Бен Кейн

ГАННИБАЛ. ВРАГ РИМА

Посвящается Фердии и Пиппе, моим чудесным детям

Глава 1

ГАННОН

Карфаген, весна

— Ганнон! — эхом отдался от штукатуренных крашеных стен голос отца. — Пора идти.

Осторожно перешагнув через желоб, выводивший нечистоты на улицу, к сливу, Ганнон оглянулся. Обязанность перед отцом и страстные призывы его приятеля Суниатона разрывали его на части. Политические собрания, на которые отец с недавних пор стал брать его с собой, утомляли почти что до слез. Все они проходили абсолютно одинаково. Толпа самодовольных бородатых старейшин, явно наслаждаясь звуками собственной речи, раз за разом ругалась на то, что Ганнибал Барка, находящийся в Иберии, превысил данные ему полномочия. Малх, отец Ганнона, и его ближайшие соратники обычно выступали последними. Они поддерживали Ганнибала, но молчали, пока у седобородых старцев не иссякал запал. А Малх выступал последним из сторонников Ганнибала. Его слова были почти всегда одинаковы. Ганнибал, меньше трех лет возглавляющий войска в Иберии, выполнил огромную работу, укрепив власть Карфагена над местными дикими племенами, создав дисциплинированную и боеспособную армию и, что самое важное, установив контроль над серебряными рудниками. Деньги в казну текли рекой. Кому еще удавалось достичь столь благородных целей, одновременно обогатив Карфаген? Защитив племена, на которые напали жители Сагунта, города, заключившего союз с Римом, он укрепил власть Карфагена на землях Иберии. В таких делах молодому Барке следовало предоставить всю полноту власти.

Ганнон понимал, что единственным мотивом остальных политиков был страх. Страх перед армией, собранной Ганнибалом, и зависть, лишь отчасти утоляемая привозимым из Иберии на кораблях серебром. Обычно умело подобранных Малхом слов хватало, чтобы вновь склонить мнение Совета на сторону Ганнибала, но на это требовались многие часы уговоров. От бесконечных политических игр Ганнону хотелось завопить в голос, сказать старым идиотам, что он на самом деле о них думает. Конечно, он никогда не опозорит отца, сделав это, но и провести еще один день среди них он тоже был не в состоянии. Да и идея отправиться порыбачить выглядела так привлекательно…

Кто-нибудь из посланцев Ганнибала регулярно доставлял его отцу отчет о состоянии дел в Иберии. Последний побывал у них меньше недели назад. Эти ночные встречи, по идее, должны были быть тайными, но Ганнон уже запомнил в лицо приходящего к ним воина с желтоватой кожей, скрывавшего себя плащом. Сафону и Бостару, его старшим братьям, было дозволено присутствовать на этих встречах. Взяв с Ганнона клятву хранить молчание, Бостар обычно все ему рассказывал. А при возможности Ганнон был не прочь и подслушать. Итак, если коротко, то Ганнибал поручил Малху и другим своим союзникам обеспечить дальнейшую поддержку со стороны старейшин. В Сагунте скоро — и неизбежно — начнется представление, но открытым конфликтом с Римом, старым врагом Карфагена, пока еще не пахло.

Снова прозвучал звучный и недовольный голос отца, отразившийся от стен коридора, ведшего во внутренний двор. Голос с оттенком раздражения:

— Ганнон! Мы так опоздаем.

Ганнон замер. Он боялся не того, что отец его отругает, а, скорее, разочарования, которое будет при этом у него в глазах. Отпрыск одного из старейших родов Карфагена, Малх являл пример верности традициям и ожидал того же от своих трех сыновей. В свои семнадцать Ганнон был младшим. А еще тем, кто чаще всего не соответствовал идеалам отца. По какой-то причине Малх ждал от него даже большего, чем от Сафона и Бостара. По крайней мере, так казалось самому Ганнону. Сельское хозяйство, основной источник дохода их семьи, мало интересовало его. Воинское же искусство, любимое дело отца, приводило Ганнона в восторг, но именно оно было под строжайшим запретом в силу его молодости. Братья могли отправиться в Иберию в любой момент. Без сомнения, там они покроют себя славой, приняв участие во взятии Сагунта. Горечь и разочарование наполнили Ганнона. Ему оставалось лишь продолжать упражняться в верховой езде и владении оружием. «Распорядок, устроенный для меня отцом, столь скучен», — подумал он, позабыв слова, часто повторяемые Малхом: «Будь терпелив. Все приходит к тем, кто ждет».

— Пошли! — сказал Суниатон, хлопая Ганнона по руке, дернул головой в сторону бухты, и золотые серьги в его ушах зазвенели. — Рыбаки наткнулись на огромные косяки тунца, на рассвете. Мелькарт в помощь, рыба еще не ушла далеко. Наловим не одну дюжину! Подумай только, сколько денег за них выручим! — Он перешел на шепот. — А еще я взял амфору вина из отцовского погреба. Выпьем, когда будем в лодке.

Окончательно потеряв способность сопротивляться, Ганнон выкинул из головы голос Малха, с каждой секундой становившийся все громче. Тунец был одной из самых ценных рыб в Средиземном море. Нельзя упускать возможность, если уж косяк подошел близко к берегу. Выйдя на прорезанную глубокой колеей улицу, Ганнон глянул на высеченный символ на плоском камне у входа в их дом с плоской крышей. Перевернутый треугольник с чертой сверху и круг, символ богини, покровительствующей их народу. Мало было домов, на которых не стоял бы такой символ. Ганнон попросил у Танит прощения за неповиновение отцу, но возбуждение, охватившее его при мысли о предстоящей рыбалке, было так велико, что он забыл попросить богиню-мать о защите.

— Ганнон!

Судя по голосу, отец был уже совсем близко.

Не выказывая суеты, двое юношей быстро смешались с толпой. Их семьи жили поблизости от холма Бирсы. На его вершине располагался храм Эшмуна, бога плодородия, здоровья и благосостояния. К нему вела величественная лестница из шестидесяти ступеней. Суниатон жил с семьей в огромной постройке рядом с храмом, в котором служил жрецом его отец. Названный в честь бога Эшмуниатоном, что, впрочем, часто сокращали до Суниатона и даже Суни, он был самым близким другом Ганнона. Редкий день они проводили врозь с тех пор, как научились ходить.

Остальные дома вокруг тоже были весьма солидны. Бирса была одним из самых богатых районов города, что можно было понять по ее широким улицам, пересекавшимся под прямыми углами. Большинство извилистых улиц города были не больше десяти шагов в ширину, но здесь они были прямыми и вдвое шире. Тут жили богатые купцы, старейшины и военачальники. Поэтому Ганнон бежал вперед, опустив взгляд к утоптанной земле и сливным отверстиям по сторонам, располагавшимся через равные промежутки. Слишком много людей могли узнать его, и последнее, что ему хотелось, — это чтобы его остановил и принялся расспрашивать кто-нибудь из оппонентов Малха в Совете старейшин. Если его поймают и за ухо приведут обратно домой, это будет не только обидно, но и повредит репутации семьи.

Но пока что никто не обращал на них внимания. С непокрытыми головами, одетые в облегающие рубахи длиной по колено, из красной шерстяной ткани с белой полосой посередине и высоким горлом, они ничем не отличались от остальной молодежи из богатых семей. Такая одежда была куда практичнее, чем прямые длинные туники из шерстяной ткани и конические войлочные шапки, которые носили большинство взрослых, и удобнее, чем вышитые куртки и складчатые юбки тех, кто вел свой род с Кипра. На простых кожаных ремешках, перекинутых через плечо, висели в ножнах кинжалы. У Суниатона еще был заплечный мешок.

