:

— Да-а-а, сразу видно — или кузнец живет, или новый русский.

Перевитые между собой кованные полосы черного металла поднимались на высоту двух метров. Сверху они были украшены широкими плоскими лепестками, острия которых торчали вверх.

Гладышев вышел из автомобиля и прошел в калитку. Через минуту ворота открылись, и хозяин, встав чуть сбоку, кивнул, приглашая заезжать во двор.

Перед воротами, на площадке, рассчитанной минимум на три автомобиля, стоял бордовый «чероки». Уложенная плитами широкая дорожка вела к трехэтажному кирпичному дому с огромными тонированными стеклами. Бордовая черепица накрывала высокую крышу, вокруг дома располагался яблоневый сад. Яблони были старыми, такими же кряжистыми, как и хозяин. За деревьями виднелось кирпичное одноэтажное здание с открытыми воротами, заменявшими дверь. Из короткой толстой трубы валил дым, слышались удары молота о наковальню. Пахло сгоревшим углем.

— Вот теперь понятно: кузнец живет, — сказал Корсаков, вылезая из машины.

— Посмотришь? — спросил Гладышев, кивая в сторону кузни.

— Да, любопытно было бы.

Вслед за Вениамином он прошел через яблоневый сад. В кузне можно было говорить, только напрягая голосовые связки, и, видимо, поэтому Венька просто повел рукой, показывая помещение.

Корсаков с интересом огляделся. Как должна выглядеть кузня, он имел весьма смутное представление, основанное на кино и исторических романах, и поэтому был немного разочарован. Здесь не было полуголых, одетых в фартуки подручных кузнеца, дубасивших по наковальне, не сыпались бордовые искры, не лежал кучами уголь. Оборудование оказалось вполне современным, а что касается полуголых подручных, то всех заменял отрок лет семнадцати с раскрасневшимся лицом, напряженно глядевший в окошко какого-то агрегата. В агрегате что-то бухало, на лицо паренька падали оранжевые блики огня. Одет он был в рабочий халат, длинные волосы, так же как и у Гладышева, были перехвачены на лбу ремешком.

Видимо на лице Корсакова отразилось замешательство, и Вениамин, сообразив, в чем дело, поманил его за собой. Они прошли в низкую дверь. Здесь уже было все как положено: и куча угля, и кузнечный горн с мехами, и наковальня. Два парня, не старше того, что приглядывал за агрегатом, лупили по алой полосе металла короткими увесистыми молотками.

Корсаков удовлетворенно кивнул. Вениамин скупо усмехнулся и жестом пригласил следовать за ним.

Они вышли с другой стороны кузни. Здесь, в саду, довольно сильно заросшем травой и кустами смородины и крыжовника, стояла увитая хмелем беседка. В беседке пыхал самовар, увенчанный заварным чайником, на столе стояли чашки, сахарница, лежали в плетеной корзинке баранки и пряники.

— Угощение в русском стиле, — сказал Корсаков.

— Чай, кофе? — спросил, присаживаясь на широкую скамью, Гладышев.

— Конечно, чай. Кофе из самовара — это дурной вкус.

Вениамин удовлетворенно хмыкнул и поставил перед гостем чашку с блюдцем.

Чай был крепким и вкусным, со смородиновым листом и, возможно, мелиссой. Корсаков с наслаждением выпил чашку, налил вторую. Вениамин не спеша прихлебывал из блюдца, вприкуску с кусковым сахаром. Пододвинув Корсакову корзинку с баранками, сам взял одну, без видимого усилия раскрошил ее в кулаке и захрустел, перемалывая крепкими зубами.

— Гой, ты Русь моя родная… — пробормотал Корсаков, вытирая выступивший на лбу пот.

Легкий ветерок шевелил листья яблонь, жужжали пчелы, потрескивали угли в самоваре.

Допив чай, Игорь откинулся на скамейке, закурил. Гладышев, с неодобрением покосившись на сигарету, налил себе еще чашку.

— А ты, Веня, неплохо устроился, — сказал Корсаков. — Свой дом, тут же рабочее место. Видать, неплохо современные кузнецы зарабатывают.

Вениамин едва заметно пожал плечом, сломал в кулаке еще одну баранку.

— А кто это к телефону подходил? — спросил Корсаков. — Секретарша или жена? Очень, понимаешь, оберегает она тебя от посетителей.

— Угу.

— А там кто? — Корсаков обернулся к кузне. — Ученики или подмастерья? Детей-то завел или не торопишься пока?

— Угу.

— Веня, — с чувством сказал Корсаков, — ты рискуешь потерять самое ценное приобретение человечества за всю историю цивилизации — членораздельную речь.

— Угу.

— Сколько мы не виделись? Лет семь, восемь? А ты сидишь, как пенек с глазами, и баранки трескаешь.

— Ну… я думал, ты спросить чего хочешь, — буркнул Вениамин.

— Ты не рад, что ли, моему приезду? От работы тебя оторвал? Ну, извини! — Корсаков развел руками.

— Да рад я, рад. Ты же знаешь: не любитель я языком чесать. Бери вот баранки, пряники. Пить я с утра не буду — работать еще, да и не большой я любитель выпивки.

— Молодец, — одобрил Корсаков. — Тогда давай о деле. Я там кое-что привез, хотел бы тебе показать.

— Тащи сюда.

Корсаков через кузню вернулся к машине, вынул из багажника сверток. Парнишка все так же смотрел в окошко из огнеупорного стекла. Отсветы пламени играли на его серьезном лице. Два молотобойца выволокли из печи раскаленную заготовку и, бросив ее на наковальню, принялись отбивать, чередуя удары большого молота и двойные удары молотка. На Корсакова они не обратили никакого внимания.

Вениамин освободил стол, переставив посуду и корзинку на скамью. Корсаков положил сверток, развернул его и присел напротив Гладышева, наблюдая за его реакцией.

Вениамин отставил чашку, степенно вытер усы платком и наклонился вперед, рассматривая клинки. Брови его поползли вперед, нависая над глазами. Коротко глянув на Игоря, он осторожно взял обеими руками меч и поднес к глазам. Большим пальцем проверил остроту лезвия, щелкнул ногтем по клинку, склонив голову, прислушался. Цокнув языком, приподнял бровь, снова быстро посмотрел на Игоря, затем, отложив меч, взял в руку обломок «карабелы». Внимательно осмотрев клинок на изломе, отложил его и откинулся на спинку скамьи.

— Спрашивать, откуда они у тебя, наверное, не стоит, — сказал он.

— Я могу что-нибудь придумать, но оно тебе надо?

— Не надо, — согласился Вениамин. — Что ты хотел узнать?

— Прежде всего: можно ли починить саблю?

— Вряд ли. Конечно, я могу сварить обломки, но место шва скрыть не удастся. Вид будет не тот. Если она дорога, как память, то сойдет, но серьезный коллекционер такое оружие не оценит. Можно переварить и отковать новый клинок из металла старого, но качества того уже не будет.

— А если заменить клинок?

— Можно. Я могу провести анализ металла, приблизительно, подобрать сталь, сходную с той, из которой клинок сделан. Форма и свойства будут идентичны или почти идентичны. Хотя, конечно, ценность этого оружия именно в целостности его. Никогда не видел столь качественно сохранившегося оружия, если, конечно, это не новодел.

— Это оригинал, — сказал Корсаков. — Так, во всяком случае, меня уверяли.

— После анализа я смогу сказать точно. Если судить по внешнему виду, по структуре металла на изломе, я бы датировал этот клинок началом — серединой семнадцатого века. Ты хоть представляешь его стоимость?

— Весьма смутно, — признался Корсаков.

— Вот то-то и оно. Здесь не одной тысячей долларов пахнет.

— Мы можем сделать так: я оставлю саблю у тебя и спрошу хозяина, что он предпочтет. А что по поводу меча?

Гладышев снова взял меч в руки, прищурившись, полюбовался лезвием и кивнул Корсакову, приглашая следовать за собой.

Они прошли к кузне. Из кучи валявшихся на земле арматурин Гладышев выбрал одну, около полутора метров длиной, вертикально воткнул ее в землю. Отступив на шаг, он примерился, сузив глаза, поднял меч и, с резким выдохом, рубанул наискось. С тонким звоном срубленный кусок скользнул вниз и воткнулся в землю. Вениамин внимательно осмотрел лезвие меча, прищелкнул языком, затем вытащил арматурину из земли и показал Корсакову срез.

— Я не сумею не то, что сварить подобный металл, — даже отдаленно не представляю, как это возможно. Про заточку лезвия я просто промолчу.

— А знаки на клинке?

— Совершенно незнакомый язык. Причем, — Гладышев всмотрелся в сталь, — это не набивка и не инкрустация. Узоры обычно получаются путем набивки штампом-штемпелем определенного узора на заготовку. Еще есть так называемый «дикий дамаск», который образуется в результате случайного перемешивания слоев металла при ручной ковке. Можно соединить эти методы. Существует также дамаск, называемый «харалужным» или «турецким». Это когда клинок отковывается из туго скрученных прутков неоднородного металла, — сев на любимого конька, Вениамин утратил обычную неразговорчивость. — В древности у кузнецов было много семейных секретов. Тайны хранили и передавали из поколения в поколения. Некоторые дошли до нас, как, например, закалка клинков в соке незабудки, другие явно превратились в легенду. Вроде той, что арабские кузнецы охлаждали сталь только в теле нубийских рабов строго определенного возраста. Все, что я могу, это весьма приблизительно определить возраст этого оружия. Если тебе необходимо, можно провести лабораторный анализ стали, но это все, чем могу помочь. Одно скажу точно: по качеству работа превосходит все, что я когда либо видел.

— И когда примерно могли изготовить такое оружие?

— Формой он похож на мечи, сделанные в Западной Европе. Если судить по внешнему виду, это середина — конец четырнадцатого века. До этого мечи, в основном, использовали, как рубящее оружие. То есть клинок был достаточно плоский, и его можно было относительно легко согнуть. Раньше клинки сечением напоминали линзу. Стачивая плоскость в так называемый «дол», им добавляли легкости и улучшали рубящие свойства. Начиная с конца тринадцатого века, меч, в связи с использованием тяжелой брони, стали использовать как колющее оружие. Для жесткости он приобрел грани, а дол стал более узким. На двуручных мечах перед эфесом лезвие не затачивали. Эту часть меча покрывали насечками или оборачивали кожей, чтобы по ней не скользила рука.

За разговором они вернулись в беседку и присели к столу.

— А где могли его сделать?

— Клейма оружейника нет, если не считать эти письмена. Можно предположить, что он изготовлен в Западной Европе, поскольку арабское оружие имело более изящные формы и было относительно легким. Здесь же у нас классический «полуторник», то есть можно работать мечом и одной, и двумя руками. Черт возьми, — Вениамин снова поднес меч к глазам, — я дорого бы дал, если бы мне удалось провести анализ металла! Что скажешь?

— Это надолго?

— Мне бы хоть частичку его отколоть. Совсем маленькую, а? — вид просящего Веньки был настолько необычен и не вязался с его суровым обликом, что Корсаков улыбнулся.

— И насколько маленькую частичку?

— Даже заметно не будет.

— Ладно, давай. Здесь можно посидеть?

— Посиди, конечно, — Гладышев обрадовано вскочил на ноги. — Я мигом! — Он выскочил из беседки и рысью удалился в сторону дома.

Корсаков закурил, сделал себе кофе, благо самовар не остыл.

Звякнул колокольчик на двери дома, и на дорожке, ведущей в беседку, показалась молодая женщина с подносом в руках. Она была в длинном платье, облегавшем фигуру, рыжие волосы уложены в затейливую прическу. Возможно, в доме она и смотрелась органично, но в саду, среди старых яблонь и почти одичавших ягодных кустов, казалась неуместной.

Игорь поднялся при ее приближении. Женщина улыбнулась.

— Игорь Алексеевич? Здравствуйте! Меня зовут Инга Юрьевна, — она поставила на стол поднос с бутылкой армянского коньяка, блюдечком с нарезанным лимоном и вазой с фруктами.

— Это что ж за великолепие? — полюбопытствовал Корсаков.

— Вениамин Владимирович попросил угостить вас.

— Так я же за рулем, — с сожалением заметил Корсаков.

— Ну, тогда фруктов отведайте.

— А скажите, Инга Юрьевна, почему при упоминании Павла Воскобойникова вы заметно смягчились при нашем телефонном разговоре? Мне даже показалось, что если бы я его не упомянул, вы бы так и не сказали Вениамину, что я звонил.

— Вы правы, — женщина мягко улыбнулась, — не сказала бы.

— Так в чем же дело?

— В том, что именно благодаря Паше Воскобойникову я вышла замуж за Вениамина.

— А-а-а, так он женат, — пробормотал Корсаков. — Позвольте, Пашка в отношениях с женщинами — полный дебил, простите за такое сравнение. Так каким же образом…

— Очень просто, — Инга налила себе чаю без сахара, уютно расположилась на скамейке. — Я работала преподавателем в Хотьковском училище, а Паша был знаком с директором. Однажды, несколько лет назад, он привез в училище Вениамина: тот хотел пройти курс обучения кузнечному делу. Договорились, что обучение будет заочное, и несколько раз в год Вениамин приезжал, привозил работы, сдавал зачеты. У него серьезная художественная подготовка, и обучение давалось ему сравнительно легко. Мы стали с ним друзьями, хотя, признаюсь, я рассчитывала на большее…

— Они с Пашей одного поля ягоды, — улыбнулся Корсаков, — женщин оба боятся, как монастырский послушник.

— Вы правы, но Вениамин все-таки набрался смелости сделать мне предложение…

— А почему вы иногда называете его по имени-отчеству?

— Веня слишком мягок с клиентом, и поэтому общение с заказчиком, а так же со знакомыми я взяла на себя.

— У вас хорошо получается, — ядовито заметил Корсаков.

— Спасибо, я стараюсь, — как ни в чем не бывало ответила Инга.

— Веня надолго пропал? — взглянув на часы, спросил Корсаков.

— Сказал: минут двадцать — тридцать. Что вы такое ему дали, что он чуть нос себе не расквасил на лестнице, когда поднимался в лабораторию?

— Раритетное оружие. Он хочет провести анализ металла.

— Да, при упоминании о древних мечах, саблях, алебардах и прочем он совершенно теряет голову. У него есть мечта — выковать новый Эскалибур. Вы не поверите, но чердак этого дома полностью завален материалами о временах короля Артура.

— Наверное, это неплохо, когда у человека есть хобби, — пожал плечами Игорь.

— Если оно не становится навязчивой идеей. В последнее время он стал успокаиваться, а тут вы с этим оружием, — Инга покачала головой. — Снова будет ходить, как сомнамбула. Клиенты начнут нервничать, ученики бездельничать, а меня он совсем перестанет замечать.

— Сочувствую, но я же не знал.

— Да ничего, Игорь… Вы позволите мне так вас называть?

— Конечно, ради бога!

— Ничего страшного в этом нет, но в такие моменты я ощущаю себя лишней.

— Женщина для художника лишней быть не может, — галантно возразил Корсаков.

Инга погрозила ему пальчиком:

— Я знаю вашу репутацию, так что давайте без комплиментов… А вот и Веня.

Гладышев шагал к ним от дома, и на лице у него было такое удовлетворение, что Корсаков сразу поверил жалобам Инги на увлечение мужа. Вениамин на ходу полировал меч мягкой тряпочкой. Подойдя, он протянул клинок Корсакову:

— Вот, посмотри, почти ничего не заметно.

Игорь внимательно осмотрел меч и увидел едва заметную щербинку возле гарды, куда указывал палец Гладышева.

— Это было не просто, — с уважением к качеству стали сказал Вениамин. — Знаешь, я тут подумал… За то, что ты мне позволил отколоть кусочек, я отремонтирую «карабелу» бесплатно.

— Тем лучше, — Корсаков положил на стол обломки сабли, завернул меч и поднялся. — Ну, мне пора. Веня, можно будет узнать результаты анализов?

— Конечно. Оставь номер телефона, и я тебе позвоню.

Корсаков продиктовал номер и, сопровождаемый супругами Гладышевыми, направился к выходу. Ученики кузнеца оставили работу и вышли подышать свежим воздухом. Проходя мимо, Вениамин что-то буркнул в их сторону, и они вернулись к наковальне. Уже выходя из кузницы, Корсаков услышал, как застучал молот и, контрапунктом, зазвенел молоток.

Вышли за ворота. Дом Гладышева стоял последним в ряду домов перед длинным пологим спуском к окруженному ивами пруду. Дальше виднелся запустелый парк.

— Говорят, там была усадьба бабки Лермонтова, — сказала Инга, взяв под руку мужа и прислонившись к его плечу. — Все собираемся сходить, да недосуг.

— А вот я приеду как-нибудь в гости, и сходим, — сказал Корсаков, пряча сверток с мечом под запасное колесо. — Хотите, Пашку позовем?

— Очень хотим, — сказала Инга, взглянув на мужа.

Вениамин кивнул:

— Угу.

К нему вернулась обычная неразговорчивость.

Корсаков пожал ему руку, кивнул Инге и сел в машину.

— Ты там осторожнее, в низине, — проворчал Гладышев. — Бывает, глину ручей наносит. А зимой каток. В горку только с разгона и въедешь.

