Александр Тамоников

Путь ярости

Все изложенное в книге является плодом авторского воображения.

Любые совпадения случайны и непреднамеренны.

А. Тамоников

© Тамоников А., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Казарма ополчения на краю Ждановки горела сильно и ярко. Сполохи пламени взмывали в звездное небо, распадались на пылающие крупицы, как фрагменты фейерверка, и плавно опускались на землю. Поочередно взрывались газовые баллоны в подвале, добавляя зрелищности. Казарма находилась на опушке – от леса ее отделяли несколько сараев и пустырь, заваленный мусором. Городок обрывался кирпично-деревянным двухэтажным бараком, в котором ранее находилось общежитие казенного завода химических изделий. Явление для маленького городка исключительное – Ждановка находилась в глубоком тылу, в полусотне километров южнее Луганска. Ее никогда не обстреливали, не взрывали, в ней стоял лишь небольшой гарнизон ополчения и располагался штаб мотострелкового батальона, подчиненного командованию бригады «Крым». До войны в городке проживало около тридцати тысяч человек, к лету 2015 года осталось не более половины – кто-то подался в Россию, до которой было полтора часа езды, кто-то нашел убежище в соседних областях Украины. Из «достопримечательностей» в городке можно было отметить лишь упомянутый казенный завод и хранилище радиоактивных отходов на севере, обладающее дурной славой и мало способствующее инвестиционной привлекательности региона.

В районе действовал диверсионный отряд «Тени» – детище киевского режима, призванное пакостить властям самопровозглашенной республики. В местных лесах они неплохо себя чувствовали. База отряда располагалась в шести верстах западнее Ждановки – в труднопроходимом осиннике. Низина охранялась, были продуманы и оборудованы пути отхода, в том числе по примыкающему болоту. С базы переодетые диверсанты осуществляли набеги на местные поселки и объекты инфраструктуры. «Подъем, развод, разбой», – шутили диверсанты. Нападениям подвергались колонны техники ополчения (осуществляли несколько залпов из гранатометов и спешили уйти), сжигались дома местных активистов; было уничтожено отделение «Банка Новороссии» в Язовке – шестеро боевиков, переодетых ополченцами, вошли в поселок и устроили бойню, подорвав отделение вместе с находящимися там сотрудниками. О том, что ополченцы ушли из поселка, диверсанты прекрасно знали. Когда прибыл «летучий отряд» на джипах, боевиков и след простыл, а на месте банка высилась груда дымящихся развалин.

Ликвидировать эту банду не могли уже целый месяц. Диверсанты владели информацией – ее предоставляли внедренные агенты и предатели из числа местных чиновников и военных. Ночную атаку на Ждановку тоже продумали. Гарнизон находился в глубоком тылу – бдительность соответствовала. Комендант общежития – некий Бабарыка Опанас Софронович – был на крючке у «лесных братьев». Лояльность держалась на страхе – сутками ранее в дом коменданта заглянули трое в форме бойцов мятежной республики и взяли в заложники семью. «Террористическую» власть Опанас Софронович не любил, но героем не был. Пришлось ломать себя через колено. В казарме жили бойцы комендантской роты – без малого сотня душ. Из трех взводов всегда присутствовал один – люди отдыхали перед заступлением в караул. Случалось, взводы пересекались. Этой ночью в казарме должны были ночевать не меньше шестидесяти бойцов. Господину Бабарыке предстояло работать в контакте с диверсантами. В его задачу входило заложить взрывчатку, а людям в лесу – в подходящий момент повернуть рукоятку дистанционного взрывателя. Организовать диверсию оказалось несложно. В девять вечера Бабарыка подъехал на грузовичке к задней двери общежития, рядом с которой находился спуск в подвал. Он был немного бледен, но работал уверенно. Вытащил из кузова мешок, взвалил на плечо и потащил к подвальной двери. Все это видели часовые. Рядом в беседке курили местные поварихи – незамужние сорокалетние дамы.

– Что несем, Опанас Софронович? – заступил дорогу охранник. Комендант, вздохнув, опустил мешок на землю, развязал. Ополченец сунул туда нос, поворошил прикладом древесные угли.

– Ладно, тащи, – поднял голову на коменданта. Тот глупо улыбался, был каким-то приторможенным. – Ау, завис, Софроныч?

– Перезагрузим? – засмеялся сослуживец.

– Лучше бы помог, – опомнился комендант и вновь взвалил мешок на плечо. – Для вас, между прочим, стараюсь.

– Тащи уж, – отмахнулся ополченец. – Мы тоже для вас, местечковых, стараемся. А то была нужда из Забайкалья сапоги стирать.

Часовые потеряли интерес к коменданту. Он оттащил мешок в подвал, вернулся, взялся за второй.

– Такой приятный мужчина, – вздохнула курящая в беседке повариха, провожая взглядом сутулую спину. Вторая прыснула.

– Не лезь, Маришка. У мужчины жена и семеро по лавкам.

– Ну, да, хорошая жена, – фыркнула первая. – Слухи ходят, что она спуталась с каким-то офицером из Московии. А может, врут люди, слухи, все такое… Когда ей шуры-муры крутить, если семеро по лавкам?

Грузчиков и кочегаров в штате общежития не держали. Приходилось все делать самому. Бабарыка перетащил в подвал пять мешков. В третьем и четвертом лежали шашки взрывчатки, переданной Бабарыке лично командиром «героического» украинского отряда. Пятнадцать килограммов спрессованного взрывчатого состава IMX-101, разработанного в Америке для армии США на замену непредсказуемому тринитротолуолу. Убедившись, что в подвале, кроме него, никого нет, Бабарыка складировал уголь возле печки, а взрывчатку стал распределять, как было сказано – рядом с вентиляционной отдушиной над спальным помещением. Обложил ею запасные газовые баллоны, используемые на кухне. Его возня осталась незамеченной. Завершив минирование, комендант позвонил по телефону, отчитался о проделанной работе.

«Сколько террористов в казарме?» – спросили из леса.

«Взвод, – отозвался Бабарыка. – Скоро прибудет второй».

«Сразу доложите, – последовала команда. – И у вас будет ровно две минуты, чтобы покинуть здание».

В доброту боевиков Бабарыка не верил – сидеть на пороховой бочке не было никакого желания. Но остатки выдержки уберегли от резких движений. Все-таки взрывчатка дорогая (видимо, поставленная заокеанскими партнерами, как «не летальное» оружие), использовать будут при максимальном скоплении народа. Задница чесалась, но Опанас Софронович находился в здании, создавая видимость усердной работы. Поругался с кладовщиком по поводу странного отсутствия постельных принадлежностей (хотя чему тут удивляться – что имеем, то и воруем), покурил с командиром взвода ополченцев Котляром – выслушал замшелый анекдот и даже вяло улыбнулся. Без пары минут десять во дворе общежития остановился грузовик, набитый ополченцами. Усталые бойцы спрыгивали на землю, с шутками и прибаутками топали в казарму. Комендант Бабарыка обливался потом.

– Приболел, Софроныч? – хлопнул его по плечу старший лейтенант Стриж. – Будем лечиться. Приходи через полчасика в офицерское «купе», накапаем микстуры, не обидим.

Находиться в здании он уже не мог. Ноги волокли прочь. Но звонить своим подельникам Бабарыка боялся – не верил, что ему дадут время выйти живым.

«Отойду подальше и позвоню», – решил он.

Божьей милостью в казарме отключили свет. Событие просто совпало с подготовкой к теракту. На улице уже стемнело, и возмущению ополченцев, готовящихся отойти ко сну, не было предела. Нужно мыться, стираться, кипятить воду для вечерних чайных церемоний! В соседних зданиях свет не отключали – значит, это не было общегородской аварией. Проблема заключалась в щитке – видимо, выбило пробки. Щиток находился в подвале. Двое ополченцев – Грубов и Матвиенко – бросились с фонарями вниз и через несколько минут, смертельно побледневшие, как-то вкрадчиво ступая, вышли обратно. Самообладания у бойцов хватило не пороть горячку. Паника – не вариант. Так уж получилось, что луч от фонаря Матвиенко высветил горку странных предметов в двух шагах от щитка. Комвзвода Стриж как раз проходил мимо. Грубов что-то шептал ему, задыхался от волнения. Офицер сориентировался быстро – на Северном Кавказе в начале двухтысячных и не такое случалось. Мурашки бегали по спине, но он действовал четко. Связь по рации с командирами отделений – быстро и без суеты уводить людей. Как есть – в исподнем, босых, а если голые, то и голых! Только через задний проход, без шума, по одному, дабы из леса ни одна падла не заметила! Подошел к часовым – замечали что-нибудь подозрительное? Всплыла фигура коменданта, таскавшего мешки с углем. Какой на хрен уголь – начало августа на дворе! Коменданта взяли в его каморке – Опанас Софронович раскис, мямлил от страха. Телефонный звонок он так и не сделал. Его схватили под руки, поволокли. К этому времени здание уже опустело. Ювелирно сработать не удалось – заднее крыльцо общежития окружали сараи и кустарник, и все же диверсанты, залегшие на опушке, разглядели, как в окнах мелькают люди.

– Взрывай, Лесь, – распорядился старший. – Хватит ждать. Уже забегал этот муравейник.

– С любовью и нежностью, ватники драные… – злорадно прошептал лежащий за поваленным деревом специалист-взрывник. – Ловите жаркий привет от неизвестного солдата. – И с нажимом повернул рукоятку.

– Осторожно, проводятся взрывные работы, – ухмыльнулся его товарищ по нелегкой «освободительной» борьбе.

Произошла заминка. Вследствие почтенного возраста и халатного обращения проржавел механизм замыкания контактов. Сигнал не прошел. Чертыхнувшись, специалист начал яростно работать рукояткой, потеряв драгоценные мгновения. Закладка в подвале сдетонировала, когда ополченцы выволокли упирающегося коменданта на крыльцо. Почему он упирался, истории неизвестно. Ополченец споткнулся, Бабарыка вырвался и, обезумев от страха, бросился зачем-то обратно в общежитие. В этот момент и разверзлось половое покрытие первого этажа, с адским грохотом из подземелья вырвался столб огня, понеслась ударная волна, и началась безумная огненная феерия. Пятнадцать килограммов взрывчатки на небольшое здание – весьма ощутимо. От коменданта Бабарыки осталось «сухое место» – обгорелые кости и немного пепла. Пострадали ополченцы, не успевшие отбежать от общежития, их сбило с ног ударной волной, опалило жаром. Раненых вынесли товарищи. Их жизни ничего не угрожало (не считая грядущих затруднений в общении с прекрасным полом – вследствие ожогов на лицах). Общежитие горело и взрывалось. В считаные минуты от здания ничего не осталось. Сгорели сараи, стоящие по периметру. Вспыхнул и превратился в обугленный остов грузовик, на котором прибыли ополченцы, – его не успели отогнать в безопасное место. Пожарная машина прикатила из соседнего городка Аметиста с похвальной быстротой, но тушить уже было нечего. Все, что осталось пожарному расчету, – следить, чтобы огонь не перекинулся на соседние здания. Окраина Ждановки превратилась во взорванный муравейник. Жители спешно покидали свои жилища, плакали дети. Ревели сирены машин экстренных служб. Ругались ополченцы в исподнем, скопившиеся за гаражами и местной подстанцией, – хотя в их ситуации уместнее было кричать от радости.

Как ни крути, а урон нанесли лишь имущественный (не считая коменданта). Все пятеро диверсантов находились на опушке. Посадить наблюдателя с обратной стороны общежития командиру в голову не пришло. Он уже понял, что потерпел фиаско: дорогостоящую взрывчатку выбросили на ветер. Командир запоздало отправил своего человека на разведку. Тот уполз и вскоре вернулся с неутешительными известиями. Исправлять косяк было нечем, к тому же, по уверению лазутчика, в квадрат прибыл спецназ ополчения, чтобы ловить диверсантов. Это был первый провал за неделю. Усугублять ситуацию не стоило. Последовал приказ – путать следы, всем отходить на базу. Пятеро «леших» в маскировочных халатах-лохмотьях отползали в лес, пропадали за деревьями…

К окончанию «банкета» в Ждановку действительно прибыла группа «истребителей диверсантов» – два отделения экипированных до зубов бойцов из батальона спецназа майора Шубина. Сам батальон размещался в Аметисте, находящемся в 15 верстах к югу от Ждановки, там он проходил изнуряющие тренировки, оттуда разъезжались по командировкам бойцы. Часть считалась образцовой, бойцы отлично зарекомендовали себя в минувших сражениях. С этими парнями диверсанты старались не связываться, их боялись как огня украинские военные. Крепкие мужики спрыгнули с джипов, рассыпались по периметру догорающего здания. Вокруг пепелища толпились ополченцы (эти парни родились, как видно, в рубашках) – большинство успело вынести оружие, но одежда, личные вещи так и остались в казарме. Комвзвода Стриж докладывал обстановку невысокому, светловолосому капитану Турченко – заместителю комбата Шубина. Капитан слушал, не перебивая, косился на выбивающиеся из пепелища языки пламени – пожарные заливали их пеной. Личная команда из четырех человек – проверенный, дружный коллектив – находилась рядом. Все пятеро (включая Никиту Турченко) – Лебеденко, Копылов, Терновский, Гончар – восемь лет назад окончили Харьковское военное училище. Судьба разбросала их по свету, кто-то из выпуска уже ушел в иной мир, кто-то бросил армию, убыл за границу, кто-то воевал на противоположной стороне. Неприятно впечатленный Майданом, Турченко сам уволился из армии. Но когда в Донбассе началась заварушка, в числе первых записался в ополчение и начал подбирать себе команду, с которой и влился после Иловайского котла в батальон Шубина. Всю компанию Никита отыскал в Луганске, и долго уговаривать товарищей не пришлось – у каждого имелся свой счет к киевским властям. Без малого год, отдыхая лишь в короткие отпуска, они возились в этом дерьме, которое украинские силовики называли АТО, а их идейные оппоненты – отражением агрессии преступного режима. Лишь позавчера офицеры вернулись из окрестностей Марьинки, где «весело» проводили время под непрекращающимися обстрелами (какое же перемирие без демонстрации огневой мощи украинской армии?), и уже сегодня их бросили на ЧП в глубоком тылу собственной армии.

– Что за хрень? – бормотал бывший старший лейтенант, командир роты в танковом учебном центре «Десна» под Черниговом Сергей Терновский – степенный, неспешный, успевший освоить после увольнения из армии нелегкую профессию лесника в одном из отдаленных районов Луганщины. Он хмуро созерцал сгоревший грузовой автомобиль, скорбные горелки бывшей казармы, распространяющие убийственные ароматы.

– Das авто, – простодушно пояснил бывший разведчик, а ныне заслуженный спецназовец Семен Гончар – плотно сбитый, с неувядающей хитринкой в глазах. – А das – хаус… Блин, арт-хаус какой-то… – Он начал брезгливо зажимать нос. – Слышь, командир, ты уверен, что мы приехали по адресу? Пострадавших нет. Ну, сгорела халупа – туда ей и дорога, все равно сносить пора было. Обычное бытовое разгильдяйство.

– Правильно. А небрежное отношение с динамитом приводит к улучшению генофонда человечества, – хмыкнул рослый и подтянутый Алексей Копылов. Этнический русский, до Майдана он служил в аэромобильной бригаде, расквартированной в Одессе – в одном из немногих боеспособных соединений на фоне всеукраинского развала. Когда начался бардак, сдал в штаб воинские документы, собрал единомышленников-офицеров и отправился в Крым – присягать на верность российским властям. «Гопоту западенскую не люблю, – объяснял он свой выбор. – Запад хоть понимает, КОГО он привел к власти и чем ему это аукнется? Разорвать отношения с Россией во всех сферах, назначить ее главным врагом! С головой все в порядке? Ведь ясно, что от этого станет только хуже. Это даже не вредительство, это государственное преступление!»

Генофонд человечества по итогам происшествия не пострадал. Во всяком случае, не ухудшился. Двое обожженных и один погибший – самолично же и загрузивший в подвал взрывчатку. Никита Турченко внимательно выслушивал взволнованного комвзвода Стрижа. Личность коменданта Бабарыки волновала его меньше всего. Этот тип всего лишь сгрузил взрывчатку и установил взрыватель, реагирующий на радиосигнал. Он так и не успел покинуть здание, и подрыв произошел без его участия. Значит, человек, активировавший закладку, находился снаружи, в чем не было ничего странного – мусульманский мир далеко, с террористами-смертниками на Украине достаточно напряженно.

Дошло! Капитан заскрипел зубами. Проклятые «Тени»! Называют себя партизанами, досаждают ополчению и мирным жителям Донбасса, как досаждает прыщ на заднице! Долго думали над названием. Партизаны – это те, кто в тылу оккупантов воюет, а не те, кто с оккупантами заодно! Именно в этом районе в последнюю неделю активизировалась их деятельность! Он мысленно восстанавливал в памяти объекты, подвергшиеся нападению.

«А ведь действительно! – осенило капитана. – Горгулинская чаща, примыкающая к Ждановке, самое удобное место для базирования диверсантов. Нападение на колонну под Алехино, кровавая баня в Пичугинском сельсовете, дерзкая атака на банк Новороссии в Язовке, текущий фейерверк в Ждановке… Эти направления лучами расходятся от Горгулинской чащи! Не такие уж они и титаны мысли! Но местечко для базирования «призраков» (как они себя горделиво величают) в принципе подходящее. Глухая чаща на площади около сорока квадратных километров, непроходимые дебри лещины, овраги, попадаются даже болота. И к сожалению, ни одной служебной собаки, способной взять след!»

– Славно погуляли, пироманы хреновы… – пробормотал обманчиво рыхлый и вечно кажущийся сонным Юрка Лебеденко – тоже лейтенант, успешно освоивший на гражданке профессию охранника в банке. – Ну, что, командир, догоним и перегоним? – Он пристально уставился в глаза капитану. За аморфной внешностью бывшего однокашника по училищу прятались недюжинная сообразительность, выносливый организм и любовь к подвижным играм.

– Слушай сюда, товарищи офицеры, – распорядился Никита. – Бьюсь об заклад, это «Тени». Им не повезло, в противном случае шесть десятков наших товарищей уже бы превратились в прах и пепел. Имеется риск, что они еще здесь, но позволю себе в этом усомниться. Растворились, как в серной кислоте, мать их. Но от нас не уйдут. На рожон не лезть. В лес идет только наша пятерка. Проверить оружие и амуницию. Связь по рации. Командирам отделений с людьми остаться здесь и быть постоянно на связи. Незачем создавать толпу в лесу. Накроем банду – сами справимся.

– Справимся, Никита, – добродушно пробормотал Лебеденко. – Терновского бы надо отправить…

– Именно, – усмехнулся капитан. – Действуй, Серега. Ты у нас лесник – то же самое, что леший. И в темноте видишь, как кошка. Осмотри опушку и не выключай рацию. Не светись. Докладывать каждую минуту – просто подавай условный сигнал. И не топай через поле, обойди. Мы тоже подберемся с фланга и будем ждать от тебя весточки.

Спецназ остался на месте происшествия, а пятеро специалистов по обезвреживанию вражеских разведывательно-диверсионных групп растворились в ночи. Относительно внятный доклад от Терновского поступил через десять минут.

– Командир, я в лесу, четко напротив общаги, – приглушенно сообщил «лесник». – Ориентир – расщепленная молнией осина. Тридцать метров на юг от ориентира – и углубляйтесь в лес.

– Мы на верном пути? – спросил Турченко.

– А то каждый охотник желает знать… – забурчал под нос Семен Гончар.

– Да, товарищи, верной дорогой идем, – подтвердил Терновский. – У диверсантов здесь было лежбище. Я его обследовал. Двое курили в рукав, третий грыз леденец на палочке, а у четвертого, похоже, задница зудела – ворочался, целый окоп протер. Их было около десятка, командир. Или немного побольше. Ушли примерно полчаса назад. Один за сучок зацепился – оставил на нем клок маскхалата.

– Точно ушли? – уточнил Никита.

– Точно, командир. Выстроились в колонну по одному и гуськом убрались в лес. Засады я не чувствую. Откуда им было знать, что прибудет спецназ и решит прогуляться по их души?

– По следу сможем пройти? – Никита посмотрел на часы. Ночь благополучно стартовала, до рассвета оставалось часов пять. Диверсанты, конечно, будут плутать, путать следы, но не такие уж они следопыты, а эта чаща не такая бесконечная…

– Сможем, – уверил Терновский. – Это ночь, они сами ни черта не видят и будут повсюду оставлять следы… Подгребайте ко мне.

– Может, подогнать бригаду-другую и окружить лес? – задумчиво почесал небритый подбородок Гончар. – Ни одна мышь тогда не проскочит.

– Можно, – согласился Никита. – И будем ждать, пока у них в лесу патроны кончатся. Сема, ты голову давно проверял? Мы можем снять с позиций всю нашу армию, чтобы окружить этот долбаный лес. Но тогда эти милые люди будут отстреливаться, бросаться гранатами, ставить повсюду растяжки, и победа будет пирровой, вследствие тяжелых потерь. В этом отряде сплошные фанатики и наци, там нет мобилизованных, будут биться до последнего. Нам это надо? А так мы их накроем тихонечко, малыми силами, не числом, а уменьем. Мы же не собираемся сегодня умирать?

– Уж я-то точно нет, – проворчал Гончар. – Мне сегодня, между прочим, тридцатник исполняется, хочется отметить, как все нормальные люди, а не с пулей в башке.

– Вот и договорились, – хмыкнул капитан. – За работу, товарищи офицеры. И не забываем, что на нашем пути могут встретиться растяжки, мины, небольшие карательные отряды и прочие неожиданные вещи, включая полноценную засаду…

Маленький отряд воссоединился через несколько минут. Компактные фонари освещали примятости в траве. Терновский прополз по земле, потом поднялся на корточки, начал углубляться в лес. Остальные бесшумно следовали за ним, укрываясь за деревьями, напряженно вслушиваясь в звуки ночного леса. Замирали, когда ломалась ветка под напором ветерка, глухо ухала ночная птица, перелетала с ветки на ветку, шумно махая крыльями. «Эти парни далеко не лешие, – бормотал Терновский, припадая к земле. – Не сказать, что ступали след в след – попробуй наступи в такой темени. Но шли кучно, друг за дружкой, хорошо протоптали тропу». Растяжку обнаружили на пятой минуте и едва не вляпались в нее по самые уши!

– Сема, стой… – внезапно захрипел Копылов. По счастливой случайности свет от его фонаря плясал по ногам впереди идущего Гончара. А когда тот никак не среагировал, схватил его за плечо, зашипел. – Стой, слепая тетеря, погубишь всех…

– А чего слепая-то? – спросил Семен и заткнулся. Копылова не проглючило. Тонкая нить, мелькнувшая в бледном свете, не имела ничего общего с предметами природного происхождения. Вернулся побледневший Терновский – именно на этом участке черт его дернул сместиться на полметра левее!

– Никому не шевелиться… – Никита опустился на корточки. Растяжка оказалась короткой – не больше метра. Она упиралась в трухлявый пень, в который диверсанты и засунули Ф-1. В случае взрыва начисто разнесло бы не только этот пень, но и окружающие деревья и всю беззаботную компанию, не знающую, что творится у нее под ногами! Никита осторожно вытащил гранату, снял проволочную петлю с рычажка взрывателя. Лучше не проходить мимо такого вопиющего явления. Рано или поздно на гранате подорвется какой-нибудь грибник или сборщик ягод. Украинским диверсантам на это плевать, но в том и разница между украинскими диверсантами и «бездушными пророссийскими террористами»…

– Фу, мужики, простите, недоглядел, – шумно выдохнул Гончар. – Как колыбельную в голове на барабане отстучали…

– То ли еще будет, – усмехнулся Копылов. – Чем дальше в лес, тем истеричнее «ау», как говорится. Но, думаю, других растяжек мы не встретим.

– И все же посматривайте под ноги, – посоветовал Никита. – А с тобой, именинник, мы поговорим отдельно. Расслабился ты на свой тридцатый день рождения. Вперед, товарищи офицеры. До рассвета мы должны раскупорить этот гадюшник…

Возможно, у этого парня тоже имелся прибор ночного видения, но воспользоваться им он не успел. Шевельнулось что-то под разверзшимся корневищем отмирающего дерева, привстало на колени, почесалось. Только он, больше никого. Часовой обходил окрестности своей базы, пристроился отдохнуть от трудов праведных. Лебеденко бросился первым, навалился, сдавил предплечьем горло. Диверсант хрипел, брыкался, но никому еще не удавалось вырваться из страстных объятий Лебеденко. Сопротивление слабело, движения делались судорожными, вялыми. Тело затихло. Лебеденко отдышался и для верности ударил локтем в горло, переломив шейные позвонки.

– А это зачем? – подползая, прошептал Копылов.

– Для улучшения качества обслуживания, – объяснил Лебеденко. – Ты не в курсе, что иногда они возвращаются?

Спецназовцы подползали ближе. Лес сгустился, местность была изрыта мелкими, но обрывистыми оврагами. Деревья возвышались над ними, как какие– то сказочные уродцы. Данный квадрат располагался в низине. Чувствовался неприятный душок – поблизости находилось болото. Никита посмотрел на светящиеся стрелки. Ночь куда-то канула – почти четыре часа маленький отряд спецназа метр за метром осваивал чащу. Злости не было предела. Но, кажется, пришли. Старались не дышать. С физиономией покойника ознакомились без любопытства. Невысокий жилистый тип, закутанный в маскировочную накидку и распространяющий убийственный запах рефтамида – с комарами и прочими кровососущими в низине был полный порядок (спецназовцы, в отличие от диверсантов, предпочитали нейтральный репеллент из высушенных трав). Люди окружали низину, ползли мимо кочек и извилистых ветвей кустарника. Никита первым преодолел чавкающую канаву и застыл на косогоре. Сердце понесло вскачь. Вот они, проклятые, – вся база как на ладони! Небольшая низина, с одной стороны овраг, с другой – кустарник. Три палатки, покрытые маскировочной сетью – с вертолета не различишь. Да еще деревья плотно окружали участок местности. Неподалеку журчал ручей – ясное дело, чтобы по воду далеко не бегать.

Спецназовцы выжидали, присматривались к обстановке. Из темноты проявлялись очертания обложенного камнями костровища. Между рогатинами висел пустой котелок. Неподалеку громоздились какие-то деревянные ящики. Условный шепот в эфире, и все пятеро стали подползать с разных направлений. Снова что-то зашевелилось в мутном пространстве. Отогнулось брезентовое полотнище, закрывающее вход в палатку, вывалилось тело, разогнуло колени и поволоклось в сторону ручья. Из открытой палатки доносился богатырский храп.

«Плохо, ребята, плохо, – мысленно корил диверсантов Никита. – Один часовой, и тот непонятно чем занимался. Расслабились вы в свете удач…»

Видимо, весь отряд находился на месте. Группа, потерпевшая фиаско в Ждановке, вернулась час или полтора назад (их скорость была выше, чем у людей Турченко) и завалилась спать. Все правильно, утро вечера мудренее. Боевику позволили справить нужду и даже сделать несколько глотков воды, склонившись над ручьем. Потом его накрыли крылья ангела смерти, хрустнули шейные позвонки, и очередной покойник повалился на землю – хорошо хоть не в ручей.

– Ну, что, командир, в сборе весь карательный гей-отряд? – возбужденно зашептал на ухо Терновский. – Пленных брать будем?

– По обстановке. – Никита поморщился. В идеале надо, но перспектива волочь кого-то через лес откровенно не прельщала. Впрочем, если эти господа сами изъявят желание сдаться и пройтись…

– Доброе утро, господа диверсанты!!! – проорал он громовым голосом. – Просыпаемся, выходим по одному, оружия не касаемся! Вы окружены ротой спецназа Луганской Народной Республики!

Шухер был отменный. Спецназ вполне мог закидать палатки гранатами, но снова эта «ложная» порядочность – не убивать тех, кто не может оказать сопротивления. Пусть возьмут оружие, начнут сопротивляться… Полуодетые диверсанты с воплями выбежали из палаток, передергивая затворы.

«Огонь, хлопцы, они блефуют!!!» – истошно заорал кто-то. Двое или трое успели полоснуть из АК-74, и это стало главной ошибкой в их жизни. С четырех направлений лагерь накрыл шквал огня! Он кромсал палатки, разбрасывал деревянные ящики, впивался в тела дезориентированных людей. Это был какой-то круговорот живых и мертвых тел! Они кувыркались, как в стиральной машине, пытались разбежаться, но бежать было некуда, и диверсанты падали, нашпигованные свинцом. Какой-то юркий тип перекувырнулся через голову, увильнул от автоматной очереди, но от второй увильнуть не смог и грохнулся всей массой, переломав отлетевший ящик.

«Реально сыграл в ящик», – подумал Никита. В считаные мгновения дюжина людей переселилась в мир иной, а их тела остались лежать вокруг ручья в «произвольных» позах. Две палатки были повалены и разорваны свинцом. Если там и оставался кто-то, от него мало что уцелело. Третья палатка стояла в стороне, из нее никто не выбегал, по ней не стреляли. И вдруг оттуда прозвучал истошный картавый вопль:

– Don’t shoot!!! We are citizens of another state!!!

Ополченцы уже вышли из укрытий. Застыли, стали недоуменно переглядываться. Палатка кричала на чистейшем английском языке. Ополченцы подошли ближе, держа автоматы наизготовку. Знанием иностранных языков на уровне детского сада владели все, и общая направленность послания была понятна.

– Come out, we won’t shoot! – крикнул Никита, на всякий случай смещаясь подальше от входа в палатку. – And no nonsense, we got grenades!

– You bastards! Bastards! It’s the terrorists! Shoot them! – внезапно прозвучал второй истошный вопль – практически фальцет, и из палатки выкатился человек – проворный, стремительный. Вскочил, вскинув автомат. Но уже летела граната, брошенная Никитой, – та самая Ф-1 из неудавшейся растяжки. Он рыбкой метнулся за горку камней у погашенного костра, краем глаза отметив, что разлетаются все. Граната взорвалась практически под ногами автоматчика – мощная, оборонительного характера, выбрасывающая вместе с осколками избыточную энергию и способная доставить массу неприятностей тому, кто не успел спрятаться. Взрывом порвало палатку вместе с содержимым, изодрало в клочья тело незадачливого автоматчика.

Люди осторожно приблизись, держа пальцы на спусковых крючках. В живых, похоже, никого не осталось – включая иностранцев, которые сами выбрали свою судьбу. Гончар первым вышел к палаткам, изумленно посмотрел по сторонам, на светлеющее небо, покачал головой.

– Утро в сосновом лесу, блин… Зашибись тридцатилетие праздную. Ба, да этот придурок еще живой, – изумился Семен, глядя на подрагивающее тело, на котором почти не осталось живого места. Он с натугой усмехнулся. – Киборг, в натуре киборг… Мал, да удал, как говорится. А что, пацаны, кто знает – киборг без головы еще долго будет отстреливаться?

– Дурак ты, Семен, – опустился на корточки Терновский. – Это же баба.

Включили фонари, и пришлось констатировать, что обладателем фальцета при жизни являлась женщина. Невысокая, прыщавая, некрасивая, плотно сбитая, с сальными волосами, но, как ни крути, самая настоящая женщина. Щеку порвало осколком, но в глазах застыла неутолимая злость, в них переливался ледяной блеск. Женщина вздрогнула в последний раз и тихо преставилась. Никита смотрел в ее наполненные злобой глаза и не мог избавиться от мысли, что она еще не знает, что умерла.

– Неудивительно, что эта фурия ночует в одной палатке с мужиками, – хмыкнул Копылов. – Думаю, как баба, она их нисколько не прельщала. Кто такие, командир? Иностранные наемники? Партизанили вместе с этими хохлами?

– Как-то непохоже, жили вроде отдельно… – Никита нахмурился и отбросил ногой клочки порванной палатки. Показались еще два тела – мужские, тоже плотно сбитые, обоим под сорок, светловолосые, типичные представители белой расы, но решительно не славяне. Характерные породистые лица – ухоженные, холеные. Все трое находились при оружии, но, в отличие от украинцев, носящих камуфляж и маскхалаты, были одеты в штатское. Джинсовые костюмы, скрученные ветровки, которые они использовали в качестве подушек. Валялись растерзанные заплечные сумки, початая бутылка колы, цветные обертки какой-то нехитрой снеди.

– Туристы, – пожал плечами Лебеденко. – Жалко, командир, хорошо бы было допросить хоть кого-нибудь.

– Мертвых не допрашивают, – отрезал Никита. – Шабаш, убиты при оказании сопротивления.

Он снова посмотрел на часы. Начало пятого утра. Тьма рассеивалась, подкрадывалось утро – слава богу, не самое худшее утро на этой войне. Все живы, банда диверсантов, заброшенная в тыл молодой республики, полностью уничтожена. Двенадцать тел валялись в живописных позах, напичканные до отвала свинцом. Все мужики небритые, неухоженные, впитавшие в себя все прелести лесного духа. Были молодые, от силы двадцать – двадцать пять, были постарше. Грузному мужику, разлегшемуся поперек ручья с пулей в седой голове, было не меньше пятидесяти.

– Наигрались в партизан? – презрительно вымолвил Копылов, носком сапога переворачивая мертвеца, впившегося ногтями в землю. И откуда такая резвость в мертвом теле?! «Мертвец» подлетел – словно током ударили! И бросился наутек с низкого старта – только пятки засверкали. Как удачно исполнил роль покойника! Все ахнули. Но Копылов не дремал – нагнулся, подобрал валяющуюся под ногами жердину – ее не успели разрубить на дрова – и швырнул вдогонку. Жердина обернулась в воздухе параллельно земле и сбила с ног беглеца. От мощного удара он сделал кувырок и, видимо, что-то сломал – истошный вопль сменился хрипом. Он пытался подняться, но не смог, снова рухнул.

– Русское кунг-фу, – хвастливо заявил Копылов.

– Главное, чтобы оглобля не сломалась, – сказал Гончар.

Незадачливому беглецу, похоже, перебило ноги. Он копошился, испускал жалобные рулады. Когда спецназовцы приблизились, он уже лежал на спине, тяжело дышал, обливался потом. Это был молодой паренек, от силы лет восемнадцати. Он пытался сохранить самообладание, но страх не давал это сделать – он посерел от страха, обливался испариной, лицо увечила какая-то шутовская гримаса.

– Вот она какая – карикатура, – нескладно пошутил Гончар.

– Да пошли вы… – прохрипел парень и сам пришел в ужас от своей дерзости. Задергался, задышал с надрывом, а когда Лебеденко без комментариев приставил к его голове ствол АКС, чуть сознания не лишился.

– Вы не можете меня застрелить… – просипел он на прекрасном русском языке.

– Это незаконно? – удивился Лебеденко. – А сколько вы мирных жителей положили только за последнюю неделю – это законно?

– Молодой какой, – фыркнул Терновский. – Мамка на войну отпустила? Да еще и благословила на прощание: мочи, сыночек, всех этих недочеловеков направо и налево? Чего напрягся?.. А, извини, проклятый энурез…

– Ладно, – перебил Никита. – Хорош острить. Мы сегодня добрые. Будешь вести себя пристойно – не станем делать из тебя шашлык. Ты жив, парень, согласись, это знак, который послали тебе небеса. Но только вякнешь или откажешься говорить правду – и в твоей жизни произойдут серьезные перемены, гм… Это весь ваш отряд? – Он кивнул на разбросанные по поляне тела.

– Весь… Нас тринадцать человек…

– Кто командовал группой?

– Майор Галичук…

– Вот этот лось. – Терновский ткнул носком в перекрывшего русло ручья мертвеца. – Проходит по всем ориентировкам. Воевал в Афганистане в составе советского контингента, был в Ираке с украинским контингентом. Большой приверженец правого экстремизма. Имеются фотографии, как он возглавляет факельное шествие во Львове – экипировка и наглядная агитация участников шествия весьма и весьма недвусмысленные…

– Говорят, у шествия нет причин и нету следствия… – пробурчал под нос Семен.

– Имя? – нахмурился Никита.

– Валя я… – захныкал пленный. – Валя Загоруйко…

– Ладно, хоть не Котик, – скабрезно ухмыльнулся Копылов. – Юный партизан ты наш. Мобилизованный, какой же еще? Все так говорят. Насильно рекрутировали, отправили за кордон убивать невинных, но ты этого не хотел. Данную часть своей исповеди можешь смело опустить, дружок.

– Из Ждановки в котором часу ваши вернулись? – продолжал допрос Никита.

– Не помню я… Часа два назад… Мы спали уже. Галичук сам ходил. Злые вернулись, не срослось у них там что-то… Рычал, что утром будет ставить новую задачу, а сейчас всем спать…

– В вашем лагере жили трое иностранцев. Мужики и баба. Кто они?

– Так звідки ж мені знати… – От волнения «юный партизан» перешел на родную мову.

– Не врать! – рявкнул Никита, и парень сжался, испустил ударную волну страха, отчетливо попахивающую экскрементами.

– Хорошо, я скажу, я скажу… – заканючил теряющий остатки выдержки диверсант. – Но мы, правда, мало знаем, нам ничего не говорят… Не знаю, как их фамилии, бабу зовут вроде Барбара, а тех двоих – Смит и… – Пленный натужился, выдавливая комок из горла.

– Вессон, – пошутил Гончар.

– Харви… О, це же таке… – Загоруйко надрывно кашлял. – Их привели сюда позавчера, поселили отдельно, велели не приставать к людям, особенно к бабе… Борька Нечипорук мне по секрету сказал, что это американцы, снайперы из какой-то частной военной конторы. Их тайком переправили через кордон с важной миссией – вроде на машине с овощами, а отсюда переправят дальше… Поживут дня три в лесу, и их заберут… Не знаю, кто и куда, не знаю, какая у них миссия… Откуда мне знать, я простой солдат… Они с нами почти не общались, смотрели, как на каких-то плебеев, словно мы не люди… Баба вообще почти не разговаривала, только со своими иногда… Брезгливые какие-то, странные…

Загоруйко снова закашлялся, застонал от боли в сломанной ноге. Рассвет разгорался. Арена побоища представала в полной красе – до всех оттенков гримас на лицах мертвецов. На голову убитой женщины, ничуть не смущаясь, опустилась ободранная ворона. Посидела, потопталась и взлетела, подалась к ближайшему дереву.

– Ладно, мужики, – сказал Никита, доставая рацию. – Вечеринка по случаю Семиных именин закончена. Вызываем вертолет. Подготовьте этого упыря к транспортировке. В контрразведке его допросят более продуктивно. Важных птиц мы сегодня, похоже, кокнули, но расстраиваться не будем.

– Не упустили же, – улыбнулся Лебеденко, – нас про них никто не предупреждал.

Устали за ночь дико. Ополченцы волочили ноги к краю поляны – подальше от мертвечины и ее поедателей. Связанный Загоруйко остался возле костра, жалобно постанывал.

– На базу, мужики, сил моих больше нет… – виновато улыбался Семен, растягиваясь в траве. – За наградами, за славой. Может, дюлячек навешают, что не взяли заморских гостей живыми. Ну, уж извиняйте… Эх, выпил бы я сейчас немного… – мечтательно вздохнул Семен.

– Почему немного? – удивился Лебеденко. Семен задумался. Вопрос действительно был со смыслом.

– Вернемся – выпьем. – Копылов покосился на молчащего командира. – Грешен, мужики, заначил полкило белой и имею стойкое желание с ней разобраться самым циничным образом.

– Отстойно, – поморщился Семен. – Белую пили уже, надо двигаться дальше. Вот у меня текила в заначке и одна лимонка… в смысле, лимон. Кто больше?

– Без разницы, – отмахнулся Лебеденко. – Все равно, с какой холерой воевать.

– А я в завязке, – вздохнул Терновский. – Уже месяц ни капли.

– Серьезно? – изумился Семен. – Бес трезвости попутал, Серега?

– Ну, ладно, разговорились вы, товарищи офицеры, – нахмурился Никита. – Заняться нечем? Тогда слушай мою команду. Терновский – в дозор. Контролировать все тропы, ведущие в это славное местечко. Остальным – собрать оружие, личные вещи убитых, обыскать тела. Любые бумаги, если таковые найдутся, карты, записки, шифровки, телефоны и прочие средства связи – складировать у костра. Будем разбираться до прибытия вертолета. Первым делом обыскать иностранцев. Сдается мне, что это были очень примечательные личности…

Глава 2

Прибытие рейса AF-3374 компании «Air France» Париж – Киев задерживалось на десять минут. Мягко перелистывалось табло прилета, недовольно гудели встречающие. Аэропорт Борисполь жил своей размеренно-суматошной жизнью. Пассажиры с ручной кладью штурмовали посадочные зоны, прохаживались патрули – работники милиции и хмурые штатские с повязками (неизвестно, от какой организации) пытливо смотрели по сторонам. Работали киоски, магазины дьюти-фри, уставший женский голос постоянно что-то объявлял на украинском и английском языках. В кафе, отгороженном от суеты частоколом вьющихся растений в кадках, было сравнительно тихо. Отсюда просматривалось табло и все, что происходило вокруг. Ценник на закуску и выпивку в кафе был задран выше приличий, поэтому наплыва посетителей здесь не наблюдалось. Двое мужчин неспешно попивали кофе и явно чего-то ждали. Они казались спокойными, но небольшую нервозность выдавали беспричинное ерзанье и постукивание пальцами по столешнице. Невысокий худощавый мужчина с густыми бровями и угловатой челюстью стрельнул глазами на стройную официантку. Она нагнулась, чтобы поднять какой-то фантик. Его спутник выглядел более представительно – постарше на несколько лет, выше, степеннее, добротно одетый, с прилипшей к губам брезгливо-снисходительной усмешкой. Он проследил за взглядом своего спутника, промолчал. Полковник СБУ Павел Константинович Масловский не отличался разговорчивостью. Впрочем, его спутник – капитан той же уважаемой организации Вадим Паскевич – тоже не был любителем поболтать. Последние пять минут они молчали, совмещая курение с размеренным потреблением напитка. «Не курити» – выразительно извещала табличка у барной стойки, но никто из работников заведения не осмелился сделать им замечание. На лбу у Павла Константиновича доходчиво было написано, где он работает.

– Прибывает, дождались, – пробормотал сквозь зубы Паскевич. – Они точно летят, Павел Константинович?

Полковник Масловский скупо кивнул. Час назад он звонил своему американскому шефу в Париже бригадному генералу в отставке Паулю Горману – руководителю частной военной фирмы «Company Start». Компания имела тесные, но не афишируемые связи с руководством Североатлантического альянса. К ее услугам прибегали в тех случаях, когда требовалось деликатно выполнить задание, на которое не подписался бы ни один официальный представитель НАТО. «Командированные вылетели, – скупо поведал в беседе Горман. – Надеюсь, полковник, после неудачи двухнедельной давности вы сделали правильные выводы и подобная ситуация не повторится. Мы высылаем высококлассных специалистов, и их потеря вам дорого встанет. Надеюсь, вы сработаетесь».

«Ситуация двухнедельной давности» была как снег на голову. Дикая история, стечение невиданных обстоятельств. Он кивнул, отвечая на вопрос Паскевича. Тот хмыкнул – этот невзрачный малый отличался завидной проницательностью, и временами создавалось впечатление, что умеет читать мысли.

– Некрасивая история, согласен, Павел Константинович. Рискуем потерять доверие партнеров. Вы анализировали ситуацию – как такое могло произойти? Людей Салливана должны были переправить в Луганск с промежуточной базы. Их накрыли за несколько часов до выхода – проводник уже был в пути. Погибла вся группа Галичука, погибли эти трое. Проводник добрался до места, а там уже такое сильвупле… Хорошо, хоть сам не попался. Два миллиона евро улетели на ветер. А учитывая страховку этих трех специалистов, которую выплачивать придется нашей конторе…

– Галичук допустил промашку, – поморщился Масловский. – Плохо подчистил следы, и спецназ сепаратистов его накрыл. Галичук расплатился за промашку своей жизнью, спросить не с кого. По нашей информации, сепары даже не поняли, кого убили. Фигуры засекречены, следов никаких.

– Известно, кто проводил операцию?

– Некий капитан Турченко, заместитель Шубина.

– Того самого Шубина? – Паскевич удивленно вскинул кустистые брови.

– Того самого, – кивнул Масловский. – Надеюсь, недолго ему осталось хозяйничать на нашей земле. Про Турченко особой информации нет. Фигура ничем не примечательная, кроме того, что окончил Харьковское военное училище. Не россиянин, служил в украинской армии. Предатель, короче говоря, мелкая сошка, которой этой ночью несказанно повезло…

– Я слышал, с ним было только четверо, – покачал головой Паскевич. – Никого не потеряли, завалили всю группу, а бойцы имели неплохую подготовку…

– Напали внезапно, открыли огонь по спящим. – Масловский отмахнулся, тема была неприятная. – Время исправлять ошибки, Вадим. Прибывающей троице мы должны создать все условия – на этом настаивают западные партнеры. Мы должны их развлекать, сыто кормить, исполнять желания, баб им подкладывать…

– Тьфу. Надеюсь, из самолета они выйдут не под гром аплодисментов. – Паскевича передернуло. – Почему такие сложности, Павел Константинович? Мы не можем найти подходящий материал в собственной стране? Перевелись грамотные специалисты?

– Перевелись, Вадим, – удрученно констатировал полковник. – Вернее сказать, их никогда здесь не было. – Саркастическая ухмылка перекосила лицо полковника. – Хромает у нас качество, как ты говоришь, человеческого материала. Да и что тут обсуждать, приказы не обсуждаются. Пошли встречать наших лучших друзей, самолет прибыл.

Они прошли в посадочную галерею через пограничников и таможенников. В терминале D было немноголюдно. Удостоверения сотрудников СБУ действовали безотказно – все проходы через турникеты были открыты, работники аэропорта почтительно отдавали честь. Пассажиры французского рейса, не имеющие крупногабаритного багажа, уже тянулись через галерею. Эти трое почти не выделялись. Они имели лишь ручную кладь – упитанные спортивные сумки за плечами. Двоим было за сорок, третьему – чуть больше тридцати. Подтянутые, коротко стриженные, в небрежных джинсовых костюмах – они шли рядом и даже не делали вид, будто незнакомы друг с другом. У рослого мужчины с массивным носом в волосах поблескивала седина. Он делал беззаботный вид, но глаза внимательно шныряли по сторонам. Вычленил в группе встречающих фигуру Масловского, сбавил ход, вопросительно уставился ему в глаза.

– Вы Джонни? – радушно улыбнулся Масловский. – Мы встречались с вами в Латинском квартале, нет?

Прибывшего звали как угодно, но не Джонни. И в Латинском квартале Масловский если и был, то только в прошлой жизни. Мужчина отошел в сторону, за ним еще двое вышли из тянущейся вереницы пассажиров. Прибывшие и встречающие обменялись рукопожатиями.

– Вадим Паскевич, мой коллега, – представил Масловский спутника. – Хороший специалист, будете работать вместе.

– Генри Хардинг, – представился обладатель массивного носа. Русский язык прибывшие знали сравнительно хорошо, но пока не видели необходимости его применять. Встречающие в достаточной степени владели английским.

– Томас Фуллертон, – буркнул второй, исподлобья озирая украинских коллег. Он имел среднее телосложение, вьющиеся каштановые волосы и вытянутое постное лицо.

– Джерри Янг, – представился третий. Он был моложе всех, имел яйцеобразную голову с залысинами и постоянно жевал резинку. Даже в момент представления он продолжал это делать – видимо, не видел в этом ничего предосудительного (действительно, если это позволено президенту Америки, то почему нельзя ему?).

– Нормально долетели, господа?

– Плохо. Качало, – поморщился Фуллертон. Он действительно выглядел немного бледным. И настроение в этой связи у него было так себе.

– Все в порядке, полковник, – уверил Хардинг. – Просто наш друг боится летать на самолетах.

– Он еще на поездах не летал, – засмеялся Янг, и челюсть его заработала в удвоенном темпе.

– Следуйте за нами, господа, – вежливо улыбнулся Масловский. – Незачем проходить все эти утомительные процедуры. У вас же нет багажа? Вадим, помоги людям, не видишь, что они устали?

Паскевич не изменился в лице, он был в этой компании самой незначительной персоной. Он забрал у прилетевших сумки – те не стали сопротивляться, только снисходительно ухмылялись, – и капитан, навьюченный как мул, потащился за компанией. Все пятеро свернули в неприметную дверь, Масловский снова блеснул корочками. Утомительные процедуры были не для этих гостей. Таможенники и пограничники на всех этапах выхода из здания приветливо улыбались. Один даже пошутил: «Надеюсь, вам понравится в нашей стране, господа». Идея подвергнуть досмотру ручную кладь пассажиров никого не посетила. На шумной парковке перед помпезным зданием аэровокзала гостей поджидал представительный «Мерседес-500» серебристого цвета. Американцы помалкивали, настороженно поглядывали по сторонам. Предложенное авто нареканий не вызвало. Салон был выполнен в бежевых тонах, панель отделана под дерево. Паскевич загрузил сумки в багажник, предложил рассаживаться и сел за руль. Гости загружались неторопливо, словно с какой-то опаской.

– Фу, жарища проклятая… – отдувался, демонстрируя недовольство, Фуллертон. – Господа, это не Африка? Здесь кто-то испытывает климатическое оружие?

Табло на выезде с парковки отражало текущую температуру: 30 градусов по Цельсию. Впрочем, в машине работал кондиционер, и можно было вольготно развалиться.