Хотя многие говорили, что они похожи, как братья, Ганнон не мог понять таких слов. Сам он был рослым и поджарым, Суниатон же — невысоким и коренастым. Конечно же, у обоих была темная кожа и курчавые черные волосы, но на этом сходство заканчивалось. У Ганнона было узкое лицо с прямым носом и высокими скулами, у Суниатона же оно было округлое, с вздернутым носом и выдающейся вперед челюстью. Конечно, подумал Ганнон, глаза-то у обоих зеленые. Необычная черта среди темноглазых карфагенян — видимо, поэтому их и считали родственниками.

Бежавший в шаге впереди Ганнона Суниатон едва не столкнулся с плотником, несшим несколько длинных кипарисовых досок. Вместо извинений он лишь задрал нос и двинулся дальше, к крепостной стене, до которой оставалась сотня шагов. Сдержав желание завершить дело, подтолкнув разозленного мастерового, чтобы тот упал, Ганнон тоже пробежал мимо, уворачиваясь и ухмыляясь во весь рот. Это было еще одно сходство, его и Суниатона, — дерзкое поведение, совершенно не похожее на обычную серьезную манеру держать себя, свойственную большинству их соплеменников. Часто это приводило к неприятностям, а еще это постоянно раздражало их отцов.

Спустя мгновение они оказались под огромным крепостным валом — тридцать шагов в ширину и столько же в высоту. Как и внешняя, стена на валу была сложена из огромных четырехугольных глыб песчаника. Множество слоев побелки отражали солнечный свет от стен, отчего те казались еще больше. Наверху был сделана широкая дорога, через равные промежутки располагались башни, и все сооружение внушало благоговейный ужас. Хотя внутренняя крепость на самом деле являлась лишь малой частью всей системы обороны города, Ганнон всегда любил глядеть на внешнюю стену, идущую вдоль моря, каждый раз, как ему доводилось выходить из ворот внутренней крепости. Шедшая с севера, от сухопутной границы города, она загибалась к юго-востоку, примыкая к двум гаваням, окаймляя их и уходя на запад. На крутых склонах севернее и восточнее и на юге, где море закрывало подход, сочли достаточным одной стены, но в западной части полуострова, примыкающей к материку, соорудили три рубежа обороны: широкий ров, высокий вал и огромную стену. Стены, общая длина которых превышала сто восемьдесят стадиев, были огромны, и в некоторых местах внутри них были оборудованы двухъярусные казармы. Там могли разместиться тысячи пехотинцев, кавалеристов с лошадьми и сотни боевых слонов.

Город, в котором жило больше четверти миллиона человек, тоже притягивал взгляд. Прямо перед ними располагалась Агора, большая площадь, по краям которой разместились здания государственных служб и бесчисленные лавки. Здесь жители города встречались, чтобы вести дела, показать себя, прогуляться вечером или проголосовать на народном собрании. Дальше располагался порт, уникальный в своем роде. Огромный внешний порт — торговый, прямоугольной формы, и внутренний — округлый, где стояли военные корабли. В торговом порту имелись сотни причалов, а военный был способен вместить больше двух сотен трирем и квинквирем в специально построенных для них укрытиях. К западу от порта располагался старый храм Баал Хаммона, уже не такой почитаемый, как прежде, но все еще сохранивший авторитет среди остальных. На востоке находилась Хома, огромный рукотворный полуостров, где причаливали рыболовецкие лодки и небольшие суда. Туда-то они и направлялись.

Ганнон безмерно гордился родным городом. Он понятия не имел, как выглядит Рим, главный и старейший враг Карфагена, но сомневался, что Рим смог бы соперничать с его родным городом в величии. Да и желания сравнивать Карфаген со столицей Республики у него не было. Он хотел увидеть Рим лишь единожды — тогда, когда тот падет, завоеванный армией Карфагена, прежде чем его сожгут дотла. Гамилькар Барка, отец Ганнибала, взрастил в своих сыновьях ненависть ко всему римскому, и Малх поступил точно так же. Как и Гамилькар, отец больше десяти лет воевал в Сицилии, в первой войне против Республики. Бесплодной и оскорбительной в итоге.

Ничего странного не было в том, что Ганнон и его братья в деталях знали подробности всех битв на суше и на море, длившихся на памяти целого поколения. Эта война стоила Карфагену жизней людей, территорий и огромных денег, но истинные раны залегли куда глубже. Гордость Карфагена втоптали в грязь, победив его на полях сражений, а всего спустя три года по завершении войны карфагенян оскорбили еще раз. Римляне вынудили Карфаген оставить Сардинию и увеличили контрибуцию. Это, как постоянно говорил Малх, еще раз доказало, что все римляне — лживые псы, лишенные чести. Ганнон был согласен с ним и ждал, когда же снова начнется война. Недовольство Римом среди карфагенян было столь велико, что начало военных действий было лишь вопросом времени. И скорее всего, они начнутся в Иберии. Очень скоро.

— Ты ел? — спросил Суниатон, повернувшись к Ганнону.

— Немного хлеба с медом, когда встал, — пожав плечами, ответил Ганнон.

— Я тоже. Уже несколько часов прошло. — Суниатон ухмыльнулся и похлопал себя по животу. — Надо бы что-нибудь еще с собой захватить.

— Хорошая мысль, — ответил Ганнон.

У них в лодке были глиняные бутыли с водой, вместе с рыболовной снастью, но еды там не было. А до заката, когда они вернутся, еще очень долго.

Сбегающие с Бирсы улицы не были прямыми и четкими, как наверху; они, скорее, напоминали многочисленные рукава в дельте реки, извилистые и узкие. Тут было очень много лавок с выпечкой, мясом, свежевыловленной рыбой, овощами и фруктами. Поодаль располагались лавки с серебряными и медными изделиями, благовониями, мастерские стеклодувов. У дверей сидели женщины, работая за ткацкими станками и болтая о недавних покупках. Рабы носили богатых граждан в носилках и подметали улицы перед входами. На каждом шагу были видны лавки красильщиков. Карфаген славился во всем мире искусством ловли пурпурных улиток и изготовления пурпура — краски, высоко ценившейся по всему Средиземноморью. Туда-сюда бегали дети, играя в салочки, гоняясь друг за другом по расположившимся через равные промежутки лестницам, прерывавшим идущую вниз, к морю, улицу. Навстречу попались трое оживленно беседующих, хорошо одетых взрослых мужчин. Узнав в них членов Совета старейшин — они, очевидно, спешили на то самое собрание, на котором должен был присутствовать и Ганнон, — юноша внезапно принялся с интересом разглядывать поделки из терракоты, выставленные в гончарной лавке.

На низеньких столиках стояли десятки фигурок, больших и маленьких. Ганнон переводил взгляд с одного изображения божества на другое. Царственный Баал Хаммон, сидящий на троне, увенчанный короной, защитник Карфагена. Рядом — Танит, вылепленная так, как это делали в Египте, — женщина с головой львицы, наряженная в великолепное платье. Улыбающаяся Астарта с тамбурином в руке. Ее супруг, Мелькарт, также именуемый Царем Города, бог моря. Здесь было несколько статуэток, ярко раскрашенных, изображавших Мелькарта верхом на страшном морском чудовище появлявшимся из бушующих волн с трезубцем в руке. Баал Сафон, бог бури и войны, сидящий на прекрасном скакуне, на его голове — шлем с длинным развевающимся навершием. Целый набор ужасных оскаленных масок, ярко раскрашенных, — демоны и духи подземного мира. Их обычно помещали в усыпальницах, для защиты от зла.