— А сейчас лето, — Корсаков беззаботно ухмыльнулся, махнул рукой, прощаясь, и дал газ.

Дорогу он запомнил хорошо, поэтому, не плутая по поселку, выехал на спуск, ведущий к ручью, аккуратно преодолел его — спешить было некуда, — и двинулся в сторону Химок. Два черных джипа, стоявших на обочине, привлекли его внимание. Он даже было подумал, что это Сань-Сань, но тот любил машины побольше, посолиднее.

Автомобили стояли друг за другом, сквозь затененные стекла пассажиров не было видно, но водитель одной из машин что-то выспрашивал у бабки, сидящей на скамейке перед домом. Корсаков проехал мимо, водитель обернулся ему вслед. Он был одет в темные джинсы и черную кожаную куртку. Наряд дополняли серые кроссовки и черная под горло рубашка. Корсаков, глядя в зеркало заднего вида, увидел, что водитель сел в передний джип и машины двинулись в направлении, откуда Игорь только что приехал. «Может, к Веньке клиенты, — подумал Корсаков, — или еще к кому в гости». В поселке, где жил Гладышев, все дома были, как на подбор: кирпичные, двух— и трехэтажные, с большими участками.

Уже на въезде в Химки Корсаков внезапно почувствовал беспокойство. Он остановил «daewoo» на обочине и задумался. В последнее время он стал доверять таким вот неожиданным сигналам, предупреждающим об опасности, или просто неясному ощущению надвигающейся угрозы. Что могло вызвать подобное состояние сейчас? Поведение Вениамина и его жены? Разговор о происхождении меча?

Корсаков откинулся на сиденье и закрыл глаза, прокручивая в памяти прошедший день. Вроде все было в порядке: звонок к Гладышевым, поездка, встреча. Что-то произошло уже потом. Джипы! Черные машины, похожие на катафалки! Только один из знакомых Корсакова предпочитал разъезжать на таких автомобилях в сопровождении крепких ребят, одетых в черное…

Игорь развернул машину и вдавил педаль газа в пол.

* * *

Два черных джипа стояли вплотную к воротам Гладышева, загораживая выезд. Корсаков проехал чуть дальше, мельком увидев за полуопущенным стеклом лицо водителя. Остановив «daewoo» возле увитого хмелем забора, он вышел из машины и нерешительно направился к воротам, поминутно оглядываясь, словно стараясь сообразить, туда он приехал или ошибся. Конечно, если водитель джипа знал его в лицо, то прием не сработает, но придумывать план времени уже не было.

На счастье Корсакова водитель его не узнал. Игорь подошел к передней дверце. Мужчина равнодушно взглянул на него.

— Слышь, командир, — сказал Корсаков, — Васька Огуречников не здесь живет?

— Понятия не имею, — процедил мужчина.

— А адрес вроде бы этот…

— Ошибся ты, мужик. Ехал бы ты дальше.

— Дальше так дальше, — кивнул Корсаков. — О, а это чего такое? — он вытаращил глаза, глядя водителю за спину.

Трюк был дешевый и затасканный, но сработал: мужчина оглянулся, а когда, не увидев ничего интересного за спиной, повернулся к Корсакову, тот через опущенное стекло врезал ему кулаком по челюсти. Мужчина завалился на пассажирское сиденье.

— Ну вот, — проворчал Корсаков. — А то «дальше езжай».

Он подошел к воротам. Калитка была заперта. Вернувшись к «daewoo», Корсаков влез на капот, потом на прогнувшуюся под его тяжестью крышу автомобиля, осторожно выглянул из-за забора. Двор был пуст, через распахнутые двери кузницы не доносилось ни звука.

Игорь выпрямился, взялся руками за верхнюю планку забора и одним движением перемахнул во двор. Упав, перекатился вбок, приподнявшись, прислушался. Было по-прежнему тихо.

Перебегая от куста к кусту, он подобрался к дверям кузницы, заглянул внутрь. Паренек, который давеча наблюдал сквозь стекло за каким-то процессом, лежал на полу. Руки его были стянуты скотчем за спиной, рот заклеен еще одной полосой прозрачной ленты. Корсаков вошел внутрь. Глаза парня распахнулись от испуга. Корсаков присел возле него на корточки.

— Я — свой, — прошептал он. — Понял?

Паренек кивнул.

— Сейчас я тебя развяжу, но говорить будешь шепотом.

Корсаков резким движением сорвал с лица парня ленту, тот коротко простонал, но тут же замолк, испуганно вращая глазами.

— Сколько их было? — шепотом спросил Корсаков.

— Трое и один командовал, — прошептал парень. — Высокий, в плаще. — Он испуганно покосился на дверь. — Один, по-моему, остался там, а остальные пошли в дом. Витьку и Саньку они тоже связали: я видел через приоткрытую дверь.

Игорь размотал ленту на его запястьях.

— Я освобожу ребят, и бегите за ворота. А там… ну, не знаю… к пруду, что ли. Если мы с Вениамином не выйдем через полчаса, дуйте в милицию. Понял?

— Понял, — парнишка, обламывая ногти, рвал с ног скотч.

Корсаков прошел к двери, ведущей во второе помещение, прислушался. Если там остался один и если он безоружен или не успеет выстрелить, есть реальный шанс справиться с ним. Даже если он закричит — до дома довольно далеко, и при закрытых дверях там ничего не услышат.

Осторожно приоткрыв дверь, Корсаков оглядел помещение. Два паренька, которые ковали заготовку, лежали возле кучи угля, спиной друг к другу. Мужчина в кожаной куртке, стоя спиной к Корсакову, смотрел в сад, прислонившись к косяку.

Проскользнув внутрь, Игорь пошел к нему неслышными скользящими шагами. Связанные молотобойцы выпучили глаза. Корсаков приподнял ладонь, призывая их к спокойствию, но было поздно: один из ребят пошевелился, пытаясь перекатиться на другой бок. С кучи осыпался уголь, и мужчина возле двери стал медленно оборачиваться.

Корсаков прыгнул вперед. Видимо, мужчина успел уловить краем глаза движение за спиной. Он резко подался в сторону, разворачиваясь навстречу Корсакову. Игорь узнал его — он спас Корсакова, буквально выдернул его из-под колес автомобиля, когда тот метался по Москве в поисках карт таро. Однако делать было нечего: сегодня спаситель был на стороне врага. Впрочем, может, и не врага, но не друга, это уж точно.

Мужчина ударил правой снизу и тут же добавил слева в челюсть. Корсаков отбил удар в живот предплечьем, нырнул под свинг и ударил кроссом слева. Голова мужчины мотнулась в сторону, клацнули зубы. Игорь подхватил его под мышки, не позволяя рухнуть, и осторожно уложил на пол.

— Извини, друг, — сказал он. — С меня теперь один должок и один раз по морде.

Вернувшись к связанным ученикам Гладышева, он прижал палец к губам и освободил их, затем выглянул в сад, и, стараясь держаться среди пышно разросшейся смородины и крыжовника, бросился к дому.

Глава 13

Сквозь стекло двери, армированное стальной проволокой, разглядеть ничего не удалось. Корсаков нажал витую ручку, медленно приоткрыл дверь. В холле никого не было. На полу ковер, возле камина, облицованного серым камнем, кресло-качалка с брошенным на спинку пледом. Еще два мягких кресла стояли возле небольшого столика с толстым стеклом вместо столешницы. Корсаков вошел, прислушался. В доме царила тишина, только едва слышно тикали огромные напольные часы в углу. Из холла выходили две двери, деревянная лестница вела наверх, на второй и третий этаж. За одной дверью оказался предбанник с маленьким бассейном, заполненным голубоватой водой, за другой — большая кухня с обеденным столом посередине.

Игорь поставил ногу на ступеньку лестницы. Светлое дерево чуть слышно скрипнуло. Корсаков начал подниматься, стараясь ставить ступни как можно ближе к перилам. Преодолев один пролет, он снова прислушался и уловил едва слышные голоса. О чем говорили, разобрать не удалось, и он стал подниматься дальше.

С площадки второго этажа можно было попасть в кабинет, уставленный полками с книгами, или в спальню. Корсаков быстро осмотрел пустые комнаты. В обеих царил полумрак: тонированные стекла на окнах пропускали минимум света, отчего помещения казались неприветливыми и запустелыми.

Постояв на площадке, Корсаков направился наверх. С каждым шагом голоса слышались все отчетливее. Оказавшись на площадке третьего этажа, где была всего одна дверь, Игорь замер. В бормотание мужских голосов иногда вплетался женский. Он просил о чем-то, почти умолял, то и дело срываясь на истерические нотки. Послышался звон разбитого стекла, потом грохот — что-то упало в комнате. Женщина пронзительно вскрикнула, и Корсаков, распахнув дверь, ворвался в комнату.

На двух металлических стульях напротив друг друга сидели Венька и Инга, ноги примотаны к ножкам, руки притянуты к спинкам. У Гладышева правый глаз почти заплыл от удара, губы — лепешки, в бороде запеклась кровь. Платье на Инге было разорвано и спущено до пояса, на плечах багровые полосы. В комнате две черные куртки и длинный плащ возле окна. Он пока не в счет — отгорожен столом и не успеет вмешаться. Разгромленный шкаф с лабораторной посудой, осколки монитора на полу. Все это Корсаков увидел за доли секунды, пока находящиеся в комнате вяло, с каким-то запозданием, реагировали на его вторжение. Мужчина в куртке, который стоял возле Инги со стеком в руке, наотмашь хлестнул Игоря по лицу. Движение было медленное, плавное. Корсаков перехватил стек, резко дернул на себя. Мужчина подался вперед, и Корсаков вложил в удар всю злость. Кулак смял чужое лицо, хрустнули зубы. Не ожидая, пока противник упадет, Игорь обернулся к другому. Высоко подняв над головой бейсбольную биту, тот сделал шаг вперед, чтобы удар пришелся точно в голову Корсакова. И снова Игорю показалось, что лишь он один двигается в комнате — настолько неторопливо опускалась вниз бита. Впрочем, насчет того, что двигается он один, это Корсаков погорячился. Тот, в плаще, чье лицо он знал до мельчайших подробностей, уже летел в прыжке через стол. Игорь успел перехватить опускающиеся руки с битой и коленом врезать нападавшему в пах. Тут же удар носком ботинка в висок выбил пол у него из-под ног. Корсаков успел среагировать лишь частично — отклонил голову, благодаря чему удар пришелся по касательной.

Он покатился по полу, давя битые стекла. Завизжала Инга, Гладышев запустил такого трехэтажного матюга, что Корсаков, несмотря на серьезность ситуации, подумал, что хорошо бы запомнить.

Сгруппировавшись, он кувыркнулся через голову, рывком вскочил на ноги, блокируя возможный удар, ушел в сторону.

Магистр и не думал преследовать его. Он стоял, опустив руки и, чуть склонив голову к плечу, по своей всегдашней привычке, рассматривал Корсакова, словно видел его впервые. Усмешка кривила его губы.

«Это хорошо, что он в плаще, — подумал Игорь, — это здорово ему будет мешать».

— Это не будет мне мешать совершенно, — сказал магистр. — Вы пока не в силах победить меня, Игорь Алексеевич.

— Ничто не мешает мне попробовать, — попытавшись скрыть оторопь, ответил Корсаков.

— Ваше право. Только имейте в виду, что если вы проиграете, а проиграете вы несомненно, ваши друзья вновь окажутся в моей власти. Люди мои скоро очнутся, и тогда все будет на моей стороне. Вас же просто доставят домой, напоив до безобразия. Проспитесь вы к завтрашнему утру и…

— Что-то вы уж очень разговорчивы для уверенного в своих силах человека.

— Хорошо, говорите вы. Чего вы хотите?

— Я не уйду отсюда, пока вы находитесь здесь, и приложу все силы, чтобы…

— Я понял, — в свою очередь перебил Корсакова магистр. Он сделал мягкий жест, и Вениамин и Инга обмякли в креслах. — Вот теперь можем продолжить без свидетелей. Итак, я позволю себе обобщить то, что вы желаете сказать. Мы уходим и оставляем в покое семью вашего друга. Так?

— Так, — кивнул Корсаков, прикидывая, успеет ли он подхватить торшер и огреть магистра по голове.

— Тогда нет проблем. Осторожнее с осветительными приборами, прошу вас. Я, в принципе, узнал то, что мне нужно, но у меня есть предложение и вам, и господину Гладышеву. Тот кусочек металла, который вы так неосмотрительно ему подарили…

— Так это из-за него? Из-за крошечной пылинки, сколотой с меча, вы чуть не отправили на тот свет Веньку и его жену? Избили пацанов в кузнице?

— Просто обездвижили, — усмехнулся магистр, — не надо делать из меня чудовище. Хотя в одном вы правы. Вы, видимо, не знаете, что Гладышев уже проделал первичный анализ металла, который настолько его поразил, что он захотел проконсультироваться со специалистом. По Интернету это не займет много времени. Этого я допустить не мог и впредь допускать не собираюсь. Предложение у меня такое: раз уж вы вмешались и отступать не намерены, пусть Вениамин Владимирович потешится. Пусть проведет анализ попавшего к нему материала, пусть попробует воспроизвести его. У него ничего не получится, можете так ему и передать. Мое условие: все его исследования должны проходить в этом доме, и результаты их не выйдут наружу ни при каких обстоятельствах. Иначе мы закончим то, что начали и не доделали ввиду вашего эффектного появления. Ну как, подходит вам такое предложение?

Корсаков взглянул на постепенно приходящих в себя подручных магистра.

— Мне предложение подходит, но вот ему, — он кивнул на бесчувственного Вениамина, — не уверен.

— А это уже ваши проблемы — так донести до него мои слова, чтобы он проникся серьезностью положения.

— Я постараюсь.

— Постарайтесь, прошу вас, Игорь Алексеевич. Мне тоже не по нраву, когда приходится идти на крайние меры.

— Угу, — криво усмехнулся Корсаков, — это заметно. А причем здесь Инга? Ее за что?

— Нам необходимо было узнать, успел ли Гладышев послать свой запрос по поводу металла. Согласитесь, когда говорит один, это хорошо, но когда его слова подтверждаются, это намного лучше. Если вы узнали все, что хотели, то я позволю себе откланяться.

— Не смею задерживать! — Корсаков издевательски поклонился. — Кстати, принесите мои извинения тому человеку в кузнице, которого мне пришлось обездвижить, как вы выражаетесь. Я ему обязан, и мне не хотелось бы, чтобы он думал обо мне как о неблагодарном ублюдке.

— Непременно передам, — кивнул магистр.

Приходя в себя, парни в куртках поднимались на ноги, искоса поглядывая на Корсакова. Магистр коротко отдал приказ на незнакомом языке, и они, один за другим, исчезли на лестнице. Магистр обвел взглядом разгромленную лабораторию, пожал плечами и направился к выходу.

— Вы кое о чем забыли, милейший, — негромко сказал ему в спину Корсаков.

— О чем же? — магистр приостановился, посмотрел на него через плечо.

— Вы сказали, что я пока, — Корсаков выделил слово «пока», — не в силах победить вас. Пока не в силах, но я не прощаю обид, нанесенных мне или моим друзьям, и счет к вам растет.

Магистр долго смотрел на него, не мигая. «Точь-в-точь змея перед броском», — подумал Корсаков, ощущая, как по спине побежали мурашки от этого мертвенного взгляда.

— Благодарю за предупреждение, Игорь Алексеевич, — серьезно сказал магистр. — Я запомню ваши слова.

Он исчез внизу, а Корсаков, подойдя к окну, дождался, пока магистр и его люди выйдут за ворота. Джипы развернулись и, пропылив по грунтовке, исчезли за коттеджами.

Игорь сбегал вниз, принес в чайнике воды и вылил на голову Вениамину. Тот вздохнул, зафыркал, повел головой, как лошадь, которой докучают оводы. Взгляд его приобрел осмысленность.

— Развяжи, — прохрипел он.

Корсаков размотал скотч на руках Гладышева. Тот помассировал кисти и нагнулся, распутывая ноги. Игорь поправил порванное платье Инги, насколько это возможно, и, набрав в ладонь воды, плеснул ей в лицо. Она слабо застонала, приподняла голову и со страхом огляделась. Постепенно испуг на ее лице уступил место досаде.

— Боже, мое платье! — пролепетала она.

Корсаков даже рот раскрыл от изумления при виде такой реакции.

— Новое купим, — пробурчал Вениамин.

— О боже мой! — вздохнула Инга.

— Платье — дело наживное, — попытался успокоить ее Корсаков, развязывая Инге руки.

— Игорь, ты не хочешь ничего объяснить? — спросил Гладышев, помогая супруге освободиться.

— Кое-что объяснить придется, — согласился Игорь. — Вы приводите себя в порядок, а я пойду, позову твоих пацанов. Я им велел бежать к пруду. Если сейчас не выйду, они бросятся в милицию.

— А что, не надо? — в один голос спросили Инга и Вениамин.

— Только себе мороки добавите.

Выйдя за ворота, Корсаков посмотрел вниз, под горку, где велел оставаться подручным Гладышева. Три фигурки выступили из-за деревьев. Он помахал им рукой и, убедившись, что они возвращаются к дому, прошел в беседку.

