Игорь Клех

Хроники 1999 года Повесть

Просил же ее не умирать, но она не смогла – не захотела или не сумела. Процесс зашел слишком далеко. Семь лет спустя, возвращаясь к записям и почеркушкам того времени, я отчетливо понимаю, что иначе быть и не могло. Последние советские пенсионеры являлись чемпионами по выживанию, но девяностые годы истощили запас их терпения и ополовинили состав. Множество куда более молодых людей навсегда осталось в 1999 году, как в отцепленном вагоне. Им не довелось переступить порог миллениума – с его пустыми страхами и дурацкими надеждами. Нас пугали сбоем компьютерных сетей из-за обнуления цифири в дате и грядущими катастрофами (они и вправду произойдут вскоре, только не по этой причине). Турагентства вовсю заманивали на острова в океане, чтобы первыми встретить рассвет 2000 года. И что бы ни говорили здравый смысл и простой арифметический расчет, новое тысячелетие действительно наступило в 2000 году – когда посыпались нули, будто в кассовом или игральном автомате, и выскочила впереди двойка.

А до того на Пушкинской площади Москвы крутилась на оси денно и нощно бутылка пива «Балтика», размером не уступавшая статуе поэта, и над неоновыми коврами рекламы американских сигарет, хавки и пойла, натянутыми на фасады, светился электронный счетчик: «До 2000 года осталось столько-то дней!» Магазины «Наташа» и «Армения», здания газет «Известия» и «Московские новости», гибрид кинозала «Россия» с казино – с гирляндами лампочек и великанскими бутафорскими кочанами несуществующих растений, – а посреди всего этого Пушкин, как Каменный Гость или Ревизор, застывший в окружении прозрачных и призрачных ледяных скульптур. Москва неудержимо превращалась в столицу мультяшек.

Моя жена звалась Наташей, предыдущая была армянкой, и той зимой я сочинял сценарий телефильма к 200-летию Пушкина, которому дал название «Медный Пушкин» – ретивый режиссер позже без спросу пришил ему зачем-то хвост: «Страстная седмица». Бог нам всем судья – сколько звезд и лычек на погонах у каждого, только с неба и видно. Но я не о лычках, а о дальних подступах к смерти матери.

За девять месяцев до того. Зима

Той зимой Россия корчилась и отходила после дефолта. Как и большинство знакомых, я потерял работу еще осенью. Отчетливо помню инфернальное ощущение той поры – когда позакрывались оптовые рынки, банки и банкоматы, в супермаркетах опустели полки и витрины, осталось одно аварийное освещение под потолком, а продавщицы принялись опять всласть хамить покупателям и перелаиваться с истеричными, взвинченными старушками. Что называется, мастерство не пропьешь. Весь лоск и блеск последнего пятилетия слиняли за неделю, вместо изобилия – висячие замки, вместо мишуры – тусклая и злая нищета. Это был философский момент в новой истории России, и он достоин того, чтобы его запомнить. Не революция и беспорядки, а вот так, почти на голом месте: «где стол был яств, там гроб стоит».

Между тем тот год заканчивался для меня более чем удачно. После нескольких лет пребывания в Москве у меня вышла наконец первая книга, и одно это оправдывало всю авантюру репатриации – переезда в сорокалетнем возрасте на голое место, на птичьих правах, как головой в прорубь. Я пожинал теперь плоды и грелся бы в лучах признания в литературных кругах, если бы все не было так скверно. Но всегда оказывается позднее, что это и была твоя жизнь, а возможно, и счастье. Эта книга, в которую не вошла ни одна «толстожурнальная» публикация, особенно пришлась по вкусу старикам, юнцам и рецидивистам. Невообразимо, но она вышла, когда экономика пребывала в стадии клинической смерти. Я бы сверзился со стула, будь моложе, когда по возвращении в Москву из разоренного Львова и меланхолических осенних Карпат вдруг услышал по телефону:

– Как, ты не знаешь еще, что твоя книжка издана?! Она уже поступила в магазины.

Гонорар я взял натурой и нанял машину, чтобы отвезти двести экземпляров книги домой – да, именно «домой», в съемную квартиру, за две с лишним сотни долларов в месяц. У лифта незнакомая соседка посоветовала мне не пытаться вызвать малый лифт, а воспользоваться прибывшим грузовым, и я послушался. Не успел я закинуть в его кабину несколько пачек книг, как дверь стала закрываться. Я попытался остановить ее ногой, обутой в ботинок на толстом протекторе, однако дверь не собиралась останавливаться и намертво его защемила. Я попросил свою доброжелательницу нажать на кнопку вызова лифта. Мне это никак не помогло, зато спустился малый лифт. Сочувственно покачав головой, женщина дала мне тогда другой совет – вызвать аварийную, после чего укатила на свой этаж. Я же остался стоять на одной ноге, с зажатой в тисках другой, и двумя пачками долгожданной книги в руках. В таком положении я не мог дотянуться до кнопки лифта, а связаться с лифтерной можно было только из кабины. Меня душила ярость и одновременно разбирал хохот. Это был хороший урок, и он не сделал меня лучше. Увы.

Местность, где мы поселились в конце самой длинной ветки метро, звалась Ясенево. Кроме названия и чистого воздуха, у этого спального района имелось лишь два достоинства. Полуразрушенная усадьба Узкое, с каскадом прудов, и Битцевский лесопарк, в котором тогда еще не завелся серийный маньяк, – чудное место для лыжных прогулок по пышному снегу, скрывающему бытовой мусор. Но удивительным образом из этой комфортабельной ночлежки на несколько сот тысяч человек выветрилась та сухая злоба имперских задворок, памятная мне еще по советскому времени, когда сюда не дотягивалось метро: всегдашние очереди за водкой, автобусы, редкие днем и набитые под завязку утром и вечером, пустынные прачечные, с перерывами на обед и бесконечными переучетами. Странное дело – люди и среда обитания могут оставаться почти теми же, небо все то же и театр облаков на нем, а атмосфера меняется каждое десятилетие, будто состав воздуха становится другим. Весной 1999-го ясеневские универсамы вдруг стали один за другим превращаться в западные супермаркеты, и это было удивительно. До того гигантские торговые площади делили советские прилавки с каким-то подобием бутиков, все более дорогих, модерновых и всегда безлюдных. Мы с женой в итоге решили, что покупатели их хозяевам и не нужны, кто-то просто отмывает деньги – как в брежневское время ежегодный косметический ремонт школ служил недурным прикрытием для расхищения социалистической собственности.

Запомнился кавказец на ступенях нового крытого рынка у входа в ясеневское метро. Ни к кому не обращаясь, он суммировал свои ощущения от новой жизни в произнесенной с сильным акцентом фразе:

– Теперь демократия – делай что хочешь!..

И еще одна сумасшедшая на пятачке перед «Кропоткинской», где у меня было назначено с кем-то свидание. Повертелась, подошла, спрашивает, как проехать куда-то и где «хазановский театр», а затем в лоб:

– Как твое имя?

– Я не знакомлюсь на улицах, – отвечаю ей.

– А меня зовут так-то, – по фамилии, имени и отчеству, – и я знакомлюсь на улицах: с Пресвятой Девой Богородицей… и храмом Христа Спасителя!

Глаза ее сузились от злобы:

– А ты, ты упустил свой шанс!..

Возможно. Кавказец был пухлый – и ноги козликом, сумасшедшая – злющая, как сучий потрох, с сединами, выкрашенными в огненный цвет, а я – никакой. Я вообще передвигаюсь по Москве пробежками – из точки А в точку В, С, D (если их оказывается больше, домой возвращаешься чуть живой), потому что для меня это никакой не город. Как должен примерно выглядеть город, я знаю – меня не проведешь.

Мы жили наперегонки с разваливающимся, а затем крепчающим государством – всегда, однако, заинтересованном в том, чтобы меня, нас, не было. Сперва я его обошел, какое-то время мы шли ноздря в ноздрю, и вот я начал отставать. Правила игры менялись скорее, чем я успевал что-то предпринять – в сомнительном и шатком положении нелегального иммигранта. Оставалось мимикрировать в толпе, из которой в метро и на улицах выдергивали таких, как я, и положиться на помощь небесных сил, без которых все мои потуги закончились бы крахом. Но помощь всегда приходит через людей, это они протягивают тебе – не руку, а палец, не шест, а соломинку, и удивительно, такой соломинки оказывается всякий раз достаточно, чтобы выстоять.

В первый ясеневский год из несъедобного мы с женой смогли купить только телефонный аппарат и подключить его вместо оглохшего хозяйского, со спутанной «бородой» телефонной «лапши». Но и этот целыми днями молчал. После сорока приобретаешь уже только новых знакомых и приятелей, а друзей начинаешь терять, где бы ты ни жил. И все же за несколько лет вынуждено затворнической жизни в Ясеневе у нас перебывали сотни людей. Весьма успешные и самоубийцы, иностранцы, эмигранты, иммигранты и просто мигранты, москвичи и провинциалы, старики и совсем юные создания, несколько старых друзей, нечаянные гости, коллеги и сотрудницы, соседи, родня. Переселенцам во всех странах достается, как правило, выполнение самой тяжелой, грязной или сомнительной работы, и интеллектуальный труд в этом отношении не представляет собой исключения. Реклама и пиар, политиканство, бульварная журналистика, массовая литература и актуальное искусство – один чёрт, – речь всегда идет о мере продажности и границах компромисса. И здесь недопустим самообман, потому что расплата неизбежна, если ты хочешь чего-то достичь. А ты хочешь, иначе бы не устремлялся в перенаселенный мегаполис, в столицу, перегонный куб для всероссийской браги. Москва – это такая работа и наша «внутренняя Америка». Ты выбрал сам.

Жаба, поселившаяся в середине девяностых на левой стороне моей груди, понемногу отпускала, и через пару лет я смог вернуться к крепкому кофе. Обращенная на себя агрессия доедала мои зубы, но пародонтоз – процесс затяжной и почти естественный. Распрощавшись с прежней жизнью, я неожиданно ощутил, до какой степени она неотторжима. Она поселилась в моей плоти, подчинила себе память, завладела снами, превратив сновидения на долгие годы в арену разрыва и расставания в повторяющихся декорациях оставленных мест. Интенсивнее всего я общался теперь с теми людьми, которых не было рядом, а то и на белом свете. Из корпускулы, какой был всегда, я вопреки собственной воле превращался в фазу волны. Смерти я больше не искал, но и перестал ее бояться, убедившись, что не являюсь уже только самим собой – уйма людей потрудилась над моей жизнью и продолжала свое существование во мне. И не только людей.

Той зимой мы договорились с писателем Андреем Б., жившим на два города – в Москве у Ленинградского вокзала, а в Питере у Московского, – сделать фильм о пушкинских юбилеях для канала «Культура». Я нарыл кое-что в библиотеке ЦДЛ, и мы встретились в его берлоге на Краснопрудной, где телефон в отличие от моего трезвонил без устали, напоминая этим штаб неизвестно чего. Здесь уже находились журналистка из свиты писателя и какой-то холеный прыщ, ведущий ток-шоу на телевидении, сделавший передачу об антисемитизме в России. Его, как и меня, Андрей прочил на какую-то среднего размера премию, с вручением ее в Париже, которая так и не была впоследствии учреждена. Знакомя нас, он вспомнил реплику циничных могильщиков, нечаянно подслушанную на недавних похоронах главного перестроечного беллетриста и неожиданно связавшую телевизионщика со мной общим сюжетом:

– Опять эти евреи думают, что очередного Пушкина хоронят!..

Результатами встречи хозяин штаб-квартиры остался доволен и даже что-то напевал речитативом, собираясь на прием в очередное посольство. Правда, мы немного выпили перед тем. В застолье он был почти не хуже, чем в литературе, разве что случайнее. Но главное, в нем совершенно отсутствовала мелочность, обычная в писательском мире. Мне хотелось чему-то у него научиться, но я этого никогда не умел из-за глупого упрямства. Горбатого могила исправит.

В этой же квартире бывал персонаж последнего романа Андрея и сам писатель Даур – абхазец и мой ровесник, перебравшийся в Москву чуть позже меня. Он пытался соперничать с Фазилем (а чегемская лошадка двоих не вывезет), за глаза обижался на Андрея, барскую Москву и абхазскую диаспору, по-восточному грубо льстил в глаза женскому полу и литредакторам и пытался начать новую жизнь. В родном Сухуми он потерял все – родительский дом с конюшней в войну сожгли, жена умерла от скоротечного рака, сына он с огромным трудом устроил в московский вуз, но тот не желал учиться, у самого не было никакого паспорта, кроме просроченного советского, большой мир оставался для него недоступен, а в Москве его регулярно отлавливала милиция как «лицо кавказской национальности». Логика развития событий привела его сначала в правительственную газету, где он обзавелся журналистским удостоверением, а затем – в глянцевый отпрыск «Коммерсанта», где публиковали его небольшие сочинения на вольную тему, а использовали для небезопасных командировок в Чечню, откуда он привозил скандальные интервью с Салманом Радуевым или Зелимханом Яндарбиевым, тоже писателем. Человек простодушный и талантливый, к боевикам и криминальным авторитетам Даур испытывал неподдельный интерес и тянулся к ним. Напиваясь у меня на кухне, однажды заявил, что любой вор Андрея «построит», а тот его нет. Признавался, что ему, православному и крестнику Андрея, в душе ближе ислам, потому что он честнее и мужественней. Предлагал поехать с ним весной в Абхазию. Спрашивал: отчего ему так плохо? Напиваясь с ним, я ответил тогда:

– А ты еще не знаешь? Да ты умер в своем Сухуми, как я в своей львовской мастерской на раскладушке! А сюда попал после смерти, и от тебя зависит, сумеешь ли ты здесь прожить еще одну, другую жизнь.

Он рассказал мне, как вскоре после окончания войны сходил на родное пепелище и нечаянно оказался свидетелем готовящегося расстрела. Подростки, которым не удалось в силу возраста повоевать, стремились наверстать свое. На свое несчастье, сосед Даура, богатый глупый грузин, вернулся, чтобы хоть шерсти клок урвать от своего былого благосостояния, когда самые элитные сухумские квартиры уже невозможно было продать даже за бесценок. Обвешанные оружием мальчишки поймали его и поставили к стенке. Даур, по горячности сердца и простоте, накинулся на них:

– Да вы что, это же наш сосед, война закончилась, уберите сейчас же автоматы! – и все в таком духе. В былое время уши надрал бы, но краем сознания Даур вдруг начинает понимать, что перегнул палку, сейчас его поставят рядом с этим грузином и расстреляют за компанию.

И тогда его, опытного тамаду-златоуста, осеняет. Не снижая тона, он кричит подросткам:

– Немедленно его отпустите! Возьмите себе лучше его машину!

– Какую такую машину?!

Вскрывается гараж, в котором оказывается новенькая алая иномарка. Мальчишки забывают обо всем на свете при виде такой красоты. Обступают автомобиль, трогают, гладят, пытаются открыть дверцы. Сосед Даура, только что приготовившийся расстаться с жизнью, дергает его за рукав:

– Машину, машину тоже у них забери!

Мне Даур сказал с брезгливостью, что больше он этого соседа не видел – если не вернулся в Грузию, скорее всего мальчишки прикончили его где-нибудь в подвале.

Даур успел написать по-русски и опубликовать замечательный абхазский роман о зарождении кавказской войны, в котором не было даже близко подобных сцен – потому что не вспомнить ему хотелось то, что случилось позже, а забыть. Умер он летом 2001 год – как мне сказали, от передозировки. Черту миллениума он преодолел, но это не уберегло его. Тело Даура сын увез в Абхазию. На поминки перед отправлением тела на родину я не пошел – в тот день в Москву приезжал мой отец с внучкой, надо было их встречать.

Позже нас с Дауром здесь появился в 1999 году другой Андрей, когда-то опубликовавший меня впервые в своем журнале. Это был гость с северо-запада, полулатыш-полуцыган и русский писатель, совершенно лишенный темперамента. По мере атрофии у читателей языковых рецепторов число его почитателей росло. Мы обнимались при встречах, как старые друзья. Десятилетием раньше я укорял его, рискуя обидеть:

– Ну почему твои тексты так напоминают инструкции по пользованию холодильником?!

Со временем он попытался имитировать страсть при помощи эпитетов, но выходило вычурно и ненатурально, вроде «смерть, серебряная тварь». Лучше всего ему удавался один сюжет, растянутый им на несколько романов. Герой едет в метро на работу или с работы, делает пересадки, выходит, заходит в магазин, что-то покупает, стоит, смотрит и курит, опять куда-то едет или идет, не жизнь – а сплошная метафизика. Но нечто подобное, и лучше, уже было сделано Вендерсом в «Небе над Берлином». В нем меня всегда удивляла неспособность к решительному выбору. Начинать он начинал, но в дальнейшем ожидал, что все само как-то устроится или рассосется, что первоначального усилия достаточно. Деизм своего рода.

Уже года через два он мне заявит, что потенциал этого места, России то есть, исчерпан, проект закрывается, надо возвращаться или двигать куда-то дальше. Я отвечу ему, что ни двигать куда-то еще, ни тем более возвращаться не собираюсь, мой выбор окончателен, чем бы он ни обернулся. Работодатели пошлют его поработать в Киев, но через год он поймет, что это та же Рига. Тогда он вернется в Москву, несколько раз сменит жилье, поселится в Интернете, примет латышское гражданство, и мы перестанем видеться. С тех пор всякий раз я изумляюсь, ненароком встречая его во плоти.

Той зимой мы в охотку встречались и вместе выпивали – то у него в Филях, на съемной квартире, то у нас в Ясеневе. Он и его жена отучились когда-то здесь, на математическом и психологическом факультетах МГУ. Своим соученикам они ничем не уступали, но испытывали со студенческих лет демонстративную ровную неприязнь к успешным москвичам. Энергия социальной неудовлетворенности нас и сблизила в конце восьмидесятых, когда глиняный колосс неожиданно поскользнулся на шкурке от банана. Метафора, кстати, не такая уж рискованная – до самой середины девяностых тротуары российской столицы утопали в гниющих кучах банановой кожуры. Боюсь, если я добавлю еще что-то, то погружусь в историю этой странной и в чем-то басенной пары – служебного романа Лисички-сестрички с пугливым Сурком из немецкой колыбельной, глотавшим пригоршнями транквилизаторы, – но нет у меня на это теперь времени и места.

Кто говорит А, должен сказать и Б, В, Г и т. д. Как и этот второй Андрей, другой мой товарищ, назовем его Борис, также пытался жить на две страны – и там, и здесь. Той зимой состоялась презентация придуманной им книги в железной коробочке, изготовленной в Германии, из которой впоследствии много чего произросло – даже издательство, в котором я успел издать дюжину отменных книг, которые скверно продавались. Что-то происходило с литературой, и та книжечка в жестянке явилась макетом ее цинкового гроба. У нее была модная верстка, такая, что читать невозможно – игра шрифтами, свисающие хвосты фраз, офсетная печать и тонировка страниц, на которых люди с именами были перетасованы с маргиналами. Борис работал на стыке сценографии, дизайна и «креатива», однако главным его талантом было находить спонсоров и дружески помогать им конвертировать деньги в некое подобие славы. Книжица, да еще в таком необычном футляре, выглядела офигительно, и Боря устроил две ее презентации. На Старый Новый год – в имперском актовом зале Ленинской библиотеки, превращенном на один вечер в филиал отвязного ночного клуба, с продвинутыми диджеями, балетным перформансом, стробоскопами и фриками столичной тусовки, смешавшимися в толпе с газетчиками-хроникерами светской и культурной жизни и корифеями отечественного постмодерна. Весной, когда поспела зеленая тетрадка в клетку № 1999, помещавшаяся в ту же коробку, все прошло куда скромнее – если не считать тех же диджеев, цирка лилипутов, изрыгавших и глотавших огонь, мангалов во дворе Музея искусства Востока и бегавшей по двору курицы, покрашенной серебрянкой.

Ошалелый Даур, попросивший взять его с собой, тихим апрельским вечером увидел незнакомую Москву следующего поколения, не редакционную и не бандитскую, с которой до того, как пишущий профессионал и житель окраин, он не пересекался, – чужую еще больше, чем прежде. Москву в густом марихуановом лесу. Для полноты впечатления по пути к метро я завел его еще в рыбный павильон на крошечном и грязном Палашевском рынке, где в аквариуме отсиживались огромные омары, с прихваченными цветным скотчем клешнями. Моих заработков не хватало на покупку такого зверя, и я довольствовался созерцанием и креветками, испытывая, тем не менее, глупую гордость от того, как стремительно Москва превращается в мировой город, в своего рода универсум. Всего несколько лет назад нечто такое показалось бы неуместной галлюцинацией. Как и Горбушка тех лет, где можно было купить или заказать пиратскую видеозапись любого кинофильма, когда-либо где-либо снятого. В новогодние праздники я дал приятелю посмотреть присланную из Германии кассету сюрреалистических мультфильмов Шванкмайера – его сын в ближайшие выходные отправился на Горбушку и привез оттуда полдюжины кассет с фильмами Шванкмайера. То же происходило с книгами, с подключением к Интернету, с возможностью худо-бедно прокормиться литературным трудом, и одно это способно было примирить меня со всеми невзгодами и невыгодами собственного положения. Моя жизнь на вольных хлебах больше всего походила на езду на одноколесном велосипеде. Это была работа на износ.

А тут еще в последние дни зимы случилось непредвиденное. Наша с женой жизнь пошатнулась, как этажерка, и едва не обрушилась от внешней причины. Во Львове серьезно заболела ее сестра-близнец, и жене пришлось вернуться на месяц в семью, из которой я ее забрал, – не только вытаскивать сестру, но и позаботиться о малолетней племяннице, беспомощном отце и покусанном соседским псом добермане-девственнике, покуда сестре не сделают операцию и та не вернется из больницы домой. Муж сестры, живший на две семьи, договорился с хорошим хирургом, но сам вынужден был укрыться где-то в Англии, после того как его автомобиль обстреляли на трассе под Киевом, и неясно было, кто его заказал. Моя жена взяла на работе отпуск за свой счет и уехала, на нервах и в слезах.

Этот отъезд выглядел тревожным и тяжелым отголоском событий трехлетней давности, когда в день и час ее приезда ко мне, в снятую наконец в Ясеневе квартиру, ее мать прямо на работе хватил инсульт, и вечером она скончалась во львовской больнице, так что наше долгожданное новоселье, не успев начаться, завершилось сборами в обратный путь. Мать моей жены и обе ее замужние тетки не испытывали доверия к мужчинам и собственным дочерям и оттого старались удерживать их при себе сколько возможно. Незадолго до войны дед оставил бабку с ними тремя на руках в глухом сибирском поселке и поехал в сытую Белоруссию, пообещав вернуться и забрать их, но они напрасно этого ждали – он не появился больше. Недоверие и опасения матери не были беспочвенными: одна ее дочь уже принесла дочку в подоле и собиралась отселиться, теперь и другая оставила ее и отправилась в другую страну к сожителю – мы тогда еще не были расписаны. Кровь ударила молотом в голову матери, когда ее дочь сошла на перрон Киевского вокзала в Москве.

Недели шли, я бесился и терял терпение, трудясь, как кустарь-надомник, над текстами, которые не представлял пока куда и кому можно будет продать. Вероятно, те тексты очень хотели написаться, потому что главную часть работы за меня выполняли «мыши бессознательного» – по пробуждении мне оставалось только удалить плевела, привести натасканное грызунами в соответствие с русской грамматикой и издать под своим именем. За месяц только несколько раз я выбирался в город. Денег оставалось в обрез, и я перешел на сигареты без фильтра. Что-то нехорошее витало в атмосфере и сгущалось над головами.

На пороге зимы погиб при переходе Садового кольца переводчик Андрей Сергеев – на разделительную полосу выскочил внедорожник, растер недавнего букеровского лауреата по асфальту и умчался. Для погибшего я оставлял в ПЕН-клубе опубликованную рецензию на его автобиографический роман – но что ему было теперь до каких-то земных рецензий? У нас обоих первые публикации появились в «перестройку» в рижском молодежном журнале. На корпоративном выпивоне я как-то посетовал, что мне было тогда неполных 37 лет. Покачавшись с носка на пятку, он укоризненно заметил скрипучим голосом:

– Да у вас счастливая литературная судьба – мне было неполных шестьдесят!

Он собирал марки и монеты, лечил и вставлял зубы, таскался на литературные чтения и умер как законопослушный пешеход. Он застыл, на свою голову, на красный свет и, подобно Чапаеву, уже не доплыл до другого берега Садового кольца.

В конце зимы позвонил с Волыни родственник жены, работавший бригадиром на золотых приисках в Якутии. Его младший брат замерз по пьяне на Индигирке, и вместе со средним братом они летели теперь через Москву, чтобы забрать тело своего младшего, неженатого и непутевого. Кто обижается на жизнь, довольно скоро оказывается в объятиях ее сестры-близнеца, смерти, утоляющей все обиды и печали. Золотоискатели дважды переночевали у меня, по пути туда и обратно. С немалым изумлением я узнал от них, что живу в стране, где признана нерентабельной добыча не только золота, но и алмазов в условиях вечной мерзлоты, и легальные прииски находятся под угрозой закрытия.

Побывал у меня и другой родственник жены в ее отсутствие – авиадиспетчер-камчадал, каждой зимой отоваривавшийся одеждой на Черкизовском рынке и забивавший наш холодильник красной рыбой собственного засола. Раз в году он мог летать бесплатно. О своих приездах он никогда не предупреждал заранее и звонил уже по прилете из телефона-автомата. Я охотно с ним беседовал за столом и терпел его храп по ночам, но убедить его изменить своему обыкновению сваливаться на голову было невозможно, он переставал тебя слышать. На этот раз из Москвы он слетал еще и в Сочи на неделю. Прощаясь, он в очередной раз назвал меня каким-то «Олежкой», правда, тут же поправился, облобызал и исчез ровно на год.

В почтовом ящике я обнаружил неожиданно письмо от своего школьного учителя английского языка (бумажные письма, от руки или на пишмашинке, тоже не пережили 2000 года – а я их так любил, как дай им Бог любимым быть другим!). На листках из ученической тетради в ернической манере он сообщал, что до него дошли слухи о моих успехах, а как мне должно быть известно, у него самого имеется тридцать тетрадей «политической и гуманистической лирики» – поэтому не могу ли я ему помочь издать их в столице? Назвать свою книгу стихов он хотел бы так – «Чистой любви родник». Может также предложить издателям сочиненный им «Курс английского языка» – даже на пенсии он умудрялся зарабатывать частными уроками на пяти языках для без пяти минут эмигрантов. На полях по вертикали было приписано: «Изыскивай способы». Себя он когда-то считал скрытым диссидентом-одиночкой, и действительно, в десятом классе давал мне почитать Солженицына и кое-что свое неподцензурное – продолженную им «Историю России от Гостомысла до наших дней» и прочую стихотворную публицистику, – соблюдая при этом смехотворные правила конспирации. Меня он позднее считал если не скрытым кагэбистом, то уж, во всяком случае, ловкачом и циником, закосившим под «модерниста». Его письмо было до такой степени письмом с того света, что и ответить на него было невозможно, и не ответить нельзя. Я написал ему, что псевдоним «Игорь Волгин» не годится, поскольку уже есть в Москве один Игорь Волгин, что поэзия – это не стопка тетрадей со стихами в столбик в ящике стола, а нечто другое, и что дорого дал бы, чтобы посмотреть со стороны, как он сам предлагает московским издателям книгу с таким, как у него, названием.

Бомбил меня той зимой похожими письмами еще и однофамилец нобелевского лауреата из Владимира – звонил, присылал рукописи, пестревшие словами вроде «киллометр» и т. п. Этот готов был на все: «Меня мораль не волнует, мне бы денег подзаработать, я живу на $10 в месяц!» И через пару лет своего добился – не одного меня бомбил, значит. Хотя один его клинический рассказ показался мне стоящим публикации: о художнике, обрившем голову наголо, когда ему показалось, что волосы принялись расти у него внутрь головы, а затем таким же образом облегчившем жизнь и своему папаше – зажав его башку между колен и выскоблив ее опасной бритвой, как тот не трепыхался. Я попробовал предложить этот физиологический очерк кое-кому, но для одних он был слишком плох, а для других – уже слишком хорош. Тогда как он был просто правдив.

– Сколько живет сегодня во Владимире художников мирового класса?

– Пять-шесть.

– Да ты в своем уме!?

– Ну тогда три.

Рассказано одним из них.

Я с опаской поэтому отнесся к тому, что мой отец записал для любимой внучки свои воспоминания, в частности – о войне, только они одни меня интересовали. О том, что он закончил их, я узнал от матери в начале весны. Она всегда ждала моих звонков по выходным. Сам я ждал выхода повести о карпатском лесничем – ее недавно умершем старшем брате. Литредакторы к тому времени вспомнили о своем существовании, приободрились и попытались вернуть утраченную власть, я же не привык к чьему бы то ни было вмешательству в свои тексты. Они ценили безукоризненность слога и правильность построения, а для меня литература без сдержанной ярости была что гроб повапленный. Вечная проблема авторства: «Это же наш журнал!» – «Но это же моя повесть!» Хороший редактор необходим любому тексту как воздух, но лучше, если им будет сам автор. Забегая вперед, скажу, что записки отца год спустя мне удалось опубликовать в одном из толстых журналов – мать этого уже не узнала. В своей военной части письмо отца было голо, как сама война, – будто пережитая подростком беда, от которой перехватывает горло, водила его пером.

Мать тяжело переживала смерть брата, и я не знал, показывать ли ей повесть. Дело было не в ней, а в отце, который с неодобрением относился ко всему, что я ни делал с семнадцати лет, как только от них ушел. Он охотно принимал моих жен и своих внучек, но уже внук вызывал у него только раздражение – и дело было не в покладистости или строптивости характера, а в скрытом соперничестве. С ними и теперь жила моя племянница, пока у младшей сестры все никак не получалось наладить семейную жизнь в Одессе. Мою сестру они не отпускали от себя до тридцатилетнего возраста, что не могло закончиться добром. Внучку они из каких-то соображений не отдали вовремя в школу и той весной стали готовить ее к поступлению сразу во второй класс.

Весна. Война

Как и положено в России, весна наступила в конце марта. А с ней, как гром среди ясного неба, война в Югославии. Этот ёханный саксофонист сделал это! Примаков молодцом развернулся над Атлантикой и тем спас честь российской дипломатии, за что в скором времени был отправлен в отставку.

Моя жена узнала о бомбежках Белграда из поездного радио, разбирая постель. Обычно украинские гастарбайтеры напивались в поездах по пути в Россию и обратно, но тут весь вагон затих и залег на полки, будто это касалось всех пассажиров. Семья вернула мне жену 25 марта, нарочно не придумаешь – в годовщину смерти ее матери.

Я был в бешенстве и второй или третий раз в жизни написал публицистику: как поколение 68-го года – Билл с Тони, «зеленый» Йошка и похожий на университетского профессора Солана, под дружное одобрение чехов с поляками, венграми и прочими, – совершило гадость, от которой воздержалось бы трезвое поколение «ястребов» – похожая на кондора Тэтчер, военный летчик Буш-старший и даже киноковбой Рейган, – и как объединенная Европа уселась вдруг посреди променада в кровавую югославскую лужу. Андрей-младший смог поместить это в своем сетевом издании в выходные, в отсутствие начальства.

До той поры, вопреки всему, я еще не чувствовал себя преданным. «Вы» перекраиваете мир и воруете, но и мне, в силу занятости и по недосмотру, даете жить, как я хочу, – что было невозможно «до» и все более невозможно «после». Но тут стало окончательно ясно, что миролюбие повсеместно понимается как сдача на милость победителя – если такое позволяют себе на голубом глазу страны свободные и сильные. Мое поколение страдало дряблостью воли, но оно же было самым миролюбивым, самым небитым и благополучным из тех, что я знал. Пришла пора восполнить пробелы в его образовании – и кто-то должен был этим заняться.