Ганнон вздрогнул, вспомнив, как три года назад похоронили мать. С тех пор как она умерла от лихорадки, отец, и раньше бывший не самым сердечным из людей, превратился в мрачное неприветливое существо, живущее лишь мечтой о мести Риму. Несмотря на молодость, Ганнон прекрасно понимал, что Малх тщательно сдерживает себя, общаясь с внешним миром. На самом деле горе в его душе так и не утихло, точно так же как у Ганнона и братьев. Аришат, мать Ганнона, была лучом света во тьме Малха, смехом посреди его торжественности, мягкостью в противовес его силе. Она была сердцевиной семьи — и ее забрали у них так быстро, за два ужасных дня и две ночи… Понукаемые безутешным Малхом, лучшие лекари Карфагена бились за ее жизнь, но безуспешно. Последние несколько часов отпечатались в памяти Ганнона, подобно каменному барельефу. Чаши крови, бесконечные кровопускания в надежде унять жар. Исхудавшее, горящее лицо матери. Промокшие насквозь простыни. Братья пытались сдерживать слезы, но не смогли. И конец — ее неподвижное тело, еще более крохотное, чем при жизни. Малх, стоящий у ложа на коленях, его могучий торс, сотрясающийся от рыданий. Единственный раз Ганнон видел, чтобы отец плакал. Они никогда не говорили об этом, как и не упоминали о матери. Юноша сглотнул. Оглянувшись, убедился, что старейшины прошли мимо, и пошел дальше. Не стоит слишком долго о таком думать, очень уж это больно.

Суниатон, не заметивший переживаний друга, приостановился, чтобы купить хлеба, миндаля и инжира. Пытаясь развеять невеселые мысли, Ганнон поглядел на кузницу на другой стороне улицы. Из грубо сложенной печи подымались клубы дыма, пахло древесным углем, горящим деревом и маслом. До его ушей донесся резкий звон металла. В проеме он увидел кузнеца в кожаном переднике, держащего щипцами кусок светящегося металла над наковальней. Раздалось громкое шипение, когда он опустил откованное лезвие меча в кадку с холодной водой. Ноги Ганнона сами собой двинулись дальше.

Суниатон загородил ему дорогу.

— Нам лучше заняться делами. Например, денег заработать, — сказал он, выставляя вперед мешок с миндалем. — Бери, понесешь.

— Нет, все равно ты всё съешь, — с ухмылкой ответил Ганнон, отталкивая друга.

Это был обычный их обмен шутками — насчет того, что Ганнон был всегда готов извозиться в саже и грязи, а Суниатон только и думал, что бы еще поесть вкусненького. Рассмеявшись, они не заметили идущую навстречу группу воинов, дюжину ливийцев-копейщиков. Ганнон с грохотом стукнулся о большой круглый щит воина, шедшего в первом ряду. Он не был похож на уличного сорванца, так что воин сдержался и не выругался.

— Гляди, куда идешь! — лишь крикнул он.

Увидев двух офицеров-карфагенян, Ганнон едва слышно чертыхнулся. Сафон и Бостар, в парадной форме и высоких шлемах с толстым ободом и навершием из желтых перьев. Ниже полированных блестящих бронзовых нагрудников тело закрывали многослойные птериги из льняной ткани, а ноги ниже колена защищали фигурные поножи. Без сомнения, они тоже направлялись на собрание. Бормоча извинения, адресованные копейщику, Ганнон отшатнулся в сторону, опустив взгляд в надежде, что его не узнают.

Еще не поняв, что здесь Сафон и Бостар, Суниатон хрюкнул от смеха, глядя на спотыкнувшегося Ганнона.

— Пойдем, — сказал он. — Мы же не хотим опоздать.

— Ганнон! — раздался добродушный голос Бостара.

Тот сделал вид, что не расслышал.

— Ганнон! Иди сюда!

Второй голос был грубее и требовательнее. Сафон.

Юноша нехотя поднял взгляд. Суниатон попытался ускользнуть, но его тоже заметили.

— Эшмуниатон! Иди сюда! — приказал Сафон.

Суниатон покорно поплелся обратно и стал рядом с другом.

Братья Ганнона раздвинули в стороны солдат и встали перед ними.

— Сафон. Бостар. Вот так сюрприз! — делано улыбнувшись, сказал Ганнон.

— Да ну? — переспросил Сафон, сводя густые брови. Невысокий, коренастый, во всем похожий на Малха. Ему было двадцать два. Слишком молодой, чтобы стать командиром среднего звена, но, как и у Бостара, его умение, выработанное долгим обучением, читалось во всех его движениях. — Мы все должны были отправиться на собрание, выслушать старейшин. Почему ты не с отцом?

Краснея, Ганнон опустил взгляд. Будь оно проклято, подумал он. Для Сафона обязанности перед Карфагеном — всё. В одно мгновение их шанс провести день на лодке в море испарился.

Сафон жестко глянул на Суниатона и увидел мешок и еду в его руках.

— Потому, что вы оба улизнули, вот почему! Наверняка на рыбалку, так?

Суниатон принялся ковырять землю пальцем ноги.

— Язык проглотил? — язвительно спросил Сафон.

— Да, мы собирались наловить немного тунца, — сказал Ганнон, выходя вперед и загораживая собой друга.

Лицо Сафона стало еще мрачнее.

— И это, конечно же, куда важнее, чем слушать, что говорят на заседании Совета старейшин?

Как обычно, властная манера брата задела юношу за живое. Слишком часто ему приходилось такое выслушивать. Чаще всего Сафон вел себя так, будто он им отец. Неудивительно, что Ганнона это раздражало.

— Можно подумать, эти седобородые скажут что-нибудь новое, а не то, что уже талдычили тысячу раз, — возразил он. — Все из себя важные и надутые.

— Как и кое-кто еще, кто стоит сейчас с нами рядом, — сдавленно хихикнув, сказал Суниатон, но заметив предостерегающий взгляд товарища, умолк.

Сафон выставил челюсть.

— Вы, два нахальных… — начал он.

Губы Бостара дернулись, и он положил руку на плечо Сафону.

— Успокойся, — проговорил он. — Ганнон в чем-то прав. Старейшины действительно самодовольны и не желают слышать других голосов, кроме своих.

Ганнон и Суниатон с трудом скрыли улыбки.

Сафон не разделял чувства юмора Бостара, но на время умолк. Офицер четко осознавал, и безо всякого удовольствия, что он здесь не старший по званию. Хоть он и был на год старше Бостара, брата повысили в звании раньше.

— Вряд ли на этом собрании будут решаться жизненно важные вопросы, — спокойно продолжил Бостар и едва заметно — так, чтобы не видел Сафон, — подмигнул Ганнону.

«Не все потеряно», — понял младший брат и осторожно подмигнул в ответ.

Как и Ганнон, Бостар был больше похож на Аришат, их мать. Узкое лицо и пронзительный взгляд зеленых глаз. У Сафона нос широкий, у Бостара — узкий и прямой. Рослый, тренированный, с длинными черными волосами, забранными в «конский хвост», свисавший из-под шлема, мягкий и вежливый Бостар был куда ближе Ганнону, чем Сафон. А к старшему брату он сейчас ощущал изрядную неприязнь.

— Отец знает, где ты?

— Нет, — признался Ганнон.

Бостар поглядел на Суниатона.

— Могу предположить, что почтенный Бодешмун тоже ничего не знает?

— Еще бы! — выпалил Сафон, пытаясь перехватить инициативу. — Как всегда, когда дело касается этих двоих.

Бостар проигнорировал слова брата.

— Ну? — спросил он.

— Отец думает, что я дома, учебой занят, — признался Суниатон.