Самовар потух и остыл. Корсаков нашел под скамейкой мешок с шишками и несколько лучин — видимо, чай из самовара тут был в чести. Он не торопясь распалил лучины, дождался, пока займутся шишки, и раздул пламя старым сапогом. Как раз, когда самовар забулькал, из дома показались Вениамин с Ингой. Гладышев смыл кровь, а Инга переоделась в другое платье, по мнению Корсакова, ничем не отличающееся от испорченного. К подбитому глазу Вениамин прижимал пакет со льдом, Инга шла осторожно, при каждом неловком движении поводя плечами.

— Оденьте что-нибудь свободного покроя, а плечи смажьте хотя бы вазелином.

— Найду, чем смазать, — с досадой сказала Инга. — Так что вы хотели нам рассказать?

Корсаков налил чаю себе и Вениамину, Инга предпочла кофе. Игорь опуская подробности, поведал о своем разговоре с магистром.

Венька хмурился, прихлебывая чай, забыв про сахар и баранки.

— Так что вот, господа, — подытожил Корсаков, — могу обещать вам неприкосновенность только при соблюдении этих условий.

— Мы не будем вообще в этом участвовать, — заявила Инга. — Вениамин, скажи ему…

— Значит так, — Гладышев поставил чашку на стол и тяжело посмотрел на супругу. — Мы будем участвовать в том, в чем я сочту нужным. Кажется, мы уже обсуждали приоритеты нашей совместной жизни. Возвращаться к этой теме я не намерен. Что касается условия, я согласен. Те результаты, которые я успел получить, выходят за всякие рамки современных понятий о металлургии, и я намерен продолжить исследования.

— Тебе просили передать, что воссоздать металл ты не сможешь, — заметил Корсаков.

— Я попытаюсь. Даже если полностью идентичный металл воссоздать не получится, я не останусь в накладе. — Венька помолчал, хлебая чай, обнаружил, что он несладкий, и сунул в рот кусок сахара. — Однако, должен заметить: ну и знакомые у тебя, Игорь.

— Знакомых не выбирают, так же, как и родителей, — вздохнул Корсаков. — Ладно, поеду я. Позвоню завтра, скажу, что решил владелец сабли. Ведь наше соглашение остается в силе?

— Конечно, — Гладышев поднялся. — Пойдем, я тебя провожу.

— Всего доброго, Инга Юрьевна, — Корсаков слегка поклонился.

Инга, глядя в сторону, кивнула головой.

Вениамин провел Игоря через кузницу. Возле ворот стояли подмастерья, что-то горячо обсуждая. Гладышев направился к ним.

— Вот что, парни, — сказал он, — если хотите у меня учиться, о сегодняшнем происшествии никому ни слова. — Вениамин посмотрел на Корсакова.

Тот одобрительно кивнул.

— До завтра свободны. С утра, как обычно, жду вас.

Ребята, с уважением глядя на Корсакова, попрощались.

Гладышев проводил Игоря до машины, хлопнул по плечу.

— Слушай, ты суперменом стал. Как ты этих мужиков вырубил! Любо-дорого посмотреть.

Корсаков, усмехнувшись, пожал плечами:

— Я и сам не ожидал.

Он не бравировал и не скромничал. Действительно, приняв решение напасть на людей магистра, он не знал, чем все кончится. Была подсознательная уверенность в своих силах, которая впервые пришла к нему на Ходынском поле. Он доверился ей и не проиграл. А что до магистра, тот воспринял предупреждение Корсакова настолько серьезно, что Игорь теперь не сомневался — недалек час, когда он сможет диктовать свои условия и магистру.

— Жена тебе сцену не устроит?

— Вряд ли, — Вениамин самодовольно погладил бороду. — Она, вообще-то, баба нормальная. Только скучно ей здесь. Отвечает на звонки клиентов, а их у меня немного: работаю я медленно, зато качественно. Конечно, что-нибудь по поводу «сомнительных друзей, которые наводят бандитов» она скажет, но предлог есть, согласись.

Корсаков уселся в машину, включил зажигание.

— А Пашку она здорово уважает.

— Да он же нас познакомил. Это с его помощью я устроился в училище народных ремесел в Хотьково. Теперь-то не жалею, а поначалу было кисло: пацаны кругом сопливые и я, переросток двадцатисемилетний. Но вот, все, что у меня есть, это благодаря моему ремеслу. У тебя-то как с работой.

— По разному, — скривился Корсаков. — На жизнь хватает, а в будущее я стараюсь не заглядывать.

— Может, и правильно. Ну, бывай, — Вениамин протянул лопатообразную ладонь.

Корсаков пожал ему руку и дал газ.

На спуске в низину он увидел учеников Гладышева. Пацаны шагали по дороге, оживленно что-то обсуждая. Корсаков притормозил и предложил подбросить их до метро. Ребята, переглянувшись, полезли в машину. Всю дорогу они молчали, только когда Игорь притормозил «daewoo» недалеко от метро «Речной вокзал», тот, что сидел рядом с ним, застенчиво спросил:

— А где вы так драться научились?

— Физкультура с детства, — скромно ответил Корсаков. — Ни капли алкоголя и ни грамма никотина. В здоровом теле — здоровый дух.

— Ага… — нахмурив брови, пробурчал паренек, что-то решая для себя. — Спасибо, до свидания.

— Счастливо.

Корсаков так газанул, что покрышки задымились. В зеркальце заднего вида он увидел, как ребята в полном восторге смотрят ему вслед.

На «торпеде» возле лобового стекла он увидел раскрытую пачку сигарет, закурил, с наслаждением выпустил дым в окно и пробормотал:

— И ни грамма никотина. Ну, ты и трепло, Игорь Алексеевич!

* * *

Добравшись до Арбата в третьем часу дня, Корсаков поставил машину под окном. Взглянул наверх. Окно было распахнуто настежь, ветер трепал легкие занавески. Он постучал в дверь, подождал, постучал снова. Наконец щелкнул замок. Анюта, кутаясь в короткий халатик, распахнула дверь. Лицо у нее было заспанное.

— Ключа, что ли, нет?

— Есть, но я хочу, чтобы меня встречала любимая женщина, — Корсаков поцеловал ее в шею.

От девушки исходило тепло, как от только что вынутой из печи булки пшеничного белого хлеба.

— Эгоист, — буркнула она и пошла вверх по лестнице, шлепая по ступенькам тапочками без задников. — Кофе будешь?

— Буду.

Пока Игорь умывался, она сделала пару бутербродов, заварила кофе и, усевшись в кресло, свернулась калачиком, подтянув под себя ноги.

— Как съездил?

— Нормально, — Корсаков присел к столу. — А у тебя что?

— Папашка заставил просмотреть все акции, которые у него есть на предмет риска. Ну, кое-что подсказала. Ты знаешь, вот смотрю на котировку и уже знаю, что будет завтра, что через неделю. Дальше я не заглядывала. Настолько непривычно. Правда, потом у меня голова разболелась. Сань-Сань еще хотел, чтобы я с ним в Думу поехала, какой-то доклад слушать, но тут уж я сказала: все, хватит. Приехала сюда — тебя нет. Съела аспирин и завалилась спать. Ты не забыл, что мы хотели в клинику заехать?

— Не забыл, — вздохнул Корсаков.

— Может, поспишь сначала?

— Если я засну, то меня до утра не разбудишь, — Игорь допил кофе, закурил. — Сейчас поедем.

Анюта пошла переодеваться. Корсаков, чувствуя, как слипаются глаза — сказалась бессонная ночь и нервное напряжение во время схватки с людьми магистра, — помыл чашку, заглянул в ванную. В зеркале отразилась помятая физиономия с отросшей двухдневной щетиной. Он потрогал висок, поморщился. Все-таки магистр крепко его зацепил. Хорошо, что добивать не стал.

Игорь умылся холодной водой, надеясь разогнать сонливость.

Охране возле ворот клиники, видимо, поступило распоряжение их не задерживать, и когда они, поставив машину на стоянку, подошли к проходной, охранник, не задавая вопросов, пропустил Анюту и Игоря на территорию.

По внутреннему телефону Анюта позвонила в отделение, где лежал Рогозин.

— Сейчас врач выйдет, — сказала она, присаживаясь в кресло рядом с Корсаковым.

Доктор появился через десять минут, когда она уже хотела устроить скандал медсестре на «ресепшене». Это был тот самый врач, который привез Рогозина в клинику. Кивнув на ходу, он вышел за дверь, жестом пригласив следовать за собой. Закурив и сделав пару затяжек, он обернулся к Анюте:

— Ну, что я могу сказать… После операции состояние пациента стабильное…

— Значит, все-таки понадобилась операция? — нахмурился Корсаков.

— А вы что хотели? — удивился врач. — Пришлось делать торакотемию, ушивать разрыв в легком, дренировать плевральную полость с активной аспирацией содержимого. Обкололи его антибиотиками, и все это на фоне ингубации трахеи и искусственной вентиляции легких.

— Доктор, а если по-русски? — попросил Корсаков.

— А оно вам надо? Сделали все, что положено: вскрыли грудную клетку, закрытый перелом пятого-девятого ребер, разрыв правого легкого…

— Достаточно, — сказала Анюта. — Спасибо вам.

— Пожалуйста, — врач пожал плечами. — Еще на лбу был порез. Наложили несколько швов. Через пару месяцев будет почти незаметно. Остальные царапины сами заживут. Меня предупредили, что в данном случае ставить в известность милицию нет необходимости, так что и насчет этого можете быть спокойны… А все-таки, — он понизил голос, — чем это его?

— Доктор, вы не поверите, — Корсаков также заговорил заговорщицким шепотом, — боевой палицей вороги звезданули.

— Да ну вас! — врач обижено отодвинулся. — Я серьезно спрашиваю.

— А я на полном серьезе отвечаю.

— Ну, как хотите.

— Когда к нему можно заглянуть? — спросила Анюта.

— Он уже пришел в себя, но после наркоза состояние пока не самое лучшее. К тому же мы обнаружили истощение организма, и печень увеличена до невозможности. Он что, много пьет?

— Честно говоря, не знаю, — замялся Корсаков. — Но вполне возможно.

— Ага… Ну, печень мы ему подлечим. Зато сосуды у всех алкоголиков просто загляденье — гибкие, чистые. Вот если возьмешь вот так, — доктор сделал руками жест, как будто наматывал что-то на кулак, — разорвать невозможно.

Анюта слегка отодвинулась от него:

— Простите, а какая ваша специальность?

— Вообще-то я хирург, но меня очень притягивает патологоанатомия… Это же знаете до чего увлекательно: узнавать тайну смерти. Это как хороший детектив! Вот вскрываешь человека…

— Спасибо, можете не продолжать, — Анюта нервно закурила. — Так когда нам можно зайти к Георгию Борисовичу?

— Хоть сейчас, — врач вздохнул, явно сожалея, что собеседники не разделяют его увлечение. — Я вас провожу.

Когда— то давно Корсакову пришлось лежать в больнице с банальным аппендицитом. Впечатления от нескольких дней, проведенных в переполненной палате, остались самые тягостные. Это было еще в советские времена, теперь же, с постоянной нехваткой средств в медицине, трудно даже было представить, что творилось в обычных больницах. Леня-Шест ему поведал о своем вынужденном пребывании в Склифе, и, хотя был Леня к тому времени изрядно пьян, Корсаков поверил ему только наполовину. Ладно еще, что приходится постоянно подмазывать медсестер, врачей и нянечек, но описанный Шестоперовым бардак и антисанитария не лезли не в какие ворота. Клинику, подобную той, в которой они находились сейчас, Корсаков видел раньше только в кино и лишний раз убедился, что «слуги народа» ни в чем себе не отказывают. В том числе и в современной медицине.

Рогозин лежал в отдельной палате на втором этаже. За окном перешептывались листья кленов, синели канадские ели. Георгий Борисович, презрительно выпятив губу, смотрел телевизор, переключая каналы, будто листал зачитанную до дыр книгу. На столе возле кровати стояли цветы, в вазе лежали фрукты. Увидев посетителей, он заулыбался, отложил пульт и приподнялся на подушках повыше.

— Игорек! А я уж думал, забыл ты про меня.

— Ты что, Борисыч? Как можно? Вот, мы тебе тут витамины принесли, — Корсаков приподнял пакет с бананами, апельсинами и персиками. — Лечись, поправляйся.

— Да этого у меня навалом, но все равно спасибо. А это… того… не принес?

— Чего того? — сделал круглые глаза Корсаков.

— Ну, это… — Рогозин был в явном замешательстве, — ну выпить.

— Георгий Борисович, — Анюта присела возле кровати и поправила Рогозину подушки, — вот вы поправитесь, и мы так погуляем, что Арбат ходуном ходить будет. А пока, извините, никак нельзя. Вы же на антибиотиках.

— Эх, жизнь-жестянка, — проворчал Рогозин. — А может, и к лучшему. Я ведь завязывать собрался. Вот, думаю, Игоря найду, меч продадим… — он посмотрел на дверь и понизил голос: — Ты чего-нибудь узнал?

— Узнал, Борисыч, узнал, — кивнул Корсаков, — только, боюсь, продать его не удастся. Я поговорил со специалистом. Точное происхождение меча непонятно. Клейма мастера на нем нет, а значит, дорого не продашь. Хотя работа редкая и сталь, из которой сделан клинок, уникальная.

— Эх, черт, опять не повезло, — видно было, что Рогозин расстроился.

— Ты не огорчайся раньше времени. Покупателя мы найдем. Может быть, даже я сам его у тебя куплю, — сказал Корсаков, ощущая на себе внимательный взгляд Анюты.

— Да? Ну, тогда ладно. А что с саблей?

— Тут есть несколько вариантов, — Игорь перечислил предложенные Гладышевым способы восстановления «карабелы». — Как скажешь, так и будет.

— А денег много возьмут? — забеспокоился Рогозин.

— Денег не возьмут — специалист, к которому я обращался, мне кое-что должен.

— Ага… Тогда пусть из той же стали кует новый клинок. Конечно, послабее будет, но все равно не чета новоделу. Выручила меня сабелька, ох как выручила. Вот поправлюсь, надо будет Тадеку позвонить, поблагодарить. А может, и съезжу к нему, — размечтался Рогозин. — Расскажу, с кем дрался, так ведь и не поверит пожалуй, а?

— Факт — не поверит, — согласился Корсаков. — Только рассказывать ничего нельзя, Борисыч. Во всяком случае, пока я не скажу, что можно.

— Жаль, — огорчился Рогозин. — Ты насчет ментуры договорился?

— Я договорилась, — сказала Анюта. — Все в порядке, можете не беспокоиться.

— Еще хотел попросить… Игорек, ты не заглянешь ко мне на квартиру? Эти уроды дверь вынесли. Красть, конечно, оттуда нечего, но все-таки…

— Говори адрес.

Едва Рогозин успел продиктовать свой адрес, как в палату вошла медсестра в белоснежном халате, обтягивающем приятные глазу формы. В руках она несла подносик, прикрытый марлей. Медсестра мило улыбнулась Рогозину. Корсаков даже позавидовал ему — в клинике с таким персоналом он бы и сам повалялся недельку. Рогозин насупился.

— Господа посетители, — пропела медсестра, — у нас сейчас будет обед, а потом больной должен спать. Ну, Георгий Борисович, будем делать укольчик, — она поставила поднос на столик возле кровати.

Анюта поднялась со стула, уступая ей место.

— Сколько можно? — простонал Рогозин. — И так всю задницу искололи.

— Сколько нужно, столько и можно.

Корсаков поморщился: с детства не любил уколов. Может, поэтому и на тусовках отказывался колоться. Колеса съесть, травкой подымить — пожалуйста, но совать в себя железо он отказывался категорически.

— Ладно, Борисыч, пойдем мы. Ты не скучай. Завтра или послезавтра мы еще приедем.

— Ты уж меня не забывай, — Рогозин повернулся на бок, страдальчески закряхтев.

Медсестра, держа в одной руке шприц, другой откинула одеяло, и Корсаков поспешно вышел из палаты. Анюта догнала его в коридоре, взяла под руку:

— Ух, какие мы нежные.

— Бр-р-р, — Корсаков передернул плечами. — Жуть до чего не люблю уколов.

В машине Анюта долго молчала, сосредоточившись на управлении: битком забитые улицы не располагали к разговорам. Корсаков дремал, откинув голову на подголовник. Наконец, уже на Смоленке он почувствовал на себе изучающий взгляд девушки.

— Почему ты так смотришь? — спросил он.

— Ты сильно изменился в последнее время.

— Мы сильно изменились в последнее время, — поправил Корсаков.

— Не пора ли нам поговорить об этом?

— А зачем? Мы ничего изменить не сможем. Мне кажется, осталось недолго до того времени, когда мы сможем определить, что из себя представляет подарок Лады Алексеевны: дар данайцев или подношение богов.

— Что-то тебя на пафос потянуло, — усмехнулась Анюта.

Корсаков всплеснул руками:

— А как можно без пафоса говорить об открывшихся у нас талантах? От бога они нам достались или от черта? Ты можешь заглядывать в будущее, слышишь голоса, имеешь смелость сравнивать себя с богиней, предводительницей Войска мертвых, бессмертной Хельгрой. Я бьюсь один против толпы оружием, которого до этого в жизни не держал, бросаю вызов магистру…

— Кстати, кто он такой?