Несколько дней по всем российским телеканалам показывали голого генпрокурора, после чего тому пришлось расстаться с опозоренным мундиром и, прикрываясь тазиком и огрызаясь, с огромной неохотой ретироваться с политической арены. На все лады горячо обсуждался вопрос о создании цензурного комитета. Лужок давил на комиссию ЮНЕСКО, чтобы новодел храма Христа Спасителя был включен в список памятников мирового значения, в очередной раз добивался от Госдумы особого статуса для столицы и открыл с президентом Кучмой Культурный центр Украины в Москве. Юг бурлил. В Ташкенте бывший комсомольский поэт устроил канонаду, чтобы захватить со своими сообщниками власть, за что получил в Европе статус политического беженца. Собирались закрывать российско-чеченскую границу, из-за которой все громче доносились похвальбы вождей мятежников занять Москву, взять Кремль и восстановить в России конституционный порядок силами двух тысяч абреков.

В единственной газете, которую я просматривал по четвергам из-за книжного приложения к ней, появилась остроумная заметка о главном джинне российской политики, БАБе, как очередном «еврее Зюссе». Ничего личного и этнического, все как в романе Фейхтвангера. Зюсс сделал свое дело – научил королевский двор конвертировать власть в деньги – Зюсс может уходить, так будет лучше для всех. Тогда как ополоумевший завлаб БАБ, подсевший на мегаватты власти и мегатонны денег, добивался ровно противоположного. История имела трагикомическое продолжение, когда герой газетной заметки, предлагавшей ему поселиться в Швейцарии и написать лучшие мемуары ХХ века, взял эту газету в прикупе, «до кучи» с другой газетой и телеканалом. А возникла к тому времени верная примета: как только главный редактор очередного издания или канала начинает петь петушком о широте мышления своего хозяина и собственной независимости, это значит только, что час его пробил – он уже под мышкой у куроеда, и тот его слегка придавливает, как шотландец волынку, чтобы насладиться напоследок тремоло его неподкупного голоса.

Далекий от политики немецкий культурный фонд, предложивший своим лауреатам и стипендиатам, и мне в том числе, отметить 200-летие Пушкина туром Москва – Михайловское – Петербург, неожиданно отозвал свое предложение после начала бомбежек того, что еще оставалось от Югославии, чтобы по дороге не перессориться русским с немцами из-за сербов. Случалось уже такое. Пострадали тем временем американское посольство в Москве на Садовой – его фасад толпа россиян забросала краской и яйцами, а бандюги еще стрельнули спьяну из гранатомета и умчались на автомобиле, – и китайское посольство в Белграде, в которое угодила после месяца ночных бомбежек «высокоточная» бомба американцев.

Так началась весна. Но это были еще цветочки.

Первого апреля раздались два телефонных звонка из Германии. Сначала Боря-шутник сообщил нам, что умер Ельцин, и разоржался, еще не договорив. Затем хозяин ясеневской квартиры, живущий теперь в Берлине переводчик, предупредил о своем приезде через три дня. В тот же день у нас оборвалась одна из книжных полок над гостевым диваном, пришлось перевешивать их все, и стало понятно, что это не первоапрельская шутка. До того мы знали владельца квартиры только по голосу и дело имели с его доверенными лицами – оба были кандидатами технических наук. Первый, пожилой еврей-увалень Изя из города Чехова, ежемесячно приезжал с ночевкой, забирал деньги и вносил их на валютный счет хозяина в Сбербанке. На обратном пути он отоваривался сигаретами и питьевым спиртом у Белорусского вокзала и с небольшой выгодой сбывал их ларечникам в своем городе, потому что, имея полсотни изобретений, оказался не нужен той науке, которой отдал все жизненные силы. Он был холост, тих и улыбчив, а толстые линзы в роговой оправе придавали его взгляду беззащитное выражение. В Москве жил его старший брат, но уже при нас он уехал в семьей на ПМЖ в Америку, и Изя словно окончательно осиротел. Он притащил в ясеневскую квартиру несколько коробок со скарбом, оставленным братом, и предложил брать оттуда, если нам что-то понадобится – занавески, столовые приборы, посуду. Той осенью Изя пригласил нас приехать к нему на грибную охоту, но позвонил и перенес встречу на неделю, а через пару дней повесился. За полгода до того он одолжил где-то тысяч пять долларов, купил разбитый «газон» за пятьсот, чтобы ездить в Москву за товаром, нанял автослесаря и шофера в одном лице (с его зрением сам водить машину он не мог), открыл собственный ларек и нанял продавца. Насколько я понял по его озабоченному виду и туманным намекам, кто-то его «кинул» с этим долгом – вернуть его он был не в состоянии, и из-за пяти тысяч человек повесился. Или его повесили, в чем я был почти убежден: рыхлый «жид» с личным водителем в Московской области, где даже в автобусах и электричках градус ненависти растет с каждым километром по мере удаления от «зажравшейся» столицы. В Москве у Изи обнаружилась еще и сестра. Меня позвали на кремацию и на поминки по самоубийце, показали какие-то его последние записи, которые явно говорили в пользу моего предположения. Решительным человеком он не казался, хотя, может, просто безмерно устал человек и смысла не видел больше барахтаться. Синеватое, какое-то жабье лицо удавленника, лежащего на платформе перед дверцей топки, и торжественная музыка откуда-то из-под потолка – сильное впечатление первого года нашей ясеневской жизни. Следующий кандидат наук был русским неврастеником и любопытным утопистом, но толку было от него хозяину в практическом смысле как от козла молока. И вот после нескольких лет отсутствия на родине владелец жилья с опаской возвращался в собственную квартиру в незнакомой стране. Один мой приятель-эмигрант ехидно окрестил это «подвигом труса», имея в виду самого себя.

К моему удивлению, хозяин оказался не аидом, а неказистым остзейским немцем с водянистыми глазами, кислым выражением лица и губами карпа, осторожно пробующего на вкус лежащую в иле манную прикормку со спрятанными в ней крючками на поводках. Судя по всему, он был подкаблучником – в Берлин его занесла железная теща, 93-летняя немецкая коммунистка, отсидевшая лет двадцать в ГУЛАГе и поселившаяся в Восточном Берлине еще в конце 1970-х, а также жена-грузинка, сильно похожая, по его словам, на еврейку, – но ему не хотелось в это вникать. Он был «совписом» и еще в шестидесятые сумел побывать в странах Бенилюкса, что, естественно, вызвало подозрение не только у меня, но и у немецких властей, которые отказали ему в смене места жительства, аргументируя так:

– Вы являлись членом КПСС, состояли в интимной связи с режимом и пользовались привилегиями!

Он был возмущен незаслуженным оскорблением и доказывал чиновникам, что происходит из семьи репрессированных. По его словам, госбезопасность так настойчиво вербовала его в конце семидесятых в сексоты, что он вынужден был сбежать из Москвы на остров Сахалин и просидеть там до самой «перестройки»: ничего не вижу, никого не знаю. Именно там он подружился с отвязным молодым аккордеонистом, сосватавшим нам с женой через нечаянных московских родственников эту квартиру. Оба были меломанами. Теперь он подозревал этого аккордеониста, своего бывшего квартиранта, в пропаже напольных весов и каких-то книг. Мог пропить их и я, однако, приглядевшись к своим новым квартирантам, хозяин заявил на всякий случай:

– Жена Цезаря, как говорится, выше всяких подозрений!..

К тому же ему хотелось печататься в России, и он надеялся, что я, печатаясь и здесь, и в Германии, способен составить ему протекцию в изменившейся ситуации.

После перенесенного туберкулеза он не выносил табачного дыма, что осложнило мне жизнь на три недели его пребывания. Его невроз требовал постоянного звучания классической музыки. Поэтому он перетащил в свою комнату музыкальный центр и копался в книгах, бумагах и вещах, все время что-то насвистывая. Я понял, что не зря возненавидел когда-то то, без чего он существовать не мог. Он столовался с нами и постепенно приходил в себя. Что Изя не сам повесился, хозяин не сомневался – а он знал его куда лучше меня, но и в эту историю ему не захотелось вникать. Только его испугом, страхами и опасениями можно объяснить, что нам удалось пересмотреть плату за квартиру после недавнего дефолта и уменьшить ее почти вдвое. Он показал мне выборку объявлений по Ясеневу, скачанную его доверенным лицом из Интернета, я показал ему газету «Из рук в руки» с ценами наполовину ниже, и мы договорились. Безапелляционный солнечный идиотизм и ангелы всегда мне помогали. Напоследок он нас познакомил со своим сыном от первого брака. Парень работал в банке, был воцерковлен, безуспешно трудился над обращением собственного отца, да нечаянно оскоромился нашим красным борщом, – осенью он еще преподнесет нам сюрприз. С хозяином мы сговорились об августовской «рокировке»: мы в отпуск, а он опять в Москву на месяц.

Занятно, что покинувшие страну на пороге 90-х по-настоящему боялись в нее возвращаться, но, сделав это раз, стремились повторить опыт как можно скорее. Потому что ТАМ для них часы останавливались на дате отъезда, начинали идти или нет другие, эти же стояли, и вдруг оказывалось, что ничего подобного – ЗДЕСЬ они не только тикали и бим-бомкали, а бежали. Бывший московский художник, посетив Москву после десятилетнего перерыва, по возвращении в Кёльн покаялся перед бывшим московским поэтом:

– До сих пор я думал, что ты врешь ВСЁ! Прости.

После чего приехал уже надолго, снял здесь студию и погрузился в омут столичной жизни. Это было лучше, чем, сидя на социале или вэлфере, без полового довольствия и в изоляции, выяснять, чье всемирно-историческое значение в искусстве или литературе больше.

На Пасху мы с женой пекли куличи, красили яйца и ходили гулять в Узкое, где на прудах еще держался подтаявший лед и сидели рыбаки. Прутики вербы в банке выпустили листики, а затем и белые корешки. Мы высадили их перед подъездом, хотя никаких шансов приняться в утрамбованном глинистом грунте у них не было – разве что чудом. Без всякого перехода установился жуткий зной при все еще работающем отоплении. Вообще, тяжелее жары, чем бывает в Москве, я до того не переживал. Вроде бы и север, а на деле – жесткий континентальный климат и гигантская чугунная сковородка, посреди которой шкворчит, как глазунья, Москва. Плюс железобетон, который какой-то совковый «зодчий» догадался украсить плиткой шоколадного цвета. Снаружи температура уже упала, а такой дом еще несколько суток остывает. Когда днем за тридцать по Цельсию, еще можно как-то жить, обливаясь потом: погонять воздух вентилятором, раздеться догола, постоять под душем, полежать в ванне, попить айрану со льдом. Но когда ночью температура в квартире перестает опускаться ниже плюс тридцати, к концу первой недели начинает ехать крыша. А в город выберешься по делам – плавится асфальт, зев метро пышет жаром, как горячий цех, пол-Москвы на дачах. Жене я попытался объяснить:

– Понимаешь, мы не должны завидовать москвичам, над благосостоянием каждой семьи здесь потрудилось несколько поколений… – ну и т. д.

Она слегла с воспалением легких на второй год работы в Москве, не имея медицинской страховки, в самый разгар летнего зноя, когда начинают дымиться торфяники в Подмосковье. Было так скверно, что я купил цветной телевизор 14 дюймов по диагонали и вынашивал план, как одним махом вытравить двух зайцев – летние пожары и нелегальных иммигрантов. А именно: не гасить торфяники, а наоборот, поджечь и дать им выгореть дотла. Придется потерпеть. Для этого всем, имеющим московскую прописку, выдать бесплатно противогазы или путевки куда-нибудь – остальные разбегутся сами.

Весной 1999 года собиралась уехать и уехала-таки в начале мая моя дочь – эмигрировала из Львова в Израиль. После Нового года ее новой родне удалось что-то там доказать в еврейском посольстве в Киеве. Ее свекор был сыном русского коммуниста и еврейки, расстрелянных немцами в Таганроге в войну, – это и было тем, что требовалось доказать, чтобы еще четверо поднялись с насиженного места и отправились в перелет на юг, где не бывает зимы, но нет и злой бедности для стариков, и есть надежда начать новую жизнь для молодых. По существу я ничем не мог помочь дочери и потому не имел права препятствовать этому. Я и себе-то не очень мог помочь. Хотелось только, чтобы дочь все же понимала, на что решается. Она единственная из всех четырех что-то зарабатывала до отъезда платными уроками английского и даже умудрилась выучить иврит. У женщин в нашем роду почему-то всегда были хорошие зубы и способности к языкам – тогда как у мужчин ровно наоборот. Со своим будущим мужем дочка встречаться начала еще в школе. На мой вопрос, как у них с деньгами, он отвечал по телефону с оттенком обиды:

– Вы же знаете, что я нигде не работаю.

С приятелем он собирал и ездил продавать в Киев громоздкие телефонные аппараты с определителем номера, но выручки едва хватало на дорогу. До отъезда единственный раз он встрепенулся, прочтя подаренную мной книгу «Думай и богатей» одного американца (мне приходилось покупать книги для рецензирования, от которых я потом избавлялся, американец же сам разбогател на тиражах, только когда принялся учить богатеть других). К моему удивлению эта незатейливая книга перевернула жизнь малого – он усвоил из нее одну главную заповедь: научись желать по-настоящему и действуй. И для начала он выиграл в радиовикторине дешевую фото-«мыльницу», чем был невероятно горд.

Его сухого костистого отца судьба закинула во Львов после суворовского училища. Здесь он женился на толстушке, темпераментной и чувствительной галичанке, больше похожей на полтавчанку, заговорил на «мове» и непонятным образом превратился в западноукраинского националиста. Смешно, что в Израиле столь же загадочным образом он очень быстро обратился в местного «ястреба» и никогда не упускал случая отпустить что-то бранное в адрес палестинцев, пока я просил позвать мою дочь к телефону. При знакомстве он рассказал мне, что он бывший метролог, в свое время зачем-то прочел «Улисс» Джойса, а работу в ларьке оставил, когда за водкой по ночам стали являться с огнестрельным оружием – тут уж заточенная арматура, которую он держал под прилавком, не смогла бы ему ничем помочь. А его жена подарила мне наволочку для подушки с украинской вышивкой и неожиданно призналась, что какой-то ловелас разбил ей в девичестве сердце: «Я любила его, а он любил… женщин».

Когда вопрос об их отъезде был решен и разрешение получено, моя дочка переболела воспалением легких. Когда-то я осторожно просвещал ее на счет причины и смысла болезней – но в чем-то таком можно убедиться только на собственном опыте и только глядя вспять. Теперь мне предстояло поехать проститься с моей девочкой, выросшей в семье, в которой женщины уже в нескольких поколениях любили котов больше, чем мужчин.

В город приехала также моя тучная и одышливая мать, и задним числом я понимаю, каким очередным ударом явился для нее отъезд внучки. Капля камень точит. Мы встретились втроем и попрощались у тетки в старой запущенной квартире на улице Чекистов, выходящей на фасад львовской Политехники и уже как-то переименованной. В полутемных комнатах орало три телевизора. В одной лежал инвалид, в другой сидел безработный бездельник и антисемит, от которого ушли жена с дочкой, в третьей был накрыт стол, а на кухне строгали салаты и варили манты старухи-близнецы. Сырой двор-колодец, облупленный балкон по периметру, на который кто-то выставил фанерный шифоньер и сломанный стул, перегороженная стеной щель между домами, где виден другой такой же двор, только утопающий в зазеленевших кронах старых лип. Жестяные кровли и верхние этажи залиты ласковым вечерним солнцем, перекликаются скрипучими голосами в небе стрижи. У бабки с внучкой глаза все время на мокром месте. Я сфотографировал на балконе дочку – и мать с тетками за столом. Потом окажется, что это был последний прижизненный снимок моей матери: редкие волосы, обесцвеченный взгляд в объектив и наведенные яркой помадой губы.

Мне предстояло еще провести ночь в квартире с новой родней дочери накануне отъезда. По-хохлацки много ели и пили, выходя покурить на балкон, где бывшая жена вдруг спросила:

– Ты не хочешь меня поблагодарить за то, что я вырастила тебе такую дочь и не мешала с ней видеться?

Она намекала на мой второй брак. Убывающая прогрессия, но не ей было об этом судить. В ее подкрашенных черной тушью глазах, на разросшемся за прошедшие годы и для кого-то все еще красивом лице, прятался взгляд, исполненный робости, кокетства и дерзости. Словно ей померещилось, что что-то можно вернуть. Это был запрещенный прием, и я ответил ей тем же.

– Знаешь, плата за предательство – смерть. Мы умерли друг для друга много лет назад, и общего у нас сегодня только то, что ты когда-то родила от меня дочь. Ничего больше.

Ее взгляд остекленел, и я почувствовал себя извергом, обидевшим ребенка, но раскаяния не испытал.

Наша дочь находилась всю ночь на грани нервного срыва, и я пытался ее успокоить.

– Ну ты что?! Дело сделано – остается отправиться в путь. Отнесись к дороге как к приключению, ты ведь еще не бывала за границей. А уже через пару дней тебя ждет «вита нуова», постарайся быть в ней сильной!.. Больше всего мне хотелось бы построить когда-нибудь дачный поселок под Москвой, какую-нибудь Кацаповку, куда перетянуть всех близких. Держись, дочка! – И неожиданно добавил: – Будь умницей.

Так обычно говорила мне на прощанье и заканчивала свои письма мать.

Автобус, увозивший целую группу новых эмигрантов в Варшаву, откуда вылетать им чартерным рейсом в аэропорт Бен-Гурион, приехал часов в пять утра. Все забегали, засуетились, забили барахлом багажники и салон, выскочили сфотографироваться напоследок с родней, с толпой бодрящихся друзей и плачущих соседей. Безоблачное небо обещало жаркий день. Прохладное и солнечное утро начала новой жизни и смерти – смерти здесь, жизни там. Перегруженный автобус, покачиваясь, вырулил из внутреннего двора на широкую Научную и понесся в направлении польской границы. Остались тишина, легкость и пустота в душе, похожая на счастье уцелевших после взрыва. Я тоже вышел на Научную, поймал машину и через день поспешил уехать в Москву.

Вот уже десять лет мне снится один и тот же тягостный сон, в котором меняется только состав участников и степень разрухи в родительской квартире или бывшей витражной мастерской: прощание с близкими и не очень перед отъездом навсегда. Близость отъезда бодрит меня, а куча мелких дел и невыполненных обязанностей, отложенных на последний день, угнетает. Пол перед мастерской залит илистым селем, сошедшим с Цитадели, окно выбито, в родительской квартире щели в полу, разбит унитаз и входная дверь не закрывается, в комнатах неприбрано, какие-то незнакомые люди дожидаются чего-то, а те, которых знаю, ведут себя странно или спят вповалку. Предстоит еще застолье, а я никак не могу вспомнить что-то важное, собраться с мыслями. Греет только, что потерпеть осталось немного. Уехать я уеду еще сегодня – хоть с пустыми руками и только в том, что на мне.

Каждый приезд в оставленный город давался мне все тяжелее. На этот раз он был обклеен афишами Кашпировского: «Я пришел воскрешать живых».

– Ты опоздал, парень! – твердил я про себя, проходя по улицам, знакомым в мельчайших подробностях и так интимно, как можно знать только собственное тело. Бродил и переставал его чувствовать.

Что-то здесь сдохло, как в лесу. Улетучилось куда-то или в никуда все молодое, энергичное и жизнеспособное прежней поры, и покуда не потрудятся родильные щели и не прекратится отток и убыль людей, ничего не изменится. При том что каждый львовский двор походил на детский питомник – обилие молодых мамаш, колясок и пеленок после Москвы бросалось в глаза. Этот город бывал процветающим и бывал депрессивным, теперь это был омертвелый город. К концу девяностых в Москве почти исчезли, а во Львове неожиданно появились мертвецки пьяные, валяющиеся прямо на городских тротуарах. Умирание города как живого организма лучше других описал Булгаков, врач и морфинист, – заодно с гримасами «незалежности» на фоне гражданской смуты. Тысячелетний Киев тогда на пятнадцать лет оказался задвинут на периферию пролетарским и конструктивистским Харьковом.

Оскудела арена городской жизни даже по сравнению с сереньким и кумачовым советским периодом, оттого что однообразие противно природе города и губительно для него. С исчезновением кровожадного имперского идола утратила силу и санкция оправдания собственного ничтожества. Замерли огромные заводы, работавшие на войну и космос, перестали расти спальные районы, пришли в запустение старинные парки и городские кинотеатры, стадионы превратились в барахолки. Кучи разобранной брусчатки и вынутые из мостовой, как жилы, трамвайные рельсы на обочинах. Выгоревшие дома на центральной площади, ренессансные палаццо с зияющими окнами и стенами, подпертыми балками от обрушения. Лужицы жизни плескались теперь только в уютных семейных ресторанчиках, крошечных офисах, редакциях и частных учебных зведениях, да юркие турецкие микроавтобусы для стоячих пассажиров спасали город от некроза тканей. Возникла ночная клубная жизнь, появились сотни открытых за полночь кафе и пивных под каштанами и вековыми липами в теплое время года, но меня не оставляло чувство, что на улицах и площадях города недостает коз, пасущихся овец и домашней птицы, и это время не за горами. Студентом мне хотелось учинить какую-то массовую бучу перед университетом – но теперь и на площадку у памятника Франко, перед старинным парком Костюшко с подкрашенными толченым кирпичом аллеями, и на громаду «альма матер» напротив я глядел с равным отвращением.

За трое суток я немало успел. Проводить дочь и увидеться с матерью. Забрать сына из школы, покормить его в ресторане и передать с ним деньги – потому что его мать когда-то устроила мне «нагорный карабах» на дому и после развода сразу бросала телефонную трубку, только услышав мой голос. Она сменила жилье, перевела его в другой детсад, а в школу отправила под своей фамилией. Это моя мать настояла, чтобы я разыскал сына, потому что бывшая жена намеренно рассорилась с моими стариками и методично продолжала обрезать последние нити, ведущие к нему. За одно нечаянное упоминание обо мне, как рассказала мне мать, ее внук падал на колени перед невесткой и умолял простить его. Бабушке он говорил: «Я так тебя ждал!» Хочешь увидеть лицо ада – нанеси женщине смертельную обиду. Еще когда все у нас было сравнительно безмятежно, помню, как раздражало ее, когда при купании младенец доверчиво укладывал свою курчавую головку подбородком на мою ладонь, работая конечностями, как лягушонок, и я приговаривал: «Ты мой русский мальчик!..» А кем еще он мог быть: русско-украинско-польско-литовский армянин?! Проведя целое частное расследование, я обнаружил его в одной из уцелевших русских школ в старой части города. Завуч и классная руководительница пялились на меня попеременно с удивлением, ужасом, презрением и любопытством и разве что паспорт не потребовали предъявить:

– А, папочка объявился!..

Бог весть, что наплела в школе моя бывшая жена и как удалось ей подмять и обабить нашего, теперь уже все более «ее» сына, до того проявлявшего, как всякий запоздалый ребенок, задатки будущего атамана.

Я воспользовался случаем показаться знакомому стоматологу, который назвал фантастическую для меня сумму и назначил август последним сроком, когда можно будет еще попытаться что-то сделать. Кое-кто из старых знакомых повстречался мне на улицах. После отъезда дочери витражисты уговорили приготовить шашлык на костре у подножия Кайзервальда, и я набрался с ними – долго ковырялся ключом в двери и заснул на полу в прихожей пустующей квартиры. Еще успел заплатить за свою мастерскую и в последний вечер собрать в ней тех, кого называл про себя «остатками разбитой армии». Пришли даже те, кого не звал. После шумного застолья, как обычно, всей компанией меня проводили на вокзал к ночному поезду на Москву. Невольно я служил для них последней ниточкой, которая как-то еще связывала их друг с другом. Никто не жаловался, напротив, все словно бравировали дурными новостями, соревнуясь в висельном юморе, от которого весельем и не пахло. Из всех художественных мастерских под Цитаделью моя подвальная субмарина оставалась последней, и та уже много лет пустовала. Но я не мог и предположить тогда, какой ждет ее бесславный конец, вместе со всем моим прошлым.

Сосед-пенсионер сверху, целыми днями торчавший из окна и от мнимой духоты плескавший воду на тротуар под окна мастерской, наконец врезал дуба. Жены старых друзей сменили мужей и любовников в пределах того же круга – как перетасовывается колода карт или переукладываются опарыши в банке, если ее встряхнуть. Чья-то дочка танцевала теперь в турецких клубах с удавом на шее. Чей-то брат разбился насмерть со второй попытки в автокатастрофе. Спившегося танцовщика балета со следами побоев нашли мертвым под дверью собственной, теперь ничьей, квартиры. Безработный филолог и непризнанный художник пустил квартиранта и занялся на дому шитьем рабочих рукавиц. Беззубый архитектор и бывший галерист зарабатывал постройкой каминов и мечтал устроить в Швейцарии боди-арт с собственной женой, тоже бывшим архитектором (их сына-биолога зарежут через пару лет в Одессе из-за клетчатой сумки челнока, а безработный сын школьного товарища и ровесник моей дочери тогда же повесится, после двух непродолжительных отсидок). Кто-то зашел попрощаться перед отъездом в Германию по еврейской квоте. Офицер запаса, не так давно работавший на советский космос в НИИ, потерял место почтальона в инофирме, где за полцены вместо него наняли двух юношей. Два его шурина умерли, племянник разорился, бизнес жены прогорел, и она подалась с индусом, своим бывшим студентом, в Москву. Он попросил меня на перроне:

– Если встретишь ее там и она захочет вернуться домой – только если сама заговорит с тобой об этом! – одолжи ей полсотни баксов на дорогу, я отдам.

Неожиданно для себя он оказался в огромной запущенной квартире без дверного звонка наедине с подслеповатой, глуховатой и усатой тещей, проработавшей всю жизнь водителем такси. Тещину квартиру они с женой продали, чтобы спасти тонущий лоточный бизнес, но это не помогло. Единственной его отрадой являлись теперь брехливая колченогая собачонка и упорно не желающий разговаривать внук, подкинутый дочкой. А виновата во всем, по его мнению, была Россия:

– Она нас бросила! – заявил он.

– Погоди, ты же сам голосовал за Рух и Черновола… – возразил я ему.

– Я голосовал против комммунистов, как и ты!

– Хорошо, но украинское гражданство ты принял добровольно?

– А что, у меня был выбор?! Они не имели права в Беловежской пуще распускать Союз.

– Здрасьте, сказка про белого бычка. Тебя достает твоя «держава», а виновата в том Россия!

– Да, она нас предала!..

До того он подрабатывал еще в киевской медико-фармацевтической фирме – встречал и сопровождал деловых партнеров. Однажды ему пришлось обедать с американцем, купившем по дешовке в Закарпатье недостроенное здание оборонного завода, чтобы наладить там выпуск презервативов. Они сидели в ресторане советского времени на средневековой площади Рынок. Кухня дрянь, обслуживание не лучше, интерьер говенный, а американец тащится так, что усидеть на стуле не может. Наконец спрашивает:

– Вы не знаете случайно, когда построено это здание, где мы сидим?

И мой приятель вдруг понимает, что не только в удачной сделке причина его загадочного кайфа:

– Оно построено примерно тогда, когда Колумб открыл вашу Америку.

Впрочем, что американцу в кайф, то галичанину гоплык. Так знакомый архитектор и патриот города вернулся назад из-за океана, когда не смог ответить на простой вопрос: «Если вы жили в таком прекрасном старинном городе, что вы делаете в нашей унылой одноэтажной Америке?!.» Вернулся – и очень скоро умер.

Успешным и процветающим являлся единственный из моих гостей, за что его дружно все цапали, а он отшучивался. Мои бывшие коллеги – реставраторы, художники, литераторы – будто соревновались, кто скорее и хуже кончит – здесь или в Киеве, – разобьется или покончит с собой, получив глянцевый журнал или телепрограмму в свое распоряжение. Он же из тихони-программиста и переводчика на «мову» Хайдеггера и Гадамера сделался, пойдя во власть, кем-то вроде галицийского «министра без портфеля». Положение позволило ему хорошо обустроиться, отселив соседей и тестя с тещей, в огромной двухэтажной квартире в самом центре города. А также колесить по свету, издавать на немецкие деньги украинский журнал для интеллектуалов, завести еще одну семью и сына, отчего младшая из его дочерей перестала с ним разговаривать. Той весной он принимал во Львове Бжезинского с женой и теперь занят был сочинением статьи для американцев. Его ум всегда попадал в странную зависимость от прочитанных книг и собеседников. При всей образованности, если раньше он настаивал на том, что украинское государство, а не родители, имеет право решать, в каких школах учиться их детям, то теперь с группкой свежеиспеченных профессоров, пока что с оговорками, обосновывал необходимость и оправданность перехода с кириллицы на латиницу. Когда-то мы были друзьями. Нацы по-прежнему ненавидели его – уже не как идейного противника, а как преуспевающего чиновника. Он гордился тем, что фигурирует в их списках на уничтожение, но это была теперь только фронда интеллектуала.

Мне напомнили за столом, что старый галицийский профессор хочет со мной познакомиться после выхода книги. Из-за недостатка времени я предложил встретиться с ним в августе, не подозревая, что этого уже не произойдет. В конце мая этот профессор из числа «последних могикан» поедет на конференцию в соседнюю Польшу, а домой возвратится золой в урне из-за проблем с медицинской страховкой – никому не захочется возиться с телом.

Шла невидимая война неизвестно кого с кем, с огромными потерями без всякой канонады и перестрелок. Исторический мор прорежал поколение за поколением, беспощадно вычесывая гребенкой всех не способных к большим переменам. Почти никто к ним не был готов, как и к децимации за отказ изменяться. За вычетом стана обреченных, стариков, какой-то шанс представлялся почти каждому, но в подавляющем большинстве случаев люди оказывались не способны не только воспользоваться своим шансом, но даже опознать его. Его и невозможно опознать, будучи не твердыми ни в чем.

Мой вагон оказался последним в поезде. Его нещадно раскачивало на ходу – и всю дорогу до Москвы я выходил покурить в тамбур у окна заднего вида, из-под которого вытягивались, как макароны, нескончаемые рельсы и уползали по шпалам за горизонт. Будто нарочно кто-то все это подстроил.

В поезде мне снились сны о плавании – то на снятой с петель притопленной двери, через Неву к Петропавловской крепости и обратно; то на прогулочном теплоходе по ручейку, текущему по булыжной мостовой, в окружении глухих каменных стен и итальянских вилл с террасами и висячими садами; то на вздувшейся волне прибывающего наводнения, посреди песчаных холмов и редколесья, – особая жуть заключалась в кристальной прозрачности воды, последовательно отрезавшей все пути к спасению, прежде чем смыть меня и унести.

Я поздно научился в снах левитировать, в детстве мечтал быть моряком и всегда обожал железную дорогу. Может, наложение забытых грез и инфантильных страхов, под стук колес и раскачивание вагона, вызвало эти сновидения? А возможно, навеяли истории попутчиков. По пути туда – разведенной жены алма-атинского генерала с сыном, ехавших подлечиться в Трускавец. После распада страны и Советской армии она ушла от мужа «в одной норковой шубке», по ее выражению, и уехала к сыну в Мурманск. Тот после недолгой службы офицером на кораблях Северного флота занялся малым бизнесом. Они рассказывали наперебой о своей замечательной дочери и сестре, попавшей по обмену в шведский университет. В данный момент она уже много месяцев находилась по гранту на Большом Барьерном рифе и ждала натурализации, выйдя замуж за австралийца, чтобы от антиподов перебраться сразу в Штаты. А по пути обратно моей единственной попутчицей в купе оказалась мукачевская матрона, бывший товаровед. Муж – директор техникума на пороге пенсии, в Москве – брат, старый холостяк. Я заговорил с ней о недавнем наводнении в Карпатах – оказалось, оно прошлось и по противоположному склону гор и докатилось до Дуная. Ее сын в Мукачево выглянул в окно и в вечерних сумерках не увидел собственного забора. Выйдя во двор, вдруг обнаружил, что забор уже под водой, и она подбирается к порогу его дома. За десять минут он с женой вынес на пригорок детей и выгнал туда же свиней из сарая. Там они и просидели несколько дней над своим затопленным домом, покуда вода не спала. Да и сама матрона, оказалось, едет не столько в гости к брату, сколько отовариться на стадионе им. Ленина шмотками, чтобы торговать ими у себя. Напоследок она призналась, что ее свекром был двухметрового роста личный охранник Сталина, после смерти Хозяина осевший в Киеве.