Лицо Сафона еще больше наполнилось выражением праведного гнева.

— Поглядим, что скажут отец и почтенный Бодешмун, когда узнают, чем вы на самом деле собрались заняться. У нас достаточно времени до начала собрания Совета. — Он выставил большой палец, делая знак копейщикам. — Под конвой их.

Ганнон скорчил мину, но спорить смысла не было. Сейчас Сафон был особенно суров и непоколебим.

— Пошли, — буркнул он Суниатону. — Может, рыба до завтра и не уйдет.

Они не успели сделать и шага, когда заговорил Бостар.

— Не вижу причины, почему бы им не отправиться порыбачить, — сказал он.

Ганнон и Суниатон в изумлении поглядели друг на друга.

— Что ты хочешь сказать? — приподняв брови, спросил Сафон.

— Такое времяпровождение очень скоро станет недоступно для нас, и мы будем скучать по нему, — со странным выражением лица продолжил Бостар. — А там и черед Ганнона недалек. Пусть повеселится, пока есть у него такая возможность.

У юноши радостно екнуло в груди, и он пропустил мимо ушей затаенную горечь в словах Бостара.

Лицо Сафона сделалось задумчивым. Но очень быстро это выражение сменилось хмурым и настороженным.

— Долг есть долг, — заявил он.

— Успокойся, Сафон. Тебе же двадцать два, а не пятьдесят два! — ответил Бостар, глянув на копейщиков, которые дружно заулыбались. — Разве кто заметит отсутствие Ганнона, кроме нас и отца? А приглядывать за Суни у тебя права не больше, чем у меня.

Сафон сжал губы, готовый уже улыбнуться, но мысль о том, что Бостар возьмет верх в споре, была для него нестерпима.

— Отец не обрадуется, — угрюмо сказал он. — Но, думаю, ты прав.

Ганнон не верил своим ушам.

— Благодарю! — радостно крикнул он. Ему вторил и Суниатон.

— Идите, пока я не передумал, — строго сказал Сафон.

Друзей не надо было уговаривать. С благодарностью глянув на Бостара, который снова им подмигнул, они быстро растворились в толпе, не скрывая широких улыбок. Им придется за это ответить, подумал Ганнон, но это будет только вечером. Перед его глазами снова предстала картина лодки, наполненной выловленным тунцом.

— Сафон серьезный парень, а? — сказал Суниатон.

— Сам знаешь, — ответил Ганнон. — Для него такие вещи, как рыбалка, — пустая трата времени.

Суниатон толкнул его локтем.

— Хорошо, что я не сказал ему всего, что думаю, — проговорил он.

Ганнон вопросительно поглядел на товарища.

— Ему самому хорошо бы расслабиться. Ну, например, сходить на рыбалку! — с ухмылкой добавил Суниатон.

Ганнон открыл от удивления рот, но затем рассмеялся.

— Хвала богам, что ты этого так и не сказал! Тогда бы он нас точно не отпустил.

С облегчением улыбнувшись, друзья пошли дальше и вскоре добрались до Агоры. Ее четыре стороны, каждая длиной в стадий, были обрамлены величественными портиками и крытыми тротуарами. Место, где ощущался пульс города, где находилось здание, в котором собирался Совет старейшин и другие государственные учреждения, библиотека, множество храмов и лавок. А еще здесь летними вечерами гуляли юноши и девушки из богатых семей. Они собирались группами, держа между собой подобающую дистанцию, и тайком поглядывали друг на друга. Свободное общение между полами не приветствовалось, и девушки всегда были под присмотром сопровождающих. Но, несмотря на это, изобретательная молодежь находила способы подобраться поближе друг к другу. За последние месяцы это времяпрепровождение стало у двух друзей любимым делом. Хотя рыбалка пока что и оставалась на первом месте, размышлял Ганнон, оглядывая толпу в поисках привлекательных женских лиц.

Но сейчас Агору не оглашали смех и шутки молодых красоток. Тут было полно ходящих с серьезным видом политиков, купцов и высокопоставленных военных. Все они шли в одном направлении: к величественному сооружению, в священных стенах которого регулярно собирались более трехсот старейшин. Эта традиция длилась уже более полутысячи лет. Руководили собраниями двое суффетов — правителей, избираемых ежегодно. Старейшины были самыми главными людьми в Карфагене, решающими все вопросы, от торговли до взаимоотношений с другими государствами. Они обладали правом объявлять войну и заключать мир, хотя и не могли назначать командующих армиями. Со времени войны с Римом это право было отдано народному собранию. Для вступления в Совет старейшин необходимо было быть гражданином Карфагена старше тридцати лет, обладать определенным достатком и являться деятельным членом общества, проявив себя в сельском хозяйстве, торговле или военном деле.

Обычные люди могли принимать участие в управлении государством через Народное собрание, которое созывалось раз в год по приказу суффетов здесь же, на Агоре. В кризисных ситуациях гражданам дозволялось самим собираться на Агоре и обсуждать насущные проблемы. Хотя власть Собрания и была ограниченной, но именно оно избирало суффетов и командующих войсками. Ганнон с нетерпением ждал следующего созыва, первого, на котором он будет присутствовать как настоящий гражданин, имеющий право голоса. Хотя безграничная популярность Ганнибала в народе гарантировала ему переизбрание на пост главнокомандующего войском в Иберии, Ганнону хотелось лично поддержать семью Барки. Это единственное, что он пока мог сделать. Несмотря на его просьбы, Малх не позволит ему вступить в войско Ганнибала, как сделали это Сафон и Бостар после смерти матери. Сначала надо закончить учебу. Спорить с отцом по этому поводу не было смысла. Раз что-то решив, Малх никогда не менял своего решения.

С четырнадцатилетнего возраста, по карфагенской традиции, Ганнон во многом был предоставлен самому себе, хотя и продолжал ночевать дома. Он работал в кузне и других местах, и это позволяло ему зарабатывать себе на жизнь, не совершая ничего противозаконного или предосудительного. Почти так же, как в Спарте, пусть, может, и не настолько жестко. Также он обучался греческому, иберийскому и латыни. Ганнону не особо нравилось учить языки, но это было суровой необходимостью, учитывая, что войско Карфагена состояло из людей многих национальностей. Сами коренные карфагеняне не особенно тяготели к воинской службе, поэтому они создавали войско из наемников и подвластных им народов. Ливийцы, иберы, галлы и балеарцы служили в армии Карфагена, составляя различные части, обладающие специфическими умениями.

Любимым предметом в учебе у Ганнона было военное дело. Малх лично излагал ему военную историю, начиная с Ксенофонта и Фермопильской битвы и заканчивая победами Александра Македонского. Главным в его уроках были тонкости тактики и стратегии. Также он уделял особое внимание поражениям, которые Карфаген потерпел от римлян, подробно объясняя их причины.

— Мы проиграли потому, что нашим лидерам не хватило решительности. Они думали лишь о том, как сдержать войну, а не как ее выиграть. Как свести к минимуму потери, вместо того чтобы забыть о них, отдавая все ради победы, — громогласно заявил Малх во время одного из таких уроков. — Римляне — безродные псы, но, во имя богов, у них есть упорство. Проиграв битву, они снова набирали войско, снова строили корабли. Никогда не сдавались. Когда в казне было пусто, их лидеры с готовностью отдавали свои личные деньги. Эта клятая Республика для них — всё. А кто в Карфагене предложил нам деньги и воинов, когда они были так нужны в Сицилии? Мой отец, семья Барки, немногие другие, по пальцам перечесть. И всё.

Малх коротко зло усмехнулся.