— Спроси что-нибудь полегче, — вздохнул Корсаков. — Я знаю, что он руководитель организации, именуемой орденом. Задачи и цели организации мне не ясны. Весной орден мне помогал, а чью сторону держит магистр сейчас, я не знаю. Если уж на то пошло, то я даже не уверен, человек ли он.

— Однако, — протянула Анюта. — И что вы с ним не поделили?

— Его подручные чуть не убили моего друга, которому я отвез меч на экспертизу. В этом есть и моя вина: я позволил Вениамину сделать анализ металла, из которого изготовлен меч, но не предполагал, что состав стали настолько засекречен, что тайна стоит жизни Веньки и его жены. Я справился с людьми магистра, но он меня остановил. Мог бы и искалечить, если не прикончить, но не стал. Вместо этого сказал странную вещь: мол, пока вы, Игорь Алексеевич, не можете со мной справиться. Значит, настанет время, когда это будет в моих силах. И я, как пацан, который обещает своему обидчику вырасти и набить морду, пригрозил ему, а он отнесся к этому очень серьезно.

Анюта слушала его, хмуря брови. Корсаков закурил и уставился в окно.

— Напрасно ты это сделал, — сказала Анюта.

— Сам знаю. Однако не для схватки с магистром во мне пробуждается что-то противное моей сущности. Сущности человека. Не животное начало, нет, но что-то такое, чего я и сам побаиваюсь. Вот, объясни мне: Рогозин сказал, что, кроме него, никто из людей не видел напавших, а я прекрасно видел и справился с ними играючи.

— Ну, восприятие мира выпившим человеком сильно меняется. До сих пор не до конца выяснено, что есть видения, навеянные алкогольным отравлением…

— Но я-то был трезвым! Ты как-то сказала, увидев меня: Бальгард. Это же имя повторяли те, кого я убивал на Ходынском поле. В кого я превращаюсь? В кого мы превращаемся? — Корсаков, чувствуя, что не может сдерживаться, врезал кулаком по торпеде. — Какого черта нас втянули в чужие игры? О чем думала твоя бабка?

Анюта припарковала машину возле особняка, повернулась к нему и провела рукой по его лицу. Игорь почувствовал, как мгновенно напряжение оставило его. Он глубоко вздохнул, потерся небритой щекой о ее ладонь.

— Извини, что-то я распсиховался.

— Ничего. Все в порядке. Просто мы устали и не выспались. Пойдем домой, мой Бальгард.

Глава 14

Анюта давно спала, сжавшись под одеялом в комочек. В комнате, как всегда по ночам, горели свечи в стаканах и бутылках с отрезанными горлышками. Александр Александрович весьма удивился, в первый раз увидев такие странные подсвечники, и предложил обеспечить любимую дочь, а вместе с нею и Корсакова, хоть современными, стильными, хоть антикварными. Получив отказ, он так посмотрел на Игоря, словно тот предложил ему по меньшей мере противоестественную связь. А для Корсакова свечи в стаканах были просто напоминанием о своей беспечной и не отягощенной заботами студенческой юности. В душе он оставался романтиком, хотя первый высмеял бы того, кто бы его так назвал. Он предпочитал обычные белые стеариновые свечи, хотя сейчас можно легко было купить гелиевые любой формы и расцветки. Игорь резал свечи пополам и ставил в импровизированные светильники, накапав на дно стаканов и располовиненных бутылок расплавленный стеарин. Свечи таяли, постепенно заполняя свободный объем, Корсаков иногда стряхивал в стаканы кисти, а когда светильники заполнялись до краев, он нагревал их, переворачивал на лист фанеры, как ребенок — ведерко с песком, играя в куличики. Проткнув готовую форму, Игорь вставлял в отверстие фитилек из промасленной бечевы, получая новую свечу. Несколько подобных разноцветных самоделок стояли в ряд на столе. Жечь их было жалко, а дарить вроде бы и некому. Ну, в самом деле, не оценит, к примеру, Сашка-Акварель такой подарок. Посмотрит странно, покрутит вслед у виска пальцем, а на ближайшей пьянке будет выпытывать, не видит ли Корсаков чертиков и розовых мышек. А то и предложит написать портрет И. А. Корсакова в полный рост акварелью, поскольку акварель очистит душу и истребит зло, накопившееся в оной душе.

Корсаков нагрел над свечой заполненный стеарином стакан, быстро перевернул его на лист фанеры, постучал по донышку и по стенкам и осторожно поднял. На листе остался белый конус со срезанной верхушкой и разноцветными прожилками и вкраплениями.

Игорь полюбовался своей работой. Вполне прилично получилось. Лучше бы, конечно, попробовать систематизировать возникающий цветной узор, но думать сейчас об этом не хотелось. Сейчас не хотелось ничего: он даже заснуть не смог. Поворочался на кровати, завидуя мгновенно уснувшей Анюте, поднявшись, надел халат и присел к столу, забавляться со свечами. «Старческая бессонница, — подумал он. — В тридцать лет с копейками старческая бессонница!» Разжалобить себя не удалось. В самом деле, тридцать лет — это расцвет человека. Уже есть кое-какой жизненный опыт и сил еще много. Можно трахаться, как заведенный, можно глушить водку литрами, не спать ночами: до сороковника, когда подобные излишества начнут сказываться на здоровье, еще есть время. Нет, дело не в приближении старости. Просто в такие моменты, когда слишком напряженная работа заполняет целиком или многодневная пьянка гонит сон прочь, ему почему-то хотелось внимания. Обычного человеческого внимания к своей скромной и не всегда трезвой особе. Хотелось, чтобы кто-нибудь — полупьяный приятель или очередная женщина — отвлекли разговорами, даже пустыми и никчемными, и отогнали одним своим присутствием начинающуюся депрессию.

Корсаков оглянулся и посмотрел на спящую Анюту. Кровать смутно белела в полутьме спальни. В комнате было тихо, только потрескивали свечи, и до Игоря доносилось едва слышное дыхание девушки. А может, ему только казалось, что он слышит… «Да, — подумал он, — когда тебе двадцать, что такое бессонница даже и не представляешь».

Он разрезал две свечи, соорудил четыре светильника из опустевших стаканов и зажег их. Стекло защищало пламя от сквозняка из распахнутого окна, дробило огонь гранями, изредка высверкивая короткой радугой.

Меч, лежавший на столе, казался призрачным из-за того, что свет, отражаясь в полированной поверхности, тонул в темном узоре, покрывавшем клинок. Как там говорил древний философ? «Глядя на дамасскую сталь, видишь ее как снаружи, так и внутри». Да, лучше, пожалуй, и не скажешь. Только это не дамаск. То есть, конечно, по технологии его, может быть, и можно отнести к дамаскированным сталям, но после разговора с Гладышевым и, особенно, после вмешательства магистра, Корсаков был уверен, что меч выкован в неведомых землях. Кстати сказать, хваленые арабские сабли, пусть даже и приобретенные в окрестностях знаменитого Дамаска, не слишком ценились на Западе, то есть, конечно, ценились, но больше как произведение искусства, чем как боевое оружие. Слишком хрупкими оказались изящные клинки для суровых северных зим. К тому же, уже в эпоху Меровингов использовалась технология «сварочного дамаска», а позже, к VIII — XI векам, производство мечей из стали с подобными свойствами уже поставили в Европе если не на конвейер, то на поток. Появились династии кузнецов, чьи клинки славились по всему миру, — тот же франкский мастер, чье имя Ulfberht дошло до нас, благодаря уникальным качествам его оружия. Задолго до первого конвейера мечи изготавливались по принципу разделения производства: кто-то отливал заготовки, кто-то ковал, другие придавали форму, калили, следили, что сталь не пережгли, охлаждали. Третьи занимались исключительно заточкой. Меч как оружие стал массовым. Исчезла романтика меча, сохранившись лишь в преданиях и легендах. Эскалибур, Меч-Кладенец… Лишь Япония, благодаря закрытости своего общества, сохранила культ меча, но самурайский меч — это уже другая история.

Корсаков провел рукой по клинку, коснулся пальцами шершавой рукояти. Он вспомнил чувство единения с мечом, охватившее его на Ходынском поле. Даже не единения, а подчинения. Да, меч подчинил его, требуя продолжать битву, призывая погасить бушующий в нем огонь, погрузив сталь в тела врагов. Тогда Корсаков вроде даже испугался, ощущая готовность подчиниться куску металла, но теперь, чувствуя нарастающую в себе силу, он становился равным, если не повелителем страшного оружия.

Из— под рукава халата выскользнул браслет с выгравированным степным лисом, подаренный Ладой Алексеевной Белозерской. Корсаков настолько свыкся с ним, что перестал замечать его на запястье. Браслет звякнул о фигурную гарду, будто притянутый к мечу, и Корсаков впервые обратил внимание, насколько похож металл, из которого выкован браслет, и сталь клинка. Тот же узор и, похоже, тот же материал. Игорь приложил руку с браслетом к мечу, и последние сомнения отпали: меч и странное украшение вышли из-под руки одного мастера. Так современные ювелиры делают серьги, кулоны, броши, кольца в одном стиле, объединяя их в единый ансамбль. Стоит снять что-то из украшений, и законченность композиции исчезает. Так и здесь: браслет без меча выглядел забавной побрякушкой, а меч без браслета —бездушным орудием убийства, не более. Они дополняли друг друга, оживляя спрятанную в каждом изделии душу, выносили на поверхность скрытый смысл, вложенный безвестным мастером.

Корсаков подивился, почему он раньше не замечал столь явной схожести. Объяснений было несколько: браслет и меч пришли к нему разными путями, достались из разных рук, и время, чтобы соединить их, настало только теперь.

Корсаков сомкнул пальцы на рукояти и поднял меч над головой. Браслет, вопреки силе тяжести, не соскользнул по предплечью к локтю, а повис на запястье, словно удерживаемый магнитом, спрятанным в рукояти меча. Игорь ощутил покалывание в кисти. Будто слабый электрический ток побежал по руке. Пальцы, сжимавшие рукоять, налились тусклым светом. Свечение медленно распространилось на всю кисть и двинулось дальше.

Игорь положил меч, скинул халат и вновь поднял оружие над головой. Он смотрел, как наливается светом рука, ощущал, как распространяется покалывание, но не чувствовал страха или какой-то дисгармонии. Мысль о том, что с ним происходит что-то не то и надо бы немедленно отбросить меч, срезать с руки браслет и спокойно жить дальше, не приходила в голову. Он с удивлением понял, что предыдущими событиями подготовлен к переходу в… А куда, собственно, приведут его изменения, с каждой секундой захватывавшие тело и душу? Вместо страха навстречу поглощавшему его свету поднималась радость и странное спокойствие. Все идет, как должно, его время пришло, и пугающая поначалу неизвестность остается позади.

Дышать будто стало легче, свежесть заполнила каждую клеточку организма. Он ощутил себя отдохнувшим и готовым к действию в любую минуту. Он не боялся неожиданностей — неразрешимых задач не осталось. Есть цель… нет, цель пока неведома, но он уже понимал, что достигнет ее, добьется своего, разрушая преграды, преодолевая препятствия, потому что преград для него больше не существовало.

Уже все тело светилось странным светом, и он закружился, неслышно скользя по темной комнате. Меч вел его, степной лис указывал цель, Игорь рубил, колол, отражал удары в упоении от собственной мощи и неуязвимости.

Зеркало отразило его размытую движением фигуру, и вдруг он замер, не завершив очередной финт.

Упоение силой ушло, оставив странное чувство уверенности. Он вновь стал Игорем Корсаковым, изменившимся, но сохранившим в себе основу, заложенную всей жизнью. Он был плоть от плоти своего века, он помнил и любил своих друзей, девушку в постели, спящую безмятежным сном, свою профессию и все, все, все, что было дорого до перехода. В нем жил кто-то еще, но этот кто-то не давил, не старался погрести под собой былую сущность, а существовал параллельно. «Бзик, шизофрения, паранойя, раздвоение личности», — мелькнуло в голове, но Корсаков уже знал, что это не так. В определенные моменты, которые неизбежно возникнут на новом пути, новая личность возьмет на себя ответственность за то, что придется совершить, а он, Игорь Корсаков, проследит, чтобы ценности его собственного мира не утонули в хаосе предстоящего.

Корсаков вернулся к зеркалу. Он уже понял, что заставило его остановиться, — отражение замерло на мгновение, потом исчезло, и в глубине серебристого омута медленно проявилась другая фигура. Он был готов к этому, он знал и ждал встречи с нею, и потому наклонил голову, приветствуя ее.

— Здравствуй, Хельгра!

— Здравствуй, Бальгард!

Хельгра была одета так же, как при встрече с Анютой, — в короткую кожаную юбку с металлическими полосками, узорные поножи поднимались по стройным ногам к точеным коленям, только вместо кирасы на ней была кольчуга, сплетенная из тончайших колец, благодаря чему облегала фигуру подобно мягкой ткани. Воительница слегка откинула голову, рассматривая Корсакова сквозь полуопущенные длинные ресницы. Он невольно залюбовался идеальным овалом лица, чуть восточным разрезом черных глаз, полными губами, готовыми, казалось, улыбнуться ему.

— Может быть, ты хочешь, чтобы я называл тебя Марией? — спросил Корсаков.

— Мария… — женщина задумалась на мгновение, склонив голову. — Это имя было моим, когда я познакомилась с Белой Праматерью. Она была совсем девчонкой, бессильной и испуганной. Теперь она ушла, оставив вам свой дар. Тебе и твоей женщине. В свое время я спасла ваш мир, теперь пришел черед тебе вступать в борьбу, Бальгард. А что касается имени, то у меня было много имен. Большинство из них я давно позабыла. Максарма, Мария, Хельгра… какая разница, если ты знаешь, о ком говоришь? Впрочем, если тебе привычнее твое прежнее имя, я могу называть тебя «Игорь».

— Это имя прежнее, настоящее и будущее. Я не откажусь от него, просто, если меня назовут Бальгардом, я тоже отзовусь.

— Ах вот как? — полные губы поползли в усмешке. — Стало быть, переход не завершен.

— Завершение ничего не изменит, — Корсаков покачал головой. — Если ты полагала, что я забуду, кем был, оставь надежду.

— Не будем спорить, — мягко сказала она, — будущее покажет. Твоя женщина спит?

— Спит.

— Она слаба, она неразвита, она еще не стала женщиной…

— Примерно то же самое она говорила мне о тебе, — усмехнулся Корсаков.

— Могу представить, — Хельгра поморщилась. — А ты не желаешь составить собственное мнение? — как бы в нерешительности она подняла руки, взявшись за края кольчуги.

— Что ж такое, все желают видеть меня судьей на каком-то стриптизе, — пробормотал Корсаков. — Отложим это. Ты ведь пришла не для того, чтобы обворожить меня.

— И для этого тоже, — вздохнула Хельгра, — однако время у нас еще будет, Бальгард. Я пришла посмотреть на тебя.

— Ну и как? — Корсаков только сейчас заметил, что он голый, и почувствовал некоторую неловкость. — Ты выбрала не слишком удачный момент.

— Это как посмотреть, — она откровенно его разглядывала. — Однако, твои мужские качества интересуют меня не в первую очередь.

— Да? А из разговора с «моей женщиной» я понял, что как раз наоборот.

— Мне мало мужчины, мне нужен Бальгард. Я не вульгарная самка, хотя и этот аспект жизни не имеет для меня тайн. Речь о Бальгарде — сыне бога, воине, повелителе и властителе. Тебе предстоит спуститься в мир, где твои представления о добре и зле, о красоте и уродстве, о сострадании и бесчувствии изменятся, поверь мне. Я могу подождать, в конце концов, я ждала несколько десятилетий. Что значит несколько дней?

— Несколько дней, — задумчиво повторил Корсаков. — Да, пожалуй ты права. Раз мое тело меняется, то ждать развязки осталось недолго.

— Очень недолго. Я знаю, ты будешь справедлив, как истинный сын бога, и меч в твоей руке, добытый тобой без чьей-либо помощи, подтверждает это. Единственно, что могу посоветовать: не оставляй за спиной врагов, Бальгард.

Корсаков внимательно посмотрел на нее, словно хотел проникнуть в скрытый смысл слов, затем подкинул в руке меч, любуясь его совершенными линиями.

— Врагов у меня нет… хотя, — он вспомнил магистра, — кто знает…

— Ты имеешь в виду Инквизитора?

— Инквизитор? — кривая улыбка исказила лицо Корсакова. — Пожалуй, похож, если мы говорим об одном человеке.

— Он выполняет свою работу, Бальгард, хотя, мне все равно, что с ним станет. Теперь он в твоей власти, теперь ты справишься с ним, не знаю только, надо ли. Без Инквизитора и его ордена воцарился бы хаос. Кроме того, ему на смену придет другой.

— Это верно.

Облик Хельгры стал бледнеть, растворяться в зеркале, уступая место отражению Корсакова.

— Я не прощаюсь, Бальгард. Передай наследнице Праматери, что наш спор не закончен. А тебе предстоит выступить судьей не только в споре двух женщин. Это не самое страшное, что тебя ждет.

Корсаков смотрел в зеркало, пока последний отблеск на кольчуге Хельгры не погас в отражении темной спальни. И даже после этого ему казалось, что черные глаза следят за ним через стекло.

