Богдан Сушинский

Севастопольский конвой

© Сушинский Б.И., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2015

Часть первая. Степные канониры

1

Укутанное белесой дымкой, море словно бы застыло под палящим августовским солнцем, и силуэты двух эсминцев поддержки, которые виднелись на горизонте, казались морским пехотинцам призрачными видениями. Еще немного, солнце войдет в свой зенит – и силуэты грозных кораблей растают в голубоватом поднебесье, словно дрейфующие в южных широтах айсберги.

Всего несколько минут назад корабельные орудия умолкли после очередного артиллерийского налета на позиции румын. И теперь моряки время от времени настороженно посматривали то на корабли, которые успели отойти поближе к невидимому отсюда порту, под защиту зениток, то на простиравшуюся перед ними степную равнину, за которой, по холмистой гряде, проходила зыбкая линия фронта. Само присутствие этих судов дарило морским пехотинцам надежду на артиллерийскую поддержку и в какой-то степени сдерживало прыть врага, теперь же…

Где-то там, за холмами, скрывалась привычная для их взоров низина, в которой оставались взорванные орудийные капониры и целое, в бетон и камень облаченное, подземное местечко береговой батареи, гарнизон которой еще вчера составляли эти морские пехотинцы[1]. Так что сегодня степные канониры с тоской вспоминали уже такие обжитые, на глубину до тридцати метров упрятанные, подземные казармы, рядом с которыми располагались электростанция, камбуз, лазарет и всё прочее, необходимое для войны и жизни.

Там, «закованные» в броню, словно в мощные латы, канониры чувствовали себя уверенно и защищенно, как и должны чувствовать себя настоящие артиллеристы, боги войны, которых враги на сорок километров окрест смертельно боялись, и на которых свои, на тех же сорока километрах окрест, неистово молились.

Жаль только, что господствовала их батарея в этих краях слишком уже недолго. Лишь во время обороны города артиллеристы по-настоящему, солдатским умом своим осознали, какой грубый просчет допустило когда-то командование армии. Создав столь мощный, почти неуязвимый береговой артиллерийский комплекс, оно совершенно не позаботилось о том, чтобы прикрыть его хотя бы двумя-тремя дотами; хоть какой-то заранее подготовленной и надежно укрепленной линией обороны. Не говоря уже о создании на основе этой дальнобойной батареи столь же мощного укрепрайона.

Хранимые всего лишь поредевшими цепями бойцов пограничного полка НКВД с востока и полка морской пехоты – с севера и северо-запада, их грозные дальнобойные орудия, с шестиметровыми стволами в восемнадцать тонн весом каждый, оказались совершенно беспомощными и бесполезными в ближнем бою. Вот и получилось, что эта на века, как многим представлялось, созданная батарея сумела продержаться всего-навсего четырнадцать суток со дня первого залпа, а на пятнадцатые уже была высажена в воздух собственным гарнизоном, дабы не досталась врагу. «Причем какому врагу?! Какому там, к дьяволам, врагу! – бессильно сжимали кулаки вчерашние степные канониры. – Каким-то бездарным румынским воякам, которые не сумели противостоять им ни в одном штыковом бою, ни в одной рукопашной!»

И самое ужасное заключалось в том, что изменить что-либо в этом ходе событий было уже нельзя. Ни отбить, ни, тем более, восстановить своими же руками погубленную батарею теперь уже было невозможно. Поэтому ничто так не угнетало сейчас береговых комендоров, как то бессилие, которое порождено было совершенно несправедливым, не по силе и храбрости их, понесенным поражением.

– Как считаешь, комбат, батарею нашу эти вояки мамалыжные все-таки сумели взять? – мрачно поинтересовался старший лейтенант Лиханов, выждав, когда Гродов наконец оторвется от бинокля.

Вот уже в течение нескольких минут капитан буквально «прощупывал» окулярами то степное пространство, которое уже завтра должно было превратиться в поле боя. И трудно было сказать, что именно пытался он в эти мгновения предвидеть, предугадать, предвосхитить.

– Вряд ли у роты погранполка хватит бойцов, чтобы удерживать руины трех капониров, да к тому же расположенные в низине. А вот румынский полковник Нигрескул наверняка получил очередное подкрепление и загнал по десятку своих «штыков» в каждый из орудийных двориков, под обломки пушек, откуда их пришлось бы выковыривать и выковыривать…

Капитана донимала жажда, и сквозь обожженную ею гортань слова пробивались с таким трудом, словно «отливать» их приходилось не из звуков, а из расплавленного свинца.

– Полковник, само собой, подсуетился. Уже хотя бы для того, чтобы доложить командованию, что береговая батарея черных комиссаров[2] теперь уж им точно захвачена.

Они стояли на поросшем терновником прибрежном косогоре, рядом с которым краснофлотцы в потных, просоленных тельняшках наспех отрывали окопы на нешироком полукилометровом перешейке между морем и лиманом. Батальону Гродова, который еще только формировался из орудийных номеров главного калибра, батареи «сорокапяток», и поредевшего отряда прикрытия, а также из вспомогательных подразделений артиллерийского комплекса, приказано было занять оборону на этом перешейке, как бы во втором эшелоне. В общем-то, бойцам позиции нравились: слева – широкий, на много миль в выжженную степь заползавший, лиман Большой Аджалык; справа – такое манящее августовское море, за небольшим заливом которого уже начинались пригороды Одессы. Словом, не позиции, а загляденье… Если бы только не рытье этих чертовых окопов, к которому большинство из них, «в тельняшках рожденных», пока что приучены так и не были, и к которым душа их попросту не лежала.

Но капитан прекрасно понимал, что даже в этом, насквозь простреливаемом прифронтовом тылу, «нежиться» его бойцам придется всего несколько часов, до темноты, максимум, до рассвета. Пока с передовой сквозь их порядки не пройдут обескровленные подразделения пограничников и морских пехотинцев полковника Осипова, чтобы где-то там, за ними, создавать новую линию обороны. Уже значительно ближе к городу.

– Так что будем делать с этим осколком Рио-де-Жанейро, товарищи боевые командиры? – еще на ходу спросил сержант Жодин, восходя на холм с двумя флягами воды, наполненными специально для офицеров. – Народ говорит, что оставлять его противнику запросто так – не по-нашенски будет. И таки-да, правильно говорит: не для «мамалыжников» такой фарт.

– Вот и я думаю, что не стоит, – сдержанно заметил Гродов, пристально осматривая ту часть Новой Дофиновки, которая метрах в двухстах от линии окопов примыкала к лиману и которую разведчик Жодин уже нарек «осколком Рио-де-Жанейро».

Исходя из приказа командования, это село на восточном берегу лимана они обязаны были оставить противнику, поскольку удерживать его стратегически невыгодно. Оно и в самом деле оказывалось далеко за новой, на сорок километров сокращенной, линией фронта, которую командование теперь уже подготавливало заранее. И моряки понимали: ради усиления общей обороны селом придется пожертвовать. Линия, которую создавали за их спинами, должна была стать последней. Дальше пятиться просто некуда – потому что дальше, за небольшим заливом, восставал порт, без которого блокированному городу долго не продержаться.

Но вот беда: слишком уж неудобным для передовой «черных комиссаров» оказывался этот рыбачий, из-за глубокой балки так окончательно и не слившийся с селом хутор. Совершенно ясно, что, оседлав его, противник каждую хату, каждый подвал и сарай, превратит в огневую точку, чтобы держать под прицелом передовую. И что именно оттуда, скрытно накапливая силы, он по три-четыре раза на день станет переходить в атаки. Тем более что в ближнем тылу его – большое, лиманом и оврагом защищенное село, через которое поступает подкрепление.

– И много жителей остается в твоем «пригороде Рио-де-Жанейро», сержант? – поинтересовался Гродов.

– Около трех десятков, в основном старики и детвора. Но в тыл уходить не желают, рассчитывая отсидеться по погребам.

– …И силой изгонять их не имеем права, – задумчиво молвил Лиханов. – Прикажете пару взводов перебросить на этот хутор, чтобы оттянуть силы противника? – обратился он к комбату.

– Очевидно, так и надо бы поступить, – с той же задумчивостью признал его правоту капитан. Однако принимать решение почему-то не торопился.

Вода, принесенная разведчиком из села, была солоноватой, с каким-то щелочным привкусом, но все же это была… вода; никакой другой в селе, разбросанном между морем и соленым лиманом, все равно не сыскать. Правда, в километре от передовой, на той самой территории, где совсем недавно располагался полевой госпиталь, тоже обнаружился колодец. И хотя вода в нем была не лучше, но преимущество его заключалось в том, что он все-таки оставался в тылу, а не на ничейной полосе.

Как бы там ни было, а командир хозвзвода Коновченко уже наладил доставку оттуда воды бойцам передней линии, реквизировав при этом в деревне повозку и несколько бочек; благо трофейный конь на батарее все еще оставался. Там же, у колодца, расположились ротные полевые кухни и лазарет.

– Кстати, двое хуторян являются бойцами сельского истребительного отряда, созданного для борьбы с диверсантами, – вспомнил Жодин. – Возглавляет его старик, бывший боцман траулера Федор Кремнев. Я встречался с ним. Заверяет, что, если будем держать оборону на хуторе, он готов собрать там «истребителей» со всего села, а также мобилизовать нескольких добровольцев-стариков, воевавших еще в Первую мировую и Гражданскую.

– Я тоже знаком с этим «мореманом», как он себя называет, некогда ходившим не только на траулере, но и на судах дальнего плавания, – оживился Лиханов. – Напористый мужичишка, с истинно боцманским характером.

– Словом, по численности, обещает выставить в помощь нам до взвода, если, конечно, подсобим оружием. Хотя бы трофейным.

– Почему бы и не помочь, тем более что немного трофеев у нас все еще осталось? Когда армейского подкрепления ждать неоткуда, каждый штык ополченца – на вес победы.

2

Бронепоезд «Король Михай» неспешно продвигался выжженной августовской степью, все дальше унося маршала Антонеску от линии фронта, от штаба 4-й армии, от пригородных сел так и не взятой им Одессы.

Возвращением в Тирасполь, эту новоявленную столицу Транснистрии, завершался не просто первый выезд вождя Великой Румынии на фронт. В эти часы завершалась тщательно спланированная военно-пропагандистская акция, которая не только отечественным недоброжелателям, но и фюреру рейха, величию которого Антонеску до подобострастия подражал, а также всем прочим союзникам, всему миру должна была показать: живы, живы еще в Румынии традиции непобедимых предков-римлян! Современные румынские солдаты все еще осознают себя прямыми наследниками славы, доблести и военной выучки бессмертных римских легионов. Не случайно же само государство румынское именуется теперь «национал-легионерским».

И как же прекрасно все поначалу складывалось! Совсем недавно он получил из рук Гитлера высокую, пусть и с каким-то аляповатым названием «Рыцарский крест Железного креста», награду за союзническую верность Третьему рейху; а из рук короля Михая I – вожделенный чин маршала[3]. И если бы генералы не подвели… Если бы под его общим командованием румынские полки, его «бесстрашные легионы», сумели пробиться хотя бы к окраинам Одессы… Эта победа стала бы апофеозом его восхождения как кондукэтора Румынии и вошла бы в историю первой победой войск под командованием маршала Антонеску[4]. Но, увы, все пошло совершенно не так, как он предполагал. Лучшие пехотные части и конные королевские гвардейцы словно бы специально демонстрировали главкому и сопровождавшим его журналистам, насколько они вообще не подготовлены к войне, а тем более – к войне с русскими и насколько бездарно их командование.

«Так, может, и в самом деле – специально… демонстрировали?! – ухватился маршал за эту шальную мысль. – Чтобы показать свое нежелание воевать за пределами исторических земель». Не зря же многие офицеры остались недовольны тем, что их главнокомандующий не устоял под натиском Гитлера, и в конце концов согласился перенести военные действия за Днестр. Да и руководство сигуранцы то и дело докладывает о пораженческих настроениях солдат, в массах которых зреет страх, что к зиме вермахт выдохнется, и пока германцы будут отсиживаться в обороне, русские начнут вымещать всю накопленную в ходе войны злобу здесь, на юге, на плохо вооруженных и подготовленных румынских частях.

«Уму непостижимо: пораженческие настроения! – решительно покачал головой маршал, словно пытаясь развеять таким образом мрачные мысли. – И это в армии, которая за два месяца сумела освободить порядка шестидесяти тысяч квадратных километров своих исконных территорий! Именно так: исконных! А теперь еще и завершает освобождение приблизительно такой же территории, пусть и спорной в историческом плане, Транснистрии, уверенно устанавливая румынскую власть на всем пространстве между Днестром и Южным Бугом! Причем неизвестно, станет ли Буг последним рубежом. Не исключено, что фюрер позовет их и дальше – на Крым, в Донбасс, до берегов Дона. Что же в таком случае произойдет с этой армией, если ее постигнут хотя бы временные неудачи?! Когда, не доведи Господь, придется отступать? А ведь всякое может случиться, все и всякое! Он, старый солдат, прошедший через окопы Первой мировой и победный сумбур Венгерской кампании в 1919-м, прекрасно знает это. Отступала же когда-то армия самого Наполеона. Кстати, из-под стен Москвы… разгромно отступала! И ничего! Кто после этого способен был усомниться в полководческом таланте великого корсиканца?»

Вспомнив о поражении Наполеона, кондукэтор с какой-то непонятной мстительностью сказал себе: «Однако учти, что Бонапарта его воины и весь парижский бомонд продолжали обожествлять и после катастрофического поражения под Москвой. А недруги в Бухаресте ликуют даже по поводу твоих мелких неудач под Одессой. Если же случится общее поражение… О, если оно вдруг случится!.. – вновь сокрушенно покачал головой маршал. – На тех же штыках, на которых румынские генералы должны были принести в столицу королевства победу, они принесут и швырнут к подножию трона твой труп, всему миру показав истинную разницу между Антонеску и Бонапартом. Причем можешь не сомневаться: именно так они и поступят».

По роскошному персидскому ковру, которым был устлан пол вагона, маршал вернулся к своему коньячному столику и опустился в широкое кожаное кресло. Сделав небольшой глоток, он закрыл глаза и слегка запрокинул голову. Напиток все еще хранил привкус винограда, а букет его состоял из аромата горных трав. Это был даже не коньяк, а некий коньячный напиток, почти на четверть состоявший из настойки трав, собранных в окрестностях его родного города Питешта, на отрогах и в горных долинах Южных Карпат.

Такой напиток, по старинным рецептам, которые якобы дошли до наших дней со времен дакских знахарей, изготавливали только на одном-единственном заводе мира – в пригороде Питешта. Назывался он, ясное дело, со всей мыслимой претенциозностью – «Бальзамом Дракулы», хотя и в самом деле улавливалось в этом напитке, в этой «дракуле», как его именовали местные любители, нечто такое, что будоражило воображение, пробуждая ярость и кровожадность. Отсюда, наверное, и легенды об особой воинственности питештских карпатцев, которые, впрочем, ничем, кроме самих этих легенд да фольклорных песенок о местных грабителях-гайдуках, не подкреплялись. Как бы там ни было, а вот уже в течение многих лет специальный курьер время от времени доставлял генералу по два-три ящика «Дракулы» каждого нового разлива.

– Господин маршал, – возник в двери просторного, на две трети вагона, купе адъютант главнокомандующего. – Вашей аудиенции просит бригадефюрер СС фон Гравс.

Антонеску, конечно, знал, что в соседнем, генеральском, вагоне находится начальник «СД-Валахии», чьи отделения пытались распространять теперь влияние Главного управления имперской безопасности рейха не только на территорию Бессарабии, но и Транснистрии. Но не ожидал, что тот станет напрашиваться на прием к нему прямо в пути.

– И что же он желает поведать? – поинтересовался Антонеску, выключая стоявший рядом с креслом небольшой вентилятор, не столько порождавший прохладу, сколько раздражавший его и всех посетителей своим дребезжанием.

– Я попытался выяснить, но фон Гравс отреагировал слишком резко, – откровенно пожаловался на свою адъютантскую долю полковник Питештяну, уже самой фамилией утверждавший землячество с вождем нации. Именно он и следил за тем, чтобы в домашнем и служебном барах благодетеля никогда не иссякали запасы «Дракулы».

– Эти несостоявшиеся арийцы… С их арийским апломбом, – проворчал Антонеску, всегда считавший, что кровь римлян, наполнявшая жилы румына, намного благороднее любой, пусть даже самой благородной, германской крови, а значит, крови варваров. При всем его уважении к фюреру, столь упрямо подражавшему и в идеологии, и в поведении великому дуче Италии.

– …Но знаю, что после проведенного вами в штабном вагоне совещания высшего командования группы армий «Антонеску», он долго беседовал по рации с Берлином и с германским послом в Бухаресте. И что он не доволен самим появлением группы армий «Антонеску» как таковой.

– Ага, значит, он все-таки недоволен, – мстительно улыбаясь, подытожил эту информацию маршал.

Он понимал, что в Берлине камень недовольства, сброшенный фон Гравсом с фронтовых вершин, обрастет целой лавиной благородного штабистского возмущения, которое в конечном итоге, искаженным эхом докатится и до фюрера. Скорее всего, с подачи начальника штаба Верховного командования Кейтеля. Однако Антонеску это не смущало. Менять своего приказа он не станет.

Когда в германском генштабе принимали решение о том, чтобы все румынские войска в тактическом отношении подчинить командованию германской группы армий «Центр», он как вождь румынской нации и главнокомандующий, по существу, был поставлен перед фактом. Тогда в Берлине мало кого смущал тот факт, что, по существу, они отстранили Антонеску от общего командования своими войсками, и что в кругах старшего армейского офицерства румынской армии это переподчинение вызвало волну недовольства. Не говоря уже о злорадстве по этому поводу румынской оппозиции.

Уловив эти настроения, Антонеску тут же спешно создал группу армий своего имени. Основу ее составили 3-я армия корпусного генерала Думитреску, 4-я армия корпусного генерала Чуперкэ, корпус дивизионного генерала Мачичи, 11-я пехотная дивизия и несколько других, более мелких вспомогательных подразделений; то есть все те силы, которые действовали на Одесском направлении.

Существовал у этого решения кундукэтора еще один подтекст. Создание группы армий, командование которой Антонеску принял на себя, как раз и послужило неким формальным основанием для присвоения ему маршальского чина. И ничего, что кое-кто из старого генералитета, все еще вращающегося у королевского двора, остался недоволен столь стремительным восхождением к маршальскому жезлу первого министра правительства. Главное, что никто из окружения вождя нации акцентировать на этом внимание пока что не решался.

– А ведь группенфюрер наверняка успел сообщить, что под Одессой румынские войска вновь постигла полная неудача, – продолжил свои размышления маршал, не сразу осознав, что произносит эти слова вслух. – Причем постигла, несмотря на то, что наступление осуществлялось под личным командованием маршала Антонеску. Эдакая пикантная подробность: поражение самого Антонеску!..

– В Бухаресте тоже есть политики и промышленники, которые считают, что вам не следовало ввязываться в эту военно-полевую драчку. Для этого, мол, существуют армейские генералы. Но я скажу так: важно, что наши легионеры почувствовали – маршал с ними! – как всегда, поспешил утешить его адъютант, один из тех людей, которые никогда не позволяли главнокомандующему хоть на какое-то время забыть о своем величии и своей особой миссии в Румынии. – Маршал – среди них он не гнушается солдатских окопов и солдатской мамалыги – вот что важно было для наших солдат.

Антонеску прокашлялся, пытаясь остановить источаемый полковником поток елея, но то ли попытка эта получилась слишком несмелой и неискренней, то ли адъютант не пожелал отрешиться от исконного права льстить своему командиру и покровителю…

Со своим земляком Романом Питештяну маршал познакомился еще в бытность свою начальником кавалерийской школы. Этот курсант слыл прекрасным наездником, однако любовь к лошадям и к гарцеванию никоим образом не распространялась на армейскую муштру, а уж тем более – на дисциплину. За несколько месяцев до того, как Антонеску возглавил школу, курсанта Питештяну во второй раз отчислили из нее и только благодаря заступничеству земляка-начальника его вновь восстановили и даже довели до выпускного бала.

Где бы потом ни служил Антонеску – начальником Высшей военной школы, секретарем Министерства национальной обороны, командиром полка и бригады, начальником Генштаба румынской армии, – вслед за ним сразу же возникал Питештяну. И всегда – в ипостаси адъютанта.

Многие считали, что Ион только потому и терпит при себе этого разгильдяя, что тот был его земляком; некоторые даже приписывали им дальнее родство. На самом же деле будущий кондукэтор Великой Румынии ценил этого человека всего лишь за одно-единственное, никогда не афишируемое им качество характера: Питештяну обладал удивительной способностью поддерживать в Антонеску дух величия и создавать в офицерской среде его культ исключительности, культ полководца и вождя нации.

Маршал не знал, кто первым в рейхе обратился к Гитлеру: «мой фюрер» и кто первым, вскинув руку в «римском приветствии», выкрикнул: «Хайль Гитлер!» Зато знал, что с обращением «мой кондукэтор» первым к нему обратился подполковник Питештяну, которого он затем, в очередной раз, назначил своим адъютантом и возвел в чин полковника. Он же, этот напрочь лишенный собственных амбиций полковник, пользуясь своим положением, первым насаждал потом в генеральских кругах идею присвоения вождю нации, великому дуче Румынии чина маршала. Дескать, чем мы хуже других стран, чьим вождям присвоены высшие армейские чины?

– Скажи бригадефюреру, что буду готов принять его через двадцать минут, – снисходительно процедил тем временем главком, осматривая на цвет остатки «Дракулы», которую, как того требовала традиция, он всегда пил из багрово-красного бокала.

3

Выслушав командира роты Лиханова и сержанта Жодина, комбат бросил взгляд на прибрежные кручи, за которыми начинался лиман. Он уже побывал в том конце передовой и видел, что между изрезанной оврагами возвышенностью и кромкой воды пролегает узкая полоска берега. Усеянная валунами и глиняными обвалами, она позволяла врагу скрытно подбираться почти под линию окопов, поэтому ближайшую часть ее так или иначе нужно было взять под контроль.

– Значит, так: слушай приказ, старший лейтенант. Поскольку рота у тебя уже полностью сформирована, берешь два взвода и занимаешь хутор, призывая на помощь истребителей боцмана.

– В бою они будут приравнены к старой гвардии Наполеона, – воинственно улыбнулся Лиханов, уже сейчас пытаясь хоть в какой-то степени возродить в себе дух бонапартизма. – Эти поля надолго запомнят их твердую поступь, атаки и штыковые удары.

– На такой волне непобедимой веры и налаживай оборону, старший лейтенант, – подыграл ему комбат.

– Если только мне подбросят винтовок, хотя бы винтовок, чтобы не пришлось подниматься в контратаку с саперными лопатками в руках.

– Кстати, не самый худший вид оружия для рукопашной – эти саперные лопатки, – заметил Гродов. – Лично проверил.

Но, как и Лиханов, капитан вспомнил при этом о трагедии добровольческого отряда, сформированного из двухсотпятидесяти донецких шахтеров, которых совсем недавно бросили спасать их батарею, вооружив всего лишь саперными лопатками[5] да выдав по несколько гранат, которые, впрочем, в ближнем бою оказались бесполезными.

– Одну из двух трофейных танкеток отдаю тебе вместе с трофейным же пулеметом и двумя десятками винтовок. Третий взвод, под командованием мичмана Мищенко, займет оборону на холмах, разбросанных вдоль лимана, а также перекроет доступ к прибрежной полосе.

– С одной стороны, он будет вести огонь с фланга во время наступления противника на нашу передовую, с другой – не позволит отрезать хуторской укрепрайон от основных сил, – тут же уловил суть его замысла Лиханов.

– Кроме того, прикроет ваш отход с хутора по кромке лимана, когда удерживать его уже будет невозможно.

– Лучше определите срок, товарищ капитан.

– Какой еще срок?

– Ну, сколько нам следует продержаться. Бойцам, особенно «истребителям», это важно будет знать.

– В таких случаях обычно следует ответ: держитесь, сколько позволят обстоятельства, – отрезал Гродов. – Понятно, что враги попробуют избавиться от вашего «укрепрайона», как от нарыва, – сразу же и навсегда. Тем не менее срок я определю: попытайтесь продержаться двое суток.

– Двое так двое, – на удивление спокойным, почти безразличным тоном согласился старший лейтенант. Создавалось впечатление, что, если бы прозвучало: «Семь суток», реакция была бы такой же.

– Я прикажу лейтенанту Куршинову, чтобы все шесть его «сорокапяток» были «пристреляны» по хуторским ориентирам. Во время каждого натиска на вас будем устраивать артиллерийский заслон.

– Плюс орудие и пулемет, которые имеются у танкетки, – кивнул командир первой роты. – Поинтересуюсь у ополченцев, нет ли среди них тракториста, способного уверенно водить танкетку. Краснофлотец Афонин, в руки которого мы отдали это чудо бронетехники, еще только осваивает ее.

– Жаль, Мишки Пробнева нет, – вздохнул сержант Жодин, вспомнив о погибшем ординарце комбата. – Любой техникой парень владел, на любом моторе играл, как Моцарт на балалайке. Что б я так жил…

– Ладно, «Моцарт с балалайкой», поминки после войны справлять будем, – жестко осадил его Гродов, хотя и сам в последнее время не раз вспоминал об этом парне, так и погибшем за рулем трофейной бронемашины. – Причем по всем невернувшимся – сразу.

– Так ведь я же по делу, – повинился Жодин.

– Снимайте свою роту, старший лейтенант, – обратился комбат к Лиханову, – и уводите. Окапывайтесь основательно. С особым упорством цепляйтесь за ту часть хутора, которая прилегает к лиману, причем каждый дом превращайте в дот.

– Да продержимся, комбат, продержимся, – заверил тот.

– Только не вздумай поднимать своих моряков в контратаки и устраивать показательные штыковые бои.

– Понимаю: рукопашные и штыковые – по вашей линии, товарищ капитан, – с едва заметной улыбкой ответил командир роты. – Даже не пытаюсь оспаривать ваше превосходство.

Какое-то время Гродов смотрел ему вслед, а затем перевел взгляд на Жодина, как бы спрашивая: «Ты-то чего ждешь?»

– И как вам нравится этот лайнер? – кивнул тот в сторону выбросившегося когда-то на прибрежную мель «Кара-Дага»[6].

Обгоревшее, но еще вполне прилично выглядевшее судно с зияющей пробоиной на борту находилось метрах в пятидесяти от берега, если, конечно, брести и плыть до него от подножия мыса, расположенного в ста метрах от передовой. В мирное время его уже давно сняли бы с мели, заделали на нем пробоины и отбуксировали на судоремонтный завод. Но сейчас оно лежало с креном на левый борт, в сторону моря, и закопченная мачта его тянулась к небу черным погребальным крестом.

– Хочешь устроить на нем наблюдательный пункт?

– Мне понадобится ручной пулемет и трое ребят. Подойдем на двух маленьких плотах, которые затем спрячем под левым бортом, а сами затаимся в кубриках и отсеках. Как только румыны уверуют, что на судне никого нет, попытаемся их красиво разочаровать. Или вы скажете, комбат, что план не гениальный?

Гродов посмотрел куда-то вдаль через плечо Жорки и с усталой грустью, как бы признаваясь при этом сержанту: «Как же вы мне все надоели, шутники-самоучки!», произнес:

– Доложили, что вчера вечером ты уже побывал на судне вместе с юнгой Юрашем. Было или не было?

– Сразу же признаю, что в связи с этим заплывом претендовать на звание олимпийского чемпиона не стану, – хитроватая ухмылка никогда не зарождалась на курносом, слегка веснушчатом лице Жодина и не сходила с него, а была таким же неотъемлемым признаком его, как смугловатый цвет кожи или сеть мелких ранних морщин у глаз. – Однако каюты и все прочее мы с юнгой осмотрели. Там действительно есть где притаиться, к тому же существует пространство для маневра.

– Хорошо, отбери трех бойцов из отделения разведки. Захватите с собой телефонный аппарат и катушку с кабелем. Только здесь, по берегу, кабель нужно будет зарыть в землю и замаскировать.

– А в море – притопим его, подвесив грузила. Со связью всегда веселее. Опять же, для нашей артиллерии – прекрасный корректировочный пост.

– У нас в арсенале две трофейные винтовки с оптическим прицелом.

– Знаю, обе на мамалыжниках опробовал.

– Так вот, одну из них и половину имеющихся к ним патронов возьми себе. Когда патроны к этой заморской фузии кончатся, приспособь прицел к нашей трехлинейке.

– Прямо там, в бою, и приспособим, для верности.

– Только юнгу с собой не завлекай, он и так достаточно рисковал, выполняя задания в тылу врага. Надо бы сохранить парнишку и при первой же оказии переправить в Севастополь или сразу же на Кавказ – тут уж как получится.

– Он и так догадывался, что на судно вы его не отпустите.

– А тут и догадываться нечего. Кстати, где он сейчас, что-то я давненько не видел его.

– Да кто ж его знает? – передернул неширокими костлявыми плечами Жорка. – Может, возле кухни застрял?

– Не темни, сержант, – проворчал комбат. – Его на кухню под дулом пулемета не загонишь.

– Значит, во взводе мичмана Юраша, отца то есть.

– Тоже не поверю. На глаза отцу Женька старается попадать так же редко, как и на мои. Отца побаивается, чтобы при других моряках не вздумал дать подзатыльник, а меня – потому что побаивается, как бы ни отправил в город, в детдом. Или просто в тыл, к родственникам.

– И правильно побаивается, – едва слышно пробубнил сержант.

– Ты прямо скажи: он остался на судне?

Жорка сосредоточенно, со старательностью завравшегося мальчишки, поскреб затылок.

– Он ведь юнга, а не хвост собачий.

– Потому и спрашиваю, где он сейчас.

– На корабле, конечно, где же ему быть-то? Охраняет, чтобы ночью румыны туда сдуру не сунулись. И вообще, надо учесть, что это – свой парень и живет по старой морской заповеди: «Плюй на грудь – без воды жить не могу!»

– Разве что – «плюй на грудь…» Как только доберетесь до «Кара-Дага», тут же отправь его сюда.

– И пусть только попробует ослушаться, – притворно пригрозил Жодин.

– Вы же до поры старайтесь не обнаруживать себя.

– Если только румыны сразу же не сунутся к кораблю.

– Если только… – согласился Гродов. – Но в идеальном варианте ваш огневой налет с фланга должен оказаться для противника полной неожиданностью, тем более что он попытается атаковать нас по кромке берега, по которой приближаться к окопам значительно проще, нежели по голой степи.

– Мы это учтем. Уже прикинул, что с борта прибрежная полоса простреливается неплохо.

– И не забудьте запастись сухим пайком.

4

А ведь в свое время Антонеску был уверен: как только Одессу удастся полностью блокировать с суши, ее гарнизон тут же начнет переправляться в Крым, подобно тому, как в свое время переправлялись в Одессу гарнизоны Измаила и Килии. Однако этого не произошло. Наоборот, разведка доносит, что, пусть и небольшие, но подкрепления поступают из Севастополя регулярно, и все планы главкома по быстрому и почти бескровному захвату города развеяны прахом.

Находясь на командном пункте, маршал раздраженно спросил у командующего 4-й армией корпусного генерала Чуперкэ, сколько еще дней понадобится ему, чтобы войти в город. Тот ответил не сразу, даже не пытаясь при этом демонстрировать должное уважение к вождю и главнокомандующему. Еще какое-то время он рассматривал в бинокль, как остатки одного из полков кадровой, лучшей в его воинстве, 15-й пехотной дивизии панически откатываются к своим окопам под натиском морских пехотинцев, и только потом ответил:

– Не менее месяца.

– То есть как это понимать? – побагровело и без того багровое лицо главнокомандующего.

– Фронтовые реалии, господин маршал, – перед вами.

– Но через месяц германские войска уже будут под стенами Москвы и на берегах Волги! Мало того, они захватят весь нефтеносный Кавказ.

– Сомневаюсь, что с «дранг нах остен» у них все пойдет настолько гладко. Мало того, в течение последующего месяца они основательно выдохнутся.

– Но ваши-то вояки, командарм, уже давным-давно выдохлись. Это как следует объяснять?

– Причин много, причем все они хорошо известны вам, кондукэтор, поэтому увольте, – отрубил седеющий, давно потерявший страх перед командованием генерал.

– Причин можно назвать сколько угодно, да только никого они не интересуют. Перед вами город, которому суждено стать столицей Транснистрии, и гарнизон которого уже давно потерял веру в то, что его деблокируют. Так ворвитесь же в эту столицу, добудьте ее, черт возьми! Все бредят Великой Румынией, но в то же время все ждут, когда это величие кто-то поднесет им в виде дара Господнего. Не поднесет, генерал, не поднесет, зря надеетесь!

– Для взятия Одессы нам понадобится не менее месяца, – оставался непреклонным командарм, – поэтому никаких других обещаний давать не могу. Не готов к этому, уж извините.

– Но вам известен приказ о том, что захват города следовало завершить двадцать второго августа, а двадцать третьего мы уже планировали провести парад победы с возможным приглашением на него короля, фюрера, дуче.

Холеное лицо боевого генерала передернула нервная ухмылка. Только аристократическое воспитание не позволяло ему высказать маршалу все, что он думает по поводу подобных директив, назначающих победные парады в городах, к которым войска не подошли еще и на сто километров.

– Мне неизвестно, господин маршал, – твердо произнес он, – чем руководствуется генштаб, издавая подобные странные, мягко говоря, директивы.

– Это не директива, – жестко осадил его главнокомандующий, – это приказ. Вам объяснить разницу между этими понятиями, корпусной генерал?

– …Как неизвестно и то, – спокойно продолжил командарм, – на что рассчитывают штабисты, определяя дату парада еще не добытой нами победы, мой кондукэтор. И это – в городе, к стенам которого мы еще и близко не подошли.

Услышав это «мой кондукэтор», Антонеску поиграл желваками, и на испещренном багровыми гипертоническими прожилками лице его появились коричневатые пятна, как появлялись всегда, когда вождь нации преисполнялся мстительной злобой. Ион прекрасно знал, что в кругах монархически настроенного старшего офицерства, особенно в генеральской среде, недавнее провозглашение его «кондукэтором нации» было воспринято с неприкрытой враждебностью, в лучшем случае с едким сарказмом. Как, впрочем, и возведение в чин маршала. Поэтому болезненно фиксировал любое изменение интонации во время обращения к нему этого коварного старого генералитета.

– Но в вашем распоряжении находятся двенадцать лучших дивизий, в том числе – одна моторизированная, и семь бригад. Притом что вместо танков русские бросают против вас обшитые тонкой сталью трактора, вооруженные всего лишь пулеметами; что у них почти не осталось самолетов. В то время как вас поддерживают с воздуха пять бомбардировочных и четыре истребительных эскадрильи. Мало того, я попросил германское командование нацелить на этот участок фронта еще и свои четыре эскадрильи.

– Не оспариваю, прикрытие с воздуха наблюдается, – мрачно проворчал Чуперкэ, – хотя все еще недостаточное.

– Это с какой же стати вы считаете его недостаточным? – холодно вскипел Антонеску.

– Хотя бы с той, что большинство вылетов наши самолеты совершают на город, на порт или же охотятся за морскими конвоями и кораблями, поддерживающими свои прибрежные части. А кто поинтересовался, как часто они утюжат передовую и ближние тылы противника?

– Согласен, существенное замечание, принимается, – неожиданно уступил его напору маршал.

– Кроме того, нам была обещана поддержка наземных частей вермахта. Что-то мне не приходилось видеть, чтобы германцы врывались в окопы красных, особенно здесь, где оборону держат «черные комиссары». Германцы же в основном…

– …Но вы же не станете оспаривать тот факт, – не желал выслушивать его дальнейшие доводы маршал, – что штаб группы германских армий «Юг» выделил вам пехотный и саперный, а также два артиллерийских полка вермахта, которые уже действуют на вашем направлении. Что еще понадобится, чтобы ваши солдаты ворвались в окопы хотя бы этого обескровленного полка морской пехоты русских, который находится сейчас прямо перед нами?![7]

И тогда генерал произнес фразу, которой его как главнокомандующего словно бы хлестнул по лицу.

– Для этого мне нужен хотя бы один полк таких солдат, как «черные дьяволы» или «черные комиссары», которыми выпало командовать русскому полковнику Осипову. – И Чуперкэ вальяжно указал рукой на черневшую вдали лавину моряков, пытавшихся навязать его «непобедимым легионерам» рукопашный бой, ни в одном из которых до сих пор румынские пехотинцы так и не устояли.

– Так сформируйте же такой полк! – взъярился главнокомандующий. – Слепите его из лучших, из достойнейших подразделений и отдельных солдат, которые только изыщутся в ваших дивизиях; никаких возражений с моей стороны не последует. И вообще, в чем тут дело: в том, что бойцы Осипова служили на флоте? Что в бой они идут в черных бушлатах и в тельняшках? В какой-то особой выучке? Так, может, набрать добровольцев из состава нашего Черноморского флота или из состава Дунайской речной дивизии?

Чуперкэ немного удивило то пристрастие, с которым главнокомандующий пытается понять секрет отваги русских морских пехотинцев, но еще больше удивило предложение сформировать какой-то особый, элитный полк. Хотелось бы ему знать, из каких таких частей главком предполагает набирать солдат для этого полка, как его выделять из общей массы войск и как готовить к боям?

– Но у нас уже есть полки королевской гвардии, элитные из элитных, – хладнокровно и почти безучастно заметил командарм. – Да, можно подчистить береговые службы флота и призвать добровольцев из корабельных команд. Но что изменится, если мы и в самом деле сформируем еще один королевский гвардейский полк из служащих флота, где у нас и так нехватка хорошо подготовленных специалистов.

– Хотите сказать, что наши гвардейские части уже недостойны именоваться «королевскими»? – буквально по звуку процеживал слова Антонеску.

– Такая постановка вопроса тоже не исключается, – все еще храбрился командарм.

– Тогда облачите своих солдат в морские тельняшки, превратив их в собственную морскую пехоту. Почему вы замолчали, генерал?

Чуперкэ вставил в рот золоченый мундштук, закурил папиросу и только потом, мрачно глядя прямо перед собой, ответил:

– Недавно мои солдаты взяли в плен одного раненого русского морского пехотинца…

– А меня уверяли, – с циничной ухмылкой перебил его главнокомандующий, – что в плен они не сдаются…

– …Старого, опытного моряка торгового судна, прибывшего за несколько дней до этого со своей маршевой ротой из Севастополя. Так вот, я поинтересовался у него, действительно ли все, кто одет в тельняшки в полку Осипова и в других морских частях, служили во флоте или хотя бы ходили когда-либо на гражданских судах. Во-первых, непонятно в таком случае, где русские находят столько моряков. Если бы их списывали с судов, то Совдепия вообще осталась бы без флота. А во-вторых, пошел слух, что очень часто русские нагло блефуют: они напяливают тельняшки на степняков-новобранцев, в том числе и на бессарабцев, которые и моря-то близко не видели.

– И что же, так оно и есть на самом деле? – освежил Антонеску свою гортань порцией «Дракулы», стоявшей на столике рядом со стереотрубой.

– Во всяком случае, это не редкость. Многие степняки-колхозники или бывшие рабочие одесских заводов никакого отношения к флоту раньше не имели. Просто, попадая в подразделения морской пехоты, они проникаются ее морским духом, ее традициями. Но суть моего рассказа даже не в этом, а в словах старого моряка, который во время допроса сказал: «Нам, вообще-то, приказано было снять морское обмундирование и впредь воевать в обычном, сухопутном, то есть в общевойсковом, которое не так демаскирует в степи, как черные бушлаты. Но мы этому приказу не подчинились, заявив командованию, что морским пехотинцам тельняшки не выдают, они в этих тельняшках рождаются».

– То есть вы считаете, что создать полки морской пехоты, равной морской пехоте русских, нам не удастся? – буквально окрысился Антонеску на командарма.

– Даже если облачим их в трофейные тельняшки. Очевидно, нужно воспитать наших моряков так, чтобы они тоже чувствовали себя «рожденными в тельняшках».

Антонеску нервно пожевал нижнюю губу, опустошил еще одну рюмку «Дракулы»…

– Теперь для меня очевидно: с тем пессимизмом, каким прониклись вы, генерал, и многие ваши подчиненные, поднять дух армии невозможно. Это исключено.

Генерал понял, что только что ему по существу объявили о смещении с должности, а возможно, и об отставке. Когда будут выполнены формальности – прямо сейчас или через неделю, как только кондукэтор вернется в столицу и заставит бумагомарателей из генштаба подготовить приказ и замену, – особого значение уже не имело.

– И все же стою на своем, – слегка осипшим от волнения и обиды голосом произнес командарм Чуперкэ, – новый флотский элитный полк мало сформировать, его еще надобно воспитать, пропитать особым духом веры в силу своего оружия, духом морской пехоты.

– Вам не кажется, генерал, что вы заговорили словами одного из тех комиссаров, с которыми призваны воевать? – спросил Антонеску, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться.

– Если вы имеете в виду одного из «черных комиссаров», то меня это подозрение не оскорбляет, – в тон ему ответил генерал, понимая, что на этом поле брани терять ему больше нечего.

5

Волн вроде бы не было, однако Гродов ощущал, как та часть моря, которую он преодолевает, время от времени вздрагивала и покачивалась, обволакивая его августовским теплом, соленой влагой и настоянным на полыни степным ветром.

– Если держите курс на Стамбул, капитан, то берите правее, ориентируясь вон на тот минарет! – изощрялся поотставший от него сержант Жодин.

– Ага, на молитву муллы, как на маяк-ревун.

– То-то я удивляюсь, что вы несетесь на него, как человек-торпеда…

У комбата давно была возможность убедиться, что в воде этот одессит чувствует себя, как в родной стихии, но в эти минуты сержант явно не торопился на засевшее на мели судно, он буквально упивался возможностью хоть немного поплавать в свое удовольствие, он просто блаженствовал. Причем делал это на зависть всем тем морским пехотинцам, которые наблюдали за ними, продолжая обустраивать линию обороны.

Капитан оглянулся на ординарца Косарина, который, получив жесткий приказ охранять одежду, теперь нерешительно топтался у края миниатюрного залива, отгороженного с востока, со стороны противника, невысоким скалистым плато. Эта, покрытая слоем степной глины, скала представала метрах в двадцати от передней линии окопов, и после того как ночью бойцы погранполка войск НКВД оставят свои позиции, чтобы занять новую линию обороны, должна была оказаться на ничейной полосе. Чтобы не допустить этого, Гродов специально изогнул правый фланг передовой таким образом, чтобы она завершалась у подножия плато, на краю которого приказал оборудовать некое подобие дота.

Кроме того, за западным склоном плато артиллеристы окопали и тщательно замаскировали две «сорокапятки», которые при приближении противника к передовой могли поражать бронемашины и пехоту с фланга, не оставляя позиций. Они же должны были поддерживать группу Жодина, которая оставалась на погибшем корабле и которую моряки уже назвали «погибельной командой “Кара-Дага”».

Кстати, все они одобрили стремление комбата не отдавать остов судна без боя. Как сказал по этому поводу мичман Мищенко, тоже высказывавший желание отправиться на борт парохода, «…даже останки этого многострадального корабля должны достаться румынам жестокой кровью».

Гродов еще раз метнул взгляд на ординарца, которого от желания броситься в воду вслед за командиром удерживал только страх быть сурово наказанным этим же командиром, и подумал, что вечером надо бы устроить всеобщее купание, наподобие тех, которые он несколько раз устраивал на батарее. Пусть оно станет прощанием моряков с уходящим летом, которое им посчастливилось пережить. Да, им все-таки посчастливилось, хотя многие их собратья по оружию уже лежат – кто в степи, а кто на дне моря.

Грубо сколоченный плот, на котором добирались до «Кара-Дага» ефрейтор Малюта, краснофлотцы Кротов и Погодин, еще только выходил из залива. Собственно, команду его составляли Малюта и Кротов, которые сидели на веслах. Погодин же плыл чуть позади, время от времени подталкивая плот. Вслед за ним тянулся канат, которым на берегу залива был обвязан ствол тощей акации и который на плоту проходил под металлической дугой. После того как второй конец каната будет закреплен на палубе судна, плот этот должен был превратиться в некое подобие парома, на котором ночью можно перебрасывать подкрепление, боеприпасы и продовольствие. Вместе с канатом прокладывался и телефонный кабель.

– Только юнгу возвращать на берег пока что не надо, – попросил комбата Жодин, заметив, как в проломе развороченной задней надстройки мелькнула русая голова Женьки. – Парнишка всегда мечтал служить на военном корабле, так пусть же послужит на нем, хотя бы на этом – полувоенном и навеки заякоренном.

– А до того, что он здесь рискует, тебе дела нет?

– Можно подумать, что там, в окопах, он будет рисковать меньше, – возразил сержант. – Вы же знаете, что никакие приказы и запреты в тылу его не удержат. Это же наш хлопец!

Крен палубы оставался небольшим, поэтому, придерживаясь за фальшборт, передвигаться по ней было несложно. Женька встретил их на баке и спустил небольшой канатный трап. Хотя часть его и сгорела во время пожара, однако здесь, на отмели, конец трапа достигал воды и, судя по всему, его использовали во время спасения экипажа.

– Эй, на каравелле, каким курсом идем? – поинтересовался Гродов, поднимаясь по трапу.

– На Босфор, – не растерялся юнга.

– Тогда нам явно по пути… Я так понял, что ты желаешь остаться в команде судна? – сказав это, Гродов мельком взглянул на сержанта, дескать, ладно, уважу твою просьбу.

– Еще бы! Конечно, хочу! – оживился Женька.

– В таком случае командиром судна назначаю сержанта Жодина, а тебя боцманом. Если, конечно, не возражаешь. Так что веди, показывай, что тут в твоем хозяйстве уцелело.

Ходить босиком по искореженному обгоревшему судну было опасно, поэтому комбат разрешил Малюте и Кротову искупаться и таким образом заполучил сапоги для себя и сержанта Жодина.

Как выяснилось, под водой оказались только трюм и машинное отделение «Кара-Дага», поэтому снять его с мели, подлатать и завести в док судоремонтного завода особого труда не составляло. И только надеждой команды на скорое возрождение судна можно было объяснить тот факт, что, укрытая в бронированной полубашне 45-миллиметровая пушчонка, хоть и осталась без орудийного замка, но представала вполне боеспособной. Как и установленный на баке зенитный пулемет. Никакого другого вооружения на судне не было, но и то, которое имелось, превращало его в самостоятельную огневую точку, в настоящий морской форт. Несмотря на пожар, в небольшом арсенале уцелели два десятка снарядов и четыре пулеметные колодки.

Понятно, что заниматься сейчас большими спасательными работами в порту было некому и некогда, тем более что они тут же могли быть замечены румынской авиационной разведкой. В то же время стало очевидно, что пожар на судне потушили быстро, потому что один из матросских кубриков, капитанский мостик и кают-компания от огня почти не пострадали. Особенно важен был матросский кубрик – с его лежанками, матрацами и даже несколькими одеялами, то есть всем тем, что делало форт-судно вполне пригодным для проживания.

– Жаль, что уже завтра это беззащитное судно по существу окажется перед линией обороны, – не удержался капитан. – Будь оно в нашем тылу, с удовольствием устроил бы на нем штаб батальона.

– Штаб теперь явно не получится, – признал Жодин, – однако корректировочный пост будет отличным.

Пока они осматривали судно, краснофлотец Погодин подсоединил телефонный аппарат, который установил в расположенном по левому борту – со стороны моря, а значит, наиболее защищенном от пуль противника кубрике. И комбат тут же связался с начальником штаба майором Денщиковым.

– Немедленно подберите двух бойцов, умеющих обращаться с «сорокапяткой», а также двух пулеметчиков, способных разобраться с зенитным пулеметом, и перебросьте их на «Кара-Даг». Да, пусть обязательно захватят орудийный замок, десяток снарядов и четыре пулеметных колодки. Вопрос: как доставить их на судно, чтобы не отсырел порох?

– Только что мне сообщили, что батальонным плотникам удалось подремонтировать и спустить на воду старый рыбачий баркас. Парус сварганили из двух кусков парусины, весла есть. Словом, считаю, что боеприпасы следует переправлять на нем. Бойцы заверяют, что течи пока что нет, а ходу – на пятнадцать минут.

Ровно через час «погибельная команда» «Кара-Дага» пополнилась еще четырьмя бойцами и состояла теперь из девяти моряков. Таким образом, вырисовывался настоящий гарнизон форта.

– Предполагаю, что свою линию окопов противник оборудует по склону балки, расположенной в двухстах метрах восточнее судна, – объявил Гродов, собрав бойцов в кают-компании. – В любом случае, вы окажетесь на ничейной полосе. Поэтому ваша задача – продержаться как минимум сутки. Дальше – по ситуации. Днем – никаких передвижений по палубе. Каждому определиться со своим местом на судне и затаиться.

– Понятно, – поддержал комбата Жодин, – выявлять себя будем только в том случае, когда румыны попытаются высадиться на судно или когда пойдут в наступление.

– И еще приказ: артиллеристам и зенитчикам появляться у своих орудий, только когда нужно вести из них огонь. Во всех остальных случаях – действовать стрелковым оружием. Пока противник не приблизился, вся команда должна научиться действовать в зенитно-артиллерийском расчете, обеспечив полную взаимозаменяемость. Волощенко, вы – командир пулеметного расчета. Вторым номером у вас – юнга Юраш; объясните ему, что и как, обучите… Словом, задача ясна. Если вражеские самолеты не появятся, патроны зенитного пулемета израсходовать по сухопутным целям.

– Еще как израсходуем!

– Ефрейтор Малюта, помнится, еще на Румынском плацдарме вы входили в отделение снайперов.

– Потомственный охотник, – пожал тот плечами. – Правда, промысловиком никто в роду не был, не сложилось, но все же…

– В любом случае снайперская винтовка – ваша. В первую очередь, старайтесь ликвидировать командный состав противника.

– И всякого, кто станет излишне суетиться во время атаки, – дополнил его Малюта. – Впрочем, значительную часть попытаюсь перестрелять еще в окопах.

– Ты на растерзание батальона хотя бы пару вояк оставь, – иронично остепенил его Жодин.

– Предлагаю, – молвил Малюта, – первым должен вступить в бой снайпер.

– Пусть румыны поначалу думают, что только один этот вольный стрелок здесь и засел, – добавил Жодин. – Но запомни, – тут же пригрозил ефрейтору, – станешь зря патроны тратить, лишу не только снайперской винтовки, но и сухого пайка.

– Бессердечный ты человек, сержант.

– А нечего дармоедничать, харч солдатский изводить.

– Те, кого для тебя лично приберегу, сержант, будут помечены красным.

– Оттачивать остроумие будете без меня, – вмешался Гродов. – Особенно во время штурма судна, когда румыны пойдут на абордаж.

Поняв, что скучать эта компания не станет, комбат прекратил словесную пикировку и, взглянув сквозь треснувшее стекло иллюминатора на берег, на котором по-прежнему маялся его ординарец, продолжил:

– Васильков, командиром орудия назначаю вас. Федулин у вас вторым номером; на полную орудийную прислугу, увы, людей не хватает. Поскольку судно стоит с креном, вести огонь прямой наводкой будет трудно. Тем не менее каждый снаряд должен лечь с пользой для нас. Как, впрочем, и каждая очередь вашего ручного пулемета, сержант Жодин.

– Только бы эти хлопцы сунулись к нам, о тосте мы, как всегда, позаботимся.

6

…Антонеску прошелся взглядом по восстававшим в окне бронированного вагона руинам какой-то безвестной станции; по скорбным сельским пепелищам, разбросанным, вперемежку с соломенными крышами хат, посреди широкой, войной и солнцем выжженной долины…

Ему следовало бы осознавать, что и станция эта и натерпевшееся от боевых действий село – уже являются частью Великой Румынии. Однако ощущение породненности с этими краями в Антонеску так и не появилось ни разу за все время его пребывания в Транснистрии.

Конечно же, в свое время большинство генералов, в том числе и Чуперкэ, были недовольны тем, что их монарх Кароль II без какого-либо сопротивления уступил Советам обширные территории Бессарабии и Северной Буковины. Еще больший гнев вызвало покорное признание им вердикта Второго Венского арбитража, исходя из которого венграм досталась исконно румынская Северная Трансильвания. Стоит ли удивляться, что в то смутное время монархисты готовы были поддерживать генерала Антонеску, прощая ему и связь с разнузданной фашистской организацией «Железная гвардия», и его публичное недовольство правлением короля.

О, тогда эти обмундированные кретины благосклонно, порой даже сочувственно, наблюдали за тем, как король смещает его с поста военного министра, переводя на скромную должность командующего округом; как обвиняет его в организации заговора, а затем, взбешенный письменным протестом генерала в связи с передачей бессарабских земель коммунистической России, приказывает арестовать.

Они цинично освещали молчанием нападки, которые приходилось выдерживать генералу Антонеску со стороны коммунистических и сионистских организаций, и посмеивались по поводу опасной схватки, в которую, в определенный период, он вступил, пытаясь нейтрализовать деятельность «Железной гвардии»… Все верно: тогда еще генералитет и офицерство хотя бы проявляли некую терпимость, снисходительно наблюдая за тем, как под крылом слабовольного короля зарождается дуче местного пошиба, эдакое внебрачное порождение итальянского и германского фашизма.

Однако ситуация резко изменилась после того, как в сентябре прошлого года указом монарха Антонеску был назначен главой национал-легионерского правительства, значительную часть которого тут же заполнил штурмовиками из «Железной гвардии». Но и это многие простили бы ему, однако уже на второй день своего премьерства Антонеску в ультимативной форме потребовал от монарха Кароля II отречения от престола в пользу младовозрастного принца Михая.

Оппозиция тут же обвинила Антонеску в том, что он действует, руководствуясь личной местью, не в состоянии простить королю краткосрочного ареста в середине 1938 года, когда Кароль II обвинил его в подготовке путча. И была удивлена, что будущий диктатор даже не пытается оспаривать это обвинение. Мало того, в беседе с личным секретарем короля, а затем и в беседе с королевой, которая сугубо по-женски, уговорами, пыталась примирить его с монархом, Антонеску недвусмысленно заявил: «Все еще могло бы сложиться по-иному, если бы, отправляясь в свое зарубежное дипломатическое турне по Франции, Англии и Германии, король согласился включить меня в военную делегацию. Ведь во время переговоров в этих странах рассматривались в основном вопросы военного сотрудничества, а в свое время именно я, выпускник французского военного колледжа, был военным атташе в Париже, а затем и в Лондоне. Однако король категорически отказался от моих услуг, прекрасно понимая, что это стало бы демонстративным актом примирения»[8].

Паровоз резко затормозил и остановился. Антонеску вновь вернулся к окну и обратил внимание, что поезд находится на какой-то станции, перрон которой был оцеплен солдатами и жандармерией, все они стояли спинами к его вагону.

– Что там происходит? – спросил кондукэтор, краем глаза заметив появление адъютанта и начальника личной охраны полковника Бодяну.

Прежде чем они ответили, послышалась стрельба зенитных орудий и пулеметов, установленных на платформах и крышах броневагонов.

– Замечено звено русских самолетов, которые, судя по всему, идут бомбить днестровскую переправу, – объявил Бодяну. – Наш огонь – предупредительный, однако поезду лучше оставаться на станции, которая как узловая тоже охраняется зенитной батареей. Тем временем отряд жандармов проведет прочесывание лесистой долины, пролегающей параллельно железной дороге. Вчера там была замечена небольшая группа то ли партизан, то ли дезертиров. Через десять минут поезд продолжит движение.

Он хотел сказать еще что-то, но в эту минуту вагон задрожал от мощного сотрясения воздуха, вызванного близким прохождением бомбардировщиков. Они двигались рядом со станцией и явно нацеливались на переправу в районе Тирасполя; вокзал, со стоявшим рядом с ним поездом, русских пилотов не интересовал. Зато зенитчики старались вовсю, хотя и безуспешно. Очевидно, правы были германские офицеры, которые в свое время провели инспекцию артиллерийских частей Румынии, говоря о том, что подготовка полевых пушкарей и зенитчиков крайне слабая, и даже предложили заменить прислугу дальнобойных орудий выпускниками германских артиллерийских школ[9].

«Знали бы русские, кто сейчас находится в одном из вагонов этого поезда! – усмехнулся про себя кондукэтор. – Наверняка спикировали бы на бронепоезд, как японские камикадзе, не полагаясь при этом на свои бомбы и пушки. Плоховато сработала в этот раз русская разведка, плоховато. Даже о проведенном мною совещании, которое проходило на ближних подступах к Одессе[10], буквально под носом у разведки, русские узнали только после того, как оно состоялось. Конечно, русская армия панически отступает, и она уже далеко, в то время как осажденному городу не до стратегической разведки, и все же…».

Антонеску отпустил полковников, о которых на какое-то время попросту забыл, еще несколько минут постоял у окна и вернулся за свой «коньячный» столик. Когда поезд наконец тронулся, маршал обратился к своим воспоминаниям. Он и теперь признавал, что решиться на ультиматум королю оказалось непросто. При любом раскладе сил и развитии событий, шаг этот оставался рискованным и почти отчаянным. Несмотря на явную изоляцию, в которой монарх пребывал в то время, у него все еще хватало сил и власти, чтобы не только лишить Антонеску поста, но и предать повторному аресту как главаря путчистов.

Однако генерал вел себя, как азартный игрок. «Румынский Бонапарт» понял, что настал тот самый момент, при котором выбор сузился до рокового решения: «сейчас – или никогда!» И он четко уловил перелом в настроениях армейского командования и пошел ва-банк. Конечно, он мог и проиграть. Но разве не в такие времена и не таким образом приходили к власти все прочие заговорщики, путчисты и просто баловни судьбоносных авантюр?

Понятно, что монархически настроенные силы восприняли эту атаку на короля болезненно. Даже самые лояльные из них по отношению к «румынскому дуче» возопили, что лишать страну полновластного правителя в столь сложное политическое время в ходе войны, разгоравшейся буквально у границ Румынии, причем войны, которая вот-вот должна стать мировой, было сущим безумием.

Но еще большее недоверие и генералов и некоторой части промышленников стало проявляться после объявления Антонеску страны национал-легионерским государством и провозглашением себя вождем нации, которым всегда, по Конституции и древней традиции, являлся король и только король.

«Теперь всем ясно, – витийствовал анонимный автор статьи одного из полулегальных коммуно-сионистских изданий, – что генерал Антонеску откровенно подражает Муссолини и Гитлеру. Почувствовав себя полноценным «дуче-фюрером» страны, этот диктатор, опираясь на профашистские партии и общественные организации, тут же постарается не только избавиться от молодого, неопытного короля Михая, но и вообще искоренить румынскую монархию как таковую».

И маршалу еще очень повезло, что к нему по-прежнему тянулась финансово-промышленная элита страны, особенно та ее часть, которая делала свой бизнес на военных поставках и нефти. А значит, ему было кого и что противопоставить зажиревшему на тыловом провианте генералитету.

7

Вражеские артиллеристы явно были в ударе. Вот уже в течение двадцати минут их орудия методично обстреливали окопы пограничников и морских пехотинцев, которые держали оборону на переднем крае. Они словно бы поклялись друг перед другом, что не позволят русским дотянуть до темноты, до той поры, когда по приказу они должны были отойти за Большеаджалыкский перешеек, на котором закреплялся сейчас четвертый батальон капитана Гродова.

А чтобы никто в русских штабах не сомневался, что им известно об этой промежуточной линии, время от времени тяжелая артиллерия давала залп, как бы предупреждая противника, что и на этом рубеже ему не устоять. Некоторые снаряды рвались настолько близко от «Кара-Дага», что осколки долетали до его борта и даже впивались в палубу.

– Майор, – взялся за трубку Гродов после очередного, третьего уже, залпа дальнобойщиков, – срочно свяжись по рации с миноносцами прикрытия. Какого дьявола они зря маячат на горизонте? Пусть подавят тяжелую батарею.

– Уже связался, комбат, – тут же доложил начальник штаба Денщиков. – Они засекают батарею, приближаются к берегу и сейчас…

Не успел он договорить, как эхо донесло звуки залпа орудий главного калибра обоих кораблей, затем тявкнули пушчонки помельче.

– Могут же, бездельники, если их пинками подбадривать, – молвил комбат.

– Кстати, докладываю, – старался перекричать их гул Денщиков, – только что, буквально перед твоим звонком, комбат, позвонил командир погранполка Всеволодов. Сообщил, что в районе Григорьевки накапливаются вражеские пехота и кавалерия, появились три танкетки. Если кавалерия пойдет вслед за пехотой и под прикрытием танкеток, оборону могут прорвать, причем как раз на нашем направлении.

– Сообщи о кавалерии и танкетках на эсминец «Беспощадный», пусть он и «Грозный» накроют эту конную гвардию Антонеску хотя бы двумя залпами. А как только остатки атакующих подойдут к линии бывшей береговой батареи, нашей батареи, – для верности напомнил комбат, – подключай «сорокапяточников». Думаю, они дотянутся.

– Вчера пристреливались, дотягиваются, – заверил его Денщиков. – Может, связаться с командиром дивизиона Кречетом? Пусть и его береговая батарея подключится.

Гродов помнил, что 29-я батарея призвана была поддерживать северное направление их Восточного сектора обороны, на котором между Куяльницким лиманом и Большим Аджалыком сражались два батальона полка морской пехоты и части 421-й стрелковой дивизии. К тому же после ликвидации 400-й батареи дивизион, состоявший из двух береговых батарей и приданных подразделений, должен был прекратить свое существование, поскольку теперь подразделение Гродова стало четвертым батальоном сильно поредевшего полка морской пехоты Осипова. Тем не менее он выдохнул в трубку:

– Звони, майор, а вдруг…

– Выполняю ваш приказ, товарищ комбат, – тут же подстраховался Денщиков. – А еще через несколько минут доложил: – Только что беседовал с комбатом 29-й Ковальчуком. Огонь через десять минут, по три снаряда на орудие. Он как раз завершает обстрел позиций в районе полка Осипова.

– По три на орудие? Маловато, но и на том спасибо. А что майор Кречет? На связь не выходил? Он все еще в штабе дивизиона?

– Кажется, да. Хотел поговорить с вами. Я объяснил ситуацию и сказал, что в штабе появитесь минут через сорок. – Начштаба выдержал небольшую паузу и только потом добавил: – Комдив просил позвонить, как только появитесь.

Денщиков нутром почувствовал, что звонить капитану не хотелось, но у него хватило такта умолчать, что на самом деле командир дивизиона не просил позвонить ему, а грубо обронил: «Где его опять носит, разгильдяя подтрибунального?! Мог бы и позвонить, доложить, как обстоят дела». А когда начштаба сообщил, что Гродов поплыл к останкам «Кара-Дага», комдив начальственно проворчал: «Делать ему, пляжнику батарейному, больше нечего, кроме как устраивать себе увеселительные купания!»

– Но он хотя бы понял, что батареи нашей уже не существует, а весь гарнизон артиллерийского комплекса переформировали в батальон морской пехоты? – не без иронических ноток в голосе поинтересовался Гродов.

– В известность-то он поставлен. – Денщиков немного замялся и все же сказал то, о чем умолчать попросту не мог. – Тем не менее заплывы ваши по-прежнему не одобряет. Неужели сам так и просидел все лето у моря, ни разу не искупавшись?

– Можешь не сомневаться, не искупался и офицерам батареи не позволил.

– Уже за одно это Кречета надо было убрать из КП дивизиона, расположенного на самом берегу.

– Причем сделать это «подтрибунально» – напомнил капитан любимое, почти роковое, словечко командира дивизиона.

А еще – они оба вспомнили, в какую ярость впал совсем недавно комдив, узнав от телефониста их батареи, что, воспользовавшись затишьем на фронте, комбат устроил своим бойцам очередное купание – эдакий праздник души и тела. И рассмеялись.

Осмотрев вмятины и пробоины в бортах и на палубе, Гродов пришел к выводу, что толщина металла на этом судне старой постройки – как на хорошем броненосце, по крайней мере, от пуль и гранатных осколков новая команда его будет защищена. После чего лично расставил бойцов по «бойницам» в виде иллюминаторов и проломов в надстройках, учитывая при этом и выбор самих моряков, где и как душа каждого из них «легла». Знал, что в бою для солдата это всегда важно – найти свое место в окопе, в укрытии, в засаде… Точно так же, как важно определить для себя товарища, рядом с которым «не так страшно» идти в атаку или в разведку, сражаться в штыковой или сходиться врукопашную…

Он не был суеверным человеком, но понимал, что выбор позиции на линии фронта, как и выбор товарища, выходит за пределы настроения: «нравится – не нравится», а что это еще и некий интуитивный выбор собственной судьбы.

Прежде чем оставить судно, Гродов собрал его команду в кают-компании. Теперь, когда все бойцы ознакомились с незатопленной частью «Кара-Дага» и осознали себя командой этого судна, их встреча напоминала инструктаж капитана перед выходом в море.

– Если не ошибаюсь, ни один из вас на кораблях раньше не служил, – сказал он.

Бойцы переглянулись и пожали плечами.

– У нас в Одессе говорят, что настоящий моряк рождается в тельняшке, – ответил за всех сержант Жодин. – А вы ж посмотрите, комбат, какие тут хлопцы подобрались! Разве ж не видно, что тельняшки с них можно снять только с кожей?

– Охотно верю, моряки. Обстоятельства складываются таким образом, что вам, морским пехотинцам, придется послужить даже на корабле. И ничего, что снять его с якоря вы не сможете. Корабль – он и на мели корабль, причем в данном случае, еще и боевой. Правда, сейчас он больше напоминает прибрежный форт береговой обороны. Но это детали.

– Держаться «Кара-Даг» и в самом деле будет, как форт, – признал ефрейтор Малюта. – Кстати, пушку мы с Васильковым и Федулиным проверили, она вполне боеспособна.

– Сектора стрельбы по вертикали и горизонтали, правда, ограничены, – пробубнил командир орудия, – однако снаряды зря не пропадут.

– Как и пулеметные ленты, – добавил первый номер пулемета Волощенко.

Комбат счел их высказывания докладом командиров подразделений и, никак не комментируя, продолжил:

– Сегодня ночью пограничники и моряки Осипова, которые держат фронт впереди нас, окопы свои оставят и уйдут на новую линию обороны. Уверен, что утром румыны попытаются с ходу атаковать нас, рассчитывая, что мы оставлены здесь в виде временного заслона. Так оно по существу и есть: через пару суток нам будет приказано отойти на новый рубеж, после которого останется только сдерживать противника в уличных боях[11]. Но враг не знает, что и здесь мы будем обороняться с таким упорством, словно получили приказ стоять на этом рубеже вечно. Ваша задача солдатская – ударить противнику в тыл, истребляя его из всех видов оружия.

– И мы таки-да ударим, – заверил его новый командир.

– С ходового мостика судна видна дальняя окраина Новой Дофиновки, которая предстает в виде отдельного хутора. Как вы уже знаете, там располагается наша первая рота. Значит, при попытке атаковать наши позиции на перешейке румыны неминуемо попадут под фланговый огонь и вашего «морского форта», и хуторского гарнизона. Но под такой же огонь они попадут и при попытке штурмовать хутор или ваш форт. Мы с вами должны сделать все возможное, чтобы превратить для врага это поле боя в погибельный треугольник.

– И превратим, – проворчал Малюта, давно прославившийся как мрачностью своего вида, так и своим немногословием.

– Шлюпка и плот будут оставаться у левого борта и под его прикрытием. На них вы и покинете свой форт, когда придет время возвращаться в батальон. В случае необходимости мы прикроем вас огнем из всего имеющегося оружия. Кстати, командиры эсминцев, которых вы видите на рейде, уведомлены, что на «Кара-Даге» появилась команда морских пехотинцев. Это судно уже занесено в таблицы для стрельб их артиллеристов как отдельный ориентир. Если же шлюпка и плот выйдут из строя – то ли во время шторма, то ли из-за артиллерийского обстрела, переправляться будете, придерживаясь за паромный канат или на остатках плота, словом, действовать придется исходя из ситуации.

8

Бригадефюрер СС фон Гравс вошел в купе маршала ровно через двадцать минут. Антонеску позволил ему сесть, проследил, как адъютант наполняет их бокалы «Дракулой» и как барон, едва заметно поморщившись, делает символический глоток этой жидкости. Шеф «СД-Валахии» знал о пристрастии диктатора к «Бальзаму Дракулы», которым тот пытался угощать всех своих гостей, и никогда не скрывал своего неприятия этого напитка, чтобы не сказать – отвращения к нему.

– Говорят, вы беседовали с Берлином, – первым нарушил чопорное молчание Антонеску.

– Там с нетерпением ждали моего звонка, господин маршал.

– Подозреваю, что в штабе фельдмаршала Кейтеля не очень-то довольны действиями румынских войск под Одессой.

– А разве сами вы, господин кондукэтор, ими довольны?

Антонеску сдержанно прокряхтел, однако кряхтение это очень смахивало на стон. Ему не нравилось, что этот генерал-майор позволяет себе говорить с ним не только на равных, но и с некими покровительственными нотками; не нравилось, что отвечает вопросом на вопрос. Даже само присутствие начальника «СД-Валахии» вызывало в нем некое чувство отчуждения.

– Судя по всему, командующего армией придется сменить. Впрочем, понимаю, что вас, генерал-майор от СС, это мало интересует. Хотя не трудно предположить, что вскоре мои войска понадобятся фюреру на Крымском полуострове. И на Дону – тоже.

– Именно об этом я и намереваюсь поговорить с вами, господин маршал. – Барон с тоской взглянул на бокал, затем бросил многозначительный взгляд на резной шкафчик из красного дерева, за прозрачным витражом которого покоились более благородные и привычные для него напитки, и только тогда произнес свое философское: «М-да…»

– Вот как… – иронично ухмыльнулся вождь нации. – Именно об этом?

– В штабе Кейтеля, прежде всего, недовольны созданием группы армий «Антонеску», после чего все румынские войска практически оказались выведенными из тактического подчинения германской группы армий «Юг», как это было обусловлено в ваших договоренностях с фюрером.

– Создание группы румынских армий продиктовано жестокой необходимостью. Оно способствует осуществлению масштабных операций, концентрации командования на южном направлении и, конечно же, организации армейских поставок. Вы сами могли убедиться, что присутствие германских частей на приморском театре действий – ничтожное. Но если командование группы армий «Юг» решится на более решительные шаги, мы, как верные союзники, готовы действовать совместно с воинами вермахта.

– Оно решится, – едва заметно склонил голову бригадефюрер. – Причем очень скоро. Речь, как вы уже сами только что сказали, пойдет о Крыме и, прежде всего, об основной базе Черноморского флота. Пока она существует, штабу Верховного главнокомандования трудно планировать стратегические операции на Кавказском направлении.

– …В котором рейх крайне заинтересован из-за тамошних нефтяных месторождений в район Грозного и Баку.

– Причем важно, чтобы ваши войска ликвидировали базу флота в Одессе еще до осени, то есть до первого сентября.

– Теперь это уже невозможно, – поморщился Антонеску.

– Понятно, что завтра взять город вы не в состоянии. Но тогда назначьте генеральный штурм его на тридцатое августа.

– При тех потерях, которые мы уже понесли, назначать срок взятия Одессы до конца августа я уже не решусь.

– Подбросьте подкрепления.

– Какие и откуда? Я не могу оголить страну. И потом, мне нужно удерживать под контролем новые территории, от Прута и Дуная – до Южного Буга, где уже сейчас зарождается партизанское движение и активизируется советское подполье.

– Почему бы вам не объявить новый призыв, в том числе и в Бессарабии[12], населенной, как утверждает ваша пропаганда, этническими румынами или братски породненными с ними молдаванами?

– Скажите прямо: вы уполномочены фюрером или хотя бы фельдмаршалом Кейтелем вести со мной официальные переговоры по поводу нашего дальнейшего военного сотрудничества?

Такой резкой постановки вопроса фон Гравс не ожидал. Антонеску обратил внимание, как побледнела его переносица и нервно вздрогнула нижняя губа – верный признак того, что шеф «СД-Валахии» чувствует себя оскорбленным.

– Никак нет, господин маршал, – как можно вежливее ответил он, подавшись чуть вперед, через стол. В эти минуты он по-настоящему испугался, что бухарестский фюрер прервет аудиенцию и попросту выставит его. В восприятии барона, с его гипертрофированным самолюбием это выглядело бы настоящей катастрофой. – Официальные переговоры с вами будет вести фельдмаршал Кейтель. Однако нам обоим понятна обеспокоенность германского Верховного командования топтанием ваших войск под Одессой.

– И что, Кейтель уже официально выразил эту «обеспокоенность»?

– Пользуясь тем, что я оказался рядом с вами, он попросил предварительно обсудить некоторые общие вопросы, – туманно объяснил бригадефюрер, не решаясь откровенно признаться, что ничего подобного начальник штаба Верховного командования рейха ему не поручал. И, похоже, Антонеску уже догадывался, что он блефует.

– Это меняет дело, – проворчал кондукэтор.

– Мы оба помним, насколько успешными оказались подобные переговоры, связанные с реорганизацией румынской армии, а также с повышением общей боеспособности и военными поставками рейха в конце прошлого года, – вынужден был слегка подсластить пилюлю генерал СД, никогда особо не скрывавший своих уничижительных оценок и румынской армии, и румынского фюрера.

– Они оказались успешными, этот факт признают даже при дворе короля.

– Но у меня есть и сугубо служебная просьба, – поспешно молвил бригадефюрер, которому показалось, что диктатор готов подняться, чтобы прервать аудиенцию. – На территориях, которые недавно перешли или же в ближайшем будущем перейдут под контроль румынских войск, наряду с вашей сигуранцей будет развернута и сеть службы безопасности СС Главного управления имперской безопасности, которую я представляю…

– Мне известно, какую службу вы представляете, – сухо прервал его диктатор. – Специальной директивой я прикажу нашим военным комендатурам и гражданским властям всячески содействовать отделениям СД и гестапо в их размещении и в работе на всей территории Транснистрии.

– Само собой разумеется, что СД будет действовать в тесном сотрудничестве с румынской военной контрразведкой, жандармерией и сигуранцей.

– Мне бы хотелось, чтобы Главное управление имперской безопасности рейха и командование «СД-Валахии» в вашем лице закрепили это сотрудничество жесткими приказами и инструкциями. С особой тщательностью и корректностью ваши службы должны относиться к чистокровным румынам и румынам русифицированным, которых пока что называют молдаванами, – металлическим тоном проговорил Антонеску. – Отдельной директивой я уже потребовал: на освобожденных нашими войсками землях представители власти должны вести себя таким образом, чтобы всем было ясно, что власть Румынии на этих территориях устанавливается как минимум на два миллиона лет[13].

– Отношение к подданным румынского короля и тех новых граждан, которых вы называете «русифицированными румынами», особых законодательных определений не требует. Они аналогичны тем, которыми мы руководствуемся в отношении к подданным рейха и русифицированным германцам, то есть фольксдойчам. А как быть с прочим национальным элементом в Транснистрии и Бессарабии? Если верить официальной румынской прессе и заявлениям министерских чиновников, они тоже становятся подданными Великой Румынии.

– При условии их интенсивной румынизации, – резко парировал маршал.

– При условии… Согласен. Но за исключением евреев, цыган и коммунистов.

– Само собой разумеется, – проворчал кондукэтор, оставаясь недовольным тем, что шеф «СД-Валахии» спровоцировал его на этот разговор. Вам знакомы мои секретные указания, в которых я объявил, что выступаю за насильственное выселение всех еврейских элементов из Бессарабии и Буковины.

– Как известно и то, что вы добавили: «Точно так же следует поступать и с украинскими элементами. Меня не интересует, войдем мы в историю как варвары или нет. Если нужно, стреляйте из пулеметов»[14].

Маршал недовольно покряхтел.

– Обычно в своих официальных высказываниях для прессы я стараюсь выглядеть более сдержанным. Как и фюрер.

9

На берег комбат возвращался уже на закате солнца. Море в эту пору дня предавалось такому курортному штилю, что прибрежное мелководье, по которому Гродов плыл к берегу, поражало его какой-то бархатной теплотой своих вод. О том, чтобы оставить эту купель, не могло быть и речи: кто решится добровольно отказаться от такого блаженства? Теперь он жалел только о том, что совещание с гарнизоном «форта Кара-Даг» проводил в кубрике, а не в воде – сколько времени потеряно зря!

Однако блаженство блаженством, а капитана почему-то одолевало явное предчувствие того, что это купание – последнее. Вот именно, последнее. И не только потому, что заканчивается лето, заканчивается «великое одесское стояние». Он предполагал, что дальнейшие события на фронте сложатся так, что об этих освежающих заплывах в прибрежные воды придется забыть.

Впрочем, все, что должно наступить нового в жизни батальона, а значит, и его личной, наступит завтра, а сегодня, повернувшись на спину и почти неподвижно удерживаясь на воде, он с мечтательной тоской смотрел на неожиданно проклюнувшуюся в глубинах августовского неба звезду. Яркую, холодную и неописуемо одинокую. Это была тоска оказавшегося за бортом и давно затерявшегося посреди океана моряка, увидевшего сигнальный огонь случайного судна – слишком далекого, чтобы до него можно было доплыть, и слишком желанного, чтобы от него можно было отвести взгляд.

– Что, Косарин, истосковался, сидя на берегу? – спросил комбат, все еще лежа на спине, но понимая, что до берега осталось всего несколько сильных, «весельных» движений рук.

– Так ведь приказано ждать и охранять, – без какой-либо обиды в голосе напомнил ему ординарец, приближаясь к кромке воды с банным солдатским полотенцем. – Вот, жду и охраняю.

В какое-то мгновение комбату показалось, что слова эти были молвлены голосом его прежнего, погибшего несколько дней назад в бою ординарца Михаила Пробнева. Слуховая галлюцинация оказалась настолько выразительной, что, вздрогнув, он резко оглянулся. Да нет, конечно же, чуда не произошло – в нескольких шагах от него переминался с ноги на ногу краснофлотец Косарин.

– Искупнись, пока я буду приводить себя в порядок, – неожиданно проникся сочувствием к нему Гродов.

Странное дело: в поведении Косарина, в голосе и даже в способе мышления вдруг начали проявляться те же характерные признаки, которые были присущи его предшественнику, словно бы в какие-то периоды времени происходило взаимное перемещение душ.

– Я до воды, до купания неохочий. В степи, где я вырастал, ближайший пруд находился в пяти километрах от нашего села, да и тот к началу августа высыхал.

– Убийственный аргумент, – признал капитан, жестко растирая спину и торс полотенцем. – Мне-то казалось, что, наоборот, у степняка должна проявляться особая страсть к плаванию, к морю, вообще к воде…

– Наверное, должна. Но получается так, что, сидя здесь, на берегу моря, я почему-то все время вспоминаю степную долину, с двумя колодезными журавлями посредине, в которой расположена наша деревня. Наверное, береговая служба создана для таких, как я, которые молиться готовы на флотскую форменку, на морские традиции, но при этом упорно держаться берега.

Уже поднимаясь по узенькой тропинке на вершину плато, Гродов оглянулся на все еще четко вырисовывавшиеся в вечерней сумеречности очертания «Кара-Дага». Ни звука, ни огонька – ничего такого, что могло бы свидетельствовать, что давно оставленное экипажем судно вновь стало обитаемым. «Только бы не вздумали завалиться спать, – подумалось капитану, – не исключено, что ночью румыны попытаются захватить судно. Пытались же они с реквизированных рыбачьих баркасов и шлюпок высаживать десант в районе береговой батареи, так что, кто знает…» Вспомнив, что во время инструктажа гарнизона «форта» он об этой опасности не упомянул, комбат тут же подошел к телефону, установленному на западном склоне плато, и потребовал от дежурившего на полевом коммутаторе штабного телефониста связать его с судном.

– Бездельничаешь? – поинтересовался он, едва услышал голос Жодина.

– На то он и курорт, пусть и фронтовой, – не смутился сержант. – Еще бы девочек сюда… – и вздохнул.

– Смотри, как бы румыны не подослали тебе своих «девочек». Помнишь их попытку высадить большую группу диверсантов вблизи батареи?

– Еще как помню! Почти задушевно.

– Нечто подобное они способны предпринять и сейчас. Слишком уж важен для них этот ваш «форт», стратегически важен. Попытаются ли они подойти на шлюпке или преодолеют линию обороны по суше – просчитать трудно. Поэтому приказываю: всю ночь дежурить на ходовом мостике, с его круговым обзором.

– Вы же знаете, что в Одессе в гости ходят не спросясь и без приглашения. Так что всегда рады гостям, комбат, особенно непрошеным.

Выслушав доклады командиров рот, старшего лейтенанта Владыки и лейтенанта Дробина, комбат прошелся вдоль линии окопов, поинтересовался, в каждом ли взводе запаслись водой, поскольку завтрашний день вновь обещал быть жарким, и тут же предупредил, что ночью будут отходить бойцы первой линии.

– Каждая рота уже выдвинула дозорные посты, которые будут первыми встречать отступающих, предупреждая о проникновении румынских разведгрупп, – сообщил Владыка. – Помните, как это происходило на Дунае, на Румынском плацдарме, когда ночью румынские группы пытались подбираться к нашим окопам на бросок гранаты?

– На войне опыт приобретается быстро, – согласился с ним комбат, – поскольку приходит с кровью и прочими потерями.

– В основном с кровью, вы правы, – архиерейским басом своим подтвердил Владыка. Самые обычные слова он умудрялся произносить так, словно читал проповедь перед сотнями прихожан.

– Из первой роты, от Лиханова, какие-нибудь вести были?

– Пока никаких, но знаю, что ротный связист уже потянул кабель к хутору. По берегу лимана, так надежней. Очевидно, скоро будет связь. И вообще Лиханов – старый солдат, службу знает.

Звонок из первой роты настиг комбата уже на пороге штаба. Лиханов сообщал, что бойцы его оборону на хуторе заняли, превратив в опорные пункты шесть домов и лабаз. Танкетку они тоже загнали в полуразрушенный сарай и тщательно замаскировали.

– Ты что-то там говорил о сельском истребительном отряде, – напомнил ему Гродов.

– …Которым командует бывший боцман Кремнев, я о нем рассказывал. Как оказалось, это еще тот вояка. Он уже собрал под своей командой двадцать два бойца, из них три женщины, притом что две умеют пользоваться винтовками, а третья выступает в роли санитарки.

– Э, да тебе удалось сформировать такое ополчение, что Минин и Пожарский позавидовали бы!

– Может, и позавидовали бы. Если учесть, что неугомонный боцман обещает еще четырех старичков мобилизовать. К слову, трофейное оружие я им роздал, впрочем, некоторые уже были вооружены.

– Во время первой же атаки вражеской не разбегутся?

– Не должны. Все добровольцы настроены по-боевому. Кстати, на хуторе есть свои катакомбы, с тремя входами в разных его частях. Планируем использовать их в виде укрытий во время бомбежек и обстрелов. Вход в одну из штолен, в виде небольшой пещеры, ведет прямо с машинного двора. Там у меня будет свой командный пункт.

– Можно назвать скромнее – «ставкой».

– Шутки шутками, а мы намерены подготовиться таким образом, чтобы взять наш хутор румынам удалось лишь через месяц после взятия Одессы. Чтоб я так жил!

10

Антонеску нервно прошелся по ковровой дорожке вагона. Этому германскому генералу, фон Гравсу, легко было напоминать ему, что вопрос отношения новых властей к новым подданным Транснистрии остается открытым. Словно вождь нации сам не понимал двусмысленность его трактовки. Но что поделаешь, если вопрос о подданстве жителей Бессарабии и Транснистрии порождал так много толкований, что он и сам пока еще не пришел к единому мнению.

Если исходить из теории быстрой и всеобщей румынизации, а также из того, что новые земли должны стать фактором экономического возрождения страны, – всех славян, гагаузов и прочих следовало бы сразу же объявить гражданами Румынии. Возможно, это послужило бы примирению инородцев с оккупационными властями и уменьшило риск партизанской войны. Но в таком случае они должны будут пользоваться теми же правами, которыми пользуются этнические румыны. Как же тогда быть с экономической экспансией, без которой истощенной войной Румынии в ближайшие годы не подняться? А может быть, не выиграть и самой войны?

– Не секрет, что я не намерен выпускать из рук то, что приобрел. Транснистрия станет румынской территорией, точнее, мы сделаем ее румынской, выселив оттуда всех иноплеменных. Во имя этой идеи я готов вынести на своих плечах все тяжести[15]. Конечно, мы не станем прибегать к этим мерам во время войны, процесс будет длительным и планомерным. Однако вы имеете право знать, каковы наши истинные намерения в отношении Транснистрии.

Бригадефюрер СС ухмыльнулся про себя, однако виду не подал. Он знал, что румынские идеологи уже готовят почву для претензий на территорию между Южным Бугом и Днепром; что в обмен на возможное участие румынских войск в оккупации Крыма, они уже требуют от Антонеску добиваться присоединения Крыма к Румынии. Однако знал генерал и то, что в штабе верховного командования рейха, как и в штабе группы армий «Юг», зреет недовольство тем, что румыны получили большие территории за пределами Бессарабии. Причем больше всего раздражал германский генералитет тот факт, что Румынии достается все Черноморское побережье – с его портами, курортами, пляжами и устьями судоходных рек.

В ставке фюрера об этих настроениях знали, а потому не раз намекали на то, что решение о территориальных уступках союзнику в любое время может быть пересмотрено. И что после завершения войны, скорее всего, так и произойдет. Однако вслух бригадефюрер дипломатично произнес:

– Благодарю за обстоятельный разговор, господин маршал. Можете не сомневаться, что ваши пожелания будут учтены командованием «СД-Валахии» и ее региональных отделений.

Бригадефюрер уже направился к выходу, когда Антонеску неожиданно спросил:

– Эта румыно-австрийская аристократка, которая одно время служила на яхте «Дакия», на вашем плавучем штабе?..

– Вы имеете в виду обер-лейтенанта Валерию фон Лозицки, – не спросил, а констатировал бригадефюрер. – Эту дичайшей красоты баронессу, породненную с несколькими императорскими родами[16].

– И как же сложилась ее судьба?

– Ею очень увлекся ваш нефтяной магнат Карл Литкопф.

– Именно поэтому она и вызывает сейчас особый интерес, причем не только у меня, – не стал скрывать причин своей любознательности диктатор.

– Недавно вместе с магнатом она оказалась в Швейцарии.

– В качестве любовницы Литкопфа или в качестве агента СД?

– Обычно нам удается счастливо соединять эти две ипостаси наших сотрудниц. Баронесса Валерия исключением не стала.

– В том числе и во время пребывания в России?

– Именно там она и оттачивала свое мастерство на высоких чинах НКВД и флотской контрразведки, к тому же была инструктором в школе контрразведки флота.

– То есть вы уверены, что баронесса не была завербована русскими?

– Почему же «не была»? Наоборот, мы смогли убедиться, что была, причем сразу же, как только оказалась на занятой коммунистами территории.

– И что же ее спасло после возвращения? Неужели и в данном случае сработала красота?

– Суть задания баронессы в том и заключалась, чтобы русские принялись вербовать ее. В этом – успех ее миссии.

– И все же странно, что эта русская агентка оказывается в числе сотрудников штаба «СД-Валахия»…

– Мы гордились тем, что среди нас появилась сотрудница, которая побывала в Союзе, проникла в органы контрразведки и как никто из нас владеет знакомствами, связями, знаниями условий работы русских разведслужб. Кто из наших коллег способен похвастаться таким практическим опытом?

– А степень доверия к такой сотруднице? Как быть с этим?

– Видите ли, господин маршала, баронесса фон Лозицки принадлежит к тому типу космополитических аристократок, которые с одинаковым презрением относятся и к русской, и к германской разведкам, не говоря уже, извините, о румынской…

Маршал скептически улыбнулся и столь же скептически повел подбородком.

– Потрясающая характеристика.

– … К тому типу высокородных аристократок, – уточнил фон Гравс, – которые никогда и не скрывали своего презрения. Причем не только к разведкам всего мира, но и ко всему прочему миру.

– Вот как высоко возносит кое-кого из аристократок их снобизм, – назидательно молвил маршал.

Сам он прекрасно помнил, что до аристократического, а тем более – до высокородного, его дворянский род не дотягивает.

– Кстати, русские, наверное, тоже догадывались, что баронесса служит не только им. Однако же мирились с этим.

– Еще бы… Им льстило, что столь высокородная аристократка снизошла до сотрудничества с их жалким пролетарским НКВД! – так и не сумел побороть своей иронии диктатор.

– Так вот, – не стал реагировать на его ироническое невосприятие бригадефюрер СС, – секрет заключается в том, что агенток подобного типа мы обычно используем для тех деликатных поручений, которые они способны выполнять, не наступая на горло собственной гордыни. К слову, вместе с Литкопфом она была приглашена на парад победы в Одессе, увы, так и не состоявшийся, – не упустил случая вежливо позлорадствовать генерал-майор войск СС.

– Вы хотели сказать: «…время проведения которого перенесено на более поздний срок», – с той же змеиной вежливостью парировал вождь нации.

– Само собой разумеется, – не стал обострять отношения шеф «СД-Валахии».

– Днем раньше, днем позже, но город будет нашим. И, кто знает, возможно, со временем он даже станет столицей всех отвоеванных нами исторических земель. – Антонеску хотел добавить еще что-то, однако в следующее мгновение в купе-кабинете появился его адъютант.

– Срочная радиограмма из Берлина, господин маршал, – доложил он, не обращая внимания на присутствовавшего германского генерала. – От фюрера. Вот ее расшифровка.

– Неужели опять просит расширить румынское присутствие на Восточном фронте? – великодушно ухмыльнулся кондукэтор, явно набивая себе цену.

– Спасибо за беседу, господин премьер-министр, – тут же откланялся фон Гравс, прекрасно понимая, что последний вопрос относился не столько к полковнику-адъютанту, сколько к нему, представителю рейха.

11

Еще недавно в здании штаба располагался госпиталь, и это до сих пор ощущалось: в воздухе витал какой-то специфический запах лекарств и человеческих тел, на окнах и столах лежали пузырьки из-под каких-то препаратов, а по углам валялись ватные тампоны и небольшие мотки окровавленных бинтов. Комбат понимал, что надо бы заставить ординарца и штабного писаря навести в здании порядок, но для этого у него уже не было сил.

Усевшись на уставленный медиками невысокий лежак, он привалился спиной к стене и почти немедленно погрузился в забытье, сквозь которое в сознании его проявился образ женщины в медицинском халате и в белой шапочке. В таком одеянии ему могла являться только одна женщина – Римма Верникова. Доктор Верникова, начальник полевого госпиталя[17]. Именно в таком облике капитан впервые встретил ее здесь. Происходило это совсем недавно, и какое же прекрасное время тогда было, время, которое не способна была омрачить даже война.

Конечно же, Дмитрий куда чаще вспоминал Римму такой, какой запомнил во время ночного купания под луной, да во время коротких любовных встреч. Однако из того, иного, мира эта женщина, которая, как ему сказали, погибла вместе с госпитальным судном «Пятого севастопольского конвоя», неожиданно явилась ему вот такой – строгой, сдержанной, со страдальчески грустным лицом.

«Как же плохо, что нам уже никогда не дано увидеться! – в бредовом полусне пробормотал комбат, безнадежно вздыхая. – Сложись все по-иному, возможно, из этой войны мы вышли бы самыми счастливыми людьми».

– Ротные списки личного состава мы с писарем подготовили, товарищ капитан, – уже сквозь глубокий сон услышал он голос начальника штаба Денщикова. – Будете просматривать?

– Сформированы они, как и предполагалось? – спросил Гродов, не открывая глаз и даже не просыпаясь.

– Так точно.

– Зачитайте список командиров рот и взводных.

– Комиссар батальона политрук Лукаш.

– Правильно, – тут же исправил свою оплошность Гродов, – начинать следует с должности комиссара.

– Первая рота – старший лейтенант Лиханов, вторая – старший лейтенант Владыка, третья – лейтенант Дробин. Командиры взводов: первого взвода первой роты – мичман Мищенко, второго взвода – мичман Юраш, третьего – младший лейтенант Кириллов. Вторая рота…

– Понятно, разберусь, – попытался остановить его комбат, но не тут-то было. Начштаба твердо знал, что существуют формальности, придерживаться которых следует неукоснительно.

– Надо бы утвердить вашей подписью и штабной печатью, – напомнил майор уже после того, как огласил фамилии всех командиров, и положил на столик перед Гродовым планшет со списком. – В том числе и перечень лиц командного состава батальона. Это – для штаба полка, а также для командира полка, которому надлежит издать приказ.

Обе подписи Гродов поставил, чуть приоткрыв глаза, и начальник штаба понял: комбату нужно позволить немного поспать. Судя по всему, он выдохся, а завтрашний день обещал быть трудным.

Однако поспать капитану пришлось не более двух часов. Посреди ночи его разбудил дежурный телефонист, сказав, что его срочно просит подойти к аппарату старший лейтенант Лиханов.

– К хутору подошел противник? – тут же встрепенулся Гродов.

– Никак нет, стрельба доносилась только со стороны передовой, где батарея наша осталась. А со стороны хутора ни одного выстрела, я для верности у дозорного спросил, который на прибрежном холме устроился в засаде…

– Тогда, что же там происходит? Какого дьявола?

– Старший лейтенант не объяснил. Но чтобы звонить посреди ночи просто так… Лиханов на такое не решился бы, – предостерегающе молвил телефонист.

– Мне тоже хочется верить, что он не самоубийца, – проворчал капитан. А еще через минуту сон его мгновенно развеялся.

– К нам сюда женщина из деревни пришла… – услышал он бодрый голос Лиханова и представил себе, как, запрокинув голову, старший лейтенант блаженно ухмыляется и самодовольно скребет ногтями горло, проявляя таким образом высшую форму самодовольства.

– Причем, судя по кошачьему тону твоему, не дурна собой, – проворчал комбат.

– Потрясающая.

– Не пойму только, зачем я понадобился?

– Этого я не знаю. Она же утверждает, что видеть тебя желает срочно, и по крайне важному делу. – Комроты хотел добавить еще что-то, однако женщина, очевидно, вырвала у него из рук трубку и жестким, приказным тоном произнесла:

– В том, что женщина потрясающая – можешь, комбат, не сомневаться. Прикажи своему офицеру усадить меня на броневик и срочно доставить к тебе.

– Вот так, сразу, и тоном, не допускающим возражений? – сонно зевнул Гродов.

– Если бы узнал меня по голосу, то не зевал бы, – с надеждой произнесла собеседница, как бы рассуждая вслух.

– И кто же вы, любезнейшая?

– Самая красивая женщина Румынского плацдарма – такого объяснения достаточно?

Капитан запнулся на полуслове, словно удавился непроглоченной косточкой.

– Неужто Терезия Атаманчук объявилась, – не то чтобы спросил, а просто вслух пробормотал про себя комбат. – Да только где ей, ведьме дунайской, в этих степях взяться?!

– Попробовал бы не узнать меня, комбат! – угрожающе молвила она. – Правда, мне больше нравится, когда меня называют «атаманшей». Однако «дунайская ведьма», как величали некоторые мои соперницы, тоже устроит.

Гродову понадобилось несколько мгновений, чтобы убедить себя, что этот голос из ночи действительно принадлежит Терезии, и что слышит его наяву, а не в потоке прифронтового бреда.

– Все же остановимся на «атаманше», поскольку это благословенное словечко понятнее, – парировал капитан, напоминая женщине, что по документам военно-морской разведки она тоже проходит под вполне естественным при ее фамилии псевдонимом – «Атаманша». – Откуда ты появилась в этих краях, да еще почти на передовой? Какими ветрами?

– Все вопросы, которые ты имел право задать по полевому телефону, ты уже задал. Остальные излишни.

– А кто бы на моем месте удержался? – пробормотал Гродов.

Судя по всему, на том конце провода уже была не та простушка, которую он ласкал на берегу великой реки, посреди гибельного плацдарма, да под азартную артиллерийскую перестрелку… До чего же основательно перевоплощаются люди на этой войне, если только судьбой позволено им это… пока еще земное, перевоплощение.

– Что-то подозрительно быстро ты умолк, – ожил в трубке голос Терезии, после небольшой и совершенно неуместной в их ситуации паузы. – Неужто надеешься, что исчезну из командного пункта твоего заместителя, как предутреннее видение?

– Скорее ожидал услышать в своей трубке голос румынской королевы, нежели твой.

– О «голосе королевы» и странных ожиданиях тебе еще «вспомнится», – шутливо пригрозила Терезия. – А пока что слушай меня внимательно: мне срочно нужно перебраться к тебе. Где ты там разместился?

– У нас это называется «штабом батальона».

– Затем в Одессу, к нашему общему знакомому.

– Уверен, что для него твой визит станет еще большей неожиданностью, чем для меня.

– Значительно меньшей неожиданностью, нежели для тебя, – озорно, интригующе заверила его Атаманша. – А пока что прикажи придать мое тело бронированному чудовищу, которое стоит рядом с командным пунктом старшего лейтенанта.

«До чего же основательно перевоплощаются люди на войне! – вернулся Гродов к своей предыдущей мысли, но при этом уточнил: – особенно если речь идет о женщине. Вот именно: о женщине, которая взлелеяна военной разведкой и привыкла работать под простушку. Хотелось бы знать, кто она, точнее, какая она… на самом деле».

Гродов понял, что под «общим знакомым» Терезия имела в виду начальника контрразведки военно-морской базы, а теперь уже и всего оборонительного района, полковника Бекетова. А еще понял, что на Рыбачьем хуторе она оказалась не по своей воле.

Вспомнив о полковнике, комбат инстинктивно потянулся к телефону, который выводил его на прямую связь с дежурным по штабу военно-морской базы, но тут же отдернул руку. И не только потому, что не решался тревожить полковника в столь поздний час. Дмитрий не сомневался, что Бекетов прикажет немедленно доставить Терезию в город, а это в его планы не входило. Так просто выпускать из своих рук эту женщину – свою, некогда в бою, на вражеской территории добытую женщину, – он не собирался.