— И почему меня это не удивляет? Наши предки всегда были торговцами, а не воинами. Сейчас, чтобы должным образом отомстить Риму, мы должны идти за Ганнибалом. Он прирожденный военачальник и прирожденный лидер, каким был и его отец. Карфаген не дал Гамилькару шанса разгромить Рим, но мы дадим этот шанс его сыну. Когда придет время.

Мимо них сквозь толпу с руганью протиснулся толстый краснолицый мужчина. Ганнон с испугом узнал в нем Госта, одного из наиболее непримиримых противников отца. Самодовольный политик так спешил, что даже не понял, на кого натолкнулся. Ганнон кашлянул и плюнул, правда, с осторожностью, чтобы не сделать это в сторону Госта. Этот человек и его болтуны-друзья без конца жаловались на Ганнибала, хотя и не отказывались от своей доли, когда суда привозили серебро с рудников Иберии, завоеванных знаменитым военачальником. Набивая карманы долей от добытых им богатств, они тем не менее вовсе не хотели новой войны с Римом. Ганнон, напротив, был более чем готов сложить голову в битве со старинным врагом Карфагена, но плоды их мести еще не созрели. Пока что Ганнибал готовился к войне в Иберии. Уже хорошо. Оставалось только ждать.

Друзья прошли по краю Агоры, в обход толпы. Дома, стоящие за зданием Совета, были уже не столь величественны, а те, что находились подалее, были еще невзрачнее и беднее, что неудивительно, с учетом близости порта. Тем ярче был контраст с роскошью в двух шагах от них. Здесь было мало торговых помещений, только небольшие домишки на одну или две комнаты, из глинобитного кирпича, едва не разваливающиеся. Жесткие, как железо, колеи на дороге были глубиной больше ладони; в них, споткнувшись, было легко сломать лодыжку. «Никаких рабочих, засыпающих эти ямы песком», — подумал Ганнон, вспомнив Бирсу. Хорошо, что ему от рождения досталось высокое положение в обществе.

Сопливые тощие дети, одетые в лохмотья, окружили их, выпрашивая монетку или хотя бы корочку хлеба. Их матери, с жидкими волосами, вечно беременные, глядели на юношей безжизненными глазами, убитыми жизнью в нищете. В некоторых дверных проемах, призывно улыбаясь, стояли полуодетые девочки. Даже нарумяненные щеки и накрашенные губы не могли скрыть того, что они еще почти дети. Повсюду сидели небритые, нездорового вида мужчины, играя в кости, сделанные из овечьих хвостов, в надежде выиграть пару потертых монет. На двух друзей глядели с подозрением, но никто не осмелился преградить им путь. Ночью — совсем другое дело, но сейчас, под сенью городской стены, на которой расхаживали часовые, друзья ничем не рисковали. Беззаконие процветало, пусть и наказуемое властью, где это было возможно, но днем достаточно было позвать на помощь, чтобы по лестнице, топоча, сбежал вниз кто-нибудь из часовых.

В воздухе повис острый запах соли. Над головой кричали чайки, из порта доносились крики моряков. Все более распаляясь, Ганнон пронесся по узкому переулку, а затем взбежал по каменной лестнице. Суниатон не отставал от него ни на шаг. Подъем крут, но они были хорошо тренированы и забрались наверх, даже не вспотев. По верху стены, шириной в тридцать шагов, шла красная бетонированная дорожка. Она протянулась по всему периметру внешней стены города. Через каждые полсотни шагов на стене стояла каменная башня. Воины, охраняющие стену, жили здесь же, в казармах, устроенных внутри стены.

Ближайшие к ним часовые, четверо ливийцев-копейщиков, лениво глянули на двоих юношей, но, не найдя повода для беспокойства, отвернулись. В мирное время гражданам города дозволялось подыматься на стену в светлое время суток. Небрежно оглядев лазурное море, простирающееся под стеной, командир снова начал болтать со своими воинами. Ганнон оглядел их, пробегая мимо и восхищаясь. Огромные круглые щиты, наверное, даже больше греческих. Хотя они и были сделаны из дерева, но их обтягивали козьими шкурами и оковывали по краю бронзой. На каждом щите было изображено лицо демона, знак принадлежности к воинской части.

Из военного порта донеслись звуки труб. Суниатон обернулся.

— Быстрее! — крикнул он. — Они, похоже, квинквирему на воду спускают!

Ганнон с готовностью побежал следом за другом. Со стены вид на круглый военный порт был просто великолепен. Мастерство строителей было высочайшим. Боевые корабли Карфагена было невозможно увидеть ни с одной другой позиции. Закрытые от вражеских глаз городской стеной, они были незаметны с торговых судов, стоящих в порту, за счет узкого входа в военный порт — такого узкого, что через него едва могла выйти квинквирема, самый большой военный корабль флота.

Когда юноши подбежали к удобному для наблюдения месту, Ганнон скривился. Вместо величественного зрелища выходящего из порта огромного корабля они увидели лишь командующего флотом в пурпурном плаще, шагающего по мостику, ведущему от кольцевого причала к центральному островку, где находился штаб военного флота. Снова заревели трубы, оповещая всех о прибытии важной персоны.

— И чего только он там шатается? — пробормотал Ганнон.

Малх не раз нелестно высказывался о некомпетентном командовании карфагенского флота, и Ганнон разделял его мнение. Времена, когда Карфаген был морской сверхдержавой, остались в прошлом. Большую часть флота превратили в щепки римляне во время войны на Сицилии. Что самое главное, римляне никогда не были опытными мореплавателями, особенно до этой войны. Но, не обескураженные первыми неудачами, они быстро научились вести морскую войну, а еще придумали кое-какие собственные хитрости. И со времени того разгрома Карфаген так и не восстановил свою власть на море.

Ганнон вздохнул. Что ж, значит, все должно решиться на суше, под командованием Ганнибала.

Но вскоре он забыл обо всех своих тревогах. Юноши на полмили отошли от берега, и их небольшая лодка оказалась прямо над косяком тунца. Его местонахождение было нетрудно определить — вода бурлила, большие серебристые рыбины то и дело выскакивали из воды, охотясь на сардин. Вокруг было множество лодок, над головами летали тучи морских птиц, крича и ныряя в воду, чтобы поймать мелкую рыбешку. Суниатону сказали правду, и теперь друзья не переставали улыбаться. Задача проста: один гребет, другой закидывает сети. Хотя сети у них и были не самые новые, но их вполне хватало, чтобы ловить крупную рыбу. Привязанные к верхнему краю куски дерева держали сети на плаву, а небольшие свинцовые грузила оттягивали их нижний край. С первого же раза они достали дюжину тунцов, каждый из которых был длиной по локоть, не меньше. Следующие попытки были почти столь же успешны, и вскоре лодка наполнилась рыбой так, что улов достигал икр молодых людей. Еще немного, и лодка просто утонет.

— Хорошо сделано, и всего-то за одно за утро, — заявил Суниатон.

— За утро? — переспросил Ганнон, щурясь и глядя на солнце. — Мы тут еще меньше часа. Легче не бывает, а?

Суниатон торжественно поглядел на него.

— Не скромничай. Думаю, мы хорошо поработали и заслужили, чтобы выпить за наши достижения. — Улыбаясь до ушей, он достал из мешка небольшую амфору.

Ганнон засмеялся. Суниатон неисправим.

Воодушевившись, тот принялся говорить так, будто принимает за ужином особо почетных гостей.

— Не самое дорогое из коллекции отца, насколько я помню, но вполне приличное, — сказал он, срезал ножом восковую заливку, открыл крышку и, поднеся амфору к губам, сделал хороший глоток. — Приемлемо, — заявил он, отдавая Ганнону глиняный сосуд. — Филистинское. Пей понемногу.