Вот и образовался у меня в голове замес из Барьерного рифа, карпатского наводнения, памяти детских страхов глубины и всего того бреда, которым я напитался, как губка, в своей поездке.

А на станции метро у Киевского вокзала маленькое представление: две девчушки перед эскалатором топчутся и подталкивают друг друга, смело заносят ногу, но тут же отдергивают и отступают в смущении, никак не решаясь встать на ползущую ленту. Смесь робости, любопытства, восторга. Их отец без поклажи терпеливо ждет, когда же дочки совладают с испугом и распирающими их чувствами.

В вагоне метро, сраженный рекламой «Твори и побеждай с “Лоском”!» и «Эрекция – сейчас!», я, как идиот, перечитал все надписи всеми возможными способами: «Выключение дверей – выдворение ключей», «Баррикадная – Барракудная» или «Живите – и умирайте – без боли!», но того хуже – еще и все слова в обратном направлении. Возможно, это диктовалось бессознательным желанием остановить время и развернуть его вспять; пристрастие к палиндромам – распространенная лингвистическая хворь начиная с какого-то возраста.

И дома, по возвращении, другое представление. Пожар – как репетиция или повторное напоминание.

Минувшей осенью, возвращаясь из Карпат, мы с женой чудом избежали дорожной аварии – смерть пронеслась в десяти сантиметрах. Мы не успели даже испугаться, как не успели бы понять, что уже мертвы, и расценили тогда этот случай как предупреждение.

Теперь мы отмечали мое возвращение, накрыли стол, я полил спиртом и поджег на блюде охотничьи сосиски с волдырями сала. Жена неодобрительно спросила:

– Не слишком ли смело ты их поливаешь?

О, женщины!

Чтобы доказать ей, что ситуация под контролем, я сбрызнул блюдо пощедрее. В ту же секунду вспыхнул голубым пламенем большой палец на горлышке бутылки. Я дернулся, спирт выплеснулся на пол – горели лужицы на синтетическом ковре и линолеуме, я попытался затоптать их, и вспыхнули мои тапочки, под их тканью оказался поролон. В горящих тапочках, с горящим как у дуболома пальцем, и голубоватым пламенем в бутылке, я бросился в ванную, скинул тапки, сунул бутылку в умывальник, пустил воду и вернулся бегом в комнату с купальным махровым халатом. К счастью, он оказался натуральным, потому что халат жены, наброшенный ею на пламя, уже пылал, как хороший костер, посреди комнаты. Весь процесс пожаротушения – перехода от полной расслабленности к панике, сумбурным действиям и умиротворению вырвавшегося из бутылки огненного джинна – занял считанные секунды. Я плюхнулся на стул и, переведя дыхание, сказал жене:

– Теперь ты понимаешь?!.

Второй раз за полгода какие-то силы, правящие миром, зачем-то деликатнейшим образом нам напомнили, что всякое своеволие и малейший намек на самомнение наказуемы в доли секунды.

Май

Черемуховое похолодание продолжалось две трети мая. Черемуха хотя бы пахла. Потому что в Москве я с ума сходил от безуханного цветения анемичной сирени чуть не месяцами, словно у природы еще доставало сил на цветы, но на аромат их уже не оставалось. Из-за отмены юлианского календаря весенние грозы давно съехали на конец мая. А в его начале, на другой день после возвращения из Львова, меня оглушил звонок престарелой московской родственницы: моя сестра в Одессе попала под машину и без сознания доставлена в какую-то больницу. Позвонить в Одессу было некуда, родителям – нельзя, чтобы стариков удар не хватил у телефона. Оставалось срочно занимать деньги, покупать билет и отправляться на поиски сестры. К счастью, довольно быстро мне удалось дозвониться до ее сослуживицы и выяснить, что два дня назад сестра попала под велосипед и угодила в больницу с сотрясением мозга – но она уже дома, муж рядом, и нет необходимости в моем приезде.

Дикая злость разобрала меня на всех вообще родственниц, друзей и знакомых, присасывающихся к чужим бедам, происшествиям и постелям и представляющих все происходящее в преувеличенном виде, чтобы пожить в мире роковых страстей и утолить сенсорный голод.

Звонят тебе:

– Не хотите ли взять собаку – закрывается приют для животных, и их усыпят. Нет? Тогда узнайте у своих знакомых, может, кто-то возьмет?

Всего несколько таких звонков – и от благоуханной совести и совокупного благородства становится не продохнуть.

Эта родственница притащила как-то домой сучку с течкой. На автобусной остановке люди едва не плакали от объятий пожилой дамы в шляпке с бездомной псиной – решили, что нашлась хозяйка собаки. Дома она отмыла беспризорницу шампунями, накормила, отвела уютный угол. А когда на следующий день вышла с ней на прогулку, та стала елозить и валяться в «миссионерской позе» на земле и в конце концов, умчалась в кусты к кобелям и больше не вернулась.

Именно эти неравнодушные и недооцененные греются около чужих жизней, аплодируя на похоронах актеров или хирургам после удачной операции в больницах.

Москва пустилась во все тяжкие, как обычно перед началом дачного сезона и летних каникул. Президент оторвал голову премьеру и приделал новую, не продержавшуюся и трех месяцев. Самому ему грозил импичмент, но Дума не стала рисковать на этот раз собственной стоглавой головой. Победил трусоватый цинизм:

– Я настаиваю на импичменте!

– А я на лимонных корках.

Меня вполне удовлетворил такой исход, потому что пьющий президент был все же на порядок лучше той страны, которую призван был возглавлять, – сбрендившей и едва не озверевшей России девяностых. Не говоря о столпившихся у трона, лезущих во власть и лижущих карамельные петушки Кремля или плюющихся с безопасного расстояния: «Эль-цын – маньяк власти, ни за какие коврижки он не расстанется с ней добровольно и пойдет на третий президентский срок!» Ни один из этих витий и златоустов не повинится впоследствии за напраслину и клевету.

Идеальной карикатурой на социальную жизнь является тетеревиное токовище, похожее в плане на тележное колесо. Ежегодно прибывающий подрост становится в одну из очередей, мимо которых к центру круга важно шествуют тетерки, не обращая на танцы молодняка никакого внимания, потому что покрывать их будут в самом центре круга полдюжины матерых тетеревов. Очереди продвигаются исключительно в силу естественной убыли, и подросшие тетерева через год возвращаются каждый на свое место – по неписаному закону природы они не могут перейти в другую, более быструю очередь. В Партии, у гутенбергова станка, в Союзе композиторов в советское время творилось примерно то же самое. Теперь просто колес и втулок у нашей телеги стало больше, и падеж двуногих существ без перьев увеличился.

У меня шли очень разные тексты в семи редакциях одновременно, и надо было отслеживать их прохождение, вести переписку, вычитывать верстки, сверки, править. В то же время сочинялся рассказ о байдарочниках в поисках то ли Эдема, то ли Стикса. Мой старый и старший приятель, приохотивший меня к плаваниям по безлюдной местности, – а мы прошли с ним на тихой Украйне добрую дюжину речек – попросил посвятить ему один из текстов.

Только в Москве я понял, какая это сила «социальный заказ» – когда люди сами просят. Для задержанного и никому не нужного это огромный стимул – и, по застарелой привычке отвечая «нет», в девяти случаях из десяти я уже знал, что выйдет «да». Моим ангелам было наплевать на самовыражение, они поощряли только службу – и написанный для двух лиц рассказ окольным путем привели через год к учрежденной будто нарочно премии за рассказ, принесшей мне денег ровно столько, сколько недоставало для покупки сильно подешевшего после дефолта жилья.

С этим моим «заказчиком», назовем его Кость, мы выпивали в мае на презентации роскошного путеводителя по городам мира в фонде Бурбулиса. Водка «Арина Родионовна рекомендует», дымящийся рассыпчатый картофель с маслицем, укропом и сельдью, в гостях весь бомонд того времени – автор книги, бывший рижанин и ньюйоркер, а теперь пражанин Вайль, туго знал свое дело.

Похожий на греческого сатира Кость тащился от общения и быстро наквасился. В Москву он приехал с бригадой львовских реставраторов надстраивать три этажа в стиле барокко, рококо и ампир над дачей директора автомобильного завода. Мой друг страдал от недосыпа, потому что заказчик любил, как сталинские наркомы, совещаться по ночам со своим личным архитектором. Еще, как армянин, он обожал красивые камни – даже визитной карточкой служила ему тонкая обсидиановая пластинка с золоченой гравировкой. Кость привез посмотреть такую невидаль по моей просьбе, и она разбилась у нас на глазах при падении на пол, когда за полночь мы продолжили с ним застолье у меня на кухне. Мне нравились его историйки – врезавшиеся в память кадры, воспроизведенные на струящейся, прозрачной «мове», с модуляциями глухих и звонких «г». Надо было очень постараться, чтобы выработать такую речь. Поэтому на столе появился диктофон, намотавший на кассету несколько воспоминаний его детства: о половом органе коровы, приколоченном каким-то прогульщиком и хулиганом к школьным воротам, будто тезисы Лютера. Своего отца Кость не знал – агроном из немецких колонистов был расстрелян как «враг народа» до его появления на свет. Война началась для него с речи то ли Молотова, то ли Сталина, раздающейся из черного раструба репродуктора над днепропетровским базаром в зените лета сорок первого года. Базальт брусчатки; алая бричка с голубоватыми брусками речного льда, присыпанного опилками; капли падают на раскаленные серые камни и моментально высыхают; пионерка Нюра в кумачовом галстуке подбегает к бричке, покупает лед и, прижимая его к груди, убегает. Несколько десятков взрослых в гробовом молчании слушают речь вождя, задрав головы. Ну и прочее в таком же роде: как пацаненком хватался за рога вола, и тот приподымал его над заливными лугами и плавнями, чтобы оглядеться и найти спасительную мачту табора; о береговых пещерках, где пастухи держали вещи, а у него жила ласточка; о приступах малярийной лихорадки и о неудачной попытке повеситься, от нестерпимой скуки и из любопытства, в пятилетнем возрасте. Ничего не следовало из этих историй – это были дремавшие на дне сознания моего друга галлюцинации, неподвластные возрасту и имевшие непререкаемую и загадочную власть над ним. Может, поэтому, когда от него ушла жена, он вырезал бумажную птичку, покрасил ее черной тушью и подвесил над кухонным столом, а потом еще несколько лет скрывал от своей матери уход жены – обе были ему «мамками» до седых волос.

Диктофон я купил в своей первой поездке на Запад для работы, и он действительно несколько лет помогал мне выволакивать на белый свет из подсознания и языковой магмы нечто такое, что бодрствующее сознание отметало с порога. И вдруг с изумлением я обнаружил, что этот умещающийся на ладони черный ящичек успел превратиться из рабочего инструмента в саркофаг отзвучавших голосов. Я нашел в нем комичный рассказ старого гуцула о своем единственном в жизни полете на «кукурузнике» из Косова в областной центр – под ненавязчивый аккомпанемент собачьей цепи и коровьего ботала на том хуторе в Карпатах, где больше никто не живет.

А на другой кассете – звонкий голос художника-гиперреалиста Сережи: прикрой глаза и вновь очутишься в его мастерской на Петровке, где он от души прикалывается, не подозревая еще, что его уже нет. Эту кассету я взял в двадцатых числах мая на встречу друзей-приятелей в галерее, где собрались помянуть Сергея в первую годовщину его ухода. Веселый голос с того света произвел на всех ошеломляющее впечатление. Для меня самого стало нечаянным открытием, сколько обертонов личности собирается в фокус в простом звуке, в чем-то столь элементарном, как тембр голоса и манера говорить, – иначе говоря, в акустическом слепке без сопутствующего изображения…

ТВ и знакомые журналисты много лет баловали вниманием Сергея и его жену, видя в них одну из самых эффектных пар столицы – союз успешного экстравагантного художника и ведущей актрисы прославленного театра. Той весной появились очередные статьи и телепередачи о них, написанные и снятые уже после гибели актрисы и смерти художника. Тема уж больно неполиткорректная и не гламурная. Телеведущий не знал, как отнестись к случившемуся, и ему затруднительно было воспарить. Театральный режиссер выглядел растерянным и больным. Обычно с его лица не сходило выражение застарелой зубной боли: ну как этими куцыми словишками – их всего-то двести тысяч! – донести до простых смертных могучую думу, терзавшую его душу – огромную, как партбилет. Теперь он тем более не знал, что сказать, и оттого походил на состарившегося лицедея крепостного театра, в былые времена потрясавшего своим умением молчать театральную публику и миллионы кинозрителей. Ушла его актриса – сначала к художнику, а потом и из жизни. В обоих случаях это был ее выбор.

Меньше чем за год до ее смерти я выпивал с ее мужем в генеральской квартире на Тверской. С Сергеем нас соединяла не дружба или общие близкие друзья, а какая-то другая, более случайная и немного ревнивая связь, поэтому он бывал иногда со мной откровенен, как позволяют себе только нечаянные попутчики, разговорившись в купе поезда. Той осенью я узнал от него нечто такое, от чего меня передернуло.

– И ты даже не двинул ему по роже?! – вскричал я. Но Сергей, печально улыбаясь, вдруг рассказал, как жена его этим летом, возвращаясь со съемок, попыталась застрелиться в поезде из чужого милицейского пистолета.

– Сережа, – спросил я, – ты хоть понимаешь, как это серьезно?! С первого раза ведь почти никому не удается – но кто раз попробовал, обязательно повторит попытку! Тебе срочно надо что-то предпринять. Твои картины продаются – забери ее из театра, увези за границу, найди для нее психоаналитика, в Москве вам никто не поможет, сегодня здесь нет таких специалистов. Ты просто обязан взять это в свои руки, иначе будет беда. Ты ее муж – заставь ее подчиниться, ей больше не на кого рассчитывать…

И прочее в таком же духе, сдвигая стаканы.

В тот день в Москве запретили распивать на улицах крепкие напитки. Вольница заканчивалась. Сергей вышел проводить меня до «Маяковской» – теми самыми проходными дворами, по которым меньше чем через год обгорелым факелом будет бежать к театру Моссовета его жена… – и купил очевидно лишнюю бутылку коньяка в ларьке:

– Выпьем еще на посошок, а что не допьем, я заберу домой.

Продавщица выдала нам пластиковые стаканчики, мы встали к столику под зонтом и не обратили никакого внимания на дежуривший у обочины милицейский «бобик», в котором терпеливо дожидались, пока мы откроем и пригубим, – ждать долго не пришлось. Незнание указа не освободило нас от ответственности, и через несколько минут мы были доставлены в участок с недопитым «вещдоком». «Обезьянник» ломился от проституток с Тверской, при нас одну из них отпустили, и вскоре она вернулась с выкупом за всех подружек. К тому времени разобрались и с нами: распивали в общественном месте, у меня – украинский паспорт без московской регистрации. В молодости Сергей устроил бы примерно такую сцену:

– Да вы знаете, кто мой папа?! Мой папа – Джомо-лунгма!..

Теперь же он лишь мягко укорял милицейского начальника:

– Я живу на Тверской, здесь по соседству… Вы задержали ни за что известного писателя, в «Неделе» только что вышла его публикация – мы выпили с ним немного по этому поводу. Мы же не нарушали общественного порядка, о новом указе знать не знали…

Спокойный убедительный тон, дорогое пальто говорившего да еще целая полоса в свежей газете об украинском борще произвели на начальника определенное впечатление, и он попросил подарить ему номер газеты с автографом. Нас не только отпустили без штрафа, но и, к изумлению притихших в «обезьяннике» блядей, вернули початую бутылку коньяка, которую мы цинично допили из горла прямо во дворе отделения. Я так и не знаю: из уважения к печатному слову, или начальник оказался хохлом? Сергей остановил такси, помог мне попасть в распахнутую дверцу, щедро заплатил водителю и попросил отвезти друга в Ясенево. Всю дорогу до дома я проспал.

И вот не осталось никого. Ракетный генерал умер от сердечного приступа в собственном подъезде ранним утром. Через пару лет его невестка-актриса, напиваясь в одиночку, облила себя керосином и подожгла, израсходовав полкоробка спичек. А сын, известный художник и муж актрисы, сгорел от скоротечного рака, переживя жену ровно на девять месяцев – день в день. Генерал был из полтавского козаческого рода, актриса была лимитчицей-Золушкой с острова Сахалин, художник был упруг, как молодой козак, и лицом походил на композитора Стравинского, но оказался хрупок в кости, как каппелевские офицеры. Их поочередно отпевали в храме у Никитских ворот, где венчался Пушкин, и похоронили на воинском Троекуровском кладбище. Мне кажется, это произошло, когда каждый из них рассмотрел в новой России черты злой мачехи.

К чему все это? Сергей все же был моим другом, и чего-то он недоделал в своей жизни артиста, – мне он представлялся одним из самых интересно мыслящих людей в Москве и мне захотелось помочь ему уйти героем, а не персонажем. Собственно, для этого необходимо было всего лишь издать его дневники – вот и вся моя заслуга самозваного душеприказчика, по наитию, и похоронного агента. Отметить годовщину смерти в галерею пришли родные Сергея, и я договорился с его сестрой просмотреть психоделические романы и дневники ее брата и отобрать, что, на мой взгляд, может быть опубликовано. Семья дула на воду после того, как светские хроникеры поупражнялись над семейной трагедией. Ближайшему киевскому другу Сергея и моему не позволили заняться изданием рукописей покойного. Года два или три потом он не мог простить мне самоуправства. Ему хотелось слепить нарциссический эзотерический миф несуществующего братства, а мне – лишь не дать пропасть бесследно тому, что произошло в реальности, вернуть с того света «Украденную книгу» девяностых.

За работу я не брал ни с кого ни копейки, и ангелы Сергея принялись в поте лица помогать ему, мне и всем, кто имел к предприятию какое-то отношение. Галерея и художники скинулись на технические расходы, следующим летом вышли первые публикации, через полтора года – книга, а в промежутке были символическая журнальная премия, пополам с наследниками, и такие же гонорары, для поддержания штанов, но дорога ложка к обеду. Когда книжка сама хочет появиться на свет и того стоит – ее ничто не остановит. Так на пороге лета я неожиданно для себя погрузился в чужую жизнь с головой, с осторожностью отделяя и обходя в ней то, что было заразно и могло увлечь меня, вслед за участниками трагедии, в бездну. С такими вещами не шутят.

Сумасшествие витало в воздухе, раз или два и я оказывался на его пороге в начале девяностых. Резкая смена участи, территории, утечка уценностей, скачки из грязи в князи вели к помешательству и жизненному фиаско в девяти случаях из десяти.

В конце мая в Москву прибыл десант украинских письменников молодой генерации. Были среди них и талантливые – устроители небольшого фестиваля носились с ними как с писаной торбой. Фактически это были представители одного направления, точнее – школы. А школа такая вещь, которая для своей легитимации в перенаселенном мире нуждается в жертве – чьей-то погибели, сумасшествии или изгойстве, – как живопись нуждается в ухе Ван Гога, поэзия в смерти поэта, а семья – в уроде. Это не проблема художника, а проблема профессий, конфессий и партий. Поэтому я не удивился, когда у одного из признанных лидеров украинского постмодернизма случился на какой-то день пребывания в мегаполисе эпилептический припадок. Все прибывшие, в меру своей испорченности, немножко играли, лукавили и позировали, а этот бывший инженер, компьютерщик и лабух отнесся к своей новой профессии чересчур всерьез – собственно, в этом и состояло его отличие от остальных. Выпивали все, а этот уходил в запой. Лично каждый ему сочувствовал, но не настолько, чтобы догадаться, что парень стремится к смерти. Поэтому школа выжидала, как далеко он зайдет. И просчиталась – рубеж 2000 года он преодолел, сумев начать после сорока новую жизнь, но это совсем другая история.

Московское лето

Конец мая традиционно это бешенство артистических тусовок перед наступлением летнего мертвого сезона. Вернисажи и представления, круглые столы, приемы в посольствах, вручение литературных премий, пересуды о том, как знаменские набросились на новомирских и отбили у них знамя, чтобы посадить на букеровский престол своего претендента, а те, в ответ, провели подкоп и заложили мину. Всюду фуршеты, банкеты, духота, толчея и бестолковое общение всех со всеми. В саду резиденции немецкого посла выпивалось превосходно, в Домжуре хуже. Второго июня отключили горячую воду на три недели. Пришло письмо от дочки с фотографиями с берега Тивериадского озера. Шестого, в день пушкинского юбилея, показали телефильм о пушкинских юбилеях, где от моего сценария остались только рожки да ножки и половина названия.

Меня теперь больше занимал последний год жизни поэта, в который Пушкин сделался похож на магнит, пытавшийся притянуть деревяшки. Весной он неожиданно съездил в Захарьино в тщетных поисках следов детства. Его мать недоумевала: «Что он там потерял?!» Летом он ее похоронил в Михайловском, куда через полгода свезут на санях и его самого. А тут еще такой сюрприз от жены!..

На следующий день я уехал во Владивосток по командировке от журнала «Гео». Надо было проехать по Транссибу на непривычно выгодных условиях. У журнала имелся в качестве образца немецкий материал, но текст оттуда переводить было нельзя – русские читатели смеяться станут, а все пейзажные фотографии были зимними – тогда как мне предстояло выехать из Москвы в июньское тридцатиградусное пекло. Переговоры велись около месяца, после чего мне выдали в редакции аванс и билет в спальный вагон в МПС. Проведя сутки во Владивостоке, обратно я должен был вернуться самолетом. В московской жизни с непривычки тяжелее всего мне давалась обездвиженность, поэтому у меня и мысли не было отказаться от поездки. Приятель-соперник, которого редакция отправила на неделю на микроскопический остров Мальта, мог только позавидовать мне задним числом. Сам редактор намылился на ту же неделю впервые в Штаты. На вопрос «зачем?» расплылся в обезоруживающей улыбке:

– Халява!

Шесть с половиной суток я провел в передвижном театре на колесах, где прожил целую маленькую жизнь, как в каком-то «муви-роуд» или русской путевой повести. В итоге путевой очерк продал «Гео», а более полную версию путешествия толстому журналу – дурак, кто не продает текст столько раз, сколько получится. То и другое было компромиссом. Глянцевый журнал требовал версии для бабушек и их внуков. «Господа журналисты, не забывайте, что средний возраст вашего читателя – 12 лет!» – такой слоган висел в редакции за спиной у одного из корифеев американской журналистики, по уверению моего редактора. Хуже того, новорусский капитализм остро нуждался в «позитиве» – типа постарайтесь описать концлагерь так, чтобы в нем захотелось побывать!.. Я изворачивался как мог, чтобы отвоевать право писать «на продажу» хотя бы для 16-летних, с которыми уже можно говорить о достаточно серьезных и важных вещах, о королях и капусте, что оказывалось порой в самый раз для толстых журналов. У меня и сегодня ощущение, что нашим людям ровно столько лет, сколько стране, с которой они себя идентифицируют.

В поезде мне пришлось очередной раз побывать «инкогнито из Петербурга» – великая литературная держава, все прочие прелести которой сильно преувеличены пишущей братией! Замминистра путей сообщения с кошачьей фамилией за полчаса до моей посадки распорядился постелить дорожки в вагоне, повесить часы и накрутил хвосты начальнику поезда и директору ресторана. Оба появились у меня в дверях купе, как только поезд тронулся и заработали кондиционеры. Для начала мне прислали холодного пивка, в пути попытались кормить бесплатно, а однажды даже осторожно предложили девку. Славные люди и чистое недоразумение – будто публикация очерка в «Гео» способна помочь вернуть богатых интуристов на Транссиб!

Из-за протяженности страны и привычки не переводить часы я въехал в натуральный джет-лэг. Перед Красноярском опустил окно и, вдохнув всеми легкими таежный кедровый запах детства, чуть не задохнулся от счастья. На Байкале траванулся копчеными омулями – матери поддался, считавшей, что вкуснее, чем омуль с хариусом, рыбы нет, и полдня провел на толчке. От позолоченных голов декабристов в нишах постамента с серебрянной статуей Ленина, на фоне карамельного китайского вокзальчика, мне чуть не сделалось дурно. Как и от нескончаемых тысяч километров неказистых берез и осин вдоль дороги. В закопченном Улан-Удэ едва не расплакался от стыда, когда мальчишка попросил купить ненужную местную газету за пару рублей: «Я сегодня только первый день торгую – купите, дяденька! Пожалуйста…» За Читой проехал один аварийный перегон в локомотиве – осуществил заветную мечту детства. Помощник машиниста признался мне: «Я с Запада – с Алтая», – а в ответ на мой детский вопрос, куда девается поездное дерьмо со шпал, просветил, что его подъедают вороны. За Амуром я купил поллитра паюсной икры за смешные деньги и мясистый папоротник-орляк для салатов с тачки у какого-то лесного человека. На одной из станций из соседнего вагона вынесли старуху на носилках, кажется, еще живую. Перед Владивостоком на перроне я отдал остаток московских конфет торговке с дочкой: «Возьмите для своей девочки», – та от неожиданности перепугалась: «Сколько вы хотите за них?» На рассвете весь Амурский залив на мелководье вдоль берега был усеян застывшими бюстами ловцов корюшки в резиновых комбинезонах.

Во Владивостоке я нагулялся всласть по городу и нашел годившегося мне в отцы двоюродного брата – списанного на берег старичка-бодрячка и выпивоху, с глазами на мокром месте, до такой степени внешне напоминавшего мою мать, что это казалось наваждением. От него я узнал, что был окрещен в том самом костеле, который строил мой дед-каменщик в начале ХХ века. Бабка Луцина сделала это тайком от моих родителей – с тех пор за мою душу можно молиться Христу, и запах католицизма я всегда отличу от запаха православия. То-то недоумевал подростком, что бы это значило: «Я выбью из тебя этот польский гонор!..»

Железнодорожный вокзал во Владивостоке, соединенный пешеходным мостиком с портом, оказался двойником Ярославского в Москве – предки понимали толк в рифме. Европейские улицы столетней давности, свежие морепродукты, слепые троллейбусы с заваренными жестью окнами и бесплатным проездом, холмы и заливы, бухты Золотой Рог и Улисс, гостиница на берегу, в которой я оставил куртку в шкафу, и аэропорт в тридцати километрах от города.

Моя душа вытянулась в этой поездке до упора, как лента пружинной рулетки, но самолет ИЛ-62 вернул ее в свернутое состояние, как улитку в домик, вместе с семью часовыми поясами утраченного и обретенного времени, превратив Транссиб в мою запоздалую личную галлюцинацию. Оставалось только разминуться в Шереметьеве с женой и еще несколько дней приходить в себя в Ясеневе.

Преодолев сотни текущих с юга на север рек, я окончательно потерял ощущение Земли как безупречного шара. Теперь зеленая планета казалась мне чем-то вроде артишока или пульсирующей капли. Горы однозначно были результатом столкновения материковых платформ, порождением наползающих друг на друга тектонических пластов. Байкал ужасал глубиной разлома – как расползающаяся трещина, которая неизбежно разорвет тело России напополам через миллион лет. Океан мало общего имел с условным уровнем моря – он вздувался и опадал так же, как рельеф суши. Да и сама планета была немножко перекошена и сплюснута – еще и вращалась, как волчок, и летела, как пушечное ядро, на второй космической скорости в новое тысячелетие…

Дали горячую воду, и московская жара стала переносимее. В цветочном горшке ожила крошечная улитка – жена развела дома целый комнатный сад из похищенных в офисах и посольствах отростков папоротников и прочей флоры вроде «тещиного языка» и охаянной критиками мещанства герани.

Художественная жизнь столицы конала в последних конвульсиях перед затишьем – что называется, перед смертью не надышишься. В итоге моя жена пострадала в буквальном смысле от современного искусства. На выставке каких-то чехов в Манеже во время фуршета под напором публики она оступилась и присела на граненую пирамиду из нержавейки так, что чудом не пришлось накладывать шов. Больше всего меня поразило, что шип стальной пирамиды, глубоко войдя в плоть ноги, не прорезал ткани ее летних брюк.

Зной не спадал уже третью неделю. К нему стал примешиваться запах гари от торфяных пожаров, над Москвой повисла и загустела неподвижная дымка. Горела и тайга от Читы до Хабаровска – я вовремя успел обернуться. Чтобы не париться, как в духовке, в панельном доме, как только текст для «Гео» был закончен и отправлен, мы с женой стали выбираться по выходным на природу. В Узкое и Битцевский лесопарк, в Бутово – побродить по каким-то южнорусским с виду полям, с закрытым и запущенным соколиным хозяйством, холмами, проселочными дорогами и прудами, где людей – что на черноморском пляже в советское время. В заболоченном углу пруда я все же выловил полдюжины карасей, и мы зажарили их дома тихим летним вечером в сметане. Мы уже знали по опыту, что о чем-то отдаленно похожем на природу можно говорить, отъехав от Москвы не меньше чем на полсотни километров. По дури мы однажды, собравшись по грибы, вышли чуть ближе и очутились в лабиринте сплошных дачных заборов за обманчивым фасадом леса. Физически ощущалось, как гудит и прогибается земля, искривляется окружающее пространство под немыслимой тяжестью мегаполиса. Оставалось последнее средство, известное любому москвичу: выбраться на дачу хотя бы на выходные.

Подавляющее большинство советских людей, заодно с моими родителями, априорно считало, что дача – это несколько соток лысой земли под огород, с дощатой будкой или автофургоном без колес. Тогда как в ближнем Подмосковье даже при социализме это была треть гектара соснового леса со скромным двухэтажным домиком – с застекленной верандой для чаепитий и просторной мансардой. Такая имелась и у моих непрямых родственников на платформе Шереметьевской, куда мы с женой выбрались в очередные выходные. Когда-то здесь был построен дачный поселок для военных в чине не ниже полковника, и эта дача лет сорок назад принадлежала капитану первого ранга. Соседняя, попросторнее, с городским телефоном и удобствами внутри, тогда же принадлежала генерал-полковнику, начальнику тыла РККА. По существу, все это были жалкие дощатые постройки, давно протрухлявевшие, но в этих рассевшихся двухэтажных клушах сохранялся запах и отголосок прежней русской дачной жизни, начисто отсутствующий пока что в размножившихся каменных новоделах с башенками из переводных детских книжек. Печка и газовая плита в доме; колодец или водопровод, сортир на дворе и помойная яма в зарослях; сарай или бревенчатая банька; кусты, за которыми прячется у ворот видавший виды автомобиль; десятки корабельных сосен и елей, по стволам которых карабкаются вверх опёнки, будто колонны игрушечных солдатиков, так что приходится собирать их с лестницы; голосистые дети и гуляющие сами по себе собаки и коты; цветники, на которых с весны до поздней осени одно отцветает, другое расцветает – а это целое садово-композиторское искусство! Жужжащие и зудящие мухи и комары, с ревом идущие на посадку самолеты, чья-то пилорама в воскресеный день – все бытовые неудобства воспринимаются здесь как само собой разумеющиеся и простительные. Выкурить сигарету на крыльце или в шезлонге – удовольствие, поваляться в гамаке на подушках с книжкой – счастье, водочки треснуть в обед и почаевничать вечером – наслаждение. А еще сходить разок искупаться на тухлую Клязьму или Канал имени Москвы и вымокнуть до нитки под ливнем. После чего вернуться в город на электричке – и почувствовать себя дома. Живут же люди! В Москве – на десять лет дольше, чем в среднем по стране.

Проклятое фантомное ощущение счастья.