Капитан попросил вернуть трубку Лиханову и тут же приказал ему:

– Эту красавицу – в броневик и мигом доставить сюда. Только бережно, Лиханов, бережно. И под твою личную ответственность.

– Может, позволишь оставить ее на хуторе, чтобы как можно основательнее допросить на предмет работы на румынскую разведку? – лукаво поинтересовался старший лейтенант. И Дмитрию хотелось надеяться, что изощрялся он в своем мужском снобизме уже после того, как Атаманчук вышла из его командного пункта.

– Только попытайся! Перчатка в лицо, и дуэль – до потери пульса.

– А женщина в самом деле знатная, – вздохнул командир роты. – Просто-таки редкостной красоты.

Вместо того чтобы тут же одернуть размечтавшегося подчиненного, Гродов сам мечтательно попытался возродить в памяти лицо Терезии и обнаружил, что не способен на это. Черты возникали слишком смутно и тут же расплывались в каком-то призрачно мерцающем пространстве. И все же капитан не сомневался, что оно удивительно красиво.

12

Бронепоезд на полном ходу проскочил очередную станцию, а затем начал медленно подниматься на небольшой перевал. Судя по карте, по которой адъютант бригадефюрера Гольдах отслеживал путь «Короля Михая», впереди вырисовывались пологие, поросшие густыми лесами вершины Южных Карпат.

– О партизанах речи уже быть не может, поскольку несколько минут назад мы пересекли старую границу Молдавии и теперь движемся по территории Румынии. Обратите внимание, – подошел адъютант к окну-бойнице бронированного офицерского вагона, – что здесь почти не видно каких-либо разрушений.

Фон Гравс лишь мельком взглянул в окно, за бронированным стеклом которого медленно проплывали разбросанные по речному лугу деревенские усадьбы, согласно кивнул и вновь откинулся на спинку сиденья. Ему надоела эта поездка, он устал от дороги. Бригадефюреру становилось тошно от осознания того, что он вынужден был тащиться в этой бронированной гробнице по выжженным войной и жгучим солнцем бессарабским степям. Ему невыносимо было осознавать, что вот уже в течение нескольких суток он остается в свите этого несостоявшегося фюрера несостоявшейся Великой Румынии – с его презренной, «мамалыжной», как уничижительно именовали ее русские, армией, и столь же презренными, «мамалыжными», имперскими амбициями.

Исходя из служебно-дипломатической этики, ему как шефу «румынского» СД неприличествовало оставлять бронепоезд кондукэтора, тем более что этот предельно комфортный вояж уже зачислен ему в статусе инспекционной поездки на русский фронт. Когда еще может представиться подобная возможность? Да и сам Бог велел ему после долгого отсутствия появиться в своей бухарестской штаб-квартире, где его давно ждал целый ворох бумаг и несколько конфликтных кадровых разбирательств.

Тем не менее фон Гравсу хотелось как можно скорее покончить со всем этим паломничеством к стенам Одессы, разобраться с делами в румынской столице и снова вернуться на свою штабную яхту «Дакия», на этот застрявший посреди войны Ноев ковчег СД, в свою уютную каюту… В которой неким странным образом удавалось абстрагироваться от всего, что происходило на берегах реки и вообще в мире; чувствовать себя вне имперской войны, национальной вражды и политических интриг. Вот только ни фюреру Румынии, ни начальнику Главного управления имперской безопасности Гейдриху, радиосвязь с которым у него состоялась всего лишь час назад, ни даже своему адъютанту этого не выскажешь. Да и какой в этом прок?

Тем временем, войдя в дальнее предгорье, бронепоезд остановился, а затем неожиданно принялся маневрировать, сдавая назад и переходя на запасную ветку.

– Уж не хотят ли нас удивить нападением партизан, гауптштурмфюрер? – как можно хладнокровнее поинтересовался фон Гравс, что было равнозначно распоряжению: «Подите-ка узнайте, что там, черт возьми, происходит!»

– Но мы уже в Румынии, здесь не может быть партизан.

– Потому и спрашиваю, – сухо парировал бригадефюрер.

Дожидаться, пока шеф управления «СД-Валахия» примется расшифровывать свой вопрос, гауптштурмфюрер не стал. Выйдя из каюты бригадефюрера, он тут же набрал по внутреннему телефону адъютантское купе маршала.

– Как выяснилось, – тут же доложил Гольдах, – здесь, всего в нескольких километрах от ближайшей станции, располагалась карпатская вилла нефтяного магната Карла Литкопфа, по распоряжению которого, последовавшему из Швейцарии, его младший брат Генрих пригласил Антонеску на отдых, – с сауной, охотой в родовых угодьях и прочими прелестями аристократического бытия.

– И, несмотря на напряженность обстановки на фронте и в стране, маршал не отказался, – продолжил его доклад бригадефюрер.

– Решил, что от всех тех впечатлений, которыми он проникся, пребывая вблизи фронта, следует избавляться еще здесь, на дальних подступах к столице, – бодро продемонстрировал гауптштурмфюрер свое умение логически мыслить.

– Предполагаю, что все значительно проще, Гольдах. «Вождь всех румын» давно искал пути сближения с кланом нефтяного магната, который в последнее время, ощущая интерес со стороны высших чинов рейха, вел себя все более независимо, чтобы не сказать, вызывающе.

– Главное, что вы тоже приглашены на горный пикник, господин бригадефюрер.

– С удовольствием покину этот бронированный катафалк, – признался барон фон Гравс.

Оставив бронепоезд в небольшом тоннеле, в котором его не смогла бы поразить ни одна бомба, маршал и его небольшая свита еще километра два проехали на предоставленных Литкопфом машинах. Архитектурным шедевром эту виллу, расположенную на небольшом плато посреди горной долины, назвать было трудно. Грубо сработанная из дикого камня двухметровая ограда; трехэтажный, но так же грубо, из такого же камня сложенный особняк, к которому примыкало несколько хозяйственных построек. А завершали облик усадьбы две выстроенные из бревен сторожевые вышки, одна из которых была увенчана открытой площадкой, явно рассчитанной на то, чтобы с высоты ее можно было наслаждаться красотой окрестных гор и берегами шумной речушки…

Сорокалетний Генрих Литкопф, еще в детстве превратившийся из-за какой-то травмы в «хромоножку», понимал, что Антонеску и три сопровождавших его генерала прибыли на виллу не ради общения с ним. Поэтому не стал навязывать свое общество. После подчеркнуто радушной встречи он провел гостей на открытую веранду третьего этажа, где уже были накрыты столы, один – для маршала и генералов, один – для их адъютантов и прочих офицеров. Сам же совладелец виллы уселся в комнате у камина, с таким расчетом, чтобы через распахнутые двери видеть стол кондукэтора, оставаясь при этом невидимым.

Ну а реально гостями занималась его тридцатилетняя жена Аурика, удивительной красоты женщина, в широколицем облике которой просматривались черты потомственной молдавской цыганки, одетой, впрочем, вполне по-европейски. Сидя напротив маршала, чета Литкопфов больше занималась тремя прислуживавшими гостям служанками, нежели им или его генералами, лишь изредка, причем очень скупо, отвечая на их вопросы. А после третьего тоста, сославшись на головную боль, и вовсе удалилась.

После их ухода Антонеску тут же поднялся и, движением руки пригласив фон Гравса последовать его примеру, отошел к небольшому балкончику, нависавшему прямо над ущельем, под которым пенился небольшой, искусственно созданный водопад.

– Так вот, господин бригадефюрер, – сказал маршал таким тоном, словно они и не прерывали своего разговора в штабном вагоне бронепоезда, – что касается баронессы Валерии…

– Согласен, лучшая из тем, которую можно избрать в этом отстойнике рая, – признал фон Гравс.

– То, что при минутном свидании она пленила меня своей красотой, не столь уж существенно. Было бы странно, если бы этого не произошло. Куда важнее, что эта румыно-венгерская аристократка оказалась рядом с неискушенным в великосветских интригах Карлом Литкопфом, владельцем значительной части нефтяных и газовых богатств Румынии, – кивнул он в сторону двери, за которой скрывался один из рода нефтяных магнатов.

«Так уж и неискушенным… – не поверил ему барон. – И это – о Литкопфе?!» Но вслух произнес:

– К слову, этот румынский промышленник является германцем по происхождению, а также крупным держателем акций таких германских военно-промышленных концернов, как «Крупп АГ», «Фарбениндустри ИГ» и некоторых других, – подлил бригадефюрер нефти в огонь любопытства вождя нации.

– Об этом я тоже помню.

– Мало того. Чуть ли не официально числясь любовницей этого магната, баронесса в то же время приобрела статус не менее официальной невесты его сына, капитан-лейтенанта Отто Литкопфа, командира нашей штабной яхты «Дакия».

– Вот как, оказывается, сын Литкопфа «умело» командует штабной яхтой «СД-Валахии»! Этот момент я как-то упустил. – И на лице кондукэтора действительно вырисовалась улыбка человека, неожиданно докопавшегося до важной истины.

– Никаких претензий к нему как капитану яхты у меня нет, – попытался фон Гравс оставаться справедливым по отношению к Литкопфу-младшему.

– Не о нем сейчас речь, – покачал головой Антонеску. – Не для того ли вы позволили баронессе прижиться на яхте, чтобы через капитана она могла подступиться к его папаше? Только так, начистоту…

13

Гродов предупредил посты, что ждет гонцов из хутора, и тут же пошел встречать «бронированное чудовище» за линию окопов. Водитель прекрасно знал, где находятся батальонный КП и «переправа» через линию окопов, поэтому, включив фары, гнал по освещенной неярким лунным сиянием степи напрямик, то исчезая в очередной неглубокой балке, то вновь возникая на ее склоне.

Наблюдая эту степную автогонку, капитану оставалось разве что молиться, чтобы с одного из склонов машина не сорвалась вверх колесами. Успокоился, только увидев, что свет фар уже прочесывает пространство прямо перед окопами. На недалекой передовой царило странное затишье, и тракторный рокот дизельного двигателя порождал в этой тиши многоликое громовое эхо. Осталось разве что гадать, почему ни один пушкарь, ни один минометчик противника так и не польстился на него.

В броневике кроме водителя был только разомлевший от бессонницы и безделия пулеметчик, поэтому, протиснувшись в отворенную им дверцу машины, комбат тут же забыл о его существовании. Оказаться на сиденье рядом с Терезией означало тут же оказаться в ее объятиях. При этом присутствие других мужчин ее не смущало. Распоряжение – гнать к командному пункту Гродов отдавал, уже уткнувшись в шею женщины, явно истосковавшейся не столько лично по нему, сколько вообще по любому мужскому телу.

– Неужели это опять ты, комбат? – с благоговением в голосе прошептала ему на ушко дунайская жрица любви.

– Самому не верится, – попытался интонационно подыграть ей Гродов.

– Даже попытка вырваться из того гадюшника, в котором я побывала, долго казалась невероятной. Но чтобы вот так, сразу же после перехода линии фронта, оказаться в объятиях своего капитана…

– Однако же место перехода ты избрала очень удачно. Или в данном случае от тебя ничего не зависело?

– Поначалу в отделе разведки «СД-Валахии» намеревались подослать меня к капитану Гродову.

– Чтобы свести его с ума? Тогда это самая мудрая и благословенная диверсионная операция в нынешней войне.

– С целью то ли завербовать его, то ли удушить в объятиях, – суховато обронила Терезия, не поддаваясь его ироническому настрою. – Слишком уж насолили им твои артиллеристы.

– Почему же отказались от этого замысла? Умереть от яда, подсыпанного в стакан водки рукой любимой женщины… Последний вздох, совмещенный со страстным поцелуем в женскую грудь…

Бронемашина ворвалась на охваченную полуразваленной каменной оградой территорию машинного двора, круто развернулась у штаба батальона и остановилась. Выбравшись из стального чрева, капитан помог сделать то же самое Терезии и тут же, с видом землевладельца, решившего показать свое имение новой пассии, осмотрелся. И ему было бы что показывать, если бы только он всерьез занялся благоустройством своих владений.

Луна окончательно освободилась от занавеса облаков и теперь властвовала над степью и морем, как бы соединяя своим сиянием эти две стихии. Все в подлунном мире представлялось умиротворенным в своей ночной таинственности, а невысокое глинистое плато, на котором располагались штабные строения батальона, казалось палубой морского лайнера, курс которого определяла широкая лунная дорожка. Впрочем, тишина вокруг стояла такая, что вряд ли этот лайнер способен был двигаться в ней, пусть даже в едва заметном дрейфе.

Забывшись, капитан и Терезия с минуту стояли посреди «палубы» этого «судна», запрокинув головы и словно бы подставляя лица едва осязаемым лучам для «цыганского загара».

– Так все же почему немцы отказались от замысла подослать тебя к командиру секретной, в подземелья упрятанной батареи? То ли для вербовки, то ли для убиения? – спросил Гродов, как только магия ночного затишья оказалась взорванной сначала приглушенными расстоянием пулеметными очередями, а затем – и воем мин, которые легли неподалеку от Рыбачьего хутора.

Можно было только гадать, с чего вдруг румыны так всполошились, что стали обстреливать тылы противника, причем как раз в районе хутора? Неужели это реакция на гул мотора их «Гладиатора»? Тогда почему столь запоздалая?

– Стоит ли теперь отвлекаться на подобные экскурсы? – пожала плечами Терезия.

– Будь уверена, что на наших отношениях они никак не отразятся.

– Это успокаивает. Могу предположить, что и в СД, и в военной разведке Румынии теперь уже настолько уверены в скором падении города, что тратить время на уговоры командира гибнущей батареи сочли бессмысленным.

– И каково же теперь твое задание?

– «Удушить в объятиях, не прибегая ни к каким попыткам переманить на сторону победителей» – такой ответ тебя устроит?

– Не обольщайся. На мемориальном камне, который установят на ближайшем холме, будет начертано: «Здесь лежат двое влюбленных, погибших в порыве страсти в объятиях друг друга».

– Текст и смысл надписи принимается, – кротко вздохнула Терезия. – Почему ты до сих пор не поинтересовался, как сложилась судьба Валерии? – тут же поспешно спросила она, явно опасаясь, что другого удобного случая для такого вопроса не представится.

– Уверен, что баронесса Валерия фон Лозицки, или как там ее на самом деле, сумела устроить свою судьбу. И потом, я ведь не самоубийца, чтобы интересоваться у любимой женщины судьбой ее соперницы.

– Второй аргумент более убедителен. Правда, соперницы в этой аристократке я так и не увидела. Слишком уж она увлечена своим вхождением в высший свет, причем сразу нескольких стран. Не знаю, что у нее в конечном итоге получится, а главное, в какой стране и за шпионаж в чью пользу ее все-таки повесят, но пока что она чувствует себя очень уверенно. На удивление, уверенно. И что странно: румыны убеждены, что она работает на немцев против них; немцы же не сомневаются, что она – хорошо законспирированная венгерская шпионка. Но при этом те и те убеждены, что на самом деле, то есть в душе, она – закоренелая австрийская монархистка, ратовавшая за возрождение Австро-Венгерской империи. Что не может не вызывать возмущение не только у германцев и румын, но и у венгров.

– Правда, при этом абсолютно все знают, что на самом деле она уже давно завербована русскими, – заметил Гродов.

– В этом-то и вся странность. И в СД, и в румынской разведке настолько убеждены в австро-монархических устремлениях баронессы Валерии, что ее заигрывание с какой-либо из разведок мира воспринимается всего лишь как салонная прихоть взбалмошной аристократки. В ее ситуации любая другая разведчица давно сгинула бы в подземельях то ли сигуранцы, то ли НКВД, абвера или даже СД. А эта чувствует себя хозяйкой на «Дакии», то есть на штабной яхте «СД-Валахии», но при этом на глазах и под носом целого сонма эсэсовцев сводит с ума румынского нефтяного магната, с которым, на зависть всем, отправляется покорять Швейцарию.

– Это немыслимо! Она уже в Швейцарии?!

– И даже соблаговолила одарить меня открыткой с видом набережной Женевского озера.

Гродов явственно почувствовал, что, коснувшись отъезда баронессы в Швейцарию, «дунайская жрица» не удержалась от сугубо женской зависти. Да только мог ли он осуждать Терезию за подобную слабость? Это ведь только баронесса Валерия способна была пройти через смертельные западни трех разведок, преодолеть линию фронта, чтобы в конце концов вырваться из сатанинского котла войны и слать открытки с видами женевской набережной! Как тут не позавидуешь?

– Но согласись: вряд ли в мире существует еще одна аристократка, настолько подготовленная к схваткам за трон. Все-таки баронесса – случай особый.

– Судя по тому, с каким восторгом вы это говорите… – сдержанно согласилась Терезия, носившая далеко не аристократическую фамилию Атаманчук.

14

На сей раз пауза, которую держал бригадефюрер, затянулась до неприличия, однако кондукэтор терпеливо ждал ее окончания, делая вид, что всматривается в тонкую и кристально чистую струю водопада.

– Эта идея возникла по ходу событий, причем спонтанно, – объяснил бригадефюрер, оставшись довольным уже хотя бы тем, что вождь нации не заподозрил в любовной связи с баронессой его самого. Или все-таки заподозрил? – Но, чтобы наш разговор оказался более откровенным, просил бы вас, господин маршал, прояснить собственный взгляд на связь между баронессой и магнатом Карлом Литкопфом; точнее, собственные виды на госпожу Валерию. Имею в виду, в общегосударственном плане, – неумело попытался сгладить нетактичность своего вопроса.

– Вы должны понимать, барон фон Гравс, что нам не безразлично, кто именно в то или иное время находится рядом с румынским нефтяным магнатом; какова цель этих людей и каковы могут быть последствия этой связи для отечественной экономики.

Услышав это, бригадефюрер завертел головой так, словно отфыркивался после затяжного погружения в воды горной реки. До сих пор проявление маршалом интереса к баронессе воспринималось им как реакция ревнующего мужчины. Фон Гравсу и в голову не приходило, что вождь нации способен перевести интригу баронессы в столь глубокое государственное русло.

– Простите, господин маршал, такой подход оказался для меня полной неожиданностью.

– Не лицемерьте, барон. Вы же не станете отрицать, что заинтересованы, чтобы агентка абвера и СД жестко контролировала действия румынского магната, направляя его усилия и деньги в нужное вам русло?

– Не стану. Было бы странно, если бы мы не использовали представившуюся возможность, господин маршал. То есть мы своих намерений не скрываем. А вот каковы ваши?

– Ну при чем здесь мои интересы? – без особого удивления, переспросил Антонеску.

– Имею в виду ваших секретных служб, – вновь пришлось сглаживать щекотливость вопроса.

– Прежде всего, нам не хотелось бы, чтобы Карл Литкопф переусердствовал в своем стремлении перебросить основную массу свободного капитала из Румынии в какую-либо другую страну, пусть даже таковой окажется Швейцария.

– Мне известно, что у вас довольно натянутые отношения с монархистом Литкопфом, который к тому же не является чистокровным румыном и скептически относится к попыткам патриотов Румынии превратить экономически слабую страну в великую империю от Дуная до Урала.

– Не скрою, отношения у нас натянутые. Но ведь и к германскому командованию он тоже не благоговеет, – осторожно намекнул Антонеску, напоминая о конфликтах, которые уже дважды возникали между Литкопфом и командованием группировки вермахта, которая введена была для защиты нефтеносных районов Румынии.

– Для нас его отношение не принципиально, – неожиданно жестко парировал бригадефюрер. – А что касается ваших отношений с этим магнатом, то почему бы вам не наладить более тесные контакты с баронессой Валерией?

– Вы что, считаете ее настолько влиятельной при «дворе» Литкопфа? – как ни странно, вождь нации спросил об этом без сарказма, и даже с нотками доверительности.

– Не исключено, что с ее помощью вам удастся установить надежную связь и с нефтяным королем Румынии.

– Ну, нефтяным королем я его не признаю, – напыщенно произнес вождь нации, будучи твердо уверенным, что, кроме молодого и безвольного короля Михая, право именоваться королем имеет только он сам, кондукэтор Румынии. – Тем не менее вы правы: встреча с баронессой может оказаться полезной… Какой подход вы бы посоветовали, учитывая, что теперь она уже далеко за пределами Румынии?

– Любой, кроме лобовой атаки. Не исключено, что люди из службы безопасности самого Литкопфа тоже внимательно отслеживают все нити связей баронессы. Сегодня же попытаюсь связаться с ней, – пообещал бригадефюрер СС, явно намереваясь отойти, чтобы оставить маршала наедине с природой.

Шеф «СД-Валахии» прекрасно понимал, что благодаря баронессе он тоже сумеет отработать более действенную связь с румынским правителем. Тем более что, пользуясь ситуацией, он намеревался приобрести в нефтеносном районе Морени, что неподалеку от Плоешти, немного земли и добиться концессии на добычу нефти. Причем участок для него уже присмотрели, небольшую виллу в отрогах Южных Карпат – тоже. Должно же и ему хоть что-нибудь достаться от этого потом солдатским пропитанного военного пирога! Иначе в чем тогда заключается высшая справедливость?

– Как мне сказали, во время пребывания под Одессой моя штаб-квартира оказалась почти напротив батареи, которой командует капитан… – пощелкал пальцами маршал.

– Гродов. По кличке «Черный Комиссар».

– Тот самый, который умудрился почти месяц держать плацдарм на правом берегу Дуная?

– У русских он назывался «Румынским плацдармом».

– Это правда, что он почти в совершенстве владеет румынским языком?

– Черный Комиссар считает его молдавским. Но это несущественно. Да, правда, владеет, поскольку не раз доказывал это во время переговоров. В том числе и с полковником Нигрескулом, командиром противостоявшего ему румынского полка, с которым общался по рации, захваченной вместе с румынским радистом.

Маршал слегка поморщился: слово «румынским» бригадефюрер мог бы и упустить.

– Так он что, молдаванин?

– Возможно, какая-то доля крови причисляет его и к этому этносу, – безразлично пожал плечами фон Гравс.

– Уверен, что причисляет. Сейчас у многих обитателей Транснистрии начнет возрождаться приглушенный годами советской пропагандой зов крови, зов родины.

– Что дальше? Прикажете своим разведчикам забросить в тыл русских диверсионную группу, чтобы уничтожить этого офицера?

– Почему… уничтожить? Это не единственное и не самое мудрое решение. Я тоже был окопником, фронтовиком и привык ценить солдатское мужество, от кого бы оно ни исходило.

– Это делает вам честь, господин маршал, – совершенно искренне молвил барон фон Гравс.

Бригадефюреру не нужно было напоминать, что во время Балканской войны 1913 года Антонеску уже был начальником оперативного отдела штаба кавалерийской дивизии. Как и о том, что Первую мировую он встретил командиром курсантского эскадрона кавалерийской школы, а в 1919 году чуть было не погиб во время одного из сражений с войсками Красной Венгрии, во время «священной войны» за вечно спорную территорию Трансильвании. Что-что, а досье вождя румынского народа он изучил досконально.

– Если однажды Черный Комиссар уже пошел на переговоры с румынским офицером, то не исключено, что пойдет на него еще раз. Особенно сейчас, когда дни одесской группировки красных сочтены. Только подводить его к этому нужно деликатно.

– Замысел понятен, господин маршал. Герой красных, легендарный Черный Комиссар, который, когда вся Красная Армия бежала, сумел высадиться со своим батальоном на румынском берегу и почти месяц продержаться на нем… Не спорю, под пером публицистов это выглядело бы очень воинственно.

– Любая война требует «воинственных перьев», – проворчал кондукэтор. – С них, собственно, и начинаются войны.

– А выглядит все таким образом: являясь этническим румыном, Черный Комиссар возвращается в лоно своей родины и продолжает совершать подвиги, теперь уже во имя вождя нации, короля и Великой Румынии.

– Вы подобного сценария не допускаете?

– Война способна порождать самые невероятные ситуации, а значит, и сценарии.

– Представляете, каким неоценимым пропагандистским «экспонатом» оказался бы этот, осознавший свою принадлежность к румынскому народу, капитан-перебежчик, во время «парада победителей» в Одессе? В ходе которого он стоял бы на трибуне рядом с офицерами, прославившимися в рядах румынской армии и флота.

– А вот и коронный номер с последующим парадом-алле… – сдержанно рассмеялся фон Гравс. – Но, скажу вам, эксперимент столь же интересен, сколь и опасен. Появление в своей среде этого Черного Комиссара румынские офицеры могут воспринять враждебно, а ваши намерения попросту останутся непонятыми.

– Скорее всего, так и произойдет. Но я заставлю их истолковывать это событие так, как нужно отечеству. Мы ведь пришли сюда не оккупантами, а всего лишь возвращаемся на исторические румынские земли, – не стал придавать значения его ироническому тону вождь нации. – Поэтому искренне заинтересованы в быстрой и по возможности бескровной румынизации всей Транснистрии. Разве возвращение в лоно своего этноса, в лоно Румынии, сотен тысяч людей, которые по тем или иным причинам потеряли с ней связь, не стоит того, чтобы смириться с порождением новых кумиров? И разве такой офицер, как Гродов, не способен стать символом единения всех этнических ветвей нации?

– Если учесть, что каждый человек есть продукт обстоятельств… – равнодушно признал его правоту фон Гравс. – В пропагандистском плане подобный ход оказался бы предельно выигрышным. Да и фамилию Гродов нетрудно будет сменить на более благозвучную, например Гродеску или Гродовяну.

Маршал настороженно взглянул на бригадефюрера, пытаясь понять: он рассуждает всерьез или же иронизирует? Как вождь нации, а теперь еще и маршал Антонеску успел привыкнуть к тому особому почтению, с которым к нему относятся румынские генералы. Но рядом с ним стоял германский генерал, причем принадлежащий к арийской касте СС и к разведывательно-диверсионной касте СД. И для Антонеску не было секретом: для любого германского генерала что рядовой румын, что маршал – это все равно жалкий, неполноценный, достойный снисхождения мамалыжник…

– У вас есть сведения о дальнейшей судьбе этого Черного Комиссара, бригадефюрер?

– Только что стало известно, что по приказу командования оборонительного района он высадил в воздух свою береговую батарею вместе с казематами и принял командование батальоном морской пехоты, сформированным из артиллеристов и бойцов прикрытия. Сражается в том же Восточном секторе обороны города, в котором располагалась батарея.

– Хотите сказать, что у вас есть человек, способный выйти на контакт с ним?

– В районе Восточного сектора остался штурмбаннфюрер СС Вольке с несколькими своими людьми, которым приказано разворачивать сеть агентуры СД в этом регионе. Кроме того, на контакт с ним должна выйти наша агентка из румынских украинцев, уже известная вам Терезия Атаманчук.

– Видел ее, да…

– Как вы понимаете, эта красавица способна спровоцировать на контакт кого угодно.

– Что совершенно неоспоримо. Постарайтесь взять Черного Комиссара живым и сразу же сообщите об этом моему адъютанту. Если Гродов откажется сотрудничать, мы устроим показательную казнь на центральной площади города как убийцы румынских освободителей.

– То есть в любом случае честь ему будет оказана, – скабрезно улыбнулся фон Гравс, ни на минуту не сомневаясь, что сотрудничать с румынами этот русский офицер откажется. Другое дело – сотрудничество с СД или служба в вермахте. Однако дальнейшая судьба Черного Комиссара предметом полемики становиться сейчас не могла, не та ситуация. – Осталось только взять его живым. Что не так уж и просто.

– Будет правильным, если в случае удачи вы немедленно передадите этого пленного румынской военной разведке, – сухо завершил разговор все еще находившийся под разительным впечатлением от Восточного фронта кондукэтор. – Ее люди, как и люди сигуранцы, будут предупреждены.

15

Свое ложе они устроили в стоявшем рядом со штабным зданием вагончике, на какое-то время изгнав из него писаря, телефониста и отдыхавший наряд охраны штаба.

– Слишком рано вы перешли на зимние квартиры, бойцы, – упрекнул их комбат. – В полевых частях такое не поощряется. Согласен, сержант?

– Поближе к штабу держимся, товарищ капитан, – с ленцой старослужащего в голосе объяснил старший наряда, стараясь не задерживать взгляд на прятавшейся за широкой спиной комбата женщине.

– «Держаться поближе к штабу» – тактика, конечно, потрясающая.

– Враг, вон, совсем оборзел, – попытался оправдать свою тактику сержант.

– И все же советую держаться поближе к передовой, бойцы-окопники. Но пока что – сорок минут вам на лунные ванны за пределами видимости. Затем этот «дворец» снова ваш. – Комбат проследил за тем, как моряки поспешно удаляются в сторону ограды, и победно оглянулся на Терезию. – Апартаменты с видом на море – в вашем распоряжении, госпожа.

– Причем в течение всех сорока минут. Впрочем, для прифронтовой полосы этого даже многовато.

Услышав эти слова из уст Атаманчук, комбат напрягся, пытаясь уловить в них некий отблеск скабрезности, но так и не смог. Сказаны они были ровным, деловитым голосом женщины, которая в самом деле знала истинную цену жизненных утех в прифронтовой полосе.

Прежде чем улечься рядом с Дмитрием на пряную подстилку из свежескошенной травы, она попросила его связаться с полковником Бекетовым.

– Это невозможно, – решительно воспротивился капитан.

– У тебя нет связи со штабом военно-морской базы, который является теперь уже и штабом оборонительного района? Не поверю. У батареи такая связь существовала.

– Тебе откуда знать?

– Разведка не дремлет.

– Извини, совсем упустил из виду.

– Вот и звони.

– Но не поднимать же полковника с постели посреди ночи! – попытался усмирить ее поспешность комбат.

– Какой же вы нерешительный, комбат.

– Потому что не решаюсь соваться ночью к полковнику с поистине шокирующим сообщением: «Ко мне тут женщина одна посреди ночи прибилась…»?

– Вот именно: «прибилась». Удивительно точное слово ты подобрал, комбат.

– Но ты уверена, что полковник будет приятно удивлен?

– Услышав имя этой женщины, он потеряет сон точно так же, как и ты. Даже не будучи моим любовником, – поспешила уточнить Терезия, опасаясь быть неверно понятой.

– И все же несколько сладострастных минут сна мы ему подарим, – решительно покачал головой комбат, пьянея от близости женского тела и почти насильственно укладывая «дунайскую жрицу» на скомканную плащ-накидку, которая лишь частично прикрывала ковер из полуувядших под палящими солнечными лучами трав и каких-то запоздалых степных цветов.

– Ты действительно должен связаться с Бекетовым. Причем сделать это прямо сейчас, ночью, – настойчиво объяснила Терезия, приподнимаясь и вновь усаживаясь в ложе.

Вздох мужчины мог показаться Терезии стоном, однако с места он так и не сдвинулся. Капитан словно бы опасался, что во всей этой суете с его телефонным звонком в штаб, женщина попросту растворится, как сексуальное ночное видение. И вообще занимало сейчас Гродова совсем не это. Он решался. Керосинка на приколоченном к стенке вагончика столике все еще горела, и комбат никак не мог выбрать момент, чтобы погасить ее. Судя по всему, свет ее мешал теперь им обоим, однако они все еще вели себя, как подростки во время первых любовных опытов.

– Кажется, ты так и не понял важности моей просьбы, капитан, – все же оставалась непреклонной дунайская жрица, задерживая Дмитрия за рукав, как раз в тот момент, когда он вновь попытался уложить ее на свое походно-полевое ложе.

– Да умом я, конечно, понял…

– Тогда пойми и всеми прочими частями своего тела, – саркастически настояла женщина. – Утром я уже должна поговорить с полковником и явиться на явочную квартиру. Разница в чине пусть тебя не смущает.

– То есть тебе прикажут оставаться на подпольном положении, пока наши не уйдут из города? – все еще продолжая лежать, Гродов тянулся рукой к ее плечу, пытаясь приблизить к себе.

– Пока наши снова не вернутся в город, – уточнила Терезия.

– Наверное, я сильно устал за день… – извинился капитан за свою заторможенность. – Но ты понимаешь, что я должен четко уяснить себе, в роли кого ты предстаешь и что вокруг тебя происходит.

– Во время оккупации я тоже должна буду работать в подполье, – нервно объяснила Терезия. – На оккупационную власть, само собой, но в подполье, только уже в советском. А это – выглядеть в глазах своих продажной тварью и румынской подстилкой – самое страшное, что только можно себе представить.

Гродов почувствовал, что не только этот разговор, но и всё свидание пошло не так, как ему представлялось в первые минуты встречи. Внутренне это капитана раздражало, но, видно, он и в самом деле поторопился. Сначала нужно было спокойно все обсудить, а затем уже предаваться любовным утехам.

– Значит, румыны все-таки понимают, что удерживать город будет трудно, – неуклюже попытался он исправить положение и слегка взбодрился, когда Терезия охотно подтвердила:

– Как и любой другой крупный город. У них там, в сигуранце, работает один бывший белогвардеец, так вот даже он как-то процедил в лицо офицеру СД: «Каким бы лояльным ни оказался оккупационный режим, русский человек на дух его не переносит. Это вам не француз или бельгиец, который, будучи однажды поставлен на колени, будет стоять на них до тех пор, пока ему не позволят подняться». Ведь явно же оккупантам служит этот ротмистр, а все равно духа иностранного на земле Русской не терпит.

– И все же… Тебе не кажется, что не о том мы сейчас говорим, Терезия? После такой длинной разлуки…

– Телефонный звонок – в обмен на самые изысканные ласки. Такая манера беседы тебя устроит?

– Только если изменить порядок слов: «Самые изысканные ласки – в обмен на презренный звонок…»

Она хотела сказать еще что-то, но капитан резко подхватился, погасил лампу и уже на ощупь добрался до лежанки рядом с Терезией.

– Вообще-то, первоначально для возвращения в город готовили Валерию, – успела произнести дунайская жрица, прежде чем снова оказалась в объятиях мужчины. – Но, видно, у аристократок и судьба должна быть иной, сугубо аристократической.

…Когда страсть окончательно угасла, Гродов поневоле сравнил то, что он чувствовал, и что происходило с ним сейчас, с той чувственностью, которая порождена была их первой встречей там, на берегу Дуная. Никакого сравнения. Никакого! Сейчас они вели себя, как давно преодолевшие барьер познания друг друга, любовники. Соскучившиеся по ласке, все еще воспринимающие друг друга, но давно лишенные того, что хотя бы отдаленно могло именоваться любовью.

– Извини, очевидно, я не из тех женщин, которые способны долго интриговать мужчин, – сухим, холодным голосом, произнесла Терезия, не оставляя Дмитрию никаких шансов для того, чтобы повторить свой натиск. – Причем даже тех, которые им очень нравятся.

Капитан недовольно покряхтел, нехотя поднялся вслед за ней и, все еще не зажигая лампы, спросил:

– Разве все получилось настолько плохо?

– Просто я слишком долго помнила ту нашу, первую утеху. Забыла, дура, что на то она и первая, чтобы запомнилась. Если только в самом деле запомнилась…

– Ну, уж тебе укорять себя не за что, – пробубнил Гродов, поспешно приводя себя в порядок. – Не знаю, как тебе со мной, но мне с тобой было хорошо. Даже очень…

– Ладно, капитан… За несколько сотен метров от нас передовая, на которой чуть ли не каждый час проливается чья-то кровь. И если уж нам с тобой выпало понежиться в объятиях друг друга, то это нужно ценить, а не выкаблучиваться по поводу собственных страстей. И все, больше об этом ни слова.

– Не спорю. Но оставляю за собою право вернуться к этому трогательному ночному «разговору» сразу же, как только кончится война.

– Если к тому времени я истоскуюсь по тебе так же, как перед этой ночью, считай, что тебе повезет: вызов будет принят.

Они вошли в штабное здание, в «командирский кубрик», и только тогда уже прощально расцеловались. Именно так, прощально… Суховато, без какой-либо интимной страсти…

16

Ни долго дозваниваться, ни столь же долго извиняться перед Бекетовым не пришлось. Как оказалось, начальник контрразведки только что закончил допрос одного из заброшенных в город румынских диверсантов, и теперь, полулежа, дремал прямо в кресле.

– Тебе-то чего не спится, капитан? – хрипловатым, полусонным голосом спросил он, едва дежурный доложил о звонке комбата. – Ты ведь пока еще не воюешь.

– Благоденствую в ближних тылах, товарищ полковник. Хотя и знаю, что с минуты на минуту могу снова оказаться на передовой. Впрочем, тревожу вас не по этому поводу.

– Понимаю, что не по этому.

– У меня здесь, в штабе, известная вам Атаманша.

– Кто? – неспешно, лениво спросил Бекетов.

– Терезия Атаманчук.

Гродов почувствовал, что в эти минуты полковник стряхнул с себя остатки сна и лишь после этого прохрипел:

– Какого дьявола она оказалась у тебя?

– Вовсе не потому, что истосковалась по моим нежностям, – поспешил развеять его подозрение комбат.

– По-моему, только этим и объясняется ее бросок через две передовые, – голос Бекетова становился все напористее. Он давно записал внедрение этого агента во вражеский стан в свой актив. Причем само появление Атаманши неким образом компенсировало то сомнительное приобретение, которое представало теперь в облике баронессы Валерии.

– Все намного сложнее. Она здесь по заданию.

– Пытается вербовать тебя в ряды королевской гвардии маршала Антонеску? – не отказался себе полковник в удовольствии съязвить.

– Она направляется в город. Дать ей трубку?

– Зачем терять время? Хоть какой-то транспорт у тебя есть?

– Бронемашина. Мотоцикл вышел из строя, нужен ремонт. Но я не решусь отправлять броневик в город; буквально через час-полтора он понадобится мне в бою.

– Не раньше чем через два.

– И тем не менее…

– Через два, и лишь в том случае, если румыны решатся идти в наступление вслед за отступающими пограничниками. Но ты прав: здесь твой броневик запросто могут конфисковать как праздношатающийся. Словом, доставляй ее к штабу майора Кречета. Оттуда Терезию перебросят к Лузановке, к черте города, ну а там ее подберет моя машина.

– Надеюсь, майор Кречет уже будет в курсе?

– Лично тебе уговаривать его не придется. – В штабе военно-морской базы ни для кого не было секретом, что отношения между Гродовым и командиром теперь уже почти несуществующего дивизиона Кречетом не сложились.

– Это сразу же упрощает ситуацию.

– Кстати, в штабе оборонительного района созревает очень любопытный план, в котором тебе будет отведена не последняя роль.

– Поступит приказ вновь вернуться на «румынский плацдарм»?

– Нет, конечно, хотя ход мыслей у тебя правильный.

– Так, значит… Словом, уже любопытно, – понял Гродов, что речь все-таки пойдет о десанте. Ясно, что не дунайском, и понятно, что конкретизировать, а тем более – обсуждать, созревающий план Бекетов сейчас не станет. Но главное, что замысел уже возник.

– Как только в этом вопросе все окончательно прояснится, я немедленно вызову тебя в штаб, – попытался снять горечь недосказанности полковник.

Положив трубку, комбат вопросительно взглянул на женщину. Она молчала, чувствуя себя виновной в той спешке, темп которой только что задала своим требованием как можно скорее перебросить ее в город.

– Возможно, утром ты уже сам окажешься на передовой, а мне засвечиваться здесь нельзя, – не поднимая головы, объяснила свое поведение Атаманша. – Хотя будь моя воля, я бы предпочла остаться с тобой до конца войны. Не прогнал бы? – женщина спросила об этом со всей мыслимой серьезностью, давая понять, что для нее это действительно важно.

– Разве что ради того, чтобы не подвергать тебя лишнему риску, чтобы дожила до конца войны.

– Именно это я и хотела услышать от тебя, капитан. Чего мне еще желать, стоя почти что на бруствере окопа?

– Вот именно, чего еще желать?

– Если уцелею, сразу же после войны буду писать тебе на одесский главпочтамт, до востребования, и на штаб военно-морской базы. Не поленись, поинтересуйся.

– Не поленюсь, – пообещал Гродов, подумав при этом: «Хотелось бы знать, на главпочтамт какого города мира следует отправлять письма, чтобы одно из них сумела перехватить баронесса Валерия?»

К штабу дивизиона капитан отправил Терезию на броневике, в сопровождении двух членов экипажа и своего ординарца. А все прощание их заключалось в церемонном потирании щекой о щеку.

17

Они шли и шли…

Измученные непрерывными боями и неутолимой в этой выжженной степи жаждой, израненные, униженные необходимостью в очередной раз отходить, сдавая врагу удобные, хорошо обжитые позиции.

– Далеко собрался, «граница»? – иронично поинтересовался один из тех бойцов Гродова, которые блаженствовали, лежа на наружном склоне бруствера и подставив лица лунному сиянию. Увы, днем полежать не удалось, нужно было срочно готовить линию обороны.

– На Приморский бульвар, свидание у меня там, – проворчал сержант-пограничник с перебинтованной головой и с противотанковым ружьем на плече.

– Поздновато подсуетился, сержант: увели твою кралю.

– То-то и оно: за вами, тыловиками зажиревшими, не угонишься.

– Хватит волну гнать, служивый! Тоже мне тыловиков нашел: на два дня перекурить-отмыться! Лучше садись, покурим, за жизнь поговорим…

– Утром ты уже будешь на передовой. Вот тогда и прикурить тебе дадут, и за жизнь с тобой пулеметно поговорят.

– Нервный народ какой-то пошел, – разудивлялся морской пехотинец.

– Служба на границе такая, – философски разъяснил ему однополчанин. – Ты же видишь: вместо ручных пулеметов и противотанковых ружей хлопцы до сих пор пограничные столбы на плечах перетаскивают.

Отход передовых частей начался после полуночи. Оставив небольшой заслон, который постреливал, играя румынам на нервах и создавая видимость обычной окопной жизни, моряки и пограничники скрытно отходили тремя колоннами. Две, относительно боеспособные части продвигались по кромке моря да по изрезанному балками прибрежью Большого Аджалыка, третья же – из-за большого количества санитарных носилок и кое-как передвигающихся раненых, больше напоминавшая эвакуацию лазарета, нежели передислокацию действующей части – шла кратчайшим путем, напрямик, почти по открытой степи, поспешно стекаясь к двум переброшенным через окопы трапам.

– Держи гранату, морячок, – сочувственно поделился усатый старшина-пограничник, спуская с носилок руку, в которой была зажата длинная ручка немецкой гранаты. – Для себя берег, на тот случай…

– Чего ж не использовал?

– Так ведь до того случая не дошло пока что, чудило! Но теперь чувствую, что тебе эта граната пригодится больше.

– Спасибо за «щедрость», браток.

– Не стоит благодарности, все равно ведь трофейная. Немного подлечусь – еще три таких же подарю, а то и покажу, где взять.

– Душевный ты человек, хоть и «граничник».

– Бери-бери, граната, считай, заговоренная. Авось и тебе не понадобится. Кстати, как тебя кличут?

– Лучший ефрейтор оборонительного района, вместе со всеми ее тылами, Дзвонарь[18].

– Что, действительно, Дзвонарь?

– А тебе что, в Одессе, на казачьей Пересыпи, бывать никогда не приходилось?! Так нас там чуть ли не половина Пересыпи – Дзвонари.

– Тогда считай, что перед тобой – то ли родственник, то ли однофамилец, поскольку фамилия у меня – Колокольников.

– Ну, сошлись два пустозвона, – незло пробрюзжал кто-то из дремавших в окопе. – Теперь уж точно поспать не дадут.

На эсминце прикрытия неожиданно заговорили орудия и по мощи звука комбат привычно определил: из стотридцатимиллиметровок палят, из главного калибра. Но вот почему они вдруг открыли огонь – этого понять не мог. То ли румыны зашевелились, заподозрив, что русские оставляют позиции, то ли корабельные канониры вдруг решили отвлечь их внимание, до утра загоняя в укрытия. Только теперь Гродов заметил: судно приблизилось к берегу настолько, что пулеметчики могли прочесывать очередями прибрежные низины, в которых вражеская пехота, очевидно, накапливалась для утреннего прорыва в тыл оборонявшимся.

«При такой интенсивности обработки, – подумалось Гродову, – румыны скорее решат, что русские готовятся к наступлению, чем к отходу. Но, как бы там ни было, действует командир эсминца грамотно, с пониманием и, – что особенно нравилось капитану, – с явной долей авантюризма».

– И кто же командует этим войском? – усталым, сипловатым голосом поинтересовался полковник, еще только подходя с группой своих штабистов к окопам морских пехотинцев.

– Капитан Гродов, – ответил тот же моряк, который только что стал обладателем «заговоренной» гранаты. – Лучший комбат военно-морской базы, а возможно, и всего оборонительного района.

– Вот как?! И где же его искать, вашего достойнейшего из достойных?

– Здесь он, – отозвался капитан, приближавшийся в это время к окопам. – Командир батальона Гродов. С кем имею честь?..

– Командир отступающего полка погранвойск КНВД Всеволодов. Даже страшно выговаривать это «отступающего», помня, что речь идет о пограничниках, которые обязаны умирать на том, единственном рубеже – на государственной границе, – который им был доверен еще до войны.

– Умереть всегда успеется. Я теперь сторонник другой тактики: «Изматывая, отступать, измотав – громить». Испробовал еще во время июльского рейда на румынскую территорию. Как ни странно, действует. Сожалею, товарищ полковник, что в последние дни уже не мог прикрывать ваши цепи огнем орудий.

– Хорошо хоть противнику не оставили батарею, а то ведь городу придется теперь туго.

– Вы отходите последними?

– Последние должны подойти через полчаса. Взвод прикрытия старшины Ковальского. – Словно бы подтверждая свое существование, взвод тут же огрызнулся двумя скупыми пулеметными очередями и прицельной ружейной стрельбой. – Только бы румыны раньше времени не сообразили, что полк уже отошел, и не ринулись в атаку. Эти ребята мне бы еще пригодились.

– …И сколько их еще поляжет, – задумчиво молвил капитан, полагая, что никакие слова утешения здесь не уместны.

Выступая в роли хозяина в штабе батальона, он угостил командира полка и начштаба раздобытым накануне его бойцами в Новой Дофиновке терпковатым красным вином и жестковатой, приправленной остатками брынзы, мамалыгой. Сам капитан, хоть и с трудом, но все же осваивался с этими непривычными степными блюдами еще там, на «румынском плацдарме», и тогда же убедился, что они наиболее приспособлены к степной жаре, неприхотливы, сытны и долговечны. А в соединении с красным вином – еще и блаженственны.

– Как бы там со временем ни оценивали оборонительные бои под Одессой, – вместо тоста произнес полковник, – у нас с тобой, капитан, у наших солдат совесть чиста. У всех: уже павших и все еще живых.

– Особенно – у павших, – поддержал его комбат.

Они выпили и, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит к востоку от них, на недалеком рубеже последнего заслона, помолчали.

– Повезло полковнику Осипову с твоим батальоном в виде пополнения, капитан. Честно признаюсь: пытался уговорить командование, чтобы твоих ребят пристегнули ко мне. Все равно половина твоих бойцов, особенно отряд майора Денщикова, к морской пехоте отношения не имеет, точно так же, как половина моего полка смутно представляет себе, что такое служба на границе.

– Стоит ли огорчаться, товарищ полковник? Так или иначе, сражаться нам суждено плечо в плечо. А если уж дойдет до уличных боев за каждый двор, каждый дом, от подразделений наших в любом случае одно упоминание останется.

18

Едва Гродов произнес это, как появился телефонист и сообщил, что его просит к телефону полковник Осипов. «Легок на помине», – улыбнулись друг другу при свете керосинки пирующие командиры.

– Пограничники через твои порядки уже прошли, комбат?

– И не только они, но также остатки полка 421-й стрелковой дивизии. Командир пограничников полковник Всеволодов находится сейчас рядом со мной на КП. Ждем отхода его взвода прикрытия. Желаете говорить с полковником?

– Со Всеволодовым мы сегодня уже общались, – сухо заметил командир полка морской пехоты. – По телефону, естественно.

– Передаю ему привет, – поспешил размягчить сухость наставника морской пехоты Гродов.

– Значит, он все-таки отходит к Крыжановке, на основную линию обороны?

– Собственно, уже отошел. Почти весь личный состав, во главе с полковым комиссаром, уже там.

– Вот видишь… А мне хотелось надеяться, что он со своим полком или с тем, что от него осталось, займет оборону вместе с твоим батальоном, – не скрывал своего разочарования Осипов. – Пусть даже вторым эшелоном. Однако Всеволодов решительно воспротивился, требуя отвода своих подразделений на основной рубеж и хотя бы временной передышки, – не очень-то заботился Осипов о том, чтобы командир пограничников не догадался о сути их разговора.

– Таковым, очевидно, было решение командования дивизии и Восточного сектора обороны, – проговорил комбат, стараясь не встречаться при этом взглядом с полковником.

– Прежде всего, таковым было его собственное решение, – не собирался щадить своего коллегу Осипов. И присутствие Всеволодова при этом разговоре его не смущало. – Тебе ведь хорошо известно, что это не обычная армейская часть, а полк войск НКВД. От решения его командира зависит многое, к нему прислушиваются, с ним трудно не считаться. Впрочем, к черту подробности, капитан. Возьми карту.

– Она под рукой.

Поняв, что дальнейшее его присутствие при этом разговоре уже не имеет смысла, командир пограничников поднялся, прощально сжал предплечье капитана и вышел.

– Будем взаимодействовать, комбат, – бросил уже из-за двери. – Как только обоснуюсь, тут же налажу связь.

Гродов заверил его, что за связью дело не станет, и вновь приготовился слушать своего командира полка.

– Последний рубеж обороны Восточного сектора, – не заставил себя ждать Осипов, – в штабе оборонительного района, похоже, прокладывали циркулем. Так вот, представь себе, что ты тоже ведешь циркулем от западных окраин Протопоповки, выходящих к Хаджибейскому лиману, мимо северных окраин этого же села – и вплоть до западного берега лимана Куяльницкого. Ну а дальше – от восточного берега этого же лимана – проводи линию южнее юго-восточной окраины поселка Гильдендорф[19], затем, полукругом, по северо-восточной окраине Корсунцев – к Крыжановке и до берега Одесского залива, оставляя при этом за передовой село Фонтанку и 29-ю береговую батарею капитана Ковальчука, вместе со штабом дивизиона. Вот так она теперь будет выглядеть – очередная «последняя» линия обороны.

«Значит, дни батареи капитана Ковальчука тоже сочтены, – с досадой подумалось комбату, когда перед ним вырисовался предельно сжатый и приближенный к городу полукруг новой и последней линии обороны Восточного сектора. А ведь на ее артиллерийскую поддержку Гродов рассчитывал сейчас куда больше, нежели на поддержку корабельной артиллерии. Эсминцы – птицы вольные: пришли, ушли… Пока комендоры разберутся с целями, пока пристреляют стволы главного калибра… А береговая батарея здесь давно, чуть ли не каждый холмик, каждое деревце – пристреляны».

– Но, я так понимаю, что мой батальон по-прежнему остается на своих позициях?..

– Как и весь наш полк. Следи по карте. От того места в районе Корсунцев, где новая линия будет пересекаться с железнодорожной веткой, проведи линию до Большого Аджалыкского лимана по северной оконечности Александровки. Это и есть та временная линия, которая призвана: первое – не допустить прорыва румын к морю; второе – обеспечить создание хорошо укрепленной основной линии обороны. На большей части этой линии оборону будут держать бойцы 421-й стрелковой дивизии и батальон народного ополчения. На остальной – наш полк, на который также возложено патрулирование западного побережья Аджалыка.

– Дабы не допустить форсированного прорыва врага через лиман, – признал правильность такого решения Гродов.

– Считаешь, что такой вариант прорыва противник исключил?

– Не считаю. Наоборот, участок побережья до северной оконечности Вапнярки мой батальон возьмет на себя.

– Именно об этом я и хотел просить тебя. Хотя и понимаю, что в боевых порядках твоих каждый штык – на вес победы.

Они помолчали, как бы придавая этим молчанием вес своим словам.

– Сколько дней нам придется держаться на этих промежуточных рубежах? – спросил Гродов.

– Уверен, что дня три-четыре, не меньше[20]. Кстати, к тому времени нужно будет перебазировать куда-то вглубь обороны 29-ю береговую батарею. А скорее всего взорвать ее.

– Что при нынешней ситуации вполне объяснимо и оправданно, – мрачно согласился с ним комбат.

– Ну, ты как, к обороне готов? Перешеек, в общем-то, удобный: довольно узкий, к тому же, с одной стороны – Большой Аджалык, с другой – морской залив. Еще бы местность чуть гористее – и можно было бы…

– Я и так чувствую себя царем Леонидом, пришедшим со своими тремястами обреченными спартанцами под Фермопилы.

– Знаю, что ты мастак на всякие там тактические ловушки. В этот раз тоже придумал что-нибудь эдакое?..

– Да есть тут кое-какие задумки, есть…

– Ладно, не конкретизируй. Утром появлюсь у тебя, вместе осмотрим позиции, тогда и продемонстрируешь. Так что будем ждать утра.

«Вот только стоит ли… ждать этого утра? – мысленно усомнился Дмитрий. – Может быть, в том и беда наша, что мы постоянно чего-то ждем, постоянно стремимся опережать то время, которое нам еще только велено прожить?»

19

Когда Гродов вышел из штаба, луна уже почивала в своем зените. И хотя сотворенная ею млечно-морская дорожка почти исчезла, сиреневое сияние как бы озаряло залив изнутри, превращая его в чашу огромного ночного светильника, установленного Всевышним на меже степи и моря.

Конечно, меньше всего капитану хотелось сейчас, чтобы то очередное утро войны, которого ждет полковник Осипов, когда-либо настало. Но кому и каким образом это объяснишь, а главное, чего стоит его сугубо солдатское желание в общем, вселенском потоке мировосприятия?

В нескольких метрах от него проходила группа бойцов, окаймлявшая трое носилок. Когда Гродов поинтересовался, кто такие, знакомым голосом отозвался командир погранполка Всеволодов.

– Вы снова здесь, товарищ полковник?! – изумленно воскликнул Гродов. – Вы ведь уже отходили. Не знал бы вас в лицо, решил бы, что сейчас передо мной – двойник или лазутчик.

– Правильно, отходил. Вместе с основным составом полка. Тебе просто не доложили, что после нашего разговора я взял взвод и вернулся к тем бойцам, которые оставались в прикрытии.

– Не доложили, черти. Придется наказывать по всей строгости.

– Не кипятись, строгости в этой степи теперь хватает. Увожу последний заслон, капитан. Который, как и было приказано, держался до последней возможности. Теперь впереди тебя только враги.

– Давно ждал этого часа, – произнес Гродов таким воинственным голосом, что командир пограничников не поверил ему: то ли подвыпил капитан, то ли не к месту шутит.

– Извини, комбат, мои бойцы в самом деле держались, сколько могли.

– А кто способен в этом усомниться?

– Сам видишь, что утром сдерживать противника на таком фронте уже было бы некому, – все тем же извиняющимся тоном объяснил полковник. Он чувствовал себя так, словно вместе с бойцами драпал в тыл, оставляя батальон морских пехотинцев наедине с врагом, не имея на то ни права, ни приказа. – От полка моего тоже – одно название.

– Однако же название, товарищ полковник, все-таки осталось.

– Спасибо, утешил, – вновь не воспринял его бодрящего тона Всеволодов.

– Пару дней отоспитесь, пополнитесь людьми, а там, глядишь, снова на передовой свидимся. Война ведь еще только начинается, ее на всех хватит.

– Ох, на всех, без исключения, – вздохнул полковник. – Теперь-то уж в этом никто не усомнится.

– Судя по тишине в стане румын, – не стал усугублять его горестное настроение капитан, – уход ваш до сих пор остается незамеченным.

– Да, уйти мы сумели по-английски. Но затишье все равно временное. Вскоре эти «мамалыжники» протрут глаза и все поймут, а значит, уже сейчас прикажи усилить бдительность. Румынская разведка может пойти по нашим следам.

– Понятное дело, усилим.

– И еще: советую хотя бы пару часов вздремнуть. Не надейся, днем не получится.

«А ведь совсем недавно, напомнил себе капитан, ты точно так же чувствовал себя виноватым перед пограничниками и моряками Осипова, когда вынужден был высаживать в воздух их последнюю надежду – береговую батарею, а затем уводить своих канониров в глубокий, как тогда казалось, тыл. Так что смирись, комбат, смирись…»

Отдав необходимые приказания, Гродов осмотрел построенный у восточного подножия прибрежной скалы командирский блиндаж, соединенный с окопами пока что слишком мелковатым для него переходом, и решил, что самое время прислушаться к мудрому совету полковника – поспать.

– Товарищ капитан, – топорно врубился в его благостные планы дежурный телефонист. – Вас Жодин просит, с «Кара-Дага». Срочное у него что-то.

– Что там у тебя стряслось, «мореплаватель» ты наш? – взял у дежурного трубку Гродов.

– К нам никакой высадки, ни из какого перепоя, с кораблей поддержки не намечалось? – тревожно спросил сержант.

– Ты был бы тут же предупрежден.

– Странно. С юго-востока приближается баркас. Тихо идет, под парусом. Но не вдоль берега, а как бы со стороны моря.

– Вы еще не выдали себя?

– Пока что не выдали. Но потопить этого пирата могу со второй пулеметной очереди.

– Как говорит в таких случаях мичман Юраш, «дурное дело – нехитрое». Если можешь, обойдись без пальбы. Зачем обнаруживать такую засаду? Дай румынам подняться на палубу и снимай ножами, в рукопашной. При этом хотя бы одного возьми в плен, пусть даже недорезанного.

– И таки возьмем, комбат, за милую душу!

Не прошло и получаса, как сержант доложил, что троих десантников они уже на судне, из засады, уложили ножами, а двоих, в том числе радиста, взяли в плен.

– И радиста, говоришь?! – почти возликовал капитан. – Так ведь из этого захвата может вырасти целая операция. И что, радист согласен поработать на нас, в обмен на жизнь?

– В общем-то, не против. Но может, лучше отправить его в тыл, в штаб, в контрразведку? Главное, чтобы не путался у нас под ногами.

– Да подожди ты! Что значит «в тыл, в контрразведку»? Мы еще сами с ним поработаем. Ну-ка, подведи его к телефону, поговорим с ним по душам…

20

Утром Гродов проснулся не от пальбы и грохота взрывов, а от странной тишины, которая, казалось, нависла не только над прибрежьем, но и над всей приморской степью – от окраин блокированной врагом Одессы до уже захваченных им Очакова и Николаева.

– Не теряйте времени, командиры, докладывайте обстановку, – на ходу потребовал он у начальника штаба и комиссара, спускаясь к кромке моря.

– Только что из степи вернулись мои хлопцы, – доложил политрук Лукаш, который по-прежнему, как и в батарее, возглавлял в батальоне разведку. – Румыны уже заняли окопы пограничного заслона и теперь блаженствуют.

– Разве окопы свои пограничники не засыпали? – спросил капитан, спускаясь к морю, чтобы там, между камнями, раздеться.

Офицеры уже знали, что никакая сложность фронтовой обстановки не могла заставить их командира отказаться от утреннего и вечернего купания в море, которое уже давно стало восприниматься ими как ритуальное.

– Видимо, не до того было, боялись демаскироваться.

– Что значит «не до того»? Оставлять противнику отрытые окопы – это уже как-то не по-нашенски. На такое способны только штатные разгильдяи.

– Так, может, отобьем их позиции, чтобы заставить пленных румын сровнять их с землей?

– Поменьше общайся с Жодиным и Мишей-Минером, политрук, – улыбнулся комбат. – Способ мышления их действует на тебя разлагающе.

Вода уже была по-осеннему прохладной. Входя в нее, Гродов подумал, что надо бы часок-другой подождать, пока прогреется под лучами утреннего солнца, однако отменять купание не стал: закаляться – так закаляться.

– Боялись вызвать подозрение своей возней, уходить следовало тихо, – объяснил комиссар, когда капитан вынырнул и поплыл вдоль берега в сторону передовой.

– Фронтовая, так сказать, логика, – поддержал его майор Денщиков.

– К тому же у румын на этом участке обнаружился снайпер, который буквально зверствовал. Пограничники утверждают, что он – из немцев. Заметили его как-то.

– Понятно, значит, противник только что доложил высшему командованию, что занял новые рубежи и теперь усиленно осваивает их, – подытожил капитан. Держаться он теперь старался поближе к берегу, чтобы не очень выдавать себя, а главное, не подставляться вражескому снайперу.

– Может, ударить по ним из «сорокапяток», чтобы слегка подпортить обедню? – спросил начштаба, который сопровождал командира, следуя за ним вдоль кромки моря вслед за политруком.

– Когда противник в траншеях, палить по нему из малокалиберных орудий – пустая трата снарядов, – ответил комбат, отфыркиваясь. – Другое дело – тяжелая артиллерия. Но ее черед тоже придет. Пусть румыны повыползают из окопов, блиндажей и всевозможных щелей; пусть они окажутся на степной равнине – вот тогда мы их двумя-тремя залпами и проредим. Раз уж им понадобилась эта земля, пусть завоевывают, но при этом усевают поля и морское прибрежье тысячами тел своих солдат.

– Тоже верно, – согласился майор. – Коль уж нам выпало сражаться у стен блокированного города, наша задача – беречь людей и тянуть время в надежде на общее изменение ситуации на фронтах. Но при этом всячески истребляя врага.

– Будем считать, что основы своей тактики мы уже выработали, – неожиданно наткнувшись на «банку», он взобрался на нее и, словно бы забыв о снайпере или же бросая ему вызов, поднялся во весь рост. Это был небольшой пятачок скального грунта, скорее всего – поверхность валуна, уступом уходившая в сторону берега. – Ее и станем придерживаться.

– Ладно, будем считать, что противник дарит нам передышку, – согласился майор.

– А вот это – вряд ли. Уже сегодня румынское командование погонит своих солдат в наступление, дабы развить успех и не позволить нам основательно закрепиться на новых рубежах. И правильно сделает. На месте командира румынской дивизии я поступал бы точно так же.

– Фронтовая, так сказать, логика, – поспешно объяснил майор, явно обращаясь при этом к комиссару. Как бы тот не заподозрил комбата в лояльности к врагу. Политруков он откровенно недолюбливал – Гродов это уже заметил.

Стоять на «банке» было неудобно, зато с нее хорошо просматривалось пространство перед судном, по которому румынам придется прорываться к окопам батальона между стволами команды судна и хуторского гарнизона. Значительно хуже будет, если противник решит наступать исключительно вдоль лимана, атакуя хутор с севера, со стороны деревни. Тогда его солдаты по существу окажутся недоступными и для основных сил батальона, и для «мореплавателей» Жодина.

У капитана вдруг появилась шальная мысль: подплыть к полузатонувшему «Кара-Дагу». И дело вовсе не в том, что ему хотелось проинспектировать экипаж судна; просто каждый раз, когда он обращал свой взор к судну, в нем зарождалось неуемное желание ступить на его палубу – отголоски тех моряцких бредней, которым было преисполнено все его детство. Впрочем, и юность – тоже.

На судне заметили его, и под надстройкой появилась фигура кого-то из бойцов, скорее всего – нынешнего капитана судна сержанта Жодина, которому наверняка тоже хотелось окунуться. «А ведь приказано же было не обнаруживать себя! – мысленно упрекнул его комбат, оправдывая нарушителя только тем, что появился он с восточной стороны пристройки, на которой видеть его румыны не могли. – Самым строжайшим образом – не обнаруживать! Только поэтому, – жестко одернул себя комбат, – сам ты откажешься от намерения устраивать заплыв к борту «Кара-Дага».

Выйдя на берег, он насухо вытерся полотенцем, которое принес ординарец и, пожалев, что нет времени понежиться на солнышке, быстро оделся.

– Товарищ капитан, – появился на склоне прибрежного утеса штабной посыльный, – вас просит к телефону майор Кречет.

– С какой стати? – улыбнулся Лукаш. – Забыл, что батареи нашей давно нет и мы ему теперь не подчиняемся?

– Под его началом все еще остаются дальнобойные орудия, – напомнил Денщиков. – Так что с Кречетом нам по-прежнему стоит дружить.

«Майор прав, – признал комбат, – если румыны пойдут большими силами, да к тому же – введут в бой бронетехнику, без поддержки подчиненной Кречету батареи Ковальчука устоять будет нелегко».

– Все еще подтрибунально устраиваешь себе иорданские купели на глазах у врага, капитан? – как и раньше, всевозможные приветствия и вступления Кречет предпочитал упускать. Да и тон – решительный, нахрапистый – он по-прежнему пытался блюсти, хотя и понимал, что «батареи Гродова» у него в дивизионе уже нет, а «батальон Гродова» ему не подчиняется.

– А что способно заставить меня изменить давнишние привычки, товарищ майор? – сдержанно поинтересовался капитан.

– По-видимому, уже ничего. И это – факт подтрибунальный. Ты уже знаешь, что линию фронта устанавливают восточнее нашей 29-й батареи?

– Знаю, конечно.

– Получается, что через несколько дней наши капониры придется взрывать точно так же, как и твои?

– Вам что… нужны мои сочувствия? – еще ироничнее поинтересовался капитан.

– Вот никак не могу понять, почему задушевного разговора у нас так ни разу и не получалось.

– Наверное, потому, – ухмыльнулся Гродов, – что все наши разговоры тут же становились «подтрибунальными».

– Ах, в этом смысле! – с грустью вздохнул комдив. – Ну, есть у меня такая присказка, есть, не отрицаю. Но ведь к ней все легко и быстро привыкают. Даже начальник Восточного сектора комбриг Монахов – и тот смирился. Хотя ты же знаешь, что со всеми подчиненными и начальниками он привык говорить исключительно «языком устава».

– Вот уж действительно странно, что смирился, – не поверил ему Гродов. Несмотря на то, что комбриг предпочитал все переговоры вести только с командиром полка или командиром дивизиона, Дмитрий тем не менее несколько раз становился его собеседником, и мог убедиться, что тот в самом деле не признает никакого иного языка, кроме «языка устава». А потому сомневался, что Кречет вообще когда-либо решился употребить в разговоре с ним свое «подтрибунально». Тем не менее сейчас Дмитрий примирительно сказал:

– Мало того, я просто представить себе майора Кречета без этого словца – «подтрибунально» – уже не могу. Так что не торопитесь отрекаться от него, как от родовой метки.

– И не тороплюсь, – вызывающе заверил его комдив.

21

Когда в их разговор вклинился грохот батарейного залпа, комбат от неожиданности инстинктивно сжался, готовясь услышать в следующую минуту близкие разрывы, однако их не последовало.

– Румыны установили в районе Чабанки дальнобойную артиллерию, – появился в проеме двери Лукаш, – и теперь ведут пристрелку по порту и «севастопольскому фарватеру».

– Какая ж это «пристрелка», политрук?! Побойся Бога! Залп в четыре ствола – это ты называешь «пристрелкой»?

– Так ведь румыны только так и пристреливаются, – иронично улыбнулся Лукаш.

– Ну-ну, там тоже случаются неплохие канониры.

– Да, видно, слишком уж редко. Не зря же немцы предложили Антонеску заменить все основные орудийные номера румынских батарей своими артиллеристами, оставив за «мамалыжниками» подноску снарядов, да еще должности конюхов и ездовых. Со слов пленных излагаю, капитан.

Они дождались второго залпа, и только тогда Гродов недоверчиво передернул подбородком. Такая пальба была простительна только в том случае, если порт и ближняя часть фарватера, в пределах залива, уже прекрасно пристреляны по квадратам и ориентирам, а главное, где-то рядом с портом затаился наблюдатель-корректировщик с рацией. А что, может, и затаился. В городе, в котором все еще остаются десятки тысяч молдаван, считающих себя теперь этническими румынами, а чуть ли не каждый второй дом имеет свой ход в катакомбы, установить подобные посты не так уж и сложно.

– Вскоре они подтянут такие же орудия к Новой Дофиновке, – произнес он как бы про себя, – и станут простреливать этот самый фарватер чуть ли не прямой наводкой, ориентируясь уже по Воронцовскому маяку[21].

– Причем бить будут как минимум три-четыре батареи, дабы дезориентировать наших дальнобойщиков, – согласился с ним политрук, понимая, что с гибелью их береговой батареи и сменой позиций весь припортовый фарватер и сам порт оказались под интенсивным обстрелом врага.

– Тем более что дальнобойщиков у нас уже почти не осталось. Может, попытаетесь накрыть эту батарею? – обратился он к комдиву Кречету. Но тут же остепенил себя: – впрочем, не зная ее точного расположения, не имея ни воздушных, ни наземных корректировочных постов…

– Вот и я говорю: пустая трата снарядов, – молвил Кречет. – Причем подтрибунально пустая. Тем более что их батареи способны быстро менять позиции, а моя – стационарная, береговая, координаты которой давно известны. А значит, пристреляться по ней особого труда не составит. Ты-то сам, на перешейке своем, сколько продержаться сумеешь?

– Если никаких подкреплений не последует…

– Можешь не сомневаться: не последует. Нет у нас больше никаких серьезных резервов, истощены. Не далее как вчера сам слышал об этом из уст штабистов оборонительного района. И переброска из Севастополя теперь, ох, как усложняется.

Гродов замялся, вздохнул и вопросительно взглянул на политрука. Тот пожал плечами: дескать, бой покажет. Однако майор ждал другого, более существенного, ответа.

Теперь артиллерия противника повела беглый огонь по порту, фарватеру и припортовым кварталам города, а он, вчерашний командир грозной батареи, мог отвечать им разве что проклятиями. Орудий оказалось не менее восьми, а значит, это уже били сразу две батареи. Причем одна располагалась где-то между Григорьевкой и Чабанкой, другая – в районе хутора Шицли. Но, понял комбат, самое страшное в жизни порта, который по-прежнему оставался единственным связующим звеном с Севастополем и вообще с Большой землей, начнется через несколько дней. Когда румыны и немцы установят свои орудия здесь, в районе Новой Дофиновки, прямо на берегу моря.

– Если поступит приказ «стоять насмерть, ни шагу назад», думаю, четверо суток продержимся, – наконец решился ответить комдиву Гродов, прекрасно понимая, что уже, возможно, через несколько минут точно с таким же вопросом к нему обратятся из штаба Восточного сектора обороны, а то и штаба всего оборонительного района.

– А спросил я вот почему. Меня уже предупредили, что, как только 29-ю батарею высадят в воздух, личный состав ее объединят с подразделениями зенитчиков и стрелков прикрытия в батальон морской пехоты. Скорее всего под моим командованием. Словом, действовать станут, исходя из опыта формирования твоего батальона.

– Неплохое, следует сказать, решение получилось. Главное – удалось сохранить под одним командованием весь состав батарейного гарнизона. Больше всего бойцы опасались, как бы их не разбросали по разным подразделениям в виде маршевого пополнения.

– Согласен, комбат, согласен, – нервно, не скрывая своей раздосадованности, прервал его Кречет. – Тут все подтрибунально. Да только я вот о чем… Было бы еще лучше, если бы наши два батальона объединить в полк морской пехоты. Добавив, скажем, роту ополченцев и еще несколько мелких подразделений. Может, тебе со своей стороны, а мне – со своей, стоит обратиться к командованию с просьбой сформировать полк, основой которого стали бы бойцы береговой обороны, в частности, расчеты стационарных береговых батарей?

«Полк с майором Кречетом во главе?! – улыбнулся этой подсказке Гродов. – Как мило! Вот уж что действительно все выглядело бы «подтрибунально».

– Формированием полков морской пехоты, товарищ майор, занимается штаб оборонительного района, а точнее, штаб флота. Я же привык служить в тех подразделениях, пребывать в которых мне приказывают. Так что будем ждать приказа. – Решительно, хотя и дипломатично прервал комбат разговор с Кречетом, и тут же связался с командиром батальонной батареи «сорокапяток» Куршиновым. – У тебя ориентиры для стрельбы готовы?

– Так точно.

– Свяжись от моего имени с командиром 29-й батареи капитаном Ковальчуком и передай их. Кажется, ты с ним лично знаком, лейтенант?

– Начинал взводным в той же батарее, в которой служил Ковальчук. Только он уже был старшим лейтенантом.

– Значит, легче будет понять друг друга. Пусть готовится поддерживать нас всей мощью своих стволов.

– И поддержит, почему бы не поддержать?

Едва он произнес это, как на пороге появился сам командир 29-й. Смуглолицый и темноволосый, с двумя широкими золотыми коронками, озарявшими его пробивающуюся сквозь заметно изувеченные губы улыбку, с нагайкой в руке, – он был похож на таборного конокрада, вернувшегося после удачного налета на сельский табун.

– Если на батарее у тебя побывать не довелось, дай, думаю, хотя бы здесь, теперь уже по-соседски, проведаю.

– Хорошо, что пришел, мудро. Только что мы о тебе, комбат, с Куршиновым говорили.

– С Куршиновым – это еще терпимо; мыслящий артиллерист, от Бога. Но разговор с лейтенантом наверняка завязался уже после разговора с комдивом Кречетом.

– О чем нетрудно было догадаться.

– А майор, конечно же, агитировал за создание отдельного полка морской пехоты из бывших артиллеристов-береговиков, – понимающе кивал Ковальчук, все еще осеняя свой цыганский лик искореженной улыбкой.

– Так оно и было.

– Третий день носится с этой идеей, да только тебе звонить никак не решался. – Ковальчук вопросительно взглянул на Дмитрия и выдержал паузу, пытаясь выяснить его мнение. Но, услышав, что никакой искры идея Кречета в нем не зажгла, продолжил: – Возможно, я и не прочь был бы служить в таком полку, но только без Кречета в должности командира.

– Иногда самые благие намерения «подтрибунально» гибнут у подножия одной личности. Как раз тот случай.

– Вот именно: «подтрибунально». Однако не о майоре Кречете сейчас речь. Хочу как можно скорее сориентироваться на местности. Ты ведь помнишь, что, пока твоя батарея оставалась в строю, мой сектор обстрела ограничивался северным направлением, в просвете между Куяльницким и Большим Аджалыкским лиманами. Но теперь мне придется поддерживать и тебя.

– Помня при этом, что, как только противник сомнет мои порядки, он в два прыжка окажется перед твоими позициями. Последняя артиллерийская надежда всего Восточного сектора обороны города – вот кто ты теперь, Ковальчук, вместе со своими батарейцами.

– Местность в этом направлении, особенно перед твоими окопами, пушкарями моими простреляна слабо. Точнее, ориентиров маловато, признаю.

– Но это пока еще исправимо.

22

Прихватив политрука и ординарца, Гродов направился к наблюдательному пункту комбата «сорокапяток», устроенному на вершине холма, и уже нареченного моряками «Батарейной высотой». Преодолев по извилистой тропе два десятка метров, они оказались в небольшом, уводящем в сторону моря овраге, увенчанном довольно просторной каменистой выработкой. И овраг, и выработка эта свидетельствовали, что когда-то хуторяне предпочитали добывать камень не в катакомбах, а на этой вершине, да, очевидно, продолжалось это самовольное старательство недолго, кто-то положил ему конец.

– Что у тебя здесь, лейтенант? – спросил Гродов, пройдясь взглядом по уходящему из выработки небольшому штреку, который мог служить прекрасным блиндажом и почти непробиваемым убежищем. Теперь там располагались ординарец командира батареи, связист и два пулеметчика, гнездо которых находилось чуть впереди НП.

– Противник совсем озверел, товарищ капитан: окапывается на ровной местности буквально в четырехстах метрах от нас, – уступил ему Куршинов место у стереотрубы. – Причем окапывается как-то лениво.

– Значит, солдаты знают, что через час, как только спадет жара, их погонят в решающую атаку. Командование понимает, что рубеж у нас временный, промежуточный, вот и наглеет, мечтая прорвать нашу оборону с первого удара, во время первой же атаки.

– Потому и считаю, что, как только он выйдет из окопов, нужно налаживать огневой вал и вести его вплоть до последнего рывка, чуть ли не до бруствера.

– Мыслишь ты дельно, – согласился Ковальчук, – но слишком уж большой расход снарядов получается.

– Правильно, – поддержал его Гродов. – Нужно определить квадрат, по которому, как только противник войдет в него, ударить двумя батареями сразу.

– Тактический артиллерийский прием – «огонь по площадям», – уточник Куршинов. – Согласен, давай определяться.

Гродов поведал командиру «береговиков» о своих «засадных гарнизонах» на хуторе и в «морском доте «Кара-Даге», объяснил, на какое расстояние он намерен подпускать противника, чтобы тот оказывался в огневой западне. После чего офицеры с минуту осматривали в бинокли и в стереотрубу все то пространство, которое уже через час могло превратиться в поле боя.

Местность, которую они избрали для избиения противника, представляла собой низину, метров сто в ширину, пролегавшую от прибрежного склона, хорошо простреливаемого с «Кара-Дага», до ребристой возвышенности, на которой виднелись постройки животноводческой фермы, давно освоенные бойцами роты старшего лейтенанта Лиханова. Конечно, существовала опасность того, что какие-то осколки крупнокалиберных снарядов могут достичь окопов морской пехоты, но ведь укрываться от них – дело привычное, солдатское.

Артиллеристы обозначили это «Судное поле», как назвал его Куршинов, на своих картах, и условились открывать огонь, когда атакующие цепи противника будут достигать развалин какого-то саманного строения, то есть середины луга. Куда бы румыны ни рванулись оттуда: к окопам моряков или к своим собственным, пушкари успевали сделать три залпа, а значит, выкосить основную массу их воинства.

– Трех моих залпов, поддержанных на таком небольшом участке твоими «сорокапятками», лейтенант, вполне достаточно, чтобы положить до полубатальона, – подытожил их размышления вслух Ковальчук. – Нужно только хорошо пристреляться.

– Но уже во время боя, чтобы не наделать спасительных воронок.

– Причем корабельную артиллерию мы сюда зазывать не сможем, слишком опасно, могут ударить по своим. Пусть долбят на выходе из окопов, а еще лучше – по танкам и маршевым подкреплениям, – последние слова командир батальона произносил, уже наблюдая за мотоциклом, на котором подъезжал Осипов.

– Вижу-вижу, что у вас пока еще тихо, – нетерпеливым жестом прервал полковник доклад комбата.

– Думаю, сунутся не раньше чем через час.

– Разведка доносит, что общее наступление на северном участке сектора назначено на четырнадцать ноль-ноль, – мельком взглянул он на часы. – Не сомневайся, тебя они тоже в покое не оставят. Однако время у нас еще есть.

– Даже так, в четырнадцать? – и себе взглянул на часы Гродов. Сейчас было около девяти утра. – Как говорили в таких случаях древние: «предупрежден – значит, вооружен».

В ложбинку неподалеку от линии окопов подъехали две полевые кухни, и по двум окопным переходам, чтобы не выдавать своего скопления противнику, моряки поспешили туда с котелками. Румыны, судя по всему, тоже устроили себе завтрак, поскольку никаких угрожающих передвижений с их стороны не просматривалось. И даже нервные сторожевые пулеметы противника, которые обычно огрызались по любому случаю, а ночью – и совсем беспричинно, чтобы разогнать сон да побороть страх, теперь благостно молчали. Что-что, а негласное перемирие на период приема пищи на этом участке выдерживалось неукоснительно.

Полковнику уже явно было под пятьдесят. Невысокого роста, худощавый, он не производил впечатления человека показной силы. Но скуластое, морщинистое лицо его и костлявые жилистые руки свидетельствовали, что это был человек, привыкший к труду и обладающий от природы скрытой, волевой выносливостью. Во всяком случае, от него исходила какая-то загадочная уверенность в себе, а также во всем том, что происходило рядом с ним и благодаря ему. Именно к таким людям, словно к живым талисманам и всевышним покровителям, обычно тянутся – и во время артобстрела, а тем более, во время атаки – солдаты-новички и вообще слабые духом.

Чем вызван был этот магнетизм и каким образом он порождался – этого капитан понять не мог, но чем-то эти люди «брали»… Во всяком случае, Гродову не раз приходилось сталкиваться с подобным явлением там, на Румынском плацдарме, так что со временем он быстро и точно научился угадывать их, почти мгновенно выделяя из армейской массы. Кстати, точно так же инстинктивно тянулись люди в минуты особой опасности и к нему; комбат не раз улавливал это и всегда относился с пониманием.

– О, и вы, капитан Ковальчук, здесь?! – прервал Осипов несколько запоздалый доклад командира береговой артиллерии, который, вместе с Куршиновым, держался чуть в сторонке.

– Поговорили о том, как будем взаимодействовать, – объяснил Гродов.

– Правильная постановка вопроса. При той массе войск, которую командование противника противопоставило сейчас нашему Восточному сектору, продержаться мы сможем, только наладив взаимодействие пехоты и артиллерии. Причем своевременное и грамотное взаимодействие. В том числе и с корабельными канонирами, – по-крестьянски приложив ладонь козырьком ко лбу, вгляделся Осипов в горизонт, на котором маячили силуэты эсминца и небольшого, недавно появившегося там кораблика, который Гродов считал сторожевиком. – А ты, командир особого батальона, рассказывай, что придумал на сей раз, – поднес бинокль к глазам полковник. – Ты же знаешь, как внимательно я следил за всеми твоими операциями. Да и начальник сектора – тоже.

– Точнее будет сказать: «придирчиво» следили, – напомнил ему комбат.

– И придирчиво – тоже. Небось от моих офицеров слышал?

– Обычный окопный телеграф.

– Известные болтуны, – незло проворчал полковник. – Особенно штабисты, к коим и я, грешный, тоже немалое время принадлежал. Не скрою: поначалу ты меня порядком раздражал.

– Какое трогательное признание! – коротко хохотнул Гродов. – От комполка такое услышишь нечасто.

– Ничего странного. Мне действительно не нравилось, что, будучи командиром секретной, в землю вбетонированной береговой батареи, ты по всем фронтам на трофейном броневичке, будто ведьма на метле, носился. К тому же все время норовил прорываться во вражеские тылы.

– Что ж в этом плохого? – улыбнулся Дмитрий вслед за Ковальчуком и Куршиновым. Оказывается, существуют обвинения, слышать которые приятнее, чем похвалу. – На то и война, чтобы рисковать.

– Но не командиру береговой стационарной батареи. Не тому научен и не для того назначен.

– Кому-то же надо и к таким рейдам прибегать. Тем более что все они шли на пользу обороне. Кстати, врагов мы во время рейдов этих самых тоже немало положили.

– Положили. Кто возражает? Однако же сам хорошо знаешь, что для таких рейдов другие бойцы существуют.

– А существуют ли они в самом деле, товарищ полковник? – вступился за коллегу командир 29-й береговой. – Во всяком случае, в нашем секторе обороны, на нашем участке.

– Тоже верно, – глазом не моргнув, согласился полковник, словно бы в словах своих не замечал никакого противоречия. – Правильная постановка вопроса: «существуют ли»? Таких сорвиголов, особенно среди офицеров, не так уж и много. Но ты-то, Гродов, мне там нужен был – в своем КП-бункере, живой и неплененный, в любую минуту готовый огнем стволов своих поддерживать моих морячков.

– Это понятно. Только вот он, лейтенант Куршинов, – кивнул комбат в сторону зардевшегося командира «сорокапяток», который обычно терялся перед высокими армейскими чинами, – всегда оставался на батарее, а значит, всегда при исполнении. И главным калибром командовал он. Это теперь я вынужден был перебросить его на «сорокапятки»

– Куршинов, говоришь? Тоже наслышан, – благосклонно взглянул полковник на новоявленного «сорокапяточника». – И в деле видел. – Полковник вновь взялся за бинокль, хотя на сей раз было ясно, что это всего лишь дипломатический ход. – Однако что ты мне, Гродов, все о прошлом да о прошлом? Ты о сегодняшних задумках рассказывай. Что на сей раз намудрил?

23

Комбат в нескольких словах изложил свой замысел относительно хуторской и «карадагской» засад, а также сказал, что Батарейную высоту, у подножия которой они сейчас находились, намерен превратить в отдельный укрепленный пункт. Предложив при этом Осипову подняться на вершину.

– Неужели получится с укрепленным пунктом? – усомнился полковник, ступая вслед за ним по узкой кремнистой тропе. – Вершина холма, сам видишь, невелика, на ней особо не поманеврируешь. А если, не доведи господь, прямое попадание?..

– Конечно, всякое может случиться. Но следует учесть, что на высотке этой есть своя небольшая катакомба, с двумя штреками и пещерой.

– Тогда – да, тогда постановка вопроса правильная…

– Вон там окопаем еще один пулемет, – указал Гродов на поросший редким кустарничком выступ в сторону моря, – а вон туда, на выступ, как бы ведущий в тыл, затащим одно из орудий. Если «береговики» Ковальчука и корабельные комендоры возьмут на себя вражеские батареи, эта высотка может застрять у румын костью в горле. Особенно в соединении с «Кара-Дагом».

Вслед за Гродовым полковник внимательно осмотрел остов судна, однако никаких признаков жизни на нем не обнаружил.

– Хорошо замаскировались, черти. Уверен, что румыны все еще не засекли их?

– Мало того, противник считает, что на судне находится его десант в составе пяти бойцов.

– То есть как это? – вскинул брови Осипов.

– Ночью высадились на него. Троих моряки сняли ножами, а двоих, вместе с радистом, взяли в плен. Причем радист оказался из насильственно мобилизованных молдаван, а второй солдат, наполовину, по отцу, – русским, из задунайских старообрядцев. Оба согласились служить на нашей стороне, а радист даже сообщил своим, что, мол, все в порядке: судно в их руках. И попросил старообрядца, чтобы тот подтвердил успешность операции, так, для убедительности.

Осипов удивленно покачал головой, и в глазах его вспыхнул озорной огонек любителя приключений.

– Вот, не можешь ты просто так, обычно, по-окопному, воевать, Гродов. Видать, не на передовой тебе надобно бы служить, а в каком-нибудь штабе, в котором планы операций в глубоком тылу врага разрабатываются.

– А по мне, так самый раз, – обронил капитан.

– В штаб оборонительного района, полковнику Бекетову о своем радисте уже докладывал?

– Пока нет. Впрочем, особой надобности в этом не вижу, операция ведь сугубо локальная.

– А вот тут постановка вопроса неправильная. Локальная – не локальная, это уж как посмотреть. И смотреть, заметь, не нам.

– Не возражаю, сейчас сообщу.

– Заодно и поздравления от полковника примешь.

– По поводу захвата этого радиста? – иронично улыбнулся Гродов.

– При чем тут радист? Нет, захват радиста, конечно, тоже… Но дело-то в другом. Извини, забыл сразу же сказать, – слукавил комполка. – Словом, в звании тебя повысили, Гродов, в звании… Не знаю, слышал ты об этом или нет, что я не сторонник одаривания чинами, особенно старшего офицерского состава. Но тут, считаю, постановка вопроса была правильная. Так что поздравляю тебя, Гродов: теперь ты уже полноценный майор.

– Ну, майор так майор, – как-то не сразу воспринял серьезность и торжественность момента Гродов. – Ни хуже, ни лучше воевать от этого не стану.

Однако полковник в упор не расслышал его слов.

– Документы на присвоение подали, как ты помнишь, давно, – жестко пожал он руку Дмитрия, – но приказ из штаба флота поступил только сегодня. Каких-нибудь полчаса назад мой начштаба был уведомлен по связи из штаба военно-морской базы. Комбриг Монахов тоже поздравляет тебя.

Лишь теперь Гродов по-настоящему осознал, что происходит и, приложив руку к козырьку, торжественно произнес предусмотренные уставом слова.

– Я тебе даже «шпалы» привез, в штабе разжился, – достал Осипов из карманов брюк знаки различия старшего комсостава, нетерпеливо выждав, пока Ковальчук и Куршинов угомонятся со своими бурными поздравлениями. – Чтобы каждому морскому пехотинцу видно было: повышен их командир в чине, а значит, и его, окопного бойца, тоже уважают.

* * *

Офицеры уже собирались оставить высотку, когда телефонист, который уютно устроился в прохладной пещере, у стола из снарядных ящиков, окликнул майора, попросив его подойти к аппарату. Причем Гродов обратил внимание, что телефонист обратился к нему уже как к майору.

– Вас просит полковник Бекетов, – вполголоса объяснил он, словно боялся, как бы далекий и грозный полковник контрразведки не услышал свое имя всуе произнесенным.

– Ну что, майор Гродов, твой комполка с присвоением тебя уже поздравил?

– Конечно, поздравил. К слову, он находится рядом. Осматриваем позиции.

– Вот и я тебя тоже поздравляю. А полковнику – пламенный пролетарско-флотский привет. Кстати, по поводу твоих позиций на перешейке, – молвил он после того, как Гродов передал его приветствие командиру полка. – Какими они тебе видятся?

Откуда-то из верховий лимана донеслось несколько орудийных выстрелов, которые очень быстро переросли в настоящую канонаду. Комбат заметил, как мгновенно Осипов насторожился и, нервно передергивая плечами, как делал это всякий раз, когда проникался волнением, стал прислушиваться к тому, что происходило на участке обороны его полка.

– Относительно позиций ничего особого сказать не могу, – молвил тем временем Гродов. – По-настоящему оценить их можно будет уже в бою. Пока же способен признать только одно: воевать, в общем-то, можно. Тем более что выбирать особо не приходится.

– Да и не из чего теперь уже выбирать, майор, хватит, доотступались…

– Зато хочу доложить о событиях на судне «Кара-Даг».

– На каком-каком судне?! – мгновенно переспросил Бекетов. – Как ты его назвал?

– На пассажирском, военизированном. На «Кара-Даге»…

– Оно ведь погибло. Это факт. Затонуло еще несколько дней назад.

– Точнее, полусгоревшим выбросилось на мель у самого берега, рядом с теперешними моими позициями. Палубное орудие и пулемет там все еще действуют.

– Уже проясняется. – Бекетов никогда не умел до конца выслушивать собеседника, все время пытался перехватывать нить разговора и поддерживать его. Скорее всего эта привычка зародилась у него во время допросов, в ходе которых приходилось всячески подыгрывать подследственному, подбадривать его, словесно понуждать к продолжению рассказа.

– Вчера я высадил на его борт десант из девяти своих «бессмертных» во главе с сержантом Жодиным. При этом строго его засекретил. Как оказалось, операцию провел вовремя, поскольку ночью такой же десант, у меня под боком, пытались высадить румыны.

– Совсем озверели, – иронично посочувствовал ему Бекетов.

– И я о том же. Хорошо еще, что мои ребята службу свою знали.

И дальше Гродов поведал о ночной схватке своих краснофлотцев на палубе с пятью пришедшими на рыбацкой лодке румынами; а также о двух пленных, которые уже вступили в радиоигру со штабным радистом. И о том, что теперь гарнизон морского дота «Кара-Даг» ждет высадки нового десанта, о котором румыны уже сообщили, не определив, правда, времени прибытия шлюпки.

– Хотя понятно, что прибудут они по темноте, и скорее всего после полуночи, – оживился Бекетов, словно охотник, почуявший добычу. – Словом, ход мыслей у тебя правильный.

Не так уж и часто выпадало теперь начальнику контрразведки оборонительного района, сидя в осажденном городе, заниматься операциями за линией фронта. Не те времена, не те обстоятельства! Даже свежих агентов своих в последнее время румыны в город уже не засылали. Во-первых, это было непросто, а во-вторых, уже бессмысленно, потому что уверовали: не завтра, так послезавтра город будет в их руках. Да и внутренние враги-недоброжелатели советской власти притихли, затаились…

В чем, собственно, убеждать горожан, что писать в своих прорумынских листовках? Что вскоре город окажется на территории Транснистрии, а все они проснутся однажды утром подданными румынского короля? Так это и без пропаганды теперь уже всем было ясно. Словом, какая-то деятельность у контрразведки просматривалась, но только самому Бекетову она казалась слишком уж неброской, почти вялой. А тут – вот она, возможность: десант, радист-молдаванин, перешедший на сторону Красной Армии; радиоигра, благодаря которой можно завлечь еще один десант…

– Наверное, после полуночи, – согласился майор. – Но лишь в том случае, если румыны не пойдут в наступление уже сегодня и не попытаются высадиться на судно, чтобы окончательно там закрепиться.

– И тогда уже сержант Жодин со своими «бессмертными» вынужден будет не только открыться, но и принять бой. Только ты вот что, майор: радистом этим не рискуй. Немедленно перебрось его вместе с другим пленным к себе, а возможно, уже завтра мой служивый заберет его в город.

– Второго, старообрядца, можно оставить, пусть воюет, искупает вину перед родиной предков. Радиста же снять смогу только ночью, потому как все пространство между кораблем и моими окопами из вражеских биноклей и стереотруб просматривается. А ведь румынское командование считает, что там находится его десант.

– Признаю: ход мыслей у тебя по-прежнему правильный. А потому добывай пленного радиста из трюма «Кара-Дага» когда и как хочешь, но чтобы завтра он оказался под моей опекой. А когда румыны вздумают взять судно на абордаж, комендоры эсминца и сторожевого катера тебя поддержат, командиры их будут предупреждены.

– Главное, чтобы они отвлекали огнем своих румынских собратьев, навязывая им артиллерийские дуэли.

– Это уж как водится. И последнее. Не исключено, что уже послезавтра жизнь твоя, капитан, пардон, майор Гродов, может кардинально измениться. Помнится, я как-то намекал тебе на такую возможность.

– Намечается еще одна фронтовая прогулка на Дунай? Нет, сразу в район Констанцы?

Бекетов натужно как-то посопел в трубку, а затем спросил:

– Если бы в самом деле предложили высадить в районе Констанцкого порта, согласился бы? – И майор неожиданно почувствовал, что Бекетов действительно загорелся этой идеей. – Нет-нет, речь идет не о приказе, который следует выполнить во что бы то ни стало, – молвил он. – А о том случае, когда подбирают добровольцев. Только так: ответ должен быть осознанным и на полном серьезе.

– Если учесть, что на вооружении у румын всего одна подводная лодка, то можно произвести высадку из наших субмарин где-нибудь в тихой бухте неподалеку от порта. Провести решительную операцию под прикрытием отряда судов, внезапно появившихся на рейде, и снова отойти к резиновым лодкам и поджидавшим субмаринам или же прорываться к дунайским плавням…

– Ты что, Гродов, – вдруг не удержался начальник контрразведки, – действительно обдумывал план десанта на морскую базу румынского флота?

– Обдумывал, конечно, – спокойно ответил тот.

– Но это же безумие!..

– А любой десант – это всегда безумие. Вот только странно слышать о нем от человека, призванного порождать подобные безумия по долгу службы, – с подчеркнутой вежливостью заметил Гродов. – Смею напомнить, что, когда готовилась высадка моего батальона на румынский берег Дуная, многим это тоже казалось бредом, а на меня смотрели как на предводителя самоубийц. По румынским данным, в таком качестве я, очевидно, и прохожу. Но поди ж ты!..

– И все же: то – Дунай, сопредельный берег; а тут речь идет о главной базе вражеского флота. Скажи прямо: ты допускаешь осуществление подобного десанта?

– С сугубо военной точки зрения он – погибельный и для десантников, и для части судов сопровождения. Но с точки зрения пропагандистского натиска на врагов и союзников… Стоп, а куда, собственно, собираетесь нацеливать мой батальон вы, товарищ полковник? Неужто в самом деле на румынский берег?

– Что-то вроде того, – неохотно пробормотал Бекетов. – Но пока что – без подробностей. Как только все окончательно вырисуется, немедленно вызову к себе. Словом, головой своей майорской в окопах особо не рискуй, она теперь – достояние не только полка морской пехоты Осипова, но и штаба всего оборонительного района.

Как только Бекетов положил трубку, майор тут же хотел поинтересоваться у комполка, не известно ли ему что-либо из того, что должно будет произойти послезавтра, но решил, что вот так, вплоть до даты, раскрывать суть своей разговора с главным контрразведчиком осажденного города не стоит. И лишь когда, спустившись с Батарейной высоты, они остались по пути к мотоциклу вдвоем, все-таки не удержался, спросил:

– Товарищ полковник, случайно и сугубо между нами… Вам не известны какие-либо планы командования относительно меня на ближайшее время?

– Ни относительно тебя, ни относительно твоего батальона, – покачал головой «батя» морских пехотинцев. – А что тебя насторожило?

– Ну, если не известны… Будем считать, что и вопроса моего по этому поводу не возникало.

– Понятно, что не возникало, – поспешил заверить его комполка. – Но все-таки? Появились намеки на перевод?

– На какие-то изменения в солдатской судьбе – так будет точнее.

– Все в воле командования. В высоких штабах судьбу способны менять круто. Я вот о чем подумал. В этом году пробиться к нам основные части армии уже вряд ли сумеют. Слишком далеко отошли. Да и нам до конца года здесь, в степи, не продержаться. Тем более что чуть ли не каждый день флот теряет суда, причем все чаще – безвозвратно. Ни пополнять, ни ремонтировать не успеваем.

– Флот теряем – эт-то точно.

– Словом, думаю так: не исключено, что наиболее нужных людей отсюда вскоре начнут вырывать: кого – морем, кого – по воздуху. Полагаю, что впредь использовать тебя как полевого комбата – командованию тоже не резон.

– Ну, таких, как я, майоров и комбатов, положим, немало, так что…

– Таких командиров, как ты, нам еще только нужно научиться готовить, – резко прервал его Осипов, не обращая внимания на то, что Гродов чувствует себя неудобно. – И разумно использовать на фронте – тоже нужно учиться. Хотя честно признаюсь: не хотелось бы терять ни тебя, ни твоих канониров. Пусть даже, по временам нынешним, безорудийных.

24

Ровно в семнадцать ноль-ноль над позициями морских пехотинцев появились две тройки румынских штурмовиков, которые, заходя то со стороны степи, то со стороны моря, утюжили окопы батальона и позиции его артиллеристов. Спасало только то, что, в отличие от германских пилотов, румынские старались вести свои штурмовики на непростительно большой высоте, а еще – делали слишком большие развороты вместо того, чтобы на крутых виражах сокращать их прямо над позициями противника.

Конечно же, особой меткостью и напористостью румынские асы не отличались. И, понятно, что к двум пулеметным спаркам Гродова подключались зенитки судов прикрытия и северных батальонов Первого полка. Тем не менее в батальоне сразу же появились первые убитые и раненые, в том числе и среди артиллеристов. Единственным утешением могло служить только то, что один самолет был подбит над морем и взорвался в воздухе чуть ли не над эсминцем, а второй, явно подбитый, с трудом, петляя над самой землей, перетянул за линию фронта и, по всей вероятности, совершил вынужденную посадку.