— Вот не было других проблем, как двух баб разводить! — вздохнул Корсаков. — Почему я не султан? Завел бы гарем. Для начала поселил бы в нем вот эту красотку и Анюту. Нет, не уживутся… Кстати, а что, сыновьям богов не положено иметь нескольких жен? Надо будет провентилировать этот вопрос у Сашки.

Он почувствовал, что замерз, меч вдруг сделался тяжелым и чуждым куском металла. Эйфория перевоплощения растаяла, как облик Хельгры в зеркале. Игорь прошел к столу, положил меч и надел халат. Вместе с ощущением собственного тела, которое, как он думал, оставило его, пришла усталость, накопленная за последние дни. Он присел к столу, бесцельно вращая браслет на руке. «Интересно, будет ли ощущение всесильности постоянно, когда я войду в мир Хельгры, или я буду возвращаться к обычному состоянию? Что лучше, еще неизвестно…»

Взгляд его упал на незаконченную картину. Осталось совсем немного, но видно, не суждено. Хотя, смотря как пойдут дела. Ведь сможет же он вернуться, когда закончит с накопившимися в неведомой стране проблемами. Не собираются же они и вправду держать его как живое воплощение бога! Слов нет, заманчиво, но в конце концов станет скучно слушать славословия, ловить восторженные взгляды… «Черт, еще ничего не сделал, еще даже не узнал, что требуется сделать, а уже собрался почивать на лаврах», — подумал он.

Если осталось провести в этом мире, в этом особняке, на этой лучшей в мире улице всего лишь несколько дней, так не лучше ли закончить дела?

Корсаков тяжело поднялся, взял со стола стаканы со свечами и пристроил их в подставках вокруг рамы незаконченной картины. Чей-то голос в голове, причем, вполне рассудочный, твердил: что ты делаешь? Ночь, света никакого, ложись, поспи, а вот завтра… Игорь помотал головой, отгоняя расслабляющие мысли. Кто знает, может быть его соединение с Бальгардом, переход, закончится, когда он допишет картину?

Он протянул руку, и палитра взмыла со стола и легла в подставленную ладонь. На миг Корсаков оторопел. Затем повернулся к этюднику. Под его взглядом открылись застежки, откинулась крышка, тюбики с краской зашевелились, словно живые. Он еще не успел решить, какую краску использовать, а тюбик с берлинской лазурью скакнул ему в руку. Отвернулась и повисла в воздухе крышка, на палитру полезла колбаска краски. Выдавилось ровно столько, сколько было нужно, ни больше, ни меньше. Тюбик порхнул обратно в этюдник, а навстречу ему взлетел другой. Корсаков почувствовал, как нарастает ощущение торжества, он опять испытал прилив сил. Решив проверить себя, он закрыл глаза на несколько секунд, подождал немного и открыл их вновь. Краски на палитре смешивались именно в той пропорции и в той последовательности, какая ему была нужна. Можно было приступать к работе, но он еще не все попробовал. Кисточки в отделении этюдника тоже ждали своей очереди, но он хотел большего. Под его взглядом невидимая кисть взяла с палитры краску. Кисть была именно того размера, какую он и хотел использовать. Висящий в воздухе, похожий на хвост кометы, красочный след приблизился к картине и уверенно наложил мазок. Замер, словно задумавшись, и добавил еще один.

— Я сплю, — пробормотал Корсаков. — Я нарезался поганой водкой, паленой, пополам с ацетоном. Я пил ее неделю, и теперь у меня началась «белая горячка».

Между тем краски продолжали смешиваться на палитре, невидимые кисти делали свою работу, вернее работу Корсакова, а он стоял, приоткрыв рот, как ребенок, впервые увидевший новогоднюю елку. Работа шла профессионально и быстро, невидимый художник не упускал мелочей. Примерно так работал сам Игорь, если у него было желание, он был трезв и по-хорошему зол. Так он работал, когда приходило вдохновение, что теперь, увы, случалось нечасто.

Картина на глазах приобретала законченный вид, и постепенно в душу Корсакова стало закрадываться сомнение. Ему казалось, что кто-то, читающий его мысли и имеющий возможность претворять желания в жизнь, торопит его закончить земные дела и приступить, наконец, к миссии, о которой ему уже все уши прожужжали: и магистр, и Белозерская, и Хельгра, да и Анюта тоже.

«Не хочу так», — подумал он, и тотчас движение невидимых кистей прекратилось. Он снова почувствовал отупляющую усталость и едва нашел в себе силы счистить остатки краски с палитры и уложить ее в этюдник.

«Все, теперь точно спать», — решил Корсаков, задувая одну за другой свечи вокруг мольберта, как вдруг с улицы донесся негромкий свист. Мягкий и нежный, как звук флейты в замолкнувшем оркестре, он заставил Игоря сделать шаг к окну, отдернуть занавески и взглянуть вниз.

Под окном стоял магистр.

— Вы еще и художественным свистом увлекаетесь? — пробормотал Корсаков. — Вот только вас мне не хватало.

— Я тоже рад вас видеть, Игорь Алексеевич, — отозвался тот. — Позвольте войти?

— А если не позволю? — спросил Корсаков из мелкой мстительности. Как-никак опять не дали поспать.

— Тогда вам придется спуститься ко мне — разговор отложить я не могу.

— Черт с вами, входите!

Магистр оглядел пустой переулок, поднял руки, словно собирался взмахнуть ими, как крыльями, и взмыл к окну. Корсаков попятился. Он не очень удивился вновь открывшимся возможностям магистра — просто уступал ему место. Магистр шагнул на подоконник, мягко спрыгнул в комнату.

— Благодарю вас, — он отошел от окна, осмотрелся. — Лучше, если наш разговор пройдет в другой комнате. Насколько я помню, у вас ко мне накопилось несколько вопросов.

— Можно и так сказать, — согласился Корсаков.

Он сделал приглашающий жест в сторону холла. Магистр на несколько секунд задержался возле картины, хмуро кивнул и, выходя из спальни, сделал мягкий жест в сторону кровати, на которой спала Анюта.

— Будет лучше, если она не проснется, пока мы с вами не закончим, — пояснил он, устраиваясь в кресле.

Корсаков почувствовал нарастающее раздражение. В самом деле, мог бы и с ним посоветоваться. Еще один минус вам, господин магистр. Или инквизитор?

— Это зависит от точки зрения, — отозвался на невысказанный вопрос магистр и потер ладонями лицо. — Устал смертельно. Не могли бы вы заварить кофе? Да, да, и я тоже устаю. Не настолько уж я и отличаюсь от обычных людей.

— От нормальных людей, — негромко поправил его Корсаков.

Он наполнил чайник водой и включил его. Магистр, усмехнувшись, покачал головой:

— Да, Игорь Алексеевич, с вами и раньше было непросто, а теперь, когда вы почувствовали свою силу… Простите за вопрос: а себя вы считаете нормальным человеком?

Корсаков привалился к разделочному столику, скрестил руки на груди и задумался. Магистр, поставив локоть на подлокотник кресла, а подбородок положив на ладонь, с интересом ждал ответа.

— В данный момент — да. Сейчас я ощущаю себя обычным человеком, усталым, замотанным вашими дикими играми и желающим одного: лечь в постель и спокойно выспаться.

Щелкнул в тишине чайник, Корсаков заварил в кружке растворимый кофе.

— Вам с сахаром?

— Если не трудно.

— Да бросьте вы вашу напускную вежливость! — с досадой сказал Игорь. — Я же помню, что вы сделали с банкиром, который имел несчастье приобрести коньяк времен Наполеона, я видел, что вы хотели сделать с Вениамином Гладышевым и его женой. По меньшей мере ваша вежливость выглядит издевательской. Или у палачей так принято?

— Ваша обычная ершистость переходит в грубость, — спокойно заметил магистр. — Я пришел объясниться, а не выслушивать оскорбления.

— Ну так объясняйтесь.

Магистр отхлебнул кофе, задумался на минуту.

— Дело в том, что в связи с вашим «переходом», моя миссия в отношении вас заканчивается. На данном этапе. Возможно, мы больше не встретимся, Игорь Алексеевич…

— Горевать не стану.

— Это понятно. Вы и разговаривать не желаете, но послушать-то можете? Спокойно, не перебивая, выслушать то, что я скажу?

— Валяйте, — Корсаков уселся верхом на стул и опустил подбородок на сплетенные пальцы.

— Прежде всего: я выполнял свою работу. Решать, хорошо или плохо, не вам и не мне. Поверьте, отчет с меня потребуют, и отвечать за все поступки придется. У меня есть надежда, что судить будут по конечному результату, а он достигнут: вы войдете в подземный мир или, как там говорят, мир без солнца, нейтрально настроенным арбитром. Я смог пресечь попытки привлечь вас на чью-либо сторону до «перехода», а это и было главной целью. Кроме того: я не мог позволить остаться в этом мире хоть частице следа, ведущего в подземный мир. Даже такой крохотной частице, как крупинка металла, которую получил ваш друг. К сожалению, существует много организаций, начиная от разведок и заканчивая сатанинскими сектами, которые не преминули бы пойти по оставленному следу. Последствия для человечества были бы губительными настолько, что нынешние экологические проблемы и даже ядерный конфликт оказались бы, по сравнению с ними, возней в песочнице. Я сознательно ограничил вмешательство ордена самыми необходимыми…

— Что-то я не заметил вашего вмешательства, — перебил Корсаков и тут же вспомнил, что когда он вывез Рогозина с Ходынского поля, ему показалось, что в зеркало заднего вида он видел магистра.

— Это еще один плюс мне: вы и не должны были ничего заметить, особенно учитывая ваше ко мне отношение. Дело прошлое, но спросите как-нибудь у вашего бывшего тренера, с кем он пил, перед тем, как нему попал меч. Это я вывел его к месту схватки гростов Хельгры с монстрами Горланга.

— Момент! — Корсаков поднял руку, как ученик на уроке. — Кто такие гросты и кто такой Горланг?

— Противоборствующие силы. Каждая из них старалась сделать так, чтобы Меч Судьбы вы получили из их рук. Тогда исход противостояния был бы предрешен. Даже Хельгра не смогла бы противостоять вам. Кстати, как она вам понравилась? Вы ведь имели удовольствие с ней побеседовать?

— Удовольствие… — пробормотал Корсаков с сомнением, — как вам сказать…

— Скажи, как есть, — в дверях спальни стояла Анюта. — Я пойму.

Магистр встал из кресла, вежливо наклонил голову. Анюта небрежно кивнула в ответ. На ней был короткий халатик, волосы спутались, на щеке след от подушки.

— Браво, — одобрительно сказал магистр. — Эффектное появление и достойные слова. Если, конечно, вы сказали их от души.

— Я не нуждаюсь в вашем одобрении, — надменно сказала Анюта, проходя к креслу. — Вы позволите?

— Прошу вас, — магистр посторонился.

Анюта устроилась в кресле, подвернула под себя ноги и посмотрела на Корсакова.

— Итак, испытал ли ты удовольствие от беседы со старушкой Хельгрой, или какие-то другие чувства тебя охватили? Священный трепет? Животное влечение, преклонение перед мудростью или скотское желание овладеть?

— Сейчас я испытываю скотское желание выпороть тебя, — с досадой сказал Корсаков. — Кстати, почему ты не спишь? Господин магистр, в чем дело?

— Мой недосмотр. Не следовало и пытаться продлить ваше забвение, Анна Александровна. Я запамятовал, что Лада Алексеевна избрала вас своей наследницей. Надеюсь, она так же передала вам и свою выдержку, поскольку вы задали господину Корсакову весьма щекотливый вопрос.

— На который никак не дождусь ответа, — продолжила Анюта и прищурилась, глядя на Игоря.

— А что ты хочешь услышать? Да, она красивая женщина, да, она может вскружить мужчине голову, но меня она привлекает так же, как самоубийцу пузырек со снотворным. Мне не нужна богиня в постели, мне нужна ты…

— А может, попробуешь богиню, а после сравнишь?

— Если хочешь, могу и попробовать, — обозлился Корсаков.

— Препятствовать не стану, во всяком случае, постараюсь дождаться результата твоего опыта. Старая карга…

— …хотя бы имеет чувство такта и не перетряхивает грязное белье при посторонних.

— А мне плевать, пусть он знает, что эта замшелая жопа…

Магистр прыснул и быстро прикрыл рот ладонью, скрывая улыбку.

— Дамы и господа, — он воздел руки, призывая к вниманию, — пока вы не наговорили друг другу гадостей, прошу вас остановиться. Поверьте, после вам самим будет стыдно.

Анюта проглотила готовые сорваться с языка слова, Корсаков покрутил пальцем у виска.

— Сам дурак! — не выдержала Анюта и повернулась к магистру: — Вы, конечно, правы. Простите за этот досадный инцидент. Что поделаешь, мужчины иногда полностью подчиняются гормональным позывам.

— А женщины повинуются им постоянно, — буркнул Корсаков.

— А ты…

— Хватит! — прикрикнул магистр. — Вы ведете себя, как дети. Проблема еще не возникла, позвольте вам напомнить, а вы делаете все, чтобы решить ее к обоюдному проигрышу. Хельгра была бы очень довольна, выслушав весь тот вздор, который вы наговорили друг другу. И вообще, выясните отношения, когда я уйду. Если, конечно, Игорь Алексеевич не захочет взыскать с меня долги, которые, по его мнению, за мной числятся. Честно скажу, теперь я ничего не смогу противопоставить вам, господин Корсаков, но надеюсь, что я успел объяснить мотивацию своих действий до появления Анны Александровны.

— Я не стану вас задерживать, но оставляю за собой право вернуться к нашему разговору, — хмуро сказал Корсаков.

— Если ваше пребывание в «мире без солнца» не будет слишком продолжительным, я с готовностью продолжу нашу беседу, — магистр коротко поклонился Анюте, кивнул Игорю. — Прощайте, господа. Желаю вам не потерять друг друга в «потерянной стране».

Он направился к выходу.

— Проводи, — сказала Анюта.

— Сам дойдет, — буркнул Корсаков.

— Хам.

— Истеричка, — парировал Игорь, однако направился вслед за магистром.

Они вместе спустились по лестнице, Корсаков открыл дверь и вышел на улицу. Наступало утро. Он вдохнул грудью воздух, который еще не успел насытиться автомобильными выхлопами.

Магистр посмотрел на него, сунул руки в карманы плаща и пошел по направлению к Арбату.

— А как там с кислородом? — спросил Корсаков. — Как природа: птички-ласточки, муравьишки-пчелки имеются?

— Вы привыкнете, — ответил, не оборачиваясь, магистр, — со временем вы привыкнете.

Глава 15

Вернувшись в дом после ухода магистра, Корсаков обнаружил, что Анюта снова легла. Она достала второе одеяло, положила его на видном месте и сделала вид, будто давно спит. Корсаков прилег рядом, попытался подольститься, но Анюта лишь досадливо дернула плечом и попросила прекратить «грязные домогательства». Вздохнув, Корсаков накрылся своим одеялом и постарался уснуть. Что это удастся, он не верил, но к удивлению проснулся, только когда Анюта стащила с него одеяло и энергично встряхнула. За окном уже стоял белый день, Анюта была в джинсах, майке и кроссовках.

— Я уезжаю, — заявила она.

— Девочка моя, ты что? Из-за вчерашнего, что ли? Да хочешь, я…

— Не будь дураком, Корсаков, — в редкие моменты ссор она называла его по фамилии. — Ты же без меня пропадешь. Хоть здесь, на Арбате, а хоть и в этом «мире без солнца». Звонил Сань-Сань, слезно умоляет приехать. Он выбирает место для главного офиса и хочет, чтобы я провела экспертизу на предмет нежелательных аномалий. Ну, линии Хартмана, еще там чего-то.

— Ага… — Корсаков присел на постели. — Тогда ладно, тогда я тебя люблю.

— Не надо подлизываться, — отрезала Анюта, — к вчерашнему разговору мы еще вернемся.

— Согласен. Машину оставишь?

— Оставлю. Сань-Сань пришлет за мной свою. И телефон оставлю. А вообще-то пора и свой приобрести.

— Подари.

— Перетопчешься. Вот ключи от машины.

— Ага, ладно. Мне к Борисычу надо съездить на квартиру — посмотреть, что за бардак там подземные жители устроили. А который час?

— Двенадцать уже. Проспишь царствие небесное.

— Но ведь ты разбудишь? — забормотал Корсаков, надевая джинсы. — Ты ведь не бросишь, когда запоют трубы страшного суда?

— Все шуточки тебе, — проворчала Анюта, но Игорь видел, что она уже отошла. — Все, пока.

— А поцеловать?

— Чмок, — сказала Анюта уже с лестницы. — Не скучай и не хулигань. Будет Хельгра приставать, гони в шею.

— Естественно, — согласился Корсаков, заглянул на лестницу и, убедившись, что Анюта вышла, добавил: — Может быть, не сразу, а некоторое время спустя, но выгоню непременно.

На улице заработал двигатель. Корсаков подошел к окну. Огромный джип разворачивался поперек переулка. Игорь проводил его глазами.

— Любят же некоторые пустить пыль в глаза, — сказал он, имея в виду Александра Александровича. — Купил бы сразу автобус.