– Прохладительные напитки, господа? – предложил Масловский, усаживаясь рядом с водителем. – Бар в спинке сиденья перед вами. Есть пепси, есть кока-кола…

– Предпочел бы что-нибудь горячительное, – беззлобно проворчал Янг, вскрывая предложенный вниманию мини-бар. – Ладно, пока сойдет…

Паскевич ловко лавировал между припаркованными машинами. Протащилась вереница одинаковых, как под копирку, белых таксомоторов, полукруглый застекленный фасад терминала «В». Улыбчивые девушки на рекламных плакатах – «Киев витае тебе!». Трасса из Борисполя была не загружена. Впрочем, с приближением к городу машин на дороге становилось больше, появлялись неповоротливые длинномеры, городские автобусы. В салон пробирался запах бензиновых выхлопов. Паскевич раздраженно давил на звуковой сигнал – «Мерседес» оказался зажат между бензовозом и бетономешалкой. Оба никуда не спешили. Насилу вырвались. Паскевич включил на максимум кондиционер, чтобы избавиться от чужеродных ароматов, и вскоре пассажиры стали ежиться, выражать недовольство. Не прошло и трех минут, как «Мерседес» уперся в пробку. Проторчали в ней минут пятнадцать, продвигаясь вперед с черепашьей скоростью. Виновником затора оказалось маршрутное такси, у которого лопнуло колесо. Машину ударило об отбойник, развернуло и швырнуло поперек проезжей части, где она несколько раз перевернулась. Погибших, возможно, не было, но пострадавшие имелись в достатке. Работали спасатели, вытаскивая из покореженной машины раненых. Переливались проблесковые маячки карет «Скорой помощи». Суетились работники дорожной инспекции, организуя движение в одну полосу. Качать права и лезть без очереди было бессмысленно. Паскевич проволокся мимо места аварии и жестикулирующего гаишника. Дальше движение нормализовалось, но настроение уже было омрачено.

– Я уже в восторге от этой страны, – проворчал Фуллертон, озирая из-под бровей проносящиеся пейзажи. Хардинг предпочел не комментировать, но язвительно усмехнулся.

– Говорят, здесь еще и уникальный бизнес-климат, – хохотнул Джерри Янг. – Намного лучше, чем на Гаити.

– А это точно Европа? – засомневался Фуллертон. Похоже, этим парням было глубоко безразлично, что вместе с ними в машине перемещаются двое местных работников спецслужб.

– Ага, ты спал в самолете, – гоготнул Янг. – Не стали тебя будить. Это Россия, мой друг. Глухая невоспитанная Азия…

– Неправда, украинцы молодцы, – как бы извиняясь за своих коллег, сказал Хардинг. – Такое великое дело сделали – поднялись дружно, как один, за свою свободу и независимость от пьяного российского медведя. Это храбрая свободолюбивая нация, мы склоняем головы перед ее мужеством…

– Да, мы молодцы, четко все сделали, – еле слышно прошептал Паскевич. – Вышли на Майдан, добились ухудшения жизни по всем показателям, потеряли Крым, Донбасс и довольные разошлись… Вашими молитвами, господа хорошие…

Его мог слышать только Масловский. Павел Константинович неодобрительно покосился, но промолчал. Определенную вольность в общении с «особо приближенными» он допускал. Слова – это одно. Да и правильные слова, черт возьми! Главное, что у него не было ни малейших оснований усомниться в верности Вадима Паскевича – слишком многое их связывало.

Гоготнул над словами шефа и яростно заработал челюстями Янг. Полковник стиснул зубы, мельком глянув на него в зеркало заднего вида. Все нормально, распространенный тип людей – которых хочется прибить после первой же минуты знакомства! До града Киева, древней столицы Руси, «Мерседес» не доехал, за населенным пунктом с располагающим названием «Щасливе» ушел направо на грунтовку, какое-то время петлял между симпатичными березняками, проехал сквозь коттеджный поселок. На его окраине был лесок, в котором за высоким забором располагался нужный дом. Он не имел сложных архитектурных решений, не привлекал внимание со стороны. Стены покрывал обычный сайдинг «под бревно». В доме имелись два просторных этажа, а во дворе сопутствующие развлечения – рубленая финская баня, бассейн, места для отдыха со столиками и шезлонгами. Заскрипели, отворяясь, ворота, обитые кованым железом, – охранник в штатском впустил гостей и сразу заперся. Любопытством этот парень не страдал – не оборачиваясь, побрел по периметру.

– Это, видимо, украинская деревня, – предположил, выбираясь из машины, Янг. – Ну, что ж, чистенько, почти как у нас на ферме в Миссури. – Он придирчиво обозрел подметенный двор, переливающуюся на солнце воду в бассейне.

– О, здесь, похоже, знакомы с нуждами простых американских парней, – удивился Фуллертон, обнаружив на крыльце двух улыбающихся девушек. Их фигуры не могли испортить даже расписные передники и наброшенные на предплечья рушники.

– А это, так сказать, контингент заведения, – многозначительно хмыкнул Масловский, переглянувшись с Паскевичем. – Наши милые сотрудницы: повар Ирина Корненко – она готовит превосходные буррито; и горничная, она же официантка, Леся Зализняк. Надеюсь, вам понравится обслуживание, господа. К вашим услугам уютные апартаменты на втором этаже, полностью удовлетворяющие даже самый взыскательный вкус; разнообразное меню, лучшие напитки, многочисленные виды, хм, досуга с участием нашего отзывчивого и квалифицированного персонала… В подвале есть спортзал с тренажерами, небольшой тир. К вечеру, господа, вам натопят баньку.

– Однако не забываем, полковник, для чего мы прибыли, – проворчал Хардинг, с усилием отводя глаза от фигуристых одалисок. В глазах осталась толика недоумения: странный народ эти украинцы, как можно не сообразить, что два на три не делится?

– Мы даже помним, во сколько это обходится нашим налогоплательщикам… – прошептал, отворачиваясь, Паскевич. Краснеть за подчиненного не пришлось – очередной перл не достиг ушей американцев.

– Вы прибыли для участия в ответственной миссии, – учтиво кивнул Масловский. – Сейчас вас проводят в ваши апартаменты, господа. У каждого будет свой уютный номер. Вам хватит часа отдохнуть с дороги? Через час предлагаю встретиться в гостиной и обсудить предстоящую работу.

Претензий к качеству обслуживания не возникло. Украинцы старались. Особняк на краю поселка Шахово был образцово-показательным, идеально функционирующим объектом с долгой историей. Через час вся компания с удобством расположилась в гостиной на первом этаже, обставленной дорогой мебелью. Гости помылись и переоделись. Янг развалился на диване, взгромоздив ноги на хрупкий стеклянный столик. Он продолжал жевать – похоже, половину привезенного с собой багажа занимала жевательная резинка. Фуллертон зевал в углу в кресле. Хардинг выглядел наиболее собранным, он вышагивал по комнате с зажженной сигаретой и о чем-то думал. У окна с непроницаемой миной расположился Паскевич – скрестил руки на груди, исподлобья созерцая присутствующих.

– Надеюсь, господа, вас все устраивает, – откашлявшись, начал Масловский. – И качество обслуживания, и предоставленные номера. Теперь давайте к делу. Знают ли господа американцы, зачем прилетели в Украину и с какими опасностями это может быть связано? Не хочу никого пугать, но иметь дело придется с русскими.

– Мы должны победить дракона? – ощерился Янг.

– Пугать не надо, полковник, – резко повернулся Хардинг. – И давайте обойдемся без глупых вопросов… прошу прощения за резкость. Нас устраивает прием, нас устраивает все – и даже мелкие недочеты, на которые мы готовы закрыть глаза. Здесь присутствуют профессионалы высочайшего уровня, добровольно вызвавшиеся помочь вашему страдающему народу… кажется, так говорят медиа? Не будем упоминать условия контракта – о них известно всем присутствующим. Не будем вспоминать печальную судьбу наших предшественников, которых сгубила халатность ваших людей и незнание элементарных основ безопасности…

– Прошу прощения, мистер Хардинг, – перебил Масловский. Он выглядел немного смущенным. – Виновные в этом постыдном поступке наказали сами себя. Подобное не повторится, заверяю вас со всей ответственностью. Мы приложим к этому все старания.

– Хорошо, – кивнул Хардинг. – Позвольте несколько вопросов, мистер Масловский. Уже известны цели?

– Да, – кивнул Масловский. – В Луганской области это – несколько командиров крупных террористических соединений, влиятельный представитель бандитской власти – так называемый народный депутат Верховного Совета ЛНР. Далее – Донецкая область. Цели – также представители высшего командования сепаратистов, уничтожение которых нанесет их движению непоправимый вред. Это будет первый шаг к ликвидации незаконных бандитских формирований на земле молодой суверенной республики…

Шевельнулся Паскевич, собравшись вставить ехидный комментарий (видимо, по поводу «законных» бандитских формирований), но передумал – и правильно сделал.

– Не стоит грузить вас раньше времени фамилиями и адресами этих людей, а также нашими соображениями касательно их устранения. Вы можете ими воспользоваться, а можете поступать по-своему, будучи профессионалами высочайшего уровня…

Прозвучало несколько ехидно, американцы насупились, но решили не вступать в полемику. Возможно, это и не было ехидством, что они могли знать о странностях славянского менталитета?

– Каждая операция нуждается в тщательной подготовке. Вам придется изучить карты местности, знать расположение населенных пунктов, вникнуть в особенности мышления людей на востоке нашей страны. Через несколько дней вас перебросят на территорию, подконтрольную мятежным силам. Ваша база будет располагаться в поселке Верховец у верных нам людей. Прикрытие – высокопоставленный офицер так называемой армии ЛНР. Это одна из северных территорий, занятых боевиками. От границы – 30 километров. До Луганска – 40. Район густонаселенный, невзирая на обширные леса. Поблизости деревни Вордовка и Свита, города Ждановка, Аметист, Проклов. В районе базируется одно из наиболее боеспособных соединений боевиков – бригада «Крым». Командир – весьма опасный субъект Порохов Григорий Андреевич, россиянин, полковник запаса, бывший начальник штаба мотострелковой дивизии. В подчинении командования бригады – батальон спецназа, отведенный после начала перемирия от линии фронта и расквартированный в Аметисте. Командир – майор Вячеслав Шубин. Это не тайна, оба упомянутых субъекта, ввиду своей опасности, являются нашими… вернее, вашими целями…

– Опустим пока подробности, полковник. Надеюсь, нам выделят проводника? – спросил Хардинг.

– Конечно, сэр, – кивнул Масловский. – Он находится в этой комнате. Господин Вадим Паскевич будет вашим проводником, шофером, связным, доверенным лицом и, надеюсь, верным боевым товарищем. Это опытный сотрудник, хорошо знакомый с местностью и спецификой предстоящей работы.

Критические взоры всех присутствующих скрестились на прильнувшей к подоконнику фигуре. Паскевич не смутился, сдержанно кивнул. Он выглядел спокойным и невозмутимым.

– В чем заключается ваш опыт, мистер Паскевич? – поинтересовался Фуллертон.

– Афганистан – разведывательный взвод, снайпер, – бесстрастно отозвался Паскевич – В 89-м, когда советские войска покинули Афганистан, мне исполнилось двадцать. Служба по контракту, спецподразделение, в 96-м полгода воевал в повстанческой освободительной армии Джохара Дудаева. Та же должность – снайпер. Несколько успешных диверсионных мероприятий. Командировки в Чечню в начале двухтысячных… вы, конечно же, знаете, что осуществлялись не афишируемые контакты СБУ с руководством сепаратистов. Далее – закрытая тренировочная база под Волынью – руководил подготовкой бойцов специальных частей, попутно совершенствуя собственное мастерство. Несколько лет проходил службу в группе «А» центра специальных операций СБУ. Летом 2014-го в составе спецподразделения СБУ участвовал в боях под Славянском и Краматорском. Перевод в Киев, и снова в составе ЦСО СБУ…

– Хорошо, мы вам верим, Вадим, – кивнул Хардинг. – Надеюсь, нам удастся посоревноваться с вами в стрельбе.

– И не только в стрельбе, – сухо улыбнулся Паскевич.

– Первое, что нас интересует, господа, – это оружие, – сказал Хардинг. – Что вы можете предложить, полковник?

– Любые снайперские винтовки на выбор, сэр. Все новенькое, только со склада. Запас боеприпасов – неограничен.

– Любые не пойдут, – решительно покачал головой Хардинг. – Работать придется в зоне, контролируемой русскими, значит, и оружие должно быть советского или российского производства.

– Лично я предпочел бы снайперскую винтовку Драгунова калибра 9,3, – подал голос Янг. – Или ВСС «Винторез».

– Не пойдет, Джерри, – подумав, отверг Хардинг. – На полигоне в Миссури это был бы неплохой выбор, согласен. Но здесь… Мы не знаем, с какого расстояния придется стрелять и каким образом будем доставлять оружие на рабочее место. Прицельная дальность СВДК – 600 метров, у «Винтореза» – 400. Это мало. Нужны СВДС – со складным плечевым упором. Оружие относительно новое, разработано в 1995 году, имеет небольшой вес при утолщенных стенках ствола и позволяет вести прицельный огонь с 1300 метров. В комплект необходимо поставить прицелы – ночной НСПУМ и дневной ПСО-1. – Хардинг усмехнулся. – Мой любимый не запотевающий прицел. Надо отдать должное русским – эти штуки эксплуатируются во многих странах еще с шестидесятых, и до сих пор их никто не превзошел…

– Хорошо, сэр, я понял, винтовки будут доставлены, – кивнул Масловский. – Это будет сделано уже сегодня.

– Надеюсь, вы понимаете, полковник, что оружие надо проверить и пристрелять? – поинтересовался Хардинг. – На вашем месте я бы доставил винтовок шесть, а мы уж выберем.

– Дайте подумать, господа… – наморщил лоб Масловский. – Хорошо, сегодня вы отдыхаете, а завтра с утра мы можем организовать вам поездку на полигон Доборот. Это 12 километров к югу от Киева, там имеются специально оборудованные стрельбища. На полигоне тренируется спецназ, но сейчас там только мобилизованные новобранцы, они находятся в казарменной части, а в секторе подготовки бойцов спецназа – никого. Я распоряжусь, и к нашему приезду будет все готово. В секторе оборудовано специальное стрельбище, находятся различные мишени. Идеальное место для проверки оружия.

Засмеялся Джерри Янг. Криво усмехнулся Фуллертон. Генри Хардинг состроил снисходительную улыбку, покачал головой, давая понять, что раздосадован несообразительностью украинских коллег.

– Нет, мистер Масловский, вы не поняли, – как-то вкрадчиво ослабив голос, произнес Хардинг. – По фанерным мишеням пусть стреляют ваши новобранцы. Нам же для проверки качества оружия требуются… живые мишени. Вы понимаете, что я имею в виду?

Украинские коллеги все поняли. Впрочем, после краткого замешательства. Вадим Паскевич удивленно поднял брови. Пристреливать оружие по живым мишеням? Какой, право, авангардизм. Полковник Масловский как-то смущенно покашлял.

– Просьба уточнить, мистер Хардинг. Вы хотите стрелять на полигоне боевыми патронами по живым людям – как если бы они были неподвижными мишенями?

– Есть возражения? – оскалился Джерри Янг.

– Им вовсе незачем быть неподвижными мишенями, – пожал плечами Фуллертон. – Пусть бегают, прыгают, прячутся, если есть на то желание. Продумайте уединенное место, без зрителей, обеспечьте безопасность. Что-то вроде сеанса стендовой стрельбы, только вместо тарелочек должны быть живые мишени, совершающие бег с препятствиями от старта до финиша, а вместо дробовиков – снайперские винтовки СВДС.

– Мишени должны быть молодые, здоровые, имеющие опыт боевых действий, – добавил Хардинг.

– Надеюсь, вы не собираетесь давать им в руки оружие? – проворчал Паскевич.

– О нет, Вадим, до этого не дойдет, – засмеялся Янг. – Для этого нужно быть слишком азартным и увлекающимся игроком. А мы простые профессионалы. Вам же есть кого предложить в качестве объектов охоты? Какие-нибудь никчемные бродяги, уголовные преступники…

– Никчемные бродяги с опытом ведения боевых действий – это прелестно, Джерри, – улыбнулся Фуллертон.

– Я знаю, чем могу вам помочь, – вышел из минутного оцепенения Масловский. – Под Киевом, в местечке Кантеевка, в изоляторе местного отделения СБУ содержится группа опасных преступников – так называемых ополченцев Донецкой Народной Республики. Сидят за решеткой уже несколько месяцев, к ним не применяются пытки, их нормально кормят. Часть этих людей числится пропавшими без вести. Их взяли в плен в начале февраля под деревней Ростовкой, они пытались пробраться в тыл нашей минометной батареи, чтобы провести диверсию…

– Сами сдались? – спросил Хардинг.

– Нет, поначалу их было не меньше дюжины. У террористов в руководстве был наш человек, он предупредил. Мы устроили засаду и окружили их. Шел тяжелый бой, террористы отбивались до последнего патрона, половину мы уничтожили. Оставшихся шестерых взяли в плен, когда им нечем стало обороняться. Эти сволочи положили четверых наших. Конечно, после пленения парни их хорошенько избили, но никто не получил необратимых травм…

– И после этого их не пытают и хорошо кормят? – удивленно поднял брови Фуллертон, – уже четыре месяца?

– А если бы сдались, это что-нибудь изменило бы? – хохотнул Янг.

– Вы уверены, что они здоровы? – спросил Хардинг.

– Думаю, да, – кивнул Масловский.

– Почему их не обменивают на пленных украинских солдат, а держат как пропавших, значит, по факту, погибших? – настаивал Янг. – У вас имелись на них особые планы?

– Надо мной есть начальство, – насупился Масловский. – Оно решает судьбы пленных. Если на них имелись некие виды, то я попробую уладить проблему…

– Видимо, виды были связаны с неплохими деньгами, – оскалился весельчак Янг. – Органы здоровых людей нынче в хорошей цене.

– Это не мое дело, – смутился Масловский.

– Ладно, не будем уводить беседу в сторону, – миролюбиво сказал Хардинг. – Мы верим, что эти шестеро – живы, здоровы, весьма злые и являются заклятыми врагами украинского общества. Подготовьте оружие и полигон, полковник. День еще не кончился, вы успеете. Проверка завтра в 11 утра при любой погоде. Живцы должны быть накормлены, проследите, чтобы они полноценно отдохнули, оденьте их в удобную одежду, не стесняющую движений, – желательно спортивную. Обуйте в кроссовки. Никаких наручников, ничего им не говорить, пусть думают, что их везут обменивать на ваших военных. Общение с ними – исключительно доброжелательное.

– Хорошо, я все сделаю, мистер Хардинг, – помявшись, выдавил Масловский. – Завтра в десять утра Вадим отвезет вас на полигон. Будьте готовы. Сегодня он останется здесь – для обеспечения безопасности и вашего комфорта. Отдыхайте, господа, надеюсь, вам не будет скучно в этом особняке.

Масловский убыл в Киев – ему становилось дискомфортно в этой компании «добропорядочных» людей. Паскевич тоже как-то незаметно выскользнул из гостиной. Американцы скучать не стали. С молчаливого согласия Хардинга Фуллертон вскрыл настенный бар, откопал бутылку незатейливого скотча. Джерри зазвенел бокалами из богемского стекла.

– Не забываем, господа, что находимся в чужой стране и завтра работаем, – напомнил Хардинг, одобрительно уставившись на золотистую жидкость, вытесняющую пустой объем бокала.

– Шеф, мы когда-нибудь забывали про работу? – удивился Янг.

Виски, как ни странно, оказался не подделкой. Американские наемники не были сибаритами, но всегда считали, что в жизни и работе нужно придерживаться определенных стандартов – и планку устанавливали довольно высокую. Это русские пусть копаются в грязи и работают в нечеловеческих условиях, а для нации, считающей себя венцом эволюции, такое неприемлемо. Уровень жидкости в бутылке стремительно упал. Фуллертон включил телевизор, висящий на стене. Транслировались украинские «Горячие новости», «перемирие» шло полным ходом – террористы за день свыше пятидесяти раз обстреляли из тяжелого вооружения мирные украинские города и позиции украинских войск, которые настолько миролюбивы и привержены минским соглашениям, что ни разу не ответили на провокацию! В кадре дымились обломки разрушенных зданий, ревели сирены «Скорой помощи». Вооруженные люди в камуфляже вытаскивали из-под руин пострадавших от обстрела мирных жителей. Эпизод был недолгим. Но времени хватило, чтобы разглядеть на рукаве одного из военных промелькнувшую трехцветную нашивку мятежной республики. Непростительный ляп того, кто монтировал эпизод! Сам проглядел, начальство проглядело…

– Шеф, вы верите в информацию, которой нас пичкают в медиа? – лениво вопросил развалившийся на софе Джерри. Он поднял бокал на уровень окна и с прищуром любовался красочными переливами света и жидкости.

– Джерри, стоит ли возвращаться к этой глупой теме? – пожал плечами Хардинг. Он тоже расслабился, получал от жизни удовольствие. – Все эти ужасы – для обывателей, которым лень пошевелить мозгами, или для тех, кто в корне не приемлет информацию с другой стороны, какая бы она ни была. Мы все прекрасно знаем, что происходит. Существуют интересы нашей страны – а это главное, ради чего допустимо все, в том числе ложь.

– О да, мы патриоты своей страны, это не обсуждается. – Зубы у Джерри были ровные, белые, и он охотно их демонстрировал. – Нас даже не волнует, сколько нам заплатят за неделю работы в боевых условиях. – И простодушно засмеялся.

Как по щучьему велению, появились две стройные аппетитные девушки в несуразных передниках – они призывно улыбались и прекрасно говорили по-английски. Не желают ли господа пообедать? Имеются блюда национальной украинской кухни, а если господ они чем-то не устраивают, то можно предложить мексиканское буррито, американскую пиццу, итальянскую лазанью – и великое множество других блюд, для приготовления которых, впрочем, потребуется некоторое время. «А кроме еды что может быть предложено?» – засмеялся Джерри, принимая на софе недвусмысленную позу. «Предлагается ВСЕ», – кокетливо покривлялась повариха Ирина Корненко и убежала на кухню готовить деликатесы из полуфабрикатов. Гости маялись от безделья, Фуллертон навестил спортзал, Янг с Хардингом – бильярдную. Предложенные блюда были действительно безупречны. Слова «вареники», «галушки» и «картопляники» скверно произносились, но обозначаемые ими блюда неплохо съедались и усваивались. Недоумение вызвало сало, выложенное колечками, и к нему решили отнестись как к несъедобному элементу сервировки стола. После сытного обеда удовольствия продолжились. Джерри поймал за руку бегающую вокруг стола горничную Лесю – она сделала виток вокруг своей оси и, ойкнув, приземлилась ему на колени. Джерри придирчиво ее ощупал, изучил все выпуклости, впадины и в принципе остался доволен.

– Давайте предадимся греху? – манерно поинтересовался Джерри.

– Ой, простите, я пока занята, – пропищала девица, кокетливо поведя бедрами. – Мне нужно убрать со стола.

– Полчаса, крошка. – Джерри сбросил ее с коленей и шлепнул по заду. – Живенько сделай дела, прими душ, накрасься – и милости просим в мой номер.

– А я не крашусь, – хихикнула горничная.

– Гы-гы, какого мы о себе мнения, – хохотнул Янг. – Хорошо, беби, можешь не краситься, ты вроде не страшная. Не забудь презервативы. Думаю, трех будет достаточно.

– А можно я с кузнецом приду? – рассмеялась Леся и, призывно поведя попкой, побежала заниматься хозяйством. Джерри озадаченно почесал затылок. С кузнецом? Что имела в виду эта чертовка? Как интерпретировать выражение «Сan I with the blacksmith will come?» Одно из местных идиоматических выражений, будь они неладны? Впрочем, последующее общение с «отзывчивой» горничной Янгу понравилось. Пригодились все три резиновых изделия – в перерывах между сеансами Джерри пил виски, смотрел спортивный телеканал и доставлял горничной физическую и моральную боль, которую она стоически терпела, поскольку дорожила своей работой, приносящей в сложное время неплохую копеечку. Девушка даже льнула к нему, ластилась, изображая голодную кошку, с трудом сдерживая отвращение и думая о том, до какой же степени нужно любить свою работу! Фуллертон забрел на кухню, когда повариха Ирина Корненко заканчивала приборку перед очередной готовкой. Он взял ее прямо на разделочном столе – среди перьев лука и чеснока, листьев шалфея и горчичного салата. «Натюрморт» получился на редкость качественным – женщина стонала и извивалась, как косуля, попавшая в медвежий капкан. А гость в темпе барабанного боя цокал языком, смеялся и колотил ее по мягким тканям стальной поварешкой, оставляя выпуклые синяки. Генри Хардинг утехам своих подчиненных не препятствовал. Сам он редко принимал участие в подобных забавах, поскольку считал себя примерным семьянином и высокопорядочным человеком. Он слонялся по дому, морщился, когда что-то из увиденного нервировало его душевную организацию. Он позвонил жене в Оклахому, уверил верную хранительницу очага, что у него все в порядке, он находится в Венгрии, где участвует в разработке проекта моста через Дунай (будучи абсолютно уверенным, что его Келли понятия не имеет, в какой части света находится Венгрия и что такое Дунай). Он обошел дальней дорогой бильярдную, где Фуллертон и повариха решили продолжить свои занятия и исполняли наперебой сложную двухголосую партию. С террасы с видом на симпатичные сосны он позвонил своему парижскому шефу Паулю Горману – единственному компетентному человеку в организации, способному манипулировать одновременно несколькими объектами.

– Я понял, Генри, – отозвался Горман, выслушав отчет о первом дне «командировочных». – Увы, в сложившейся ситуации я больше ничем не могу облегчить ваше существование. Вы – профессионалы, надеюсь, справитесь с поставленной задачей. Полковник Масловский, с которым вы имеете дело, конечно, не семи пядей во лбу, но настырный карьерист, вцепившийся в свое кресло, и будет вынужден работать добросовестно. Он боится вышестоящего начальства, хотя корчит из себя эдакого независимого парня. Он не самонадеян, в отличие от большинства своих коллег, и каждое дело начинает с подстраховки. Вы довольны свалившимися вам на голову бытовыми условиями? – рассмеялся шеф.

– Да, сэр, в первом приближении терпимо, – уклончиво отозвался Хардинг.

– Я слышу странный шум, – насторожился Горман. – У вас режут свинью? Я слышал, в Украине это самое популярное животное?

Шум был вызывающе странным. Хардинг прикрыл трубку ладонью. Он стоял на террасе, но даже сюда долетал надрывный женский визг из бильярдной. Похоже, совокупляющиеся решили закончить свои дела в дверном проеме.

– Свинью не режут, мистер Горман, – смущенно пробормотал он. – На свинье отрабатываются действия сексуального характера… Прошу прощения, сэр, мои подчиненные сегодня слишком громко отдыхают.

– Надеюсь, они не будут так же громко работать? – хмыкнул шеф и поспешил разъединиться. Хардинг пожал плечами. Вопрос был явно риторическим. В профессионализме членов группы никто не сомневался – в этом коттедже собрались лучшие.

Глава 3

Утро красило нежным светом макушки пушистых сосен, играло в стеклах баньки и летних домиков. Янг поднялся первым – когда вся округа еще спала, делал разминку на террасе.

– Мир прекрасен без людей, верно, шеф? – подмигнул он Хардингу, когда тот, позевывая, возник на террасе. – Вам этот вид не напоминает глушь Северной Дакоты?

Появился заспанный Фуллертон, исподлобья озирал окрестные красоты. Поежился – утро выдалось прохладным, хотя дальнейший день синоптики обещали жарким и душным.

– За работу, господа, – скомандовал Хардинг. – Время отрабатывать гонорары и внести свой вклад в дело развития демократии на планете. Через час все должны быть в полной готовности.

Сексуально измученная горничная (Джерри, нажравшись виагры, гонял ее по дому до полуночи) уже носилась по коттеджу, наводила порядок. В сторону прекрасного пола сегодня не смотрели – просто часть декора. На кухне такая же подуставшая Ирина готовила завтрак. Набор стандартных утренних процедур: зарядка, получасовое занятие в тренажерном зале, бритье, бассейн, плотный завтрак, облачение в свободную, не стесняющую движений одежду. Появился Паскевич с постной миной, осведомился про самочувствие и настроение. Работник СБУ отлично знал свое дело – все время находился рядом, но никто его не видел. Этому неглупому парню американцы решили не хамить – все-таки проводник, работать с ним придется в одной упряжке.

– Все отлично, Вадим, – улыбнулся Хардинг. – Надеюсь, вы тоже хорошо отдохнули?

– Спасибо, я спал всю ночь, – с дежурной улыбкой соврал Паскевич. – Только что звонил полковник Масловский – сообщил, что все готово и мы можем подъехать на полигон. Вам понравится это место, господа. Стрельбище приватное, имеет несколько степеней защиты от посторонних глаз и расположено в живописном уголке на берегу Днепра. Через тридцать минут подойдет микроавтобус, и вас доставят к месту проверки оружия.

Ровно в десять группа высококвалифицированных снайперов загрузилась в минивэн, оснащенный кондиционером, шторками и холодильником с прохладительными напитками. Дорога заняла порядка часа. Молчаливый водитель ушел с шоссе и долго плутал по грунтовым и щебеночным дорогам. Экскурсовод из Паскевича был неважный – он сидел рядом с шофером и мрачно смотрел в окно, произнеся за всю дорогу лишь одну фразу: «Все в порядке, господа? Вам удобно?» Дискомфорта никто не ощущал. Неприглядные «красоты» окрестностей столицы воспринимались спокойно. Эти люди работали и в недоразвитых африканских государствах, и в бедной Азии, и в трущобах Венесуэлы и Бразилии, удивить их мусорными свалками, бетонными заборами и ямами в асфальте было невозможно. Но вскоре досадные элементы ландшафта сгладились, дорога запетляла по полю, окаймленному хвойными лесами. Заголубел Днепр, впрочем, его быстро заслонил лесистый холм. Полигон огораживала стена кустарника и двойной ряд колючей проволоки. «Стiй, заборочена зона!» – грозно информировали надписи на фанерных щитах. У ворот «делегацию» поджидал полковник Масловский – он прогуливался рядом с помпезным внедорожником и нервно курил. Рядом с джипом стоял неказистый минивэн «Хонда», поодаль курили двое крепких парней в защитном. Заднее стекло микроавтобуса было забрано решеткой.

– Следуйте за нами, господа, – сказал Масловский.

Кавалькада из трех машин проехала под взлетевшим шлагбаумом. Несколько минут машины объезжали затрапезные бараки, похожие на фермы, огороженные стрелковые зоны, полосы препятствий, на которых в этот день никого не было, кроме персонала. Нужный участок запретной зоны находился в дальнем конце полигона и примыкал к обрыву над Днепром. Периметр окружал массивный забор. Снова шлагбаум, хмурая охрана, по лицам которой сразу было ясно, что она не любит чесать языком. За воротами открылось поле, изрытое неглубокими оврагами, рукотворными траншеями, неким подобием блиндажей, кустились заросли невысоких прибрежных растений. Вздымались фанерные мишени, символизирующие идущих в атаку автоматчиков. Мишени были раскрашены в цвета российского триколора. До противоположной ограды, увенчанной датчиками, изоляторами и колючей проволокой, было не меньше пятисот метров. Слева полигон упирался в крутой косогор над обрывом, справа стояли серые строения, стенды для стрельбы, несколько столов, составленных в линию. Туда и покатила кавалькада, объезжая неровности местности. Над полигоном возвышались две наблюдательные вышки, местность с них просматривалась как на ладони. Вышки не пустовали – мерцали силуэты автоматчиков, на оружии поблескивали оптические прицелы. Джерри одобрительно заурчал – все-таки приятно находиться под защитой. Полигон был незатейлив, но являлся универсальным местом подготовки – тут можно было отрабатывать стрельбы в условиях пересеченной местности, устраивать погони и ловушки, играть в пейнтбол…

На столах лежали винтовки – вороненые, поблескивающие заводской смазкой. Рядами были разложены оптические прицелы ПСО-1, коробчатые магазины на десять выстрелов, заправленные патронами калибра 7,62. Хардинг сделал знак Масловскому – пока не спешить с высадкой мишеней. Несколько минут американцы, критически похмыкивая, перебирали стрелковые принадлежности, вытирали ветошью смазку. Хардинг прикрепил к винтовке прицел, покрутил валик настройки. Возможно, он был ретроградом, но этот прицел предпочитал прочим – разработанный в СССР специально для СВД, он имел удачную прицельную сетку, позволяющую снайперу быстро определять расстояние до цели и брать необходимые горизонтальные поправки по ходу стрельбы, не касаясь маховиков. Устройство было герметичным, наполнено азотом, что предохраняло от запотевания оптики. В комплекте имелось все необходимое: чехол, светофильтры, запасные лампочки и источник питания. Прицел работал практически во всех диапазонах температур, существующих на планете. Хардинг откинул плечевой упор, вставил в гнездо магазин с боеприпасами, передернул затвор. Поискал мишень в оптический прицел – в качестве таковой сгодилась одинокая ромашка, растущая на далеком косогоре. Он затаил дыхание, прицелился. Руки слегка подрагивали – ничего страшного, он не применял локтевой упор. Сухо треснул выстрел. Ромашка исчезла. Хардинг удовлетворенно крякнул. Возможно, и не будет необходимости править прицел. Рядом прогремел еще один выстрел. Джерри стрелял без оптики. Вздрогнула дальняя мишень на обрыве, словно подстреленный солдат, покачалась и упала.

– Неплохо, – заметил Фуллертон, прилаживая магазин к своей винтовке. Хлопнул выстрел – мишень повалилась, как подкошенная.

– Спасибо, полковник, вы доставили именно то, что надо, – обратился Хардинг к Масловскому. – Это оружие мы возьмем с собой. Надеюсь, не будет проблем с перевозкой его через границу?

– Не будет, сэр. – Масловский, похоже, немного обиделся. – Вы используете неправильные термины, мистер Хардинг. Граница Украины едина, ее никто не пересматривал и не собирается. Речь идет о территории Украины, временно оккупированной пророссийскими бандами.

– Разумеется, полковник, – покладисто согласился Хардинг. – Надеюсь, вы не обиделись? Я не хотел наступить на вашу больную мозоль. Выгружайте, полковник – кого вы там привезли. Оружие неплохое, и все же требуется его проверить в реальных условиях.

Под прицелом автоматчиков из зарешеченного отсека «Хонды» выбрались люди. Их было шестеро, мужчины, все одеты в застиранные спортивные костюмы явно с чужого плеча и потрепанные кроссовки. Автоматчики отрывистыми командами выстраивали их в шеренгу. Мужчины были бледны, растеряны, затравленно озирались. Это было не то, что им обещали. Американцы, испытывая любопытство, подошли ближе. Винтовки они оставили на столах. Охраны хватало, чтобы чувствовать себя в безопасности. Узники смотрели на них исподлобья, переминались с ноги на ногу.

– В чем дело, вы? – мрачно проворчал невысокий смуглый крепыш с азиатскими чертами лица. – Что за хрень? Нам сказали, что нас будут обменивать на пленных украинских солдат. Где мы находимся?

– Все в порядке, уважаемый, – улыбнулся Масловский. – Не надо волноваться. Вы находитесь именно там, где должны находиться.

Пленники озабоченно переглянулись.

– Представьтесь, пожалуйста, – на сносном русском, но с заметным акцентом попросил Хардинг. Он намеренно использовал доброжелательный тон – вовсе незачем показывать неприязнь или брезгливость. Тем более он их не испытывал.

– А это еще зачем? – проворчал мужчина. Небритые скулы напряглись и побелели.

– Для статистики, – усмехнулся Паскевич. – Не бойтесь, любезный, это же не секрет? Утолите любопытство наших друзей, они хотят знать, против кого сражается украинская армия.

– Дерьмократы, блин, хреновы… – Пленный презрительно сплюнул под ноги сквозь дыру на месте выбитого зуба. Он поднял голову, как-то приосанился. – Багир Агишев, родом из Татарстана, с восьми лет живу в Луганске, работал на шахте…

– В армии служили? – перебил Хардинг.

– Нет, – покачал головой пленный. – Не прошел по здоровью, плоскостопие. Хотя смотря какую армию вы имеете в виду… – Небритые губы искривила язвительная гримаса. – Я с большим удовольствием служил в армии, которая уничтожает карателей, бомбящих наши города и убивающих мою мирную родню…

– Опустим ненужные подробности, – поморщился Хардинг. – Здесь вам не агитационная площадка. Вы хорошо себя чувствуете? Плоскостопие не мешает заниматься физическими упражнениями?

– Ты кто такой? – процедил Агишев. – Что за фигень? На хрена нас сюда привезли?

– Доброе утро, любезный, у вас, наверное, тоже имеются имя и фамилия? – Хардинг подошел к следующему ополченцу. Тот стоял, расставив ноги, руки держал за спиной. Зарубцевавшийся шрам под глазом и фиолетовый синяк под другим не мешали смотреть прямо и с вызовом.

– Николаев Сергей, тоже из Луганска, – хрипло отозвался пленный. – Водитель рейсового автобуса, восемь лет назад демобилизовался из украинской армии.

– Почему не продолжаете водить свой автобус? – удивился Хардинг. – Зачем вы пошли в банду?

– Взорвали ваши слуги мой автобус, – усмехнулся Николаев. – Разбомбили на конечной остановке, когда в него пассажиры садились, а я отлить отошел. Семеро погибли, и автобус в хлам. Потом выяснили, что стреляли снарядом 120-го калибра из поселка Юрьевка, где стоял артдивизион карателей…

– То есть вы считаете, что поступили правильно, записавшись на службу в незаконное вооруженное формирование? – вступил в беседу Фуллертон, также в достаточной мере владеющий русским языком. – И выступили против законной власти, избранной украинским народом? Вы считаете себя правым?

– У каждого своя правда, – оскалился Николаев. И добавил с язвительным нажимом: – Сэр.

– Правда всегда одна, – как бы между прочим пробормотал мнущийся в стороне Паскевич. – Это сказал фараон…

– Вы? – обратился Хардинг к следующему ополченцу. Худощавый парнишка лет семнадцати нервно сглотнул, как-то вздрогнул. На щеке еще сохранилась фиолетовая припухлость от недавнего избиения. Он выглядел изнуренным, подавленным.

– Владимир Ситник, – ломающимся басом отозвался подросток.

– Вовочка, деточка, – ухмыльнулся Масловский, – ты школу хоть окончил?

– Да… Суки, ничего вам больше не скажу! – внезапно взвизгнул юноша. – Вы моих родителей убили! – Он дернулся, стиснув кулаки, но порыв прошел, когда стоящий сзади охранник ткнул ему в спину прикладом. Юнец закашлялся, зашатался, стоящий рядом рослый тип с рыбьим лицом успел подхватить его.

– М-да, тяжелый случай, – приглушенно прокомментировал Паскевич.

Американцы продолжали проявлять любопытство, граничащее с издевкой. Почему-то им стало очень интересно, кого они собираются расстреливать. Рослый тип представился Анатолием Рыткиным – 34 года, бывший сварщик из донецкой строительной компании. Когда-то он отслужил в рембате, в Донецке осталась семья – жена, двое детей, парализованная мать. Он отправился на фронт, вместо того чтобы кормить семью, поскольку искренне считал, что родную землю надо защищать. Он вел себя невозмутимо, на вопросы отвечал четко, только дерганье глаз выдавало волнение.

– Странно, – задумчиво сказал Джерри. – Мне, конечно, плевать, но наши медиа неустанно твердят, что на Украине воюет регулярная российская армия, которую целыми соединениями переправляют через границу. А еще воюют местные маргиналы – алкоголики, наркоманы, уголовные преступники, любители легкой наживы – но их немного. А мы видим только местных, которые не очень похожи на маргиналов. Не странно ли, шеф?

Хардинг пожал плечами. Масловский украдкой поморщился. Информацией о положении дел в зоне конфликта он владел в полном объеме. Кадровых российских соединений там действительно не было. Президент Украины с трибуны Евросоюза может сколько угодно махать российскими паспортами, якобы конфискованными у пленных и мертвых – у знающих людей это вызовет лишь улыбку (у солдат нет паспортов). Российские военные прибывали как добровольцы, и их рассредоточивали по разным подразделениям. И это еще полбеды. Настоящей напастью становилась сдача в плен украинских военнослужащих с их дальнейшим поступлением на службу к террористам. Каким калачом их туда заманивали, непонятно, но многие из этих отщепенцев под воздействием пропаганды сепаратистов воевали не за страх, а за совесть и становились злейшими врагами молодой украинской государственности. И не только рядовые да младшие командиры. Бывший помощник министра обороны Украины генерал-майор Александр Коломиец перешел на сторону презренных террористов, о чем и заявил на своей развернутой пресс-конференции в Донецке, где обливал украинские власти отборной грязью! Последняя должность этого ренегата в оборонном ведомстве – старший аналитик Вооруженных сил. Вроде не важная птица, но информацией владел обо ВСЕМ. Этот тип, кстати, и был одной из мишеней погибшей группы Салливана – ее собирались перебросить в Донецк. Он будет мишенью и группы Хардинга – впрочем, не сразу, а после выполнения заданий на Луганщине. Понятно, что всю информацию он уже слил, но хоть другим неповадно будет!

– А вы, уважаемый, чем можете похвастаться? – обратился Хардинг к сухощавому невысокому мужчине. Тот стоял с поднятой головой и спокойно, как-то даже с юмором смотрел ему в глаза. – Ваши имя и фамилия? – Он почувствовал невольный интерес – этот субъект не был похож на заурядного украинца, он явно выбивался из «контекста».

– Водзимеж Гомарек, – надтреснутым голосом, немного картавя, произнес мужчина. – Я из Кракова. Служил в спецназе польской полиции, потом двенадцать лет занимал пост священнослужителя в католическом храме Святой Девы Марии, имел вторую степень священства. – Он неплохо говорил по-русски – во всяком случае, его речь прекрасно понималась.

– Святой отец? – изумился Хардинг, переглянувшись с присутствующими. Те недоуменно пожали плечами. Разумеется, нелепо – поляк, да еще и священник. – А позвольте поинтересоваться, какими судьбами вы оказались на этой войне? Вы не перепутали противоборствующие стороны?

– Неисповедимы пути Господа, сын мой, – ровным голосом отозвался Гомарек. – Ты же не хочешь, чтобы я пространно источался о своих убеждениях, в которых ты все равно ничего не понимаешь и не поймешь, будучи человеком без морали и принципов?

– Каждому свое, святой отец. – Хардинг невольно усмехнулся. Мораль и принципы – дело, безусловно, муторное, а ценности он признавал только семейные, всячески дорожа своей семьей в далекой Оклахоме и плюя с высокой телебашни на все остальные семьи. – И все же, если не секрет, – вы воюете за убеждения?

– Разумеется, – кивнул Гомарек. – Я не приемлю фашизм в любом его проявлении, даже если он прячется под личиной приверженности западным ценностям. Я не приемлю отступлений от христианской морали – а уничтожение мирных городов и мирных жителей – не совсем по-христиански, согласитесь. К чему эти разговоры, достопочтенный сэр? Нам никогда не понять друг друга, мы слеплены из разного теста. Вы же не планируете сегодня исповедоваться или замаливать грехи? Делайте, что считаете нужным. – Священник прекрасно понимал, что должно произойти через несколько минут, и готов был это принять с христианским смирением.

– Мог бы с вами поспорить, святой отец, – ухмыльнулся Хардинг. – И даже опрокинуть чарку-другую в приятном теологическом споре. Но мы действительно собрались не для этого.

Шестой ополченец угрюмо смотрел ему в глаза. Рослый плечистый парень лет двадцати пяти, с выразительным скуластым лицом и короткой стрижкой. Неплохой, видимо, боец, – мысленно отметил Хардинг.

– Хэллоу, молодой человек, – сказал он.

– Да пошел ты, – сказал ополченец и сунул Хардингу под нос сжатый кулак, из которого со щелчком выстрелил средний палец. Экспрессии оказалось мало – парень ударил ладонью левой руки по сгибу локтя правой, и этот жест вышел даже более доходчивым. Хардинг поджал губы – никакого воспитания у этих варваров.

– Александр Голубев, Санкт-Петербург, сержант ВДВ в запасе, – процедил ополченец.

– ВДВ… – наморщил лоб Хардинг, пытаясь вспомнить слово, которое он уже где-то слышал. – Что такое ВДВ?

– Воздушно-десантные войска, дубина ты некультурная. – Десантник оскалился. – Российская Федерация, слышал о такой?

– Российская Педерация… – ухмыльнулся Паскевич и отвернулся.

– Вот, пожалуйста, – обрадовался Масловский. – Вот вам и российская армия, господа. Явно контрактник, состоит на действительной службе и рядится под обычного так называемого ополченца.

– Теперь я спокоен, – ухмыльнулся Джерри.

Представитель «варварского» народа вполне понимал английскую речь. Он презрительно скривился, расправил плечи.

– Уволен из вооруженных сил четыре года назад. Работал тренером рукопашного боя в Выборге. Восемь месяцев бью на Донбассе фашистского гада и буду бить, пока рука не отсохнет… – Десантник оскалился, демонстрируя покрытые налетом зубы, когда «собеседник», от греха подальше, отошел назад. Насторожились охранники, подняли автоматы.

– А вы кто такие, мать вашу? – спросил десантник.

Хардинг сухо засмеялся. Этот тип еще что-то требует. Впрочем, почему бы не выполнить последнюю просьбу молодого человека. Даже забавно. За свою долгую жизнь Генри Хардинг ликвидировал не одну сотню людей. Кого там только не было. Африканцы, индусы, китайцы, европейцы. Был даже вождь одного из диких племен Папуа-Новая Гвинея и представитель австралоидной расы в Аделаиде, некстати вспомнивший о своих правах на огромный кусок живописного побережья в Хартвилле. Были даже русские среди этих достойных людей – несговорчивые коммерсанты, члены мафии. Но не было ни одного русского солдата – огромное упущение! Прожить жизнь и не убить ни одного русского солдата! Хороший шанс исполнить давнюю мечту!

– Рады представиться, господин десантник, – сказал Хардинг. – Наши друзья из СБУ, видимо, в представлении не нуждаются. Мое имя Генри Хардинг. А это мои коллеги – Джерри Янг и Томас Фуллертон. Мы работаем…

– Том и Джерри? – удивился Голубев.

Рассмеялись все шестеро – включая несовершеннолетнего и польского священника. Они смеялись злобно, язвительно, как-то даже демонстративно и вызывающе.

– Ну, хватит! – злобно оборвал Хардинг. Смех затих, только долговязый Рыткин продолжал посмеиваться, за что и получил прикладом в ухо от стоящего сзади охранника.

– К делу, господа, – сказал Масловский, меняя отстраненную мину на рабочую. – Пошутили, и хватит. Вас и правда обманули, никто не собирается даровать вам свободу, и вы такое обращение, безусловно, заслужили. Но прошу обратить внимание – у каждого из вас есть шанс. Объявляется игра под рабочим названием «Добеги до берега». Бежать, иначе говоря, от этих столов – и до обеда… – Масловский засмеялся. – Прошу прощения, до обрыва. Кто не добежит – считай, не повезло. Игроки идут за вами и стреляют вам в спины. Побеждает самый сильный, ловкий и выносливый. Иначе говоря, тот, кто доберется до обрыва, не получив пулю. Тот, кто это сделает, освобождается из плена и может проваливать на все четыре, хоть в свой любимый Донбасс. Если все добегут – освободим всех. Никто не добежит – ну, сами виноваты… Согласитесь, господа, предложение выгодное. А если погибнуть – то лучше так, чем от того, что вас ждет в дальнейшем.

Ополченцы смертельно побледнели, зароптали. Дернулся Голубев, чуть не бросился на Масловского со сжатыми кулаками. Охранник среагировал – выпустил очередь у парня над головой, и тот отпрянул. Презрительно улыбался бывший католический священник, руки тоже сжимались в кулаки – похоже, в эту минуту происходила трансформация священнослужителя в бойца спецназа. Зашмыгал носом мальчишка. Вариантов не было. Вырваться из кольца вооруженных людей было невозможно.

– Проходим на посадку, молодые люди? – язвительно предложил Паскевич, сделав указующий жест. – Правое плечо вперед, не создаем давки…

– Нас точно отпустят, если добежим до обрыва? – мрачно спросил Николаев.

– Слово офицера, – пообещал Масловский.

– Суки же вы… – процедил Голубев. – Трусы и суки… Нормально – стрелять по безоружным людям? Да что с вами происходит? На спор решили развлечься, оружие пристрелять на живых людях?

– Мы потерпим, Бог отвернется, – засмеялся Джерри. – Не надо было выступать против законной украинской власти.

– А давай один на один? – выкрикнул Голубев и принял боксерскую стойку. – С кем из вас? Любой выходи, хоть все разом! Кишка тонка? Ручки замарать боитесь?

– А ну отставить! – прикрикнул Масловский. – Бои без правил будем проводить в другой раз. А сегодня, повторяю, мы играем в игру «Добеги до берега»! Всем пройти к столу и ждать команды! – И сморщился, словно вошел в изгаженный сортир, когда ополченцы, за неимением другого оружия, стали осыпать его отборной бранью. Ох, велик, ох, могуч…

– Ироды, хоть покурить дайте, – проскрипел Николаев.