Ганнон последовал совету друга, потом покатал вино во рту, как учил его отец. Красное вино, с легким фруктовым вкусом, но без богатых оттенков.

— Думаю, ему стоило еще пару лет постоять.

— Кто это у нас такой напыщенный, а? — спросил Суниатон, пнув ногой пойманного тунца в его сторону. — Заткнись и пей!

Ухмыляясь, Ганнон послушно отпил еще, теперь уже побольше.

— Только не допивай сразу! — вскричал Суниатон.

Несмотря на его протесты, с амфорой было быстро покончено. Оба приятеля, изрядно проголодавшиеся, набросились на хлеб и фрукты, купленные Суниатоном. Покончив с работой и наполнив желудки, самым естественным в этом мире было прилечь и закрыть глаза. Не привычные к такому количеству вина, друзья очень быстро захрапели.

Ганнон проснулся от обдувающего лицо холодного ветра. «Почему лодку так качает», — подумал он. Вздрогнул, почувствовав, что изрядно замерз. Открыв слипшиеся веки, он увидел напротив скрючившегося друга, все еще сжимавшего в руках амфору. У ног лежала куча окоченевшей рыбы, с уже побелевшими глазами. Оглядевшись, Ганнон почувствовал укол страха. Вместо чистого неба он увидел гряды сине-черных туч, надвигающиеся с северо-запада. Юноша моргнул, отказываясь верить глазам. Как погода могла так быстро поменяться? Словно издеваясь, в следующее мгновение на его щеки упали первые капли дождя. Оглядев море, на котором уже поднялась легкая волна, он не увидел ни одной рыбацкой лодки, которых было полно вокруг перед тем, как они уснули. И земли не было видно. Тут он уже встревожился не на шутку, наклонился и принялся трясти Суниатона.

— Просыпайся!

Ответом было лишь раздраженное ворчание.

— Суни! — вскричал Ганнон, залепив другу пощечину.

— Эй! — вскрикнул Суниатон, садясь. — За что?

Ганнон не ответил на вопрос.

— Где мы, во имя богов?

Суниатон повертел головой, и последние остатки хмеля улетучились.

— Священная Танит в небесах, — выдохнул он. — Сколько же мы проспали?

— Не знаю, — буркнул Ганнон. — Долго.

Он показал на запад, где солнце едва проглядывало сквозь штормовые облака. Было понятно, что дело близится к вечеру. Ганнон аккуратно встал, так, чтобы не опрокинуть лодку. Пригляделся к горизонту, туда, где небо смыкалось с покрытым волнами морем. Долго глядел, пытаясь найти стены Карфагена или скалистый мыс к северу от города.

— Ну? — спросил Суниатон, не в силах скрыть страх.

Ганнон удрученно сел.

— Ничего не вижу. Мы в пятнадцати-двадцати стадиях от берега. Или еще дальше.

Последние остатки румянца схлынули с лица Суниатона. Он инстинктивно вцепился рукой в полую золотую трубку, висящую на ремешке у него на шее. Украшенная головой льва, она хранила внутри крохотные куски пергамента с охранными заклинаниями и молитвами богам. У Ганнона была такая же. Он с трудом удержался от того, чтобы не повторить жест друга.

— Надо грести обратно, — заявил он.

— По такому морю? — переходя на визг, крикнул Суниатон. — Ты с ума сошел?

Ганнон жестко глянул на него.

— У нас есть выбор? Может, из лодки выпрыгнуть?

Друг опустил взгляд. Оба они держались в воде достаточно хорошо, но им никогда не приходилось плавать на большие расстояния, особенно в сильную волну, как сейчас.

Схватив весла, Ганнон вставил их в железные уключины, развернул лодку носом на запад и принялся грести. И тут же понял, что его усилия тщетны. Встречный ветер был такой силы, какой он еще в жизни не встречал. На них будто накинулся взбешенный зверь, а голосом ему служили завывания ветра. Не обращая внимания на предчувствия, Ганнон продолжил грести, вкладывая всю силу в каждый гребок. Наклон назад. Весла сквозь воду. Поднять. Наклон вперед. Рукояти весел у коленей. Снова и снова он повторял эти действия, не обращая внимания на пульсирующую головную боль и сухость во рту, проклиная их глупость. Нельзя было пить все вино. «А если бы я послушался отца, то сейчас был бы дома, — с горечью подумал он. — В безопасности, на суше…»

Наконец, когда его руки начали дрожать от усталости, Ганнон перестал грести. Даже не глядя по сторонам, он понимал, что их положение мало изменилось. Из каждых трех гребков течение сносило их назад в море минимум на два.

— Ну?! — крикнул он. — Ничего не видишь?

— Нет, — мрачно ответил Суниатон. — Подвинься. Моя очередь. Делать больше нечего.

«Совсем нечего», — подумал Ганнон, глядя в темнеющее небо.

Они осторожно поменялись местами на небольших деревянных банках, служивших внутри лодки сиденьями. Из-за кучи скользкой рыбы под ногами это оказалось особенно сложно. Пока его друг греб, Ганнон пристально вглядывался в горизонт, пытаясь увидеть землю. Они не разговаривали — смысла не было. Дождь барабанил по их спинам, и в сочетании с завыванием ветра это создавало отвратительную какофонию звуков, так что нормально вести разговор было невозможно. Лишь прочная и грубая конструкция лодки спасала их от того, чтобы не оказаться в холодной воде.

Когда силы закончились и у него, Суниатон убрал весла и с надеждой поглядел на друга. Ганнон лишь качнул головой.

— Ведь сейчас лето! — вскричал Суниатон. — Такой шторм не мог начаться так быстро и неожиданно.

— Наверняка признаки шторма были, — резко ответил Ганнон. — Как думаешь, почему вокруг нет других лодок? Они все пошли к берегу, когда ветер начал крепчать.

Покраснев, Суниатон склонил голову.

— Прости, — пробормотал он. — Это я виноват. Не надо было брать отцовское вино.

Ганнон взял его за колено.

— Не вини себя. Ты же не заставлял меня пить. Я сам согласился.

Суниатон слегка улыбнулся, но улыбка сразу пропала с его лица, когда он поглядел под ноги.

— Нет! — вскрикнул он.

Ганнон тоже поглядел вниз и увидел, что тушки тунца плавают в воде. Лодка дала течь, и надо было немедленно что-то делать. Стараясь не впадать в панику, Ганнон начал выкидывать рыбу за борт. Выжить важнее, чем заработать денег. Освободив дно лодки, он вскоре нашел гвоздь, вылезший из одной из досок, и, сняв с ноги сандалию, принялся колотить по нему подбитой гвоздями подметкой. Течь ослабла. К счастью, в лодке было небольшое ведро, в котором хранились запасные грузила для сети. Схватив его, Ганнон принялся вычерпывать воду. И вскоре с облегчением понял, что вычерпал достаточно.

Загрохотавший над их головами гром едва не оглушил его. Суниатон застонал от страха, а Ганнон резко выпрямился.

Небо над головой уже было зловещего черного цвета, и сквозь тучи мелькали желто-белые сполохи молний. Ветер поднял сильную волну и становился все сильнее. Шторм набирал силу. Лодку захлестывали волны, и Ганнон удвоил усилия, продолжая вычерпывать воду. Теперь шансы дойти до Карфагена на веслах окончательно пропали. Их несло на восток, прямо в Средиземное море. Ганнон постарался не выказать паники, постепенно охватывающей его.

— Что же с нами будет? — жалобно спросил Суниатон.