– Опять одно и то же! – рассвирепев, размахивал руками начальник штаба Денщиков, встречая комбата на спуске с Батарейной высотки. – Ни зенитных орудий у нас, ни авиации прикрытия. Нам еще повезло, что налетели румыны, а не немцы, иначе пришлось бы совсем худо.

– Немцы тоже налетят, – хладнокровно «успокоил» его Гродов. – Еще есть время. Скорее всего, сейчас противник организует нам артналет, а затем уже бросит в атаку батальон пехоты. Поэтому орудия укрыть в гроте и под скалой у моря… – обратился он к командиру батареи.

– Укрываем два последних, – четко, с почти артистической дикцией, доложил Куршинов. – После артналета сразу же извлечем и тут же приготовим к бою. Одно орудие, как было приказано, затащим на высотку по пологому участку склона.

Гродова всегда приятно поражало умение этого офицера с костлявой, явно неофицерской фигурой быстро и четко формулировать свои мысли; по любому поводу, экспромтом, докладывать так, словно читает по заготовленной бумажке.

Роль штабного блиндажа выполнял теперь один из двух гротов, созданных природой в западной части высоты. Войдя в него, комбат тут же связался по рации с командиром эсминца «Беспощадный» и попросил быть готовым к выявлению батареи противника и к дуэли с ней.

– Чувствую, штурмовики здорово потрепали тебя, комбат, – сочувственно проговорил командир корабля Воронин.

– Если бы не ваши зенитчики, все выглядело бы суровее, капитан-лейтенант.

– Не боись, мои комендоры пехоту в обиду не дадут, – покровительственно заверил его командир корабля.

– Со вчерашнего дня – уже майор.

Командир эсминца замялся и совсем другим, явно извиняющимся тоном произнес:

– Извините, не мог знать.

– Нечего извиняться: я ведь и сообщил так, для общего просвещения.

– Звание – это всегда серьезно. Особенно на флоте, где так, до отставки, можно проходить в «миноносных каплеях», – и в высоком, явно некомандирском голоске капитан-лейтенанта послышались брюзжащие нотки неудачника. – В пехоте с продвижением по службе веселее, так что судьбу свою нужно ценить, товарищ майор.

– В любом случае меняться местами не предлагаю. Кстати, по моим предположениям, батарею румыны установят в районе Чабанки, поэтому советовал бы выйти на траверз этого села, поближе к створу Аджалыкского лимана. Сторожевику предложите идти тем же курсом. Если мои парни вычислят вражеских пушкарей раньше, тут же сообщим точные координаты и ориентиры.

– Уже беру курс на лиман, – сказал командир эсминца.

Едва Воронин успел это сказать, как ударила вражеская артиллерия, и к ближайшему окопу Гродов пробивался уже между разрывами снарядов. Он приказал передать по цепи: всем надеть каски, залечь в щели или прижаться ко внешней стенке окопов, пообещав любого, кто выглянет из траншеи во время артналета, пристрелить лично. Для всеобщей острастки.

К самому Гродову эти предосторожности не относились. Пройдясь метров двести по траншее, он осмотрел пулеметные гнезда и слегка выдвинутые вперед, тщательно замаскированные окопчики бронебойщиков, заглянул в наспех сооруженный блиндаж, больше похожий на укрытие от дождя, нежели от осколков, не говоря уже о прямых попаданиях снарядов. Именно оттуда, стоя у блиндажа, он увидел в бинокль, как эсминец вышел на ударную позицию и открыл огонь по расположению румынской батареи. Еще через пару минут к нему присоединился сторожевик. Румынские артиллеристы тут же ввязались в перепалку с ними, отмечая свою пристрелку султанами морской воды.

Поскольку по окопам било теперь только одно орудие, да и то не беглым, многие моряки вместе с Гродовым наблюдали, как вражеские артиллеристы пытаются пристреляться по лавирующим между разрывами, но ведущим огонь кораблям. И стали свидетелями того, как неожиданно султаны воды исчезли, что могло означать только одно: румынская батарея замолчала. Корабельные комендоры дали еще по два залпа и, развернувшись, стали победно отходить на дальний рейд. Гродову трудно было решить: то ли корабельные пушкари действительно сумели накрыть залпом румынские орудия, то ли противник прекратил огонь, предлагая, таким образом, перемирие, воспользовавшись которым, намерен был срочно перебазироваться на новые позиции. Важно, что его бойцы получили передышку.

– Кажется, сейчас румыны поднимутся, – буквально оглушил майора рокотом своего архиерейского баса Владыка, вынырнув из-за изгиба траншеи. – Смотри, командир: уже засуетились. Правда, это не германцы. У этих на выбарахтывание из окопов обычно уходит больше времени, чем на саму атаку…

– И все же не нужно впадать в легкомыслие, комроты, не то время.

– А мы только так… Ты же моих хлопцев знаешь…

– Какие ни есть они вояки, из окопов все-таки время от времени «выбарахтываются». Артиллеристы румынские тоже вот-вот опомнятся.

Будто бы подтверждая его слова, один из снарядов лег буквально в двадцати метрах от них, осыпав осколками огромный валун, рядом с которым располагался наблюдательный пункт Владыки. Еще два снаряда легли на пространстве между этим же, чуть выступающим за линию окопов, валуном и Батарейной высотой. Раздались крики раненых, кто-то звал санитаров, кто-то извещал взводного, что убит сержант…

– Вот теперь, кажется, началось, – басовито пробубнил Владыка. – Закружилась окопная карусель.

– «Началось», старший лейтенант, давно. Просто мы с тобой еще не до конца осознали, что перед нами – неплохо вооруженный и жаждущий крови противник, значительно превосходящий нас, защитников города, по технике и численности штыков. А значит, играть с ним нужно не в поддавки, а по-гроссмейстерски.

– А мы только так, товарищ майор.

– Как там у нас на подходах к лиману?

– Только что оттуда. Бойцы Дробина позаползали во все прибрежные овраги и щели, никакими снарядами, никакими газами их оттуда не выкуришь.

– Скорее всего, противник попытается отрезать нас от лимана, чтобы под прикрытием берега по мелководью зайти в тыл.

В атаку румыны пошли тремя волнами, в каждой из которых насчитывалось не менее двух взводов. В первые минуты Гродову даже показалось, что они вновь решили испытать судьбу в психической атаке, наподобие той, в которой они пытались когда-то захлестнуть его береговую батарею со всем ее прикрытием. Но по тому, как постепенно шеренги начали расслаиваться, разбиваясь на группки вокруг унтер-офицеров и стараясь сотворить хоть какую-то дистанцию между отделениями, майор понял, что на сей раз психическая атака у противника то ли не заладилась, то ли даже не замышлялась.

Воспользовавшись телефоном Владыки, комбат запретил открывать огонь без приказа, определив, что первый залп должен прозвучать не раньше, чем средняя волна достигнет саманных руин. И тут же условился с Денщиковым, который оставался на КП батальона, когда именно следует вводить в бой 29-ю батарею и родные «сорокапятки».

– Сержант Жодин занервничал, – предупредил его начальник штаба. – Интересуется, может ли он подключаться к бою.

– Ни в коем случае, – последовал категорический ответ. – Передай: «Затаиться и ждать!», никоим образом не выдавая себя. Интересно, что требует от своего корабельного десанта румынское командование?

– Того же: не выдавать себя, наблюдать и готовиться к приему следующего ночного десанта. Только уже значительно большего. Чтобы затем ударить нам во фланг.

– Или же забросить десант теперь уже из борта судна, да прямо нам в тыл. Тактика нехитрая, однако никакой иной выгоды из этой ситуации не просматривается. Кстати, как ведет себя румынский радист?

– Не из храбрецов, но понимает, что пути назад у него нет.

– А второй пленный, старообрядец?

– Уже чувствует себя полноправным членом гарнизона и готов сражаться вместе с нами. Все-таки взбурлила в нем славянская кровь. Пусть через столетия, но… взбурлила. Словом, карабин мы ему оставили. Время от времени, вместе с радистом, он показывается на корме, чтобы румыны могли рассматривать их в бинокли. Причем для ваших глаз в этой точке они остаются невидимыми.

Последнее наставление комбата: «Ваша цель – продержаться до ночи и обязательно переправить румынского радиста на берег» прозвучало уже под звуки пальбы, разгоравшейся на северной окраине Рыбачьего хутора. Выйдя на связь, командир роты Лиханов сообщил, что со стороны Новой Дофиновки, по берегу лимана, на него наступает до двух рот пехоты, при поддержке трех танкеток.

– Похоже, что натиск всей той орды, которая движется на ваши окопы, майор, – прокричал он между разрывами снарядов, – всего лишь отвлекающий маневр. На самом же деле прорываться они решили здесь, чтобы, прижав нас к морю, пройти на западный берег лимана.

– Было бы странно, если бы они действовали иначе, – холодно заметил Гродов. – Твой броневик уже в деле?

– И броневик, и «сорокапятка».

– Сейчас Куршинов поможет тебе еще двумя орудиями.

– Это было бы славно. Эй, смотри, комбат, по моим румынам ударил сторожевик. Вот уж не ожидал!

– И я – тоже. Командир корабля, видимо, понял, какая угроза кроется в атаке на хутор, и сам принял это решение.

25

Увлекшись телефонными переговорами и созерцанием приближающихся шеренг противника, майор как-то упустил из вида корабли и не заметил, что, оставив миноносец в створе лимана, сторожевик «Бойкий» вышел почти на линию румынской передовой, откуда хорошо просматривалось, а значит, и простреливалось, все пространство между морем, хутором и Большим Аджалыком.

– А ведь неплохо кладут снаряды эти комендоры! – услышал майор в трубке голос Лиханова. – Словно у меня в учениках ходили.

– Скорее всего, так оно и было, – ответил комбат, напряженно наблюдая за тем, что происходило в «судной низине».

– Жаль, нет рации, а то бы слегка подкорректировали и тогда уж совсем молодцами выглядели бы.

– Они твой хутор уже биноклями прощупывают. Посмотри, насколько к берегу приблизились. Если и есть неточности, спиши на волнение моря. К тому же настоящий бой начнется после того, как в него вступят мои архаровцы.

– Эт-то понятно…

– Ты, главное, штатных разгильдяев своих держи под контролем, чтобы не лихачили.

– Так ведь фамилия ротного командира – Лиханов – обязывает.

– Вот об этом я не подумал, – рассмеялся майор. – Давно предполагал, что с фамилией комбата краснофлотцам явно не повезло.

– Точно, не повезло, – тоже со смехом поддержал его иронический тон старший лейтенант. – Вместо Гродова, надо бы подыскать Громилова или Полундренко. Только тьфу-тьфу, сплюнем через плечо…

Первыми открыли огонь «сорокапятки», затем ударила береговая батарея Ковальчука. И без того неровные шеренги противника оказались растерзанными мощными взрывами, под осколками которых часть наступающих тут же залегла или начала концентрироваться в воронках, а несколько человек метнулось в сторону моря, пытаясь найти укрытие под прибрежными косогорами. Но основная масса первой шеренги все же бросилась вперед, интуитивно понимая, что по брустверам своих русские батареи бить не станут.

Только теперь по траншее был передан приказ «Огонь!», а сам Гродов, прихватив ручной пулемет, взобрался на валун и длинной очередью прошелся по ближайшей группе врагов, которые падали скошенными, так и не успев понять, откуда по ним стреляют. После того как артналет прекратился, уцелевшие румынские командиры еще дважды пытались организовать некое подобие атаки, но в конце концов все еще живые, неподвижно залегли рядом с мертвыми, и, чтобы беречь патроны, майор приказал прекратить бессмысленную стрельбу. Каковым же было его удивление, когда он увидел, что из ближних тылов, со стороны Чабанки, на них надвигается лавина кавалерии, вслед за которой шли несколько танков и еще две шеренги пехоты.

– Передать по цепи! – прокричал Гродов. – Если не в состоянии сдержать кавалерию, пропускайте ее через себя, как танки, приседая и отстреливаясь из окопов. Целиться по лошадям! Отсекать пехоту!

Под обстрелом пробежав напрямик от окопов к командному пункту, Гродов приказал поставить орудия на прямую наводку, и, загнав в строй всех штабистов и тыловиков, действительно превратил Батарейную высоту и ее подножие в опорный пункт второй линии. Сам он успел взобраться на возвышенность, где уже находилось одно из орудий, и залег за станковый пулемет.

Поначалу комбат рассчитывал на поддержку корабельной артиллерии, но тут в дело снова вмешались румынские штурмовики. Сделав всего два выстрела по Судному полю, сторожевик, выставляя дымовую завесу, начал отходить в сторону города. Еще раньше туда же, под защиту портовых зениток, устремился эсминец. Поддержки береговой батареи Ковальчука ждать тоже не приходилось; как доложил майор Денщиков, «береговики» полностью были поглощены поддержкой северного участка сектора, где румыны и немецкий батальон, при поддержке танков и артиллерии, упорно пытались прорваться по восточному прибрежью Куяльницкого лимана.

Воспользовавшись тем, что основной огонь русских был перенесен на лаву двух кавалерийских эскадронов, под прикрытием которых шло не менее роты пехотинцев, залегший румынский батальон тоже поднялся в атаку, но затем снова залег и по приморской части степи начал подбираться к окопам ползком. Ситуация создалась настолько критической, что чудилось: окопы моряков вот-вот окажутся поглощенными лавиной вражеских солдат.

Спасло положение только то, что, обогнув хутор, часть кавалеристов ринулась в сторону лимана, надеясь прорваться по его побережью, и была встречена дружным огнем краснофлотцев Дробина, которые до тех пор никоим образом не выявляли себя. Дробинцев поддержало несколько «хуторян» и прибрежная часть бойцов из роты Владыки. Оказавшись в губительном треугольнике, уцелевшие кавалеристы запаниковали и бросились бежать, врезаясь в свою же пехоту. В центральной части перешейка около двух десятков всадников сумели прорваться через окопы, почти не вызвав при этом потерь среди моряков, и тут же полегли под ружейным огнем пушкарей и гарнизона Батарейной высоты.

В приморской части окопов дело едва не дошло до контратаки с рукопашной, и только жесткий приказ комбата «оставаться в окопах, беречь людей!» заставил взводных удержаться от лихой, но безумной затеи, даже после того, как прозвучало зычное моряцкое «Полундра! Свистать всех наверх!»

– Кажется, противник окончательно взъелся на тебя, майор, – прозвучал в трубке голос полковника Осипова, когда жалкие остатки наступавших подразделений стали разрозненно, вперебежку, отходить к своим окопам.

– Вот только, судя по виду поля боя, обошлось ему это очень дорого.

– Но ты видишь, что с потерями румынское командование уже, похоже, не считается. Предполагаю, что штаб германской группы армий требует от них как можно скорее взять город, чтобы перебросить их дивизии в Крым. Впрочем, это уже высота не полкового полета. У тебя потери большие?

– Не думаю. Разве что у хуторян, в роте Лиханова. Выясню и доложу.

– Скорее всего, они еще раз по тебе ударят, очевидно, уже на закате, под ночную темноту. Кстати, как там твои пираты на «Кара-Даге», все еще держатся?

– И пока что даже не вступали в бой.

– Неужели румыны так до сих пор и не выяснили, в чьих руках судно?

– Убеждены, что в их. А что, на связь пленный радист выходит регулярно. Кстати, с его помощью сержант Жодин угрожает связаться с самим маршалом Антонеску, чтобы высказать все, что о нем думает.

– Во как!.. Лихой он у тебя парень.

– У меня все до единого такие, товарищ полковник. А что касается конкретно «Кара-Дага», то это мой скрытый, тайный резерв.

– Не спорю, при случае такая засада способна сработать…

Вот только ни полковник, ни комбат даже предположить не могли, как скоро этой засаде придется ввязаться в драку. Не прошло и двух часов, как сначала румыны повели атаку на хутор, потеснив бойцов Лиханова на его северо-западную, прилегающую к лиману окраину, а затем три танка, эскадрон кавалерии и до двух рот пехоты пошли в наступление на основные позиции батальона. Но едва эта армада плотной массой достигла Судного поля, после которого кавалерия должна была ринуться на окопы в одной лавине с танками, как во фланг и в тыл им ударили пушка, пулеметная спарка и несколько винтовочных стволов «карадажцев».

– Какого дьявола ты себя выдал?! – схватился было за трубку Гродов, вновь после беседы с артиллеристами поднявшийся на холм, но, прежде чем Жодин успел ответить, сам все понял: прикрываясь каркасом судна, к его корме подходили две весельные шлюпки, которые тащили за собой два плота с очередным десантом.

– Да ко мне тут хлопцы в гости незваные повадились; добро еще, что со своим самогоном, – услышал он спокойный, ироничный голос Жодина. – На корме их сейчас встретит ручной пулемет и снайпер наш, Малюта Соколиный Глаз. Если учесть, что в помощь им прикомандирован еще и юнга Юраш, то понятно, что этого хватит. Все остальные стволы пришлось тут же пустить в дело против королевского «кобыл-войска». Словом, извини, комбат, пока враг не очухался, я тоже слегка приложусь, потому как чувствую: залежался.

– Только радиста береги.

– Да сохраню я тебе радиста, сохраню! Кстати, второго пленного, старообрядца, уже поставил в строй. Сам видел, как он двух к морю забредших завалил. Оказывается, неплохо стреляет.

– И главное, не по тебе.

Почти в ту же минуту Гродов заметил, как уже вторым выстрелом корабельное орудие всадило снаряд в борт крайнему танку, который еще через несколько мгновений взорвался, уложив под осколками немало всадников и пехотинцев. Гусеницу второго танка разнес кто-то из пушкарей Куршинова. У водителя третьего танка нервы не выдержали, и он успел метнуться за танк, развернутый бортом к окопам, из тех еще, подбитых во время первой атаки.

– Как там комбат береговой батареи настроен? – прокричал Гродов, обращаясь к Денщикову, который сидел в катакомбном гроте рядом с телефонистом.

– Только что передал ему: «Ориентир два! Огонь по Судному полю!». О том, что десант «Кара-Дага» вступил в бой, тоже сказал.

Словно подтверждая его слова, три снаряда большого калибра взорвались в самой гуще кавалерии и пехоты, сгрудившейся за руинами лабаза, в неглубоком прилегающем овраге, а также на пологом склоне возвышенности, неподалеку от хутора.

– Тебя как величают, младший сержант? – обратился майор к приземистому конопатому командиру орудия, оказавшемуся на холме.

– Фролов, товарищ майор.

– Танк вон тот, что за подбитым прячется, видишь?

– Так точно.

– Так чего ждешь, пока он одним выстрелом накроет всех нас, вместе с твоей «сорокапяткой»?

– Задачу понял. Заряжай! Наводчик, ориентир два, левее ноль пять!

26

Подбить танк Фролов так и не сумел. Поняв, что по нему пристреливаются, танкист круто развернул машину и по подножию возвышенности понесся в тыл, в сторону хутора. Тем не менее три выпущенные по нему снаряда даром не пропали. За броней машины скрывалось до десятка пехотинцев, которые там и остались. Еще один снаряд разорвался в гуще спасавшихся в ложбине кавалеристов.

– Ну, вы же сами видели, товарищ майор, – оправдывался конопатый артиллерист, – что танк этот, словно завороженный. Мы всей батареей вряд ли сумели бы достать его.

– То ли он заворожен, то ли наводчик твой недоучен, с этим будем разбираться потом, а пока ведите огонь по прибрежной полосе, не позволяйте румынам приближаться к кромке моря, к судну.

Гродов заметил, как изменилась тактика румын. Раньше, после неудачной атаки, они старались как можно скорее убраться в свои окопы, а теперь продолжали цепляться за отвоеванный клочок земли, залегая за складками местности и в воронках, окапываясь и буквально врываясь в нее на равнинных участках. Что произошло? В группе армий «Антонеску» появилось больше обстрелянных солдат? В румынских штабах поняли, что у русских нет столько патронов и снарядов, чтобы выковыривать их задержавшихся на поле боя солдат из каждого окопа, каждой воронки?

Главное, догадывался он, заключалось в том, что румыны убедились: на этом участке морские пехотинцы в контратаку предпочитают не подниматься и в обычные для себя рукопашные «полундры» ввязываться не желают. Благодаря этому они теряют значительно меньше людей, но зато позволяют противнику оставаться на поле боя, действуя при этом группами или вообще индивидуально. Так, может быть, разубедить их в том, что моряки теперь уже забыли о своей «полундре!»

– Товарищ комбат, есть два добровольца, которые хотят незаметно подобраться к танку и залечь, затаиться у него под гусеницами, – обратился к Гродову командир роты. – А если удастся, то и проникнуть внутрь машины. Но тоже незаметно. Один из бойцов, ефрейтор Колодный, наш лучший пластун, успел побывать неподалеку от танка. Подход к нему – по низинке. Да и подбит он как раз во время пересечения узкой ложбины и, если поработать саперными лопатками…

– Вот и пусть поработает…

– С ним краснофлотец Петельников. Этот немного смыслит в технике, так что, если удастся проникнуть в танк, попытается разобраться, что там и к чему.

– Прежде всего, пусть выяснит, пригодны ли орудие и пулемет. Вручи по две дополнительные обоймы каждому и по две гранаты.

– Остальное припасут из подобранных возле танка трофеев, там их немало. Кстати, оба неплохие стрелки.

Несмотря на то, что солдаты противника вновь попытались подняться в атаку, эти двое все же направились к вражеской машине. Условились: как только они окажутся поблизости, Колодный подаст сигнал солнечным зайчиком своего зеркальца. И вскоре этот сигнал действительно поступил. Ефрейтор даже успел отсветофорить азбукой Морзе, что в танк можно проникнуть через нижний люк. Отправив в его чрево Петельникова, сам он обустроился в окопчике под броней, буквально в тридцати метрах от залегшего на склоне извилистой возвышенности подразделения румын.

При очевидном неравенстве сил, которое намечалось на его участке, майор готов был благословить появление любой дополнительной «точки». Он уже убедился в том, какими эффективными оказались засады на хуторе и судне, поэтому приказал конопатому пушкарю еще раз аккуратно взять уцелевшую бронемашину в вилку, дабы поддержать добровольцев.

Последний в течение этого знойного дня натиск враг предпринял уже на закате солнца. Сначала он силами до батальона ринулся на хутор, заставив моряков и ополченцев отступить к трем прибрежным усадьбам, и теперь, кроме них под контролем лихановцев оставались лабаз, причал и руины старинного особняка, который еще недавно служил основой межколхозного пионерского лагеря. И только огонь всей батареи «сорокапяток» и пулеметной спарки не позволил смешанной группе румынских стрелков и кавалеристов окончательно отрезать роту Лиханова от своих.

– До ночи продержаться сумеешь? – спросил Гродов, как только старший лейтенант перенес свой НП в развалины особняка.

– Если не нахлынут такой массой еще раз, продержусь, – на удивление спокойно, почти буднично проговорил командир роты. – Несмотря на то, что после прямого попадания в дом танкетка моя сгорела вместе с остатками того, что оставалось от здания. Жалко, серьезная была машина. И надежда, считай, единственная.

– Так уж и единственная! Кстати, ты заметил, что румыны опять накапливаются на стыке твоей роты с ротой Дробина?

– Потому и говорю, что им явно не терпится выйти к лиману и окружить меня. Но все же основной удар они будут наносить на участке Владыки.

– Согласен, это благоразумнее, чем терять людей во время очередного штурма хутора, гарнизон которого все равно вынужден будет сдаться.

Выкатив из грота мотоцикл, комбат усадил на него прибывших за боеприпасами с борта «Кара-Дага» краснофлотцев Клименко и Коркина и, прихватив трофейный ручной пулемет с двумя патронными колодками, направился в сторону лимана. Только вчера Гродов переправил четверых бойцов на судно, для усиления команды. Однако на рассвете двое из них прибыли на плоту-пароме назад, чтобы пополнить запасы гарнизона этого «форта» едой и боеприпасами, особенно снарядами и пулеметными патронами. Отправлять моряков на судно прямо сейчас было опасно, слишком уж плотно простреливалось пространство между бортом «Кара-Дага» и берегом. К тому же в эти минуты моряки как-то очень удачно подвернулись комбату под руку.

Рыбацкая тропа, уводившая в сторону прибрежной полосы, оказалась слишком узкой для мотоцикла с коляской, поэтому майору все время приходилось лавировать между камнями, глинистыми кочками и глубокими выбоинами. При спуске к лиману взрывная волна чуть было не опрокинула машину вместе с экипажем, подарив осколочную пробоину в передке коляски. Зато появление группы комбата с пулеметом и шестью гранатами оказалось для гарнизона особняка спасительным.

Оставив машину, Гродов с бойцами взобрался по крутому каменистому склону как раз в то время, когда около двух десятков румын пытались охватить руины подковой. До сих пор прорваться к лиману им не позволяла группа из четырех бойцов, некогда входивших в состав батальона Денщикова. Но к моменту появления в занимаемой ими ложбинке комбата, двое бойцов уже погибли, один был ранен в плечо, а четвертый, младший сержант Рысин, отстреливался последними патронами. Приказав ему умолкнуть и затаиться, майор позволил румынам проникнуть, прячась за складками местности, в пространство между их позициями и руинами.

Решив, что в ложбине уже никого нет, враги постепенно накапливались за валоподобной возвышенностью, готовясь к решающему штурму основного бастиона «хуторян». Но, как только их собралось более двух десятков, в гущу этого десанта полетели сразу три гранаты; уцелевших же Гродов «освятил» густыми очередями.

На помощь румынам поспешило несколько всадников, однако, забыв об опасности, комбат поднялся во весь рост и тоже встретил их огнем пулемета. Бойцы тут же поддержали его винтовочными залпами. Даже раненный в правое плечо боец стрелял, зажимая приклад под мышкой.

– Лиханов, ты жив?! – прокричал комбат, когда уцелевшие кавалеристы скрылись в долине, и на небольшом плато между берегом Большого Аджалыка и гребнем ее склона остались только трупы убитых врагов.

– Исключительно благодаря тебе, комбат, да местным подвалам, – последовал ответ.

– По подвалам, значит, прячешься, душа твоя пехотно-полевая?!

– Считай, к городским катакомбным методам войны приспосабливаемся, – ничуть не смутился старший лейтенант. – Судя по всему, пригодится. Вспомни, как осиповским морячкам пригодилась наука о рытье окопов и ползании на брюхе!

– Что-то новое в поведении противника заметил?

– Как же тут не заметить?! За отвоеванную землю цепляться стал, как за свою родную.

– То-то и оно! Считай, за каждую пядь, цепляется. Неспроста это. Понял, душа его непокаянная, что проще зарываться в землю там, где упал во время атаки, нежели драпать под пулями назад к своим окопам.

– В любом случае, подоспел ты, комбат, со своим пулеметом вовремя.

– Держись, сейчас потолкуем еще душевнее.

Майор приказал Клименко и Коркину следовать за ним, и после двух перебежек они оказались на перевале небольшой возвышенности. По пути бойцы успели поднять два кавалерийских карабина, опустошить несколько патронташей и прихватить пистолет убитого офицера. Все это вооружение могло теперь пригодиться.

– Как ведут себя остальные бойцы – в усадьбах, в других строениях? – спросил Гродов командира роты, оказавшись между двумя холмами, на склоне каждого из которых лежали пораженные осколками румынские пехотинцы.

Теперь до особняка оставалось метров двадцать, однако вражеские стрелки залегли со стороны степи и, как только Клименко высунулся из укрытия, тут же осадили его несколькими выстрелами – не меткими, но угрожающими.

– Все еще занимаем две усадьбы, лабаз и этот особняк, – появилась в проломе стены голова Лиханова.

– Однако продержаться до утра вы уже не сумеете?

– Если уцелеем до темноты и если румыны не сунутся ночью.

– Предчувствие подсказывает, что именно ночью они и окружат вас.

Комбат прислушался к тому, что происходит на основном участке обороны, затем поднялся на южный холм и осторожно выглянул из-за рыжего валуна, стараясь разглядеть то, что происходило в приморской части окопов. Теперь стало ясно, что нападавшие вновь залегли. Живые солдаты хаотично ползали между погибшими, и отсюда, с высоты вала, та часть поля боя, которая открывалась Гродову, уже напоминала огромный, опаленный войной могильник, в котором, как оказалось, еще не все убиты, но уже все обречены.

27

Забыв на время о Лиханове, комбат подхватил пулемет и, под свист пуль, пробежав по валу, упал почти у самого его окончания. Теперь румынские солдаты, которые простреливали все пространство между особняком и перевалом, оказались прямо перед ним. Еще он успел заметить, как один из пятерых стрелков выхватил из подсумка гранату и выдернул чеку. Но как только он поднялся для броска, Гродов скосил его очередью из пулемета. Остальные погибли или же были тяжело ранены во время взрыва гранаты этого неудачника.

Очевидно, одним из осколков гранаты был тяжело ранен и кавалерийский лейтенант, как раз в это время появившийся из низины. То, что каким-то чудом он все еще держался в седле, особого удивления не вызывало. По-настоящему удивляло поведения его коня. Можно было предположить, что каким-то образом он научился определять на поле боя офицеров, поскольку, заметив Гродова, направился прямо к нему. Причем шел он с высоко поднятой головой, медленно и торжественно. И даже то, что на какой-то рытвине хозяин его выпал из седла, одной ногой зацепившись за стремя, не нарушило парадной маршевости вороного, словно бы возомнившего, что главной фигурой в этом бою является все же он, а не его несостоявшийся седок и все прочие, уцелевшие или уже мертвые.

Но, пока красавец-конь приближался, майор успел осмотреть в бинокль румынский танк, который должны были использовать для засады Колодный и Петельников. Словно бы заметив, что командир наблюдает за ним, моряки открыли огонь: пулеметчик – по двум цепям прибывающего на Судное поле подкрепления, а засевший под танком «карабинер» – по тем румынам, которые пытались подняться в атаку, находясь неподалеку от машины.

Поняв, что засада вступила в бой, комбат нервно прошелся окулярами бинокля по позициям своих пушкарей. Они должны были помнить приказ: как только «танкисты» вступят в бой, немедленно поддержать их огнем батареи. Но случилось так, что первыми пулеметно-ружейным огнем отвлекли на себя внимания противника десантники из «Кара-Дага» и только потом, будто бы опомнившись, ожило одно, второе, третье орудие.

– Вот это другое дело, – проворчал Гродов, понимая, что тон внушения лейтенанту Куршинову окажется теперь не столь жестким.

– Так, в танке в этом что, наши? – услышал он за спиной голос младшего сержанта Рысина.

– Здесь теперь везде – свои и наши.

Только сейчас комбат обратил внимание, что у сержанта азиатский тип лица и что морщинистое лицо его напоминает лицо семидесятилетнего старика. Для него не было тайной, что таежные охотники, к одному из племен которых, несомненно, принадлежал и этот сибиряк, стареют очень рано и морщинисто, однако этот, судя по фигуре, все еще молодой, человек превосходил все мыслимые ожидания.

– Выходит, я зря опасался, как бы румыны вновь не проникли в него да не взяли нас под пулеметный прицел, – молвил Рысин, не ведая этнических терзаний комбата. Русским языком он владел достаточно хорошо, обходясь без традиционных для коренных сибиряков словечек типа «однако», «моя твоя не понимай…» и прочих подобных.

– Теперь появилось желание помочь этим «танкистам»? – поинтересовался майор.

– Только вряд ли сумеем прорваться к ним.

– Правильно, скорее всего не прорвемся, а значит, пока что предоставим слово артиллеристам.

– Долго эти смельчаки не продержатся.

– В любом случае, долг свой солдатский они уже выполнили.

Тем временем конь подошел к валу и, задрав морду, призывно захрапел, затем заржал. Не теряя ни минуты, Гродов метнулся к нему, буквально сорвал с тяжелораненого кавалериста его портупею – с пистолетом и саблей – и, не очень расторопно взобравшись в седло, спросил:

– С пулеметом, сержант, справишься?

– Справлюсь. Как не справиться? – взволнованно заверил его сибиряк.

– Тогда вооружайся. Остальные – тоже в ружье, и за мной! – скомандовал так, будто в его подчинении находилась как минимум рота.

Через несколько минут они уже были у руин, в той части их, которые с фронта не простреливались.

– Что, комбат, – высунулся из оконного проема плечистый ополченец в застиранной, вылинявшей тельняшке и с командирской, украшенной «крабом», фуражкой на голове, – меняем весла на поводья?

– Уроки штыковых атак мы им уже преподносили, теперь самый раз преподнести уроки атак кавалерийских.

– В самом деле? Ну что ж… Если уж пошла такая пьянка… У нас тут, в ложбине, за ближайшей усадьбой, тоже четверка коней трофейных припрятана.

– И две подводы-одноконки в яру за лабазом часа своего дожидаются, – прошамкал вслед ему худенький приземистый старичок, осеняя все вокруг широкой, но совершенно беззубой улыбкой. – Правда, лошадки там без седел и явно некавалерийские…

– Ничего, бесседельные тоже в строй пойдут. У нас тут, считай, целый эскадрон подбирается, – решительно проговорил Гродов, сходя с коня и отдавая поводья кому-то из бойцов. – А дальше бой покажет. Вы, следует полагать, и есть тот самый боцман, который сельским ополчением командует? – обратился он к мужику в тельнике.

– Тот самый, – запыхавшись, ответил вместо старика Лиханов, только что вернувшийся из рейда по усадьбам.

– Жаль только, нога повреждена, а посему с палубы напрочь списана, – уточнил боцман.

– И сколько же под вашим началом ополченцев?

– Один из тех, что в усадьбе, только что умер, – вновь ответил вместо него Лиханов, который после рейда куда лучше владел ситуацией. – Один ранен, но отстреливаться способен. Итого вместе с Боцманом в строю двенадцать ополченцев.

– А твоих?

– Если с легкоранеными… Семьдесят девять, – помрачнел старший лейтенант. – Одного взвода уже, считай, нет.

Он вопросительно взглянул на комбата, ожидая упреков за столь большие потери, и был немало удивлен, когда тот вполголоса и как бы сквозь зубы проговорил:

– Если честно, я опасался, что потери окажутся более серьезными.

– Да куда ж еще серьезнее?! – насторожился ротный.

– Я видел, как хутор утюжили штурмовики, вспахивали дальнобойщики и даже танкисты. Так что по всему раскладу получалось, что…

– Здесь почти у каждого дома – винные, каменные погреба, – объяснил старший лейтенант. – С дореволюционных, видать, времен, однако все еще крепкие. Как только начинается налет или обстрел – всем приказано быть в укрытиях. Даже наблюдатели – и те в основном у подвалов находятся. Мой КП тоже в подвале, – кивнул он в сторону небольшой арки, расположенной рядом с обвалившейся стеной пристройки. – Там же и телефонный аппарат. Словом, это даже не подвал, а целое подземелье, пролегающее под всем особняком. Жаль только, входа в катакомбы обнаружить пока что не удалось.

– Хотя, по идее, должен существовать, – признал Гродов, поднимаясь на полуразрушенный, основательно выжженный второй этаж. – А что касается телефона… Подними-ка его на пару минут наверх. Судя по всему, обзор отсюда прекрасный.

– Все Судное поле – как на картинке, – согласился Лиханов, приказав своему ординарцу поднять полевой аппарат наверх, следуя за ним по шатким мраморным ступеням. С легкой руки комбата, название «Судное поле» уже основательно прижилось среди бойцов, потому как понравилось.

Хотя здание располагалось не на возвышенности, а в небольшой низине, тем не менее почти все Судное поле действительно просматривалось, причем неплохо. Прячась за полуразрушенной стеной от снайперов, майор прошелся биноклем по большей части окопов, пролегающих между лиманом и морем, по остову корабля, на котором все еще держалась группа сержанта Жодина, а также по занятым морскими пехотинцами Лиханова усадьбам хутора, лабаза и пристани. Только потом стал внимательно прощупывать взглядом все то пространство, которое, собственно, и представало в облике Судного поля… От залегшей у самых его окопов румынской цепи до занятой противником части хутора, а также до южных окраин села и вражеских окопов, в которых уже снова накапливалось подкрепление.

Комбат видел, что румыны явно не намерены были оставлять поле боя. Небольшими группами они то тут, то там зарывались в землю буквально в тридцати шагах от окопов морских пехотинцев и ждали пополнения, которое станет прибывать уже под их огневым прикрытием. Становилось очевидно, что в том тесном, вязком противостоянии, которое противник навязывал его батальону, моряки оказывались в более сложном положении, поскольку им подкрепления ждать было неоткуда.

К тому же при явном перевесе, который уже сейчас наметился у врага, тот вполне мог прибегнуть к ночной атаке. Или, в крайнем случае превратить грядущую ночь морских пехотинцев в сплошную нервотрепку, в губительный кошмар. Выход просматривался только один: следовало с трех сторон ударить по врагу всей имеющейся огневой мощью, а затем поднять своих морских пехотинцев в атаку.

– Если помнишь, майор, – сказал он начальнику штаба Денщикову, подытоживая суть замысла, – в старину действовало правило: при равных силах победителем считался тот, за кем оставалось поле битвы.

– Существовала такая традиция, командир.

– Так вот, на эту ночь Судное поле должно остаться за нами. Пусть завтра румыны снова добывают его в кровавом бою, устилая собственными трупами.

– Именно так им и придется добывать. Нетрудно определить, что они снова получают подкрепление. Нам бы хоть половину таких свежих сил…

28

Гродов и сам видел, что, стараясь закрепить успех, румынское командование перебрасывало на Судное поле еще около роты солдат. Причем приближались они тремя жиденькими цепями, взвод за взводом, явно пытаясь избежать массированного огня, чтобы максимально пополнить ряды окапывающегося батальона.

– Именно поэтому передай: обеим батареям огонь вести без залпов, поорудийно, вразброс, с полуминутным интервалом между выстрелами, чтобы держать противника в напряжении не менее тридцати минут. Пусть вражеские офицеры теряют людей, нервничают, бесятся и понимают, что это артиллеристское безумие будет продолжаться вечно.

– То есть они поймут, что нужно или отходить, или врываться в наши окопы.

– Причем в обоих случаях нам удастся выманить всю эту солдатскую массу из окопов и оврагов. Но уверен, что из румынского штаба приказ может поступить только один: «В атаку!» И вот тогда в ответ последует минутный огонь с трех сторон, из всех видов оружия – и в контратаку. В штыки.

– Кажется, румыны забыли, когда в последний раз слышали над нашими брустверами: «Полундра!»

– В самом деле, майор, сбил ты своей тактикой окопного сидения врагов наших с толку – вот что я тебе скажу, – поддержал его Боцман. В разрыве его тельняшки, охваченной поседевшей растительностью, просматривалась тоже поседевшая бескозырка-наколка с надписью на ленточке «Крым», а на тыльной стороне правой ладони красовался охваченный цепью якорь. – Слизь эта трюмная совсем обнаглела.

– Тем неожиданнее окажется наша штыковая.

– Правильно: самое время возрождать традицию.

Получив подкрепление, румынское командование уже минут через десять поняло, что русские артиллеристы не угомоняться. Особенно это стало ясно, когда, по просьбе Денщикова, к береговым батареям присоединились пушка и зенитный пулемет «Кара-Дага», а также орудия вернувшихся на позиции миноносца и сторожевика. Еще через десять минут комбат передал через начальника штаба: «Ровно в восемнадцать ноль-ноль артиллерийский огонь прекратить и тут же всем подняться в атаку. Не забывая при этом о пулеметно-ружейной поддержке».

– Сержант Жодин спрашивает, может ли гарнизон «Кара-Дага» высадиться десантом…

– Не имеет права, – резко парировал Гродов. – Нечего зря людей терять во время высадки. У команды судна одна задача: очищать от противника прибрежье и вести заградительный огонь.

– Так, слово в слово, сержанту и будет сказано, – заверил Денщиков.

– Сигнал к атаке – красная ракета по направлению к окопам противника.

– Есть, следить за сигналом, товарищ комбат.

– Внимание, командиры, – обратился комбат к Лиханову и Боцману, – усаживайте своих бойцов, способных держаться в седле, на лошадей. Поводья – в зубы, огонь на ходу. О саблях, у кого они есть, тоже не забывать. По несколько стрелков усадите на подводы.

– Прежде всего – добровольцев из числа легкораненых, которые остались в строю, – уточнил командир роты.

– Согласен, пусть добровольцев… Все, кто способен передвигаться, – в атаку.

Словно бы предчувствуя, что в этот раз огнем из окопов моряки не ограничатся, румынские артиллеристы открыли огонь по их позициям. Не забыли и о команде «Кара-Дага». Гродов видел, как один за другим снаряды легли в воду, а затем один из них врезался в нос судна. Расчет второго вражеского орудия принялся методически обстреливать хутор и прибрежье лимана. Неизвестно, сколько бы продолжался этот обстрел, если бы не комендоры судов прикрытия, которые тут же открыли ответный огонь, пытаясь подавить вражескую батарею. Задачу свою румынские артиллеристы, в общем-то, выполнили: подкрепление уже достигло Судного поля, однако поднимать бойцов в атаку Гродов не торопился. Вместо этого вновь приказал «сорокапяточникам» и артиллеристам «Кара-Дага» открыть огонь.

– Товарищ комбат, восемнадцать ноль-ноль, – напомнил ему Лиханов. – Пора поднимать бойцов?

– Не торопись, старший лейтенант. Дадим румынским офицерам еще десять минут: пусть «переварят» подкрепление и постараются поднять своих «мамалыжников» в атаку.

– Какая снисходительность перед штурмом!

– На что только ни пойдешь, лишь бы выманить врага из окопов и укрытий на равнину. Не выковыривать же его штыками из каждой ложбинки.

– Принимается, комбат. А заметил: на сей раз размениваться на штурм хутора противник не собираются? Дескать, сомнем русских на основном участке, остальные сами начнут драпать.

– Ну что, старший лейтенант, – прокричал в трубку Гродов, обращаясь к Владыке, – напомним этим воякам о Румынском плацдарме на Дунае?!

– Давно пора. Бойцы уже вышли из окопов и залегли на брустверах, чтобы легче было подниматься в атаку.

– Ракета через минуту!

– Посмотрите, как прямой наводкой прореживает противника пулеметная зенитка «Кара-Дага»!

– Вижу, парни стараются! Все, даю ракету! Поднимай своих бойцов!

Даже после того, как противник все же поднялся, комбат сначала приказал повести огонь из всех видов оружия, а потом, подпустив противника почти к самим окопам, поднял батальон в контратаку. Не прекращая вести огонь, моряки выходили из окопов с таким оглушительным «Полундра!», что от одного этого призыва поредевшие цепи наступающих тут же начали рассыпаться. Одни мгновенно залегли, другие принялись пятиться, третьи откровенно побежали.

Гродов никогда не считал себя лихим наездником, но когда, захватив поводья зубами, с двумя пистолетами в руках ринулся впереди небольшой, рассредоточенной группы кавалеристов, за каждым из которых бежало около десятка пехотинцев, это сразу же ударило по психике румын. Поскольку вся рота хуторян, поддерживаемая бойцами «прибрежного» взвода, устремилась как бы в тыл их атакующих цепей, то она тут же породила у противника паническую иллюзию окружения.

– В низину веди, командир, в низину! – кричал Рысин, который с удивительной прытью бежал чуть позади и правее Гродова, умудряясь при этом короткими очередями выкашивать попятившихся румынских вояк. – Они там будут накапливаться.

И он оказался прав: большая группа румын уже отсиживалась в ложбине, другие же старались поскорее добраться до ее спасительной низменности. И когда Гродов с еще двумя всадниками ворвался на пологий склон ее, все эти храбрецы в страхе ринулись на противоположную сторону, даже не пытаясь при этом оказывать сколько-нибудь серьезного сопротивления.

Расстреляв патроны из пистолета в правой руке, майор ткнул его за пазуху и, рванув поводья влево, выхватил саблю. Первому солдату он врубился этим страшным, непривычным оружием в голову, и тот упал на спину прямо у ног коня. Второй с разворота выстрелил в Гродова, однако пуля лишь прожгла рукав кителя, а дослать в патронник вторую он не успел – кончик сабли раскроил ему лицо от лба до подбородка и вклинился в грудную клетку.

В ту же минуту конь под майором осел, и только чудом комбат успел выбраться из седла раньше, чем несчастное животное завалилось на бок. Увидел рядом с собой рослого, краснорожего детину-офицера, который только что убил его коня, Гродов смог выстрелить в него из пистолета лишь чуточку раньше, чем тот успел сменить обойму в своем оружии. Причем пуля попала румыну в глаз, но даже с простреленной, окровавленной глазницей он еще сумел сделать два шага навстречу противнику, чтобы упасть прямо ему под ноги.

Оглянувшись, комбат увидел, что, предавшись паническому драпу, к ложбине со всех сторон бегут румынские солдаты. Поняв, что преследовать изгнанных из этого укрытия нет смысла, он, обращаясь к своим бойцам, прокричал:

– Всем залечь! В цепь по гребню долины! Стрелять только прицельно!

Упав на небольшой холмик, майор тут же обезоружил какого-то румынского вояку, который, лежа на спине, даже мертвым не желал расставаться со своим карабином, и, очистив его патронташ, осмотрелся. Справа и слева от него залегали бойцы.

– А мы только так, прицельно… – упал рядом с ним младший сержант Рысин. – Враг – прицельно, мы по врагу тоже прицельно, война, однако… – философски заключил он, проверяя свой пулемет. Причем комбат обратил внимание, что этот сибиряк впервые заговорил с акцентом и даже употребил это пресловутое «однако». – Жаль только, патроны в диске кончаются. Патроны кончатся, какая война?

– Трофейным карабином запасайся, – посоветовал ему какой-то боец, который, стоя на коленях, осматривал поле боя, где уже велись настоящие рукопашные схватки, когда в дело шли не только штыки и приклады, но и саперные лопатки, ножи и просто кулаки.

Чуть правее группы комбата, в брошенном румынами окопчике, группировались бойцы во главе с Лихановым. А за перевернутой вверх колесами подводой мелькнула седая шевелюра Боцмана. Каждый враг, попадавший в пространство между этими заслонами, оказывался под перекрестным огнем, а те, кто умудрялся каким-то чудом уцелеть, пытались, где ползком, где короткими перебежками, уйти к своим по узкой полоске между руинами и берегом моря, под огнем команды погибшего судна.

Когда в обход ложбинки стала пробиваться последняя волна отступающих, майор вновь поднял хуторян и бойцов лейтенанта Дробина в атаку, и вместе они гнали жалкие остатки румынских батальонов почти до той долины, в которой оставались взорванные капониры их береговой батареи. Причем Гродову с трудом удалось остановить разгоряченных морских пехотинцев на той меже, за которой по ним ударили румынские пулеметы.

Майор видел, как оголенная до тельняшек тройка моряков с богатырем Владыкой на острие, буквально врубилась в группу убегающих румын, ни одному из которых уже не хватало времени и мужества, чтобы то ли перезарядить свою винтовку, то ли принять штыковой удар. Захватив винтовку у кончика ствола и у самого приклада, старший лейтенант буквально пронзил штыком шею одного из солдат, чтобы уже через секунду с невероятной силой размозжить голову другого однополчанина прикладом.

Старший сержант Коновченко тоже попытался достать своего противника, орудуя винтовкой как дубиной, однако приклад лишь скользнул по спине румынского унтера. Тогда, то ли случайно упустив свое оружие, то ли отбросив его, чтобы не мешало, командир хозвзвода в каком-то невероятном тройном прыжке настиг беглеца, по-рысьи прыгнул ему спину и, повалив на землю, тут же добил выхваченным из-за голенища ножом. Второй краснофлотец бросился на споткнувшегося противника и, катаясь с ним по земле, угрожающе орал своим и чужим: «Не мешать, мать вашу! Мишка Злотник и не таких фраеров заваливал!».

Почти не разворачиваясь, буквально из-под руки, румынский офицер в упор прострелил грудь кому-то из моряков, но с широко раскрытым ртом, в котором навеки застыл боевой клич «Полундра», тот еще пробежал за ним несколько метров и только тогда упал, так и не дотянувшись штыком до своего убийцы…

– Отходить по берегу моря! – успел скомандовать комбат, как только раздались первые очереди и легли первые снаряды румынской батареи. – Все под прикрытие береговых обрывов!

– Кажется, на сей раз фраерок тебе тоже попался нехилый, – узнал майор в скатившемся рядом с ним с обрыва морячке того самого Мишку Злотника, который отрабатывал на враге приемы уличного мордобоя. На береговой батарее он служил заряжающим, а в прислугу этих орудий старались брать физически выносливых.

– Это я засиделся в батарейном каземате. Еще пару таких рукопашных – и мы их будем гнать…

– …До самого Бухареста, – завершил его мысль Гродов, вспомнив, как сам когда-то угрожал гнать врагов там, на правом берегу Дуная, на Румынском плацдарме. – Главное что? Настроиться.

– Надо бы собирать в кулак наиболее натасканных на штыковом, рукопашном бое и бросать их на прорыв. В самую гущу, чтобы враг как можно скорее запаниковал.

Прежде чем ответить, майор снял с ближайшего косогора невесть откуда возникшую фигуру румына, который уже успел вскинуть свою винтовку, и только тогда произнес:

– Не волнуйся, пехотинец: впереди у нас еще столько штыковых и рукопашных, что вскоре все мы превратимся в настоящих полевых асов.

– Если только посчастливится уцелеть во время ближайшей контратаки, – на спине съехал к ним с кручи младший сержант Рысин, на груди которого ручной пулемет покоился, как ребенок – на руках у молодой, неопытной матери.

29

Когда они вернулись на свои позиции, над Судным полем воцарилась какая-то странная, заупокойная тишина. Как только обстрел его орудиями противника прекратился, комбат велел ротным выделить санитаров и могильщиков, которые бы помогли определиться на нем и живым, и павшим.

Увидев, что на равнине появились не только санитары, но и две снаряженные ополченцами Боцмана похоронные подводы, румыны тоже выставили на ней парламентеров с красными крестами на белых полотнищах флагов и принялись несмело осваиваться на выжженном августовским зноем поле боя, поле павших.

– Ни одного выстрела, ни одной рукопашной стычки во время работы санитаров произойти не должно, – жестко предупредил комбат мичмана Юраша и отставного боцмана, которые вместе с санитарами, пятью бойцами и несколькими ополченцами составили похоронную команду.

– Это понятно, – пожал резко исхудавшими плечами Юраш. – Мы то что?.. Если только румыны…

– Без «если», – еще резче прервал его майор. – Хватит на сегодня, отвоевались.

– Было бы приказано, – с той же невозмутимостью согласился мичман. – Вряд ли мы станем брататься с румынскими похоронщиками, но самокруткой-то угостить можно, люди как-никак.

«На поле боя каждый день начинается с воинственных гимнов боевых труб, а завершается благодарственной молитвой чудом уцелевших», – подумалось Гродову, когда он осматривал в бинокль степную низину, на которой бойцы похоронных команд неспешно вершили свои ритуалы, словно жнецы на перезревшей, полегшей ниве. Жаль только, что кроме гробокопателей он уже видел подразделение, численностью не менее роты, которое подходило к румынской передовой. И с тоской подумал, что его батальон ни одного бойца пополнения сегодня не получит.

Выяснив по телефону, что корабельное орудие «Кара-Дага» расстреляло все снаряды, Гродов приказал вывести его из строя, а пулеметную спарку – демонтировать и на пароме доставить в расположение батальона вместе с обслугой, пленным радистом и рацией. Вообще-то, комбат намеревался снять с «Кара-Дага» весь десант, однако прибывший с первым плотом сержант Жодин резко запротестовал:

– Ты же видел, комбат, – горячился он, по старой, еще «дунайской» дружбе позволяя себе обращаться к майору на «ты», – как вовремя мы ударили румына по печенке и сколько врагов уложили на подступах к нашим окопам!

– Это все видели.

– И еще раз ударим, как только сунутся.

– До поры до времени противник не пытался уничтожить судно, поскольку верил, что на нем его десант, его рация. Теперь же по нему, у берега стоящему, даже слепой способен пристреляться. И пристреляется.

– Но все же, – стоял на своем Жодин, – расклад предлагаю следующий: двух артиллеристов и двух пулеметчиков отдаю тебе в виде подкрепления. Кстати, хлопцы такие, что под вечерок с ними даже по Дерибасовской пройтись не стыдно.

– Высочайшая оценка, – признал Дмитрий. – Для любых наградных документов.

– Остальные же, включая юнгу, остаются со мной на судне.

– Отставить! Юнгу срочно переправить сюда.

– Но он упирается…

– Хоть под конвоем доставь. Это приказ. Не хватало еще потерять такого геройского мальчишку на борту погибшего корабля. Взамен можешь взять любого краснофлотца.

– Есть, доставить и обменять, – оживился Жодин, как меняло, нацелившийся на выгодную сделку. – Даже знаю, на кого именно. Есть тут одессит, бывший матрос тральщика Мишка Злотник, он же в миру – Мишка-Минер, из речной флотилии.

– С погибшего тральщика, прокладывавшего фарватер флотилии во время отвода ее из Дуная, – кивнул майор. – Только что видел его в бою: неплохо держался. Считай, что приказ этот краснофлотец уже получил. Однако на судне остаетесь лишь до утра, – напомнил комбат.

– Вам бы только загадывать, товарищ майор. Будем держаться, сколько сможем. Пока наше судно еще раз не потопят.

– Действительно, стоит ли загадывать? – неожиданно легко пошел на попятную комбат. – Не исключено, что ночью румыны попытаются взять судно на абордаж, уж очень ты им надоел своими ударами в спину.

– Они в самом деле сунутся, – хладнокровно признал сержант. – Потому и команду корабельную пока что следует попридержать на борту. Кстати, второго пленного оставляю при себе. Он уже показал себя в бою, уже наш, да и стреляет метко.

– В уставах и приказах подобных зачислений пленных, конечно, не предусмотрено.

– Но ведь мы уже зачисляли таких вояк там, на Румынском плацдарме.

– Там мы были на вражеской территории, – попытался объяснить ему майор, однако, поняв всю бессмысленность подобных оправданий, махнул рукой: – Согласен: будем считать его молдаванином-добровольцем из местных жителей.

Спустя несколько минут позвонил полковник Осипов.

– Ваша «полундра», майор, оказалась настолько громкой, что до моего КП долетала. Неужели все-таки поднял своих морячков на рукопашную?

– А что, в штабе полка уже не верили, что решусь на нее?

– Просто было известно, что предпочитаешь всякие иные методы войны. Отсюда – сомнения, которые нынешней штыковой ты окончательно развеял…

– Только потому и поднял бойцов, что иначе поле битвы осталось бы за противником. Помните, как определяли победителя в старину?

– Относилось это, правда, к большим битвам и победам великих военачальников, но кто знает… Война еще только начинается, и не исключено, что когда-нибудь имя генерала Гродова станет таким же символом этой войны, как имя маршала Буденного – символом войны Гражданской… Особенно если сумеешь продержаться на этом рубеже еще хотя бы двое суток.

– Из всего сказанного я понял, что ни подкрепления, ни пополнения личного состава ждать не приходится. – Даже заикаться об этом в штабе оборонительного района теперь уже считается неприличным. Насколько я помню, ты удерживаешь хутор и побережье лимана, а также судно.

– Пока еще удерживаю.

– Советую сегодня же ночью сократить линию фронта.

Гродов обратил внимание, что командир полка посоветовал сократить линию обороны, а не приказал сделать это. И оценил такт полковника.

– И сократим. После такого погрома, какой мы им устроили во время нынешней контратаки, любое наше отступление будет выглядеть всего лишь отходом на заранее подготовленные позиции. Хотя, признаюсь, хутор оставлять не хотелось бы. Подбросили бы мне хотя бы один полноценный взвод…

– Ты бы еще сказал – «обстрелянный»… – язвительно отреагировал Осипов.

30

К утру майор перебросил всех бойцов из хутора и прибрежной части во второй эшелон своей обороны. Оставив при этом лишь два небольших заслона: метрах в двадцати от первой линии, на самом берегу лимана, и на таком же расстоянии – на прибрежных кручах со стороны моря. Нельзя сказать, что после этого он почувствовал себя увереннее, поскольку вся та масса войск противника, которая захлестывалась на подступах к хутору, теперь могла беспрепятственно нацеливаться на Большеаджалыкский перешеек. Зато сейчас оборона участка хоть в какой-то степени эшелонировалась. И потом, разве у него оставался тактический выбор?

В течение двух последующих дней на перешейке царила непривычная тишина. Гродов уже знал, что после недавнего разгрома основной натиск румынское командование вновь перенесло на северный участок Восточного сектора, как раз на тот, где из последних сил стояли поредевшие батальоны моряков и пограничников. И даже в какой-то степени чувствовал себя виновным в этом, словно бы специально перевел вражеский натиск на подразделения соседей, дабы спокойно отсидеться хотя бы несколько часов в такой вот блаженной тиши.

Только под вечер второго дня над позициями появились четыре румынских штурмовика. Они заходили со стороны лимана, пользуясь его лишенным зениток пространством, как воздушным коридором, и один за другим пикировали на окопы батальона до тех пор, пока пулеметные зенитчики не подожгли одну из машин. С трудом развернув над заливом дымящий самолет, летчик потащился куда-то в сторону Очакова, увлекая за собой всех остальных и подставляя бока корабельным зениткам. Отомстить за потери авиации попытались румынские артиллеристы, однако корабельные пушкари довольно быстро установили местонахождение батареи и тут же открыли огонь из всех стволов.

– Но поддержку моей батареи ты все-таки чувствуешь? – неожиданно прибыл на позиции батальона майор Кречет.

– Несколько раз батарея Ковальчука основательно терзала противника: факт есть факт, – деликатно уточнил Дмитрий.

– А терзала, потому что комбат получил мой жесткий приказ: «Гродова поддержать! Прежде всего – батальон Гродова». И это – подтрибунально.

Невысокого роста, располневший и неуклюжий в своем неподогнанном обмундировании, он нервно расхаживал по передовой у подножия Батарейной высоты, как полководец, потерпевший сокрушительное поражение, в которое все никак не мог поверить и с которым никак не хотел смириться.

– Мои бойцы ощущали эту поддержку, – исключительно из сочувствия к несостоявшемуся Ганнибалу признал комбат.

– Сначала погибли две батареи очаковского сектора, которые, пусть и формально, все же находились в подчинении моего дивизиона, затем твоя… Не сложилось у нас как-то с береговыми батареями. Так и готов доложить командованию флота: не сложилось!

– Решительно не согласен, майор, – повертел головой Гродов.

Услышав столь раскованное обращение, Кречет метнул на бывшего подчиненного уничижительный, начальственный взгляд, но вовремя вспомнил, что тот уже давно не его подчиненный, и, что самое скверное, – теперь уже равный с ним по званию. Знал бы Дмитрий, с какой тяжестью душевной пережил он это – в чине и должности – повышение бывшего командира батареи! При том, что понимал: самое большее, что может ожидать лично его – должность командира пехотного батальона в составе Первого полка Осипова.

– Ты, наверное, заметил, майор, что я ни разу не вызвал тебя в штаб дивизиона.

– Была ли в этом необходимость? – проворчал бывший командир батареи.

Он мог бы выразиться еще определеннее: «А была ли необходимость в формировании подобного дивизиона? И, в частности, вхождения в него подчиненной ему батареи, командование которой, так или иначе, осуществлялось из штаба военно-морской базы?». Но какой смысл в подобном препирательстве теперь, когда рушилась вся структура береговой обороны флота?

– Была. Уже хотя бы для того, чтобы мы с тобой, майор, могли лучше узнать друг друга.

Гродов снисходительно ухмыльнулся. Он не видел в этом никакого смысла. Его вполне устраивало то состояние, которое наметилось в последние дни: каждый из них существует и сражается, хоть и под общим командованием, но сам по себе, в состоянии «ни мира, ни войны».

– Только для этого знакомства ты и прибыл сюда, комдив?

Они поднялись на холм и с его высоты осмотрели два ряда окопов и остов корабля, на котором редко можно было уловить хоть какое-то движение.

– Знаешь, майор, по образованию и сути своей душевной – я все же моряк. Я никогда не командовал ни одним пехотным подразделением, а посему, честно говоря, смутно представляю себе, как это делается. Вот, отбросив гордыню, пришел поучиться у тебя, как следует выстраивать линию обороны. Сегодня с полковником Осиповым по телефону разговаривал, так он считает тебя чуть ли не великим тактиком степной войны и десантных операций.

– Любой ценой удерживать рубеж – вот и вся тактика, – ответил комбат, осматривая в бинокль видневшийся вдалеке бруствер противника. За ним едва заметно просматривалось облако пыли, поднятой, судя по всему, подразделением кавалерии, появление которой всегда служило предостережением: готовится очередной натиск румын.

– Скромничаешь. А полковник, удивлен тем, как быстро ты сумел перевоплотиться из командира стационарной батареи в командира пехотного батальона. Оказывается, это тоже непросто.

– Скажите прямо, майор: поступил приказ 29-ю батарею взорвать?

– В том-то и дело, что поступил.

– В какие сроки?

– Через два дня, ночью[22]. И это уже подтрибунально.

– Значит, ситуация действительно скверная…

– Во всяком случае, теперь уж мудрить над линией обороны тебе особо не стоит. Понятно, что как только батарею высадят в воздух, твой батальон отведут за ее казематы, на основную линию. Подтрибунально говорю. А все, что осталось от моего дивизиона, сгребут в очередной пехотный батальон.

– На этой основной линии вы уже побывали? – последовал «вопрос примирения». Гродов давно мог бы признаться себе, что никаких особых причин для неприязни между ними не существовало. Во всяком случае, повода для вражды Кречет не давал.

– Да какая там линия? Обычные окопы, наспех сварганенные, даже бревнами не обшитые. Ни дотов, ни дзотов. – Комдив снова закурил, но, вспомнив, что, при своих слабых легких, только что выкурил очередную папироску, отдал курево оказавшемуся рядом командиру орудия. – Каких-либо прочих укреплений и заграждений тоже не просматривается. И это уже подтрибунально. Да и то сказать: откуда им посреди степи взяться?

– Вот именно: откуда? – горестно улыбнулся Гродов.

– Как оказалось, ни одной линии обороны на подступах к городу, ни одного укрепрайона мы заранее так и не подготовили. Даже батареи наши береговые стационарные – и те оказались посреди голой степи, ничем не прикрытые. Помню: ты сам об этом говорил, как только вернулся со своего Румынского плацдарма.

– Было такое, – великодушно признал Гродов, мечтательно наблюдая за тем, как на дальнем рейде вырисовывается уже второе подряд торговое судно, идущее к порту вслед за боевым кораблем сопровождения. Явно приближался один из теперь уже нечастых севастопольских конвоев.

– Поначалу особого значения твоим словам я не придал. Но потом они не раз заставляли меня задумываться и над стратегией использования нашего дивизиона, и над многим другим. Ты знаешь над чем…

– Все мы в эти дни задумываемся над одним и тем же, товарищ комдив.

– Единственный сдерживающий фактор – прямо из окопов маяк Воронцовский просматривается, да пригородная деревенька в спину молится. Одесса, словом.

– О «сдерживающем факторе» хорошо сказано: «деревенька в спину молится». Как, впрочем, и весь город…

Уже собравшись уходить, Кречет прощально осмотрел с высоты холма воды небольшого залива, с грустью пофантазировал о поводу того, как хорошо было бы построить после войны на этом холме небольшую избушку, чтобы остаток дней любоваться окрестной красотой, и только потом неожиданно произнес:

– Слух до меня дошел, майор Гродов, что вскоре вас могут назначить командиром нового, третьего уже, полка морской пехоты, – возможно, впервые за все время их знакомства обратился он к Дмитрию на «вы».

По тому, с какой ироничной улыбкой новоиспеченный майор воспринял это сообщение, Кречет понял, что самому ему ничего по этому поводу неизвестно.

– Какого еще полка?

– Морской пехоты, как уже было сказано. Который еще только намечено сформировать.

– Слухи о формировании третьего полка морской пехоты гуляли давно. Поговаривали даже о формировании морской бригады. Но… почему я узнаю об этом назначении последним?

– Только потому, что оно еще не подкреплено приказом командующего оборонительным районом, а возможно, и командующего флотом. Но комбриг Монахов «добро» на твое назначение дал, это я знаю точно.

– Тогда каким образом о нем стало известно вам?

– Нетактичный вопрос, комбат. Забываете, что командиром дивизиона я стал после службы в штабе военно-морской базы, – улыбнулся Кречет какой-то шулерской ухмылкой. – Время от времени приходится использовать старые штабистские каналы.

– В таком случае задам еще один, и тоже нетактичный, вопрос, майор. Если я правильно понял, вы намерены стать заместителем командира или начальником штаба этого пока еще формирующегося полка? И не просто намерены, а твердо решили стать?

– Неужели я стал бы приезжать к вам, майор, просто так, без просьбы и планов? – простодушно переспросил Кречет. – Конечно же, заместителем командира, иначе так, в майорах, до отставки дослуживать придется. Нет, в будущем – только на командную должность. Правда, тут еще один майор под ногами путается, некий Денщиков.

– Что значит «некий»? Бывший командир батальона прикрытия.

– Вот пусть он и становится начальником штаба, продолжая прикрывать тылы. Что, не способен воспринять мой душевный порыв, майор?

– Неужели действительно душевный? – сухо уточнил Гродов.

31

Первую ночь после погрома на Судном поле команда «Кара-Дага» провела, как на приморской базе отдыха, – спокойно, наслаждаясь морским, на полыни настоянным, воздухом и мечтательно посматривая на высокое звездное небо, посреди которого луна казалась неестественно яркой и близкой. Прямое попадание в нос хотя и привело к пробоине бака[23], но в общем положения судна на грунте не изменило. Разве что слегка уменьшило крен на правый борт, немного выровняв палубу, что только облегчило команде передвижение по «Кара-Дагу».

Гродов предчувствовал, что, как только румыны немного придут в себя и получат подкрепление, уже на следующую ночь они попытаются захватить судно, которое застряло у них на фланге, словно кость в горле. Поэтому он не только «подбодрил» команду краснофлотцем Злотником по кличке Мишка Минер, но и направил четверых бойцов, снятых с «Кара-Дага», в береговую засаду.

Уже поздним вечером эта четверка скрытно выдвинулась вперед, чтобы затаиться в прибрежных оврагах напротив «Кара-Дага», и вспышками зажигалки обозначила для Жодина место засады. Причем двое залегли на вершине прибрежного склона, а двое – у самой кромки воды, за прибрежными камнями.

– А ты заметил, что комбат ведет себя так, словно точно знает: этой ночью румыны обязательно сунутся? – спросил Жодина бывший минер речной флотилии.

Своим полуобгоревшим матрацем он вымостил капитанское кресло в кают-компании судна, забросив один край на кончик стола, чтобы удобно было держать на нем ноги. Прежде чем сойти с плота на борт, Мишка Минер соизволил пару раз окунуться в море, затем, уже на судне, отобедал тушенки из корабельных запасов, которую запил несколькими глотками спирта. После всего этого он чувствовал себя аристократом, изволившим отдыхать в каюте собственной яхты. Вся фигура, все естество его источали полное благодушие в восприятии судьбы и столь же полное пренебрежение ко всему, что способно было эту судьбу омрачать.

– Слишком уж много крови выпила из румын наша команда, чтобы они и дальше терпели ее у себя под ребрами, – резко ответил Жодин, в очередной раз настойчиво развеивая предутреннюю дрему.

– Захватив судно, эти «мамалыжники» тут же, на халяву, попытаются высадиться у нас в тылу. В свое время захватить береговую батарею Гродова им не подфартило. Помнишь, как они пытались высадить десант возле Чабанки, чтобы ударить нам в тыл?

– Что ж там помнить? – пожал плечами сержант. – Сколько их сунулось, стольких и потопили.

– Так вот, теперь они попытаются захватить батарею Ковальчука. Именно это комбат и предчувствует.

– Гродов вообще нутром чует врага, как охотник – добычу. Именно этим он брал и во время высадки десанта на Дунае, и потом, когда почти месяц пришлось удерживать плацдарм; и здесь, уже на батарее… В штабе Дунайской флотилии, в подчинении которой мы тогда находились, никому и в голову не могло прийти, что на румынском берегу мы сумеем продержаться целый месяц… Но вряд ли там в конце концов поняли, что никто иной, кроме капитана Гродова, не сумел бы продержаться на правом берегу дольше двух-трех суток, да и то с большими потерями.

Установив в кают-компании выловленное в море бревно, сержант приказал использовать его для метания ножей. Трижды пропустив через эту науку корабельную команду, он и сам теперь метал их – финки, немецкие штыки, трофейные офицерские кинжалы и просто обнаруженные на камбузе «Кара-Дага» кухонные ножи – с таким остервенением, словно перед ним действительно одна за другой возникали фигуры врагов. Причем Злотник сразу же обратил внимание, что делает он это мастерски, с какой-то артистической виртуозностью.

Они поднялись по трапу на палубу и осмотрелись. Луна поблекла. Откуда-то из-за горизонта медленно накатывались клубы негустого, пронизанного лунным сиянием тумана. Жодин перевел взгляд в ту сторону, где должен находиться порт, и уловил едва заметный луч маяка, который отсюда, издали, казался вспышкой молнии. Сержант мысленно представил себя на капитанском мостике судна, идущего на этот свет, как на спасительный луч надежды. Он попытался еще раз уловить отблеск луча, но в это время с ходового мостика судна, где нес вахту ефрейтор Малюта, прозвучал выстрел.

– Что там? – метнулся к трапу Жодин, и тут же по борту судна прошлась пулеметная очередь.

– Баркас с личным представителем Антонеску, – спокойно объяснил Малюта, не отвлекаясь от прицела. Только он, со своим соколиным зрением, еще несколько минут назад мог заметить очертания баркаса при таком тумане и на таком расстоянии. – Рулевого я уже уложил. А вот и пулеметчик откинулся, – проговорил он после второго выстрела.

– Да ты не части, не части! – возмутился сержант. – Остальным дай повоевать.

– Ты бы лучше под руку не бубнил, – огрызнулся Малюта.

– Позволь хоть поздороваться с людьми. Ты же их всех еще на подходе перестреляешь, погутарить не с кем будет.

– Вон еще один баркас идет, так что потерпи, еще «нагутаришься». Видал, вдоль берега крадутся, конокрады таборные, думают, что не заметим.

– Всем занять свои места! – вполголоса скомандовал сержант, помня, что они уже не раз отрабатывали действия небольшой команды судна в случае нападения, и каждый из оставшихся бойцов – Малюта, Кротов, Старообрядец, Погодин и Злотник – знал, где он должен залечь или просто затаиться. – Приготовиться к бою. Подпустить поближе.

– Вижу третью посудину, – объявил тем временем Малюта. – Она держится подальше от берега, чтобы подойти со стороны порта.

– Или высадить десант за нашей линией обороны, – сказал Жодин.

– Только пальбы пока не открывайте, – попытался охладить пыл своих товарищей ефрейтор. – Тут работа нужна ювелирная, снайперская.

Первым к корме судна приблизился баркас, который шел вдоль берега. Но для десантников полной неожиданностью оказалась доселе не выдававшая себя береговая засада моряков. Она включилась в схватку сразу же, как только Малюта уложил поднявшегося на корме командира этой посудины, который велел оставить ее и штурмовать судно врассыпную.

– Бери на прицел тот, самый дальний! – посоветовал ефрейтору Жодин, тоже «окопавшийся» на ходовом мостике. – Погодин, – окликнул он моряка, притаившегося за кормовой надстройкой, – помогай ему! Мы со Злотником берем на себя средний баркас. Ты, Кротов, пасешь этих, прибрежных конокрадов.

– Я патроны зря не пуляю, – заверил его Малюта, меняя обойму в своем карабине. – На всех троих хватит.

Теперь уже огонь вели со всех трех баркасов. Причем, как оказалось, на каждом из них имелось по ручному пулемету, да и десантники в большинстве своем были вооружены немецкими автоматами.

– Неужели в этот раз вместо румын, на нас поперли фрицы?! – первым обратил на это внимание ефрейтор, как только сразу две автоматные очереди, перекрестным огнем, прошили крышу мостика.

– На той шлюпке, которая пока держится на расстоянии, точно фрицы гребут, – ответил Жодин. Зарождался рассвет, туман постепенно светлел и развеивался, и очертания четвертой шлюпки[24] довольно четко вырисовывались на фоне багрово-сиреневого восхода.

– Не многовато ли гостей на одну свадьбу, командир? – отозвался Мишка Злотник, затаившийся у подножия искореженной мачты. – Совсем хлопцы озверели: по два десятка штыков на двоих прицеливаются!

Тем временем ситуация осложнялась. Два баркаса уже оказались на мели и десантники высаживались из них под прикрытием пулеметов. Третий заходил со стороны носа, к той части судна, которая больше всего была погружена в воду и представляла собой почти идеальное место для абордажа.

– Сержант, Кротов убит! – в самый разгар боя послышался крик Погодина. А еще через минутку с надстройки, в которой он скрывался, послышалось нечто похожее на рев раненого медведя, приправленный отборным матом. И вновь голос краснофлотца. – Теперь уже и меня подстрелили. В предплечье!

– Спускайся вниз и перевяжись! – распорядился сержант, посылая очередную пулю в копошащихся в воде людей.

– Какое «вниз»?! Их – вон, сколько прёт сюда!

Кто знает, чем бы завершился этот десант, если бы в дело не вмешалась обслуга орудия, установленного на Батарейной высоте. Со второго же выстрела прямой наводкой артиллеристы сумели положить снаряд у самого борта шлюпки, и Жодин видел, как, оказавшись на вершине водного султана, она перевернулась, погребая под собой сидевших в ней солдат. Третий снаряд предназначался уже для тех десантников, которые все еще пытались добраться до берега, где за россыпью валунов их уже поджидала посланная комбатом истребительная группа во главе с мичманом Мищенко. Воспользовавшись этим подкреплением, пушкари перенесли огонь на самую дальнюю шлюпку…

Судьба десанта уже была предрешена, однако моряки продолжали вести огонь с такой тщательностью, словно каждый неубиенный ими враг способен был захватить судно в одиночку.

32

Когда солнце окончательно выбралось из морских глубин, оно осветило десятки тел, которые мерно покачивались на прибрежном мелководье, и шлюпку, которая на веслах последнего уцелевшего десантника уходила в сторону Григорьевки.

Осмотр Жодиным этого морского поля боя был прерван возгласом Злотника:

– Братва, да тут один румын под бортом притаился!

– И все еще живой?! – удивился сержант.

– Что, конечно же, можно исправить…

– Нет уж, тащи этого недобитого Антонеску сюда. Хоть со свежим человеком душу отведем.

– Слышал, ты, сельдь маринованный? – грозно обратился Мишка Минер к безоружному десантнику. И как-то не сразу уловил, что пленный вдруг на чистом русском проворчал:

– Сам ты «сельдь маринованный»…

– Ну, ты!.. Кончай воду мутить! Хватайся за ремень винтовки и выгребай на палубу. Да, плавниками, плавниками работай! – И лишь когда десантник с трудом взобрался на мокрую, накрененную палубу, обратил внимание, что разбухшее от воды обмундирование его – красноармейское.

– И что вы на это явление скажете, братва? – принялся ораторствовать Мишка перед собравшимися моряками, удивленно осматривая при этом своего пленника. – Как вам нравится этот полуутопленник в обмотках? Подорваться мне на первой же мине, если этот продукт моря – не кто-то из бывших беляков.

– Своего прибило, что ли? – болезненно сжимал рукой наспех перевязанное предплечье Погодин. – Вроде не должно было. Откуда ему тут взяться?

– Вот и я тоже имею к тебе пару слов спросить, – толкнул Мишка Минер в грудь кулаком подставного «красноармейца», у которого успел изъять кобуру с пистолетом. – Ты кто такой промежду нами есть и с какого похмелья до сих пор молчишь?

– Не слышу по-человечески заданных вопросов, – первое, что произнес «полуутопленник», после того как почувствовал под ногами твердь палубного металла. Поскольку палуба была мокрой и слегка наклоненной, он держался за орудийный щиток, словно только что отвлекся от прицела.

– Да ты, оказывается, по-нашенски гутаришь!

– Я действительно говорю по-русски, – всем телом дрожа то ли от страха, то ли от ночного переохлаждения, подтвердил пленный. – Не знаю, насколько это будет «по-вашенски», но…

– Вы слышали? Он, видите ли, «говорит»!.. А я, по-твоему, чем занимаюсь, ты, абориген хренов! – рявкнул Мишка Злотник на пленного так, что тот перестал вздрагивать.

– Не смейте мне хамить, – поиграл он желваками, довольно быстро приходя в себя. – Перед вами – офицер.

– Лично я вижу перед собой предателя, – вмешался в их разговор сержант. – Кто такой? С чьего плеча барахлишко? Где разжился на лейтенантские «кубари» Красной Армии? Что ты телишься, как старая моржиха после пятого аборта?!

– Могу и представиться. Поручик Елагин, – аристократически кивнув головой, процедил диверсант.

– Это ж какой такой поручик? Какой армии?

– Русской, естественно.

– А мы, по-твоему, кто такие и какой такой армии служим? – наседал на него Жодин.

– Вам лучше знать, – как можно дипломатичнее ответил диверсант, стараясь не вводить сержанта в буйный гнев.

– Только поручиков у нас что-то не водится.

– В семнадцать лет я уже был прапорщиком Белой армии барона фон Врангеля. В семнадцать лет – истинным офицером. Вам это о чем-то говорит?

– Только о том, что перед нами – один из представителей продажного белого офицерья.

– Не забывайтесь, унтер-офицер, не забывайтесь, – незло осадил его поручик. – Тем более что перед вами еще и дворянин.

Напомнив себе о дворянском происхождении, Елагин внутренне встряхнулся и, широко расставив ноги, брезгливо осмотрел себя и ту лужу, которая растекалась вокруг него, как бы говоря: «Сначала дайте мне возможность привести себя в порядок, а затем уж задавайте свои дурацкие вопросы».

Ему уже было под сорок. Худощавое, слегка удлиненное лицо аристократа, с мясистым, явно широковатым для столь аристократического лика, носом; короткая стрижка с подернутыми первой сединой висками и узкий подбородок – клинышком, как раз под профессорскую бородку.

– Так бы сразу и признал, что ты – беляк, угнетатель и диверсант, – не позволил Мишка Минер сбить себя и товарищей с воинственного настроя.

– Я и не скрываю этого.

– И служишь румынам.

– Я служу России, – окинул его презрительным взглядом Елагин.

– Если ты весь такой белый и русский, то с какого похмелья подался в конюхи к этим «мамалыжникам»? – кивнул он в сторону все еще покачивающихся на прибойной волне тел.

– Этих, как вы изволили выразиться, «мамалыжников» я презираю точно так же, как и коммунистов, на конюшне у которых унижаетесь вы, господа.

Даже обращаясь лично к Злотнику, поручик с усталой грустью продолжал смотреть куда-то в сторону степи, лишь время от времени снисходительно бросая взгляд на сержанта Жодина, как старшего по чину. И при этом в упор игнорировал самого Мишку.

– Нет, ты слышал, Жора? – интеллигентно возмутился Злотник. – Еще не перекрестившись на свет божий, этот сельдь маринованный уже пытается меня, Мишку Минера, умыть? Это ж по какому разряду должок записать прикажете-с, господин поручик-с?

– Ах, эта ваша еврейско-местечковая манера изъясняться, господа нижние чины… – вновь брезгливо поморщился поручик. – В том, настоящем, русском флоте за одно только неуважение к офицеру, пусть даже пленному, вас посадили бы в карцер и поучительно высекли.

Злотник попытался огрызнуться, однако сержант резко одернул его:

– Отставить. Поручик прав. Офицер – он и в плену офицер. А значит, отношение соответствующее.

Умолкнув, они внимательно, с нескрываемым интересом, осмотрели пленного. До сих пор белых офицеров им приходилось видеть только в фильмах, а посему само существование этой «политической породы» прекратилось для них в далекое время Гражданской войны. А тут вот он – «господин поручик-с» собственной персоной…

Жодин уже понимал, что как капитану корабля ему следовало бы взяться за допрос «беляка» по-настоящему, но, пораженный красноречием Мишки Злотника, все еще жадно ловил каждую его фразу. В Одессе всегда ценилось умение красиво «сказать за жизнь так, чтобы это таки-да было сказано». И Мишка Минер, эта поселковая босота, сказать в самом деле умел. Будучи коренным одесситом, Жодин понимал это и дипломатично склонял перед Мишкой, этим босяком из Бугаёвки, свою просветленную голову. Вместе с ним сержант восседал теперь на канатном рундуке, и философски умилялся каждому его изречению. Однако же пора было учинять настоящий допрос.

– Почему в десанте вы оказались в форме красноармейца? – спросил он Елагина.

– Понятное дело, почему, – криво улыбнулся поручик. – Для диверсионной работы в тылу противника.

– С вами был еще кто-либо, кто тоже готовился к диверсиям?

– Поскольку они уже погибли, а операция сорвана, – процедил белогвардеец, – могу сообщить: было еще двое.

– Действительно погибли или все-таки добрались до берега?

Поручик снисходительно ухмыльнулся и решил, что никаких заверений по этому поводу не последует.

О чем еще можно поинтересоваться у этого белогвардейского диверсанта, Жодин не знал, а посему наступило длительное неловкое молчание.

– Комбату доложил, – спасительно появился из чрева судна ефрейтор Малюта. – Требует доставить пленного на берег вместе с нашим погибшим.

– Меня собираются переправлять на берег? – сдержанно встревожился поручик, вновь обращаясь к Жодину.

– Как приказано… Или, может, решили присоединиться к моей команде?

– Вы допускаете и такой поворот событий? – высокомерно поинтересовался Елагин.

– Румынам же вы служили. Так почему бы не послужить и своим, русским?

– О, если бы вы оставались русскими!..

– Мы, по-твоему, кто?! – буквально взорвался Злотник.

– Лично вы, судя по всему, из местечковых евреев-полукровков и к русским никакого отношения не имеете. Но дело даже не в иудействе как таковом. Для меня вы прежде всего красный, а красным я служить не могу.

– Нет, Жора, ты видел этого пережитка нашего темного прошлого? – ухватился за рукоять висевшего у ремня немецкого штыка Мишка Минер, однако сержант резко сжал его руку чуть выше локтя и скомандовал:

– Отставить! Передадим его, куда надо, там с ним быстро разберутся. Суд над такими обычно короткий.

– Прошу прощения, господин унтер-офицер, но я не желаю представать перед вашим судом, – неожиданно дрогнули губы диверсанта.

– Да кто этого на трезвую голову желает, сельдь ты наш маринованный?! – уже откровенно измывался над ним Злотник. – Однако же надо.

– Я прошу вернуть мне пистолет с одним патроном, – бросил поручик взгляд на свое оружие, которое по-прежнему оставалось за брючным поясом Злотника. – Под слово чести. Так или иначе, а доставка меня как пленного в блокированный город никакого смысла не имеет.

– А кровушки с тебя попить?.. – не со зла, а исключительно из вредности напомнил ему Злотник. – Пистолетиком-с, они, видите ли, решили-с побаловаться. Раньше нужно было с пистолетом своим разбираться, ты, сельдь маринованный!

– Словом, вы слышали приказ моего командования, поручик, – спокойно, с неистребимой солдатской усталостью, ответил Жодин. – Пистолет вам может вернуть только наш майор, командир батальона. Если только… действительно может.

Еще через несколько минут сержант приказал уложить связанного диверсанта на плот и переправить на берег. В роли паромщика вызвался быть Злотник, однако сводить их на одном плоту сержант не решился, слишком уж характерами не сходились, поэтому решил приставить к нему Малюту. А еще через пару часов за диверсантом приехала машина с двумя сотрудниками контрразведки.

33

Лишь под вечер, после пятнадцатиминутной артподготовки, румыны все-таки решились атаковать. Поначалу комбату казалось, что они пойдут без пехоты, силами до двух эскадронов, поэтому моряки с иронией наблюдали за тем, как, раскованно прогарцевав по центральной улице села, кавалеристы неспешно, словно на параде, разворачиваются на северной окраине Судного поля и точно так же неспешно, полумесяцем, выдвигались в сторону окопов.

– Это что за показательные скачки они тут устроили? – спустился в окоп рядом с Гродовым командир «сорокапяточников». – Прикажете открыть огонь?

– Куда торопишься, батарейщик? Дай полюбоваться.

– Я на них сквозь орудийный прицел любоваться привык. По-другому не умею.

– Через орудийный прицел – это понятно. Да только гарцуют они… Как и подобает конным королевским гвардейцам.

– Они потому и гарцуют, товарищ майор, что поджидают свою пехоту.

– Не без того, конечно…

– Вон, – произнес Куршинов, не отрываясь от бинокля, – «пихтура» ихняя уже из траншей вышла. Хоть и жиденькими, но все же тремя цепями топают, бездельники.

– И при поддержке трех танков. Странно, правда, что танки у них намерены двигаться вслед за конницей. Но в этом тоже кое-что просматривается.

– Что ни говори, а в соединении с конницей – это уже сила, – подключился к их неспешной беседе командир роты Владыка, который после артналета подошел на КП вместе с Дробиным. – Не увязнуть бы нам во всем этом месиве уже здесь, на брустверах.

Ни возражать ему, ни поддерживать разговор никто не стал. Да и не было в этом смысла.

Гродов давно заметил, что к противнику этот богатырь всегда относился уважительно, никогда не пытаясь уменьшать в глазах своих бойцов опасности. Впрочем, уменьшать ее сейчас было трудно: против них выступало до двух сотен конников и не менее двух пехотных рот под прикрытием танков. В то время как с каждым боем силы батальона таяли. Вот и во время нынешнего артналета он потерял трех бойцов убитыми и шестерых ранеными.

– Как только кавалеристы достигнут руин полевого стана, – отдавал распоряжение комбат, – огонь из всех орудий, беглым, по четыре снаряда на орудие. Затем переносить огонь на пехоту. Тех из конников, кто прорвется, «подберут» наши окопники.

– Но прорвутся немногие, мне так сквозь орудийный прицел кажется. – Куршинов тут же по телефону передал приказ старшему офицеру батареи, а сам взял в руки один из лежащих в нише трофейных румынских карабинов. – На батарее ребята и без меня справятся, – объяснил свое поведение майору, – а лишний ствол в окопе не помешает.

Первыми огонь открыло отделение ефрейтора Ростовцева, которое Лиханов оставил на западной окраине хутора, в руинах особняка. И только тогда Гродов вдруг уяснил для себя: оказывается, румыны так до сих пор и не поняли, что хутор морские пехотинцы уже оставили, иначе давно вошли бы в него и попытались выбить последний заслон. Тем временем «хуторяне» били залпами, сразу же умудрившись внести смятение в правый фланг кавалеристов. Их тут же поддержала команда «Кара-Дага», и только тогда, и тоже залпом, ударили артиллеристы.

– Не подпускать прорвавшихся кавалеристов к окопам! – передал Гродов по цепи. Он прекрасно понимал: если моряки увязнут в стычках с кавалеристами, к окопам тут же прорвутся танки и вражеская пехота и тогда уже все будет выглядеть серьезно. Вывалившийся из седла конник – уже не вояка. – Следить за танками! Приготовить гранаты, противотанковые ружья и бутылки с зажигательной смесью!

Бой выдался упорным. Несмотря на плотность огня некоторым кавалеристам все же удалось преодолеть окопы моряков. Но их оказалось немного, и как вести себя дальше, они не знали. Попав под винтовочную пальбу артиллеристов, конники метались между их позициями и окопами моряков, не решаясь ни возвращаться на ту сторону окопов, ни штурмовать батарею. Не имея поддержки пехоты, кавалеристы оказывались всего лишь мишенями, и оставшиеся в живых понеслись в степь вдоль берега лимана, очевидно, рассчитывая со временем форсировать его.

Два танка морякам все-таки удалось вывести из строя, но третий укрылся в ложбине и продолжал вести огонь. Помочь своим кавалеристам и пехотинцам он уже не мог: слишком близко те подошли к окопам, поэтому отвлекал своим огнем артиллеристов, устроив с ними неравную и почти бесполезную дуэль. Но самое любопытное происходило на правом фланге, где у подножия Батарейной высоты моряки на какое-то время сошлись в штыковой с… кавалеристами.

Воспользовавшись тем, что с вершины холма пехоту противника удалось уложить пулеметно-орудийным огнем на землю, моряки неожиданно ринулись в схватку с конными королевскими гвардейцами. Гродов с тревогой и скрытым восторгом наблюдал за тем, как его «черные комиссары» прикладами парировали удары сабель, огнем и штыком поражали коней и оказавшихся под их крупами всадников. Мало того, некоторых румын они, увертываясь от сабельных лезвий, попросту стаскивали с седел, разили ножами и пытались взбираться на коней, хотя получалось это не у каждого.

Один из таких «моряков в седле», как раз и сумел в суете боя прорваться к ложбине, в которой укрывался танк с двумя бутылками с зажигательной смесью за пазухой. Метнув первую из них на броню, храбрец решил подстраховаться и извлек вторую. А дальше произошло нечто такое, что поразило и морских пехотинцев, и румын.

Судя по всему, пуля попала прямо в бутылку, занесенную над головой лихого наездника в тельняшке, потому что уже через несколько мгновений всадник загорелся вместе с конем, который еще какое-то время носился между кавалеристами и пехотинцами. На минуту Гродову показалось, что бой прекратился, обе стороны словно бы забыли, где они находятся и что с ними происходит. Все завороженно смотрели на слившиеся в один факел фигуры лошади и человека, испуганно шарахались от них, и никому и в голову не приходило найти для каждого из них по пуле милосердия. Напрягая последние силы, конь метнулся в сторону моря и, уже потеряв догорающего всадника, кинулся с обрыва, чтобы найти свою гибель то ли на прибрежной полосе, то ли где-то на мелководье.

Потрясенные этим адским зрелищем, враждующие стороны словно бы вдруг выжгли в себе всякое чувство вражды и забыли, по какому, собственно, случаю сошлись на Судном поле. Постреливая в сторону окопов, кавалерия и пехота румын начала поспешно отходить, кто – в сторону окопов, а кто – в сторону села; да и моряки тоже стреляли в их сторону как-то слишком уж незло, и, казалось, совершенно неприцельно.

– Выясни, кто был этот огненный всадник, – обратился комбат к Владыке, – и подай рапорт. Этого парня нужно представить к награде.

– Еще как нужно!

– Захватить в рукопашной коня, прорваться сквозь порядки противника и уничтожить танк, а затем… – задумчиво повел подбородком Гродов. – Словом, такого видеть мне еще не приходилось.

– Да уж, ни одна гадалка такой смерти ему не напророчила бы. Тем более – моряку.

В течение всего следующего дня румыны дважды бросали на позиции батальона авиацию и дважды устраивали артналеты. В атаку они не ходили, но окопы свои перенесли на линию между хутором и руинами, превратив их в опорные пункты. После первого артналета, когда стало ясно, что противник прекрасно пристрелялся по судну, группа Жодина оттуда была отозвана. Но как только румыны попытались превратить остов «Кара-Дага» в свою собственную базу, моряки огнем «сорокапяток», поставленных на прямую наводку, выбили оттуда их десант, окончательно превратив корабль в глыбу искореженного металла. Потеряв до половины своего состава, вернулась на общие позиции и хуторская группа прикрытия.

* * *

Под вечер Гродову неожиданно позвонил командир береговой батареи.

– Товарищ майор, разведка донесла, что румыны расположили свои окопы буквально метрах в ста от вас.

– Лихая же у тебя разведка, комбат! – рассмеялся Дмитрий. – Да только мне безо всякой разведки видно, что противник – вот он. Его окопы – метрах в ста пятидесяти от наших.

– Выковыривать их оттуда не собираетесь?

– Слишком мало людей, чтобы терять их во время штурма вражеской обороны. Да и какой в этом смысл?

– Потому и звоню, что никакого. Сейчас мы проведем артналет на две румынские батареи, которые засечены разведкой вашего полка и корабельными пушкарями. А как только мои орудия умолкнут, имитируйте атаку.

– Какую еще атаку? – полусонно спросил Гродов, приваливаясь спиной к стенке штабного грота. Он смертельно устал и стремился сейчас только к одному – поскорее уснуть. Хотя бы на часок. – И вообще, какого дьявола?!

– Главное – не увлекайтесь, – спокойно объяснил свой замысел Ковальчук. – Человек двадцать выскочили из окопов, прокричали свое бессмертное «Полундра!» – и залегли. А еще лучше – сразу же ползком назад.

– То есть, важно, чтобы, для большей поражаемости, противник лег на бруствер.

– Чувствуется логика артиллерийского мышления, товарищ майор.

– И, похоже, что у тебя приказ: «Снарядов не жалеть!», раз ты сам напрашиваешься на артналет. В таком случае признавайся: когда будешь разряжать орудия в воздух?

– До семи утра. Тайны в этом особой нет, все равно рванет так, что у ваших морячков бескозырки с голов посрывает. Ничего не поделаешь, существует реальная угроза прорыва врага и захвата батареи, – проговорил Ковальчук таким извиняющимся тоном, словно это от него зависело: взрывать орудия или не взрывать.

– Она действительно существует, – морально поддержал его Гродов. Как никто другой, он понимал, что сейчас творилось на душе у командира, которому через несколько часов придется собственными руками уничтожить свою же батарею.

– Во всяком случае, так считают в штабе оборонительного района.

– Понимаю, что такие приказы рождаются не в дивизионной канцелярии. Вот только нам, с нашими потерями, от этого не легче.

Ковальчук снова как-то виновато посопел в трубку.

– А значит, и вам приказ на отход последует уже завтра. Словом, знакомая ситуация. Разве не так, товарищ бывший комбат береговой?

– До боли в висках, – проворчал Гродов, прекрасно понимая, что после потери и этой береговой батареи долго им на восточных рубежах не продержаться.

– Мне нужны точные ориентиры расположения окопов противника и, если таковые имеются, его тылов.

– Ориентиры ты, комбат, получишь, – заверил его майор и тут же приказал ординарцу, который как раз появился в гроте, разыскать старшего лейтенанта Лиханова.

34

Не прошло и пяти минут после разговора Гродова с командиром береговой батареи, как со стороны Григорьевки, где расположились вражеские орудия и тыловые подразделения, донеслись первые разрывы снарядов.

– Это что, артподготовка перед вечерней атакой? – вместе с эхом третьего взрыва появился на пороге грота-землянки Лиханов.

– Можно считать и так.

– Тогда почему нет удара по окопам противника?

– Вот сейчас мы его и спровоцируем, – спокойно пообещал майор, не отрывая взгляда от карты Восточного сектора обороны. Выдели по двадцать бойцов от каждой роты и, как только артобстрел Григорьевки прекратится, поднимай это воинство в атаку. Побольше крика, шума, пальбы… Но бежать до первых выстрелов противника, причем делать это не слишком резво. Затем залечь и пятиться к окопам.

– То есть атака должна быть ложной?

– Дальше в бой опять вступит батарея Ковальчука.

– А наши орудия?

– При чем здесь наши орудия? Нам избавляться от снарядов пока что не нужно.

Они встретились взглядами и помолчали. Лиханову не нужно было объяснять, что скрывается за подобным «избавлением» и к чему приведет гибель второй береговой батареи.

– Вот, значит, как у нас теперь обстоят дела… – угрюмо проговорил он после некоторой заминки. – И в Южном секторе ситуация, думаю, не лучше.

– Что ж, спектакль так спектакль. Сейчас я сформирую отряд самураев, и мы им такое светопреставление устроим…

Прежде чем поднимать бойцов в атаку, майор все же приказал «сорокапяточникам» произвести по выстрелу на орудие, а затем передал по цепи:

– «Ура» и «полундра» орать во все глотки. Бежать не далее десяти шагов. После этого – залегаем и открываем неспешный прицельный огонь.

– Вы что, намерены лично вести бойцов? – встревожился Лиханов, который уже приготовился к тому, что поднимать в атаку своих самураев придется все-таки ему.

– Чтобы не терять остроту ощущения, в очередной раз испытать себя на способность выйти из окопов под пули врага, пойти на его штыки.

– Это вам все еще хочется испытывать себя, товарищ майор?! С какой стати? По-моему, у вас это всегда получалось. Причем совершенно естественным образом.

Гродов снисходительно улыбнулся.

– Никакие возражения по этому поводу восприниматься не могут, – упреждающе покачал головой Лиханов.

Комбат запрокинул голову и, глядя на предвечернее поднебесье, улыбнулся еще раз, более загадочно. Только он один имел право знать, каких нервов и какой выдержки стоила ему эта «естественность».

– Жодин, вспомни Румынский плацдарм, наши «концерты» перед атакой! Твой выход на манеж, сержант! – скомандовал Дмитрий, прежде чем поднять бойцов в общую атаку.

– Есть на манеж!

– Примкнуть штыки!

В общем-то, команда вырвалась у Гродова как-то случайно. Предполагалось, что атака будет потешной, и до штыковой дело дойти не может. Просто в последнее время воинственный призыв «примкнуть штыки!» стал для комбата не только своеобразной поговоркой, но и жизненным девизом. Однако отменять ее было уже поздно.

– Примкнуть штыки! – подхватили по всей линии траншей с такой готовностью, словно только что объявили об увольнении в город или выдаче дополнительного пайка.

– Владыка, Малюта и все прочие горластые – на бруствер! Свистать всех добровольцев наверх! Дистанция от локтя к локтю – пять шагов! Остальным – поддерживать атакующих огнем и криком.

Желающих набралось до двух десятков.

– Братва, полундра! – тут же выбрался из окопа Жорка. – За Одессу-маму!

– Полундра! – тут же понеслось из конца в конец Большеаджалыкского перешейка. – Рвать их на клочья, сволочей!