Нашей соседкой в Ясеневе была рослая престарелая Анна Ивановна, родом из Шатуры, где горели торфяные болота. Вот уж у кого «счастья» было немерено – по сравнению с ней мы выглядели просто родившимися в рубашке любимцами судьбы. Замужем побыла недели две, муж погиб еще в финскую, дочь умерла в тридцатилетнем возрасте, сама – всю жизнь на торфоразработках, на московских ткацких фабриках, в метро у эскалатора. Похоронила пятерых мужиков, с которыми жила, все были старше нее. К предпоследнему переехала в Чехов – так он умер наутро, и только последний, совсем уже дряхлый, получил эту однокомнатную квартиру и оставил ей. На свете из родных у нее оставалась племянница-медсестра в Мытищах, навещающая тетку раз в месяц. Был еще один приходящий мастер на все руки – тихий, семейный и малопьющий, – да позабыл к ней дорогу. Дома из живого только тараканы и радиоточка, телевизор смотреть не может из-за зрения, с балкона на одиннадцатом этаже тоже немного увидишь, к чтению привычки нет, гулять опухшие ноги не позволяют, соседи все нелюдимые и недружелюбные. По-людски относился к ней хозяин нашей квартиры, так уехал за границу навсегда, покойный Изя заходил ее всякий раз проведать – тоже его не стало. Так что, как бы по наследству, мы с женой приглашали ее несколько раз в году на праздничный обед – и часа, проведенного за столом с людьми, старухе доставало для переживаний на целую неделю. Она по-русски любила пожаловаться на свою жизнь, хотя в принципе была достаточно расчетливой и предприимчивой особой. Вынудила нас переклеить ей отставшие обои и попыталась расплатиться, пользовалась какими-то ветеранскими льготами, на рынок в Теплый Стан ездила с сумкой на колесиках, где собирала с участливых торговок бесплатную дань, могла даже накопить денег и купить новый большой холодильник. Но от нее исходила такая эманация несчастья как «вещи в себе», что ты поневоле подбирался и становился сильнее, а собственные неурядицы и недомогания уменьшались до размера микробов. Она превосходно мочила яблоки и делала тесто для пирожков – без молока, с большим количеством растительного масла, чтобы не скоро черствели. Квартира всегда была прибрана, шкодливых тараканчиков на своем кухонном столе она давила пальцами. Офеням тамбурную дверь на этаже открывала только она – для нее это были драгоценные минуты общения и самоутверждения в качестве хозяйки. От заточения в своих четырех стенах она понемногу сходила с ума. Ей казалось, что кто-то к ней стал забираться по ночам через балкон и воровать овощи на кухне. Она уговорила меня поставить ей дополнительную защелку на дверь, потому что этот кто-то подобрал ключи, когда она догадалась закрывать на ночь окна и форточки. Потом захотела еще одну щеколду, побольше, и мне пришлось позвонить ее племяннице – двужильной и бесконечно усталой русской бабе, матери двух беспутных сыновей, одному из которых должна была достаться в конце концов эта квартира. Впрочем, племянница признавалась, что рассчитывает теткину квартиру продать и жить на вырученные деньги, поскольку привыкла к своим Мытищам. Анна Ивановна регулярно посещала церковь и часто говорила, что на этом свете ее ничто не держит:

– Ты пойми, все мои давно на том свете. Мне надо к ним.

Была в ее словах какая-то суровая простота. Хотя ни иконок, ни крестов, ни прочих предметов культа в ее жилище не было и следа – одни подретушированные фотографии покойных мужа и дочери.

Мне довелось после возвращения с дачи провести в ее квартире несколько томительных часов. Утром я выкидывал мусор налегке, и сквозняком захлопнуло дверь – ни ключей, ни денег, ни сигарет, и жена только едет на работу в метро. Хорошо, Анна Ивановна не вышла никуда за покупками и оказалось где переждать и откуда позвонить.

Многонедельная жара наконец пошла на спад. У старого приятеля и моего ровесника родился во втором браке сын – лысый блондин. Другой мой приятель, постарше, неожиданно развелся и позвал отметить это событие, заодно со своим пятидесятилетием, в снятой им пустой новостройке на улице Наметкина. Мы сидели на свежераспиленных досках за импровизированным столом, обмахивались китайскими веерами, выпивали и закусывали, хозяйничала новая кандидатка в жены приятеля. Лето было в зените, только вот число 13-е – «иды». В гостях мешали веселиться скорбные мысли о ребенке как единственном для нас с женой способе пустить здесь корни – чтобы не превратиться в пару милых и печальных старичков, словно та выродившаяся сирень, у которой на запах уже недостает сил. И еще беспокоили мрачные мысли: где раздобыть 10-20 тысяч долларов, чтобы купить жилье?

А наутро стало известно, что мне предоставлено российское гражданство указом президента – сестре жены во Львове позвонили из консульства и просили передать, чтобы я явился за справкой. Первый шаг к легализации и натурализации длиной в девять с лишним месяцев – достаточный срок для появления на свет нового гражданина. Пора было собираться в дорогу туда, чтобы иметь возможность действовать дальше здесь, поскольку было ясно как день, что положение нелегалов и гастарбайтеров будет только осложняться. Никем, кроме русского, я себя никогда не чувствовал, и следовало подтвердить это каким-то набором действий.

Опять Галиция. Август

Императорские месяцы июль и август заменили нам языческие липень и серпень. В этом августовском серпне 13 числа, преследующего меня с самого дня рождения, мои родители скромно отметили «золотую» свадьбу. А сентябрьский вересень мать уже не пережила, в начале жовтня ее похоронили на Чуколовке. Последние годы в сердцах она часто поминала этот местный синоним смерти. Пронзительнее ненавистной Цветаевой об этом никто не сказал: любите меня хотя бы за то, что я умру.

Перед отъездом мне пришлось развить бурную деятельность, чтобы добыть денег на поездку и расходы. Ко всему позвонил сын хозяина квартиры сообщить, что тот собирается приехать в середине августа и рассчитывает, что мы оставим для него плату за четыре месяца, а лучше за полгода, потому что ему необходимо отправить младшего сына учиться в Америку. На телеканале «Культура» меня кормили обещаниями и поблагодарили за звонок, в «Гео» надо было дожидаться выхода сентябрьского номера, половина уже вышедших изданий по разным причинам тянула с выплатой гонорара. Неожиданно подвернулся странный заказ от Славы Курицына на очерк о нашем спальном районе для путеводителя «Неофициальная Москва». Как оказалось, едва возникшая СПС решила для своей осенней предвыборной кампании в Госдуму привлечь столичную арт-тусовку. В галерее Марата Гельмана было устроено совещание с участием всероссийского «киндерсюрприза» и экс-премьера. Тусовка рыла землю, очарованная личностью гостя и размерами его кошелька. Меня же удивило, как разительно профиль политика отличается от его фасада и больше говорит – возможно, так и стоит на них смотреть и показывать их с близкого расстояния. За три странички текста мне предложили полтораста баксов, и я состряпал его за пару дней, упаковав в него трехлетний опыт своего проживания в Ясеневе. Забрать несколько фотографий и дискету прислали курьера. На фотографиях были сняты с одной точки грозное двойное небо и треугольный клин закатных облаков над ясеневскими высотками, а также монументальная пустотелая колонна дощатой усадьбы в Узком. В бумажное издание они не вошли и, повисев на сайте, бесследно пропали вместе с негативами.

В итоге нам с женой удалось с грехом пополам наскирдовать больше тысячи долларов, оставить треть их хозяину, купить лекарства моим старикам, гостинцы родне, а себе железнодорожные билеты и 7 августа выехать во Львов. На Украине тем временем обвалилась гривна, повторив с запозданием судьбу рубля, что в данном случае было нам отчасти на руку. С собой мы везли американские доллары, которые нельзя было декларировать, поскольку после дефолта действовал запрет на их вывоз для нероссиян. Попутчиком оказался тюремный врач из Иванова, ехавший в Трускавец отдохнуть и подлечиться. В вагоне было пекло, кондиционеры не работали. Проводница пожаловалась, что весь фреон проводники давно попродавали на сторону за полсотни долларов. По мере продвижения на юг пошли поля выгоревших подсолнухов, пашни со всходами на мягких склонах, отяжелевшие яблоневые сады, ряды тополей и вязов вдоль дорог, под Тернополем поезд накрыл обильный летний ливень.

Сестра жены, воспользовавшись ее приездом, отправилась со своим неофициальным мужем на машине в Киев, куда настроена была перебираться из Львова, чтобы быть подальше от его официальной семьи и поближе к нам. Предоставив жене тешиться с племянницей и отцом, я занялся неотложными делами. Пустовавшая после смерти ее матери и предназначенная к продаже квартира уже год не находила покупателя – спрос и цены на жилье упали ниже плинтуса. Из-за протечки от соседей пошел пятнами и струпьями потолок на кухне и в прилегающих помещениях, требовался неотложный косметический ремонт. Но прежде следовало заняться своим гражданством и зубами.

Со справкой о предоставлении гражданства я вышел из российского консульства во Львове в среду пополудни в самую минуту начала солнечного затмения – черная шутка природы, а может, и судьбы. Двумя днями ранее в России слетел очередной глава правительства, и чеченские боевики вторглись в Дагестан себе на погибель. Двумя днями позднее Ельцин потребовал от Думы введения в стране чрезвычайного положения, и на московских улицах опять появились броневики.

С зубами оказалось сложнее, я выбрал опытного частного стоматолога – бывшего спортсмена, который, как мне показалось, не рассматривал мою голову как болванку для внедрения сверхдорогих протезов. На этот раз я не ошибся, он оказался добросовестным специалистом и славным малым, но все равно полтыщи долларов на верхнюю челюсть мне пришлось занимать у младшей сестры, которая научилась копить деньги. В следующем году ей удастся купить двухкомнатную квартиру в Одессе за пять тысяч долларов, а наша трехкомнатная во Львове еще через год уйдет наконец за семь тысяч. Впрочем, я где-то читал, что квартиры намного лучше в Кракове, Варшаве и Братиславе в конце беспокойных восьмидесятых стоили не больше. На другой день после посещения консульства зубной врач выдрал у меня изо рта почти все, кроме языка, и с такой брешью отпустил погулять, покуда заживет десна.

Появилась призрачная возможность хоть неделю отдохнуть вдвоем после нескольких трудных лет в Москве. Выбор был невелик. Мне давно хотелось показать жене гениально безлюдный Днестровский каньон с уровня воды, но все, кто мог поплыть с нами на каяке, разъехались кто куда, а взвалив все на свои плечи, я возвратился бы из плавания от Галича до Залещиков, как загнанный злой конь, – чтобы с ходу угодить в зубоврачебное кресло. Оставался хутор в Карпатах, с остановками по пути туда и обратно у моих родителей в Ивано-Франковске. Вернувшаяся наконец из Киева в пятницу за полночь сестра жены не раздумывая решила с дочкой составить нам компанию.

Тихим субботним вечером раховский поезд пересек Днестр в том месте, откуда могло начаться наше плавание. Тоскующим взглядом проводил я плавные воды широкой реки – сколько ни переезжаю Днестр, всегда прикипаю к окну, даже зимой жадно гляжу на черные промоины во льду. Первую свою женщину я не любил так, как все еще люблю эту реку.

А через полчаса мы, чертыхаясь, спрыгивали с подножки вагона на кучи песка и щебенки. Я принимал рюкзаки, сумку на колесиках, женщин, ребенка. Высадили нас не на ту сторону, прибывшим пассажирам приходилось с багажом обходить весь состав по этим колдобинам, шпалам и рельсам. Перроны отсутствовали, вместо них сплошные насыпи и ямы, как после бомбежки, и над всем этим разгромом царило сияющее глянцем здание вокзала. Сотни строителей и ремонтников под крики надсмотрщиков копошились на развороченных путях. Оказалось, готовятся к приезду в город Кучмы со свитой. Я выматерился: совсем зализали дырку в заднице своему президенту – подхалимы, чинодралы, хапуги! Посмотришь на пути – какая-то массовка из кино о войне, поднимешь взгляд – узришь мираж светлого будущего. Я вспомнил, как на одной из станций подергал как-то двери такого же пряничного вокзальчика. Они оказались заперты, и внутри ни души, – то был вокзал не для пассажиров, а чтобы глаз проезжающего начальства радовать. Впрочем, храм Василия Блаженного, резные наличники и подкованная блоха – из той же песни. Слова и музыка народные, сиятельный Потемкин здесь ни при чем.

Нас встречала живущая вблизи вокзала тетка сестер с дочкой и сыном – их ровесниками и друзьями с раннего детства. Мы с женой договорились со всеми ними встретиться и пообедать завтра, оставили у тетки сестру с ребенком, рюкзаки и пешком отправились к моим родителям.

Город со времен моего детства вырос в несколько раз, но практически не изменился. Часто и подолгу гостившая здесь у родни моя жена, кажется, любила его больше моего. Не знаю, любил ли я его вообще, но чем-то он был мне дорог. Я его жалел, по выражению русских баб, он же за десять детских лет успел пропитать меня так, что уже ничем не вытравишь. В свое время этот почти старинный, невысокий, ухоженный и на редкость зеленый город идеально годился для школьников и пенсионеров – был мирком, соразмерным детству и старости, но ужасающе тесным для молодости и удушливым для зрелости. Город-питомник, откуда или на волю, или в клетку.

Дверь была открыта, нас ждали. Дедка, бабка, внучка, приехавшая из Одессы сестрица и киска. Мать оплыла еще больше, дряблая кожа свисала буфами над локтями полных рук, волосы совсем поредели, серые глаза обесцветились, вид усталый, но подкрасила яркой помадой губы – наш приезд ее взбодрил. Матери мы привезли лекарства от давления, какие-то семена и новый «Витафон» – электрическую игрушку для самолечения, род панацеи. Опробовав его на себе, мои старики перелечили им от всех болезней десятки знакомых пенсионеров и жителей соседних подъездов, так что за год старый аппарат совсем износился. Отец согнулся и похудел, на почти голом черепе с торчащими ушами разрослись насупленные брови над карими быстрыми глазами, кожа присохла к костям, но была от загара кофейного цвета, и под ней выделялись бугры натруженных мышц. Ему мы привезли сумку-тележку, чтобы не таскал урожай с дачного участка в руках. Мне никак не удавалось уговорить родителей не сажать хотя бы картошку и не хранить ее в подвале по советской привычке. Продавалась она теперь свободно круглый год, стоила недорого, и уж на это мы бы с сестрой деньги нашли. Но они были непробиваемы. Это было какое-то хозяйственно-агрономическое помешательство – целебное для отца, но не для матери. Он ездил за город, копал, сажал, окучивал, поливал, опрыскивал, собирал, таскал, взвешивал, вел учет урожая и заготовок на зиму в особой тетради. А она с утра до вечера в теплое время года все это «перерабатывала», не выходя с кухни: перебирала, сортировала, сушила, солила, закатывала и готовила, готовила, готовила.

Вот и сейчас, дав нам с дороги только умыться и переодеться, мать принялась накрывать на стол, а отец всех поторапливал. Накануне у них были гости, семья галичан – Иван да Ольга, с которыми они дружили почти сорок лет. Раньше у них было несколько институтских друзей, живших в приморских городах, и близкие приятели здесь, но в итоге остались одни бывшие сослуживцы, соседи, добрые знакомые и, конечно, родня. Иван с Ольгой были из одного прикарпатского села, и их тяготение к городской образованной семье было не столь уж распространенным явлением. Иван, – строитель, как и мой отец, – был округл, крепок, как дуб, и столь же недалек, соединял хитрость с простодушием и хохотал всегда резко и громко, как отставник или подросток. Ольга – медсестра областной больницы – хорошо сложенная и русоволосая украинская красавица, что заметно было даже в старости, начисто лишенная чувства зависти, веселая и по-женски чуткая, умеющая ладить с людьми и при этом весьма практичная. Притяжение, несомненно, существовало между нею и моим отцом, первыми в своих тандемах, но поскольку это был роман непроявленный, едва намеченный, выражавшийся исключительно в шутливой симпатии и воодушевлении при встречах, это всех устраивало. Видимо, Ольге важно было общение с кем-то поумнее мужа, а отец, общаясь с женщинами веселыми и симпатичными, на время утрачивал тяжесть своего нрава и воспарял. С мужчинами он соперничал всегда и, как мальчишка, остро нуждался в женском восхищении. Умные женщины быстро это понимали и не отказывали ему в такой малости.

В былые времена, собираясь за столом, они много ели, пили, обязательно танцевали, потом азартно сражались в подкидного дурака – отец с Иваном кипятились, похвалялись и дулись, ровно дети. Но заканчивались походы в гости всегда пением украинских народных песен, разрывающих сердце и омывающих его запредельной печалью. Ольга с Иваном красиво затягивали на два голоса песню о какой-то бывшей или будущей неминуемой разлуке, мать подпевала, а мой безголосый отец пытался им вторить во всю глотку, помогая себе руками и дирижируя. Как хотелось бы, чтобы так же было и вчера. И всегда! Но больше так не будет никогда. Двух певцов уж нет, остальные на подходе. Мои старосоветские помещики…

В понедельник перед полуднем мы были под горой в Карпатах – после четырех часов езды с одной пересадкой, – две женщины, ребенок и я. Выгрузились из рейсового «пазика», под навесом остановки перепаковали вещи и перекусили. Я выкурил сигарету и отхлебнул из фляжки, хотя мог бы этого и не делать – от горной речки внизу и карпатского леса на противоположном склоне шел такой запах, что можно было улететь. Надели рюкзаки – нести с собой надо было все, как в поход, от провизии до спальников. Спустились к речке и по паре бревен с поручнем перешли на другую сторону. Мосток крепился тросом к стволу дерева на высоком берегу, чтобы не унесла вода после таяния снега или ливней. Отсюда начинался крутой подъем в гору вдоль ручья. Вскоре одежду можно было выкручивать от пота, но дышалось легко, со дна оврага доносились журчание и плеск ручья, дорога шла через лес. Женщины и девчонка по пути подъедали ягоды и высматривали грибы. Сделали пару коротких привалов. Наконец пошли горные луга, и скоро на фоне неба нарисовались сперва крыши хозяйского хутора, а затем показался и он сам. Цепной пес огласил горы заливистым лаем.

Старый гуцул Никола умер полтора года назад. Возможно, его душа переселилась в младшего правнука Николку, родившегося той же зимой и похожего на него – светловолосого, лобастого и задумчивого, – славянской породы. Этот Николка сидел теперь в покосившейся гуцульской хате вместе с братцем в люльке под потолком, как в лодке. Мальцы отчаянно раскачивались, вцепившись в веревки и отталкиваясь ножками от печки, чтобы привлечь к себе внимание. У меня был припасен для них кулек конфет. А родным Николы я привез диктофонную кассету с записью его баек. От неожиданности все опешили, услыхав голос покойного, словно с того света, но живее живого – знакомый бодрый говорок, с прибаутками травящий веселые истории. Его старуха заморгала и вышла из горницы в предбанник, будто по делу. Дочка слушала без всякого выражения на вытянутом восковом лице, словно это был голос постороннего. Любимая дедова внучка Васюта, смущаясь, жадно впитывала родной голос деда, а муж ее сестры Иван уволок кассету в каменный дом, построенный Николой для детей, и слушал зачем-то весь остаток дня на раздолбанном кассетном магнитофоне. Рядом на кроватях валялись одетыми, перебрав самогону, в отрубе, Николин зять Васыль и сосед Иван – им примерещился какой-то всадник-«шелестинь».

Женщины напоили нас свежим молоком и хотели накормить обедом, но мы поспешили засветло на Николин хутор – в бревенчатую гуцульскую хату в полутора километрах по хребту отсюда. Сестру с девчонкой мы поселили в этой опустевшей крепкой избе, срубленной еще отцом Николы, – с безутешной Николиной кошкой, лежанкой на печи и хлевом для коров и для овец по бокам хаты. А сами с женой устроились на крытом сеновале, в обороге – месте, в котором я бывал почти счастлив в любое время года на протяжении почти двадцати лет и в котором мне когда-то хотелось прожить и умереть, да не судьба. Та жизнь закончилась, я изменился, ХУТОР ПРОТУХ.

Поначалу меня даже забавляло, когда по выходным стали в нижних селах палить в воздух из ружей. На смену нам потянулись в Карпаты знакомиться с родиной и закалять волю диковатые команды скаутов, которые сожгли уже несколько сараев и кошар в округе. Они разбивали палаточные лагеря, разводили костры где ни попадя, торчали на скалах, шастали по местности и никогда не здоровались – а в горах и сегодня еще при встрече все здороваются со всеми так:

– Слава Исусу!

– Навеки слава.

Особенно воротило меня от мужа Николиной внучки, попивающего бездельника Ивана с завидущими глазами:

– Вот вы «Бонд» курите, а у меня на базарный самосад грошей нет.

Он прикидывал, как можно заработать на белых грибах, которые кооперация принимает по два доллара за килограмм, жаловался, что его провели с приданым – дали за Марийкой всего телку да десяток овец, что его побил тесть и вернул свою дочку с внуками из села на гору, что дед Никола похвалялся в подпитии, будто у него припрятано в разных местах одиннадцать стволов так, что никто не найдет, а он уже трижды облазил и перерыл все на обоих хуторах, но не нашел даже старой рушницы.

На Яблочный Спас к нам пожаловали гости. Пришел протрезвевший Васыль с тем же соседом Иваном и бутылкой «смаги», картофельной самогонки. Васыль сообщил, что теперь-де он «депутат» – то есть главный чабан, и потому большую часть лета проводит дома, а не на полонинах с отарами овец. Дел по хозяйству хватает, несколько семей на его плечах – и всё одни бабы, не считая внучат. Не успел я с гостями допить самогон, как из села в долине подняли к нам на гору троицу детей, чтобы сфотографировать их в гуцульских нарядах и выслать цветные фотографии. Их мать также принесла могарыч, ту же «смагу».

И все же нам удалось целую неделю поспать на сеновале, надышаться горным воздухом, попить ключевой воды и молока коров с альпийских лугов, погулять по горам и пособирать в знакомых лесах ягоды и грибы (Никола научил меня сушить их за одну ночь на остывающем поду гуцульской печки, ничем не отличающейся от русской печи), а в солнечный день еще и в траве поваляться на крутом склоне просеки (в свое время мы с женой прозвали этот луг «змеиной горкой» из-за змей, прячущихся в камнях на солнцепеке). Приходили бродячие грозы, зной сменялся похожими на водопад ливнями, облака и туманы переползали хребет, как живые существа. Каждый вечер я глядел на закат в горах, выкуривая сигарету у ограды, откуда обзор был на все стороны света. И, конечно, как стемнеет – звездное небо над головой, которое в городе даже захочешь не увидишь.

У внучек Николы мы купили для моей сестры «лижнык», домотканое овечье покрывало. Что-то подарили нам, что-то подарили мы, договорились и пообещали подняться на хутор будущим летом в том же составе. Так и случится, только будет это уже в последний раз. Да и сама Николина родня засобирается через год переселяться вниз, в Косов. Потому что: хутор протух – протух хутор.

Главный галицийский ужас – паническая боязнь сквозняков, крестьянская черта.

На косовском базаре мы запаслись рассыпчатой овечьей брынзой, какой уже даже в соседней Коломые не сыскать. Я съел раскаленный чебурек и выпил холодного бочкового пива, глядя на вывеску «МагазNн» и почитывая граффити на стенке автостанции: проклятие «Геть з партиями!», здравицу «Хай живэ Пиночет!» и меланхолическое чье-то свидетельство для моих хроник: «Тут був Кифир».

Кто ты, Кефир? И почему «Кефир»? За какую доблесть или оплошность получил ты свое прозвище? Побывал ли ты на киевском Майдане через пять лет и расписался ли так же на колоннах Почтамта? Сам-то ты употребляешь с бодуна просроченный кефир, завезенный к вам клятыми москалями и радянской властью? Нет ответа.

Ровно неделю спустя, к вечеру выходного дня по случаю празднования Незалежности, мы вернулись из Карпат в Ивано-Франковск. У моей сестры заканчивался летний отпуск, и наутро она уехала в Одессу. А через день и мы вернулись во Львов, где предстояло еще переделать кучу дел до отъезда. Старики остались одни с внучкой.

От последних полутора дней пребывания в родительском доме запомнилось только, как я прилег после обеда отдохнуть в бывшей своей, затем сестрицыной, а теперь уже внучкиной узкой, как каюта, комнате, а мать присела на край широкой тахты у меня в ногах. Ей хотелось со мной о чем-то поговорить, но она не знала с чего начать.

– Как вы живете там в Москве?

– Да ничего. Оба работаем, на жилье и пропитание хватает. Нелегко, конечно, но это жизнь, а не прозябание, как здесь. Вот гражданство получил, буду что-то теперь предпринимать, а дальше – как бог даст.

– С сыном виделся?

– Нет, жду начала занятий в школе. Его мать по-прежнему, сразу вешает трубку.

Мать помолчала.

– Твоя сестра обидела меня, назвала выжившей из ума старухой, знаешь?

– Ты рассказывала по телефону, да и с ней я объяснился тогда. Она же приехала к вам – вы что, не помирились?

– Не могу ее простить. Она была моей гордостью – круглая отличница, умница, а вышла замуж за уголовника! Как она могла мне такое сказать?!

– Ну, мама, ты же знаешь, что ее несет иногда, как и отца. Уверен, что она жалеет об этом. Вы так долго держали ее при себе и так плотно опекали, что, вырвавшись из-под надзора, она доказывает теперь собственную самостоятельность, а вам демонстрирует своеволие, типа что хочу, то творю…

– Никто ее не держал насильно! Папа говорит, ну вышла бы за простого работягу без всякого образования, но честного, мы бы поняли. Но она же нашла себе рецидивиста, психопата, наркомана! И какую дочку они могут вырастить вдвоем?!

– Опять сказка про белого бычка! Вы ее клюете, она в ответ дерзит. Когда я пытаюсь вас утихомирить и примирить, вы с двух сторон на меня набрасываетесь: ага, ты на «ее» – или на «их» стороне! Да нет же. Тогда другое: ага, чистеньким хочешь остаться? Потому что тебе безразлична твоя семья! Да очнитесь вы. Она сама его выбрала – ей и жить с ним, это же ее жизнь, в конце концов. Зато внучку вам родила, вон девка какая замечательная растет!

– Он мне говорит: скажите еще спасибо, что я не сделал вашу дочь наркоманкой!

– И правильно, ты бы и сказала ему «спасибо» – потому что с дурехи сталось бы.

– Да он обворовывает ее! И кричит на весь двор ей: «А это твоя мать украла деньги!» Я с внучкой приехала к ним, кроха говорит мне: «Бабушка, куда мне спрятать мои денежки, чтобы папа не забрал у меня?» Ой, не могу о нем говорить, давление поднимается. Такая мерзость!

– Ты и не говори, и не приезжай больше к ним, и сами его здесь больше не принимайте. Вас же только дочка ваша волнует? Так и думайте о ней, а не о нем. Отнеситесь к ней не как к скверной дочке, а как к тяжело заболевшей. Она же не сделалась наркоманкой или воровкой, а тяжело трудится, зарабатывает уроками. Писала мне, что этот козел все стены их кухоньки исписал фразой «Да будут прокляты деньги!» – почувствовал, что не удалось ему подчинить ее целиком себе.

– Да, да, пусть будут трижды прокляты эти деньги!

– Ну, мама, деньги-то здесь при чем?! Ты радоваться должна, что твоя дочь заработает в конце концов на покупку квартиры и уйдет от своего наркомана. Сможет с дочкой своей жить, которую вы для нее растите. Ее он тоже со своей стороны клюет: ты – не мать, ты – кукушка. Постарайся понять свою дочь. Ей нелегко.

– Что же нам делать? Я говорила как-то папе: чтоб нашим детям было где жить, нам надо умереть. Давай откроем газ…

Тут я вскипел:

– Что ты несешь?! Как тебе не стыдно! Да для меня, как никогда, важно, чтоб вы с отцом были здоровы и жили долго, чтобы я был спокоен за вас и мог решать свои проблемы – а их у меня выше крыши! Даже не думай о таких глупостях, ваша квартира – это ваша квартира, не говоря о том, что и речи не может быть о моем возвращении! Я иду до конца, мама. И моя жена тоже знает об этом.

Мать посидела молча. Я взялся за книгу. Но она еще не все высказала.

– Еще, когда меня старой дурой обозвала, она сказала: вот вы, такие-сякие, с вами невозможно жить! И правильно брат сделал, когда сразу после школы ушел от вас и никогда не приезжал дольше, чем на неделю, а в последние годы вообще на день-два…

Я разозлился на сестрицу – так и есть, но что же ты меня приплела как союзника в своей склоке с родителями?! – и ответил матери с нарастающим раздражением:

– При чем здесь это?! Я уехал учиться, женился, разводился, менял работу, терял работу, не имел жилья – ты же знаешь все. Я по-прежнему трудно живу и давно забыл, что такое отпуск и отдых. Сейчас во Львов вернусь, надо зубами заниматься, мастерской, ремонтом и продажей квартиры, с сыном увидеться, пару текстов написать и отослать – и все это галопом. А потом в Москву возвращаться и опять впрягаться… О чем ты говоришь?! Прошу тебя, давай с этим закончим – закроем тему!

– Да, да, сыночка, поезжай, я все понимаю…

И помню еще мать в тесном коридоре квартиры в день отъезда. Остающимся всегда тяжелее. Поздно уже о чем-то говорить, последние неловкие и дежурные слова на прощанье: вы же звоните хотя бы раз в две недели, а вы берегите себя и не ссорьтесь, а ты будь умницей, учись хорошо и не огорчай дедушку с бабушкой, и вы будьте умницами, и удачи вам!.. Кажется, уже второй раз в этом году я видел стоящие в глазах матери слезы. Хотелось поскорее расстаться, не длить сцену прощания перед разлукой до следующего лета, чтобы мать смогла закрыть дверь и понемногу успокоиться. Отец вызвался проводить нас на вокзал. Старики всегда нервничают перед дорогой, даже когда только провожают. Его деятельная натура требовала двигательной активности, да и на свежем воздухе легче справляться со стрессовыми состояниями, чем в закрытом помещении.

Теперь я понимаю, что матери в дверях хотелось сказать мне напоследок что-то такое, чего она никогда прежде не говорила, – например, «я люблю тебя, сыночка», – но она не умела этого и оттого нервничала.

Руководство по устройству эдема

Мой эдем находился на востоке Украины в городе Славянске. Устав от бесконечных скитаний, мой дед накопил денег и к выходу бабки на пенсию купил на его окраине глинобитный дом с участком, чтобы встретить с ней там закат жизни. За считаные годы они вырастили на практически голой земле райский сад, в котором я ребенком проводил почти каждое лето. В начале 1955 года бабка завела толстую тетрадь, озаглавила ее «Работы в саду, огороде и в доме» и составила список необходимого инвентаря и инструментов: от лопаты и садовых ножниц – до пилы и топоров, и от тачки и опрыскивателя – до бидонов для керосина и грохота для просеивания угля.

Той зимой дед сделал скворечник, в котором весной поселился прилетевший скворец и принялся распевать песни. Двадцатого марта дед начал копать землю под огород и копал ее двадцать дней. Бабка тем временем закупала семена и готовила рассаду. Вдвоем они посадили десятки саженцев, которые я помню уже тенистыми деревьями. До того участок просматривался из конца в конец, чему не могли помешать несколько старых деревьев и три выродившихся куста виноградной лозы. В шестидесятые годы он превратился в тропический остров, обнесенный оградой и утопающий в цветах и буйной зелени. Но не о своих впечатлениях и воспоминаниях я хочу рассказать, а о бабкиной тетради, о существовании которой и не подозревал до конца августа 1999 года. Мать призналась, что эту подаренную папиной старшей сестрой тетрадь она теперь только и читает – только с ней она отдыхает. Я заинтересовался, и она предложила мне взять ее с собой. Получив от нее тетрадь, я понял, что тоже могу бесконечно читать ее и перечитывать, раскрыв на любом месте.

Больше всего на свете мой дед любил свою жену, социализм и книгу о Робинзоне Крузо. Но его любимой книге, над которой я в детстве скучал, я предпочту корявые записи в доставшейся мне теради, на каждую строчку которых мое естество отзывается, как струна на удар по клавише. Потому что я не был никогда на необитаемом острове с Робинзоном и Пятницей, но и сегодня могу нарисовать по памяти план дома и сада в Славянске с такими подробностями, что взрослым и не снились. У меня такое впечатление, что бабкина тетрадь, которую мне хочется назвать книгой, выросла вместе с тем садом и остается единственным вещественным доказательством существования его когда-то на земле, более того – является потайной дверцей с кодовым замком для проникновения в него.