Внимательно осмотрев картину, с которой так необычно поработалось ночью, он не нашел к чему придраться при дневном свете — впечатление было, будто писал ее как обычно. Пожав плечами и решив, что следует попробовать работать так в нормальном состоянии, то есть выспавшись и отдохнув, он наскоро позавтракал, сел в машину и поехал на квартиру Рогозина.

Дом, в котором жил его бывший тренер, он нашел сразу: однотипные пятиэтажки были все на одно лицо, но номера домов недавно обновили. Обойдя нужный дом вокруг, Корсаков остановился под выбитым окном на втором этаже. Судя по всему, Рогозин выпрыгнул из этого окна — на земле валялись битые стекла и обломки рамы. Трава вокруг была примята, а кое-где и вырвана вместе с дерном. Игорь присел на корточки, темные пятна привлекли его внимание, и он потрогал траву, поднес пальцы к лицу. На ладони остались следы запекшейся, уже полусмытой дождем, крови. Корсаков постарался воспроизвести события. Все правильно: выпрыгнув из окна, Рогозин не имел времени и возможности наносить смертельные удары, а после ранений гросты и уроды, как Рогозин называл солдат Горланга, исходили кровью, как вполне обычные люди. Чудо еще, что Борисычу удалось здесь оторваться от преследования.

Корсаков еще раз огляделся и вернулся к подъезду. Дверь была распахнута, кодовый замок сломан. Он поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру Рогозина стояла, прислоненная к косяку, наполовину закрывая вход. Игорь отодвинул ее. На шум из соседней квартиры выглянул дед в застиранной до белизны майке и спортивных хлопчатобумажных штанах.

— Тебе чего тут? — грозно спросил дед, держа, однако, дверь на цепочке.

— Да вот, — снова выходя на площадку, сказал Корсаков, — Борисыч просил присмотреть за квартирой.

— А сам-то он где?

— В больнице.

— Допился, значит, Жорик, — пригорюнился дед.

— Нет, не допился. Подрался он, досталось ему, вот в больницу и положили. А вы не слышали тут никакого шума на днях? — спросил Корсаков в свою очередь.

— Нет, не слыхал, — дед откинул цепочку и раскрыл дверь пошире. — У кума, вишь ты, дело какое, внук родился. Ну и погуляли мы с ним на три дня. К ночи, обычно, так набирались, что хоть из пушки стреляй, ага. Вот вчера… постой… — дед поскреб свалявшиеся редкие волосы на затылке, — да, вчера, выхожу, значит, на лестницу. Думал, у Жорика, может, есть чем подлечиться, а ему, сердешному, дверь вынесли. Ну, я дверь-то прислонил, стало быть, чтобы хоть видимость была, и пошел, значит, себе. И что ж, крепко ему досталось?

— Операцию делали, — рассеянно ответил Корсаков, разглядывая расщепленный косяк.

— Во дела! — поскучнел дед, но тут же взбодрился. — Ну, Жорик старухе с косой не дастся. На нем все, как на собаке, заживает. Вот, помню… — дед подтянул штаны и собрался уже было пуститься в воспоминания, но Корсаков остановил его вопросом.

— Не знаете, где бы тут можно столяра найти? Борисыч просил за квартирой доглядеть, так надо, хотя бы, дверь поставить на место.

— У-у-у… — дед снова поскреб затылок. — Есть народишко, ремонтом промышляет. А деньги-то имеются у тебя?

— Найдем. А с меня вам за беспокойство магарыч.

— Так это мы мигом, — дед суетливо бросился в свою квартиру и через пару минут появился в пиджаке, который надел прямо на майку, и рваных сандалиях. — Пойдем, друг. Тебя как звать-то?

— Игорь.

— А меня Матвеич. Пойдем, пойдем, Игорек.

Он привел Корсакова к гаражам, примыкавшим к дому, попросил подождать и скрылся в одном из них. Корсаков закурил, присел на поваленное дерево и приготовился к долгому ожиданию. Однако через несколько минут дед появился в компании двух мужиков лет сорока. Один нес ящик с плотницким инструментом. Корсакову дед представил их как мастеров на все руки — «хоть машину починить, а хоть и телевизор поправить».

Оглядев фронт работ, мужики сообщили Корсакову, что косяк надо менять обязательно, дверь покупать новую, замок вставлять свежий и вообще, в квартире пора делать ремонт, и они за это возьмутся. Корсаков остановил их энтузиазм, сказав, что надо только сделать так, чтобы дверь закрывалась на ключ, а ремонт, косяк и новая дверь могут подождать. Сошлись на двух сотнях мужикам и бутылке деду Матвеичу.

Пока работа кипела, Игорь сидел у Матвеича на холостяцкой кухне, пил жидкий чай и слушал, какой хороший Жорик, пока трезвый. А вот если нетрезвый, то Жорик был плохой — мог и в морду дать, если слово поперек скажешь. «Потом, правда, каялся и водочкой угощал, да». Дед облизнулся, и Корсаков, уяснив намек, отсчитал ему на бутылку. Дед выскочил и почти моментально вернулся с двумя бутылками мутноватой жидкости. Корсаков пить отказался, чем вызвал уважение, а тут и мужики подоспели.

— Принимай работу, хозяин.

Игорь прошел на лестницу, подергал дверь. Косяк трещал, но держался крепко. Корсаков расплатился с мужиками, завесил разбитое окно одеялом. Заперев дверь, он оставил уже сильно хмельному Матвеичу свой телефон, наказав звонить, если с квартирой что не так, и с чувством выполненного долга вернулся домой.

Анюты еще не было.

Корсаков прошелся по Арбату. Коллеги уже собирались домой: день кончался, и туристы, в основном, спешили в кафе и ресторанчики. Кусок улицы возле скульптуры принцессы Турандот был огорожен лентой. Внутри ходили два-три штатских, и маялся сержант из пятого отделения. Из разговора Корсаков узнал, что у принцессы опять отпилили руку, причем, при всем честном народе, белым днем. Зеваки восхищались умельцами, насмешливо подкалывая милицейское начальство: что, мол, ответ будет адекватным?

Посидев на скамеечке возле Булата Шалвовича и сфотографировав пару забредших на Арбат японцев по их просьбе, Корсаков вернулся в особняк. Анюты не было. Он взглянул на часы. Девятнадцать тридцать… В душу начали закрадываться нехорошие мысли. Анюта обычно говорила, когда вернется, но сегодня то ли спешила, то ли решила наказать Корсакова за вчерашний скандальчик, потому что скандалом перепалку в присутствии магистра не назовешь, и отбыла, ничего не сказав. «Могла бы и позвонить», — подумал Корсаков, начиная раздражаться.

Он перемыл кисти, развернул мольберт с картиной к окну. Полотно, в общем-то, было закончено, непрописанной оставалась только фигура Хельгры. Корсаков задумался, вспоминая, какой он хотел ее изобразить. Надменной победительницей, недоступной, но желанной? Или, может быть, смягченной победами женщиной, в глазах которой светится обещание даровать блаженство лучшему из воинов? Помнится, когда она говорила с ним, на талии у нее был пояс с изображением свившихся в свастику драконов. Тогда он не придал этому значения, но теперь это показалось ему важным. Такие же драконы были на амулете, который он надел на шею, о чем потом сильно пожалел. Амулет Корсаков повесил на гвоздь, вбитый в стену над столом. Сейчас амулета на стене не было. Игорь перебрал эскизы, которыми был завален стол, осмотрел комнату, даже заглянул под стол. Или амулет взяла Анюта, или… нет, магистр был постоянно на глазах, а Лене Шестоперову амулет до лампочки.

Корсаков закрыл глаза и попытался представить амулет. Это удалось без усилий, вот только драконы светились красным светом, под стать своим рубиновым глазам. Чешуя на боках топорщилась и вроде бы ходила волнами, будто драконы ожили и вот-вот готовились плюнуть огнем. Игорь помотал головой. Да что, в самом деле, дался ему этот амулет, и куда, черт ее возьми, пропала Анюта?

За окном смеркалось. Корсаков убрал кисти, так и не сделав ни одного мазка, закрыл этюдник. Не хотелось звонить Александру Александровичу, но, видимо, придется. Игорь нашел в телефонной записной книжке номер его телефона. После пятого гудка в трубке раздался недовольный голос Сань-Саня.

— Слушает Кручинский.

— Добрый вечер, Александр Александрович! — Корсаков постарался придать голосу нейтральные нотки. — Это вас Корсаков беспокоит.

— Ну, и чего надо? — вежливость не входила в число достоинств Сань-Саня.

— Я бы хотел узнать, когда Анюта появится дома? — сдерживаясь, спросил Корсаков.

— А я откуда знаю?

— Не понял… Она ведь поехала к вам, помогать выбрать место под офис.

— Вы, милейший, или опять с похмелья, или еще не протрезвели. Сегодня я дочь не видел, да и офис мне на хрен не нужен.

Корсаков почувствовал, как сердце ухнуло в пятки, а по спине пополз холодок.

— Вы еще прислали за ней собственный джип, — уже теряя надежду, сказал он.

— Я? — последовала долгая пауза. — Что ты плетешь? Какой джип? Я никого не присылал!

Вспугнутой стаей птиц заметались мысли. Корсаков сглотнул ставшую вязкой слюну.

— Слушай, Кручинский! — тихо сказал он. — Если это очередная твоя попытка удалить Анюту от меня…

— Какая попытка? — рявкнул Сань-Сань. — А ну, всем заткнуться! — крикнул он кому-то из своего окружения. — Если бы я пытался, тебя давно бы в Москве-реке нашли, Рубенс подзаборный! Где моя дочь?

— Не знаю, — Корсаков отключился, поняв, что от папы ничего не добьешься.

Он уставился на телефон в руке. Появилось дикое желание с маху разнести его о стену, но он удержался: могла позвонить Анюта. Хотя нет, теперь звонка надо ждать не от нее, а от тех, кто приезжал за ней на джипе.

Корсаков прошел в холл, достал из холодильника бутылку водки, но, подумав, убрал обратно. Голова должна работать четко и ясно. Он заварил кофе, закурил и уселся в кресло, сжимая в руке телефон.

Звонок прозвучал через полчаса. Корсаков рывком поднял трубку к уху.

— Алло? Слушаю?

В трубке царило молчание.

Впрочем, нет. Можно было уловить слабое потрескивание, далекий шелест, а может, и чье-то тихое дыхание.

— Слушает Корсаков, говорите, что вам нужно.

Молчание.

— Я знаю, что девушка у вас, говорите, чего вы хотите.

Телефон пиликнул. «Связь завершена», — прочел Корсаков на экране.

— Ну, суки, дайте только добраться до вас! — прошептал он.

Он просидел в кресле еще с полчаса, надеясь на новый звонок. За окном смеркалось, в комнате уже царил сумрак, но он сидел, не зажигая света.

В дверь требовательно постучали. Корсаков встал, прислушался. В дверь снова ударили, похоже, ногой. Игорь прошел в спальню и, подойдя к окну, осторожно посмотрел из-за занавески вниз. Под окном бушевал Александр Александрович. Огромный джип перегородил переулок со стороны Сивцева Вражка, с Арбата Сань-Саня прикрывали трое крепких парней в темных костюмах.

— Корсаков, открой дверь! — разорялся депутат. — Открывай, лох поганый, Леонардо криворукий! Если не откроешь, я тебе все твои картины в жопу засуну вместе с рамами!

— Вот потому и не открою, — Корсаков криво усмехнулся.

Да, умеет господин депутат донести свои мысли до потенциального избирателя.

— В натуре говорю, баклан сивашный, дверь сломаю, в куски рвать буду…

Корсаков отошел от окна, сел на кровать и снова закурил.

«Пусть поорет, выпустит пар, — решил он. — Все равно разбираться придется одному».

— …заявляю с полной ответственностью как официальный представитель законодательного органа — Государственной Думы Российской Федерации: или ты, валет малохольный, сявка задроченная, открываешь дверь или, сдохнуть мне на параше, укатаю тебя на кичман с четвертаком на лбу!

Игорь покачал головой и ушел на кухню. Телефон молчал, в дверь дубасили не переставая. Наконец наступила тишина. Корсаков снова выглянул в окно. Джипа не было, но возле двери прохаживался один из телохранителей Сань-Саня. Справиться с ним можно было бы легко, но что дальше? Где искать Анюту?

Через десять минут удары в дверь возобновились с новой силой. Корсаков наблюдал за спектаклем из темной спальни, спрятавшись за занавеской. Народный избранник призвал на помощь наряд из «пятерки» и, направляя рупор на окно особняка, полностью перешел на народный фольклор. Усиленный мегафоном голос Александра Александровича все чаще срывался на визг. Молоденький лейтенант, робко приблизившись к избраннику народа, попросил его выбирать выражения.

— А я что делаю! — рявкнул Сань-Сань и, послав в мегафон лейтенанта так далеко, что тот покраснел, продолжил излияния.

Его хватило еще на полчаса, после чего, оставив возле особняка одного из своих мордоворотов, он уселся в джип и укатил, погрозив напоследок кулаком в пространство.

Корсаков зажег в холле свечи — с улицы не видно, а самому света хватит. Есть не хотелось. Теперь, поняв, кто похитил девушку, он почти успокоился: Анюта как наследница Белой Праматери, нужна была похитителям живой, причем, любой из противоборствующих сторон. Непонятно было только, зачем пошли на похищение — зная, какие отношения между Игорем и Анютой, они рисковали нажить себе врага. Значит, оставался шантаж. Ему в голову пришла любопытная мысль, и он подошел к зеркалу, с трудом различая в темноте свой отраженный силуэт. Если похитительница — Хельгра, она не преминет появиться и выложить свои требования.

Корсаков стоял неподвижно, боясь даже пошевелиться и до боли в глазах вглядывался в зеркало. С улицы слышались шаги, разговоры заблудившихся поздних туристов, откуда-то доносилась музыка. Зеркало оставалось темным, и Корсаков стоял перед ним, пока не затекли ноги а перед глазами не замелькали радужные круги.

Под окном послышался негромкий разговор, потом донеслась возня, сдавленное хрипенье. Игорь насторожился.

В дверь негромко постучали. Он, стараясь не шуметь, спустился по лестнице.

— Игорь! Корсаков! Это я, Славич, — раздался за дверью негромкий шепот.

Корсаков поморщился. Не ко времени Виталик решил к нему заглянуть. Славич был одним из типичных представителей арбатского дна; пропойца, каких мало, он ночевал где придется, летом — под открытым небом, причем был настолько неприятен в общении, что даже бомжи его шугались. Раньше он торговал на Арбате гжелью и глиняными свистульками, пытался прибиться к компании художников — бегал за водкой по первому требованию, всегда был готов рассмеяться своим жиденьким тенорком на любую, даже самую неудачную шутку. Относились к нему с брезгливой жалостью и только из жалости не гнали из компании.

Год назад Славич исчез на несколько месяцев и, появившись, поразил всех своим изменившимся видом. Он теперь ходил в широкой, подпоясанной кушаком рубахе, длинные волосы подвязывал ремешком и активно проповедовал славянское язычество. Торговал он теперь исключительно изделиями народного промысла — поделками из бересты, лыка и дикого вида деревянных скульптурок. Пить он перестал вовсе, а при первой же драке, завязавшейся с пьяной шпаной, применил пару приемов из славяно-горицкой борьбы и оказался на удивление жилистым и крепким. Относились к Славичу по-прежнему с прохладцей, тем более, что теперь вместо водки, он сдвинулся на почве единения всех славян перед засильем Запада, жидов и кавказских иноверцев.

— Чего тебе? — спросил Корсаков из-за двери.

— Разговор есть, — коротко и весомо сказал Славич. Получилось у него не очень уверенно, потому как писклявый голос не соответствовал тону.

Корсаков открыл дверь. У порога, кроме Славича, стояли, освещенные со спины, двое парней в таких же, как у него широких рубахах и кожаных ремешках на голове.

— А где этот… что тут стоял? — Корсаков выглянул, осмотрел переулок.

— Там, во дворе лежит, отдыхает, — осклабившись, сказал Славич. — Ну что, пустишь?

— Я звонка жду, — неуверенно сказал Корсаков.

— А мы мешать не будем. Посидим тихонько, поговорим.

— Ладно, заходите, — Игорь распахнул пошире дверь, пропуская незваных гостей.

Парни затопали вверх по лестнице, Славич остался с Корсаковым, подождал, пока тот запрет двери. Игорю даже показалось, что незваный гость остался присмотреть за ним.

Наверху Славич уселся на стул, Корсаков опустился в кресло, парни, обойдя холл и заглянув в спальню, встали возле лестницы.

— Так о чем ты поговорить хотел? — спросил Корсаков.

— Поговорить-то?… Найдем тему, Игорь Алексеич, найдем. Неплохо ты устроился, да, совсем неплохо, — Славич обвел комнату взглядом, деланно всплеснул руками, восхищаясь хрустальной люстрой. — И хозяйка, говорят, у тебя молодая.

— Молодая, — согласился Корсаков.

— Да вот, слышал я, пропала она, — Славич искоса быстро глянул на Игоря.

— А ты не слушай… — начал было Корсаков и осекся.

Славич ухмыльнулся. Парни возле лестницы переглянулись, усмехаясь. Корсаков помолчал, унимая некстати возникшую дрожь в голосе, скрестил руки на груди, откинулся в кресле.