В ту же минуту ожили пулеметы, расположенные на Батарейной высоте и на прибрежных возвышенностях. Густой морзянкой отозвались сотни винтовочных стволов. И вот уже, вместо пилоток, на буйных головах морских пехотинцев появились бескозырки. Большинство бойцов на ходу срывали с себя все, что способно было прикрывать тельняшку. Так что когда командир батальона прокричал свое: «Добровольцы – в атаку!», его уже никто не слушал. Не только те, кто был отобран, но и многие другие решительно устремились в сторону вражеских окопов. И Гродову потребовалось немало усилий, чтобы после того, как румыны открыли огонь, прекратить атаку и уложить своих бойцов на землю. Едва ему это удалось, как прогрохотал первый залп береговой батареи. Потом еще и еще.

Корректировку огня дальнобойщиков майор поручил комбату сорокапяток, и, похоже, что лейтенант делал это профессионально. Артиллеристы били настолько метко, что два или три снаряда упали прямо в траншеи. Пристроившись на склоне небольшого холмика, Гродов прекрасно видел в бинокль, как взлетело на воздух перекрытие блиндажа, и на месте пулеметного гнезда образовалась большая воронка.

Дмитрий помнил, что заключительным аккордом артналета должен был послужить батарейный залп. Предвидя его, он передал по цепи и в окопы, чтобы приготовились к атаке и чтобы полевая батарея поддержала их бросок к позициям врага заградительным огнем. А еще – чтобы мичман Мищенко со своим взводом совершил марш-бросок по прибрежной полосе в сторону врага.

Решение превратить имитацию атаки в настоящий штурм окопов пришло к Гродову только тогда, когда он увидел, как десятки солдат противника начали убегать в сторону долины, в которой находилась остатки его батареи. И расчет майора оказался правильным. Не выдержав двойного артналета, остатки и без того потрепанного румынского полка побежали, как только увидели, что у их окопов появилась целая лавина тельняшек, и что часть моряков уже заходит им в тыл.

После короткой, но яростной рукопашной с солдатами противника, зазевавшимися в окопах, кое-кто из моряков настроился и дальше преследовать убегающих врагов, однако комбат и другие командиры жесткими окриками заставили их вернуться в окопы и уже оттуда вести огонь вдогонку.

– Товарищ майор, – появился комиссар Лукаш на НП как раз в тот момент, когда комбат объявил бойцам получасовой отдых, после которого намерен был вернуть их на перешеек. – Только что из деревни вернулись мои разведчики. Там полно румын и появилось около роты немцев. Они готовятся к атаке. Боюсь, как бы ни отрезали нас от перешейка.

– Отрезать они, конечно же, попытаются, – спокойно согласился Гродов, – если только мы им позволим.

– Что будем предпринимать?

– Уходить будем, но с достоинством. Как и пришли на эти позиции. Словом, примкнуть штыки!

Подозвав Дробина, комбат приказал его роте быстро собрать трофеи и уходить по кромке берега на свои позиции. Лиханову своих бойцов пришлось развернуть по гребню едва приметной возвышенности, фронтом к деревне, и постепенно, перебежками, тоже смещаться к перешейку, прихватив часть лиманного берега. А вот роте Владыки предстояла особая миссия: отойдя по румынской траншее к берегу моря, она должна была скрытно занять позиции между утесом напротив погибшего судна и Батарейной высотой.

Отдав эти распоряжения, сам майор поднялся и, выйдя из окопа, скомандовал: «Солдаты, сомкнуть ряды и примкнуть штыки!» В полный рост, в сопровождении ординарца, сержанта Жодина и еще нескольких моряков Гродов неспешно направился к своему командному пункту.

Это было демонстративное прохождение победителя по полю боя, которое враг только что оставил, жертвенно усеяв его телами своих солдат.

Пулеметная очередь, вспоровшая холмик в трех шагах от их ног, заставила Гродова поднять бинокль и взглянуть в сторону деревни. На небольшом плато у крайнего дома он увидел группу военных, двое из которых рассматривали его в бинокль. Больше очередей не последовало. Наоборот, один из них, судя по мундиру, немец, едва заметно помахал ему рукой.

Уже входя в ложбину, Гродов в ответном приветствии потряс в воздухе трофейным кавалерийским карабином. К сожалению, он не мог слышать, как один из армейских офицеров спросил:

– Как думаете, господин штурмбаннфюрер, это и есть тот самый знаменитый Черный Комиссар?

– Можете не сомневаться: тот самый, – ответил Вольке. – Я запомнил его еще по боям на дунайском плацдарме. И потом, вы же видели, как он шествовал по полю боя.

– Нам бы такого солдата. Жаль, что он русский.

– Настоящие воины национальностей не имеют. Они храбры и отчаянны по самой своей природе.

– Потому и хотелось бы встретиться с ним.

– Не исключено, что еще встретитесь, – многозначительно молвил штурмбаннфюрер СД.

35

Подразделения, скопившиеся в деревне, ждать себя не заставили. Они сунулись было к основным позициям Черного Комиссара, как под псевдонимом проходил по всем штабным румынским документам Гродов, однако, оказавшись под перекрестным огнем трех рот и полевой батареи, предпочли за благо частью вернуться в деревню, а частью закрепиться на оставленных моряками старых румынских позициях.

– Ты что, в самом деле отбил у румын все их окопы? – почти восторженно поинтересовался полковник Осипов, как только комбат снова оказался в своем штабном гроте. Словно бы до этого наблюдал за его «маршем победителя».

– Отбил, нагнал страха. Но затем извинился и вернул.

– И в обоих случаях поступил правильно. Неправильно поступил только тогда, когда решился атаковать позиции врага, не получив разрешения командира полка.

– Да поначалу у меня и не было такого намерения. Была обычная разведка боем; нам хотелось, чтобы румыны легли на бруствер, подставляясь береговой батарее. Вы ведь знаете, что это ее последняя гастроль?

– Знаю, – вздохнул полковник.

– Ну так вот, я поднял полроты добровольцев, крикнули «полундра», залегли, а после обстрела решили: да сколько эту мразь можно терпеть у себя под боком?! И понеслась!..

– Словом, будем считать, что мое добро ты получил. Я не случайно звоню: мне сейчас докладывать в штаб оборонительного района. Заодно попытаюсь выяснить ситуацию с нашим общим отходом, потому как полк совершенно обескровлен. Хотя по твоему батальону этого не скажешь. Однако поговорим чуть позже, как только доложусь командованию.

Телефон ожил минут через десять, когда Гродов уже мечтательно посматривал на море. В награду за мужество, проявленное в нынешнем бою, он разрешил бойцам… купание. Поротно, по двадцать минут на подразделение. В окопах противника наверняка заметили это массовое «омовение», потому что среди румын тоже появились желающие поплескаться, причем становилось их все больше и больше. И ни один выстрел – орудийный или ружейный – за все время этого обоюдного пляжного блаженства не прозвучал.

– Как-то слишком уж елейно мы позволяем противнику устраивать себе купель, – проговорил комиссар Лукаш, наблюдая в бинокль за ребячеством оголенных румынских солдат.

– Как и противник – нам.

– Значит, и сами тоже проявляем непростительную беззаботность.

– Просто все мы учимся не только воевать, – задумчиво ответил Гродов, наблюдая за тем, как, дурачась, двое румынских солдат, захватив за руки за ноги своего товарища, бросают его с небольшого обрыва в воду. В детстве его самого старшие ребята однажды таким вот образом «учили» плавать. – Но и в пылу не нами развязанной войны учимся сохранять в себе нечто человеческое.

Их беседу прервал телефонист, вновь позвавший майора к аппарату.

– Даже не представляешь себе, – услышал комбат веселый голоса Осипова, – как твой захват окопов противника удивил и приободрил командование.

– Мы что, уже разучились выбивать противника из его позиций, что так удивляемся окопной рукопашной?

– Просто все были убеждены, что силы наши на исходе. До утра береговая батарея, как ты знаешь, должна быть высажена в воздух, а завтра до полуночи мы обязаны отойти на основной рубеж линии обороны. Как ты понимаешь, майор, в такой ситуации твой бросок в траншеи врага… Жаль, что мы не смогли поддержать тебя.

– Иначе я бы не отошел на свои позиции.

– И еще… Скорее всего батальон будет отходить уже под командованием майора Денщикова. Наверное, тебя отзовут в штаб оборонительного района для выполнения какого-то важного задания.

– Нечто похожее я уже слышал, однако…

– Всему свое время. Очевидно, твое время настало только сейчас. Никаких разговоров на эту тему с Денщиковым и прочими офицерами пока не веди, поскольку окончательного решения в штабе все еще не приняли. Сам понимаешь: нужно дождаться приказа.

– И мы его обязательно дождемся, – молвил Гродов.

Если бы он был до конца честен с полковником, то признался бы, что ему до чертиков надоели эти позиционные бои, которые он воспринимал как «окопную возню». По самому складу своего характера он был человеком решительных действий, с явно выраженным авантюризмом при проведении любой рискованной операции.

…Хотя день выдался не таким уж и жарким, в скованное штилем морское мелководье майор входил как в парное молоко. Далеко на рейде виднелся силуэт миноносца, и в течение нескольких минут Гродов устремлялся к нему, подобно человеку, оказавшемуся в открытом море и теперь увидевшему в этом корабле свой последний шанс на спасение. Возможно, он так и продолжал бы свой заплыв, если бы вдруг не заметил впереди себя большое скопление утопленников. Одни из них все еще оставались в красноармейской форме, другие же представали в нижнем солдатском белье – изорванном и, судя по пятнам, окровавленном.

Почему их так много и почему они оказались вместе – это оставалось загадкой, задумываться над которой у майора не было ни времени, ни желания. Его вдруг охватил почти панический страх, который можно было бы простить мальчишке, но не боевому офицеру. Развернувшись в дельфиньем прыжке через спину, Гродов изо всех сил понесся к берегу, но, оглядываясь, непроизвольно ловил себя на мысли, что все это скопище мертвецов тоже движется, буквально преследуя его.

Выбираясь на крутой берег, Дмитрий несколько раз поскользнулся, и всякий раз ему казалось, что море попросту не желает отпускать его, что какая-то сила вновь и вновь пытается отторгнуть его от берега и вернуть в общество утопленников.

– Товарищ майор, вас к телефону! – словно из другого мира раздался над ним голос ординарца в ту минуту, когда Гродов буквально на четвереньках выбирался на глинистый берег.

– Кто на сей раз?

– Полковник Бекетов.

– Давно ждет у телефона? – Поскольку ординарец был легко ранен в плечо, но не желал отправляться в госпиталь, комбат усадил его дежурить у аппарата.

– Позвонил, как только вы отплыли от берега.

– Почему же не позвал?

– Я сказал, что вы плаваете в море и спросил, нужно ли звать вас. Полковник ответил: «Пусть плавает, позвоню минут через десять». И вот только что опять позвонил.

– Ты хоть понимаешь, майор, что своим пляжным поведением расхолаживаешь все войско противника? – услышал он в трубке давно знакомый по едва уловимому акценту и приглушенной хрипловатости голос Бекетова.

– Ритуальное прощание с летом и морем, товарищ полковник.

– С морем прощаться тебе, предположим, рано. Оно еще напомнит, что, хотя и береговой, но ты все же моряк.

– Предстоит прогулка в Севастополь?

– Пока что только в Одессу. К восьми утра за тобой прибудет разъездная машина военно-морской базы. К этому времени ты уже должен передать командование своему начальнику штаба.

– Есть, передать командование.

– Формальное объяснение: ты поступаешь в распоряжение штаба оборонительного района. Приказ на отвод батальона с Большеаджалыкского перешейка Денщиков получит от командира полка. И еще… Для моральной, так сказать, поддержки, можешь взять с собой двух бойцов: офицера, который способен выполнять обязанности командира штурмового батальона, а значит, имеющего опыт Румынского плацдарма, и краснофлотца, а лучше – сержанта, который бы стал у тебя надежным порученцем. И тоже из твоих дунайских легионеров.

«Старший лейтенант Владыка и сержант Жодин», – почти мгновенно решил для себя этот вопрос комбат и тут же объявил.

– Возьму троих, мне понадобится снайпер. Но тоже из дунайских легионеров.

– Торговаться начинаешь, майор? Будто не знаешь, что каждый ствол здесь…

– Мне-то казалось, что из числа защитников города нас изымать пока что не будут.

Бекетов недовольно покряхтел, как делал это всякий раз, когда подчиненные разгадывали его замыслы, и проворчал:

– В общем-то, ход мыслей правильный.

– Поскольку речь зашла о штурмовом батальоне, лучше было бы отобрать из моих легионеров человек двадцать, которые стали бы таким костяком.

– Была бы моя воля, твой батальон, только пополненный, и стал бы тем самым штурмовым. Да только ни снимать с передовой, ни разрушать твой батальон я не могу. Все воспротивились, особенно полковник Осипов, который, как ты знаешь, у нашего адмирала в особой чести. Ну а «штурмовиков» ты себе еще сформируешь. Словом, все, Гродов, не наглей. Бери, кого разрешают, и воспевай мудрость командования.

– Только то и делаю, что воспеваю, товарищ полковник, – смиренно заверил его комбат. – С берегов Дуная начал, как княгиня Ярославна.

– Ярославна, как всем известно, оплакивала, а не воспевала. Разницы не улавливаешь?

– Но и я ведь не рыдающая княгиня. Мне еще хотя бы двух бойцов прихватить с собой.

– Еще одна просьба – пристрелю прямо по телефону. Обо всех прочих подробностях – в штабе. И не вздумай до утра напрашиваться в гости к румынам и вообще соваться под пули. Мертвому голову сниму.

– Это уж как водится.

– Просто ты нужен сейчас штабу, – вдруг резко сменив тон, благодушно объяснил начальник контрразведки оборонительного района. – До самой крайности ситуации нужен, Гродов, потому что сам видишь, как эта самая ситуация складывается.

36

Однако не «соваться под пули» у комбата в эту ночь не получилось. Около полуночи позвонил Осипов и тревожно сообщил, что на Лебяжьем острове, расположенном всего метрах в пятидесяти от западного берега лимана, накапливается румынская пехота.

– Поскольку остров этот всего в трехстах метрах от твоих окопов, – объяснил полковник, – то понятно, что на рассвете румыны предпримут отвлекающий артналет и пехотный штурм позиций, чтобы тем временем высадить у тебя в тылу десант и потом уже ударить с двух сторон.

– У противника мало плавсредств, поэтому он решил накапливать силы на острове…

– …От которого до берега можно дойти вброд, тем более что расстояние это усеяно островками, банками[25] и песчаными отмелями. То есть утром ты можешь оказаться в окружении и тогда уже…

– Утром я позволю румынскому полковнику высадить на острове священника. Из сугубо христианских побуждений, чтобы отпел убиенных.

Услышав это, командир полка запнулся на полуслове, он ожидал какой угодно реакции, только не столь воинственной. Впрочем, он имел дело с Черным Комиссаром, а значит, и с несколько иной, нежели та, которая царила в окопах, философией войны.

– На помощь разведдозору я послал всего лишь отделение бойцов, – извиняющимся тоном известил он майора. – Итого четырнадцать бойцов. Больше снять просто не могу. Ты же знаешь, подразделения до предела обескровлены.

– А каковы действия береговой батареи?

– В четыре утра она делает последний налет на вражеские позиции. Всем имеющимся боезапасом. Ориентиры определены. Без мощного артналета мы попросту не сумеем оторваться от противника, чтобы достойно отойти. Какова дальнейшая судьба батареи, тебе известно.

– Больше вопросов нет, приступаю к ликвидации десанта.

Приказав командиру полевой батареи открыть огонь по острову, в основном по восточному берегу, к которому могут подходить подкрепления, майор тут же прихватил ручной пулемет и метнулся к мотоциклу. Вместе с ним поехали корректировщик с рацией и Жодин. Поднятая по тревоге рота Лиханова уже готовилась к марш-броску, получив при этом наставление: продвигаться скрытно, без лишнего шума и сразу же окапываться на берегу, охватывая всю длину острова.

Расчет оказался правильным. После того как все пять боеспособных орудий принялись обрабатывать восточную часть острова, потопив при этом несколько лодок и плотов с арьергардом десанта, румыны поняли: спасение у них только в одном – прорываться на западный берег Большого Аджалыка. Причем прибегать к этому следовало уже сейчас, ночью, благо, что месяц едва просматривался сквозь занавес преддождевой тучи.

Увлекая за собой пятерых бойцов из осиповского заслона, а также корректировщика и Жодина, комбат сразу же выдвинулся на холмистый мыс, довольно далеко уходивший в лиман посредине острова. Возможно, когда-то с него начиналась коса, подступавшая вплотную к острову. Румынская разведка, очевидно, еще прошлой ночью выяснила, что никакой линии обороны русские на своем берегу не создали, контролируя его только с помощью конных и мотоциклетных разъездов. Вот только сведения эти устарели. Теперь для командира десанта становилось очевидным, что скрытной высадки на остров не получилось. Но поскольку приказ нужно было выполнять, он торопился достичь западного берега лимана, пока русские не укрепили его оборону. Ему, во что бы то ни стало, нужен был плацдарм.

Артиллерийская поддержка, которую командир десанта вызвал по рации, никакого эффекта не дала. В течение десяти минут пушкари складывали снаряды то ли на пространстве между островом и прибрежьем, то ли метрах в двадцати от береговой линии, которую рота Лиханова пока еще не заняла. Услышав разрывы снарядов, старший лейтенант приостановил марш-бросок, рассредоточив бойцов по извилистому оврагу. Притом что полевая батарея Куршинова продолжала неспешно, методично «прощупывать» остров, доводя десант до физического и морального истощения.

Как только румынская батарея угомонилась, морские пехотинцы стали скрытно занимать позиции на обрывистом берегу, готовясь к тому, чтобы в любую минуту сойтись с врагом врукопашную.

– Передай на батарею, – приказал корректировщику Гродов, – по три снаряда на орудие, вразброс, по всему западному побережью острова.

– Есть, по три снаряда, – ответил Куршинов. – Вскоре от этого острова вообще ничего не останется.

– И не должно остаться.

Тактику противник избрал правильную: установив на шлюпке и двух плотах пулеметы, он пытался прикрыть основную массу солдат, пробирающихся к берегу вброд. Майор и его бойцы терпеливо наблюдали за тем, как в предрассветной дымке очертания баркаса и людей становятся все более контрастными и зловещими. Десантники продвигались молча, ни одного выстрела с их стороны произведено пока что не было. Моряки тоже не торопились выдавать себя. Передав по цепи: «Подпустить поближе; плавсредства забросать гранатами», Гродов собрал на мысе группу гранатометчиков. А как только лодка и плоты приблизились к земной тверди, почти застревая на мелководье, скомандовал: «Гранаты – в бой!»

Удар получился неожиданным и на удивление метким. Одна граната разорвалась прямо в баркасе, другая на одном из плотов. Десятки других «лимонок» довершили эту убийственную акцию, оставив всех остальных десантников без прикрытия и пулеметной поддержки. Уцелевшие сразу же запаниковали: одни пытались зацепиться за берег, другие вели огонь, стоя по грудь в воде; но кое-кто уже повернул назад, пытаясь искать спасения на острове. В азарте боя моряки тоже бросались в воду и вскоре там начали разгораться рукопашные схватки.

Выкосив из пулеметов всех, кто пытался зацепиться за мыс, Гродов вместе с бойцами завладел уцелевшим плотом и во всю мощь своей глотки прокричал: «К острову! Взять остров!»

Его команды слились с первым залпом батареи, на которые, казалось, уже никто – ни румыны, ни моряки – не обращал внимания.

– Полундра! – отозвалась рота, теперь уже в полном составе бросаясь в Большой Аджалык. – Дави их, братва!

В какие-то минуты уцелевшие десантники и моряки смешались; те и другие рвались к острову, проваливались в подводные ямы, изрыгали проклятия и снова на ходу бросались друг на друга, пуская в ход штыки, приклады и просто ножи. Уже на подходе к острову пулеметчики прошлись очередями по его зарослям и, покинув плот, первыми ринулись к болотистой заводи. Еще в течение получаса продолжались рукопашные схватки и перестрелки на самом острове, но было ясно, что останется он в конечном итоге за морскими пехотинцами. На восточном берегу его, за которым начинались глубины, несколько румынских солдат подняли руки, однако брать их в плен никто не собирался.

Связавшись по рации со штабом полка, Гродов доложил поднятому с лежанки полусонному полковнику:

– Попытка противника силами до двух рот высадиться на западном берегу лимана предотвращена. Враг был сброшен в воду, загнан назад на остров и там окончательно истреблен. Наши потери – пятеро убитых, в том числе один боец из вашего заслона и двенадцать раненых, в том числе два ваших разведчика. В настоящее время остров в наших руках.

– Предвижу, что, захватив его, ты сорвал крупную десантную операцию противника, который намеревался отрезать наши батальоны от основных сил, – мигом отогнал от себя остатки сонливости Осипов. – От лица командования выражаю благодарность лично тебе и всем бойцам, принимавшим участие в этой операции.

– Я передам это бойцам, – сдержанно заверил его майор.

– Подготовь списки отличившихся во время вчерашнего и нынешнего боев.

– Они будут подготовлены. Вам передаст их начальник штаба.

– Ты тоже будешь представлен к ордену. Хотя я с большим удовольствием представил бы тебя к медали «За храбрость».

– Тогда в чем дело? Вполне достойная награда, сугубо солдатская.

– Вот и я так считаю.

– Однако меня сейчас волнует не это. На острове мы захватили румынскую рацию. Перед гибелью радист наверняка успел сообщить о результатах высадки, а значит, минут через десять начнется артналет, во время которого…

– Я понял, о чем ты. Приказываю немедленно оставить остров и вернуться с бойцами на отведенные вам позиции.

– Есть, оставить остров! – охотно согласился Гродов. Он понимал, что удерживать Лебяжий бессмысленно, только зря терять солдат. Но в то же время для него важно было оставить остров по приказу командования. Только по приказу. Как в свое время его батальон оставил плацдарм на румынском берегу Дуная.

– Бойцы моего заслона пусть вернутся на берег, – добавил тем временем полковник, – и пока что остаются там. Вскоре их сменят.

Гродов уже подъезжал к Батарейной высоте, когда земля содрогнулась от мощного взрыва. Затем еще и еще одного.

– И что это может быть? Это ж по какому случаю могло случиться такое землетрясение? – спросил Жодин, сидевший за спиной у майора. В коляске они везли раненого бойца.

– Еще одна стационарная береговая батарея отсалютовала нам прощальным салютом – вот что это такое. Быстро позови сюда санитаров. А затем вызови в штаб Малюту, Злотника и старшего лейтенанта Владыку. Предупреди: пусть попрощаются с бойцами, через два часа отбываем в город.

– Боже ж ты мой! – восторженно развел руками Жодин. – Чтобы Жорке – и так везло! Неужели в Одессу?!

– Восторгаться будешь потом. Пусть Владыка решит, кого назначить командиром роты вместо себя, жду его предложения. Кстати, отныне ты исполняешь обязанности моего порученца. Не возражаешь?

– Мы же с вами на Румынском плацдарме были, командир! Это же на всю жизнь.

– Согласен: «Румынский плацдарм» звучит теперь как пароль.

37

Когда Бекетов вошел в кабинет командующего обороной города, тот стоял над своим столом, упираясь в него кулаками и уставившись при этом в какую-то точку на стене рядом с дверью. За те несколько дней, что они не виделись, контр-адмирал Гавриил Жуков еще больше сдал: посеревшее, испаханное ранними морщинами лицо, запавшие щеки с заостренными скулами, потускневшие глаза, смотрящие поверх сползавших к кончику носа очков-велосипедов в металлической оправе, которыми адмирал обычно старался не пользоваться во время совещаний и в присутствии командного состава оборонительного района.

По всему было видно, что командование советом обороны блокированного города давалось этому не по возрасту стареющему человеку нелегко. Он и раньше не отличался особой, характерной для морских офицеров, выправкой, а теперь, несмотря на адмиральский мундир, напоминал уставшего от непомерных трудов крестьянина, восстававшего на краю умерщвленной стихиями нивы.

Бекетов помнил, что командующему идет всего лишь сорок третий год, однако война в Испании, участие, пусть и косвенное, в зимней Финской кампании; годы «ежовщины» и более поздних «пролетарских чисток», во время которых были расстреляны или оказались в лагерях многие из тех, с кем он служил, у кого учился и кого учил сам… Все это не могло не наложить отпечаток не только на внутреннем, но и внешнем облике этого морского офицера, считавшегося крупнейшим специалистом по приморским укрепрайонам.

Позволив полковнику присесть у приставного столика, контр-адмирал положил перед ним радиограмму с решением Военного совета Черноморского флота. В ней командующий оборонительного района уведомлялся о разработке операции по высадке десанта в Восточном секторе обороны, в районе Аджалыкского лимана[26] и Григорьевки. Цель этого десанта, который планировалось произвести уже 16 сентября, отвлекая на себя ближние тылы противника и уничтожая их, способствовать успешному наступлению частей оборонительного района в Восточном секторе, на пространстве между Куяльницким и Большим Аджалыкским лиманами, которое позволило бы отбросить противника на восемь-десять километров. Конечная цель операции – обеспечить безопасное судоходство между Большой землей и блокированной Одессой, а значит, и бесперебойную работу ее порта.

– Из других шифровок, а также из моих бесед с командующим флотом, – заговорил контр-адмирал, как только Бекетов пробежал взглядом по тексту радиограммы, – следует, что основная задача всей этой десантно-наступательной операции – максимальное истребление живой силы противника, а также выведение из строя или захват всех тех вражеских батарей, которые ведут огонь по городу, порту и Севастопольскому фарватеру. Прежде чем донести это решение командования флота до Военного совета обороны города, я специально пригласил вас, милейший, как человека, который лучше других ознакомлен с силами противника на Восточном направлении. Отсюда вопрос: «Что вы по этому поводу скажете, полковник?»

Это старорежимное адмиральское «милейший» поначалу сильно коробило главного контрразведчика оборонительного района, но со временем он с ним смирился. Тем более что употреблял его Гавриил Васильевич не вообще, не в просторечии, а только в виде особого словесного поощрения, демонстрируя тем самым свое особое расположение к собеседнику.

– Появление этого документа, – потряс он листиком, – подтверждает, что командование флота, как и Военный совет обороны города, понимает: операция по расширению зоны безопасности, нашего оборонительного пространства, необходима. Однако на этом моя похвала решения флотского военсовета завершается.

– Я только потому и пригласил именно вас, милейший полковник контрразведки, что знаю, сколь немногословной будет эта похвала. Поэтому приступим к конкретному анализу, – контр-адмирал перешел к приставному столику, уселся напротив Бекетова и развернул чуть в сторонке от себя карту. – Понимаю, что разговор на заседании Военсовета будет нелегким и принципиальным, а потому важно идти на него, зная ваше мнение.

– Уже сейчас румыны противопоставили нам на восточном направлении две кадровые пехотные дивизии, отдельный 32-й пехотный полк, два кавалерийских полка и около десятка вспомогательных частей и подразделений. По данным, полученным армейской разведкой на девять ноль-ноль, противник установил свои тяжелые батареи вот здесь, – указал полковник карандашом в карту – чуть западнее Фонтанки, а также в районе населенных пунктов Кубанка, Гильдендорф и Новая Дофиновка, не считая нескольких полковых батарей и только вчера прибывшего немецкого тяжелого минометного дивизиона.

– То есть уже сегодня противник противопоставил нам четыре батареи, которые имеют возможность вести прицельный обстрел порта, подходов к нему и значительной части севастопольского фарватера, – побарабанил пальцами по карте контр-адмирал.

– Притом что обе береговые батареи, базировавшиеся в этом секторе, мы вынуждены были взорвать. И что у вражеских артиллеристов есть прекрасный ориентир – Воронцовский маяк. Впрочем, у пилотов – тоже.

– На это уже указывал в своих донесениях начальник обороны порта. Но взорвать маяк – значит поставить под удар все те караваны судов, которые в основном приходят к нам ночью.

– Согласен, взрывать его нельзя. Но чем раньше мы решимся на этот шаг, тем меньше потерь понесем. Ведь фарватер теперь находится на расстоянии четырех-пяти километров от батарей. Если вспомнить, что это километры морской глади, то получается, что обстрелы будут вестись почти прямой наводкой. Образно говоря, конечно.

Адмирал подпер голову ладонью, словно пытался утолить сильную боль, и с минуту молчал.

– Мне не позволят взрывать этот маяк, – проговорил он, все еще не меняя позы. – Кроме всего прочего, маяк остается одним из символов города, его архитектурной ценностью.

Теперь уже пришла очередь для молчания начальника контрразведки. Что он мог возразить против такого довода, да и какой смысл в подобных возражениях? Однако проблемы идеального ориентира для вражеских пушкарей его молчание не решало.

– Кстати, кроме румынских авиационных полков, которые базируются вот здесь, в районе бывших немецких колоний Зельца и Бадена, – решил Бекетов уйти от спора с адмиралом, – уже через пару дней мы будем иметь дело с «асами Геринга» из 10-го авиакорпуса люфтваффе. Того самого, пилоты которого в течение двух лет вели сражения с кораблями английского флота и набирались опыта в знаменитой воздушной «битве за Британию»[27].

– В «битве за Британию» – да… – автоматически как-то подтвердил адмирал и тут же поднял глаза на Бекетова. – Наслышан. С таким-то опытом; да и самолеты, очевидно, новейшие.

– В основном пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87», то есть наиболее подходящие машины для уничтожения судов и вскрытия обороны противника.

– Пикирующие бомбардировщики, – задумчиво кивал адмирал, думая уже о чем-то другом, возможно, о тех судах, которые так никогда и не дойдут до причалов города. – Только этих «асов Геринга» нам сейчас и не хватало.

Командующего никогда не покидало чувство вины за те конвои, которые понесли потери. Особенно если гибель корабля случалась уже на подходе к порту. Докладывая о ней в штаб флота, он психологически готов был к резкому упреку: «Что ж вы так?! Мы тут снаряжаем конвои, последнее от себя отрываем, а вы не смогли уберечь ни груз, ни само судно!»

– По данным разведки флота, полученным от пленных пилотов, – продолжил информационно добивать командующего начальник контрразведки, – первые авиачасти этого корпуса уже перебрасываются из побережья Средиземного моря в район Николаева и нацелены они будут на наши морские коммуникации, прежде всего – на севастопольский фарватер.

– Да уж, у разведки всегда найдется чем «утешить» командование флота.

– А теперь прикинем, что мы можем противопоставить противнику в Восточном секторе обороны? Нашу вконец измотанную 421-ю стрелковую дивизию, с ее жутким недокомплектом личного состава, не имеющую ни одного танка, ни одного артиллерийского подразделения? Столь же измотанные полки морской пехоты и пограничников, да резервный батальон ополченцев? Притом что не мы, жаждущие наступления, имеем как минимум трехкратное преимущество в живой силе, а наш противник. Это, подчеркиваю, в живой силе, а что уж говорить о технике?! Тем более что части почти не получают авиационной поддержки, в воздухе пока что господствует противник. Поддержка корабельной артиллерией тоже ограничена. И вообще потерять две такие, по существу, неуязвимые, береговые батареи!..

Адмирал и сам знал о катастрофическом положении в Восточном секторе. Как, впрочем, и в двух других. В самый раз не о наступлении думать, а отводить войска еще ближе к городу, максимально сокращая линию фронта ради насыщения ее живой силой, да зарываться в землю, превращая в опорный пункт каждый хуторок, каждое здание – в предместье. Ясно, что все это Жуков осознавал. Однако для него важно было услышать такие вот слова поддержки, подкрепленные знанием реального положения дел, слова обычного человеческого понимания. Причем услышать их прежде всего от полковника Бекетова, чье мнение ценили не только в штабе и Военсовете оборонительного района, но и в штабе флота.

– Все, что вы, милейший, только что изложили и еще способны изложить, – резко поднялся из-за стола командующий, увлекая за собой полковника, – звучит веско, а главное, убедительно. Выходит, я не зря начал обсуждение этой директивы Военсовета флота именно с вами. Но, исходя из сказанного, вам поручение… Собственно, не столько поручение, сколько просьба: подготовьте проект письма нашего Военсовета обороны командующему флотом. Оно, конечно, должно быть деликатным, дескать, «мы готовы выполнить любой приказ», но в то же время достаточно реалистичным, а потому – принципиальным.

Бекетов поморщился, покряхтел… Он терпеть не мог бумаг; особенно таких вот «ублажающих», как он называл их, писем, и всегда составлял их крайне плохо – с изложением на бумаге у него обычно возникали трудности. Но терзаний его адмирал не ведал и продолжал:

– Основная мысль нашего донесения должна быть предельно ясной: Военсовет и штаб оборонительного района считают, что успех задуманной операции возможен только при условии серьезной поддержки со стороны командования живой силой, мощной корабельной артиллерией, а также бомбардировочными и истребительными эскадрильями. Добро бы еще подключить штурмовую авиацию.

Высказав все это с потупленным взором, адмирал неожиданно поднял глаза и встретился взглядом с полковником. Этими взглядами они способны были сказать друг другу значительно больше того, что произнесено словами. Они предвидели, каковой будет реакция штаба флота. В последнее время там нервно воспринимали любую просьбу одесситов о серьезных подкреплениях, множество раз давая понять: резервов, как таковых, у флота нет и взяться им неоткуда. Последнее отдают, хотя уже надо бы всерьез подумать об обороне главной базы флота – Севастополя. Однако тут же возникал вопрос: что в таком случае делать с обороной Одессы: уводить войска в Крым, оставляя в городе партизан и подполье? Заманивать противника в городские кварталы, чтобы перемалывать его части в уличных боях? Тем более что принять решение о сдаче Одессы может только сам Верховный, который, судя по всему, торопиться с этим не намерен.

– … Если мы не составим такого донесения командующему флотом, не аргументируем, вся вина за провал десантной операции и наступления ляжет на нас, – как бы подытожил итог сомнений командующего полковник Бекетов.

– Прежде всего, нужно добиться отсрочки десанта, чтобы подготовиться к удару основных сил.

– При этом жестко конкретизировать, какое именно пополнение, с какой техникой и в какие сроки нам понадобится. И просить нам придется, как минимум, одну полноценную кадровую дивизию, с полным штатом личного состава и вооружения, а кроме того… – договорить полковник не успел. В проеме двери появилась голова адъютанта командующего.

– Товарищ контр-адмирал, у аппарата радиосвязи командующий флотом. Просит вас.

– Сам командующий?! У рации?!

Бекетов понимал, что Жукову было чему удивляться. Разговор по радиосвязи никакой особой шифровки не предполагал. Да и на связь с ним лично командующий выходил только однажды, к исходу первого дня войны. Однако связь тогда еще была телефонной, по закрытой правительственной линии. Значит, ситуация действительно из ряда вон выходящая.

38

В тот день в расположение батальона штабная машина так и не пришла. Около десяти утра позвонил порученец Бекетова и передал приказ командования: любой ценой продержаться до полуночи, затем отвести батальон на основную линию обороны.

– Значит ли это, что решение полковника Бекетова?.. – попытался выяснить судьбу своей поездки в город майор, но порученец резко прервал его.

– Решение полковника, как всегда, остается в силе. С тем только уточнением, что вы со своими людьми должны явиться в штаб завтра. Насколько мне известно, вопрос о вас решается теперь в штабе флота. Он на контроле у самого командующего, у вице-адмирала.

– Все настолько серьезно?

– Когда решается судьба обороны Одессы – это всегда серьезно. А решается она очень трудно.

Офицеры понимающе помолчали.

– Мне-то казалось, что вызов в штаб оборонительного района связан с поездкой в Севастополь.

– Разве я сказал, что она отменяется? – сухо парировал капитан-порученец. – Это все, что я пока что могу сообщить вам, – еще жестче упредил он дальнейшие расспросы. – Машина прибудет за вами в девять утра.

Удрученное уничтожением своего десанта, румынское командование в этот день вело себя, на удивление, спокойно: ни артобстрелов, ни атак, даже ружейных перестрелок – и тех не возникало, хотя расстояние между окопами позволяло это. Зато осень пыталась напомнить о себе в первый же календарный день: было пасмурно, изредка моросил дождик и со степи почти непрерывно дул холодный северный ветер. Порой Гродову казалось, что где-то неподалеку, в глубинах степи, уже выпал снег.

– Не жалко, комбат, такие позиции врагу оставлять? – позвонил ему под вечер майор Кречет. – Подтрибунально прекрасные позиции.

Гродов поиграл желваками. Вопрос был задан таким тоном, словно он намерен бежать с перешейка, преступно оставляя его врагу.

– Это не первая территория, которую нам приходится оставлять. Настанет время – вернем.

– Да нет, я в чисто человеческом аспекте… – слегка стушевался Кречет, понимая, что беседа может пойти не по тому руслу, которое он намеревался проложить.

– Эмоции здесь излишни, так диктуют обстоятельства. Согласен: Большеаджалыкский перешеек словно бы специально создан для обороны, – миролюбиво объясни Гродов, хотя причины, побудившие бывшего командира дивизиона прибегнуть к этому звонку, оставались неясными. – Но последовал приказ…

– Эмоциями тебя, Гродов, не проймешь, это давно замечено. Впрочем, не в этом дело.

– В чем же тогда?

– Твой батальон понес значительные потери, а мой только что, накануне уничтожения батареи, сформирован. Кроме того, в штабе полка мне сказали, что из батальона ты уходишь.

– Очевидно, это не такая уж большая тайна, если об этом уже говорят даже в штабе полка.

– И предположение есть, что назначить тебя могут теперь уже не ниже, чем на должность командира полка, слишком уж ты на хорошем счету в штабе оборонительного района.

– Не исключаю и такой вариант.

– Так почему бы тебе, майор, не исключить и еще один вариант? Тебе наверняка понадобятся заместители командира полка, начальник штаба, в крайнем случае… Понимаешь, к чему клоню? Да мы с тобой на эту тему уже говорили.

– А не опасаетесь, майор, что вам трудно будет терпеть меня в одном полку, рядом с собой?

Кречет проворчал нечто нечленораздельное, натужно посопел в трубку и, процеживая каждое слово сквозь сжатые зубы, проговорил:

– Напрасно ты так, Гродов. Карьеру в одиночку не делают. Вчера я был твоим командиром, завтра ты станешь моим, а послезавтра – поди знай… Поддерживать нужно друг друга, комбат; не нам первым идти таким образом к генеральским лампасам. Большими друзьями мы с тобой так и не стали, не сложилось, но ведь и врагами тоже не были. Так что ты подумай, Гродов, подумай…

– Уже подумал, но только вот о чем. Перед уничтожением моей батареи вы признались, что имеется небольшой запас противопехотных и противотанковых мин, а также два профессиональных минера.

– И сейчас не отрицаю: имеются, – неуверенно отреагировал Кречет, совершенно не ожидая, что разговор может завершиться столь неожиданной просьбой. – И мины, и минеры. Тут все подтрибунально, майор Гродов, – с явным вызовом возвестил бывший командир дивизиона.

– Так переправьте их сюда, майор Кречет, – в тон ему предложил Дмитрий. – Окопы и огневые точки мы засыплем лишь наполовину, а чтобы испортить противнику праздник захвата русских позиций, оставим несколько кровавых сюрпризов. Пока румыны будут подсчитывать потери да приходить в себя после легкой добычи почти готовой линии обороны, мы успеем основательно обосноваться на новых рубежах. А главное, выиграем время; при хорошем раскладе наши батальоны получат еще один день передышки.

Кречет недовольно покряхтел, как жадный собственник, которому приходится отрывать от себя последнее, однако возразить так и не решился.

– В общем-то, дельное предложение, майор Гродов. Сейчас направлю тебе минеров и нескольких солдат-носильщиков с минами. В самом деле, почему бы еще немного не попридержать противника на твоем рубеже?

– Вот и будем считать, что с этой общей операции мы и начнем по-настоящему воспринимать и понимать друг друга, майор Кречет.

– Что ж, давай, будем считать, – остался доволен этим предложением бывший комдив, все еще не терявший надежды найти с неуступчивым комбатом некий «общий язык».

Завершив разговор, Гродов вызвал к себе в штабной грот Владыку и Куршинова и приказал: как только начнет темнеть, все до единого бойцы должны, не привлекая внимания врага, полузасыпать свой участок окопа, а также артиллерийские позиции. Именно полузасыпать, чтобы соблазнить противника легким восстановлением траншей. После этого первой уходит батарея, затем все три роты, кроме взвода мичмана Юраша. Его бойцы, маскируясь в складках местности, до утра остаются в засаде. Но уже за линией обороны и минным полем, которое комбат наметил устроить не со стороны противника, а в тыловой части их нынешних позиций, которую румынам придется преодолевать уже во время атаки.

Отдав еще несколько распоряжений по подготовке к отступлению, майор велел ординарцу разбудить себя, как только прибудут минеры, прилег на свою лежанку, и почти мгновенно уснул. В последние дни он почти постоянно чувствовал усталость, но эта ночь, проведенная в стычках с вражеским десантом и в штурме острова, казалось, окончательно выбила его из колеи.

Однако проснуться пришлось еще до того, как появились минеры. Его разбудил шум у завешенного солдатским одеялом входа.

– Что там происходит? – недовольно поинтересовался он у ординарца, который из-за ранения все еще по совместительству, оставался дежурным телефонистом.

– Двое бойцов из роты Лиханова привели какую-то молодую женщину. У лимана выловили.

– Какую еще женщину? – не спешил комбат ни подниматься, ни даже открывать глаза.

– Обычную. Только вооруженную. Может, партизанка или диверсантка – поди знай? Оружия не отдает, угрожает всех перестрелять и требует встречи с вами.

– Если угрожает всех перестрелять, тогда конечно… – При свете керосинки Гродов взглянул на часы: стрелки показывали начало одиннадцатого. Сквозь просвет между занавесью и стенкой грота на КП проникало голубоватое лунное сияние.

– Я сказал, чтобы не впускали ее на КП, пока вы не проснетесь. Но никак не может угомониться.

– Разоружить ее не пробовали? – поинтересовался майор, поднимаясь с лежанки.

– Силой, что ли? Не стрелять же в нее.

И в ту же минуту комбат услышал, как суровый женский голос кого-то предупредил: «Если кто-либо из вас притронется, пристрелю!» Причем прозвучали эти слова внушающе.

– Это кто тут пытается перестрелять половину моего батальона? – восстал он в проеме грота.

– Пока не пыталась, но перестреляю, к тому все идет.

– Точно, диверсантка, товарищ майор, – в спину комбату проговорил ординарец. – Их там специально таких, собой красивых, подбирают.

39

Представившись, контр-адмирал еще с полминуты ждал, пока в трубке аппарата радиосвязи проявится голос вице-адмирала Октябрьского.

– Как ты понимаешь, адмирал, – заговорил тот без каких-либо вступлений и даже не поздоровавшись, – в Ставке Верховного и в наркомате флота крайне обеспокоены ситуацией, сложившейся на подступах к Одессе.

Жуков отдавал себе отчет, что шифровать подобные сообщения смысла не имеет: кому не ясно, что подобной ситуацией в Кремле недовольны? Но разве могло быть иначе? Он вопросительно взглянул на Бекетова, которого пригласил с собой на пункт связи, чтобы полковник мог присутствовать при этом разговоре. Начальник контрразведки успокаивающе развел руками, дескать, ничего страшного, нам тоже есть что предъявить командованию флота.

– К сожалению, с каждым днем блокады города ситуация эта только ухудшается. И переломить ход событий пока что не в наших – моего и штаба оборонительного района – силах.

– С решением Военсовета флота ознакомился, надеюсь, внимательно?

– Так точно. Через несколько минут будем обсуждать на совете обороны. Сегодня же направим шифрограммой свои соображения по этому поводу.

– Именно этого я и хотел потребовать от тебя, адмирал. – Случалось, что «адмиралами» комфлота именовал даже некоторых капитанов второго ранга, поэтому никто особого внимания на эту форму обращения Октябрьского не обращал. – Сегодня, до восемнадцати ноль-ноль, они должны быть в штабе флота, ибо дорог каждый час.

– Эти соображения будут серьезными, поэтому хотелось бы, чтобы они обязательно легли на стол не только начальнику штаба, но и на ваш… стол.

– Разве может быть иначе? – недовольно посопел в трубку Октябрьский.

– Исхожу из того, что в штабной суете может случиться всякое, – не стушевался, однако, Жуков.

– В шифрограмме начальник штаба спрашивал о том морском пехотинце, специалисте по десантам. Как он там, жив, воюет?

– Из дунайского десанта? Майор Гродов.

– Точно.

– Прекрасно воюет. Побольше бы нам таких командиров, таких солдат.

– Завтра же направляй его в распоряжение штаба флота. Начальник штаба в курсе, он присутствует при нашем разговоре. Признаться, мне и самому не терпится взглянуть на этого адмирала. Ну а что касается этой нашей операции…

– Поскольку она, прежде всего, связана с флотом, мы называем ее «Севастопольский конвой».

– Слышал, начштаба? Операция «Севастопольский конвой». Удачное наименование. Так вот, что касается операции «Севастопольский конвой», то помощь в ее проведении окажется существенной.

Когда разговор завершился, командующий и полковник молча вернулись в кабинет. Итогом ее оба были довольны.

– Кроме кадровой дивизии, – произнес Бекетов, – следует попросить как минимум двадцать маршевых рот для пополнения наших поредевших частей.

– Двадцать не дадут и даже сочтут нас наглецами, но просить надо, – согласился контр-адмирал. – Все остальное ты слышал.

– Однако я не знаю, о какой шифровке из штаба флота идет речь. Понятно, что она касается майора Гродова, но подробностей не знаю.

– Это исправимо, всему свое время. Ты, милейший, обещал доставить комбата Гродова сюда.

– Завтра утром он будет здесь. На рассвете я пошлю машину в расположение его батальона, который, выполняя приказ, занимает сейчас новые, заранее подготовленные позиции.

– Пусть обязательно предстанет пред мои очи.

– Сразу же и предстанет.

Контр-адмирал извлек из сейфа папку, порылся в ней и протянул Бекетову расшифровку радиограммы, подписанной только что назначенным командиром высадки контр-адмиралом Владимирским, командующим эскадрой. В ней утверждалось, что для высадки десанта в район Аджалыка решено сформировать добровольческий полк морской пехоты. Поскольку формирование будет проводиться в Севастополе, то успеху операции способствовало бы назначение его командиром офицера, имеющего боевой опыт, а также опыт десантирования, и который хорошо знает местность.

«По мнению офицеров штаба, – сообщалось в радиограмме, – этим требованиям в полной мере отвечает комбат Гродов, бывший комендант плацдарма на Дунае и бывший командир береговой батареи. Приказываю срочно переправить Гродова и двух-трех его бойцов в Севастополь для участия в формировании полка и его подготовке к десантированию».

– Спасибо, товарищ контр-адмирал, теперь все окончательно прояснилось.

– Твое мнение, полковник, по этому поводу? Справится Гродов с командованием полком, который через двое-трое суток после формирования бросят в бой? Опыта командования такой частью у него, замечу, нет.

– Лучшего командира даже трудно себе представить. К тому же кое-какой опыт все же имеется. Вспомним, что на Румынском плацдарме в его подчинении было не менее бригады бойцов, это факт.

– Словом, если бы адмирал Владимирский не запросил Гродова в качестве командира этого десантного полка, нам пришлось бы настаивать на его назначении на эту должность[28] во имя успеха операции. Тем более что после десанта полк остается в подчинении нашего Военсовета обороны.

– Знать бы, сколько из этих парней прорвется во время десантной операции к нашим или будет снято десантными баркасами… – как бы про себя проговорил Бекетов, понимая, что сейчас это не тема для разговора с командующим.

Жуков был того же мнения, поскольку никак не отреагировал на его замечание, а, вызвав к себе заместителя начальника штаба обороны Райчева[29], вернулся к карте Одесской области, только на сей раз к той, что висела на стене.

– Все, что касается формирования полка морской пехоты и отряда кораблей, которые будут обеспечивать высадку десанта, а затем поддерживать его – это задачи штаба флота, – оживленно произнес он, радуясь тому, что войска оборонительного района наконец-то получат серьезное пополнение. – Мы же, капитан первого ранга, – обратился к Райчеву, – должны предложить нашу часть разработки этой операции. Исходные директивы такие. Десантирование полка проводится в районе Аджалыкского лимана. Цель Аджалыкского десанта – уничтожение вражеских батарей, штабов, линий связи, а также техники и живой силы противника.

– То есть всего вражеского, что расположено между Аджалыкским и Большим Аджалыкским лиманами, – как бы рассуждая вслух, обобщил заместитель начальника штаба, воспользовавшись подаренной ему адмиралом паузой.

Это был человек, крупное телосложение которого плохо сочеталось с его вынужденной худощавостью, а резкие, азиатской угловатостью помеченные черты лица смягчались прирожденной приветливостью, интеллигентскими залысинами и аристократической сединой висков.

– Что совершенно верно, милейший. При общем направлении удара в сторону Новой Дофиновки. В дальнейшем полк должен соединиться с основными силами Восточного сектора армии, цель которых – очистка от противника всего пространства между Аджалыкским и Куяльницким лиманами, отбросив противника как можно дальше от морского побережья.

– Хотя бы на какое-то время, – задумчиво почесал пальцами подбородок Бекетов, продолжая внимательно рассматривать карту. – Я вот о чем думаю, товарищ контр-адмирал. Несмотря на внезапность высадки 3-го полка противник, пользуясь своим превосходством в силе, будет оказывать яростное сопротивление, подключая к этому артиллерию, танки и авиацию.

– Это ясно, – проворчал Жуков. – Ваши соображения?

– Почему бы за полтора-два часа до высадки морского десанта нам не высадить неподалеку от побережья небольшой воздушный десант? Скажем, где-то вот здесь, в районе хутора Шицли. Уничтожая под покровом ночи штабы, линии связи и все прочее, что подлежит истреблению, этот десант сковал бы значительную часть войск, отвлекая их от побережья, посеял в их рядах панику, дезорганизовывал работу штабов.

– К тому же румыны восприняли бы его в качестве основного десанта, – поддержал его капитан первого ранга.

– Мало того, несколько сторожевиков с ротой десантников можно было бы направить вот сюда, – указал он пальцем на точку на карте неподалеку от Очакова, – то есть уже на берег Днепровского лимана. Таким образом мы создали бы видимость подготовки нападения на Очаков. Этот десант сразу сковал бы и частично истребил те силы, которые могли бы ударить с востока в тыл основному десанту, при его прорыве через линию фронта.

Произнеся это, Бекетов настороженно взглянул на командующего обороной: не зарвался ли он со своими двумя отвлекающими десантами? Но контр-адмирал внимательно всмотрелся в то место, на которое указывал полковник, и затем перевел взгляд на Аджалыкский лиман, на западном берегу которого должен высаживаться полк.

– Хорошо, если бы так – сразу два отвлекающих десанта, морской и воздушный. Получая сообщения о них, ни один румынский штабист не решится предположить, что последует еще и третий, основной, в самую сердцевину их обороны. Но общий план военной операции составляют в штабе флота, а не здесь. И еще неизвестно, как на это посмотрят командующий флотом и его прижимистые штабисты. Так что тут многое зависит от вас, капитан первого ранга, – пристально взглянул он на Райчева.

– Буду убеждать, товарищ вице-адмирал.

– Для того и командируем вас в Севастополь. – Он взглянул на часы и вздохнул: времени, как всегда, было в обрез. – Во всяком случае, теперь у меня есть четкое видение операции, а значит, есть с чем предстать перед членами совета обороны.

40

Увидев комбата, моряки, столпившиеся было вокруг пленницы, тут же предпочли скрыться за выступом холма, возле нее же остались двое «лихановцев» и Злотник.

– Нет, вы видели эту внебрачную сестру Антонеску, товарищ майор? – не мог отказать себе в удовольствии почесать язык Мишка Минер. – Что-то ни на Бугаевке, ни на Пересыпи я таких не встречал.

– На Пересыпи я тоже мелюзги такой не помню, – огрызнулась пленница.

На вид женщине было лет тридцать пять. Рослая, широкоплечая, она принадлежала к той породе женщин, которую в здешних местах именуют «казачьей», и рядом с ней Мишка действительно казался мелюзгой. А еще при свете яркой луны комбат четко разглядел широкие, небрежно заправленные в сапоги штанины и туговатую для нее офицерскую портупею, пристроенную поверх расстегнутого румынского френча. В одной руке она держала пистолет, а под мышкой другой, с пальцем на курке – карабин. Завершали этот арсенал выглядывавшие из-за ремня плоский румынский штык и немецкая граната с длинной деревянной ручкой.

– Чтоб я так жил, диверсантка, – потянулся рукой к портупее женщины Злотник и тут же схлопотал рукоятью пистолета по кисти. – Надо бы попросить румын, шьобы еще парочку таких же прислали, для коллективности ощущений.

Гродов тут же приказал конвоирам «диверсантки» и Злотнику отправляться на свои позиции, а самой воительнице опустить оружие. И как только она неумело сунула пистолет в кобуру, а карабин забросила за плечо, строго повелел:

– Теперь можешь говорить: кто такая, с какого перепуга вооружилась и как думаешь жить дальше.

– Это вас Черным Комиссаром кличут? – ничуть не смягчила тон женщина.

– Есть и такие, что кличут «майором Гродовым», или просто «товарищем майором».

– Тогда все правильно: это вы. Мне Терезия Атаманчук о вас рассказывала, майор Гродов.

– Терезия?! Ты что, знакома с ней?

– Знакома, так уж случилось.

– Дивные дела твои, Господи! Никогда не знаешь, с кем имеешь дело.

– От румын тоже о вас слышала. Только так и звали – «Черный Комиссар». Да и сама я вспомнила вас, майор. Когда вас только-только назначили командиром батареи, то есть еще до войны, вы тогда еще капитаном были… Так вот, вы в совхоз к нам приезжали, в свое подшефное хозяйство.

– Случалось такое, приезжал.

– Я на ферме тогда возилась, может, поэтому и внимания на меня не обратили.

– Неужели не обратил? – Гродов прошелся взглядом по лицу, по фигуре женщины. Нет, припомнить ее не мог. «Хотя должен был бы» – назидательно молвил себе, а вслух произнес: – И правильно делал, что внимание не привлекал. Не хватало еще, чтобы ваш муж с вилами на меня бросался.

– Я же на вас не могла не обратить, – пропустила мимо ушей эту колкость «диверсантка». – Я ведь из офицерской семьи. Мой отец подполковником в финскую войну погиб, так что к военной форме привычная. Мать тоже из семьи военспеца, то есть бывшего царского офицера, согласившегося служить в Красной Армии. Поэтому-то и я замуж за военного собиралась.

– Военная косточка, традиции… Мне это понятно. Дочери знакомых мне офицеров тоже стремились выходить за военных. Их «гарнизонными дочерьми» называли…

– А еще были гарнизонные невесты и жены, – подхватила его мысль «диверсантка», – и даже «гарнизонные вдовы». Как видите, все знакомо, майор Гродов, я ведь тоже в свое время считалась «гарнизонной невестой». Подозреваю, что и вы слыли завидным «гарнизонным женихом». Давно женились?

– Пока не женат.

«Гарнизонная невеста» недоверчиво заглянула ему в глаза, и при этом ее собственные округлились от восторженного удивления.

– В такое, конечно, трудно поверить…

– Разве от вас это требуется? Главное, чтобы я поверил, что вы не завербованы вражеской разведкой, не диверсантка.

– Хватит говорить глупости, майор Гродов. Вы же прекрасно знаете, что это чепуха.

– Считайте, что пошутил, – сдержанно осадил ее Гродов. – Тема исчерпана. О чем еще вы хотели мне поведать?

– О том, что выйти за военного у меня не получилось, – сказала пленница без какого-либо огорчения в голосе. – Лейтенант этот, который гарнизонным женихом моим числился, погиб вместе со своим будущим тестем, причем в одном бою. Насколько я поняла, вы тоже из семьи военных? – тут же ушла она от скорбных воспоминаний.

– Почему бы не предположить и такое? – решил Гродов, что не обязан откровенничать с этой задержанной. Мало ли что ей захочется насочинять!

– Тогда вы все поймете, – не догадывалась о его сомнениях «диверсантка». – Поскольку своего жилья у нас не было, всё по гарнизонным общежитиям скитались, то в конце концов мать переехала в деревню, где купила у своих родственников дом, еще отцом присмотренный. Кстати, в этой же деревне я когда-то и родилась. Отец тогда служил в части, которая располагалась в Чабанке.

– В Котовских казармах?

– Точно, – трогательно обрадовалась «диверсантка» такому познанию. – У одной из них в самом деле был застрелен комбриг Котовский. Правда, по поводу того, как именно это произошло, ходит много слухов…

– Стоп, не будем уточнять! Пройдемся-ка лучше вдоль берега, – первым ступил комбат на хорошо утоптанную тропу, ведущую к полевому стану. – Как вас зовут?

– Давай уже на «ты». В нашем селе все женщины – Любы да Марии. Ну, еще Анны встречаются. А меня зовут Магдаленой, как и мою бабку-польку. Или просто, по-уличному, Магда.

– Прекрасное имя. Непонятно какое, явно неславянское, почти библейское, но… красивое.

– Тоже не жалуюсь. И фамилия подходящая – Ковач, потому как муж – из чехов, колония которых располагалась недалеко отсюда. Вот и предстаю перед тобой, майор, такой себе… почти иностранкой Магдой Ковач.

– А муж, как у всех прочих, на фронте?

– И даже успел погибнуть, – ни малейшего намека на жалость или тоску в ее словах Дмитрий не уловил. Что ж, сказал он себе: «Такое тоже случается». – Так уж распорядилась судьба, товарищ майор: погиб мой Ковач.

Комбат сочувственно вздохнул. Прирожденный солдат, он очень быстро и цепко постигал многие науки войны. Кроме одной – так и не научился словесно выражать хоть какое-то сочувствие всем тем, кому, потеряв близких, все еще выпадало жить.

– И как же распоряжалась судьба дальше?

– А что дальше? – пожала плечами.

– Рассказывай, Магда, рассказывай. Ты ведь не у румын на допросе, чтобы по слову из тебя вытягивать! И в особый отдел передавать тебя тоже не хочется, сама понимаешь, как трогательно там «любят» неразговорчивых женщин, да к тому же заподозренных в диверсиях.

– Догадываюсь, как там «любят».

– Тогда в чем дело? Давай, откровенничай.

Только теперь майор внимательно присмотрелся к ее лицу – открытому, полнощекому, с высоким лбом и четко очерченными, выразительными губами. Даже при свете луны бросались в глаза естественные завитки ее золотистых волос. Это была настоящая сельская львица, прирожденную красоту которой не могло умалить даже то странное, явно неженское одеяние, в котором она сейчас представала перед Дмитрием.

– А что тут рассказывать? Работал мой Ковач ветеринарным врачом в соседнем совхозе, я же числилась у него в санитарках да помощницах, а заодно училась тоже на ветеринарного фельдшера. Заочно, конечно. С поступлением он помог, давние связи. Вот только с учебой не получилось; не успела, война. Ковач мой готовился защищать кандидатскую диссертацию, но… судьба есть судьба. За три месяца до начала войны поженились, однако пожить по-людски опять не получилось… Даже забеременеть – и то не успела.

– Но-но, таких подробностей нам лучше избегать, – заметил Гродов, недовольно, стыдливо покряхтев.

– Почему же? Говорить так говорить, – спокойно возразила Магда. – Не спешили обзаводиться детьми, потому как оба в науку ударились. А поскольку уже на пятый день войны, то есть на второй день после мобилизации, Ковач мой погиб под бомбами, так и не дойдя до фронта, то выходит, что и повоевать у него тоже «не получилось». Жизни у меня не получилось – вот, что я тебе скажу, майор Гродов, – надрывно повысила голос женщина.

– Случается. Война не только твою жизнь огненно перепахала. И не только твоему Ковачу, – комбат обратил внимание, что Магда так ни разу и не назвала своего ветеринара мужем, только «мой Ковач». Но никак не мог понять: от любви это определение исходило или от холодной отстраненности?

– Однако же у тебя, Черный Комиссар, воевать вроде как получается. Даже враги признают, что воюешь, что надо. Страшно, то есть… воюешь.

– Наверное, потому, что нежно воевать пока еще никому не удавалось, – пресек Гродов ее дальнейшие рассуждения по этому поводу.

– А мой Ковач и в мирной жизни ни для чего, кроме как для конспектов своих ветеринарских, не годился. Даже с виду – хлипкий, неказистый. По теории ветеринарии у него вроде бы все складно получалось, а когда нужно было браться за скальпель или за нож-резак, чтобы скотину от мучений избавить, меня просил, сам только подсказывал. От крови его мутило, подступиться к скотине боялся. Ясное дело, что на людях порой и сам оперировал, но я видела: руки дрожат, в глазах – брезгливость. Кастрировать и то мне в большинстве случаев приходилось.

– Почему же замуж за него выходила? Профессоршей стать хотелось?

– С профессоршей тоже не получилось. Выходила за него, когда уже твердо знала, что ни профессором, ни хотя бы обычным преподавателем института или техникума ему не стать. Сын заведующего кафедрой, которого объявили врагом народа и расстреляли… на что он мог рассчитывать? Впрочем, Ковач мой все же надеялся, что в ветеринарной науке на это внимания обращать не станут, потому как политикой там не пахнет, скорее пахнет навозом.

«В политике порой тоже навозом попахивает», – мрачно ухмыльнулся про себя Дмитрий, однако промолчал.

– Но и тут, – продолжала свою исповедь «диверсантка», – мой Ковач жестоко ошибся: не получилось. В общем и дома, и в институте его к науке готовили, а случилось так, что пришлось на ферму идти.

– Ты с Терезией где познакомилась?

– В деревне, у меня в доме.

– Давно? – насторожился майор.

– Да с неделю назад. Она к тебе шла. Неужели не сумела пробраться?

– Сумела, понятно, что сумела… – ответил Гродов, убедившись, что Магда представления не имеет о том, кто такая Терезия Атаманчук в действительности. – Как она к тебе попала?

– В доме у нас останавливалась вместе с каким-то румынским офицером и его денщиком. Дом у нас просторный, каменный, к тому же я с больной матерью перебралась в летнюю кухню. Наверное, так с Терезой и ушла бы, но мать оказалась при смерти, не по-людски было оставлять ее. Позавчера вечером похоронила.

Гродов едва заметно тронул женщину за локоть, что она должна была воспринять как жест сочувствия.

– И что же Атаманчук рассказывала о себе?

– Что молдаванка. Она и в самом деле свободно говорит по-румынски, и что пробирается в Одессу. Румыны арестовали ее, а потом разобрались, что «своя», что не диверсантка, и отпустили.

– Правильно рассказывала, – непроизвольно как-то признал Гродов. – Молдаванка она.

– Только вот что плохо было: Тереза ушла, а офицер и денщик остались. Кроме того, в соседнем доме поселились радист и трое солдат охраны.

– А теперь – главный вопрос, который я обязан был задать тебе первым: каким образом оружие офицера и его денщика оказалось в твоих руках? Ведь это же их оружие?

– Их. Румынский офицер попытался изнасиловать меня.

Услышав это, Гродов окинул взглядом гренадерскую фигуру Магды и рассмеялся.

– Тебя? Изнасиловать?!

– Ты чего смеешься, майор? – обиженно спросила женщина, заставив Гродова теперь уже расхохотаться. – Действительно пытался, прошлой ночью.

– Хотел бы я видеть эту сцену!

– Лучше ее не видеть, нервы погубишь.

– Нет, – решительно покачал он головой, – все-таки я хотел бы видеть эту сцену хотя бы со стороны, издалека, взглянуть на этого несчастного.

– Когда я поняла, что не отстанет, убила ножом, который по ветеринарской привычке всегда ношу с собой, – извлекла она из-за голенища тесак с длинным узким лезвием. – Вот его документы, – достала из нагрудного кармана офицерскую книжку. – Затем вошла в летнюю кухню, убила денщика и под утро, собрав котомку, пошла к вам через плавни, по охотничьей тропе. Кстати, о котомке… – сняла она из-за плеча солдатский вещевой мешок. – Ты голоден?

– Я всегда голоден, – признался Дмитрий. – Это мое естественное состояние.

– Тогда присядем, поедим…

– С этим трофейным оружием и с документами офицера ты поедешь со мной. Оставаться на занятой румынами территории тебе уже никак нельзя, тут же повесят.

– Понятно, что не помилуют. Но если бы просто так взяли и повесили, а то ведь измываться начнут… Молчу, молчу – знаю, что опять ржать станешь.

– Уже нет, – ответил майор, поворачиваясь, чтобы вернуться к штабному гроту. – Разве что попытаюсь представить на месте этого румынского офицера себя. Но для этого у меня попросту фантазии не хватит.

– Да не бойся, тебя бы я резать не стала, – вполголоса, покорным, извиняющимся тоном объяснила Ковач. – Говорила уже, что ты мне сразу понравился. И не вези ты меня в город. У тебя ведь есть в батальоне ополченцы?

– Есть немного. Под командованием Боцмана, которого ты наверняка знаешь.

– Как не знать? Вот и меня прими на службу. Не смотри, что баба. Глаза у меня, как у кошки. Стреляю метко, отец научил. Гранату тоже бросаю метров на двадцать пять.

– Наконец-то у меня в батальоне появится настоящий гранатометчик.

– Ты, майор, насмешек не строй, разговор у нас серьезный: принимаешь меня в солдаты или нет?

– Мог бы и принять. Но утром я сдаю батальон и поступаю в распоряжение высокого командования. Так что тебе лучше поехать со мной. Документ какой-нибудь у тебя имеется?

– Все, какие есть, прихватила.

– Еще один, самый нужный для проезда по городу, батальонный писарь выпишет. А в городе решим, как определять твою судьбу дальше. Кстати, родственники у тебя в Одессе имеются?

– Тетка была. На киностудии начальником цеха работала, а в одном фильме даже снималась. Как только город начали бомбить, она переехала к нам в деревню, а затем подалась дальше, на восток, вслед за эвакуированными работниками киностудии. Но ключ от квартиры, за которой присматривают соседи, у меня в кармане.

– Оказывается, это у твоего Ковача все наперекосяк, все «не получалось». Лично к тебе это не относится.

– Предполагаю, что раньше жизнь мстила мне за то, что не по любви в жены пошла. А теперь чувствую: искупила я свою вину перед судьбой. Настолько решительно искупила, что даже убийство врагов наших в грех земной мне не запишется.

Гродов задумчиво посмотрел на едва освещенный лунным сиянием залив и помолчал.

– Товарищ майор, – появился в ходе сообщения между пехотными и артиллерийскими окопами лейтенант Куршинов, – транспортный взвод уже на позициях батареи. Прикажете отводить батарею на основные позиции?

– Отводи. Только без суеты и лишних возгласов.

В батарее осталась только пара лошадей, остальные погибли или же, раненые, были добиты бойцами. И Гродов специально выделил взвод пехотинцев, чтобы помочь пушкарям перетащить их «сорокапятки» вручную. Еще с вечера были перебазированы поближе к городу зенитное орудие и пулеметная установка.

– Есть, доставить орудия без шума и пыли, – ответил командир батареи.

41

Они с Магдой уже сидели в штабном гроте, когда появился часовой и доложил, что прибыли минеры из подразделения майора Кречета. Комбат объяснил им суть задачи и предупредил, что начинать минирование следует сразу же после ухода батальона с позиций. Он сам обошел почти всю линию окопов, чтобы проследить, что никто в них не остался, не оставлен раненым или спящим. При этом Гродов старался не обращать внимания на то, что вместе с Жодиным, за ним, с винтовкой в руках, как верный телохранитель, неотлучно следует Ковач.

Отходя на отведенные ему позиции за пределами минного поля, взвод Юраша ударил по румынским окопам несколькими пулеметными очередями и прокричал свое наводящее ужас «Полундра!» Над позициями противника тут же взлетело ввысь несколько осветительных ракет, а из траншей послышалась пальба. Переждав ее вместе с минерами под прикрытием Батарейной высоты, майор сказал себе: «Вот теперь можно отступать с чувством исполненного долга. Утром противник будет отсыпаться».

Остаток ночи группа Гродова, в которую входила теперь и Магда, провела в недавно оставленном хозяевами доме. Проснувшись, Дмитрий поразился тишине, которая царила над сонной деревней и которую разрушал своим криком один-единственный уцелевший петух. Поднявшиеся вслед за ним старший лейтенант и двое бойцов тут же направились к морю, и только тогда майор постучал в дверь отдельной комнатки, которую ночью выделил для Магды. Постучав еще раз, майор решился толкнуть дверь, чтобы заглянуть, и только тогда услышал у себя за спиной:

– Я так поздно не поднимаюсь, майор Гродов. – Волосы у нее были мокрые, а сквозь рубашку проступали пятна влаги, от которых повевало морем. – Как и всякая сельская женщина… Советую искупнуться, возможно, это последний день, когда вода все еще настолько теплая.

– Очевидно, так и сделаю, – решительно направился он к выходу.

– Погоди, успеешь. Потом искупаешься. – Магда решительно шагнула к входной двери и взяла ее на засов. Затем подошла к Гродову и крепко вцепилась руками в его предплечья. В этих руках комбату почудилась жесткая мужская сила. – Все равно ведь нам с тобой от этого не уйти, майор, – посмотрела ему прямо в глаза. – Не здесь, так в Одессе…

– Ты настолько уверена в этом?

– Не могла же судьба свести нас просто так. Значит, нечто такое нам уже суждено. Если же нашей любви не случится, если в этой военной карусели умудримся потерять друг друга, мы себе этого не простим.

Комбат мягко освободился от ее захвата и погладил ладонью по лицу. Даже самому себе Дмитрию трудно было признаться, что в эту ночь Магда уже то ли приснилась, то ли причудилась ему. В первую же ночь их знакомства.

– Один мой знакомый священник сказал, что грех любви – единственный грех, который не осужден, а освящен Господом.

– Это был самый мудрый из всех священников, – улыбнулась Магда, оголив два ряда на удивление ровных белых зубов, и буквально повиснув у него на руке, завела в свою комнатушку, дверь которой тоже взяла на крючок. – Хотя среди коллег наверняка прослыл богохульником.

– Прослыл. Как с таким способом мышления не прослыть?

Она не просто оголила ноги, а разделась донага и легла на застеленную солдатским одеялом лежанку из свежего сена, ослепляя Гродова мускулистой красотой своего прекрасно сложенного тела. Последовать ее примеру комбат не решился, разве что разулся и снял китель и брюки, а, ложась рядом с ней, почувствовал такую дрожь во всем теле, словно сейчас ему предстояло обнять свою первую женщину.

«Может, так оно и есть: в самом деле первую?..» – неожиданно мелькнула шальная мысль, когда он ощутил, как сливаются воедино два крепких, самой природой предназначенных друг для друга тела. Как, то отторгаясь, то вновь порываясь, они вершат таинственный обряд увековечивания любви и продолжения рода. И так продолжалось долго, немыслимо долго, пока наконец не раздался стук в дверь, а затем в окно.

– А таки свершилось, товарищ майор, – послышался озорной голос сержанта Жодина, – полевая кухня приехала! – Вашу порцию я уже взял.

– Чревоугодники проклятые, – все еще неудовлетворенно проворчала Магда, наблюдая за тем, как комбат поспешно одевается. – Такое утро посреди войны испортить! У меня есть еда, я бы и сама могла накормить тебя, майор Гродов.

– Не разлагайте командный состав батальона, боец Ковач. Подъем! Скоро за нами прибудет машина.

– А знаешь, почему все это произошло? – спросила она, медленно, с непостижимой для ее телесной фактуры грациозностью, поднимаясь с любовного ложа.

– Наверное, потому, что мы с тобой еще достаточно молоды для того, чтобы нечто подобное время от времени происходило. И что в какой-то степени мы все-таки нравимся друг другу.

– Ты – мой первый мужчина, после той ночи, когда я провожала на фронт мужа. Поэтому… когда румынский офицер набросился на меня…

– Нет, я все-таки представляю себе эту сцену, – вновь рассмеялся Гродов, понимая, что не в силах сдержаться даже под осуждающим взглядом женщины.

– … Так вот, – продолжила Магда, выждав, пока комбат деликатно умолк, – когда я почувствовала, что как женщина могу достаться какому-то оккупанту, которого и на дух не переношу, то сказала себе: «Такого быть не должно. Не хватало еще, чтобы ты забеременела от какого-то мамалыжника или фрица!» И повела себя так яростно, так агрессивно… Словом, ты помнишь, чем это для насильника кончилось.

– Еще бы. Сам опасался, как бы не повторить его судьбу.

– Но теперь-то ты убедился, что и нежной я тоже умею быть, – с упреком молвила Ковач.

– На свою беду, тот румын даже не догадывался, что и нежность твоя тоже убийственна.

– «Убийственная нежность?» – повторила она и, запрокинув голову, раскинув руки, вновь подалась к вожделенному телу мужчины. – А что, согласна: нежность тоже способна становиться убийственной. Хорошо сказано. Однако дослушай, коль уж я начала свой рассказ.

– Выговорись, Магда, выговорись…

– Когда я оказалась в плавнях, на рыбачьей тропе, и почувствовала, что сумею прорваться к своим, – наворожила: «Отдамся первому достойному мужчине, который мне понравится и которому приглянусь я сама. Но только нашему, обязательно – своему, советскому, нашему».

Выслушав ее, Гродов задумчиво посмотрел в сторону моря, где на дальнем рейде вырисовывался на фоне утренней дымки корабль, идущий в сторону порта. Ему вдруг пришла на ум некая двусмысленная фраза, которую он вычитал в каком-то журнале буквально накануне войны: «Если вам изменила жена, радуйтесь, что она изменила вам, а не Отечеству».

Дмитрий понимал всю несвоевременность подобного рассуждения и никогда не решился бы высказать его в присутствии Магды. Причем не только потому, что не желал повторить ошибку недавно убиенного ею румынского офицера. Вместо этого напомнил себе, что для женщин, которых, позорно отступая, они оставляют после себя в тылу врага, это принципиально важно: не оказаться в постели с солдатом противника, с оккупантом.

Свой – пусть даже незнакомый и не всегда желанный, такой, каким является для Магды он сам, – другое дело. Все-таки он свой, и тут уж как-нибудь, между своими, разберемся. Хотя после всей той истории с оккупантом-насильником, о которой поведала Ковач, комбат и сам чувствовал себя как-то неудобно. Как способен чувствовать себя мужчина, понимающий, что воспользовался некоей минутной слабостью женщины, которая только что, спасая свою честь, отправила на тот свет сразу двух солдат и вынуждена была выйти на тропу личной войны.

Однако все эти рассуждения должны были оставаться в его душе и в его сознании. Вслух же он произнес:

– Ты – мужественная женщина, Магда. Уже за одно это тебя стоит не только по-солдатски уважать, но и просто, по-мужски, любить.

– Это следует воспринимать как признание в любви, майор Гродов?

Комбат слегка поколебался. Столь прямого вопроса он не ожидал.

– Во всяком случае, как признание твоего мужества.

– С каких это пор, майор Гродов, вы начали ласкать женщин в знак признания их мужества? – озорно, без какого-либо намека на обиду, поинтересовалась Магда. – Да ладно-ладно, не тушуйтесь. Я не стану напоминать, что после столь страстной ночи, которая вам подарена, вы как порядочный мужчина обязаны на мне жениться. Это было бы слишком банально и не по-военному. А вот то, что после этой ночи я уже вряд ли когда-нибудь сумею забыть вас или воспринять близко к сердцу другого мужчину – это, уж извини, майор Гродов, так и останется на твоей совести.

– Всех остальных мужчин, которые попытаются ласкать тебя, я позволяю убивать, – сдержанно улыбнулся Гродов, нежно поводя огрубевшей ладонью по щеке женщины. – В том числе и своих, «отечественных». И еще одно… Когда начнут расспрашивать, говори, что мы с тобой уже тайно виделись. Здесь, на Рыбачьем хуторе. И в деревню ты возвращалась по моему заданию, разведать, что там и как. Ну а дальше – все, как оно было на самом деле: ты убила румынского старшего лейтенанта и его денщика и вернулась ко мне вместе с оружием и документами офицера. Поскольку оставаться на хуторе нельзя было. Я, конечно, попытаюсь представить все так, чтобы до настоящих допросов дело не дошло, но на всякий случай…

– Понимаю: ложь во спасение… Как понимаю и то, что разговор о наших с тобой отношениях, майор Гродов, еще впереди.

Он тоже имел право признаться Ковач, что вряд ли способен будет забыть ее. Но какой в этом смысл, если война еще только разгорается, и, возможно, уже через несколько дней ему вновь придется держать очередной плацдарм?

42

…А два часа спустя прибыла машина из контрразведки оборонительного района. Сопровождавший машину старший лейтенант особого отдела вытянулся перед майором, словно ефрейтор перед маршалом, и, поедая его восторженным взглядом, произнес:

– Я столько слышал о вас всякого, товарищ Черный Комиссар. Даже не верилось, что когда-нибудь увижу вот так, на расстоянии вытянутой руки. Садитесь в кабинку, а я – наверх, с вашими бойцами.

– В кабинке – ваше место, старший лейтенант Венедов. И позаботьтесь, чтобы патрульные как можно меньше тревожили нас ненужными расспросами.

– Есть, позаботиться, товарищ майор. Неужели это все-таки вы?! – вновь заискрились глаза особиста. – Заочно я ведь знаком с вами еще по Измаилу, где служил в начале войны. Знали бы вы, как страстно, по-мальчишески я завидовал тем, кто в июле оказался вместе с вами на правом берегу Дуная, на Румынском плацдарме.

– Если бы вы действительно оказались на нем хотя бы на один день, мальчишества и страстной зависти тут же поубавилось бы, – улыбчиво объяснил ему Гродов. – И вообще, ваши плацдармы, старший лейтенант, вас еще ждут.

– И все же, все же… Кстати, здесь, под Одессой, вы давно стали легендой. Какого пленного ни допрашиваем, каждый говорил о Черном Комиссаре и его солдатах, как о некоей непостижимой силе, из-за которой они никак не могут добиться победы.

– Уверен, что вскоре у них появится значительно больше оснований творить легенды не только обо мне, но и вообще обо всех, в тельняшках рожденных «черных комиссарах».

– Намечается еще какая-то операция? – тут же насторожился Венедов.

– Между нами, офицерами контрразведки, – приглушил голос майор, отводя особиста чуть в сторонку от машины, – намечается. Но какая именно – сказать, по известным тебе, старший лейтенант, причинам не могу. Пока… не могу.

– Да это понятно, понятно. Из соображений безопасности. Но если вдруг перед вами предстанет нечто похожее на дунайский десант…

– Тут же предложу, чтобы ты возглавил у меня в части особый отдел. Принимается? – придирчиво присмотрелся Черный Комиссар к выражению лица особиста.

– Еще как! Только обязательно с переводом меня в морскую пехоту.

– И над этим подсуетимся. Под моим командованием никто другой, кроме морских пехотинцев, не служит.

Восторг этого худощавого, еще по-мальчишески угловатого парня одновременно и восхищал, и настораживал уже успевшего заматереть на этой войне майора. Ему не верилось, что из такого романтика можно подготовить настоящего солдата, способного не только храбро лишаться жизни, но и яростно бить врага. Этот восторженный, в порыве патриотической героики, наверняка способен совершить какой-то поступок – например, попав в плен, перед расстрелом рвануть на себе гимнастерку и крикнуть: «На, стреляй! Нас, большевиков, смертью не запугаешь!» – нечто похожее Гродов уже видел в каком-то из «революционных» фильмов…

То есть на поступок этот старший лейтенант наверняка способен. Но выковать из него окопника, способного держать фронт и побеждать – постоянно, каждодневно пребывая на грани выживания… – это вряд ли получится. Такие, как Венедов, по сути своей не воины, они – из разряда тех, кто, глядя на горящий Рим, размышляет о том, как бы ему в связи с этим пожарищем прославиться. Вот и этот начинает понимать, что, сидя в своем особом отделе, высоких чинов не достигнешь и до медали «За храбрость», не говоря уже о Золотой медали Героя, не дослужишься.

Впрочем, война знает и беспощадно перемалывает всяких. Умение «держать фронт» – вот что главное сейчас в характере каждого офицера, если только он настоящий окопник.

– Считай, старший лейтенант, что уже договорились. А пока что… Видишь эту мужественную женщину? – кивнул он в сторону стоявшей чуть в сторонку Магды, заметив, что особист и так уже стреляет глазами в ее сторону. Причем с тем же бесами в глазах, с какими порывается попасть в число десантных «черных комиссаров».

– Такую не приметить трудно, хотя по фигуре, по самой комплекции своей она явно не моя.

– Не об этом сейчас речь, старший лейтенант.

– Может, и не об этом, однако влюблена она в вас. Это сразу же бросается в глаза. Ваша медсестра?

– И не медсестра пока еще, и не моя. А если помнить, что она – из местных, дочь и жена – Гродов умышленно упустил слово «вдова» – командиров Красной Армии, то можно считать ее нашей, общей, из тех, кого любой ценой нужно спасти. Тем более что вражеская контрразведка уже знает о ней как о диверсантке и при первой же возможности повесит.

– Так, получается, что она?..

– Вот именно: свой солдатский долг уже выполнила.

Гродов коротко пересказал легенду Магды, уведомил особиста, что теперь эту диверсантку будут готовить к выполнению нового задания, которое она получит от полковника Бекетова, и завершил свой рассказ словами:

– Вплоть до особого распоряжения полковника она должна находиться под вашей личной охраной и вашим попечительством. Как вам такое поручение, старший лейтенант, да к тому же – в самый разгар войны? – улыбнулся майор, дружески хлопнув парня по предплечью. – То-то же, такое доверие надо ценить.

– Постараюсь ценить, товарищ майор.

– И только так. Держи фронт, солдат.

– Стыдно признаться, товарищ майор, однако на моем счету ни одного уничтоженного врага пока еще нет.

– Но ведь сам говоришь, что «пока еще». На войне, как и в обычной жизни: кому как повезет. Тем трепетнее ты должен заботиться о безопасности нашей диверсантки.

– Воспринимаю это как приказ.

– Как долг, старший лейтенант, как долг, – уточнил майор, подумав при этом: «Если ничего доброго этот особист и не в состоянии будет сделать для Ковач, то, по крайней мере, сам не станет лезть ей в душу со своими подозрениями. Так что в любом случае хоть какая-то польза от него все-таки будет».

В ту же минуту появился вестовой и сообщил, что Гродова требуют к телефону из штаба оборонительного района. На проводе был Бекетов.

– Машина прибыла, и ты, майор, готов отправиться в город? – в голосе полковника послышались какие-то едва уловимые нотки, которые Дмитрий решился определить как нотки торжественной встревоженности.

– Уже прибыла, и я – готов.

– С батальоном, значит, попрощался?

– Какие могут быть «прощания»? Выполню задание – вернусь в батальон.

Майор мог бы признаться себе, что на самом деле эти небрежно произнесенные слова являлись пробным шаром. Благодаря им Гродов рассчитывал спровоцировать ответ полковника на простой, но очень волновавший сейчас комбата вопрос: его забирают из батальона навсегда или всего лишь на время, для выполнения какого-то задания, как это было во время дунайского десанта?

Уловил ли Бекетов эту подсознательность вопроса или нет, значения сейчас не имело: полковник и так мог бы догадаться, что Гродова волнует не только своя судьба, но и судьба его поредевшего батальона, тех бойцов, с которыми он начинал, еще будучи командиром береговой батареи. Прежде всего, ему очень не хотелось, чтобы этих бойцов слили с батальоном Кречета, служить под началом которого он не пожелал бы никому из своих пушкарей. Но догадывался ли начальник контрразведки об этих терзаниях комбата, узнать Гродову уже не дано было; полковник принадлежал к тем людям, которые не позволяли себе откровенничать с подчиненными даже в тех случаях, когда речь шла о судьбе этих самых подчиненных. Вот и сейчас, услышав его вопрос, Бекетов как-то странновато прокашлялся, словно бы поперхнулся.

– Вернуться в батальон – это вряд ли. Нет-нет, – спохватился шеф контрразведки, – всего лишь имею в виду, что именно этим батальоном командовать тебе уже вряд ли придется. Впрочем, все может быть. Признаюсь, что и сам терпеть не могу этих душераздирающих сцен армейского прощания. Так что не тяни: в машину и – в штаб.

То есть, понял комбат, полковник по-прежнему остается верен своей манере общения.

– Уже сажусь, – проворчал он.

– Кстати, видеть тебя желает сам командующий, контр-адмирал Жуков – тут же снизошел полковник. – И хотя приглашает он совсем не для того, чтобы ордена на грудь навешивать, все равно завидую, Гродов: легендой обороны становишься.

– С орденами после войны разбираться будем, товарищ полковник. К слову, везу вам женщину, которая уже совершила диверсионный акт в тылу врага, убрала вражеского офицера и прибыла в расположение батальона с его документами и трофейным оружием.

– Мог бы остановиться на первой части донесения: «Везу вам женщину», – сугубо по-мужски пошутил полковник. – Не забыв уточнить при этом – «красивую». Остальное я бы сам дофантазировал.

– В таком случае уточняю: очень красивую женщину. Надо бы к ней присмотреться: по физической силе и жесткости своей Терезии Атаманчук она не уступит и даже может составить пару.

– Прямо скажу: к женщинам присматриваться некогда, но при такой рекомендации… Привози, подумаем, куда ее определить.

* * *

Когда Гродов вышел из штабной хаты-полуземлянки, Магда ждала его у колодца, в нескольких метрах от входа во двор. Она не могла слышать его разговора с полковником, однако догадывалась, что и о ней речь тоже шла.

– Видишь ли, – не стал разочаровывать ее ожиданий Дмитрий, – в штабе обороны, в особом отделе, могли найтись люди, которые, как и мои архаровцы, заподозрили бы в тебе свежезавербованного агента румынской разведки. Поэтому первое, что я постарался сделать, это обезопасить тебя от подозрений.

– Сама понимаю, что больше, чем ты, никто для меня в этой жизни не сделает.

– Не преувеличивай, Ковач, не преувеличивай. Если, скажем, тебе предложат пойти на курсы радисток – согласишься?

– Отчего ж не согласиться? Но лучше бы – на курсы снайперов. И уж совсем было бы хорошо, если бы на курсы медсестер или хотя бы санитарок, все-таки ветеринар – тоже медик. Я рядом с тобой воевать хочу, майор Гродов, – вдруг капризно, сугубо по-женски надула она губки, – пусть даже в окопе, самым обычным морским пехотинцем.

– С тобой все ясно, «морской пехотинец». Что-нибудь попытаемся сообразить, – неохотно пообещал Дмитрий.

Спустя несколько часов они въезжали в безмятежный, залитый солнцем город. Ни рокот авиационных моторов, ни гул передовой сюда не долетали, да, судя по всему, там тоже воцарилась необычная тишина.

Румынская авиация бомбила в основном севастопольский фарватер, порт и прилегающие к нему кварталы; артиллерия в обстрелах Пересыпи, по которой они сейчас продвигались, тоже не особо зверствовала, поэтому то тут, то там встречавшиеся руины не очень угнетали майора и его спутников, настроенных на куда более впечатляющие картины блокадного города. К тому же время от времени между этими руинами поблескивало синевой море – спокойное, манящее своей отрешенностью от всего, что происходило сейчас на опаленных войной берегах, очерченное строгими силуэтами военных кораблей.

– Вам не кажется, товарищ майор, что этот город так и не понял, что давно оказался посреди войны, – нарушил общее молчание сержант Жодин.

– Уже хотя бы поэтому сдавать его противнику никак нельзя.

– Да кто ж его отдаст?! – возмутился Злотник. – Об што речь?!

– И до Молдаванки отсюда рукой подать, – грустновато вздохнул Жорка. – А ведь весь город знал: самые красивые девчата живут на улице Степовой, в чем каждый мужчина мог лично убедиться.

Сходя с кузова машины у штаба обороны, майор напомнил Венедову о его обещании позаботиться о Магде.

– Напрасно напоминаете, товарищ майор, – обиделся тот. – У меня уже возникли кое-какие планы относительно нее. Нет-нет, – предостерегающе выбросил он вперед руки, – не личные.

43

Полковник Бекетов ничего объяснять Гродову не стал, а тут же направился вместе с ним к командующему оборонительным районом контр-адмиралу Жукову. Тот движением руки пригласил их обоих присесть, а сам продолжал телефонный разговор, который, возможно, никакого интереса у Гродова не вызвал бы, если бы не выяснилось, что собеседником командующего оказался Осипов.

– Кое-какое пополнение мы тебе подбросим, полковник. А что касается общего усиления фронта… Одно могу сказать: в ближайшие дни ситуация в Восточном секторе может кардинально измениться… Я сказал «кардинально» и никаких уточнений пока что не последует. Начальник сектора комбриг Монахов в курсе. …Слушай, Осипов, о снятии с фронта Гродова ты говоришь таким тоном, будто вместе с ним я снял весь его батальон. Тем более что вскоре он вернется… Без тебя знаю, чего он стоит, не перехваливай. Кстати, он сидит сейчас у меня в кабинете. Все, полковник, все, это уже лирика. А ты – старый морской волк, а не зеленый юнга, так что воюй… Понимаю, что ряды бойцов поредели, но не забывай, что под твоим началом не кто-нибудь, а морские пехотинцы.

Положив трубку, контр-адмирал снял очки, помассажировал пальцами переносицу и устало взглянул на Гродова. Тот попытался подняться, но командующий резко взмахнул рукой, мол, сиди.

– Мне тут как-то докладывали, майор, что поначалу ты пытался создать гарнизон в Аккерманской крепости, угрожая превратить ее в неприступный оплот нашей днестровской линии обороны. При этом чуть не судил собственным трибуналом коменданта города. Затем порывался высадиться рядом с этой крепостью во главе десантного батальона. По-прежнему мифы вокруг тебя витают – так следует полагать?

– Да нет, относительно крепости – это не мифы, это всерьез. Укрепив старую, центральную, часть города, с ее каменными строениями в соединении с самой цитаделью и с поддержкой с лимана орудиями бронекатеров… Словом, там можно было создать такой мощный укрепрайон, о котором в нынешней ситуации стоило только мечтать.

– Слышал, полковник? – обратился он на сей раз к Бекетову. – Оказывается, планы такие нашим Черным Комиссаром действительно порождались.

– Похоже на то, товарищ командующий, – попытался выразить удивление начальник контрразведки, как будто все эти сведения командующего о словесной стычке Гродова с комендантом, об усиленном гарнизоне крепости и днестровском десанте – исходили не от него, а от кого-то другого. – Опыт дунайского десанта, как и слава, гуляющая по штабам и разведкам противника, по-прежнему обязывает.

Командующий прошелся по кабинету, несколько секунд постоял у окна и только потом огласил свой вердикт:

– С десантом под стены Аккермана придется, милейший, повременить.

– Да я, собственно, уже и не рассчитывал… – замялся Гродов, удивляясь тому, что контр-адмирал знает о его былых планах.

– Но из этого не следует, – прервал его командующий, – что твой опыт дунайского десанта заржавеет. Завтра под вечер на Крым пойдет небольшой конвой. На борту эсминца сопровождения ты уйдешь из города вместе с заместителем начальника штаба обороны Райчевым. Если не ошибаюсь, вы знакомы?

– Еще по довоенным временам, – подтвердил майор.

– В Севастополе формируется полк морской пехоты, основная цель которого – высадка десанта в районе Аджалыкского лимана, то есть почти рядом с былыми позициями твоей батареи. С местностью ты знаком, как, полагаю, никто другой в пределах оборонительного района.

– Так точно, знаком.

– Ты примешь этот полк и с первого часа своего пребывания наладишь обучение десантников: посадка на суда, высадка на берег, преодоление заграждений, азы рукопашного боя… Словом, все то, без чего ночное десантирование будет невозможным. Особое внимание удели подготовке штурмового отряда, которому предстоит высадиться первым и создать плацдарм.

– Разрешите мне самому сформировать этот отряд, лично подбирая его бойцов.

– Правильное решение. От действий твоих штурмовиков будет зависеть успех всей операции. Благоразумнее всего было бы формировать полк на основе твоего батальона, но мы не можем снять его с фронта. И потом, никто не позволит перебрасывать этих бойцов в Севастополь. Тебе и так разрешили взять с собой нескольких бойцов, хотя каждый штык сейчас на счету.

– Ситуация мне ясна, товарищ командующий. Как я понимаю, с общим планом операции…

– «Севастопольский конвой», – подсказал Бекетов.

– …С планом операции «Севастопольский конвой» меня ознакомят уже накануне высадки?

– Правильно понимаешь. Стоит ли гулять по морям с лишним грузом секретов? Тем более что план этот пока еще только вынашивается.

– Больше вопросов, товарищ контр-адмирал, нет.

– Но обязательно возникнут. Так что до посадки на борт по всем делам своим обращаться к полковнику Бекетову. А после отхода – к капитану первого ранга Райчеву, который будет оставаться в Севастополе до выхода вашего конвоя в море.

Когда они вышли из кабинета командующего, Бекетов сдержанно и на свой лад поздравил майора:

– Ты, конечно, как никто, достоин того, чтобы возглавить десантный полк морской пехоты, Гродов. Только помни, что даже среди твоих сорвиголов не все готовы к тому безумию войны, которое ты лично привык сотворять на поле боя. Поэтому старайся щадить нервы людей.

– Психические атаки, в лоб, на пулеметы, я обычно не устраиваю.

– Не устраиваешь, не твой стиль войны. Однако ты знаешь, о чем я. Да и сам тоже не забывай, что во всякую рукопашную драчку командиру полка ввязываться не стоит, по уставу запрещено. Мне, как ты понимаешь, вроде бы должно быть все равно, – промолвив это, полковник непривычно, по-отцовски взглянул на Гродова. – Но, похоже, что нам еще воевать и воевать, поэтому жалко оставлять морскую пехоту без такого офицера.

Особист Венедов и Магда уже ждали их в приемной начальника контрразведки. Старший лейтенант сразу же доложил, что он связался с мединститутом, и что студентка-заочница Ковач зачислена на ускоренные курсы военфельдшеров с дальнейшим переводом в студентки мединститута. В свою очередь, Магда сообщила, что с ночлегом вопрос тоже решен: майор и его бойцы могут переночевать неподалеку от штаба, на квартире ее тетки.

Полковник тут же приказал адъютанту позаботиться о сухом пайке для группы Гродова и объявил, что до шестнадцати ноль-ноль завтрашнего дня майор и его бойцы могут быть свободны. В указанное время все должны явиться в порт, где у входа им вручат необходимые документы.

– У вас не найдется пары минут, чтобы поговорить с бойцом Ковач? – вполголоса спросил майор, перехватывая Бекетова уже на пороге его кабинета.

– Зачем? История исхода из села Магды Викторовны Ковач мне уже известна. Как раз в этом селе остался один наш «радиолюбитель» из местных, так вот, по его данным, оккупационная драма «коварной любви» этой женщины полностью подтверждается.

– Я в этом не сомневался.

– Напрасно, сомневаться, к нашему всеобщему огорчению, надо всегда. Но это я так, обобщая. Если же конкретно, то курсы военфельдшеров, насколько мне помнится, будут эвакуированы на одном из госпитальных судов. Когда понадобится, мы ее найдем. Кстати, твои бойцы будут размещены в казарме охраны порта, так будет спокойнее и тебе, и мне. Как офицер до завтра, до пятнадцати ноль-ночь, ты предоставлен сам себе. Точнее, – оглянулся полковник на Магду, – поступаешь в распоряжение этой амазонки. Я правильно прочитываю ситуацию?

– Как параграфы устава, товарищ полковник, – смущенно улыбнулся Гродов.

– Советую побродить по старой части города, пока эти варвары с крестами на крыльях не разнесли ее по камешкам. Да и вообще, когда еще представится такая возможность?

– Как считаете, город все-таки придется сдать?

– Военный стратег и тактик у нас ты, а не я. Во всяком случае, полковник Осипов убежден в этом.

– И все же хотелось бы знать, что по поводу ближайшей судьбы города думают в штабах.

– Все воспринимают эвакуацию войск в Крым как неизбежность, но никто не решается признаться себе в этом. Такой ответ тебя устроит?

– Меня – вполне. Но я-то думаю о том, что придется отвечать бойцам полка там, в Севастополе.

– Понятно, что «противнику Одессы не видеть – никогда и ни при каких обстоятельствах». И ни слова лишнего.

44

Город представлял собой какое-то странное, фантастическое зрелище: посреди чадных руин, баррикад и противотанковых ежей вдруг возникали завораживающие по своей красоте здания оперного театра, «Пассажа» или просто пока еще нетронутого отеля, старинного жилого дома. Ни бомбардировок, ни обстрелов города в эти часы не было. Ярко светило солнце, еще не догадывавшееся, что по земному календарю оно уже сентябрьское, а значит, осеннее; с Приморского бульвара открывалось убаюканное штилем море, с силуэтами сторожевых катеров на рейде. И, отторгнутая насыпной улицей, Потемкинская лестница все еще грезила теми временами, когда парусные корабли швартовались прямо у нижних ее ступеней…

Шедшие под руку Дмитрий и Магда были единственной парой, которая так вот – демонстративно, безмятежно, – разгуливала сейчас по улицам города. И кто бы им ни встречался на пути – военные или гражданские, подростки или старики, – все поневоле засматривались на этих статных, сильных, по-настоящему красивых молодых людей – морского офицера и со вкусом одетую в белое, декольтированное, почти бальное платье девушку, – словно бы сотворенных природой друг для друга. И, казалось, нет вокруг ни войны, ни страданий, нет руин и пожарищ, есть только залитое солнцем море, и эти двое влюбленных, словесно почти не общающихся между собой, а только очарованно ловившие взгляды друг друга.

…И какие перлы словесные, какие «одесские говорки» им с Магдой посчастливилось выловить во время блужданий по городу рука об руку. Сколько раз приходилось слышать, как, глядя им вслед, молодым и беззаботным, женщины вполголоса делились впечатлениями и слухами. Вот и сейчас вслед им доносилось:

– Нет, вы видели эту парочку? Они целуются, как на выпускном вечере, и что им война?!

– А что вы от них хотите? Может, им просто забыли сказать, что уже давно война?