– Нет, господа, – отрезал Масловский. – Курение вредно для здоровья, а в вашей ситуации – шаг в могилу. Вам следует быть в спортивной форме. На исходную, господа! Рассыпаться цепью! По команде бежать к берегу. Мы выжидаем двадцать секунд, игроки идут за вами и открывают огонь. Игра позволяет прятаться где угодно и как угодно, но не забывайте, что игроки на хвосте, а ваша цель – обрыв!

Выбора у этих несчастных действительно не было. Они бежали, пригнувшись, перепрыгивали через канавы и окопы, озирались, как будто не верили, что все это всерьез. А американцы уже пыхтели от возбуждения. Просыпался охотничий азарт. Они застегивали поверх своей гражданской одежды пояса с подсумками, вставляли магазины в винтовки, клацали затворами. Зрители отошли подальше, приготовились к зрелищу. Один из охранников пошутил, что зря не захватили с собой попкорн. Автоматчики на вышках отложили оружие, с любопытством уставились вниз. Двадцать секунд! Ополченцы успели отбежать на пятьдесят метров – слишком пересеченная местность. Это просто детский сад! Американцы подождали, пока они отбегут подальше. А те бежали, перелетали через канавы. Охнул, оступившись, Николаев, сполз под бугор, а когда снова поднялся, прогремел выстрел. Пуля пробила позвоночник. Ополченец закричал от продирающей боли, упал, начал извиваться, как пришпиленная копьем змея. От него шарахнулся, как от прокаженного, юнец Ситник, нырнул в канаву. Остальные тоже затаились в укрытиях, никто не решался вылезти. Только жалобный стон раненого разносился над напичканным препятствиями полигоном. Радостно засмеялся Джерри Янг, произведший меткий выстрел.

– Не сидеть! – гаркнул Хардинг во всю силу легких. – Не сидеть! Мы идем за вами, будем стрелять в упор! Бежать! Бежать к обрыву!

Но тупых, похоже, не осталось. Подлетел десантник Голубев, сделал прыжок, но когда Фуллертон разрядил винтовку, он уже катился в ближайшую впадину. Пуля взъерошила кустарник, сбила мишень, оказавшуюся у нее на пути.

– Томас, ты совершенство! – загоготал Джерри. – Признайся, ты в эту штуку и метил?

Фуллертон что-то пробормотал, передернул затвор. Американцы, не сговариваясь, покинули рубеж, вскинули винтовки и зашагали вперед. Джерри призывно заулюлюкал, давая понять, что они не стоят на месте. Высунулась испуганная физиономия паренька, он что-то прокричал своим старшим товарищам. Люди отползали, скатывались в канавы, волоча за собой осыпи и комья глины. Не выдержал Рыткин, подлетел, помчался прочь, высоко подбрасывая ноги. Хардинг вскинул винтовку, затаил дыхание на пару секунд. Влететь в канаву Рыткин не успел – уже отталкивался пятками, выставил ладони для мягкого приземления, когда пуля пробила затылок. Он повалился плашмя, раскинув руки. Загудели зрители.

– Браво, шеф! – одобрительно выкрикнул Джерри. – В самое яблочко!

Они шли, ведя стрельбу навскидку. Но мишени не стояли на месте, люди учились выживать по мере охоты. Бывший спецназовец и католический священник мчался зигзагами, качался, словно маятник. Какими-то рывками перемещался десантник Голубев – подлетал, падал на бок, скатывался в канавы. Нырнул в траншею подросток, а выбрался из нее гораздо правее – пробежал по дну пару десятков метров и возник практически на правом фланге полигона. Он бежал, закрывая зачем-то затылок рукой, словно это могло уберечь от пули. Джерри смеялся, посылая в него пулю за пулей. Похоже, баловался – пули взбивали фонтанчики под ногами мальчишки, заставляя его выделывать какие-то сумасшедшие па. Скорость передвижения мишеней была небольшой, они не одолели и половины расстояния. Вперед вырвался Агишев. Немного не рассчитал – задержался на открытом пространстве дольше, чем стоило. По нему открыли огонь одновременно все трое. Было видно, как одна из пуль попала в спину – и грязно-зеленый спортивный костюм окрасился красным. Он рухнул на колени и, извернувшись, вывернул руку за спину, словно собрался потрогать рану. До раны он не достал, окоченел на несколько мгновений и повалился лицом в щуплый кустарник. Но трое продолжали бежать. Американцы перешли на рысь. Они меняли на ходу магазины, оживленно переговаривались. Джерри пошел на обгон. Теперь он не баловался, стрелял на поражение. Охнул Фуллертон – Николаев, рядом с которым он проходил, оказался скорее жив, чем мертв. Перебитый позвоночник не помешал выбросить руку и схватить Фуллертона за лодыжку! Американец вскрикнул от испуга. Он привык жить в мире, где мертвецы не совершают резких движений. Он попытался вырвать ногу, одновременно делая прыжок в сторону. Дьявол! Что случилось с хваленой выдержкой и самообладанием! Нельзя закрывать глаза на законы физики! Он покатился в канаву, возмущенно ропща, зарылся физиономией в гумус, перемешанный с глиной, а раненый продолжал держать его ногу. Хардинг передернул затвор, выстрелил Агишеву в сердце. Но даже мертвый ополченец сжимал свою добычу мертвой хваткой. Хардинг, посмеиваясь, помог коллеге принять вертикальную позу и разжать удавку мертвеца. Фуллертон был бледен, испачкан в земле.

– Бог мой, думал, ангела увижу, а это опять вы, шеф… – Он начал отряхиваться. – На кого я похож!

– Ты выглядишь потрясающе, Томас, – подмигнул и оскалился Джерри, оторвавшись от поиска мишеней. – Все в порядке, чуть позднее тебе ничто не помешает принять душ.

Охота продолжалась с переменным успехом. Недостатка в боеприпасах американцы пока не испытывали. Но уже накапливалась усталость. Джерри пошутил, что надо сохраниться как есть, с толком передохнуть, а потом продолжить с прерванного места. Беглецы почувствовали заминку в рядах охотников – практически одновременно вылетели из укрытий и бросились вперед. Наемники открыли беглый огонь, но данный эпизод «оружейной проверки» не стал предметом для гордости. Все мишени успели спрятаться. Голубев и молодой Ситник отрывисто перекликались – опытный десантник поучал мальчишку, как себя вести. Презрительно оскалился поляк Гомарек – его измазанное глиной лицо мелькнуло и скрылось, когда пуля едва не оторвала ухо. Представление начинало утомлять.

– Вперед, коллеги, – командовал Хардинг. – Пошли, пошли, нечего лениться.

Снова загремели выстрелы, расстояние между охотниками и добычей стало сокращаться. Джерри перепрыгивал через канавы, ведя на бегу огонь. Ополченцы сообразили, что пахнет жареным, ринулись прочь. Расстояние до берега оставалось приличным, но юному Ситнику взбрело в голову, что появился шанс. Он выпрыгнул из-за косогора и помчался опрометью, пригибаясь и виляя из стороны в стороны. Голубев что-то злобно прокричал ему из траншеи, но тот даже ухом не повел. Пелена стояла перед глазами, ему казалось, что спасительный обрыв рядом. Фуллертон на этот раз не дал промашку – снял пацана на излете, когда тот красиво, подогнув ноги, перелетал через яму. Пуля попала в бедро. Мальчишка закричал от вспарывающей боли, повалился животом на сухой огрызок кустарника, пропорол живот. Он не потерял сознания, инстинктивно пытался ползти дальше. Кровь хлестала из простреленной ноги. Фуллертон ускорил шаг, добежал до мальчишки – словно боялся, что кто-то из коллег сделает это первым. Юнец с ужасом смотрел, как убийца передергивает затвор – он так и не вник разумом, что все происходит не в страшном сне.

– Подождите, не стреляйте, зачем вы это делаете? – взвизгнул он.

Фуллертон вскинул винтовку. Он целился в голову, собирался подстрелить, как белку, – в глаз. Он в принципе мог бы и не стрелять – невелико мастерство попасть в мишень с пары метров. Но наемник искренне считал, что любое дело должно быть завершено. Парень начал отползать, прикрывая лицо рукой, – белый как мел. Хлопнул выстрел – и бездыханное тело с раскроенным черепом сползло в канаву.

Одновременно с выстрелом прогремел еще один – и самодовольно заулюлюкал Джерри. Новой жертвой стал бывший католический священник Гомарек. Вместе со смертью он унес в могилу тайну своей симпатии к ополчению Донбасса. Выстрел был действительно метким – пуля вошла между лопаток в момент отчаянного рывка, когда пленному до обрыва оставалось двадцать метров.

– Можно не добивать! – самоуверенно известил Джерри. – Все о’кей!

Гомарек не шевелился, бездыханное тело обагрила кровь. Теперь все усилия снайперов сконцентрировались на последней мишени. А десантник Голубев оказался крепким орешком. Российский десант есть российский десант. Он прыгал по косогорам, нырял в укрытие за мгновение до выстрела – чувствовал его какими-то тонкими нервами. Американцы забеспокоились – этот парень уклонялся от пуль, словно они летели не быстрее шмелей. Добежит, не добежит – в принципе, пустяк, но какой удар по профессиональному самолюбию! И этот поганец еще показывал им средний палец! Стрелки бежали за ним, стараясь сократить дистанцию, выпускали пулю за пулей. Но десантник был словно заколдован, пули его не брали. Это начинало раздражать. Вот он нырнул в канаву, и спустя мгновение из нее что-то вылетело – спортивная куртка, в которой он был! Ее прошили, порвали три меткие пули. Но это была лишь куртка, тело отправилось другой дорогой. Десантник летел куда-то вбок под возмущенные выкрики снайперов. Кувырок, подскок, качание маятника с одновременным набором скорости. И полетел вперед, как будто на воздушной подушке. Пули вспарывали землю под ногами, трясли кустарник, вырывали куски дерна. Болельщики подбадривали стрелков улюлюканьем и криками. Кто-то из зрителей болел за американцев, кто-то за десантника – чем не повод утереть нос чванливым и самоуверенным союзникам!

– Во чешет – как кот от пылесоса! – веселился один из охранников.

– Ловок, гад! – смеялся другой. – Быстрый, маневренный, и расход горючки у него небольшой!

Американцы запыхались, стали допускать ошибки. Злость и раздражение сказывались на эффективности стрельбы. Непростое дело – подстрелить русского солдата. А тот как будто и не устал – продолжал метаться, увертываясь от пуль, поступательно двигался дальше. У Джерри первого закончились боеприпасы, о чем он и известил с нескрываемой злобой. У остальных еще остались патроны, но пользы от них не было. Фуллертон дышал, как загнанная лошадь, обливался потом. Хардинг сохранял самообладание. Он сел на колено, упер локоть в бедро. Дыхание срывалось, но он держал себя в руках. Шустрая фигура российского военнослужащего мелькала по сетке прицела. Он должен был попасть! Но он промахнулся – пуля отделилась от ствола в тот момент, когда десантник кинулся в сторону. Хардинг невольно выругался. Спокойно, старина, спокойно, это всего лишь учебные стрельбы и небольшое ущемление профессиональной гордости…

Американцы проиграли! Десантник в несколько прыжков домчался до обрыва, распластался на краю.

– Полковник, я на обрыве! – закричал он, срывая голос. – Пусть прекращают стрельбу, вы обещали!

Над полигоном установилось хрупкое затишье. Американцы озадаченно переминались. Переглянулись с Хардингом, забросили винтовки за плечи, повинуясь молчаливому приказу. Ухмыляющиеся зрители и насупленные участники охоты подходили к обрыву. Пятеро ополченцев были мертвы, лежали в разных концах полигона. Шестой подполз к краю обрыва, заглянул в бездну, отполз обратно. Он обернулся, начал медленно подниматься. Он видел, что к нему подходят люди. Бледное лицо перекосила усмешка – за ней он скрывал непроходящий страх. Но парень неплохо владел собой. Беготня по грани не сломила его. Он спешил подняться до подхода людей, чтобы не видели его ползающим на коленях. Люди приблизились, с любопытством его разглядывали. Тот спокойно смотрел в глаза врагам. Паскевич, что-то мурлыча под нос, подошел к обрыву, глянул вниз, присвистнул. Остальные не стали это делать.

– Вы молодец, десантник Голубев, – похвалил Хардинг. – Вас неплохо подготовили. Армии многих стран мира почли бы за честь иметь таких солдат, как вы.

– Армии многих стран могут подтереться, – презрительно усмехнулся Голубев. – Такие солдаты служат лишь в одной армии. Они никогда не убивают пленных, женщин и детей… Короче, полковник. – Победитель состязания с вызовом уставился на Масловского. – Вы обещали отпустить того, кто добежит до обрыва. Я добежал. Можно идти? Никто не задержит, не будет стрелять в спину? Честное слово полковника СБУ в этой стране еще что-то значит?

Масловский мрачно смотрел на выжившего. Остальные с любопытством смотрели на Масловского.

– А может, тебе еще и проездной выписать до Донбасса? – вкрадчиво произнес Вадим Паскевич. Никто не заметил, как в его руке блеснул пистолет. Выстрел прозвучал не очень громко, словно собака гавкнула. Пуля, потерявшая значительную часть энергии, осталась в голове. Презрительная ухмылка сделалась какой-то пресной, подкосились ноги, десантник рухнул.

– Зачем, Вадим? – недовольно пробурчал Масловский.

– На всякий случай, Павел Константинович, – отозвался Паскевич, пряча пистолет. – Очень уж хотелось стереть улыбку с его самодовольной рожи. Заметьте, лично я ему ничего не обещал. Обещали ВЫ. Но вам же не хотелось его отпускать?

– Вы находчивы, Вадим, – заулыбался Джерри. – Избавили полковника от неловкой ситуации. А ведь этот парень действительно был настроен на то, что его отпустят, – засмеялся американец. – А тут такая неудача…

– Вот именно, – проворчал Масловский. – Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Итак, мы закончили, господа, вас устраивает предоставленное вам оружие?

– Думаю, да, – снисходительно кивнул Хардинг. – Возможно, еще потребуется небольшая пристрелка, но для этого подойдут неодушевленные… хм, мишени.

– Тогда возвращаемся в Шахово, господа. Приближается время обеда. Во второй половине дня обсудим поставленные задачи – теперь доподлинно известно, какие фигуры нуждаются в экстренном устранении. Вам нужно ознакомиться с картой, понять и вникнуть в то, что должно произойти в ближайшие дни. Вадим вам поможет, с этого дня вы будете работать с ним в тесном контакте…

– Только после сиесты… – Джерри Янг заразительно зевнул и без выражения покосился на истекающее кровью тело российского десантника.

– Как угодно, господа, – не стал возражать Масловский. Приходилось держать себя в руках и обуздывать рвущееся наружу раздражение.

Обратная дорога проходила в оживленном общении. Прошедшие стрельбы, невзирая на результат, показались Хардингу крайне неудовлетворительными. Он поэтапно разбирал их со своими соотечественниками, указывая на недочеты. Малоэффективный бег по пересеченной местности, чрезмерный расход боеприпасов, фактор растерянности на примере коллеги Фуллертона – когда тот проворонил нападение подстреленного объекта. Куда пропала наша хваленая слаженность, господа? Украина – не Монако, где группа выполняла задачу по устранению одного чересчур дотошного саудовского принца, но это ничего не значит, работа есть работа. Разумеется, все могло быть хуже. Живцы старались – еще бы не стараться, если на кону собственная жизнь. У трех последних имелся реальный шанс достичь обрыва, и только последнему это удалось.

– Значит, с этого дня никакой выпивки и никакого секса, – пошутил Джерри. – Качаемся в спортзале, стреляем по тарелочкам…

– Чушь, – фыркнул Фуллертон. – Выпивка и секс не должны мешать работе.

– Да, последняя мишень показала отличный результат, – неохотно признал Хардинг. – Но я не понимаю, полковник, почему он остановился на обрыве. Подался за обрыв – и вернулся назад. Поверил, что его отпустят? Но это говорит лишь об умственной недалекости. Любой нормальный человек на его месте прыгнул бы с обрыва в реку. Круто, высоко, но пусть небольшой, но шанс.

– Пустая затея, мистер Хардинг, – сухо улыбался Паскевич. – Внизу прибрежная полоса метров пять шириной. Она завалена камнями. Костей не соберешь. Все предусмотрено.

В третьем часу дня возбужденная компания вернулась в коттедж. Девушки расстарались – приготовили отменный обед. Стол ломился от яств. Помимо традиционных украинских блюд были поданы морепродукты – поджаренные на гриле устрицы, щупальца лобстера, осьминоги, запеченные в легком кляре. Аппетит нагуляли славный – еду сметали, словно прибыли с голодного острова. Послеобеденную сиесту решили отменить во имя работы, ограничившись небольшой бутылочкой виски на всю компанию – в качестве продукта, способствующего пищеварению. Американцы развалились в креслах, потягивали алкоголь из граненых бокалов. Украинским чекистам выпить не предложили, те и не претендовали.

– У вас серьезный вид, господин Масловский, – с вальяжной улыбкой заметил Хардинг. – Планируете сделать ряд важных заявлений?

– План мероприятий, господа, полностью согласован с вашим боссом Паулем Горманом, – объявил Масловский. – План одобрен, можно с ним связаться по закрытому каналу и удостовериться. Операция проходит под грифом «Top secret» как «Операция «Арбалет». В курсе несколько высших чинов из Главного управления разведки министерства обороны и Службы безопасности Украины. Будем откровенны, ваша задача – уничтожение неугодных и опасных для украинской власти лиц в так называемых народных республиках ЛНР и ДНР. Вам предстоит проникнуть на территорию, контролируемую террористами, – для начала в поселок Верховец. Это вот здесь. – Масловский развернул карту на центральном журнальном столике. Американцы покинули насиженные места и вразвалку подошли. – Тридцать километров от линии разграничения. Вадим Паскевич будет вас сопровождать, собирать информацию и заботиться о вашей безопасности. Надеюсь, вы поняли, что он человек серьезный. Добираться лучше по одному, стараясь избегать контактов с местным населением. В Верховце есть безопасная точка, где вас встретят. Улица Колхозная, дом 45. Это ваша временная база. Хозяин дома – Мозиляк Федор Николаевич – мой человек, проверенный и надежный, до выхода на пенсию работал в милиции, сын активного члена Украинской повстанческой армии, погибшего в 51-м году, когда нашему Федору Николаевичу был только год от роду. На несколько дней вам придется обустроиться в Верховце. Наш человек в руководящих кругах террористов… – Павел Константинович помялся. Не хотелось раскрывать своих людей даже союзникам, но таково было условие Гормана – от группы Хардинга никаких секретов, – майор Крикун Дмитрий Макарович, начальник складского хозяйства тамошней террористической группировки, вхож во все ее круги и способен добыть практически любую информацию. Этот парень внедрен нашей конторой с начала антитеррористической операции – человек лояльный, к тому же имеется ряд компрометирующих его документов криминального свойства, не позволяющих ему переметнуться на другую сторону.

– Это каких, например? – поднял голову Янг.

– Самых подходящих, – усмехнулся Масловский. – Например, убийство по пьяному делу женщины, совершенное год назад. Женщина была супругой командира батальона террористов. Поссорилась с мужем, прыгнула в постель к Крикуну. С ним тоже что-то не поделила, он задушил жертву ремнем, тело отвез на мотоцикле в лесополосу и какое-то время пребывал в уверенности, что никто не видел. Это видели, но Крикуна не сдали. Убийцу женщины террористы ищут до сих пор. Не будем отвлекаться, господа. С господином Крикуном будет контактировать Вадим Паскевич. Крикун доставит информацию по первой цели. Ваша задача – отследить и устранить. Несложно, учитывая ваш богатый послужной список. Нужно лишь не выдать себя, быть незаметными для окружающих, понимаете?

– Полковник, не учите нас выполнять свою работу, – поморщился Хардинг. – Подумайте лучше о своей, чтобы не получилось, как с группой Салливана. Каким образом в Верховец доставят оружие?

– Это сделает Паскевич, вам не о чем беспокоиться. У него машина, хорошее прикрытие и документы офицера так называемой Луганской Народной Республики. К сожалению, Вадим не сможет перевезти на машине и вас – на дорогах много постов. Вам придется идти лесами – благо в той местности их хватает. Маршрут обсудите с Паскевичем – он прекрасно знает район. После выполнения первой задачи – вторая с небольшим временным интервалом. Под Луганском всего три цели. Далее – переброска в Донецк и работа там. Задача по Донецку будет выдана отдельно.

– Полковник, вы слишком напряжены, – вкрадчиво заметил Хардинг. – Не стоит так нервничать, расслабьтесь, наша группа выполнит любую задачу. Уцелеет и ваша голова, и наши. – Хардинг мелкими глотками допил виски и сыто срыгнул.

– Я не сомневаюсь в вашем профессионализме, господа, – учтиво отозвался Масловский. – Сегодня можете отдыхать, завтра Паскевич начнет вводить вас в курс дела. Дата переброски будет уточняться, но скорее всего это произойдет послезавтра.

– Неужели… – как-то отстраненно пробормотал Джерри, наблюдая за фигуристой горничной, ловко собирающей в стопку тарелки. Она игриво косилась на Джерри, высунула кончик языка, призывно поводила бедрами. Не только Джерри был в эту минуту благодарным зрителем. Все, кто был в зале, повернулись к девушке и уставились на ее «рабочую поверхность». Приятно наблюдать за человеком, увлеченным своей работой…

Глава 4

Командир бригады «Крым», полковник запаса Порохов Григорий Андреевич, в эту ночь не спал. Собрался прикорнуть, примостился на кушетке, но звонок из штаба соединения вытряхнул из ложа. С этой минуты сон отрезало. Генерал Петровский – командующий корпусом, штаб которого дислоцировался в Луганске – был резок и лаконичен.

– Товарищ генерал? – обреченно вздохнул Порохов.

– Нет, прапорщик в рейтузах. Доброй ночи, Григорий Андреевич, надеюсь, не спишь? – в своей обычной манере осведомился генерал. – Слышал, у тебя в разгаре спокойная жизнь, острая нехватка адреналина и беготни? Вот тебе геморрой, товарищ полковник, держи. Служба внешней разведки России сбросила нам информацию от своих киевских агентов. В зону АТО направляется малочисленная – три-четыре особи – группа наемников из частной военной компании. Задача группы – ликвидация влиятельных и авторитетных лиц из командования ополчения, чиновников правительств и депутатов местных парламентов. Убирать будут тех, кто доставляет реальное беспокойство. Несколько заданий на Луганщине, несколько на Донетчине. Первым делом едут к нам. Информация достоверная, но скудная. Подробности, личности, а также цели неизвестны, но группа уже прибыла на Украину. А возможно, и в Донбасс. Нужно выявлять, Григорий Андреевич. Это профессиональные снайперы, имеют богатый боевой опыт. Начнут косить свои мишени – мало не покажется, обещаю. На Донетчине их брать поздно, нужно поймать под Луганском, пока не натворили дел. У тебя ведь имеются толковые специалисты? Батальон майора Шубина – он в твоем подчинении? И этот парень, как его… капитан Турченко. Это ведь он с малыми силами ликвидировал банду Галичука и группу наемников? Обязательно привлечь к поискам. Начинайте работу уже сегодня. Но не тупо, с умом, незачем оцеплять целые районы, чтобы не спугнуть. Проявлять предельную осторожность, привлечь местное население. Наши люди видят и слышат многое, это нельзя игнорировать. Вот такие пироги с котятами, Григорий Андреевич. Спокойной ночи желать не буду, работай.

Сна не осталось ни в одном глазу. Полковник затушил сигарету в граненой пепельнице, поднялся из-за стола, заваленного бумагами и разным хламом, – тяжеловатый для своих сорока восьми, приземистый, с прогрессирующей плешью и кругами под глазами, побрел к открытому окну. Генерал Петровский преувеличивал – спокойная жизнь только снилась, адреналина и беготни хватало, невзирая на отсутствие активных боевых действий. Бригада «Крым» дислоцировалась в Прокловском районе, основные ее силы три месяца назад отвели от линии соприкосновения и разместили вокруг Проклова – в Аметисте, Ждановке, окрестных деревнях и поселках. На линии фронта, где действовало так называемое перемирие, осталась лишь артиллерия и несколько мобильных подразделений, постоянно меняющих место дислокации. Работы хватало – возведение новых укрепрайонов (в долговечность перемирия никто не верил), борьба с диверсантами, мародерами, криминальными элементами, обеспечение безопасности гумконвоев, патрулирование извилистой прифронтовой полосы, где украинцы постоянно учиняли шумные провокации.

Григорий Андреевич стоял у раскрытого окна, вдыхал свежесть ночи, смешанную с ароматами помойки у соседнего здания. Коммунальные службы Проклова работали еле-еле, транспорт конфисковали на нужды обороны, мусор практически не вывозился. Штаб бригады расположился в административном здании бывшего спорткомплекса, с ним соседствовал стадион, облюбованный спецназом для тренировок. Единственный фонарь в округе освещал облезлые крыши домов, детскую площадку, «метко» пораженную в феврале снарядом украинской артиллерии. Рядом с обломками качелей зияла воронка глубиной около метра. После февраля обстрелов не было, линия фронта отпрыгнула на запад – войска «укропов» бежали, бросая орудия и неповоротливые САУ. В городе царило странное подобие мирной жизни: магазины и банки практически не работали, народ кормился гуманитарной помощью и с рынков, где наряду с товарно-денежными отношениями процветал натуральный обмен. Полковник недоумевал: чем привлек Прокловский район наемников-снайперов с богатым боевым опытом? Какие «великие мужи» от ЛНР раздражают киевскую власть до такой степени, что она не пожалела денег на выкуп этих «ворошиловских стрелков»? Одиозных фигур в органах власти на местах вроде нет, все нити так или иначе сходятся к руководству ополчения.

«Против тебя, Григорий Андреевич, замышляется интрига? Будут отстреливать твою влиятельную личность, одно упоминание которой доводит до бешенства украинских силовиков? Нет, чушь», – полковник передернул плечами. Таких, как он, хватает и на Донбассе, и в России. Обычный полковник. Имеются фигуры гораздо интереснее – рангом ниже, но с обилием заслуг. Например, начальник разведки бригады Варгин Николай Илларионович – сам из местных, опытный специалист, на счету множество блестящих операций, в том числе полный разгром механизированной бригады под Оршанском, благодаря действиям внедренного в командование бригады агента. Или взять комбата Шубина Вячеслава Георгиевича – вот уж кто досадил украинцам больше всех! В феврале его батальон спецназа прорвался в тыл силовикам, идущим освобождать своих окруженцев в Дебальцево. И за три дня так им вымотал нервы, что те забыли о своей задаче. Целенаправленные удары по штабам батальонов, засады на колонны боевой техники, подрыв мостов – а в завершение операции огнем минометной батареи полностью уничтожил две замаскированные танковые роты и пленил командира соединения, пытавшегося удрать на джипе. Несколько раз противник пытался выбить спецназ с захваченной стратегической точки Держи-Гора и каждый раз откатывался. Разгром врага был полный. Такое трудно простить. Шубин тоже местный. Варгин окончил Национальный университет обороны имени. Черняховского, Шубин – Академию сухопутных войска Министерства Обороны Украины. У обоих дипломы с отличием, оба до войны возглавляли подразделения украинских вооруженных сил…

Гадать не имело смысла. Он связался по телефону с начальником разведки Варгиным. Надежность канала связисты гарантировали, но всякий раз полковник испытывал объяснимые колебания, связываясь со своими людьми. Варгин не спал. Судя по фоновым звукам, он находился на улице. Свистел ветер, кричали люди.

– Приветствую, Николай Илларионович. Вы что там, змея запускаете? – проворчал Порохов.

– Наоборот, товарищ полковник, – с энтузиазмом отозвался капитан. – Сбить пытаемся. Мы тут как сосиски в кастрюле. Типа субботника у нас. Находимся в окрестностях деревни с симпатичным названием Амба. В этом районе наши полигоны и арсеналы…

– А подробнее? – нахмурился Порохов.

– В районе обнаружено нечто неопознанное, летающее. Вряд ли это инопланетяне, похоже на беспилотник противника, проводящий разведку местности. Штука небольшая, вроде дрона, но напичкана электроникой, в том числе приборами для ночной съемки. И ведь знает же, зараза, где летать… Мы, кажется, сбили этого вредителя, Григорий Андреевич, но он упал в сложной местности, тут повсюду балки и кустарник – вот, ищем…

– Бросай свою иголку в стоге сена, Николай Илларионович, дуй в штаб. Спать ты, судя по всему, все равно не собирался.

– Есть тема, товарищ полковник?

– Причем серьезная. Четверти часа хватит, чтобы добраться?

– Хватит, Григорий Андреевич, – усмехнулся Варгин. – Если разрешите использовать телепортацию.

Комбат Шубин был не так жизнерадостен, как начальник разведки, но голос звучал относительно осмысленно. Он не спал, хотя определенно находился в кровати – женщина у него под мышкой издала череду протестующих возгласов.

– Виноват, что выступаю разлучником, Вячеслав Григорьевич, – развеселился Порохов, – но вас настоятельно вызывают в штаб. Надеюсь, нет необходимости высылать за вами «черного ворона»?

Комбат Шубин был не только толковым боевым офицером, но и известным героем-любовником. Жена у него имелась, но где-то далеко (очень далеко). А любовницы менялись чуть не каждую неделю. При этом выбирал он только привлекательных. Где он добывал их в опаленном войной Донбассе, оставалось загадкой, но партнерши у комбата всегда были смазливые и разные. Они ему готовили еду, наводили порядок в скромном офицерском жилище. «Должен же кто-то в моем поместье чистить столовое серебро», – отшучивался он в ответ на укоры сослуживцев. Шубин и сам был что надо – высокий, статный, чернобровый, с притягательной смешинкой в глазах. Комбата любили не только женщины, мужчины тоже любили (впрочем, другой любовью). Он никогда не посылал людей на тупую бойню, всегда старался минимизировать потери, за каждого бойца переживал, как за себя.

– Ждите, Григорий Андреевич, скоро буду, – не стал артачиться комбат. – Судя по голосу, вас крупно озадачили. Как насчет народной мудрости: «Не надо принимать близко к сердцу то, что можно далеко послать?»

– Не работает, – проворчал Порохов. – В наших палестинах скоро объявятся нежелательные гости. Бегом сюда, думать будем. Варгин уже в пути. Да, – вспомнил полковник, – возьми с собой этого парня… как его… ну, который банду Галичука накрыл.

– Капитан Турченко, – подсказал Шубин.

– Вот именно, капитан Турченко. Не важно, где и с кем он находится, – чтобы резвой рысью ко мне в кабинет…

Капитан Турченко в эту лунную ночь находился в 16 километрах от Проклова – на окраине Аметиста. Здесь частный сектор чередовался оврагами и перелесками, тылы огородов щетинились огрызками плетней и бурьяном. Он снова действовал малочисленной группой – только верные люди, плюс майор Терехов – заместитель начштаба бригады, лицо, особо заинтересованное в поимке «крота». Нужный дом ничем не выделялся среди окружающих – относительно добротное строение с черепичной крышей, окруженное забором и надворными постройками. В окне поблескивал свет, жильцы еще не спали. Офицеры спецназа подбирались к дому с четырех сторон. Коммуникаторы с микрофонами позволяли осуществлять связь в режиме «конференции» – каждый член группы имел возможность поболтать с любым из своих коллег. Бойцы выходили на рубежи: Лебеденко выдрал штакетник и окопался за сараем на территории участка. Серега Терновский облюбовал беседку рядом с баней, где обустроился со всеми удобствами. Алексей Копылов заполз под куст жимолости и глухо жаловался из куста, что он тут не один – в дровянике неподалеку залегло зеленоглазо-пучеглазое существо и мяукает, надрывая его и без того надорванную нервную систему. Семен Гончар не спешил забраться на участок и правильно делал – набросив маскировочную накидку, он лежал за дорогой в канаве водостока и контролировал ситуацию на дальних и близких рубежах. Свет горел не только в доме 29 по улице Майской. У соседей в 31-м доме шел пир горой, играла кабацкая музыка, хрипло орали мужчины и женщины. Никита Турченко, засевший за теплицей, нетерпеливо посмотрел на часы. Половина первого, пора бы успокоиться. Зашуршал клематис, на корточках подполз майор Терехов с пистолетом в руке, пристроился рядом. Никита покосился на старшего по званию. Терехов волновался – по лицу молодого еще, подтянутого мужчины струился пот – он отчетливо поблескивал в лунном свете.

– Капитан, ты уверен, что здесь обитает «крот»? – прошептал Терехов. – Обычный дом, вроде ничего такого…

– А в каких домах обитают «кроты»? – усмехнулся Никита. – В белокаменных особняках, земляных норах? Не волнуйтесь, Евгений Романович, наши парни долго работали и все вычислили правильно. Сейчас мы его накроем, и можете забирать в кутузку. Ошибка исключена. Не высовывайтесь, Евгений Романович, а то спугнем раньше времени.

Из дома номер 31 раздался взрыв дружного смеха. «Хорошо гуляет население, – с завистью подумал Никита. – Как в мирное время». Распахнулась дверь, и на крыльцо вывалилась необъятных размеров мадам, затянутая в джинсовый костюм. Она смеялась и что-то говорила.

– Ого, – присвистнул в коммуникатор Лебеденко. – Вот это габариты. Не хотел бы я с такой рядом оказаться.

– Есть и плюсы, – отозвался из кустов Копылов. – Такие, как она, никогда не провалятся в канализационный люк.

За толстухой возник щупленький мужичок – раза в три легче своей спутницы. Он с хохотом вцепился ей в плечи, и оба съехали с крыльца, как со снежной горки. Пара была пьяна – может, не в стельку, но вполне достаточно для затяжного утреннего похмелья. За ними с треском захлопнулась дверь.

– Проводили гостей, – резюмировал из беседки всевидящий Терновский.

– Спровадили, – поправил Копылов.

Пара продефилировала по дорожке вдоль чахлых клумб, вывалилась за калитку. Какое-то время они смеялись, потом стали выяснять отношения – кому садиться за руль. Дама кричала, что сядет она, мужичонка – что он.

– Употребляем, значит, граждане? – задумчиво пробормотал Лебеденко. – Ну-ну…

В итоге мужчина, будучи истинным джентльменом, уступил даме. Рывками завелся мотор погруженной в темноту машины, она рванула из-под дерева, едва не протаранив забор на противоположной стороне улицы. В салоне надрывно орал мужчина. И правильно орал – в темноте положено включать фары! Дама гоготала, вспыхнули фары, озарив колдобистую проезжую часть. Судя по очертаниям, это был старенький «УАЗ». Возможно, мужичонка имел отношение к структурам ЛНР, иначе не стал бы в условиях комендантского часа вести себя столь вызывающе. «УАЗик», подпрыгивая, грохотал по дороге, каким-то чудом вписался в поворот, загремел дальше, унося с собой ржач и залихватский свист.

– Офигеть, – прокомментировал залегший в водостоке Семен Гончар. – Пьяный экипаж на автопилоте едет. Чуть по мне не проехались, уроды. Пора бы кое-кому за мозгами прогуляться…

Спецназовцы сдавленно усмехнулись. Настала тишина. В 31-м доме погас свет – уборку после гостей решили оставить на утро. В доме номер 29 было тихо. Свет поблескивал за шторами. Сидеть в скорченном виде было неудобно. Никита сменил позу – заполз на клумбу и лег на живот. Нехорошая мысль кольнула: а вдруг не срастется? И совсем унылая: в какой, интересно, позе поимеет нас сегодня жизнь? Над окраиной Аметиста царило безмолвие. В отдельных домах еще горел свет. Люди наслаждались наличием электричества – свет на этой окраине включили только вчера, восстановив разрушенную подстанцию. Нетерпеливо завозился Терехов. Видимо, сообразил, что с пистолетом в руке смотрится глупо, – сунул его в кобуру.

– Капитан, долго будем ждать? – пробормотал он недовольно. – Время идет, ничего не происходит. Я начинаю сомневаться в том, что вы правильно выполнили поставленную задачу.

– Потерпите, Евгений Романович, – отозвался Никита. – Повторяю, ошибка исключена.

На крыльце зажегся засиженный насекомыми плафон, скрипнула дверь. Спецназовцы насторожились, в эфире воцарилась тишина – никто не дышал. На крыльце возник плотный субъект в жилетке. Он носил длинные волосы, густую бороду, смотрящуюся диковато и устрашающе. Жизнелюбие не было его отличительной чертой. Он хмуро обозрел озаренный луной сад с огородом, сплюнул на ступени, что-то пробурчал. Щелкнула зажигалка, мужчина прикурил сигарету. Он даже не стал опираться на перила – высосал ее в несколько шумных затяжек, щелчком отправил в небо и затопал обратно в дом. Протяжно заскрипела дверь, сработал стальной засов.

– И что за мохнатый шмель? – сварливо бурчал майор Терехов. – Только не говорите, капитан, что это и есть ваш «крот». Это Робинзон какой-то, дикарь неотесанный.

– Согласен, Евгений Романович, это не самый жизнелюбивый и коммуникабельный представитель человечества. Онищенко Петр Емельянович, 54 года, работал начальником цеха на коксохимическом заводе. Был разжалован до прораба, потом и вовсе уволен за систематические хамство и выпивку. Сейчас работает сторожем в продуктовом магазине. Вернее, работал, пока магазин не накрыло снарядом 120-го калибра. Не поверите, Евгений Романович, этот социопат и ксенофоб даже женат, боится своей супруги и ходит перед ней на цыпочках.

– Вы же не хотите меня уверить, что это чучело и есть «крот»? – раздраженно запыхтел майор. – С какого перепуга? Он не может владеть секретной информацией.

– Он и не владеет, – согласился Никита. – Опасность представляет его супруга, которой, судя по всему, сейчас нет дома, но рано или поздно она должна появиться. Любовь Сергеевна Онищенко, «железная леди», врач-реаниматолог, занимает должность главврача в местном военном госпитале. Муж, кстати, не в курсе ее «второй профессии», он обычный добропорядочный человек, как бы странно это ни звучало.

Майор шумно дышал – видимо, переваривал информацию. Собрался что-то возразить, но в это время зашуршал эфир, прорезался приглушенный голос Семена, тоскующего в водосточной канаве:

– Командир, вижу одинокую женскую фигуру. Приближается к калитке. Тощая, страшная, призрак какой-то. Сейчас пройдет мимо… прошла…

Звякнула щеколда на калитке, и «одинокая женская фигура» возникла на фоне раскидистой ветвистой рябины. Такое ощущение, что она плыла по воздуху. Хорошо, хоть не в ночной сорочке. Действительно, столкнешься с такой «шваброй» в темном переулке – в штаны наделаешь. Женщина поднялась на крыльцо, постучала. Муж открыл почти мгновенно, что-то подобострастно забурчал. Женщина сухо, с резкими нотками, ответила, вошла внутрь, заставив его попятиться. В прихожей вспыхнул свет.

– Вот и Любовь нечаянно нагрянула, – усмехнулся капитан.

– В смысле? – не понял майор.

– Любовь Сергеевна Онищенко, – повторил Никита. – Гроза нашего госпиталя, не хламидия какая-нибудь…

– Не баба, а кактус какой-то, – проворчал Терехов – И не боится она одна разгуливать в ночи? Какая-никакая, а женщина. До госпиталя тут далековато.

– Думаю, ей по должности положено оружие, и она умеет им владеть, – прошептал Никита и пальцем постучал по миниатюрному микрофону. – Эй, бойцы, не спите? Все готовы? Пошли… Готовы брать «крота», Евгений Романович? – повернулся к майору Никита. – Или за теплицей будете отсиживаться?

Гончар перебежал от калитки на угол, чтобы контролировать две стороны с окнами. Остальные выбирались из укрытий и, пригнувшись, устремлялись к дому. Призрачные тени скользили по ночному воздуху. Копылов робко постучал в дверь. За дверью воцарилась тишина. Потом спросил мужчина бархатистым голосом:

– Шо надо?

– Миллион извинений, сударь… – взволнованно, глотая слова, словно запыхался, забубнил Копылов. – Это из госпиталя, меня прислали за Любовью Сергеевной… Только что привезли раненого полковника Порохова, у него тяжелое ранение, наступил на мину… Срочно требуется присутствие главврача, я на машине… У полковника очень непростое ранение, он без сознания…

«Да простит нас полковник Порохов», – подумал Никита.

За дверью приглушенно ругнулись, скрипнул засов. Дверь приоткрылась, образовалось мужское лицо, заросшее кудлатой растительностью. Вблизи этот экземпляр оказался еще страшнее и неопрятнее. Он действительно напоминал дикаря, подобранного с необитаемого острова. «Какое удовольствие жить с таким? – недоуменно подумал Никита. – Такого вместо собаки можно на привязи держать. Вера не позволяет привести себя в божий вид?» Мужчина почувствовал угрозу, обнаружив за порогом вооруженных людей. Он насупился, выставил заросшую волосами губу.

– Что за черт? – проворчал он. – Вы не из госпиталя… Вы кто такие?

– Мы не знакомы? – широко улыбаясь, удивился Копылов. – Разве это не вы преподавали в Стэнфорде?

Терновский ударил ногой по двери, мужчина, вскрикнув от боли, отпрянул в дом. Спецназовцы по одному влетели в скромное жилище главврача. Женщина не успела даже скинуть с себя плащ, только бросила сумочку на стиральную машину. В нехватке сообразительности ей было трудно отказать – бешено сверкнули глаза, она метнулась к своей сумочке. Действительно, болезненно худая, некрасивая, с жирными волосами неопределенного цвета. Лебеденко ударил ее по руке, и сумочка с металлическим лязгом обрушилась на пол. Лебеденко заломил ей руку, женщина вскричала от страха и боли.

– А ну, оставьте Любашу! – взревел бородач. – Какого хрена вы ее схватили?! Вы кто такие, мать вашу?! – Он храбро бросился на Лебеденко. Тому хватило лишь вскинуть свободную руку – Онищенко напоролся нижней челюстью на образовавшийся блок. Клацнули зубы, он чуть не откусил себя язык! Лебеденко оттолкнул его коленом, и тот ювелирно точно загремел в старенькое кресло, которое не выдержало натиска и развалилось. Мужчина беспомощно возился в обломках.

– Спокойствие, Петр Емельянович! – громогласно объявил Никита. – Еще одна попытка противодействовать опергруппе, и вы проснетесь на нарах! Ваша жена обвиняется в серьезном преступлении, не заставляйте инкриминировать вам соучастие! А вы, Любовь Сергеевна, тоже успокойтесь. Все кончено, вы проиграли.

– Вы что себе позволяете? – прошипела женщина, которую Лебеденко крепко держал за локоть. – Отпустите меня немедленно, я буду жаловаться! Вы хоть представляете, на кого поднимаете руку?

Она отчаянно вырывалась, но только делала себе больно. Движения замедлялись, в глазах появлялась обреченность. Она застыла, тяжело дыша, затравленно водила глазами по сторонам. Напоролась взглядом на возбужденного майора Терехова, который вбежал в дом вместе со всеми. В глазах женщины мелькнуло недоумение.

– Евгений Романович? А почему вы… – Она словно подавилась, закашлялась.

– Вы знакомы, товарищ майор? – удивился Никита.

– Ну конечно, – раздраженно бросил Терехов. – Я же бываю в нашем госпитале. Но никогда бы не подумал, что Любовь Сергеевна… Послушайте, капитан, все это кажется мне каким-то шатким и лишенным доказательной базы. Почему именно эта женщина? Она добропорядочный работник и толковый руководитель. Только благодаря ее напряженной работе наш госпиталь… Повторяю в третий раз – вы убеждены, что эта особа является вражеским агентом, что это она сливает противнику информацию о наших вооруженных силах и ситуацию в районе?

– Нет, Евгений Романович, – качнул головой Никита. – Эта женщина не «крот». Она его пособница.

– Вы совсем меня запутали. А кто же тогда «крот»? – Майор насупился, глаза смотрели настойчиво, не мигая, хотя было видно, как от волнения подергивается челюсть.

– Вы, Евгений Романович.

Наступила крайне интересная тишина. Даже бородач перестал возиться в развалинах кресла. Женщина шумно выдохнула, повисла на Лебеденко безвольной вешалкой. Майор презрительно усмехнулся, но щеки побелели от страха. Он попятился, но уткнулся в Семена Гончара, который не стал задерживаться на улице. Семен злорадно скалился. Терехов не успел и глазом моргнуть, как чужая рука извлекла пистолет из его кобуры.

– Вы сошли с ума… – пробормотал он, делаясь белым, как лист бумаги. Качнулся, оперся рукой о стену. Пот градом побежал по лбу. – Капитан, надеюсь, это шутка? В этом и заключается ваша так называемая продуктивная работа?

А вот теперь не осталось никаких сомнений. Все результаты кропотливой работы по выявлению вражеского информатора указывали на фигуру заместителя начальника штаба. Но решающей улики не было. Человек, которому было поручено выявить «крота», сам «кротом» и оказался. Он развивал бешеную активность, уводя следы подальше от собственной персоны. Он не мог отказаться от участия в операции на окраине Аметиста, видимо, до последнего рассчитывал, что пронесет, возьмут только женщину. В противном случае давно бы кинулся в бега, но и этот вариант просчитывался. Имелось второе оцепление из бойцов спецназа, расположенное в удалении. Возможно, Терехов чувствовал, что вокруг него сжимается кольцо, но до последнего отказывался в это верить. Ну, что ж, можно считать, что очная ставка состоялась…

Спецназовцы улыбались – приятно осознавать, что сделали все правильно. Майор продолжал что-то бормотать. Слова выдавливались из горла, как экскременты из заднего места. Ругань делалась тише, приходило понимание, что он зря расходует энергию. Он понурил голову, закрыл глаза, переводя дыхание… и вдруг рванулся, как крупная рыба, не желающая висеть на крючке! Вот этого не ожидали. В плотном кольце спецназа задержанные, как правило, не бузят. Сема Гончар получил локтем под дых, выдохнул «Ух, ё…» и согнулся пополам. Оттолкнуть его было делом техники. Кому-то здесь точно нужно прогуляться за мозгами! Никита рванулся – он стоял ближе всех к Терехову – но промахнулся, едва не переломал пальцы на руках, ударив по стене. Предатель уже уносился прочь, гремел по крыльцу. Поймают ли его бойцы из оцепления – это бабушка надвое сказала!

– Взять!!! – взревел Никита. – Лебеденко, остаться с бабой! – И кинулся за беглецом. И устремились все друг за другом – кошка за жучкой, жучка за внучкой… Топали по крыльцу, прыгали в сад. Майор, не мудрствуя лукаво, помчался по проторенной дорожке – к теплице. Протаранил пустую бочку, едва не снес неухоженную альпийскую горку. Он имел прекрасные шансы уйти, поскольку бежал без оглядки, понимая, что за свои художества заработал высшую меру в квадрате! Никита споткнулся о брошенный горшок. Остальные и вовсе попадали друг на друга в районе крыльца. Они возились, чертыхались, обвиняя друг друга в паразитизме и вредительстве.

– Терехов, стоять, не отягощайте свою вину! – прокричал Никита. – Стоять, стрелять буду!

Но этот упырь лишь прибавил ходу. Что ему терять? Он мчался антилопьими прыжками, перепрыгивая через клумбы и поливочные шланги. А Никита снова обо что-то запнулся, едва не вывернул вторую кисть. Окрашенная скамеечка с короткими ножками – такие обычно используют при сборе смородины – оказалась хорошим подспорьем. Он даже не размышлял. Схватил ее за ножку, оперся на левую ногу, правую согнул в колене – и метнул в беглеца мощным броском. Он руку чуть не вывернул из плечевой сумки! Терехов подлетал к теплице, намереваясь прыгнуть на боковую дорожку. Удар скамейкой пришелся точно по хребтине. Он по инерции полетел дальше, беспомощно взмахнув руками. Перелетел дорожку и на полном ходу головой вонзился в полиэтилен, укрывающий теплицу. Пленка была не новая, порвалась, как промокашка. Майор закричал, запутавшись в рослых помидорах, порванная пленка натянулась, поволокла за собой стойки – и большая часть конструкции обрушилась, похоронив под собой беглеца. Никита доковылял до теплицы, включил фонарь. Из мешанины досок, алюминиевых конструкций, ошметков пленки и покалеченных помидоров торчала нога. Она подергивалась, стучала носком по земле, словно сигнализировала: «Сдаюсь, хватит!» Никита схватил ее за лодыжку, потащил на «волю». Майор упирался, сыпал проклятьями, трещали разломанные конструкции. Ох, тяжелая это работа… Он выволок рычащего майора наружу, оседлал, принялся украшать окровавленное лицо. Тот выгнулся радугой. Какой норовистый мустанг! От майора истекали флюиды не просто страха, а какого-то пещерного ужаса. Куда подевался опрятный вдумчивый офицер, располагающий своим видом и манерами? Взметнулись ноги, обхватили Никиту за горло. Слава богу, что сил у майора уже не оставалось. Турченко чуть не вырвало. Не суйте свое дело в чужой нос, называется! Он бил локтем по грудной клетке, бил мощно, без жалости, чувствуя, как после каждого удара в майоре что-то скрипит и булькает. Не перестарался ли? Он прервал избиение – рука майора все равно ослабла и не причиняла больше неудобств. Вроде жив, издавал звуки, вибрировал. Он поднялся, пнул безвольное тело по бедру – теперь уж исключительно из хулиганских побуждений. Все, готовченко, как говорится…

– Ну, День ВДВ какой-то, – восхищенно заметил подошедший Копылов. – А это что за кусок грязи? – уставился на поверженного предателя.