— Кто ж это тебе такое наплел, Виталик? — равнодушно спросил он.

— Слушок пошел, — гаденькая ухмылка опять скривила Славичу рот. — Сам знаешь — на каждый роток не накинешь платок. Народ все знает…

— Не заводи старую песню, Виталик. Про народ будешь на митингах вещать. Откуда узнал, что девушка пропала?

— А браслетик у тебя ничего, — словно не слыша вопроса, проскрипел Славич. — Дорогая вещь, древняя. Где взял?

— Нашел. Не продается, — отрезал Корсаков, краем глаза наблюдая за парнями.

— Догадываюсь. Такие вещи либо дарят, либо снимают с мертвого, — Славич помолчал, надеясь, видимо, что пауза выйдет зловещей.

Корсаков хмыкнул, подался вперед и заговорил, глядя ему в глаза, которые тотчас забегали, как мыши возле замурованной норы.

— Ты мне грозить пришел, Виталик? Ты же шестерка как был, так и остался. Забыл, как за полстакана за водкой бегал, хранитель традиций? Как за кришнаитами барабаны носил за червонец в час? Если дело есть — говори, если нет — выматывайся, пока не помог. Только прежде не забудь сказать, откуда про девушку узнал.

Парни недовольно заворчали, Славич поднял руку, успокаивая их.

— И до этого дойдем, Игорь Алексеич, а пока позволь тебя на наш праздник пригласить. Праздник единения славян, возрождения традиций предков наших, забытых ныне, но не сгинувших под пятой чужого бога.

— В гробу я видал ваши праздники. И не раз, причем. Соберетесь, бывшие хиппи, алкоголики закодированные, толкиенисты из совсем отмороженных и будете играть в славян «а ля Берендеево царство». А в завершение — групповуха вокруг костра. Неинтересно мне, Виталик, возле костра трахаться. Даже не столько возле костра неинтересно, сколько рядом с тобой.

— А зря ты меня обижаешь, — снова, как ему показалось, зловеще, усмехнулся Славич. — Поедешь — может, и шепну тебе, где девка твоя. Ну, как, договоримся?

— Вот теперь договоримся.

Парням возле лестницы показалось, что Корсаков пропал на мгновение и проявился уже возле стула, на котором сидел Славич. Захватив пальцами кадык Славича, Игорь рванул его со стула. Глаза «хранителя традиций» полезли из орбит, лицо побагровело.

— Если захочешь что дельное сказать, мигни, — шепнул Корсаков в выпученные глаза.

— Захочу… скажу… — прохрипел Славич, дергаясь, как марионетка с запутавшимися нитями.

— Так говори, — Корсаков слегка ослабил хватку, — я внимательно тебя слушаю.

Славич вдруг странно взмахнул руками, расслабленно, будто плетьми и костяшками пальцев левой руки ударил Корсакова в висок. Удар был настолько неожиданным, что Игорь выпустил его тощую шею и попятился. Тут же на него насели парни: один с короткой дубинкой, вырвав ее из рукава, второй — с кистенем на тонкой цепи. Славич отскочил назад, оставляя между собой и Корсаковым кресло.

Боль от удара сковала правую половину лица, но странным образом успокоила Корсакова. Он знал, на что способен, кроме того, он был нужен Славичу и тем, кто его послал, живым. Как бы в подтверждение его мыслей, Славич крикнул:

— Не убивать!

Игорь уже понял, как они будут действовать: тот, что с кистенем, постарается отключить ему руки или ноги, а второй будет глушить дубинкой, как глушат вытащенную на берег рыбу.

Время замедлилось.

Парни двигались со своеобразной грацией: тела гнулись, как стволы деревьев под ветром, руки, будто ветви, гибкие, хлесткие, мелькали, угрожая обрушиться на Корсакова. Они были очень опасны. Были бы, не будь столь медлительны. Сам Игорь двигался с такой скоростью, что движения противников напоминали танец под водой — медленный и плавный.

Парень с кистенем присел, повел рукой, разгоняя стальной шарик на конце цепи, целя Корсакову в колено. Игорь подскочил и стопой ноги ударил его в лоб. На лице парня отразилось непонимание, обида, затем зрачки его сбежались к переносице, и он, опрокинувшись на спину, врезался в кресло.

Дубинка пошла вниз. На ее вершине Корсаков приметил обгорелое отверстие — видимо в дубинку заливали свинец. Игорь зашел сбоку, поймал дубинку и встречным движением вырвал ее из рук нападавшего. Перехватив дубинку за рукоять, он коротко взмахнул и впечатал ее в лоб парню. Ноги того подогнулись, и он мешком осел на пол.

Корсаков расслабился, взглянул на Славича. Тот стоял за креслом, с нелепо раскрытым ртом, явно не понимая, что произошло. Продев в петлю кисть левой руки, Игорь направился к нему, покручивая дубинкой, как постовой ГИБДД полосатым жезлом.

Славич сунул руку за спину и вырвал из-под рубашки нож с широким обоюдоострым лезвием.

— Так где, говоришь, девушку спрятали? — нехорошо улыбаясь, спросил Корсаков.

— Уйди, сволочь… Все равно, если один приедешь, ее зарежут. Как овцу зарежут, так и знай!

— Наверное таким же ножом, да? — Корсаков показал движение влево.

Славич рванулся в противоположную сторону.

Толкнув кресло ногой, Корсаков отпихнул его к стене, и теперь они со Славичем стояли друг против друга, сторожа каждое движение противника. Внезапно напряженное лицо Славича прояснилось. Взглянув Корсакову за спину, он взвизгнул:

— Бей, бей его!

Игорь крутанулся на месте. Шар кистеня свистнул мимо головы, взъерошив волосы на виске. Парень увел кистень за спину, разгоняя для нового удара, и Корсаков резко выбросил кулак, ударив парня в грудь. Он почувствовал, как под костяшками пальцев сминается грудная клетка. Хрустнули кости, плечи парня подались вперед, как у птицы, складывающей крылья. Лицо скривилось, пошло резкими морщинами. Корсаков вырвал кулак, ощущая на пальцах теплую кровь. Хрипло кашлянув, парень стал заваливаться назад, но еще до того, как тело рухнуло на пол, края раны на груди зашлись шипящим огнем, изо рта хлынул зеленоватый пар. Лицо нападавшего почернело, обуглилось, по телу побежали огненные сполохи, и через несколько мгновений на полу осталась кучка пепла.

— Ба-а, — почти насмешливо протянул Корсаков, — знакомые все лица! С кем же это ты связался, дурачок?

Славич сделал резкий выпад ножом. Корсаков поймал его за руку, сжал запястье и подхватил выпавший из руки нож. Заломив Славичу руку, он повел его вниз по лестнице.

— Ты ведь покажешь мне, где девушка, правда? Ты ведь не обманешь старого друга?

— Да…да, покажу, — шипел Славич. — Пусти, гад, руку сломаешь.

— Обязательно сломаю. Доигрался ты, Виталик, — ласково шептал Корсаков.

Дикий крик заставил его резко обернуться. Через пролет лестницы на него летел, растопырившись летучей мышью, парень в широкой рубахе, у которого он отнял дубинку. Корсаков толкнул Славича в сторону и принял падающее сверху тело на широкий нож. Парень умер мгновенно, сбив телом Корсакова, перекатился через него и рухнул на Славича, копошившегося возле двери. Знакомо зашипело, лестница озарилась неверным светом. Славич в ужасе заорал, стряхивая с себя остатки одежды и пепел сгоревшего сподвижника. Корсаков подался вперед и тюкнул его дубинкой в темя, обрывая визгливый крик.

— Спокойно, Виталик, сейчас поедем, — пробормотал он.

Взлетев по лестнице, Игорь бросился в спальню, вытащил из-под кровати сверток с мечом, вернулся к двери, открыл ее и, взвалив Славича на плечо, осторожно выглянул в переулок. На улице никого не было. Ночь была душная, сквозь желтый свет фонарей едва угадывались точки звезд. Корсаков подбежал к машине Анюты, открыл пассажирскую дверцу и свалил Славича на сиденье. Бросив сверток с мечом назад, он расстегнул на Славиче наборный пояс и привязал его голову к подголовнику, чуть сдавив тонкую шею. Вернувшись к особняку, запер дверь, пробормотав: «Пусть папа думает, что я дома», уселся в машину и дал газ, скрывшись в одном из переулков.

Он остановил машину под разбитым фонарем, обернулся к Славичу и похлопал его по щекам. Славич всхлипнул, закашлялся и открыл глаза. Постепенно взгляд его стал осмысленным, он дернулся, нашаривая ручку открывания двери, но ремень сдавил ему глотку.

— Пусти… кх… задушишь, сволочь…

Корсаков хлестко врезал ему по губам тыльной стороной ладони. Славич поперхнулся и заскулил.

— Я не хотел, Игорек… вот чем хочешь поклянусь…

— Не трать клятвы, Виталик. Куда ехать?

— Я не знаю. Они знали, а ты их того… замочил…

— А ты видел, что с ними стало? Ты знал, кто они.

Глаза Славича забегали. Корсаков понял — сейчас соврет и снова врезал ему по губам.

— Ну, знал?

— Знал.

— Дерьмо ты, Виталик, — брезгливо сказал Корсаков. — За что продался, а?

— Тебе то какая разница, — внезапно рассвирепел Славич, но, задохнувшись, снова заскулил: — У них сила, они придут, рано или поздно…

— Чьи это люди: Горланга или Хельгры?

— Я не знаю.

— Ладно, куда ехать? Ну, не молчи, Виталик. Я ведь могу и больно сделать.

— На Левобережье, — решившись, прохрипел Славич, — там место есть, где в тридцатых годах врагов народа расстреливали пачками. Вот там и держат девку твою.

— Хорошее место вы выбрали, хранители славянских традиций, — Корсаков включил зажигание.

— Плевать мне на традиции! — презрительно скривив губы, сказал Славич. — Я давно уже ушел от этих славян замшелых. Слишком щепетильны оказались — чистоту предков блюдут, мать их!

— Да, судя по всему, ты нашел себе друзей по душе, если она у тебя еще осталась.

Ночь накрыла город. Машин убавилось, но Корсаков ехал, не нарушая правила, — не хватало еще, чтобы его остановили со связанным Славичем в салоне и мечом на заднем сиденье. По Тверской бродили любители ночных приключений, работали кафе, за столиками на улицах пили пиво, кофе. Возле стадиона «Динамо» клубилась толпа, группками стояли бойцы ОМОНа — видно, сегодня был футбольный матч, и фанаты никак не могли разойтись, переживая заново перипетии игры.

За Соколом Корсаков свернул на Ленинградское шоссе. Славич сопел, закрыв глаза, изредка пробуя пальцами удавку, обвивавшую горло.

— Может, отпустишь? — он скосил глаза на Игоря. — Ведь замочат меня. Они знаешь, какие…

— Знаю, — кивнул Корсаков, — но это твои проблемы. Впрочем, если будешь себя хорошо вести — отпущу, как подъедем. Там что, дом заброшенный, подвалы какие или что?

— Лес там, поляна, камни в круг лежат. Там раньше славяне свои праздники устраивали, пока не узнали, что по костям ходят. Я же говорю: сильно привередливые оказались.

— А ты, значит, не привередливый, — усмехнулся Корсаков.

— Нет, мне все равно. За кольцевой покажу, как с тылу подъехать. Через лес пойдем, а как к поляне выйдем, ты меня отпусти. Не то замочат, уроды.

— Единожды предав… — пробормотал Корсаков, останавливаясь перед светофором недалеко от метро «Речной вокзал».

Глава 16

За кольцевой автодорогой воздух стал прохладней. Славич уже несколько минут подсказывал Корсакову, куда ехать. Наконец свернули к темной громаде леса. Именно леса, поскольку парком назвать неухоженный участок, поросший елями, осинами, березами и орешником, было никак нельзя.

Корсаков остановил машину, выключил двигатель и прислушался. Вокруг царила тишина. Шум города не долетал сюда, да и от кольцевой они отъехали по грунтовке на порядочное расстояние. Лес, замерший было при вторжении чужеродного тела, вновь ожил: заскрипел ветвями под несильным ветром, зашуршал хвоей под лапами ночных хищников, заухал голосами ночных птиц.

Игорь вышел из машины, достал меч, затем отвязал Славича и за шиворот вытащил его из салона. Тот слабо корчился под рукой.

— Что, страшно? — спросил Корсаков.

— Страшно, — сознался Славич.

Зубы у него выстукивали дробь, и можно было бы подумать, что он замерз, если бы вокруг не стояла июльская душная ночь.

Корсаков заломил ему кисть левой руки и толкнул вперед:

— Веди.

Славич осмотрелся, подавшись вперед, пробормотал: «Кажись, сюда», — и медленно пошел вперед по едва различимой тропинке. Впрочем, Корсаков через несколько шагов убедился, что видит неплохо, несмотря на то, что ветви деревьев над головой скрыли даже звезды, а луна еще не взошла.

— Сколько у нас времени? — шепотом спросил он.

— Обряд начнется с восходом луны.

— Что за обряд?

— Не знаю. Я сам должен был участвовать впервые. Мы, когда откололись от язычников, организовали собственную группу. Мои сподвижники…

— Представляю, каковы сподвижники, если ты руководитель. Хватит трепаться, шагай!

Повеяло прохладой. Сквозь деревья Корсаков различил водную поверхность. Вдалеке, на другом берегу, высились городские многоэтажки, из-за них уже показался серебристый край луны.

— Торопиться надо, как бы не опоздать, — проворчал Славич, пытаясь освободить руку, зажатую Корсаковым.

— Не дергайся, — предупредил Игорь, кольнул его в зад острием меча, но хватку ослабил.

Славич ойкнул, подпрыгнул и потрусил вперед. Вскоре они свернули вглубь леса, который становился все дремучее. Поваленные стволы, покрытые мхом, скользили под ногами, кустарник цеплялся за одежду, вязал ноги, под ногами иногда чавкало, будто они пробирались по болоту.

Наконец деревья впереди поредели. Прошли еще несколько шагов. Сквозь редкие кроны сосен Корсаков увидел полную луну, круглую и красноватую, окруженную серебристым ореолом. Подлесок закончился, под ногами была земля, едва присыпанная павшей хвоей. Впереди между стволов сосен задрожал, затрепетал далекий огонек. Славич остановился.

— Все, дальше не пойду, иначе убьют они меня.

— А дальше и не надо, — раздался за их спинами негромкий голос.

Корсаков обернулся, и в тот же миг его схватили крепкие руки, у горла он ощутил холодную сталь. Меч у него отобрали, он выпустил рукоять без сопротивления. Он уже давно понял, что за ними следят и сопровождают, — примерно с тех пор, как они выбрались из бурелома и решил, что так оказаться рядом с Анютой будет проще, чем искать ее в темном лесу.

По стволу огромной сосны скользнула тень, затрепетал плащ. Высокий человек мягко опустился на землю прямо перед Корсаковым. Свет луны тускло отразился в кожаных доспехах.

— Приветствую тебя, Бальгард, — сказал мужчина, наклонив голову. — Мы ждали вас.

— Я обещал — я сделал, — забормотал Славич. — Привел его и…

Мужчина в плаще сделал знак. Раздался глухой удар, на лицо Корсакову брызнуло чем-то горячим, мерзким.

Удар боевой палицы по затылку проломил Славичу голову. Он умер мгновенно, не успев еще осесть на землю. Корсаков угрюмо посмотрел на лежавшее возле ног тело.

— Единожды предав… — пробормотал он.

— Ты прав, Бальгард. Он был предателем. Кроме того, мы добились, чего хотели, и теперь уходим из этого мира. Следов оставлять мы не должны, а тем более свидетелей. Мы вернемся под твоим предводительством, когда настанет час.

— Зачем вы похитили девушку?

— Нам нужна твоя сила, Бальгард. Знание, переданное девушке Белой Праматерью, бесценно, но бесполезно до определенного момента. Мы помним посещение подземного мира Праматерью шестьдесят лет назад. Она испугалась, она не поняла наших целей, устрашилась того, что увидела в наших душах. Наследница Праматери бесполезна для нас на данном этапе…

Корсаков мгновенно оказался возле него, занося кулак. Мужчина, не дрогнув, смотрел ему в глаза. Браслет на правой руке Корсакова налился оранжевым светом.

— Если ты ударишь меня этой рукой, я умру, — спокойно сказал мужчина. — Я умру для этого мира, но никто из наших не может умереть здесь, не восстав в мире без солнца. Даже те, кому в грудь вбивали осиновый кол. Смерть означает запрещение появляться здесь. Это страшная кара, поверь, довольствоваться только рассказами тех, кому удается проскользнуть сюда, минуя Врата. Я исчезну, но Наследницу Праматери ты не увидишь.

— Кто ты?

— Я — Горланг. Я лишь хочу стать твоим другом.

Корсаков выругался длинно и витиевато. Острие меча снова уперлось между лопатками, и он расслабился, исподлобья глядя в черные провалы глаз Горланга.

— Ты так ничего и не понял, — тихо сказал Горланг. — Белая Праматерь дала тебе силу, но не дала знаний. Сила без знаний лишена смысла, но нас это устраивает. Здравого смысла достаточно и у нас, а высший смысл — понятие отвлеченное. Мы постигнем его, когда добьемся цели с твоей помощью, и тогда знания Наследницы пригодятся. Не раньше. Твоя девушка поняла все правильно, она жаждет воссоединиться с тобой, но время еще не пришло.