– Вы таки-да правы! Попался бы мне сейчас такой ухажер, лично я о войне тоже не вспоминала бы.

– Да от тебя он сам через полчаса на фронт сбежал бы! – вмешался в благостное воркование женщин неокрепший басок подростка.

Зато два старых еврея, совершенно не обращая внимания на влюбленного моряка, который вполне мог оказаться офицером НКВД, перекрикивались через переулок:

– Нет, вы слышали?! Уже таки-да есть приказ оставить город!

– И когда же, по-вашему, его «будут оставить»?!

– Да уже через неделю!

– И кто сказал, что уже через неделю?!

– Я на вас удивляюсь: кто и об што должен вам говорить?! И так все видно! Как только прибудут большие корабли из Севастополя, так и оставят!

– А кто вам сказал, что они прибудут?! Можно подумать, что где-то там, в Севастополе, им самим корабли не нужны!.

– Что вы знаете?! Некоторые штабы и всякие там учреждения и так уже понемногу эвакуируют!

– Я вас умоляю: их всю войну всегда «понемногу эвакуируют»! Так, послушайте, что я вам на это скажу: некоторые из них нужно было вывезти из города еще задолго до войны. И что вы можете на это возразить?!

– Только то, что это не мы должны оставлять Одессу. Это пусть ОНИ оставят в покое и нас, и нашу Одессу.

Дмитрия действительно удивляло, что ни патрульных, ни его, морского офицера, словоохотливые одесситы не опасались. Хотя, конечно же, помнили, что за паникерские слухи в НКВД по головке не гладят.

– И что они меня без конца пугают: румыны придут, румыны придут?! – явно обращаясь к Гродову и Магде, указывала какая-то добротно располневшая одесситка на пожилых торговок семечками и домашними пожитками, расположившихся у столба, под умолкнувшим репродуктором: – Можно подумать, что я никогда румын не видела?! Ха-ха на них! Как пришли, так и уйдут! Нашли, кем пугать!»

Выслушав ее, Магда съязвила:

– Встретившись с этой дамой, румыны еще пожалеют, что вошли в него.

– Если судить по тому, что оккупанты, неосторожно вошедшие в одно из пригородных сел, в самом деле сразу же пожалели об этом… – прозрачно намекнул майор на расправу над румынским офицером и его денщиком, учиненную самой Ковач.

– Вот и скажите этой даме, майор Гродов, пусть последует моему примеру, – ничуть не смутилась Магда.

* * *

…В просторную, не тронутую войной и непрошеными визитерами квартиру их загнал только комендантский час.

– Признайся честно, майор Гродов, – спросила Магда, как только они осмотрелись и наконец-то впали в объятия друг друга, – у тебя, я имею в виду взрослого, когда-нибудь был свой дом?

– Только казармы и гарнизонные общежития.

– Так вот, считай, что теперь он у тебя есть.

– Ты уверена, что эта квартира?..

– Уверена. Хотя дело не только в ней. Отныне твой дом будет там, где буду я. Уж поверь, я постараюсь сделать его таким, чтобы тебе всегда хотелось возвращаться в него.

– В таком случае должен признаться еще в одном: никогда ни одна женщина таких слов или чего-либо подобного мне еще не говорила.

– Это потому, – повела она губами по губам мужчины, – что до сих пор ты имел дело просто… с женщинами, но ни одна из них не была… твоей.

Всю ночь они провели в объятиях друг друга и лишь на рассвете уснули. Когда Гродов проснулся, Магды в квартире уже не было, а на столе его ждали приготовленный на электроплитке суп с тушенкой и записка: «Ушла на занятия в мединститут. Что бы с тобой ни случилось, помни: твой дом там, где нахожусь я. Сочту за счастье, если удастся провести тебя в порту. Твоя женщина».

Все еще полусонный, он подошел к открытому окну, откуда, с третьего этажа дома, просматривалась узенькая полоска моря неподалеку от пляжа Ланжерон и стайка ребят, которые рыбачили, сгрудившись на огромном, выступающем из воды камне. Знал бы кто-нибудь в эти минуты, как ему не хотелось оставлять этот дом с полоской моря в окне!

Уже находясь в Военной гавани, Гродов до последней минуты надеялся, что еще раз удастся увидеть Магду. Перечитав ее записку уже в порту, Дмитрий понял: Ковач словно бы предвидела, что встретится в тот день им уже не суждено. Как сообщил всезнающий Венедов, к тому часу, когда группу Гродова решено было на мотобаркасе переправить на корабль, дрейфующий на рейде, Магда все еще находилась в госпитале. Старший лейтенант лично звонил в мединститут и выяснил: курсанток школы военфельдшеров бросили в госпиталь, на помощь медперсоналу, в связи с поступлением большой партии раненых.

В записке, которую он решил передать Магде через старшего лейтенанта, была всего две строчки: «Зато теперь я буду знать, куда возвращаться, где мой дом. Гродов».

– Помоги ей, Венедов, – попросил. – Магда этого стоит. Кроме тебя, помочь ей в этом городе некому.

– Обязательно помогу, товарищ майор, – клятвенно заверил тот. – И даже влюбляться при этом не стану.

– Ну, это тебе вряд ли удастся – не влюбиться, – усомнился Дмитрий. – Тем не менее спасибо за обещание.

…Эсминец сопровождения, на борту которого оказались заместитель начальника штаба обороны Райчев и группа Гродова, уходил под вечер.

Стоя на его корме, майор всматривался в багровое зарево, которое на западных окраинах Одессы сливалось с таким же багрово-тревожным закатом, и в эти минуты он чувствовал себя так, словно в самые трудные времена этого обреченного города оставлял его на произвол судьбы.

Часть вторая. Севастопольский конвой

1

Конвой еще только приближался к дальнему рейду Севастополя, когда над городом появилось более двух десятков «юнкерсов». На всех шести кораблях тут же была объявлена воздушная тревога; их бортовая артиллерия и пулеметы сразу же присоединилась к тем береговым орудиям, которые уже открыли огонь по врагу.

Для пилотов, чьи машины тройка за тройкой подкрадывались к городу из-за горных хребтов, появление целого отряда кораблей под тем пространством, на котором они должны были совершать развороты, очевидно, оказалось полной неожиданностью. Нацеленные на бомбардировку севастопольских бухт и самого города, они даже не пытались атаковать сами суда, а, наткнувшись на конвой, бросались врассыпную.

Какой-то парнишка из палубной команды эсминца вынырнул из его чрева с ручным пулеметом в руках. Однако в слабых, неопытных руках новобранца оружие это показалось Гродову слишком тяжелым и неповоротливым. Без лишних церемоний вырвав его из рук матроса он крикнул сидевшему за четырехствольной пулеметной установкой старшине: «Упреждение выдерживай! В полкорпуса упреждай их на подлете; я же попытаюсь подхватывать потом, когда начнут разворачиваться!»

Кто именно прошил очередью один из «юнкерсов», установить нельзя было, но все видели, как, заходя на разворот, он задымил и, уже не подчиняясь воле пилота, ушел в сторону Кавказа, чтобы где-то вдали взорваться над поверхностью моря. Еще один самолет упал в предгорье, неподалеку от города. Но лишь когда третья машина, по всей вероятности, поврежденная, начала на бреющем полете уходить в сторону Николаева, остальные штурмовики оставили город в покое, отметившись на его линии судьбы руинами и пожарищами.

– А ведь здесь не легче, нежели в Одессе, – подытожил первые впечатления пулеметчик, ожидая, когда ему вернут оружие. – Я-то считал… Словом, сплошное разочарование.

– Нам всем казалось, что Севастополь нежится на солнце в глубоком тылу, меч мечтательно далекий и для врага недосягаемый, но оказывается…

– Будем считать, господа, что утиная охота в угодьях графа сегодня не удалась, – появился из-за надстройки сержант Жодин. Майор никогда не замечал за ним особого желания предаваться чтению книг, но уже не раз ловил на том, что сержант говорит, как «по писанному», во всяком случае, явно по книжному.

– Однако поупражняться никогда не мешает, – вышли вслед за ним Малюта, Злотник и старший лейтенант Владыка. Оказывается, все они устроили стрельбу по «движущимся поднебесным мишеням», стоя на баке эсминца. – Видно, мало мы этой босоте слободской, – указал сержант на небо в стороне города, – под Одессой всыпали, если она еще и сюда суется.

Все выжидающе осмотрели воздушное пространство над Севастополем, бухтой, ближним и дальним рейдом. Никто из моряков не молвил ни слова, но в глазах каждого прочитывался один и тот же вопрос: «А где же наши истребители? Почему нет прикрытия с воздуха?»

Только теперь, выбравшись из чрева корабля на палубу, Райчев увидел, что Гродов все еще стоит с пулеметом в руках, в окружении своих десантников и умилительно улыбнулся:

– Что, майор, и здесь в драку ввязался? Бесшабашные вы люди, други мои походные!

– Почему же не ввязаться, если появилась такая возможность? – решительно парировал Гродов, все еще воинственно осматривая поднебесные окрестности.

– А нет, чтобы под корабельной броней отсидеться? Не зря, видно, полковник Бекетов как-то назвал тебя «человеком войны». Однако напомню, что у тебя другое задание, другая миссия в этом походе, товарищ командир Севастопольского полка морской пехоты. И мне приказано доставить тебя в расположение формирующейся части живым и в непорочной цельности, – по-прежнему оставался верен своей манере изысканно выражаться Райчев, только недавно, причем явно под должность заместителя командующего, возведенный в звание капитана первого ранга.

– Считайте, что уже доставили, – успокоил его Гродов, возвращая пулемет владельцу.

– Товарищ майор, – уставился на него морячок, застывая с пулеметом навесу, – так это вы, наверное, и есть Черный Комиссар? Ну, тот самый комбат, который там, под Одессой?..

– …Тот самый краснофлотец, о котором вам ни по званию своему, ни по должности знать не положено, – сурово прервал его восторги Райчев. – А нам, майор, пока дело не дошло до высадки, надо бы поколдовать над картой Восточного сектора обороны, чтобы в штабе флота я чувствовал себя уверенней. Ты ведь эти места знаешь намного лучше меня, а флотским штабистам безразлично, где вас высаживать, главное, чтобы с пользой для дела.

Они спустились в кают-компанию и, пока эсминец не вошел в Казачью бухту, в которой ему надлежало высадить на берег группу Райчева и нескольких раненых офицеров, мудрили над картой. Задание было не из легких: нужно было определить, в какой именно точке следует десантироваться штурмовой роте; где удобно создавать основной плацдарм и в каком направлении батальонам морских пехотинцев нужно наносить основные удары.

– Все это, конечно, смахивает на гадание на игральных картах, – молвил Гродов, когда прикидка в основном была завершена, – поскольку мы не можем знать, как изменится расположение войск противника к тому времени, когда десантный полк появится в Одесском заливе; где и какие силы сосредоточит; где станут располагаться его штабы и минные поля. Но все же теперь я могу четко представить себе, в какой части залива нам придется штурмовать береговые укрепления румын и в какой местности развивать наступление.

– Не забывай, майор, что основное «гадание» предстоит в штабе флота, где об этой – постучал он пальцем по карте, – местности имеют только такое представление, какое дает им сия бумага. Поэтому, прежде всего, их будет интересовать наше с тобой мнение. И теперь оно сформулировано.

* * *

На берегу их встречал исполняющий обязанности командира полка капитан Куренной – рослый, с могучей, но какой-то несформировавшейся фигурой, на крупном, кирпичного цвета лице которого, прежде всего, бросались в глаза обвисающие, пепельные усы, как бы подтверждавшие принадлежность их владельца к самой фамилией его определенному казачьему сословию[30].

– Так что докладываю: – сразу же обратился он к Гродову и почти не обращая внимания на капитана первого ранга. – Полк формируется в бухте, в сорока километрах отсюда, в сторону Евпатории. Добровольцев набираем из команд погибших и поврежденных плавсредств, а также из береговых служб флота, эвакуированных сюда из Очакова, Николаева, Херсона. При штатной численности 1620 штыков на сегодня под ружьем находится девятьсот пятьдесят краснофлотцев. Завтра ожидаем подхода трех маршевых рот общим количеством в четыреста десять тельняшек.

– С этой минуты вы, капитан Куренной, назначаетесь начальником штаба полка и полностью отвечаете за формирование части, – тут же определил его дальнейшую участь Гродов. – Штаты раздувать нам ни к чему, поэтому старший лейтенант Владыка назначается командиром первого батальона и одновременно заместителем командира полка по боевой подготовке. Список командного состава батальонов и рот, а также тыловой службы обсудим завтра.

– Но тут вот в чем вопрос: когда именно выступаем на позиции? Никак не могу выяснить, ни когда позовет труба, ни где именно предполагается нас высаживать.

– Придет время – нас известят, – сухо объяснил Гродов. – И вас в том числе.

– Понимаю: военная тайна, – заметно смутился Куренной. – Но если бы знать отведенное нам время, это помогло бы при формировании, при моральной закалке бойцов…

– Тогда считайте, что в бой нас бросят уже послезавтра. У вас еще целая баржа времени.

– Если бы! – хмыкнул капитан.

– Поэтому немедленно направляемся в расположение полка.

Как раз к этому времени на пристани появился мотоциклист, прибывший из штаба флота за Райчевым.

– Словом, так, други мои походные, – весело молвил капитан первого ранга, прощаясь со своими попутчиками, – ваше дело – как можно скорее сформировать полк. Я же сделаю все возможное, чтобы он не остался без дела.

– Чтобы как можно скорее попал в Одессу, – напомнил ему Гродов, всерьез опасавшийся, как бы его полк не бросили оборонять подступы к Севастополю.

– Сам вижу, что вскоре главная база флота окажется в том же положении, в каком пребывает сейчас Одесса, – уловил его настроение капитан первого ранга.

– Мы поняли это, еще находясь на рейде.

– И ясно, что с каждым днем полк твой будет все нужнее в крымских предгорьях.

Свою небольшую паузу майор выдержал только для того, чтобы удивленно взглянуть на полковника флота. Ему показалось, что Райчев произнес эти слова с полным безразличием. Дмитрий знал, как много людей, в том числе сидящих и в армейских штабах, мечтает возможно скорее попасть на любое судно, уходящее в сторону Крыма, а еще лучше – Кавказа, несмотря на то что далеко не все суда доходят до их берегов, а если и доходят, то с потерями на борту.

Кто знает, вдруг и гонец штаба Одесского оборонительного района заразился теми же мечтаниями? Ему-то что? В отличие от многих других, он уже стоит на заветном крымском берегу. Так что все может быть: слаб человек, слаб…

– Воевать, конечно, будем там, где прикажут, – проворчал Гродов, уже вслед уходившему в сторону мотоцикла Райчеву, – однако же не для того нас сняли с одесского фронта, чтобы мы заранее окапывались в крымских степях.

– Потому-то и буду настаивать, други мои походные, – на ходу оглянулся он, – чтобы Севастопольский полк морской пехоты как можно скорее перебросили к окраинам Пересыпи[31].

– Причем так, чтобы поближе к Слободке, – не забыл напомнить ему Жодин.

2

Худоба этого рослого офицера каким-то странным образом сочеталась со смугловатой полноликостью, а невысокий рост – с непомерной шириной кости. Он напоминал крестьянина, наспех, с чужого плеча, обмундированного, причем так, что все в его одеянии было слишком широким и в то же время коротковатым; вроде бы армейским, но при этом лишающим его носителя какой-либо воинственности.

– Так ты, Коновалов, все это – всерьез? Ты в самом деле предлагаешь взорвать Воронцовский маяк? – мрачно уставился командующий на начальника артиллерии оборонительного района.

– Как в донесении, товарищ контр-адмирал; там все, аккурат, изложено, – взволнованно подтвердил главный артиллерист Одессы.

– Что, прямо завтра? Вот так, взять и взорвать? Маяк, которому под сто лет и который считают почти что морским гербом города?

– Как в донесении, товарищ командующий, – продолжал бубнить полковник. – Там все, аккурат, изложено.

Как всякому штабисту полковнику казалось, что с момента появления им же огрызком фиолетового карандаша составленного донесения бумаженция эта приобрела некую особую, ни от чьей конкретно воли независящую силу, которой невозможно противостоять и которой богобоязненно противиться.

– Но это же тебе непросто… колокольня какая-нибудь, Коновалов! – взывал к его совести контр-адмирал Жуков. Хотя одного его «Не разрешаю!» или «Отставить!» было бы вполне достаточно, чтобы и штаб обороны, и город попросту забыли о военной прихоти армейского «статс-бомбардира», как порой, под настроение, называл его командующий. – Это же знаменитый одесский Воронцовский маяк!

Командующий только что ознакомился с донесением полковника и теперь, передав бумагу сидевшему рядом заместителю командующего оборонрайоном генерал-лейтенанту Софронову, не грозно, а с какой-то сугубо гражданской укоризной уставился на полковника.

– Не колокольня, понимаю, – сразу перед двумя высокими командирами стоя, переминался с ноги на ногу Коновалов. – Однако все обстоит так, как изложено в бумаге. Аккурат, все.

Такого – чтобы сразу перед двумя такими большими командирами, да еще и перед комиссаром оборонительного района, стоять с повинной головой – у полковника еще не случалось. А посему содрогание внутреннее у него было таким, словно представал он сейчас не перед членами Военного совета обороны, а сразу перед военным трибуналом. Правда, в какую-то минуту главному артиллеристу вдруг показалось, что контр-адмирал специально заостряет этот вопрос, пытаясь вынудить его, Коновалова, самого взять грех на душу, единолично решив судьбу маяка. Однако адмирал, похоже, хитрость эту канцеляристскую разгадал.

– Но вы же догадываетесь, как это решение наше будет встречено портовиками? – не отрывая взгляда от донесения, хрипловато проворчал Софронов.

– Будет встречено, да… – неопределенно отозвался полковник, уловив, что на сей раз Жуков решил отмолчаться.

– И как болезненно воспримут его моряки, – обронил контр-адмирал. – Немецкие «юнкерсы» маяк не бомбят, румынские летчики и артиллеристы не трогают, а тут вдруг – на тебе, свои же…

Только теперь Коновалов по-настоящему встрепенулся и даже как-то по-бойцовски нахохлился.

– Да зачем же немцам и румынам разрушать его, товарищи командующие?! – изумился он с такой непосредственностью, словно перед ним сидели не высшие командиры обороны города, а несмышленые новобранцы. – Наоборот, они беречь его будут.

– Ну да… – пробормотал генерал-лейтенант Софронов, и трудно было понять, подтверждает он доводы своего подчиненного или же воспринимает их с иронией. – Беречь. Румыны…

– Да потому что лучшего ориентира для артиллерийской стрельбы и для ориентирования авиации противника, нежели этот над портовым молом выступающий «светильник», просто придумать невозможно, товарищи командующие. Он и ночью любую вражескую эскадрилью на рейд, порт и приморскую часть города наведет. Зачем им, румынам с немцами вкупе, бомбить маяк, если бомбить им, товарищи командующие, нужно порт – с его судами, складами и причалами?! Причем с помощью этого же, на всех картах указанного и с абсолютной точностью к местности привязанного маяка.

Командующий и его заместитель мрачно переглянулись, покряхтели. Они прекрасно понимали, что начальник артиллерии прав; у них достаточно было опыта и власти, чтобы самим кого угодно убедить в том же, в чем их убеждает в эти минуты «статс-бомбардир». Тем не менее воспринять взрыв маяка как неизбежность они были все еще не способны. Чтобы потом одесситы вспоминали, что «маяк-то, оказывается, взорван был не румынами, а своими же, по приказу командующего Жукова и его заместителя, бывшего командующего Приморской армией Софронова»?! Да такого и врагу не пожелаешь!

– Особенно же беречь его будут сейчас румыны, – не унимался тем временем полковник, – когда войска Южного направления вынужденно отошли на восточный берег Сухого лимана, и теперь противник способен обстреливать большую часть города из всех своих артиллерийских систем.

– Вы излагаете известные факты, – попытался урезонить его Софронов, однако сделать это было непросто. Коновалов понимал: еще одного такого же шанса убедить высокое командование у него не случится.

– И на восточном участке лучшие наши части тоже плотно прижаты к Одесскому заливу, – извлек он из рукава заранее припасенную карту. – В то время как противник сквозь прицелы орудий просматривает весь ближний рейд, прямой наводкой контролируя вход и выход из порта. Да-да, уже прямой наводкой; теперь, товарищи командующие, это не преувеличение.

Командующий обороной и генерал Софронов перевели взгляд на лежащую перед ними карту и долго беспомощно молчали.

– Какое решение принимаем, адмирал? – наконец нарушил это бессловесное отпевание маяка генерал-лейтенант.

– Что нам понадобится, чтобы маяк быстро, не привлекая особого внимания, высадить в воздух? – в свою очередь обратился Жуков к полковнику, все еще глядя на кончик карандаша, тыльной стороной которого постукивал по карте.

– Только ваш письменный приказ. Расчетный боезапас взрывчатки давно заготовлен.

– И когда только успели? – проворчал контр-адмирал. Встретившись с его тяжелым, преисполненным тоски взглядом, полковник поспешно уточнил.

– Этот запас, товарищи командующие, был подготовлен на крайний случай, когда бы город действительно пришлось… – Слово «оставить» Коновалов так и не произнес, справедливо опасаясь, как бы оно ни оказалось роковым. – Ну а технически все это решаемо. По расчетным данным, как в донесении. Там все, аккурат, изложено.

– Дальнейшие прения излишни. Письменный приказ, – взглянул на жилеточные, на старомодной цепочке, часы контр-адмирал, – вам, полковник, будет вручен в штабе в двадцать ноль-ноль. – «Значит, все-таки подстрахуется решением военсовета», – понял Коновалов. – К четырем утра, то есть к рассвету, маяк приказываю взорвать, руины сетью замаскировать. При этом примите все меры предосторожности, ведь рядом находятся суда.

– Будет все, как в донесении, – пробубнил уже свое традиционное Коновалов. – Там все, аккурат, изложено. Взрывные работы намерен поручить…

– Никаких поручений, полковник, никаких! – прервал его командующий оборонительным районом. – Ликвидацией Воронцовского маяка, товарищ Коновалов, руководите лично[32], – с жесткостью приговора объявил контр-адмирал и в голосе его «статс-канонир» уловил некие нотки мстительности: дескать, ты, Коновалов, затеял все это – тебе и грех на душу брать.

Впрочем, оставляя кабинет Жукова, полковник вынужден был признать, что сам грех этот достался ему по должности, а значит, по справедливости.

– Сегодня штаб флота подтвердил, что к переброске с Кавказа действительно готовится полнокровная, по штатному расписанию укомплектованная дивизия, – обратился контр-адмирал к Софронову, стараясь при этом как можно быстрее уйти от болезненной темы гибели маяка.

– Считаете, что на сей раз речь идет не об очередной «успокоительной» радиограмме, – прямо спросил его генерал-лейтенант. – Что мы в самом деле получим эту дивизию?

– Исходим из того, что названную дивизию нам перебросят в ближайшие дни вместе с обещанными маршевыми ротами пополнения и отдельным гаубичным полком впридачу.

– Давно бы пора. Хотя понятно, что изыскивать такие кадровые полнокровные дивизии становится все труднее.

– Где будем располагать бойцов перед выводом на передовую? – обратился Жуков к сидевшему чуть в сторонке начальнику штаба обороны полковнику Крылову.

– Предполагаю, – мгновенно отреагировал тот, – два полка расположить на территории санатория Куяльник, откуда их быстро и без особой суеты можно выдвинуть к передовой.

– Оптимальное решение.

– Третий полк и вспомогательные службы – неподалеку, в поселках Усатово и Нерубайское.

Они встретились взглядами, помолчали.

– Что ж, – тяжело, обеими ладонями, хлопнул по карте оборонительного района контр-адмирал, словно в следующую минуту собирался бросить в наступление все имеющиеся у него части. – Теперь и членов Военсовета приглашать можно.

– Потому как есть чем обнадежить, – развил его мысль начальник штаба.

3

Свободных казарм у создателей Севастопольского полка морской пехоты явно не оказалось, поэтому располагались его батальоны вдали от города, в заброшенных корпусах какой-то базы отдыха, теснящихся в прибрежной полосе узкого, извилистого залива. Почти потерявший связь с морем и давно превратившийся в банальный, пересыхающий лиман, – заливчик, тем не менее оставался последним свидетельством того, что когда-то в его каменных берегах бурлила степная речушка, до сих пор напоминавшая о себе едва слышным воркованием.

Пока грузовичок неспешно пробирался по каменистой дороге к бывшему административному корпусу базы, командир полка пристально наблюдал за тем, как в долине, расположенной вверх по течению, офицеры пытались заниматься с моряками тем, чем заниматься с ними, в принципе, было совершенно бессмысленно – неким подобием строевой подготовки. Тяжестью своего предыдущего опыта Гродов осознавал: ничто в среде морских пехотинцев не предавалось такому презрению, как попытки командиров превратить их в плацовых строевиков. Так стоило ли тратить время на эти потуги сейчас, имея под рукой добровольцев, знающих, что на полное формирование и на всю подготовку к десанту им выделяют не более недели?

– Нет, вы видели, товарищ майор, – тут же прокричал Жодин, свешиваясь из кузова к дверце кабинки, за которой, с приспущенным стеклом, сидел командир полка, – как из этой слободской босоты кто-то пытается сделать потешных солдат императора Вильгельма?!

– Да, вижу-вижу, – недовольно проворчал Гродов и тут же приказал водителю повернуть в сторону долины.

– Так прикажите, и я сейчас же устрою им такую «потеху», при которой любой боцман содрогнулся бы!

– Живодер ты, Жодин, вот что я тебе скажу, – едва заметно ухмыльнулся майор, прекрасно понимая, что, дай он волю этому сержанту… Но тут же спохватился: а почему бы и не дать ему эту самую волю, объявив для начала инструктором по десантированию?

Гродов сразу же определил для себя: именно эту долину, по одну сторону которой когда-то располагался хозяйственный двор базы, а по другую – небольшой пруд с четырьмя шлюпками у дощатого причала, он и превратит в полигон для начальной подготовки десантников. Чтобы затем перейти к высадке на морской берег.

Подъехав к месту, где шли занятия, майор приказал представившемуся старшему лейтенанту Колобова прекратить строевые учения, отвести бойцов к кромке пруда и атаковать условного противника, занявшего оборону по бровке некрутого, изрезанного оврагами склона, вполне смахивавшего на прибрежные кручи.

Атаковали они бездарно: сбивались в плотные группы, кричали «ура» и матерились, заползая на склоны, на вершинах которых никому из них и в голову не пришло залечь и открыть огонь, чтобы очистить ближайшее пространство от вражеских солдат.

Комполка тут же заставил Колобова вернуть их, поставить в строй и объявил свой приговор:

– Так, старший лейтенант, солдат в атаку не водят.

– Потому что так водят только на скотомогильник, – популярно разъяснил его мысль сержант, стоявший вместе с офицерами чуть позади и в сторонке от Гродова. – Но уже не солдат.

– Кстати, это сказал инструктор по боевой десантной подготовке сержант Жодин, – тут же представил его майор. – А теперь слушай мою команду. Первая рота совершает марш-бросок по гребле на тот берег и, форсируя речку, атакует вторую роту, которая занимает позиции по вершине прибрежного ската. Штыки отомкнуть. Имитировать штыковой и рукопашный бои пока что будем без штыков. Но лишь пока что! Атаковать врассыпную, не сбиваясь в кучи; на берег выходить молча, без единого звука, как и подобает на первом этапе ночного десанта.

– Значит, высаживаться все-таки будем ночью? – спросил кто-то из роты, которой выпало первой форсировать речушку.

– Что ты, дорогой?! – съязвил какой-то кавказец. – Солнечным днем, на лучшем одесском пляже.

– При цветах и девочках, – поддержали его.

– Естественно, ночью, – резко пресек эти «разговорчики в строю» командир полка. – Поэтому учитесь действовать в одиночку, исходя из ситуации – быстро и решительно, даже дерзко.

При выходе роты из реки Гродов взял у Малюты винтовку и вместе с Жодиным и Злотником вступил в рукопашный бой. Причем после первой же схватки Дмитрий отбросил оружие и, уходя от штыковых уколов и ударов прикладами, начал перехватывать винтовки «противника» руками, совершая боковые подсечки, броски через себя и удары ногами. Атака по существу была сорвана. Возле Гродова столпилось около двух десятков моряков, и каждому хотелось испытать удачу в схватке с командиром полка.

В конце этого учебного светопреставления, майор захватил между ног и под мышки одного из моряков и, прикрываясь им «от пуль», пронесся в атакующем темпе метров двадцать, затем швырнул его «на штыки» трех сгрудившихся «врагов», чтобы тут же метнуться в ближайшую лощину и открыть по ним огонь из пистолета.

– Я хочу, – прокричал он, поднимаясь из своего окопчика и обращаясь к сотне собравшихся вокруг бойцов, – чтобы во время высадки десанта каждый из вас вел себя так, словно он один оказался протий целой своры врагов! И запомните: ни мне, ни армии ваша геройская гибель, с разрывами на груди тельняшек и криками «На, стреляй, фашистская гадина!» – не нужна. Оставаться на поле боя мертвыми и побежденными нас в этой войне уже научили, теперь мы должны учиться оставаться на поле боя живыми и победившими.

– Святая правда, братва, – боцманским басом отозвался один из тех, на кого Гродов только что швырнул свою «живую броню» – приземистый, на удивление широкоплечий крепыш, у которого кончик широкого носа оказался увенчанным шрамом. – Могилить их надо – всякого, кто без спроса сюда пришел.

– Хватит от немца-румына бегать, пора бы уже отдышаться, – поддержал его костлявый, жилистый, почти двухметрового роста резервист, в непомерно широких ладонях которого винтовка казалась детской имитацией из стебля подсолнуха.

– Поэтому ни при каких обстоятельствах не теряйтесь, – продолжал майор, не отвлекаясь на его и другие реплики. – Все должно идти в ход: патрон, штык, приклад, финский нож, который все вы должны научиться метать; гибельные удары ребром ладони или копьевым ударом пальцев по глотке, – тут же изобразил он эти приемы на ближайших бойцах, – наконец, обычный подвернувшийся под руку камень. Вашим оружием должно становиться все, что способно разить противника.

– А главное, последний патрон – для себя, – проговорил кто-то из матросской массы.

– Кто сказал: «Последний патрон – для себя»?

– Да вроде как сама Родина, – спокойно парировал старший сержант, прирожденный толстячок, лицо которого когда-то в отрочестве было иссечено оспой. – Уж не помню, чьими именно устами, но директивно.

– Всеми мыслимыми устами Родина приказала вам сражаться, а не тратить патроны на свои медные лбы. В десантном полку об этой демагогии самоубийц забыть. Я даже мертвого «пущу в расход», любого из вас, кто во время десанта последний патрон решится пустить в себя, вместо того чтобы выпустить по приблизившемуся врагу и завладеть его оружием.

– На этой отмели и заякорим, – невозмутимо согласился старший сержант пехоты, из морского одеяния разжившийся только на бескозырку, несмело водруженную на забинтованную голову. – Чтобы все, значится, директивно.

Даже по внешнему виду нетрудно было определить, что несколько десятков бойцов были направлены сюда из госпиталей, причем явно не в том состоянии, в котором нужно захватывать плацдармы во вражеском тылу. Еще столько же новобранцев по-прежнему оставалось в гражданском одеянии, пытаясь засвидетельствовать свою принадлежность к морской пехоте разве что застиранными, с чужого плеча, тельняшками да бескозырками…

Словом, даже при первом беглом знакомстве становилось ясно: добровольцев для этого полка набирали, где только могли, от военкоматов и госпиталей – до запасных флотских экипажей, в которых накапливались моряки с погибших судов. И как из всего этого человеческого месива буквально за несколько дней можно сформировать настоящие штурмовые десантные батальоны – оставалось для Гродова пока что загадкой.

* * *

Приказав Владыке и Жодину продолжить обучение и воспитательную работу с бойцами, майор направился к располагавшемуся посреди небольшой акациевой рощицы каменному строению, избранному Куренным для полкового штаба. При этом Злотник оставался при нем в роли ординарца и посыльного. Как оказалось, в корпусе все еще действовал гражданский телефон, что приятно удивило комполка, и уже расположились радисты с двумя полевыми рациями, которые со временем должны будут работать на плацдарме.

– Как я понимаю, полк ты уже принял, – неожиданно раздался в телефонной трубке голос Райчева.

– Полка как такового еще не существует, однако полевые занятия уже проводим.

– Ты, Гродов, не мудри. Армейская заповедь тебе известна: есть знамя – есть и полк. А знамя через несколько минут доставит тебе военком полка батальонный комиссар Иван Токарев, бывший военный моряк, а перед самой войной – заместитель секретаря парткома местного порта.

– И сколько бойцов прибывает в его сопровождении?

– Корыстный ты человек, Гродов. Знамя тебя не воодушевляет, тебе штыки подавай.

– Причем штыков как можно больше. Исключительно для сохранности знамени, – мрачновато улыбнулся в трубку майор.

– Дополнительные подразделения тоже прибывают. Две маршевые роты, общей численностью около двухсот пятидесяти штыков, други мои походные. Для начала вас устроит?

– Мизерное, но все же пополнение.

– К тому же ночью прибуксируют баржу с двумя зенитками на борту, которая будет играть роль плавучей зенитной батареи прикрытия.

– А заодно, – воспользовался тем, что кто-то отвлек флотского полковника от разговора, – и бортом, на котором мы будем отрабатывать посадку и высадку бойцов.

– Для этого на барже доставят два баркаса. С вами останется также сторожевой катер из знакомой тебе Дунайской флотилии. На море он, правда, чувствует себя не очень уверенно, однако в штабе флота объяснили: чем богаты…

Токарев оказался среднего роста, худощавым, болезненного вида человеком лет сорока пяти, в котором мягкая, почти вкрадчивая медлительность слов каким-то странным образом сочеталась с импульсивной резкостью движений, особенно жестов.

– Вот, товарищ командир полка, – доложил он, еще на ходу спрыгивая с подножки грузовика, битком набитого моряками, – первая колонна из пяти машин. Штаб флота отдает вам и в вашем лице обороняющейся Одессе лучшие из лучших своих кадров.

– Возможно, и лучших, однако название места высадки вслух не произносить, – вполголоса осадил его майор. Предупрежденный о прибытии колонны, он, вместе с Владыкой и начальником полка, ждал ее на территории, почти у изуродованных взрывной волной ворот.

– Согласен, согласен, очевидно, это военная тайна, – ничуть не смутившись, признал свою оплошность батальонный комиссар, – хотя, по-моему, при наборе добровольцев никто особенно и не скрывает, что формируется полк для обороны Одессы. Наоборот, этим вызывают прилив патриотического энтузиазма. Поэтому-то среди добровольцев – воины суворовской закалки.

– Угомонитесь, комиссар, здесь агитировать уже никого не нужно, особенно меня. Поберегите свое рвение на время высадки десанта.

– Считаете, что оробею? – без какого-либо налета обиды или агрессивности поинтересовался Токарев, вновь демонстрируя умение обезоруживать противника своей пролетарской непосредственностью.

Не зря Гродов сразу определил для себя, что этот новоиспеченный армейский комиссар принадлежит к тому теперь уже почти вымирающему типу комиссаров времен революции и первых лет Гражданской, которые начало любого, пусть даже самого малого, дела превращали в агитационный митинг. Впрочем, судя по тому, что победили все-таки красные, дело свое комиссары знали.

– Считаю, что бой покажет.

– В бою бывать пока что не приходилось, признаю, – произнес военком таким тоном, словно раскаивался в нерасторопности. – Как и большинству бойцов полка – не довелось. В этом смысле для комиссара упрек справедлив.

– При чем здесь упрек, Токарев? Я не упрекаю вас, я вам завидую. А бой – он в любом случае покажет. Причем очень скоро. Кстати, вы тоже времени не теряйте, – обратился к Куренному, увлекшемуся их диалогом. – Людей разместить, по возможности, обмундировать и распределить по батальонам.

– Да как приказано, так и выполним, – оставался тот верным своей манере армейского повиновения.

4

Сегодня северо-западный ветер казался на удивление резким и пронизывающе ледяным. Формируясь над холодными вершинами то ли Альп, то ли Южных, «румынских», Карпат, он яростными порывами пробивался через остывающую после недавнего зноя Буджацкую степь, чтобы угасать где-то в предгорьях Кавказа и в горных долинах Анатолии.

– На дальнем рейде – транспорт «Кубань», товарищ контр-адмирал, – доложил командир эсминца, как только командующий оборонительным районом перешел со сторожевого катера на борт его судна.

– Всего лишь один транспорт?

– Как сообщил радист, за ним следуют транспорты «Ростов» и «Красный Дон». А в сопровождении находятся также два тральщика, два эсминца и шесть сторожевых кораблей. Причем все они до предела загружены живой силой и вооружением.

– Вот теперь все ясно: движется Третий кавказский конвой, – качнул головой контр-адмирал Жуков, уже приближаясь к ходовому мостику. – Идут без потерь?

– Пока что Бог миловал, – символически поплевал через плечо капитан третьего ранга – почти пятидесятилетний, аскетического вида моряк, предпочитавший при любой погоде появляться на палубе в длинном прорезиненном плаще. Эта привычка – никогда не расставаться с плащом, как и прозвище «Монах», досталась ему в наследство от сурового Охотского моря, по которому Пучков долгое время ходил на пограничном сторожевике.

– Пока что… враг миловал, – проворчал контр-адмирал. – Именно враг – вот что обидно. Поскольку вновь никакого прикрытия с воздуха не наблюдается.

Они с грустью взглянули на небо – серое и явно преддождевое. Может быть, только эта голубоватая серость и отпугивала сейчас тевтонскую рать «юнкерсов», которые в последние дни совсем озверели.

– Как и было приказано, эсминец и четыре катера с зенитками на борту отправились встречать конвой, – доложил Пучков. – «Юнкерсы» не очень-то любят ввязываться в бой с юркими, оснащенными зенитным вооружением катерами. Слишком уж трудные и опасные цели.

– Это обстоятельство тоже следует учитывать, – напомнил адмирал.

Как командующий оборонительным районом он прекрасно понимал, что от судьбы этого конвоя зависит весь дальнейший ход обороны города. На транспортах и судах сопровождения в Одесский порт прибывали из Кавказа последние подразделения 157-й Кубанской стрелковой дивизии, а также три из восемнадцати отведенных ему командованием маршевые стрелковые роты. С появлением этой штатно укомплектованной, полноценной кадровой дивизии, а также маршевых рот пополнения и адмирал, и командующий сухопутными силами оборонительного района рассчитывали значительно улучшить ситуацию в Восточном секторе обороны города. Проще – оттеснить противника хотя бы на пять-шесть километров от города, лишить его возможности напрямую обстреливать порт и контролировать подходы к нему. Тем более что завтра должен прибыть транспорт с бойцами гаубичного полка, вооруженного тридцатью шестью 152-мм орудиями, при трех боекомплектах каждое. Поневоле возрадуешься.

Теперь Жуков был уверен, что в день «Х» войска сектора действительно способны будут перейти в наступление, дабы поддержать моряков десантного полка. Вот только перебросят ли сюда сам полк? С каждым днем уверенности в этом у адмирала становилось все меньше, слишком уж очевидна оторванность Одесского оборонительного района от основных сил Красной Армии.

Впрочем, если и перебросят, то насколько его десантирование позволит продлить агонию оборонительного района, а значит, и всего сражающегося города? При всем мыслимом приукрашивании «Совинформбюро» ситуации на фронтах адмиралу было ясно: с каждым днем она лишь усугубляется. А значит, о деблокировании города не может быть и речи. Все надежды на то, что советские войска вот-вот сумеют вернуться хотя бы к устью Южного Буга, развеялись, как романтические грезы. В то же время обеспечение обороны Одессы становится все более затратным и жертвенным, ведь очевидно было, что технические и людские резервы флота истощены.

– Товарищ контр-адмирал, – обратился к нему Пучков, выслушав доклад дежурного офицера. – Шифрограмма от командира конвоя капитана первого ранга Калугина и командира 157-й дивизии полковника Рогова. Сообщают, что в отряде кораблей, а также среди личного состава дивизии и маршевых рот никаких потерь нет, и что оба они готовы перейти на борт эсминца.

– Передай: встретимся в штабе, – сухо ответил Жуков и тут же объяснил: – Не будем суетой на рейде привлекать внимание вражеской разведки.

Пока конвой подтягивался к ближнему рейду, адмирал заставил командира эсминца рейдерски пройтись по заливу, а затем выйти в открытое море и какое-то время идти курсом на юго-запад, к горловине Сухого лимана, помня при этом, что румынские части уже орудуют на его западном берегу. Командующий давно мечтал о том, чтобы, пройдясь по рейду, осмотреть, насколько это возможно, всю приморскую часть города. И вот сейчас, когда его желание осуществилось, Жуков неожиданно открыл для себя, что вся прибрежная зона ничем, никакими укреплениями, никакими линиями окопов, не защищена.

Штабисты Южного сектора и оборонительного района настолько увлеклись угрозой со стороны степи, что совершенно упустили из вида береговую линию города – с ее пляжами, санаториями и хуторами рыбачьих куреней. Если там и предполагались какие-то оборонительные точки, то расположены они жиденько и, скорее всего, лишены были достаточных, боеспособных гарнизонов.

«Неужели румынскому командованию это неизвестно? – удивился контр-адмирал, осматривая небольшой поселок, расположенный в районе Дачи Ковалевского, который до недавнего времени пребывал под опекой 411-й береговой батареи. – Не может такого быть, ведь действует же у них разведка, существует агентурная сеть… А если так, то почему румыны так ни разу и не попытались высадить морской десант? Почему не попытались создать плацдарм или хотя бы провести разведку боем? Ведь береговых батарей наших больше не существует, а их войска пребывают на ближайших подступах к городу».

– Товарищ контр-адмирал, – тревожно прозвучал голос Пучкова, – мы в зоне обстрела двух тяжелых румынских батарей, установленных в районе нашей стационарной береговой. Как я понимаю, вступать с ними в артиллерийскую дуэль ни к чему.

– То есть в районе бывшей 411-й, – уточнил для себя Жуков, припоминая, с какой горечью отдавал приказ об уничтожении этого артиллерийского комплекса.

«Румыны вообще ведут себя так, словно никогда не были морской державой, – рассуждал он, наблюдая за тем, как по его приказу эсминец круто развернулся в сторону видневшегося теперь уже далеко позади Воронцовского маяка. – Чем это объяснить? Слишком слабый флот? Нет морской пехоты? Скорее всего, нет таких людей, как полковник Осипов или майор Гродов…».

Командующий с тоской и виной в глазах взглянул на маяк. Его должны были взорвать еще прошлой ночью, однако на сутки взрыв отложили, специально под прибытие Кавказского конвоя. Так что следующей ночью…

Из раздумий его вывел орудийный залп, завершившийся тремя перелетными султанами взрывов чуть правее и позади транспорта «Кубань».

– Контр-адмирал Жуков говорит. Откуда ведут огонь? – спросил он в переговорное устройство, войдя в командирскую рубку. И после непродолжительной заминки услышал:

– Здесь – лейтенант Шкодов. Предположительно – из юго-западной окраины Новой Дофиновки. Обычно подходы к порту простреливают оттуда или из восточной окраины Гильдендорфа.

– Слушать в радиорубке. Передать координаты известных вам батарей на суда конвоя, с приказом подавить их. Грех не воспользоваться такой орудийной мощью.

5

Вот уже пятые сутки подряд полк проводил в почти непрерывных ученьях. Сменяя друг друга, роты поднимались по тревоге и погружались на замаскированную сетями баржу, стоявшую у входа в залив, под прикрытием поросшего соснами берегового плато. Затем через какое-то время морские пехотинцы совершали посадку на катера и баркасы и шли вдоль прибрежной линии, чтобы высаживаться на берег, захватывать плацдарм и окапываться. Зная, какую вселенскую леность проявляют моряки всякий раз, когда приходится браться за саперные лопатки, Гродов приказал командирам с особой тщательностью следить, чтобы ни один из них во время окопного рытья не отлынивал и чтобы десантники старались грамотно оборудовать в окопах огневые точки и наблюдательные пункты, формировать брустверы.

А еще бойцы учились плавать и просто держаться на воде в обмундировании и амуниции; они упорно отрабатывали приемы рукопашного боя у кромки берега и в окопах противника, предварительно забрасывая их учебными гранатами. Причем высадку и захват плацдарма морские пехотинцы осуществляли в основном в темноте, приучаясь быстро и слаженно действовать в ночное время.

Под вечер в расположение полка неожиданно приехали капитан первого ранга Райчев и капитан второго ранга Десенко – молчаливый, почти угрюмый увалень с изуродованной ожогом щекой. До недавнего времени Десенко был начальником штаба бригады морской пехоты, а только что, после госпиталя, возглавил штабной отдел флота, занимавшийся личным составом береговых служб. Истинный кадровик, он тут же принялся изучать документацию, связанную с формированием подразделений полка и его комсостава.

Передав его под опеку своего начальника штаба, Гродов занялся полковником флота – Райчев по-прежнему предпочитал, чтобы его называли именно так – «полковник флота». И поскольку поездка его оказалась инспекционной, они тут же отправились к месту базирования баржи, двух бронекатеров, а также нескольких баркасов и шлюпок – то есть всех тех плавсредств, которыми обладал теперь полк.

– Ты, Гродов, кажется, давно мечтал о десантном полке, способном запугивать противника своими внезапными высадками, – произнес полковник, садясь в шлюпку, которая должна была доставить их на баржу.

– Не только запугивать, но и доводить до полного безумия.

– Так вот, ты его получил.

Гродов пристально всмотрелся в очертания баржи и двух катеров, на которые, по его команде, должны будут пересаживаться морские пехотинцы, и согласно кивнул.

– Будем считать, что да, получил. Лучше бы, конечно, бригаду. Тем не менее…

– Ну, други мои походные, ты, майор, совсем страх потерял. Может, тебе сразу дивизию вручить? Предварительно превратив ее в морепехотную, да к тому же десантную?

– Почему бы в самом деле не создать ее? Лучше всего – в составе двух десантных бригад, способных действовать самостоятельно и на солидном расстоянии друг от друга, и двух отдельных батальонов в виде личного резерва комдива.

– Прямо вот так, почти целый полк личного резерва?

– Два отдельных батальона, – сухо уточнил Гродов.

– Во главе которых ты мог бы появляться на поле боя в самый решительный момент.

– И каждый из которых был бы подготовлен по программе штурмовых десантных батальонов.

– Что ни на есть отборных, добровольческих батальонов?.. – недоверчиво взглянул полковник флота на Гродова, но, наткнувшись на холодное, непроницаемое выражение лица командира десантников, удивленно покачал головой.

– В штабе флота считают, что плацдарм, который ты держал в первые недели войны на территории противника, до сих пор имеет огромное пропагандистское значение.

– Там, на румынском берегу, о пропагандистских реверансах я думал меньше всего.

Райчев покровительственно улыбнулся и, вскинув бинокль, прошелся его окулярами по рейду, на дальнем рубеже которого постепенно очерчивались строгие силуэты какого-то судна.

– Но еще большее значение он получит после войны, когда придет время анализа и выводов. Все же мы не только отступали, но кое-где, на некоторых участках… И заслуга в этом Одесской военно-морской базы, а значит, и всего Черноморского флота. Словом, понятно.

– Даже самим румынам – и то будет что вспомнить.

– Но в связи с этим, по-одесски говоря, интересуюсь знать: если бы еще раз получил задание высадиться в устье Дуная?..

– А что, рассматривается и такой вариант использования моего полка? – вяло, ничуть не насторожившись, поинтересовался майор. Он помнил, сколько раз в штабе базы возвращались к его идее десанта под Аккерманскую крепость. И чем все кончилось? Возможно, в этом штабе не хватало контр-адмирала Абрамова[33].

– Как считаешь, в принципе такая операция осуществима? Она имеет шанс на успех?

– В том смысле, сумеет ли полк высадиться, захватить плацдарм и какое-то время продержаться на нем? Вполне. Если только полагаться не на голые штыки морских пехотинцев при двух запасных обоймах, – тут же оживился Гродов, а сформировать отряд из бронекатеров, тральщиков и мониторов[34], да оснастить его зенитками, придав при этом пару звеньев штурмовиков морской авиации…

– Конечно-конечно, – начал поддаваться магии его азарта полковник флота.

– Захватив несколько островов в устье Дуная, мы могли бы совершать рейды на прибрежные селения, вынуждая противника сковывать на этом участке значительные силы своего флота да и пехоты тоже. Понятно, что длительность подобной операции всегда зависит от того, насколько жизнеспособным окажется воздушный мост, по которому будут перебрасываться пополнение, оружие и амуниция. Кстати, не мешало бы усилить отряд судов двумя-тремя субмаринами, используя их не только в качестве боевых единиц, но и для переброски грузов и эвакуации раненых.

– Словом, други мои походные, ты способен представить в штаб флота основательную разработку подобной операции?

– Хоть сейчас могу обсудить ее план с кем угодно, вплоть до командующего флотом.

– Ну, с командующим ты повремени, – без какого-либо энтузиазма остепенил его Райчев. – У адмирала и без твоих планов есть над чем помозговать. Но, в общем-то, тебя, майор, ценят. Как специалиста по десантам, как профессионала. Но аккерманские проекты твои, как и дунайские страсти, рассматривать могу только после аджалыкского десанта. После удачного аджалыкского… – уточнил он.

– Вот тогда и вернемся к нашему разговору, – проворчал майор, понимая, что повторяется история с его аккерманской затеей.

– Извини, придется потерпеть, – сочувственно сощурился полковник флота. – Впрочем, до аджалыкского десанта тоже еще нужно дожить.

– Нужно – значит, доживем. А что сейчас происходит в штабе флота, когда переброска к одесским берегам?

– Все по плану, как и предполагалось. Буквально завтра штаб флота приступает к осуществлению операции «Севастопольский конвой», по условиям которой формируется специальный, десантный отряд кораблей, состав которого станет известным тебе только во время выхода полка в море. Но уже сейчас могу сказать, что состав этот будет внушительным.

– Наконец-то я слышу хоть что-нибудь обнадеживающее, – вновь оживился майор.

– Причем это всего лишь первый этап крупной операции армейского и флотского командования по укреплению обороны известного тебе города.

– Понятно, что вместе с «севастопольским конвоем» под стены «известного мне города» перебрасывают и мой полк?

– Чего я тебе, из-за секретности операции, тоже не сообщал. Но какие силы будут при этом задействованы, други мои походные, – довольно потер он руки, – какие силы армии и флота!..

Райчев явно пребывал в том приподнятом настроении, в каком обычно пребывает всякий службист, добросовестно выполнивший все, что ему было поручено. Для этого у полковника флота действительно были все основания. Не далее как два дня тому Гродов получил последние полторы сотни добровольцев;[35] причем моряки, хоть и слабо, но все же кое-как вооружены; вся та секретная документация, которую Райчев обязан будет доставить в штаб Одесского оборонительного района, при его же содействии, в штабе флота подготовлена…

Проникаясь этим настроением, Гродов взбодрился. Первой он отправил к берегу штурмовую роту лейтенанта Дроздова. Подойдя к мелководью на катерах и баркасах, морские пехотинцы быстро и молчаливо оставляли плавсредства, чтобы тут же рассредоточиваться по прибрежным склонам и холмам.

У Гродова не было других судов, которые тут же укрепили бы гарнизон плацдарма, поэтому понадобилось время, чтобы освободившиеся катера вновь наполнились живой силой и вернулись к берегу. Однако он обратил внимание, что теперь его десантники быстро и без лишней суеты оставляют палубу баржи и столь же организованно высаживаются затем на земную твердь.

Он видел, как продуманно командиры отделений и взводов уводят моряков в сторону от места высадки, спасая их от возможного артиллерийского удара, и как, используя все мыслимые складки местности, бойцы первого батальона окапываются на прибрежных высотках, чтобы позволить высадиться основным силам десанта. И это его моряки, которые еще несколько дней назад считали зазорным для себя зарываться в землю и вообще орудовать лопатами! Другое дело – прогорланить свое: «Братва, полундра!» и броситься в штыковую.

Впрочем, «полундру», да к тому же под лихую рукопашную схватку, тоже пока что никто не отменял. До этого дело еще дойдет.

– По-моему, с такими десантниками можно идти в бой, – заговорил полковник флота уже после того, как операция была завершена. Всё то время, пока отрабатывались этапы переброски батальонов на берег, он хранил интригующее молчание. – На мой непросвещенный взгляд, кое-чему они уже обучились.

– Других бойцов все равно не появится. Так что моя задача – хотя бы этих не потерять. Во всяком случае, не всех. Что же касается деталей высадки, то о них поговорим с командирами во время вечерних штабных учений.

– Неужели ты все еще недоволен действиями своих батальонов, комполка? – подбадривающе сжал ему плечо Райчев. – По-моему, береговую оборону румын эти сорвиголовы изорвут на клочья.

– Заставлю изорвать, – с мрачной воинственностью улыбнулся Гродов.

«А что, – метнул на него заинтригованный взгляд полковник флота. – Этот, пожалуй, заставит».

6

Выдержав паузу, Райчев выжидающе взглянул на рейд, как человек, который надеется, что там вот-вот появится судно, способное увезти его с этого дикого берега.

– За вами должны прислать катер? – уловил его настроение Гродов.

– Скорее за вами, майор. Хотя отправимся на суденышке этом вместе.

– До сих пор о поездке не было сказано ни слова. В Севастополь? Возникли какие-то новые обстоятельства?

– Появилось еще одно подразделение, которое уже тренируется и даже поступает под ваше командование, но о существовании которого вы, майор, пока что даже не догадываетесь. Во всяком случае, делаете вид.

Гродов недоверчиво взглянул на полковника флота. То, о чем он извещал, смахивало на розыгрыш. А ведь редко кто решался разыгрывать его: ни внешность, ни характер не располагали.

– Неожиданный поворот, – признал он, уже наблюдая за тем, как к их причалу стремительно приближается бронекатер.

– Он покажется еще более неожиданным, когда узнаете, что параллельно с вашим полком, но в режиме совершеннейшей секретности готовятся еще два десантных подразделения. Тоже нацеленных на высадку под Одессой.

– На тот случай, если мой полк потерпит поражение?

– Исключительно для того, чтобы обеспечить его успех.

Интрига длилась недолго. Пройдя около трех миль в сторону Евпатории, они оказались в устье речушки, соединявшей море с небольшим лиманом. Здесь их ждали два командира. Один из них, рослый, плечистый увалень, назвавшийся старшим лейтенантом Зубовым, оказался командиром отдельной роты морских пехотинцев. Второй – худощавый, жилистый, со знаками различия морской авиации, без особой уставной строгости представился:

– Командир парашютно-диверсионной группы старшина Кузнецов[36].

– Оказывается, все намного серьезнее, нежели я предполагал, – оживился Гродов.

– Если уж дело дошло до небесных десантов, – понимающе пожал плечами старшина.

– И сколько же бойцов в вашей группе? – спросил комполка, садясь в коляску его мотоцикла. Райчев уже сидел в коляске второго мотоцикла, которого вел Зубов.

– Со мной – двадцать три.

– Для парашютного десанта не так уж и мало. Все – бывшие пилоты?

Они обогнули очередной кремнистый холм и оказались в долине, по пологим склонам которой было разбросано около двадцати хат-мазанок с почти плоскими черепичными крышами. У самого лимана серело длинное здание лабаза, за которым просматривалась целая гирлянда всевозможных построек и пристроек.

– Пилотов при флотской авиации осталось слишком мало, чтобы формировать из них еще и какие-то десантные группы, – объяснил старшина, направляя свою машину к лабазу. – Далеко не каждый сухопутный пилот, пусть даже с большим опытом, без специальной подготовки решится посадить на воду морской штурмовик-гидроплан. И взлетит не каждый. Тут особая выучка нужна, особый глазомер.

– Не об этом сейчас речь, – недовольно проворчал майор. – Меня интересует, насколько ваши бойцы готовы к ночному десанту и действиям на занятой врагом территории.

– Все мы – добровольцы из аэродромной обслуги флотской авиации. Самолетов становится все меньше, поэтому командование решило: ужать персонал и создать группу парашютистов-диверсантов, чтобы, забросив ее в тыл врага, помочь Одессе-маме.

– И вам известно, когда и куда конкретно вас будут десантировать? Какую задачу предстоит выполнять?

– Ничего, кроме обещания, что отправлять будут под Одессу. У Зубова сведения те же. Теперь, вот, ждем, что сообщит прибывший с вами капитан первого ранга.

– Но прыжки с парашютом ваши бойцы хотя бы освоили? – с тревогой поинтересовался Гродов. Не нравилась ему расплывчатость ответов старшины.

– Может, нас не так готовили, как летчиков во время учебы в училище или настоящих диверсантов-парашютистов…

– Да ты мне прямо ответь, старшина: хотя бы кто-нибудь из твоих двадцати трех бойцов под куполом парашютным раньше приземлялся? Только не с аэродромной вышки, а с самолета.

– В течение трех предыдущих дней каждый из нас ежедневно совершал по два прыжка с самолета ТБ-З. Притом что некоторые проходили парашютную подготовку по линии ОСОАВИАХИМа, в школах механиков или прямо на аэродроме, поскольку числились в резерве как бортовые пулеметчики или бортмеханики.

– Убедительно, – признал Гродов.

– Однако теперь мы должны пройти наземную подготовку: учиться снимать часовых, уничтожать склады и линии связи, захватывать штабы… С этим сложнее, поскольку нет инструкторов. Слышал, в полку появилось несколько спецов по этой части.

– Изыщем, – пообещал майор.

Справа от лабазного хуторка, по изрезанному всевозможными рытвинами склону, шло в атаку около сотни морских пехотинцев. Гродову сразу же бросилось в глаза, что продвигались они бесхитростно – не спеша, в полный рост, чуть ли не плечо в плечо; без перебежек и прыжков в сторону, не позволявших противнику вести прицельный огонь, и искусству которых майор пытался обучить всех бойцов своего полка.

– А как идет моя морская пехота, гроза морей? – спросил Зубов, сходя с мотоцикла. Крепкий, с выправкой кавалергарда, он, судя по всему, жалел, что не может присоединиться сейчас к своим пехотинцам. – Девяносто шесть штыков, один в один.

– Передайте своим командирам взводом, что так в атаку бойцов не водят, – сурово одернул его майор.

Старший лейтенант вопросительно взглянул на полковника флота, явно ища у него поддержки, но тот лишь снисходительно улыбнулся.

– Вы ведь знаете, под чьим командованием вам предстоит служить, – почти не разжимая губ, произнес он. – По-моему, вам объясняли. О цели формирования роты – тоже.

– Так точно, товарищ капитан первого ранга, в общих чертах.

– В деталях, други мои походные, станете познавать в бою.

– И все же почему «водят не так»? – обратился ротный к Гродову, не позволяя выбить себя из седла.

– Потому что бойцы, а тем более морские пехотинцы, десантники – не стадо баранов, которых можно вести в бой, словно на скотобойню. Хотя именно это мы как раз и наблюдаем, – кивнул комполка в сторону некоего подобия «психической» атаки десантной роты.

– Объяснить бы надо.

– Именно этим, старший лейтенант, мы и займемся.

– Прикажете перебазироваться в расположение полка?

– Сейчас решим. Скорее всего да, прикажу, поскольку судьба вашей роты, Зубов, мне уже не безразлична. Впрочем, она по-любому была бы небезразлична. Словом, вы понимаете… – запутался в смысловых тонкостях своего признания Гродов. – Кстати, по какому принципу ее формировали? Какой был отбор, кому отдавали предпочтение?

– Никакого отбора не существовало, товарищ майор. Мы были одной из тех маршевых рот, которые предназначались для отправки под Одессу – только и всего.

7

Ожидания командиров групп оказались ненапрасными. Собрав их в штабном домике на окраине деревушки, большую часть населения которой составляли татары, Райчев действительно внес полную ясность. Диверсионную группу Кузнецова намечено было десантировать в район хорошо знакомого Гродову хутора Шицли, расположенного между Аджалыкским и Большим Аджалыкским лиманами. Пока основной десант будет высаживаться, диверсанты должны были сеять панику в ближайшем тылу врага, истребляя все, что подлежит истреблению, но прежде всего – уничтожая штабы, доты, батареи.

– Шицли? Значит, опять Шицли?! – покачал головой Гродов. Неподалеку от этого хутора располагалась моя береговая батарея, – тут же отметил он на карте, расстеленной полковником флота, расположение этого населенного пункта и место предполагаемой высадки полка. – Рядом поросшие кустарником овраги, руины домов и батарейных казематов, есть несколько входов в катакомбы… Словом, место для ночной высадки диверсантов благодатное.

– Судя по карте и вашим словам, так оно и есть, – признал старшина.

– Мой полк обязан будет продвигаться в сторону линии обороны противника и даже идти на прорыв, дабы оттянуть и частично истребить его силы, а значит, помочь наступлению дивизий Восточного сектора. У вас же, старшина, как я понимаю, одна цель – сеять в тылу врага страх и панику. Как диверсанты вы не нацелены приказом на какой-либо из крупных объектов, а подобная нацеленность всегда является пагубным для любой из групп, вы предоставлены сами себе. В этом смысле вашей группе, старшина, можно только позавидовать.

– Более конкретные инструкции, вы, Кузнецов, получите уже на десантном судне, за час до высадки, – уточнил Райчев.

– Теперь многое проясняется.

– Однако никто, кроме вас, други мои походные, о районе высадки знать пока что не должен, – холодно предупредил его полковник флота. – То же самое касается и вас, старший лейтенант.

– Ваши слова я должен воспринимать так, что моя рота вольется в состав полка?

– Вольется, командир, вольется. Считайте, что с этой минуты уже… влилась, и за вашу подготовку теперь отвечает майор Гродов.

– Весьма польщен, – с неожиданным аристократизмом склонил голову старший лейтенант, упираясь при этом в грудь подбородком. Хорошо хоть удержался от обращения «господа». – Рад служить под вашим началом, товарищ комполка.

– Другие дело, что слияние это окажется кратковременным, а потому по-казенному формальным, – тут же уточнил Райчев. – Высаживаться со своей ротой вам прикажут в другом месте и действовать самостоятельно, на свой страх и риск.

– Причем рота, очевидно, высадится первой, – спросил майор, упреждая вопрос Зубова, – часа на два раньше от высадки полка и даже от начала общей артподготовки?

– Судя по всему, так оно и будет, – признал Райчев.

– То есть это будет ложный десант, призванный отвлечь войска противника от основных десантных сил?

– Но вот об этом, други мои походные, никто, кроме вас двоих, знать не должен. Даже после того как ваши моряки, Зубов, окажутся на берегу, они должны быть уверены, что создают плацдарм для основных сил, которые вот-вот подойдут.

Старший лейтенант вопросительно взглянул на командира полка. Теперь ему стало понятно, почему слияние с полком в штабе флота считали временным и формальным. Самой же роте осталось существовать каких-нибудь два-три дня. Ее попросту бросают на смерть, ею жертвуют во имя общего успеха операции.

– Может, все-таки сказать моим бойцам правду? – слегка дрогнувшим голосом поинтересовался Зубов. До сих пор побывать в бою ему так ни разу и не довелось, однако внутренне он к этому готовился. Теперь же… Не исключено, что вся его личная война продлится всего несколько минут, ровно столько, сколько будет длиться высадка роты. – А то ведь люди в самом деле начнут ждать появления основных сил.

– Какой именно правды вы требуете, старший лейтенант?

– Самой обычной, окопной, – замялся Зубов. – Что, мол, десант наш ложный, отвлекающий, поэтому помощи ждать неоткуда.

– Конечно же, отвлекающий, – мрачновато улыбнулся майор. – Однако бойцы, а значит, и противник, знать этого не должны. Вы, лично вы, старший лейтенант, тоже обязаны забыть об этом.

– Со мной все ясно, – в голосе Зубова появились некие нотки обреченности, и командиру десантного полка это не понравилось. – Не обо мне речь.

– Если уж вопрос ставится таким образом, то чем десант вашей роты, други мои походные, будет отличаться от десанта основных сил полка? Хотите сказать, что бойцы полка не с тем же рвением станут оттягивать на себя румынские части, чтобы упростить прорыв линии обороны войсками Восточного сектора? Не соглашусь.

– Где роте Зубова предстоит высаживаться? – вклинился майор в их разговор.

– Вот здесь, – ткнул пальцем в карту полковник флота, – неподалеку от Очакова, на берегу лимана, у поселка Прилиманский. Противник должен решить, что наше командование нацелено на освобождение этого портового города.

Гродов прикинул, что происходить это будет достаточно далеко от высадки основного контингента. При удачном стечении обстоятельств противник в самом деле может принять десант Зубова за самодостаточную операцию, но продолжаться подобное заблуждение будет недолго – три, может быть, четыре часа. То есть до рассвета, когда противник способен будет оценить размер плацдарма, понять, какие силы задействованы для его поддержания.

Однако понимал майор и то, что трех огненных часов этих окажется вполне достаточно, чтобы враг нацелил на плацдарм Зубова как минимум два ближайших полка, тяжелую артиллерию и даже какую-то часть авиации. Дальше вступает в силу жестокая «десантная считалка»: какой величины плацдарм удерживать, сколько за него цепляться, предусмотрено ли возвращение уцелевших бойцов на суда или каждый из них будет предоставлен своей собственной судьбе? Одно ясно: вряд ли кто-либо из зубовцев способен будет пробиться к его, Гродова, плацдарму, да и задачи такой никто перед ними не ставит. Как ясно и то, что помочь чем-либо этому диверсионному подразделению он уже не сможет.

Командир полка оторвал взгляд от карты и тут же встретился со взглядом Зубова. В эти минуты они думали об одном и том же – о судьбе обреченной роты.

– Здесь, на месте высадки, – попытался подсластить свою десантную пилюлю полковник флота, – расположено немало островков, есть плавни, в которые можно будет отойти после завершения операции. Словом, кое-какой простор для тактического маневра все же появляется. Но только после того как будет выполнена основная задача, – задумчиво уточнил он и на какое-то время вновь потерялся в глубинах армейской картографии.

– Сейчас меня интересует только одно: хоть какое-то прикрытие десанта предусмотрено? – сурово, почти зло поинтересовался старший лейтенант. – С моря, с воздуха?

– Предусмотрено, други мои походные, конечно же, предусмотрено, – невозмутимо отреагировал Райчев. – Высадку и прикрытие роты станут осуществлять шесть сторожевых катеров, считай, целый флот, что тоже должно создавать у противника иллюзию масштабности операции.

– А у твоих бойцов, старший лейтенант, – добавил Гродов, – иллюзию того, что они не брошены на произвол судьбы. Поверь старому десантнику. Даже появление одного родного катерка возле плацдарма уже поднимало дух: свои – рядом! Только нужно будет распорядиться, – обратился к полковнику флота, – чтобы эти суда в самом деле рейдировали вблизи места высадки.

– До самого вечера, – заверил тот, – когда после твоего десанта и наступления одесских дивизий румынам уже будет не до плацдарма какой-то там роты. А значит, уцелевших бойцов можно будет снять.

– То есть вы хотите сказать, что мы должны продержаться целые сутки? – угасающим голосом поинтересовался Зубов.

– Что значит: «почти целые сутки»?! – вдруг возмутился полковник флота. – Мы что, на румынскую землю высаживаем вас, что ли?! Вы же на своей земле, старший лейтенант. Это пусть румыны прикидывают, сколько еще они способны продержаться в этих краях. Сколько они еще будут чувствовать себя в сладостной роли оккупантов. Вы же должны истреблять их как завоевателей, как вешателей; подобно тому, как предки наши истребляли орду. Как бешеных собак – вот как вы должны истреблять всех, с огнем и мечом пришедших сюда.

– Да это понятно, – едва заметно поморщился командир роты, понимая, что в самом деле слегка перегнул на жалости к самому себе. В то время как Гродов посмотрел на полковника флота с нескрываемым любопытством, словно встречался с ним впервые. В Райчеве явно умирал политрук, комиссар…

– Ты, Зубов, пойми, что в поселке этом, в Прилиманском, – еще более страстно, обретая второе комиссарское дыхание, проговорил полковник флота, – вас будут встречать как освободителей, как героев. А ты слюни тут распустил: «когда же нас снимут?», «целые сутки!..» Ты о чем это, десантник?! Ты должен готовить бойцов так, чтобы они отказывались возвращаться на десантные суда, помня, что за спиной у них все еще остаются сотни и сотни врагов, что там – села и города, население которых ждет их как освободителей.

– Именно так он и будет их готовить, – заверил Гродов полковника флота, уже прощаясь с ним. – Сколько дней у нас в запасе? На какое время я могу рассчитывать?

– Максимум трое суток. Не думаю, чтобы командующий флотом позволил откладывать операцию на более позднее время. Кстати, в последнюю ночь позволь бойцам отдохнуть.

– Понятно, что позволю.

– Нет, Гродов, ты все-таки постарайся не выматывать людей, а то я твои методы подготовки знаю, наслышан.

– Преувеличивают, наверное, – пожал плечами майор. – Отец родной так о бойцах своих не заботится. – А немного помолчав, уточнил: – Но позволю этот отдых лишь после того, как пойму, что с ними действительно можно высаживаться хоть на окраине Бухареста.

– Это-то меня и настораживает, – дружески похлопал Гродова по плечу Райчев. Ему нравился этот солдат. Даже не как офицер, а именно – как солдат, рядом с которым можно уверенно чувствовать себя, хоть в окопе, хоть в разведке. – Кстати, усиль охрану своей базы, а главное, бдительность. Уже были случаи, когда контрразведка отлавливала засланных абвером на полуостров агентов – из русских белоэмигрантов и даже из пленных татар-красноармейцев.

– С беляками все ясно, а вот у пленных татар какая может появиться разведподготовка?

– Зато знание языка и обычаев; родственники и единоверцы. Тут у германской разведки свой резон. А посему при малейшем подозрении – задерживать, выяснять и передавать «куда следует».

* * *

Воспользовавшись старым грузовичком, Гродов в тот же день перебросил роту Зубова и парашютно-диверсионную группу Кузнецова в расположение полка.

Превратив один из «зубовских» взводов в разведывательный, майор объединил его с парашютистами и штурмовой ротой лейтенанта Дроздова, а затем все это отборное воинство поручил Владыке, Жодину и Малюте, разрешив привлекать к обучению других, наиболее подготовленных бойцов. Разбившись на два подразделения, эти штурмовики с рассвета и до заката обучались искусству снимать часовых и метать ножи; осваивали приемы рукопашного боя и трофейное оружие, особенно немецкие автоматы и ручные пулеметы различных армий и систем; пытались поражать гранатами блиндажи, доты и штабные помещения. В следующую ночь все бойцы полка совершили вечерний марш-бросок к бывшей базе роты Зубова и учились ночью продвигаться по селу, превращая в опорные пункты руины строений, сараи и заброшенные дома.

Как оказалось, полковник флота не ошибся: через трое суток, ночью, все воинство Гродова было поднято по тревоге, рассажено на два эсминца и несколько сторожевиков и доставлено в Казачью бухту Севастополя. Часть пехотинцев тут же высадилась на берег, а часть оставалась на судах, чтобы утром, прямо с палуб, перейти на борт того или иного десантного корабля.

8

Свой военный совет командующий эскадрой контр-адмирал Владимирский решил провести не на борту флагмана «Красный Кавказ», а в кают-компании эсминца «Фрунзе», который стоял в эти минуты у причала. Ожидая прибытия на судно командира отряда сторожевых кораблей Горшкова, заместителя начальника штаба Одесского оборонного района Райчева, а также Гродова и командиров больших десантных судов, адмирал прохаживался по палубе эсминца, интригуя его командира самим своим появлением на корабле. Капитан третьего ранга Волков так и не смог понять, почему командующий избрал для совета именно его эсминец и не собирается ли он во время похода превратить «Фрунзе» в штабной корабль, а то и во флагман? Что, конечно же, льстило бы ему.

– Товарищ контр-адмирал, шифрограмма, – доложил дежурный офицер.

– Излагай, – мягко, с едва заметной вальяжностью обронил Владимирский, продолжая всматриваться в полосу свинцового штиля, которая едва заметно, словно бы изнутри, подсвечивалась лучом предрассветной серости.

– «Продтранспорт Р-48» продолжает идти своим курсом. Самолетов, судов и минных полей не обнаружено. Подполковник Синельников.

– Значит, есть надежда, что до одесского мола он все же дойдет.

– Есть, конечно, – браво козырнул совсем еще юный лейтенант, – обязательно дойдет.

Однако, наткнувшись на отрешенный взгляд адмирала, понял, что в данном случае тот общается со своей удачей и в утешениях его не нуждается.

О таком транспорте «кэп-три», как называли его на судне, Волков тоже слышал впервые, но понимал, что знать ему положено только то, что… положено. Ему и в голову не приходило, что на самом деле «Продтранспорт Р-48» являлся особо секретным конвоем, на котором, точнее, на борту транспорта «Валерий Чкалов», шедшего в сопровождении эсминца «Сообразительный», тральщика и трех сторожевиков, в Одессу переправлялся 48-й отдельный дивизион реактивной артиллерии, попросту – «катюш»[37].

Зная о нем, Владимирский рассчитывал, что поражающее и психологическое воздействие этих странных орудий, принцип действия которых был пока что не совсем ясен ему, расчистит путь морским десантникам и поможет стрелковым частям. «Катюши» были тем козырем в рукаве, который он должен был великодушно извлечь в ходе операции «Севастопольский конвой» из своего адмиральского рукава. Как последний аргумент.

Ясно, что появление на его судне контр-адмирала Волков мог истолковать разве что хитрым тактическим ходом командования. Понятно, что вражеские пилоты будут уверены: командующий эскадрой или отрядом кораблей, несомненно, находится на борту одного из крейсеров, и вряд ли станут устраивать усиленную охоту на некий, в охранении движущийся эсминец.

Первым на судно поднялся майор Гродов. Контр-адмирал встретил его с подчеркнутой вежливостью, как, независимо от чина и должности, встречают истинного специалиста своего дела. Владимирский был наслышан о командире десантного полка, он восхищался его действиями еще во времена легендарного Румынского десанта и обороны береговой батареи и теперь прекрасно понимал: общий успех предстоящей операции зависит, прежде всего, от опыта и храбрости этого парня.

– Как настрой в полку, майор? – спросил он, вместе с Гродовым направляясь в кают-компанию. Низовой ветер – «кавказец» становился все более пронизывающим и холодным, и если адмирал до сих пор оставался на палубе, то лишь потому, что не хотел встречать рассвет один, в тесноватой каюте.

– Десантники свое дело сделают, товарищ контр-адмирал. Но этого мало. Успех будет зависеть от поддержки корабельной артиллерии и авиации, от скоординированности действий с частями Восточного сектора и, конечно же, от везения.

– Считаете, что румыны успели создать на участке десанта мощную оборону?

– В том-то и дело, что не успели. Антонеску уже несколько раз переносил дату проведения «парада победителей» на Соборной площади в Одессе. Медлительность и бездарность командующего 4-й армией буквально бесит его. Поэтому румынскому командованию не до создания линий обороны, из Бухареста и Берлина от него требуют наступательного порыва. А когда у боевых командиров на головах сидят штабисты, подобные требования успеху военных операций никогда не способствовали.

– Не могу не согласиться, по собственному опыту знаю, – проворчал адмирал, усаживаясь во главе стола и предлагая командиру полка место слева от себя.

– Так что главное сейчас – внезапность. Не позволить румынам укрепить побережье, где они явно не ждут десанта. Генерал Кодряну убежден, что силы защитников города окончательно истощены и никакой серьезной помощи от командования флота или армии город получить уже не способен. Поэтому высадку надо бы производить сразу же, как только отряд десантных кораблей войдет в Одесский залив.

– Именно так мы и намерены действовать, если только из порта своевременно подойдут малые десантные плавсредства, составляющие целую «эскадру». Впрочем, об этом разговор отдельный.

– Потому и говорю: только бы не появилось нестыковок, – решительно уточнил Гродов. – Все должно быть выверено до минуты.

Контр-адмирал уже обратил внимание на то, как спокойно и независимо держится этот майор, совершенно не смущаясь разницей в звании, и это слегка раздражало командующего, слывшего педантичным службистом и сторонником старой флотской школы.

– Это правда, что Антонеску сам побывал на фронте, буквально в предместье города, и даже пытался лично командовать наступлением своих войск? То есть меня интересует: подтвердился ли этот факт на самом деле?

– Подтвердился. Я неплохо владею румынским и лично допрашивал пленных офицеров.

– Даже так, вы владеете румынским?! – искренне удивился контр-адмирал.

– Немецким – немного хуже, – проворчал майор, дабы избежать вопроса, который неминуемо должен был последовать. – Так вот, они подтверждали прибытие в Восточный сектор маршала, хотя получили строжайший приказ скрывать этот факт.

– И какого же черта его понесло туда – «великого полководца Румынии»?

– Следуя примеру германцев, он создал группу армий «Антонеску», хотя Кейтель не очень-то признает эту группу, считая, что на полях битв румынские армии должны подчиняться штабам групп армий рейха. Так вот, чтобы утвердиться еще и в роли командующего этой группой армий, а также в чине маршала, Антонеску как раз и не хватало славы покорителя Одессы, а значит, и всей Транснистрии.

– Да только не суждено, – скептически ухмыльнулся Владимирский, однако тут же согнал с лица эту ухмылку. Не далее как завтра ему самому предстояло продемонстрировать флотоводческий талант, подобно тому, как в свое время, защищая города русские, его являли миру Ушаков, Макаров, Нахимов… – Как считаете, маршала этого недоношенного можно было взять в плен?

– Вряд ли. Предполагаю, что охраны у него было предостаточно, тем более что полевой штаб его находился в вагоне бронепоезда. Уничтожить во время одной из диверсионных атак – другое дело. Но операция обещала стать очень сложной и для многих – гибельной.

– Лично у тебя, майор, такого желания – отправить на тот свет кондукэтора или, как он там именует себя, – не появлялось? – успел спросить командующий уже после того, как в кают-компанию вошли контр-адмирал Горшков, капитан первого ранга Райчев, а также небольшая группа других офицеров.

– Лично у меня не было такого приказа, товарищ контр-адмирал, – спокойно и сухо ответил Гродов.

– Ответ истинного офицера, майор, – в том же духе резюмировал командующий эскадрой. – Ценю.

9

Военный совет был коротким и открыл его контр-адмирал сразу же, как только приглашенные офицеры заняли свои места и достали из планшетов карты.

– Штабом флота, – сказал он, поднимаясь и держась руками за спинку привинченного к полу кресла, – разработан план самой крупной в этой войне совместной операции флота и сухопутных войск, в ходе которой командовать десантной операцией приказано мне.

Он вызывающе посмотрел на собравшихся, словно предполагал, что кто-то из них возмутится по поводу нового назначения адмирала.

– Наконец-то мы предпринимаем решительные контрмеры, – негромко, сквозь покашливание, проворчал командир эсминца «Фрунзе». И хотя ни Владимирский, ни собравшиеся офицеры на замечание его не отреагировали, Волков как-то сразу же приосанился.

– Сегодня, в тринадцать тридцать, – продолжил свой доклад контр-адмирал, – в море выйдет конвой в составе крейсеров «Красный Кавказ» и «Красный Крым», эсминцев «Безупречный», «Беспощадный» и «Бойкий», а также десяти сторожевых кораблей. Командование этим отрядом кораблей возлагается на капитана первого, теперь уже контр-адмирала Горшкова. Доложите о готовности, контр-адмирал.

– Все пятнадцать кораблей, в том числе эсминец «Фрунзе», к походу в составе «Севастопольского конвоя» готовы. Через тридцать минут крейсеры станут на якорную стоянку в Казачьей бухте и начнут прием на борт десантников и вооружения. Остальные суда в большинстве своем уже приняли предназначенные им грузы. В районе высадки десанта отряд пополнится канонерской лодкой «Красная Грузия», а также группой «морских охотников» и моторных баркасов Одесской военно-морской базы.

Командующий вернулся на свое место за столом и, подвинув к себе карту, несколько секунд близоруко блуждал взглядом по одесскому прибрежью, словно только сейчас определялся и с курсом, и с местом высадки.

– Итак, продолжим, – попытался вырвать самого себя из этого состояния Владимирский. – Курс конвоя – траверз Аджалыкского лимана. Цель – высадка десантного полка морской пехоты под командованием майора береговой обороны Гродова. Кроме того, на другом участке мы высадим бойцов отдельной десантно-диверсионной роты старшего лейтенанта Зубова.

Контр-адмирал вновь вопросительно взглянул на Горшкова. И снова тот поднялся настолько резко, что можно было бы сказать – «подхватился».

– Диверсионная рота Зубова будет рассажена на шести морских охотниках из состава сопровождения, при поддержке которых ей предстоит высаживаться в заданной точке. Докладываю также, что на борт эсминца «Беспощадный» поднимется особая, парашютная, группа старшины Кузнецова.

– Да-да, группа Кузнецова, – подтвердил контр-адмирал, поймав себя на том, что чуть не забыл еще об одном диверсионном подразделении, о появлении которого на одесском театре в осажденном городе тоже пока еще не знают. – Эта группа будет находиться под особым контролем. На подходе к Одессе она будет пересажена на быстроходные катера и доставлена в порт. Дальше она действует по специально составленному для нее плану.

Командующий обвел взглядом присутствующих офицеров, словно бы опасался, что способно всплыть еще какое-то упущение.

– Прибытием в ночь на 22 сентября конвоя кораблей на траверз лимана и поселка Григорьевка – продолжил он свой доклад, – завершится первая фаза операции «Севастопольский конвой». После этого крейсера возвращаются в Севастополь, а эсминцы, канонерская лодка и малые корабли обеспечат огневую поддержку десанта, который повлечет за собой наступление войск Восточного сектора обороны города. Впрочем, наземные операции будут осуществляться уже по планам штаба Одесского оборонительного района.

Пауза, которую он выдержал, оказалась слишком затяжной, чтобы Горшков удержался от вопроса, который интересовал его с самого начала совета.

– А какова роль эсминца «Фрунзе»? – решился он нарушить это молчание.

– «Фрунзе» отводится особая роль. Он уйдет в сторону Одессы самостоятельно, причем немедленно, со мной и капитаном первого ранга Райчевым, заместителем начальника штаба обороны Одессы на борту. Мы должны будем ознакомить командование обороны города с разработанными штабом флота планами всех составных одесской операции. То есть локальных операций с участием десантников, наземных частей оборонительного района, а также авиации и судов, базирующихся в Одессе. Ко времени прибытия конвоя все координационные вопросы с городским штабом обороны будут согласованы.

– Простите, товарищ контр-адмирал… Если я верно понял, эсминец «Фрунзе» выйдет в море один, вне конвоя и без судов сопровождения?

– Вы правильно поняли, контр-адмирал.

– Но это крайне опасно. Одинокий эсминец может стать легкой добычей «юнкерсов», только что переброшенных на полевые аэродромы из Средиземного моря. Причем речь идет об эсминце, на борту которого находятся два руководителя операции вместе со всеми штабными документами. Кстати, замечено, что, опасаясь плотности огня, немецкие и особенно румынские летчики на конвои стараются не нападать.

Офицеры уставились на командующего, ожидая его реакции. В какое-то время им показалось, что контр-адмирал колеблется. Все понимали, что в эти минуты он гадает на свечах своей судьбы.

– Что вы предлагаете, контр-адмирал?

– Идти вместе с конвоем, – решительно ответил Горшков. – Появление еще одного эсминца усилит его огневую мощь, к тому же всегда можно рассчитывать на спасательные шлюпки соседних судов.

– Риск существует, не спорю. Однако решение принято, контр-адмирал Жуков о времени моего прибытия извещен. Все, товарищи офицеры, совет закрыт, прошу всех отбыть на вверенные вам суда. Контр-адмирал Горшков, как командир конвоя вы лично отвечаете за погрузку десантников, их оружия и снаряжения.

– Есть, организовать погрузку.

– В тринадцать тридцать конвой уже должен быть в открытом море. Из сторожевиков и миноносцев организуйте боковое охранение конвоя.

– Опыт показывает, – по-штабистски бесстрастно признал командир конвоя, – что выстраивать длинную кильватерную колонну неэффективно, она теряет уровень боеспособности.

Уже попрощавшись с Гродовым у трапа, полковник флота Райчев почему-то подался вслед за ним и сошел на пирс.

– Вчера вечером беседовал по рации с полковником Бекетовым, – произнес он, прежде чем прощально пожать руку майору. – Полковник интересовался твоими делами и, как бы между прочим, сообщил что ваша общая знакомая, доктор Римма Верникова, оказывается, жива.

– Ну?! Римма жива?! Вот это новость!..

– Значит, все еще помнишь о таковой? Или, как поется в одной из песенок: «Ах, коротка походная любовь…»?

– Помню, конечно, – как ни странно, никакого прилива чувств, кроме общечеловеческой радости за чудом спасшегося человека, Дмитрий не ощутил.

– Насколько я понимаю, вы с полковником, други мои походные, считали ее пропавшей во время гибели госпитального судна?

– Мало того, полковника официально известили, что ни одной женщины спасти с этого судна не удалось. Что же произошло на самом деле?

– Буквально перед выходом в море ее сняли с госпитального транспорта и пересадили на один из миноносцев, где стало плохо раненому офицеру, пожелавшему оставаться на посту. Кстати, после прибытия в Севастополь они поженились.

– После столь рокового спасения они решили, что переход доктора на миноносец – это знак судьбы для обоих, – бесстрастно подытожил Гродов. – На войне такое случается.

Они посмотрели туда, где далеко в море зарождались первые проблески осенней зари, и помолчали. Дмитрий вдруг возродил в памяти фигуру этой женщины, сидящей в седле кавалерийского коня. Наверное, она могла бы стать прекрасной наездницей. Однако никаких иных, более одухотворенных воспоминаний из времен их бурного знакомства у него не возникало. Возможно, виной тому оказалось неожиданное вторжение в его жизни Магды Ковач – вот чьему появлению он обрадовался бы сейчас до ребячьего визга. «Все-таки хорошо, что она вышла замуж, – легкомысленно подумалось Дмитрию. – Таким образом, все решилось как бы само собой, и, наверное, это лучшее, что могло произойти между нами. После спасения Риммы, конечно же…».

– Тем не менее Бекетов сообщил доктору Верниковой, что ты здесь и сегодня уходишь в море.

– Это уже не имеет смысла. Вам пора, полковник флота, сейчас будут убирать трап. До встречи в Одессе, на Приморском бульваре, – козырнул Гродов.

– До встречи, други мои походные, до встречи! – неожиданно помахал Райчев высоко поднятой рукой, словно прощался не с одним-единственным провожавшим его человеком, а с целой толпой. – Неспокойно у меня на сердце, Гродов, Черный ты наш Комиссар, неспокойно, – оглянулся уже от трапа.

– Теперь у всех неспокойно, полковник флота, – инстинктивно подался вслед за ним Дмитрий.

– Нет, у меня как-то особенно. Все-таки не морской я человек, майор, не морской. Не лежит у меня душа к этой стихии. Не лежит – вот как оно складывается, други мои походные. Впрочем, это уже сантименты, – пробубнил он и, вновь взмахнув рукой, решительно взошел по трапу на судно.

Казачью бухту эсминец «Фрунзе» оставлял под вытье сирен, возвещавших об очередном воздушном налете на базу флота, под звуки которых тут же оживали десятки береговых и корабельных зениток.

– Что, служивый, кажется, фрицы опять побудку нам устраивают? – неспешно прошел мимо Гродова седовласый портовый такелажник. – Манер такой взяли, нехристи – на рассвете налетать, охоту перепелиную устраивать!

10

Первой на сторожевики погрузили вспомогательную, как она именовалась теперь в штабных документах, роту Зубова. Она уходила на трех бортах, остальные три корабля поддержки этого же класса должны были присоединиться к ним уже на одесском рейде. Поскольку сторожевики пребывали на якорной стоянке в глубине бухты, откуда в случае налета авиации легко было уходить в открытое море, то и переправляли на них бойцов небольшими катерами и двумя баркасами.

– Во время высадки мы с тобой, старший лейтенант, встретиться уже вряд ли сумеем, – молвил Гродов, прощаясь с Зубовым перед отправкой его на сторожевик, который являлся в этом небольшом отряде чем-то вроде «флагманского». Вместе с ним находились командиры взводов, политрук роты и старшина. – Поэтому, товарищи командиры, в момент высадки настраивайте своих пехотинцев на действия в одиночку. В группы не сбиваться, об отделениях и взводном подразделении на время забыть, приказов и наставлений не ждать. Действовать решительно, исходя из ситуации; брать противника на испуг, используя все подручные средства, причем так, будто каждый из вас остался в это время наедине со всей вражеской ратью.

– К сожалению, ни у кого в роте опыта диверсионной борьбы нет, – по-ученически признал командир роты. – Поэтому принципы вашей подготовки на многое открыли нам глаза. Особенно командирам. Мы об этом откровенно говорили в последние дни.

– Все, все, – осадил его Гродов. – Обмен комплиментами оставим на потом. Тот способ ведения боя, о котором я только что говорил, – решительный, наступательный, рассчитанный на сонного, дезориентированного врага, хорош только в ночное время. Но к утру румыны кое-как придут в себя. Мало того, решив, что ваш десант является основным, они станут подбрасывать подкрепления.

– Вот и я говорю: маловато нас для подобной имитации большого десанта, – неокрепшим баском объявил командир второго взвода Волынов.

– Если нечто подобное вы, младший лейтенант, изречете в присутствии своих морских пехотинцев, – сурово предупредил его Гродов, – я лично высажусь вслед за вами, чтобы пристрелить. Как морального дезертира. На глазах у всего командного состава 4-й румынской армии.

Офицеры шутку уловили, но никто из них не усомнился, что этот безжалостный майор в самом деле способен высадиться и пристрелить. На глазах хоть того, хоть этого командования.

– И поскольку задача ваша – продержаться до сумерек, – безмятежно продолжил свой инструктаж командир полка, – то переходите к партизанским методам борьбы, используя плавни, островки, хутора. Словом, об этом мы с вами уже говорили. Командиры сторожевиков предупреждены, что их задача – поддерживать вас в течение всего дня, до сумерек. А потом – сделать все возможное, чтобы уцелевших бойцов снять.

– Единственная надежда на них, да… – мечтательно проворковал старшина роты, однако отвлекаться на его «вздохи» комполка не стал.

– Обязательно припрячьте в плавнях несколько шлюпок, используйте для переправы самодельные плоты, добирайтесь до кораблей вброд, вплавь. Но только после сигнала об отходе. Если же кто-либо из бойцов по каким-то причинам окажется на борту сторожевика раньше этого сигнала…

– Расстрел в присутствии самого Антонеску, – все-таки не удержался Волынов. Не из мести, поскольку Гродова, героя Румынского десанта, он уважал, в том числе и за его мрачный, не всеми воспринимаемый юмор. Просто по характеру своему он всегда оставался, если полагаться на мнение одессита Жодина, «шебуршным». Не зря же с первой минуты знакомства командир взвода и сержант в буквальном смысле «нашли друг друга».

– Не угадали, Волынов. Лично отправлю в еще один десант – среди бела дня и в одиночку.

Смеха, которым командиры оценили его очередную угрозу, причем явно нешуточную, Гродов тоже попытался не заметить. Не для состязания в юморе собрались.

– Может случиться, что кто-то из пехотинцев окажется за румынской линией фронта и обнаружит: надежды пробиться к своим уже нет… Поэтому сразу же убеждайте своих бойцов: не паниковать, о плене не помышлять. Каждый из них – на своей земле, и каждый посвящен в морские пехотинцы, в «черные комиссары». Пусть до рассвета уходят в глубь степи, лучше всего – в сторону Южного Буга, где скопление войск противника меньшее, и переходит к партизанским методам ведения войны, основы которой мы вам, как могли, излагали. А дальше пусть заручается поддержкой местного населения, постарается пробиться и осесть в одном из занятых врагом городов, словом, действует, исходя из ситуации. Если же, не доведи господь, кто-то кажется в плену, а все может случиться… Ответ должен быть один: «Нашу роту высадили, чтобы создать плацдарм для основного десанта. Больше мне ничего не известно».

Командиры уважительно помолчали. О поведении в плену инструктировать их никто не додумался. Считалось, что советский моряк, черноморец, десантник, в плену оказаться не может. Точнее, не должен. Однако поди ж ты, Черный Комиссар заговорил об этом как о вполне возможном исходе судьбы любого из десантников. От неожиданности политрук роты даже предупреждающе покряхтел: в его восприятии майор явно нарушил одну из заповедей идейного воспитания бойцов.

– Кстати, там, на румынском берегу, – как ни в чем не бывало продолжил майор, – все выглядело куда сложнее. Уже хотя бы потому, что берег тот как-никак оставался румынским, а значит, вражеским.

– О вашем Румынском десанте нам рассказывали в первый же день становления роты, – решился вклиниться Зубов. – Для нас это был факт истории, смахивающей на миф.

– Некоторые даже отказывались верить, – подтвердил его слова политрук Раскин.

– Вот и действуйте во время своего десанта таким образом, чтобы рассказы о нем тоже смахивали на мифы. А чтобы было кому творить эти самые мифы, напомните командирам катеров, что к двадцати ноль-ноль они обязаны максимально приблизиться к месту высадки и под артиллерийско-пулеметной завесой заняться вашей эвакуацией. И пусть только кто-либо из них осмелиться отойти от буквы приказа, я лично… Словом, что будет дальше, вы знаете, – наконец рассмеялся и сам Гродов, пытаясь таким образом окончательно растопить лед в отношениях с командирами.

– Не забыть бы тебе, Волынов, – поддел своего коллегу командир первого взвода, – уведомить Антонеску о намечаемой публичной экзекуции.

– Вот с таким настроением – без страха, нытья и обреченности, – вы и должны вести бойцов к месту высадки, к берегу, к населенному пункту. «Это что еще за румыны тут объявились?! Кто посмел и кто позволил?!» – только с таким настроем вы должны появиться в Прилиманском. Да так, чтобы этим же настроем прониклись и местные жители.

– Проникнутся, а не то вы лично высадитесь, и тогда… – уже под общий смех объявил Волынов.

Причем смех этот был настолько заразительным, что командир ждавшего своих пассажиров посыльного катерка – седоголовый и седоусый моряк из отставных флотских старшин – выглянул из своей ходовой рубки и удивленно уставился на десантников.

– И ведь как же хохочут, черти! – обратился он к своему палубному матросу, такому же старичку, как и сам. Громко произнес, чтобы десантники слышали его. – Словно не к черту на рога идут, а на прогулку по Дерибасовской.

– Морская пехота, Фомич, – уважительно отозвался тот. – Это тебе не гульки-бурульки на каботажной барже. Считай, белая флотская кость. Ни у германца, ни у румына такой нет и никогда не будет.

– К слову, о «гульках-бурульках и каботажной барже», – продолжил его мысль Гродов. – Вечером в плавни, а тем более на островки, румыны не пойдут, можете поверить опыту моего Румынского десанта. Сигнал же к готовности принять на борт десантников, а также для обозначения своей стоянки – три короткие вспышки прожектора и световая морзянка всем известного сигнала «SOS». Я попрошу командира конвоя, с которым буду находиться на одном судне, чтобы он в приказном порядке напомнил об этом командирам сторожевых катеров. И последнее: время вашей высадки – час тридцать – два тридцать следующей ночи. Вопросы, уточнения? – осмотрел он командиров.

– Все предельно ясно, – ответил Зубов.

– От пристани вы отходите на одном катере, но не вздумайте выходить в море на одном сторожевике. Рассредоточиться, оставаться со своими взводами, морально поддерживать бойцов.

– Сам-то ты, командир лихой, с конвоем что, не уходишь? – поинтересовался у майора палубный матрос, когда командиры уже были на борту катерка.

– Он, батя, на каботажной барже решил пристроиться! – не упустил своего случая Волынов под дружеский хохот десантников. – И тоже палубным матросом!

11

Обедали контр-адмирал Владимирский, полковник флота Райчев и командир эсминца в кают-компании. Поначалу, особенно после ста граммов наркомовских, Волков пытался как-то развлечь гостей морскими байками, но, не встретив понимания, быстро доел свою порцию макаронов по-флотски и «пошел на службу», в то время как адмирал и Райчев налили себе еще по одной, явно намереваясь превратить скромный корабельный обед в некий ритуал застолья.

На какое-то время его прервал вестовой, однако вторжение его оказалось приятным. Положенной перед контр-адмиралом шифрограммой штаб флота извещал командующего эскадрой, что конвой вышел в море в установленное время и, несмотря на облеты его вражескими самолетами, без потерь идет заданным курсом.

– Странно, что «асы Геринга» до сих пор ни разу не напали на конвой, – взглянул контр-адмирал на Райчева. Судя по времени, корабли находились в море уже более часа.

– Очевидно, германцы решили, что имеют дело с обычным, рейдовым отрядом кораблей, направляющихся для артиллерийской поддержки, – объяснил адмирал. – А на такие отряды им удобнее нападать уже в районе Одессы, когда они разделены по секторам и заняты артиллерийскими дуэлями с береговыми батареями противника. При нападении на такой конвой среди бела дня в открытом море эскадрильи несут большие потери, тем более что рассчитывать на то, что удастся дотянуть до аэродрома или воспользоваться парашютом – почти не приходится.

– Всегда важно знать тактику противника, – уважительно отметил Райчев обстоятельность его ответа.

– Будем надеяться, что все обойдется, – сказал адмирал, глядя в потолок кают-компании, и в какой-то момент Райчеву вдруг показалось, что он вот-вот перекрестится. – Вы, капитан первого ранга, к докладу на Военном совете готовы?

– Только что еще раз просмотрел все бумаги. Если у Совета обороны и появятся какие-то поправки, то только в связи с координированием действий с наземными частями.

Они одновременно взглянули на часы. Когда адмирал поинтересовался у командира эсминца о предположительном времени прибытия в Одессу, тот ответил:

– При быстром ходе и малом волнении, к семнадцати должны быть на одесском рейде. Но существует же еще и жребий моря.