Почерк у бабки, что у курицы лапой, и с годами все более. Когда же на страницы тетради пытается просочиться писарский почерк деда и протащить контрабандой бурсацкий юморок – вроде «рекомая» хурма и месяц «януарий», – то немедля получает шумный отпор и вынужден поспешно ретироваться. Самое захватывающее для меня, когда в этот то скрупулезный, то фрагментарный дневник природохозяйственного круговорота год за годом проникают какие-то детали и эпизоды жизни нашей семьи и всей нашей родни. Отца в двадцать шесть лет назначают главным инженером большой стройки, дамбы на Каховском водохранилище, – бабка переживает и целует присланную сыном фотографию («какой красавец!»), а кто-то то ли из родни, то ли из соседей зеленеет от зависти. Она выдерживает семена в содовом растворе, обдает их крутым кипятком, выносит рассаду в вазонах на солнце, «яровизирует» картофель и «кильчует» чубуки винограда. Первые всходы и первый стакан своей малины с молоком. Что-то побил мороз, что-то пожрал долгоносик. Дед таскает воду ведрами из уличной колонки для полива, окуривает сад и опрыскивает его парижской зеленью и бордоской жидкостью. Виноградные галереи и шпалеры, сорта винограда мадлен, анжеван и шасла, помидор «ополченец» и георгин Петя Говорков, вьющаяся роза на фасаде дома, под окнами розарий, мальвы и – боже! – маттиола и душистый табак, благоухающие от заката до рассвета, берлизовские огурцы уродились, а борщаговские сникли, в мае зарезали Машу, а в ноябре закололи Васю, мясо замариновали, а сало засолили, – первый год держали поросят, потом завели курятник и вели учет яиц, – гуси морковку поклевали, разложенную для просушки, кто-то спер лопату, купили угля две тонны на зиму, а также воз дров и навоза. Скворцы прилетают и улетают, корни виноградной лозы откапываются и прикапываются, зимние рамы выставляются и вставляются, то засуха, то грозы, то обледенение – листья капусты как жестяные. Дед строит новую уборную. И вдруг – театр какой-то на гастролях, бабке представление не понравилось. Каждое лето поездки на соляные озера искупаться, на Северный Донец покататься на лодке, в Брусино по грибы (бабка тоскует по лесам Псковщины, откуда родом). По пути в Сибирь в 56-м и обратно в 59-м у них останавливается наша семья, первые записи обо мне, посадили яблоньку, названную моим именем – самую урожайную. Тогда же стали внуков к себе забирать каждое лето. Сами ездят в другие города проведать родных, навещают в больницах, с нетерпением ждут писем, рассылают поздравительные открытки, посылки посылают и получают, денежные переводы от отца, покупают себе зимние пальто по цене двух стиральных машин или двух тонн арбузов каждое (то ли пальто уж больно хороши, то ли цены на мануфактуру в стране заоблачны). Арбузы у них свои, и дыни, и все остальное тоже, по мандарины включительно. Торговать никогда не умели, но к концу пятидесятых освоили нехитрый торг по демпинговым ценам, чтобы не стоять. Бабка продала как-то розы на базаре аж на 10 рублей старыми – выгодное дельце! Стали излишки продавать соседям по улице корзинами и ведрами. По 3 % займу выиграли раз 500 рублей. Купили деду фетровую шляпу и костюм, а бабке с дочкой мадаполаму (пришлось очередь с шести утра отстоять на другом конце города). Любопытнее знаковые покупки, в которых отражается резкий рост благосостояния и комфорта. Шифоньер за тыщу рублей, электродуховка, фотоаппарат, пылесос и стиральная машина с отжимом (бабка отдыхает!), в 59-м году телевизор (пришлось поставить настоящую корабельную мачту для антенны в саду, дед выбегал ворочать ее за рукоятки, как перископ, ловя блуждающий сигнал), затем 100-ведерный сварной бак для воды (служивший мне бассейном и макетом моря) и, наконец, в 62-м собственный водопровод во дворе (всей улицей на него скидывались) и длиннющий резиновый черный шланг для полива – какое облегчение (деду оставалось жить семь лет, а здоровым пять)! Последнее приобретение – газовая плита на веранде и газовый баллон к ней на улице в железном шкафу с висячим замком. Можно заняться теперь виноделием и изучением итальянского языка. Но один за другим начинают болеть и умирать близкие (старший бабкин брат, революционер-нелегал с 1905-го года, а после 1917-го крупный чиновник Наркомпроса, – он их и соблазнил курортным Славянском; старшая сестра деда, жившая в Змиёве на десятине земли, доставшейся за двадцать пять лет службы в российской армии моему литовскому прапрадеду при Николае I). Бабка начинает сама болеть азартно, до смерти почти, жестокой межреберной невралгией с сердечными приступами, но она переживет деда на двенадцать лет, продаст дом и библиотеку и переедет к дочке в Ивано-Франковск. Свою невестку, мою мать, бабка недолюбливала и старалась не упоминать в своих записях – она считала, что ее сын заслуживает лучшей партии. Старшую сестру, жившую в Ленинграде, она упоминает только раз в связи с ее приездом погостить в Славянск. Необразованная вдова расстрелянного нэпмана, та успела походить в бриллиантах, и бабку это нервирует. Бабка вообще, мягко говоря, строга к людям, как и положено горбунье. У деда после Гражданской войны был один стеклянный глаз. Возможно, эти дефекты стали одной из причин невроза моего отца, терзающего его духа соперничества.

Такая вот тетрадь, со скрытыми скелетами в шкафу, досталась мне от матери как напоминание о том саде, где я начинал постигать добро и зло. И где 31 октября 1955 года было очень тихо, на небе застыли кучевые облака, и к полудню температура поднялась до +7.

Черный сентябрь

С сыном я смог увидеться только второго сентября, подойдя в школу к окончанию последнего урока и выловив его в дверях класса. Оказалось, этим летом он побывал с матерью в Москве у ее сестер – таких же, как она, дочерей репрессированных старых большевиков. Мальчишка находился под впечатлением от поездки. Я ревниво присматривался к нему и вынужден был признать, что с годами он все больше становился похожим на мать. Мой сын был маленьким, импульсивным и непредсказуемым, как верткая полицейская бомбочка со слезоточивым газом, а в этом пареньке, уже достигавшем моего плеча, проступали лениво-мечтательные восточные черты и не свойственная ему прежде робость. Я очень его любил, но ей удалось присвоить нашего сына – из своего дошкольного детства он не помнил уже ничего. Я проводил его до дома, передал с ним деньги и спросил, что ему нужно. Жили они бедно, зарабатывать на жизнь в переменившихся условиях его мать так и не научилась. Он сказал:

– Маме нужны сапоги.

– Послушай, я не могу покупать твоей маме сапоги, – ответил я. – Я могу попытаться что-то сделать для тебя, не слишком много, но сколько могу. Богатым я выгляжу только по сравнению с вами.

Я привез ему очередную детскую иллюстрированную энциклопедию, что-то из одежды, дал на карманные расходы. Мои старики по очереди возили им тяжеленные сумки с провизией, которые бывшая невестка неохотно принимала, а живущая во Львове тетка относила ей небольшие суммы в несколько десятков долларов, которые я старался передавать со всякой оказией, – якобы помощь от моих стариков-пенсионеров. Через пару лет умрет ее спившийся брат, она продаст его квартиру, куда-то переедет, сына переведет в другую школу и решительно пообрезает последние нити, связывавшие его со мной. Пока же я обнял сына на прощание – он неловко ткнулся мне в плечо. Договорились встретиться таким же образом через несколько дней и куда-то сходить, но в назначенный день она не пустила его в школу. Пришлось забрать сына с уроков в другой день и накормить ресторанными дерунами – мать превратила его в идейного вегетарианца. Мне едва удалось убедить его съесть бутерброд с семгой, и он мальчишке понравился, но больше понравился сам поход в заведение для взрослых, куда не ступала нога его сверстников. О чем говорить со мной, он не знал и только отвечал на вопросы, будто на уроке. Умница и рисовальщик, учился он неважно. Мне очень хотелось верить, что по достижении совершеннолетия в сыне взыграет ретивое – он перебьет посуду, выйдет из тени матери и еще распрямится. Иначе какой же это мой сын? Только и оставалось уповать на это. В противном случае из него мог вырасти лишь маменькин сынок с подавленной волей, такой же несчастный, как и она сама, перезрелая девица и папина дочь. Тревожили меня мысли и похуже – о его будущем, но я не давал им ходу. Или – или.

Во Львов пришли дожди. По центру города целыми днями ползала со зловещим гудением мусоросжигательная машина, похожая на огромное тупое животное. Когда я уезжал отсюда, уборкой занимались старорежимные мусорные кареты с лихими мусорщиками на облучках, объезжавшие по вечерам улицы и наигрывавшие легкомысленные мелодии. Вместе с другими жильцами я выскакивал из подъезда с ведром на звуки душераздирающей Незнайкиной песенки «В траве сидел кузнечик». За пять прошедших лет что-то получилось у городских властей только с бесчисленными питейно-закусочными заведениями и юркими турецкими «Пежо», спасшими город от транспортного паралича. Изумительные в любое время года старинные парки пришли в упадок и запустение. Выходцам из села ни к чему была бесполезная городская природа – на выходные они разъезжались по своим селам подкормиться и запастись сумками с провизией.

Каждый день я проводил теперь не меньше часа в зубоврачебном кресле. Я объяснил стоматологу, что спешу уехать, и он рьяно принялся депульпировать, пломбировать и пилить то немногое, что еще оставалось в моем рту. Мои передние зубы стали похожи на зубы грызуна и больше не смыкались, что заставило меня почти отказаться от твердой пищи. Тем временем нам с женой удалось всего за полтора дня самим сделать косметическую побелку в запущенной квартире и дать в газету и расклеить на столбах объявление о ее продаже. Никто не позвонил по объявлению, явились только две соседки, уныло уговаривавшие тихим голосом спустить и без того низкую цену. Отпуск у жены заканчивался, и перед Натальиным днем она уехала в Москву. Меня порадовала ее обмолвка по телефону: «Вернулась к нам домой…» Дома она застала приехавшего из Германии квартирохозяина, который решил дожидаться моего возвращения, чтобы получить полностью сумму, что мы ему задолжали.

Следующей ночью в Москве был взорван первый жилой дом. Через несколько дней еще один. Запахло введением чрезвычайного положения в мегаполисе. Милицейские патрули проверяли документы у прохожих, коммунальщики – служебные и подсобные помещения на первых этажах и в подвалах. Жильцы нашего подъезда провели общее собрание, на котором решили посадить внизу консьержку, и принялись сооружать из фанеры будку для нее. Перепуганный квартирохозяин не только не вышел на собрание, но перестал открывать входную дверь на звонки и даже не подходил к ней. Тучи сгущались над страной и над нашими головами. Обернуться это могло чем угодно. Могли закрыть Москву для въезда, как уже бывало, могли изловить и выслать из нее мою жену.

А я был привязан к зубоврачебному креслу, как грызун со спиленными зубами, и только поторапливал своего врача, но он, как добросовестный профессионал, торопиться не желал и не мог. Для ускорения процесса я стал садиться в зубоврачебное кресло дважды в день, а он для большей надежности протезирования предложил мне часть операций проводить без анестезии. Я охотно согласился терпеть боль, которую плохо переносил. Она позволяла мне несколько часов в день с чистой совестью не думать о войне на пороге нашего дома там и не ощущать мерзости запустения, поселившейся здесь. Белый свет для меня померк.

Ослепленный направленной прямо в лицо мощной лампой, я мог на время забыть сумрачные коридоры и лестничные клетки, затхлые дворы, свечу на столе у паспортистки, дверь с оборванным звонком, отключения электричества, поочередно погружавшие целые городские районы во тьму до рассвета, отсутствие воды в кранах в дневное время и по ночам, заляпанные уличной грязью окна и отсыревшие стены подвальной мастерской с отрезанным отоплением.

Моя мастерская, немало всего повидавшая на своем веку, оказалась еще осквернена незнакомцем. Подвыпившие приятели-художники завалились ко мне с каким-то бывшим барменом, пообещавшим им устроить где-то выставку. Тот уговорил меня подписать ему какую-то страничку, валявшуюся на рабочем столе, типа «взял автограф». После чего они с воодушевлением и очень быстро напились. Первым отрубился без пяти минут меценат, уронив голову на стол. Но через четверть часа он очнулся, приподнялся и, не найдя выхода из-за стола, с невидящими глазами принялся извлекать свой прибор и обильно мочиться в штаны и на стол. Молча. Я подождал, пока он закончит, после чего повалил его на пол и волоком за шиворот вытащил за дверь. Его собутыльников также выставил вон.

– Забирайте с собой этого обоссанного скота!..

После чего закрыл дверь мастерской и уехал домой на окраину.

Но больше всего меня доставало молчание квартиры, в которой больше никто не живет, а я ночую, и постель, в которую укладываешься, как в гроб. Жизнь, прожитая здесь до дыр и расползающаяся немедленно, как только перестаешь ее штопать. Все же, пока гром не грянул, какую-то параллельную жизнь мне еще удавалось вести в течение целой недели. Не будь ее и алкоголя, думаю, не дотянуть бы мне и до тридцати.

В день взрыва первого дома в Москве утром, не зная еще об этом, я начал и к часу ночи, уже зная, закончил эссе о Платонове. Вслед за эссе о Набокове, его ровеснике, родившемся в том же 1899 году, я собирался продать его «Русскому журналу» за те же полсотни долларов. Собственный камень с души я снял и переложил за пазуху писателю. В этом эссе утверждалось, что время для большой войны еще не наступило. Войны и революции походят на ампутацию с дезинфекцией, как ни цинично это звучит. По моим квазиматематическим расчетам, год перехода в новый век должен был стать поворотным к стабилизации и собиранию камней. Как показало время, я не ошибся.

Встретился еще раз с сыном в школе и побывал на открытии большой книжной ярмарки, прячась в толпе от всех знакомых, как шпион с подпиленными зубами. В субботу поприсутствовал на семейном обеде у сестры жены, где почти ничего не ел. Вечером узнал по телефону, что матери поплохело и она угодила в больницу с симптомами, похожими на отравление. Гостившая у родителей львовская тетка пыталась сама промыть ей желудок, но это не помогло.

В день взрыва второго дома в Москве в моей мастерской обоссался бармен. В Москве похолодало, и температура опустилась ниже +10. А здесь было еще тепло и солнечно, наступило бабье лето. Пятнадцатого сентября я побывал у стоматолога в восемь утра и должен был прийти еще раз после шести вечера. Но в тот день я к нему больше не попал.

Девять месяцев и девять лет спустя

Смерть – место стыка бытия с небытием, и на нем замок, ключом к которому являешься ты сам.

Много лет я откладывал историю смерти матери на потом. Отчасти вынужденно – повесть требовала времени и сил, отчасти полуосознанно – чувствуя, что, пока жив отец, история не закончена. Отца больше нет. Он умер в прошлом году в Одессе, там же мы его кремировали. Послезавтра моя сестра должна похоронить игрушечный гробик с его пеплом на Чуколовке рядом с матерью. Надгробная плита на ее могиле треснула этой весной наискосок – отец когда-то поторопился установить ее, не выждав два года, пока земля над гробом осядет.

Память уже подводит меня – что-то безвозвратно теряет, переставляет, склеивает, но благодаря сохранившимся записям того, 1999-го года история в общих чертах может быть восстановлена. И я хочу это сделать – навести предельную резкость, чего бы мне это ни стоило. Потому что до того так ощутимо – буквально за руку – я со смертью не общался. Тогда эта история представлялась мне печальной, но светлой. Мать совершенно неожиданно послужила для меня медиатором, проводником в нестрашное царство мертвых. Тогда как отец умел быть только изолятором, но об этом, может, позже, в конце.

Телефонный звонок застал меня у двери на выходе. Сестра жены сообщила, что ей звонил мой отец – матери сделали операцию, и она в реанимации в областной больнице. Я попросил сестру связаться вечером с женой в Москве, лихорадочно набрал по межгороду раз-другой номер родителей, отца не было, позвонил своему зубному и сказал, что уезжаю на несколько дней. Побросал дорожные вещи в наплечную сумку, сумчатое животное. Не помню, как добрался до железнодорожного вокзала. Помню ленивое затишье перед закатом солнца. Автостанция была почти пуста, здание вокзала тоже. Единственный до полуночи поезд на Ивано-Франковск прибывал часа через два – скорый «Санкт-Петербург – Черновцы», надо же! Выстоял безотлучно у окошка кассы, и мне удалось купить на него билет в купейном вагоне. Затем три часа я простоял в вагоне у окна или куря в тамбуре. Одним из попутчиков оказался чудаковатый молодой латыш, как выяснилось, скульптор, ехавший на месяц во Франковск для участия в международной акции – вытесать-слепить некий артефакт, чтобы облагородить им городское пространство. Он немного нервничал от неопределенности. Заторможенно отвечая на расспросы и о чем-то сам его спрашивая, я думал о своем: куда сначала – домой, в больницу?

Вопрос отпал сам собой, когда поезд прибыл на станцию в кромешной тьме полуночи. Транспорт уже не ходил, уличное освещение выключено, из-за смыкающихся крон деревьев не видно было и неба. Спотыкаясь на выбоинах и разбитых тротуарах, через полчаса я добрался до знакомой с детства больницы. Она была заперта.

Изо всей силы я принялся колотить кулаком в дверь приемного покоя. Зажегся свет, послышались шаги и недовольное причитание, скрипнула дверь. Голосом, не терпящим никаких возражений, я сказал:

– Моя мать у вас в послеоперационной палате, я приехал из другого города, мне нужно ее немедленно увидеть!..

Видя мою решительность, бедная дежурная не посмела мне помешать и направила на третий этаж.

Так же безапелляционно я потребовал от ночной медсестры провести меня в палату интенсивной терапии. Поскольку это была фактически трупарня, она неохотно повиновалась. Здесь было душно, темно и раздавались такие стоны, каких я еще в жизни не слыхал. Было не похоже, что кто-то здесь доживет до утра. Мать лежала молча, в позе роженицы. У нее было поверхностное, прерывистое дыхание. Я взял стул, поставил его у постели, сел, взял за руку.

– Это я, мама.

Она с трудом выговорила:

– Не могу пошевелиться…

Едва шевеля губами, сдавленным голосом добавила:

– Нечем дышать. Подними…

Я сказал медсестре:

– Дайте подушку!

Та испуганно отвечала:

– Им нельзя!

– Она просит, черт побери! Значит, можно. Ей плохо, вы не понимаете?!

Та принесла подушку, помогла мне приподнять больную и ушла досыпать за столом в общем коридоре.

В полусидячей позе и сумеречном сознании, с температурой 34 и давлением 60 на 40 мать дожила до утра. Я не думал и не подозревал, что положение настолько серьезно. От какого-то священника услыхал когда-то и запомнил, что умирающих надо держать за руку, им от этого легче.

Мать потела и начала бредить:

– Пить!.. Куриный помет, как холодно ногам…

Иногда спохватывалась, спрашивала:

– Который час?

Но это тоже было в бреду. Ей мерещилось, что маленькой девочкой ее отругали и выгнали босой в холодный день на загаженный птичий двор. Я смачивал ей губы в темноте, тихо разговаривал с ней:

– Скоро утро… рассветет… я приведу отца… ты поправишься… все обойдется…

А главное, держал ее – держал за маленькую натруженную руку с пухлыми пальцами – и не отпускал. Поправлял подушку, то приподнимал, то опускал ноги. Она смогла наконец дышать. В пять утра начало светать. Больница прокашливалась и оживала. Стоны в палате поутихли, смерть никого пока не прибрала.

Я сказал матери:

– Все. Эту ночь пережили. Мне надо сходить домой, увидеться с отцом и умыться с дороги хотя бы. В восемь пересменка, в девять обход. Ты сможешь побыть одна часа два, не больше? Утро вечера мудренее. Тебе удобно? Хочешь чего-то?

Несколько раз повторив это, я убедился, что она поняла и до прихода отца продержится.

Как пьяный в утреннем ознобе, я выбрался из больницы и побрел по пустынным улицам – куда? – домой. Свет в квартире не горел. По какой-то нелепой причуде старики не запирали дверь, выйдя на пенсию, но на этот раз она оказалась заперта. Я подергал ее, постучал, затем позвонил. Щелкнул выключатель, прошаркали шаги, в дверях возник отец в трусах и майке.

– Я не спал, ждал тебя.

Я был почти в ярости:

– Почему ты оставил мать одну после операции?!

– Мне сказал врач, что нельзя оставаться на ночь. Сказал, что о ней позаботятся и нечего беспокоиться до утра. Да и внучку не на кого было оставить…

Я стиснул зубы, чтобы не наговорить лишнего. Сходил умыться и переоделся, сел на кухне.

Оказалось, в больницу мать угодила из-за кишечной непроходимости – чего-то вроде заворота кишок, от которого умер ее отец в войну, поев бабкиных горячих пирожков. Когда тетка устроила матери промывание желудка кружкой Эсмарха на дому, а затем то же сделали в больнице, куда ее положили, у нее просто лопнули кишки, и пришлось срочно доставлять ее в областную больницу прямо на операционный стол. Позже хирург сказал мне, что чрево моей матери походило на засорившийся унитаз – ведро фекалий вычерпали из него в операционной и вывели прямую кишку через живот на бок.

Отец выглядел притихшим и растерянным, что совсем на него не походило. Твердил только: «Как гром среди ясного неба! Что было делать?..»

Я совсем позабыл об их внучке и своей племяннице, спавшей безмятежным детским сном в дальней комнате. Надо было позаботиться о ней и дождаться младшей сестры из Одессы, а тем временем поочередно с отцом находиться при матери. Мы подняли внучку, попили с ней чаю, отец заплел ей косу, и они вышли – она в школу, во второй класс, он в больницу, а я прилег на пару часов поспать.

Карусель завертелась. В два я сменил отца. Вечером приехала сестра, добиравшаяся четырьмя поездами через Молдавию, и осталась с матерью на ночь. Мать лежала под капельницами. Температура и давление у нее поднялись до идеальных отметок, но она находилась без сознания. Несмотря на обездвиженность было видно, что с ней что-то происходит – то ли она сражается за жизнь, то ли трудится над смертью. В мою смену на следующий день у матери начался отек легких. Поначалу я не понял, что это за рокочущий звук примешивается к мерному бульканью пузырьков в капельнице – словно кто-то тихонько полоскал горло. Присмотревшись к матери, вскоре я заметил в уголках ее губ зеленую пену. Позвал врача, позвонил отцу. Стало ясно, что приближается развязка. Тем не менее я по-прежнему крепко держал ее за руку и разговаривал с ней, одергивая других, когда те неосторожно заговаривали о ней, словно в ее отсутствие, или пытались обращаться как с неодушевленным предметом. Она находилась в бессознательном состоянии, но душа все еще пребывала в этом смертельно больном теле. Через два дня, когда каким-то чудом, комбинацией лекарств удастся снять отек и к матери вернутся сознание и дар речи, она скажет мне, что слышала все, что говорилось и происходило в палате.

Возвращение к жизни оказалось мучительным и болезненным. Пока мать умирала, ей снились сладкие сны – или это были видения? Ее звали к себе и манили в мир без боли и страданий умершие близкие. «Там было так красиво и так хорошо!» – и она шла к ним. Но я держал ее за руку, она слышала наши голоса здесь, и они смущали ее. Когда же мать остановилась в нерешительности и заколебалась, как ей быть, то на смену райским видениям пришли тягостные кошмары. Ее опять, отругав, выгоняли босой на птичий двор холодной осенью, месить голыми ступнями омерзительный птичий кал. Может, что-то и похуже, но она смогла рассказать только об этом. Ее дыхание утяжелялось тогда, она постанывала, оставаясь в заложниках у собственных видений, бог весть откуда приходящих и не передаваемых словами.

Плохая наследственность – быть сыном смертной матери. Жизнь оказалась дорогим блюдом за непомерную плату с рассрочкой в кредит. В один из дней мне вдруг представился пожар в больнице – бумажные иконки Николая и Богоматери есть, а огнетушителей не видно. А ведь, если загорится всерьез, мне не вытащить тучную мать по лестницам и длинным коридорам из больницы во двор, тем более в таком состоянии. Останется либо сгореть вместе с ней, либо бросить ее и спасаться самому. Глупые детские вопросы – они самые трудные, и определенного ответа на этот вопрос у меня так и не появилось.

Процедурная медсестра, перепутав в названии лекарства одну букву и сделав матери какой-то не тот укол, заявила отцу, что «все равно она не жилец». Больше всего ему хотелось задушить на месте эту кобылу в белом халате, но он только всласть наорал на нее и пошел жаловаться главврачу. Почти все лекарства нам с сестрой приходилось покупать в больничном аптекарском киоске либо подолгу разыскивать их в городских аптеках. Иногда добираясь до вымерших, едва стемнеет, окраин, спотыкаясь, словно незрячие, и нашаривая ногами путь. Чтобы не свернуть себе шею в городских потемках, пришлось срочно купить фонарик. Хотя худшие времена для местных больниц уже миновали, когда в начале девяностых в стационары стали принимать только с собственным постельным бельем, а кормежку больных переложили на их родственников.

Снять развивавшийся отек легких сумела дежурный ночной врач. Я не без труда обнаружил ее в спящей больнице, блуждая по пустынным коридорам, закоулкам и темным залам, где свет шел только от выходящих на улицу окон. На стук она не отвечала – мало ли кто там бродит по больнице в ночи? Отозвалась она, зажгла свет и отперла дверь, только когда я вернулся повторно и заговорил с ней через дверь. Она послала меня в ночную аптеку за ампулой нитроглицерина, а сама вкатила мамаше через капельницу гидрокортизон и спиртовой раствор. Я невольно усмехнулся: наклюкается мамка нежданно-нечаянно. Поразительно, но это подействовало. Уже на следующий день одышка и хрипы прекратились, мать порозовела, температура у нее поднялась до 37,2. Значит, борется – захотела вернуться!

От катастрофического недосыпа и переутомления мне прекратили сниться сны. Я приходил, ужинал или завтракал, выпивал полстакана водки и проваливался в недолгое забытье без сновидений. Отец, обнаружив в морозилке початую бутылку водки, поинтересовался с неодобрением:

– Ты что, стал заглядывать в бутылку?!

– Папа, я устал и хочу быстро заснуть. О своих отношениях с бутылкой я тебе как-нибудь потом расскажу…

Ему всегда до всего было дело – все под контролем. То я не там повесил сушиться свои носки, то простудил лимонное деревце на подоконнике, оставив на ночь балконную дверь открытой, то веник в ванной или половая тряпка из-за меня отсырели. В ванне кисло замоченное им белье, а в спальнях на полу были разложены на газетах и подсыхали фасоль с шиповником, дозревали зеленоватые помидоры и ожидала решения своей участи прочая ботаника. Над нею вилась мошка, по полу деловито ползали какие-то жучки. Чтобы добраться до кровати, я всякий раз сдвигал эти бумажные противни, а отец упорно возвращал их на место. Сестра давно заметила, что даже присутствие родной дочери на своей территории он выносил уже не дольше трех дней, переставая сдерживать накопленное раздражение. Нашей матери всегда от него доставалось за бестолковое, по его мнению, ведение домашнего хозяйства. Утро выходного дня чаще всего начиналось общей побудкой, а заканчивалось наведением чистоты и порядка в доме. К уборке привлекались все.

– Что это за баночки? Почему мука в двух мешках в разных местах?! Что ты там бурчишь и огрызаешься? Слова нельзя сказать – одни графини кругом!..

Что-то при этом отцом выкидывалось, а остальное переукладывалось и утрамбовывалось в тесных стенных шкафах и на кухоньке «хрущевки» до следующей ревизии.

И теперь после больницы он усаживался с внучкой перебирать и сортировать урожай. Съездил на дальний огород за розами в палату матери и за свежими овощами. Наведался в школу, где зачем-то похвастался классной руководительнице своим кумачовым членским партбилетом. Вскоре после распада СССР он вступил в компартию, где сделался активистом – перепечатывал на пишмашинке сестры прокламации или статьи с названием «Почему буксуют реформы в Украине?», входил наблюдателем от коммунистов в избирательные комиссии и участвовал в их малолюдных митингах и демонстрациях. О водопроводчиках или газовщиках коммунальных служб он отзывался не иначе, как «пришли товарищи», и здоровался со всеми за руку. На серванте под ветвистыми оленьими рогами у него расставлены были фигурки первобытных охотников бурого цвета, которых он с нескрываемым удовольствием окрестил демократами. Он был убежден, что «всякая демократия заканчивается диктатурой подонков».

В какой-то из дней, вернувшись из школы, внучка рассказала, как учительница прямо на уроке отшлепала ее однокалассника, спустив с него штаны. Сцена экзекуции явно заинтриговала девчонку. Сестра была шокирована и собралась наутро идти к директрисе, чтобы забрать дочку из этой школы. Отец же из духа противоречия защищал учительницу – еще и потому, что перед тем всячески ее нахваливал и школу выбрал сам. Выбор, правда, был невелик – в областном городе остались две русскоязычные школы.

Работавшая в больнице старшей медсестрой Ольга делала для нашей матери все, что было в ее силах. Добилась для нее отдельной палаты, обеспечивала уход, договаривалась с врачами. Она сказала мне, что причиной болезни стала доброкачественная опухоль, чему я не поверил, и что у матери после операции развился острый перитонит, однако его удалось приостановить – значит, есть надежда.

– Тетя Оля, – ответил я ей тогда, – я не слепой и понимаю, что мать умирает, но я хочу сделать все возможное, чтобы она могла уйти по-человечески. Спасибо за помощь…

На четвертый день мать отключили от капельниц. К всеобщему удивлению, у нее вдруг заработал пузырь, забурчало в изуродованном, вздутом животе, на нее стали садиться комары – почуяли живую кровь! Явилась та медсестра, что допустила меня в первую ночь к матери в послеоперационную палату, с недоверием пощупала пульс. Медперсонал уже привык к тому, что я разговариваю с лежащей при смерти больной, но когда эта медсестра услыхала вдруг шепот в ответ: «Я все слышу…» – она чуть не лишилась чувств.

– Вона шо, з вами розмовляе?!

Вскоре мать смогла наконец открыть глаза. Обвела взглядом палату, увидела букет красных роз. Речь давалась ей с трудом и скорее походила на сеанс чревовещания.

– Откуда цветы? Так давно папы не было… Который уже день?

Затем захотела увидеть внучку.

– Моя лапочка – что с ней будет?..

Я позвонил из ординаторской отцу. Оторвал его от перебирания поеденной жучком фасоли: «Вот, приходится здесь торчать!..»

– Отавь это дело, приведи внучку. Мать пришла в себя и хочет вас видеть.

– Ладно, сейчас заканчиваю. Ну-ка, марш собираться – идем к бабушке в больницу!

Мать мучала жажда, сох язык, и я давал ей сосать ватку с жидким чаем. Уговорил врача с медбратом вернуть временно капельницу в щадящем режиме, к которой ее организм успел привыкнуть.

К матери возвращалось ощущение собственного тела.

– Они что, вывели прямую кишку на сторону? Зачем вы со мной возитесь?..

Я сердился:

– Потому что ты наша мать и нужна нам! Поэтому здесь все – отец, сестра и я, – чтобы вытащить тебя!

Она не могла забыть обиды, нанесенной дочерью, но понемногу справилась с ней. Смертное ложе – не место для ссор. Оставшись с дочкой наедине, она заговорила о своем нежелании жить. Та, опешив, принялась плести ей что-то о Боге, в которого не верила, и своих мистических видениях, когда угодила весной в больницу после аварии. Сестру возвратило тогда к жизни воспоминание о собственной дочери. В ответ мать рассказала ей свой сон, в котором ее звали к себе умершие близкие.

– Спрашивают: ты идешь к нам или остаешься здесь?..

Слова плохо повиновались матери, но послушно, как школьница, она повторила несколько раз вслед за своей дочкой-училкой:

– Я остаюсь здесь!..