Майор как-то странно дышал. Его лицо украшали ссадины и порезы – теплица сильно пострадала от его действий. Жалко теплицу. Никита присел на корточки, ткнул пальцем в дрожащее тело.

– Искусственное дыхание ему сделай, – добродушно посоветовал Терновский. – Рот в рот.

– После безуспешных реанимационных процедур… – тоном диктора Левитана завел Семен. Он заметно прихрамывал. – Хреново, мужики, снова ахиллово сухожилие воспалилось… Копылов, это ты виноват, столкнул меня, увалень, с крыльца!

– А чего ты лезешь поперек батьки? – ощетинился Копылов.

И снова едва не случилось возрождение Левиафана! Покалеченный майор ни в какую не желал мириться с судьбой. Он зарычал, как собака, сделал попытку подняться. Никита отвесил ему затрещину. Майора повело на сторону, он оперся на четыре конечности, начал бормотать что-то бессвязное.

– Не помогает, – вздохнул Турченко.

– Увеличь дозу, – посоветовал Копылов.

– Ладно, пусть встает, – махнул рукой Никита. – Пусть сам поднимется, чем нам его поднимать. Пакуйте эту дрянь, ребята, повезем ее туда, где ей самое подходящее место. Эй, Лебеденко, бабу не проворонил? – крикнул он.

– Никак нет, товарищ капитан! – по-уставному отозвался Лебеденко из дома. – Баба пока еще здесь, раскаялась и просит дать ей искупить вину! Вот только мужик ейный опять чем-то недоволен. Он хочет посидеть до утра в камере! Я справлюсь с ним, командир!

– Отвали от меня! – В доме снова что-то упало, задребезжало на режущей металлической ноте. Похоже, обуянный горем муж перешел к метанию банных тазиков.

Телефон сработал в тот момент, когда уставшие спецназовцы волокли свою добычу к крыльцу. Лебеденко спускал со ступеней поникшую женщину, бурча под нос, что быть нянькой при бабе, когда товарищи рискуют жизнью, ему еще не приходилось. Звук был отключен, но капитан почувствовал вибрацию.

– Приветствую, заместитель, – раздался глуховатый голос майора Шубина. – И где нас носит? В казарме, если верить посыльному, тебя нет. Вы чем там занимаетесь?

– По Камасутре работали, – проворчал Никита, начиная испытывать резонное беспокойство.

– Ну, и как? – развеселился Шубин.

– Никак. Книга лучше.

– Подозреваю, это был гомосексуальный опыт, – засмеялся комбат, как никто другой сведущий в любовных делах. – Как наш «крот»?

– Упакован, готов к отправке, – не без гордости отчитался Турченко. – «Кротиха» – тоже. Вид у нашего героя, правда, не вполне презентабельный. Сбежать пытался.

– Но на органы пойдет? – пошутил комбат.

– На органы пойдет.

– Вот и славно. Молодец, капитан, объявляю благодарность – и твоим соколам тоже. Возвращайтесь на базу, через полчаса нас ждет полковник Порохов. У нашего любимца, похоже, есть тема, которой он хочет с нами поделиться. Извини, капитан, – сменил тон Шубин, – не хотел, не мной придумано. Вызывают меня, тебя и начальника разведки Варгина. И именно сейчас, а не утром, не в выходные…

– То есть вместо того, чтобы ехать спать с чувством выполненного долга, надо куда-то хлебать киселя и обзаводиться свежим геморроем? – расстроился Никита.

– Ты схватываешь на лету, – похвалил Шубин. – Утешься тем, что высокое начальство вызывает не только тебя. Выполняйте приказание, товарищ капитан. – Комбат отключил связь.

Глава 5

Утро в поселке Верховец выдалось зябким, туманным. Воздух насыщала мелкая изморось. Из сизой хмари выплывали кособокие замшелые избы, дощатые заборы. На проезжей части кое-где сохранился асфальт – вспученный, покрытый трещинами. Было пять утра, ночь сопротивлялась утру, небо покрывала сплошная мрачная серость. Ночь, в отличие от предыдущих, выдалась холодной, с полуночи моросил мелкий дождь, который только недавно закончился. Поселок еще не проснулся, лишь у 45-го дома на улице Колхозной наблюдалась какая-то активность. Фактически дом находился в центре поселка, но улица Колхозная упиралась в неухоженное озеро, заросшее болотной травой, и последний дом на этой улице стоял особняком. Пробраться к нему можно было узкими переулками, отходящими от центральной улицы. От соседей двор закрывали рослые постройки, с другой стороны был овраг, с третьей – свалка. Во дворе хозяйничал громадный волкодав, безукоризненно выполняющий команды хозяина. Пожилой мужчина в кожаной жилетке – коренастый, с квадратной безволосой головой и цепкими глазами – возился во дворе, перекатывая пустые бочки от одного сарая к другому. Столь ранний час для хозяйственных работ его не смущал. Видно, верил в пословицу про бога и того, кто рано встает.

Послышалось приглушенное гудение. Мужчина насторожился, прошел к калитке, вырезанной в воротах. Цыкнул на пса, и тот, поджав хвост, покорно полез в свою будку. Мужчина высунулся из калитки, убедился, что это та самая машина, кинулся открывать ворота. Во двор въехала пятидверная «Нива», заляпанная грязью. Впрочем, номер был вполне читаем. Четыре цифры, четыре буквы, а слева наклейка с символикой ЛНР, прикрывающая флаг Украины. Номер был из «важных», останавливать без причины эту машину не могли (хотя смотря на кого нарвешься). Пожилой мужчина торопливо запер ворота, вздохнул с облегчением. Двор в его владениях был выстроен грамотно. Рассмотреть, что в нем творится, можно было только с вертолета. Глухо заворчала собака, но предпочла не вылезать из будки. «Джейсон, свои», – проворчал хозяин.

Из «Нивы» выбрался невысокий жилистый субъект в штормовке и камуфляже (с той же самой символикой). Мужчины обменялись рукопожатием.

– Приветствую, Федор Николаевич, – произнес Паскевич. – Все в порядке?

– Твоими молитвами, Вадим, – проворчал хозяин. – Ты один?

– Остальные пешком должны добраться. Думаю, где-то на подходе. Я их высадил под Кузьминкой, они лесом пошли, а я окольными дорогами с перекурами добирался. Калитку оставь незапертой, псу пасть заткни, чтобы не гавкал. И загони машину в гараж, чтобы не маячила тут на юру. В ней оружие.

– Что за публика, Вадим? – Мозиляк Федор Николаевич – верный сын своего отца, до последнего вздоха воевавшего под знаменами УПА, – смотрел на сообщника исподлобья, с вопросом.

– Американцы, мать их, – фыркнул Паскевич. – Заносчивые неприятные субъекты. Лично бы пристрелил, но нужны они нашей власти. Хорошие спецы, сносно понимают по-русски. Так что придется, Федор Николаевич, ломать себя через колено, выполнять все их прихоти и поменьше возникать. Уж постарайся, не подведи. Это на несколько дней, потом они уедут.

– Ладно, потерпим, – буркнул Мозиляк.

– Комнаты им приготовил?

– А чего их готовить, готовые они. Только извини, Вадим, тут тебе не «Хилтон» и не «Шератон», вода внизу, удобства во дворе. Не буду я им канализацию рыть.

– Дурень ты, батенька, – криво усмехнулся Паскевич. – Себе бы прорыл, а то всю жизнь таскаешься с тазиками и ведрами… Ладно. Есть еще кто-нибудь в доме?

– Дочурка моя, Василинка, – насупился Мозиляк. – Вон там ее хоромы, – кивнул он на окна, обрамленные наличниками.

Вадим подавил усмешку. «Дочурке» было под сорок, и шансов стать королевой красоты (даже в пределах отдельно взятого переулка) у нее не было никаких. Супруга Федора Николаевича тоже не была красавицей, скончалась лет восемь назад. Василине удалось выскочить замуж, но через полгода со слезами она прибежала обратно в отчий дом, а ее муж через три дня по какому-то странному стечению обстоятельств вышел ночью из дома и утонул в мелкой Верховке. В доме все было разбросано, словно после драки, а к шее утопленника привязана ржавая наковальня, которую этот ханурик вряд ли мог протащить самостоятельно дальше пары метров. Обнаружили его случайно – пацаны ныряли. «Самоубийство», – уверенно заявил местный участковый, тщательно изучив обстоятельства дела и затолкав глубже в карман перетянутую резинкой пачку денег.

– Василинка – могила, не волнуйся, – уверил Мозиляк. Словно в подтверждение сказанному, в приоткрытое окно высунулась ушастая непропорциональная голова с блеклыми волосами и заморгала маленькими глазками. «Могила – это точно», – мрачно подумал Паскевич.

Гости из дальнего зарубежья стали прибывать минут через сорок. Скрипнула калитка, и первым возник «глазастый» Фуллертон в брезентовом плаще и кирзовых сапогах. Увидев Паскевича, он испустил облегченный вздох, бросил на землю сумку.

– О май гад, – пробормотал он отрешенно. – Ну и дыра. Как в позавчера попал. Что за страна такая, как тут люди живут?

– Вы еще в России не были, Томас, – улыбнулся Паскевич. – Там бы вам не понравилось еще больше.

– Плевать на Россию, – фыркнул американец. – Я буду требовать надбавки за свою работу.

«Северный коэффициент», – подумал Паскевич, но промолчал.

– Проходите в хату, Томас, сейчас будет завтрак и отдых. Нормально добрались?

– Нормально, – проворчал Фуллертон. – В этой дыре аборигены еще спят.

– О, май гад, куда я попал! – спел ту же мантру Джерри, вторгаясь на подворье. Он был одет в старую куртку с меховой опушкой, старый пиджак, хиленькие брюки, в которых, должно быть, скончалось не одно поколение местных жителей. – Это не Монтана! Почему такая холодная ночь? – риторически вопрошал Джерри. – Вчера была теплая ночь, позавчера тоже, почему сегодня так холодно? Я хочу, чтобы моя куртка называлась не Аляска, а Ямайка!

– Вам не приходилось работать в северных широтах, Джерри? – сдержанно спросил Паскевич. Джерри фыркнул, с опаской покосился на угрюмо помалкивающую собачью будку.

– Приходилось, – ответил Фуллертон. – В Исландии и Норвегии. Не помню, чтобы Джерри выходил там из теплой машины. Прямо из салона и работал.

Снова состоялось приветственное рукопожатие. Между Джерри и Мозиляком сразу установилась взаимная неприязнь. Они пожали друг другу руки, но держали при этом такую дистанцию, словно боялись заразиться. Джерри протянул лишь пальцы, а Федор Николаевич скорчил каменную мину и с усилием заставил себя кивнуть.

Последним в калитку протиснулся Хардинг, похожий на рыбака, вернувшегося с неудачного лова. Непромокаемая накидка, панамка, за спиной рюкзак, из которого торчала складная бамбуковая удочка. Он мрачно смотрел по сторонам, выдержки хватало, чтобы не разразиться ругательствами.

– Не ожидали, шеф? – развеселился Янг. – Это вам не Мальта. И даже не Киев. Как там говорят? Здесь Рашей пахнет…

– Напьемся? – в полушутку предложил Фуллертон.

– Это ничего не решит, – возразил Хардинг.

– Не решит, – согласился Янг. – Но напиться нужно.

– Проходите в дом, господа, – предложил Паскевич. – Господин Мозиляк – радушный хозяин, сейчас вам будут предложены завтрак и отдельные комнаты.

Качество обслуживания в этом гиблом месте было отвратительным! В доме пахло как-то странно, и запах плесени в этом «ассорти» был не самым отталкивающим. Обстановка позапрошлого века, вздорные салфетки, скрипящие половицы, тусклые фотографии на стенах. Старинный телевизор зачем-то прикрывала ажурная ветошь. Сновала страшненькая особа с мужским именем, подогревала что-то на «музейной» плите, пугливо косилась на иностранцев. Ели за дубовым столом, у которого все ножки были разной высоты. Посуда была деревянная и алюминиевая. Картошка не жевалась, липла к зубам. Мясо было жестким, как подошва армейского ботинка. С кулинарией местные обитатели ладили плохо. Американцы фыркали под набыченным взглядом Мозиляка, ковырялись в тарелках. Фуллертон брезгливо сдирал с помидора кожуру, бормоча, что его организм на такое экстремальное питание не рассчитан. Кофе и колу, разумеется, не подали. Был странный чай, разящий луговыми травами, и теплое пиво в стеклянных бутылках под названием «Жигулевское», которое никто из присутствующих не смог выговорить. Не выпили даже по стакану – сработал рвотный рефлекс.

– Мы на дне, господа, – бормотал, вытирая губы, Янг. – Это вам не «Лост Эбби», не «Фрэмингхаммер». Это гораздо хуже. Надеюсь, мы долго не задержимся в этих убийственных широтах.

По завершении завтрака Василина, упакованная в плотную юбку и мужскую рубашку, стала прибирать посуду со стола. Рука Янга машинально отправилась в путь, чтобы хлопнуть ее по попе, но застыла на полдороге. Страшилище-то какое, себя не уважать… Он покосился на застывшего в углу Мозиляка. Тот все видел, его глаза сузились в амбразуры, он царапал Джерри недобрым взглядом. Американец смущенно кашлянул, буркнул «сорри».

В комнатах на втором этаже стояли жесткие топчаны, какие-то развалившиеся шкафы. Окна были задернуты шторами, вид из них открывался отнюдь не на пруд с лебедями, а на свалку бытовых отходов позади пустыря.

– Вы же потерпите, господа? – скрывая ухмылку, спрашивал Паскевич. – Нормальные спартанские условия. Уверяю вас, наши солдаты на передовой живут в гораздо худших условиях.

Грубить Паскевичу остерегались. Этот парень был себе на уме, обладал мрачноватой иронией, и только ему в обозримом будущем предстояло стать их связующей нитью с цивилизованным миром.

Странности продолжались. Неприятным открытием стал душ в сенях, отгороженный протухшей пленкой. Душ – это было громко сказано. На козлах стояла бочка с водой, к ней был привязан ковшик, а в углу под скатом чернело отверстие, куда стекала вода.

– Мой бог, что это? – тоскливо пробормотал Фуллертон. – Это же неудобно, негигиенично! Где гель для мытья?

– Вот, – кивнул Паскевич на огрызок детского мыла в заросшей «культурными слоями» мыльнице.

– Вадим, вы издеваетесь над нами? – вспыхнул Янг.

– Ни в коем случае, господа, – возразил Паскевич. Он как-то странно сглатывал. – Прошу обратить ваше внимание на то, что и мне придется жить в этих же условиях. Уверяю, в этом нет ничего страшного.

Но добил всех туалет (типа сортир), спрятанный в глубине двора. Американцы стояли перед открытой дверью этого чуда архитектурной мысли, дружно чесали затылки и не решались войти.

– Нужна инструкция по применению, – сумничал Хардинг, затыкая нос. – Этот пол может провалиться, здесь можно задохнуться без противогаза, и в эту дырку невозможно попасть без тренировки… Мой бог, здесь нет туалетной бумаги, негде помыть руки… Это так же отличается от цивилизованной туалетной комнаты, как… как… – Джерри задумался, подыскивая сравнение.

– Как русская рулетка отличается от обычной, – подсказал подошедший Паскевич. – Господа, вы слишком привередливы. Вы никогда не видели отхожих мест какого-нибудь дикого африканского племени? То зрелище посильнее. А к текущим условиям вы привыкнете уже на второй день. Кстати, существует еще одно неудобство – вам категорически запрещается покидать территорию и раздвигать шторы на втором этаже. Это касается вашей же безопасности. Все необходимое будет доставляться. Составьте список, и я привезу из города. Сегодня вечером состоится встреча с нашим агентом, работающим в тылу противника. Он доставит информацию, которую мы будем использовать в работе. До вечера отдыхайте, господа. А я, если не возражаете, вас покину.

Это был тягучий скучный день. Американцы болтались без дела по двору. Джерри нашел в груде мусора полуспущенный мяч, немного попинали. Но гости любили американский футбол, в традиционном они не разбирались и не могли понять, что в нем особенного. Телевизор не работал, читать было нечего. Спать на жестких топчанах было испытанием. На обед Василина под строгим присмотром Мозиляка готовила суп. Хардинг наблюдал какое-то время, потом не вынесла душа: отодвинул женщину, отобрал у нее фартук и сам встал к плите. Барбекю на лужайке не получилось, но курятину (бледное подобие индейки) он приготовил. Обстановка была спокойной, в ворота никто не лез, поселок за высокой оградой жил своей провинциальной жизнью. Кукарекали петухи, тявкали собаки. После обеда Паскевич привез на «Ниве» немного нормальной еды и упаковку сносного «Варштайнера». Развлекались, как могли. До темноты играли в карты на пиво – проигравший не пил. Остальные после каждого раунда выпивали по пинте охлажденного напитка. К наступлению сумерек Хардинг и Джерри неплохо себя чувствовали, развалились за столом, похохатывали, а трезвый, как стекло, Фуллертон только и делал, что тасовал колоду и обвинял коллег в мошенничестве.

Упаковка оказалась недолговечной. Хмель выветрился, снова стало скучно. Янг вновь подумывал, не сделать ли местной страшилке неприличное предложение. Душа противилась, но натура была упрямой, как египетский мул. Наличие Мозиляка казалось вполне одолимой преградой. Разве старик не хочет, чтобы его дочь пережила несколько приятных минут? И стоит ли что-то объяснять этим второсортным людишкам?

В одиннадцатом часу вечера Паскевич связался по телефону с нужным абонентом. У абонента было два аппарата – один для всех, другой – для закулисной жизни. Паскевича он знал, но настороженный тон остался. Разговаривать пришлось на каком-то странном новоязе.

– Здравствуйте, капитан, – не очень твердым голосом сказал в трубку майор Крикун, начальник материальной базы в Жлухтове, куда входило и большое арсенальное хозяйство. – Да, уже в курсе, что у вас сегодня пикничок… Обязательно буду. Через полчаса уйду с работы – и сразу к вам на вечеринку. То есть в полночь ждите. Машину брошу где-нибудь у реки, пешком дойду, огородами…

Обитатели дома ложились рано. Василина после ужина ушла в свои «палаты» и больше не появлялась. На робкое постукивание в дверь (Джерри был верен себе) не реагировала. Мозиляк похрапывал у себя в комнате – у старика хватало сообразительности не лезть в чужие дела. День был теплый, а к ночи опять набежали тучи, пролился холодный дождь, и стало зябко. Было несколько минут первого, когда Паскевич пропустил в калитку закутанного в гидростойкую накидку мужчину. Они обменялись парой фраз, незнакомец кивнул, и оба зашагали в дом. В горнице было сухо, горели две керосиновые лампы. Включать электричество было бессмысленно – Мозиляк оказался не только бирюком, но и жадиной – лампочки в доме едва светили, от керосинок света было больше.

– Добрый вечер, господа, – поздоровался мужчина, снимая капюшон. Он неплохо владел английским. – Или доброй ночи, как угодно. – У него было круглое мясистое лицо, покрытое легкой щетиной, близко посаженные въедливые глаза. Американцы вразнобой поздоровались. Все были собранны, деловиты. Когда дело касалось работы, забывалось все неприятное и дискомфортное. – Полагаю, вы знаете, кто я такой, поэтому нет смысла представляться. Руководством подполья, борющегося против российских оккупантов, мне передана информация о человеке, который должен вас заинтересовать.

Крикун извлек из глубокого кармана брюк обычную флешку. Хардинг понял намек, удалился и через минуту вернулся с планшетом, одетым в плотный чехол. Носитель представлял единственную папку, в которой было несколько фотографий. Крупным и мелким планом, разными ракурсами, в разной обстановке был снят один и тот же мужчина – статный, светлоглазый, с горделивой офицерской выправкой. На одних снимках он был запечатлен в военной форме, на других – в гражданском. Было даже художественное фото, как он в плавках выходил из моря, а за его спиной несся бурлящий пенящийся поток.

– Майор Шубин Вячеслав Георгиевич, – представил фигуранта Крикун. – 38 лет, уроженец Харькова, окончил Академию сухопутных войск Министерства обороны Украины и больше десяти лет служил в украинских вооруженных силах. После Майдана грубо нарушил присягу, предал своих товарищей и перешел на сторону мятежников. Способный офицер, провел несколько удачных операций, нанеся крупный вред украинским войскам. Если честно сказать… – Крикун хмыкнул. – Громил подразделения силовиков направо и налево. Командует так называемым батальоном спецназа «Пламя», который входит в так называемую бригаду «Крым». Дислоцирован отдельно от бригады, штаб батальона стоит в городе Аметист. В данный момент батальон выведен из зоны соприкосновения, активно пополняется наемниками.

– Майор, мы же не в телевизоре, – поморщился Паскевич. – Давай без этих пропагандистских штучек. Батальон пополняется людьми, служившими в спецподразделениях и имеющими реальный боевой опыт.

– Как скажете, – пожал плечами Крикун. – Личный состав занят плотными тренировками по программе спецназа. Свободные от занятий подразделения патрулируют район.

– Скажите, майор, – подал голос Хардинг, – если не секрет, конечно. Зачем ликвидировать парня, который, как я понимаю, один из многих? Военные действия сейчас не ведутся. Ради банальной мести за уничтоженных его людьми украинских солдат?

– Вопрос понятен, – кивнул Крикун. – Именно Шубин сделал так наз… хм, батальон «Пламя» эффективной боевой единицей, способной посеять смуту в войсках одним лишь своим упоминанием. Не секрет, что вскоре предстоит новый виток эскалации конфликта, нашим войскам придется переходить в наступление, чтобы до осени освободить Донбасс… Вы понимаете, сэр, что подобных харизматичных и талантливых людей в руководстве врага быть не должно. Для всего цивилизованного мира это стайка жуликов и проходимцев, а не кадровые военные, окончившие украинские вузы.

– Хорошо, – кивнул Хардинг. – Какая имеется информация по клиенту?

– Батальон расквартирован в центральной части Аметиста на улице Полежаева. Штаб находится там же, в подвалах неработающего универмага. Шубин проживает в пристройке к зданию – там раньше была ведомственная гостиница химического завода. В каком из номеров он проживает, неизвестно. Он постоянно их меняет. При нем всегда охрана, обученная в России. Два бронированных автомобиля.

– Что насчет семьи? – спросил вкрадчивым голосом Фуллертон.

– Есть жена и ребенок, оба полгода назад отправлены в Россию, – подал голос Паскевич. – Куда именно – неизвестно. Секретили специалисты, здесь мы никуда не выйдем. Пытались неоднократно.

– А что насчет женщин? – Джерри с прищуром разглядывал фотографии. Паскевич усмехнулся: все правильно – рыбак рыбака видит издалека.

– Шубин – большой любитель женщин, – кивнул Крикун. – Но и с этой стороны мы не видим положительного решения. Мы не заставим бабу выманить его на открытое пространство – слишком часто он их меняет, и к ним невозможно подобраться.

– График передвижений? – спросил Хардинг. – Должен же он инспектировать свои подразделения?

– Он часто ездит, – подтвердил Крикун. – Две бронированные машины, шесть человек охраны. Часто берет с собой в компанию шофера-телохранителя Максима Агранова – бывшего водителя при одном из харьковских отделений милиции, они росли с Шубиным в одном дворе, – и своего помощника капитана Турченко Никиту…

– Минуточку, Дмитрий Макарович, – насторожился Паскевич. – Это тот Турченко, который уничтожил со своими спецназовцами группу Галичука?

– Тот самый, Вадим, – кивнул Крикун.

– Сволочь… – процедил Паскевич. – Его бы тоже спровадить на тот свет – как попутный груз…

– С Шубиным бы разобраться, – возразил Крикун. – У комбата нет какого-либо устоявшегося графика передвижений. Как дурь ударит, так и колесит. Сегодня здесь, завтра там. То позиции проверяет, то едет на линию фронта, то учиняет со своими бандитами стрельбы по беспилотникам…

– Слабые места? – спросил Фуллертон.

– Кроме женщин, никаких, – пожал плечами Крикун. – Собран, грамотен, по-своему педантичен, спиртные напитки употребляет в меру, пороков не отмечено, наркотики не принимает…

– И как нам прикажете работать? – развел руками Хардинг. – Прошу прощения, уважаемые коллеги, но подготовительная часть работы не в нашей компетенции.

– Минуточку, уважаемый сэр, – сделал предупредительный знак Крикун. – Недавно выяснился интересный факт. В селе Вордовка – а это восемь верст на северо-восток от того места, где мы сейчас находимся, – проживает некто иной, как родной дед Шубина по отцовской линии Шубин Тарас Анисимович. Ветхий старичок, уже за девяносто, ветеран Второй мировой. 9 мая был приглашен на Парад Победы в Москву, даже съездил туда и теперь у несознательной части деревенского населения пользуется почетом и уважением. В принципе, старичок еще не развалина, бодро бегает, и с мозгами все в норме. Проживает на холме во втором от церкви доме с белыми наличниками.

– И что? – насторожился Хардинг. – Клиент часто навещает своего родственника?

– Нет, за последние три недели ни разу не навещал…

– О, мой боже, – всплеснул руками Хардинг. – Майор, вам не кажется, что вы морочите нам голову?

– Если старик внезапно умрет… – Крикун хитро склонил голову, – то комбат к нему приедет хотя бы для того, чтобы похоронить.

Пару минут присутствующие обдумывали не вполне вырисовывающуюся идею.

– Полагаете, если устранить старика, то клиент тут же побежит его хоронить? – задумчиво пробормотал Хардинг.

– Не совсем хорошая идея, – возразил Паскевич. – Прошу не заподозрить меня в ложном гуманизме, господа, но умный человек – а комбат Шубин, безусловно, умный человек – сразу заподозрит неладное. Возможно, он приедет, но примет при этом серьезные меры безопасности.

– Куда уж проще, – пожал плечами Хардинг. – Значит, должен погибнуть не только старик. Если погибнут человек десять, то никто не заподозрит, что мы хотели убрать именно этого ветерана.

А вот последняя идея была интересная. Несколько минут собравшиеся обдумывали варианты решения проблемы: заложить фугасы, войти в деревню под видом диверсантов и автоматным огнем навалить кучу народа…

– Минуточку, – задумался Хардинг, и глаза у него заблестели. Он прекрасно представлял изгибы линии разграничения, поскольку имел превосходную зрительную память. Линия фронта тоже изгибалась на северо-восток, и в районе деревни Кушнары, контролируемой силовиками, имелся крутой выступ, от которого до Вордовки по прямой было не больше одиннадцати километров. – Господа, есть предложение, – объявил Хардинг. – Не знаю, что имеют украинские силы в Кушнарах, но требуется одна, а лучше две самоходные артиллерийские установки, высококлассные наводчики-операторы и корректировщик огня. Это будет выглядеть, как обстрел церкви на горе. Полагаю, старик не часто отлучается из дома? Несколько снарядов могут разорваться ниже и уничтожить требуемое строение. Много ли нужно старику? Общественность все равно не поймет, откуда стреляли. Свалите потом на пьяных террористов, в чем проблема? Будут разрушения, около десятка погибших. Надеюсь, не возникнет ситуации, что старик окажется в другом месте и все усилия будут напрасны? – Хардинг хищно засмеялся. – Старик должен находиться в доме, пусть корректировщик за этим проследит.

– Есть одна проблема, мистер Хардинг, – тихо сказал Паскевич. – Формально действует перемирие, и идут переговоры о статусе Донбасса. Мы не можем просто так…

– Вадим, не смешите мои тапочки, – рассердился Хардинг. – Можно подумать, ваши артиллеристы не стреляют безо всяких поводов. Оставьте эти пассажи для слезливой мировой общественности. И еще раз повторяю: свалите на террористов, выверните это дело так, что они обстреливают собственную территорию. И второе: я же не требую от вас массированного обстрела с применением всех видов артиллерии. Требуются артиллерийские установки, грамотная корректировка и несколько снарядов. Пусть сложно, пусть опосредованно, но что делать, если нет другого способа? Вам не хочется залезать в это дерьмо, Вадим? – Хардинг пытливо уставился на своего украинского коллегу. – Уверяю вас, дерьма будет больше, чем вы думаете, и измазаться придется. Цель оправдывает средства, не забывайте.

– Хорошо, – неохотно кивнул Паскевич. – Я свяжусь с полковником Масловским и объясню ситуацию. Надеюсь, этот вопрос мы решим положительно.

– Вы ОБЯЗАНЫ решить его положительно, – сделал нажим Хардинг. – В противном случае задача останется невыполненной. И решите его немедленно. В случае согласия вашего начальства мы должны с вами рано утром выехать на место, осмотреть окрестности и наметить позиции. Их должно быть несколько и с разных сторон – мы не знаем, как будут происходить события. Поспешите, Вадим, неплохо бы этой ночью хоть немного поспать.

– Как, сэр? – удивился Джерри. – И вы не поразите нас на ночь глядя своими кулинарными способностями?

Крикун заторопился – его могли хватиться в Жлыхтове. Паскевич с телефоном ушел в свою комнату, вернулся через двадцать минут с какой-то дерганой улыбкой.

– Вопрос решен, мистер Хардинг. Требуемая тяжелая техника будет доставлена в Кушнары, а корректировщик уже к обеду обоснуется близ Вордовки. Нам останется лишь сообщить точное время стрельб.

– Отлично. – Хардинг потер ладони. – Надеюсь, ваши артиллеристы не безнадежные профаны. Ложимся спать, Вадим. Подняться нужно до рассвета и выехать на местность, где произведем фотосъемку и определим позиции. Подготовьте машину. Сколько здесь ехать – восемь километров?

С мерами безопасности оказалось дольше. Липовые документы и автомобильные номера в это трудное время спасали не всегда. «Нива» выехала из поселка с наступлением предрассветной мглы. Не зажигая фар, тихим ходом Паскевич провел машину по утлому мостику, обогнул свалку и выехал на проселочную дорогу, идущую параллельно щебеночной. Здешние места он знал неплохо, ни разу не ошибся с выбором направления. Он ехал стороной от трасс и дорог общего назначения, долго продирался вдоль опушки по колее, заросшей чертополохом. Этими дорогами даже грибники не пользовались! Через полчаса, когда небо посветлело, машина выбралась на грунтовую дорогу и метров четыреста ехала по ней. Другой дороги к селу, к сожалению, не было. Проехали развилку, где один указатель с надписью «Вордiвка» показывал направо, а табличка с надписью «Свiта» – налево. Здесь канава водостока сглаживалась, Паскевич съехал с дороги, спрятал машину за кустарником. Укрытие так себе, но другого не было. На часах – пять утра, природа и люди еще спали. Патрули ополчения в такую даль не забредали – вследствие отсутствия в районе сколько-нибудь значимых объектов. На север простиралось поле, заросшее клевером и изрезанное мелкими балками. Мужчины спустились в поле, присели, чтобы не маячить на ровном месте. Глаз профессионала уже цеплялся за характерные объекты и точки местности. В полукилометре на север возвышались две покатые возвышенности. Линии электропередач едва просматривались. Деревня раскинулась на холмах и под холмами. Неплохо различались купола церквушки, несколько домов вокруг нее – на окнах одного из них явственно белели наличники. Особых сложностей, похоже, не было. Для выполнения задания можно было и не входить в деревню. Восточный вход в церквушку был как на ладони. Пустырь, несколько клумб недалеко от храма, улочка, идущая по склону. Хардинг удовлетворенно подмечал, что можно не распылять силы – позиция с севера не имела смысла, обзор с обратной стороны был бы неудачный. Он уже фиксировал позиции для снайперов – заброшенная старая ферма по левую руку, изобилующая бурьяном и замшелыми постройками. Чуть ближе к деревне две неплохие огневые точки – одна за заброшенной водонапорной башней (отнюдь не на башне – потеряешь время для отхода) и в кустах недалеко от ближнего холма. С последней позиции просматривалась не только деревня, но также дорога на местное кладбище и сам погост под восточной возвышенностью, усеянный крестами. Паскевич помалкивал, не лез с советами – не мешал работать специалисту. Он смотрел по сторонам, меньше всего хотелось, чтобы местные обнаружили чужаков. В округе было тихо и безлюдно. Хардинг, пригнувшись, добежал до фермы, сделал несколько снимков, включая панорамные, потом припустил к башне, покрутился вокруг нее, направился к кустам.

– Все о’кей, сэр? – спросил Паскевич.

– Да, Вадим, спасибо, что спросили, – усмехнулся Хардинг. – Все в высшей степени неплохо. Здесь нормальные позиции, и понадобится только минута, чтобы добежать до дороги.

Он продолжал изыскания, что-то высчитывал. Паскевич терпел, поглядывал на часы. Деревенские просыпаются рано, не нужны им неожиданные встречи. Хардинг не спешил уезжать. Он зачем-то побрел к деревне. Впрочем, не стал в нее заходить, забрался в лощину и стал смотреть в мощный полевой бинокль. Церквушка наемника мало интересовала. Внимание привлекала старенькая, но чистая хатка с белыми наличниками. Мощные линзы приблизили ее почти вплотную. Она была совсем рядом – фундамент, вросший в землю, низкие окна, задернутые шторами, стреха над крыльцом. Дрогнула входная дверь – словно кто-то изнутри отбрасывал крючок – поползла наружу, и миру явился сухощавый старик в длинной холщовой рубашке. Его лицо состояло из одних морщин, даже глаза прятались в морщинах. Но сила в ногах осталась. Старик без усилий спустился с крыльца, зашагал к укрытому за подсолнухами отхожему месту. Недолго же спят в этой местности доисторические старцы, видевшие Гитлера и Сталина… Вряд ли в доме проживал еще один старик. Хардинг довольно хмыкнул, убрал бинокль и стал отползать. Теперь, как говорится, дело техники. Чтобы четко сработал корректировщик, не промазали артиллеристы, а главное, чтобы клиент не подкачал, прибыл в Вордовку по первому зову…

Разведку можно было считать оконченной. Деревня просыпалась, кричали первые петухи, возмущенно горланила женщина – молчаливым собеседником был пропившийся насквозь муж, уснувший под забором. Разведчики торопливо удалялись по полю. Даже если их заметили – беда небольшая. Никто не знает и догадываться не может, что вскоре случится в деревне. Отдуваясь, они выбрались к придорожным кустам, за которыми спрятали машину. Хардинг озирался, Паскевич выгонял «Ниву» на дорогу, разворачивал на узкой проезжей части. Хардинг загрузился на заднее сиденье, что-то буркнул – поехали. Машина с ровной скоростью покатила по дороге, ушла в поворот.

Пассажиры уже не видели, как из-за дерева высунулась пожилая женщина в сиреневом платочке и с выпуклой родинкой под правым глазом. Она смотрела на клубы пыли, плавающие по дороге. Страх сходил с бледного лица. Облегченно вздохнув, она вышла из-за дерева, вскарабкалась на обочину, волоча за собой на длинных ручках потертую сумку из кожзаменителя. Она покрутила головой, неуверенно двинулась в сторону развилки. Пожилую женщину звали Анна Васильевна Решко. Она проживала в Вордовке на восточной окраине недалеко от кладбища. Заболела дочь, живущая в Свите, – молодая разведенка с маленькой дочкой. Позвонила полчаса назад, извинилась за ранний звонок, пожаловалась, что не спала всю ночь, в животе разыгрались колики. Попросила маму прийти, посидеть с дочкой. Взволнованная Анна Васильевна тут же собрала сумку, напихав в нее какой-то еды, лекарств. До Свиты было сорок минут бодрой ходьбы. Анна Васильевна считала себя женщиной в хорошей спортивной форме. Припустила по дороге. И вдруг испугалась, увидев двух мужчин, идущих наперерез через поле. На зрение женщина не жаловалась, мужчины были незнакомы. На вид не бродяги, не заблудившиеся грибники. Время сложное, военное, всякие проходимцы бродят по земле Донбасса. Мужчины в ее сторону не смотрели. Сработал приобретенный инстинкт. Не дожидаясь, пока их дорожки пересекутся, женщина съехала в канаву на обратной стороне дороги, юркнула за первое попавшееся дерево. У незнакомцев здесь была припрятана машина – хорошо, что не стали мотать нервы, быстро уехали. Кто такие? Она рассмотрела их лица. Точно незнакомые. На вид не проходимцы, что им могло понадобиться в маленькой деревне? Как и всякая деревенская женщина, Анна Васильевна любила посплетничать и страдала любопытством. Но глупой она тоже не была, сообразила, что лучше помалкивать. И очень кстати вспомнила про дочку, страдающую от чудовищной боли. Она перехватила сумку и засеменила по дороге…

Гром среди ясного неба ударил в 13:50. Оглушительный взрыв прогремел рядом с церковью, разбросав ухоженную клумбу. Осколки изрешетили фасадную часть молельного дома. Били из двух САУ. Второй снаряд накрыл церковь прямым попаданием! Луковка купола раскололась, снаряд пробил крышу, разнес в щепки алтарь и все, что находилось рядом. Время было неурочное, в церкви находились несколько человек, дьячок и батюшка, удалившийся в свою каморку, чтобы откушать, что бог послал. На батюшку свалилась балка перекрытия, остальных разметало по крохотному нефу. Ударной волной вынесло часть апсиды, обращенной к западу. Постройка была не самой добротной, обвалилась стена, за ней искорежилась, осыпалась другая. Выйти своими ногами из церкви не смог никто. Израненные тела завалили строительные конструкции. Снаружи происходили не менее страшные события. Разрушением церкви артиллеристы не ограничились. Несколько взрывов прогремели по улочке, спускающейся с холма. Пострадали два ближайших к церкви дома. В первом жила семья из четырех человек. Первым взрывом повалило обращенную к церкви стену. Второй снаряд упал рядом с первым, и волна осколков превратила в месиво содержимое дома. Семья обедала, когда началось светопреставление. После первого взрыва отец семейства бросил детей на пол, а жену не успел. Вторым взрывом раскидало всех, порвало на фрагменты, а то, что осталось от людей, завалила рухнувшая кровля.

Дома в поселке не отличались прочностью. Скромная хатка с белыми наличниками подпрыгнула, когда снаряд ухнул в палисадник. Распахнулась дверь, на крыльцо выбежал старик в трико и рваной майке. Пошатываясь, он спустился со ступеней, заковылял к калитке, выходящей на улицу. Из бурьяна ниже по холму приподнялся невзрачный человечек, поднес к губам рацию. Он находился в относительном удалении от места обстрела, но видел все, что происходит во дворе. Сделав дело, он повалился в траву, начал энергично отползать. Артиллеристы усвоили координаты, перенесли огонь. Взрывом разнесло сараюшку за спиной у старика, второй снаряд взорвался на улице, куда он не успел выйти. Последнее попадание и дало желаемый результат. Часть ограды вырвало вместе с калиткой. Старика отбросило вместе с ней, он пролетел несколько метров и растянулся между грядками. Осколок продырявил грудную клетку, старик умер мгновенно.

Обстрел оборвался так же внезапно, как начался. Над разрушенными зданиями клубился дым. Кричали люди. Многие бросались прочь из своих жилищ, бежали к кладбищу. Кто-то кричал от боли – упал, сломал ногу…

– Кто стрелял?! – надрывно орал мужчина. – Какая падла стреляла?!

Были и такие, кто переборол свой страх, они бежали к церкви, к взорванным частным домам. Мужчины пытались забраться под дымящиеся обломки, вытаскивали тела. Кто-то надрывал сотовую связь, кричал, чтобы прислали спасателей в Вордовку. Здесь погибли люди!

Только через сорок минут в клубах пыли показалась колонна из соседней Ясеневки. Машины «Скорой помощи», грузовики МЧС, микроавтобус, набитый вооруженными ополченцами, и даже автомобиль с милиционерами. Спасать оказалось практически некого – из всех тел, принесенных на пустырь, признаки жизни подавало лишь одно, принадлежавшее молодой женщине. Пульс едва прощупывался, живот был разворочен осколком. Ее с сиреной повезли в больницу, хотя шансы были нулевые.

Собрались местные жители, возмущались, кричали. Плакали родственники погибших. Милиция пыталась выяснить, что произошло. «Показания» разнились. Одни кричали, что стреляли из минометов, другие, что из «Градов», третьему почудилась еще и пулеметная очередь. Кто-то был уверен, что стреляли с севера – украинские силовики, другим взбрело в голову, что снаряды прилетели с юга – ополченцы развлекались. Сапер же, обнаруживший осколок снаряда, заявил уверенно: стреляли самоходные артиллерийские установки. У ополчения в радиусе 15 верст такой техники нет. Картина постепенно прояснялась – люди приходили в себя, объяснения делались внятными. Хотя что тут объяснять? Вздрогнула земля, развалилась церковь, еще пара домишек… Кто-то видел незнакомца в поле – тот улепетывал в сторону дороги. Первая же мысль: корректировщик? И что тут корректировать? Просто напакостить, чтобы население не расслаблялось? Тела пытались упаковать для отправки в морг. Люди возмутились: сами похороним! И своих, и чужих! Медики пожимали плечами: дело хозяйское. Составлялся список погибших, в него вошли десять человек – от мала до велика. Пятеро в церкви, включая дьячка и батюшку, семья из четырех человек, девяностолетний старец Тарас Анисимович. Кто-то напомнил, что он ветеран Великой Отечественной, ездил в Москву на Парад Победы. Другой вспомнил, что у Тараса Анисимовича внук занимает крупный пост в руководстве ополчением. Надо сообщить человеку об утрате. Тела временно перевозили в местную санчасть, где имелись холодильники. Милиция завершала составление протокола.

– Вы так пишете, словно нахулиганил кто-то! – выкрикивали недовольные.

– Да впервые, что ли? – разорялся другой. – Никто и выяснять не будет, кто по нам лупит, спишут на войну! А нам тут жить дальше! Эх, граждане, вот и получается, что наша жизнь копейка, ломаной гривны не стоит!

– А что прикажете делать? – обиженно горланил молодой офицер в защитном. – Отправлять петицию хохлам на передовую? Мол, так и так, разберитесь, накажите виновных, почему они стреляют по мирному селу?

Ополченцы цепью прошлись по возвышенности, потом по обратной стороне. Потом разделились, часть пошла по домам, другие стали осматривать поле. Обнаружилось место с характерной вмятостью и десятком окурков – гнездо корректировщика. Отыскать следы не удалось – за дорогой все терялось, в пыли остался лишь слабый след велосипедного протектора. Упустили время!

Все службы, как могли, выполнили свою работу. Тлеющие развалины потухли сами. На руинах церквушки несколько старушек отбивали поклоны. Женщины плакали, причитали – в какую сторону сегодня смотрел Господь? За что он их подверг такому наказанию? Уехала милиция, машины «Скорой помощи». Сматывали удочки спасатели: поступил сигнал о поджоге универмага в Ждановке, туда стягивались все силы. Отделение ополченцев еще раз осмотрело местность, для очистки совести обшарило давно не функционирующую водонапорную башню. Несколько человек заглянули на заброшенную ферму, поворошили ржавыми вилами задубевшие груды сена.

– Всем к машине! – приказал командир. – Нечего тут куковать. Все и так ясно.

Машина с вооруженными людьми, вздымая пыль, запрыгала по колдобинам. В деревне стихийно продолжалось сборище, какая-то женщина ревела горлицей. Люди трясли председателя местного сельсовета: кто несет ответственность, что делать? Как теперь жить? Рыть бомбоубежища? Мужчина растерянно отбивался – мол, отстаньте, он уже дозвонился до штаба в Аметисте (звонил в Проклов, но отфутболили в Аметист), скоро прибудут важные люди, им найдется, что сказать. Люди расходились…

Имелся еще один наблюдатель снаружи обросшего бурьяном амбара. Он почти сливался с мусором и сорняками под крыльцом. Выбрался из-под гниющих опор, закутанный в пятнистую мешковину, подал условный звуковой сигнал. Зашевелился пол в углу амбара, сдвинулась крышка, увенчанная глиноземом с редкими пучками травы, стали выбираться страшноватые создания со снайперскими винтовками в руках. Лохмотья сливались с антуражем, лица были измазаны сажей.

– Все в порядке, Вадим? – голосом Хардинга спросил один из леших.

– Все отлично, господа, – уверил Паскевич. – Эти идиоты не замечают, что у них под носом. Гости разъехались. Крикун сообщил, что Шубину уже доложили о случившемся. Он намерен немедленно сюда выехать. Действуйте, господа, не буду вам мешать. Если не возражаете, буду в леске поблизости от машины.

– Отлично, Вадим. Действия вас и ваших людей достойны похвалы. Джерри – ползешь в кусты под холмом, Томас – к водонапорной башне. Я буду рядом с фермой, здесь тоже выгодная позиция. Полное внимание, себя не выдать, работать только по команде. В случае задержки ждать. Пошли, коллеги…

Ох уж эти досадные недоразумения! Они едва не выдали себя! О том, что рядом с фермой проходит тропа, отходящая от дороги и взбирающаяся на холм, Хардинг знал. Но до сей минуты он не видел на ней ни одной живой души. Тропа почти не выделялась, петляла по полю. Вадим не успел далеко уйти, негромко свистнул. Сигнал опасности! Не успели разлететься – черт бы побрал эти случайности! Девушка ехала по полю на велосипеде – торопилась, развевалось платьишко, трепетали волосы цвета спелой соломы. Видимо, съехала с дороги, решила срезать через поле, чтобы быстрее добраться до деревни. Она вывернула из-за фермы, в этот момент Паскевич ее и обнаружил. Она увидела, как он замер в растерянности, увидела остальных в странных одеяниях. Глаза расширились от удивления и страха. Она невольно затормозила, когда Паскевич заступил дорогу, оперлась ногой о землю. Она была совсем юная, почти девчонка, еще не выросла из школьного возраста.

«Хорошенькая, – машинально отметил Паскевич. – Подрастет – парни табунами будут бегать».

Он невольно обернулся. Слава богу, деревню не видно, угол фермы заслонял. Приблизились остальные.

– Ой, – сказала девушка, сглотнула.

– Тихо, милая. – Паскевич приложил палец к губам. – Ополчение Донбасса, проводится силовая операция против вражеских диверсантов. Ты кто такая? Куда путь держишь?

– О, боже мой… – Девушка испустила облегченный вздох. – А я так испугалась… Я Катя Щербакова, из Котовки, это в десяти верстах отсюда… У меня тетушка живет в Вордовке… Соседи позвонили, сказали, чтобы я приехала, мол, что-то случилось… Мы слышали, как снаряды рвались. Глухо, но слышали… Тетя Галя трубку не берет, волнуюсь очень. Мама тоже волнуется, она не смогла поехать, болеет…

– Ну, что ты, девочка, все в порядке, жива твоя тетушка, – ласковым голосом успокоил Паскевич.

– Правда? – Девчушка расслабилась. – Подождите, – она нахмурилась, – а откуда вы знаете?

– Нет среди погибших женщины по имени Галина. – Паскевич улыбнулся, скосил глаза на Хардинга, возникшего у девушки за спиной. Та заметила движение глаз, но повернуться не успела. Он обхватил ее горло предплечьем, сдавил. Катя задергалась, посинела, глаза стали вываливаться из орбит. Хардинг что-то заурчал. Вроде отпустил – и вдруг резко повернул ей голову. Паскевич почувствовал ком желчи в горле. Не к месту вспомнился анекдот: «Если жена вдруг захрапела, поверните ей голову. До щелчка». Хрустнули шейные позвонки. Голова девушки безвольно упала на грудь. Подскочил Янг с какой-то плотоядной ухмылкой, подхватил велосипед. Хардинг поволок покойницу к амбару. Шикнул на застывшего Фуллертона – помоги. Вдвоем сгрузили жертву в яму, где еще недавно сами прятались. Янг принес велосипед, бросил сверху. Вернули крышку на место, побежали обратно. Досадный инцидент – не то слово! Но вроде обошлось. Больше никого в округе. Хардинг шикнул на коллег: – Чего уставились? Был приказ – выполнять! Выходим на позиции!

Какое же море подготовительной работы надо сделать, чтобы потом все закончить одним выстрелом! Трое стали расползаться, четвертый побежал, пригнувшись, к дороге…

Глава 6

Капитану Турченко эта история сразу показалась подозрительной. Он не мог понять, в чем подвох, но чувствовал, что он есть. Майор Шубин был бледен, цедил ругательства. Несколько минут назад ему сообщили, что в Вордовке погиб его родной дед. Гром и молния! Тысяча чертей! Этот достойный человек прожил образцовую жизнь, героически воевал в Великую Отечественную, полный кавалер ордена Славы, неужели он заслужил такую зверскую участь?! Комбат метал молнии и даже не обращал внимания, что мечется по гостиничному номеру босиком (хотя и при форме), а сквозь приоткрытую дверь спальни выглядывает кусок кровати и симпатичная женская пяточка. Никита торчал перед ним навытяжку. В таком гневе он комбата еще не видел.

– Выезжаем через десять минут, Никита, – отрезал Шубин. – Будешь сопровождать. Одна машина, два человека охраны. Шумни Максиму Агранову, чтобы подготовился.

– Минутку, Вячеслав Георгиевич, – опомнился Турченко. – Вы забыли, о чем был разговор с Пороховым? А если это ловушка?