– Это какой еще «жребий моря», капитан? – начальственно прикрикнул на него командующий эскадрой. – Ты мне это брось: забыл, с какой миссией и с кем на борту идешь? Учти: никакие жребии в расчет приниматься не будут.

– Так ведь не мы их в расчет принимаем, товарищ контр-адмирал, а они – нас, – решился возразить кэп-три.

Сейчас они оба вспомнили об этом разговоре и поднялись из-за стола. Но как раз в эту минуту в проеме двери показался вестовой:

– Товарищ контр-адмирал, разрешите обратиться, – встревоженным голосом проговорил он. – Командир просит вас подняться на ходовой мостик.

– Что-то нештатное?

– В районе Тендровской косы горит и вообще терпит бедствие наш корабль. Радиосвязи с ним нет, но, судя по очертаниям, гибнет канонерка.

За спиной вестового уже стоял адъютант контр-адмирала старший лейтенант Зырянов. В руках он держал планшет адмирала, а также бинокли – его и полковника флота.

Как только контр-адмирал и Райчев поднялись на мостик, командир доложил, что он взял курс на гибнущее судно, но если последуют возражения…

– Никаких возражений, – резко парировал Владимирский. – Что это за канонерка?

– Радист связался с базой. В этом районе могла оказаться только одна канонерская лодка – «Красная Армения». Из ближайшей базы к ней направились спасательный буксир и торпедный катер. Однако придут они позже нас и вряд ли успеют. Тем более что с минуты на минуту над канонеркой вновь могут появиться «юнкерсы».

Высказав все это, командир эсминца вопросительно взглянул на командующего эскадрой.

– Держи курс, капитан, держи, – прощупывал тот окулярами бинокля пространство впереди судна. – Мы же не можем бросить эту канонерку и ее команду на верную гибель.

До «Красной Армении» оставалось не более двух миль. Пожар команде, очевидно, удалось погасить, однако заметно было, что канонерка «пьет воду» и держится на плаву с явным креном на левый борт.

– Я к тому, что мы потеряем немало времени и вряд ли успеем к началу Совета обороны.

– Постараемся долго не задерживаться. Нужно хотя бы спасти людей.

– Закон морского братства, – пожал плечами Волков. – Но именно такой случай я и имел в виду, когда говорил о «жребии моря», – все-таки не упустил он случая отомстить адмиралу за его окрик.

– Сформируйте спасательную бригаду, капитан, – осадил его командующий. – Приготовьте плоты и шлюпки. Словом, командуйте, командуйте. Забудьте, что у вас на борту адмирал, от командования вас пока что никто не отстранял, – а выдержав небольшую паузу, недвусмысленно уточнил: – Как это ни странно.

Еще на дальнем подходе к терпящему бедствие судну, «фрунзенцы» подобрали два плота с ранеными и обожженными моряками, среди которых старшим по званию был мичман Гвоздавин. Как оказалось, судну пришлось сражаться с четырьмя «юнкерсами», один самолет пулеметчикам даже удалось подбить, однако силы все же были неравными. Канонерка получила несколько осколочных и массу пулевых пробоин, более десяти человек погибли, а трое тяжелораненных моряков все еще оставались на ее борту. Легко ранен был и командир канонерки капитан-лейтенант Кадыгробов. К тому же вышла из строя рация.

Боцман эсминца, который возглавил спасательную команду из опытных моряков, вскоре прокричал в мегафон, что ситуация небезнадежная. Насосы работают, опасность взрыва в пороховых погребах миновала. На одну пробоину моряки канонерки завели пластырь сами, вторую им сейчас помогут заделать; словом, если на спасательном буксире в самом деле окажется хорошо оснащенная бригада, канонерку еще можно будет дотащить до ближайшей крымской бухты.

На какое-то время контр-адмирал словно бы забыл, что выше по чину и должности, чем он сам, на эсминце нет, и вопросительно переглянулся сначала с командиром судна, затем с Райчевым. Они все трое стояли теперь у правого борта, покачивающегося менее чем в кабельтове от борта канонерки.

– Но это, други мои походные, в том случае, если спасательный буксир успеет подойти и если на борту его окажется хорошо оснащенная бригада, – с тоской посмотрел Райчев в ту сторону, где грядой островков открывался путь к устью Днепровского лимана и дальше – к Одессе.

Бывший контрразведчик, Райчев мало смыслил в корабельных делах, потому и предпочитал, чтобы его именовали не капитаном первого ранга, а «полковником флота». Но зато он прекрасно понимал, в какой сложной ситуации оказался командующий эскадрой, который по одной нити логики обязан был заставить эсминец следовать своим курсом, а по другой – не имел права оставить в беде судно, которое к тому же находилось в его подчинении.

А еще полковник флота интуитивно ощутил, что худшие предчувствия, которые сопровождали его на рассвете к трапу эсминца, начали сбываться. И что впервые за многие годы странноватое, давно приклеившееся к нему обращение «други мои походные» неожиданно начало приобретать вполне реальный смысл.

Крики: «Внимание! Сзади по курсу наблюдаю два малых судна!» и «Воздух! Немцы!» – долетели до его сознания с разных концов эсминца почти одновременно.

Райчев метнул вооруженный биноклем взгляд сначала на быстро приближающиеся суденышки, затем – на четыре неспешно заходящие друг за другом на атаку самолета с огромными черными крестами на крыльях и фюзеляжах.

– Спускайтесь вниз, капитан, – приказным тоном молвил контр-адмирал. – Немедленно вниз.

– А вы намерены оставаться на палубе?

– Или на ходовом мостике, – с мрачной раздраженностью ответил Владимирский. – Какое это имеет значение?

– Имеет, товарищ адмирал, вы – командующий.

– Здесь два подчиненных мне корабля, которым предстоит принять бой.

– У них есть командиры, – упрямствовал Райчев. – На всяком судне всегда томится по несколько офицеров, каждый из которых готов, способен и даже мечтает…

С первого дня полковнику флота почему-то казалось, что его только для того и командировали в Севастополь, чтобы непременно вернулся с адмиралом. Стоит ли удивляться, что теперь он чувствовал себя ответственным за его «доставку» и его безопасность.

– Сейчас у них общий командир. И вообще вас это не касается, – раздраженно парировал контр-адмирал.

– Мне так не казалось. Однако поступайте, товарищ командующий, как считаете нужным, – обиженно процедил полковник флота.

Последние слова контр-адмирала, которые Райчев сумел расслышать: «Портфель с бумагами все время должен находиться при вас. Головой отвечаете! Выполняйте, капитан, выполняйте!» – уже расплавлялись в шуме авиационных моторов и глуховатом «тявканье» орудий обоих кораблей.

Не в состоянии противостоять атакам «юнкерсов», катера держались чуть поодаль, под защитой плавней, и, постоянно маневрируя, пытались подлавливать немецкие машины на разворотах, да всячески отвлекать их на себя. Спускаясь вниз, под защиту брони, полковник флота подумал об этих суденышках с какой-то особой теплотой. Их участие в этой операции, как и вообще судьба, чем-то напоминала его собственную судьбу. С той только разницей, что катера все же пытались отстаивать себя, помогать другим кораблям, словом, сражались. Он же, пленник штабного портфеля, подобной возможности напрочь лишен.

Владимирский прекрасно понимал, что, в общем, Райчев прав: принять на себя практическое командование этими двумя гибнущими кораблями он уже не сможет. Да и толку от подобного начальствования! Сейчас все решали бойцы, стоящие у орудий, и те офицеры, которые еще в состоянии были командовать своими корабельными подразделениями. Так что было бы благоразумнее подумать о своей собственной безопасности, о выступлении на предстоящем Совете обороны, о том, что именно ему поручено командовать операцией «Севастопольский конвой». Но что-то мешало контр-адмиралу отрешиться от того пафоса незаменимости и той мессианской предначертанности, на которые он сам себя на глазах у моряков обрекал.

Особой необходимости в одиночку идти на эсминце, в отрыве от конвоя, у контр-адмирала тоже не возникало. Поскольку общими представлениями о предстоящей операции все три командования: оборонительного района, флота и «Севастопольского конвоя» уже владели, а на доклад и согласование позиций вполне хватило бы пятнадцати-двадцати минут непосредственно перед высадкой. Однако изменить что-либо он уже был не способен.

12

Напутствие десантникам-парашютистам, всей группой уходившим на одном из сторожевиков, выдалось более сдержанным и коротким.

– Задача у вас предельно простая, – слегка осипшим от влажности и ночной прохлады голосом благословлял их Гродов, – сеять панику, уничтожать линии связи, штабы, склады и средства передвижения, а также любого, кто предстанет перед вами во вражеской форме. Как вам подобный расклад? Такую диверсионную вольницу ценить надо.

– Так ведь ценим же, – деловито заверил его Кузнецов.

– Пока верю на слово. Но к пяти часам утра, то есть к тому времени, когда завершится высадка остального десанта, в районе Шицли и его окрестностях все должно быть «зачищено» таким образом, чтобы мои батальоны проходили от берега до хутора, как на войсковом смотре.

Однако, произнеся это, майор тут же почувствовал, как группе парашютистов не хватает сейчас младшего лейтенанта Волынова или сержанта Жодина. Не говоря уже о слегка приунывшем в последние дни Злотнике. Как оказалось, он плохо переносил морскую качку, а потому радоваться очередному переходу не мог.

– Какой уж тут смотр? – с житейской сдержанностью вздохнул старшина. – Все-таки вражеский тыл. Тут бы до соединения с основными силами продержаться.

Остальные бойцы, сгрудившиеся на освещенном луной пирсе, поддержали его угрюмым молчанием. Гродов хотел еще что-то, сугубо в своем стиле, добивать к сказанному, взбодрить бойцов, однако вовремя понял, что это бессмысленно: слова здесь уже ничего не решают.

– Одного не советую забывать, парашютисты, – сказал он, уже прослеживая за тем, как диверсанты поднимаются по трапу посыльного катера, – что день высадки – это наш день. Что формировали и готовили нас именно для этого дня.

Переправить на корабли около двух тысяч бойцов полка, со всем их вооружением и боеприпасами, оказалось не так уж и просто. Крейсеры стояли на рейде, поднялась волна, которая даже в защищенной высокими берегами Казачьей бухте угрожала разбить катера о борт судна, а баркасы растерзать еще на подходе к ним. Тем не менее к тринадцати часам и ветер начал утихать и погрузка морских пехотинцев подходила к концу.

– Кто-то еще должен подойти? – не сумел пригасить свое любопытство Жодин, заметив, что майор в очередной раз задержал свой взгляд на запыленной бетонной дорожке, ведущей от ворот порта.

– Не исключено, сержант, – ответил Гродов, по-хищному прищуренным взглядом всматриваясь в задернутое холодной дымкой пространство. – В такой день ничто не исключается.

Жорка знал, что Гродов решил не уходить с пирса, пока все до единого морские пехотинцы не окажутся на крейсерах и эсминцах. Однако число десантников на берегу быстро уменьшалось, а майор по-прежнему время от времени нервно оглядывался в сторону невидимых отсюда ворот, откуда должен был появиться «некто».

В конце концов тайна его ожидания все-таки открылась, но лишь за несколько минут до того, как буквально у ног комполка причалил последний катерок, который должен был доставить его на крейсер «Красный Кавказ». Там, на изгибе усыпанной песком и мелким гравием тропе, появилась доктор Верникова. О предполагаемой гибели Риммы, как, впрочем, и о замужестве ее, ординарец командира полка не знал, поэтому удивление его касалось разве что самого появления «одесской докторши» у причала севастопольской бухты.

– Что ж ты таился, командир? – наедине Жодин по-прежнему обращался к майору на «ты». Пока что он оставался единственным бойцом полка, которому подобное нарушение субординации прощалось. – Назвал бы личность, определил наводку – я бы давно доставил ее сюда. И не к обеду на пирс, а вчера вечером, – по-заговорщицки ухмыльнулся сержант. – Как подобает в подобных случаях.

– Жодин, отойди от греха подальше, – прошипел Дмитрий, направляясь навстречу Верниковой. – Если я заговорюсь, катер попридержи под дулом автомата. Тебя, Злотник, это тоже касается.

– Так я что? – пожал плечами Мишка Минер. – Я завсегда…

– Значит, вы все же уходите на Одессу? – еще издали спросила Римма, лучезарно улыбаясь.

– Разве могло быть иначе?

– Чуть ли не каждый день появляются слухи, что она то ли уже пала, то ли вот-вот падет.

– Лгут, как всегда. Враги выдают желаемое за действительное.

Римма остановилась рядом с Гродовым, руками обхватила кисти его рук и нежно потерлась щекой о щеку, не встретив в ответ ни радости, ни, тем более, страсти.

– Мне ностальгически хочется уйти с тобой, Гродов.

– Об этом не может быть и речи.

– Если честно, я напрашивалась в качестве главврача конвоя, однако меня и слушать не захотели. Севастопольские госпитали и так уже переполнены, а ведь город всего лишь готовится к осаде, к обороне.

Они оба понимали, что говорят не то и не о том. А еще понимали, что им не о чем говорить и с куда большей охотой они попросту помолчали бы.

– Бекетов сообщил тебе, что я вышла замуж?

– Сообщил, естественно.

– Ты говоришь об этом слишком спокойно, почти бесстрастно. Подобный тон обычно ранит женщину.

– А ты чего ожидала?

– Не нужно упрекать меня. Достаточно того, что сама себя упрекаю. Все произошло как-то неожиданно.

– Со мной? – вопрос этот возник как бы сам собой. Однако Дмитрий тут же понял, что не имел морального права задавать его. Выглядело, как удар ниже пояса.

– С ним, – укоризненно уточнила Римма. – С тем, кто считает себя моим мужем.

«Кто считает себя мужем…» – не мог не заметить Гродов.

– Когда я узнала, что санитарный транспорт, на котором должна была находиться, пошел на дно, ты не представляешь, как я восприняла это. Вызвав меня к себе, Виктор, – впервые назвала она имя супруга, – по существу спас меня, вторгся в течение судьбы.

– Вторгся, – машинально как-то повторил Гродов, окончательно теряя интерес и к беседе с этой женщиной, и к самой встрече с ней. – Понимаю. Пытаюсь понять, – заверил ее майор, всматриваясь туда, где на якорных стоянках застыли, словно бы в толщу серого льда вмерзли, красавцы крейсеры.

Катер, который перебрасывал на борт «Красного Крыма» последнюю группу морских пехотинцев, уже вновь взревел мотором и налегке понесся к пирсу. Гродов взглянул на часы: согласно плану операции посадка должна была завершиться в тринадцать тридцать. В его распоряжении еще оставалось двадцать пять минут. К этому времени остальные суда конвоя уже должны были находиться на дальнем рейде и ждать выхода. Впрочем, он знал, что командир конвоя, новоиспеченный контр-адмирал Горшков[38] все еще не прибыл из штаба флота.

– Пытаешься ли?

Дмитрий взглянул на нее с таким же интересом, с каким мужья обычно смотрят на жен, стремящихся сотворить очередной скандал из ничего. «Кто из нас скоропостижно вступил в брак: я или она?!» – изумился он коварству.

– Если честно, я опасалась, что, узнав о моем замужестве, ты примчишься в Севастополь разбираться со своим соперником. Не сомневаюсь, что все это – банальные женские бредни, тем не менее мечтала об этом страстно.

– Ревнивцев в наше время усмиряют окопами, – холодно заметил Гродов. – Да я, собственно, никогда и не принадлежал к ним.

– Просто у тебя появилась другая женщина.

– Источник тот же, полковник Бекетов?

– На сей раз не проболтался, сработала мужская солидарность, но почувствовала: «Ушло мое время». – Она вопросительно взглянула на Гродова.

Что привело сейчас эту женщину на пирс и чего она добивалась, этого Дмитрий понять не мог. Рассчитывала сохранить за собой роль любовницы при обманутом муже? И это, находясь на разных берегах моря?

Штабной «виллис» остановился буквально в трех шагах от них, и из машины появился командир конвоя – среднего роста, поджарый, он демонстрировал прекрасную выправку морского офицера старой закваски, рожденного для балов и парадов.

– Доктор Верникова? Вы здесь?! – удивился Горшков, проходя мимо охладевшей друг к другу пары.

– Это действительно я, товарищ контр-адмирал, – неохотно признала его правоту Римма.

– Вы все же добились у командующего эскадрой зачисления главным врачом конвоя? – на застывшую у козырька руку Гродова контр-адмирал попросту не обратил внимая.

– Владимирский был решительно против.

– Как и я, – не стал скрывать Горшков. – Там предстоит сугубо мужская работа, а вы, с вашим опытом, еще понадобитесь нам в госпитале флота.

Только теперь он с любопытством взглянул на Гродова, причем выглядело все так, что поначалу он не признал в этом майоре береговой обороны командира десантников.

– Оказывается, вы знакомы? – обратился к Верниковой, и майор понял, что командир конвоя и сам не равнодушен к этой женщине. Только сейчас в душе Дмитрия отозвалось нечто, напоминающее то ли ревность, то ли всего лишь досаду по поводу того, что эта женщина способна принадлежать еще кому-то, кроме него.

– Достаточно давно, – обронила Римма и тут же уточнила: – Благодаря нашему общему другу – полковнику Бекетову.

Кажется, имя заместителя начальника контрразведки флота как-то сразу же охладило Горшкова. Он тут же потерял интерес к Верниковой и как можно строже взглянул на майора.

– Полк уже на кораблях?

– Так точно.

– Без происшествий?

– Без.

Он взглянул на приближающийся к причалу катер, сказал: «Кажется, нам тоже пора, майор» и направился к месту швартовки.

Вновь оставшись наедине друг с другом, майор и Римма облегченно вздохнули. Минуты прощания уже не тяготили их, а наоборот, избавляли от еще более тягостного продолжения разговора.

– Кстати, ты мог бы очень легко оправдаться, – молвила Римма.

– В связи с чем?

– С появлением другой женщины, – сейчас она вела себя как девчонка, для которой важны были не чистота смысла и жизненной правды, а исключительно красота возвышенных слов.

– Каким же, интересно, образом?

– Сославшись на то, что считал меня погибшей. Ведь так оно и было: Бекетов, а вслед за ним и ты считали, что я погибла на госпитальном судне.

– Все совершенно не так, доктор Верникова, – вдруг решительно возразил Гродов, уже намереваясь идти вслед за командиром конвоя. – Это я сейчас считаю вас погибшей, во всяком случае, для меня. А тогда, вопреки сведениям и здравому смыслу, я мучительно верил, что чудо все-таки состоялось и вы каким-то образом уцелели.

– Вот оно как… – растерянно проговорила Римма, с тоской глядя вслед мужчине, которого, как оказалось, все еще продолжала любить.

– Часто вспоминаю вас в седле трофейного скакуна, доктор Верникова! – крикнул майор уже издали, чтобы как-то скрасить сумбурность их расставания. – Все еще видитесь мне верхом, на приморском лугу! Не оставляйте вольтижировки, Римма, вы – прекрасная наездница!

– Спасибо, утешил, – процедила вслед ему женщина, обиженно поджимая губы.

13

Заглянув в офицерский кубрик, Райчев взял свой «бесценный» портфель, о существовании которого на какое-то время успел забыть, и вернулся с ним в кают-компанию. Сопровождавший его адъютант командующего напомнил о персональном плотике, свернутом в виде коврика, – недавнем изобретении спасателей, однако Райчев безнадежно махнул рукой:

– Что суждено, то суждено…

– Небесных судеб море не признает, – назидательно объяснил ему адъютант, – у него своя крапленая колода и своя рулетка.

Райчев настроился было вновь подняться наверх вместе со старшим лейтенантом, поскольку в замкнутом пространстве корабельного чрева чувствовал себя, как в западне. Но в это время мимо них в сторону лазарета пронесли окровавленного матроса, и полковник флота вспомнил, что новое появление его на палубе превратится в появление еще одной беззащитной жертвы военных страстей.

– Постарайтесь уговорить адмирала спуститься вниз, – попросил он адъютанта, явно не спешащего покидать их укрытие.

– В подобных случаях у него зарождается дух противоречия. Чем упорнее уговариваешь его, тем упорнее он утверждается в собственном решении. Пусть даже самом абсурдном.

– Очевидно, он не один впадает в подобный психологический блуд.

Вернувшись в кают-компанию, Райчев положил свою штабную «суму» на стол, прижался щекой к ее потертой, шершавой коже и обхватил руками вместе с собственной головой. Больше всего ему хотелось сейчас уснуть; пережить этот жуткий налет в забытье, как под наркозом.

Проходила минута за минутой. Корабль содрогался от орудийных выстрелов и раскачивался на взрывной волне. Поражаясь мужеству своей команды, он в то же время мужественно противостоял осколочной ненависти вражеских пилотов.

На несколько минут бой затих, и Райчев уже решил было, что эсминец в этой схватке устоял, и даже вновь возродил в себе желание подняться на палубу. Однако с трапа его вернула назад чья-то басовитая команда: «Всем лишним – вниз! Укрыться под металл!», и он понял, что та четверка пикирующих бомбардировщиков Ю-87, которая навязала «Фрунзе» бой, попросту истратила боезапас, и на смену ей пришли две новые пары.

Из тех реплик, которыми обменивались пробегавшие мимо кают-компании моряки, Райчев узнавал, что какой-то из «юнкерсов» все же подбит, и что получившая еще одно повреждение канонерка «Красная Армения» продержится на плаву не более десяти минут. Спустя еще какое-то время до его слуха дошло, что командир эсминца то ли погиб, то ли тяжело ранен, поэтому командование принял на себя контр-адмирал.

Все это время полковник флота ощущал свое бессилие и свою полную ненужность на этом сражающемся корабле.

– Товарищ капитан первого ранга! – ворвался в его полуотрешенное состояние голос адъютанта командующего. – Контр-адмирал ранен. Ранение легкое, но эсминец получил еще две пробоины, не слушается руля и идет ко дну!

– Каковы в таком случае наши действия? – чужим, непослушным голосом поинтересовался Райчев.

– Адмирал требует вас к себе. Все, кто может, вплавь и вброд уходят к Тендровской косе. Мы пересаживаемся на спасательный буксир. За адмиралом обещают послать торпедный катер, на котором мы сможем уйти в сторону Одессы[39]. – Последние слова адъютант выкрикивал, уже выводя полковника флота сквозь задымленный трап на искореженную палубу, когда со всех концов корабельного чрева доносились крики: «Полундра! Все – наверх! Ложимся на дно!»

Канонерки рядом уже не было. Зенитчики все еще мужественно отстаивали свой эсминец, но уже было ясно, что он обречен. Последнее, что увидел Райчев, – это сражающийся неподалеку буксир ОП-2, который, получив большую пробоину на корме, сумел выброситься на мель. Он не мог знать, что в это время раненый командир эсминца тоже приказал рулевому выбросить судно на прибрежную отмель, в каких-нибудь десяти кабельтовых от Тендровского маяка. Поскольку спасти корабль уже было невозможно, командир пытался спасти как можно больше людей[40].

«Наверх вы, товарищи, все по местам! – вспомнились ему с детства врезавшиеся в память слова из «Гибели “Варяга”». – Последний парад наступает! Врагу не сдается…».

«Неужто настал и наш “последний парад”, други мои походные?!» – пронеслось в сознании полковника флота всего за несколько мгновений до того, как попавшая в корму эсминца бомба взрывной волной сбросила его с опасно накренившейся палубы в кипящее море.

* * *

Потеряв два самолета подбитыми, немецкие штурмовики убрались, возможно, для того, чтобы уступить место другому звену. Впрочем, отказаться от вороньего пира их заставило и запоздалое появление над местом схватки двух советских истребителей. Именно это затишье позволило прибывшему с косы торпедному катеру снять с полузатонувшего, опрокинувшегося на левый борт буксира контр-адмирала, командира эсминца и нескольких других моряков и уйти с ними в сторону Одессы. Все остальные моряки с канонерки, эсминца и буксира то ли уже находились на Тендре, то ли со временем были сняты с отмелей бойцами, подоспевшими с косы на шлюпках.

Как только вместе с десятком других моряков раненый контр-адмирал оказался на борту торпедного катера, он тут же приказал тщательно осмотреть место гибели эсминца. Поняв, что ни капитана первого ранга Райчева, ни его бумаг уже не возродить, он велел взять курс на Одессу.

Рации на катере то ли вообще не было, то ли она оказалась слишком маломощной или же вышла из строя, но в течение нескольких часов судьба контр-адмирала и заместителя начальника штаба обороны в Одессе была неизвестна. Уже никто не сомневался, что эсминец ушел на дно, однако, по одним сведениям, раненый контр-адмирал был спасен, по другим – погиб вместе с Райчевым и бумагами. Эта неопределенность тут же заставила командующего обороной города Жукова собрать военный совет и назначить командиром операции по высадке и поддержке десанта того единственного, кто способен был это осуществлять – командира конвоя Горшкова[41].

Едва все эти действия были предприняты, контр-адмирал Горшков вызвал Гродова к себе в штабную каюту и сообщил о том, что произошло у Тендровской косы. Выслушав его, майор даже не решился уточнять: действительно Райчев погиб или все еще остается какая-то надежда? Он вспомнил, как происходило прощание, как полковнику флота не хотелось выходить в море на эсминце «Фрунзе» и вообще в море, и сказал себе: «Полковник флота предчувствовал, что это – последний его выход в море».

– Создается впечатление, – проворчал Горшков, глядя куда-то в сторону, – что с самого начала операции «Севастопольский конвой» все пошло не так.

– Начало, действительно, не самое многообещающее, – вынужден был признать Гродов. – Но события еще только разворачиваются. Все будет зависеть от нашего полкового десанта и его орудийно-авиационной поддержки.

– Убеждал же я Владимирского, что не нужно суетиться с предрассветным выходом эсминца, – почти после каждого слова нервно ударял контр-адмирал кулаком в полусогнутую ладонь. – Нет, он ослабил конвой, погубил эсминец, уменьшил орудийную поддержку десанта, словом, поставил под удар всю операцию. А все потому, что на первом месте у него были не здравый смысл, не тактический расчет, а непомерные адмиральские амбиции.

Дмитрий почувствовал, что, знай его Горшков чуть получше, он выразился бы еще острее, поскольку, судя по всему, никогда не был высокого мнения о человеческих и командных качествах своего непосредственного начальника. Но теперь им обоим было не до раздоров.

Уже развернув на столе карту предполагаемых десантирований, контр-адмирал еще с минуту смотрел на нее, поигрывая желваками; ему нужно было время, чтобы вернуть себе душевное равновесие.

– Впрочем, – остановил себя новый начальник десанта, – начну с приказа командующего оборонительным районом, который появился сегодня утром. В нем предписывается высадить в районе Григорьевки морской десант с целью дальнейшего овладения районом Новая Дофиновка – Спасательная станция, – подкреплял Горшков ударом указательного пальца название каждого населенного пункта. – При этом 157-я дивизия, при поддержке приданной ей артиллерии и танкового батальона, должна нацеливать свои удары на район Корсунцы-Лузановка, с развитием наступления на поселок Шевченко и хутор Петровский. В то время как заметно пополненной 421-й дивизии предстоит отбросить румын к совхозу Ворошилова и сомкнуть фланг со своими соседями в районе поселка Шевченко.

– Наступление, – поинтересовался Гродов, – будет осуществляться только двумя этими дивизиями и несколькими отдельными подразделениями Восточного сектора?

– Частям двух других секторов приказано вести активные действия в обороне.

– И только… – по привычке, поиграл-подергал левой щекой Гродов, как делал всякий раз, когда был чем-то недоволен.

– Понимаю, что это позволит румынам перебросить значительное подкрепление в Восточный сектор, однако сил для расширения зоны обороны во всех секторах сразу, а тем более – удержания новых территорий, у совета оборонительного района, как меня известили, нет.

Офицеры понимающе помолчали.

– Воздушный десант, – объявил Горшков, – высаживается в час тридцать ночи; высадка роты Зубова состоится в два ночи, с борта «морских охотников», которые подойдут с Одесской военно-морской базы; и, наконец, ваши бойцы, Гродов, начинают цепляться за берег в три часа. Параметры действий двух наших дивизий мы уже определили. И последнее: вся операция должна завершиться к исходу дня, после слияния вашего полка с основными силами Восточного сектора.

14

Три «морских охотника» приблизились к едва освещенной лунным сиянием косе, словно бы отгораживающей море от лимана и целого архипелага плавневых островков; три других приблизились к небольшому заливу, по другую сторону прибрежного поселка. Солдатам незначительного румынского гарнизона в сонном бреду не могло причудиться, что советскому командованию придет в голову высаживать десант именно здесь, вдали от Одессы и Очакова, не говоря уже о Николаеве, расположенном почти в пятидесяти километрах отсюда, на левом берегу Бугского лимана. Правда, недавним приказом им было велено усилить охрану морского побережья, однако лейтенант воспринял его как обычную антидиверсионную меру предосторожности.

Тем временем неподалеку, у шоссе, расположились склад с горючим, автобаза и зенитная батарея. Кроме того, на территории приморского пансионата немцы решили устроить госпитальный санаторий для выздоравливающих офицеров, а рядом – базу торпедных катеров, которые бы поддерживали румынский флот во время морской блокады Крыма.

Все эти точки командованию флота уже были известны, разведка нанесла их на огневые карты, и именно на них нацелены были два отряда морских пехотинцев почти по пятьдесят бойцов в каждом.

Когда катера еще только приближались к заливу, в глубине которого терялось устье некогда широкой степной реки, в воспоминание о коей остался огромный, испещренный островками лиман, на ходовом мостике флагманского катера завершалась последняя рекогносцировка операции. Говорил в основном командир десантного отряда «малых охотников» Осьминов.

И хотя все те пункты «таблицы боя», на которые обращал сейчас внимание капитан-лейтенант, командиру роты уже были известны, тем не менее Зубов слушал его сосредоточенно, пытаясь поминутно запоминать те действия, которые станут определяющими в развитии операции.

– «Канцеляристика» наша, старший лейтенант, в том и заключается, – поспешно вводил в «курс понимания» особенностей своей «малой эскадры» ее командир, – что высаживать тебя поручили не бронекатерам, сторожевикам или мощным мониторам, а мне, с моими «малыми охотниками». Но тогда вырисовывается вопрос: «Что такое есть этот самый «малый морской охотник»? Сразу отвечу: на броненосец он смахивает мало. Корпус деревянный, орудия-«сорокапятки» при двух пулеметах.

– Так, корпус этого катера действительно деревянный?! – почти изумился Зубов.

– Доски в три слоя, с противопожарной прослойкой – только-то и всего. Чтобы на магнитные мины не нарываться.

– Это как же получается? – уточнил старший лейтенант, просто отказывавшийся верить, что столь большие боевые катера, до двадцати семи метров в длину, смастерены были из «деревяшек». – Я еще понимаю, почему у тральщиков днища обычно деревянными делают. Но чтобы такой вот боевой катер…

– Зато живучесть катера очень высокая, поскольку он поделен на девять автономных отсеков. К тому же – у него три двигателя, причем каждый со своим рулем!

– Уже зауважал, – искренне признался Зубов.

– Нас, конечно, не для высадки десантов, а для борьбы с подводными лодками противника готовили, поэтому на борту у каждого – до двадцати малых глубинных бомб да по четыре заградительные мины… Но оказалось, что на вооружении у румын всего одна-единственна субмарина, да и ту они берегут для всеобщего устрашения всего Советского флота. Словом, ты, пехота, не боись: на берег мы твою роту доставим.

– А с берега снять сумеете?

Немного помолчав, Осьминов с любопытством взглянул на командира ложного десанта, которого только для того и высаживали, чтобы оттянуть на него как можно больше румынских войск.

– Не забудь, старлей, что держаться тебе велено до темноты, почти сутки. При этом имитировать основной десант, якобы готовящий плацдарм для войск, нацеленных на Очаков. Так что цепляйся за степь, за островки плавневые, да моли судьбу и Всевышнего, чтобы было кого снимать.

– И все же мы не имитировать, мы высаживаться будем. И сражаться.

– Будете, коли есть приказ. Куда вы денетесь? – пожал плечами каплей.

– А то, что ты, «адмирал», еще и не высадил нас, а уже ведешь себя так, словно давно с довольствия на похоронки списал.

– Говоришь ты, старлей, зло и почти красиво; субординацию, однако же, блюди.

– Что ты сразу субординацией прикрываешься? – холодно вскипел Зубов. – Ты по существу разговор веди.

– Все, что надо было по существу сказать, уже сказано в этом, – похлопал командир отряда «морских охотников» по планшетке, – «запакетенном» приказе. О чем там говорится, повторять не стану. Где и когда велено высадить роту на берег – ты знаешь. Ну а злишься потому, что через десять минут тебе предстоит идти в сентябрьскую воду, в болото, прямо под пули, мне же пока что выпадает оставаться в этом теплом кубрике. Как оно дальше сложится, не знает никто. Не исключено, что вскоре и мне и всей команде катера, тоже придется воду хлебать. Но пока что расклад вот такой. Может, я и сам не прочь был бы поменяться с тобой, однако же, извини, у каждого – свой командир и свой приказ.

– Не надейся, своего места в десантном строю я бы не уступил, – проворчал Зубов.

– Тогда какого дьявола с факелом в пороховой склад суешься? – примирительно спросил Осьминов. – Меня ведь тоже рвануть может.

Старший лейтенант по-мальчишески посопел, давая понять, что страсти окончательно угасли.

– Без тебя, адмирал ты наш, знаю, – проворчал он, – что парад весь этот, с «Севастопольским конвоем» во главе, затевался не для нас. И что главный бой принимать не мне, а полку морской пехоты. Но и мы тоже не с палками подсолнечными на берег этот высаживаемся; сражаться предстоит по-настоящему.

…Едва завершилась высадка, которая прошла без потерь, как орудия всех шести «морских охотников» несколькими залпами ударили сначала по объектам у шоссе, затем по территории пансионата, в котором уже хозяйничал немецкий персонал, и снова по приморской части. Лишь после этого корабельные канониры начали вести обстрел приморской части поселка вразброс, пытаясь подавить четыре прибрежных пулеметных дзота да посеять общую панику.

Весь этот огневой налет длился не более пятнадцати минут, затем два катера затаились между островками, под сенью высоких ив. Остальные же отошли за большой мыс, чтобы какое-то время отсидеться за ним, в двух бухтах, поддерживая радиосвязь и с радистом десантной роты, и со штабным судном конвоя.

Решив, что с моря высаживается крупный десант, румынский гарнизон поселка тут же отошел к шоссе, чтобы объединиться с зенитной батареей и охраной нефтебазы. Однако повторный артналет окончательно уничтожил базу и повредил орудия батареи. После чего десантники атаковали оба вражеских подразделения, заставив уцелевших солдат спасаться бегством. В это же время два отделения морских пехотинцев очищали от немцев территорию пансионата и рыбачьей пристани.

– Утром румыны перебросят к твоему плацдарму как минимум батальон пехоты и начнут прощупывать тебя огнем своих батарей, – пообещал Гродов, как только командир роты доложил ему по рации о своих действиях.

– Пока что чувствуется, что вояки они не из храбрых, – заметил старший лейтенант.

– Тем не менее пока что они воюют под Одессой, а не мы под Бухарестом, – холодно осадил его майор. – И события еще только разворачиваются. Поэтому выставь два разведпоста и, как только противник получит подкрепление, пусти на него корабельную артиллерию. Но это – под утро. А пока что не трать времени: окапывайся у входа на косу. Здесь, рядом с плавнями, указан рыбачий стан, – дал Гродов понять, что, сидя в кают-компании «Красного Кавказа» рядом с радистом, успел развернуть карту. – Он еще существует?

– Нахожусь на его территории, в просторном рыбачьем доме из камня. Рядом лабаз.

– Обязательно включи их в свой плацдарм, и перекрой подходы к плавням. Все челны, плоты – берите под свой контроль у косы.

– Возьмем, – решительно заверил его Зубов и тут же сочувственно поинтересовался: – У вас тоже время на подходе? С минуты на минуту?

– Ты прав, десантник, нам все это еще только предстоит. Потери большие?

– Один погиб. Раненых трое. Ранения легкие, все остаются в строю. Есть просьба, товарищ майор: переговорите еще раз с капитан-лейтенантом Осьминовым. Утром его кораблики нужны будут здесь, рядом, вместе с огневой поддержкой.

– С ним поговорит контр-адмирал, так будет убедительнее. Сейчас же позабочусь об этом. Ты, главное, рацию береги и не забывай давать наводку корабельным орудиям.

– Об этом мы с Осминовым договорились жестко.

– Кстати, из десантного опыта… Используй в качестве огневых точек все имеющиеся плавсредства, а также рыбачьи курени, мостики… В условиях плавней любая дырявая, притопленная шлюпка, замаскированная где-нибудь под кроной ивы, тут же превращается в «дот».

– Плавающие огневые точки? Интересная идея.

– Только не идея это уже, а проверенная боем практика.

– Не спорю, попытаюсь взять на вооружение.

15

Едва завершилась высадка роты «ложного десанта», как настало время приступать к осуществлению второй фазы операции «Севастопольский конвой». В эти минуты тридцатиоднолетний командир бригады крейсеров Сергей Горшков чувствовал себя настоящим флотоводцем. Никогда еще в боевой обстановке под его командованием не оказывалось такой «армады» кораблей: крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым», три эскадренных миноносца – «Беспощадный», «Бойкий» и «Безупречный» и десять малых кораблей.

Под вечер, на подходе к одесским берегам, на конвой трижды нападали «юнкерсы» и «мессершмитты» с румынскими опознавательными знаками. Вспоминая об этом, «юный контр-адмирал», как назвал его перед выходом в море командующий флотом, мог гордиться, что конвой не только без потерь вышел на указанные ему позиции, зенитным огнем и обычной артиллерийской шрапнелью отбивая эти налеты, но и сумел разнести в клочья одного из морских стервятников. К сожалению, только одного, но тут уж…

– Значит, тактику, майор, вырабатываем такую, – встретил контр-адмирал Гродова на просторном ходовом мостике «Красного Кавказа», с карманными часами в руке. – Сейчас ровно час ночи. Через двадцать пять минут все орудия конвоя открывают огонь по позициям в районе Чабанки, Григорьевки, Биляр, Шицли, Старой и Новой Дофиновок. Словом, по тем точкам, которые предусмотрены планом Военсовета обороны города. В час тридцать пять первые подразделения вашего полка уже должны начать высадку. Ничего не упускаю?

– Так точно, ничего.

– Кроме двух деталей, – тут же уточнил Горшков. – У нас нет утвержденного штабом флота плана операции, в котором в приказном порядке расписаны действия флота, десанта, авиации и пехотных частей, поскольку план этот погиб вместе с эсминцем «Фрунзе». Как следствие я не вижу в расположении конвоя целой эскадры плавсредств, которые обязаны перебрасывать ваших десантников на берег, поддерживая их при этом огнем. Повторяю: целой эскадры, в которую должны входить канонерка «Красная Грузия», двадцать два бронекатера и десять мотобаркасов. Все они обязаны были отойти от причалов Одесской военно-морской базы. Но уже сейчас ясно, что вовремя не прибудут.

– Тем не менее к завершению артналета на Григорьевку, штурмовая рота Дроздова, а это сто десять бойцов, уже должна цепляться за берег, очищать от противника деревню и создавать плацдарм, – заметил Гродов. – Поэтому прошу задействовать плавсредства, имеющиеся на судах отряда.

– Тактика верна. Одобряю, – сдержанно, с чувством превосходства, улыбнулся контр-адмирал. – Но с вашего разрешения все шлюпки уже спущены на воду и направляются к двум сторожевикам, на которых находятся ваши «несгибаемые дроздовцы». Сами сторожевики выдвинулись в сторону предполагаемого плацдарма.

Ни манера поведения с подчиненными, ни это его салонно-издевательское «с вашего разрешения» Гродову не нравились. Но майор вынужден был признать, что в данном случае командир конвоя действовал решительно и грамотно.

Артналет корабельной артиллерии, поддержанной на отдельных участках полевыми батареями, длился всего десять минут. Однако его было достаточно, чтобы эта ночь превратилась для большинства приморских частей и гарнизонов противника в ночь гибели и огневого кошмара.

– Ох, не нравятся мне эти сентябрьские купания под луной, Миша, – усаживался на корме спасательной корабельной шлюпки с пулеметом в руках Жорка Жодин.

– Просто бархатный сезон в этом году не удался, – хрипловатым голосом признал Злотник, пристраиваясь чуть впереди него и благоговейно поддерживая наполненный «лимонками» солдатский вещмешок. – Гриппозный какой-то.

– Не качай борта, босота слободская! – вполголоса прикрикнул на них Малюта, предварительно сняв возникшего в оптическом прицеле румына, одного из двоих, оставленных на миниатюрном мысе в качестве береговой охраны. – Волну под прицел не гони!

Накануне выхода конвоя из Севастополя Гродов специально усилил штурмовую роту своей старой гвардией – группой Жодина, бойцы которой были достаточно обстреляны и хорошо знали местность. Теперь под их охраной находились радист группы и два крепких парня-гребца.

К тому моменту, когда переполненные шлюпки с бойцами штурмовой роты стали выползать на отмели, все прибрежье оказалось очищенным от вражеских постов и, чтобы не позволить врагу прийти в себя, бойцы устремились к деревенским усадьбам[42].

Пока они, перебегая от дома к дому, очищали село от зазевавшихся, паниковавших румын, массированный артиллерийско-пулеметный огонь, который был открыт судами поддержки по южной оконечности деревни, а также по флангам десанта, создавал у румын иллюзию некоего морского нашествия.

Эти панические настроения особенно усилились, когда из переулка на полном ходу выкатилась подвода, буквально забитая – кто как успел запрыгнуть – солдатами. Граната, которую Злотник метнул прямо в гущу тел, почему-то рванула так, словно эта румынская «каруца» подорвалась на противотанковой мине. И понадобилось несколько мгновений, чтобы присевшие от неожиданности десантники поняли, что в подводе, судя по всему, находился то ли ящик с толом, то ли ящики с какими-то артиллерийскими снарядами. Одно ясно было: в этой поднебесной карусели, в которой колеса летели через головы притаившихся под каменной оградой моряков вперемежку с осколками снарядов и частями человеческих и конских тел, – как в видениях апокалипсиса, отразилась вся убийственная химерия нынешней войны.

– Т-ты чт-то, – заикаясь поинтересовался у Злотника сержант Жодин, – вместо одной «лимонки» бросил туда вещмешок со всеми гранатами?

– Д-да н-нет, од-дну, к-как положено, – точно так же нервно отстукивая зубами, заверил его краснофлотец. – Мешок пока при мне.

– Малюта, – приказал сержант, – от-тбери мешок у этого ирода, иначе он половину Григорьевки в воздух высадит.

– Да при чем тут я?! – оскорбленно огрызнулся Злотник.

– Побойся Бога, Миша, мы же не на Молдаванке, – попытался усовестить его Малюта, попутно запуская руки в мешок, чтобы пополнить собственный арсенал. – Кому нужны эти фейерверки? Тебя же учили: аккуратненько надо, аккуратненько!

Гранату под следующую подводу он бросил сам. Причем настолько «аккуратненько», что раненые лошади с оторванным передком понеслись куда-то через огороды, а несколько подоспевших десантников вместе с группой Жодина тут же вступили в рукопашную с двумя десятками полураздетых «легионеров Антонеску», во время которой ни плена, ни пощады никто не ведал.

Уже пересаживаясь вместе с двумя ротами батальона Владыки на подоспевшую из базы канонерскую лодку «Красная Грузия», майор получил радиограмму с берега: «Григорьевка наша. Плацдарм обеспечен. Дроздов».

Комбат Владыка взглянул на ту часть берега, за которой располагалась деревня и откуда все еще долетали взрывы и стрельба, и, покачав головой, возмутился:

– Что это он радирует: «Григорьевка наша»?! Какая, к чертям, «наша»?! Там еще как минимум на полчаса пальбы.

– Любит лейтенант прихвастнуть-покуражиться, этого у него не отнимешь, – признал его правоту Гродов. – Словом, почти как я – в молодости. Но десантник из него все-таки получится, нутром чувствую.

– Сделаем десантником, куда он денется?

– Радируй десанту, – передал комполка по внутренней связи. – «Плацдарм принимаю. Развивай успех на Чабанку».

А еще через несколько минут, уже находясь на канонерке, которая на какое-то время становилась его командным пунктом, Гродов получил переадресованную ему с флагмана радиограмму от пилота ТБ-3 старшего лейтенанта Гаврилова: «Десант сброшен. Наблюдаю бой в районе Шицли»[43].

– Что, и парашютисты теперь уже тоже при деле? – спросил Владыка, выходя вместе с майором из командирской рубки и направляясь на бак судна, которое при своей мелкой осадке вот-вот должно было развернуться у самого берега.

– Причем дел у них, как у крестьянина на жатве, – ответил Гродов, осматривая в бинокль степное поднебесье.

– Вот когда душе морской, из небес отпущенной, по-настоящему развернуться позволено, – мечтательно заключил командир батальона, первым бросаясь к трапу.

– Твоим архаровцам тоже погулять есть где, – напутствовал его Гродов. – Общее направление – Новая Дофиновка. И шоссе, Николаевское шоссе намертво перерезай.

– Противотанковыми рвами вспашу, – архиерейским басом пообещал Владыка. – Причем не в ширину, а во всю длину.

16

Завершив разговор с командиром полка, Зубов прошелся по кромке берега, где то в одном, то в другом месте моряки разводили костры, чтобы подсушить обувь и одежду. Ветер, прорывавшийся из степных глубин в лиманные плавни, становился все прохладнее, осенними порывами напоминая людям, что блаженные дни бабьего лета ушли, и наступает настоящая осень. Поэтому командир роты разрешил развести костры, но при этом внимательно прислушиваться к небесам, как бы не накликать ими ночных бомбардировщиков, ведь о десанте румынское командование уже наверняка знает.

Взводные предлагали расположиться на ночь в деревне, однако Зубов понимал, что разбросать роту по усадьбам – означает потерять управление ею. Поэтому в крайней к причалу усадьбе разрешил остаться только раненым и фельдшеру с санитаром, под охраной двух бойцов. Остальным санитарам приказал готовить под лазарет рыбачью хижину, расположенную почти в конце косы, посреди ивовой рощицы.

Выставив на северных окраинах села четыре заслона по три бойца в каждом, Зубов велел всем остальным до утра подготовить две линии окопов, используя при этом и пулеметные гнезда, оставленные румынами, в одном из которых моряки захватили немецкий пулемет с тремя полными колодками. Кроме того, он велел соединить окопом лабаз и рыбачий домик, превратив их таким образом в тыловой укрепленный пункт.

Едва десантники принялись за работу, как появился политрук Раскин, взявший на себя командование заслонами, и вместе с ним – восемь человек. Как выяснилось, пятеро из них были пленными красноармейцами, которых румыны задержали в плавнях и утром собирались переправить в соседний поселок, в комендатуру. Остальные же – два старика и парнишка, оказались из местных. Это они, сбив замок, освободили пленников из подвала жандармского участка. Трое пленных уже были вооружены подобранными возле убитых румынских солдат карабинами. Еще четверо – кто штыком, а кто топором или вилами.

– Сразу же должен предупредить, что мы пока что не освободители, а всего лишь десантники, – мрачно проговорил старший лейтенант, при свете «летучей мыши» осматривая представших перед ним красноармейцев.

– Да мы это уже поняли, – так же мрачно заверил его грозного вида старший сержант Курилов, еще недавно командовавший одним из полковых обозов. Ему уже явно было под шестьдесят, и одному Богу ведомо, как он оказался в действующей армии, причем при первой же мобилизации.

– И нам всего лишь приказано держаться, пока не поступит приказ отойти.

– Словом, оставили «стоять насмерть». Мы это уже поняли, – не меняя интонации в голосе, объяснил Курилов. – Когда немцы разбомбили наш обоз, а дорогу впереди перерезали румынские кавалеристы, мы ушли в плавни. Но, вместо того чтобы осваиваться там да партизанить понемногу, пытались вырваться в степь, чтобы к своим пробиться. Хотя умные люди предупреждали, что степью до своих не дойти. Далеко они, мол, где-то за Днепром.

– Так оно и есть, – признал старший лейтенант, – хотя получают местные жители сведения эти уже от врага.

– Главное, что правдивые, – мрачно парировал старший сержант. – Советовали уходить морем, на шлюпке какой-нибудь или на плоту. Да только среди нас никто ни разу за весло не брался. Плавающих – и то не нашлось. Словом, во время третьей степной прогулки уйти в плавни мы уже не успели; взяли нас, как соловушек неоперившихся.

– Но хоть какие-то места в плавнях себе «присмотрели»?

– Два островка, Русин и Утиный, да броды к ним. К слову, нам их парнишка этот, – подтолкнул он к старшему лейтенанту подростка, – Санек, показал. Знатный, должен доложить, рыбак и мореход.

– Только не мореход, а болотоход, – ворчливо огрызнулся парнишка. Но тут же словоохотливо объяснил: – Островки эти как раз со стороны Очакова. К ним подходит большая подводная коса. По ней румыны прямо сейчас могут пройти в плавни и почти окружить вас.

– Хорошо, мы займем эти островки, – пообещал Гродов. – А подойти хотя бы к одному из них боевой катер сумеет?

– Недалеко от Русиного, – перебивая друг друга, объяснили старики, – за четырьмя ивами, сохранился причал, к которому когда-то приставали рыбацкие баркасы. Так вот туда катер вполне подойти может. Как по каналу.

– Да и баркас там один до сих пор стоит, – уточнил Санек. – Правда, корма у него почти совсем разбита, однако же на плаву. А еще там есть куски порванной сети, так что можно связать плот из веток и камыша. Сам когда-то вязал такой, умею.

Едва он произнес это, как с востока, со стороны Очакова, залпом ударила минометная батарея. Снаряды легли между окраиной деревни и лабазом. Но даже этот пристрелочный залп свидетельствовал: румынским минометчикам известно, куда следует наносить основной удар. Зубов тут же связался по рации с «морскими охотниками». Оттуда ответили: «Засекаем. Сейчас будем усмирять».

После непродолжительной дуэли румынская батарея умолка, но по полевому телефону, который связывал штаб десанта с дозором на восточной окраине села, доложили: замечена автоколонна с живой силой. Солдаты спешиваются в степи, приблизительно в полутора километрах от крайней усадьбы, и накапливаются в долине для атаки.

– Что ж, – ответил Зубов, – лучше пусть они копошатся здесь, чем будут досаждать основному десанту.

Довооружив группу Курилова и пополнив ее четырьмя десантниками, он отправил ее на островки, которыми завершалась подводная коса, и приказал: «Замаскироваться, затаиться. А днем, в перерывах между стычками с врагом, обязательно связать плот». При этом он попросил стариков сразу же вернуться в деревню, а подростка – показать брод и тут же оставить группу. Однако все трое лишь удивленно переглянулись, словно бы не могли понять, с чего это вдруг офицер прогоняет их, взяли трофейные карабины и патронташи и пошли вслед за старшим сержантом.

– Ты вот что, старшой, – посоветовал Курилов уже из-за порога. – Ты здесь особо не окапывайся. Точнее, траншеи, в виде второй линии, пусть остаются, но залегать в них не торопись, а введи своих морячков в ту часть деревни, которая сюда, к плавням, подступает. Там семь или восемь усадеб, жителей в которых почти не осталось. Если же кто остался, тех попроси уйти. И держи оборону по этим усадьбам. Они на взгорье, там оборону знатно держать.

– Да ты, оказывается, великий тактик, сержант.

– Так ведь война эта для меня не первая, повоюй с мое, тогда и поговорим.

– Не получится, эта война будет последней.

– Кто тебе сказал такое, старшой? Сколько мы, человеки, существуем на этом свете, столько и воюем. И дальше воевать будем. А что касается позиций… Сюда, в окопы, отойдешь, когда уже силы таять станут. Заслон, ясное дело, здесь оставь, но основную оборону там держи – каменные стены, постройки всякие, подвалы. Даже танками, ежели что, в тех местах румын не разгуляется.

– Но и там двумя взводами своими, которые могу противопоставить противнику, долго не продержимся.

– Зачем долго? Больше двух атак до обеденной поры румыны не организуют. В любом случае после третьей атаки отводи десантников в плавни. Я же своих бойцов к тому времени по ивам да островкам рассажу, так что прикроем. Пять-шесть стрелков, которые начинают стрелять неизвестно откуда – и всякий, кто попадает в плавни, тут же впадает в страх. Не просто так говорю, проверено…

На рассвете, осмотрев плато, на котором находились восемь приморских усадеб, Зубов понял, что старший сержант был прав. Если бы он со своими двумя взводами эту возвышенность не оседлал, противник мог бы оттеснить десант в плавни во время первой же атаки. А бросили в эту атаку румыны не менее батальона.

«Они что же, – возмущались моряки, подпуская вражескую пехоту на предельную близость к своим позициям, – решили, что мы здесь целым полком высадились?!»

«Значит, истреблять их, братва, – наставлял бойцов командир, – нужно так, чтобы под дивизию зауважали».

И как же приятно были удивлены моряки, когда на склоне пологой долины, по которой неохотно, словно стадо под ударами кнутов, поднимались полусонные «королевские легионеры», один за другим легли три пристрелочных снаряда, вслед за которыми прогремели два шестиорудийных залпа. На плацдарме уже знали, что на рассвете катерам приказано было оставить место высадки и рассредоточиться в море, чтобы не подставлять себя под налет вражеских штурмовиков. Однако радист, устроившийся на чердаке одного из домов, сам бывший комендор, вышел на радистов «морских охотников» с одной убедительной фразой: «Гостей многовато, братва. Требуется «Прощальная кадриль». И дал точные координаты.

17

Гродов еще только высаживал на берег свою последнюю роту, как уже в четыре утра, вслед за артналетом корабельной артиллерии, эскадрильи флота нанесли массированный удар по окрестностям сел Кубанка и Свердлово, в которых скапливались румынские резервные части.

Грозно отсалютовав орудиями главного калибра по войскам противника, пытавшимся организовать сопротивление десанту в районе бывшего расположения береговой батареи, крейсера «Красный Кавказ» и «Красный Крым» ушли в сторону Севастополя. Однако пушкари трех эсминцев, а также канонерки и десятка сторожевых кораблей продолжали превращать это кровавое для врагов утро в настоящий огненный ад.

– Товарищ майор, – присел в только что освобожденном от румын окопе полковой радист, постоянно пребывавший под охраной двух автоматчиков, – из первого батальона сообщают: хутор Шицли ими взят. Первая рота прижала остатки какого-то тылового румынского подразделения к лиману и добивает его вместе с небольшой группой воздушных десантников.

– Значит, парашютисты все еще держатся?

– Их там всего семеро, и командует ими сержант Ермилов. Где остальные – не знают.

– Тоже сражаются, – молвил майор. – Передай командиру роты, пусть пополнит группу Ермилова пятью добровольцами и вдоль лимана переправит в ближний тыл. Враг должен чувствовать, что десантники везде и спасения нет.

– Именно это он и чувствует, – заверил радист командира полка. – По ситуации наблюдаю.

– И еще: пусть радист первого батальона сообщит ориентиры для артиллеристов канонерки. Она все еще у берега.

Флотские авиаторы еще только возвращались на свои аэродромы, чтобы заправить баки и пополнить боезапас, а все самолеты, имеющиеся в распоряжении Военсовета обороны, уже штурмовали два вражеских аэродрома в районе «колонистских» поселков Зельц и Баден, с которых обычно пилоты противника бомбили порт и центральную часть города. А последующий налет флотских штурмовиков на позиции второго румынского эшелона в районах Александровки, Гильдендорфа и Ильичевского совхоза почти естественно перерос в длительную получасовую артподготовку, в которой участвовали все имеющиеся на восточном направлении обороны полевые и корабельные батареи.

Возможно, впервые за все время обороны города, Гродов по-настоящему поверил, что у флота и оборонительного района еще достаточно сил, чтобы не только защищаться, но и наносить ощутимые удары по врагу.

В какой-то приморской низине неподалеку от Чабанки завязалась отчаянная рукопашная. Прихватив с собой десятерых бойцов, которые постоянно находились при нем и как охрана штаба, и как последний резерв командира, Гродов ринулся в самую гущу свалки, в упор расстреливая вражеских солдат из двух пистолетов, а когда кончились патроны, увернулся от штыкового удара какого-то рослого артиллериста, и, захватив его винтовку, подножкой сбил на землю. Оглушив крепыша ударом ноги в висок, майор успел дотянуться штыком до следующего солдата, который хотел прорваться мимо него к зарослям терновника. Даже будучи раненым, тот пытался противостоять Гродову, вызывая у того невольное уважение.

Лишь расправившись с ним, майор заметил за изгибом низины то, что румынские артиллеристы так яростно пытались отстаивать – четыре дальнобойных орудия, развернутых в сторону города и готовых к бою. Чуть поодаль стояли три грузовика, два из которых, как выяснилось, были пригодны для езды. С их помощью бойцы Гродова перетащили орудия и ящики со снарядами к той долине, в которой располагались остатки артиллерийского комплекса, некогда взорванного по его же приказу.

К сожалению, рядом не было пушкарей из взвода лейтенанта Куршинова, как и не было его таблиц для стрельбы, но бывший командир батареи все еще помнил отдельные ориентиры. И как только Владыка сообщил, что румыны пытаются ударить в тыл его роте, прорываясь по аджалыкской дамбе, майор тут же навел каждое из орудий на хорошо знакомую ему болотную перемычку и приказал бойцам зарядить их.

Чуть подкорректировав с помощью Владыки их огонь, майор прошелся залпами не только по дамбе, но и по восточному берегу Аджалыка, истребляя те подкрепления, благодаря которым румынское командование намеревалось разгромить десант.

– Я так и знал, что искать бывшего комбата следует на его батарее, – в самый разгар пальбы спрыгнул в полуразрушенный капонир, избранный майором под свой временный КП, сержант Жодин. Вслед за ним появились Малюта, Злотник и еще какой-то боец.

– Вы что это, разгильдяи штатные, в групповой самоволке загуляли, что ли?! – сурово поинтересовался майор.

– На какой-то штаб в деревне наткнулись, в школе расположенный, никак разминуться не могли.

– Значит, это вы там, на возвышенности, гранатами с румынскими штабистами перебрасывались?

– Так они же прорываться, драпать намеревались. А мы возьми и обидься: только за стол уселись. Пленных не брали, куда с ними в десанте? А вот мотоцикл прихватили. Причем с бумагами. Малюта, продемонстрируй…

Тот подал Гродову спешно набитый бумагами офицерский портфель, однако майор отмахнулся:

– В кабину автомобиля забрось. С бумагами потом разбираться будем. У нас тут пока что другие трофеи… – кивнул в сторону орудий. – Вон, целая батарея…

– Так мы ее в город переправлять будем?!

– Если только удастся. Не оставлять же врагу. Кстати, мотоцикл я у вас реквизирую.

– Но если всю эту канонерию действительно в город отправлять будем, то надо бы за всю Одессу пару слов сказать. Есть мысль, я мигом. Злотник, за мной, к мотоциклу!

Гродов попытался окриком остановить их обоих, однако в эту минуту радист попросил его к аппарату.

– Узнаешь, Гродов? – Это был полковник Бекетов, хрипловатый, вибрирующий голос которого он мгновенно выделил бы из многих тысяч других. – Поскольку полк диверсионный и действует в тылу врага, а командует им не кто иной, как… То и координировать твои действия впредь приказано мне.

– Наконец-то у меня тоже появилось командование, – с легкой иронией отметил майор. – А то я уже почувствовал себя забытым и заброшенным.

– Пока только заброшенным… в тыл врага. А что касается «позабытого», тут уж извини, недооцениваешь.

– Уже осознал, товарищ полковник.

– Только что войскам сектора удалось прорвать линию обороны противника сразу в двух местах. Направление удара – Ильичевка, Александровка, с выходом на Свердлово – тайны для румын не представляет. Однако вся приморская часть междулиманья по-прежнему отдана на откуп твоим десантникам. К концу дня рассчитывай соединиться с основными силами в известном тебе районе.

– Понял, к исходу дня.

Вычислить этот район для противника, если бы он прослушивал их разговор, тоже труда не составляло. Поскольку основное направление удара обеих дивизий и вспомогательных частей сектора направлены на северо-восток, к верховьям Большого Аджалыка, то понятно, что поредевшему полку десантников предстояло соединиться со своими в районе Новой Дофиновки, которая располагалась у перемычки, отделявшей лиман от моря.

Впрочем, по сведениям того же Бекетова, полученным от пленных штабных офицеров и радистов, командир полка уже знал: прослушиванием местных радиобесед и прочими радиоиграми румынская контрразведка себя не утруждает. Во всяком случае, ни в чем конкретном и действенном это не проявляется.

– Кстати, ты где там находишься?

– В районе своей бывшей батареи.

– Понял. Погоди, а что это за пальба у тебя?

– Так ведь говорю же: на батарее нахожусь, – улыбки, которой Гродов озарил свое лицо, начальник контрразведки оборонительного района видеть не мог. Однако же подвох и так был ясен.

– Ты дурака не валяй, она взорвана.

– Ах, да, забыл сообщить. Это я дальнобойную батарею четырехорудийную у румын прихватил. Теперь вот в дело пускаю, не пропадать же добру.

Майор умышленно громко скомандовал: «Господа канониры, орудия зарядить!», затем отдал приказ на огонь и только потом вновь вернулся к микрофону рации.

– Ну что, впечатляет?

– Ты, Гродов, канонирством своим не увлекайся. Помни: не батареей теперь командуешь. Развивай успех десанта, не теряй темп.

– Так ведь только то и делаем, что развиваем.

– Кстати, тут вот мне подсказывают, что не мешало бы эти орудия дальнобойные в город перебросить, а то ведь уже порт прикрывать нечем. Да и для поднятия духа надо бы горожанам трофеи показать.

– Надо, значит, доставим.

Едва связь прервалась, как послышалось стрекотание мотоциклетного мотора, и вскоре в капонире снова появился Жодин.

– Привезли трофейный пулемет, а также полную тачку гранат и патронов, – доложил он. – И еще вот это, – продемонстрировал сержант кусок школьного мела.

К тому времени, как командир второго батальона Колобов доложил, что просматривает в бинокль северную окраину Новой Дофиновки, которую противник спешно укрепляет, на щитках и стволах всех четырех орудий уже красовались надписи: «Она стреляла по Одессе! Больше по Одессе стрелять не будет!»[44]

– Нацеливай удар на южную часть деревни, – приказал он комбату. – Нужно захватить перемычку, чтобы перекрыть путь отступления противника с западного берега.

– Приказ ясен.

– Ясен, да не совсем, – осадил его Гродов. – В бой пока не рвись, иначе половину бойцов положишь. Активно обороняйся и жди приказа. Сейчас я помогу тебе своими орудиями и попрошу поддержки у эсминцев.

18

Полковник Питештяну замер в двух шагах от порога кабинета и терпеливо ждал. Еще минут пять назад он положил перед вождем нации свою, всему высшему руководству государства известную, золотистую папку с тесненным на ней красным гербом. Сегодня в этой увесистой папке находилось одно-единственное донесение – о положении румынских войск под Одессой. Точнее, о том положении, которое сложилось после высадки десанта морской пехоты русских к востоку от города.

Для кондукэтора уже не было секретом, что ситуация там угрожающая, почти катастрофическая, тем не менее он все оттягивал и оттягивал тот момент, когда нужно будет открыть папку и ознакомиться с донесением Генерального штаба.

– По самым последним сведениям, части 4-й армии все еще находятся в окружении, – проговорил Антонеску, задумчиво глядя на эту папку, но все никак не решаясь пододвинуть ее к себе и открыть.

– Так точно, господин маршал. Последние сведения поступили всего лишь двадцать минут назад, – доложил адъютант, не взглянув при этом на часы.

Кондукэтор уже знал, что Питештяну обладает удивительной способностью ориентироваться во времени, не пользуясь при этом часами. В противовес самому вождю нации, который ощущал острую потребность постоянно видеть перед собой циферблат.

– И что же?

– Окруженные в ночь с первого на второе октября, эти части несут большие потери, но все их попытки вырваться из котла пока что результатов не приносят.

– Какой позор: почти целая армия попадает в окружение защитников блокированного города, который, по канонам войны, давно должен был пасть! Он давным-давно должен быть… впрочем, – безнадежно махнул Антонеску рукой, прервав себя на полуслове.

Маршал мог бы еще добавить: «И все эти события происходят после того, как части сражавшейся там армии получили значительное пополнение, и я, как главнокомандующий, лично побывал на данном участке фронте! К тому же Геринг перебросил с средиземноморского побережья под Николаев целый полк «юнкерсов», каждый пилот которого имеет большой опыт борьбы с вражескими караванами! Причем установлено, что германские пилоты сражаются прекрасно. Так что еще должен предпринять главнокомандующий, чтобы эти бездари в генеральских мундирах все-таки загнали свое воинство в осажденный город?!»

– Такого же мнения и заместитель фельдмаршала Кейтеля, генерал-полковник фон Венц, господин маршал, – слишком запоздало уловил адъютант, что Антонеску мысль свою завершил, а не просто замялся на полуслове.

– Какого еще… мнения? – сжал кулаки кондукэтрор.

– Что город должен был пасть. Так считает генерал Венц.

– Да при чем тут ваш генерал Венц? – поморщился кондукэтор.

Если бы Антонеску позволил себе оставаться откровенным хотя бы с самим собой, то признал бы, что само упоминание имени этого германского генштабиста вызывает у него приступ астматического невосприятия.

– Это я к тому, что Венц позволил себе говорить со мной едким, недопустимым тоном, – попытался хоть как-то подыграть своему шефу полковник.

– Хотите сказать, что в штабе Верховного главнокомандования рейха уже известны все подробности происходящего под Одессой?

– По-моему, командование рейха обладает еще более откровенной информацией, нежели мы, не приукрашенной донесениями наших генералов.

– То есть хотите сказать, – постучал Антонеску указательным пальцем по папке, – что эти сведения еще и слегка приукрашены?

– …А еще потому, – ушел адъютант от прямого ответа, – что у германцев там, похоже, своя разведка работает. В самом городе, при русских штабах.

– У нас что, разведки уже не существует? – исподлобья взглянул на полковника Антонеску.

– На этот вопрос обстоятельнее способен ответить генерал Лопушняну, начальник армейской разведки, – спокойно парировал полковник. С таким же спокойствием он парировал натиск всякий раз, когда земляк-кондукэтор заставлял его отвечать на те вопросы, отвечать на которые он не имел ни права, ни желания.

– Придет время, и Лопушняну тоже спросим, – проворчал кондукэтор. – Многих спросим, только бы взять этот проклятый город.

– К слову, фон Венц заявил, что и Кейтель, и сам фюрер крайне возмущены топтанием наших войск под Одессой, считая, что мы уже давно должны воевать на подступах к Кавказу.

– Увидим, как они будут топтаться под Москвой, при крещенских морозах, – мрачно и в то же время воинственно улыбнулся Антонеску, повергая этим заявлением адъютанта в легкое замешательство.

– Лично я так ответить генералу фон Венцу, конечно, не осмелился бы, но вы… – поддержал адъютант решительность кондукэтора.

– Эти вояки пока что не понимают, что настоящая война в России начнется с первыми серьезными морозами. Причем такими морозами, о которых они еще даже представления не имеют. В былые времена Бонапарт уже испытал их убийственную крепость на своих «бессмертных».

Питештяну давно привык к тому, что вождь нации огрызается по поводу любого окрика из Берлина, однако «беседовать» с германцами в таком тоне никогда раньше кондукэтор себе еще не позволял.

«Впрочем, – тут же скептически заметил полковник, – до беседы с германскими генштабистами у маршала дело еще не дошло. Пока что у него только один слушатель – и тот подневольный».

Когда маршал читал какие-либо документы, которые выкладывал на стол адъютант, он всегда великодушно позволял ему посидеть на стуле у двери. Причем делал это, даже когда никаких вопросов к полковнику не возникало, тем более что кондукэтор всегда мог вызвать его сигнальной кнопкой.

Поначалу Питештяну не мог понять смысла этой прихоти вождя нации, но со временем убедился: тому нужен истукан-«собеседник». Конечно же, молчаливый, бесправный и бессловесный. То есть нужны были некие «благодарные уши».

Очень часто кондукэтор забывался настолько, что наедине начинал разговаривать сам с собой. Причем не только в кабинете. Эта «психическая слабость» румынского дуче уже не раз была подслушана его врагами у двери и подмечена на людях. Так вот, чтобы отучить себя от «разговоров с самим собой» или же оправдаться перед собой, вождь старался постоянно держать при себе, как собачонку на коротком поводке, адъютанта, личного порученца.

Между тем донесения с фронта, – открыл наконец злополучную папку Антонеску, – свидетельствовали, что, вслед за высадкой в ночь с 21 на 22 сентября в районе Чабанка – Григорьевка двух десантов – воздушного и морского, последовало мощное наступление русских силами двух дивизий и нескольких вспомогательных частей, поддержанное морской и наземной артиллерией, а также авиацией. В этой ситуации вначале 13-я пехотная дивизия, а затем и 5-й армейский корпус вынуждены были отступать, оставляя один за другим такой кровью добытые ранее населенные пункты.

– И все же я не могу понять: почему даже эти отборные части не в состоянии были устоять во время нынешнего наступления русских?! – постучал кулаком по столу маршал. – Хоть немного, хотя бы сутки продержаться, цепляясь за линию обороны, за складки местности, за населенные пункты? Ведь держались же в этой местности русские! Держались же! Тогда в чем дело? Я не могу, я попросту не способен этого понять, полковник! – впадал кондукэтор во все большую ярость.

– Позволю себе напомнить, господин маршал, – ровным, увещевающим голосом отозвался адъютант, – что морской десант в районе Аджалыка состоял из полка морской пехоты.

– И что из этого следует? – налегая грудью на стол, потянулся к нему Антонеску.

– Только то, что воевать с морской пехотой русских у нас с самого начала как-то не сложилось. Еще со времен известного вам десанта на Дунае.

– Что вы хотите этим оправдать? Трусость десятков тысяч моих солдат, тех румынских легионов, мифами о мужестве и непобедимости которых изощряются сейчас вся наша пресса?

– Кстати, ударную силу войск, наступающих со стороны города, тоже составляли полк и отдельные штурмовые отряды морской пехоты, – объяснил полковник, не обращая никакого внимания на слова кондукэтора.

– Так что ты предлагаешь, Питештяну? – обратился к нему маршал так, как обычно обращался в ностальгические минуты, когда хотел напомнить адъютанту об их землячестве.

– Я? Ничего. А что я способен предложить маршалу, премьеру, кондукэтору? Мое дело – повиноваться и выполнять.

– Не юли, Питештяну. Ты хочешь, чтобы появлением там морских пехотинцев русских я объяснял своему народу, а также, что еще унизительнее, германским генералам, почему мои легионы трусливо бегут от стен Одессы?

Оторвавшись от кресла, Антонеску произнес это с иезуитским спокойствием, приглушенным голосом, прищуривая глаза…

– Нет, я этого не предлагаю, господин маршал, – дрогнувшим голосом заверил его адъютант.

– Тогда как я могу объяснить бегство моих солдат, помня, что у наших врагов нет и не могло быть перевеса ни в живой силе, ни в авиации и артиллерии; что у них почти вообще нет танков? Только тем, что перед позициями отборных румынских легионов появлялись люди, облаченные в черные морские бушлаты и в тельняшки?

– Хотя именно к этому объяснению все и сводится.

Маршал с нескрываемым раздражением взглянул на своего порученца и решительно покачал головой, отгоняя какие-то удручающие его мысли. Будь у него в личных порученцах любой другой полковник, а не преданный ему во всем земляк, давно отправил бы его на фронт. Вот и на сей раз он всего лишь процедил:

– Свободен, полковник.

– И что передать начальнику генштаба?

– Пусть пока не торопится кончать жизнь самоубийством. Как и командующий 4-й армией.

Услышав это, полковник грустновато улыбнулся. Он был убежден, что эти генералы не стали бы стреляться, даже если бы умудрились погубить под Одессой всю румынскую армию, а полк морской пехоты Гродова высадился бы под Бухарестом.

– Эти торопиться не станут, – пробубнил он как бы про себя, но достаточно громко для того, чтобы маршал мог услышать его.

– Ничего, подождем. Увидим, какие вести они принесут мне через неделю, когда я вернусь из поездки в Италию.

– Я так и передам начальнику генштаба, что на исправление ситуации под Одессой вы даете ему и командующему 4-й армией неделю.

19

Румыны накатывались волна за волной. Казалось, потоку этой желто-серой массы не будет конца. Вся восточная часть Большеаджалыкского перешейка уже была устлана их трупами, но те, кто приходил на смену павшим, подгоняемые офицерами, упрямо шли по телам собратьев, пытаясь прорваться на восточный берег лимана или же уйти по прибрежной полосе.

Линия обороны, которая проходила уже почти по окраинам города, и на которую румынское командование возлагало такие надежды, была прорвана. И пока бойцы Кубанской стрелковой дивизии все дальше оттесняли румынские части на север, угрожая замкнуть значительную часть легионеров, оказавшихся южнее их полосы наступления, полки 421-й дивизии прижимали уже по существу оказавшиеся в котле вражеские подразделения к берегу огромного лимана. Причем ни наладить переправу через это степное море, ни прорваться по его южной оконечности, то есть по перешейку, противнику не удавалось.

– Хватит сдерживать эту саранчу, – спрыгнул Владыка в окоп рядом с командиром полка. – Самим пора прорываться на тот берег.

– Уверен, что самое время? – спросил Гродов, внимательно осматривая в бинокль подходы к перешейку.

– Одну роту мне по-прежнему приходится держать на северных окраинах села. В плавнях все еще бродит немало румынских солдат. Причем около сотни сумело переправиться на шлюпках, плотах и просто подручных средствах с того берега. Некоторые даже пробиваются вброд, поскольку лиман неглубокий. Но силы наши тают, а румыны уже чувствуют, что наступление – и наше, и основных сил – выдыхается.

– Причем самое обидное, что это же чувствуем и мы с тобой, – спокойно согласился майор.

– К ночи они придут в себя, получат подкрепление, и тогда нам придется держать оборону на всем пространстве между Аджалыкским и Большим Аджалыкским лиманами. Словом, прорываться надо к своим, пока еще ситуация позволяет.

Гродов и сам понимал, что и впредь удерживать плацдарм на такой территории, на какой удерживают сейчас три его батальона, уже не только невозможно, но и бессмысленно. Полк свое задание выполнил: враг отброшен, плацдарм создан, силы второго эшелона противника максимально отвлечены и деморализованы, что помогло дивизиям Восточного сектора прорвать его оборону и отбросить от города. Все это так. Но вопрос стоял: что дальше?

У майора был приказ к концу дня соединиться со своими силами на западном берегу лимана. Однако он понимал, что моральное право идти на прорыв получит лишь после того, как сумеет подтянуть к перешейку остатки тех двух батальонов, которые все еще прикрывают плацдарм на северном и восточном направлениях.

В его раздумья ворвался долетевший откуда-то издалека крик: «Воздух!», а еще через несколько минут стая «юнкерсов», «мессершмиттов» и прочей погани принялась утюжить позиции батальона Владыки, с явным расчетом – помочь вырваться из котла тем румынским подразделениям, которые оказались прижатыми к морю и лиману на западной стороне перешейка.

– Нет, вы видели, что эти варвары позволяют себе?! – казалось, вместе со взрывной волной, влетел в окоп Жорка Жодин. – Третий налет в течение каких-нибудь двух часов!

Этот окоп вел в полуразрушенный винный подвал, арочный вход в который майор использовал в качестве штабного блиндажа. Рядом располагались руины какого-то колхозного строения, и всякий раз удары штурмовиков приходились то ли на эти руины, то ли на пролегавшую рядом с ними линию окопов. В то время как присыпанный сверху толстым слоем земли подвал оставался ими незамеченным.

– Заодно хотелось бы знать, куда девались наши истребители, – поддержал сержанта его вечный спутник Малюта, однако ему никто не ответил.

После утренних налетов флотской авиации десант остался без воздушного и зенитного прикрытия, и теперь вражеские пилоты измывались над ним как хотели. Правда, благодаря малой концентрации потери моряков во время этих налетов были незначительными, однако на нервы бойцам они действовали убийственно.

Сам командир полка таким вопросом: «Куда девались самолеты прикрытия?» – уже не задавался. Особенно после того, как, поднявшись час назад на полуразрушенную колокольню заброшенной церкви, мог видеть – целая свора «юнкерсов» набрасывается то на один, то на другой эсминец поддержки. К тому же он был потрясен, заметив, что над отрядом судов барражирует один-единственный советский истребитель, который при первой же атаке был буквально растерзан вражескими самолетами. А затем еще какое-то время наблюдал, как потерявший ход эсминец на буксире уходил в сторону порта.

Причем неповоротливым в этой ситуации, не имеющим никакого прикрытия с воздуха миноносцам приходилось отбиваться от почти непрерывных атак «юнкерсов»[45]. Во второй половине дня вражеская авиация активизировалась настолько, что почти полностью нейтрализовала корабли поддержки, заставляя их заботиться не о десанте, а о собственном спасении.

– Как там ситуация в лазарете? – напомнил Гродов сержанту о задании, которое тот вместе с двумя своими подчиненными недавно получил.

– Как и было приказано – расположились на рыбачьем хуторе. Пока подводами и мотоциклами из разных батальонов доставлено около двадцати раненых. Часть из них размещена в двух таких вот подвалах – все-таки хорошо, что местные крестьяне расщедрились на мощные винные погреба. Двоим уже сделали операции. Еще шестерых удалось отправить в город на прорвавшемся к берегу бронекатере.

– Мы не должны оставить на плацдарме ни одного своего раненого, – решительно молвил Гродов, обращаясь ко всем, кто оказался сейчас рядом с ним.

– Лазаретчикам я уже так и сказал, – заверил его Жодин. – Что бы ни одна живая тельняшная душа в руки врагам не попала. От вашего имени, в виде приказа. Конечно, если бы подошло еще несколько бронекатеров или мотобаркасов, тогда можно было бы…

Его рассуждения были прерваны вмешательством радиста. У аппарата находился полковник Бекетов, сам голос которого каждый раз казался гласом Господним. Именно он оставался тем посредником между прижатым к морю, теряющим силу полком, и командованием оборонительного района, городом, всем остальным миром.

– Послушай, Гродов. Полк твой действует по всем правилам военной науки. Я бы даже сказал, что он устанавливает каноны особой, десантной, тактики.

– Был бы счастлив, если бы так было на самом деле.

– Это не только мое мнение, это уже общее мнение командования, в частности, всех трех контр-адмиралов – Жукова, Горшкова и Владимирского, а также командующего Восточным сектором.

– Ну если подобное мнение уже возникло… – пожал плечами майор, словно беседа их происходила не в эфире, а в кабинете полковника. Как реагировать на этот отзыв, он пока не знал. – Я так понимаю, что ваша похвала – всего лишь прелюдия к оглашению очередного приказа.

– Правильно воспринимаешь.

– Нам будет приказано идти на выручку второго десанта, роты Зубова?

Полковник замялся. Вопрос оказался настолько неожиданным, что он не сразу сообразил, каким образом на него отреагировать.

– Ты что, майор, действительно задумывался над подобным ходом, над таким решением? Считаешь его возможным?

– По суше пробиться к плацдарму Зубова будет трудновато, но если организовать переброску морем…

– Судя по всему, роты Зубова уже нет. Рация его замолчала, катера ушли в море, спасаясь от «юнкерсов», которые непрерывно утюжили этот плацдарм. Но задачу свою десантники выполнили – приковали к себе несколько частей, которые противник мог бросить против вас. Да и вражеской авиации работу задали.

– Наверное, нужно было высадить ближе к нам, и тогда… Впрочем, ничего в этой партии уже не переиграешь.

Офицеры помолчали, прислушиваясь к тому, что происходит в небе над ними: и над припортовой частью города, и над плацдармом вновь буйствовали вражеские штурмовики.

– Теперь, когда задание по существу выполнено, нам важно спасти твой полк. Политически важно. Если мы его погубим, победа в этой битве за город потеряет свой блеск, свое звучание. К тому же твой полк должен стать основой для формирования других подобных десантно-диверсионных частей морской пехоты, причем на всех флотах.

– Даже если бы речь шла не о моем полке, с таким подходом я бы в принципе согласился.

– Выводи его на западный берег лимана, майор. Прорывайся по перешейку, по прибрежной полосе, форсируй на плотах, но выводи и соединяйся с частями стрелковой дивизии. Считай это приказом.

– Есть, прорываться.

– Сейчас я свяжусь с кораблями поддержки и полевой дивизионной артиллерией, через тридцать минут начнется артналет на перешеек. А ты пока что подтягивай тылы.

20

Гродов взглянул на часы. Сумерки должны были наступить часа через два. Он передал по связи командирам второго и третьего батальонов приказ: с наступлением сумерек всеми силами имитировать атаки на позиции противника или хотя бы подготовку к атакам, после чего, выставляя арьергардные прикрытия, скрытно отходить в сторону Новой Дофиновки.

– Товарищ майор, противник накапливает силы для прорыва по прибрежной полосе лимана, – доложил Владыка. – Первая и вторая роты уже не в состоянии сдерживать противника на этом участке. Тем более что патроны и гранаты на исходе, а на перешейке появилась румынская минометная батарея, которая уже совершила пристрелку по месту предполагаемого прорыва.

– Словом, ты предлагаешь перебросить туда еще и третью роту?

– Так ведь иного решения не существует.

– Оголив при этом весь приморский участок, за которым находится хутор с расположенным в нем лазаретом?

– Ни одна рота из других батальонов прийти нам на помощь не успеет.

Гродов поднялся на ближайший холм и осмотрел позиции батальона, которые вот уже который час пытались удерживать его поредевшие роты.

– Понятно, что прорываться противник будет вдоль лимана, чтобы затем по восточному берегу, плавнями, уходить на север, – признал он правоту комбата. Да и накапливание сил противника на восточной окраине перешейка тоже становилось очевидным.

– Что делаем?

– Отведи бойцов из зоны предполагаемого прорыва.

– Что, просто так, взять и выпустить их?! – архиерейским басом изумился Владыка.

– А ты хочешь, чтобы они прошли по телам твоих моряков?

– Нет, конечно, и все же… Пусть лучше идут по телам собственных солдат.

– Вот мы и поняли друг друга. Оставь небольшой заслон, человек десять, не больше, да и тех – на участке, с которого они тоже способны будут отойти, а всех остальных расположи группами на небольшом расстоянии от лимана, от плавней. Причем маскируй их по балкам и возвышенностям, используя тактику засады.

– Засады, значит?.. – растерянно уточнил Владыка.

– Когда солдаты бегут, у них исчезает воля к обороне, к сопротивлению. Прорываясь таким образом, румыны потеряют еще больше бойцов, нежели потеряли бы при штурмах наших позиций, но зато наши потери окажутся несравнимо меньшими. Отвод начни через пятнадцать минут, причем делай это постепенно, незаметно.

К тому времени, когда минометная батарея открыла огонь по окопам батальона, в них оставалось только одно отделение. Румынские пехотинцы поддержали своих минометчиков, однако это мало что изменило, батальон потерял всего лишь двух бойцов, да и тех ранеными. Сравнительно легко прорвав оборону моряков, противник не сразу понял, что прибрежная степная дорога, по которой он устремился, тут же превратилась для него в дорогу смерти. А еще через несколько минут, когда на перешеек ворвался румынский обоз тех частей, которые все еще держались на другом берегу, по нему и по западному прибрежью ударила корабельная и полевая артиллерия.

– Товарищ майор, – окликнул Гродова радист. – Колобов на связи!

– Что там у тебя, комбат? – взял у радиста трубку командир полка.

– Докладываю: силами двух рот уничтожил эскадрон румынской кавалерии, а затем контратаковал противника восточнее хутора Шицли. На северо-западе от хутора появилось несколько наших танков, которые при поддержке пехоты обошли лиман Большой Аджалык с севера.

– Действия противника?

– Бежит в сторону Булдынки, к перемычке. Разведка донесла, что он окапывается по восточному берегу другого лимана – Аджалыка.

– Вот пусть там и окапывается. Мы же – десантники, нам фронт не держать. Поэтому разбивай свои подразделения на группы, которые, прочесывая степь и истребляя противника, должны отходить к южной части Большого Аджалыка, к Новой Дофиновке. Только учти: отдельные подразделения румын уже прорываются по перешейку и мелководью на восточный берег Большого Аджалыка, а затем отходят на север, в степь. Причем отходят в основном плавнями или по их степной кромке. Напролом идут, поскольку терять им нечего.

– Понял, учту.

– Моряков своих зря не губи, но ряды отступающих старайся прореживать основательно.

– У нас в батальоне это называется «снайперским отстрелом». Кстати, слышу, что в вашей стороне все грохочет.

– Это «снайперским отстрелом» занимается наша артиллерия.

Еще разговаривая по рации, Гродов обратил внимание, что Злотник и Малюта привели на НП пленного младшего лейтенанта, совсем еще мальчишку – худощавого, перепуганного, с застывшими от ужаса, слезящимися глазами.

– Это еще кто такой? – сурово поинтересовался Гродов, вставая перед пленным, как великан перед пигмеем.

– Да вот, в плен взяли… – ответил Малюта.

– А зачем… взяли?

– Да как-то так случилось. Сдался.

– И что теперь, прикажешь здесь, на плацдарме, в тылу врага, создавать лагерь для военнопленных?

– И я о том же, – поддержал майора Злотник. – Я же тебе, Малюта, говорил: «Что за понты? Кому этот фраерок здесь нужен?».

– Сам не знаю, как получилось… Очень уж умолял не убивать его. С командиром просил свести, по-нашему калякает. Николаем зовут, Николае – по-ихнему. Младший лейтенант Николае Нигрескул. Ведь просил же свести с командиром, – подтолкнул Малюта пленного в спину. – Чего теперь отмалчиваешься?

– Просил, – ответил тот по-русски. – И сейчас прошу: не убивайте меня.

– Уверяет, что только неделю назад ему присвоили офицерское звание. Досрочно, поскольку он только год проучился в военном училище, юнкер, словом. Хотя, если так, на вид – босота слободская, да и только. Но убеждает, что вроде бы из наших молдаван происходит, из бессарабских.

– Это ничего не меняет.

– Оно, конечно… А все же… Ну, говори, что хотел, – вновь подтолкнул Малюта кулаком пленного. – Вот он перед тобой, сам командир полка, Черный Комиссар. Так вы, кажется, его называете?

– Вы и есть тот самый Черный Комиссар?! – изумленно спросил Николае по-румынски, забыв, что перед ним русский.

– Тот самый, можешь не сомневаться, – сурово заверил его Гродов по-румынски.

– В штабе и в окопах о вас говорят очень часто. И всякий раз – как о самом страшном человеке, который находится в стане противника. Утверждают, что так повелось еще со времени вашего дунайского десанта.

– То есть ваши солдаты уже знают, кто командует десантниками?

– Даже ночью, когда еще не было точно известно, кто именно высадился, слух пошел, что русские опять послали к нам в тыл Черного Комиссара.

– И в штабе известно было, что мы готовим высадить десант? – майор пока что умышленно не требовал от пленного объяснений по поводу того, с каким штабом тот связан. Хотел, чтобы парнишка сам раскованно разоткровенничался.

– Немецкая разведка сообщала, что где-то под Севастополем готовится большой десантный отряд морских пехотинцев, который еще до конца сентября должен высадиться под Одессой. Однако в нашем штабе не восприняли эти сведения всерьез, потому что были уверены: до конца сентября город будет нашим. Так приказал маршал Антонеску.

Морские пехотинцы в очередной раз вопросительно переглянулись: они явно теряли интерес к этому «завоевателю Транснистрии».

– Ты действительно намеревался сообщить мне что-то важное? – спросил Гродов только для того, чтобы оттянуть оглашение приговора.

– Никак нет, – пробормотал младший лейтенант. – Хотел попросить, чтобы вы не расстреливали меня.

– Не расстреливали, значит? Что же прикажешь делать с тобой? – критически осмотрел его командир десантного полка.

– Отпустить, – потупив глаза, подсказал Николае. – Клянусь, что ни одного вашего солдата я убить не успел.

– Чем же ты тогда занимался здесь, на войне?! – возмутился Гродов. – Он, видите ли, ни одного не убил? Кому нужен такой вояка? – Морские пехотинцы мрачно ухмыльнулись, а Малюта еще и снисходительно развел руками, дескать, ну что с него, босоты этой, возьмешь? – Стрелять тебя хоть научили?

– Научили. Я умею стрелять.

– Ну, слава богу. Хоть чему-то тебя, офицер, научили.

Малюта извлек у себя из-за пояса пистолет Николае и обнаружил, что он давно не чищен, ужасно запылен и все еще остается при полной обойме.

– Не то что не стрелял, но даже пистолет ни разу не почистил! – поддержал он возмущение своего командира. – Совсем у них там распустились. Тебе, босота слободская, в ефрейторах пока еще рано ходить, не то что в офицерах.

– Вас, младший лейтенант, – спросил его Гродов, – наверное, забыли предупредить, что отправляют на фронт?

– Я сам попросился на фронт, решив, что чин офицера можно получить прямо здесь, не заканчивая военной школы. Дядя взял меня к себе, порученцем.

– Постой-постой, так, что, оказывается, командир полка Нигрескул – твой дядя? Тот самый, который совсем недавно пытался захватить мою батарею?

– Да, это мой дядя, господин майор. Только теперь он уже командир дивизии, несколько дней назад его назначил сам Антонеску. Правда, теперь от его дивизии уже мало что осталось…

Майор задал пленному еще несколько вопросов, и хотя тот отвечал с наивной правдивостью, очень скоро понял, что толку от его сведений немного. После десантирования его полка и наступления стрелковых дивизий ситуация на этом участке настолько изменилась, что ничего важного сообщить этот парнишка уже не мог.

Когда Гродов приказал пленному идти за ним, тот был уверен, что ведут расстреливать. Но майор вывел его на холм, с которого открывалась часть перешейка, и спросил:

– Ты был там?

– Был. В штабе меня попросили передать пакет командиру полка, который я и доставил на тот берегу. А заодно приказали выяснить, как складывается ситуация на перешейке.

– Много ваших солдат на том берегу?

– Не знаю. Около тысячи, не меньше.

– «Около тысячи» – это не цифра. Да точнее определить ты и не смог бы. Вот что, младший лейтенант, решим так. Ты возвращаешься на перешеек и от имени своего дяди требуешь от находящихся там солдат в течение ближайшего часа убрать с восточной части все тела погибших и раненых. Не гоже нам топтаться по телам мертвых и страждущих. Не по-христиански это. Согласен со мной?

– Так точно, господин майор. Но меня действительно не застрелят? – Заметив, как Гродов поиграл желваками, пленный испугался собственного неверия и отшатнулся. – Нет-нет, я верю вам, верю…

– Итак, в течение часа солдаты должны убрать трупы и раненых. Ни одного выстрела с нашей стороны за это время не прозвучит.

– Я передам офицерам ваши слова.

– Когда будешь переходить, как можно громче кричи своим, чтобы не открывали огня. Ну, а дальше уж сама судьба решит: выжить тебе в этой мясорубке или погибнуть.

– Неужели вы действительно намерены спасти мне жизнь, господин майор?

– А вы, младший лейтенант, сомневаетесь в этом?

– Я всю жизнь буду гордиться тем, что жизнь мне спас не кто-нибудь, а сам Черный Комиссар. И буду молиться за вас.

– Во-первых, я не спасаю вашу жизнь, а всего лишь не желаю лишать вас жизни. По-моему, это не одно и то же. И не надо за меня молиться, лучше, при случае, спасите кого-нибудь из краснофлотцев, которые окажутся в плену у вас. А главное, даже пройдя через ад войны, постарайтесь оставаться человеком. То же самое посоветуйте своему дяде, передав при этом привет от меня.

– Обязательно передам. – Нигрескул попытался высказать еще какие-то слова благодарности, но майор решительно прервал эту попытку:

– Все-все, свободен. Малюта, проведи младшего лейтенанта до передовой и проследи…

– А как по мне, так его все же стоило прикончить, – проворчал подошедший к тому времени Владыка. – Все-таки одним оккупантом на нашей земле стало бы меньше.

– Вряд ли мы с тобой, комбат, будем вспоминать всех тех, кого в этой войне убили. А вот о тех, кого сумели спасти по обе стороны фронта, будем вспоминать всегда. Их имена и лики будут служить нам оправданием перед собственной совестью.

– А что, разве после этой войны нам еще нужно будет за что-то оправдываться?! Перед кем и с какой стати?

– Будет – не будет, поди знай, а подстраховаться стоит. Так уж мы, грешные, устроены.

21

Как только пленного увели, с поста наблюдения сообщили, что с тыла приближаются два грузовика и целый обоз всевозможных повозок. Как оказалось, это совершала марш-бросок первая рота батальона Никонова, причем три повозки были отведены раненым. Появление этой роты оказалось очень своевременным: пока ее бойцы располагались в тылу третьей роты Владыки, командиру десантников позвонил полковник Осипов.

– Поступил приказ до темноты овладеть перешейком, – сказал он после сдержанного приветствия. – Поэтому ровно в девятнадцать мои бойцы пойдут в наступление на позиции румын в южной оконечности лимана. Самое время завершить окружение вражеских частей, все еще остающихся на западном побережье Большого Аджалыка.

– Понял. Уже сейчас начинаю истреблять противника в низинной приморской полосе, оттесняя его на узкую полоску самого перешейка. В девятнадцать перехожу в общее наступление на восточный плацдарм противника.

– Только так, с двух сторон, – поддержал его командир Первого полка морской пехоты. – Тогда мы намертво прижмем уцелевшие подразделения врага к лиману.

Объединив прибывшую роту с третьей ротой батальона Владыки, майор отправил обоз назад, навстречу отходящим ротам Никонова, а бойцам образовавшегося отряда, возглавляемого самим старшим лейтенантом, приказал вытеснять румын из приморской части плацдарма, пробиваясь к перешейку. Но комбат воспринял приказ по-своему. Как только группа моряков по-пластунски подобралась к позициям румын и забросала их гранатами, он поднял бойцов в атаку и вклинился во вражеский плацдарм метров на двадцать.

Упускать такой момент нельзя было, и Гродов лично повел бойцов двух оставшихся рот в наступление на плацдарм в районе плавней. Прячась за выведенными из строя машинами и повозками, а также цепляясь за плавневые островки, румыны оказывали здесь ожесточенное сопротивление. И вскоре бой перерос в рукопашную, во время которой в ход шло все – штыки, саперные лопатки, ножи, немецкие гранаты с деревянными ручками. Какой-то рослый десантник даже умудрился вырвать из повозки оглоблю и ринулся с ней в плавни, выкашивая перед собой людей и камыш.

И только Малюта не горячился. Удобно устроившись на кочке под повозкой, он снайперски прореживал ряды врагов, время от времени покрикивая на своих: «Да не мельтешите же вы перед дулом, босота слободская! Дайте наконец душу отвести!»

Какой-то унтер-офицер с двух шагов выстрелил в Гродова, но тот успел отшатнуться, и пуля лишь слегка обожгла предплечье. Румын попытался перезарядить карабин, однако майор метнулся к нему, ногой отбил в сторону ствол и, схватив противника за ворот расстегнутого кителя, из всей мощи врезался головой в его подбородок. Развернув унтера спиной к себе, он прикрылся им от пули какого-то обозника, которого тут же сбил с повозки выстрелом из пистолета, а тяжелораненого румына буквально нанизал на штык возникшего рядом немца. Он уже заметил, что вместе с румынами на север прорывалось и какое-то подразделение немцев, которые старались держаться поближе к плавням и уходить за спинами союзников.

Однако этому уйти не удалось. Оглушив фрица ударом рукоятки в переносицу, Черный Комиссар сбил его с ног и, уже оказавшись в прикрытом полегшим камышом озерце, добивал его, на удивление живучего, кулаком, словно кузнечным молотом.

Пока Гродов поднимался, к нему бросился еще один немец, однако возникший откуда-то из-за кустарника десантник в окровавленной тельняшке и с оглоблей в руках, поверг того страшным ударом в затылок и тут же замертво упал рядом.

– Выходи из боя, командир, – оттолкнул майора Жодин, вонзая в немца карабинный штык, словно осиновый кол. – Не царское это дело – по колдобинам с немчурой цапаться. С остальными сами управимся.

– Не путайся под ногами, сержант! – окрысился на него майор, не замечая, что вошел в ярость, в раж. Но, бросившись командиру в ноги, Жодин повалил его как раз в те мгновения, когда над ними отстучала очередь ручного пулемета. Затем еще и еще одна, пока в той стороне, откуда, из-за разбитой снарядом машины стрелял пулеметчик, не прозвучал взрыв гранаты.

– Считай, что я у тебя в долгу, сержант, – внимательно осматриваясь по сторонам, поднимался командир полка.

– Неубедительно говоришь, командир, – не удовлетворился его заверением Жодин.

– Что значит «неубедительно»?

– А то… Конкретизируй свою долговую расписку хотя бы двумя бутылками хорошего коньяку.

– Уже конкретизирую.

– Да при двух кругах домашней колбасы-кровянки. Но только такой, настоящей, с чесночком и всем прочим, полагающимся кровянке…

На минутку забывшись, командир полка голодно взглотнул слюну, но тут же спохватился и сурово одернул Жодина:

– Побойся Бога, сержант, не живодерничай! Сам знаешь, что на такую «долговую роскошь» жизнь моя никчемная не тянет!

22

Подпустив противника как можно ближе к своим окопам, десантники из роты Зубова дали три залпа, метнули последние гранаты и, не позволяя ему ни залечь, ни организованно отступить, поднялись в контратаку, четвертый, пусть и нестройный, залп производя уже на ходу, или, как называл этот прием Гродов, «из-под полы».

Старший лейтенант специально повел себя именно так, как рекомендовал перед рукопашной командир полка. При этом он не только познавал эффективность такого контрудара, но и как бы пытался перенять у опытного десантника частицу его удачи.