С отцом было иначе. В свою очередь услышав от матери о нежелании жить, он растерялся и сбегал за дежурным врачом. Врач пришла, посмотрела на нее, на него и сказала, что если так, то нужна не она, а священник и родные. Отец с криками прогнал ее, обругав в сердцах «сволочью», после чего «провел среди матери политработу». От его увещеваний мать отмахнулась тогда загадочной фразой: «Детские вопросы!..» – и дала понять, что хочет заснуть.

Наутро отец поделился со мной своими злостью и недоумением. Он всерьез полагал, что с матерью все случилось «на ровном месте, как гром среди ясного неба», что сейчас она просто измучена операцией, но дело идет на поправку. Я возразил ему, что причина в бесконечной усталости и накопившемся отвращении – в утрате воли к жизни. Он немедленно встал в позу бесноватой защиты и принялся орать на меня: откуда я такое взял?

– Умничаешь? Книжек своих начитался!..

– Не смей на меня кричать! – сказал я, сцепив зубы. – Я все делаю, чтобы мать жила.

– Так что ж мне теперь за это перед тобой на коленки падать?!

– На твою «политработу» она ответила тебе: «Детские вопросы!» Как ты думаешь, о чем это она? Может, о смысле жизни?

– Э-э, какая это жизнь, одно существование!..

Видно было, что он хоть озадачен таким неожиданным поворотом с подвохом, но сдаваться не собирается.

Также было ясно, что мать теперь знает о жизни и смерти больше любого из нас.

И вот впервые за долгие годы, а может, десятилетия она отдыхала – вкушала покой и была окружена заботой. Но, боже, какой ценой, в каком состоянии и насколько долго!

Мне приходилось поочередно с сестрой готовить еду для всей семьи – настала пора подумать и о матери. Возвращать ее к жизни я решил с помощью галицко-еврейского куриного бульона, лучше которого для больных не придумано ничего на свете. В галицких селах все еще выращивали домашних кур, переняв когда-то искусство их откорма у обитателей еврейских местечек. Это птичье мясо не имело ничего общего с тем, что продается теперь в больших городах. Только на западе Украины да кое-где на Слобожанщине, если повезет, еще можно было купить на продуктовом рынке правильно выращенную на естественных кормах курицу – нежную и питательную, но без всякого намека на жир. Из половины тушки с кореньями и лавровым листом я сварил одуренно пахнувший концентрированный бульон, чуть подсолил его и отнес в термосе в больницу.

Улучшение состояния матери шло не по дням, а по часам. Уже к вечеру воскресенья она жадно хлебала сваренную мной юшку с чайной ложечки. Потребовала: «Большую! Еще! Дай ей!..» – то есть чтобы кормила ее столовой ложкой сестра, у отца тряслись руки.

На следующий день матери захотелось яблока, груши и… полусладкого шампанского: «Так вкусно говорили!» Я испек ей в духовке яблоко. Она опять ела бульон, но уже с измельченным куриным мясом, картофельное пюре, потом кефир и крестьянский творог со сметаной, сосала лимон с сахаром, пила чай. Желания ее возрастали.

– Хочу кофе, хочу мороженого!

В понедельник с утра хирург осмотрел ее шов, сделал перевязку – я выходил из палаты. Ей нравился этот бородатый, всегда приветливый врач, шутивший с ней. Она ждала приходов «бородача», жаловалась: «Они не хотят меня лечить!» На очередном обходе ей сказали, что надо двигаться, и она просила помочь ей менять положение тела – приподнять, повернуть на бок, растереть залежанную спину какой-то пахучей едкой мазью. Сестра ежедневно приносила свежевыстиранные глаженые простыни и запас тряпок и меняла с медсестрами постельное белье. Мать лежала в холщовой ночной рубашке, с катетером и выведенной набок кишкой, под простыней. Из-под простыни мы извлекали несколько раз в день пластиковый кувшин и носили его выплеснуть в туалет. Появившийся жидкий кал собирало тряпье, которое мы паковали в кульки и выбрасывали, покуда «бородач» не принес калоприемник в подарок.

Мы с сестрой поставили отцу ультиматум: ради жены и внучки он должен оставить партийную работу и отказаться от огородничества, иначе сестра заберет внучку с собой в Одессу. Не сразу и с огромной неохотой он вынужден был согласиться с этим, выговорив себе небольшую отсрочку, чтобы передать дела. Я настаивал на поисках платной сиделки, поскольку мы с сестрой не сможем находиться при матери бесконечно – ее ждала оставленная гимназия, а меня дожидались зубной врач, квартирохозяин и жена в Москве. Сестра намеревалась уехать в конце недели, а я чуть позже, если позволит состояние матери. На том и порешили.

Я позвонил во Львов. Врач сказал, что работа остановлена и придется сделать новый слепок – протез по прежнему слепку делать нельзя, поскольку мои спиленные пеньки могли разъехаться в рыхлой десне.

Затем позвонил в Москву. Жена, сама потерявшая мать три года назад, тихо плакала. Квартирохозяин нервничал и рассчитывал получить с нас деньги не только за прошлые, но и за будущие месяцы. На телевидении готовы были наконец выплатить гонорар за сценарий, но могли это сделать только по доверенности – о чем я не позаботился, кто ж знал!

Ко всему у меня остановились наручные швейцарские часы – а это случалось с ними раз в два-три года и всегда служило знаком исчерпанности какого-то жизненного периода. Мое суеверие имело под собой почву. В заговоре с часами состояли и другие, исправно служившие до поры вещи и вещички. Они вдруг дружно принимались теряться, ломаться, выходить из строя. Лопались лампочки, рвались шнурки: «Осторожнее, хозяин!» И надо было быть совсем тупоумным, чтобы не придавать их сговору никакого значения.

В часовой мастерской на старой площади Мицкевича мне с трудом подыскали подходящую батарейку, заряда которой должно было хватить примерно еще на такой же срок. Стрелки дернулись и ожили, часы пошли.

Возле больницы я случайно встретил друга молодости, походившего на цыгана и его медведя одновременно и имевшего художественную мастерскую в мансарде особняка напротив. В ней мы распили с ним поллитру за встречу. Он показал мне новые работы и глянцевые каталоги своих заграничных выставок. Сын его от первого брака, вымахавший еще на полголовы выше отца и живший с матерью в Саратове, теперь учился в одном из скандинавских университетов. Но то был и весь позитив. С молодой женой-музыкантшей мой приятель расстался год назад. Напоследок она ему заявила, что это она содержала его несколько лет на свое учительское пособие, и потребовала денежной компенсации. А этим летом после возвращения из-за кордона его обокрал кто-то из ближайших товарищей прямо посреди общего застолья. Пропала припрятанная в мастерской заначка в восемьсот долларов, и ему сделалось так стыдно и гадко, что он не подал виду.

– Не денег жалко, хотя их жалко, но как же так?! Один из них – вор, и он каждый день здоровается со мной, разговаривает, улыбается. А я не знаю, кто из них, и должен подозревать теперь всех!

Дальше поперла совсем уж чертовщина. Закрытый в советское время для иностранцев город Станислав и прежде был силен по части макабра – мрачной экзотики, взрывавшей застойный провинциальный быт. Местный скульптор и наш ровесник, процветавший и при новой власти, наваявший целую гору голов Лениных и Шевченок, этой весной лишился собственной головы, когда с похмелья принялся распиливать на циркулярке облюбованную колоду в своей мастерской. Я представил себе последнее удивление бородатой головы этого скульптора, с которым мы оба когда-то учились во Львове и не раз коротали время в пути у стойки бара или в буфете скорого поезда «Варшава – Бухарест». И подумал: нет худа без добра – хорошо, что неделю назад мне перестали сниться сны…

Улица Пушкина, ведущая к областной больнице, подверглась переименованию в улицу Черновола, а большущий роддом на ней, где осенью девяносто первого года моя сестра родила дочку, звался теперь Прикарпатским центром репродукции людыны. И все же это была та же улица, что в детстве, по которой столько раз меня водили в детскую поликлинику – с двухэтажным искусственным гротом во дворе, с засохшими фекалиями, в старом, почти старинном парково-усадебном углу города. Стояло изумительное бабье лето, и я с упоением дышал его воздухом по пути в больницу к матери и обратно, в любое время суток. С племянницей присаживался за столик в открытом кафе под липами, себе брал пиво, ей мороженое – и еще одно в больницу для бабушки, выкуривал сигарету. Курение служило короткой передышкой, единственным доступным мне удовольствием большую часть дня. Оставляя мать, когда она засыпала, я выходил во двор больницы, присаживался на скамейку, грелся на солнце и курил. Или шел в конец больничного коридора, выходил на лестничную клетку, спускался на один пролет и не спеша курил у открытого окна, глядя на мансарду художника, черепичные крыши и резные кроны старых деревьев. Рассветы, утренние туманы, летучие дожди и мимолетные грозы. Это было почти счастье, если не думать о предстоящем возвращении в палату!

В то, что мать сможет выйти из больницы, верилось с трудом, но приходилось верить собственным глазам. Перитонит ее пощадил. Она сама уже ворочалась на ложе, вполне прилично разговаривала, все ела, спала, когда хотела. К ней вернулся интерес к жизни.

Днем мы подолгу теперь разговаривали с ней обо всем, как не разговаривали никогда прежде.

– Расскажи о сыне, – просила она.

Я рассказывал.

– А ты расскажи, когда и как ты познакомилась с отцом?

Познакомились они на вокзале в Жмеринке осенью 1946 года. Он помог ей затащить в вагон неподъемный деревянный чемодан, с картошкой и испеченными матерью ей в дорогу пирожками. Время было непредставимо голодное, а в чемодане были еще мед и масло! Мать весила тогда сорок шесть килограммов и училась, как и отец, в Одессе. Оба закончили школу с отличием, но поступили не совсем в те институты, что хотели. Его не взяли в военно-морское училище из-за того, что в тринадцатилетнем возрасте прожил полгода на оккупированной немцами территории, и он учился в институте инженеров морского флота. А она вместо фармацевтического, не помню уже как, оказалась в ветеринарном институте. Вместе они добирались до Одессы «пятьсот-веселым телятником», как прозвали этот пассажирский поезд. Наверное, она его угостила пирожками с маслом, наверное, он распушил хвост перед ней – я-то его давно знаю, наверное, она смотрела влюбленными глазами на этого статного и искрометного нездешнего парня. Они начали встречаться, в 47-м поженились, поставив родных перед фактом. Старший брат матери, прошедший фронт, был очень недоволен. Он считал, что такое раннее замужество помешает сестрице получить высшее образование. А мать моего отца просто грохнулась в обморок, когда узнала от своей старшей дочери о женитьбе сына. Она собиралась женить его по своему усмотрению и уже подыскала для него невесту. Мою мать бабка никогда не считала ровней своему сыну, но как-то все утряслось. Не только жрать было нечего, жить было негде. И тогда молодоженов пустила к себе на антресоли какая-то жалостливая тетя Фрося, сделавшаяся им родной. Я вспомнил, что многие годы родители отправляли ей посылки, я относил их с отцом на главпочтамт, а однажды мать брала меня с собой в Бельцы, проведать переселившуюся туда их благодетельницу. Я появился на свет пять лет спустя в Херсоне, куда отец получил распределение. До года мать жестко пеленала меня, как учила тогдашняя наука. Так вот отчего я так скверно играл в футбол в детстве!..

Иногда мать подолгу лежала молча, и я по-прежнему держал ее за руку на весу, пристроившись на другой кровати и задремывая. Я катастрофически не высыпался. А у нее появилось вдоволь времени задумываться над «детскими вопросами».

Как-то, глядя на календарик с Джокондой, прикрепленный кем-то к стене, спросила меня:

– Что в этом Леонардо да Винчи, чем он лучше других?

– Ты судишь по репродукции на копеечном календарике? Скажи, когда ты в последний раз видела великую живопись в оригинале – не на бегу и без экскурсовода? Мир огромен, мама, и мы его почти не знаем. В европейских музеях я остолбеневал перед известными раньше только по репродукциям картинами – их тысячи и тысячи! К тому времени я думал уже, что потерял интерес к живописи. Но есть картины, перед которыми можно только стоять – и ничего больше не надо. Это правда, мама.

Она словно возвращалась в возраст ребяческих представлений и теперь заново просматривала прожитую жизнь. Но смерть уже поселилась в ней и только отступила на время.

Один ее простой ответ отправил отца в нокаут. Кажется, и до него начало доходить что-то сквозь глухую круговую оборону. Он бодрился напоказ, уговаривая себя и всех, что мать идет на поправку и скоро ее выпишут из больницы. В день, когда перед отъездом сестры у постели матери собрались мы все, включая внучку, и все уже было говорено на прощание, отец спросил мать, на свою голову:

– Хочешь домой?

И услышал в ответ:

– Не хочу… Ты опять будешь ругать внучку, а я буду нервничать.

И, погладив девочку по голове, мать добавила:

– Плохо тебе будет без меня. Не отдавай ее пока в Одессу…

Она стала бояться наступления ночи. Ночью ей становилось хуже, и приходилось звать медсестру сделать ей укол.

Ее мучали тягостные сны.

– Уберите… помидоры… из квартиры!.. – стонала она. Видимо, и во сне ей мерещилась нескончаемая трудовая повинность.

Раз опрокинула ночью кувшин и, почувствовав мокроту под собой, проснулась в испуге:

– Меня будут ругать??

Но снились и хорошие сны:

– …Горбушечку… и помазать!..

Мне наконец тоже приснился сон – что, пока я выносил кувшин с мочой в туалет, мать сама пришла в ординаторскую. Ее постель в палате оказалась пуста, и я догадался, что это сон. Той ночью мне удалось проспать шесть часов подряд, и впервые за последнюю неделю я поднялся не чумной.

Отец, никогда не придававший сновидениям серьезного значения, как-то рассказал мне, что, когда умирала его мать, ему приснился сон, как родители оставляют его одного на перроне железнодорожной станции. Дед порвал его билет, назвал на прощание уменьшительным именем и сказал ласково, но решительно:

– Нет, ты не едешь с нами, ты остаешься здесь!

В том сне он оказался потерянным мальчишкой, как в войну когда-то…

Но он был неисправим. В теленовостях сообщили, что в немецкой больнице скончалась Раиса Горбачева. Отец не сдержался:

– Туда ей и дорога!..

Чтобы не доводить дело до скандала, я смолчал, а про себя подумал: «Боже, боже! У тебя самого жена в больнице между жизнью и смертью – чему ты радуешься, папа?!»

В больницу он брал с собой газеты со всевозможными головоломками и кроссвордами. Сдавая дежурство у постели матери, горделиво сообщал, что за ночь из букв в слове «Клеопатра» ему удалось сложить аж девяносто пять слов!

Потянулись в больницу и соседки. Первой пришла Лыпа с пятого этажа, с холециститом и лающим голосом энергичного и недалекого человека. Она сравнительно рано овдовела, и один из ее сыновей был тучным лилипутом с такими важными манерами, что и у начальства не часто встретишь. Ее шумный приход разбудил мать. Она пожелала нам веры и надежды и рассказала, как восхищалась всегда моей бабкой-католичкой, торжественно и сурово отправлявшейся каждое воскресное утро молиться в единственный действующий храм в центре города – никуда больше она уже не выходила. Помню ее темные юбки до земли и рябую блузку, истертые коричневые четки в пухлой руке, свистящую одышку, неприятные старческие запахи – и слова: «Церковь не та, но это неважно. Бог один». Мать уверяла, что читать бабка выучилась уже в старости по моим сказкам с картинками.

Следом пожаловала Ефимовна из дома через дорогу. Эта овдовела совсем недавно. Отец был дружен с ее мужем-отставником и теперь помогал вдове обрабатывать огород далеко за городом. Дети ее жили в Киеве и якобы ничем матери не помогали. Ей пришлось продать машину и сдать в аренду гараж, взять квартирантов-студентов с полным пансионом, чтобы готовить для них и питаться с ними. Да еще мой отец добровольно батрачил на нее. Так что вдовушка, мягко говоря, не бедствовала. И вот она явилась пожалеть мою мать и с порога запричитала: «Бедная, бедная, какое несчастье, какая беда!..» И все в таком духе. Затем взяла паузу и стала прикидывать, как же моему отцу придется туго, как ему справляться со свалившейся бедой, а он же такой-такой, ко всему относится так серьезно и ответственно и так далее. Мать лежала молча, с закрытыми глазами. Я, чтобы не быть невежей, зачем-то поддакнул Ефимовне: «Да уж, он такой…» И тогда мать, с трудом расцепив зубы, вытолкнула:

– Не на-до!..

Только спустя неделю я стал понимать то, что мать просекла сразу или о чем догадывалась давно. Меня покоробило, когда за день до похорон незваная Ефимовна без спросу полезла руками в наши семейные фотографии – мы с сетрой подбирали портрет для увеличения на поминки и на могилу. Да кто она вообще такая?!

Кстати, наши с сестрой предложения отец отверг и сам выбрал насупленное и одутловатое лицо матери в парике незадолго до выхода на пенсию.

Позже Ефимовна устроила непристойную сцену с плачем у гроба в Доме траура. И только тут я сообразил, что она строит планы заполучить трудолюбивого и непьющего нового мужа! Но она просчиталась – не учла мальчишеское простодушие и недооценила идеализм нашего отца. Он с гневом разорвал всякие отношения с этой прыткой вдовушкой сразу после похорон матери.

Приходила в больницу школьная подруга сестры – эффектная блондинка, закончившая в Ленинграде юрфак у Собчака, там же вышедшая замуж, но не справившаяся с непосильным бременем своей красоты. Дезориентированная красота способна создавать человеку не меньше проблем, чем чрезмерный бюст женскому позвоночнику. Что называется, руби дерево по силе. Ей пришлось вернуться восвояси с ребенком, чтобы опекать овдовевшую мать с ампутированной стопой и диабетом. Она нервно мечтала о возвращении в большой мир из захолустья, во что я мало верил, и ошибся, как оказалось. После смерти своей матери ей это удастся – проделать в сорокалетнем возрасте то, что надо бы делать в двадцать лет. В этом отношении мы были похожи.

Вслед за сестрой засобирался и я. Состояние матери оставалось неважным, но стабильным, и скорой выписки не предвиделось. Отец договорился с кузиной матери во Львове, что та приедет ему помогать, и даже подыскал какую-то сиделку в дневное время за умеренную плату.

Накануне отъезда сестра обрезала дочке пышную косу, чтобы деду больше не приходилось заплетать ее по утрам.

Я пообещал закончить дело с зубами во Львове и вернуться через неделю, если потребуется. Мать сказала мне на прощание: «Езжай, сыночка!..» – но я помнил и другие ее слова: «Уснуть бы и не проснуться…»

Общими усилиями мы нарушили ее карму, она же нам всем устроила проверку. Я и сегодня не знаю, кто здесь был прав и кто окажется виноват. Но теплится надежда, что еще узнаю.

В день отъезда сестры я смог навестить наконец старшую сестру отца на другом конце города. Она уже много лет не выходила из дому, и ее обслуживали соседи. Старший сын умер в Красноярске, младший затерялся с семьей где-то в Америке, навещала ее только живущая в Германии дочь – возила всякое барахло, оставляла деньги, но к себе не забирала. Слоноподобная и невероятно больная в старости, она прожила чуть не девяносто лет. Жизнь детей и известия об их перипетиях и успехах были тем, что удерживало ее на белом свете. С моим отцом они всегда соперничали и цапались, как собака с кошкой. Она сама предложила отдать мне свою рукописную тетрадь, в которой я обнаружил обрывки фамильной генеалогии и воспоминания «Моя война» – женскую версию того, что чуть раньше с такой непостижимой простотой было изложено моим отцом. Сводные сестра с братом соперничали и на этом поле: он дал канву событий, она пририсовала тени. Только на одном отдельном клочке бумаги в клетку мою тетку отпустил канцелярит, и она принялась галлюцинировать, словно на кушетке у психоаналитика:

«Когда немцы первый раз занимали Ростов, то постное масло и керосин наши спустили по улицам в Дон, люди набирали его. На винном заводе подвал был до верха залит выпущенным из бочек вином. Люди туда лезли, и многие утонули. В землю были врыты емкости, где хранилась патока. Рассказывают, что одна женщина вылезла оттуда, все пальто в патоке. Так люди счищали с нее патоку себе.

Немцы застрелили одного мальчика за то, что он выпустил голубей полетать».

Все остальное я дочитывал уже в Москве. Тот же фокус, что с «Записками» отца: существует материал, который отодвигает и даже отменяет стиль, и существует такое измерение беды, которое делает несущественным подавляющее большинство человеческих различий.

Без этих записок тетки невозможно будет понять, что за история здесь рассказывается – из жизни огромной страны и смерти одной отдельно взятой матери.

Записки тетки в жанре альтернативной истории

I

Летом 1942 года, когда немцы во второй раз заняли Ростов-на-Дону, окончившая биофак Ростовского университета тетка едва успела добраться по распределению до станицы Цимлянской. Ей поручили сопровождать гурт скота на восток. Пойдя перед дорогой искупаться в реке, она попала под бомбежку. Те, что находились рядом, погибли или куда-то пропали. Выбор был: или оставаться тут и погибнуть, или переплыть Дон. Я решила последнее. Я бы не смогла переплыть Дон – он здесь широкий, а я плавала посредственно, да и на мне был сарафан с юбкой-солнце, она путалась в ногах. Но невдалеке упала бомба – меня сперва потянуло в воронку от нее, а затем волной от взрыва выкинуло на берег. На берегу лежал, по-видимому, в шоке, тяжело раненный солдат с оторванной рукой. Я его оттянула подальше, разорвала на нем рубаху и прикрутила ее ивовыми ветками к ране. Он не реагировал. Больше ничем я ему помочь не могла. На этом берегу было тихо. Я видела, как немецкие самолеты снижались – стреляли из пулеметов по людям (женщинам, детям и др.). Куда идти, я не знала, а уже приближался вечер. И я пошла от Дона на восток. Вскоре встретила военврача 3-го ранга. Он был без шинели и позже рассказал, что «съехал» по лестнице в госпитале. Он подумал, что я диверсантка – мокрая, грязная, босая, с всклокоченными волосами. Вскоре встретили лейтенанта. Так мы и пошли втроем. Военврач шел впереди и в руке держал наган. Им обстукивал брошенные железные бочки и пр. Он расспросил меня, куда мне идти, вынул карту и назвал пункты, через какие мне идти. Скоро стало темно. Только вокруг были огни пожаров, горели кругом станицы. Пошел дождь. Лейтенант и военврач взяли меня в средину, и так мы шли. Если перед нами возникала вода, они посылали меня «исследовать» ее. Если можно перейти, мы шли через нее, а если нет, я возвращалась назад. Я думала: «От бомб не погибла, так умру от воспаления легких». Наткнулись мы на колонну военных машин, которые загрузли в черноземе. Конечно, нас никто не пускал на машины – кто знает, кто мы. Один шофер сказал, что еще вечером он видел, что около дороги лежат валки сена. Мои спутники посадили меня в валок и начали носить на меня сено. Потом влезли ко мне. Мы там согрелись и вздремнули. Когда рассвело, мы вылезли наружу, и я увидела, что впереди большая колонна машин. Мои спутники хотели договориться, чтобы нас взяли на машины. Но я их отговорила, и мы скорее пошли от дороги. Отошли мы на метров 300 – 400, как налетели немцы, снижались и бросали бомбы на каждую машину (они не двигались). А потом самолеты стали гоняться за людьми, как за зайцами. Отбомбятся, уходят на заправку и опять появляются. Я была в красном сарафане и поэтому, как только на горизонте появлялись самолеты, я падала на землю, а они рвали траву и набрасывали на меня. На это уходило время… Мои спутники в будке трактористов нашли рабочие ботинки и фуфайку. Отдали мне, но ботинки не налазили на ноги, мы шли и по степи, и по стерне, и ноги сильно распухли. Под вечер мы наткнулись на юрту калмыков. Старик-калмык, весь в белом, сидел на подушках, а три молодые женщины (наверное, дочки) усадили нас на ковер и дали поесть. Под вечер нас подобрал шофер. Мы сели в кузов и должны были ему стучать в кабину, если были слышны самолеты. Тогда он останавливался. А кругом горели станицы. На рассвете мы подъехали к станции Дубовской и стали в хвосте колонны, проверяли документы на КПП. Один из спутников говорил мне: «Скажи, что ты моя сестра», – а другой «что моя жена». А я сказала, что врать не буду, скажу как есть. «Ну тебя и задержат». Но меня сразу пропустили, а их куда-то повели. «Жди нас тут, не уходи!» – крикнули. Я села на траву, вскоре они пришли, принесли консервы, хлеб и что-то еще, не помню. Мы плотно поели. И было ощущение – раз перешли железную дорогу, то теперь не страшно. Перешли Дубовскую, на окраине зашли в чей-то двор, легли под скирду и очень крепко заснули. Сквозь сон слышала, что бомбят станцию. Но раз перешли ж-д, то все будет хорошо. Рано утром военврач пошел на север Калмыкии (наверное, к Сталинграду), лейтенант на юг, а я прямо на восток. Ноги распухшие, прошла несколько километров и села под какие-то кусты. Сильно палило солнце. Мимо ехали к станции с сеном калмыки. Они кричали: «Девушка, подожди тут, мы будем возвращаться и тебя подвезем». Но я не стала их ждать и пошла дальше. Под вечер впереди показалось какое-то селение. Мне навстречу выбежало много мальчиков, и каждый тянул к себе. Домики низкие, глинобитные, в виде прямоугольников с плоской земляной крышей. Один мальчик привел меня к себе. Мама его все хлопотала около меня, но они были очень бедные – стол, табуретки, на кровати какое-то тряпье. Накормили меня борщом на сыворотке и уложили на кровать. У них по всему телу была чесотка с язвами, но на меня она не перешла. Около мазанки собрались женщины и о чем-то громко говорили. Уже стало темно, зашла хозяйка и сказала, что они уговорили директора конного племсовхоза довезти меня до совхоза. Я поехала в кузове. Уже была темная ночь, когда мы приехали к дому директора. Они сели ужинать – белый хлеб, масло, мед и др. Меня не пригласили. Легла я спать в кухне на голом топчане – под голову ботинки, вниз фуфайку. Чуть начало светать, я встала и хотела выйти. Вошла хозяйка, наверное, (думала) я воровка – волосы не расчесаны, босиком, грязная. Дала мне кусок сухого черного хлеба. Я вышла в степь, начало всходить солнце, и такое отчаяние меня охватило! Впереди неоглядная калмыцкая степь, ни деревца, ни озерца! Вскоре меня нагнал «фордик». Я остановилась, но не решилась поднять руку. Они остановились около меня. Я попросила подвезти меня. Они ответили, что для этого и остановились. Посадили меня между Женей и Алексеем (шофер, старше нас), а сзади на вещах сидел Миша. Увидели у меня хлеб, и я рассказала все. Они выбросили этот кусок и хотели вернуться назад к директору. И вот что главное (я только позже это поняла) – я ни о чем плохом не думала и не подозревала ни со спутниками, ни с этими тремя славными ребятами. Они расспросили, куда я иду, остановились и смотрели карту. Я не подходила – еще подумают, что я шпионка. Они сказали, что они на фронте с первого дня войны, но такого кровопролития, как на Цимлянской, не видели. Везли они меня целый день. Заехали и осмотрели ветряную мельницу, а когда узнали, что хозяева – немцы, не стали с ними разговаривать, сели и уехали. Заехали в какое-то село, там на молочарне сливки и творог. Заехали в хату. Я в шинели (шел дождь) и босиком, но умылась, причесалась. С шутками, смехом, под моим руководством готовили творог. В комнату набралось полно женщин, плачут, глядя на нас. Говорят: «Вы в таком пекле были и еще и смеетесь!» Они ответили: «Если бы не смеялись, сошли бы с ума». Уже перед заходом солнца они сказали, что дальше мне с ними не по пути. Я потом поняла, что они поехали на Сталинград. Выбрали они мне хороший спокойный дом и хозяйке-старушке сказали, чтобы она не обижала «нашу девушку», дали мне двадцать пять рублей на билет на поезд. До Дивного оставалось около 20 километров. Дали мне адреса, но они потерялись. Старушка накормила меня варениками, которые плавали в масле да еще в сметане. Уложила меня спать на пуховик. Утром мне дала белый платочек и «спортсменки» (на ноги не налазили, опухли). Наказала своей дочке проводить меня к родственникам в следующее село. Доехали на подводе. Там меня опять покормили. И вскоре я дошла до Дивного. И думала, что уже все, а оказалось, что до станции 8 километров. И тут я уже еле-еле дошла. И перед самым носом ушел поезд в Петровское Село. Меня не пустили в поезд, так как не было пропуска. И тут мои нервы сдали. Я начала плакать, кричать, что «вы бюрократы» и пр. На станции уже никого не было из пассажиров. Вышел начальник милиции, увел в свой кабинет, я все рассказала, показала на карте. Никто ведь не знал, что немцы уже на Дону. Кассирша узнала меня, она хорошо знала папу. Принесла из дома белого хлеба, сала, мяса. И меня оставили ночевать в запертом вокзале. Но я не смогла заснуть. Наверное, на нервной почве у меня разболелись все зубы. Утром вокзал открыли, собрался народ. Касса было открылась и опять закрылась. Оказалось, кассирша забыла принести мне еду. Дали мне билет без денег и очереди. Поэтому за 25 рублей я купила молока. Когда пришел поезд, меня сразу посадили в вагон. Потом убирали вагон, зашли пассажиры, и мы поехали. За все время моего «путешествия» мне попадались, за исключением одного раза, только хорошие люди.Когда я приехала в Петровское Село и шла к дому, я думала, что я не буду плакать, ведь я дома, живая. Дом наш 8-квартирный, во дворе летняя кухня. Было утро, и в кухне были женщины. Когда они увидели меня, то все закричали и заплакали. На крыльце был папа с Юрой, а в комнате – мама. Они очень перепугались крика. Меня выкупали, одели в чистое, уложили в постель, соседи нанесли продуктов. А мои одежки мама выбросила в сарай. Пришел наш хороший знакомый, ж-д врач. И сказал, чтобы я с такими ногами не вставала с постели две недели.

II

Но это не получилось. Через неделю начали эвакуировать станцию. Мы с другими соседями погрузили кое-какие вещи в товарный вагон последнего эшелона. Но проехали только 60 километров до Пелагиады. Путь впереди перерезан немцами. Паровоз отцепили и отправили в Ставрополь, чтобы узнать, как поступать дальше. Во время бомбежки вся поездная бригада погибла. Мы все выбежали из вагонов и прятались в кукурузе. Немцы над нами выбросили десант с танками. Перед отъездом мама каждому из нас сшила из наволочек подобие рюкзаков с необходимыми вещами. Папа с Юрой побежали к составу, чтобы взять что-нибудь. Наверное, они растерялись, потому что принесли ходики, ремень, ватерпас – и все. С этим мы побежали от станции. Это было жутко – на подводах мчались, не глядя куда, солдаты, рвались бомбы, с самолетов стреляли пулеметы («как осы»). Со стороны станции послышались страшные крики.

…Вместе с нами вначале шла семья директора элеватора, потом они куда-то делись. По дороге нашли брошенную пасеку. Наелись меду, хоть ни воды, ни хлеба не было. На ночь остановились около скирды, а утром дальше пошла только наша семья – мама, папа, Юра, я и Степа. Я забыла написать, что, когда Степа вернулся в Ростов из Цимлянской, он пошел в военкомат. А ему там ответили: «Мы не знаем, что с вами делать. Есть приказ Сталина с высшим образованием в рядовые не брать. Мы с собой не знаем, что будет. Сидим в подвале». Открепили его и сказали, что куда он придет, там и станет на учет. Он шел пешком тоже почти все время. И в Петровское пришел перед самой нашей эвакуацией. Военкомат уже эвакуировался.

В общем, мы шли по компасу строго на восток, без дорог. Часто намечали идти в одно место, а там оказывались немцы, и мы изменяли путь. Однажды вошли в село, а в него уже вошли немцы. Было очень жутко, я все боялась, что нас застрелят, а немцы смеялись. Вообще сплошной линии фронта не было.