Поняв, что друг нуждается в утешении, Ганнон попытался найти хоть какой-то оптимистичный ответ, но не смог. Единственным возможным исходом была преждевременная встреча с Мелькартом, богом моря. Во дворце на дне морском.

Глава 2

КВИНТ

Кампания, окрестности Капуи

Квинт проснулся вскоре после рассвета, когда первые лучи солнца проникли в окно спальни. Не имея привычки валяться в постели, шестнадцатилетний юноша рывком сбросил одеяло. Одетый лишь в лиций, льняную набедренную повязку, он босиком подошел к небольшому святилищу в дальнем углу комнаты. Его переполняло возбуждение. Сегодня он впервые в жизни возглавит охоту на медведя. Уже скоро его день рождения, и Фабриций, его отец, хотел, чтобы сын ознаменовал переход в статус взрослого мужчины соответствующим образом.

— Надеть тогу, конечно, хорошо, — сказал он вчера вечером. — Но в твоих жилах течет и кровь осканцев. Что может быть лучше в качестве доказательства отваги, как не убийство самого крупного в Италии хищника?

Квинт преклонил колени перед алтарем. Закрыв глаза, вознес привычные молитвы, прося о здоровье и процветании, своем и всех близких. Потом помолился о другом: чтобы ему удалось найти след медведя и не потерять его; чтобы ему хватило отваги, когда дело дойдет до схватки со зверем; чтобы удар его копья был быстр и точен.

— Не беспокойся, брат, — раздался голос позади него. — Сегодня все будет хорошо.

С удивлением Квинт обернулся и поглядел на сестру, наблюдающую за ним через приоткрытую дверь. Аврелия была почти на три года младше и всегда любила поспать.

— Рановато встала, — сказал он, снисходительно улыбнувшись.

Аврелия зевнула, провела пальцами сквозь длинные густые черные волосы, такие же, как у него. У них обоих были прямые носы, слегка заостренные подбородки и серые глаза. С первого взгляда было понятно, что они родные брат и сестра.

— Не могла долго спать, думая о том, что тебе на охоту.

— Беспокоишься за меня? — попытался подшутить Квинт, довольный, что сестра отвлекла от его собственных волнений.

Аврелия переступила порог комнаты.

— Конечно, нет… ну, немного. Но я помолилась Диане. Она будет направлять тебя, — заявила она серьезным тоном.

— Знаю, — твердо ответил Квинт, хотя внутри себя не ощущал и доли той уверенности, какой пытался вложить в ответ.

Он встал, поклонившись стоящим на алтаре фигуркам, окунул голову в бронзовый кувшин-умывальник, стоящий рядом с ложем, стер воду с лица и плеч куском льняной ткани.

— Расскажу тебе обо всем сегодня же вечером, — проговорил юноша, влезая в тунику с коротким рукавом, а затем присел и принялся завязывать сандалии.

Аврелия нахмурилась.

— Хочу сама увидеть.

— Женщины не ходят на охоту.

— Так нечестно, — сказала Аврелия, обиженно сжав губы.

— В мире много нечестного, — ответил Квинт. — С этим приходится мириться.

— Но ты же научил меня обращаться с пращой.

— Может, и не стоило этого делать, — пробормотал Квинт.

К его удивлению, Аврелия отлично научилась метать камни из пращи, и это, естественно, удвоило ее желание предаваться запретным для девочек развлечениям.

— Пока что нам удавалось хранить это в тайне, но представь, что будет, если об этом узнает мама.

— «Ты уже почти женщина… — проговорила Аврелия, подражая манере речи Атии, их матери, — такое поведение не подобает молодой девушке. Ты должна немедленно прекратить все это!»

— Точно так, — согласился Квинт, игнорируя горькую усмешку сестры. — А что она скажет, если узнает, что ты умеешь скакать на лошадях, вообще себе не представляю.

Ему очень не хотелось терять лучшего товарища в верховой езде, но тут он был не в силах что-то изменить.

— Такова уж женская доля.

— Готовить. Ткать. Ухаживать за садом. Присматривать за рабами. Какая скука — с жаром проговорила Аврелия. — Не то что охотиться или учиться владению мечом.

— Не настолько, если у тебя не хватит сил, к примеру, орудовать копьем.

— Да ну? — спросила Аврелия, приподымая рукав туники и напрягая мускулы. Улыбнулась, заметив на лице Квинта неприкрытое удивление. — Я тоже, как и ты, поднимаю камни.

— А? — переспросил юноша, уронив челюсть. Стараясь достичь успехов в тренировках, он дополнительно занимался в роще рядом с виллой. Но ему явно не удалось сохранить это в тайне. — Ты за мной шпионила? И подражала мне?

— Конечно, — довольно ухмыльнувшись, ответила Аврелия. — Как только заканчивала с учебой и обязанностями, я, незамеченная, без труда сбегала из дома.

Квинт покачал головой:

— Упорная ты, да?

Убедить ее бросить все это будет еще труднее, чем он думал. Хорошо хоть, что это не его дело. Квинт с чувством вины вспомнил, как услышал разговор родителей о том, что пора подыскивать Аврелии мужа. И хорошо представлял себе, как воспримет его сестра это известие. Хуже некуда.

— Я знаю, что так не может продолжаться вечно, — мрачно сказала Аврелия. — Не сомневаюсь, что они очень скоро захотят выдать меня замуж.

Квинт с трудом скрыл изумление. Даже если Аврелия и не слышала того разговора, неудивительно, что она догадывается о том, что произойдет. Может, он сможет чем-то помочь ей, а не делать вид, что этого никогда не случится?

— О женитьбах по договоренности говорят многие, — осторожно начал он. Это было чистой правдой: большинство родителей из благородных семей договаривались между собой, женя своих детей так, чтобы это было выгодно обеим сторонам. Так уж повелось в их стране. — Но люди в таких семьях вполне могут жить счастливо.

Аврелия презрительно поглядела на брата:

— Думаешь, я поверю в это? В конце концов, ведь наши родители женились по любви, так? Почему я не могу поступить так же?

— У них была особая ситуация. С тобой такое вряд ли случится, — возразил Квинт. — Кроме того, отец близко к сердцу принимает наши желания, наравне с благом для всей семьи.

— Но стану ли я счастлива?

— Если будет на то воля богов — да. Со мной тоже может случиться что угодно, — добавил он, пытаясь развеселить сестру. — Я могу окончить свои дни в компании старой ведьмы, которая испортит мне всю жизнь!

Но Квинт был рад тому, что он мужчина. Конечно, когда-нибудь ему придется жениться, но с этим, по крайней мере, можно не спешить. А пока что его подростковую страсть вполне удовлетворяла Элира, красавица-рабыня родом из Иллирии. Она работала по дому и спала на полу в атриуме, поэтому прокрасться к нему в комнату ночью для нее не составляло особого труда. Квинт спал с ней уже пару месяцев, с того момента как осознал смысл страстных взглядов, которые она на него бросала. Насколько он знал, пока что никто не догадывался об их отношениях.

Аврелия улыбнулась.

— Ты слишком красивый, чтобы с тобой такое случилось.

Квинт рассмеялся, чтобы скрыть смущение.

— Пора завтракать, — заявил он, стараясь отвлечь сестру от неприятной темы замужества.

К его облегчению, Аврелия кивнула:

— Да, тебе надо хорошо поесть, чтобы хватило сил на охоту.

У Квинта подвело живот, и аппетит сразу куда-то исчез. Но все-таки надо что-то съесть, хотя бы для виду.