– К черту ловушки! – взревел Шубин. – Вернись на землю, капитан! Хохлы ударили из САУ, похоже, с выступа в Кушнарах! Решили просто так пострелять, развлечься! Может, пьяные были, хрен их знает! Может, провокация, а завтра вылезут во всех СМИ – мол, наркоманы-террористы сами утюжат свою территорию! Не метили они в одинокого девяностолетнего старика! Разрушили церковь, где были люди, взорвали несколько частных домов вокруг церкви, в одном из которых жил мой дед! Не морочь мне голову, Никита, собирайся! Пойми, не могу я не поехать, это мой дед, отец моего отца, – сбавил тональность Шубин. – Давай, помощник, шевелись. В миссию ОБСЕ я уже позвонил, поедут с нами, чтобы зафиксировать обстрел. Трусы, конечно, те еще, но поедут, куда денутся?

Вроде прав был Шубин, но оставалось неприятное «послевкусие». Бронированный джип уверенно покорял просторы района. Две белые машины с аббревиатурой ОБСЕ едва поспевали за ним. Шубин на заднем сиденье пыхтел от злобы. Охранники настороженно смотрели в окна. Максим Агранов – горбоносый субъект с вьющимися волосами, мастер спорта по дзюдо, КМС по боксу – напряженно вертел баранку, подавшись вперед. Иногда на прямых участках дороги он утапливал педаль в пол, и машина неслась с такой скоростью, что так и подмывало разрешить взлет! Сзади сигналили белые машины – видно, пассажиры страшно боялись, что их бросят посреди этой нелюдимой местности. Турченко был весь в напряжении, ведь чувствовался подвох! Но в пути ничего не случилось. Таща за собой густые клубы пыли, колонна проследовала развилку, понеслась к возвышенностям, на которых раскинулась Вордовка. Через несколько минут они уже взбирались на холм. Остановка возле церкви, подходили какие-то люди, прибежал председатель сельсовета – взмыленный, взволнованный, с колтуном на голове, что-то зачастил. Высаживались представители ОБСЕ, что-то фотографировали, писали в блокнотах, с деланным участием покачивали головами – дескать, что поделать, обстрелы в наше время носят ритуальный характер. Джип покатил дальше – в медчасть, спрятанную в глубине дворов. Оттуда комбат вышел окончательно разозленный и подавленный. В бессильной ярости он сжимал и разжимал кулаки. Забрался в машину, следом за ним запрыгнули охранники. Снова Максим взял в карьер, промчался через всю деревню. Джип лихо затормозил у развалин церкви, где люди обступили тружеников ОБСЕ и едва не били им морды.

– Сволочи! – кричала женщина средних лет, потрясая кулаками под носом растерянного болгарина Кранчева. – Записывать приехали? Что ты там пишешь, ирод?! У меня сестру сегодня убили! Ты знаешь, что это такое – потерять родную сестру! Ишь, блокнотик у него!

– Мужики, гоните прочь этих лоботрясов! – орал кто-то из мужчин. – Они лишь для «галочки» на места обстрелов выезжают, неизвестно что фиксируют, а отчеты для своих хозяев все равно фабрикуют так, словно бы ничего и не было! Что, парни, свои по своим бьют?!

Женщина в белой каске с опухшим лицом и обесцвеченными волосами хрипло доказывала собравшимся на ломаном русском, что организация всегда проводит беспристрастное расследование и виновные обязательно будут наказаны. Люди злобно хохотали над ее словами, они не верили ни одному слову.

– А ну, ша, народ! – прокричал Шубин, врываясь в толпу. – Не обижайте этих добрых людей в гламурных белых касках! Они не виноваты, что такие ущербные! Виновные будут наказаны – это обещаю вам я, майор Шубин, командир батальона спецназа! У меня у самого тут сегодня деда убили, вы все его прекрасно знали!

Люди одобрительно загудели, стали подходить. А Турченко, мнущийся в отдалении, вдруг почувствовал неприятное жжение под лопаткой. Что за черт? Вновь гадкие предчувствия. Что-то не так. Он отступил за обломок вынесенной взрывом апсиды, начал сканировать глазами местность. Деревенские жители – человек тридцать, в основном бабы, но есть и мужчины, пара любопытных мальчишек (из тех, что любят разбирать неразорвавшиеся снаряды, чтобы посмотреть, что у них внутри). Белые каски нервно жались в кучку. Осанистый майор что-то вещал собравшимся жителям – Никита уже не вслушивался. Те же ритуальные заклятья – найдем, накажем, судить будем народным судом! В стороне стояли машины. Максим Агранов, дабы не тратить время, подкачивал колеса. Комбат в его услугах телохранителя пока не нуждался. Хватало двоих парней, они обступили Шубина и настороженно косили глазами, оберегая вверенное тело. С высоты, на которой располагалась церковь, просматривалось поле, заросшее всякой всячиной, за ним дорога. Старая ферма, чересполосица мелких лощин. Торчала водонапорная башня, при достатке воображения способная сойти за Пизанскую. Явно что-то выбивалось из контекста, интуицию не обманешь. Он вспотел, волнение зашкаливало.

– Майор, зачем вы с этими лжецами приехали? – спрашивал Шубина кто-то из мужчин, презрительно тыча подбородком в наблюдателей из уважаемой европейской организации. – Вы же знаете, они игнорируют то, что наши люди гибнут под обстрелами и бомбежками!

Шубин собрался возразить, мол, не все так плохо. И в этот момент в поле рядом с башней что-то блеснуло, и сразу все стало на свои места, Турченко прозрел! Какого черта! Именно ради Шубина, зная, что он приедет к погибшему деду, эти нацисты загубили десяток ни в чем не повинных душ! Эх, майор, столько воюешь, а еще не поверил в человеческую жестокость! Он рванулся к комбату.

– Майор, на землю! – взревел он страшным голосом. Выстрелов не слышал. Пуля вошла майору в теменную часть – он дернулся, взмахнул руками и рухнул ничком. Отпрянули стоящие рядом люди. Истошно завопила женщина, прижав к груди руки. Всполошились охранники. Они скинули с плеч АКС-74. Жители бросились врассыпную. Снайперы тоже не спали, их было как минимум трое, и они решили одним махом избавиться от возможной головной боли. Сначала выстрелил один – и охранник Шура Брянцев, рослый бородач, служивший в пограничном управлении ФСБ России, схватился за шею, словно оса ужалила, закачался и повалился боком. Второму – бывшему постовому из Артемовки Олегу Царицыну – не хватило мгновения, чтобы проделать спасительный прыжок. Он уже отрывался от земли, чтобы нырнуть за машину – пуля пробила висок, и ополченец кубарем покатился по земле, ломая кости, чего уже не чувствовал.

Ласточкой прыгнул к машине Максим Агранов, схватил АКС и тоже покатился, но, в отличие от Олега, живой и невредимый. «Пока перезарядят», – мелькнула мысль.

– Максим, за мной! Возьмем гадов!

Никита стряхнул с плеча свой АКС, рванул вниз по склону. Злость хлестала вместе с адреналином. Ну почему не взял с собой своих проверенных ребят?! Он перепрыгивал через канавы, буравил заросли бурьяна. Что-то свистнуло рядом с головой, он отбросил голову в сторону, машинально отметив, что пронесло, эти люди тоже ошибаются. Он петлял, стараясь это делать бессистемно, чтобы не попали с упреждением. Он видел, как ворочались в поле фигуры. Нечто бесформенное, сливающееся со средой, отползло от водонапорной башни, покатилось, подминая траву. Подобное образование отделилось от кустарника под холмом, бросилось бежать. На ферме что-то шевелилось.

«У них машина на дороге припрятана, – сообразил Никита. – Туда и намылились…»

– Максим, не дай им уйти! – проорал он через плечо. – Стреляй!

Быстро обернулся – Максим Агранов был парень башковитый, рухнул на колено, начал бить прицельными очередями. Хоть немного, но задержит их отход. Никита тоже стрелял на бегу, но без эффекта, для острастки. Он был уже в поле, уже путался в высокой траве. Временами паника пронзала – он не видел врага. Где эти упыри?! Но те снова возникали в поле зрения – бежали, пригибаясь, в маскировочных одеяниях, увертываясь от автоматных очередей. Турченко задыхался, ноги вязли в податливой глине. Но расстояние сокращалось, он был неплохим бегуном. Как почувствовал выстрел – нырнул в сторону, и пуля промчалась, едва не пропоров ему живот. За спиной Агранов методично выстреливал патроны. Трое в накидках уже сворачивали за угол заброшенной фермы. Вот мелькнуло лицо одного из них – мужик в годах, серьезный, сосредоточенный, морда, хоть тресни, не русская! Он запомнил эту морду на всю жизнь, впечаталась несмываемой печатью. Этот дядька обернулся, вскинул винтовку. Он действительно был опытным мастером. Сухо грянул выстрел. Никита пригнулся. Но стреляли не в него – в другой источник раздражения. Раздался вскрик – Турченко обернулся. Подстрелили Максима! Он даже бронежилет не надел, спешил! Выронил автомат, держался за грудь, вытаращив глаза, тужился, не мог продохнуть. Потом переломился, отправился со склона головой вниз… Никита завыл от отчаяния. Пять человек было в машине, он один остался! Твари!!! Выбил пустой магазин, вставил полный, побежал дальше, стреляя. Но наемники уже скрылись за фермой. Выскакивать из-за угла на открытое пространство глупо. Даже снайпером можно не быть, чтобы выстрелить в упор. Он бросился в траву, покатился по ней, пока не открылся нужный вид. Трое шустрых стрелков уже выбегали на дорогу, а из канавы водостока с ревом выбиралась пятидверная «Нива», заляпанная грязью. Номера не видно, нужно дважды обладать орлиным зрением, чтобы его прочесть на таком расстоянии.

Никита скрипел зубами от злости и разочарования. Задыхался, ноги путались. Вести прицельный огонь он тоже не мог, руки дрожали. Что за день такой невезучий! Он ковылял по полю, сбиваясь с тропы, матерился, орал что-то страшное, вставил еще один магазин, потеряв драгоценные мгновения. Двое уже прыгнули в машину. Обернулся третий, оскалился – молодой, наглый, даже в бою он умудрялся жевать жвачку, – вскинул СВД и, особо не целясь, принялся выбивать пулю за пулей. Комочки свинца вспарывали почву под ногами, выли над головой. Вновь терялись секунды. «Нива» тронулась, молодой наемник запрыгивал в нее уже на ходу, предварительно бросив в салон винтовку. Носок запутался в корнях, Никита чуть не разбил нос. Пока поднялся, вскинул АКС, «Нива» уже уходила. Он выстрелил ей вслед, ругаясь матом, уже понимая, что не попадет, а если попадет, то не туда…

Основательно кидало в штопор. Добраться до базы, напиться в хлам. Пьянка не выход. Но вариант. Все забыть, как страшный сон… Короткий доклад по сотовому телефону, больше похожий на исповедь, выслушивание матерков, которые не доходили… Чудовищно уставший, раздавленный, он брел обратно. Максим Агранов был мертв, пуля не пощадила главный жизненный орган, все тело было залито кровью. Он взбирался на холм, бледный, как призрак. Соратники мертвы, комбат мертв – кто-то прикрыл его оскаленное лицо куском мешковины. Местные жители разбежались, но любопытство уже заставляло их выглядывать из палисадников, подходить, пугливо озираясь…

Это был не самый лучший день. Два взвода из роты быстрого реагирования прибыли через тридцать минут. Все это время он бродил вокруг развалин церкви, курил, ни с кем не разговаривал. Сотрудники миссии ОБСЕ укрылись в здании сельсовета. Они бы с удовольствием сделали ноги из этого местечка, где невозможно работать, но боялись ехать по полю, с которого стреляли. Он общался с командирами подразделений – скупо описывал обстоятельства случившегося, снова жадно курил. Описал, как мог, машину, на которой бежали убийцы, их внешность. Второй раз за день подразделения ополченцев, теперь уже с собаками, прочесывали окрестности, катались по дороге в оба конца. Ориентировки на террористов были отправлены всем постам. Не обошлось без страшных находок. Благодаря скулящей собаке обнаружили яму на ферме, извлекли мертвую девушку с перекрученными шейными позвонками и ее велосипед. В покойной опознали племянницу одной из погибших в церкви женщин – ученицу 10-го класса Катеньку Щербакову. Сообщили домой в село Котовку – у матери случился обширный инфаркт, не успели довезти до больницы…

Тела обещали привезти в Аметист на грузовике. Ополченцев оставить в местном морге, Шубина – в Луганск. Он возвращался один на джипе – весь серый от переживаний. Не научился за год войны капитан Турченко терять товарищей. Отдых на базе был недолгим – он только и успел уснуть под сочувственными взглядами товарищей, как телефон сыграл побудку: немедленно в штаб бригады «Крым»! Он снова катил на джипе – отрешенный, но уже собравшийся, злой. В кабинете командира бригады Порохова находились только комбриг и начальник разведки майор Варгин. Григорий Андреевич шатался из угла в угол, сопя от злобы. Варгин разглядывал капитана, как ягненка, доставленного на заклание.

«Сейчас разжалуют, уволят и расстреляют», – обреченно подумал Никита.

Несколько дней назад в этом кабинете находился и майор Шубин. Теперь его место занимал стакан водки на краю стола и горбушка черного хлеба. Комбриг с начальником разведки, похоже, успели выпить.

– Почему не уследил за комбатом, Турченко? – недобрым голосом спросил Варгин. – Ты же умный человек, мог бы догадаться.

– Виноват, – насупился Никита. – Если хотите, наказывайте. За халатность, головотяпство, за то, что не уберег друга и командира. Но просьба заметить, что я вообще-то не телохранитель. У Славика… прошу прощения, у комбата Шубина имелась охрана и ее начальник. Но и они не виноваты. Комбат сказал – минимум людей, значит, минимум. Спорить с ним было бесполезно, сами знаете. Я чувствовал, что что-то неладно, но одно дело чувствовать, другое – располагать информацией. Слишком сложная схема, чтобы выманить мишень на открытое пространство. Но сработало. Целью был Тарас Анисимович, дед комбата, но вместе с ним убили десяток посторонних, чтобы не вызвать подозрений. Когда комбат приехал, узнав о несчастье, его уже ждали наемники-снайперы. Для нас такая жестокость в диковинку, для них – обычный стиль работы. Главное – результат. Пусть сложно, опосредованно, но они своего добились.

– Ладно, Никита, мы все понимаем, – отмахнулся Порохов и зыркнул на Варгина, чтобы не наезжал. – Ты выполнял приказ командира и все делал правильно. Молодец, что выжил и пытался преследовать этих упырей. Помнишь, о чем мы говорили несколько дней назад в этой комнате? Какие предложения? Это та группа, о которой предупреждала СВР? Что скажешь о ней?

– Думаю, те самые, Григорий Андреевич. Снайперов трое, есть еще шофер – возможно, местный. Это иностранцы, судя по рожам. Двоих я запомнил. Публика серьезная. С расстояния не меньше километра попадают с первого выстрела. И не в корпус, а в голову. Используют СВД со складывающимися прикладами. Другого оружия не заметил. В ближнем бою не очень хороши, но работать в коллективе умеют.

– Номер машины не разглядел?

– Виноват, товарищ полковник, далеко было. Но на номере символика нашей республики.

– Ясное дело, – проворчал Варгин. – Маскируются, сволочи… Стало быть, наш комбат был первой целью. Интересно бы узнать, кто следующий…

– Гадать бессмысленно, – вздохнул Турченко, – извиняюсь, товарищ полковник, но это можете оказаться вы. Не секрет, что в живом виде вы вызываете резкое неприятие у так называемых украинских военачальников. Победить вас в открытом бою они не могут, отсюда и корень проблем. Будь вы посредственным командиром, Григорий Андреевич, про вас бы никто не вспомнил. А так… Сочувствую, в общем.

– Ну, спасибо, Никита, – прогудел, усмехнувшись, полковник. – Умеешь ты делать комплименты без подхалимажа.

– На грани хамства, – добавил Варгин.

– Но не думаю, что следующая цель – это вы. Возможно, но маловероятно. Скорее всего вы будете третьим.

– Почему? – не понял полковник.

– Вы обиделись, Григорий Андреевич? А потому, что после устранения Шубина вы – наиболее явная цель. Значит, вас будут оберегать, прикрывать, не выпускать на открытые пространства. Наемникам это не нужно. Проще отработать другую мишень, пока мы будем опекать вас.

– Кто это может быть? – спросил Варгин.

Турченко вздохнул.

– Следующий вопрос, Николай Илларионович. Давайте что-нибудь посложнее. Я ведь знаю все ответы на все вопросы. Прошу прощения, не сочтите за грубость. Возможно, цель в Луганске, я не знаю. Но вот что могу сказать с уверенностью – это то, что база вражеских снайперов находится неподалеку, в этом районе. Хотя бы в зоне часовой доступности. Перед акцией им нужно было выехать на осмотр местности, определить позиции. Доставка на «рабочие места» тоже не должна отнимать много времени. Это точно не лес – в партизанских условиях иностранные мастера «спортивной стрельбы» жить не будут. Это, как правило, заносчивая публика, считающая, что знает себе цену. У них, как у модных артистов, собственный райдер – что есть, где и с кем спать, как проводить досуг. Думаю, это неприметный дом в населенном пункте. Хозяин – надежный человек, лояльный хунте либо привязанный к компромату. Интуиция подсказывает, что после первой акции они не будут переезжать на другую базу. Ее еще надо найти, а с надежными людьми у них дефицит. Постараются сменить внешность, машину, будут работать дальше. Возможен краткосрочный переезд, связанный именно с акцией…

– Ладно, – перебил Порохов. – Уговорил. Назначаешься старшим в поиске или устранении этой троицы. Лучше взять живыми. Но можно и… устранение. Бери людей, сколько нужно. Потребуется много людей, потому что район густонаселенный. Я подпишу распоряжение. Снайперов надо обезвредить, пока они не натворили других дел. Прочесать все села, поселки, деревни, привлечь агентуру из местных жителей. Искать людей с характерными приметами, а иностранцев искать гораздо проще, чем русскоговорящих, согласись. Выявить все серые пятидверные «Нивы». Дорожным постам усилить бдительность. Имеешь широкие полномочия, но и несешь персональную ответственность. Чуть что – получаешь по шее, уяснил?

– Спасибо за доверие, товарищ полковник, – вздохнул Турченко, – тронут. Лучше удружить вы, конечно, не могли.

– Вижу по глазам, что ты хотел напиться, – пристально посмотрел ему в глаза полковник. – Я, собственно, не против, но… – Григорий Андреевич помялся, – все же лучше начать работу немедленно. Погибшие товарищи тебя бы поняли. А помянем мы их потом.

«Сами-то уже помянули», – с какой-то злостью подумал Никита.

Глава 7

– За успех следующего мероприятия, господа! – провозгласил Джерри Янг, поднимая бокал с виски.

Остальные одобрительно прогудели. Чокаться в компании было не принято. Но выпили до дна – насмотрелись у славян. Паскевич по случаю расстарался – привез приличное виски «Бушмилс», упаковку хот-догов, пиццу – то есть нормальную человеческую еду. Ели так, что за ушами трещало. Федор Николаевич Мозиляк несколько раз заглядывал в горницу, выражал взглядом безоговорочное неодобрение и снова пропадал. Василинка и вовсе не показывалась, только кряхтела иногда в своих «палатах», поскрипывая половицами. Создавалось впечатление, что она никогда не ест и не ходит в туалет. Час назад сгустилась темнота. Мозиляк по просьбе Паскевича несколько раз выходил в поселок разведать обстановку. Ситуация оставалась спокойной. В магазинах и на базаре люди делились свежей информацией. В Вордовке днем ранее что-то случилось, была бомбежка, потом стреляли – было много убитых, и мирных, и ополченцев. По окрестным селам шастали грузовики с вооруженными людьми. Автоматчики блокировали населенные пункты и устраивали облавы, при этом сильно не церемонились, хотя и не сказать, что хватали всех подряд. Кого-то искали. Верховец обошли стороной – слишком крупный поселок. Но на всех дорогах вокруг него – посты. Хороший знакомый в руководстве милиции сообщил Федору Николаевичу, что завтра днем ополченцы пойдут по домам – ищут неких иностранцев, которых подозревают в терроризме. При этом будут блокировать улицу за улицей, чтобы никто не выскочил. Полученную информацию Мозиляк тут же принес в клюве Паскевичу. Вадим задумался. Ксивы в кармане были хорошего качества, «легенда» тоже не белыми нитками шита. В подвале имелась потайная дверь, а за ней удачно припрятанный земляной бокс, который мог найти только тот, кто знал о его существовании. Провели тренировку «на местности» – американцы артачились, но в итоге подчинились (пришлось насочинять, что пойманных снайперов ополченцы расстреливают на месте). Вся компания спустилась в подвал за сорок секунд, что было терпимым результатом. Бежать из поселка некуда – не в лесах же отсиживаться.

Похоже, эти неприятности волновали американцев в последнюю очередь. Есть Паскевич – он должен заботиться об их безопасности. А их задача – отстреливать врагов молодого демократического государства в комфортных условиях. Впрочем, сегодняшние процедуры было трудно назвать комфортными. Фуллертон возмущался – все бы ничего, но эти двое парней, напавших на них в финале операции… Одного удалось спровадить в ад, но вот второй, по виду вроде офицер, оказался слишком проворен. От пуль увертывался со знанием дела и пару раз ухитрился создать поистине опасные ситуации. Что за экземпляр?

– Некто капитан Турченко, – поведал страшную тайну Паскевич, знавший многих врагов в лицо. – Помощник и доверенное лицо ликвидированного комбата Шубина. Именно этот парень накрыл группу Галичука и ваших коллег – Салливана и прочих.

– Черт побери! – вскричал Янг. – И мы его не убрали?

– Да, Джерри, что-то не припомню, чтобы мы его убивали. – На каменный лик Хардинга тоже вылилась краска раздражения. – И неясное чувство мне подсказывает, что этого парня мы еще увидим.

– Согласен, шеф. Не сказать, что я очень рад, но, во всяком случае, работа становится интереснее и разнообразнее. – Янг потянулся к общей бутылке, плеснул себе на пару пальцев.

Паскевич поморщился. Он не принимал участия в застолье, хотя сидел вместе со всеми. Виски он не любил, после него всегда возникала изжога. Стыдно признаться, но лучше всего организмом усваивалась русская водка – напиток не патриотичный и практически прекративший хождение в стране победившей демократии. Он вышел в сени – его уход увлеченные болтовней американцы даже не заметили. Выбрался во двор, несколько минут гулял по темноте, косясь на рослый забор, опоясывающий участок. Неприятные мысли донимали. Если спецназ ополчения внезапно пойдет на приступ, то положат или приберут всех, икнуть не успеют. Нет, чушь, он гнал из головы трусливые мысли. Все под контролем, группу не вычислят, ее прибытие для местных осталось незамеченным…

Глядя на лунное небо, он связался по закрытому каналу с Масловским. Сеансы связи полагались через каждые четыре часа. Невыход на связь означал провал группы. Вчера он уже докладывал Масловскому об успешном выполнении задания. О досадном инциденте с участием неугомонного капитана Турченко тоже рассказал.

– Будем считать этот случай мелким недоразумением, – обдумав ситуацию, решил полковник. – Все обошлось, а с Турченко мы разберемся. Пока отдыхайте, Вадим. Не забывайте выходить на связь. Завтра к вечеру будет информация о следующем задании.

– Как там наши американские друзья? – поинтересовался полковник.

– Нормально, – усмехнулся Паскевич. – Разбор полетов и пафосная риторика. Требую молоко за вредность, Павел Константинович. Если честно, с удовольствием разрядил бы в них пару обойм.

– Я бы тоже, – отозвался полковник. – Но нельзя. Это наши друзья. Закончим дело и разойдемся, как в море поезда, гм… Боевики не шумят?

– Прочесывают район, Павел Константинович. Но делают это бессистемно, наскоками. Непонятно, где они и когда появятся. Не волнуйтесь, убежище под боком.

– Отлично. А теперь к сведению. В шесть утра ждите агента, он прибудет с информацией о следующем задании. Агент рискует, но, к сожалению, передавать ее другим образом мы не можем. Хотя бы по той причине, что он доставит фото, а с интернетом в ваших палестинах просто беда. Надеюсь, второе задание вы выполните так же безукоризненно, как первое. Доброй ночи.

Стук в дверь раздался на час раньше – в пять утра. Калитка была открыта, закутанный в накидку человек просочился во двор, замкнул ее за собой. Заспанный Федор Николаевич впустил посетителя в сени, разбудил Паскевича и побрел досыпать.

– Это я, – проворчал майор Крикун, снимая накидку. – Прибыл раньше, извиняться не буду, есть причина. Поднимайте чужеземцев, Вадим.

Они сидели нахохленные, невыспавшиеся, злые, как черти, и угрюмо смотрели, как Крикун с невозмутимым лицом подключает флеш-карту к планшету.

– В Минске должен состояться очередной раунд переговоров так называемой Нормандской четверки, – объявил Крикун. – По определению статуса Донбасса. Европа начинает прогибаться под Россию – формат переговоров расширен, на них ждут представителя террористической организации ЛНР. Итоги раунда непредсказуемы, в Киеве весьма опасаются, что Запад пойдет на серьезные уступки террористам. От луганских бандитов на переговоры должен отправиться депутат парламента ЛНР, председатель комитета по обороне Рогач Михаил Александрович. В этом человеке мы видим серьезную угрозу суверенитету и территориальной целостности Украины. До 2014 года он работал в МИДе, имеет знакомства с западными дипломатами. Ловкий умелец манипулировать фактами и пускать пыль в глаза. В последнее время у него часто берут интервью западные СМИ, в которых он убедительно клеймит украинскую власть. – Крикун открыл папку в планшете, и взорам присутствующих предстал респектабельный на вид господин – лет под сорок, черноволосый, в хорошем костюме, с пытливой усмешкой в глазах. Снимок был сделан на пресс-конференции – он говорил в микрофон, а стена позади него была исписана символикой мятежной республики. Открылись другие фото – с разных ракурсов и даже сзади. В ровно постриженных волосах депутата поблескивала небольшая плешь. – Человек пунктуальный, в работе и в жизни придерживается строгого графика, очень не любит находиться под надзором телохранителей, наивно считая, что на своей земле ему ничто угрожать не может.

– Это хорошо, – задумчиво пробормотал Хардинг. – Продолжайте, майор, вас внимательно слушают.

– Рогач женат вторым браком. С первой женой развелся, сейчас она замужем за бизнесменом, проживает в Чехии с сыном. Во втором браке детей нет. Супруга – Пономаренко Валентина Петровна, 36 лет, является помощником во всех его политических делах, верным соратником и чем-то вроде секретаря. С ее помощью и были сфабрикованы документы, которые Рогач собирается озвучить в Минске. Проживают в Луганске – многоквартирный пятиэтажный дом из разряда элитного жилья, охрана на лестничной площадке, охрана внизу, сопровождение…

Крикун сделал паузу. Остальные молчали. Было видно, что агент пришел не с пустыми руками – пусть говорит.

– На переговоры в Минск Рогач полетит вместе с супругой. Думаю, охрана будет минимальной – два-три человека. Послезавтра, в воскресенье, в 16:30 он вылетает в Минск чартерным рейсом из российского Ростова. В России мы его не достанем. Значит, убрать депутата надо здесь, на Украине. По месту проживания мы его тоже не возьмем, Рогача охраняет российский спецназ. До Ростова он будет добираться вертолетом с вертолетной площадки, расположенной в окрестностях луганского аэропорта. Аэропорт, как вы знаете, разрушен. Он расположен в 20 километрах к югу от города. Но вертолетная площадка действует, обслуживает высокопоставленных лиц, принимает и отправляет грузы, воинские подразделения и тому подобное. Это серьезная база, окруженная двумя кордонами защиты. Если Рогач доберется до базы, то мы его потеряем. Достать в воздухе тоже не сможем. Наша единственная возможность – уничтожить Рогача по пути следования от места проживания до вертолетной базы. Делать это в городе сложно и нерационально. Обратите внимание на карту. – Крикун открыл файл с запечатленной на нем южной частью города. – От аэропорта до начала городской черты – девять километров. Этот участок охраняется патрулями, там негде расположиться с винтовками. Начало города – поселок Видное. Многие дома в нем разрушены, на окраине поселка население минимальное, там практически отсутствует инфраструктура… Обратите внимание на дорогу в аэропорт. – Палец Крикуна застыл в миллиметре от экрана. – Это улица Кожевникова, здесь пустыри, свалки. Дом номер два – фактически крайний. Это полуразрушенный двухэтажный барак. Заселена лишь одна квартира. Проживает некто Харецкий Леонид, опустившийся, пьющий мужчина сорока с небольшим лет. Это родственник моего дальнего знакомого. Когда-то был женат, имел работу, но все потерял. Квартира в ужасном состоянии, смысл жизни – алкоголь. Сдает в утиль какие-то старые вещи, ворует, попрошайничает, на вырученные копейки покупает алкогольный суррогат и напивается до синих соплей.

– До каких соплей? – не понял Янг, слабо знакомый с местными идиоматическими выражениями.

– До синих, – вздохнул Крикун. – Предложение такое, господа. Вас скрытно доставят в этот дом. Найти общий язык с господином Харецким несложно – скажите, что вы прибыли от его любимого троюродного племянника Жени, дайте человеку две бутылки горилки, и он проспит неделю, мешать вам не будет. Гостей у него не бывает, других жителей в бараке нет. Дорога в аэропорт одна, она проходит мимо окон барака. Если сидеть тихо, игнорировать проезжающие патрули…

– Как насчет путей отхода? – спросил Фуллертон.

– Их множество. Большинство окон выбито. Кусты, свалки, овраг. Есть наполовину засыпанный подвал в конце общего коридора.

– Когда поедет депутат? – спросил Хардинг.

– Вылет из Луганска намечен на одиннадцать утра – так он успевает сделать в Ростове свои дела и на рейс до Минска. Значит, в районе десяти утра, или несколько позднее, он будет проезжать по улице Кожевникова. Лучше занять позиции заранее. Выполнение задачи – и сразу отход.

– Состав колонны? – подал голос Джерри.

– Это обычный микроавтобус серого цвета, производство «Ниссан». Номера значения не имеют, они часто меняются. Еще раз повторяю, помпезной охраны не будет. Рогач, жена и два-три автоматчика. Микроавтобус покружит по городу – что положено по мерам безопасности, – но неизбежно появится на улице Кожевникова. О его отправлении вам сообщат. Если что-то изменится – тоже сообщат.

– Машина бронированная? – спросил Хардинг.

– Не думаю, – усмехнулся Крикун. – Рогач не любит эти штучки. Он постоянно ругается с начальником охраны по поводу чрезмерной опеки. Вы профессионалы, господа, – пожал плечами Крикун. – Найдете выход из положения. Не думаю, что в автомобиле бронированные колеса. Рогач всего лишь депутат, а не руководитель бандитского государства. Это служебный автомобиль.

– Хорошо, – кивнул Хардинг. – Как нас доставят к месту работы?

– Завтра в районе полудня вам нужно доехать до деревни Свита – это недалеко от знакомой вам Вордовки. Вадим знает, как это сделать, чтобы не столкнуться с постами. Я буду ждать вас недалеко от въезда в деревню со стороны Верховца – там, где дамба между протоками. У меня обычный «УАЗ». На вашей машине ехать опасно – ее уже засекли и будут пасти все серые пятидверные «Нивы». А их немного в районе, уверяю вас. Вашу машину мы спрячем в районе протоки, там безлюдные места.

– Вы рискуете? – нахмурился Хардинг. Вопрос прозвучал странно. Хотя, если вдуматься, волновался он не за Крикуна.

– Меня не остановят, не волнуйтесь, – усмехнулся Крикун. – Я известная личность в этих краях. Завтра на полдня возьму выходной по семейным обстоятельствам. За меня не беспокойтесь, я местный, могу без подозрений находиться в любой точке района. И не только по личным, но и по служебным делам.

– Почему бы вам просто не заехать за нами? – проворчал Янг.

– Спасибо, мистер, я не такой безрассудный, – вздрогнул Крикун. – А вам бы следовало познакомиться с правилами конспирации. Все, господа, я ухожу. Кстати, к сведению – мне доложили, что к Верховцу подтягиваются грузовики с боевиками. Предстоит зачистка. Со мной все будет в норме, а вам бы посоветовал укрыться в убежище. До новых встреч, господа.

«Крот» удалился и растаял в предутренней дымке.

Суматоха началась через десять минут после его исчезновения. Крикун словно кожей чувствовал, что надо уходить! Хотелось надеяться, что он успел проскочить. С улицы донесся шум, хлопали двери в домах, скрипели распахиваемые окна, истошным лаем залились собаки. Ревели тяжелые грузовики. Командовали офицеры, распахивались борта. Мимо ворот в сторону озера пробежали несколько человек. Облава! Хоть и предупреждали, но как неожиданно! А эти кретины до последнего отказывались спускаться в убежище! Неудобно им там, видите ли! Заснуть американцы не успели. Побледневший Паскевич прыгал через ступени, влетал в комнаты.

– Живо собираемся, господа! Все вещи с собой, после вас должен остаться порядок! Ничто не должно указывать, что здесь кто-то живет!

Нищему собраться – только подпоясаться. Реальная опасность заставила шевелиться. Люди носились по комнатам, гремели по ступеням.

– Василинка, живо порядок в доме! – стучал Мозиляк в дверь дочери. – Горница, кухня, наверху! Три минуты – мухой!

Улицу Колхозную наглухо заблокировали. Брали охватом – с двух сторон. Но гости и обитатели дома тоже были тертые калачи. Спуск в подвал занял тридцать секунд – лучше, чем в «мирное» время»! Испуганные американцы заперлись в земляном боксе. Мозиляк и бледная Василинка быстро делали свои дела. Им даже удалось передохнуть минутку. В ворота забарабанили под истошный лай Джейсона.

– Эй, хозяева, отверзайте свои скрипы! Проверка! Именем народной республики! – прозвучал надрывный молодой голос. – Убрать собаку, а то пристрелим!

– Да иду я, иду… – бурчал Федор Николаевич, волоча ноги по подметенному двору. – Какая еще проверка, что удумали? – Он шикнул на собаку, и та послушно забралась в будку.

Оттеснив старика, вошли четверо – молодые, рослые, в защитном. Автоматы они держали наготове. К чести ополченцев надо сказать, что особой наглости они не проявляли. Но и мяться у порога не собирались.

– Привет, старик, – сказал ополченец с неухоженной окладистой бородкой, критически обозрев стоящую во дворе серую «Ниву» (она стояла демонстративно, никто и не думал ее прятать). – Сержант Байдуров. Спецоперация, террористов ловим. Все проживающие – с документами в горницу. Посторонние в доме есть?

– Есть, – вздохнул Мозиляк.

Насторожившимся бойцам предстала чистая горница, в которой за столом перед стаканом горячего чая сидел хмурый опрятный мужчина с кругами бессонницы под глазами. Он неодобрительно, с какой-то демонстративной досадой разглядывал вошедших. Бойцы подняли автоматы. Мужчина вздохнул.

– Кто такой? Оружие? – строго спросил сержант Байдуров.

– Только не палите, бойцы, – криво усмехнулся Паскевич, осторожно вынул ПМ из бокового кармана – держа пальцем за скобу, медленно положил перед собой на стол. Подошедший ополченец сгреб оружие.

– Встать!

– Иди к черту, кретин… – зашипел Паскевич. Он ничем не выдавал своего страха. А изобразить бескрайнюю досаду и злость удавалось вполне. Он медленно поднялся, медленно вытащил из другого бокового кармана служебное удостоверение, протянул Байдурову. Тот смерил «задержанного» оценивающим взглядом, забрал документ. Прочитал, присвистнул. Документ, безусловно, был важный. «Податель сего» носил фамилию Крыленко и трудился в разведывательном управлении штаба Республиканской гвардии ЛНР. Еще раз смерив взглядом Паскевича, он подошел к окну, включил фонарь и начал пристально разглядывать документ. Видимо, пытался выявить подделку. Но операцию готовили тщательно, и документ был практически настоящий.

– Сержант, издеваешься? – вспыхнул Паскевич. – Ты что себе позволяешь?

– Прошу прощения, товарищ подполковник. – Сержант немного смутился. – Я выполняю приказ. Если вы настоящий, гм, подполковник, то вы должны знать о проходящей спецоперации.

– Иди сюда. – Паскевич поманил его пальцем и отступил в угол. Байдуров поколебался, но подошел. Физиономия «настоящего подполковника» не предвещала ничего хорошего. Он чуть не взял бойца за ворот (вовремя одумался), зашипел в лицо:

– Сержант, я знаю про ваши операции, но не знал, что твоему руководству шлепнет в голову учинять ее сейчас. Ладно, извини, ты не виноват, просто разозлил меня… Я работаю с местной агентурой, у меня здесь встречи с людьми, имеющими информацию о диверсантах. Именно поэтому я здесь один и в такой неурочный час. Здесь были люди, не спорю. Но это не те люди, которых вы ищете. Это местные. Не веришь мне – свяжись с разведупром. Там расскажут, кто такой подполковник Крыленко, как он выглядит и в каком районе сейчас работает. Слушай, парень, я не влезаю в твою операцию, а ты не влезай в мою, лады? Будешь меня в чем-то подозревать? Так подозревай, только быстрее. Здесь нет никаких американских наемников – вы же их ищете?

– Я все понимаю, товарищ подполковник… – замялся сержант. – Но и вы меня поймите. В ориентировке значится серая пятидверная «Нива» – на ней уехали террористы после бойни в Вордовке. И именно такая машина стоит сейчас во дворе…

– Вот именно, – зашипел Паскевич. – Стоит. Я на ней езжу. Уже не один год езжу – и знаешь, она мне нравится. Заметь, она не спрятана, ее не пытались разобрать, она просто стоит во дворе. Сержант, ты что сегодня курил? Сколько в районе этих «Нив»?

Он мог позволить себе праведное возмущение. Салон машины очистили еще вчера, убрав весь характерный мусор. Снайперские винтовки, прицелы и все комплекты боеприпасов были упакованы в мешки, в целлофановую пленку и спрятаны под полом туалета рядом с выгребной ямой, издающей пронзительный смрад.

– Двигатель холодный, – компетентно изрек молодой ополченец, вторгаясь в горницу.

– Так остыл за восемь часов, – продолжал шипеть Паскевич. – Мужики, давайте закончим эту бодягу. Вы уже спугнули моего человека. – Он покосился на бледнеющего Мозиляка.

– Хорошо, товарищ подполковник, – неохотно кивнул Байдуров. – Но все же поймите нас, мы должны проверить территорию.

– Так проверяйте, – отрезал Паскевич. – Быстро проверяйте и проваливайте. И старайся больше не попадаться мне на глаза, сержант.

Он сидел надутый как индюк, демонстративно смотрел на часы, всем своим видом выражая начальственное недовольство. При такой работе ему точно положено молоко за вредность. Ополченцы осматривали дом, территорию, о чем-то расспрашивали Мозиляка с дочерью. Федор Николаевич мрачно качал головой. Василинка твердила, как попка: «Нет, нет, ничего не знаю», терла глаза и даже немного всплакнула, когда один из ополченцев решил заглянуть ей в декольте (видимо, и там террористов искал). Бойцы осмотрели машину, поковыряли номерные знаки. Кто-то заглянул в туалет и выскочил оттуда, как ошпаренный. Коллега засмеялся: что, предельно допустимая концентрация вредных веществ? В доме и на территории посторонних не оказалось. Двое спустились в подвал, двое с автоматами остались наверху. Из подполья доносились недовольные возгласы, гремели ведра. Кому-то отдавило ногу упавшим ломом. Ополченцы в подземелье не задержались – вылезли, отдирая от себя паутину. Байдуров козырнул – мол, не поминайте лихом. Паскевич отмахнулся. Ополченцы, гремя оружием, покинули территорию. Федор Николаевич вышел за ними, заперся. Паскевич залпом выпил остывший чай. Пот градом хлынул со лба – долго же он ждал своего часа. Несколько минут он сидел, не шевелясь, прислушиваясь к звукам снаружи. Опасность сохранялась. Сам Байдуров в высокую инстанцию звонить, понятно, не будет. Но может доложить непосредственному начальству. А что у начальства в голове – поди догадайся. Наличие офицера разведки в Верховце – дело нормальное, неприятный момент – серая «Нива». Но сколько их действительно в районе? Главное, что никаких следов наемников у Мозиляка не обнаружено. Нужен ополченцам лишний геморрой – куда-то сообщать, делать лишние телодвижения?

Вошел Мозиляк, выжидающе уставился на «куратора».

– Что там? – шевельнулся Паскевич.

– Нашу часть улицы уже прочесали, уходят дальше, – отозвался Федор Николаевич. – Заслон отодвинулся, пруд уже свободен.

– Хорошо, – пробормотал Паскевич, чувствуя невероятное облегчение. Если бы Байдуров в чем-то засомневался, ополченцы не стали бы этого делать. Но надо еще выждать, чтобы окончательно успокоиться.

– Что будем делать, Вадим? – спросил Мозиляк. – Выпускаем гавриков?

Злорадный смешок вырвался из горла. Наемники сидят в зловонном подвале, в тесноте, без света, страдают клаустрофобией, пугаются каждого звука извне…

– Пусть еще посидят, Федор Николаевич, – мстительно осклабился Паскевич. – Им полезно. Ничего, не подохнут. А то спеси что-то у них многовато…

В районе одиннадцати утра колонна техники ополченцев покинула Верховец. Как водится в таких случаях, главная задача осталась невыполненной, но сделали кучу незапланированных дел. Схватили нескольких дезертиров, ликвидировали подпольный склад оружия у заместителя главы местной администрации (самого заместителя в наручниках повезли писать «явку с повинной»). Выявлено поточное производство самогона под видом горилки «Донецкая с перчиком», арестован реальный бандеровец – отец семейства, который, решив, что пришли за ним, открыл огонь из окон. А потом бился головой об стену, узнав, что приходили просто так. Его взяли.

Американцы действительно присмирели. Заточение в земляном мешке возымело лечебный эффект. Они хмуро помалкивали, сидя в машине за тонированными стеклами. Паскевич, украдкой ухмыляясь, вертел баранку. Поселок вымер после вторжения автоматчиков на грузовиках. Люди предпочитали отсиживаться дома за задернутыми шторами. Вадим не выезжал на большие дороги, памятуя о постах. Ушел в переулок, затем по пустырю объехал пруд, облегченно вздохнул, въехав в лес. Дорога заняла не меньше часа – по грунтовке он бы отмерил это расстояние за десять минут. Объездные тропы, покатые лощины, он ехал опушками по заросшим бороздам, намеренно выбирая дальние пути объезда. Потом поднял машину на грунтовую дорогу и погнал по ней на максимальной скорости. Съехал в лес перед развилкой и правильно сделал – по дороге проехал минивэн, набитый ополченцами. Дорога через лес до Свиты тянулась параллельно основной. Утлые мостки через протоку еще могли выдерживать машину. Он переправился и загнал ее в глухой кустарник. Вышел, осмотрелся, подал знак: вылазь, приехали. Остаток пути шли пешком со всеми мерами предосторожности. До дамбы оставалось метров сорок, когда раздался гул мотора, и Паскевич приказал залечь. Они лежали на косогоре, с которого хорошо просматривалась дамба перед въездом в деревню. Рядом с мелкой протокой стоял «УАЗик» с распахнутой водительской дверцей. Мужчина в штормовке находился ниже – сидел у воды с бамбуковой удочкой. Показалась «Лада», чадящая черным дымом. Она остановилась на дороге рядом с «УАЗом». Вышли несколько автоматчиков. В этот момент у рыбака клюнуло. Он подсек, выбросил на сушу извивающееся рыбье тельце – схватил его, начал снимать с крючка. Автоматчики одобрительно загудели. Двое спустились вниз, третий остался на дороге. Рыбак засовывал улов в прикрепленный к шесту садок. Один из автоматчиков что-то посоветовал. Второй попросил документы. Мужчина приветливо улыбался. Он предъявил удостоверение. Содержимое книжицы автоматчиков вполне устроило. Они откозыряли мужчине, постояли еще пару минут, наблюдая, как он вытаскивает второго гальяна. Потом отправились к машине. Взревел мотор, окутав задний капот сизым дымом. «Лада» двинулась по дамбе в сторону Свиты. Мужчина стал лихорадочно сматывать удочку, извлек садок и выбросил все, что поймал, в протоку. Отсутствием наблюдательности он не страдал. Махнул рукой: живо в машину. Четверо оторвались от косогора, побежали на дамбу. Не успели рассесться, как Крикун завел двигатель, начал быстро разворачиваться…

Совпадения случаются сплошь и рядом. Машина растаяла за клубами пыли. Зашелестели ветки кустарника, и из придорожной акации высунулось женское лицо. В этот день Анна Васильевна Решко снова собралась к дочери в Свиту. Колики в животе прошли, но Наталья неважно себя чувствовала, ей было трудно справляться с маленькой дочкой.

– Не надо, мама, не приходи, – просила дочь по телефону. – Я справлюсь. Соседка обещала помочь.

Этого еще не хватало! Доверять златокудрого ангелочка какой-то старой мымре, не отличающей матерные слова от литературных!

– Нет уж, дочка, я приду. Ненадолго – около полудня. Забегу и обратно.

И надо же такому случиться, что на подходе к дамбе Анна Васильевна вновь уперлась в незнакомцев. Попятилась, спряталась за кусты. После бомбежки и пальбы в родной Вордовке это был очень мудрый поступок. Она видела, как люди садились в машину, как уезжали. Анна Васильевна пристально смотрела им вслед. Она даже номер запомнила! Мать честная, двоих из этой компании она уже видела позавчера возле Вордовки. Так же подозрительно себя вели, а потом в Вордовке такая бойня началась…

Нет, не ее это дело. Анне Васильевне не нужны неприятности. У нее дочка, внучка, огород, неприбранная хата в Вордовке. А еще новые власти обещали наконец-то на днях пенсию выдать! Анна Васильевна лихорадочно перекрестилась и побежала на дамбу…

Глава 8

Минут через сорок в Свиту въехал открытый армейский джип, в котором сидели пятеро. Деревня была крохотная, но сельпо в ней имелось. У магазина стояла «Лада», ополченцы отдыхали, соревнуясь в красоте выпускаемых табачных колец, и пили лимонад из пластиковых бутылок. Выполнять свои служебные обязанности им что-то мешало. Но они худо-бедно откозыряли сидящему в джипе капитану Турченко. Это были люди не из его батальона. Джип остановился. Спецназовцы стали выбираться наружу. Ополченцы сделали до упора деловые лица, уселись в «Ладу» и покатили по срочным служебным делам.

– Служивые, мать их, – пробормотал Копылов, провожая глазами машину. – Вот поэтому мы и топчемся с нулевым результатом у начала времен…

– Эх, сейчас бы водки выпить, – вздохнул Семен Гончар. И добавил: – С богом.

– Работать идем, – отрезал Никита. И добавил: – С богом. Семен и Копылов направо, остальные налево. Оружие держать наготове. Обходим все дома, опрашиваем местных жителей. Не забываем, что мы вежливые и деликатные люди и не считаем априори всех виноватыми. – Он покосился на женщину в белом платочке, которая торопливо проходила мимо, чуть не волоча по земле потертую сумку с длинными ручками. Женщина опустила глаза, стала быстро удаляться.

Ополченцы капитана Тамарина докладывали, что Свиту осмотрели и опросили. Но как работают эти бездельники, Никита уже знал. То ли интуиция включалась, то ли что-то другое, но хотелось самому побывать в деревне, расположенной в непосредственной близости от Вордовки. «Здесь можно что-то добыть», – вбил он себе в голову.

В первом доме от магазина никто не жил. Окна были заколочены, двор зарос крапивой. На призыв «эй, хозяева!» – никто не отозвался. Спецназовцы прошли через калитку и учинили жестокую расправу жгучему сорняку. Давили его ногами, чтобы протоптать дорожку. Дверь была не заколочена, закрыта на замок. Лебеденко неуверенно взялся за ручку, замешкался.

– Тебя что-то останавливает? – проворчал Терновский. – Там нет никого. Но проверить надо.

– А как насчет сапера, который ошибается только раз? – спросил Лебеденко.

– Зато как красиво он ошибается, – вздохнул Терновский и ногой выбил дверь. Она распахнулась, ржавый замок повис на одном шурупе. – Извини, командир, – смутился Терновский. – Мы, безусловно, вежливые и деликатные…

Могли было и не ломать. Дом был пуст и заброшен. Чердак и подвал не подавали признаков жизни. Посреди комнаты стоял угрожающе накренившийся тяжелый шкаф. Он не падал лишь благодаря открытой дверце – она углом уперлась в пол. «Ни хрена себе мышеловка, – подумал Никита, обходя опасную конструкцию. – Такой придавит – и конец». Похоже, жильцы из этого дома сбежали еще в прошлом году. Делать в этой халупе было нечего. Он вышел на улицу, закурил. Подошел Лебеденко, попросил сигарету. Оба стояли и ждали Терновского, который на участке позади дома протаптывал тропки в дебрях крапивы.

– Террористов не обнаружено, – проворчал он, присоединяясь к компании. – Но крапива злая.

В следующем доме проживала глухая подслеповатая бабушка. Отсутствие главных органов чувств не мешало ей без остановки говорить. Про пенсию, которую она не видела уже лет восемь (ощущение времени у этой гражданки явно отличалось от общепринятого), о своем покойном муже, которого последний раз в живом виде лицезрела лет пятьдесят назад. Докричаться до старушки было невозможно. Какие иностранцы? Кто здесь? Это почтальон? Оставаться вежливыми и деликатными в такой ситуации было невозможно. «Отлично проводим время», – подумал Турченко. Внезапно сработал телефон. Гончар был на связи.