Прежде чем прокричать свое неугасимое «Полундра!», комроты успел жестко предупредить бойцов:

– Не зарываться! Противника гнать только за пределы лабаза. Оттуда, используя укрытия, прореживать уцелевших выстрелами вдогонку.

– А может, все-таки погнать их до той части деревни, из которой они нас недавно выбили? – предложил сержант Колотов, который исполнял теперь обязанности командира первого взвода.

– Румыны только этого и ждут, – ответил Зубов. – Их там, в деревне, не менее сотни. И если, в свою очередь, эта орда контратакует, тельняшки нам уже не помогут. А так, может, еще продержимся до утра.

– Во всяком случае, до полной темноты, – поддержал его старший сержант Курилов. – Да и с кем гнать? – окинул он взглядом свое поредевшее воинство.

И Колотов не мог не понимать, что он имеет в виду. Все три командира взводов погибли. Старший лейтенант наспех свел уцелевших бойцов в два взвода, в одном из которых, пребывавшем под командованием младшего сержанта Возницкого, в строю насчитывалось двадцать два бойцы, в другом, под командованием Колотова, – двадцать семь. Еще несколько бойцов, вместе с фельдшером и двумя санитарами, оставались на лазаретном островке, с ранеными – прикрывали их, держа оборону на кронах ив. Правда в основном там находились бойцы из группы Курилова, но комроты уже считал их своими.

Контратака выдалась отчаянной. После залпа «из-под полы» часть румынских солдат пыталась залечь, но большинство бросилось к спасительным строениям рыбачьей базы. И именно возле них образовалась настоящая рубка, когда в ход пошли не только ножи, но даже обломки старых весел. На глазах у комроты Курилов сумел увязаться за двумя убегавшими солдатами, и теперь отчаянно бил их по каскам немецкой гранатой с деревянной ручкой. А когда один из них, очевидно, оглушенный, упал, по-кошачьи, все еще с гранатой в руке, бросился на спину второму. Чтобы прекратить эту схватку, разгоревшуюся у вытянутой на берег рассохшейся лодки, Зубов выпустил в упавшего солдата последнюю пулю из пистолета. А затем, подхватив его карабин, почти в упор выстрелил в румынского легионера, попытавшегося устроиться со своим ручным пулеметом в проломе стены рыбацкой хижины.

– Ползком к пулемету, сержант, – приказал он присевшему возле убитого Курилову. – Я прикрою. Открывай огонь по отступающим!

Ворвавшись в домик, он выхватил пулемет у неповоротливого сержанта и прошелся очередью по тем, кто скапливался за лабазом; таким образом он помог бойцам Колотова ворваться в большое, несуразное с виду строение.

– Возницкий, ты жив? – спросил он, посылая короткие очереди в сторону румынских солдат, убегавших к крайним усадьбам.

– Здесь я! – отозвался командир первого взвода от складского помещения, которое находилось слева от хижины.

– Бери семерых бойцов, быстро собери все оружие и доставь его в окопы. Не забывайте опустошать патронташи.

– Может, часть оружия – сразу же за холм, на косу?

– Главное, чтобы оно оказалось в нашем распоряжении. Ты, Колотов, позаботься о раненых, всех – на лазаретный островок!

Оглянувшись, Зубов увидел, что двое легкораненых моряков и парнишка уже собирают оружие тех румын, которые полегли у самых окопов. Однако раненые делали это слишком медленно, в то время как румыны вновь накапливались на окраине деревни, готовясь к следующей атаке, уже которой в течение дня.

Приказав Возницкому продержаться со своим взводом на хуторке в течение тридцати минут, старший лейтенант вместе с Куриловым, который стал его ординарцем и личным телохранителем, вернулся к окопам. А уже оттуда, по отводной траншее, пробрался к окопчику за холмом, где в глубокой каменистой щели затаился со своим бесценным, но пока что бесполезным аппаратом радист Сенчук.

– Что, мореман, бездельничаешь? – опустился рядом с ним Зубов, оставив сержанта на холме, на прикрытие.

– Самому тошно, товарищ старший лейтенант, – шмыгнул вечно простуженным носом радист.

Тот, первый связист, который высаживался с рацией на спине, погиб во время налета штурмовиков. К счастью, в роте был радист-дублер, которому Зубов благоразумно приказал держаться подальше от основного, чем и спас его. Комроты не мог знать, что, поскольку какое-то время его рация на связь не выходила, то на флагманском охотнике и в штабе обороны сочли, что она умолкла навсегда. На вид этому худощавому пареньку-связисту с иссеченным угрями лицом было лет семнадцать, не больше, и комроты подозревал, что, поступая в школу радистов, Сенчук попросту «приписал» себе год-другой.

– Неужели и тебе, мореман, тошно? Вот уж о ком не подумал бы. Именно поэтому принялся палить из карабина по наступавшим румынам, хотя помнил мой приказ: не высовываться?!

– Так ведь двоих, которые сумели прорваться по плавням, чтобы зайти вам в тыл, я все-таки уложил.

– Вот как?! Я этого не знал.

– Уложил, сам видел, – подтвердил Курилов, который прекрасно слышал их разговор.

– Тогда, мореман, считай, что победа в этом бою – на твоем счету.

– Ну, я так не говорил.

– Не скромничай, мореман. Командир отряда катеров на связь, я так понимаю, не выходил?

– Хотя обещал. Я трижды пытался связаться с ним. Радист флагманского катера не отвечает – и все тут.

– Это не аргумент, мореман. Вызывай еще раз, – скорее из безнадежности, нежели из веры в успех, приказал Зубов и был удивлен, когда после двухминутного бормотания в микрофон Сенчук вдруг воскликнул: – Есть связь! Не может быть: они все-таки на связи!

Прежде всего, Зубов попросил к рации капитан-лейтенанта Осминова, но радист сказал, что тот, тяжелораненый, переправлен на эсминец. Теперь катером и десантным отрядом командует старший лейтенант Изотов.

– Да кто бы он ни был! – нервно подстегнул своего собеседника комроты.

– Значит, ситуация складывается таким образом, – тут же скороговоркой зачастил командир отряда. – Во время нескольких авианалетов один катер затонул; два, в том числе и наш, получили повреждения. Рация тоже вышла из строя, поэтому ее пришлось заменить. К тому же…

– Ваши дальнейшие действия, мореман? – прервал его брюзжание Зубов.

– То есть?

– Вы собираетесь снимать остатки моей роты с плацдарма? Только так: «да» или «нет», поскольку противник снова готовится к атаке. Я должен знать, на что могу рассчитывать.

Те несколько мгновений, которые Изотов провел в молчании, командиру десанта показались вечностью.

– Через час мы будем в районе плацдарма.

– А чуточку раньше? Понимаешь, мореман, здесь важна каждая минута.

– Насколько я знаю, вам приказано держаться до утра. Таков был последний приказ, который последовал в девятнадцать ноль-ноль.

– Такого приказа мое командование до меня не доводило. Перед высадкой нам приказано было захватить плацдарм и удерживать его до последней возможности.

– Вот именно, старший лейтенант, до последней.

– Если мы все здесь погибнем, удерживать плацдарм будет некому. До утра он будет румынским.

– Сказал же: буду через час. Раньше просто не получится. Почти все экипажи заняты ремонтом. И находимся мы на рейде Одессы, под прикрытием портовых зениток. Нужны еще какие-то доводы?

– Да все понятно, мореман…

– Где вы сосредоточены? Сколько вас и откуда снимать?

Эти вопросы, имея под рукой карту, Изотов задавал уже под вытье моторов вражеских штурмовиков, которые совершали очередной налет на плацдарм. Однако Зубов успел объяснить командиру катеров, что сосредоточены они будут в двух местах: на островке Русин, на котором имеется рыбацкий причал и где находится лазарет десантников, и на косе, уходившей далеко в Днепровский лиман, располагаясь на которой бойцы могут прикрывать подступы к островку.

– Судя по всему, вечер будет лунным, – завершил свои объяснения Зубов, – тем не менее месторасположение свое определим красными ракетами. Единственный вопрос, ответить на который пока не могу, – сколько нас осталось. Сам слышишь, мореман, что здесь творится. В атаку снова пойдет вражеская пехота.

– Как только приблизимся, тут же поддержу вас огнем, – попытался хоть как-то приободрить его Изотов.

Налет «юнкерсов» продолжался немыслимо долго. Пользуясь беззащитностью десантников, немецкие летчики утюжили плацдарм вдоль и поперек, словно бы упражняясь в умении вычерчивать в небе виражи да в огневой точности. Особенно они изощрялись над лазаретным островком морских пехотинцев, который лишь время от времени огрызался редкими винтовочными выстрелами. Когда же штурмовики наконец улетели, появился румынский самолет-разведчик, пилоты которого исполняли роль корректировщиков сразу для двух батарей: тяжелой дальнобойной и обычной полевой, удары которых тоже становились все более точными. Причем на сей раз основной удар пришелся по рыбачьему стану да по окопам, прикрывающим косу.

Потери в роте оказались такими, что Зубов едва успел отозвать последних четырех бойцов из хижины и лабаза. Даже в окопах, у косы, десантники с трудом отбили атаку двух танкеток, поддержанную кавалерией и пехотой противника. Но после этого уцелевшим морякам пришлось отходить на косу и в плавни. Когда же подошел катер, шестеро остававшихся на кончике косы бойцов отбили последнюю атаку, после которой старший сержант Курилов прокричал Зубову, радисту и еще какому-то десантнику:

– Уходите вброд, вплавь, я прикрою!

– Отходим вместе, отстреливаясь! – предложил старший лейтенант.

– Вместе не получится!

– Значит, вместе погибнем!

– Э, нет, кто-то должен выжить. Тут уж кому как суждено. Прощай, старшой! Видно, не подфартит мне вырваться из этой чертовой трясины.

И действительно, Курилов прикрывал, пока мог. Да еще какой-то уцелевший на «лазаретном» островке боец поддерживал его, не позволяя румынам высовываться из-за подготовленного моряками завала.

Десантники уже подходили по плавням к морскому охотнику, когда рядом разорвался снаряд. На палубу старшего лейтенанта втащили бросившиеся в воду моряки катера. Одного, теряющего сознание…

23

До начала наступления осиповцев оставалось еще полчаса, а десантники уже полностью овладели окопами тех румынских солдат, которые удерживали восточный плацдарм прикрытия перешейка, и теперь шестью пулеметами, два из которых оказались трофейными, очищали от противника саму косу. Под их прикрытием моряки двумя прибрежными колоннами стали продвигаться вдоль моря и лимана, все дальше оттесняя уцелевших легионеров к средине перешейка да к небольшим камышовым островкам, подступавшим к ней со стороны лимана.

– Ты что, решил отбить перешеек своими силами? – рассмеялся в трубку Осипов, как только радист опустился рядом с командиром полка на удобно вымощенном шинелями командном пункте. Даже в таких, сугубо фронтовых, условиях румынские офицеры старались устроиться поуютнее. – Моя разведка доносит, что с восточного берега ты их уже потеснил.

– Да комбат у меня тут нервный объявился, – ответил майор, подставляя руку санитару. Рана оказалась значительно сложнее, нежели он мог предположить, просто в горячке боя Дмитрий этого не осознавал.

– Уж не Владыкой ли кличут этого комбата?

– Он самый, кто же еще? Вы, товарищ полковник, с наступлением не торопитесь. Пусть отходят на тот берег. Под вашим огнем, ясное дело.

– «Хочешь победить врага – дай ему возможность отступить»? – уловил суть его замысла Осипов.

– Древние учили нас действовать именно так. Уцелевших потом добьем. Где вы сейчас располагаетесь, товарищ полковник?

– На том же полевом стане, на котором когда-то располагался фронтовой госпиталь, а затем и твой штаб. Кстати, после прорыва тебе снова придется держать оборону на этом же участке.

– Вот уж действительно пути Господни… Так, может быть, мне и батальон мой вернут, коль уж так романтично все складывается? – Несколько секунд Осипов натужно сопел в трубку и молчал. Чувствовалось: то, что он вынужден будет произнести, давалось ему с трудом. Уловив его настроение, майор встревоженно спросил: – Он что, погиб? Весь?!

– Не то чтобы весь и не то чтобы погиб… Но потери за дни твоего отсутствия понес значительные. И поскольку по штатному расписанию он в полку был вроде как лишний, то есть сверх штата… Словом, пришлось остатки его личного состава разбросать по другим батальонам. От которых, сам знаешь, тоже одно название оставалось.

– Тягостное известие, товарищ полковник.

– Скажи спасибо, что хоть в морской пехоте воюют, а то ведь могли по общевойсковым стрелковым ротам разбросать, поползновения такие были.

Гродова так и подмывало удариться в расспросы: кто погиб из его батальона, а кто уцелел, да как сложились судьбы офицеров. Однако понимал, что затевать подобные разговоры с полковником сейчас, в эти минуты, бессмысленно. Вместо расспросов он произнес:

– И кому только в голову могло бы прийти такое – морского пехотинца унижать до какого-то пехотного стрелка в обмотках?!

– Вот и канониры твои точно так же возмущались, почти дословно. Словом, как только встретимся, обязательно выпьем – и за батальон твой бывший, и за твой нынешний, теперь уже бессмертный полк.

Солнце уже окончательно угасло, когда Гродов повел своих бойцов на прорыв. Короткие перестрелки тут и там перерастали в яростные рукопашные схватки, которые продолжались на мелководье, в плавнях и на островках. Кто-то из завоевателей яростно сопротивлялся, кто-то падал на колени и умоляюще поднимал руки вверх. Но воинственный клич «Полундра!» все угрожающе надвигался на оккупантов с обоих концов перешейка, и не было в этой яростной схватке места ни колебаниям, ни пощаде.

Пока десантники и осиповцы братались недалеко от западной окраины перешейка, Гродов взял под свое командование сильно поредевшую штурмовую роту Дроздова и вернулся с ней к восточному плацдарму. Там его бойцы заняли оборону и держали ее до тех пор, пока по перешейку не прошли последние группы десантников, а вместе с ними – лазарет и обоз с трофеями, который замыкали четыре грузовика с дальнобойными орудиями. На рассвете, дождавшись появления двух запоздавших повозок с ранеными из батальона Никонова, майор приказал лейтенанту Дроздову снять засады и оцепление и отходить на западный берег.

– А вы что, и дальше намерены оставаться здесь? – удивленно уставился на него командир роты.

– Должен же кто-то прикрывать и ваш отход.

– Отход полка прикрывает его командир? Что-то новое в военной тактике.

– Но станет традиционным в тактике десантников.

– И вы остаетесь только с этими тремя бойцами? – осмотрел Дроздов сержанта Жодина и его неизменных спутников – краснофлотцев Малюту и Злотника. – Понимаю, в вашем восприятии они предстают в облике солдат старой гвардии Наполеона, но все же.

– Разве вам неизвестно, что во все времена, во всех походах и войнах составлять арьергард считалось уделом храбрецов?

– И все же позвольте оставить вам еще хотя бы пятерых бойцов.

– Только ради того, чтобы оказать им честь, – устало улыбнулся Гродов. От усталости он буквально валился с ног, но продолжал всячески бодриться.

Оставшись с группой Жодина и еще пятью бойцами-дроздовцами, Гродов с полчаса осматривал в бинокль прибрежную равнину, клубы тумана над которой каким-то загадочным образом соединяли море, лиман и степь. И лишь убедившись, что никто из десантников на Большеаджалыкском плацдарме не остался, велел сопровождавшим его бойцам отходить.

По установленной им самим традиции, и в этот раз Черный Комиссар оставлял позиции последним.

* * *

В течение нескольких последующих суток десантники Гродова вместе с остальными морскими пехотинцами и полевыми стрелками добивали окруженные подразделения противника, прочесывали степные хутора, овраги и плавни, выкуривая румынских вояк, которые искали там спасения. В то же время значительно пополнившаяся за счет трофейных орудий артиллерия Восточного сектора совершала массированные артналеты на любое скопление противника, которое только обнаруживалось армейской или авиационной разведкой.

А затем, воспользовавшись наступившим на фронте затишьем, часть защитников Одессы прошла по городским улицам, от окраин Пересыпи до центра города, «парадом трофейной техники». Причем среди захваченных у врага орудий особое внимание одесситов привлекали добытые десантниками дальнобойные пушки, на щитах и стволах которых было написано: «Она стреляла по Одессе…». И въезжал майор Гродов в познавший радость избавления город в кабине одного из автомобилей, который использовали сейчас в роли артиллерийского тягача.

Это был удивительный день: канонады из пригородов не доносилось, ни один самолет ревом своим небо не осквернял, а солнце светило так, как и должно было светить в этих пляжных краях в разгар бархатного сезона. И ни машины, кузова которых были наполнены ранеными, ни руины и дымящиеся пожарища, которые восставали по обе стороны «дороги мстителей», не способны были развеять у майора ощущение праздника и чувства отмщения.

24

Передав в условленном месте орудия командиру новой береговой батареи, Гродов оставил за своим полком один из грузовиков, за рулем которого сидел Малюта. Прибыв в штаб, он тут же представился полковнику Бекетову и был озадачен тем, что начальник контрразведки встретил его с напускной прохладцей:

– Ну, знаю-знаю, майор, задание твой полк выполнил. Однако согласись, что способен он был на большее, просто само задание оказалось слегка упрощенным.

Командир десантников поначалу встретил его слова с широко открытыми от удивления глазами, а затем рассмеялся.

– Понимаю: будь ваша воля, вы бы заставили меня идти тылами врага до окраин Кишинева.

– Стремлением дойти со своими «непобедимыми» не только до Кишинева, но и до столицы Румынии, ты как-то сам похвалялся, еще будучи на Дунае.

– Так это ж когда происходило!.. – по-школярски оправдался Гродов. – Хватило времени и для того, чтобы поумнеть, и для того, чтобы поумерить свой пыл.

– А вот дойти до Николаева для тебя было вполне реально.

– Так что, прикажете тут же выступать маршем на Николаев? – поинтересовался Гродов, не скрывая сарказма.

– Поздно уже, – невозмутимо объяснил полковник, – враг опомнился, понял что к чему, фактор внезапности утерян…

Гродов был одним из немногих из окружения полковника, кто безошибочно улавливал, когда тот возмущается всерьез, а когда откровенно бузит. Однако и ему разгадка сия давалась не всегда.

– А вас это сдерживать не должно, товарищ полковник, – мрачновато улыбнулся Гродов. – Правда, на всякий случай надо бы немного пополнить ряды полка. Погибших не так уж и много, а вот раненых…

– Пропавшие без вести тоже числятся?

– Вроде бы двоих не досчитались – ни среди павших, ни среди госпитальных пока что не обнаружили.

– Вот это уже плохо. У десантников, как и разведчиков, пропавших без вести быть не должно.

– Как выясняется, в этой войне многое чего не должно было бы происходить… Но что поделаешь, происходит. Понятно, что сами в плен эти парни не сдавались, а уж что там произошло на самом деле…

Только теперь полковник позволил Гродову присесть, а сам еще какое-то время стоял у занавешенного золотистой сентябрьской листвой окна, выходившего во двор большого особняка, словно перед ним открывался портовый рейд.

– Завтра к десяти утра подашь донесение о ходе всей десантной операции. Лирикой в штабе никто не увлекается, не говоря уже обо мне… Поэтому пиши коротко, внятно и конкретно: сколько чего добыли, сколько километров очистили от врага, скольких бойцов потеряли.

– Понятно, изложу, как в таких случаях полагается.

– Верю, что опыт сочинения подобных бумаг у тебя уже появился. Заодно подашь список бойцов, отличившихся в боях. Правда, кое-кто в штабе флота считает, что не время сейчас наградами разбрасываться, однако я с ним не согласен. Всякий солдатский подвиг должен быть замечен и отмечен. У тебя другое мнение?

– К армейским, особенно фронтовым, наградам и чинам я всегда относился с почитанием.

– Ответил бы по-другому, я бы тебя из этого списка вычеркнул, – хищно ухмыльнулся полковник. – А так подумаю: может быть, даже на звание Героя представим.

– Да не за что пока представлять, – проворчал Гродов. – Вот если бы мы в самом деле добрались до Бухареста, как это вам видится, товарищ полковник…

Бекетов прошелся по кабинету, вновь на какое-то время остановился у окна и резко сменил тему:

– С доктором Верниковой, я так полагаю, ты в Севастополе виделся…

– Поговорили, да. За несколько минут до посадки на суда подъехала, успела.

– Мне почему-то казалось, что из вас получилась бы прекрасная пара.

– Но ведь она же вышла замуж! – как бы оправдываясь, молвил Гродов.

– Знаю, что вышла. Вся эта судьбоносная история со спасением мне уже известна. И я бесконечно рад, что у нее появилась семья; ты ведь понимаешь, что Римма – человек мне не чужой. Но давай поставим вопрос иначе: а если бы она не вышла замуж?

Дмитрий понял, что полковник намекает на Магду Ковач, виновато покряхтел и развел руками.

– Тут уж, видно, судьба по-своему распорядилась.

– Да я не в упрек тебе. Так, просто, размечтался видеть вас вдвоем. Неожиданно вдруг размечтался, совершенно не ко времени.

Дмитрий понятия не имел о том, как складывается личная жизнь самого полковника, но почудилось, что ему хотелось видеть их с Риммой более счастливыми, нежели представал перед миром он сам.

– Ваша забота о докторе Верниковой, дочери вашего друга, конечно, поучительна…

– Почему только о Верниковой? – вежливо возразил полковник. – Ты, Гродов, мне тоже не чужой. Впрочем, хватит сантиментов. До утра ты свободен. Водитель твой пусть поставит машину в нашем гараже. О машине и о нем позаботятся. Мой адъютант договорился с начальником госпиталя, в котором работает фельдшер Магда Ковач. И на службе, и в мединституте, где она сейчас занимается на вечернем отделении, о ней отзываются прекрасно, поэтому возражений по поводу того, чтобы дать ей до утра увольнительную, не последовало. Так уж удачно все совпадает у тебя, Гродов.

– Действительно, удачно, – признал Дмитрий. Он давно обратил внимание, что любое свое действие полковник продумывал до мелочей, и сегодня снова сумел убедиться в этом.

– Кстати, – сказал полковник, когда Гродов уже взялся за дверную ручку, – крестница твоя, Терезия Атаманчук, оказалась очень способной курсанткой – меткая в стрельбе, хладнокровная, быстро овладела рацией и способами маскировки.

– Вряд ли у меня появится время для встречи с ней, – слегка смутившись, объяснил майор. Меньше всего ему хотелось выглядеть в глазах Бекетова неким юбкострадателем.

– Да это и невозможно. Наша «Атаманша» опять на той стороне фронта; «подбросили» ее румынам в одной из деревень, которую наши войска оставляли на северном участке обороны. По легенде, она заметила за собой слежку и спасалась бегством.

– Никогда не сомневался, что она – женщина мужественная, – сдержанно проговорил Гродов, оставляя кабинет начальника контрразведки оборонительного района.

25

Магда ждала его в трех шагах от ворот, прохаживаясь рядом с машиной Малюты. В тщательно подогнанной гимнастерке, со знаками различия младшего лейтенанта; в лихо уложенной на копну волос пилотке… – она выглядела потрясающе. Ни война как таковая, ни напряженная работа в госпитале никакого отпечатка на внешность этой красавицы не накладывали. Армейская форма словно бы специально для нее была создана – еще бы чуточку юбку подкоротить; да и к смугловатому степному лицу ее блокадная бледность, порожденная усталостью и недоеданием, пока еще не подступалась… А когда она улыбалась – ямочки на щека, и сливовые, подернутые едва уловимой поволокой глаза, придавали ее лицу облик озорной, взбалмошной девчонки.

– А вот и он – «герой Аджалыкского десанта»! – грудной, с легким придыханием, голос Магды звучал как-то по-особому – в приглушенном тембре и с явными бархатистыми переливами. Его хотелось слушать, он зачаровывал. – В последнее время в городе только и говорят о морских десантниках, которые буквально все истребляли на своем пути, а недобитых румын оттеснили почти на сто километров от побережья.

– В данном случае преувеличения допустимы.

Ухватившись руками за предплечье мужчины так, словно пыталась приковать его к себе, Магда в то же время на удивление скромно, словно влюбленная школьница, ткнулась губами в его губы и в самом деле слегка смутилась. Судя по всему, она принадлежала к тем женщинам, внутренняя раскованность которых развеивалась вместе с предрассветной дымкой. Впрочем, завистливые взгляды проходивших мимо них офицеров на нее не очень-то влияли.

– Причем молва народная почему-то упорно именует тебя полковником, – окатила его влюбленным взглядом Ковач.

– А как им еще называть командира полка? Особенно десантного, морских пехотинцев…

Магда округлила глаза. Мимика у нее оставалась выразительной, как у шкодливого ребенка.

– Нужно, чтобы тебя срочно повысили в звании.

– Только недавно дали майора. Понимаю, что тебе хотелось бы встречаться с генералом, однако же не торопи события.

– И никто не посмеет упрекнуть меня в том, что хочу видеть тебя генералом, потому что ты этого заслуживаешь.

Гродов удивленно взглянул на Магду и недоверчиво повел подбородком. Хотелось бы ему верить, что в данном случае она шутит. Если уж женщина решит, что супруг ее должен стать генералом, она попытается сделать все возможное, чтобы он до этого чина дослужился. «Но, может, именно такая женщина – решительная и целеустремленная – и должна находиться рядом с настоящим офицером?» – неожиданно осадил себя майор.

Поскольку Магда предложила немного побродить по городу, майор помог водителю определиться с питанием и ночлегом, и они отправились на прибрежный склон, с которого открывался вид на разрушенный маяк и на чудом уцелевшие строения судоремонтного завода. Потом они долго брели по гребню плато, с которого открывались песчаные отмели пляжа Ланжерон и стаи крикливых чаек, носившихся между ними и затопленной неподалеку баржей. Даже видневшиеся вдалеке силуэты военных кораблей не могли разрушить идиллический пейзаж, который формировался в восприятии этих влюбленных.

Пройдя через пост береговой охраны, они спустились к скале, которую одесситы называли Золотым Камнем, попросили у подростков удочки и, к удивлению этих знатоков местной рыбалки, Магда тут же умудрилась поймать бычка.

– Дядя и тетя офицеры, побудьте немного, – попросил владелец одной из самодельных удочек, – поймайте еще одну рыбину.

– Как только кончится война, мы с младшим лейтенантом организуем для вас рыболовецкую артель, – пообещал майор.

Волны становились все круче, и они проскакивали между пенящимися валами, чувствуя, как обувь и кителя их насыщаются влагой. Теперь они целовались все чаще и чаще, не обращая внимания на то, что на губах остается горьковато-соленый привкус морской воды, словно они только что вышли на берег после купания.

– Как хорошо было бы, если бы где-то здесь, на берегу, обнаружился какой-нибудь ресторанчик, – мечтательно подставляла лицо нежаркому осеннему солнцу Магда. – И мы сидели бы с тобой у самой воды…

– Пили пиво с вялеными бычками… Беззаботно болтали и махали руками вслед уходящим в сторону Босфора судам. Господи, как же мало нужно двум глупым влюбленным людям, чтобы познавать радость жизни…

– Но лишь в том случае, если из этого познания исключить войну, – уточнила Ковач. – Причем исключить ее напрочь.

– Хорошо бы, – мечтательно проговорил майор. – Только вряд ли получится.

Они оба взглянули на небо, и, словно бы возрожденные из сознания, в западной части его, над морем, стали медленно проявляться силуэты первого звена тяжелых бомбардировщиков, которые с натужным ревом надвигались со стороны рейда, спасаясь таким образом от огня степных зениток.

Считая, что не могут представлять никакого интереса для пилотов, Дмитрий и Магда начали подниматься по склону на верхнюю террасу берега, но тут один из самолетов прикрытия отделился от остальных штурмовиков и, спикировав на них, прошелся очередью из пулемета, затем, развернувшись на каком-то крутом, немыслимом вираже, повторил свою атаку. Заметив, что пилот готовится к третьему заходу, майор схватил женщину за руку и побежал к желтевшему неподалеку косогору, чтобы спрятаться под его крутым склоном.

И вот тут произошло то, чего эти двое никак не ожидали. Спустившись на минимальную высоту, пилот провел свою машину прямо над ними, но, вместо того чтобы еще раз ударить из пулемета или попытаться расстрелять из пушки, помахал крыльями и пошел в сторону моря, чтобы развернуться и взять курс на порт. А еще через несколько мгновений иссеченная орудиями кораблей, стоявших на ближнем рейде, машина его взорвалась над пенящимся прибрежьем.

– Все-таки нельзя посягать на влюбленных, – постепенно приходила в себя от страха и удивления Магда, прижимаясь к груди мужчины.

– Будем считать, что перед гибелью он попросил у нас прощения, а значит, покаялся.

– А по-моему, он не успел осознать, что пришла его гибель, а потому так и ушел в мир иной с чувством зависти.

– …Которая, надеюсь, на том свете ему простится. Во всяком случае, на его месте я завидовал бы точно так же.

Немного пройдя по улицам города, они обнаружили, что храм, расположенный недалеко от полуразрушенного железнодорожного вокзала, открыт. В сумерках его зала, посреди которого слабо мерцали две свечи, они увидели морского офицера, отрешенно вглядывавшегося в лик святого. Дмитрий и Магда замерли, стараясь не нарушать его одиночества, однако моряк заметил их и, опустив голову, намеревался пройти мимо, но вдруг остановился и, не поворачиваясь, глухим сдавленным голосом произнес:

– Так не должно было случиться, товарищ майор, чтобы из всей десантной роты уцелел только я один. Не по-армейски это, не по справедливости.

Несколько мгновений Дмитрий провел в явном оцепенении и слегка дрогнувшим голосом спросил:

– Так, это вы, старший лейтенант Зубов?! Командир той самой десантной роты?..

– Бывший командир несуществующей роты, если уж быть точным. – Он козырнул и направился к выходу, но майор осадил его: – Стоять, старший лейтенант! Не забывайте, что ваша отдельная рота входила в состав вверенного мне полка морской пехоты.

– Помню, товарищ майор, помню. Поскольку вы были на передовой, подробнейший письменный отчет о выполнении ротой особого задания мне приказано было подать на имя начальника штаба оборонительного района. Что я и сделал, – завершил свое объяснение, совершенно не похожее на четкий армейский доклад Зубов, договаривая последние слова уже от входной двери храма.

– Не оставляйте его одного, – вкрадчивым полушепотом посоветовал появившийся откуда-то из-за колонны священник – исхудавший, сгорбленный старичок, облаченный в прожженную на предплечье сутану. Такие, неверующие, приходят в храм не для утверждения себя в этом мире, а чтобы утвердиться в намерении уйти в мир иной.

– Вы в этом уверены?

– Главное, чтобы вы сами уверовали в это.

Гродов и Магда поспешили вслед за старшим лейтенантом, остановили его, когда тот уже спустился с высокой паперти и растерянно осматривался, решая, куда направиться.

– Вы, старший лейтенант, уже получили какое-то назначение? – спросил Гродов.

– У меня ранение в бедро и в руку. Ложиться в госпиталь я отказался, поскольку ранения легкие, но до завтрашнего дня получил краткосрочный отпуск в виде поощрения. Хотя, глядя на меня, каждый офицер задается вопросом: «Почему он вернулся, если вся рота его полегла?»

– Перед вами, Зубов, – два офицера, которые таким идиотским вопросом не задаются, – уведомил его Гродов.

– Кроме того, я вспомнила, – как можно строже и увереннее произнесла Магда, – что в нашем госпитале лежат трое раненых моряков. Помню, фельдшер, который перевозил их из полевого лазарета, говорил, что они – из погибшего где-то под Очаковом десантного отряда какого-то лейтенанта. С плацдарма их снял то ли катер, то ли баркас. Разве, кроме ваших двух морских десантов, существовал еще какой-либо?

– Такого быть не могло, – ответил Гродов.

– Тогда все сходится. Кроме того, один из раненых сообщил, что еще двое бойцов из этого же отряда остаются в лазарете, поскольку в операциях не нуждаются. Как вы понимаете, старший лейтенант, я интересовалась каждым моряком-десантником, который попадал к нам в надежде узнать что-либо о судьбе командира полка.

Майор выслушал рассказ Магды о раненых десантниках из роты Зубова с плохо скрываемым недоверием, тем не менее тут же ухватился за ее слова:

– Вот видите, под вашим командованием все еще находятся пятеро бойцов. А возможно, и больше, нужно выяснить по госпитальным записям. Поэтому хватит сантиментов! Завтра к десяти жду вас у штаба оборонительного района. Продолжите службу в моем полку, где всегда чувствовалась нехватка офицеров. Итак, завтра к десяти, это приказ, – проговорил Гродов, уже садясь в подошедший трамвай – этот удивительный атрибут мирной жизни, само существование которого всегда так поражало фронтовиков, сражавшихся на подступах к городу.

Несколько минут они, стоя на задней площадке полупустого вагона, ехали молча, затем Дмитрий спросил:

– В госпитале действительно есть бойцы из роты Зубова? Мне сказали, что вся она полегла. Не упоминая даже о ее командире, который, как я понимаю, спасся на единственном прибывшем к плацдарму катере.

– Там лежит много моряков – взяла женщина его руку в свои теплые, слегка влажноватые ладони. – А кто они – из твоего полка, из полка Осипова или же из раненых прямо на кораблях, во время налета вражеских самолетов… Поди знай, я могла и ошибиться. Зато появилась уверенность, что в эту ночь за пистолет свой старший лейтенант хвататься не будет, – сухим, жестким, истинно командирским тоном мотивировала Магда свое поведение. – Ты же попытайся немедленно отправить его на передовую, пусть упражняется в стрельбе, находясь в окопе.

* * *

Несмотря на то что было начало октября, ночь выдалась по-южному теплой, и через полуоткрытое окно в комнату проникало едва уловимое веяние моря, настоянное на запахах прелой листвы.

Войдя в квартиру, мужчина и женщина буквально набросились друг на друга, соревнуясь в том, кто быстрее сорвет одежду и доберется до вожделенного тела, чтобы впиться в него, и, сладострастно растерзывая, постепенно с ним сливаться, сливаться…

…Страсти улеглись, однако эти двое продолжали лежать в объятиях, словно бы опасались: стоит ослабить свои «узы притяжения», и судьба снова воспользуется этим, чтобы разбросать их по разным участкам фронта.

– А знаешь, – шепотом произнесла Магда, слегка приподнимаясь на локте, – когда мы встретили в храме этого старшего лейтенанта, я поняла, что тоже стала верующей.

– Теперь этим уже никого не удивишь. Особенно там, на передовой, да в тылу врага. Впрочем, в городе, который без конца бомбят и обстреливают из орудий, не легче. Сама говорила, что в течение одного дня бомба и снаряд упали рядом с госпиталем.

– С той поры как мы познакомились, я постоянно прошу Господа не убивать тебя и не разрушать этой квартиры, нашего пристанища.

– Мы должны быть признательны ему, ты права.

– Не в этом дело. Мне кажется, что если с этой квартирой что-либо произойдет, все, о чем я, о чем мы с тобой мечтаем, тут же разрушится.

– Нам бы с тобой уцелеть, а пристанище мы создадим новое. Кстати, не забывай и о себе время от времени словечко перед Господом замолвливать.

– Молитвами этими я, прежде всего, прошу о себе. Что я теперь без тебя и без этих стен? Так, забытое Богом бездомное существо.

Гродов помолчал, а затем вполголоса, словно кто-то в соседней комнате мог расслышать его, проговорил:

– Мне тоже часто грезились эти стены, и ты… и мы с тобой в них.

– Сознайся, что это помогает тебе держаться на фронте.

– Не сказал бы, скорее наоборот.

– То есть? – шутливо возмутилась Магда.

– Нет-нет, наших отношений это не касается, – понял свою оплошность майор.

– А чего же или кого… это касается?

– Никого конкретно.

– Готова поверить, хотя говоришь ты очень неубедительно, – покачала головой женщина.

Ковач уже не впервые пыталась казаться капризно суровой и по-девичьи придирчивой, однако получалось у нее это плохо – без эмоций и артистизма. Все-таки она принадлежала к людям иного слада ума и характера. «Не по годам рассудительная и не по должности властная», – так Дмитрий определил для себя тип женщины, уточнив при этом, что ни одна из тех, с кем он до сих пор был знаком, по твердости характера и сдержанности с Магдой сравниться не могла. Даже баронесса Валерия фон Лозецки.

– Придется поверить. В том числе и в общие рассуждения солдата, сидящего в окопе посреди войны. Все-таки настоящий солдат должен быть бездомным и безродным. Именно из таких восточные правители когда-то формировали отряды наемников-мамлюков.

В этот раз помолчала Магда. Где-то неподалеку прозвучал пистолетный выстрел, который неожиданно породил упорную перестрелку.

– И часто здесь постреливают?

– В нашем квартале – нет, но в других постреливают чуть ли не каждую ночь.

– Неужели диверсанты обнаглели?

– Диверсанты случаются редко. Все чаще – местные грабители из Молдаванки, из тех же семейств, из которых формировалась банда Мишки Япончика. Правда, теперь с ними долго не возятся, приказано расстреливать на месте. Наверное, всех убитых таким образом со временем спишут на военные потери. Но говорим-то мы… не о том, – тут же попыталась сменить тему Ковач.

– О чем же надо?

– О том, что привело нас в эту постель.

Дмитрий нежно провел пальцами по щеке, затем долго плутал в ее коротких жестковатых волосах…

– Все, что можно было сказать о чувствах, приведших нас в эту постель, здесь же, в постели, уже было сказано. Причем без слов.

– А мне почему-то казалось, что нам все еще нужно многое сказать друг другу. Причем обычными, грешными словами, которых не следует ни побаиваться, ни стесняться.

26

Появление Гродова в небольшом штабном зале совещания осталось незамеченным. Контр-адмирал Жуков о чем-то переговаривался со стоявшим рядом с ним, во главе стола, заместителем командующего – генералом Софроновым[46]. Два начальника секторов обороны стояли у окна, между бюстами вождей революции, и с видом заговорщиков обменивались какими-то короткими отрывистыми фразами, время от времени посматривая на контр-адмирала. Заметив Гродова, сорокалетний худощавый, жилистый комбриг Монахов тут же приблизился к нему и, прервав попытку майора доложить о своем прибытии, решительно пожал ему руку.

– Вы храбрый и мужественный командир, Гродов. Если честно, я горжусь, что вы служите под моим командованием. И очень опасался, что вас оставят в Севастополе.

– Я опасался того же, товарищ комбриг. Это было бы несправедливо.

– Правильно, майор, мы и здесь еще повоюем.

Начальник Южного сектора генерал Иван Петров держался особняком от коллег, он стоял у стола и, упираясь обеими руками о карту ООР, парил над ней, как нацеливающийся на жертву коршун.

«А ведь он, – подумалось Гродову, – готов предложить контр-адмиралу такой же план оттеснения противника с помощью морского десанта, какой недавно был осуществлен в Восточном секторе. Тем более что противник пока еще не пришел в себя и даже строго засекреченный дивизион реактивных минометов, залпы которого во время моего десанта в районе Аджалыка почему-то так и не прогремели, все еще базируется в городе».

Словно бы вычитав его мысли, генерал оторвался от карты и пристально посмотрел сквозь стекла очков на неизвестного ему майора: «Уж не тот ли самый Черный Комиссар»? Впрочем, вспышка интереса длилась недолго, и генерал вновь вернулся к излюбленному занятию полководцев всех времен и народов – очередной «картежной битве».

Самого же Гродова отвлек вошедший вслед за ним полковник Бекетов. Начальник контрразведки сухо усадил его в отдаленном конце стола, рядом с собой, и вполголоса, почти не шевеля губами, принялся представлять остальных присутствующих. Как оказалось, здесь уже находились члены военного совета ООР – дивизионный комиссар Воронин и бригадный комиссар Азаров; генерал-майор инженерных войск Хренов, давно прозванный одесситами «баррикадным генералом», поскольку, командуя строительными батальонами, он, кроме всего прочего, ведал строительством баррикад в городе. А еще – секретарь обкома партии и тоже член Военсовета Колыбанов; бывший начштаба Приморской армии, а ныне – начштаба оборонительного района полковник Крылов.

– А этот старший лейтенант? – едва заметно кивнул Гродов на сидевшего чуть в сторонке, от стола, в единственном в этой комнате кресле, офицера.

– Это и есть тот самый Тихон Небоженко[47], командир 48-го отдельного дивизиона реактивных минометов.

Гродов с любопытством взглянул на парня лет тридцати – скуластого, с загоревшим небритым лицом, который, пребывая в блаженной полудреме, вовсе не чувствовал себя здесь пресловутым «ефрейтором на генеральском совете». Совсем недавно его дивизион из тридцати шести зарядных установок, да к тому же имеющий собственное зенитное прикрытие и хорошо обеспеченный снарядами, был переброшен из Подмосковья в Новороссийск, а оттуда специальным транспортом в Одессу.

– Первые же залпы его орудий повергли румын в ужас, – едва слышно произнес Бекетов, – поскольку истребляли целые батальоны вместе с бронетехникой и прочим тяжелым вооружением. Теперь, когда обычные батареи пребывают на голодном пайке, а пехотные части понесли большие потери, на его батареи молятся во всех секторах обороны.

– Мне бы такую установку. Хотя бы одну на полк. Для предварительного, так сказать, устрашения противника.

– До сих пор, майор, вы неплохо устрашали его тельняшками.

– И это закоренелый факт, устрашали, – услышал позади себя Дмитрий. – Еще там, на Дунае, на мысе Сату-Ноу…

Оглянувшись, он увидел неслышно приблизившегося адъютанта-порученца командующего и улыбнулся ему, как старому знакомому. Впрочем, даже не оглядываясь, по одним этим словечкам – «закоренелый факт», майор мог бы определить, что рядом с ним, во втором ряду, на приставном стульчике, приземлился «вечный адъютант» Щедров, которого он помнил еще по тем временам, когда был адъютантом командующего Дунайской флотилией.

К этому человеку у Гродова складывалось какое-то особое, почти трепетное отношение. Во всем этом высоком собрании Щедров оставался единственным офицером, который, пусть и со штабистской колокольни, но был ознакомлен со всеми перипетиями его Румынского десанта. Он – единственный, кто все еще доподлинно помнил, как именно идея этого десанта зарождалась, с каким внешним военным блеском она проходила, и с каким достоинством так и не побежденный «десантный отряд Гродова» оставлял плацдарм на румынском мысе Сату-Ноу.

– До сих пор – да, устрашали даже тельняшками, – признал Гродов. – Однако вечно так длиться не может, тельняшек становится все меньше, товарищ полковник. Так что, может, все-таки придадите моему полку хотя бы один миномет из дивизиона Небоженко?

– Исключено. Разведка противника многим пожертвовала бы, чтобы заполучить секрет этого оружия, особенно его снаряда.

– И это уже в самом деле закоренелый факт, – поддержал полковника Щедров, который как адъютант командующего оборонительным районом давно отвоевал для себя право вклиниваться в разговор кого бы то ни было из штабистов, заставив воспринимать это как само собой разумеющееся. Да и кому охота была портить отношения с адъютантом командующего, к тому же – добрейшей души человеком?

Гродов взглянул на комдива минометчиков. Тот приоткрыл глаза, невозмутимо повел взглядом по залу и вновь закрыл их. Майор по-доброму позавидовал этому парню, который и здесь, и на поле боя чувствовал себя независимым и всевластным, настоящим богом войны. Такой может себе позволить подремать даже в присутствии адмирала.

Последним, как раз в ту минуту, когда Жуков демонстративно взглянул на часы, появился контр-адмирал Владимирский.

– Извините, товарищи, находился на перевязке, – сдержанно объяснил он.

– Вы не опоздали, контр-адмирал, – так же сухо уведомил его командующий оборонительным районом. – Начинаем.

– Пожалуй, пора, – ворчливо обронил командующий эскадрой, усаживаясь рядом с бригадным комиссаром Азаровым.

– Закоренелый факт, – в тон ему проворчал Щедров, по каким-то своим, сугубо адъютантским, определениям тайно недолюбливавший пришлого адмирала.

Все знали, что сегодня Владимирский должен уйти на одном из кораблей конвоя в Севастополь. Как знали и то, что комэск был недоволен решением командующего – не проводить заседание Военсовета сразу же после успешной десантной операции. Понятно, что Жукову хотелось дождаться завершения всего общевойскового наступления, которое комэск воспринимал уже как внутреннее дело местного командования. Ему же еще несколько дней назад следовало вернуться в Севастополь, вслед за командиром десантного отряда кораблей Горшковым.

Контр-адмирал Владимирский прекрасно помнил, что это из-за его желания появиться в Одессе на несколько часов раньше этого отряда, погиб эсминец «Фрунзе», а вместе с ним – и заместитель начальника штаба ООР со всеми бумагами, в которых была расписана операция в Восточном секторе обороны. И что именно поэтому план операции «Севастопольский конвой» по существу пришлось составлять заново и наспех.

Конечно же, все делали вид, что понимают: виной тому – военная обстановка, но со свойственной всякому командиру мнительностью комэск догадывался, что в штабе обороны города считают вояж его на эсминце, без сопровождения, непродуманным и необоснованным. Как неоправданными оказались и сами потери. Контр-адмиралу следовало бы сразу же вернуться в Севастополь, но он понимал двусмысленность своего положения, а потому предпочел лично присутствовать на этом, «победном», заседании совета обороны.

27

– Это заседание Военсовета, – сказал Жуков, когда все заняли свои места и неожиданно взбодрился даже Небоженко, – мы могли провести уже на исходе следующего дня после проведенной нами операции в Восточном секторе. Для этого у нас были все основания. Однако мы посоветовались со штабистами и решили немного отстрочить заседание. Думаю, вы догадываетесь, почему. Успех десанта в районе Аджалыка, а также всей совместной с кораблями флота наступательной операции породил такие же тактические замыслы у командования Южного и Северного секторов обороны.

– Так точно, – перехватил его взгляд генерал Петров. – Части моего сектора готовы действовать столь же решительно, как недавно – части комбрига Монахова и особенно – подразделения Севастопольского десантного полка, – оглянулся он на Гродова.

– Да, вы правы… – понял свою оплошность контр-адмирал, – я пригласил на наше заседание командира Севастопольского десантного полка майора Гродова. Того, который в свое время осуществил десант на румынский берег Дуная. А теперь блестяще провел операцию в тылу врага в районе между Аджалыкским и Большим Аджалыкским лиманами.

– И это закоренелый факт, – вслух, не скрывая своих эмоций, поддержал командующего его адъютант.

Когда комполка поднялся, все уважительно осмотрели его рослую, мощную фигуру, на которой ни изнуряющие десантные операции, ни полуголодная окопная жизнь печатей своих пока что не оставили.

– Как считаете, майор, ваш полк готов осуществить такую же десантную операцию на южном участке обороны? – неожиданно спросил генерал-лейтенант Софронов, самый старший из присутствующих по званию. – Скажем, в районе, – ткнул он пальцем в карту перед собой. – Впрочем, с плацдармом мы решим…

– Не готов. В том виде, в каком полк предстает после рейда по тылам противника и последующих боев – не готов.

– Никто и не решится высаживать его в таком виде, в каком он пребывает сейчас. Конечно же, пополним, довооружим… – Говорил бывший командарм Приморской, как показалось Гродову, нарочитым баском, с приказными, властными интонациями. Не потому что намеревался сбить спесь с десантника, а скорее всего потому что говорить с младшими себя по чину деликатнее давно отвык.

– В таком случае, – уверенно молвил Гродов, давая понять, что уже обдумывал план подобного десанта, – предлагаю высадить мой полк на западном берегу Сухого лимана[48], где я смогу пройти рейдом до тех мест, где он разветвляется, уползая одним рукавом в северо-западном направлении. При этом в сам лиман можно было бы ввести отряд бронекатеров для огневой и прочей поддержки, а в районе развилки, у плавней, – выбросить воздушный десант.

– Ну вот, – смягчил тон Софронов, многозначительно переглядываясь с Жуковым, – видно, что комполка уже размышлял над таким подходом к очередной операции по деблокированию города. Нужно как можно быстрее разработать план и обратиться к штабу флота, – отыскал он взглядом контр-адмирала Владимирского.

– К этому вопросу мы вернемся после заседания совета, – как можно дружелюбнее осадил его командующий оборонительным районом.

– Вернемся, закоренелый факт, – подался к затылку майора Щедров. – Я прослежу.

– А тем временем, – продолжил Жуков, – предлагаю членам Военсовета ознакомиться с данными разведки и штаба обороны, касающимися итогов операции «Севастопольский конвой». Обоснование ее вам известно, как и начальная диспозиция задействованных в ней частей. В результате высадки трех десантов – силами Севастопольского полка морской пехоты, а также приданной ему отдельной роты старшего лейтенанта Зубова и парашютно-десантной группы старшины Кузнецова, были отвлечены и частично разгромлены значительные силы противника, дезорганизована работа его штабов и тыловых частей. Все это облегчило выполнение задачи, поставленной командованием перед 157-й и 421-й дивизиями, а также другими частями Восточного сектора. При этом огромную поддержку оказали нам корабли прибывшего из Севастополя десантного отряда, которые и во время высадки десанта, а командовал ею, несмотря на ранение, контр-адмирал Владимирский, и во время артиллерийской поддержки действовали предельно слаженно и храбро. Как, впрочем, и в ходе отражения налетов вражеской авиации.

– Вообще-то, десантным отрядом кораблей командовал наш «юный адмирал» Горшков, – с плохо скрываемой иронией напомнил Владимирский.

– Естественно, естественно… – согласился Жуков. – Им командовал контр-адмирал Горшков. Так вот, в ходе этой операции были основательно разгромлены 15-я и 13-я румынские дивизии, а также штурмовой отряд немцев и несколько других частей. Нашим войскам удалось освободить порядка ста двадцати квадратных километров территории, при этом было захвачено сорок орудий и более трех тысяч снарядов к ним, а также шесть танков, шестнадцать минометов, более двух тысяч винтовок и сто двадцать семь пулеметов, десятки противотанковых ружей. Полностью уничтожены дальнобойные батареи в районе Новой Дофиновки, Чабанки, Александровки и Кубанки, которые, как вы помните, регулярно обстреливали город, порт и, что самое досадное, спасительный для нас крымский фарватер. Понятно, что опыт, приобретенный во время операции «Севастопольский конвой» в Восточном секторе, следует применить и в других секторах. Штаб обороны уже готовит соответствующие соображения, которые вскоре будут переданы командующему флотом. При этом будем надеяться, что командующий эскадрой контр-адмирал Владимирский поддержит нашу просьбу.

– Хотя это будет непросто, – тут же обронил комэск.

– Не поддержит, закоренелый факт, – на ухо Гродова выдохнул адъютант, вызвав этим недовольный взгляд полковника Бекетова.

– Час назад я беседовал с начальником штаба флота, – скосил на него взгляд и сам Владимирский. – Ситуация крайне сложная. Одиннадцатая немецкая армия уже на подходе к полуострову, и в штабе опасаются, что остановить или хотя бы надолго задержать ее на перешейке не удастся.

Наступило неловкое молчание. Приободренные успешной операцией, члены Военсовета обороны на какое-то время забыли, что это всего лишь локальная операция в тылу врага и что успех ее дарует всего лишь временную передышку.

– Скажу больше и со всей возможной откровенностью, – решил окончательно развеять победное настроение Владимирский. – Если германские войска действительно ворвутся на полуостров, а это уже неизбежно, Севастополь окажется на таком же осадном положении, как и Одесса. Вражеская авиация и артиллерия возьмут под контроль одесский фарватер почти на всех его участках. Флот и так чуть ли не каждый день теряет суда, если не на одесском, то на кавказском фарватерах.

– Ты, адмирал, прямо скажи: – сипловатым баском потребовал Софронов, – проект приказа об эвакуации нашего оборонительного района в штабе флота уже заготовлен?

– Уверен, что да.

– Но это всего лишь ваше предположение? – насторожился Жуков.

– Или все же приказ готов? – буквально наваливался на него Софронов, который терпеть не мог какой-либо недосказанности в военных делах, считая, что скрывать что-либо от старшего комсостава до командира дивизии включительно – преступная бессмыслица.

– Уже не только предположение, и не только мое, – многозначительно произнес адмирал. – Элементарная логика подсказывает: не пройдет и двух недель, как наши войска и корабли понадобятся для защиты основной базы флота, потерять которую нам не позволят. Понятно, что окончательное решение будет принимать Ставка Верховного, но…

Сначала Жуков, а затем и все остальные растерянно посмотрели на Гродова, словно судьба города, судьба оборонительного района зависела сейчас от его решения и его решительности.

– Позволю себе считать, – проговорил майор, чеканя каждое слово, – что приказ о подготовке моего полка к десантированию в районе Сухого лимана уже последовал и его никто не отменял. Независимо от ситуации в Крыму.

– И это – закоренелый факт, – вновь в самый затылок пробубнил свою бессмертную фразу Щедров.

– Да, имея такой десантный полк морской пехоты и такого опытного командира, – как бы размышляя вслух, произнес Жуков, – грех не использовать их по назначению. Однако сразу же предупреждаю: подготовкой придется заниматься прямо на передовой. Отвести целый полк в тыл для переформирования и переподготовки… Такого мы себе позволить уже не можем.

– Какая, прошу прощения, эвакуация?! Тем более – теперь, после такого успеха? – неожиданно вклинился в этот разговор начальник штаба обороны. – Уверен, что приказа сдать Одессу Верховный не подпишет. Кстати, напомню, что мы уже начали подготовку оборонительного района к действиям в зимних условиях. Отдано распоряжение о заготовке картофеля, свеклы и кукурузы. Наши предприятия консервируют конину и шьют зимнее обмундирование…

– Ну, картофель и консервы в любом случае понадобятся, – иронично улыбнулся Владимирский, слегка обидевшись на то, что пророчество его пока что никто из членов Военсовета всерьез не воспринимает. Получается так, что он слишком рано решил сдавать позиции. – Не в Одессе, так в Севастополе, но запасы ваши все равно пригодятся.

28

В течение еще нескольких часов майор Гродов вынужден был созерцать нервную штабную суету, вместе с офицерами контрразведки пережить два налета авиации и снова выполнять один из самых убийственных на войне армейских приказов, который он получил от Бекетова: «Молча, терпеливо ждать». Чтобы не мозолить глаза, Дмитрий вышел за территорию и, предупредив часового, отправился в расположенную неподалеку парикмахерскую.

– За ваш мундир, молодой человек, мы, извиняюсь, прошу пробачення[49], говорить не будем, – возник возле него не ко времени облысевший, прихрамывающий парикмахер. – Как может, извиняюсь, прошу пробачення, пахнуть мундир морского офицера, который много дней провел в сыром окопе, давно пропитался морской влагой, а после дождя его сушили над костром?

– Не пытайтесь представать передо мной в образе фениморовского следопыта[50], – сдержанно осадил его майор, садясь в освободившееся кресло.

– За ваш военторговский одеколон мы тоже, извиняясь, прошу пробачення, говорить не будем, – не так-то легко было угомонить этого говоруна. – Потому как он таки-да военторговский, и этим все сказано. А вот, за те дорогие женские духи, которыми повевает от вашего плеча, мы могли бы пару слов друг другу сказать. К такому аромату после войны нам придется привыкать так же долго, как и к ночной тишине. Кто она – актриса?

– Медик, – как-то машинально ответил Гродов.

– Послушайте меня, старого одесского парикмахера, – взялся мастер за ножницы и расческу, – это она по профессии медик. Я тоже по профессии парикмахер, а моим голосом заслушивался сам Лещенко. Так что вы на это скажете? На самом же деле в душе она – актриса. Такой изысканный вкус….

– Ошибаетесь, в душе она хирург, и по жизни тоже. Кстати, вы стричь меня собираетесь?

– А я что делаю? – «постриг» он ножницами перед лицом клиента.

– По-моему, тянете волынку, не понимая, что мне нужно на фронт. Признайтесь честно: хотите дождаться, когда после меня очередь к вам начнут занимать румынские офицеры?

Парикмахер отступил на два шага, снял очки и с высокомерной придирчивостью, как заказчик – незавершенную работу скульптора, осмотрел Гродова.

– Нет, я, конечно, понимаю, что при таком чине и таких наградах плохим офицером вы быть не можете. Но, извиняюсь и прошу пробачення, при таком характере вы никогда не сможете стать одесситом.

Так и не умолкнувший парикмахер уже завершал свою работу, когда на пороге появился Щедров. Майор тут же отвел руку мастера, быстро рассчитался и вышел.

– Как оказалось, адмирал Владимирский был прав, – увлек его в сторону адъютант командующего. – На предложение адмирала Жукова командующий флотом отреагировал резко и нервно. Никаких подкреплений, никаких новых десантных конвоев, а значит, и никаких десантов. Как видите, неожиданный поворот событий после такой удачной операции в Восточном секторе. И это закоренелый факт.

– Не столь уж и неожиданный этот поворот, если вспомнить предположения адмирала Владимирского.

– Словом, из штаба флота приказали впредь рассчитывать на свои силы и на поддержку той корабельной и береговой артиллерии, которая уже находится в распоряжении Военсовета обороны. Ну и ждать дальнейших директив.

– Очевидно, мне следует показаться полковнику Бекетову?

– Не стоит. Прежде чем отправиться на ваши поиски, я связался с ним. Сложилось впечатление, что он растерян точно так же, как и командующий обороной города. Он приказал вам отправляться в полк, который ведет сейчас бои в районе Новой Дофиновки.

– Опять схватка за контроль над перешейком Большого Аджалыка… – понимающе кивнул Гродов.

– Обещал похлопотать о поддержке огнем реактивного дивизиона, – добавил адъютант командующего, уже прощально хлопнув майора по предплечью. Единственное, чем он способен сейчас помочь, при всем уважении к морской пехоте и к вам лично. Закоренелый факт.

– Попытайтесь напомнить ему об этом обещании, капитан-лейтенант. Помнится, в штабе Дунайской флотилии вы не раз помогали мне своими беспардонными напоминаниями командующему.

– И особенно начальнику штаба. Закоренелый, скажу вам, товарищ майор, факт. Вы храбрый офицер, Гродов. Признаюсь, что порой хвастаюсь знакомством с вами. Но это я хвастаюсь порой, а горжусь постоянно. Надеюсь, что мы еще и под Севастополем тоже вместе повоюем.

Отыскав ефрейтора Малюту с его машиной, Гродов успел заскочить в госпиталь. Дежурная медсестра предупредила его, что Ковач находится на операции.

– Заменяет хирургическую сестру? – уточнил Дмитрий.

– Почему же, фельдшер Ковач уже сама делает некоторые операции, – встряхнула рыжеватыми кудряшками молоденькая сестричка.

– Странно, сама она предпочитает об этом молчать.

– Несложные, конечно. Однако наши хирурги, которые буквально с ног валятся, работой ее довольны; говорят, что будет талантливым полевым хирургом.

– Полевым?! – удивился Гродов. – Почему именно полевым?

– Это значит – хирургом, способным делать операции в полевых условиях, при минимальном наличии хирургических средств, – назидательно просветила его девчушка. – Теперь, во время войны, это высшая похвала хирурга.

– Кто бы, глядя на нее, мог предположить такое? – смущенно проворковал майор, не понимая, почему Магда ничего не говорила о своих клинических успехах.

Пока облаченная в халат и белую косынку Ковач приближалась к нему, майор напряженно решался: стоит ли обнимать ее при всех или же продемонстрировать суровую сдержанность. Однако все его планы и сомнения были разрушены несколькими, командирским тоном произнесенными Магдой словами:

– Вы все еще в городе, майор? – ни усталости, ни удивления на лице этой сдержанной женщины не было видно. Как, впрочем, и эмоций. – Странно.

– Я ведь говорил, что был вызван на Военсовет.

– Но он завершился несколько часов назад.

– Откуда такие сведения?

– Начальник медицинской службы оборонительного района дождался его окончания, встретился с начальником штаба и давно успел сообщить о своей беседе с ним начальнику госпиталя.

Гродов мягко, растерянно улыбнулся: такого холодного, напористого приема он явно не ожидал.

– У тебя найдется несколько свободных минут?

– Не более пяти, – едва заметно качнула головой Магда. – Причем не покидая госпиталя. Так что затевать что-либо бессмысленно.

– Понимаю, мне не следовало приходить сюда… Во всяком случае, ты моему визиту не рада. Надеюсь, на твою репутацию мое посещение госпиталя не повлияет?

Магда демонстративно привлекла Дмитрия к себе, нежно поцеловала в губы, однако выражения лица не изменила.

– Я рада видеть тебя, майор. Но еще больше рады будут видеть твои бойцы. У них там, в районе Новой Дофиновки, идут сейчас тяжелые бои. Только что привезли трех тяжелораненых бойцов. Из твоего полка. Одному придется ампутировать ногу.

– Надо бы проведать их, – помрачнел Гродов.

– Чтобы выслушать тот же вопрос, который выслушал от меня: почему ты все еще здесь, наш неустрашимый «Черный Комиссар»? Не хотела бы я присутствовать при такой встрече.

– И снова ты права.

Магда проводила майора до ворот госпиталя, и они вновь на несколько мгновений приникли друг к другу. Как же Дмитрию не хотелось расставаться с этой женщиной, как панически он боялся потерять ее! Какое-то тягостное предчувствие угнетало его сознание, его душу, заставляя все оттягивать и оттягивать момент прощания.

– Кажется, тебе совершенно не страшно за меня. Неужели ты не опасаешься, что можем потерять друг друга?

– Женщин, которые в такое страшное для страны время пытаются удержать мужей при себе или же, провожая, бредут за ними, рыдая, как над покойниками, я бы отдавала под трибунал.

– За что?!

– За дезертирство и предательство.

– Жестокая ты женщина, – улыбнувшись, повел рукой по ее подбородку Гродов.

– Как все, кто работает в кровавом фронтовом госпитале. Но дело даже не в этом. Так уж случилось, что я влюбилась в тебя, по слухам, не как в мужчину, а как в солдата, воина. Неужели ты не запомнил, упустил этот момент? Так вот, теперь я по-прежнему хочу помнить тебя как того самого Черного Комиссара и чувствовать себя женщиной настоящего воина.

– Видно, и мне придется помнить, что судьба одарила меня истинной спартанкой.

29

Еще на подъезде ко второй линии окопов грузовик Гродова был атакован двумя «юнкерсами». С пробоиной в борту ефрейтор Малюта все же успел загнать его в прибрежные плавни, спасая таким образом и машину, и ее экипаж. Но пока они вдвоем совершали марш-бросок в направлении командного пункта полка, самолеты улетели, а позиции моряков принялась вспахивать вражеская артиллерия, причем крупнокалиберные орудия палили вперемешку с противотанковыми пушчонками и полковыми минометами.

– Как воюется, «полковник»? – вошел Гродов в блиндаж, устроенный в свое время румынами в склоне каменистого приморского косогора.

Старший лейтенант Владыка, который оставался в полку за старшего, кивнул майору и тут же предложил выйти из КП, где кроме телефониста и начальника штаба приходило в себя после перевязки еще двое раненых. Говорить он хотел наедине.

Направляясь вслед за ним, комполка приказал Малюте взять шестерых бойцов, вернуться в плавни и освободить машину из болота. Ему же надлежало заняться перевозкой в тыл, до ближайшего лазарета, раненых.

– Лучше я найду кого-нибудь, кто умеет крутить баранку, – тут же поставил условие Малюта. – Мне нужно быть с вами.

Гродов и сам понимал, что использовать такого бойца в качестве тылового водителя было бы неразумно, и согласился:

– Если только сумеешь найти. Желательно кого-нибудь из легкораненых.

Тремя последними залпами румыны накрыли все пространство, от морского мелководья до лиманных плавней, и офицерам пришлось пережидать эту артиллерийскую истерию противника в окопчике, у пустующего пулеметного гнезда.

– А доложить, товарищ майор, я тебе должен вот о чем, – жадно курил самокрутку из кулака Владыка, – от полка нашего в строю осталось около трехсот бойцов! Точнее, оставалось до этого летно-артиллерийского ада. Да и то четверть из них – в бинтах, и должны были бы отлеживаться сейчас в лазарете. И это – из полка, который еще недавно насчитывал более полутора тысяч!

Они сдержанно, по-мужски, стараясь не смотреть друг на друга, помолчали, мысленно помянув всех тех, кто…

– И все же ударятся в скорбь сейчас не время, – первым нарушил молчание майор.

– Понимаю, что не время. Но через несколько минут румыны снова попрут на нас. Там их, как минимум, два батальона пехоты и до эскадрона кавалерии.

– Атаковать такими силами?

– А ты не помнишь, какими силами они набрасывались на нас раньше? – Владыка развернул карту и показал, где именно накапливается вражеская пехота и кавалерия. – Поняли, что наши ресурсы иссякли, что потери у нас большие. А тут еще оправдываться перед Антонеску надо. Мы одного офицерика ихнего в плен взяли, так в планшетке его нашли приказ маршала. Вот, – протянул он листик майору, – ты ведь по-молдавски шпрехаешь. Мне тоже один наш молдаванин переводил.

– «Командиров полков, – прочел Гродов, – батальонов и рот, чьи части не наступают со всей решительностью, снимать с постов и предавать суду. Маршал Антонеску»[51]. Многих же офицеров ему придется перестрелять, пока его «бесстрашные» войдут в город. Кстати, телефонная связь со штабом есть?

– Недавно восстановили. Как и раньше, базируемся на подземном кабеле, который к береговой батарее подходил.

С адъютантом командующего удалось связаться очень быстро, и обещание свое он не забыл. Через несколько минут, когда, уже находясь в первой линии окопов, майор рассматривал в бинокль передовые подразделения противника, с ним по рации связался командир первой батареи реактивного дивизиона, чтобы запросить координаты целей. И как раз в те минуты, когда, дождавшись трех танков, которые должны были составить штурмовой кулак, румыны пошли в атаку, батарея дала залп, затем второй.

От взрывов ее странных снарядов не только все, что было на земле, но и сама земля неожиданно запылала каким-то багряно-зеленоватым бездымным пламенем. Ни эскадрона, ни пехотных подразделений уже не видно было как таковых, их попросту не существовало. Из трех танков два пылали, а водитель уцелевшего гнал машину куда-то в степь, подальше от того ада, который только что перед ним разверзся.

В бинокль Гродов видел, как те немногие, кто уцелел после второго залпа, в панике разбегались по степи, бросаясь, кто к морю, а кто – к лиману.

– Поднимай людей в атаку, комполка! – азартно прокричал Владыка. – Пока они в панике, мы ворвемся в деревню на спинах врагов.

– Если бы «на спинах врагов», это было бы неплохо, – невозмутимо согласился Гродов. – Классический образец. Однако же «классики» сегодня не получится. Уцелевшие солдаты слишком далеко от нас. Когда мы ворвемся в деревню, которую нам в любом случае удерживать бессмысленно, они встретят нас огнем из каждой усадьбы. И потеряем мы такую массу бойцов, о какой, приступая к своей атаке, противник даже не мечтал.

Владыка вроде бы и согласился с его доводами, но, глядя на разбегавшихся по степи вражеских солдат, все же не мог укротить свой охотничий азарт.

– А я все-таки поднял бы наших морячков. Пусть хоть напоследок…

– К их счастью, командир полка не ты, – задумчиво обронил Гродов, в очередной раз поднося к глазам бинокль.

– Комдив Небоженко говорит, – возник в наушниках голос командира реактивных минометов. – Ну и как оцениваете работу моих «миноносцев», товарищ майор?

– Постарались. Впечатляет.

– Их старания всегда впечатляют, даже своих, не говоря уже о врагах.

– Если вы нам еще и завтра утром…

– «Завтра утром» – не будет. Меня уже предупредили, что это был последний залп[52]. По крайней мере, на вашем участке.

– Почему так?

– Да потому что завтра, по-моему, вообще все будет по-иному.

В течение всего следующего дня румыны так ни разу в атаку и не поднялись, зато трижды массированно налетала авиация противника, которая бомбила и передовую, и предместья города. К тому же несколько раз оживали все орудия и минометы, какие только имелись у противника на этом направлении. Вместе с тем разведка доносила, что войска и бронетехника противника накапливаются теперь не только в Новой Дофиновке, но и в степи юго-восточнее деревни, а также в прибрежной зоне, вдоль моря. Причем у северной окраины деревни появились подразделения немцев.

Но, что майору казалось наиболее опасным, румыны вместе с немцами, готовили средства для переправы. Гродов знал, чем это грозит его катастрофически поредевшему полку. Его десантники должны были прикрывать не только перешеек, но и три километра западного побережья лимана. Однако людей у него осталось настолько мало, что он сумел выделить лишь две небольшие рейдовые группы, которые круглосуточно контролировали этот берег. Если же придется перебросить туда еще хотя бы сотню бойцов, удерживать перешеек уже будет не с кем.

И все же истинный смысл сказанного комдивом Небоженко стал понятен Гродову следующим утром, когда на связь неожиданно вышел полковник Бекетов.

– Как оказалось, Владимирский был прав, – произнес он без какого-либо вступления и явно встревоженным голосом. Что было так не похоже на начальника контрразведки. – Вчера поступила директива Ставки ВГК. Ты понимаешь, о чем идет речь[53].

– Еще бы! – Гродов движением руки отослал из КП телефониста, многозначительно помолчал и уточнил: – Однако процесс этот продлится не один день…

– Как минимум две недели. Но уже начался. Кстати, об этой директиве в полку пока что знаешь только ты. – Считайте, что и я тоже не знаю.

– Из сказанного вытекает, что все планы относительно десанта в Южном секторе теряют свой смысл; я не сомневаюсь, что ты уже формируешь штурмовую десантную группу.

– Можете считать, что сформировал. Из тридцати бойцов, отличившихся во время прошлого десанта.

– Ход мыслей, конечно, правильный, но…

– Следующей ночью намереваюсь испытать отряд первым рейдом.

– Не стоит, потому и звоню тебе. Хотя решать, конечно, тебе.

– Ребята в самом деле подобрались опытные, – с нескрываемой гордостью заверил его комполка.

– Только не вздумай сам идти, – резко повысил голос полковник. – Ты слышал, что я сказал? Не вздумай! На войне всякому смельчаку отведен свой запас везения, и никому неведомо, когда он исчерпывается. Никому, ясно тебе? Так что хватит рисковать по мелочам! – В его тревоге Дмитрию почудилось нечто отцовское.

– В любом случае мне понадобится пополнение. Понятно, что теперь в нем нуждаются все полки, но мой – особенно.

– В этом никто не сомневается. Через двое суток ты его получишь, вопрос согласован. Мы не можем допустить, чтобы противник вновь оседлал крымский фарватер. Во всяком случае, в ближайшие дни. Поэтому твоему полку предстоит оставаться в арьергарде.

Услышав это, Гродов иронично хмыкнул: эти двое суток еще нужно продержаться…

Полковник уловил его реакцию, но единственное, что он мог, – так это подтвердить:

– Твердо говорю: через двое суток пополнение ты получишь. Но только через двое, так складываются обстоятельства. Уверен, что в твоей практике случались ситуации посложнее. Это все, что я пока что могу сделать для тебя, майор.

– Ничего другого в эти дни и не потребуется.

– И тем не менее попытаюсь как-то преломить ход твоей солдатской судьбы. Трудно терять таких людей, как ты, Гродов, не при тебе будь сказано, чтобы не зазнавался. Потому что такие солдаты нам еще ох как нужны будут!

30

Положив трубку, Гродов несколько минут задумчиво стоял, упираясь обеими руками о бруствер, как новобранец, не решавшийся подняться в первую атаку; затем по мелкому окопчику взошел на ближайший холм, с которого просматривались оба прибрежья – моря и лимана – и начал прощупывать их окулярами бинокля.

– Метрах в ста отсюда, в заливчике, уже стоит шлюпка-плоскодонка, – возник позади него Жорка Жодин. – От самой Фонтанки мы с ефрейтором Малютой привезли ее на машине. Хотя местные старики-плотники борта и днище подлатали, но лодчонка все же так себе – гнилушка. Да только где сейчас найдешь что-нибудь порядочное?..

– Ты мне, сержант, мозги не припудривай, о деле говори.

– Так о деле ж и говорю. Позапрошлой ночью местный парнишка провел нас болотной тропой почти до самого залива, в котором стоят шлюпки и плоты, подготовленные румынами для десанта.

– Об этом ты уже докладывал.

– А сегодня на рассвете, неподалеку от этой же тропы, шестами теперь помеченной, мы взяли в плен раненого унтер-офицера. Фраер он, конечно, еще тот, однако мы его все-таки разговорили. Оказалось, что ночной румынский десант будет нацелен не на западный берег, а на южный, то есть прямо сюда, нам в тыл.

– И поддержат его румыны атакой по всему нашему фронту.

– А я о чем на каждом собрании толкую? Надо бы упредить их. Часть группы пойдет на шлюпке, шестами орудуя, чтобы веслами не шуметь, а часть – по тропе, парнишка проведет.

– На шлюпке со мной пойдешь ты, а также Злотник и Малюта. Пешую группу возглавит лейтенант Дроздов.

Жодин удивленно уставился на майора, странновато как-то ухмыльнулся, но тут же согнал усмешку и нахмурился:

– Дроздов – это понятно, ему штурмовую группу возглавлять, чтобы, значится, ремесло диверсионное не забывал. Но вам-то зачем в этот рейд идти, командир? Комполка как-никак…

– Чтобы в окопе жирком не обрастать, не забывать, что десантник.

Жорка вновь непонимающе взглянул на майора и многозначительно хохотнул:

– Чтобы жирком, значит, не обрастать? Здесь, в наших окопах? Да уж, пообростали мы тут «жирками», что б я так жил!

Первой к узкому лиманному заливу, в котором противник готовил десантную «флотилию», подошла группа майора. Оставив лодку в зарослях, между кронами двух ив, Гродов, облаченный в китель румынского офицера, вошел на длинный причал, с узкими мостками и, окликнув часового, представился капитаном Вотяну. Пока солдат соображал, кто это наведался на его пост, майор сумел приблизиться и снять его ударом ножа. Пройдя несколько метров, десантники заметили еще одного часового, стоявшего у небольшой хижины, в окне которой теплился огонек керосинки.

Оставив группу под густой кроной ивы, Гродов, еще издали представившись, пошел прямо на него, чтобы и этого горемыку отправить к праотцам ножевым ударом в шею. И все же те, кто оставался в стенах сторожки, встревожились. Открылась дверь, и крепкий детина с высоты своего почти двухметрового роста попытался осмотреть пространство перед хижиной.

Предвидя это, Гродов прибег к своему отработанному приему. Зная, что под ноги себе в подобных случаях человек смотрит в последнюю очередь, он попросту присел у дверной коробки, чтобы неожиданно поднырнуть под врага и тут же ворваться в хижину. Одного из троих румын, которые находились там, он успел снять ножом, поскольку тот сидел на лежанке ближе всех. Остальных же, успевших схватиться за ружья, уложил выстрелами из пистолета. «На войне всякому смельчаку отведен свой запас везения, и никому не ведомо, когда он исчерпывается» – вспомнил он напутствие полковника Бекетова, пока группа броском преодолевала расстояние от засады до хижины. – Смею предположить, что мой запас еще не исчерпался».

– Эй, командир, ты хоть Бога побойся! – изумился Малюта, первым ступившим на порог хижины. – Ты же здесь не один, дай остальным повоевать!

– Ночь длинная, еще навоюетесь, – проворчал майор. – В деревне уже наверняка услышали выстрелы и всполошились.

– Теперь по всей линии фронта постреливают, – попытался успокоить его сержант Жодин. Он подошел с ручным пулеметом наперевес и, осматриваясь при свете луны, пытался определить место для огневой позиции.

– Кажется, пленный говорил, что свой штаб полка румыны расположили в здании колхозной конторы?

– Причем хорошо обосновались, – поддержал его сержант, уже понимая, к чему клонит командир. – И располагается это здание недалеко отсюда, в приозерной части, на севере села. Дважды бывал возле него.

– Только идти туда я бы не советовал, – молвил Злотник. – Слишком уж много там румын, к тому же немцы подтянулись. Не то время, не наш фарт.

– Вот и решили, – тут же отреагировал Гродов. – Остаешься здесь, проходишь на шлюпке чуть дальше на север, к руинам здания утиной фермы, которые заметишь в низине, у русла речушки, и ждешь нас в течение двух часов.

– Да нет, я готов идти, – попробовал было реабилитироваться Злотник, однако майор тут же погасил его порыв.

– Если не вернемся, отходишь на тот берег. Все, выполняй приказ.

Пока, вдоль берега, по склону оврага, Гродов вел своих бойцов к цели, группа Дроздова действовала по тому плану, который командиры разработали еще в полку. Облив горючим полтора десятка плавсредств, они сели в две захваченные шлюпки и, метнув на плоты зажженные факелы, принялись уходить в сторону перешейка.

Пробираясь перебежками степными оврагами и ложбинками к зданию штаба, майор и его десантники видели, как, открыв беспорядочную пальбу, к лиману, в сторону пожарища, устремились сотни пехотинцев и всадников и слышали, как в ответ отбивали свою пулевую морзянку оба пулемета Дроздова, между которыми доносились автоматные очереди моряков. Вражеская лавина неслась по широкому пологому склону и прекрасно простреливалась со шлюпок десантников, которые оставались невидимыми. Однако вся эта суматоха заставила противника усилить охрану двухэтажного здания, которое, несмотря на проломленную крышу, служило теперь не только штабом, но и офицерской казармой. Подобравшись к нему поближе, при мерцающем свете луны, Дмитрий видел, как в комнатах гаснут керосинки, а в окнах появляются сначала пулемет, а затем и винтовки.

Понимая, что время упущено и пытаться снимать часовых ножами бессмысленно, моряки рассредоточились, и пока, затаившись за углом пристройки, снайпер Малюта убирал своей скорострельной самозарядной винтовкой пулеметчиков и всякого, кто представал перед ним, Жодин забросал гранатами часовых, а затем вместе с майором гранатами и бутылками с зажигательной смесью – само здание. Что происходило потом, Дмитрий со временем вспоминал с трудом.

Следуя своему рыцарскому правилу – оставлять поле боя последним, он приказал бойцам отходить, автоматом и гранатами прикрывая их отступление. Одну из гранат пришлось бросить слишком близко, поскольку группа румын буквально наседала на майора, и он, оглушенный взрывом, едва успел заскочить за обвалившийся угол сарая. Присев там, он вновь открыл огонь из автомата, в то время как бойцы, отошедшие к оврагу, пытались отвлечь противника на себя и прикрыть отход командира, но…

Только очнувшись в плену, Гродов понял, что уложили его ударом сзади, прикладом по голове. Как оказалось, неподалеку от штаба квартировал разведвзвод, который в рейде против десантников не участвовал. Его бойцы и были направлены на ликвидацию диверсионной группы русских. Там же он узнал, что Малюта погиб, а на легкораненого в бедро сержанта Жодина румыны набросились в ту минуту, когда он пытался хоть как-то перевязать себя.

До утра их обоих держали в комнатушке какого-то дома, неподалеку от все еще пылающего штаба, и, придя в себя, Гродов прежде всего спросил, что с Малютой. Узнав, что тот погиб, сказал, с трудом произнося слова:

– Не погиб он, сержант. Отныне ефрейтор Малюта – это я. Здесь нет майора Гродова, нет Черного Комиссара, есть только ефрейтор Малюта, который немного владеет молдавским, поэтому-то и пошел в разведку в мундире румынского рядового.

– Как скажешь, командир. По молодости шкодной, меня дважды в милицию загребали, как вести себя на допросах, знаю.

– Поскольку ты пошел в нашем обмундировании, можешь оставаться под своей фамилией, и, кроме того, ты мой командир.

– Как же мы так попались им, товарищ майор? Неужели фраернулись?

– Не «фраернулись», сержант, – как можно жестче осадил его Гродов, – а уничтожили все плавсредства десанта, уменьшили армию противника как минимум на три десятка солдат и офицеров, уничтожили вражеский штаб. Уверен, что сегодня румынам будет не до атак на позиции нашего полка.

– Сегодня – это уж точно, – попытался Жодин вернуться в привычное состояние отчаянного балагура.

– Теперь следует подумать, как отсюда выбираться. – Мысленно же Гродов сказал себе: «А ведь полковник Бекетов, кажется, предчувствовал, что резерв твоего фронтового везения исчерпался. Зря ты не прислушался к его предостережению, зря…». Однако сказать такое он мог только самому себе, и только мысленно.

31

Уже совсем рассвело, когда дверь комнатушки открылась и на пороге восстал приземистый, не в меру располневший офицер со стеком в руке.

– Может, расстрелять их или повесить на площади, как считаете, господин капитан? – спросил другой офицер, который пытался рассмотреть пленных через спину своего командира.

– Из штаба дивизии позвонили, что их хочет допросить сам полковник Нигрескул, – вальяжно, лениво пережевывал слова капитан. – Не знаю, зачем они ему понадобились, но приказ есть приказ.

– Очевидно, потому и понадобились командиру дивизии, что это – морские пехотинцы и наверняка служат в полку Черного Комиссара, которым очень интересуются и сам полковник, и наша разведка.

– Слишком много предположений, лейтенант, – все так же лениво ворочал языком толстяк. – Вам это явно не по чину. Пришлите сюда фельдшера, пусть осмотрит их и перевяжет, после этого отправим машиной в штаб дивизии. Только об охране позаботьтесь.

Лейтенант тут же ушел, чтобы распорядиться насчет фельдшера и машины, и капитан тоже намеревался уйти, но в последнее мгновение вдруг передумал и уже через плечо спросил:

– Кто-то из вас хоть немного понимает по-румынски?

– Как видите, я немного знаю молдавский, – ответил Гродов, с трудом, вдоль стенки, приподнимаясь. Чувствовал он себя прескверно: голова разламывалась от невыносимой боли, по лбу все еще сочилась кровь, затекая на заплывшие глаза. Ребра болели от пинков, которыми его награждали солдаты, пока доставляли до этой «темницы». – Позвольте представиться: ефрейтор морской пехоты Малюта.

– Молдавского языка, ефрейтор, не существует, есть только бессарабский диалект румынского.

– Я не специалист в этих вопросах, господин капитан.

– Вы молдаванин? Бессарабец? – только теперь снова повернулся к нему лицом офицер.

– Наполовину, господин капитан: мать была молдаванкой, отец – украинцем, но тоже из бессарабцев, от них и язык, который, не скрою, мне очень нравится. Особенно уважаю молдавские, простите, румынские песни.

Капитан подошел к нему чуть поближе, смерил взглядом от кончиков сапог до головы и, тяжело дыша, пробормотал:

– От расстрела или виселицы это вас, ефрейтор, не спасет. Но слышать нечто подобное от морского пехотинца было приятно.

Капитан ушел, а в те минуты, которые остались до прихода к ним фельдшера, Жодин успел оценить его ход:

– Для начала, командир, вроде бы неплохо: и подозрение в том, что ты – Черный Комиссар, отведено, и вообще…

– …И вообще из этого знакомства можно будет извлечь кое-какую пользу, – завершил его мысль Гродов.

Под усиленным конвоем их отвели в лазарет, устроенный в том же помещении, в котором, как свидетельствовала пробитая пулей вывеска, когда-то находился сельский фельдшерский пункт. Там им промыли и обработали раны – как оказалось, у Жодина пуля прошла по касательной, – перебинтовали и даже напоили кипятком.

Прежде чем их посадили в крытую немецкую машину, к Гродову подошел невысокий, плотного телосложения лейтенант.

– Мне сказали, что вы неплохо владеете румынским, ефрейтор.

– В чем нетрудно убедиться, – сдержанно заметил Гродов.

– Я командир того самого разведвзвода, который задержал вас. И мне же приказано доставить вас в разведотдел штаба дивизии.

– И что вам мешает сделать это? – поморщившись, спросил Гродов.

В зеркале, подвешенном на стене лазарета, майор увидел человека в чалме из бинтов, и теперь время от времени возрождал это странное видение, представляя себе, как он выглядит в глазах вражеских офицеров.

– Хочу задать вопрос. Не в виде допроса, а просто из любопытства. Вам приходилось встречаться с Черным Комиссаром?

– Насколько обычный ефрейтор может встречаться с командиром полка. Видел его на позициях, видел в бою.

– Вы тоже участвовали в высадке десанта в районе Аджалыка?

– Общеизвестно, что в нем участвовал весь полк.

– И Черный Комиссар высаживался вместе со всеми?

– Естественно. Я так понимаю, что вам хотелось бы встретиться с ним в бою; особенно – в штыковом или в рукопашном?

Лейтенант уловил в его словах явный подвох, зло сверкнул глазами и приказал конвоирам:

– В машину их. Связать. В местечко, в штаб дивизии. За малейшее неповиновение наказывать пинками.

Двух связанных моряков охраняли четыре румынских солдата. Еще два солдата сопровождали машину на мотоцикле.

– Если бы они знали, кто к ним попал в действительности, – едва слышно, сквозь зубы, процедил Жодин, демонстративно сплевывая на носок ботинка ближайшего румына, – наверняка конвой состоял бы из целой роты.

– Среди них могут быть молдаване, – предупредил его Гродов, напоминая, что все они в той или иной степени знают русский.

Перед тем как передать пленных диверсантов армейской контрразведке, их действительно пожелал видеть сам командир дивизии Нигрескул – поджарый, с высокомерным взглядом и правильными чертами лица, в которых отражалась мужская красота его римских предков.

Через адъютанта начальник конвоя подал полковнику листочек, на котором были указаны фамилии и армейские чины пленных, причем напротив фамилии ефрейтора Малюты стояла приписка: «Владеет румынским. Румын по матери».

Первым как старшего по чину вызвали сержанта Жодина. В роли переводчика выступал адъютант командира дивизии, его племянник Николае Нигрескул. Сержант сразу же понял, что бывший пленник не узнал его, хотя должен был бы, ведь виделись же.

– Сколько вас было в группе? – мрачно поинтересовался полковник.

– Трое «работали» ваш штаб, еще столько же «инспектировали» десантные плавсредства, – спокойно ответил сержант, придерживаясь той версии, которую они с майором выдвинули, чтобы избежать несогласованности в показаниях, а значит, излишних побоев.

– Кто возглавлял группу?

– Лейтенант Катков. Не знакомы с таким?

Полковник вопросительно взглянул на Николае. Тот решительно покачал головой и тут же заметил:

– Из допросов других пленных мы знаем, что такого лейтенанта – Каткова, у вас в полку нет.

– Не было. Из новых он, из пополнения. Подбросьте до расположения полка – лично познакомлю, – азартно улыбнулся Жодин. – Чайку попьем, за жизнь поговорим.

Тщедушный младший лейтенант даже не стал переводить его слова полковнику, а лишь нервно подергал правым уголком губ, что для полковника было верным признаком того, что племянник нервничает. Нигрескул понимающе метнул взгляд на пленного, затем снова на адъютанта и решительно повел подбородком в сторону двери. Конвоиры прикладами тут же вытолкали пленного в приемную.

* * *

…Взгляды, которые скрестили при встрече Гродов и младший лейтенант Николае Нигрескул, в самой сути своей были неравноценными. Десантник знал, кто перед ним предстанет, поэтому, метнув снисходительно-ироничный взгляд на адъютанта, тут же решительно перевел его на полковника. Но тот уже заметил, как расширились глаза племянника и как он застыл с полуоткрытым ртом. Полковник прекрасно знал, кто и каким образом освободил Николае. Он, конечно, потребовал от адъютанта не распространяться о подробностях. Официально его племянник вообще не был в плену, а просто прятался на ничейной земле, в одном из оврагов, под носом у противника. Что же касается работы на перешейке похоронных команд, то приказ о них адъютант комдива издал по собственной инициативе, а не потому, что этого потребовал Черный Комиссар. То есть спасая репутацию своего племянника, комдив таким образом спасал и собственную.

Но таковой была всего лишь официальная версия. А теперь, глядя на изумленное лицо Николае, полковник понял – перед ними не ефрейтор Малюта, как написано во врученной ему бумажке. В сети попался сам майор Гродов, Черный Комиссар, о котором, вернувшись из плена, Николае говорил с блеском в глазах, как о человеке, которому хотел бы подражать. Он так и сказал тогда: «Я буду гордиться, что из плена меня освободил сам Черный Комиссар».

Пренебрежительным движением руки выставив за дверь конвоира, полковник пристально всмотрелся в фигуру пленного. А что, вроде бы все сходится: рослый, плечистый, смуглолицый, держится вызывающе спокойно, владеет румынским языком… Что еще он мог знать об этом человеке? Ах, да, прекрасно владеет приемами рукопашного боя. Однако сейчас эту его способность лучше не проверять.

– Думаю, лучший выход из ситуации, – проговорил полковник, пытаясь не встречаться взглядом ни с племянником, ни с майором – тут же расстрелять его.

Произнеся это, командир дивизии вызывающе уставился на Гродова: как тот отреагирует.

– Мы не можем так поступить с этим человеком, господин полковник, – вскинув подбородок, произнес Николае.

– Разве что он опустится на колени и попросит подарить ему жизнь.

Прошло несколько мгновений напряженного молчания. Гродов смотрел на полковника холодно и вызывающе. В эти мгновения мозг бойца прокручивал варианты завершения сцены: врагов двое, конвоиры – за дверью, второй этаж, здание в центре местечка, двор охвачен каменной оградой… Побег не удастся, это ясно, зато умереть можно достойно.

– На колени он не опустится, господин полковник, – ворвался в его размышления угрюмый голос Николае. – Но и расстрелять мы его не можем, это было бы не по-рыцарски.

– «Не по-рыцарски»?! – поползли вверх брови полковник. – Ты что, так и не понял, что попал на войну, а не на рыцарский турнир? Или для того, чтобы ты наконец прозрел, мне следует отправить тебя в окопы, на передовую, командиром пехотного взвода?

– Не сомневаюсь, что именно так вы и поступите, дядя, – собрав остатки мужества, произнес Николае.

– Здесь нет дяди, – астматически задыхаясь, произнес полковник. – Перед тобой не дядя, перед тобой – командир дивизии, у которого тебе положено служить адъютантом. – Нигрескул подошел к столу, взял и вновь швырнул на стопку бумаг карандаш и, опустившись в кресло, несколько мгновений молчал, глядя в запыленное окно. – Ладно. Уведи этого, – заглянул он в бумажку, – ефрейтора Малюту и лично допроси. Но в присутствии офицера контрразведки! Дальше решай сам. Однако помни: мне известно только то, что в плен попал некий ефрейтор Малюта, никакого интереса для меня не представляющий.

– И никак иначе, господин полковник, – заверил его непутевый племянник, – никак иначе.

– И еще… Сразу же предупреждаю: отпустить его – не позволю. Разве что согласится служить Великой Румынии. Как-никак в его жилах тоже течет румынская кровь. Во всяком случае, так он утверждает.

Прежде чем отвести его в контрразведку, которая располагалась в соседнем особняке, младший лейтенант Николае пригласил майора в одну из штабных комнат, заставив выместись оттуда лейтенанта и унтер-офицера.

– В сонном бреду я не мог бы предположить, господин майор, что наша встреча состоится столь скоро и при столь необычных обстоятельствах, – молвил он, оставляя конвоиров за дверью, однако руки пленного по-прежнему были связаны за спиной.

– Что же в ней необычного? – спокойно отреагировал Гродов. – Находимся на одном театре военных действий, а на войне случается всякое. Хотя согласен: история наших отношений необычна. Приятно удивлен, что в сложившейся ситуации вы ведете себя достойно.

– Как в свое время вели себя вы. Правда, я чувствую себя вашим должником: вы проявили гуманность к человеку, которому ничем не были обязаны и которого следовало тут же передать контрразведке. После допроса я настою, чтобы вас поместили в обычный лагерь для военнопленных, который расположен неподалеку отсюда, под Очаковом. На окраине этого городка тоже создается лагерь, однако здесь найдется немало пленных, которые сразу же узнают вас. Поэтому вы пробудете здесь, в изоляторе, всего двое-трое суток, то есть до того дня, когда представится случай переправить вас в основной лагерь.

– Логично.

– Само собой разумеется, что ни по каким документам вы не будете проходить под именем Черного Комиссара. И что начальник лагеря будет предупрежден об особом интересе к вам со стороны командира дивизии и контрразведки. – Майор недовольно покряхтел; не так уж и много чести в том, чтобы представать перед остальными пленными в роли человека, находящегося под покровительством вражеской контрразведки, однако терзания пленного Николае не смущали. – А теперь о самом главном: если после того как Одесса будет сдана, вы решитесь перейти на нашу сторону, мы с полковником Нигрескулом, который, кстати, вот-вот получит чин генерала, поможем вам в этом.

– Буду иметь в виду, – сдержанно и неопределенно отреагировал Гродов.

32

Когда после возвращения вождя из поездки в Италию и Германию личный порученец опять появился в кабинете Антонеску со своей «коронной папкой», у него создалось впечатление, что разговор их прерывался лишь на несколько минут.

Кого-то Антонеску напоминал полковнику в эти минуты, кого-то он ему напоминал. Но кого именно? Лишь когда маршал неспешно прошелся за спинкой кресла, от стены к стене, и остановился рядом со столом, адъютант понял: в эти минуты вождь нации явно подражает другому вождю – только уже не нации, а «всех времен и народов» – Сталину. Такому, каким Антонеску не раз мог видеть его на экране, в документальном фильме о Джугашвили, подаренном ему в Берлине – то ли Гиммлером, то ли самим фюрером. Возможно, все-таки фюрером, который и сам в каких-то моментах старался подражать «дуче коммунистов».

Что же касается кондукэтора, то, хотя он и не говорил на русском, но достаточно хорошо знал этот язык, чтобы воспринимать речь советского диктатора, улавливая его интонации и характерный акцент.

– Господи, мог ли я предположить, что под моим командованием оказалась не армия легионеров, наследников славы римских легионов, а крестьянский сброд? – в голосе маршала в самом деле прозвучали нотки безысходности.

– Тем не менее территория, которую эта армия освободила от русских коммунистов, равна территории самой Румынии, – попытался трезво рассудить полковник, однако вождь нации уже не слушал его, поскольку вновь погрузился в чтение. Поняв это, адъютант облегченно вздохнул.

Из донесения вытекало, что в результате фланговых ударов русских части румынской армии были не только выбиты со своих позиций, но и полностью окружены в ночь с первого на второе октября в районе поселка Дальник и ближайших к нему населенных пунктов. И если эти части все еще держатся, то лишь потому, что неплохо действовала авиация, которая должна была поражать воображение противника своей массовостью.

Из данных штаба военно-воздушных сил следовало, что в день развертывания русского десанта в Восточном секторе обороны города действовало девяносто четыре самолета, из них – тридцать два бомбардировщика. Кроме того, в попытках деблокировать наземные части румынское командование ежедневно привлекало до шестидесяти самолетов. Причем некоторые совершали по два-три вылета в день.

– Война еще только разгорается, а русские уже успели высадить два крупных десанта и несколько мелких, солдаты каждого из которых наносили нашим войскам серьезные уроны, – угрюмо посмотрел маршал на своего личного порученца, дескать, как это следует понимать?

– Получается, что так, – развел тот руками, – наносили.

– Почему же ни наш генштаб, ни штабы полевых армий и флота до сих пор так и не организовали ни одного сколько-нибудь серьезного десанта в тылу русских?

– На следующей неделе мы планируем провести совещание командующих и начальников штабов армий и отдельных корпусов, а также авиации и флота, – осторожно напомнил ему полковник, стараясь избежать при этом прямого ответа на заданный маршалом вопрос. Тем более что ему, полковнику, пусть даже в должности адъютанта кондукэтора, отвечать на подобные вопросы главнокомандующего было как-то не с руки. – На нем можно затронуть и этот вопрос. Ведь, судя по дипломатическому натиску рейха, нам еще придется сражаться и в Крыму, и на кавказском побережье.

– Избежать этой участи нам вряд ли удастся – это уж точно, – признал маршал, – поэтому готовиться к разговору на этом совещании нужно очень серьезно. Причем всем без исключения.

– Я передам эту директиву начальникам штабов. Будут еще какие-то приказания?

– Нам известно имя советского офицера, командовавшего Аджалыкским десантом?

– Я знал, что вы поинтересуетесь этим, поэтому специально уточнил у начальника разведотдела 4-й армии. Как вы и предполагали, господин маршал, десантным полком морской пехоты командовал майор Гродов.

– Гродов? – поморщил лоб Антонеску, поскольку слова адъютанта, «как вы и предполагали…» были всего лишь тактической формулой.

– Вы правы, господин маршал, – в таком же духе пришел ему на помощь личный порученец. – Речь идет о том самом офицере, который в свое время командовал сначала десантом на наш берег Дуная, затем 400-й береговой батареей, а потом…

– Не трудитесь напоминать мне, адъютант, – жестко прервал его маршал, – где и чем командовал этот офицер береговой обороны русских.

– …Известный нам под оперативной кличкой Черный Комиссар, – самоубийственно рискуя, все же снова напомнил ему полковник.

– Да-да, именно так – Черный Комиссар… – проворчал маршал.

– По отношению к любому другому офицеру эта кличка так не прижилась бы, но к этому… Если честно, хотелось бы встретиться с этим майором Гродовым, Черным Комиссаром.

– Во время высадки его десанта, в штыковом бою? – мрачно ухмыльнулся маршал.

– Врагу не пожелал бы.

– Жаль, что я сразу же не отправил тебя, Питештяну, на фронт. Командиром полка, которому было бы приказано ликвидировать полк морской пехоты Черного Комиссара, – желчно изощрялся кондукэтор.

– По отношению к вашему лучшему адъютанту и земляку это было бы слишком несправедливо.

– Лучше объясни, почему это вдруг ты заговорил о Черном Комиссаре, полковник? Ну, выкладывай уже, выкладывай…

– Информация, правда, еще не проверена, но… Наш агент доносит, что вроде бы этот самый Черный Комиссар под Одессой исчез, пропал без вести.

– Уж не перешел ли на нашу сторону? – съязвил Антонеску, хищно улыбаясь.

– Это в самом деле было бы забавно. Однако таких сведений тоже нет.

– Какие же есть?