— Вы рискнете шантажировать меня? — спросил Корсаков.

— Никто не рискнет шантажировать Бальгарда, мы лишь хотим, чтобы ты принял нашу сторону. Ты не пожалеешь, сын Асдина.

— Хельгра умнее тебя, — заметил Корсаков.

— Но мы дальновиднее. Ты не пресытишься Наследницей Праматери и хотя бы потому не перейдешь на сторону Хельгры.

— Где Анна?

Горланг развел руками. Лес расступился, словно деревья шагнули назад, открывая вход на большую поляну.

В центре поляны горел костер. Пламя озаряло семь массивных валунов, выглядывавших из травы, как спины затаившихся животных. Вокруг камней кружил хоровод из семи девушек, одетых в длинные белые рубахи. Волосы их были распущены, заунывная песня вплеталась в шум ветра.

По очереди подходя к стоявшему рядом чану, девушки снимали рубашки, окунали их в чан и шли к костру. Отжимая мокрую ткань, они гасили огонь, и когда он почти исчез, оставив отдельные языки, по поляне пополз удушливый аромат трав. Девушки вышли из круга и поднялись на камни, спиной к костру, каждая на свой, раскинув руки и запрокинув головы к повисшей над поляной луне.

Из темноты леса появились три фигуры. Две женщины вели под руки Анюту.

Корсаков рванулся вперед, но к горлу ему приставили клинок.

— Ты узнаешь этот меч, Бальгард? — голос Горланга был спокоен и немного насмешлив. — Ты нужен нам живой, но сойдет и тело Бальгарда. Оно заменит нам знамя — тело павшего героя.

«Ладно, подождем, что дальше», — подумал Корсаков, гася вспыхнувшую в груди ярость.

Анюта двигаясь вдоль камней, обошла девушек. Каждая при ее приближении становилась на колени и дарила ей поцелуй… Анюта словно прощалась с подругами, прощалась с тем, чего больше никогда не увидит. Лицо у нее было спокойное и отрешенное.

Она вошла в круг. Угли парили, дым стелился над травой. Кое-где из костра выбивались редкие языки пламени. Анюта шагнула вперед, встала на угли и, медленно притоптывая, затянула странную песню. На ее груди Корсаков заметил медальон с драконами. Постепенно ритм убыстрялся, голос девушки взлетел над поляной, дым, что стелился по земле, стал собираться вокруг ее ног, подниматься все выше и столбом вытягиваться в небо. Пронзаемый лунным светом, он стал похож на колонну, что упиралась вершиной в звездное небо.

Девушки сорвались с камней и завели вокруг них новый хоровод. Шаги их все убыстрялись, пока они не перешли на бег, кружась в диком танце.

Камни дрогнули. Сбрасывая с боков траву, корни и землю, они поднялись и медленно закружились вокруг костра с танцующей на углях Анютой. Поднимаясь все выше, они вращались стремительней и стремительней и вот уже воздвигли вокруг девушки непроходимую стену.

Из— под земли вырвался поток света, окутал фигуру Анюты. Она замерла, воздев руки. Свет налился багрянцем.

На глазах Корсакова земля разверзлась, и Анюта медленно, словно стояла в тонущей лодке, погрузилась в нее. Вот в последний раз мелькнуло милое лицо, спокойное, но смертельно бледное, и она исчезла, словно земля затянула ее. Из провала ударили багрово-черные языки огня.

— Ты увидишь ее, — шепнул Горланг. — Она будет ждать своего героя.

Все та же плохо скрытая насмешка окончательно взбесила Корсакова.

Подавшись головой назад, он закусил приставленное к горлу лезвие меча зубами и локтем со всей силы двинул того, кто стоял сзади. Позади охнули, хрустнули кости. Рукоять меча привычно, словно только и ждала этого, легла в ладонь. Горланг отшатнулся, Корсаков рубанул сверху. Возникшая сбоку палица отвела смертельный удар — острие меча прочертило от плеча к животу Горланга ровную линию. Доспехи разошлись ветхим тряпьем, края раны раскрылись, и Горланг, глухо вскрикнув, завалился назад. Корсаков прыгнул, мечтая об одном — пригвоздить его к земле, увидеть, как зашипит, испаряясь плоть, но перед ним выросла пригнувшаяся к земле коренастая фигура. Палица уже летела в лицо, и Корсаков смог только отпрянуть в сторону, пропуская удар мимо. Горланга подхватили под руки и потащили в темноту. Корсаков полоснул поперек уродливой морды, увернулся от топора, с горечью видя, что теперь от врага его отделяет толпа монстров. Он яростно крикнул, бросился прямо на толпу, рубя и протыкая ставшие внезапно медлительными и неуклюжими фигуры, но их было слишком много.

Внезапно передний ряд латников Горланга рассыпался. Корсаков пригнулся, уловив знакомый звук лопнувшей струны. Над головой со стороны леса полетели арбалетные болты. Мимо Корсакова пронеслись одетые в кожаные куртки солдаты ордена с мечами и боевыми топорами в руках. Монстры встретили их бешеным ревом.

— Не теряйте времени, Игорь Алексеевич, — голос магистра покрыл шум битвы. — Вы еще сможете спасти Наследницу Праматери.

Не раздумывая Корсаков бросился к костру, проскользнул между стремительно вращающимися камнями. В последний момент он почувствовал, как земля подалась под ногами и полетел в бездонную пропасть.

— Спасибо, магистр, — успел крикнуть он, пока земля не сомкнулась над головой.

* * *

Схватка между солдатами ордена и монстрами стихала. Клыкастые твари оседали грудами пепла под ударами мечей и топоров. Горланг лежал на краю поляны, зажимая длинную рану, нанесенную Корсаковым. Лицо его подергивалось, и по мере того, как силы оставляли его, сквозь человеческое лицо все чаще проступала бесстрастная багровая маска с синими прожилками. В фасеточных глазах была покорность судьбе, но светилось в них и торжество.

Магистр опустился рядом с ним на одно колено.

— Все было честно, Инквизитор, ты видел, — прохрипел Горланг.

— Если не считать того, что ты обманом заманил Бальгарда. Он не простит вам похищения Наследницы.

— Даже если Наследницу не успеют спрятать от него, он слишком щепетилен, чтобы поддаться чувствам и принять чью-то сторону, поддавшись сиюминутному порыву.

— Ты получил личного врага, враг этот — Бальгард, — напомнил магистр.

— Что мне личный враг, что мне смерть в этом мире? Мне хватит и моего. Зато я открыл сыну Асдина Врата в мир без солнца. Я сумел заставить его войти, не оставив времени на размышления.

— Он и так был бы нейтрален, но теперь, прежде, чем рассудить вас, он прольет реки крови — месть для него новое чувство, а всесилие развращает. Я оставлю тебе возможность появляться здесь, если ты скажешь, чем вы воздействовали на память Наследницы.

— Никогда! — Горланг хрипло закашлялся, но в глазах по-прежнему светилось торжество. — Никогда я не открою тебе этого. Память вернется к ней нескоро, а пока пусть правит в мире без солнца сила, не замутненная знанием.

— Так отправляйся в преисподнюю! — магистр выхватил из-под плаща кинжал с рукоятью в форме креста, схватил Горланга за волосы и, откинув ему голову, полоснул по горлу.

Он успел отпрянуть, прежде чем из разверстой раны выплеснулась тугая струя крови. Горланг забился, заскреб ногами, взрывая землю. Черные глаза, разделенные шестигранной сеткой, помутились. В ране вспыхнул огонь, побежал по телу, расширяясь, оставляя за собой пепел.

Магистр не отвел взгляд, пока враг полностью не обратился в прах. Лицо его дергалось, на виске билась вена.

Спрятав кинжал, он резко повернулся и не оглядываясь пошел прочь.

* * *

Темнота уступила место искрящемуся туману. Было тепло и безветренно, незнакомые запахи окружали Корсакова. Сжимая в руке меч, он шагнул вперед, всматриваясь в туман.

— Анюта! — позвал он негромко.

Туман поглотил его голос без остатка, без эха, без отголоска.

Осторожно ступая, Игорь сделал несколько шагов вперед, и пелена внезапно кончилась, будто кто-то поднял занавес. Он стоял на вершине холма, а внизу расстилалось зеленое лесное море. Кроны деревьев казались мягким ковром. Справа лес обрывался на берегу океана, и изумрудная зелень уступала место белоснежной полоске песка. А дальше катились лазурные волны.

— Это куда ж я попал? — пробормотал Корсаков.

— Здравствуй, Бальгард.

Он резко обернулся.

— Черт возьми, радость моя! — воскликнул он при виде подходящей к нему Анюты. — Нельзя же так людей пугать!

— Тебя невозможно испугать, сын Асдина, — сказала девушка. — Наконец-то мы вместе, и пророчество начнет исполняться.

Корсаков поймал ее взгляд, и по спине побежали мурашки — глаза Анюты были по-прежнему прекрасны, но он не нашел в них того, что было в ее взгляде прежде: живости, ума, энергии. Не было в ней и прежней взбалмошности, скрытого своеволия, бесшабашности, присущей современным московским девчонкам.

— Что они с тобой сделали? — прошептал Корсаков, привлекая девушку к себе.

— О чем ты? Мы же вместе, мы рядом, и мы не дадим погибнуть этому миру во вражде и злобе, Бальгард.

Игорь снял с ее шеи медальон и зашвырнул его в туман.

— Ты помнишь мое имя? — с затаенной надеждой спросил он.

— Твое имя знают все, сын Асдина, великий Бальгард.

— Ну, мать вашу за ногу, господин Горланг…

— Что ты сказал?

— Ничего, — буркнул Корсаков. Обняв Анюту за плечи, он повернулся к океану. — Почему здесь не так, как на картине?

— А-а-а… это иллюзия, — Анюта взмахнула рукой, и лес, песчаный пляж и океан подернулись рябью и исчезли, как мираж.

Перед ними, в долине, пролегал перешеек, зажатый зловонной трясиной. Справа подступали подернутые дымкой горы, слева — холмистая равнина.

— Вот теперь я вижу, что мы на месте, — угрюмо сказал Корсаков.

— Не ожесточись душой, Бальгард, — тихо сказала девушка.

Корсаков криво улыбнулся.

— Ни за что, — сказал он и пробормотал так, чтобы Анюта не услышала: — Месть — блюдо, которое надо есть холодным.

Он поцеловал ее в висок, обнял за плечи, и они стали спускаться в долину.

1

Барченко А.В., 1981-1938, профессор, сотрудник института изучения мозга и психической деятельности, заведующий лаборатории, последователь французского мистика де Альвейдера. Приговорен ВКВС СССР 25 апреля 1938 по обвинению в шпионаже и участии в к.-р. масонской организации «Единое трудовое братство».

2

Котов Леонид Александрович, настоящее имя Эйтингон Наум Иссакович. Резидент НКВД в Китае, Турции. В Республиканской Испании руководил разведкой, контрразведкой и диверсионными операциями. Руководитель операции по устранению Троцкого.

3

Александр ОРЛОВ, он же Никольский, он же "Швед", он же "Лёва" (наст. Лев Лазаревич Фельдбин), майор государственной безопасности. Бежал в США в 1938 году из Испании.

4

Иностранный Отдел ГУГБ НКВД СССР, с 26.02.41г. – 1 управление НКГБ СССР.

5

БОКИЙ Глеб Иванович (1879-1937), революционер, государственный деятель. Руководитель и участник многих тайных операций против «врагов» советской власти. Руководитель криптографического отдела НКВД-НКГБ, занимавшегося также изучением оккультных проблем.

6

Ныне Северодвинск.

7

Звание сержант Государственной Безопасности соответствовало общевойсковому званию лейтенант.

8

Смирнов Н.А., псевдоним Орнальдо. Известный гипнотизер, по некоторым сведениям сотрудничавший с НКВД-НКГБ.

9

Прин, Шепке, Кречмер – известные немецкие подводники. Прин и Шепке погибли в марте 1941 года, Кречмер был взят в плен.

10

Хильшер Фридрих, философ, один из основателей общества «Аненербе».

11

Зиверс Вольфрам, полковник, генеральный секретарь общества «Аненербе», повешен по приговору Нюрнбергского трибунала.

12

Йорг Ланц фон Либенфельс (Йозеф Ланц), религиозный фанатик, считавший себя отцом национал-социализма. Присвоил себе аристократический титул ради подъема собственного авторитета. основатель «Нового Ордена Храма».

13

Начальник штаба КВВС Британии.

14

Гипотетическая исчезнувшая цивилизация, по некоторым сведениям была расположена в Арктике.

15

Прозвище герцога Веллингтона, фельдмаршала, участника Наполеоновских войн.

16

Аненербе (Наследие предков), оккультная организация, преобразованная в институт и интегрированная в структуру СС.

17

Катары (чистые), средневековый орден, впервые обнаруживший себя в Северной Италии, а затем распространившийся по всей Южной Франции. Историки считают, что двухсотлетняя свобода действия, которая была предоставлена катарам на юге Франции (секта Альбигойцев) стала базой для возникновения в последующем масонства. Уничтожен при содействии католической церкви.

18

Великим магистром ордена СС был Генрих Гиммлер.

19

Впоследствии переименован в Ил-4.

20

Возле казармы, в свете фонаря,

кружатся попарно листья сентября,

Ах, как давно у этих стен

я сам стоял,

стоял и ждал,

тебя, Лили Марлен.

21

Если в окопах от страха не умру,

Если мне снайпер не сделает дыру,

Если я сам не сдамся в плен,

То будем вновь

Крутить любовь

С тобой, Лили Марлен,

С тобой, Лили Марлен.

(Перевод И. Бродского.)

22

Эй, музыкант, иди к нам в плен.

23

Лучше ты

24

Предлагаю переговоры

25

Согласен

26

Я плохо говорю по немецки, французский язык знаешь?

27

Когда-то я говорил по-французски.

28

Головной убор гусар. Представлял из себя усеченный конус, расширяющийся к верху. Изготавливался из фетра. Сверху к киверу крепился султан — украшение из заячьего меха.

29

Гусарская куртка со стоячим воротником, расшитая шнурами.

30

Иоахим Мюрат, 1767-1815, маршал Франции

31

Звание хорунжего соответствовал корнету, звание гвардии корнет — сотнику, поручику.

32

26.01.1807г. Превое крупное сражение, в котором Наполеон не смог одержать безоговорочную победу.

33

Мобилизация

34

М.И. Платов, Атаман Войска Донского.

35

Рейд атамана казаков Платова и легкой кавалерии генерал-лейтенанта Уварова во время Бородинского сражения в тыл левому флангу французской армии.

36

Ф.П. Уваров, 1773-1824, командир Первого резервного кавалерийского корпуса.

37

Это неслыхано(фр)

38

Проклятье (фр)

39

Мой дорогой (фр)

40

Ко мне, дети вдовы!(фр.) — масонский призыв о помощи, обязательный к исполнению всеми братьями, независимо от степени посвящения.

41

Мой бог! (фр)

42

Что с князем? (фр)

43

К сожалению, он умер. (фр)

44

Бумаги необходимо уничтожить. (фр)

45

Не беспокойтесь, я все сделаю.(фр)

46

Сдавайтесь!(фр)

47

Никогда!(фр)

48

Корнет Корсаков, лейб-гвардии гусарский полк.

49

Лейтенант Дюбуа, элитная рота седьмого конно-егерского полка.

50

Коробка для пуль к пистолетам.

51

Гусарская куртка со стоячим воротником, расшитая шнурами.

52

Ташка — пятиугольная плоская сумка, носимая на ремнях на поясе.

53

Полковник Н.Я.Мандрыка — командир лейб-гвардии гусарского полка.

54

К вашим услугам(фр).

55

Касание!(фр).

56

Ерунда!(фр).

57

Бафомет — ослиноголовая культовая фигура рыцарей Тамплиеров, козел шабаша в средневековом колдовстве, — происхождение которого неизвестно. В ранних изображениях, он обычно представлялся приподнятым над троном или трехногим табуретом, окруженный исступленными женщинами. Теодор Реусс v посвященный во Франкмасонский орден около 1900 года и принимавший участие в посвящении Рудольфа Штейнера, а также основатель и Великий Магистр О. Т. О. (Ordo Templi Orientis), описывал Бафомета,= как андрогинное существо, состоящее из= субстанций всех элементов, и иногда тем, чьей сущностью было «проявление или отображение мира существ, созданных небесным дыханием». Е. П. Блаватская видела в Бафомете экстрасенсорную сущность, психическое силовое поле, в ее терминологии — «духовная магия», — каббалистическое орудие Великой Силы. Современные маги и ведьмы поклоняются ему как главному колдуну, воплощению экстатического наваждения и инстинктивной мужественности.

58

Тамплиер, храмовник.

59

Колдун! Убить колдуна!

60

Он колдует!

61

Он молится. Правильно, тамплиер, помолись в последний раз.

Content

Андрей Николаев, Олег Маркеев
Трилогия об Игоре Корсакове

ЗОЛОТЫЕ ВРАТА

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

ЧЕРНОЕ ТАРО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ВРАТА АТЛАНТИДЫ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

1