– Командир, только не думай, что мы уже за вами соскучились, – зачастил Семен, – но тут, похоже, что-то интересное. Не сенсация, но как бы не след. 12-й дом, это сразу за сельпо. Подтягивайтесь, если есть желание. Хотя мы можем, конечно, оградить вас от нежелательной информации…

В 12-м доме было чисто и опрятно. Молодая женщина с короткой стрижкой смотрела большими, красивыми глазами. Ее звали Наталья Тимченко. Мужским духом в доме не пахло. Зато имелся мелкий ребенок женского рода, сидящий в кроватке и активно зевающий. Женщина, похоже, неважно себя чувствовала – было тепло, но она куталась в кофту, на тумбочке перед диваном стояли лекарства. Она сидела на самом краешке, сложив руки на коленях, и вела себя так, словно в гостях, а не дома. Как-то приосанился Алексей Копылов, развернул плечи – он всегда так делал, когда в зоне досягаемости возникало что-то симпатичное.

– Если позволите, я скажу за Наталью Сергеевну, – с важностью заявил Семен. – Так будет быстрее. У девушки есть мама, она проживает в Вордовке. Позавчера рано утром, когда у Натальи Сергеевны возникли проблемы со здоровьем, Анна Васильевна изъявила желание к ней прийти, чтобы посидеть с маленькой Танюшкой. На выходе из Вордовки, неподалеку от старой фермы, Анна Васильевна заметила посторонних. Двоих подозрительных мужчин. Чего-то рыскали. Она спряталась, чтобы не попасться им на глаза. У мужчин в кустах была припрятана машина – серая «Нива». Сели, уехали. Анна Васильевна вздохнула с облегчением и пошла дальше. Рассказывать никому не стала. Только дочери. А теперь представь, командир. Это часть отряда наших наемников. Прибыли рано утром для рекогносцировки местности. Провели разведку, определили позиции для снайперов. Через несколько часов после этого по Вордовке был нанесен артиллерийский удар, погиб дед Шубина, потом прибыл сам Шубин, и его уже ждали. Годится?

Словно легкий ток пропустили через тело. Еще как годится!

– Подожди, командир, это еще не все…

– Позвольте, я сама продолжу? – спросила девушка. У нее был приятный мелодичный голос.

– Конечно, Наташа, мы вас слушаем… – Турченко покраснел. С чего бы вдруг такая фамильярность? Но девушка, кажется, не заметила. Она посмотрела на часы.

– Примерно час двадцать назад мама снова шла сюда из Вордовки и возле дамбы опять встретила незнакомых людей. Их было пятеро, они рассаживались в машину «УАЗ». Двоих она узнала – это те же люди, которых она видела позавчера. У них были легкие сумки и длинные предметы в чехлах… Я не разбираюсь, мама тоже… – Девушка замялась. – Но, может, это охотничьи ружья?

– Продолжайте, Наташа, продолжайте. – Капитан напрягся. Застучало сердце. Неужели ниточка?

– Мама и об этом рассказала… Ей показалось это каким-то странным – ну, совпадение это… Она опять спряталась. Мужчины сели в машину и поехали в противоположную сторону от Свиты. А она выскочила из укрытия и побежала в деревню, ко мне… Она была так взволнована этой встречей… Почему-то ей показалось, что несколько человек в этой компании – иностранцы. Уж не знаю, почему ей так показалось…

– А остальные? Впрочем, пока не важно…

– Это наши наемники, – зачарованно пробормотал Терновский. – Гадом буду, они. На новое дело поехали…

– Ага, и база у них неподалеку, – подал голос Лебеденко. – Уж не в Верховце ли?

– Вроде зачистили Верховец, – засомневался Семен.

– Да знаем мы, как они зачищают, – махнул рукой Лебеденко. – Лишь бы вид сделать. Неужели настоящие профи не придумают, как спрятаться?

– Наташа, вспомните… – Никита чувствовал, как зашкаливает волнение. – Ваша мама не запомнила номера машин? Ведь их было две. Сначала серая «Нива», потом «УАЗ»…

– Простите, я не знаю. – Девушка растерянно развела руками.

– А когда ушла Анна Васильевна?

– Наверное, полчаса назад… Она не стала задерживаться. Оставила лекарства, сало, поиграла с Танюшкой и побежала обратно в Вордовку. Она постоянно бегает, наизусть уже эту дорогу знает…

– Какой у нее номер дома?

– Сорок девятый…

– Подождите… – Турченко стал растирать виски. – Анна Васильевна – это пожилая, но быстроногая женщина в белом платочке, с сумкой… Мы видели ее возле сельпо.

– Да, это она…

– Мужики, поехали! – гаркнул Никита, выскакивая на крыльцо. – Наташа, спасибо вам огромное!

Они неслись как ошпаренные. Терновский с такой яростью вертел баранку, что чуть не сбросил их в протоку. Поздно, опоздали! Полтора часа прошло, диверсанты уже далеко! Он машинально поедал глазами окрестные заросли тальника. Где-то тут они и прятались полтора часа назад. Ладно, бог с ними… Искать 49-й дом не пришлось, они нагнали женщину в белом платочке за разрушенной церковью. Она шла уже не так быстро, прихрамывала. Терновский ударил по тормозам, делая вираж. Женщина в страхе метнулась в сторону.

– Анна Васильевна, не бойтесь, мы свои! – сообщил Турченко, спрыгивая с подножки. – Мы только что говорили с вашей дочерью, а теперь хотим поговорить с вами. Только не волнуйтесь, вы можете оказать нам неоценимую помощь…

Волновались все присутствующие, и все же разговор удался. Женщине предложили присесть на сиденье, успокоиться. Ее ни в чем не подозревают, наоборот! По поводу встречи с незнакомцами… Ради бога, Анна Васильевна, прошло меньше двух часов! Вы видели «УАЗ», видели людей рядом с ним, вы находились практически рядом. Вы запомнили номер, Анна Васильевна?!

Это был вопрос жизни и смерти! Женщина представлялась наблюдательной и сообразительной. Она кивнула, и все пятеро облегченно выдохнули.

– Сейчас скажу, молодые люди… – Женщина зажмурилась. – Номер такой, он легко запоминается… АН5002НА…

– Вы уверены, Анна Васильевна?! – чуть не хором прокричали спецназовцы.

– Господи, что же вы так кричите… – Женщина немного побледнела. – Конечно же, этот номер невозможно не запомнить. АННА – это мое имя, 50 – мой год рождения, 02 – это столько лет моей внучке Танюше…

Вот бы все пенсионеры были такими наблюдательными и логичными! Он чуть не расцеловал эту женщину. На миг задумался, вспомнив худенькую фигурку ее дочери, большие глаза, подрагивающие руки на сомкнутых коленях: «А какова была бы эта женщина в роли тещи? Видимо, не очень вредной? Или нет? – опомнился. – Что за ахинею ты тут выдумываешь? У девушки есть дочь, возможно, и муж. А если и нет, зачем тебе это довесок, пусть и с золотистыми кудряшками?»

Он выхватил сотовый телефон, отстучал штаб батальона. Всем постам! Непростительно поздно, но вдруг? Номер такой-то – задержать! Проявлять осторожность, бандиты вооружены! При малейшей попытке сопротивления стрелять на поражение! Тут же перезвонил начальнику разведки Варгину, выпалил свежие новости. Принимайте меры немедленно! Куда могли поехать снайперы?

– Ну, и поперло, – бормотал ошеломленный Варгин. – Ну, и поперло… Капитан, ну скажи, как мы можем угадать, куда они поехали? Мы же их мысли не читаем? Вышли к развилке – и на все четыре стороны! Работай, Никита, работай!

Прощаться с пенсионеркой было рановато. Он сделал свое дело – передал информацию, куда положено, теперь можно не гнать коней по бездорожью.

– Анна Васильевна, опишите внешность этих людей, у вас же прекрасная зрительная память и такие острые глаза. Может, вы и номер запомнили – той самой, первой, машины, позавчера? Помните, это была серая «Нива»?

Миром правят лесть и комплименты! Услышав столько добрых слов в свой адрес, Анна Васильевна выложилась полностью. Целиком номер она, к сожалению, не запомнила, но там были буквы ЛНР и цифры 8 и 7 – это год рождения ее дочери Наташи. ЛНР – это понятно, многие так делают, плюя на ГАИ и пошатнувшееся украинское законодательство – лишь бы были добрые чувства к новой власти. А еще украинский флажок на регистрационном знаке был заклеен стикером с символикой самопровозглашенной республики. Она закрыла глаза, старалась восстановить в памяти лица незнакомцев. Первый иностранец был такой статный, представительный, с короткой седой стрижкой. Лицо скуластое, брови еще такие редкие, словно бы выщипанные… Второй был меньше ростом, какой-то незаметный, незначительный на фоне первого. И может даже… не иностранец вовсе. Он был за рулем той самой «Нивы». А сегодня, когда она снова повстречала незнакомцев, эти двое тоже были. Они подбежали к машине, с ними были еще двое. Один моложе, физиономия нахальная, он жвачку жевал, челюсть ходила ходуном. Второй старше, лицо вытянутое, какое-то водянистое, глаза рыбьи… Их ждал у машины пятый сообщник.

– А теперь внимание, Анна Васильевна, – сильно волнуясь, сказал Никита. – Что вы можете сказать про пятого? – Будь он проклят, если это не вражеский шпион, лично опекающий прибывшую в «гости» группу!

А вот тут их ждало разочарование. Дело в том, что позиция, в которой укрылась в этот час Анна Васильевна, была не очень выгодной. Этот тип стоял у машины почти неподвижно. Он был в штормовке, на голове капюшон. Когда она спряталась, он уже смотал свои удочки и стоял как-то боком, дожидаясь, пока сообщники сядут в машину. Несколько раз мелькало его лицо, но не запомнилось. Она и не старалась его запомнить, другое было в голове. Потом он сел за руль, и машина поехала вниз с дамбы. Человек был чуть выше среднего роста, комплекция обычная, никаких чрезвычайных примет. Но если надо будет его опознать, то почему бы нет? Во всяком случае, она может попробовать…

Мысли путались в клубок. Номер АН5002НА… Искать машину с таким номером, безусловно, стоит. В пути следования вряд ли будут менять, с какой стати? Они ведь не знают, что их засекли. Но следует ли серьезно относиться к этому номеру? Сообщник диверсантов, возможно, занимает некий пост в структурах республики, его машина снабжена регистрационным знаком, который официально известен, но он же не дурак возить подельников с этим знаком? И машина другая, и номер другой. То же касается и документов, которые он возит с собой. Фальшивка, причем, должна быть убедительной. Может, и внешность как-то поменял, усы, например, приклеил…

Вопросов по-прежнему оставалось больше, чем ответов. Самый главный вопрос: куда поехали диверсанты? В Донецк, в Новоазовск, в Луганск? По логике вещей, из Луганской области они выехать не должны. Но кто их знает. Физически (и технически) невозможно предупредить и обезопасить всех людей, подходящих на роль «клиентов». Да и время упущено!

– Спасибо, Анна Васильевна, вы нам очень помогли, – забормотал Турченко, ссаживая женщину с подножки. – Мы еще с вами свяжемся, если не возражаете. Всего вам доброго, Анна Васильевна, передавайте привет дочери…

Он покраснел или показалось?

Глава 9

На восьмом километре от Свиты Крикун наехал на острый камень и пропорол колесо! Да будут прокляты эти битые дороги ненавистного Донбасса! До леса было метров сто, вокруг дороги – ровное пространство. Опасно, черт возьми! Ругаться и пинать колеса – не самый рациональный выход.

– Нечего нам тут всем торчать, – проворчал он. – Быстро покинули машину – и в лес. Колесо поменяю – махну.

Американцы ворчали сквозь зубы, но подчинились. Побежали, согнувшись, в лес, а за ними Паскевич. Пока он менял это чертово колесо, мимо проехал пыльный «ПАЗ», курсирующий между Ургой и Кремлино, пассажиры провожали его глазами. Крикун натянул капюшон, не оборачивался. Он и так достаточно засветился за последнее время. Потом проехал аналогичный «УАЗ» с ополченцами. Настроения проверять документы у одинокого водителя бойцы не имели. Крикун небрежно помахал им рукой. А когда проехали, машинально коснулся пальцем щеточки усов под носом – не отвалились ли. «Папаша, у вас ус отклеился…» – ну, не придумал он ничего другого для перемены внешности! Документы липовые, но убедительные, на чужое имя, номера фальшивые, машина чужая (хотя и казенная), легенда железная – на сутки уехал в Россию для встречи с поставщиками санкционных продуктов, пожелавших остаться инкогнито. Вот только эта внешность…

Потеряли минут двадцать. Дождался, пока дорога опустеет, махнул рукой: ну, кто быстрее. Американцы, злобно пыхтя, загрузились в машину. А минут через десять новая напасть! На участке от Угры до Манежной горки объездной дороги не было, и этот участок оккупировала колонна военной техники, которая никуда не ехала, а просто стояла! Видимо, ждали приказа, или какая неувязка с принимающей базой. Ехать мимо этой колонны было бы сверхнаглостью. Там было много людей. И ополченцы с повязками – дорожный патруль. Раздавать столь щедрые подарки боевикам в планы Крикуна не входило. Заехали в лес и битых полтора часа прождали, пока колонна уберется к чертовой матери! Ругались американцы, жадно грыз травинки Паскевич. Потом успокоился и чисто по-человечески вздремнул. Куда, действительно, спешить, если работа будет завтра? Когда его разбудили, он сладко зевал и имел настроение куда положительнее, нежели коллеги. Колонна ушла, громыхая железом и матюгами, «УАЗик» выехал на дорогу и понесся по открытому участку мимо деревушки, утонувшей в зелени за оврагом. До Луганска оставалось чуть больше сорока верст, но почему-то эта дорога выливалась в череду каких-то возмутительных препятствий!

Все-таки мимо поста они проехать не смогли! Было что-то не то. «УАЗик» вывернул из-за леса (в этой местности вообще не должно было быть никаких патрулей), и лоб в лоб столкнулись с дорожным постом! Это был не просто пост, такое ощущение, что ждали именно их! Они смотрели в бинокль на приближающуюся машину, потом старший наряда что-то заорал, начал вкруговую махать рукой. Патрульная машина стала неуклюже разворачиваться с обочины, чтобы загородить дорогу, и в этот момент струхнувший Крикун утопил педаль газа в пол! Машина ускорилась. Ополченцы брызнули врассыпную. «УАЗ» краем зацепил патрульную машину, водитель ее не справился с управлением, и машина носом клюнула в кювет, перевернулась на бок. «Отлично, – мелькнула мысль, – теперь они не смогут преследовать». В спину хлопнуло несколько выстрелов. Крикун машинально глянул в зеркало заднего вида. Ополченцы бежали за ними, стреляли на бегу. Старший поста с нарукавной повязкой что-то кричал в рацию.

«Худо дело, – сообразил Крикун, – может, проскочим?» Снова неудобное место, никаких дорог-дублеров. Машина с ревом ушла за перегиб возвышенности, и выстрелы стихли.

– Майор, что случилось, в чем дело? – нервничал Хардинг.

Нервничали и все остальные. Что за черт возьми, почему работе вечно мешают искусственно созданные барьеры? А если бы одна из пуль попала в машину, пробила стекло? Кто бы за это отвечал?

– Думаю, неприятности, Дмитрий Макарович, – мрачно бросил Паскевич. – Они работали по номеру нашей машины. Что не так у тебя с номером?

– Не знаю, – процедил Крикун. – С утра все в порядке было с номером… Ничего, отъедем подальше, поменяем номера, у меня этого барахла в тайнике достаточно…

Подальше не отъехали, на следующем дорожном посту их тоже ждали. Видимо, сообщили незадачливые коллеги. Проклятая трасса, некуда свернуть, а по полю до ближайшего леса бежать целую вечность! На полной скорости вышли из поворота – и здравствуйте, бабушка с дедушкой! На широкой обочине стоял старенький микроавтобус, а ополченцы суетливо разматывали поперек проезжей части ленту с шипами. У гаишников отобрали? Тормозить поздно, перестреляют на открытом месте. Винтовки в тайнике в багажнике, не достать, да и толку в тесном салоне от этих неповоротливых жердин! Четверо автоматчиков уже держали автоматы наизготовку. Крикун запоздало начал тормозить. Зашумели американцы – мой бог, что происходит?!

– Тихо всем, ни звука… – прошипел Крикун. – Может, еще обойдется?

Машина встала, как вкопанная, не доехав пары метров до торчащих шипов. Все пятеро сидели в салоне, как застывшие статуи. Ополченцев было четверо – одеты вольно, кто-то в расстегнутых защитных куртках, кто-то в майках-безрукавках и камуфляжных штанах. Все четверо целились из автоматов, явственно намекая, что пока лучше не шевелиться. Единственный, кто был в головном уборе, – средних лет, с тонкими усиками над верхней губой – наклонил голову, глянув на номер машины. Удовлетворенно кивнул – та самая. Лица ополченцев озарились радостными улыбками.

– Выходите, – распорядился усач, – медленно, по одному, не дергаясь. Кто дернется, получит пулю. Руки за головы.

Момент был трудный. Люди впали в ступор, двигались, как в кисельном тумане. Они приторможенно выбирались из салона, сжимали пальцы в замок на затылке. Только Паскевич что-то долго вылезал – похоже, впал в прострацию, движения не ладились, конечности цеплялись за все подряд.

– Привет, хлопцы, – голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал усач и злорадно оскалился. – Ну, что, слава Украине?

– Дурная слава, – засмеялся сослуживец с дефектом губы – ее уродовал белесый шрам, и она напоминала кроличью. – Походу вмерла уже.

– Послушайте, мужики, вы что, белены объелись? – сглотнул Крикун. – Вы кого останавливаете?

– Так, спокойно, – перебил усатый. – Без оскорблений и перехода на личности. Нам плевать, кто вы такие, но твоя машина, дружище, находится в розыске. Рожи ваши, панове…

– Не имеете права, мы будем жаловаться! – взвизгнул Фуллертон. Ополченцы дружно заржали.

– Ну, точно, ты с какого края света, братан? – обрадовался усатый. – Смотри-ка, мужики, всю банду в полном составе поимели. Это они комбата Шубина в Вордовке грохнули.

– Что вы несете? – заворчал утробным басом Крикун. – Давайте так, хлопцы, вы не дергаетесь, а я медленно достаю из кармана ксиву, на которой русским языком сказано, кто я такой и в какой структуре служу.

– Стриптизер, что ли? – хохотнул самый молодой ополченец с юношеским пушком на щеках. – Медленно достает он. Ты нам мозги не компостируй, мужик. А ну давайте по одному на обочину и на колени. – Юнец выразительно повел стволом. – Будет вам сейчас шариатский суд.

«Придурок, – подумал Паскевич. – Ты хоть знаешь, как выглядит компостер?»

– Слышь, чувачелло, ты чего там копаешься? Руки за бошку, быстро! – Четвертый ополченец, коренастый, словно вырубленный из коры морщинистого дуба, ткнул в него автомат. Паскевич еще не вылез из машины – кряхтел под пристальным взглядом бойца, делал вид, что не может выдернуть застрявшую под сиденьем ногу.

Другого момента уже не дождаться! Сгодилась «мелкая оружейная мелочь», которую Паскевич всегда имел при себе. Он взялся за ногу, чтобы освободить ее, рука скользнула под носок, и пуля из компактного «браунинга» поразила бедняге шею! Ополченец отшатнулся, рухнул на колени. Какое-то время он не падал, качался. Не прошло и мгновения, как Паскевич уже вывалился из машины, падая на бок, швыряя за спины ополченцам наступательную РГД-5, которая всегда лежала в боковом кармашке сумки!

– Ложись! – заорал он, как ненормальный. Сообразили – что еще оставалось делать, если чувства на пределе. Все четверо попадали, как подкошенные. Юнец успел произвести короткую очередь, но она прошла над головами. Бабахнула граната, разлетелись осколки. Обученным спецназом эти четверо не были, иначе знали бы, что чревато стоять кучкой. И надо падать мгновенно, если прилетает граната. Орали раненые, корчились от боли. Гранатка дохлая, осколок от нее убьет лишь в том случае, если поразит жизненно важный орган. Но ранения доставляет серьезные, и боль самую настоящую. А вот теперь американцы были в родной стихии – коршунами бросились на корчащихся ополченцев, стали вырывать автоматы. Усач держался за пробитое плечо. Янг вскинул автомат. В затянутых болью глазах на миг мелькнуло недоумение. И все застыло, словно часы остановились, когда короткая очередь вскрыла череп. Ополченцу с дефективной губой перебило ноги. Он вертелся ужом, пытаясь отыскать свой автомат, но его нигде не было. Пена пошла изо рта, а он продолжал искать свое оружие, не видя, что оно уже в руках врага. И враг скалится, жуя резинку, – так уж вышло, что Янг в момент испуга не подавился своей жвачкой. Ополченец вскинул голову, застонал от разочарования, но не было времени ощутить вкус горечи по уходящей жизни. Очередь прошила насквозь. Вскричал юнец, которому спину изрешетило мелкими осколками. Кровь лилась ручьями, но он не потерял сознания. Когда увидел фигуру наемника с автоматом напротив, стало совсем хреново. Но он не умолял, не ползал на коленях, не просил сохранить только начавшуюся жизнь. Он пытался подняться с колен, неловко балансировал дрожащими руками.

– Сволочи, – шмыгал он носом. – Суки, хохлы позорные…

Совести ради надо заметить, что сам процесс умерщвления живой плоти не вызывал у Хардинга дикого восторга. В печаль тоже не вгонял, но и восторга не было. Обычная работа – как у поваров, шоферов, маркетологов. Он выстрелил, и парень рухнул навзничь, подкинув ноги.

– Вот так разгул справедливости… – пробормотал Паскевич и выстрелом из «браунинга» добил коренастого ополченца, раненного в шею, – тот пытался подняться, держась за дверцу. Осмотрелся: все приняли витамины?

– О май гад… – чуть не хором проговорили американцы и облегченно вздохнули. Автоматы, из которых они только что совершили убийства, видимо, пришлись им по душе. Расставаться с ними не хотелось. Они, не сговариваясь, вешали оружие на плечи.

– Вы молодец, Вадим, спасибо… – озирая окровавленные тела, вымолвил Крикун.

– Чего не скажешь о вас, Дмитрий Макарович, – упрекнул Паскевич. – Как нас вычислили?

– Думаю, по номерам… Кто-то нас засек – в Верховце или в Свите… – Крикун лихорадочно работал извилинами: где он мог проколоться? Не спалился ли сам? Нет, не должен, он принял все меры предосторожности. Спалить могли американцев и примкнувшего к ним Паскевича, а Дмитрий Макарович всего лишь оказался рядом. – Ничего, господа, все нормально. – Он вдруг засуетился. – Номера мы поменяем, а сейчас надо убраться в лес, на первый же проселок. Скоро здесь будет жарко… – И кинулся стаскивать на обочину утыканное шипами средство для принудительной остановки транспорта…

Загружались в машину с такой скоростью, словно соревновались на время. «УАЗ» помчался по дороге. В целом, ничего страшного, никто не знает, куда они следуют. Поменяют номера, собьют волков со следа…

Он гнал окольными тропами, по полям, по бездорожью. Пришлось сделать основательный крюк, потом петлять в окрестностях разрушенного луганского аэропорта. Здесь уже Паскевич выступал в роли штурмана, он прекрасно знал эти места. В районе Видного машины никто не проверял, в этой зоне все было спокойно. В стороне осталась строго охраняемая вертолетная площадка – на нее как раз садился, хлопая лопастями, военно-транспортный вертолет МИ-171Ш. Крикун въехал в поселок с западной стороны, углубился в него каким-то зигзагообразным проездом. Солнце клонилось к закату – день промчался, как пригородный экспресс. Район был вымершим, здесь почти никто не жил. Следы от воронок, разбитые снарядами двухэтажки, с покосившихся столбов свисали обрывки проводов. Крикун остановил машину в глубине квартала.

– Все, господа, я с вами сегодня достаточно покувыркался, хлебнул адреналина. Дальше сами, а я возвращаюсь на работу. Вы знаете, что делать. Военным на глаза не попадаться. Найти с Харецким общий язык. Из барака не высовываться. Ситуация с клиентом будет отслеживаться и вам сообщаться. Если что пойдет не так, сообщу в первую очередь. Держите. – Крикун обошел машину и вынул из багажника пакет, в котором что-то позвякивало. – Здесь две поллитровки самой мерзкой на Донбассе горилки и банка тушенки. Должно хватить. По выполнении задания немедленный отход в точку, где мы сейчас находимся, здесь будет ждать машина. Удачи, господа.

До нужного барака добирались попарно. Здание у дороги производило удручающее впечатление. Мусор, обломки строительных конструкций. Лестница на второй этаж трещала и осыпалась. Информация была недостоверной – на первом этаже в конце здания кто-то жил. Возможно, бродяги. Пьяный женский голос выводил музыкальную абракадабру. Паскевич приложил палец к губам, ступая на лестницу. Хардинг кивнул, подавил рвотный рефлекс…

Обитатель квартиры на втором этаже был мертвецки пьян. Обитель была двухкомнатная, даже имелся санузел, рядом с ним ведро воды. Старая мебель, на полу какие-то истлевшие коврики со следами рвоты, пустые консервные банки на столе. Стекла сохранились, но были загажены до такой степени, что отпадала необходимость в светомаскировке. Повсюду мусор, пустые бутылки, ламповый телевизор с пробитым монитором (встреча с белочкой?). Хозяин храпел на тахте в маленькой комнате – язык наружу, грязная рука свисала до пола. Он был одет в какие-то клоунские полосатые штаны – последний писк гламурной моды? Хардинг брезгливо перешагнул через брошенные комком засаленные брюки, недоуменно глянул на Паскевича – мол, час от часу не легче. Вадим пожал плечами – что поделать, довели до нищеты добропорядочное население проклятые террористы…

Подтянулись Джерри с Фуллертоном. Недоуменно качали головами. Янг досадливо отмахнулся – ладно, нам все по фэн-шую. Хардинг подошел к окну, створки которого держались на честном слове. На окнах имелись занавески, которые активно использовались для сморкания. Он осторожно отогнул одну из них. Вид был в принципе обещанный. Поселок выглядел мертвым. Пустырь, разбитые дома, пожилые тополя, обросшие пылью. За пустырем колыхались какие-то фигуры. Прохромала женщина с палочкой, пробежала собака. Доносился треск – в дальнем дворе неряшливо одетые мужчины в кепках разбирали забор. Дорога проходила рядом с домом и выглядела относительно неповрежденной. Хардинг стоял у окна несколько минут, за это время проехали несколько машин – пара легковушек, закрытый фургон непонятно с чем и даже сияющая краской новенькая БМП-2 с флагом ЛНР на башне.

– Мы должны до темноты определить позиции, – повернулся Хардинг к Паскевичу. – Думаю, это не сложно. Одному придется работать на улице – думаю, со свалки. Другому – из квартиры. Третий – из второй или третьей квартиры по коридору. Мы можем в них попасть?

– Там никто не живет, мистер Хардинг. Мы можем туда попасть, даже если бы жильцы возражали.

– Отлично, Вадим. Тогда займемся делом, пока не стемнело. Наденем обноски, чтобы не выделяться среди вашего добропорядочного населения. – Хардинг саркастически хмыкнул. – Потом – спать… Надеюсь, вот это нам не помешает? – Он кивнул на закрытую дверь, за которой растекался молодецкий храп.

«Вот это» очнулось, когда по земле растекались сумерки, и окрестности погружались под полупроницаемую вуаль. Раздался надрывный гнусный кашель с мокротой, мучительный стон, распахнулась дверь, и на пороге возникло взъерошенное чудо-юдо с блуждающим взором. Все его конечности тряслись, стучала челюсть. Похмелье у человека было, как русский бунт, – бессмысленным и беспощадным. Он уставился на незнакомцев, как на инопланетян, и его затрясло еще сильнее. Снова здравствуй, белая горячка!

– А ну, изыди! – взревел он и попер напролом, как бульдозер.

– Петруха, родной! – вскричал Паскевич, распахивая объятия. – Так вот ты какой, чертяка! – обниматься было тошно, но он это сделал. Алкоголик как-то смяк, стал икать.

– А ты кто?

– Так тебе же привет от Женьки, братишки твоего любимого троюродного! Забыл такого? А он тебя помнит, гостинцев прислал! Смотри, Петруха!

Иных гостинцев этому доброму человеку и не требовалось. Он с жадностью схватился за бутылку, сорвал крышку, присосался к горлышку. Вдруг дрогнула рука, господина Харецкого повело на сторону. Он не удержал бутылку, она выпала, разбилась. Он растерянно уставился на пустую руку: как же так, недоглядел за смыслом жизни! Взвыл, словно потерял самое дорогое, упал на колени в осколки. Не схвати Паскевич его за шиворот, он бы принялся лакать с пола.

– Тащи стакан, Петруха.

Дважды можно было не повторять. Харецкий умчался, вернулся с граненым «другом человека». Паскевич наливал ему из второй бутылки, стакан трясся, стучали зубы. Он даже не дождался, пока стакан наполнится, вылакал его. Срыгнул, уставился на Паскевича осмысленным взором.

– Ты кто? – икнул он.

– От Женьки.

– От какого Женьки? Хотя… – Алкоголик задумался, махнул рукой. – Ладно… Как он там?

– Скучает сильно. Поживем у тебя. – Паскевич не спрашивал – констатировал. Харецкий глупо улыбнулся, снова икнул. – Есть будешь?

– Буду, – кивнул алкаш и подставил стакан. Паскевич пожал плечами, набулькал. Харецкий выпил, блаженно заулыбался. – Прости, брат, подлечиться надо…

Паскевич усмехнулся. Это точно. Лечение несколько разнообразит течение болезни. Горилка в бутылке убывала стремительно. Глаза Харецкого заволокла пьяная мгла, он расслабился, подкосились ноги. Он снова густо храпел, когда Паскевич волок его в маленькую комнату, грубо швырнул на кушетку, которая взвыла ржавым металлом. Харецкий не проснулся, лишь заныл во сне, зачавкал. Теперь до обеда можно не беспокоиться, мешать не будет. Возникло желание вытереть руки о занавеску. Но он вовремя вспомнил, чем покрыты занавески в этом доме, сдержал рвотный позыв и вышел, хлопнув дверью.

– Валюша, выходи, ты не одна! – звучно позвал черноволосый, немного грузный мужчина в белой рубашке и домашних брюках.

В ванной комнате закрыли кран.

– Иду, родной, – прозвучал глухой женский голос. Отворилась дверь, женщина вышла в расстегнутом халате на белое тело. Улыбнулась, мужчина обнял ее – чистую, еще не высохшую, с мокрыми каштановыми волосами.

– Ужас какой, ты помыла голову, – манерно ужаснулся он. – Ты же целый час ее будешь сушить. А нам уже скоро выходить.

– Успеем, Мишенька, еще девяти нет, – проворковала женщина. – Тут ехать сорок минут, куда нам торопиться? Посидим еще немного дома, здесь хорошо. Ты все свои вещи собрал?

– Не знаю. – Он развел руками. – Всегда начинаю теряться, когда собираю вещи.

– Ладно, занимайся, я волосы подсушу.

Квартира на четвертом этаже была трехкомнатной, но небольшой. Дом считался элитным, хотя на самом деле дом как дом, лоджия четыре метра (на которую все равно охрана запрещает выходить), кухня девять, комнаты так себе, высота потолков всего два семьдесят. Мебель в квартире отнюдь не венская и не от Чиппендейла. Но кровать была большая, не отнять. На кровати лежал распахнутый чемодан, а рядом валялись вещи первой необходимости: полотенца, туалетные и бритвенные принадлежности, чистые рубашки, несколько пачек сигарет «Винстон». Мужчина глянул на часы, присел на кровать, открыл папку с документами. Муж и жена собирались в трехдневную командировку. Когда Валентина Петровна (оставившая в браке прежнюю фамилию Пономаренко) вернулась с высохшими волосами, муж сидел в той же позе, задумчиво перелистывал содержимое папки. Женщина промолчала, лишь укоризненно покачала головой. Она догадывалась, что он не станет ничего собирать, доверит это сложное дело женщине.

– Они все равно не пойдут на наши предложения, – заметила женщина, открывая шкаф. – Украина же у нас самая незалежная в мире страна, дружит с сильнейшими государствами. Какой мир, Мишенька? Это фантастика. Какая самостоятельность восточным областям? Никто ее не даст ни при каких условиях, какие бы резонные доводы мы ни приводили. На наших западных границах нависла мощная украинская армия. Это не те голодные необученные новобранцы, над которыми мы потешались в прошлом году. Это злые и мотивированные головорезы, обученные и натасканные «западными партнерами».

– Ерунда, родная, – отмахнулся депутат. – Слышала новый анекдот: Украинская армия не входит в пятерку сильнейших армий даже в самой Украине.

– Анекдоты – это хорошо, Мишенька. – Женщина вываливала из шкафа горы одежды, перебирала их. – Но девяносто тысяч штыков… Тысячи танков, орудий, САУ, реактивных установок… Это армада, Миша. Такая армия не может стоять у ворот месяцами. Ее нужно кормить, содержать. Это громадные деньги каждый день. Распустить по домам – да киевский режим скорее харакири сам себе сделает! Держать ее дальше в таком состоянии – армия начнет разлагаться. Она должна воевать, Миша. И она это сделает. Ты представляешь, сколько горя и смертей еще будет? И ты предлагаешь завершить все миром? Да кто тебя будет слушать?

– Во всяком случае, я должен попробовать, – проворчал мужчина. – Пусть услышат люди, пусть услышат наконец эти глухонемые деятели из Евросоюза! У меня есть знакомства, есть рычаги, я знаю, куда надавить. А потерпим поражение – хоть изобличим эту хунту. У меня есть несколько неоспоримых доказательств артобстрела населенных пунктов, где не было никаких ополченцев, расстрела мирных жителей айдаровцами, показания изнасилованных женщин…

– Не знаю, Мишенька, – вздохнула женщина. – Не знаю… Я всегда буду тебе помогать, всегда буду на твоей стороне, и это большая победа, что нас приглашают в Минск наравне со всеми. Но тебе не кажется, что это пыль в глаза? Наступление уже готовится, ищется повод обвинить ополчение в провокации, все уже предрешено. Переговоры в Минске – отвлекающий маневр. «Нормандская четверка» – это чушь, за спиной европейцев все равно маячат Штаты. Опять будут долдонить свою затянувшуюся песню: мы будем вести переговоры, но только после того, как будут выведены российские войска. И не докажешь им, родной, что для того, чтобы вывести с Украины российские войска, их нужно для начала туда ввести. А украинская делегация снова будет паясничать, задирать нос, а в кулуарах кричать: «Москаляку на гиляку!»

Депутат Рогач улыбнулся, отложил папку.

– А ты знаешь, для чего Господь создал украинцев?

– Не знаю, – помотала головой женщина.

– Чтобы русские учили историю. – Михаил Андреевич засмеялся. Потом сделался серьезным. – Есть один пункт, по которому мы будем настаивать, как ни по какому другому. Осенние выборы в парламент. Они пройдут в любом случае, но нужно, чтобы на них наконец обратили внимание наши… хм, западные партнеры. Пусть пришлют наблюдателей, увидят, как голосует народ, чем отличаются наши выборы от подобных клоунад на Украине, когда в урны бросают не бюллетени, а кандидатов…

– Ладно, Мишенька, поживем – увидим. Давай хоть расслабимся перед дорогой.

Они стояли обнявшись, полуодетые, непричесанные. Потом спохватились, глянув на часы, кинулись утрамбовывать в чемодан вещи, одежду.

– Милая, зачем ты все это тащишь? – сокрушался мужчина. – Полотенца, мыло, халаты… В Минске хорошие гостиницы, уверяю тебя, там все это есть. У нас будет номер люкс, мы же с тобой не проходимцы какие-нибудь.

– Нет, Миша, извини, я так не могу. Ничего, мы же с тобой дотащим? Вот еще сумочка небольшая, ее тоже нужно взять. Тут самые необходимые мои вещи…

– Самые необходимые? – схватился за голову Рогач. – Дорогая, мы же не на пожизненное в тюрьму едем, а в Минск на три дня! Впрочем, ладно, – смилостивился депутат. – Бери что хочешь. Старшина дотащит, ему все равно силу девать некуда.

Валентина насторожилась. В соседней квартире плакал ребенок. Было слышно, как мама (или какая другая женщина) успокаивает его. Стены в «элитном» доме были не очень толстыми, и часто приходилось не только выслушивать, чем живут соседи, но и сопереживать им. Депутат тоже насторожился. Очень часто он стал замечать, что его жена как-то неравнодушно ведет себя в присутствии маленьких детей. Глаза наполняются слезами, отворачивается, бывает, что и носом хлюпает. Он все понимал, не маленький. Вот и сейчас – сделала жалобное личико, словно ее чем-то обидели, трагически вздохнула, стала одеваться. Он отложил насущные дела, поднялся, заключил ее в объятия.

– Милая, ты опять?

– Мишенька, мы же еще молодые, здоровые, нам сам бог велел… Скажи честно, когда мы заведем ребенка?

– Честно? – Мужчина задумался. Потом неуверенно улыбнулся. – Вот вернемся из Минска…

– И сделаем ребенка? – Она доверчиво потянулась к нему. И тут же расстроилась. – Или только обсудим эту тему?

– Обсудить – это уже полдела. – Он натянуто рассмеялся. – Не волнуйся, родная, через год у нас будет ребенок.

– Обещаешь?

– Обещаю. А если начнется война, то лично возьму старую отцовскую берданку и пойду его защищать.

В дверь постучали. Михаил Александрович пошел открывать.

– В глазок посмотри, – крикнула в спину Валентина.

– Посмотрел, – проворчал он.

– И что там?

– Масонский глаз в треугольнике, – усмехнулся он.

В прихожую пружинящей походкой вошел широкоплечий старшина Оболдин в отглаженном камуфляже.

– Доброе утро, Михаил Александрович, пора. Машина у подъезда. Все готово?

– Можешь забирать, Кирилл… – Депутат подтащил к прихожей набитую сумку и пухлый чемодан на колесиках.

– Ничего себе. – Старшина задумчиво почесал вихрастый затылок. – А вы точно в Минск, Михаил Александрович? Или еще куда на пару месяцев? Острова там какие-нибудь…

– Не рассуждай, – улыбнулся депутат. – Тащи багаж в машину. Тебе это что – пушинка. Ты же у нас культурист.

– Точно, – хохотнул весельчак старшина. – Культурный турист.

Старшина поволок вещи вниз, а Михаил Александрович обнял подошедшую жену. Затем отстранился, осмотрел ее критическим глазом.

– Готова? Все в порядке, Валюша? Выглядишь супер. Первые леди глав ведущих государств нервно курят.

– Готова, Миша, – улыбнулась женщина. – Только сердце что-то немного пошаливает. Не понимаю, отчего. Волнуюсь, наверное. Может, и вправду на этот раз мы чего-нибудь добьемся?

– А если не получится, то все равно дадим им перцу, – уверил муж и депутат.

«Клиенты сели в белый микроавтобус «Форд» и следуют в аэропорт, – поступил сигнал. – Автомобиль не бронированный, обычный служебный. В автобусе шофер и сопровождающий. Во главе колонны милицейская «Лада» синего цвета. В ней трое. Колонна следует на высокой скорости без остановок». Паскевич поморщился – про милицейскую «Ладу» уговора не было. Ладно, бог с ней. Не танк. Он переключил волну и передал информацию Хардингу. Наемник молча проглотил сообщение о милицейском сопровождении. Подобные сюрпризы учитывались, к ним были готовы. Наемники рассредоточились по позициям. Вадим Паскевич с раннего утра обошел окрестности, наметив пути отхода – в каком-то рубище (в квартире Харецкого его хватало), делая вид, что ищет бутылки и металл. Вернулся в квартиру и примостился рядом с Хардингом, засевшим у окна. Фуллертон находился через две квартиры на этой же стороне. Янг обустроился на улице – метрах в семидесяти напротив, в самом средоточии мусорной свалки. Маскировка, судя по всему, была отменная – десять минут назад пара бродяг прошла в метре от него и ничего не заметила.

Поступил новый сигнал: «Через три минуты клиенты будут у вас». Без досадных недоразумений, конечно, не обошлось. Забыли про Харецкого, спящего в соседней комнате. Заскрипели половицы, хриплый стон продрал пространство. Харецкий взвизгнул от боли – промахнулся мимо дверного проема. Пробуждение состоялось. Похмелье было то еще. Распахнулась дверь, и он вырос на пороге – страшный, как ночной кошмар, с перекошенной физиономией, глаза блуждали.

– Мужики, водки налейте, будьте людьми… – исторг он с хрипом заматерелого шансонье. Покосился Хардинг – куда уж там, занятой человек. Паскевич с досадой скрипнул зубами. Водки в доме больше не было. Он нащупал нож с выкидным лезвием в боковом кармане.

– Мужики, ну, пожалуйста, у вас же есть… – канючил алкаш.

Паскевич подошел, изобразив радушную улыбку. Без усилий вонзил в живот – знал, что лезвие идеально острое, само отыщет дорогу. Отпрянул, вытащив нож из тела, чтобы не обрызгало кровью, пошел обратно в свой угол, вытер лезвие о штору. Глаза у Харецкого сбились в кучку, едва не вывалились из орбит. Он хлопал ртом, тупо смотрел, как рваная тельняшка пропитывается кровью. Покачнулся, схватился за стену.

– Мужики, а как же выпить? – Он с усилием шевелил языком, сполз на пол, скрючился. Под живот уже натекла целая лужа. Он вздрагивал, булькал горлом. Умирал Харецкий долго, со всеми страданиями, пытался куда-то ползти, потом перевернулся на живот, дышал, превозмогая боль. Комментария со стороны Хардинга не последовало. Работать надо, а не на мелочи отвлекаться. Сработал сотовый телефон – готовность минута, колонна идет на скорости 60 километров в час.

– Минута, – поставил в известность Паскевич. Хардинг кивнул, что-то бросил в рацию.

Вымер в этот час квартал. Ни людей, ни собак. Только нарастал автомобильный гул. Две машины вписались в поворот, не сбавляя скорости, понеслись по дороге. Расстояние сокращалось – сто пятьдесят метров, сто… Первой катила светло-синяя «Лада» с милицейской символикой, через двадцать метров – обычный белый микроавтобус. Хардинг поправил микрофон, припал к прицелу, затаив дыхание, высчитывал упреждение. Немного неудобно целиться под углом, но пространства для смещения вокруг тела хватало…

Работу сделали, как всегда, безупречно. До «Лады» оставалось метров двадцать, когда пуля, способная пробить броню толщиной до сантиметра, продырявила лобовое стекло и вошла водителю в голову. Он дернулся, как кукла, бросил голову на руль. Машина потеряла управление, резко ушла влево, перевалилась через разбитый бордюр и под углом врезалась в здание. Теперь она была вне зоны досягаемости Хардинга с Фуллертоном. На этот случаяй имелся Джерри Янг на мусорной свалке, у которого все происходящее было как на ладони. Водитель микроавтобуса от неожиданности врезал по тормозам, это была ошибка. Но даже если бы он погрузил педаль в пол, это бы его не спасло. Он попытался исправить свою ошибку. Вышел из заноса, надавил педаль акселератора. Выстрелил Фуллертон. Водитель перевалился через коробку передач с простреленным виском. Машину затрясло. Второй выстрел пробил колесо, она завиляла восьмеркой, повалилась на бок и какое-то время ехала на боку. Из милицейской машины, протаранившей здание, выбирались двое служителей порядка с перекошенными лицами. У сержанта, сидевшего на переднем сиденье, был разбит лоб. Оба пребывали в прострации, но пытались передернуть затворы укороченных автоматов. Джерри Янг в эту минуту, видимо, наслаждался. Он расстреливал их, как мишени в тире. Первый милиционер получил в промежность, свалился на колени, открыв рот – туда и влетела вторая пуля, разнеся в щепки заднюю стенку черепа. Второй ударил врассыпную из автомата, бросился за капот. Пуля попала в ногу. Он изогнулся от боли, не успев толком спрятаться, и подставил для выстрела макушку, чем Джерри не преминул воспользоваться…

В перевернувшемся минивэне отъехала боковая дверца. Выбрался рослый широкоплечий старшина с безумно блестящими глазами. Он выдернул пистолет из кобуры на поясе. Что-то прокричал, помог вылезти мужчине в строгом деловом костюме. От респектабельности осталось мало – движения мужчины были вялыми, с виска стекала кровь. Он что-то бормотал, морщился. Снайперы молчали. Вертелся старшина, сжимая пистолет обеими руками. Он не мог понять, откуда стреляют, взгляд перепрыгивал с места на место. Мужчина в костюме помогал выбраться женщине в сером деловом жакете и длинной юбке. Ее глаза были охвачены страхом. Она тоже что-то бормотала, хватала мужчину за рукав, плакала. А тот не понимал, что делает, он не должен был вытаскивать женщину! Пусть маленький, но шанс. Вдруг прибудет помощь, вдруг появятся какие-нибудь люди, машины… Но она сама не хотела там оставаться. Спрыгнула на землю, вцепилась в своего мужчину, словно собралась его закрыть, защитить от пуль. Истошно закричал старшина: «Бегите, Михаил Александрович!» Вразнобой застучали выстрелы. Старшина споткнулся, выронил пистолет, повалился неловко, как-то спиралью. Мужчина в костюме схватился за живот, закричал от жуткой боли. Вторая пуля прошила грудь, третья пробила лоб, бесповоротно швырнув его на землю. Лебедицей завыла овдовевшая женщина, упала перед ним на колени, прижалась щекой к окровавленному лицу. Потом резко вскинула голову, обвела пространство невидящими глазами, из которых катились слезы. Долго вдовой она не протянула. Наемники предпочитали стрелять в голову, если была такая возможность. Одновременно две пули поразили череп. Она упала плашмя на своего мужа, закрыла-таки его собой…

Контрольные выстрелы не требовались. Главная цель мертва – с пулей в голове, как правило, долго не протянешь. Янг, вырядившийся в лохмотья поверх своей одежды, уже бежал к дороге, согнувшись в три погибели. Верхнюю часть лица закрывала тряпичная маска. Остальные выбежали из барака – тоже в масках, за спинами сумки с личными вещами, торопливо засовывали сложенные винтовки в чехлы. Дело сделано, мавр может удалиться…

Глава 10

Разочарование было безграничным. Только мелькнул луч надежды, что диверсантов можно поймать, – и вдруг такое… Новость о случившемся мгновенно разлетелась по окрестным районам. План «Перехват» результатов не дал, преступники сбежали и растворились в пространстве. Через час на улице Кожевникова было многолюдно. Мигали проблесковыми маячками кареты «Скорой помощи», давились милицейские машины, военные. Место преступления оцепили, выставили посты, хотя зевак было немного – район трудно назвать перенаселенным. Из Луганска прибыл начальник милиции (покрутился и уехал) и несколько депутатов парламента, считавших погибшего своим другом. Все бледные, нервно курили. Бойня была нешуточная, погибли семь человек, никто не выжил. Работали мастера. Эксперты еще возились рядом с разбросанными телами. Уже определили – стреляли со второго этажа ближайшего барака. Один из стрелявших засел на мусорке. Опросили местных бомжей. Кто-то видел, как из барака выбежали люди в масках, завернули за угол и скрылись в глубине необитаемых дворов. В квартире наверху нашли еще один труп – зарезанного местного алкаша. В принципе все было ясно. Засели в квартире, ждали, пока появится колонна…

Полковник Порохов мрачно вышагивал между разбитыми машинами. Он примчался из Проклова, едва лишь поступил сигнал. Все признаки указывали на то, что работали неуловимые снайперы. Он без остановки курил, исподлобья смотрел на работу криминалистов. Затарахтел двигатель, подъехал открытый джип со спецназовцами. Бойцы вышли, мрачно осмотрелись по сторонам. Подошел Никита Турченко, козырнул, обменялись с Пороховым рукопожатием, стараясь не смотреть в глаза друг другу. Угрюмо уставились на сцену побоища. Криминалисты закончили работу. Задним ходом подъехала труповозка. Санитары в грязных халатах загрузили в нее носилки. Один из них неловко перехватил, носилки дрогнули, повисла женская рука, украшенная простеньким обручальным кольцом.

– Сволочи, – пробормотал мнущийся сзади Копылов. – Женщину-то зачем? Кому навредила? Я понимаю, когда мужиков, которых ты считаешь врагами, но женщин… Это роботы какие-то, у них и сознания, наверное, нет…

– Не поверишь, Леха, у них даже семьи есть, – вздохнул Семен Гончар. – Жены, которых они любят, дети, с которыми они играют в мяч на лужайке перед домом. Дальше этого мораль не распространяется. Заплати им сколько надо, они бы и детский садик на воздух подняли…

– Хорошие были люди, – вздохнул Порохов. – Реально хорошие. Черт… Опять не уследил, Турченко? – Он резко повернул голову.

Никита не смутился.

– Как скажете, товарищ полковник. Работаем по двадцать четыре часа в сутки. Видно, мало, надо по двадцать пять.

– Не изгаляйся, – поморщился комбриг. – Ты вчера вроде вышел на их след?