– Предполагают, что майор то ли погиб, то ли остался в какой-то пригородной деревне тяжелораненым. Словом, теперь он значится у русских как без вести пропавший.

– Говорите проще, полковник: есть сведения, что русские заблаговременно отправили его в одесское подполье в качестве командира диверсионной группы.

– А что, – вдруг удивленно взглянул на маршала его личный порученец, – такой ход русской разведки тоже возможен.

– Если он дважды командовал большими десантами в наш тыл, то почему бы не забросить его еще раз, теперь уже в качестве диверсанта?

– Вот только сведений об этом тоже не поступало. Разве что попал к нам или к немцам в плен, и теперь, чтобы уцелеть, выдает себя за простого моряка или солдата? Кстати, надо бы проверить.

Маршал задумчиво помолчал, покряхтел и, вернувшись за стол, глухим, под кавказский акцент кремлевского фюрера подогнанным, голосом произнес:

– Передайте начальнику разведки, что мы должны заполучить этого офицера. Повесим ли мы его впоследствии на центральной площади взятого нами города, превратим в плену в жертву пропаганды или же заставим служить инструктором нашей диверсионной школы – значения не имеет. Важно, чтобы этот человек не оказался ни во главе одесского диверсионного отряда, ни среди защитников Севастополя.

– Я свяжусь с полковником Нигрескулом, дивизия которого сражалась на том же участке, что и полк «Черного Комиссара». От вашего имени потребую, чтобы его люди выяснили судьбу майора. Вдруг он оказался среди пленных, но под чужим именем. Есть версия, что исчез он во время очередного рейда морских пехотинцев по нашим тылам.

* * *

На следующий день, получив радиограмму от адъютанта маршала полковника Питештяну, комдив Нигрескул тут же потребовал к себе собственного адъютанта.

– Как это понимать? – спросил он, удивленно уставившись на Николае. – Почему Черным Комиссаром интересуется сам кондукэтор? Сам… кондукэтор!

– После того как вы доложили, что Гродов у нас в плену?

– Боже упаси, ни о чем подобном я не докладывал. Маршал так, вообще интересуется этим офицером.

– Очевидно, кондукэтор потому и заинтересовался, что речь идет о Черном Комиссаре, а не о каком-либо другом русском офицере. Не зря же я просил вас сохранить этому майору жизнь. Кстати, у вас появился повод наладить более тесные отношения с адъютантом командующего, которые до сих пор не очень-то складывались.

– Вот как? – поползли вверх брови командира дивизии. – Оказывается, ты дальновиднее, нежели я предполагал. Кое-какие успехи у тебя все же проявляются.

– Поймите: если вы не получите своего «генерала» во время боевых действий, то после них окажется, что у нас слишком много полковников, претендующих на генеральские чины. Некоторые в штабах дивизии и армии все еще недоумевают, почему комдивом назначили полковника; а если уж назначили, то почему не дают генерала?

Был бы Николае откровеннее, он уточнил бы, что у многих недоумение вызывает не сам полковничий чин комдива, а то, почему назначен был именно этот полковник, однако превращаться в самоубийцу он не намерен был.

Полковник вскинул подбородок выше обычного, прокашлялся…

– Моя дивизия достаточно проявила себя в боях, чтобы… Впрочем, это не важно, – не захотел он оправдываться перед младшим лейтенантиком, по существу, мальчишкой. – По-моему, полковник Питештяну намекнул, что этот твой майор мог бы стать инструктором румынских морских пехотинцев.

– Почему только инструктором? Если он перейдет к нам на службу, то вполне мог бы стать командующим всеми частями морской пехоты, которую нужно развивать как отдельный род войск.

– Да в тебе, оказывается, умирает румынский Бонапарт?

– Позвольте не согласиться, господин полковник. Он не умирает.

– Не слишком ли много «бонапартов» для одной, совершенно не подготовленной к бонапартизму страны – вот в чем вопрос? – пробубнил полковник и тут же ушел от этой темы. – Побывай в лагере, поговори с комендантом. С майором этим – тоже. Лучшим исходом и для нас, и для него был бы его «внезапный» выход из подполья. Если уж он считает себя храбрецом, почему скрывается под чужим именем?

– Наверное, потому, что знает: в диверсионном деле храбрость и глупость – понятия разные. Не зря же все диверсанты-десантники идут в бой, оставляя документы в штабе. Кстати, мы ведь тоже скрываем, что мне пришлось побывать в плену. Официально, если помните, я какое-то время прятался в овраге на нейтральной полосе, буквально под носом у врагов. И если бы сигуранца…

– Ладно-ладно, без подробностей, – нервно прервал его полковник, не скрывавший от племянника, что в данном случае больше заботиться о своем собственном реноме, нежели о карьере племянника. Не хватало еще, чтобы его адъютантом и племянником занималась сигуранца. – В любом случае теперь нам следует продавать твоего комиссара как можно дороже.

– Для начала нужно переправить его в один из лагерей, расположенных в Румынии, где разговаривать с ним будет проще.

– Это мысль, – взметнул брови полковник.

Он как-то сразу обратил внимание, что из своего странного кратковременного плена племянник вернулся как бы другим человеком – повзрослевшим и набравшимся мужества. Неужели так повлияла встреча с Черным Комиссаром, о котором давно был наслышан и мужеством которого, еще со времен «дунайского плацдарма» морских пехотинцев, восхищался? Ну и, конечно же, великодушие этого майора Гродова. Другой на его месте тут же передал бы парнишку военной контрразведке, НКВД или куда-то там еще…

33

Лагерь располагался на территории бывшей «райкооперации», которая почти идеально была приспособлена под содержание за колючей проволокой большого количества людей – высокая ограда, складские помещения, нетронутый войной административный корпус, колодец и столовая. Впрочем, наблюдать все это Гродову позволено было только в первые минуты появления здесь, потому что его тут же загнали в какой-то складской полуподвал. И вот уже в течение целой недели он оставался в нем, представления не имея о том, как развиваются события под стенами Одессы и в стране; как сложилась судьба сержанта Жодина.

Перед отправкой сюда младший лейтенант Нигрескул сказал Гродову, что сержант будет находиться в том же лагере, но тут же уведомил, что поступил приказ немецкого командования – морских пехотинцев в плен не брать; если же все-таки попадают – расстреливать.

– Но ведь лагерь подчиняется румынскому командованию, а не германскому, – напомнил пленный адъютанту комдива.

– Все равно придется переодеть вашего сержанта в пехотную форму, иначе германцы потребуют выдачи его, чтобы тут же казнить.

– В такой ситуации возражать бессмысленно.

– И все же сержант может воспротивиться.

– Передайте, что это мой приказ, напомнив, что на задание я тоже пошел не в своем обмундировании.

Чуть позже Гродов узнал, что Жодин облачился в форму какого-то раненого в голову, обреченного красноармейца, который, как безнадежный, подлежал расстрелу.

И вот сегодня майор вновь увидел перед собой младшего лейтенанта, а вместе с ним – нового коменданта лагеря. Им оказался тот самый капитан-толстяк, который беседовал с ним в Новой Дофиновке, сразу же после его, Гродова, пленения.

Спустившись в подземелье вслед за двумя конвоирами, один из которых нес лампу-керосинку, капитан с полминуты покачивался на носках своих до блеска надраенных сапог, натужно двигал челюстями и бессловесно «причмокивал» пухлыми губами, прежде чем спросил у адъютанта комдива:

– И что, полковник действительно заинтересован в особом обхождении с этим морским пехотинцем?

– Полковник всего лишь выполняет приказ из Бухареста, переданный адъютантом маршала Антонеску. Там у них какие-то особые виды на этого парня. То ли как на будущего курсанта разведшколы, то ли как на инструктора школы морских десантников, которая создается в Констанце.

– Почему именно на него? – майор обратил внимание, что румынские офицеры вели себя так, словно самого его здесь не было.

– Румынская кровь, знание румынского языка.

– Вы что, ефрейтор, уже дали согласие служить в королевской армии Румынии, в ее флоте? – тут же обратился капитан к Гродову.

– Нет, естественно.

– Согласия он пока что не давал, это точно. Но ведь никто пока еще и не говорил с ним на эту тему всерьез – о дальнейшем способе жизни, о карьере. Словом, с малейшей оказией его приказано перебросить в Румынию. Вместе с сержантом Жодиным, – уточнил адъютант специально для того, чтобы уведомить Гродова: твой однополчанин все еще жив.

Полковник пожал плечами, «почмокал» и направился к выходу. Выбираясь из подземелья вслед за ним, младший лейтенант Николае обронил: «Ведите себя благоразумно, ефрейтор. Пока что ваше заточение – в ваших же интересах» и подался вслед за начальником лагеря.

– Почему бы сразу же не передать его сигуранце? – спросил толстяк, когда двери темницы закрылись.

– Потому что он – пленный солдат, а не военный преступник, диверсант из партизанского отряда или из подполья. И отношение к нему должно быть соответствующим.

– Почему-то мне с самого начала показалось, что этот ефрейтор не тот, за кого выдает себя.

– Интересно, на основании каких утонченных наблюдений вы пришли к подобному выводу?

– Слишком уж он какой-то властный: этот презрительный взгляд, эта осанка. Он ведь попал в плен, не имея при себе никаких документов. Разве не так?

– Не имея…

– Уверен, что на самом деле это не ефрейтор, а один из офицеров русской разведки или контрразведки, – вопросительно взглянул капитан на Николае.

Тот выдержал начальственную паузу и, явно подражая своему дяде-полковнику, предостерег начальника лагеря:

– Единственное, что я могу вам сказать по этому поводу: в ваших интересах не привлекать к ефрейтору Малюте внимания – ни администрации и охраны лагеря, ни самих пленных. Особенно пленных, – многозначительно подчеркнул адъютант.

– Это мне уже ясно, – выдыхал воздух толстяк, словно выдавливал его из груди, как из прохудившейся автомобильной шины.

– Как вы понимаете, полковник Нигрескул направил меня в лагерь не для того, чтобы вместе с вами гадать над судьбой этого пленного. Этим займутся другие, и не здесь.

Младший лейтенант еще прощался с начальником у ворот лагеря, когда по соседней улице медленно проехала крытая немецкая пропагандистская машина с громкоговорителями.

«Вниманию всех жителей Транснистрии! – доносилось из нее. – Под мощными ударами войск королевской Румынии большевистские войска русских начали панически покидать Одессу[54] в надежде закрепиться на Крымском полуострове!..»

– Было бы неплохо, чтобы эта машина проезжала мимо лагеря военнопленных по несколько раз в день, – молвил Николае. – Пленные должны знать о том, что их армия потерпела очередное поражение. А сам ефрейтор, кем бы он ни был на самом деле, должен прочувствовать, что такое плен.

– Правильно: «Десантник», как мы его здесь называем, должен пройти через лагерь военнопленных, это поубавит его спесь.

– Кстати, через двое суток переведите туда же, в подземельное помещение, и сержанта Жодина.

– Но лишь после того, как наши конвоиры проведут с ним воспитательную беседу. В назидание Десантнику.

Адъютант понимающе взглянул на коменданта:

– Именно такой подход я и предвидел, – неохотно признал он, опасаясь, как бы начальник лагеря не заподозрил его в личной симпатии к русским морским пехотинцам.

Спустя двое суток в камеру к Гродову действительно втолкнули Жодина. Он был основательно избит, однако все еще держался на ногах.

– Ты не на эти раны смотри, а на те, что на душе, – угомонил Жорка майора, который при тусклом свете, пробивавшемся сквозь запыленное окно, попытался осмотреть его. – Наши действительно оставляют город, теперь об этом говорят все, даже пацаны, которые крутятся возле лагеря. Неужели такое может быть?

– Может, – спокойно ответил майор. – С приказом Ставки Верховного об отводе войск из города я был ознакомлен еще до нашего рейда в тыл врага.

– Почему же молчал?! – взъярился сержант.

– Мне было сказано об этой тайне только взамен на молчание. Есть такое понятие, сержант, – «военная тайна». Слышал когда-нибудь?

Жодин угрюмо помолчал, понимая, насколько невовремя подвернулся со своим упреком, улегся на подстилку из прелой соломы и вдруг снова оживился:

– Я тут с одним старшиной подружился, из тыловиков, который немного понимает по-молдавски. Так вот, он слышал, как конвоиры говорили между собой, что наиболее крепких из нас будут отбирать для отправки в Румынию, для работы на заводах. Понятно, что каждому из конвоиров хотелось бы попасть в охрану этого конвоя, чтобы побывать на родине, вот они и балагурят. А что, все может быть…

…Осень просачивалась к пленным через зарешеченное окошечко, разбитое стекло из которого конвоиры предусмотрительно изъяли. Благодаря ему Гродов видел, как опадала последняя листва на молодом каштане, ветки которого нависали над их темницей; как ночами шли косые дожди, нагонявшие вместе с влагой первые осенние холода… А еще он видел, как прямо напротив его окошечка румыны устанавливали вышку для часового, вооружив его затем пулеметом.

После избиения в комендатуре лагеря сержант в течение нескольких дней чувствовал себя очень скверно и, вынашивая планы побега, майор ждал, когда тот окончательно придет в себя. Он не видел особой сложности в том, чтобы завладеть винтовкой часового, но возникал вопрос: как быть дальше? Как прорваться сквозь ворота, как преодолеть опоясанную поверху колючей проволокой ограду?..

Один из охранников, которые прохаживались между его подземельем и соседним, еще большим, которое румыны использовали в качестве карцера, как-то обронил, что пленных русских становится все больше, и за окраиной местечка, в степи, возводят настоящий большой лагерь. «Строить его помогает какой-то германский офицер из гестапо, – уточнил он. – Обещает, что он будет точно таким же, какими коммунисты усеяли всю Сибирь. По тем же проектам».

«Тогда, – вселял в себя веру майор, – может быть, попытаться бежать во время переселения лагеря или уже оттуда, из степи?»

Но еще до переселения произошло два события, которые резко изменили жизнь пленников. Однажды под вечер из местечковых кварталов стала доноситься пальба, а над самим лагерем взвились вверх сигнальные ракеты. Презрев дисциплину и инструкции, конвоиры у камеры десантников визжали от радости и время от времени пускались в пляс, то и дело выкрикивая: «Одесса наша! Русские бежали из Транснистрии! Наши войска вошли в город!»

В разгар этой свистопляски дверь открылась, и под прикрытием двух винтовочных стволов в их проеме появился старший лейтенант, представившийся заместителем начальника лагеря. В руках у него была бутылка с вином и стакан.

– Господин ефрейтор, – обратился он к Гродову, – комендант предлагает вам разделить нашу радость, выпить за победу румынских войск.

– Передайте капитану, – вежливо ответил майор, – что мы обязательно выпьем с ним, причем дважды: когда Красная Армия вернется в Одессу и когда ее части войдут в поверженный Бухарест.

Надев стакан на горлышко бутылки, румын стал лихорадочно шарить пальцами по кобуре, но в последнее мгновение, когда пистолет уже оказался в его руке, послышался внушающе спокойный голос Гродова:

– Нет, если вы уж так настаиваете, лично с вами мы можем выпить. Например, за прекрасных румынских женщин.

– Жаль, что комендант почему-то взял тебя под свое попечительство, – буквально задыхаясь от ненависти, проговорил офицер и, еле сдержавшись, чтобы не запустить бутылкой в пленного, вышел.

А еще несколько дней спустя десантников относительно сытно накормили, вывели из подземелья и поставили в небольшую колонну, которая уже готовилась к погрузке на машины.

– Куда это нас? – успел майор спросить у конвоира, который охранял их в каземате, и с которым он наладил более или менее дружеские отношения.

– Недалеко, в Очаков. Оттуда на барже – в Румынию, – вполголоса пробубнил унтер-офицер. – Но считайте, что вам повезло. Многих из тех ослабленных и больных, которые остаются здесь, наверняка расстреляют. Или же «подарят» германцам, которые их тоже не помилуют.

34

Антонеску уже собирался ехать на аэродром, чтобы отбыть оттуда в Одессу на парад победы, когда адъютант доложил, что пришла радиограмма от командующего 4-й армией генерала Якобича о том, что город полностью очищен от советских войск и дезертиров его войсками. В ней также сообщалось, что в новой столице Транснистрии уже создаются румынские органы власти, действуют военная комендатура и городское управление сигуранцы.

Маршал пробежал взглядом по победной реляции командарма, и лицо его передернулось в кисловатой ухмылке.

– Вошел бы ты в этот город, – отшвырнул он телефонограмму, – если бы русские сами не оставили его в связи с ситуацией в Крыму и на конвойном фарватере, жестко взятом под контроль нашей и германской авиацией! Так и топтался бы у его дальних предместий до самой зимы.

– Позволю себе заметить, господин маршал, что в генштабе о новом командарме такого же мнения, – вежливо склонил голову на бок полковник Питештяну. – То есть не очень высокого… мнения.

Антонеску окатил своего адъютанта усталым, презрительным взглядом: «Он позволил себе заметить!» Казалось бы, вот она – долгожданная победа под Одессой, а главкома румынских войск почему-то все раздражало. Это действительно победа, но не та, на которую он рассчитывал, отдавая приказ своим войскам форсировать Днестр. Однако главное заключалось не в этом. Маршал понимал, что завтра же фюрер потребует, чтобы все войска, освободившиеся в ходе Одесской операции, были переброшены в Крым или еще дальше – на Дон, не учитывая, что румынская армия и так уже ослаблена.

– Начальнику генштаба было приказано подготовить доклад о потерях наших войск во время боев за Одессу, – напомнил маршал своему адъютанту. – Он уже готов?

– Так точно, господин маршал. Доклад у меня, – открыл увенчанную национальным гербом папку адъютант, дабы положить на стол перед кондукэтором еще один лист. – Сам начальник генштаба ждет в приемной, чтобы лично разъяснить любую из указанных там цифр.

– Пригласите его, полковник, вдруг и в самом деле понадобится.

Но когда начальник генштаба вошел, вождь нации даже не взглянул на него, он уже весь был поглощен докладом, который кого угодно способен был поразить своей бездушной армейской статистикой. Как явствовало из этого документа, осада Одессы продолжалась семьдесят дней, с 8 августа по 16 октября, и только из состава военнослужащих 4-й армии в этой операции было задействовано более трехсот сорока тысяч солдат и офицеров, из числа которых более девяносто тысяч было потеряно убитыми, ранеными и пропавшими без вести.

«Потерять девяносто тысяч на подступах к первому же крупному городу за Днестром! – мысленно ужаснулся верховный главнокомандующий. – Каковыми же были бы потери, если бы русские не получили приказ своей Ставки об эвакуации и продолжали защищать Одессу до последнего солдата, как, собственно, и намерен был действовать командующий войсками оборонительного района контр-адмирал Жуков? А ведь в Бухаресте еще не перевелись горячие головы, которые ждут, когда с этим воинством, – брезгливо поморщился маршал, – мне удастся добить русских на Урале, установив окончательную историческую границу Великой Румынской империи».

Единственной отрадой для маршала могло служить только то, что во время похода под стены будущей столицы Транснистрии румынские летчики сумели сбить сто пятьдесят один самолет русских, потеряв при этом двадцать своих[55]. Хотелось бы знать, сколько еще самолетов остается у русских на Южном фронте и каковыми могут оказаться резервы в живой силе и в наземной технике?

– Вы хотите что-либо добавить ко всему этому, генерал? – спросил Антонеску, потрясая текстом доклада с такой угрожающей настойчивостью, словно в руке у него был донос на самого начальника генштаба.

– К этому – уже нет.

– Что же тогда?

– Нужно срочно объявить дополнительный призыв резервистов. Наши потери таковы, что развивать наступление, не получив еще хотя бы сто тысяч новых штыков, мы не сможем.

– Мы достигли берегов Южного Буга и уже устанавливаем по нему границу. Возможно, вести наступление за пределами этой пограничной реки Транснистрии нам и не понадобится, – проговорил вождь нации таким тоном, словно не убеждал генерала, а размышлял вслух.

– Уже можно не сомневаться, что понадобится, господин маршал. Германцы рассчитывают на участие наших войск в боях в Крыму и в стратегическом наступлении на Кавказ. Кстати, включение Крыма в состав Транснистрии позволило бы распространить нашу оккупационную зону на все пространство – от Южного Буга до крымских берегов, обеспечив нам создание военно-морских баз в Одессе, Севастополе и в Керчи.

– Планы рейха относительно наступления на Крым – это что, уже решенный вопрос? Существует новая разработка офицеров Генштаба?

– Два часа назад на связь выходил заместитель фельдмаршала Кейтеля генерал-полковник фон Венц.

– Опять этот Венц… – болезненно поморщился вождь нации.

– Вы правы, господин верховный главнокомандующий, звонок этого германского генерала – подобно карканью ворона над будущим полем битвы.

– Почему сразу же не доложили?

– Потому что знал, что буду вызван вами для личного доклада.

Антонеску кивнул. На вид он казался совершенно спокойным, невозмутимым, однако в неспешности его просматривалось некое стремление оттянуть момент, когда нужно будет задать тот единственный вопрос, который следовало задать с самого начала разговора.

– И чего он добивался, этот генерал фон Венц?

– Интересовался состоянием наших сухопутных сил и мобилизационным резервом, а также возможностями наших авиационных заводов.

– Можно подумать, что абвер уже свернул свою разведывательную сеть в Румынии, а Канарис перестал делиться с Кейтелем информацией, относящейся к вооруженным силам и обороноспособности нашей страны.

– Вы, как всегда, правы, господин маршал.

– Но вы-то хоть поинтересовались, чем он мотивировал свое непраздное любопытство?

– Далеко непраздное.

– Ну и?..

– Венц сам объяснил его. Штаб верховного главнокомандования рейха готовится к новым переговорам с нами. Этого было достаточно, чтобы понять: германцы сомневаются в том, что мы решимся на дальнейшее участие в войне с Россией. Они помнят, что своей главной цели в этой «священной войне за национальное воссоединение», как было объявлено нашей пропагандой, мы достигли. И даже прихватили немало спорных территорий. А вот есть ли смысл и дальше воевать с Россией, помогая фюреру удовлетворять его собственные амбиции – над этим всем нам стоит подумать…

– А вам не приходило в голову, генерал, что нас могут принудить к дальнейшим военным действиям?

– Считаете, господин маршал, что немцы способны развернуть против нас военные действия?

– А вы как считаете, наш обер-стратег?

– Вряд ли решатся. До декабря, до суровых морозов, сломить сопротивление русских им не удастся. А к боевым действиям в условиях сорокаградусной подмосковной зимы немецкая армия катастрофически не готова. Как, впрочем, и наша.

– Как и наша, – задумчиво и потому почти механически повторил вождь нации, но тут же встрепенулся: – Хотя мы с вами не имеем права так высказываться о наших вооруженных силах.

– Вы, как всегда, правы, господин маршал. А что касается русских… Уверен, что именно зимой они придут в себя и начнут контрнаступление по всему фронту. Особенно если подтянут сюда дивизии, сформированные из охотников-сибиряков, соответственно экипированных.

– Они же… неминуемо подтянут эти дивизии, – вновь впал в некое полузабытье Антонеску.

36

– Рассветает, братва, – заметил кто-то из пленных моряков, которые сидели возле трапа, неподалеку от Гродова. – И может случиться так, что это наш последний рассвет.

Гродову была понятна тревога этого парня. Погружая согнанных из разных лагерей пленных на баржу «Сатул-Маре», румыны так и не объяснили, куда их намереваются переправлять. И хотя Жодин пытался объяснить, что их везут в Румынию, среди солдат тут же появился слух о том, что на самом деле их вывозят в море, чтобы расстреливать прямо на палубе, и топить. Кто-то даже вспомнил, что в свое время белогвардейцы вывели на одесский рейд целую плавучую тюрьму и, открыв кингстоны, так и затопили вместе с заключенными. Жорка пытался успокоить паникеров, убеждая, что сведения, которые они с майором получили в лагере, верны, поскольку исходят от надежного человека, но Дмитрий сам удержал его от дальнейшей полемики:

– Не стоит ораторствовать, – едва слышно проговорил он. – Тот редкий случай, когда паника поможет поднять людей на бунт.

Вот и сейчас встревоженному моряку не ответил даже сержант. Что же касается Гродова, то он вообще держался особняком, предпочитая не встревать ни в какие разговоры, кроме нескольких слов, которыми время от времени перебрасывался с Жодиным в основном для того, чтобы корректировать его поведение.

– Знать бы все-таки, куда они везут нас, – вздохнул маявшийся позади Дмитрия рулевой бронекатера, потопленного немцами где-то у Кинбурнской косы. – Неужели действительно в Румынию?

– Нет, в Сочи на отдых, – обронил Жодин.

– Ты думай, как из этого плавучего гроба выбраться, – назидательно осадил его рулевой.

Майор открыл глаза и посмотрел в ту сторону, где находился металлический трап, выводивший в небольшую надстройку, отгороженную от палубы дубовой дверью. Из щелей в этой двери и в дощатой палубе в самом деле пробивались лучики грязновато-серого света, которые сливались с тусклым светом нескольких потолочных лампочек, находящихся в запыленных, зарешеченных светильниках.

– Что служил рулевым – знаю, – точно так же, в полголоса, обратился он к беспокойному моряку. – Но вопрос: в судовых моторах ты что-либо смыслишь? Только пойми: вопрос ответственный. Да, нет?

– В ремонте мотора я не помощник, а так – завести или заглушить… На катере нас готовили таким макаром, чтобы в бою каждый мог заменить убитого или раненого товарища.

– Правильно готовили, по науке.

– Но среди нас есть и моторист. Тот, который только что объявил о наступлении рассвета. Старшина второй статьи Воробьев.

– Назовем его просто «мотористом». Ты же – «рулевой». Так проще, да и фамилии-звания не раскрываются для тех, кто способен донести. Группируй вокруг себя надежных людей, особенно моряков.

– Есть, командир.

На какое-то время над трюмом «Сатул-Маре» снова нависло гнетущее молчание, потом откуда-то с носовой части трюма, где находился задраенный люк, донеслось едва слышное, бессловесное какое-то пение. Гродов закрыл глаза и начал прислушиваться к мелодии. Ему вдруг почудилось, что слушает эту песню в деревне, сидя на возвышенности возле отцовского дома. В детстве он не раз поднимался на вершину холма, у подножия которого стояла хата деда Мелетия, и слушал, как из долины, разделявшей их деревню на Старое Село и Слободу, словно бы из глубин самой земли, доносится пение девушек, собирающихся у клуба, на «вечерницы».

Прислонившись к рундуку с песком, Гродов незаметно для себя уснул; когда же проснулся, увидел, что дверь в надстройке открывается и в проеме ее, при ярком свете нежаркого солнца, появляется голова рыжего унтер-офицера, того, который ударил Дмитрия прикладом в спину, когда загонял на баржу. Унтер грозно прорычал: «Вон от трапа!» и повел дулом автомата.

– Всем отойти от трапа, иначе станет стрелять, – предупредил Гродов трех пехотинцев, которые держались к ступеням ближе всех. Бойцы покорно расступились, втискиваясь между теми, кто сидел и лежал вокруг них. После того как еще в очаковском лагере один из пленных моряков узнал в «ефрейторе Малюте» командира десантного полка морской пехоты, все начали прислушиваться к каждому слову Гродова, воспринимая любой совет его как приказ.

Румыны опустили в трюм три бачка и плащ-палатку, на которой было с десяток черных, как земля, буханок хлеба.

– Унтер-офицер говорит, – вполголоса стал переводить сказанное румыном какой-то парень, который, как оказалось, неплохо владел молдавским, – что в этих бачках суп, приготовленный в лучшем ресторане Бухареста. И что это все: до самого Галаца, то есть до пункта прибытия, мы ничего больше не получим. Великая Румыния заботится о нашей диете.

Когда унтер-офицер умолк, Гродов оглянулся и увидел перед собой истощенное скуластое лицо. Кажется, он никогда не видел этого человека. Во всяком случае, ни в очаковском лагере, ни в колонне, которую вели в порт, внимания на него не обращал.

– Скотина этот унтер-офицер, – молвил майор. – Только этого ведь не переведешь.

– Почему же, можно и это, – проговорил незнакомец сквозь сжатые зубы. – Только не сейчас. – И тут же представился: – Артиллерийский капитан Комов. «Сорокапяточник». В ногу ранили еще на Днестре, товарищ майор. На кузове госпитальной машины взяли, как подстреленного перепела – в лесополосе.

– Не нужно стенаний. Пора подумать над тем, как захватить баржу.

– Поедим и подумаем, – деловито ответил Комов. – Если позволите, возьму на себя роль коменданта на этом Ноевом ковчеге. Вам это не к лицу.

– Не к лицу, это уж точно, – заметил майор, наблюдая за тем, как точно такую же плащ-палатку с хлебом и бак с похлебкой охранники спускают в соседний люк. – Особенно – томиться в плену. – И тут же громогласно объявил: – Даже в плену все мы остаемся солдатами. Поэтому как старший по званию назначаю капитана Комова комендантом баржи. С этой минуты – приказы его выполнять, со всеми вопросами – тоже к нему.

В плащ-палатке было всего десять мисочек. И пока трое пехотинцев, назначенных Комовым в качестве раздатчиков пищи, пытались справляться со своими обязанностями, сам капитан, вместе с Гродовым, Жодиным и Рулевым, томясь голодом, присели неподалеку от трапа, чтобы посовещаться.

– Вопрос у нас один, – молвил Гродов, стараясь говорить как можно тише, поскольку дверь пока еще оставалась открытой, – поднять восстание, перебить охрану и захватить баржу. Дальше – действовать, исходя из ситуации. Судя по времени, мы уже вышли из Днепровского лимана и движемся в сторону Румынии. Поскольку речь шла о Галаце, который стоит на Дунае, идти к устью этой реки мы будем вдоль берега. И еще, как вы заметили, конвоиры наши вооружены винтовками, однако несколько моряков мелькнуло с немецкими автоматами через плечо. Такими же, как у этого рыжего унтер-офицера, выступающего в роли нашего «кормильца».

– Вот и нужно подумать, как завладеть хотя бы одним из этих автоматов, – задумчиво произнес капитан.

– Что-нибудь обязательно придумаем, – жизнерадостно заверил его Жодин. – Если Гродов с нами, как-нибудь выберемся. Мы с ним, знаете, в каких передрягах бывали…

– Сержант, – укоризненно упрекнул его майор и тут же продолжил: – Во время посадки вы видели, что баржа – большая; ходовой мостик и каюты команды располагаются ближе к корме. Там же находится и пулемет. Общая численность команды и охраны – не менее двадцати человек. Так что жертвы с нашей стороны неизбежны, причем большие.

– И потом, неизвестно, идет ли за нами катер сопровождения, – молвил Комов.

– Вряд ли. Советских кораблей в этой части моря уже нет. Поскольку идти барже предстоит вблизи берега, появления нашей подлодки румынам тоже ожидать не приходится.

37

Маршал закурил гаванскую сигару, как это делал всегда, когда речь в его кабинете заходила о будущем Балкан, будущем его страны и нации. Так ему легче думалось, он быстрее входил в образ правителя, образ сильного мира сего. Что же касается самих сигар, то к ним Ион пристрастился, еще обучаясь в военном колледже во Франции, где усиленно постигал не только азы воинской науки, но и секреты аристократизма. Да, аристократизма. Ведь это было время, когда кумирами его оставались Наполеон и Лорд. Наполеон и… Лорд, то есть некий обобщенный образ английского лорда – вальяжного, невозмутимого, свято придерживающегося заповедей «истинного джентльмена». Еще больше Ион Виктор Антонеску укрепился в этом подражании после того, как в 1923 году был назначен военным атташе румынского посольства в Париже, а три года спустя – в Лондоне.

«В Лондоне…» – мечтательно затянулся душистым сигарным дымом маршал. Неспешные беседы у камина о будущем Британской империи, о судьбе Европы после кровавой русской революции; официальные приемы в министерстве иностранных дел и в посольствах других стран; званые ужины в домах известных политиков, генералов, актеров…

В те годы Антонеску почти забыл о военной карьере, особых перспектив которой в слабо организованной и еще хуже вооруженной румынской армии попросту не видел. Его вполне бы устроила должность руководителя корпуса военных атташе при министерстве иностранных дел. Тем более что в Лондоне он все увереннее стал входить в роль дипломата и был не прочь помечтать о должности посла все в той же доброй старой Англии или в Париже, Берлине… На гребне этого перевоплощения он отказывался от армейского мундира даже в тех случаях, когда появления в нем требовал дипломатический этикет.

– Полагаете, что русские решатся ослабить свои дальневосточные границы, – вернулся маршал к разговору с начальником генерального штаба, – невзирая на угрозу со стороны Квантунской армии японцев?

– Квантунцев русские в расчет уже не принимают, поскольку уверены: раз японцы не решились напасть на их территорию летом или хотя бы ранней осенью, то зимой уж точно не отважатся. Сибирских зим эти азиаты опасаются не меньше, нежели германцы или мы, румыны, вкупе с итальянцами.

– Кстати, коль уж об этом зашла речь… Как считаете, для действий против нашей армии – в случае нашего решительного выхода из войны – германцам хватило бы тех пятисот тысяч военных, которых они ввели в Румынию еще в прошлом году для защиты нефтеносных районов и сдерживания аппетитов Кремля?

Начальник генштаба покряхтел, дипломатически прокашлялся в кулак и с грустью уставился в окно, за которым пылала осенней желтизной крона древнего дуба. Несмотря на свою реалистичность это напоминание главнокомандующего о слабости вверенной ему армии больно ударило по самолюбию начальника генштаба.

– Вполне хватило бы, поскольку противопоставить германцам внутри Румынии нам уже было бы нечего. Все по-настоящему боеспособные части давно там, на Восточном фронте. Мало того, многие из них уже давно утратили свою боеспособность.

Как ни странно это могло показаться со стороны, чем ближе румынские войска подходили к берегам Южного Буга, по которым решено было установить восточную границу не только Транснистрии, но и всей Румынии, тем чаще между начальником генштаба и вождем нации возникал разговор о том, каким образом страна способна выйти из войны. И всякий раз они опасались, что фюрер может решиться на оккупацию их королевства или же на государственный переворот, используя при этом легионеров из профашистской организации «Железная гвардия». Ясное дело, тех, которые еще уцелели после ее разгрома, которые затаились. Причем всякий раз эти государственные мужи утверждались во мнении, что противостоять одному и другому будет трудно.

– И последний вопрос, – поспешил уйти от мрачной темы вождь нации. – Вы докладывали о намерении создать совместно с командованием Дунайской речной дивизии некий центр по подготовке морских пехотинцев.

– Так точно, докладывал, – мгновенно оживился генерал.

– Помнится, принципиальное согласие мною было дано. Каковы дальнейшие шаги?

– Создание этой школы поручено начальнику разведывательно-диверсионного отдела флота капитану первого ранга, точнее, командору Романовскому.

– Речь идет о бароне Романовском? – поползли вверх брови вождя нации. – Знаю такого, знаю. Но… доверить столь важное дело русскому?

– Бывшему русскому морскому офицеру с румынскими корнями, который во время Гражданской войны в России, еще будучи мичманом, бежал в Румынию. К тому времени его дядя уже дошел у нас до начальника инженерной службы Дунайской флотилии. Сам барон командовал Северным отрядом кораблей Дунайской флотилии, пребывая в чине командора.

Выслушивая генерала, вождь нации терпеливо кивал, но потом вдруг неожиданно поинтересовался:

– А не боитесь, что в нем взбурлит кровь русского патриота? Вспомните, что в свое время русский генерал Деникин отказался возглавить русское воинство, которое бы пошло на Москву вместе с войсками фюрера.

– В данном случае опасение только одно: как бы в жилах барона Романовского не взбурлила кровь белогвардейского офицера. Чтобы в первый же день не перестрелял тех русских моряков-добровольцев, которых мы намерены привлечь к обучению нашей морской пехоты.

– Настолько ненавидит русских? – не счел нужным скрыть коварную ухмылку вождь Великой Румынии.

– Точнее будет сказать – коммунистов, комиссаров, евреев, вообще, всех и вся, что связано с Совдепией. Напомню, что ему удалось бежать из-под расстрела, во время которого красными было казнено более трех десятков морских офицеров. Из Одессы, за пограничный в то время Днестр, его переправили контрабандисты.

– И что же, за все время пребывания барона на нашей благословенной земле мы не нашли способа ублажить его ненависть к своим бывшим собратьям? – пригасил маршал остатки сигары о днище хрустальной пепельницы в виде паука.

– Почему же? В свое время он вполне успешно зачищал Южную Бессарабию после спровоцированного красными Татарбунарского восстания. Вместе со своими единомышленниками из Союза русских офицеров, а точнее, из бывших деникинских и врангелевских контрразведчиков и жандармов, освобождал от красного подполья районы, заселенные этническими болгарами и венграми…

– Вот именно, и венграми… По Трансильвании он прошелся с особой жестокостью, – признал Антонеску. – Это я помню.

– Просто он не позволял себе забыть, что в свое время красные венгры наиболее активно поддерживали красных русских.

Генерал знал, что, готовясь к войне с Россией, вождь нации всерьез изучал возможность использования в ней целых подразделений русских эмигрантов. Рассматривался даже план создания некоего русского корпуса в составе румынской армии. Но до логического завершения этот план доведен не был. Главным образом потому, что от создания русской армии как союзницы вермахта отказался перед войной сам фюрер. Хотя несколько русских генералов во главе с Петром Красновым, с которым Антонеску был знаком лично, пытались подбросить ему такую идею.

– В том, что в Советскую Россию он не побежит, поскольку связан кровью, мне уже ясно, – вальяжно процедил Антонеску, окидывая утомленным взглядом располневшую фигуру генерала. – Не понятно, как быть с разумным усмирением его ненависти?

– Он несколько раз выезжал на фронт и видел, как сражаются русские сухопутные моряки. Ради создания центра подготовки морских десантников барон готов усмирить свою ненависть, превратившись в терпеливого педагога-селекционера.

– В таком случае хочу лично поговорить с бароном.

Начальник генштаба взглянул на часы.

– Я предвидел возможность такой встречи, господин маршал. Романовский вызван из Галаца, это недалеко. Через десять минут будет в вашей приемной. А тем временем позвольте предложить вам проект создания Центра по подготовке морских десантников, – выложил генерал на стол перед вождем нации еще один продукт штабного творчества.

Когда начальник штаба вышел он кондукэтора, Романовский уже ждал его в приемной.

– Только что пришла радиограмма из Очакова, – сообщил барон. – Там, в лагере военнопленных, опознали майора Гродова, бывшего начальника дунайского плацдарма и командира десантного полка морской пехоты, который высаживался в районе Аджалыкского лимана. В лагере под Очаковом он скрывался под именем погибшего ефрейтора Малюты.

– Значит, он все-таки в плену? Это уже точно?

– Я тут же лично связался по рации с начальником контрразведки Транснистрии. Он сказал, что об этом стало известно еще два дня назад, и что по чьему-то приказу из Бухареста майора уже загнали на самоходную баржу с пленными, которая взяла курс на Галац.

– Скорее всего, приказ последовал от полковника Питештяну. Однако нас это не касается. Считайте, что в Галаце Черный Комиссар в вашем полном распоряжении, – коротко уведомил его начальник генштаба.

39

Барону было под пятьдесят. Коренастый, широкоплечий, с грубоватым шелушащимся лицом, он меньше всего походил на аристократа, зато было в его облике нечто такое, что выдавало в нем старого морского волка – крепкого, опытного, а потому надежного.

– Под Одессой мне пришлось наблюдать за действиями русской морской пехоты, командор, – сказал Антонеску, как только барон доложил о своем прибытии и представился. – Раньше мне и в голову не приходило, что на суше моряки способны сражаться с таким бесстрашием и азартом. Особенно когда дело доходило до рукопашного боя.

– …Так точно: до рукопашного, до штыковой… Причем очевидно, что морские пехотинцы стараются навязывать их во время любой контратаки, – угрюмо дополнил его рассказ командор. – В этом суть их тактики ближнего боя, к которой румынские солдаты пока что так и не приспособились.

Антонеску не первый день был знаком с бароном и не раз замечал: этот русский так и не свыкся с мыслью, что ему уже давно пора осознавать себя румыном. Он по-прежнему с подчеркнутой отстраненностью говорит: «румынский флот», «румынские солдаты», как способен выражаться только иностранец.

– Значит, плохо мы их готовили к подобной тактике ведения боя.

– Тут дело не столько в боевой выучке, сколько, извините, в духе солдат – возразил Романовский, нисколько не заботясь о том, чтобы не показаться бестактным по отношению к главнокомандующему. – А подготовка у большинства румынских пехотинцев плохая, прежде всего потому, что плохо налажена дисциплина и крайне слаб унтер-офицерский корпус армии.

Любой другой на месте Антонеску мог бы вспылить, но он успел привыкнуть к манере общения барона и помнил: все, что командор хотел и мог сказать, он произносил с такой мрачной суровостью, словно, находясь на палубе судна, отправлял на рею матросов, приговоренных к повешению.

– Что касается морских пехотинцев… – неожиданно мягко ушел главнокомандующий от назревавшей полемики. – Раньше мне почему-то казалось, что вне корабля моряки – вообще не вояки.

– Как кавалеристы – вне своих седел, – сказал командор, явно намекая на то, что по своему военному образованию, как и по армейскому опыту, маршал был кавалеристом. – Кстати, по мнению русских пехотных офицеров, которые попали к нам в плен, поначалу моряки действительно проявляли полное неумение воевать на суше, не желая ни передвигаться ползком, ни возводить укрытия или хотя бы просто окапываться на новых рубежах. К тому же они отказывались менять свою черную форму, которая слишком уж демаскировала их посреди выжженной степи, на общевойсковую. Все это они компенсировали яростью, лихачеством…

– И храбростью, – ненавязчиво уточнил маршал, закуривая очередную сигару из своих «колониальных запасов».

– Неся при этом потери, которые значительно превосходили потери в обычных стрелковых войсках.

– Но со временем кое-какой опыт сухопутные русские моряки все же приобрели – сначала на Дунае, причем на нашем берегу, затем под Одессой, – в иронии, с которой были сказаны эти слова, легко угадывалось недоверие, с которым кондукэтор воспринял общую фронтовую оценку командором морских пехотинцев. – И продолжают приобретать его, только уже на подступах к Севастополю, а также на Балтике.

Маршал нашел бумаги, которые касались создания Центра десантной подготовки морских пехотинцев, еще раз прошелся по нему взглядом и бросил их на край стола, чтобы командору удобно было до них дотянуться. Однако тот не понял намерения вождя нации и продолжал стоять неподвижно, навытяжку, как и полагается стоять перед маршалом и главнокомандующим.

– Этим планом, – кивнул Антонеску на бумаги, – предполагается создать две группы курсантов двухмесячного обучения – офицерскую, состоящую из пятидесяти курсантов, и унтер-офицерскую – из ста курсантов. Еще месяц они будут проходить стажировку в боевых частях, отрабатывая высадку десантов с моря, воздуха и на бронетехнике после прорыва линии обороны противника. За это же время мы обучим три группы рядового состава по сто пятьдесят морских пехотинцев в каждой, с месячной программой обучения.

– То есть через три месяца мы уже сможем развернуть первый учебный полк… – попытался командор уловить сущность это замысла, но маршал перебил его:

– Генштаб предлагает сразу же разворачивать первую десантную бригаду морской пехоты, инструкторскую основу которой составят выпускники Центра.

– К весне эта часть морской пехоты уже должна стать особой резервной бригадой командования группой румынских армий, – не стал уточнять маршал, что речь идет о группе армий «Антонеску». – По ее образцу бы сможем сформировать еще две такие же бригады, которые будут нести службу в устье Дуная, а также на побережьях Черного и Азовского морей. В перспективе, присоединив к ним уже существующие подразделениями авиации, десантных катеров, парашютистов и горных стрелков, мы сможем создать ударный корпус нашей армии, обладающий собственным центром десантно-диверсионной подготовки.

– Корпус, который в глазах и врагов и союзников позволит развенчать оскорбительный для «легионерского государства» миф о слабо обученной и морально неподготовленной, деградирующей румынской армии.

– Неужели существует и такое мнение о нашей армии?

– До недавнего времени я был представителем флота при штабе группы германских войск в Румынии, – напомнил Романовский.

– Именно поэтому и спрашиваю, барон.

– Только такое и существует, господин главнокомандующий. Немцы отзываются о румынской армии с презрением и насмешкой.

– Несмотря на все наши победы и ту помощь, которую мы оказываем вермахту на фронтах… – оскорбленно проговорил Антонеску. Он нисколько не сомневался, что командор говорит правду, поскольку подобные слухи уже доходили до него, хотя далеко не каждый решался даже намекать в его присутствии на подобное отношение германцев к румынской армии.

– Да, несмотря на все наши победы и немалую экономическую помощь рейху, – подтвердил командор, – которые германское командование попросту не принимает в расчет.

– Но из этой войны мы должны выйти сильной, сплоченной нацией, которая заставит себя уважать. Или же вы считаете иначе, барон?

– Разумнее всего было бы ответить: «Время покажет». Однако на прямой ответ я привык давать прямые ответы. Это не ваша война, господин маршал, не война Румынии.

– Все же лично вы румыном так себя и не осознали, – нервно подергал маршал крепко сцепленными руками.

– Извините, кондукэтор, но ваша бедная, совершенно неподготовленная к современной войне страна оказалась авантюрно втянутой в нее. Есть такая русская пословица: «На чужом пиру похмелье». Так это как раз о таких воюющих странах, как Румыния, чья армия основывает свою мощь на дичайше не приспособленных к нынешней «войне моторов» кавалерийских дивизиях. Со своей одной-единственной подводной лодкой и несколькими устаревшими эсминцами.

– И тем не менее эту войну вы уже выигрываем.

– По этому поводу любой русский офицер заметит: «Достаточно взглянуть на карту России, чтобы понять, что война еще, собственно, и не начиналась».

40

Только теперь, когда барон уже решил было, что аудиенция завершена, причем завершена на самой неудачной теме, маршал неожиданно предложил ему присесть, а сам с минуту прохаживался по кабинету, не позволяя командору отрываться от кресла.

– Мне лично пришлось командовать наступлением наших войск под Одессой.

– Это известный факт. Замечу, что на германских генералов этот шаг произвел должное впечатление. Например, генерал фон Венс так и сказал: «Ни германский фюрер, ни итальянский дуче, не говоря уже о Сталине, на такое командование фронтовыми частями не решатся. Кажется, румынский кондукэтор сумел преподнести им урок храбрости».

– Но потом они скалили зубы по поводу того, что никакого успеха наступление моих войск не имело.

Командор на несколько мгновений замялся, а затем проговорил:

– Как ни странно, не скалили. Очевидно, их впечатлил и поразил сам ваш как главнокомандующего поступок.

Если бы командор позволил себе быть правдивым с Антонеску, то сообщил бы ему, что «скалить зубы» в штабе румынской группировки вермахта начали сразу же, как только узнали, что новоиспеченный маршал решил отбыть на фронт, чтобы лично командовать штурмом будущей столицы Транснистрии. Никто из германских генералов и старших офицеров не сомневался, что эта затея завершится очередным крахом.

– Мне сообщили, барон, что вы намерены привлечь к работе в Центре нескольких офицеров из числа русских морских пехотинцев.

– В самом деле, намерен. Из пленных моряков, из добровольцев. Я уже обратился к начальнику одесского гарнизона с просьбой помочь в подборе кандидатур и даже отправил в район Одессы своего офицера, который занимается предварительным отбором этих «черных дьяволов». Вчера он выходил на связь.

– И каковы же его прогнозы? Неужели добровольцы найдутся и среди морских пехотинцев, которых красные считают наиболее стойкими?

– Не сомневаюсь, что теперь, когда судьба коммунистического режима в России кажется предрешенной, найдутся. Кстати, вам, господин маршал, не приходилось слышать об одном из командиров этих пехотинцев, известном под псевдонимом «Черный Комиссар»?

– Еще бы!

– Настоящая его фамилия – Гродов. Капитан, точнее, уже майор, поскольку в последние дни обороны Одессы его повысили в чине, Гродов.

– Тот самый, который командовал высадкой десанта на правый берег Дуная и был комендантом плацдарма, – продемонстрировал кондукэтор свое заочное знакомство с предводителем «черных дьяволов», хотя пока еще не понимал, почему командор затеял разговор о нем.

– А затем он же командовал береговой батареей и десантом в район Аджалыка.

– Так, значит, Аджалыкским десантом действительно командовал тот же офицер?!

– Как теперь уже стало известно.

– И теперь он оказался у нас в плену?! – хищно улыбнулся кондукэтор.

– Такой, вот, жестокий изгиб судьбы… – настороженно присмотрелся командор к выражению лица маршала.

– Любопытно, – повел подбородком Антонеску. – Я командовал наступлением наших войск в Восточном секторе оборонительного района русских. Как раз на том направлении, на котором действовала секретная, наполовину упрятанная в подземные казематы, береговая батарея капитана Гродова. Во всяком случае, так вытекало из доклада начальника разведки 4-й армии.

– Я уточнял: его батарея находилась именно там, неподалеку от моря и западного берега Аджалыкского лимана, в районе Григорьевки.

– Кажется, нашим солдатам так и не удалось захватить ее? То есть я имею в виду – захватить батарею, до вывода ее из строя?

– Поскольку это было невозможно. Получив приказ оставить батарею, капитан взорвал все орудия и значительную часть подземных строений, после чего сформировал из своего подземного гарнизона батальон морской пехоты.

Антонеску старательно пригасил сигару о днище пепельницы и вновь удивленно покачал головой.

– Одного не пойму, как он мог оказаться у нас в плену? Никогда не поверю, что решил сдаться, дабы спасти свою жизнь.

– Он и не сдавался. Был захвачен бойцами разведвзвода во время ночного рейда в наш тыл. Оглушен сзади, ударом приклада, и пленен. В мундире румынского пехотинца. Выдавал себя за ефрейтора морской пехоты, выступая под другой фамилией.

– И где сейчас этот ваш… Черный Комиссар?

Барон поведал ему о лагере под Очаковом и самоходной барже «Сатул-Маре» с пленными, которая взяла курс на Галац.

– Любопытно, любопытно, – побарабанил пальцами по столу вождь нации. И командор почувствовал, что сейчас устами Антонеску говорил уже не глава правительства и не главнокомандующий страны, а обычный солдат-фронтовик, которому просто захотелось пообщаться с таким же солдатом, с которым еще недавно они находились по разные стороны фронта, разделенные разве что несколькими метрами «ничейной земли». – С точки зрения пропаганды, это может быть интересно. С ним уже пробовали контактировать?

– Пробовали, но неудачно. Узнав, кто именно оказался в лагере, начальник его, подполковник Ройляну, сначала пытался всячески унижать Черного Комиссара, затем инсценировал расстрел, а в конце концов пригрозил показательным судом, после которого тот будет повешен на городской площади Одессы. И даже обратился по этому поводу к офицеру сигуранцы…

– Хотелось бы знать, что эти кретины собирались предъявить русскому морскому офицеру? – воинственно осклабился маршал.

– В том-то и дело, – облегченно вздохнул командор.

У барона были свои виды на легендарного десантника, и теперь он радовался, что, в отличие от коменданта лагеря, диктатор не поддался порыву мести и «лагерным настроениям» подполковника. Притом что у вождя нации могла возникнуть особая неприязнь к командиру береговой батареи русских, из-за действий которой не раз срывалось наступление румынских войск в Восточном секторе обороны города. В том числе – и то неудавшееся наступление, которым командовал лично он.

– Разве что обвинить в том, что, выполняя свой солдатский долг, Черный Комиссар сражался с отчаянной храбростью? – произнес маршал, задумчиво глядя при этом в занавешенное осенней кроной клена окно своего кабинета. – Что, когда вся Красная Армия панически отступала, его морские пехотинцы сумели форсировать пограничную реку, высадиться на румынской территории и почти месяц удерживать на ней плацдарм? Послал бы нам Господь хотя бы двух-трех таких офицеров, какие собрались тогда, на дунайском плацдарме, под командованием Черного Комиссара.

– Приблизительно в том же духе высказался и начальник «СД-Валахии».

– Бригадефюрер СС фон Гравс? – только сейчас оторвал взгляд от окна маршал. – Он тоже заинтересовался «Черным Комиссаром»?

– Еще в те времена, когда тот был комендантом дунайского плацдарма.

– И каков же его практический интерес? – вернулся маршал на свое место за столом.

– Известно только, что после донесения одного из офицеров СД бригадефюрер лично озаботился судьбой Черного Комиссара. С помощью чинов сигуранцы, естественно. После чего комендант Очаковского лагеря слегка угомонился.

– Еще бы…

– Кстати, офицеры из штаба германской дивизии потребовали, чтобы все пленные моряки, в том числе и «Черный Комиссар», были казнены или же переданы для казни им. Оказывается, содержать в плену «черных комиссаров» у них не принято, существует специальная директива СД.

– А вот это уже не их дело, – помрачнел главнокомандующий. – Разве Черного Комиссара и прочих морских пехотинцев в плен брали германские солдаты?

– Никак нет, румынские.

– Тогда в чем дело?

– В последнее время сотрудники СД вообще пытаются вести себя так, словно все румынские части, в том числе военная разведка и сигуранца, находятся в их юрисдикции, – вкрадчиво объяснил Романовский.

– С теми моряками, которых возьмут в плен солдаты вермахта, они могут поступать, как им заблагорассудится. Однако ни одного пленного, добытого моими солдатами, германцы не получат, – жестко молвил кондукэтор. – Мы не должны забывать, что в русском плену тоже находится немало румынских солдат.

– Значит, я могу подобрать нескольких морских пехотинцев для службы в десантно-диверсионном Центре? – поспешил командор определить для себя то, самое важное, ради чего кондукэтор вызвал его в свой кабинет.

– Можете, – резко обронил Антонеску, отрываясь от кресла и давая понять, что аудиенция закончилась.

– Благодарю, господин маршал. Сейчас же, немедленно, вылетаю в Одессу, с пилотами офицерского санитарного самолета я уже договорился. Как и с комендантом порта, который обещал задержать баржу с пленными на его рейде.

– Похвальная предусмотрительность. Только не пытайтесь усложнить и без того непростые отношения с командованием «СД-Валахии», особенно с самим фон Гравсом. Он уже не раз оказывал нам услуги, когда нужно было выйти на главнокомандующего германской авиацией Геринга или на руководство Главного управления имперской безопасности рейха.

– Сотрудничество со специалистами из «СД-Валахии» принесет Центру больше пользы, нежели пикировка с ними, в этом я не сомневаюсь, – заверил его барон Романовский.

38

Дальнейший ход бунта на барже «Сатул-Маре» предопределил трагический случай, который произошел ночью. У какого-то пленного, которого все называли «кавалеристом», явно сдали нервы. Не выдержав удушающей атмосферы своей темницы, он метнулся к трапу, начал стучать в расположенную в надстройке дверь и материть румын, требуя, чтобы ее открыли и проветрили трюм. Пленного пытались успокоить, но, казалось, он находился в таком состоянии, что угомонить его уже было невозможно.

Гродов протолкался к трапу и начал подниматься по нему, чтобы стащить оттуда крикуна силой, но в это время дверь приоткрылась и прозвучал пистолетный выстрел. Кавалерист глухо охнул и упал прямо на Дмитрия, чуть было не снеся его с нижних ступенек трапа. Но теперь уже не мог успокоиться офицер конвоя: он, не целясь, выстрелил еще раз, в полумрак трюма, но, к счастью, и эту пулю тоже приняло на себя тело кавалериста, повисшее на Гродове.

Однако румын ошибся: убийство кавалериста не только не испугало остальных пленных, а наоборот, взбудоражило их. Трюм буквально забурлил человеческими страстями. Кто-то прокричал: «Бойцы, борта у этого румынского корыта гнилые, палуба тоже! Выбивай доски!» Кто-то бросился к трапу, однако Дмитрий остановил его.

– Слушайте меня внимательно, – как можно громче и тверже произнес он. – С вами говорит бывший командир десантного полка морской пехоты майор Гродов.

– Неужели тот самый? – тут же отреагировал кто-то из тех, кто слышал о пребывании майора в их группе впервые.

– …Того полка, что высаживался под Григорьевкой?!

– Ох, и пустили же они тогда кровушки румынам!

– Возможно, все мы так и погибнем на этой барже, – не реагировал на их возгласы десантник. – Но мы не можем допустить, чтобы смерть наша оказалась бессмысленной. Если уж гибнуть, то в борьбе, нанося урон противнику. Поэтому никакой паники, никакой истерии и никаких непродуманных действий! Теперь уже скрываться нечего, поэтому скажу: мы, несколько командиров и красноармейцев, создали штаб восстания. Вы уже знаете, что баржа держит курс на дунайский порт Галац. Это значит, что, миновав рейд Одессы, она пойдет вдоль побережья, то есть вдоль наших родных берегов, до устья Дуная. Исходя из этого, штаб предлагает такой план действий. Под вечер мы потребуем от конвойных убрать тело убитого красноармейца. Переговоры поведу я сам, поскольку владею молдавским языком. Если румыны пойдут на наши условия, – а мы уверены, что пойдут, – то прикажут нескольким из нас вынести тело на палубу и предать морю. В этом и состоит наш единственный шанс. Нам следует завладеть оружием хотя бы одного конвоира и поднять восстание. До темноты баржа должна оказаться в наших руках. Мы подойдем к берегу, высадимся и, ведя партизанскую борьбу, будем пробиваться тылами врага то ли к Одессе, то ли в лесистые молдавские горы, Кодры.

– В Кодрах мы долго не продержимся, слишком много вокруг будет предателей, – заметил кто-то. – Мне пришлось несколько месяцев поработать в партийных органах Молдавии, а потому знаю, какие прорумынские настроения там царили.

– Ничего странного, – заметил Комов, – если учесть, что только год назад румыны вывели из этой республики свои войска. Но и красные партизаны там тоже наверняка водятся.

– Важно, – вновь взял инициативу в свои руки Гродов, – что оттуда уже недалеко до севера Одесской области, до Подолии, с которой начинаются украинские леса. Словом, будем действовать исходя из ситуации. Вопросы есть?

– Они появятся на берегу, – откликнулся кто-то из дальнего угла баржи.

– Нет, один все-таки появился уже сейчас, – парировали ему. – Я танкист, радист-стрелок. И вопрос такой: если мы захватим баржу, то почему бы не пойти на ней в Крым? Или уйти подальше в море и добираться до кавказских берегов?

– К своим на этой тихоходной посудине нам не добраться, – возразил ему рулевой. – Тем более что мы уже на траверзе Одессы. Любой вражеский катер нас настигнет, любой «юнкерс» потопит. И вообще, сначала нужно захватить баржу, а потом уже решать, что делать дальше. Кстати, как думаешь, радист, связь с берегом у них есть?

– Поскольку баржа самоходная – то обязательно, я даже успел заметить антенну над ходовым мостиком.

– Тогда нападение наше должно происходить молниеносно, чтобы их радист не успел выйти на связь, иначе…

– Правильно мыслишь, боец, – поддержал его майор. – Пока что нам нужны тридцать добровольцев, которые, вместе с членами штаба, первыми ринутся на врага. Преимущество будет отдаваться разведчикам, десантникам, морским пехотинцам, словом, всем, кто хоть немного владеет приемами рукопашного боя, кто сумел сохранить силы. Предупреждаю: у румын человек двадцать. У них пулемет и несколько автоматов, так что штурмовая группа по существу идет на гибель.

– Вот умеешь ты, командир, перед боем «подбодрить» и «обнадежить» – притворно вздохнул Жодин. Майор помнил эту фразу, которой Жорка завершал каждое напутственное слово командира перед атакой или диверсионной операцией и которая уже превратилась в ритуальную.

– Да, это я умею, – в тон ему ответил Гродов. – Добровольцев прошу собраться здесь, у рундука с песком. К слову, во время штурма каждому бойцу советую взять в карман пару горстей песка. Бросок его в лицо, особенно в глаза, противника, подарит вам несколько мгновений для нападения. Вроде бы старый уличный прием, однако же действует…

– Слушай, камандыр, мы – добровольцы, панымаешь? – протолкался к Гродову широкоплечий грузин. – Красноармеец Горидзе перед тобой стоит. Вместе со мной – земляк, Вано Шешуашвили. Первыми пойдем.

– Ефрейтор Конюхов, – появился вслед за ними приземистый веснусчатый парнишка. – Пулеметчик я, на зенитной спарке служил. Мне бы только до их пулемета дорваться, и тогда мы еще повоюем.

– И мы действительно повоюем, – поддержал его настрой майор.

Добровольцев оказалось больше, чем он предполагал. Вместе с Комовым они тут же начали делить их на боевые группы-пятерки, две из которых, во главе с пулеметчиком, должны были броситься на пулемет; две во главе с рулевым – в машинное отделение. Остальные под командованием Гродова должны были захватить ходовой мостик и ликвидировать охранников.

Когда все приготовления, казалось, были завершены, механик вдруг заглушил двигатель баржи, и она легла в дрейф. Чем он был вызван, этого Гродов понять не мог. Вряд ли румынское командование решится втиснуть в трюм баржи еще одну группу пленных, он и так забит до невозможности.

Прошло около часа, когда, судя по выкрикам, которые начали долетать с палубы, а также по гулу постороннего мотора, к борту «Сатул-Маре» пристало какое-то суденышко.

– Скорее всего это портовый вестовой катер, – объявил Гродов, – значит, мы действительно находимся на рейде Одессы.

– Да какие тут могут быть сомнения? – оживился слегка приунывший было Жорка Жодин. – Боже ж ты мой! Я уже слышу, как с Пересыпи доносится запах бычков, которые жарит мать моего друга, Софа Кефальчик, чтобы затем продавать их на пересыпском базарчике. А как она умела готовить кефаль, за что и получила свое прозвище! Нет, так, как умела приготовить кефаль Софа, так в Одессе не умел никто.

– Слушай, – взмолился Горидзе, – прекрати душу голодного мужчины терзать, а?!

41

Попросив бойцов попридержать свои страсти, майор напряженно прислушивался к тому, что происходит на палубе. У него почему-то появилось предчувствие, что этот визит портового гонца каким-то образом связан с его, Гродова, пребыванием на борту баржи «Сатул-Маре». То, что за несколько дней до этого рейса о его пребывании в Очаковском лагере стало известно румынскому командованию, и в частности контрразведке, – Гродову было ясно. Не зря же комендант пытался зверствовать в отношении него. Не ясно было только, почему его тут же не изъяли из числа пленных, почему допустили на борт этого корыта? Правда, подполковник Ройляну настроен был расправиться с ним лично, однако после вмешательства офицеров СД – подполковник сам посетовал на них – вынужден был слегка поостыть.

Наконец-то сверху донеслись резкие слова команд, забегали по палубе моряки, и вскоре где-то внизу, под кормой, снова заработал винт. Однако время шло, а ничего такого, чтобы проясняло бы причину стоянки, на барже не происходило.

Ожидание становилось все более утомительным; минуты превращались в звенья вечности. Дмитрий уже готов был признать, что предчувствие обмануло его, как обманывало уже не раз, но дверь надстройки вдруг приоткрылась и звонкий, почти мальчишеский голос по-румынски объявил:

– Майор Гродов, вас просит к себе капитан баржи!

Слово «просит» Дмитрий тут же списал на вежливость юного конвоира, но само приглашение заставило забурлить и кровь и сознание.

– Я – майор Гродов! Уже выхожу! – буквально прорычал в ответ десантник и тут же обратился к членам штаба восстания:

– Капитан Комов, сержант Жодин, подготовьте людей, как перед решающей атакой. Попытаюсь договориться о выносе тела убитого, которое уже начинает разлагаться. В этом и будет заключаться наш шанс. Будьте уверены: со своей стороны сделаю все, что смогу, отвлеку на себя как можно больше врагов.

Выйдя на палубу, майор, прежде всего, глубоко вздохнул и, опьяненный свежим морским воздухом – прохладным и соленовато-влажным, – осмотрелся, как бы любуясь открывавшимся береговым видом. И сопровождавший Дмитрия мичман не торопил его. Городские окраины уже остались далеко за кормой, впереди, при свете неяркого заходящего солнца, открывались плавни Сухого Лимана и крыши какого-то селения… Однако на самом деле десантника интересовали не красоты степных берегов, а палубное устройство баржи.

– Итак, почему меня извлекли из этого гнилого мешка? – как бы между прочим, поинтересовался майор, кивая в сторону трюмного тамбура.

– С вами желает побеседовать румынский морской офицер из русских, командор, барон Романовский, – неспешно объяснял мичман, наблюдая за тем, как из жилого отделения баржи выходит сам барон – невысокий, коренастый, но облаченный не в одеяние румынского морского офицера, а… в знакомый десантнику по фильмам мундир полковника Белой гвардии. – Он специально прилетел из Бухареста, чтобы увидеться с вами еще здесь, на борту «Сатул-Маре».

– Да-да, – уже по-русски подтвердил барон, представая перед все еще внушительной фигурой Гродова. – Специально из столицы, чтобы не терять времени и не позволить этим коновалам, – повел он подбородком в сторону двух конвоиров, прохаживавшихся по палубе возле тамбура, – демонстрировать по отношению к вам своеволие победителей.

– И какие же намерения привели вас на этот «Титаник», господин полковник? Или все-таки командор?

– Теперь уже привычнее «командор», – обронил Романовский, давая понять, что речь сейчас не о титулах. – Или барон, если это не претит вашему большевистскому воспитанию.

– Так что именно заставило вас совершить этот вояж?

Барон предложил Гродову сигарету из золоченого портсигара, а когда тот отказался, объявив, что не курит, важно, словно на светском рауте, прикурил от пламени золотистой зажигалки, осветившей тяжелый золотой перстень на его пальце. Этих несколько секунд вполне хватило, чтобы десантник сумел окинуть взглядом палубу и оценить ситуацию. Рядом с командором находился только юный мичман, который, судя по всему, был его адъютантом. «Настолько уверен в себе и своем мичмане, что не позаботился о надежной охране? – воинственно ухмыльнулся про себя Дмитрий. – Опрометчиво. Понимаю: баржа уже в море, рядом охранники трюма и вся команда… Тем не менее опрометчиво».

– Положение на фронтах в общих чертах вам известно.

– Оставьте его обсуждение полководцам и штабистам, – снисходительно посоветовал майор, хотя ему очень хотелось узнать, что же в действительности происходит сейчас на фронтах.

– Пожалуй, вы правы. Поскольку исход войны уже ясен, поговорим о главном. Вы командовали десантном, который действовал на территории Румынии, в тылу ее войск. Этот факт позволяет румынским властям рассматривать вас как военного преступника, а, следовательно, предать суду и публично казнить. Еще бы! Казнить самого Черного Комиссара! В центре Одессы!

Гродов не сомневался, что этот ход устрашения – выдумка самого барона, поэтому со снисходительной улыбкой парировал:

– Не думаю, что кому-то в Бухаресте хочется предстать перед миром в облике идиотов, которые пытаются судить фронтового офицера, командира русского десанта, высадившегося в Румынии уже после того, как румынские войска углубились на десятки километров советской территории. Не сгущайте краски, барон; с точки зрения пропаганды, ни Антонеску, ни его окружению такой суд был бы не выгоден. И потом, зачем все так усложнять? Коль этот офицер-десантник уже в плену, любой «мамалыжник» запросто может застрелить его, скажем, при попытке к бегству?

Барон недовольно покряхтел, какое-то время молчал, задумчиво глядя на удаляющийся берег, и, только выбросив окурок в море, вернулся к их разговору:

– Вам предлагается служить старшим инструктором в школе румынской морской пехоты. Со временем вы могли бы стать командиром всей морской пехоты страны, в которую войдут и подразделения русских добровольцев, или возглавить школу морских десантников. Моя личная судьба, а также судьба многих других русских офицеров, которых жизнь забросила на дунайские берега, подтверждают, что с румынами можно иметь дело. На свой офицерский корпус они полагаются мало, поэтому охотно принимают на службу как русских, так и германцев.

– Что ж, серьезные, вполне житейские рассуждения. Мне понятно мое положение, как и положение России, поэтому готов обсудить любое ваше предложение, – спокойно молвил Гродов и тут же обратил внимание, что напряжение, с которым держался Романовский, как-то сразу же развеялось. Майор прекрасно понимал, что вербовка Черного Комиссара являлась теперь для русского барона, наверняка связанного с абвером и румынской военной разведкой, вопросом профессионального престижа. Так почему бы не подыграть ему? – Но вы предстали перед румынами давно и в роли политического союзника, что же касается меня…

– Я ведь не прибыл сюда, руководствуясь только своими прожектами.

– Очень на это надеюсь. И с кем же ваша идея была согласована? Вы же понимаете, что это принципиально важно.

Барон метнул взгляд на видневшуюся вдалеке окраину города и задумчиво покачал головой.

– Столько лет мечтал о том дне, когда опять смогу ступить на родную землю; эмигрантские, знаете ли, бредни… А получилось все как-то скомканно, наскоком – из аэродрома сразу же в порт, – и сюда, на «Сатул-Маре»; без чувственности, без ностальгического надрыва. – Он прощально взглянул на уходящую за вечерний горизонт землю. – Капитан предоставил в наше распоряжение небольшую кают-компанийку баржи, – направился он к ближайшей двери. – Сядем, спокойно обсудим.

– Не возражаю, – вошел майор вслед за ним в узенький проход. – Но есть просьба. Еще ночью часовой застрелил одного из пленных, однако до сих тело за борт не выбросили. При той духоте, которая царит в трюме, тело уже начало разлагаться. Пусть часовые позволят пленным предать его морю. Русский все-таки человек, и надо бы…

– Понял. Мичман, – оглянулся Романовский на следовавшего за майором адъютанта, – распорядитесь от моего имени. Пусть позволят. В самом деле, что за варварство?

Пока мичман выходил из командной надстройки, майор и барон оказались в кают-компании. Десантник мгновенно оценил ситуацию и понял: это шанс! Другого такого не будет! И все решают секунды.

Едва барон развернулся, чтобы предложить десантнику стул, как тот мощным сабельным ударом по кадыку уложил его на стол, затем тут же рванул за лацкан кителя на себя, двумя ударами в темя оглушил и, уже плавно опустив его под стеной на пол, добил сапогом в висок. Выхватив из кобуры убитого пистолет и запасную обойму, майор метнулся к двери, и, стоило худосочному мичману появиться в ее проеме, как, захватив за погон, десантник буквально зашвырнул парня в каюту и дважды врубился рукоятью пистолета в темя. А чтобы уже наверняка, выхватил у мичмана из ножен кортик и тут же вонзил его лезвие бедолаге в горло.

– Извините, господа, война!.. – негромко, но с какой-то неистовой яростью проговорил десантник.

Плена больше не существует. Он опять вооружен, он снова почувствовал себя диверсантом, заброшенным в тыл врага. На трапе, ведущем из нижнего яруса, один за другим показались два солдата, очевидно, они шли, чтобы сменить караул у входа в трюм. Увидев в проеме двери Гродова, они замерли, пытаясь сообразить, кто он такой и откуда взялся. Один даже рванул с плеча карабин, однако, бросившись к нему, десантник перехватил оружие рукой и тут же выстрелил в его напарника, затем вспорол пулей его бок и, захватив карабины за ремни, выглянул на палубу. Пленные как раз выносили из надстройки тело погибшего. До тех пор, пока не прозвучали выстрелы, они копошились и явно тянули время.

Когда же Гродов возник у двери, рослый охранник, который стоял ближе к нему, выстрелил, и спасло майора только то, что баржу покачивало на волне – пуля срикошетила от металлической двери в каких-нибудь двух сантиметрах от его плеча. Выстрелом в ответ майор всего лишь ранил этого охранника, но именно этот выстрел послужил сигналом к восстанию. Жодин, оказавшийся в четверке похоронной команды, тут же бросился в ноги приземистому солдату, поверг его на палубу и, завладев винтовкой, добил штыком. С воинственным криком: «Полундра! Всем – наверх!», он успел заскочить за трюмную надстройку. В это же время винтовку раненого румына уже подхватил капитан Комов. Еще одну винтовку майор метнул под ноги пленному, которого называли Танкистом.

Присев, капитан, пропустил над собой очередь зазевавшегося пулеметчика, который, очевидно, не сразу понял, что происходит, и бросился к Гродову. Вместе с Жодиным, в три ствола, они ударили по пулеметчику, и хотя все трое промахнулись, все же заставили румына направить ствол в сторону выхода из командной надстройки, что и позволило вырваться на свободу новой группе пленных. Однако на судне уже была объявлена тревога. Открыл огонь охранник, который до этого тосковал на ходовом мостике.

Со второго залпа восставшим удалось тяжело ранить пулеметчика, который корчился по надстройке и буквально выл от боли, но проход, из которого вышел Гродов, уже был занят вооруженными моряками. Еще какая-то часть команды и охраны вырвалась из надстройки через кормовой выход. Вскоре палуба уже была устлана телами погибших, но пленные упорно шли по телам павших, под прикрытием вооружившихся собратьев своих, врывались на трапы, ведущие к надстройкам, прорывались ко второму, носовому люку и даже сумели захватить кубрик, находившийся в той части баржи.

42

…Когда стрельба и рукопашная прекратилась, Гродов открыл для себя, что, хотя баржа и находится в руках восставших, однако нескольким морякам и солдатам удалось скрыться в машинном отделении, за толстой металлической дверью, и теперь они держали там оборону вместе с механиком и его помощником. Ситуация была сложной. Лишенная двигателя и руля, баржа оказалась в свободном дрейфе. Она и так находилась далеко от берега, а в этой части неминуемо должно было ощущаться морское течение, поскольку судно находилось у самого русла Днестра.

Осмотрев усеянную убитыми и ранеными повстанцами палубу и кубрики, Гродов понял, что свобода досталась им дорогой, кровавой ценой. Однако же понял и то, что на этом восстание не завершено[56].

– Где капитан Комов? – спросил он появившегося рядом, с винтовкой в руках, Жодина.

– Убит.

– Сколько человек еще полегло?

– Кроме него, еще семеро. Да одиннадцать раненых. На барже оказалась неплохая аптечка, так что сейчас их пытаются перевязывать. К сожалению, среди наших не нашлось ни одного фельдшера или хотя бы санинструктора.

Поднявшись на ходовой мостик, Гродов по внутреннему переговорному устройству попытался убедить румынских моряков, засевших в машинном отделении, сдаться. Однако переговоры с самого начала не заладились. Выяснилось, что среди находившихся там оказался и раненый в руку капитан баржи. Вместо того чтобы выслушивать условия повстанцев, он тут же стал посылать в адрес майора проклятия, предлагал всем пленным немедленно вернуться в трюм, а главное, уведомил, что радист успел связаться со штабом военно-морской базы в Одессе и попросить помощи. При этом сообщил, что оставшиеся в живых, во главе с ним, будут держать оборону до последнего патрона.

– Не позже, чем через час сюда прибудут сторожевые катера, – завершил свою угрозу командир баржи, – И тогда уже вас, Черный Комиссар, как зачинщика бунта не спасет никакое заступничество, даже папы римского. Потому что я лично прикажу вздернуть вас на мачте или пропустить под килем!

– Все-таки я был прав, – мрачно отшутился десантник, – нельзя вам читать на ночь пиратские романы.

– Если же вы попробуете взять машинное отделение штурмом, – закусил удила капитан, – я прикажу вывести двигатель из строя или вообще взорву здесь все к чертям!

«А ведь признайся, что на его месте ты вел бы себя точно так же, – сказал себе майор, поняв, что дальнейшие переговоры не имеют смысла. – Так что нужно отдать должное мужеству этого офицера».

– Плохо, что на борту не осталось ни одного спасательного круга, – не стал вникать в подробности этого разговора Жодин. – Бойцы говорят, что их было два, да только с одним из них сиганул за борт раненый конвоир, с другим – кто-то из моряков.

– О радиограмме, которую они послали на свою базу, командир, кажется, тоже не врал, – задумчиво посмотрел Гродов на восток, откуда должны были прибыть румынские катера.

– Рация разбита, радист убит, однако он вполне мог успеть со своей радиограммой, – признал сержант. – Времени у него было предостаточно. Хорошо хоть пулемет уцелел. Но он все-таки уцелел. И у нас теперь немало оружия.

– Знать бы, как им распорядиться, – едва слышно проговорил Гродов.

– Вот и командуй, командир, бойцы ждут.

Майор вышел на площадку, которой завершался трап, ведущий к ходовому мостику, и пристально осмотрел более полусотни бойцов, собравшихся у подножия надстройки.

– Слушайте меня внимательно, бойцы! Как бы ни сложилась судьба каждого из нас дальше, сейчас, в эти минуты, мы можем утверждать: наше восстание удалось. Мы перебили большую часть команды и охраны, мы сумели освободиться из заточения. И даже если умрем, то умрем свободными людьми, в борьбе, как и надлежит умирать солдатам.

– Жаль, что полностью захватить баржу нам так и не удалось, – произнес тот самый моряк, которого все называли «рулевым». Он был ранен, левая рука его висела на подвязке из матросской простыни. – Может, все-таки попробуем, выкурим тех, что засели в машинном отделении?

– Бессмысленно, – жестко парировал десантник. – Гранат у нас нет. Даже если бы каким-то чудом нам удалось ворваться в это отделение, то зря потеряли бы бойцов. А главное, там находится командир баржи, который поклялся, что при попытке захвата их выведет двигатель из строя.

– Короче, что решаем, товарищ майор?! – обратился к Гродову какой-то разбитной морячок, в изорванной тельняшке и с большими кровоподтеками на лице.

– Если уж совсем коротко, то решение может быть одно: все, кто способен держаться на воде, за борт. Взламывайте палубу, хватайте все, что может удерживаться на воде; используя канаты, вяжите плоты и уходите по правому борту в сторону суши. Там много отмелей, поэтому через пару часов на одной из них уже сможете передохнуть. Причем делать это нужно быстро, поскольку катера уже, возможно, вышли из порта.

– В воде они нас и перетопят, как щенят, – мрачно обронил кто-то из бойцов.

– Катер или два, которые придут сюда, прежде всего, бросятся к барже, надеясь спасти и ее и тех, кто закрылся в машинном отделении. И топить нас тоже не будут спешить, сначала попытаются взять на абордаж; на борту катеров наверняка окажутся десантники. Словом, расклад такой, – начал майор спускаться на палубу, – мне понадобятся десять добровольцев. Они и те раненые, которые не способны плыть, остаются на барже. Своим сопротивлением мы отвлечем и задержим катера, помогая вам уйти как можно дальше от судна. Но условие: те, кто покидает борт, передают оружие остающимся. Пусть враги попробуют взять нас на абордаж, увидим, как у них это получится.

– Идея принимается, командир, – тут же отозвался стоявший у самой пристройки Жодин. – Но только ты уйдешь вместе с остальными. С добровольцами на судне останусь я. Кстати, считай, что первый из десятки уже есть.

– Видишь ли, сержант, – уверенно, внушительно проговорил Гродов, – до сих пор всегда случалось так, что последним оставлял позиции нашей батареи, дивизиона, полка – я. Так стоит ли ломать традицию?

Кроме десяти добровольцев, решивших защищать баржу, набралось еще около пятнадцати бойцов – из раненых, ослабевших и просто не умеющих плавать, словом, тех, кто предпочел умереть в бою, нежели тонуть в ночном море. Кому не хватало винтовок, вооружались баграми, штыками или просто чем попало. И те, кто уходил, и остававшаяся команда «Сатул-Маре» вместе «добывали» и спускали на воду все, что способно было удерживаться на ней, чтобы затем баграми отталкивать это новое «плавсредство» с облепившими его людьми от борта.

Прежде чем начать эвакуацию, майор объявил остающимся: «К полуночи все, кому суждено было спастись, уже будут на берегу или на мелководье, так что если к тому времени катера не появятся, все, кто способен держаться на воде, тоже уйдут. С ранеными на борту останусь только я».

С командой баржи уплывающие прощались коротко и сдержанно. Но почти каждый считал своим долгом подойти к майору, чтобы сказать: «Побольше бы нам таких командиров, как вы, майор», «Жаль, что не пришлось воевать рядом с вами, товарищ командир» или что-то в этом роде. С ранеными ситуация тоже прояснилась довольно быстро. Когда нескольких из них уплывающие взяли с собой на плоты, тяжелораненый моряк, которого все называли «боцманом», подозвал рулевого:

– Ты, браток, для очистки совести, положи меня на какую-нибудь доску. Подыщи с парнями, положи и оттолкни от борта. Этому пехотинцу, – кивнул он в сторону лежащего рядом с ним ефрейтора, – все равно – он бредит и до утра вряд ли дотянет. Я же, как полагается всякому порядочному боцману, хочу «отбредить» свое там, в море. Когда-то командующий военно-морской базой назвал меня «лучшим боцманом всего Черноморского флота». Преувеличивал, конечно, а все же слово было сказано.

– Это по-нашему, – признал рулевой, не вдаваясь ни в какие излишние разговоры, и через несколько минут плотик, слепленный из двух брусков и широкой доски, вместе с боцманом отходил от баржи. Мысленно прощаясь с обреченным, Гродов обратил внимание: плотик медленно сносит на северо-запад, что подтверждало его догадку – здесь уже ощущается течение Днестра.

– Может, все-таки стоит уйти, командир? – вполголоса проговорил Жодин. – Мы здесь и без тебя дадим бой. Ты ведь отменный пловец и без плота до берега доберешься.

Прежде чем отреагировать на его предложение, Гродов взглянул на восток, туда, откуда должна была прийти их погибель, и невольно вздрогнул: черная точка, появившаяся на едва освещаемом предзакатными лучами горизонте, не могла быть чем-то иным, кроме катера. Взойдя на помост, на котором был установлен пулемет, он поднес к глазам бинокль. Катеров было два, они шли уступом друг за другом, направляясь прямо к барже. «Сомнений быть не может, – понял майор. – Это по наши души».

– Уступи место специалисту, командир, – прихрамывая, поднялся в пулеметное гнездо младший сержант. – Если помнишь, я говорил тебе, что специально на пулеметчика учился. Второй номер тоже имеется, так что у нас тут с противником свой, особый разговор предстоит.

– Специалист есть специалист – развел руками Гродов.

Когда катера приблизились, солнце уже окончательно зашло, и вечерние сумерки начали переплавляться в осеннюю темень. Командир экспедиции румынских катеров явно был намерен договориться с восставшими, чтобы таким образом спасти и блокированных в машинном отделении моряков, и баржу. Поняв, что переговоры ни к чему не приведут, командиры катеров попытались взять «Сатул-Маре» на абордаж, однако повстанческая команда ее ответила таким дружным пулеметно-ружейным огнем, что, потеряв нескольких десантников и получив пулеметные пробоины в надстройках, катера вынуждены были отступить. Но и повстанцы тоже потеряли четверых бойцов убитыми.

Когда катер, который блокировал баржу со стороны берега, ушел оттуда, чтобы присоединиться к тому, что опекал баржу с юга, со стороны открытого моря, Гродов понял, что переговоры кончились и возиться с ними до утра румынские моряки не намерены. После первых же снарядов, которые достигли «Сатул-Маре», она загорелась и дала течь. Сообразив, что с минуты на минуту может взорваться топливный бак, майор, скрывавшийся за остатками надстройки, скомандовал: «Всем – за борт!» и, подхваченный на лету взрывной волной, бросился в воду вслед за остальными.

Он видел, как очередной снаряд породил султан воды прямо посреди группы уплывающих бойцов, и, поняв, что уже ничем не способен помочь им, что здесь, как и во время атаки, каждый предоставлен своей судьбе, поплыл в сторону берега, на ходу стаскивая с себя солдатские сапоги.

– Прощай, командир, – услышал он откуда-то из темноты слабеющий голос сержанта Жодина, и в ту же минуту увидел неподалеку какой-то сгусток темноты.

Нырнув, он переждал, пока рядом скользнет прожекторный луч катера, моряки которого расстреливали все еще державшихся на воде красноармейцев, и поплыл на этот силуэт. Каковым же было удивление Гродова, когда он понял, что это плотик «лучшего боцмана всего Черноморского флота». Сам боцман уже был мертв, но, зацепившись одеждой за гвозди, все еще зависал на плотике, представая в роли плавучего якоря.

– Спасибо тебе за этот подарок, боцман, – дрожа от холода, проговорил Черный Комиссар, окончательно предавая морю его тело. – Ты действительно был лучшим во всем флоте.

Загребая руками, как веслами, подгоняемый низовым морским ветром и течением, он все приближался и приближался к чернеющей вдалеке гряде холмиков, которая не могла быть ничем иным, как спасительной прибрежной косой.

Примечания

1

Об устройстве и фронтовой жизни этого мощного артиллерийского комплекса, в основу которого положено было устройство и судьба 412-й стационарной береговой батареи Одесской военно-морской базы, остатки которой до сих пор сохранились в степной долине, к востоку от Одессы, читайте в романах «Черные комиссары» и «Батарея». – Примеч. авт.

2

Напомню, что в годы войны «черными комиссарами», или «черной смертью», «черными дьяволами» враги называли облаченных в черные бушлаты морских пехотинцев.

3

Звание маршала Румынии было присвоено премьер-министру и верховному главнокомандующему вооруженными силами Иону Антонеску 16 августа 1941 года, то есть буквально перед его выездом на фронт, в район Одессы, где он лично пытался командовать подчиненными войсками. Новоиспеченный маршал настолько уверовал в свой полководческий талант, что уже на 23 августа назначил проведение парада победы на центральной площади города, во время которого собирался объявить Одессу административным центром нового края Румынского королевства – Транснистрии.

4

Кондукэтором (то есть вождем, фюрером, дуче) Румынии Антонеску был официально провозглашен 22 января 1941 года, и это стало его высшим государственным титулом.

5

Эти события разворачивались в романе «Батарея» и имели под собой историческое основание.

6

О судьбе этого судна, подвергшегося нападению германской авиации, читатель может узнать из романа «Батарея».

7

Антонеску действительно был настолько недоволен действиями командующего 4-й армии Николае Чуперкэ, что 9 сентября 1941 года освободил его от командования армией, назначив вместо него генерал-лейтенанта Иосифа Якобича. Под его командованием румынские войска и вошли 17 октября 1941 года в Одессу.

8

Эта поездка короля Румынии по столицам ведущих европейских стран состоялась в ноябре 1938 года, то есть накануне Второй мировой войны. Незадолго до нее Антонеску, бывший в то время министром обороны Румынии, по приказу короля Кароля II подвергся непродолжительному аресту. Монарх не без основания подозревал его в подготовке заговора.

9

Есть сведения о том, что в некоторых румынских артиллерийских частях и подразделениях командирами орудий и наводчиками действительно становились немецкие военнослужащие.

10

По имеющимся данным, совещание в августе 1941 года Антонеску проводил на пригородной железнодорожной станции Выгода, на линии Раздельная-Одесса.

11

В действительности отход был осуществлен через четыре дня, когда, к 1 сентября 1941 года, линия обороны города установилась в Восточном секторе Одесского оборонительного района, на участке между морем и южной оконечностью Куяльницкого лимана. Это в самом деле был последний рубеж, с которого защитники города ушли, только получив приказ Ставки Верховного главнокомандующего перебазироваться в район Севастополя.

12

Исходя из официальных румынских источников, в ходе войны с Советским Союзом, в ряды румынской королевской армии было призвано всего лишь порядка 20 тысяч молдаван, то есть предельно мало.

13

Здесь приводится одно из программных и директивных высказываний кондукэтора Антонеску.

14

Цитируются указания Антонеску, которыми руководствовались оккупационные румынские власти в Украине. Они засвидетельствованы и отечественными, и молдавскими историческими источниками.

15

Здесь цитируется одно из высказываний Антонеску по вопросу о румынизации славянских территорий. Напомню, что некоторые румынские идеологи, основываясь на исследованиях отечественных ученых, считали, что окончательная, исторически оправданная и справедливая граница Великой Румынии должна проходить по Уралу.

16

С этой героиней читатели встречались в романах «Черные комиссары» и «Батарея».

17

Отношения Риммы Верниковой и комбата Гродова, а также обстоятельства предполагаемой гибели доктора Верниковой воспроизведены в романе «Батарея».

18

Фамилия образована от украинского слова «дзвин», что в переводе означает «колокол».

19

До войны это была известная на юге Украины немецкая колония, впоследствии переименованная в поселок Красноселка, и поныне существующий в виде дальнего пригорода Одессы.

20

В реальности на этом, условно говоря, промежуточном, рубеже морским пехотинцам и стрелкам 421-й дивизии пришлось держаться более пяти суток. Установить этот рубеж им пришлось 25 августа, а отойти на основной рубеж, который был определен Военным советом оборонительного района как последний, с которого уже ни шагу назад, им было позволено лишь 1 октября 1941 года.

21

Маяк, сооруженный при входе в Одесский порт. Во время блокады города он в самом деле служил убийственным ориентиром сначала для вражеской авиации, а затем – и для артиллерии.

22

Исторический факт: по приказу командования, 21-я батарея, послужившая прототипом батареи, упоминаемой в романе, была взорвана 30 августа 1941 года, после чего подразделения, прикрывавшие данный участок Восточного сектора, отошли на позиции, оказавшиеся последними в истории обороны Одессы.

23

В данном случае речь идет о носовой части верхней палубы судна, именуемой на морском сленге «баком».

24

Напомню, что «баркасами» называют большие гребные шлюпки.

25

«Банками» моряки называют подводные возвышенности, представляющие опасность для мореплавателей.

26

Чтобы не возникало путаницы в восприятии событий, обязан напомнить читателю, что в восточной части Одесской области расположены неподалеку друг от друга два лимана, на берегах которых действуют герои этого произведения, – Аджалыкский и Большой Аджалыкский.

27

Воздушная «битва за Британию» происходила с июля 1940-го по май 1941 года. С германской стороны в ней приняли участие 1260 бомбардировщиков и 1089 истребителей.

28

В реальности командиром 3-го десантного Севастопольского полка морской пехоты, который послужил прототипом полка, действующего в этом произведении, был назначен капитан береговой обороны К. Корень, а комиссаром – батальонный комиссар И. Слесарев.

29

Прототипом этого героя стал морской заместитель начальника штаба обороны города капитан первого ранга С. Иванов. Именно этот флотский офицер отвечал за разработку операции по высадке Григорьевского десанта; он же был направлен в Севастополь, в штаб флота, для согласования всех деталей проведения операции. На обратном пути он погиб на борту корабля во время атаки штурмовой авиации, а вместе с ним погибла и папка с секретным планом десантной операции.

30

Куренной (от украинского – «курінний») – означает командир куреня, казачьего подразделения, приравненного к армейскому батальону. На Запорожской Сечи «куринными» называли атаманов куреней, формировавшихся по принципу землячества и носивших название местности, из которой происходили его казаки – неженский, черкасский, полтавский…

31

Пересыпь – северо-восточная окраина Одессы, неподалеку от которой в сентябре – октябре 1941 года пролегала линия фронта Восточного сектора обороны города.

32

По решению Военсовета обороны Одессы Воронцовский маяк был взорван группой минеров-красноармейцев 15 сентября 1941 года. Как отмечали участники обороны морского порта, артобстрел его румынскими батареями по-прежнему продолжался, однако теперь он уже потерял былую прицельность. Впрочем, некоторые специалисты считают уничтожение маяка поспешным и необоснованным.

33

Речь идет о контр-адмирале Абрамове, который в начале войны был командующим Дунайской военной флотилией. По его приказу в июле 1941 года как раз и был осуществлен десант на румынскую территорию, описанный в романе «Черные комиссары».

34

Монитор – плавучая батарея; нечто среднее между бронекатером и самоходной баржей с мощным артиллерийским вооружением. Использовался во время прибрежных операций, а также для борьбы с береговыми батареями и для поддержки десантов.

35

По одним сведениям, при формировании полк насчитывал 1929 десантников, по другим – на судах под Одессу прибыло 1617 бойцов.

36

Здесь использованы реальные факты: парашютно-диверсионную группу морских пехотинцев, которых высадили в район Аджалыкского лимана в ту же ночь, что и Севастопольский полк морской пехоты, действительно возглавлял старшина Кузнецов.

37

Исторический факт. 21 сентября, около 17.00, этот дивизион в условиях особой секретности был доставлен в Одесский порт, а затем так же тайно переправлен в район Большого Фонтана и надежно замаскирован. До сих пор остается загадкой, почему, имея столь грозное оружие, командование оборонительного района никоим образом не использовало его 22 сентября, во время высадки десанта и трудных наступательных операций 421-й и 157-й стрелковых дивизий. Увы, впервые эти орудия почему-то заговорили только 25 сентября (!) в районе села Дальник и вскоре были отправлены на Кавказ, не оказав существенного влияния на военную ситуацию под Одессой. Некоторые исследователи утверждают: командование настолько было озабочено охраной этого секретного, под неусыпной опекой НКВД находящегося оружия, что думало не о том, как бы эффективно использовать его на фронте, а как бы, сохраняя собственные головы, поскорее, в целости и сохранности, вернуть туда, откуда оно прибыло.

38

Звание контр-адмирала Сергей Горшков получил 16 сентября 1941 года, то есть буквально накануне одесской десантной операции. В дальнейшем карьера этого адмирала сложилась более чем удачно: с января 1956 по октябрь 1985 года он, обладая самым высоким военно-морским званием страны – Адмирала Флота СССР, являлся Главнокомандующим Военно-Морскими силами страны.

39

В основу этих событий положены реальные факты гибели 21 сентября 1941 года канонерки «Красная Армения» (капитан-лейтенант Н. Кадыгробов), а также эсминца «Фрунзе», на борту которого находились контр-адмирал Владимирский и заместитель начальника штаба обороны Одессы, фамилия которого в романе изменена. В общей сложности бой длился порядка двух часов. Замечу, однако, что детали его воспроизводятся в книге по законам литературного жанра, поэтому предостерегаю читателей от попытки изучать по ней историю гибели названных судов.

40

Известно, что всего на месте боя было спасено около 110 моряков из канонерки, эсминца и буксира. Более 50 моряков погибло. Известно также, что остров Тендровская коса советские войска оставили только 4 ноября 1941 года, значительно позже всей остальной территории Херсонской области.

41

Здесь использованы реальные факты. В течение определенного времени ни в Одессе, ни в Севастополе ничего конкретного о судьбе контр-адмирала Владимирского не знали, поэтому Совет обороны Одессы вынужден был принять единственное в данной ситуации правильное решение.

42

Все документальные свидетельства, а также рассказы участников Григорьевской (Аджалыкской) операции, подтверждают, что для румын этот десант оказался полной неожиданностью и что захват морскими пехотинцами плацдарма прошел без потерь с их стороны. Увлеченные «наступательным порывом», румынские стратеги совершенно не позаботились об усилении своих приморских флангов, укреплении береговой обороны.

43

Известно, что высадку парашютного десанта в составе двадцати трех бойцов под командованием старшины И. Кузнецова осуществлял со своего ТБ-3 старший лейтенант С. Гаврилов из 18-го транспортного авиаотряда Черноморского флота.

44

Исторический факт. Захваченные морскими десантниками орудия крупнокалиберной вражеской батареи были доставлены в город именно с такими надписями.

45

Здесь воспроизводятся реальные исторические факты. Отряд кораблей поддержки десанта действительно прикрывал всего лишь один-единственный истребитель, который тут же был сбит. Эсминец «Безупречный» лишился хода, и его с трудом отбуксировал в порт эсминец «Беспощадный», который после возвращения на позиции тоже был серьезно поврежден и пятился до порта задним ходом.

46

Директивой ставки Верховного главнокомандующего (ВГК) от 19 августа 1941 года Приморская армия была упразднена, а ее командующий генерал-лейтенант Софронов назначен заместителем командующего Одесским оборонительным районом (ООР) контр-адмирала Жукова по сухопутной обороне. Вскоре, 5 октября этого же года, перед эвакуацией войск ООР в Крым, Приморская армия была восстановлена, однако командующим ее был назначен уже генерал-майор И. Петров.

47

Реальная личность. Именно он, старший лейтенант Тихон Небоженко, командовал в сентябре-октябре 1941 года дивизионом реактивных минометов, участвовавшим в боях под Одессой.

48

В семидесятые годы прошлого столетия на этом лимане был построен крупнейший на Черном море Илличевский порт.

49

Прошу пробачення – прошу прощения (укр.).

50

Имеется в виду герой романа Фенимора Купера «Следопыт».

51

Именно такой приказ Антонеску был издан после поражения его войск под Одессой во время Григорьевского десанта.

52

Официально известно, что последний залп минометов на Восточном участке, в районе перешейка у Новой Дофиновки, прогремел 29 сентября 1941 года.

53

Речь идет о директиве Ставки Верховного главнокомандующего от 30 сентября 1941 года, которой предписывалось всем войскам Одесского оборонительного района оставить его, проведя эвакуацию живой силы и техники в Крым.

54

Документально засвидетельствовано, что действовавшие на линии фронта румынские пропагандистские машины впервые сообщили о начале эвакуации советских войск из Одессы еще 6 октября, то есть за десять суток до их окончательной эвакуации из города и за несколько дней до описываемых событий.

55

Здесь используются данные румынской стороны. Впрочем, можно предположить, что, анализируя общие потери советской авиации, румынские штабисты не исключали из них те потери, которые она понесла от действий немецких пилотов, тоже воевавших на «румынском направлении», а также действий противовоздушной обороны. Кроме того, какая-то часть советских машин, возможно, погибла во время бомбежек противником аэродромов. Исходя из весьма спорных данных того же источника, до конца 1941 года румынская королевская авиация совершила 2405 боевых вылетов, потеряв при этом 40 машин и сбив 266 советских.

56

В основу описываемых событий положен реальный, но малоизвестный факт – восстание осенью 1941 года пленных моряков и красноармейцев. В районе Днестровского лимана пленным удалось захватить баржу, на которой румыны пытались переправить их в дунайский город Галац, для работы на заводах. И хотя румынские катера потопили неуправляемую баржу с восставшими, нескольким пленным все же удалось достичь берега и таким образом спастись.

Content

Богдан Сушинский
Севастопольский конвой

Часть первая. Степные канониры

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Часть вторая. Севастопольский конвой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

36

37

39

40

38

41

42

Примечания