Однажды мы целый день шли по степи и мучались от жажды. Вдруг мы со Степой увидели в балке барак, цистерну и скот. Мы все дотащились до цистерны и стали пить воду. Она была затхлая, вонючая. Из барака вышли люди и с сожалением смотрели на нас. Вынесли хорошую воду, хлеб и сказали, что тут собран бруцеллезный скот. Мы пошли дальше.

Однажды мы со Степой просили милостыню, так как кубанские казачки уже не продавали еду за рубли. Нам подавали желтые огурцы, порченые помидоры и т. п. Не знаю, сколько мы шли дней. Как-то мы решили идти на Владикавказ, но нам сказали, что там немцы, и мы свернули. Встретилось нам человек 5 – 6 осетин, они направлялись во Владикавказ. Мы сказали, что там немцы. Они очень обрадовались и прибавили шаг.

В дороге заболел мой брат Юра (тринадцать лет, высокая температура), поэтому мы остановились в Султанке. Нас пустила казачка на веранду. На веранде холодно, Юра бредил, а она не давала ему воды. Ночью через Султанку шли какие-то части, и хозяйка приказала сжечь все документы. Папа с мамой не согласились и сохранили их. Утром папа и Степа нашли приют у другой хозяйки. По-моему, она была очень бедной – только у нее была хата под соломенной крышей. Она какая-то безалаберная – бегала на станцию, притащила зеркало (трюмо), и, пока она снова убежала, соседи унесли его. Заставила папу со Степой пойти с ней на птицеферму. Принесли птицу, и она всю ее раздала. И т. п. А вообще всюду по степи бродили бесхозные коровы, лошади, овцы, птица. Но сама она добрая. Притащила сепаратор и все на нем гнали сливки. Она поила ими Юру.

В общем, мы не смогли обогнать немцев и вынуждены были вернуться в Петровское.

III

Вначале мы жили в своей квартире. Родители двух маминых учеников забрали у нас все и сказали, что сохранят (мебель, постели, одежду, елочные игрушки и др.). Когда мы возвратились, они ничего не отдали: «Мы вам не камера хранения». Папа и Степа наносили с элеватора горелое зерно. Несгоревшее мы выбирали и варили. На остальном – спали. Еще в «путешествии» мы подобрали две покореженные алюминиевые миски, мама из щепочек наделала лопаточек. Потом немцы весь наш дом выселили на разъезд в будку стрелочника. Вокруг были баки с горючим. Нас каким-то образом предупреждали, когда наши будут бомбить, и мы все уходили в степь. Немцы заставили женщин стирать, а за это давали бараньи головы. (Потом по ночам стали забирать людей, даже женщин из газетных киосков. После ухода немцев приехала государственная комиссия, были приглашены люди, в том числе и мама, и солдаты раскапывали ров. В нем доверху были люди и даже дети. У маленьких детей губы были черными – смазывали их каким-то ядом.) Потом выселили нас и оттуда. Мы стали жить у какой-то женщины с ребенком. Папу заставили работать на очистке ж-д путей за паек.

Один паренек, который все добивался, чтобы я была с ним, при немцах стал ревностно им служить. У них жил офицер, и жили они роскошно. Когда немцы отступали, говорят, сначала они ехали с ними, а затем немцы их бросили.

Папу и маму предупредили, чтобы они стереглись (были у немцев в списках на расстрел), и мы переехали. Я со Степой в глухое отделение совхоза, а папа с мамой в село в 8 км. В конце января 1943 года немцы ушли. Вернее, мимо нас шли группами румыны и венгры. Первыми, кого мы увидели, были поляки, воевавшие в нашей Армии. Папа и мама вернулись в Петровское. Еще когда были немцы, Степа с верными людьми запрятал зерно в высохших колодцах, рвах. А наши пришли, все зерно оказалось целым. Степу назначили управляющим отделения совхоза и поставили на учет в военную школу. Я работала на разных работах. В садике – одна на все, потом зоологом в противочумном институте. В бутылки из-под шампанского насыпали песок, а я в неисправном противогазе наливала в них отраву. Моя бригада затравливала ею норы сусликов или заливала их водой. Я уже была беременная. От первой беременности, еще при немцах, родился мертвый, мацерированный ребенок. Я испугалась, когда немцы взрывали склады с боеприпасами. Была суровая зима, по двору бродили свиньи, худющие, как собаки. И Степа сжигал ребенка в печке (топили полынью).

Уходя, немцы оставили много мин, в том числе с приманками – под куклами, ножичками, зажигалками и т. д. Очень много подорвалось людей.

В конце марта проводила Степу в артиллерийское училище во Владимирскую область, в Гороховец.

IV

2 декабря 1943 года родился у меня Борик. Роды были тяжелые, так как детское место не отходило. Потом я болела, а акушерка носила мне стрептоцид – тогда это был большой дефицит. Жилось очень тяжело. Вместо пеленок мама найдет на улице тряпку, выварит ее в золе. Вместа одеяла мне подарили старый вязаный платок. Правда, потом люди помогли – принесли распашонок, платочков, пеленок. Было и голодно и холодно. Топили будяками, которые папа и Юра каждый вечер собирали. Все руки исколят. Спасало то, что у меня было много молока. Я думала, что никогда у меня не будет пальто, постели.

Весной нам дали землю. Люди дали семян тыквы. В основном я и Юра ухаживали за ними. Урожай был небывалый. Тыквы приходилось катить – не поднять! Нагрузили целую арбу. И если зимой папа уже начал пухнуть от голода, то теперь мы и варили и пекли очень сладкую тыкву. Из абрикосовых косточек мы с мамой сварили очень хорошее мыло. На базаре литр молока – 30 рублей, пиленый кусочек сахара – 5 рублей, ведро картошки 300 рублей. Так что тыква нас спасла. Однажды бомбили станцию, и я очень боялась за Борика. Я не работала – не с кем оставить ребенка. Хозяйка подарила ему кастрюльку и эмалированную красную сковородочку. Так мы пережили еще одну зиму. Степа из части прислал справку, и мне как жене военнослужащего иногда давали муку (по 8 кг). Стало легче.

В 1944 году в сентябре месяце папу и маму перевели в ж-д школу в город Новороссийск. Поехали мы туда в конце сентября. Недалеко от элеватора нам дали небольшой дом, около которого взорвалась тонновая бомба. Одна стена на 8-10 см отошла от остальных трех. Нет ни окон, ни дверей, ни потолка, ни пола. На полу только бревна, на которые накладывают пол. Денег у нас, конечно, нет. А стекло, дерево, шифер на вес золота. К тому же заболел Борик, как я думаю, холерина – очень сильный понос. А ему только десятый месяц. Стал как щепочка. Корова одна на весь город. Папа достал стакан свежего чистого виноградного вина, но и оно не помогло. Врачей еще не было. Нам помогло то, что директор на место папы кого-то принял и поэтому дал открепление. В управлении ж-д, как узнали об этом, очень возмутились. Но мои родные решили ехать на Украину – туда, где дешевая картошка. Сели мы в Новороссийске в пассажирский поезд до Ростова. Я так и думала, что мой сыночек не выживет, тем более что едем неизвестно куда. Напротив нас сидела женщина и ела кизил. Борюша потянулся к нему. Я сказала ему: «Боричка, зачем это, ты и так больной». Женщина расспросила меня и сказала, что пусть ест ягодки. Борик съел штук десять и заснул. Проснулся здоровым. Я даже косточки от ягод собрала.От Ростова до Таганрога доехали пригородным. Я с Бориком, мама и Юра ночевали на вокзале, а папа сидел на улице, сторожил корзину с детскими вещичками. Наверное, задремал, и корзину украли. Из Таганрога на Украину мы и множество людей ехали на платформе с углем. Я боялась заснуть и уронить Борика. Поэтому и не доверяла его папе. Очень пригодились ходики, ремень, ватерпас. Их растянули на три раза, и папа с Юрой трижды покупали за них большую миску вкусной, толченой, горячей картошки. Люди советовали папе и маме ехать на Винничину, там дешевле всего картошка. Мы знали, что в селе Крестителево Полтавской области живет моя свекруха, Степина мама. И решили, что я с ребенком побуду у нее, пока родители не устроятся. Я вышла в Черкассах – у меня была вяленая рыбка и немного денег. Очень хотелось есть, и я пошла на базар, где купила небольшой горшочек ряженки, и мы с Бориком поели. Женщина не взяла с нас денег. И сказала, что мне надо на лодке переплыть Днепр, а лучше поехать до Золотоноши на поезде. Стоял товарный состав. Да, я на базаре умылась сама и умыла Борика. Забрались мы на площадку товарного вагона, и туда же села женщина с ребенком, больным корью. От него заразился и Борик. Днепр переезжали ночью. Мост был временнный, и мост и состав шатались, было жутко. В Золотоноше я зашла в зал, где покатом спали люди. Мы примостились рядом. А утром я увидела, что по ним прямо ходят вши. Мы быстренько вышли. Я спросила дежурного по вокзалу, как добраться до Крестителево. Он сказал, что надо пройти на нефтебазу, куда ходят грузовики из сел. Но на нефтебазе сказали, что уборка хлебов закончена, машины тут больше не бывают, и лучше мне добраться до станции Пальмира. В Пальмире никто не хотел меня брать на машину с маленьким ребенком. А Борик еще и заболел, опять понос и, наверное, корь. Потом одна женщина уговорила шофера, и он повез нас. Часто останавливался, чтобы я покормила ребенка и перепеленала, дал кожух. Уже было начало октября. Потом сказал, что до Крестителево 4 километра, а ему в другую сторону. Я давала ему рыбку вяленую. Он очень обиделся: «Я вез вас из чувства сострадания». Я прошла немного, но так было кругом хорошо, тепло. Я села, развернула Борика. И вот тут он, наверное, схватил воспаление легких. Когда я дошла до села, то все, показывая дорогу и глядя на Борика, говорили, что он похож «на Дубив» (сельское прозвище Косенок).

Свекруха меня никогда не видела и приняла за нищую. Она снимала комнату у очень хорошей женщины. А Косенки были раскулачены. Степа ушел от них в 12 лет к дядьке в Очемчиры, где вместе с ним работал грабарем (возчиком). Выкупали Борика. Но он был уже болен. В селе очень много детей умирали от кори, а у выживших оставались бельма (этот вид кори, говорили потом, оставили немцы). Я понесла Борика к фельдшеру. Он сказал, что надо поставить горчичники и что для лекарства нужна чайная ложка сахара. Свекруха не дала. Хотя у нее был пятилитровый чайник сахара. Хозяйка дала зерен горчицы, я их толкла в огромной ступе, сделала горчицу. Борик бредил, ручки и ножки похолодели. Свекруха говорила, что он умрет. Я намазала горчицу на тряпочку и положила ему на спину. Носила его на руках и плакала, так как он весь извивался, а я все думала, что еще не очень покраснело. В общем, когда сняла горчичник, то под ним на спинке оказался волдырь. Позднее врач в Рахнах говорила мне, что таким зверским способом я спасла сына. От поноса я разжевала дикие груши, что дала хозяйка, и давала ему в ротик. Потом появилась золотуха на глазках. Я на берегу нашла череду, заварила ее в печи в чугунке, умывала его и поила ею. Через три дня все прошло. Хозяйка выдаивала корову до последнего – и полстакана-стакан молока для Борика. Когда пекла хлеб, то обязательно делала лепешку для Борика. А у свекрухи мы на ручной мельнице мололи ячмень и пекли лепешки. Она не переживала за сыновей, что были на фронте. Андрей писал мне каждый день и завещал мне своего сына, если погибнет. Зато свекруха переживала за дочь Наталью, которая работала в Пальмире. Когда она приезжала, обязательно резала гуся. А для Борика не давала ни кусочка. Когда закончился ячмень и осталась большая бочка пшеницы, она сказала, чтобы мы убирались куда хотим, потому что она с дочкой возвращается на Донбасс. Это март сорок пятого года. Я послала телеграмму, и папа сразу же приехал. Занял у кого-то кожушок для меня. Свекруха дала одеяло для ребенка. Папа сразу же нанял подводу, мы ни часу не оставались там и поехали на станцию Лубны. Проезжали Оржицу, где за разбитой техникой не видно хат. В апреле сорок четвертого тут была окружена и уничтожена почти вся наша армия (какая – не знаю). В Лубнах папа взял билет до станции Ярошенко.

Шел дождь, машин никаких не было. И мы пошли пешком до Шаргорода! Вышли рано утром. Перед выходом зашли покушать – папа заставил меня выпить рюмку водки. Благодаря этому Борик спал почти до Шаргорода. Не помню, сколько километров шли, но пришли уже поздно ночью. Мои парусиновые туфли совсем разлезлись. Когда стемнело, со всех сторон раздавался волчий вой. Папа успокаивал меня, говоря, что это собаки. Несла сына все время я. Папа иногда брал его и клал, как куль, на плечо, и я опять забирала его. Перед Шаргородом сынок проснулся и стал плакать, но мы шли не останавливаясь. Пришли домой поздно, мама и Юра спали. В первой комнате на полу была кукуруза, темно, я споткнулась и упала. Борик упал на кукурузу, мама его подхватила. Мы уже крепко спали, а мама говорила, что Борик все не спал, что-то бормотал-говорил.

Папа работал бухгалтером в колхозе, мама преподавала в сельхозтехникуме. Папа приносил печенье-«беники» Борику, по две-три штуки. Тут он стал ходить и понемногу разговаривать. В августе сорок пятого года Степе дали отпуск. Борик никак не хотел идти к нему, пока Степу не поставили рядом с его фотографией. Он сказал «папа» и пошел к нему. С 1 сентября я стала работать преподавателем в школе, но недолго. В декабре демобилизовали Степу. Он получил назначение на место главного агронома Соколецкой МТС в Немировском районе. Сначала мы жили у хозяйки, а потом нам дали квартиру на территории МТС (бывшая ферма графа Потоцкого). Мы с Бориком спали на деревянной кровати с соломой (никакой постели, подушек не было), а Степа на полу на шинели. Начальник МТС и врач все настаивали, чтобы мы отметили новоселье. Но чем? Продуктов нет, посуды тоже. В конце концов выписали нам продукты. С крыши ветром снесло жесть (еще графскую). Из нее сделали нам кастрюли, корыто. И пошли к нам гости! И каждый что-то нес – то кружку, то ложку, нож, вилку, простыню, одеяло и т. д. Вот какое получилось новоселье! Вообще, жили все дружно, справляли все подряд праздники – и советские, и религиозные.

В западноукраинском Станиславе Косенки преподавали в совпартшколе, переименованной затем в сельхозтехникум. Жили в просторной и светлой квартире в номенклатурном обкомовском доме. Особенно меня поражали в ней застекленные двустворчатые двери и мусоропровод. После смерти Степана в конце восьмидесятых тетка с дочкой разменяли ее на две в многоэтажном доме напротив завода ТОС, завода тонкого органического синтеза, который простаивал в годы незалежности – ни жив, ни мертв. Как и весь этот микрорайон состарившихся в одночасье новостроек на далекой окраине, за железной дорогой…

Опять Львов…

Воскресенье до полудня я провел у матери. Затем заскочил домой собрать вещи и всю дорогу до Львова простоял на одной ноге в тамбуре переполненного общего вагона. Как только цена билетов временно переставала расти, вырастали очереди у касс и поезда переполнялись под завязку. А уже в понедельник утром два часа провел в зубоврачебном кресле. Я был чумным от усталости, сон и пищеварение расстроились вконец, но за пару дней немного отлежался. Выбирался только к стоматологу и общался со всеми по телефону. Во вторник днем вызвонил отца, узнал от него, что у матери неожиданно упало давление до 100 на 60.

Случайно встреченный на улице знакомый сообщил, что во Львов прибыл десант московских концептуалистов – вечером в итальянском дворике на площади Рынок будут выступать Пригов с Рубинштейном. И я решил сходить развеяться и заодно повидаться с львовскими приятелями – кому-то книжку обещал подписать, с кем-то надо было переговорить до отъезда.

Москвичей пригласили «новые украинцы» и поселили их в бывшей гостинице «Ульяновск». Во Львове они были впервые и неожиданно обрадовались мне как старому знакомому в незнакомой обстановке – набросились с объятиями, что было очень по-московски, но совсем не принято в среде концептуалистов, где приветствовалось обращение друг к другу по имени-отчеству. За столиками и на круговом балконе бывшего королевского дворца собрался весь львовский культурный бомонд, преисполненный чувства глубокого самоуважения и легкой растерянности. Публика не знала, как себя вести, и вела пристойно, когда Дмитрий Александрович принялся голосить, а Лев Семенович листать свои карточки. Спасало музыкальное сопровождение, чашечки кофе и пепельницы на столиках в этот по-летнему теплый и уже темный вечер. В перерыве мы с Левой и моими приятелями наспех распили поллитру какой-то дорогущей львовской водки, после чего я ретировался, нимало не заботясь показаться невежей. Мои слова о спиленных зубах и больной матери пропускались мимо ушей, как неуместная отговорка. Люди пришли повеселиться и оттянуться, культуры набраться, обзавестись мнением. А что я здесь делаю и зачем пришел? И сам не знаю. Покрасоваться, наверное.

В среду врач сделал еще один, предположительно окончательный слепок моей челюсти и отправил его в работу.

В четверг в семь утра меня разбудил звонок отца с просьбой приехать в субботу. К вечеру я почувствовал, что разболеваюсь. Температура подскочила до тридцати восьми, это было за четверть часа до смерти матери. А спустя два часа позвонил отец и сообщил, что мать умерла. Как то бывает, рак подождал, пока больная станет «поаппетитнее», и в три дня сожрал ее. Моя температура упала до нормальной, и ночь я провел без сна.

Перед рассветом позвонил в Москву жене и попросил ее приехать на похороны. Смерть матерей должна была сшить наши жизни окончательно двойной суровой ниткой, а приезд жены – вывести меня из заколдованного круга, вызволить из плена. После чего я заскочил в школу к сыну, известие о смерти бабушки он воспринял отстраненно. Пятьдесят долларов из «зубных денег» я обменял на гривны в уличном обменнике, немного оставил ему, а с остальными подался на вокзал. Единственный дневной поезд тащился объездной дорогой через Стрий битых пять часов, и только в ранних сумерках я вышел из него полуживым от усталости. Была пятница, 1 октября 1999 года.

Проводы

Дальше все было как в песне киевского друга: «Кому в могилу, кому в кино – а там все равно…»

В субботу утром я занимался похоронными делами: гроб с пирамидкой, венки, фотография, гравированная табличка. Начинался и раскрывался, как книжка, изумительный день бабьего лета, теплый на припеке и зябкий в тени. Сновали люди по своим делам, что-то оживленно покупали или продавали. Мать лежала в больничном морге. Приехала сестра из Одессы. На кухне возилась кузина матери, бышая учительница младших классов. Ее лицо походило на застывшую навсегда гневную маску древнего языческого театра. В воскресенье на рассвете я встретил жену. Единственный поезд из Москвы тащился полтора суток, поскольку описывал теперь огромный крюк через Подолье, Буковину и территорию Молдавии, трижды пересекая границу с обоюдными таможенно-паспортными проверками. Наша встреча была радостной вопреки всему. Женщину, хоронившую кого-то или терявшую что-то по-настоящему, я узнаю по одному только взгляду из сотен похожих. Всякая серьезная беда или непоправимая потеря освежают жизнь и мир, если только горе не сожжет их дотла. Какое солнечное утро! На безлюдном перроне пустынного вокзала в пустотелом, еще спящем городе.

В понедельник тело перевезли для церемонии прощания в Дом траура, домой было решено его не возить. Накануне вечером перед сном отец устроил нечто вроде семейной планерки или прогона, в подзабытом им руководящем стиле. Все уже переговорено было десять раз, и я не сдержался:

– Пап, все готово к похоронам. Завтра трудный день, нам пора ложиться спать.

– А ты мне не указывай!

– Давай только без нервов.

Но он уже завелся:

– Что я, хуже всех?! Да я больше вас всех делаю! Кто ты такой, чтобы мне указывать?!

Матери не стало, и он теперь совсем не обязан был относиться ко мне как к своему сыну.

Женщины безмолвствовали. Я поднялся и отправился в спальню, прихватив жену. Хлопнул дверью, давясь ругательствами.

– Таки сделал это! Ах ты… сделал это. Добился-таки своего – устроил скандал накануне похорон для разрядки!..

Это был его излюбленный способ приведения своей нервной системы в работоспособное состояние. Остальные изо всех сил стремились сдержаться, пережигая адреналин в себе, а он вспыхивал прилюдно, как сухой порох, и уже через час-другой – полный порядок. Наутро ни следа, ни памяти об учиненном скандале.

Мать была крещеной, но неверующей, еще и ветеринаром по образованию. «Негры? У них же потовые железы как у обезьян!..» Всю жизнь помнила горячий пирожок с мясом, купленный на Дерибасовской чуть не за полстипендии и вырванный из рук убежавшим беспризорником. Она не весила тогда и пятидесяти килограммов. Теперь вдвое больше.

И вот она лежала на подиуме в зале Дома траура. Полсотни человек толпилось вокруг: родня, друзья семьи, соседи, бывшие сослуживцы. Отец вел себя достойно и по-людски, но совершенно не знал, что сказать. Попросили Ивана, мужа Ольги, и он, собравшись с духом, произнес короткую путаную речь, начавшуюся обращением: «Товарищи!..» После чего Ефимовна бросилась к гробу и закатила истерику, натуральный плач, которому никто не поверил. Тогда верующие соседки, испросив согласия отца, хором завели молитву. Регентом была Ольга. Они причитали и жаловались женскими голосами: «Иже еси на небеси… и упокой… и пощади… и прости прегрешения», а Ольга суровым голосом кричала на них: «Бог простит!» А они опять заводили, и жаловались, и канючили, и просили снисхождения, а она опять обрывала их неумолимым «Бог простит!» И мое сердце крещеного закоренелого безбожника сжималось от сладкого ужаса и правоты этих беспощадных слов – и приговора: «Бог простит!»

Поехали на кладбище, закопали, воткнули пирамидку, набросали цветов. Перед тем что-то сказал отец. На обратном пути заехали в арендованное кафе трикотажной фабрики и около часа скорбно ели, говоря речи и глотая слезы, неизвестно по кому. Потерялись по пути сестра с дочкой в нанятой машине, но под конец нашлись. Отец переживал и бесился. На выходе спросил, как, по-моему, все ли обошлось гладко и пристойно? Вернулись домой, где тетка приготовила поминальный стол – холодец, блины с грибами, вареники с картохой. Дверь не закрывалась, на серванте входящих встречал взгляд насупленной матери в парике, под ветвистыми оленьими рогами и висящим на нитке пустотелым морским ежом из Вьетнама. Пришли те, кого не было на кладбище. Подходили, присаживались, отведывали, что-то говорили, иногда поднимались и хором молились – отец им не мешал.

Приехала из Карпат вдова моего дяди, лесничего, с сыном, зубным врачом. Они изучали привезенный моей женой свежий номер «Гео» с очерком о Транссибе – вдова была учительницей географии. Одна из нянек моей сестры, горбунья Маричка, привела своих принаряженных дочерей и внука. Ее чокнутый муж побирался в электричках, а сама она поселилась в дачной будке, с огородом, козой и буржуйкой. Но глаза на рябом лице этой почти шестидесятилетней карлицы лучились. При знакомстве с моей женой она непроизвольно бросилась и поцеловала ей руку: «Яки вы красиви!» Моя мать помогала ее семье продуктами. Полученную от фабрики при советской власти трехкомнатную квартиру Маричка оставила дочерям, которые явно ожидали от жизни чего-то большего, когда их матери иногда не хватало денег на хлеб. Мы с женой наскребли буквально несколько долларов для нее, объяснив, как их обменять при необходимости. У меня горели уши от стыда, но ничем больше мы не способны были ей помочь. И для Марички эти непривычно большого размера купюры были никакими не деньгами, а не знаю чем. Какими-то почтовыми карточками с колониальными марками и сообщением, что ангелы готовы ее встретить и препроводить в надлежащее место, где ее уже ждут. Потому что чем еще могли представляться Штаты, Москва и остальной мир галичанке, знающей только родное село и ближайший областной город?

Мать моего сына даже не позвонила.

Сестра осталась до конца недели и согласилась оставить дочку до конца учебного года деду. Он спросил меня, не буду ли возражать, если завещение он напишет на нее: «Вы же не перессоритесь?» Подразумевалось его недовольство собственной сестрой. Я не возражал, думая только о том, что его жизнь сейчас в руках внучки, в чем смог убедить и сестру.

На этом расстались.

Утром следующего дня мы с женой уехали во Львов, и уже вечером я вновь сидел в зубоврачебном кресле. Примерка искусственной челюсти наподобие дверных петель прошла успешно. Через пару дней после ряда болезненных операций дело было закончено. Я расплатился, подписал зубному врачу свою первую книжку, и мы расстались почти друзьями. Осталось выпить на прощание с родней и старыми приятелями, продать что-то из витражного инвентаря, встретиться с квартирным маклером, дать на карманные расходы и оставить номер «Гео» сыну и, сев на проходящий поезд, отбыть в Москву.

Лежа на верхней полке, я изучал большую фотографию с обтрепанными краями, одолженную кузиной матери. Похожа на выпускную фотографию какого-то учебного заведения, где сидела и толпилась вся моя родня по материнской линии. 1925 год, то есть матери еще нет на свете. Бабка держит на руках ее старшего брата, будущего лесничего. Скуластый дед, которого я никогда не видел, построивший неоготический костел, в котором меня окрестила бабка, и умерший от ее проклятий – а не от горячих пирожков, как полагала мать. «Бабка Луцина деда залаяла!» – злословили дети тех, в чьи лица теперь я всматривался на фотографии. Три с лишним десятка незнакомых лиц, где не только меня, но и моей матери нет еще даже в проекте! Посередке мой прадед – патриарх с окладистой белой бородищей и усами, франтовато торчащими в положении «без двадцати четыре». Вообще о нем ничего не знаю, кроме фамилии. Такие вот пироги.

Москва наконец

Воскресным утром на станциях и в поездах метро было на редкость тихо, чисто и пустынно. Московская милиция, не расстававшаяся второй месяц с автоматами и пуленепробиваемыми фартушками, отсыпалась после вчерашнего футбольного матча России с Украиной. Проведя сорок минут в трубопроводе подземки с одной пересадкой да пешком десять минут – наконец мы дома! Жизнь продолжается.

Сразу ожил телефон. Уже к вечеру вторника мы смогли расплатиться с хозяином квартиры. Я собрал дань с журналов, наконец получил гонорар на телевидении, что-то принесла жена. В сумме вышло около тысячи долларов – в самый раз, чтобы рассчитаться за жилье, и чуть-чуть осталось на жизнь. Сразу по получении денег хозяин отбыл в Берлин, заперев на ключ вторую комнату – уменьшив территорию квартиры пропорционально размеру бывших союзных республик. Нам с женой вполне хватало и одной гостиной с кухней и прочим, но любые гости, решившие у нас остановиться или заночевать, составляли отныне для нас проблему.

Первым сюрпризом стал вскоре пришедший счет за международные и междугородные телефонные разговоры хозяина. Причиной других неприятностей явились его сыновья. Живущего с ним в Берлине младшего упорно разыскивал военкомат. А служащий в одном из московских банков и воцерковленный старший сын (сочувственно заявивший мне по телефону, что за мою покойную мать, как за католичку, помолиться он не может, но свечку поставит) в один прекрасный вечер привел какую-то родственницу из провинции или же сестру во Христе, чтобы поселить ее в запертой отцом комнате, от которой у него был ключ. На голубом глазу он уверил нас, что папа в курсе и не возражает. Я сказал, что хотел бы услышать это от него самого и сейчас позвоню ему.

– Его нет дома, я звонил ему полчаса назад и не застал. Он вам напишет!

Тем не менее я набрал Берлин. Хозяин квартиры снял трубку, и я спросил его, что значит сей сон.

– Мы договаривались, что снимаем у вас квартиру, а не комнату. Если это не так, то мы немедленно съезжаем!

Куда я не знал, но был в бешенстве от подобного оборота событий.

К счастью, хозяин не испугался – для него и самого услышанное явилось новостью. Он попросил к телефону сына и наскоро вправил ему мозги, после чего извинился за сына. Тот стал торопливо оправдываться передо мной, что, вероятно, неправильно понял отца, оставившего ему ключи. Инцидент был исчерпан, и я согласился, чтобы девушка ночевала у нас в течение двух-трех дней, пока не подыщет жилье. Сын хозяина испарился сразу же, а смущенная и расстроенная девушка исчезла наутро и больше не появлялась. Ключи сын хозяина передал товарищу отца, которому тот оставил доверенность на квартиру и сделал единственным посредником между собой и нами.

Однако запертая комната продолжала доставлять нам беспокойства. В начале декабря, когда резко похолодало, в ней распахнулась форточка – из-под двери тянуло стужей и гуляли сквозняки. Мне пришлось съездить за ключом от этой комнаты, закрыть форточку и утеплить окно, смести с подоконника снег и выбросить засохшую хлебную корку, оставленную девушкой. Неделю-другую мы пожили снова в двухкомнатной квартире, что оказалось очень кстати, потому что приехал и остановился у нас Кость. Сравнительно хорошо оплачиваемый наемный архитектор, он не желал больше жить в Одинцове с другими гастарбайтерами и намеревался найти и снять жилье в Москве. Ему только хотелось, чтобы это как-то само собой сделалось или кто-то это сделал за него. Не получилось. Десять дней он исчезал утром и к вечеру возвращался с бутылкой, выпивал со мной на кухне до полуночи. Какое-то риелторское бюро водило его за нос – взяло сумму, ни большую ни маленькую, и морочило голову. Наконец он плюнул на потерянные деньги и съехал в Одинцово, где заказчик, доворовывавший остановленный автозавод, имел привычку подолгу совещаться с ним в любое время суток, словно барин с крепостным мастером. Я вздохнул с облегчением.

По возвращении в Москву озадачили друзья-писатели, разыскивавшие меня и с чего-то решившие, что я прячусь на Западной Украине от столичной милиции. Между тем по собственной оплошности я оказался поражен в правах. Торопясь поскорее вырваться в Москву, умудрился впопыхах забыть папку со всеми документами, кроме украинского паспорта и справки о предоставлении российского гражданства. Без этих документов я не только не мог получить регистрацию, начать хлопоты по натурализации или устроиться легально на работу, но и становился невыездным. Обнаружилась пропажа уже через неделю, когда неожиданно предложили командировку от «Гео» в Хорватию, от которой пришлось отказаться из-за отсутствия загранпаспорта. Я перерыл все бумаги несколько раз и понял, что забыл папку во Львове, но совершенно не помнил, где именно – в квартире или мастерской? Поиски родных и друзей там и там ничего не дали, как и бесплодная попытка рассуждать логически и дедуктивно. Я даже предположил сгоряча, что документы мог украсть из мастерской кто-то из случайных гостей – моих или приятеля, присматривавшего за мастерской в мое отсутствие. Пришлось до поры смириться с потерей – возвращаться и приниматься за поиски я не имел ни возможности, ни желания. Только год спустя я почти с ходу найду эту проклятую тоненькую папку на книжной полке, стиснутую словарями и крупноформатными альбомами, и пойму, до какой степени был тогда сам не свой.

В середине осени в ПЕН-клубе устроили прием в честь пострадавшего от властей приморского военного журналиста и бывшего политрука, что-то продавшего японцам, угодившего на нары, по горячим следам написавшего об этом повесть и переживавшего теперь пятиминутку всероссийской известности. На пороге зимы там же, в куда более узком кругу, будут принимать премьера Путина, изумленного бедностью обстановки и аварийным состоянием здания и обещавшего помочь писателям в преддверии Международного конгресса ПЕН-клубов в Москве – где полгода спустя от него, уже президента, потребуют усесться за стол переговоров с разбитыми наголову чеченскими боевиками. Которых радио «Свобода» упорно продолжало называть «бойцами освобождения», а гуру диссидентского движения требовали от демократического Запада «интернационализации конфликта» на Северном Кавказе.