– Да, мы выяснили номер машины. Бойцы, их остановившие, имели мало опыта в подобных задержаниях. Все четверо погибли. После этого преступники сменили номера и ушли с основных трасс. Мы физически не можем искать иголку в стоге сена, товарищ полковник…. Мы не знали, в какую сторону они едут, на какое время назначена акция, кто жертва…

– Ты уверен, что здесь работали американцы? – Он кивнул на покосившееся здание барака.

– В этом нет сомнений, Григорий Андреевич. Шубин был первой мишенью, Рогач – второй. Тот же почерк – бьют в голову, если ничто не мешает. Проведение акции – отход. Депутат Рогач был важной фигурой в руководстве ЛНР. Он направлялся с женой на переговоры в Минск, где имел реальную возможность добиться уступок и мира.

– Мало того, он был лицом парламента, – скорбно заметил Порохов. – Честный человек, не жлоб, не выскочка. Грамотный дипломат-переговорщик, имевший крепкие связи и в России, и на Западе. Киев его ненавидел со страшной силой. Рогач прекрасно знал, что представляет собой нынешняя украинская власть – президент, премьер, члены кабмина, Рады. Он имел информацию обо всем, что они творили, он ведь сам когда-то работал в этом гадюшнике, сохранив репутацию порядочного человека… Ты представляешь, какой это удар по нашему имиджу и по нашей дееспособности?

– Не суйте голову в пепел, Григорий Андреевич, – сказал Турченко, – что произошло, уже не изменить. У наемников все получилось, они справились с мелкими препятствиями и выполнили две поставленные задачи. Теперь они на третьем уровне, планируют следующую акцию, а мы все еще топчемся. Есть несколько зацепок, надеюсь, в ближайшее время удастся их реализовать. Что-нибудь известно об обстоятельствах случившегося?

Порохов лаконично выложил полученную информацию.

– Их было четверо, – кивнул Турченко, – вполне укладывается. Трое наемников и местный проводник. Думаю, это он возил американцев на серой «Ниве». Сейчас, что совершенно очевидно, перестал это делать из соображений безопасности… По выполнении акции где-то во дворах их ждала машина… Вы в курсе, Григорий Андреевич, что в руководстве вверенной вам бригады засел «крот»? Мало нам Терехова, так еще один. Размножаются, как плесень… Это может быть кто угодно, но явно человек с должностью, располагающей к получению информации, способный без подозрений перемещаться по району, выправить себе любые документы, менять внешность…

«Возможно, это тот, кого видела на дамбе с наемниками Анна Васильевна Решко, – подумал Турченко. – Или его доверенное лицо».

– В нашей бригаде не меньше сотни офицеров, – проворчал Порохов. – Не считая штабных, служб обеспечения, всяких-разных материально ответственных, примкнувших к ним гражданских…

– Я полагаю, в личных делах имеются их фото? – предположил Никита. – Хорошо бы их размножить, не поднимая шума, и выдать мне.

– У тебя реально есть зацепка? – с надеждой посмотрел ему в глаза Порохов.

– Бледная и неказистая, – признался Турченко, – но лучше, чем никакая.

Подъехал микроавтобус. Из него выбежали несколько людей в штатском, в основном женщины, бросились, громко плача, к труповозу, куда грузили последние носилки. Видимо, родственники убитых, которым с опозданием сообщили страшную новость. Никита отвернулся. Он бы с удовольствием сейчас заткнул уши и провалился сквозь землю…

Они не успели доехать до Аметиста, как на связь снова вышел полковник Порохов.

– Турченко, быстро разворачивай свои оглобли и дуй ко мне в штаб. Я уже здесь. Есть информация.

Джип, не доезжая до предместий Аметиста, развернулся и покатил к развилке, в километре от которой начинались кварталы опрятных зданий Проклова. Город находился в плотном кольце бронетехники. «Хорошо хоть своя, а не украинская», – ухмылялся Лебеденко, лавируя между чадящими БТРами, гаубицами и минометами, прицепленными к тягачам. Техника прибывала с запада и явно была ответом на сосредоточение лязгающей стальной армады у границ самопровозглашенных республик. В штабе бригады царило напряжение. Носились штабисты, покрикивали заместители комбрига. Но в кабинете у Порохова было тихо. В помещении, помимо Григория Андреевича, присутствовал начальник разведки Варгин – он выглядел придавленным, смотрел на Турченко совершенно без злобы. Комбриг с раздраженной миной сидел за столом и перелистывал донесения подчиненных.

– Надо же, – фыркнул он. – В прифронтовой Головец по железной дороге прибыл эшелон с тридцатью британскими бронемашинами «Саксон» – их передало в безвозмездный дар Украине британское правительство. Машины переоборудованы под медико-эвакуационные и командно-штабные.

– Приданое прислали? – хмыкнул Варгин. – А что, теперь, будучи порядочной девушкой, Европа просто обязана жениться на Украине.

– Но мы не об этом. – Комбриг захлопнул папку, отбросил на край стола и пристально уставился на капитана. Усталость уже сказывалась. Безудержно хотелось зевать, а не вытягиваться по стойке смирно.

– Снова назревает большая война, товарищ полковник? – поинтересовался Турченко.

– Назревает, – согласился Григорий Андреевич. – А теперь, когда на минских переговорах у нас не останется никакого шанса, война просто неизбежна. Большая, изнуряющая, с тысячами невинно загубленных душ. Но мы опять не об этом. Из СВР пришла шифрограмма. Наши специалисты ее расшифровали. Агенту СВР в Москве удалось раздобыть информацию по искомым наемникам. Это господа Генри Хардинг – руководитель группы, Томас Фуллертон и Джерри Янг. Прилагаются фото. Их куратор в Киеве известен – некий полковник СБУ Павел Константинович Масловский. Зарубежный куратор всей этой теплой компании – Пауль Горман, бригадный генерал в отставке, глава частной военной компании «Старт». Все трое трудятся на данную компанию, имеют богатый опыт, когда-то все служили в американской армии. Есть их адреса в Америке, состав семей, послужные списки… но нам это, как говорится, не пришей куда седло. Имя проводника неизвестно, данными сведениями информатор не располагает, известно лишь, что это офицер СБУ, много лет прожил в нашем районе и знает его как свои пять пальцев. В Луганской области у группы три задания. Жертвы известны. Потом они поедут с гастролями в Донецк – на этот счет сведений пока нет…

– Кто третья жертва, Григорий Андреевич? – встрепенулся Турченко. Порохов молчал, с усмешкой смотрел на него и нервно постукивал по столу. Никита прозрел. – Черт возьми, товарищ полковник… Выходит, я был прав? Третья жертва – это… вы?

– Собственной персоной. Любуйся, пока жив, – пошутил Порохов. – А у тебя неплохая интуиция, капитан Турченко…

Примерно полминуты в кабинете властвовала тишина. Полковник был внешне спокоен, но чувствовалось, что его разъедает червячок. Ситуация неприятная, без сомнения. Варгин смотрел на него с сочувствием.

– Товарищ полковник, мы вовсе не собираемся хоронить вас раньше времени. – Турченко почему-то решил, что добрая шутка разрядит обстановку. – Предупрежден – значит, вооружен, согласны? Если вы знаете, что на вас готовится покушение, то куда уж проще его избежать. Держу пари, наемники и их кураторы не знают, где вас можно подловить, и поэтому выполнение третьего задания растянется на неопределенный срок. Не желаете быть убитым – не выходите никуда. Это элементарно. Больше охраны и меньше движений. Съездите в Россию – в командировку или на отдых. Это не затянется, товарищ полковник. Все кончится, когда мы ликвидируем банду.

– И что ты меня успокаиваешь? – проворчал Порохов. – Ты же не думаешь, что я боюсь?

– Никак нет, товарищ полковник. Разве есть причина бояться? – Он отвел глаза. И смех, и грех – что-то булькнуло в горле.

– А ты чего лыбишься? – окрысился комбриг на начальника разведки. Тот сразу сделал постное лицо.

– Все в порядке, товарищ полковник, мы с вами, вам нечего бояться. – И тоже не выдержал, прыснул.

– Так, я не понял, почему веселье?! – разозлился комбриг и треснул кулаком по столу. – Что обрадовались? Не дождетесь! Ладно, давайте к делу. – Григорий Андреевич насупился. – Выкладывай свои соображения, капитан.

– Пока лишь предварительные, – замялся Турченко. – В ближайшие дни, я думаю, покушения не будет, если сами не подставитесь. Наемникам нужен удобный случай. Не будет случая – не будет покушения. «Крот» в обозримом будущем активничать тоже не станет, у него есть опасения, что он засветился. Сбежать не должен, да и куда бежать от гнева своих киевских хозяев и их заокеанских друзей. Не забудьте, товарищ полковник, мне нужны фото. Все. И наплюйте на режим секретности, он сейчас не актуален. Дайте мне полномочия допрашивать любого солдата и офицера нашей бригады. Полагаю, наемники базировались в Верховце и оттуда ездили на дело. Облава там была поверхностная, хозяин берлоги, где они отлеживались, их просто качественно спрятал. Устраивать вторую облаву считаю бессмысленным. Они теперь настороже, и «крот» настороже, уверен, что место базирования они сменили. Но обещаю, товарищ полковник, что хату в Верховце, которую, видимо, посещал и «крот», мы вычислим. Дайте мне несколько дней, и я принесу вам всю компанию на блюдечке с голубой каемочкой…

Анны Васильевны Решко в доме не было. Турченко тряс разболтанную калитку, колотил кулаком в почтовый ящик, похожий на скворечник, начинал потихоньку закипать от злости. Товарищи в этом маразме не участвовали, стояли, прислонившись к джипу.

– Головой постучи, – посоветовала соседка из дома напротив. Она перевесилась через штакетник и с интересом разглядывала подтянутого офицера. Остальные в компании тоже были парни видные, но она раздевала взглядом именно Никиту.

– Поможет? – спросил он.

– Нет, – покачала головой соседка. – Нету Анны Васильевны, полчаса назад к дочери в Свиту ушла. Может, я чем сгожусь?

– Никита, сгодится, сгодится… – зашептал, делая страшные глаза, Леха Копылов. – Секи, какая фемина ладная.

«Фемина» действительно была в соку – высокая, фигуристая, не старая. Возможно, вдова, возможно, сама по себе одинокая.

– Спасибо, – улыбнулся Турченко, – к вам, гражданочка, у нас вопросов нет.

– Жалко, – вздохнула соседка. – А то страшно временами одной. Сидишь одна, кукуешь и боишься, что опять на тебя бомба упадет или еще что… Может, все-таки чайку?

Но капитан уже торопил своих бойцов – нечего тут стоять и ржать.

«И почему я так обрадовался, когда узнал, что Анна Васильевна в Свиту пошла? – невольно задумался он. – К чему бы это вдруг?»

Товарищам возбужденное состояние командира показалось необычным. Они рассаживались в машину и подозрительно на него смотрели.

«Не вздумай покраснеть», – приказал себе Никита.

– Ну, все, понравилась нашему парню одна дивчина, – догадался Серега Терновский. – То ли разведенка, то ли вдова… Он и в прошлый раз на нее влюбленными шарами смотрел и сегодня – во как возбудился! Давай, командир, – без единого выстрела и сразу в койку…

– Вы что, обалдели? – покрутил он пальцем у виска. Но наблюдательные товарищи только посмеивались. Никакого уважения к авторитету командира! Они и в машине продолжали балагурить, за что Турченко чуть не вышвырнул Копылова на дамбе. А как только доехали до нужного дома в Свите, сразу стали серьезными, сосредоточились на работе.

– Батюшки, – сказала Анна Васильевна, открывая им дверь, как свою собственную. – Это снова вы, ребята?

– Снова мы, – кивнул капитан, – вы чаще бываете здесь, Анна Васильевна, чем в своей Вордовке. Почему бы вам с дочерью не объединить свои дома и не кочевать между деревнями?

Из дома послышался тихий смех, заставивший Никиту по-новому взглянуть на мир и на текущий день.

– Зачахнет она тогда, – произнесла из горницы Наталья. – Маме постоянно нужно куда-то бежать, оказывать помощь, проходить в день не меньше десяти километров… Вы заходите, не стойте на пороге, сейчас мы вам чай заварим. Вас много? Чайника хватит?

Турченко наотрез отказался пить чай, тем более в компании ухмыляющихся подчиненных. Молодая женщина стояла у рукомойника и мыла посуду. Искоса глянула на подтянутого офицера, улыбнулась. Крошка с золотыми кудряшками, сидящая на коврике посреди комнаты, отложила в сторону покусанного мишку (у нее имелась целая коллекция покусанных плюшевых мишек – от вполне симпатичных до невообразимо страшных) и уставилась на Никиту со всей серьезностью «состоявшегося» двухлетнего человека.

– Проходите, молодые люди, садитесь, – хлопотала Анна Васильевна, выставляя стулья. – Ведь в ногах правды нет, настоитесь еще…

Мужем здесь не пахло определенно. Никаких фотографий с траурными лентами, предметов, способных навести на размышления. По всему выходило, что ребенок у Натальи был рожден от Святого Духа.

– Анна Васильевна, попробуйте сосредоточиться, – сказал Турченко, – лично вам и вашей семье никакая опасность не угрожает. Скажу больше – она бы угрожала, держи вы информацию при себе. Сейчас я покажу вам три фото. Это граждане иностранного государства. Здесь они изображены в военной форме. Попробуйте вспомнить, не видели ли вы их недавно. Без формы. Это очень важно.

Лично он опознал наемников сразу. Снимки были сделаны несколько лет назад, янки выглядели моложе и как-то элегантнее. Именно эту публику он гнал по полю. Генри Хардинг на его глазах застрелил Максима Агранова. Джерри Янг там тоже был – прикрывал отход своих коллег, не переставая жевать резинку. Лица Томаса Фуллертона он не разглядел, но скорее всего это был он.

– Да, я же говорю вам, это те самые! – взволнованно заговорила Анна Васильевна. Она держала фото Хардинга осторожно, за краешек, словно тот мог укусить. В свои 65 она прекрасно видела без очков. – Он был в первый раз, когда они садились в машину. С ним был еще один… здесь его нет. Потом он был в большой компании, когда я опять с ними встретилась. Еще там был вот этот и вот этот. – Она ткнула в улыбающиеся физиономии Янга и Фуллертона.

– Спасибо, Анна Васильевна. Тот парень, которого нет на этих фотографиях, – вы его видели дважды?

– Точно, – согласилась женщина. – На дамбе тоже был он.

– Описать сможете? Пожалуйста, Анна Васильевна, напрягите память. – Турченко украдкой посмотрел в сторону. Наташа вымыла посуду и пересыпала в контейнеры крупы из бумажных пакетов. Рядом на столе лежали очки и книга. На лбу у девушки было черным по белому написано, что она получила высшее образование. Во всяком случае, пыталась. Почему она здесь? Откуда взялся ребенок?

«О чем ты думаешь?» – ужаснулся капитан.

Женщина скосила глаза и исподтишка на него глянула. Смутилась, увидев, что он тоже на нее смотрит, как-то виновато улыбнулась.

– Знаете, он был такой незапоминающийся, – начала ломаться Анна Васильевна. – Подождите, я сейчас вспомню. – Она зажмурилась. – Невысокий такой… кажется, худой, но… не очень. Жилистый, что ли, гибкий. Лицо такое… ну, как бы вам сказать… – Словарного запаса женщине не хватало, она стала показывать знаками.

– Угловатое, – подсказал Турченко.

– Да-да, – закивала Анна Васильевна. – И еще я вспомнила. У него брови были такие густые, темные. Стрижен вроде коротко, а брови густые…

– И последний вопрос, Анна Васильевна. – Никита откашлялся. – Это отнимет много времени, но это очень важно. Пятый мужчина – это он приехал на «УАЗе» и он увез компанию – вы разглядели его не очень хорошо, но все же лицо видели…

– Он, кажется, был с усами… – растерялась женщина.

– Усы ни о чем не говорят, их можно приклеить. Смотрите другое – глаза, строение лица, может быть, его выражение. Есть еще понятие «интуиция», когда неясные чувства подсказывают правильный ответ…

И снова двое молодых людей украдкой глянули друг на друга. О чем им в этот момент кричала в уши интуиция? Он вытащил пачку перепечатанных снимков и протянул Анне Васильевне. У женщины от изумления округлились глаза. Прыснула Наташа.

– Мама, это тебе на неделю.

Турченко не возражал бы посидеть здесь и недельку-другую. Но решил не смущать женщин. Сделал знак своим – выметайтесь, и первым вышел во двор. Женщине надо было дать время. Спецназовцы расположились на крыльце, закурили. Никита с задумчивой миной болтался по двору. Нормальной мужской руки в этих пенатах явно не хватало. Курить не хотелось. В углу двора валялась куча березовых чурок – привезли, а колоть некому. Он отыскал в сарае топор, начал их кромсать на четыре части каждую. Готовые дрова под бойцовскими ударами разлетались, как отрубленные головы вражеских солдат. Он не замечал, как идет время, – колол каждую чурку пополам, потом добивал половинки. Он чувствовал, как пот струился по спине, но продолжал упрямо работать топором. Товарищи задумчиво на него смотрели. Семен бросил что-то смешное – дескать, оценили величие замыслов. Остальные улыбнулись, но больше шутить не стали. Лебеденко спустился с крыльца, отобрал у капитана топор, стал колоть. Подошел Терновский, отобрал топор у Лебеденко. Горка чурок в углу двора стремительно сходила на нет.

– На траве дрова… – задумчиво изрек Семен и тоже спустился с крыльца, начал перетаскивать поленья в пустой дровяник. Вздохнул Копылов, присоединился к нему.

– Ой, что вы делаете? – всплеснула руками Анна Васильевна, выходя на крыльцо.

– Мама, пусть работают, – сказала Наташа, выглядывая из-за ее плеча. – В сарае половицы прохудились, а еще дымоход надо прочистить – когда топишь, весь дым в кухню идет.

– Есть результат, Анна Васильевна? – Турченко подошел, вытирая руки о штаны.

Женщина молча протянула четыре снимка, сделала виноватое лицо.

– Это все, чем я могу помочь, молодой человек. Видит бог, это трудно, я плохо разглядела его лицо. Но, может быть, один из этих – по лицу, по глазам. И по этой… как ее, информации?..

– Интуиции, – поправил Никита, украдкой улыбнувшись Наташе, которая за спиной матери шутливо развела руками. – Спасибо, Анна Васильевна, вы нам снова очень помогли. Если будут вопросы, можно еще раз приехать?

Женщина была наблюдательной. Она придирчиво оглядела Никиту, поколебалась, кивнула.

– Да, молодой человек, мы с Наташей будем ждать.

Он думал о чем попало, когда машина катила с горки. Товарищи беззлобно подтрунивали над ним – мол, пропал человек, а такой хороший был парень. Лишь в районе развилки он взял себя в руки, разложил веером четыре отобранные фотографии. Флеш-рояль? Только дамы не хватало. А в принципе любопытно. Претенденты на высокое звание «крота», по мнению Анны Васильевны Решко, были следующие. Помощник полковника Порохова капитан Козлец Иннокентий Викторович – лицо, безусловно, вхожее в штаб. Командир инженерно-саперной роты капитан Вдовенко Николай Львович. Начальник службы материального обеспечения бригады (по-русски, зампотыл) майор Крикун Дмитрий Макарович. Начальник связи бригады «Крым» майор Островский Алексей Германович. Он всматривался в их лица, пытался по фото проникнуть в мысли и чувства изображенных людей. В общем-то, у всей компании отдаленно схожие черты лиц, одинаково угрюмые мины, одинаково посажены глаза. У всех есть что-то неуловимо общее, и это было именно то, что подействовало на женщину. Зыбко все это, сомнительно, Анна Васильевна могла ошибиться. Но вариантов нет. Нужно собрать на всю компанию полное досье – чем живут, чем дышат, прошлое, настоящее, где были последнюю неделю, куда отлучались, кто может подтвердить…

Группе выделили дополнительный транспорт, дополнительные средства связи. Он отправил людей добывать информацию, а сам валялся на кровати в казарме, имитируя бурную мозговую деятельность. Батальон убыл на учения в окрестности Ждановки, в казарме было тихо, только дневальный в углу болтал с кем-то по телефону. Никита курил уже вторую пачку за день, стимулируя мозг, но дельные мысли не шли, хотя крутилось что-то в голове, не решаясь приблизиться. Он попытался на несколько минут отрешиться от всего – накрыть, так сказать, крышкой и тушить на медленном огне до полной готовности…

Процесс медитативного погружения в ситуацию закончился тем, что он уселся на кровати, еще раз все прикинул, отстучал Терновского.

– Серега, ты где?

– Я там, командир, куда ты меня послал с самыми широкими полномочиями, – отчитался боец. – Хочу поговорить с парнями из роты связи – что они могут дельного рассказать о своем бригадном начальнике.

– Отставить, Серега, разворачивай оглобли, едешь в Лыково, в расположение 4-й мотострелковой роты.

– Ну, точно мальчик на побегушках, – расстроился боец. – Все меня имеют. Куда пойти, чего подать…

– Да, ты очень сексуален. Послушай, меня преследует мысль, и никак не могу от нее отделаться, что наемники имели базу в Верховце. Буквально все указывает на это. К тому же самый значительный населенный пункт в округе, множество пустырей, оврагов, безлюдных переулков. Там можно жить хоть месяц, никому не попадаясь на глаза. Поселок 4-я рота как бы зачистила, но если работают профи, у них всегда есть потайное убежище. Единственное, что трудно спрятать, – серую пятидверную «Ниву». Возможно, наши при облаве на что-то подобное натыкались, но объяснения хозяев автомобиля их устроили. Действительно, мало ли «Нив» на востоке Украины. Мне нужна эта информация, Серега. Кто бы ни был владельцем автомобиля – хоть сам председатель парламента всея Новороссии. Быстро дуй в Лыково, предъяви мандат дежурному офицеру – чтобы ни одна сволочь не препятствовала твоей розыскной деятельности, а наоборот – содействовала. Опроси ребят той роты, что шерстила Верховец. Никаких угроз за халатность, понял? Убедительно попроси вспомнить, не встречалась ли им серая «Нива»…

– Да понял я, не тупой, – проворчал Терновский. – Уже вертаю оглобли, не волнуйся…

А через час он опять в нервном возбуждении вышагивал по казарме. Позвонил Терновский, весьма удивленный, почему эту работу не сделали раньше. Почему мы всегда с таким упоением лезем в дебри, а истина лежит на поверхности? Улицу в Верховце с гордым названием Колхозная зачищал первый взвод четвертой роты. Сначала блокировали, включая огороды, потом стали сжимать, перемещая грузовики. Ничего подозрительного в тамошних домах не нашли, но серая «Нива» действительно имела место быть! Это было сразу, в первом или втором дворе, если считать от озера. Забор такой рослый, выше соседних. Дом вместительный. Проживает пенсионер и страшненькая дочурка около сорока лет. В этом домовладении люди сержанта Байдурова и наткнулись на автомобиль, похожий на тот, что значился в ориентировке. А еще в доме находился посторонний, представился подполковником Крыленко из управления разведки штаба республиканской гвардии. Вел себя естественно, был раздражен вторжением, заявил, что работает с агентурой. На вопросы о серой «Ниве» отвечал спокойно, с легким недоумением. Номер машины ребята Байдурова не запомнили (стыд и позор!) – этот парень убедил их в своей «легитимности». Ксиву он предъявил нормальную, не грубую подделку. Больше в доме никого не было, обыскали все сверху донизу. Номер дома, к сожалению, не запомнили (но это элементарно – забор, озеро), как и номер машины (но была в нем аббревиатура ЛНР), данные хозяев, конечно, не переписали. Правильно, зачем напрягаться – это был лишь первый дом, а еще всю улицу надо было обходить…

– Они хоть приметы этого Крыленко запомнили?

– Невелик ростом, худощавый, но резкий, жилистый. Брови у него густые были…

– Все совпадает! Проводник американских наемников, сотрудник СБУ, хорошо знающий местность! А эти лопухи не заметили тайник у себя под носом!

– Серега, нужно срочно проверить, кто такой настоящий Крыленко…

– Уже отправил запрос и получил ответ. Подполковник Крыленко действительно работает в разведупре. Место работы – Луганск, часто ездит по командировкам в районы области, работает с агентами. Месяц назад терял свое служебное удостоверение, но оно быстро нашлось… Даже внешность у него чем-то схожая с этим кренделем, но это не он, командир. Зуб даю, не он. Настоящий Крыленко никогда не сотрудничал с СБУ, коллеги всегда знают, где он находится. А четыре дня назад он чуть не умер – прорвало аппендицит, едва успели спасти. Отлеживается в госпитале на российской стороне, откуда руководит сотрудниками по скайпу…

Он бегал по казарме с такой скоростью, что у дневального, наблюдавшего за ним, закружилась голова.

– Серега, быстро вызванивай Копылова и Лебеденко, дуйте в Верховец! Поручить могу только вам, вы лучшие! Найти эту улицу, этот дом, взять под наблюдение! Только под наблюдение, никакой инициативы! И замкнуть кольцо, чтобы с огорода не ушли! Весьма сомневаюсь, но вдруг наемники еще не съехали? И постоянно быть на связи!

Турченко поехал в Проклов, к Варгину, люди которого владели информацией на любой случай жизни, и быстро получил нужную выписку. Домовладелец некто Мозиляк Федор Николаевич, 65 лет, до выхода на пенсию работал в милиции. Порочащих его связей (в том числе родственных) вроде не имел. Должен был иметь! Обязательно имел – иначе не пригрел бы у себя в доме убийц с Украины!

Информация продолжала сыпаться, как из рога изобилия. Аж дух захватывало! На связи был Семен Гончар, которого он отправил деликатно прорабатывать штабного работника Козлеца. До нужных инстанций тот, похоже, не доехал. Голос у Семена подрагивал от волнения.

– Командир, я требую внеочередной отпуск за то, что я тебе сейчас скажу…

– Не торгуйся! – вскричал Никита. – Выкладывай!

– Ты помнишь тот день, когда Анна Васильевна, проходя мимо дамбы, наткнулась на группу людей? Фигурировали три наемника, их проводник и загадочная личность, прибывшая за ними на «УАЗе» с номером АН5002НА? Это был непростой день, много трупов, надежд, разочарований…

Еще бы забыть тот день!

– Дальше, Семен.

– Этот тип какое-то время ждал своих сообщников – вероятно, они шли через лес или ехали на другой машине. Косил под рыбака. Тогда еще не появилась на горизонте Анна Васильевна и не проехали мы. Машина стояла на дамбе, а он сидел с удочкой у протоки. Подъехал наш патруль из 9-го отдельного батальона, направлявшийся в Свиту. Ребята решили проверить у мужика документы. Проверили. Ничего подозрительного не заметили. Документы были на имя командира роты одного из батальонов Республиканской гвардии, а еще имелась справка, что человек перенес ранение и находится в краткосрочном отпуске. Парни поехали дальше в Свиту. Мы их видели потом возле сельпо, помнишь? И только потом подошла из Вордовки Анна Васильевна, вылезли из леса эти вурдалаки…

– Подожди, Семен… – По позвоночнику поползла холодная змейка. – Ты намекаешь на то, что наши люди проверяли документы у «крота» и прекрасно видели его лицо?

– Почему нет, – бесхитростно согласился подчиненный. – В этой откусанной части Украины постоянно кто-то у кого-то проверяет документы. На роже «крота» ведь не написано, что он «крот», верно?

– Семен, найди этих людей!

– Да нашел уже, не кричи. Именно поэтому и звоню. Сами в руки пришли. Случайность, представляешь? Документы у меня проверили, спросили – я, что, тоже после ранения? Задал несколько наводящих вопросов…

– Кто это, Семен?!

– Крикун. Майор Крикун, главное ответственное лицо за вещевое и продовольственное снабжение нашей героической армии. А также ответственный за распределение гуманитарной помощи.

Вот так обыденно познается истина. Турченко застыл, боясь поверить в очевидное. Все правильно, лицо на этой должности может колесить где угодно, постоянно общаться с руководством, иметь информацию на любую тему…

– И это уже вдогонку, командир. Коллеги судачат, что у Крикуна в последнее время объявилась пассия в Верховце, куда он иногда ночами втихушку выдвигался. Просил товарищей не распространяться на этот счет, дескать, дама замужняя, неприятности ни к чему… И еще, командир, Крикун сейчас на своем рабочем месте – командует складами в Жлыхтове…

И завертелась карусель финальной части расследования! Крикун в Верховце встречался с наемниками и их проводником, выдавал задания! Рисковал, не без этого, но риск был умеренный и оправданный. Возможно, он сам им эту хату и подобрал. Докладывал Терновский из Верховца: дом Мозиляка обложен, работаем деликатно. Никто не входил, не выходил. Хозяин и его дочка в доме, занимаются домашними делами, наемников там, похоже, нет. Но они ведь и не обязаны афишировать свое присутствие? В самодеятельность все-таки сыграли – запугали соседку, чтобы не чесала языком (иначе двадцать лет с конфискацией огорода), направили к Мозиляку за солью. Дамочка была болтливая, любопытна, он еле от нее избавился, выдав соль. Вроде ничего подозрительного соседка не заметила, никаких следов посторонних. И Василинка выглядела не испуганной – а она вечно всего боится. Были бы в доме четыре посторонних мужика – вела бы себя иначе.

«Ушли, сволочи, – расстроился Турченко, – насторожились, решили не рисковать, другое лежбище себе нашли».

Семена он отправил в ответственную командировку, разрешив взять с собой двух проверенных бойцов из батальона. Сидеть у склада в Жлыхтове и контролировать каждый шаг майора Крикуна.

– Может, телефон его взять на прослушку? – деловито осведомился Семен.

– Можно, – согласился Никита. – Даже нужно. Ты в своем вообще уме, парень? По-твоему, мы в Москве? У нас в распоряжении любая навороченная аппаратура? Да тут и пароварку не найти днем с огнем! И у этого парня наверняка имеется второй телефон…

Он активировал номер экстренной связи с комбригом и поехал на рандеву. Сомкнулись тучи над головой, превращая легкие сумерки в плотные. Охрана в штабе бригады была усилена, повсюду сновали автоматчики. «Не хватает минометной батареи у входа», – мысленно усмехнулся Турченко, продираясь сквозь суровые взгляды. И это правильно – полковник Порохов не просто полковник, а, можно сказать, достояние республики, прошляпить которое после потери Шубина и Рогача – непоправимый удар по Новороссии. И снова в кабинете присутствовала та же немногочисленная компания: сам полковник, усердно переводящий сигареты, и взволнованный Варгин.

Подробный доклад занял несколько минут. Запасы сигарет в пачке у полковника таяли стремительно.

– Ты молодец, капитан, решил все-таки проблему, – скрипнул полковник.

– Никак нет, товарищ полковник, – ответил Турченко. – Проблема решится после того, как диверсанты будут пойманы. В доме Мозиляка их нет – это сто процентов. Они сменили базу. То, что Мозиляк не знает, где они сейчас находятся, – это тоже сто процентов. Мы можем арестовать его, посадить в доме засаду, но это не решит проблемы. Бес с ним, с Мозиляком, он для наемников материал отработанный. Для нас – попросту бесполезный. Отправьте трех бойцов наблюдать за домом – на всякий случай. А своих я отзову – парни ценные, пригодятся в другом месте.

– Подожди, Никита… – задумался Варгин. – В чем ты видишь проблему? Крикун переселил наемников на другой адрес – наверняка он имеет несколько конспиративных жилищ. Надо взять Крикуна и жестко допросить. Он расколется, и мы возьмем снайперов до того, как они снова пойдут на дело. Или подождать, пока он соберется к своим протеже, проследить за ним…

– Можно, – согласился Турченко, – если бы мы точно знали, что Крикун осведомлен о месте нахождения американцев.

– А это не так? – нахмурился Порохов.

– Это может быть не так, – допустил капитан, – не забываем, что в этой компании есть еще один человек, проводник американцев – он умный и хитрый, работает в СБУ, знает район и может иметь тут надежных людей, не связанных с Крикуном. Этой четверке Крикун не нужен, их просто временно свела работа. А за безопасность американцев проводник отвечает перед киевскими боссами. Он понимает, что Крикун рискует, мог подставиться, и если его заметут, это автоматически означает провал американцев и его лично. Проводник мог сам найти подпольную хату и держать ее местонахождение в тайне от Крикуна. Мол, пусть обижается, зато мы целее будем.

– Как же они будут общаться? – недоумевал Варгин.

– Как угодно. – Турченко пожал плечами. – 21-й век на дворе. Телефон, интернет, прочее. Могут опосредованно – через руководство в Киеве.

– То есть что мы имеем, – сделал деловое лицо начальник разведки. – Знаем про Мозиляка, но брать его нельзя. Знаем про Крикуна, но брать его – упаси боже. Сидим и ждем, пока парни с богатым боевым опытом соберутся на дело, чтобы лишить нас удовольствия ежедневно общаться с нашим комбригом. Так, что ли?

– А имеем мы патовую ситуацию, – проворчал Порохов. – Я предупрежден, и наверняка Крикун об этом знает. Поэтому все его «домашние заготовки» касательно меня работать не будут. Я просто не подставлюсь, в отличие от Шубина и Рогача. Они будут думать, как ко мне подобраться, и на это уйдут недели. И мы не сможем с ними покончить, пока они не выйдут из сумрака, чтобы отправиться на дело.

Офицеры молчали. Григорий Андреевич был прав. Ситуация возникала патовая. А если еще спугнуть Крикуна…

– А теперь слушайте меня внимательно, товарищи офицеры, – процедил Порохов. – Этот маразм нужно кончать. Следующий – ваш покорный слуга, значит, в ближайшее время наемники в любом случае попытаются меня убрать. Они не могут сидеть тут вечно. Так почему бы их не взять на этом?

– На чем? – не понял Никита.

– На попытке меня убрать, – чуть не по складам пояснил Порохов. – Я тут посидел, подумал, друзья мои, и вот что решил. Если гора не идет к Магомету, все такое… Мы должны перехитрить врага. Надо сбросить Крикуну информацию, что ко мне, скажем, послезавтра приезжают из России жена и дочь. Причем приезжают в обстановке секретности. Прибытие через погранпост «Вишняки» – всем известно, где это и что это. Семья прибудет ночью – в три часа. При этом не подвергается сомнению, что я лично отправлюсь встречать свою семью. Меня отговаривали, но я уперся. Надо обставить передачу информации так, чтобы Крикун ничего не заподозрил. Каковы его действия? Это единственный шанс, он не сможет его игнорировать. В случае неудачи киевские боссы по головке не погладят. Крикун свяжется с наемниками напрямую или с шефом в Киеве. Получив информацию, наемники обязательно воспользуются случаем. Они считают нас примитивными существами, не способными их обыграть. Да и как упустить случай – жертва сама идет в руки охотникам? Но перед тем, как сбросить информацию, тебе и твоим людям, капитан, надо выехать в район погранпоста и осмотреть местность. Определить, где удобнее устроить позиции снайперов. Стрелять американцы будут с дальних рубежей и с одного направления, чтобы быстрее уйти. В вашу задачу входит установить наблюдение и при появлении диверсантов нейтрализовать их. Хорошо бы хоть кого-то взять живым. А уж потом можно брать Крикуна. И с Мозиляком нужно что-то делать…

– Вы действительно хотите засветиться на посту? – с невольным уважением спросил Турченко.

– По правде, не хотелось бы, – проворчал полковник. – Жизнь одна, и так далее. Если разберетесь с диверсантами раньше, то не засвечусь. Если нет, то буду маячить, чтобы стрелки раскрыли свои позиции.

– Рискованно, товарищ полковник…

– Ходить в атаку тоже рискованно, – отрезал Порохов. – Однако наши бойцы не отказывают себе в этом удовольствии. Чего уставились, товарищи офицеры? – разозлился Григорий Андреевич. – Не хотите потерять командира – нейтрализуйте их при выходе на позиции.

– Но есть и другой способ, – сообразил Варгин. – Наемники тоже поедут осматривать позиции. В этот момент их можно и прибрать.

– В этом я сильно сомневаюсь, – вздохнул Турченко. – Теперь они не будут лишний раз светиться. Пойдут на дело и сразу осмотрят. Достаточно выйти пораньше. Вот тут мы, кстати, и можем с ними потягаться. Но в чем-то вы правы, Николай Илларионович. Исключать вероятность, что они не выедут на предварительный осмотр, мы не можем.

– В общем, думайте, товарищи офицеры, – резюмировал Порохов. – А если не хотите оставить мою дочку сиротой, то думайте головой.

Желающих пересечь российско-украинскую границу в этот день было немного. Проехали несколько легковушек – семьи с вещами выезжали на сопредельную территорию. Пост работал с ленцой. На российской стороне бродили люди в форме пограничников, а украинскую контролировало ополчение в камуфляже – деловой активности тоже не наблюдалось. Остановилась фура, водитель, не дожидаясь приглашения, распахнул задние двери и побрел в туалет, пристроенный к посту. Граница как бы существовала, но считалась нелепой формальностью. Никита с бойцами находился в нескольких десятках метров от терминала, с любопытством вертел головой. Ландшафт вокруг поста «Вишняки» действительно наводил на размышления. Вердикт Порохова был не окончательным – можно было выбрать другое место. Но именно это показалось самым подходящим. Пропускной пункт включал в себя шлагбаум, дорогу, несколько приземистых административных строений. К северу на украинской территории – десяток огородов, старенькие хатки, но до них далеко. Асфальтированная дорога от погранпоста уходила на юго-запад, огибая обширное поле. По ней и двигался транспорт, желающий пересечь границу. Поле простиралось на запад – отнюдь не сельскохозяйственное угодье. Ближе к посту – пустырь, заросший сорняками, исполосованный буграми и рытвинами. Дальше местность становилась еще сложнее, впадины углублялись, появлялись островки кустарника. Поле было протяженным, тянулось к западу на полтора километра и упиралось в осиновый лес. На севере поле ограничивала продолговатая холмистая возвышенность. Холм был покатым, но тоже изобиловал неровностями. На гребне возвышался лес – какой-то рваный, не густой, состоящий в основном из хвойных деревьев. К югу от поста на запад убегала лесополоса – она тянулась вдоль дороги, обходящей поле.

Местность выглядела пустынной. Днем тут было еще какое-то оживление. К ночи все затихало, персонал и охрана поста запирались в своих караулках. Спецназовцы бродили вдоль дороги, углублялись в поле. С поста доносилась ругань. Беженцы, пытающиеся прорваться в Россию, не зная русского языка, что-то энергично доказывали на мове. Их никто не понимал. Пограничники смеялись: мол, хохлы это специально сделали – из вредности к русским придумали украинский язык! Позиций для снайперов было больше чем достаточно. Только в первые минуты Никита насчитал не меньше десятка. Все они располагались за пустырем: в рытвинах и старых бороздах. Кое-где эти неровности напоминали извилистые ходы сообщения. Но и ополчению было где спрятаться. Лесополоса за спиной интереса не вызывала. Никита подошел к северному краю поля, разглядывал возвышенность, венчаемую кустами и деревьями.

– Ближние позиции – это здесь, – высказался Терновский, кивая на складки рельефа метрах в двухстах от поста. – Но с них неудобно уходить. Будешь бельмом на глазу. Дальние позиции – это там, – показал он на край холма. – Далеко, но идеальные пути отхода.

– Значит, нам нужно быть и здесь, и там. А также там, – сказал Турченко, показывая на лесополосу за спиной. – Позиция сомнительная, но оттого не менее опасная. На всякий случай надо ее проконтролировать. Мы не знаем, где расположатся снайперы и откуда они прибудут.

– Есть еще дальний лес… – задумчиво пробормотал Копылов, с прищуром вглядываясь в чернеющую на западе полосу.

– Не вариант, – возразил Лебеденко. – Полтора километра – предельная дистанция для выстрела. Это днем. А как ночью, когда пост практически не освещен?

– Мы можем сделать так, что он совсем не будет освещен, – встрепенулся Семен.

Подъехала еще одна машина. Из нее вышел начальник разведки Варгин, зашагал через поле. Здороваться не стали – виделись. Несколько минут разведчик придирчиво озирал окрестности.

– Сложновато как-то, – резюмировал он, почесав затылок. – Хотя не все так безнадежно. Мой тебе совет, капитан, – подвези дополнительно ребят. Слишком много позиций, не уследишь. В домах посадишь, – кивнул он на отдаленную деревушку. – На холме, во всех этих буераках…

– Решительно не соглашусь, Николай Илларионович, – отверг предложение Турченко. – Подвезем толпу – наемники ее враз вычислят и уберутся восвояси, где искать их будем? Это не русские воины, которые воюют, НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО. Мы сами справимся, у нас достаточно сил. Придем пораньше, прикинемся бугорками. Несколько бугорков пейзаж не испортят.

– Ну, как хотите, – пожал плечами Варгин и покачал головой. – Трудновато будет, ребята… Тогда уж не побрезгуйте еще одним советом. Определить ночью местоположение стрелков можно специальной аппаратурой, которую используют российские пограничники. Это автоматические сканеры, работают узконаправленным лазерным лучом. Засекает оптический прицел, бинокль, объектив камеры.

– А вот это дело, – встрепенулся Турченко, – только неразбериха начнется, Николай Илларионович. Прибор, конечно, умный, но отличит ли своего от чужого?

– Отличит, – усмехнулся Варгин, – если маяками вас обеспечим. Россияне крепят эти штуки к подвижным платформам и устанавливают на БТРах. Могу связаться с Марининым Владимиром Сергеевичем – это начальник отряда на той стороне, думаю, не откажет, вышлет БТР со спецоборудованием и экипажем специалистов.

– Отлично, – кивнул Никита. – Будем благодарны, если устроишь, Николай Илларионович. Ну что, мужики? – обернулся он к своим ребятам. – Еще погуляем или хватит на сегодня?

– А какой интерес с тобой тут гулять? – проворчал Семен. – Я бы лучше с девушкой погулял. Давай на базу, Никита, а то дождь по ходу собирается.

Снимки местности он сделал – подробные, во всех ракурсах. Можно помозговать над этим делом и в более спокойной обстановке. Он вынул телефон и вызвал по закрытой линии полковника Порохова.

– Здравия желаем, товарищ полковник, – приветствовал он старшего по званию. – Турченко докладывает. Местность осмотрели, позиции выбрали. Можете выпускать своего клоуна.

Офицер из штаба бригады был заметно выпившим. Он носил погоны майора и выглядел щеголевато. Лихо подкатил на мотоцикле с люлькой к складам, лихо затормозил, вписавшись между грузовыми микроавтобусами. Он стащил с головы шлем, повесил на руль, зашагал к крыльцу, как-то глумливо ухмыляясь. Часовой посторонился, невольно потянул носом. Пьяным офицер не был, но запашок от него шел, что надо. И настроение было великолепное. Мурлыча под нос, он прошагал по коридору, стукнул ради приличия в дверь с табличкой «Без стука не входить», толкнул ее от себя.

– Здравия желаю, товарищ майор, разрешите войти? – И засмеялся, словно сморозил что-то чертовски остроумное. Мужчина с такими же погонами сидел за столом и размашисто писал в потрепанном гроссбухе. На столе стоял компьютер, но пользоваться его услугами мужчина с погонами почему-то не хотел. Он опустил очки на нос и выжидающе уставился на посетителя. А тот без стеснения прошел в кабинет и развалился на стуле. Хозяин кабинета потянул носом, поджал губы.

– Курвуазье, 14 лет выдержки, – похвастался посетитель. В принципе он был приличным человеком, занимал должность в штабе бригады, достойно воевал, отзывался на имя майора Хомутова Глеба Ивановича, но имел тщательно скрываемую пагубную страстишку – любил в свободное от службы время перекинуться на деньги в карты.

– Поздравляю, Глебушка, растешь. – Начальник склада майор Крикун отложил «перо» и небрежным жестом протянул руку – словно царь для поцелуя. Хомутов оскалился и пожал ее. – Ты бы лучше долг отдал, чем коньяк кушать в свободное время. Ума не приложу, какого хрена я тебе занял. Знал ведь, что не отдашь. Пользуешься ты, Глебушка, моим дружеским расположением, ох, пользуешься… Только не говори, что опять занять пришел.

– Кстати, насчет долга, Димон, – хохотнул гость, вынул из кармана бумажный сверток и небрежно бросил на стол. – Забирай, тут все до копеечки.

Майор Крикун весьма удивился, развернул сверток и озадаченно уставился на пачку наличности – там были гривны, российские рубли и даже пара банкнот с изображением Бенджамина Франклина. Бегло перелистал – примерно сходилось.

– Ничего себе, – присвистнул он. – Молодец, Глебушка, хвалю, уважаю, не ожидал. Случилось что? Ограбил кого или клад нашел?

– Зарплату получил, – хохотнул майор. – Я же давал тебе слово офицера, а ты не поверил. Ладно. – Хомутов хлопнул ладонями по коленям. – Дальше поеду. А ты все по старинке? – хихикнул он, кивнув на потрепанный гроссбух.

– Привычка, не люблю эту технику, – объяснил Крикун. – А надо будет, помощник перепечатает.

– Ну, бывай, дружище. – Хомутов повторно протянул руку, поднялся. Но тут что-то вспомнил. – Да, чуть не забыл… Слушай, майор, у меня же поручение от Порохова. Он лично просил хорошее шампанское, коньячок, конфеты – пару коробок… Ну, и все, наверное.

– У комбрига день рождения? – удивился Крикун. – Или любовницу завел?

– Какую любовницу? Жену с ребенком встречать поедет… Вот черт. – Хомутов стушевался. – Он же просил никому об этом не говорить, опасается наш комбриг чего-то, это его дела… Ладно, дружище, тебе можно. Жена и дочь к нему приезжают из Воронежа завтра. В три часа ночи поедет лично встречать на погранпост «Вишняки». Просил никому ни слова. Так что ты могила, уяснил? Так есть конфеты с вином? Давай, майор, тащи припасы. Я знаю, у тебя есть. Не самогон же комбригу на стол ставить. Он жену и дочь уже полгода не видел, как после ранения в Донбасс вернулся.

– Командиру – да не дать? – заулыбался Крикун. – Да для нашего комбрига я даже устриц в ананасе достану. Посиди минуту. – Крикун удалился в соседнюю комнату, через минуту вернулся с хрустящим, доверху набитым пакетом, передал майору. У пакета была приятная тяжесть, и в нем что-то мелодично позвякивало. – Держи, майор, скажи, пусть не беспокоится насчет отдачи, не надо ничего. Устриц, конечно, нет, но ананас в нагрузку положил. Не жалко для батяни.

Офицеры обменялись рукопожатием, Хомутов напоследок овеял кабинет коньячным амбре и удалился. Крикун в оцепенении стоял перед столом, потом повертел пачку с возвращенным долгом, бросил ее в верхний ящик стола. Мысли кишели в голове, как черви после дождя. Его лицо то озарялось вдохновением, то погружалось в тень. Он неуверенно опустился на свое рабочее место, взял ручку, придвинул к себе гроссбух. Но писать начал не сразу, мысли витали где-то далеко…

Глава 11

Американцы с мрачными лицами играли в покер. Небритые, с сальными волосами, давно забывшие, что такое душ. Они перестали следить за собой, носили несвежую одежду, становились раздраженными и нелюдимыми. Вадим Паскевич – такой же небритый и раздраженный – несколько раундов сидел на прикупе, потом надоело, ушел в дальний угол избы, развалился на оттоманке, скрестив руки. Два дня они страдали бездельем в депрессивной деревне Марьинка посреди Савеловского бора. После побега с улицы Кожевникова во дворах их ждала машина с шофером. Парень был незнакомый, уверял, что его прислал Крикун. Сомневаться в этом не пристало, но Паскевич решил не рисковать. В лояльности Крикуна он не сомневался, но этот тип уже ходил по грани, его могли вычислить. Парня высадили из машины, пригрозив оружием, загрузились и поехали. Хардинг потребовал объяснений – получил их, обдумал и важно заявил, что, возможно, Вадим прав. У Паскевича тоже имелись надежные и проверенные люди. В окрестностях Савеловского бора окопался недавно сформированный диверсионный отряд, и в самой деревне были люди, которым он доверял. Крикуну он позвонил лишь однажды, успокоил агента, что все в порядке, но таковы инструкции, полученные от «киевского дядьки» – мол, негоже хранить все яйца в одной корзине. Плана по устранению Порохова у Крикуна не было (в отличие от предыдущих заданий), поэтому не было смысла находиться с ним в постоянном контакте. За прошедшие два дня Паскевич уже смирился с мыслью, что до Порохова не добраться. Но это не конец света. Группа цела, готова к выполнению других заданий. Возможно, в контакте с диверсантами.

Он уже дремал, когда тренькнул телефон. На связи был не кто иной, как полковник Масловский. Беспокойно шевельнулось сердце. Наемники прекратили игру и выжидающе уставились на Вадима. Разговаривать в их присутствии он не хотел. Демонстративно сгреб телефон и вышел в сени.

– Вы в безопасности? – спросил полковник.

– Да, Павел Константинович.

– Занятная информация. Несколько минут назад со мной связался наш друг… надеюсь, вы понимаете, о ком я.

– Кладовщик, – предположил Паскевич.

– Да. У него интересные новости.

Несколько минут полковник транслировал полученную от Крикуна информацию. Паскевич лихорадочно ее переваривал. Подстава?

– Какой у него был голос, Павел Константинович?

– Нормальный. Немного возбужденный. Разговор записан. Его изучили психологи. Вердикт однозначный – говорил не под давлением. Случайно получил информацию. Не думаю, что с «кладовщиком» играют. Не могли его так быстро вычислить. Мозиляк ведь на свободе?

– На свободе. Я тоже так думаю. Скорее всего, информация подлинная. Клиент давно не видел свою семью. Сам приехать не может – семья едет к нему, тем более под охраной. У людей такое случается. И ничего удивительного, что клиент хочет сам их встретить. И незачем ехать через тридевять земель, все рядом. Даете добро на операцию?

– Действуйте, Вадим. Для нас это дело чести и серьезная проверка на зрелость. Нам нужны эти контракты. Во-первых, это деньги, во-вторых…

– Я знаю, Павел Константинович. Мы последний форпост западного мира перед озверевшими восточными ордами.

– Не юродствуйте, Вадим, – усмехнулся полковник. – Хорошо подготовьте и не провалите задание. Действуйте в контакте с Бережинским. Вам предстоит удовольствие скоро с ним встретиться. Сразу после акции – отход на Донетчину. Если будет возможность, убрать Крикуна и Мозиляка с дочерью. Не будет возможности – поручите диверсантам.

Переспрашивать не имело смысла, голос собеседника звучал четко и понятно. В рекомендации имелся свой резон. Если что-то не нужно, это надо убрать. Масловский отключился. Паскевич вернулся в избу. Наемники исподлобья его разглядывали.

«Надеюсь, они не получили такой же приказ, – подумал Вадим. – Устранить меня по завершении «командировки».

Он смотрел на этих людей, с которыми по идее уже должен был сродниться. Но кроме раздражения, они ничего не вызывали. Ничего, он умел прятать свои чувства.

– Это был Масловский, – проницательно заметил Хардинг. – Выкладывайте, Вадим.

Они слушали молча, с хмурыми лицами. Собственно, американцам было все равно, кого и где устранять. Их продали за кругленькую сумму, и из этой суммы они получат кругленький процент. Впрочем, допустимы бонусы – за работу вовремя и без ошибок.

– Мы поняли, Вадим, – кивнул Хардинг. – Нужно провести разведку на местности.

– Это не очень хорошая мысль, мистер Хардинг, – учтиво отозвался Паскевич. – Это далеко. Нас ищут. Мы можем передвигаться только в темное время суток. Предлагаю прибыть на место пораньше и провести рекогносцировку за несколько часов до акции.

Раздался стук в дверь. Решительный, но условный. Американцы вздрогнули. Паскевич сделал предупредительный жест – все под контролем. В хату, пригнувшись, вошел рослый мужчина. Он был одет в какой-то полувоенный френч, носил обычные кирзовые сапоги, собранные в гармошку. Головной убор с козырьком напоминал шапку времен Второй мировой войны, которые носили немцы и их прислужники. В мозолистых руках хорошо смотрелся бы «Шмайсер», но и советский АКС выглядел уместно. У мужчины было широкое мясистое лицо. Свинцовую щетину «удачно» дополнял глубокий шрам на правой щеке, благодаря которому правый глаз находился не в своей плоскости. Масловский был прав – удовольствие было то еще. Обитатели хаты и посетитель с недоверием разглядывали друг друга. Потом мужчина помялся и сдержанно кивнул.

– Спешу представить, господа, борца за свободу и независимость Украины, – не без пафоса начал Паскевич. – Командир отряда «Тени» Антон Бережинский. Его люди будут сопровождать нас до погранпоста «Вишняки», а по завершении акции переправят в соседнюю область. Проходите, господин Бережинский, думаю, нам есть что поведать друг другу…

– Держите. – Капитан Комаров, командир спецгруппы с российской стороны, протянул Никите несколько пластинок, похожих на слегка утолщенные сим-карты. – Это маяки, раздайте своим людям, и мы отличим вас в темноте от наемников. БТР мы замаскируем, он стоит на нашей стороне. Вся информация будет немедленно передаваться по рации.

– Спасибо, капитан, – поблагодарил Турченко. – Постарайтесь держаться подальше, чтобы не спугнуть террористов. Прикажите своим людям, чтобы не болтались по границе.

Темнота уже сгустилась, вокруг поста все было спокойно. Стих ветерок, и лес на северной возвышенности замер в тревожном ожидании. Прошла последняя машина, разъехался дневной персонал, и пост закрылся. Охрана погранпоста была небольшая, серьезных происшествий в связи с близостью российской воинской части здесь давно не отмечали. Никаких шатаний не наблюдалось, люди были предупреждены. В крохотной деревушке на севере от поста тоже все было спокойно. Ту часть территории контролировали российские пограничники, хотя находилась она на украинской стороне. Сема Гончар перед закатом в шутку предложил перекопать пограничные столбы – перенести на запад от деревни – дескать, по уверениям пограничников, бабки в деревне гонят знатную горилку.

– А столбы перенесем – будут гнать самогон, – хохотнул Копылов. – А что, всего на сто метров перенести, никто не заметит.

– Я бы сразу в окрестности Кракова перенес, чтобы не возиться, – проворчал Терновский, чем вызвал бурное веселье как с той, так и с другой стороны.

Но вот уже несколько часов после этого в округе царило безмолвие. Маленькая стрелка на циферблате подползала к цифре «одиннадцать». Временами рельеф местности совершал плавные изменения – отдельно взятые бугорки переползали с места на место и снова замирали. В темноте их невозможно было отличить от настоящих бугорков. Лебеденко коротал время в лощине у лесополосы, недоумевая, что он тут делает, – ведь ясно, что из этого разреженного околка никто стрелять не будет.

– Ясно, да не совсем, – ворчал Турченко, залегший на центральном направлении. – Лежи и не возникай. Только не спи, Юра.

Где-то слева колыхался Копылов – сместился с пустыря подальше в лощину, пропал из вида.

– Я здесь, командир, – сообщил он по рации. – Полтораста метров от тебя, на восемь часов. Заползи за куст, ты слишком вызывающ.

Где-то справа обустраивался у подножия холма Терновский, докладывал, что все спокойно, жить можно.

– Семен, у тебя без происшествий? – шептал в микрофон Турченко, пытаясь высмотреть на вершине холма что-нибудь нехарактерное для местности.

– Я на месте, – доложил Семен. – Сосны шумят надо мной, гора уступами, темно, торжественно… – и забубнил утробно: – В черном-пречерном лесу, на черной-пречерной горе…

– Капитан, мы вас видим, – вышел на связь капитан Комаров. – Больше никого не видим, нет здесь никого…

– Хорошо, спасибо, – отозвался Турченко. – Продолжайте наблюдать, это очень важно, мы не знаем, с какой стороны они придут. Надеюсь, не с российской. Ящик коньяка с меня, когда все закончится.

Время неумолимо шло, отмеряя секунды, минуты. В окружающем пространстве ничего не менялось. Каждые пять минут Комаров докладывал о неизменности обстановки. Ночь вступала в свои права, понижалась температура. С севера приближалась неприятная на вид махровая туча – вроде бы не дождливая, но такая, что при взгляде на нее по телу ползли мурашки.

«Это туман из Стивена Кинга, – шевельнулась неприятная мысль. – Та самая мистическая мгла, из которой вылезают щупальца и пальцы».

Тело затекло, он раздвинул ноги, чтобы принять приемлемую позу. Затвор автомата неприятно холодил ладонь. Под прибором ночного видения, похожего на маску для ныряльщиков, вспотело лицо. Окружающее пространство было размазано, как пластилин по асфальту, складывалось из темно-синего и зеленого мерцания. В начале первого зашуршал эфир в ухе, раздался приглушенный голос полковника Порохова:

– Никита, докладывай, где противник?

Маленькая колонна из двух микроавтобусов, на которой полковник якобы будет встречать семью, находилась в лесу тремя километрами южнее. Комбрига охраняли пять спецназовцев не самого астеничного сложения. Подчиненные упрашивали полковника остаться в штабе, но он никого не хотел слушать.

– Работайте, друзья мои, работайте. А если плохо сработаете, то ваш «слуга царю, отец солдатам» полезет под пули снайперов.

– Нет противника, товарищ полковник, – доложил Турченко.

– Совсем нет?

– Так точно, товарищ полковник. Вражеская армия на войну пока не явилась. Подождем, время есть.

Время было неумолимо. Похолодало, поднимался ветер. Подошла махровая туча и погрузила окрестности в непроницаемую тьму. Становилось неуютно.

«Что мы сделали не так? – размышлял Турченко. – Время подготовиться было. Чего не сделали? Может, прав Варгин: посадить в лесу всю армию, чтобы уж наверняка? Отслеживать все дороги, проселки, козьи тропы, по которым они могут подъехать? Но нет, так неправильно, группа захвата должна быть компактной, мобильной».

Часовая стрелка одолела цифру «1», ничего не происходило. Воздух колебался, усиливался ветер. Нервы начинали подрагивать. Чего они ждут? Хотят подъехать к самой раздаче? А осмотреться, выбрать позиции? Заподозрили что-то неладное, не верят в «чистосердечность» своего сообщника Крикуна? Или сам Крикун не поверил, понял, что его разводят? Но в этом случае он должен занервничать, попытаться скрыться. Однако наблюдение докладывало, что Крикун ведет себя спокойно, отработал день на складе, заперся в своей комнате в офицерском общежитии, никуда не выходит. А час назад у него погас свет, вздремнуть решил…

– Капитан, посмотри внимательно в лесу на холме. Сдается мне, они могут там расположиться, – тихо сказал Турченко.

– Нет никого в лесу, – отозвался Комаров. – Во всяком случае, бинокли и оптические прицелы там никто не применяет. Только твой человек, перечеркнутый красным крестом – он на перегибе вершины, в двух шагах от леса.

– Чего это я крестом перечеркнут? – проворчал Семен. – Почему такая фигня?

– Просто повод улыбнуться, – объяснил Никита. – Ты уверен, Комаров?

– Абсолютно, – отозвался россиянин. – В лесополосе на юге их было бы видно, в лесу на холме – тоже, потому что лес разреженный.

– А где не видно? – спросил Терновский.

– Не видно в западном лесу. До него далеко, полтора километра, лес густой…

– Гадом буду, они там, – подал голос Копылов. – Хорошо бы прогуляться до этого массива, но что-то мне лениво туда…

– Никакой инициативы, – шевельнулся Турченко, – все остаются на местах до моей команды.

Стрелять из дальнего леса было глупо, не попадет даже лучший в мире стрелок. Одна поправка на ветер чего стоит. Даже если все трое начнут палить одновременно, шансы небольшие. В сторону этого леса, сливающегося с темнотой, он в последнее время смотрел все чаще. Не внушал ему доверия этот лес. Чреватый, угрожающий, в нем таилось что-то зловещее. Но оставлять в нем засаду было глупо. Слишком велик массив, в этом квадрате можно неделю вести боевые действия, а если еще не знаешь, с какой стороны подойдут террористы…

Половина второго. Без пятнадцати два. Он кожей чувствовал, что в этом лесу что-то происходит. Наемники скрытно приближаются к границе. Машину прячут в зарослях, дальше движутся лесом, сливаясь с неживой природой. Они заносчивы, нахальны, но они профи, знают, как вести себя в лесу, чтобы их не заметили. Вот они выходят на опушку, рассредоточиваются, извлекают приборы для наблюдения. У них перед глазами – изрезанное ямами и колдобинами поле, лес на холме, прямо по курсу погранпост «Вишняки», в нескольких строениях которого поблескивают огоньки. Комаров прав – дистанция безнадежная, им нужно подойти ближе, осмотреться, затем еще ближе…

Начало третьего. Двадцать минут третьего… Снова на связи полковник Порохов, измотанный ожиданием. Лезть под пули или не лезть под пули? Эх, товарищ полковник, как бы вам сказать, чтобы вы не обиделись…

Половина третьего. Наемников не было. Природа была тиха и неулыбчива. Туча расползлась, теперь она закрыла все небо, надежно похоронив луну. Тридцать пять минут третьего…

– Никита, все, я еду, – угрюмо вымолвил комбриг.

– Григорий Андреевич, давайте подождем еще немного, – взмолился Турченко.

– Это глупо, капитан, – отрезал комбриг. – Они не вылезут, пока не увидят меня. Делайте, что хотите, но я еду.

Злость взяла нешуточная. Все правильно, у наемников есть сомнения. Они начнут действовать только в том случае, если своими глазами увидят комбрига. А техника у них такая, что легко увидят в темноте на дистанции полутора верст…

– Хорошо, товарищ полковник, давайте, – убитым голосом сообщил Турченко. – Сделайте так, чтобы стрелки вас видели, но не могли прицелиться. Пусть охранники вас прикроют.

– Хорошо, – проворчал комбриг. – Только я уверен, что стрелять сейчас не будут. Это звери, капитан, настоящие звери без стыда и морали. Им нужно нанести как можно больший ущерб. Поэтому стрелять будут после того, как я встречу семью и мы станем рассаживаться по машинам. Жену и дочь они убьют вместе со мной.

– А вы уже втянулись, товарищ полковник, – заметил Никита. – Переживаете, как по-настоящему. Вы помните, что никакой семьи не будет, а только видимость? Вам нужно пройти на пост, после чего россияне на другой стороне создадут оживление, и именно в этот момент снайперы должны держать проход от турникета под прицелом.

– Не хватало, чтобы здесь была моя семья, – проворчал комбриг. – Надеюсь, они спокойно спят в Воронеже. Ладно, хватит болтать, капитан.

В 2 часа 45 минут с юго-западной части послышалось приглушенное урчание. Оно становилось громче, огоньки фар плясали по асфальтовой дороге. Две машины приближались к лесополосе, в которой лежал Лебеденко.

«А вдруг сейчас нападут? – кольнула неприятная мысль. – Никто не ожидает – взорвут машины, расстреляв из гранатомета».

Нет, он взял себя в руки. Профи так не сделают, даже если где-то добудут гранатомет. Они не знают, кто в машине, они стреляют только по целям, которые видят. Да и нет там никого, Лебеденко давно бы зашумел…

Маленькая колонна проехала мимо лесополосы, приближалась к погранпосту. Мощные фары озаряли обочины, заваленный камнями пустырь. Машины не стали подъезжать вплотную к строениям, остановились посреди пустой парковки. Одна машина – для семьи комбрига, другая – для охраны. Из салонов стали выходить люди. Они стояли кружком, закуривали. Кто-то спрыгнул с крыльца, пошел им навстречу. Турченко же изнывал от нетерпения – НУ?!

– Капитан, я вижу, их четверо, – взволнованно бросил в эфир Комаров.

Скулы свело от волнения. Вот он, момент истины! Ще нэ вмерла Украина? Но удушливый душок уже витает…

– Мужики, не шевелиться, – прошептал Турченко. – Лежим, как будто ничего не происходит. Мы часть неживой природы… Комаров, где они?

– Пока это только точки на моем мониторе. Вышли из леса, приближаются… Довольно быстро приближаются… Вот разделились!

– Что? Куда?

– Подожди, Никита, не гони коней… Двое взбираются на северную возвышенность, движутся на восток краем леса… Двое прямо, по полю… Они бегут, Никита. До тебя им остается метров девятьсот, а до того парня, что перед тобой, – еще меньше…

Тот парень – это Копылов…

– Бойцы, не шевелиться, застыли, – зашептал Никита. – Вы по-прежнему бугорки, вы никто, часть земли русской… Копылов, ты понял, они идут на нас с тобой? Семен, Серега, к вам тоже приближаются двое… Лебеденко, ты слышишь меня?

– Да, командир.

– Ползи на запад. За лесополосой тебя не увидят. Как пройдут, заходи к ним в тыл.

– Понял.

– Если не заметят, дадим им пройти, ударим в спину… – Этот посыл уже предназначался всему отряду.

– А если раньше остановятся? – буркнул Терновский.

– По обстановке…

Группа людей у контрольно-пропускного поста неторопливо курила. Можно представить, каких усилий им это стоило. Силуэты покачивались напротив освещенного крыльца. Кто из них был комбриг – непонятно. Хотелось верить, что его прикрыли. Но пока он был вне опасности – снайперы продолжали движение, выходя на рубежи. Видимо, курильщики получили сигнал от российских военнослужащих – потянулись на пост. Турченко успел заметить – спину полковника прикрывал плечистый ополченец. Он недовольно поморщился – достаточно сыграть в две руки: первая пуля охраннику, а когда он уберется с линии огня, поражать основную цель… Но обошлось, люди растворились в кулуарах поста. А на противоположной стороне вовсю шел спектакль: тоже подъехали две машины, выходила какая-то публика, приближалась к строениям. Смеялась женщина. Как бы семью привезли…

Дело шло на секунды, может, полминуты – больше снайперы позволить себе не могли. К моменту появления людей на этой стороне они должны лежать на ближних позициях…

Он уже различал шорох – кто-то перебегал. Колотилось сердце – лежи, не двигайся! Из мрака вылупилось нечто – невнятное, смазанное, засвеченный кадр. Человек в лохмотьях – леший, тихий ужас на крыльях ночи… Мужчина размеренно дышал. Он не пользовался прибором ночного видения – устройство было сдвинуто на макушку. Но долго ли воспользоваться? Он пробежал буквально в четырех метрах от капитана, осилил еще метров восемь и распластался плашмя, тут же начал возиться, пристроил винтовку, погрузился в инфракрасный диапазон. Никита медленно разворачивался, стараясь не поднимать головы. Силуэт лежащего человека неплохо вырисовывался в темноте. Он был уже на позиции, готов вести огонь, ждал появления людей. Турченко мысленно усмехнулся: «А вот это ты зря, дружок, не хотелось бы сообщать тебе неприятную новость, но из КПП никто не выйдет…»

Он уже начинал движение гусиным шагом, стиснув зубами обушок ножа. Он подкрадывался, затаив дыхание, молил про себя: «Копылов, не подведи, угомони «своего», прикрой командиру задницу! И вы там, на горе, не сорвитесь раньше времени…»

Дьявол! Где-то за спиной раздался сдавленный вскрик.

«Копылов, мать твою! Ведь сказали же – тихо!»

Он уже бежал, зажав в одной руке автомат, в другой нож. Лежащий встрепенулся, перекатился на спину и стащил с себя прибор. Испуганно блеснули глаза. Он успел вскинуть винтовку. Хлопнул выстрел – резкий, отрывистый, вспугнул хрупкую ночную тишину! И началось! Где-то в стороне простучала хлесткая автоматная очередь. Турченко уклонился от винтовочной пули – чувствовал, что она будет. С обходным маневром он потерял секунды две, и когда навалился на снайпера, тот уже готов был к обороне. Он вырвал у диверсанта винтовку, обронив свой нож (ну, нет у него третьей руки!), отбросил в сторону. И тот в долгу не остался – выкрутил у Никиты ствол АКСа, подставил колено. Боль была дикая, диверсант ругался по-английски, что-то чавкал, от него несло зловонным потом. Они катались по земле, щедро мутузя друг друга кулаками. Снайпер был молодой, здоровый, брызгал энергией. Какие тут навыки ближнего боя с восточными (и прочими) премудростями? Все забыли про них – били примитивно, кулаками, коленями, лбами, хрипя от усердия и боли. Капитан машинально отмечал, что у подножия холма продолжали хлопать выстрелы, кричали люди на разных языках. Рывок, от которого стрельнули резкой болью мышцы, – он оторвал от себя диверсанта, ухитрившись ударить коленом в промежность, раскинул руки, чтобы не скрутило болью позвоночник. Того подбросило, он взревел, как буйвол. Надо же, пальцы уткнулись в рукоятку ножа, так вот куда он упал! Второго намека не потребовалось, рука уже возвращалась. И когда диверсант снова рухнул на него всей массой, рукоятка ножа была в районе пупка. Лезвие вошло в живот, распороло внутренности. Диверсанта затрясло. Никита выкрутился ужом, отпрянул, чтобы не залило рвотой, кашлял, с трудом восстанавливал дыхание, а рядом билось в конвульсиях тело, хрипело без устали: «Фак ю… Фак ю… О май гад…» Он потянулся к нагрудному карману, вытащил компактный фонарик. Узкий луч осветил молодое породистое лицо, заросшее щетиной, – оно цвело всеми предсмертными цветами, дергалось вместе с телом. Пена шла потоком изо рта, оставляя в целости приклеившуюся к нижней губе жевательную резинку…

Некто Джерри Янг, если верить ориентировкам российских разведчиков. Никита не стал дожидаться, пока этот тип соизволит отбросить кеды. Отыскал на ощупь свой автомат, с облегчением перевел дыхание. На холме и у подножия продолжали хлопать выстрелы. Хоть тресни, он ничего не видел, только яркие вспышки в ночной темени. Он полз на запад – чувствовал, что-то не так. Терпения не хватило, он побежал, согнувшись. Съехал в глубокую борозду, откуда доносился стон, уже готовился к самому худшему. Но нет, все было не так ужасно. Плохо, но не ужасно. Раскинув руки, в луже собственной крови валялся мертвый диверсант, таращился в небо выпуклыми глазами. Из темечка торчало сломанное лезвие – это с какой же силой Копылов его приголубил?! У самого Копылова дела были тоже не важны – он лежал на спине, стиснув зубы от вспарывающей боли, держался обеими руками за согнутую в колене ногу. Кость торчала наружу, из нее хлестала кровь! Открытый перелом, да еще такой, что хоть ногу ампутируй! Он стонал, закусив губу. Дернулся, когда к нему скатился Никита, но расслабился, опознав своего (видимо, по запаху).

– Командир, не повезло… Я в порядке, командир, не умру…

Он бегло оценил ситуацию – да уж, не умрет. И бабы такого героя сильнее любить будут.

– Леха, лежи здесь, никуда не уходи… Сможешь сам перевязаться?

– Как не уходить? – хрипел Копылов. – А я как раз хотел прогуляться… Иди, командир, я справлюсь, отомсти там за меня…

– С удовольствием, Леха… – пробормотал Турченко, выбрасывая упругое тело из борозды. Еще один диверсант откинул с божьей помощью копыта. Видимо, Томас Фуллертон. Том и Джерри, надо же, какой мультфильм.

– Командир, Копылов, вы где, вашу мать?! – злобно сотрясал эфир Терновский. – Быстро на гору, они уходят!

Капитан катился по полю, полз на корточках, короткие дистанции осваивал бегом. Бегло глянул через правое плечо. На погранпосту никого не было. Люди отступили – кто-то в здание, кто-то залег на краю пустыря.

– В бой не вступать, – предупреждал заранее Турченко. – Работают только специалисты. А трупов нам и без вас хватает.

Бойцы его группы лежали на позициях, иногда перекатывались, вскидывали автоматы, били короткими очередями и снова зарывались в землю. Терновский лежал у подножия, пытался проползти немного вверх, но безуспешно. Наверху ругался Семен – никогда ему еще не доводилось так виртуозно увертываться от пуль. Они не ожидали, что диверсанты откроют такую бешеную стрельбу. Их оставалось двое. Они, засевшие на вершине возвышенности, медленно отступали, перебегая от дерева к дереву. Такое ощущение, что выжидали, тянули время, вместо того чтобы спасаться бегством. Один стрелял из автомата, не жалея патронов, другой из снайперской винтовки Драгунова.

– Где Копылов?! – прокричал Терновский, перезаряжая автомат.

– Ногу сломал, – буркнул Никита, падая за бугор.

– Черт… – ругнулся Терновский. – А Юра где?

– Хрен его знает…

Они ударили из двух стволов по пляшущим за деревьями огонькам. Плотность огня возросла вдвое. Утроил ее Семен, который тоже начал стрелять. Ответный огонь прервался. Диверсанты что-то кричали, ругались.

«Почему они здесь?» – вдруг подумал Никита.

– Семен, что за холмом?! – проорал он, дождавшись паузы.

– Обрыв! – прозвучал далекий крик. Ну, все понятно, диверсанты сами загнали себя в ловушку. Отступать они могли только на запад, прячась за деревьями. Стрелок с винтовкой пятился, хрустели шишки под ногами. Вот автоматчик оторвался от сосны, побежал за ним. Спецназовцы ударили одновременно, с двух сторон. Попали! Отчаянный крик, автоматчик ударился о дерево, упал и покатился вниз! Болтались конечности, он бился головой о камни и корни. Докатился до подножия, затих. Второй, бросив винтовку, побежал. Спецназовцы поднялись, бросились вдоль подножья. Семен бежал по верху, стрелял одиночными.

– Мужики, живьем берем! – гаркнул Турченко. Он пробегал мимо тела, бегло мазнул лучом света. Еще одним покойником прибыло в армии мертвецов. Открытый рот, вытаращенные глаза, шея неестественно свернута, не считая простреленной грудной клетки. Все правильно, невысокий, жилистый, густые брови. Проводник, сотрудник доблестной СБУ! Хардинг остался! Раздался треск, он, похоже, упал, запутавшись в валежнике, но поднялся, бросился вниз с холма, рассчитывая это сделать быстрее, чем до той же точки добегут ополченцы. И у него бы вышло! Упырь был длинноногий, имел отличную спортивную форму, невзирая на возраст. Он несся двухметровыми прыжками, умудряясь больше не спотыкаться, влетел в поле… А дальше начались странности. Что-то выросло перед бегущим Хардингом, раздался резкий звук – встретились кость и металл приклада. Он пролетел по инерции несколько метров и упал в высокую траву.

Когда подбежали запыхавшиеся спецназовцы, Лебеденко переворачивал на спину обездвиженное тело и деловито похмыкивал. Хардинг плавал в каком-то пограничном состоянии между бодрствованием и обмороком. Нижняя челюсть подозрительно выступала вбок.

«Живым взяли, – не без удовольствия подумал Турченко, – ладно, пусть будет». Хардинг стонал от боли, пытался привстать, глаза вращались по орбитам.

– Ты, Юра, как ружье, – одобрительно заметил Никита. – Висит на стене, ничего не делает, а в заключительном акте стреляет.

– Давай без критики, – проворчал Лебеденко. – Ты сам сослал меня в лесополосу. Где Копылов? – спохватился он.

– Я здесь, мужики… – послышался слабый стон, и в свете скрестившихся лучей показалось ползущее тело. Он умудрился перевязать ногу и уже не оставлял за собой кровавый шлейф. Автомат волочился за раненым на ремне. – Виноват, командир, надоело там лежать.

«Неужели все?» – подумал Турченко. Он хотел оглянуться к посту, что-то крикнуть – дескать, все кончено, наши в городе! И вовремя заметил вспышку со стороны западного леса! Сердце упало в пятки.

– Ложись!!! – заорал он дурным голосом. Все рухнули, как подкошенные. Так вот почему не спешили восвояси Хардинг с проводником! Ждали подкрепления! А те провозились! Взрыв прогремел с недолетом. Никого не задело, но оглушило. Гранатомет РПГ-7!

– Рассредоточиться! – прохрипел Турченко, откатываясь в сторону. С кем сотрудничали наемники? Ясное дело, не ополченцы, не военнослужащие украинской армии. Диверсанты, засылаемые в Донбасс для дестабилизации обстановки! «Лавочка» вроде банды Галичука, которую он лично прикрыл с ребятами две недели назад! «Лесные братья», продолжатели дела бандеровской мрази, которую не добили в 50-е годы прошлого века!

Спецназовцы рассыпались цепью, беспорядочно стреляли. А на них со стороны западного леса валила толпа, бесились сполохи очередей. Кого-то подстрелили, он истошно закричал. Вероятно, они хотели отбить своих американских коллег, не разобравшись в темноте, что отбивать уже толком некого. Встретив организованное сопротивление, стали залегать, но продолжали вести огонь. До них было метров семьдесят. Силуэты перебегали то слева, то справа. Боеприпасы таяли. Турченко вбил последний магазин, передернул затвор. Стал стрелять одиночными, выискивая перебегающие фигуры.

– Капитан, что происходит?! – взревел в эфире после минутного ступора капитан Комаров.

– Капитан, помоги огнем! – крикнул Никита. – Дистанция до нас – шестьсот метров. Мы атакованы диверсантами, их порядка двадцати штыков! Бей на семьсот или чуть меньше!

– Я понял! – проорал Комаров. – Вывожу БТР! Не вставать, Никита! Лежите, сплющитесь!

– Турченко, что за хрень там у вас?! – надрывал параллельно глотку полковник Порохов. – Со мной пять человек, высылаю их на подмогу! Эх… была не была! – решился Григорий Андреевич. – Шестеро нас, уже идем! Вы только головы не поднимайте!

Почувствовав неладное, диверсанты сломали боевой порядок. Они уже не лезли вперед, стали отползать. Спецназовцы держали линию – ни вперед, ни назад. Кряхтело что-то сзади – подползал многострадальный Копылов, таща за собой автомат, тоже пристроился, начал методично выбивать патроны. Короткими перебежками шли в атаку охранники Порохова, пытаясь вести бой и одновременно прикрывать комбрига. БТР пересек демаркационную линию, жахнул крупнокалиберный пулемет. Перелет.

– Ближе, капитан! – крикнул Турченко.

И началась кровавая свистопляска! Земля поднималась фонтанами в гуще залегших диверсантов, разлетались комья глины. Пострадавших было, похоже, немало. Их оттаскивали в сторону леса. Бандиты отступали, пятились, огрызались огнем. Вторично заработал пулемет. Чехарда разрывов отделила залегший спецназ от отступающих бандитов. Поле заволокло дымом.

– Мужики, отходим! – приказал Турченко. – Хватит уже геройствовать. Хохлы свое получили, пусть подотрутся.

Двое схватили стонущего Копылова, двое – стонущего Хардинга, двинулись к посту. БТР продолжал стрелять, гоня бандитов прочь. Навстречу бежали ополченцы, перехватывали ношу. Что-то взволнованно выговаривал полковник Порохов, хлопал Никиту по плечу. Соображалось туго, в ушах звенело, голова отказывалась функционировать. Но фразу, брошенную Пороховым вгорячах, явно непродуманную, – про внеочередной трехдневный отпуск «нашему герою», – он запомнил хорошо…

Брать Крикуна просто не было сил. Пост докладывал: спит товарищ майор. Свет не загорается, из комнаты не выходит. Ну, и ладно, пусть поспит последнюю ночь, утром возьмем. Ситуацию «крот», разумеется, держал на контроле, вряд ли у него были такие стальные нервы, чтобы спокойно уснуть. Можно представить, как после трех часов ночи он названивал проводнику. Но телефон у трупа не работал – сильно пострадал во время падения со склона. Что он пережил за эту ночь, можно только догадываться. В четыре часа сдали нервы, Дмитрий Макарович позвонил в штаб, справился, все ли в порядке.

– А в чем дело, товарищ майор, почему вы звоните в такой час? – удивился дежурный. – Сон приснился, что украинская армия перешла в наступление? Спите, она на позициях. Начнется война – вас предупредят.

Если бы Порохов был мертв, в штабе царил бы переполох. Он успокаивал себя – если бы Порохов выжил после ночной баталии, все равно царил бы переполох. Может, наемники отказались ехать, а телефон у Паскевича просто сломался или кончилась зарядка?

Утром он вышел из дома бледный, как привидение, нервный, издерганный. «Наружка» наслаждалась – пусть побесится. Застрелиться не хватило духу. Кинется в бега? Но майор понимал, что бежать ему некуда. Он отработанный материал. В Киеве не обрадуются возвращению блудного агента. В лучшем случае посадят в тюрьму, Хотя нет. Большинство вопросов в современной демократической Украине решается физическим устранением разносчика проблемы. Это не прежний режим «тирана и деспота», когда убивали редко и только за дело. Он добрел до мотоцикла, на котором передвигался по служебным делам, сел, завелся… и поехал на службу. «Наружка» не поверила своим глазам. Был приказ пока не трогать, проследить – ведь не все его сообщники пока известны. Но все случилось именно так. Дмитрий Макарович добрел до рабочего места, с ходу решил вопрос с определением номера склада для очередной партии сигналящего у ворот гумконвоя. Потом он покурил, вскипятил воду в электрическом чайнике, еще раз покурил. Общаться с сообщниками в этот день он был не расположен. О событиях текущей ночи вблизи погранпоста «Вишняки» Крикун, разумеется, был в курсе. И в интуиции ему невозможно было отказать. Несколько раз он подходил к окну, тоскливо смотрел на зевающих в отдалении спецназовцев.

Когда спецназ вошел к нему в кабинет, майор Крикун в оцепенении сидел за столом и держал в руке пистолет с одним патроном. Турченко с любопытством посмотрел на него. Крикун побледнел еще больше. Дрогнул пистолет, он приставил его к виску, зажмурился. Нет, не хватило духу, опустил.

– Не получается каменный цветок, Дмитрий Макарович? – посочувствовал капитан, неторопливо подошел и отобрал табельное оружие. – А в следующий раз, когда надумаете стреляться, первым делом опускайте предохранитель. Иначе может не получиться. Вставай, мразь, особого приглашения ждешь?! – Он схватил Крикуна за шиворот, выволок из-за стола и швырнул к двери.

– Кто вы такие?! Что вам надо, я майор!

– Коллекторы. Долги собираем… – проворчал Терновский, принимая подачу и припечатывая Крикуна лицом к двери. Он бегло его ощупал – не спрятал ли в заначке еще один пистолет. – В друзья тебя добавить хотим. Майор он, видите ли, – засмеялся боец, отправляя скулящего «крота» дальше по эстафете. – Да тебе, приятель, даже рядовым никогда уже не быть…

В то же время в далеком Верховце происходили схожие события. К дому Федора Николаевича Мозиляка подъехал армейский джип, из которого выгрузились пятеро вооруженных до зубов ополченцев. Старший группы забарабанил кулаком в ворота:

– Мозиляк, открывайте!

Почему решили обставить арест с такой помпой – непонятно. Думали, что будет просто – один из бойцов даже снимал происходящее на сотовый телефон, чтобы потом продать новостному порталу Новороссии. Мозиляк находился в подвале, укреплял прогнувшиеся распорки. Он пулей вылетел наружу, заметался. Намерения посетителей читались отчетливо – явно не ошиблись адресом. Он взлетел на второй этаж, прилип к заднему окну. За плетнем, граничащим с соседним участком, мерцала фигура автоматчика в камуфляже. Обложили, демоны! Федор Николаевич чуть не захлебнулся от злости. Из своей половины выскочила напуганная Василинка, прижала руки к груди.

– К себе иди! – взревел Мозиляк. Действительно, нечего тут любоваться на мужские игры. Дочурка попятилась, умчалась, заперлась. Федор Николаевич, скрепя душу, бросился к себе в комнату. И куда подевался терзающий с ночи радикулит? Он вытащил из-под кровати завернутую в плед двустволку, коробку с патронами. Ладно, твари, посмотрим, кто кого… Доделаем, что отцы недоделали! Он переломил ружье, вставил патроны. Подошел к окну, распахнул его. Ополченцы продолжали долбиться в ворота, и терпение у них иссякало. Истошным лаем заходился Джейсон, вертелся на цепи вокруг будки. Жаловался «оператор» – теперь придется урезать запись, не отправлять же журналюгам этот позор! За высоким забором их не было видно. Мозиляк выпалил из двух стволов по калитке. Пули расщепили, порвали доски. Ополченцы разлетелись кто куда. Закричал от боли их товарищ, пуля оторвала ему два пальца правой кисти. Разбился телефон с недоделанным «репортажем». Злая очередь прошила калитку. Ее выбили ногой, и бегущий первым швырнул гранату. Она рванула посреди двора, все пространство заволокло дымом. Скулила, ползая в пыли, раненая собака. Ополченцы бросились к дому. Мозиляк выстрелил еще два раза, промахнулся. Ополченцы увидели его в окне, стали поливать огнем второй этаж. Федор Николаевич отступил в глубину комнаты. Окно на глазах превращалось в решето. Ополченцы уже топали по дому. Он перегнулся через перила, выстрелил. В ответ наверх полетела граната. Он успел шмыгнуть за угол. Взрывом расщепило половицы, покорежило стены. Но проход остался. Визжала дочь в своей комнате. Федор Николаевич отступал по короткому коридору, стрелял просто так, лишь бы не подходили.

– Василинка! – Обмершая от страха дочь высунула нос, он схватил ее за волосы, выволок в коридор. – Живо на чердак!

Она, подвывая, бросилась по короткой лестнице. А он стоял у ее подножия, бил наобум, сдерживая напор ополченцев, пока не обнаружил, что осталось только два патрона. Грузно отдуваясь, Федор Николаевич полез наверх, выбрался на чердак, захлопнул крышку люка. Особой обстановки наверху не было, только склад древесины. Василинка забилась в угол, сжалась в комочек, жалобно стреляла глазами.

– Папа, папа… Что же делать? Давай сдадимся, а? Может, не убьют, пожалеют? Папа, мне страшно…

Может, и не убьют, пожалеют. Он был вне себя от возбуждения, от злости. А внизу вдруг стало тихо, ополчение совещалось. Потом молодой голос прокричал:

– Эй, упырь, выходи! Не тронем! Дочь отпусти, на хрена она тебе? Она же ни в чем не виновата! Выходи, говорю!

– Ждем минуту! – выкрикнул второй. – Потом бросаем гранату! Нам по барабану, живым тебя брать или мертвым!

Лицо Федора Николаевича сделалось каменным, омертвело. Расправились плечи. Он уперся суровым взглядом в дочь. Та съежилась еще больше.

– Папа, папа… Давай сдадимся?

– Помолчи, – пробормотал Мозиляк и подошел к дочери. Несколько мгновений он пристально смотрел ей в глаза, потом нагнулся, поцеловал в лоб. Потом приставил ей к груди ствол. Жаркий пот брызнул со лба дочери.

– Папа, папа… не надо… зачем… – Она не могла говорить, хрипела. Идею сопротивляться, вырвать ружье у отца, попробовать сбежать она даже не рассматривала. Женщину словно парализовало. Только губы тряслись и глаза смотрели то на ружье, то на окаменевшего отца.

– Прости, дочка, так надо, – пробормотал Мозиляк.

Женщина расслабилась, опустила голову. Раз надо, значит, надо, отцу виднее. Она вздохнула – словно воздухом решила запастись на всякий случай. Прогремел выстрел – Василинка дернулась, упала боком с открытым ртом. Заволновались ополченцы на втором этаже, выстрелы затрясли крышку чердачного люка. Мозиляк старался не смотреть на тело дочери. Он уже спешил к ней – быстро разулся, установил ружье прикладом в пол, сунул в рот стволы, отыскал большим пальцем ноги спусковой крючок, зажмурился…

Полковник Масловский тоже в этот день был не в лучшем расположении духа. Стреляться не хотелось, не лежала душа к необратимым вещам. Послать пулю в висок никогда не поздно. Он сидел в кабинете, в который переоборудовал одну из комнат своей квартиры, мрачно смотрел на сейф, в котором лежал пистолет. Нет, он тряхнул головой, не будет того. Жизнь прекрасна и удивительна. В мире так много интересных профессий, помимо той, которую он тянул с 1991 года. Он не был дураком, он все понимал, что происходит в стране, КТО ИМЕННО стоит у власти, и куда они тянут простое население. В очередной раз проехали по мозгам. Сколько еще майданов должно пройти, чтобы украинцы поняли, что их тупо разводят? Маленький, но гордый украинский народ, блин… И с украинской независимостью все ясно (теперь от нее точно ничего не зависит), и война на Донбассе – глупейшее занятие, навязанное стране кучкой негодяев, и Крымские горы, теперь навеки будущие продолжением Кавказских, и идиоты те, кто считает, что это не так. Украина останется в том или ином виде, никому она, по сути, не нужна, но никогда ей не быть членом ЕС, НАТО, а быть ВСЕГДА нищим младшим братом, кормящимся тем, что не доели старшие…

Он не был упертым патриотом. Втихую посмеивался над «свидомыми». Но Павел Константинович был прожженным карьеристом, в принципе любил свою работу, зарплату, возможности для подработок. Любил, когда от него что-то зависело. Он не любил проигрывать. Он просто ненавидел проигрывать! День еще не кончился, сквозь задернутые шторы просачивалось заходящее солнце. Как же бесило его это зыбкое время дня, когда уже не день, еще не вечер, и так паскудно на душе от этого дрожащего мерцания! Он выдвинул ящик стола, выставил плоскую бутылку коньяка, стакан, плеснул одно в другое и залпом выпил. У кровных врагов, которыми он должен считать россиян, есть прекрасная традиция: между первой и второй пуля не должна проскочить! Он снова плеснул одно в другое, выпил. Зазвонил телефон – настолько плоский, что практически сливался со столешницей.

– Это Горман, – суховато представился куратор, окопавшийся в далекой Франции. – Что случилось, полковник?

– Нам не повезло, мистер Горман, – закрыв глаза, вымолвил Павел Константинович. – Такое случается, это не конец света.

Горман слушал молча, не перебивал. Ему хватило выдержки не взорвать земной эфир попутно с небесным сводом.

– Не хотелось бы такое говорить, господин полковник, – заявил он с холодными нотками. – Но в том, что случилось, вина исключительно вашего ведомства и ваша лично. Это уже не первая неудача. Давайте вспомним условия договора: вы должны заплатить за наших людей, если подтвердится, что они погибли или взяты в плен. Думаю, подтвердить будет несложно. Счет я вам вышлю после того, как станет известна их судьба. Хочу предупредить, что речь идет о сумме с шестью нулями. И разумеется, это не гривны. И в дальнейшем наша компания не желает иметь с вами дело – мы слишком дорожим своими специалистами, равных которым нет ни в Европе, ни в Америке. Вы все хорошо поняли, полковник? Мы вас не знаем и не знали.

– Думаю, поздно, мистер Горман, делать хорошую мину при плохой игре, – ответил Масловский. – Остаться в тени уже не получится. Можно обвинить боевиков и россиян в очередном вранье, но там тоже не дураки, и правда вылезет. А это, извините, не просто правда, а… назовем это так – передозировка правды.

– На что вы намекаете, полковник? – Голос собеседника становился холоднее жидкого гелия – самого холодного вещества на планете.

– Намекаю на то, что Хардинг им все расскажет – даже то, что не спросят. Увы, до сэра Генри вам теперь не дотянуться. Из него выжмут все. А представьте, сколько он знает?

– Вы думаете, я боюсь неприятностей? – фыркнул Горман.

– Думаю, да, – сказал Масловский и сыграл отбой. В бутылке еще что-то осталось. Приятно все же осознавать, что неприятности бывают не только у тебя…

Эпилог

Он снова рубил дрова. Извел всю гору чурок, ни одной не осталось. Пот хлестал так, как будто он вымок под проливным дождем. Никита снял защитную майку, повесил на шест сушиться на солнышке. Передохнул, стал оттаскивать готовые поленья под навес. Глянул на него критическим взором – надо бы расширить дровяник. С удовольствием обозрел дело своих рук – порядок, на зиму теперь хватит. И на остаток лета с осенью. Он сделал несколько разминающих движений, присел на колоду перекурить. Курил и смотрел вокруг. «Падающий» туалет укрепил кирпичами, сделал глиняную обсыпку, и теперь он не падал. Починил штакетник, который напоминал солдат, падающих под пулеметным огнем противника. Перекопал засохшие грядки и даже полил их водой из бочки. Подвязал рассыпавшиеся помидоры, которые смотрелись жалко и неаппетитно. Надо же куда-то девать свой законный внеочередной отпуск.

Никита посмотрел на часы. Время обеда, как говорится, а еще не завтракали. Зазвонил телефон – он намеренно положил его подальше, чтобы не вспотел. Никита вытянул шею. Звонил капитан Комаров из российского пограничного отряда. Дернул же черт Турченко пообещать ему ящик коньяка, если все закончится благополучно! Как в анекдоте: пока летишь, какая только гадость в голову не приходит! А теперь Комаров звонил каждый день, не жалея роуминга, и ехидно спрашивал, не пришел ли еще час расплаты? И когда его ждать – завтра, послезавтра? Никита не стал отвечать. Нет его, вышел. Он грелся на солнышке, наслаждался тишиной, природой, птичьим пением. В деревушке было тихо и спокойно, самая настоящая мирная жизнь. Снова зазвонил телефон. Он нахмурился: что за занудство, в конце концов? Но, вытянув шею, обнаружил, что это Копылов из госпиталя. Тот лежал, закованный в гипс, уже несколько дней и изнывал от безделья.

– Привет, командир, ты как? – бодро начал подчиненный.

– Уместнее спросить, ТЫ как? – усмехнулся Никита.

– А что мне сделается? – гоготнул Алексей. – Лежу, болею. Как только мимо проходят медсестры, делаю трагическую мину.

– Помогает?

– Весьма. С одной уже договорился на шесть часов вечера после войны. С другой – на восемь. Вот лежу и думаю, что я сделал не так.

– Ты прямо как д’Артаньян, назначивший мушкетерам дуэль с интервалом в час, – похвалил Никита. – Не спались, смотри.

– Слушай, я звоню, потому что тупо скучно, – обозначил проблему Копылов. – Врачи говорят, что кости срастутся, но не исключено, что я еще годик-другой похромаю. Как же я буду бегать с вами в одной упряжке?

– Оруженосцем примем.

– Правда? – обрадовался Копылов, – Ну, тогда я спокоен. Ко мне тут Порохов заходил, собственной персоной. По-моему, он тоже не совсем отошел, дерганый какой-то, по сторонам то и дело косит. Но вообще мужик молодец. Похвастался, что Хардинга раскололи. Поет, как голосистый соловей, – заслушаешься. Боится, что его расстреляют, и поэтому готов хоть маму родную заложить. А еще в Савеловском бору накрыли банду диверсантов некоего Бережинского – это тот, которого мы от поста гнали. Десяток уничтожили, десяток пленили… Я тут телевизор смотрю. Наши озвучили сроки начала наступления украинской армии – примерно в конце августа, после Дня их незалежности.

– Лучше бы озвучили сроки начала их отступления, – проворчал Никита.

– Смешно, – оценил Копылов. – Нас опять в ООН обижают – называют террористической организацией. Слушай, я начинаю гордиться нашими республиками – террористическая организация численностью почти 6 миллионов человек!

Турченко насторожился – напротив калитки остановился небольшой грузовик. Послышался голос – женщина благодарила водителя. Тот бросил что-то односложное, снова взревел мотор. Звякнула щеколда на калитке.

– Ладно, Леха, извини, идти надо, – заспешил Никита. – Удачного выздоровления, все такое.

– Минуточку, – насторожился Копылов. – У тебя странный голос. И вокруг тебя – птички поют, обстановка романтичная… Я правильно все понял?

Капитан не ответил, разъединился. Поднялся с колоды, как настоящий джентльмен. К дому подходила Наташа – уставшая, с темными кругами под глазами. Он навел о ней, к своему стыду, справки. Обычная женщина. Окончила Донецкий национальный университет по специальности «Сбалансированное природопользование», вышла замуж, родила, развелась. Отец Танюши был перекатиполе, исчез через год после женитьбы. Работа по специальности не заладилась, депрессия, потом война. Дом в Свите остался после смерти тетушки, Анна Васильевна уговорила дочь переехать, пережить в деревне трудное время… Она несла на руках спящую девочку. Ребенок посапывал, что-то бормотал во сне. Она с изумлением уставилась на мужчину с обнаженным торсом, невесть как оказавшегося в ее дворе, перевела глаза на бывший падающий сортир, на дровяник, на вскопанные грядки. Когда она уходила несколько часов назад (нужно было отвезти Танюшу в Проклов на плановый прием к стоматологу), здесь не было никакого мужчины. Он подошел поближе, улыбнулся одной из самых располагающих своих улыбок. Женщина тоже улыбнулась, лучики солнца заискрились в красивых глазах.

– Не узнали меня без формы? – смущенно спросил Турченко.

– Не узнала, – согласилась женщина. – Но потом узнала. Мы в город ездили. Танюша намаялась в очередях, уснула. Хорошо, что дядя Саша назад подбросил…

– Бывает. – Никита понизил голос, хотя девочка и не думала просыпаться. – Знал бы – сам бы вас отвез. Вы тоже устали. Давайте девочку, я подержу.

Она колебалась, прижала к себе ребенка. Снова посмотрела по сторонам.

– А вы время зря не теряли.

– Мне было скучно. Началось с того, что мне захотелось вдохнуть в ваши помидоры вторую жизнь…

– Бесполезно. – Она прыснула. – Все помидоры еще в начале лета побило градом.

– Разве здесь были обстрелы? О господи, Наташа, простите военного человека, я перегрелся на солнце. – У него действительно от близости этой женщины закружилась голова и мысли стали принимать бессвязный характер.

– А скажите. – Она разглядывала его с улыбкой. – Вот это всё, – обвела она взглядом двор, – а также то, что вы без разрешения тут находитесь…

– О, ни в коем случае. – Никита решительно помотал головой. – Это совсем не то же самое, что попросить цыганку посмотреть за вещами. Наташа, я хороший человек. – Он окончательно смутился. – А вы мне просто очень понравились…

– И ничего личного, – засмеялась девушка.

– Послушайте, дайте мне наконец ребенка, – зашептал он, протягивая руки. – Что вы в него так вцепились, не украду. Донесу до кровати, не уроню. Пойдемте в дом. Знаете, я вообще-то на минутку заехал – передать привет Анне Васильевне, все такое. Если сильно вас смущаю, напоите чаем или водой… и поеду своей дорогой. Ну, или как хотите…

Она безропотно отдала ему девочку. Наташа без отрыва смотрела мужчине в глаза. Она умела отличать хороших людей от остальных, и этот парень, на которого она обратила внимание еще при первой встрече… А он осторожно, словно мину, готовую взорваться, заносил в дом спящую девочку. Как-то странно в жизни сложилось, мины носить приходилось, а вот спящих девочек, мамы которых сильно его волновали, – ни разу. Ничего, он научится, жизнь еще длинная!

Content

Александр Тамоников
Путь ярости

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Эпилог