Тем временем в телевизоре два босса правых партий драли друг друга за чубы и бросались подгнившими яблоками, взывая к третейскому суду правозащитника, страдавшего интеллигентской разновидностью старческого слабоумия, а нанятый возомнившим олигархом тележурналист, поигрывая желваками, демонстрировал на всю страну схему не то коленного, не то тазобедренного сустава метившего в президенты экс-премьера, с подробностями, от которых стыла кровь в жилах. На других каналах политический клоун и коммунист вещали о морали, крестившийся в Иордане злополучный экс-премьер заявлял, что Бог для него – это святое, а политтехнолог в кацавейке декламировал о внезапно возникшей «мистической связи» между русским народом и новым премьером. То не век заканчивался, а агонизировали 1990-е по ходу избирательной кампании в Госдуму.

Пятый этаж здания Центрального телеграфа на Тверской был арендован свежеиспеченной и готовой драться за власть политической партией и превращен в подобие предвыборного штаба. Точнее, отдан нанятым пиарщикам. Патронировал эту часть проекта позапрошлый премьер – «киндер-сюрприз», пописывавший альбомные стишки и сделавший ставку, как и диктовало прозвище, на привлечение молодых избирателей и недовольных маргиналов, прозябающих в тени и в российской провинции. Столичная арт-тусовка радостно откликнулась на предложение заработать. На подобие дела и запах денег слетелись и недавние эмигранты. Преуспевающий галерейщик курировал перенаселенную «Территорию 2000» под крышей телеграфа, с застопоренным муляжом земшара в окне фасада и переплетением узловатых вентиляционных труб под потолком. Московский лирический поэт здесь составлял агитки и правил листовки (только пил много, как никогда), а эмигрантский эпический поэт слетал на берег Ледовитого океана с гастролями, напомнившими ему командировки от ЦК ВЛКСМ. Бывшие уральцы издавали предвыборную газету, что позволило кому-то снимать, а кое-кому и купить квартиру в Москве. Берлинский «социальщик» рисовал для нее комиксы. Были изданы две книги – о «неофициальной» Москве и фестивале «андеграундной» России, что позволило сотне непризнанных гениев из далеких регионов побывать и засветиться в столице. Ряд моих приятелей участвовал в проекте, хотелось и мне как-то заработать насущно необходимые несколько сот баксов и не замараться при этом. Пришлось изобрести литературный вечер без всякого намека на политику и агитацию: о Москве как нашей «внутренней Америке» и о мегаполисе как перегонном кубе, где периферийная «брага» возгоняется до сорока градусов. Дюжина известных писателей из числа моих знакомых, приятелей и друзей охотно согласилась принять в нем участие. Вечер должен был состояться в клубе «Дом», с фуршетом за партийный счет и моим гонораром, равным квартплате за два месяца. Но тут начались проблемы. У партии стали заканчиваться деньги, в силу чего какие-то программы – урезаться, а представительские расходы – сокращаться. Я был протеже арт-директора, опрокинувшего свой стол и со скандалом покинувшего пятый этаж, чтобы переключиться на выборы в регионах.

– Да у меня пособие в Германии больше, чем ваши зарплаты!

Что, замечу, не было правдой.

К этому времени центральные телеканалы окончательно определились со своими кандидатами. В предвыборном штабе конкурентами был произведен обыск и обнаружены горы печатной продукции без всяких выходных данных. «Территория 2000» понемногу превращалась в «Террариум 2000», чему странным образом отвечало название партии, состоявшее из одних глухих свистящих звуков. Уж не знаю почему, литературный вечер в конце концов все же состоялся в середине декабря – за день до моего дня рождения. Но об этом позже.

О бесчестии и славе

Писательская среда, к которой я теперь, хочешь не хочешь, принадлежал, представляла собой любопытное собрание честолюбивых неудачников. Просто потому, что низы больше не хотели читать по-старому, а верхи не хотели да и не могли писать по-новому. Сегодня это даже очевиднее, чем тогда. Уцененное сообщество, болезненно амбициозное и не отвечающее за слова. «Но это же входит в правила игры!» – недоумевали в один голос мэтры и пишущие девицы. Тем не менее они представляли собой не прощающую промахов исключительную читательскую среду – метровый черноземный слой культуры! Почти каждый из этих литераторов где-нибудь в регионах или странах поменьше мог бы ходить в классиках, если бы не спился или не повесился. Только с жиру может показаться, что это не так. Постепенно я решил для себя, что столичное лицемерие все же лучше провинциального хамства. Хотя так и не научился за два десятилетия придерживаться этого принципа.

Идеальным для меня было и остается пребывание в полутени – не в безвестности, но и не на авансцене, в слепящем свете юпитеров. Печатают – спасибо, еще и деньги платят – большое спасибо, а уж если их на жизнь хватает – о-огромное спасибо!

За первую опубликованную в столичном журнале повесть мне заплатили меньше десяти долларов, за вторую, годом позже, уже в полтора раза больше. Потом кое-где стали платить столько за страницу, затем по доллару за строчку, ну и так далее – когда как.

Осенью 1999-го толстый журнал, опубликовавший полную версию очерка о Транссибе, отклонил мой речной рассказ и мемуар отца. Этот журнал представлял собой в ту пору стоячее болотце с запутанными внутриредакционными связями, в хитросплетения которых я не собирался вникать, и усердно продвигал тогда генерацию молодых питерских империалистов. Недолго думая свой рассказ и мемуар отца я отдал в другой толстый журнал, отклонивший очерк о Транссибе, но принявший мемуар и рассказ и даже выдвинувший его на новую премию, о чем я даже не подозревал. Эту премию учредит третий литературный журнал, собравшийся вручить ее одному из своих авторов, в число которых я не входил уже лет пять. Вмешается случай – мнения разделятся, и спонсор премии, продвинутый банкир, отдаст решающий голос за мой рассказ, настояв на своем: или этому даем, или никому! В итоге на церемонии в литмузее поздравят меня только главный редактор журнала с букетом и конвертом и представитель банкира с бокалом, да пара телеканалов возьмут интервью. Остальные, приближенные и попросту знакомые, будут глядеть поверх или отводить глаза. Но все это случится только год спустя, и узнаю я о своем выигрыше почти случайно от совершенно посторонних людей.

Одним твой очерк покажется легковесным, другим рассказ «стилистически пошловатым», третьи обидятся за отказ поучаствовать в их вечере, а четвертым ты просто кость в горле. Остроконкурентная среда, объехать которую чужак сможет только на кривой козе, подставленной фортуной или провидением, – не знаю. Зато знаю точно, что сладкие мысли о собственном значении – это ведущий к бесплодию тупик. И знаю предположительно, что слава – это ток смертельного напряжения, если ты не имеешь счастья или глупости обладать сверхпроводимостью. Его генерируют люди и замыкают на своего избранника. Не влезай – убьет!

Об умении умирать

Мать умерла на пятнадцатый день после операции, а на пятнадцатый день после похорон впервые мне приснилась. В зеленом свечении за ней явились свекор со свекровью, мои дед с бабкой, в своих дорожных темно-серых макинтошах. Мать успела обернуться и сказать мне на прощание:

– Но я тебе твердо говорю – Господь существует!..

Я проснулся в слезах. Почему?! Я же не любил ни отца, ни мать. Даже придумал, что не важно, любишь ли ты их, – когда да, когда нет, – несравненно важнее, чтобы они у тебя были. Мать не занимала прежде заметного места в моей душевной жизни, я был бесчувственным сыном. Но вот ее не стало, и я ощущал недостачу, опустошение, отстутствие прикрытия. Никто больше не заслонял меня собой от смерти. Она умерла мужески, как крестьянка.

Тиранивший и поедом евший ее отец спустя девять лет умирал по-бабьи, с капризами, проклятиями и причитаниями:

– Да, я хочу, чтобы вы каждую секунду занимались мной!

Он лежал под простыней на продавленном кресле-кровати с вылезающими из бедер металлическими штырями. Первый раз он сломал шейку бедра, когда, рассорившись с моей сестрой, повез в преддверии выборов чемодан партийной прессы из Одессы в Ивано-Франковск «товарищам». Во Львове в мерзких утренних сумерках поскользнулся на гололеде и встать уже не смог. Когда год спустя из его бедра собирались вынуть штыри, по пути в больничный туалет на него сверзилась ни с того ни с сего тучная больная, и хрустнула шейка бедра на другой ноге. Штыри входили в кость легко, как в черствый хлеб, по словам хирурга, и так же легко вынимались. Организм начал их отторгать. Сестра в очередной раз забрала отца в Одессу. Теперь он поедом ел ее и свою внучку.

Внучка была последней и главной любовью его жизни. Он звал ее дурным голосом дни и ночи напролет. Я приехал помочь обрабатывать его гноящиеся раны и придумать способ ухода за ним. Отец знал о моем приезде, ожил и дня два был даже доволен – увеличением своей власти, уходом, обедом, сочувствием, было теперь кому пожаловаться на дочь и внучку. Но я мешал ему их тиранить и сладострастно бранить, и уже на третий день он обеспокоился.

– Завтра уезжаешь?

– Папа, я приехал на неделю.

– Досталось тебе за эти два дня? – спросил он с непривычным сочувствием.

Я готовил для него и кормил с ложечки – меня поразил вид молодого похотливого язычка в беззубой ротовой яме, давал в руки электробритву – и он симулировал бритье, прикуривал для него сигареты, приподнимал на подушках, насаживал очки и вкладывал в руки привезенные коммунистические газеты. Ворочал его и помогал племяннице-школьнице чистить от гноя его открытые до кости раны, затыкать их тампонами, делать уколы антибиотиков и обезболивающих, втроем с сестрой менять простыни и памперсы. Он скулил, как ребенок, боящийся боли и уколов. С высохшими и неразгибающимися ногами, на которых выросли чудовищные когти, с облысевшим бровастым черепом, походившим теперь на череп хищной птицы. Но пороха в нем было еще хоть отбавляй.

– Дай часы! Газету! Чаю! Возьми два и четыре, ну ты, слышишь?!

– Убери одеяло! Помоги.

– Но нет никакого одеяла.

– Изолгался весь, подонок, а это что?!

– Простыня, на которой ты лежишь. И не смей меня называть подонком.

– Ты человеконенавистник, порождение ехидны!

– Ты меня не спровоцируешь, человеконенавистник – это ты.

Я выскакивал в другую комнату и, стиснув что есть мочи зубы, твердил:

– Ты не мой отец! Кощей бессмертный!

Смерти он боялся, как может ее бояться только безбожник.

По ночам я слышал:

– Буржуи проклятые! Россия пройдет по раскаленной сковородке!..

– Только бы жить!

– Ася! Ася! Возьми меня за руку…

– Ну давай! Две лодки надо загрузить, по боевому приказу. Бегом, Ася!

А днем:

– Ну что ты за жиртрест! Ну помоги мне, пожалей, приласкай…

– Будьте людьми, звери! Поднимите меня в туалет. Сколько спичек осталось?

– Как мне больно! За что? Ну сделайте же что-нибудь!..

У меня тоже уже сдавали нервы к концу недели.

– Спрашиваешь за что?! Это злоба твоя с гноем выходит, ты – проклятие семьи! Что же ты грызешь тех единственных на свете людей, которым ты еще не безразличен, которые о тебе заботятся?!

– Проклятый змей! Все умничаешь?

Физическое состояние тела улучшалось – гноя не было уже, раны зарастали, чему дивились врачи, отказывавшиеся положить его в районную больницу. Мы и не настаивали, потому что там ему пришел бы конец в два счета. Вызванная травмотолог, сама со сломанной рукой в гипсе, за небольшую взятку пообещала подыскать сиделку. Мне предстояло возвращаться в Москву, чтобы встретить прилетавших из Израиля на неделю погостить дочку с внучкой. У сестры начинался учебный год, а ее дочка заканчивала школу. Однако какая сиделка согласилась бы целыми днями терпеть капризы отца и брань?! Тем более что в психическом отношении начиналась уже просто пурга.

– Ну сколько вы будете мучать меня?! Помогите мне. Возьми у меня три! Третью ногу опусти. Быстрей, ну быстрей, бегом! Сдвинь второй, четвертый, пятый, ну давай, ну давай быстрей, ну быстро! Забери у меня четыре кастрюли, две нестандартные…

Тем более странными были минуты если не просветления, то полусознания, когда на вопрос «Поешь?» он деловито спрашивал вдруг: «А что есть?»

Или посреди нашей с сестрой перебранки он приходил в себя, начинал волноваться и так же деловито заявлял:

– Давайте договор – кто будет обо мне заботиться!

Сестре он грозил, что хоть ползком уедет от нее к себе домой, даже если побираться придется на проезд. Он выдирал простыни из-под себя скрюченными пальцами, упорно пытался спустить ноги и сесть, рискуя и норовя в очередной раз упасть.

– Да, расплатились же вы со мной… Сколько можно надо мной издеваться? Где мои деньги?! У меня была тридцать одна гривна, посмотри в моих кошельках, хватит ли на билет? Посмотри три доллара в памперсе! Верните мне брюки и гимнастерку!..

В один из первых дней он пожаловался мне на послеоперационный психоз, когда не мог даже выговорить слова «простокваша» и «си-си-сигарета», а в одну из ясных минут посвятил в тайну своей навязчивой и подвижной нумерологии. Он пронумеровал то, в чем нуждался, и 1 – это значило «чистая вода», 2 – сладкая вода, 3 и 4 – тоже питье, 4, 5 и 6 – курево, 7 и 8 – «рыцарь, лишенный наследства» (как уже в Москве выяснилось, один из героев Вальтера Скотта), 9 – он не сумел объяснить, а 10 – был изобретенный мной для него толченый леденец, сласть.

Мать он вспомнил только однажды в бреду, а в один из последних дней взмолился ночью:

– Не могу больше… Отпустите мою душу на покаяние!

Спать в этом доме удавалось только ему, но спал он не больше двух-трех часов – и все начиналось сызнова.

Уезжая, я нашел в себе силы сказать ему только одно напоследок:

– Плохого говорить не хочу, а хорошего мне сказать тебе нечего. Прощай!

Через два месяца мы сожгли его в одесском крематории. Перед тем как открылась дверца топки, я положил ладонь на его сплюснутый голый череп – прощай, отец. Или до свиданья. Сестра пряталась за дочку. Она боялась мертвецов – словно их следует бояться, а не живых. На поминках мы договорились постараться запомнить отца и деда другим – не тем, в кого он превратился к концу жизни. Хотя послевкусие осталось – и уже навсегда.

Только благодаря отцу у меня еще к окончанию школы развилась способность чуять за версту психическое насилие и под любой личиной распознавать скрытое осуществление власти над умом и волей – первая и единственная доблесть анархиста поневоле. Спасибо, папа.

Потери и достижения

Я не успевал латать словами прорехи своего расползающегося мира – он разрушался и исчезал скорее, чем я успевал его отстроить в своем воображении и на письме. Убыточное литературное предприятие. О своих разборках я написал текст, что-то вроде «Освободить время от себя», и отправил в Берлин на всемирный конкурс эссе. Его устроители меня знали, кое-что из моего сами публиковали в немецких переводах, к тому же Андрей-большой входил в жюри. Авторство, однако, было анонимным, и главный приз в пятьдесят тысяч дойчемарок оказался присужден российской студентке, поднаторевшей на участии в викторинах и составлении рефератов. Две младшие премии ушли в другие страны. И даже несчастная поощрительная поездка с выступлением, одна из десяти, досталась не мне, а неведомому кандидату филологических наук из России, чей стиль показался судьям похожим на мой. Нечего было губу раскатывать – у меня не было даже загранпаспорта, и со своим временем я фатально не совпадал по фазе. Виня в этом его, а не себя.

Один из квазигеографических журналов той поры предложил мне место редактора с хорошим окладом, гонорарами и загранкомандировками, но от моих услуг отказались после пробной редактуры первого же чьего-то текста о прелестях отдыха в Эмиратах. Нечто похожее повторится год спустя и в глянцевом мебельном журнале, косившем под дизайнерский, где я полгода переписывал по-русски тексты, представлявшие собой амбициозную белиберду разъезжавших по свету контуженных графоманов. Эти отчеты были по-своему совершенны: вроде слова все русские, наличествует их согласование и какие-то грамматические связи, а я вынимаю любую фразу, держу ее на ладони, как радужный пузырь или гордиев узел, и не понимаю ни хера! За какой член предложения потянуть, чтобы спутанный клубок размотался и образовалось хоть какое-то подобие смысла?!

Как-то я поделился своими сомнениями с многоопытным редактором, ушедшим из толстых журналов в глянец:

– У меня такое впечатление, что в России едва наберется тысячи полторы человек, способных связно и внятно излагать мысли!

– Да что ты, даже в Москве таких от силы человек пятнадцать.

Статистическая истина в те смутные годы, думаю, находилась где-то посредине между этими числами.

Из попыток зарабатывать службой я извлек урок, что любая корпорация нуждается не столько в результатах твоей работы, сколько в тебе самом со всеми потрохами. В начале нового века они выдадут своим сотрудникам служебные мобильные телефоны, чтобы иметь их всегда под рукой. Подлую человеческую натуру невозможно победить, ее можно только обыграть. Если получится.

Из очередной бессонницы я вынул той осенью крошечный текст – о Москве как тисненом тульском прянике и о карамельных звездах и петушках Кремля с начинкой из яблочного повидла, о москвичах, которые курят «Яву» не простую, а «Золотую», и дорожки на дачах посыпают какао. Не так уж мало.

Той осенью мой друг продал подаренную ему когда-то картину, чтобы издать новую книгу стихов. Презентация книги должна была состояться в отремонтированном филиале Манежа – Чеховском Домике в конце Малой Дмитровки. И в тот же день мы с женой были званы в один из ресторанов «Метрополя» на банкет по случаю венчания с швейцарским мультимиллионером преуспевающей галерейщицы, бывшей жены другого моего старинного приятеля.

Поэт засопел:

– Так ты ей друг или мне?

Велико было искушение попасть в оба места, и нам это удалось благодаря общему приятелю всех вышеперечисленных – московскому поэту-депутату со служебным автомобилем и личным шофером. Комизм ситуации состоял в бедности гардероба, и нам пришлось купить: мне – пиджак и галстук не из самых дешевых (куда, куда вы подевались, наши трехстворчатые зеркальные платяные шкафы – с костюмами от портных на плечиках и дюжиной свисающих с перекладины галстуков?!), а жене – новую сумочку взамен потертой, купленной в Праге лет пять назад. Как выяснилось, можно было не стараться – имущественное расслоение после обвального обнищания не зашло еще слишком далеко. Народ, за редкими исключениями, явился в ресторан в свитерах и грубых ботинках. Невеста лет пятидесяти щебетала как девочка и со всеми гостями фотографировалась в фойе для архива – на цифровую камеру с компьютером и принтером, приговорившую к смерти допотопный «Полароид». Фотографирование было ее профессиональным коньком. Миллионер оказался весьма пожилым и выглядел немного смущенным.

Конечно же, предпочтение следовало отдать Чеховскому Домику, где царила куда более дружеская атмосфера литературно-художественного клуба, которой достанет еще на несколько лет, отделявших покуда его открытие от поджога здания Манежа и перехода погорельца, вкупе с Чеховским Домиком, в новые руки.

Чехов когда-то вместе с сестрой и родителями снимал в этом трехэтажном доме жилье. Отсюда он отправился в сумасбродную поездку на Сахалин и сюда вернулся из полукругосветного путешествия. Во что почти невозможно было сегодня поверить.

Жизненный мусор

Китайским карандашом мы с женой нанесли страшный удар по тараканьей вольнице на кухне. Уцелевшие тараканчики, пьяные, последние, выползали умирать на свету. Никто не избежал возмездия.

Зато умер папоротник, похищенный женой отростком из бельгийского посольства. Мы имели несчастье удобрить землю в горшке тем, что посчитали черноземом и что оказалось торфом. Бедняга-папоротник сгорел за одну ночь.

В природе безраздельно царила серятина, когда холодное низкое солнце неделями и месяцами не способно пробить брешь в свалявшемся покрове облаков. Снега и даже мороза не допросишься, дни все короче, ранние потемки, а уж для «сов» совсем небо с овчинку. Как дожить до солнцеворота и Рождества и не запить?!

На четвертый день выходных по случаю какого-то непонятного праздника мы с женой выбрались в рублевский зал Третьяковки – одно из лучших мест в России, когда жить становится невмоготу. Просто постоять – и легчает. Ну и прогулка – перед тем или после того – по пейзажно-портретной галерее русской культуры, с жалкими крохами великой живописи.

На сороковой день после смерти матери я попытался заказать заупокойную службу в ясеневском храме Петра и Павла екатерининской поры, но пришлось ограничиться только свечкой, православные мне отказали – не положено. В неоготическом католическом новоделе на Большой Грузинской, больше похожем изнутри на спортзал, заказ на молебен приняли – в отличие от православных даже бесплатно, но тут же предложили сделать пожертвование, что обошлось, понятное дело, куда дороже. Уловка ксендзов и борение собственного великодушия с малодушием за содержимое тощего кошелька даже развеселили меня, однако на душе полегчало. Было это, правда, уже после солнцеворота, перед материным днем рождения.

Какой-то клинышек или чурбачок выбила из-под меня ее смерть, какие-то вертлюги пошли вращаться для удержания равновесия и торможения, сны такие, что лучше сразу забыть, – берегись только!

Что же держало меня и поддерживало, кроме того, что способно было давать письмо? Жена, семейная жизнь с которой – химически инертная формула, в которую нет и не может быть никому доступа. И непробиваемо уверен: крестики на суровой нитке, которые мы вдвоем надели, связав свои жизни перед отправлением в Москву. Впрочем, было кое-что еще, не скажу что. Сам не знаю.

Как-то в метро я не мог оторвать взгляда от сидевшего напротив мальчишки, напомнившего чем-то сына. Он сидел рядом с матерью и играл каучуковым пауком-птицеядом. Ему хотелось, чтобы все видели, какой у него классный паук. Нежный мальчик, он кокетничал с матерью, поглядывал на меня, прятал лицо, опять заигрывал, она улыбалась ему тихонько в ответ – уже немолодая и усталая. Я думал: будет ли он счастлив взрослым? Но что способен будет любить – несомненно.

Пришло письмо от отца, что их жизнь с внучкой наладилась, идет по расписанию, никаких поездок не планируют. Он научился варить супы и занялся упорядочиванием и переписыванием в общую тетрадь материнских кулинарных рецептов.

Я же, напротив, почти утратил к концу года способность писать. Меня интересовали – по-прежнему – только несуществующие жанры. Но время для них приходилось буквально воровать у самого себя, точнее – у необходимости зарабатывать пером деньги. Почти сложился в уме текст о Кафке. Насколько очевидной была тривиальность его разветвленной аномалии, ровно настолько не было у меня возможности заняться ее неторопливым исследованием, так что пришлось отложить в долгий ящик готовые наброски, рассосавшиеся впоследствии по эссе и предисловиям к писателям помельче. Этот молодой пражанин мучал невест многолетней перепиской и жил под одной крышей с отцом, чтобы не привести однажды в дом ночевать чешского матроса, а когда догадался о себе, оторвался от родителей и сестры, женился на еврейской общественнице и поселился в Берлине, тогдашней европейской «голубой» столице, где умер, едва разменяв пятый десяток, почти как Гоголь. Но не только в этом было дело…

Я всегда любил открытие и закрытие «Арт-Манежа» – этакий необъятный художественный салон под высоченным потолком, с непременным выпивоном с друзьями-приятелями, праздничную тусовку людей, имеющих воображение и умеющих что-то делать руками. Я ведь и сам был отчасти из таких, семнадцать лет зарабатывая на жизнь витражами. Не трынди, покажи лучше – что ты умеешь? И то, что все они, работая на продажу, держали марку, было честнее, чем мнимое целомудрие неимущих письменников, тянувшихся к состоятельным художникам. Проблема-то общая: как заставить общество тебя кормить и оплачивать твои прихоти? Кто-то полез к моей жене с мокрыми губами. «Хочу целоваться!» – «Иди домой. Там целоваться». Протрезвел на глазах, прочтя в моем взгляде нечто нехорошее для себя.

На декабрьском салоне было объявлено о кончине «рогатого зайца» и предстоящем прощании с альманахом «Золотой век» – о скорой развилке дорожки писателей с художниками. Налево пойдешь, направо пойдешь.

Подошел похожий на дельфина поэт-эмигрант с межеумочным альбомом постмодернистского лабиринта в Ростоке за четверть миллиарда дойчемарок и спросил, не пишу ли я рецензий. Он всерьез уверял, что дело это уже почти решенное. Без подобных пролаз, впрочем, было бы скучней на свете.

Домой

В замоскворецком клубе «Дом» состоялся наконец литературный вечер, принесший мне три сотни баксов. Один из считаных районов Москвы, отдаленно напоминавших мне правильный город. Низкорослая историческая застройка. Мы с женой были ошеломлены и очарованы магазинчиком на Пятницкой напротив станции метро, словно перенесенным откуда-то из Западной Европы. С колокольчиком на двери и тысячами сказочных персонажей: свисающими с потолка тряпичными куклами, полчищами керамических чудищ и чудиков, шеренгами стеклянных и соломенных фигурок, прилавками брелоков и фенечек, авторских шахмат и ходиков с кукушкой, завалами вышивок и батиков. О Боже, сколько же нормальных людей обитают где-то в щелях Москвы!

Клуб «Дом» в одном из переулков тоже создавался людьми со вкусом: с детской школой рисования, баром, живой музыкой, авангардными скульптурами и телевизором в металлической клетке на колесиках. Беда только, что устроители вечера все напутали с программой и пресс-релизами. На первом этаже уже начинался рок-концерт, а на втором собрался табунок почитателей Левы Рубинштейна – соединить два вечера в один поэт отказался и куда-то его увел. Зато приготовлена была «поляна» на добрые полсотни человек, слава богу, у меня достало еще ума уговорить уполовинить количество алкоголя.

Собственно, здесь немногое заслуживает внимания. Вечер я вел в новом пиджаке с галстуком, что было пижонством. Два е-буржца, сбежавшие из штаба СПС, попросили пропустить их первыми. Один читал о том, как он однажды «хотел потрахаться», глядя сутки напролет МТВ по заданию глянцевой редакции, а другой при чтении клоунски заикался. Талантливы были оба, но первый вскоре уйдет в Интернет и примется за попсовые романы под псевдонимом, а второй прославится под собственным именем благодаря скандалу с фотографией целующихся милиционеров. Литераторы-«старички», к которым я себя пока не причислял, с ходу возмутились этой демонстрацией своего «полового дятла» молокососами. Как бояре и княжата, которых «пересели» не по чину. Впрочем, вечер удался.

В результате напились. Добавляли в распивочной на улице, кто-то испарился, я что-то нехорошее сказал об одном из корифеев, кто-то возмутился и убежал, после чего пил с бомжами и пел дуэтом в метро. Провинциальный гений и владимирский почтальон, ради которого кое-кто только и пришел на вечер, заночевал у меня. Мы были давними приятелями – по Москве и Берлину – и относились друг к другу с ревнивым почтением. На этот раз, от одиночества и неуверенности, он попытался склонить меня к участию в предвыборной киноафере на Сахалине и Курилах, привез кассеты с документальными фильмами по своим сценариям. О директоре кирпичного завода под музыку Вивальди, с закадровым текстом, многозначительным, как карточки Рубинштейна. Чего-то стоила только короткометражка «Дыра» об уличной телефонной будке на владимирских задворках, сюжетно напоминавшая его рассказы. Дома мы продолжили квасить. Меня веселили неискоренимые особенности его южнорусского произношения: «фатит», «профост»: «Если ты профост – дай мне это, подчеркни, выпяти!» К вечеру следующего дня, накануне моего дня рождения, он уехал.

Чуть живой я принял своих немногих гостей. Не пьющего третий год редактора, архитектора с подбитым глазом и сбрендившую однокурсницу, которую нелегкая занесла в Москву. Зато звонили многие и отовсюду. В итоге я остался отлеживаться с алкогольным тремором, с подаренным жирным «паркером», пьющим фирменные чернила с той же ненасытностью, что и его счастливый обладатель, русскую водку, со стодолларовой купюрой в конверте, вскоре похищенной алчными ментами, и с сердечной благодарностью нашей соседки. Жена отнесла ей мисочку заливного, и старуха позвонила поблагодарить за чудесную возможность впервые за три недели опростаться по-людски.

Угнетала серятина за окном. Я страстно дожидался солнцеворота, как начала возрождения к новой жизни. Шестнадцатого декабря ненадолго проглянуло солнце. Девятнадцатого состоялись выборы по партийным спискам, исход которых я предсказал, как оказалось, с погрешностью в считаные проценты и ужасно заважничал. Накануне мы с женой сыграли в угадайку.

Вернулся с дальневосточных выборов Боря, подавшийся в дорогостоящие не то креативщики, не то пиарщики – один черт, – и пригласил в тот же злополучный «Дом» отметить победу кандидата и свое возвращение, транзитом по пути в Германию: «Теплой сакэ попить, корюшки с икрой и кедровыми орешками поклевать».

Ни в короткий список Антибукера, ни в прочие списки моя прошлогодняя повесть не вошла. Клубная жизнь кипела. Корпоративный новогодний выпивон в ПЕН-центре прошел без осложнений. От встречи Нового года в Чеховском Домике мы с женой отказались, но с вручением премий журнала «Октябрь» там же я влип и поплатился. Выпивал, дерзил и братался с критиками, питерцами и художниками, с давними приятелями и напротив. Вышел уже перед полуночью и приведен был в чувство ментами, поставившими мне на вид, что я обильно поливаю фасад гостиницы «Пекин». Вероятно, занесла меня туда лихая мысль купить домой салату со склизкими древесными грибами в закрывшейся «Кулинарии». Этим людям в погонах я отдал все свои без малого двести русских рублей и тронулся дальше. Нелегкая вынесла меня к Никитским воротам. Здесь уже настырным ментам пришлось выложить стодолларовую купюру – типа мы ее поделим. Один пошел ее менять, второй вскоре пошел посмотреть, куда запропастился товарищ, я на непослушных ногах за ним, тот бежать. Как пришли, так и ушли – подаренные в день рождения сто баксов. Справедливости ради стоит сказать, они вернутся буквально наутро, конвертировавшись в нечаянный гонорар от варшавской газеты за переведенный рассказ. Странно все это.

Той зимней ночью, обобранный до последней копейки, я застыл перед Большим Вознесенским храмом, где венчался Пушкин и отпевали всех трех Шерстюков – ракетного генерала, мхатовскую актрису и художника-гиперреалиста. Не ангелы ли этого последнего привели меня сюда зачем-то? Как художнику, ему хотелось одновременно быть и в стане «победителей» – в войне, и в стане «предателей» – хипов и магов. Поэтому все три жены поочередно его оставили. И однако, человек, способный умереть от любви, может служить иногда оправданием целой эпохи. Чего нельзя сказать о плаче об утраченных привилегиях и барских пересудах о врожденном холуйстве русских людей. Эти плакальщики и при султане или хане, интернационале или капитале – один черт, на все пойдут, чтобы оставаться в свите. Мне это было ясно как день, несмотря на сгустившуюся ночь.

Пора было встречать Новый год – год Дракона, високосный, с дикарскими салютами над первопрестольной, видными из Ясенева как на ладони.

Я куплю у станции метро хилую елочку, с иголками колкими, как рыбные косточки, по цене 2 у. е. за погонный метр. В новогоднюю ночь «царь Борис» объявит себя по телевизору низложенным по собственному желанию и попросит у страны прощения, к изумлению экспертного сообщества и беспощадного народонаселения.

Москва не спала всю ту ночь и утихомирилась, только когда начало светать. Компьютерного сбоя не произошло. Предстояли впереди восемь тучных трудных лет. И это было нормально. Потому что жизнь – это не место для отдыха.

Content

Игорь Клех
Хроники 1999 года Повесть

За девять месяцев до того. Зима

Весна. Война

Май

Московское лето

Опять Галиция. Август

Руководство по устройству эдема

Черный сентябрь

Девять месяцев и девять лет спустя

Записки тетки в жанре альтернативной истории

Опять Львов…

Проводы

Москва наконец

О бесчестии и славе

Об умении умирать

Потери и достижения

Жизненный мусор

Домой