Оставив Аврелию болтать с Юлием, пожилым рабом, главным по кухне, юноша выскользнул за дверь. Он съел совсем немного и надеялся, что Аврелия этого не заметила. Выйдя в перистиль, внутренний двор, Квинт столкнулся с Элирой. Она несла корзину с овощами и травами из сада. Как обычно, девушка одарила его взором, полным желания. Но этим утром такие взгляды были пустой тратой времени. Он инстинктивно улыбнулся в ответ и ринулся дальше.

— Квинт!

Он едва не подпрыгнул. Этот голос знали во всей округе. Голос Атии, его матери. Квинт не видел ее, значит, она в атриуме, главном жилом помещении. Он спешно обошел украшенный мозаикой фонтан в центре обрамленного колоннами внутреннего двора и вошел в прохладный таблинум, прихожую, из которой коридор вел в атриум.

— Она хорошенькая девочка.

Квинт крутанулся на месте и увидел мать, стоящую у дверей. Хороший сторожевой пост, чтобы наблюдать за происходящим в перистиле.

— Ч-что? — заикаясь, переспросил он.

— Естественно, нет ничего постыдного в том, чтобы спать с рабыней, — сказала мать, подходя к нему.

Квинт, как обычно, поразился ее красоте и осанке. Атия происходила из благородного осканского рода. Она была невысокой и худощавой и очень тщательно за собой следила. Высокие скулы были слегка нарумянены охрой, а брови и края век очень искусно подкрашены сажей. Темно-красная стола, длинная женская туника, стянутая поясом; поверх всего этого накинута сливочного цвета шаль. Длинные волосы, черные, как вороново крыло, заколоты шпильками из слоновой кости и увенчаны диадемой.

— Не делай этого слишком часто. Иначе у рабыни возникнут мысли насчет ее особого положения.

Квинт густо покраснел. Он никогда не обсуждал с матерью вопросы секса, не говоря уже о том, о чем она завела речь. Но почему-то не удивился, что именно она первой завела разговор, а не отец. Фабриций был воином, но, как он часто говаривал, мама не стала воином только потому, что родилась женщиной. Обычно Атия вела себя жестче его.

— Откуда ты знаешь?

Взгляд серых глаз пригвоздил его к месту.

— Я слышала вас ночью. Надо было быть глухой и глупой, чтобы ничего не понять.

— Ой, — тихонько прошептал Квинт, не зная, куда деть глаза.

Замерев, он принялся разглядывать мозаику на полу под ногами, будто надеясь, что пол разверзнется и он провалится в преисподнюю. Ему казалось, что они вели себя очень осторожно.

— Не смущайся. Ты не первый юноша из благородной семьи, который вспахал первую борозду в жизни с хорошенькой рабыней.

— Нет, мама.

Она небрежно махнула рукой.

— Твой отец делал то же самое, когда был молодым. Все так делают.

Квинта ошеломила неожиданная откровенность матери. Видимо, это часть того, чтобы стать взрослым мужчиной.

— Понимаю.

— С Элирой у тебя не будет проблем. Она чистая, — бодрым голосом сказала Атия. — Но впредь выбирай себе девушек аккуратно. Если пойдешь в бордель, иди в дорогой. Иначе очень легко подхватить заразу.

Квинт лишь открыл и закрыл рот. Он даже не стал спрашивать, откуда мать знает, что Элира чистая. Иллирийка была у Атии орнатрисой, служанкой, каждое утро помогающей ей одеваться и краситься. Без сомнения, как только Атия узнала об их связи, она допросила ее со всей тщательностью.

— Да, мама.

— Готов к охоте?

Квинт дернулся. Ему было неуютно от дотошности матери. Интересно, догадывается ли она о его страхах?

— Думаю, да.

К счастью, мать не стала сомневаться в его словах.

— Богам молился? — спросила она.

— Да.

— Тогда давай помолимся еще раз.

Они вошли в атриум, освещаемый дневным светом через прямоугольное отверстие в крыше. Скат крыши здесь шел внутрь, и дождевая вода лилась в центр, в специально устроенный для нее бассейн. Стены были богато украшены и обрамлены колоннами, образовывавшими проходы в другие комнаты, которых на самом деле не было. За этот счет атриум казался больше, чем есть. Он являлся главным помещением дома, из него вели проходы в спальни, кабинет Фабриция и четыре кладовые. В ближайшем к выходу в сад углу было устроено святилище.

На небольшом каменном алтаре стояли статуи Юпитера, Марса — или Мамерса, как его называли осканцы, — и Дианы. В плоских низеньких каменных светильниках, стоящих перед каждой статуей, горели фитили, пропитанные маслом. На задней стене размещались портреты предков. Большинство — предки Фабриция, римляне, воинственный народ, завоевавший Кампанию всего столетие назад. И в знак истинного уважения отца к его супруге здесь были и портреты предков Атии. Представители знатных родов осканцев, многие поколения правивших в этих землях. Квинт очень гордился и теми, и другими.

Они встали на колени рядом в слабом свете светильников и принялись безмолвно молиться богам.

Квинт повторил те же молитвы, что вознес утром у себя в спальне. Страху поубавилось, но окончательно он так и не исчез. К тому времени, когда юноша закончил молитву, смущение, вызванное разговором об Элире, почти прошло. Но тем не менее он чувствовал себя неловко под взглядом матери, когда вставал с колен.

— Твои предки будут хранить тебя, — тихо сказала Атия. — Помогут на охоте. Направят твое копье. Помни об этом.

Она видит, что он боится. Квинт поспешно кивнул, пытаясь скрыть смущение и стыд.

— Вот ты где! А я искал тебя, — проговорил Фабриций, выходя из коридора. Невысокий, крепко сложенный, с коротко стриженными волосами, уже больше седыми, чем каштановыми. Чисто выбритый, яркий здоровый румянец, такой же прямой нос и крепкий подбородок, как и у сына. Отец уже оделся для охоты в старую тунику, которую он подвязал поясом, и прочные сандалии. На поясе висел кинжал с рукояткой из слоновой кости. Даже в обычной одежде он выглядел воином.

— Помолился богам?

Квинт опять кивнул.

— Тогда пошли собираться.

— Да, отец, — ответил юноша, глянув на мать.

— Давайте, — подбодрила его Атия. — До скорой встречи.

Квинт собрался с духом. Ему показалось, мать уверена в том, что у него все должно получиться.

— Пошли, выберешь копье, — приказал Фабриций, и они направились в одну из кладовых, где хранились оружие и доспехи. Квинт всего несколько раз сюда заходил, но это место успело стать его любимым в доме. Его охватило радостное возбуждение, когда отец достал небольшой ключ и вставил его в замок. Замок открылся с тихим щелчком. Сдвинув засов, Фабриций распахнул дверь, чтобы внутрь проник дневной свет.

В комнате все равно было темновато, но взгляд Квинта сразу же оказался прикован к деревянной стойке. На ней был прикреплен беотийский шлем с широким оголовьем, украшенный прекрасным алым навершием из конского волоса. Хоть цвет и поблек со временем, но все равно шлем производил впечатление. Квинт ухмыльнулся, вспоминая, как когда-то отец оставил дверь приоткрытой и он тщетно пытался надеть шлем, представляя себя взрослым мужчиной и воином, римским всадником. Как ему хотелось когда-нибудь получить такой же!

На полу рядом со стойкой лежала пара бронзовых поножей, а сбоку к ней был прислонен круглый кавалерийский щит, обитый воловьей шкурой. Рядом с ним стоял длинный меч с костяной рукоятью, в кожаных ножнах с бронзовыми застежками. Гладиус испаниенсис, оружие, которое, по словам отца, римляне взяли на вооружение после боев с иберийскими наемниками, воевавшими на стороне Карфагена. Хотя такой меч и был несколько необычным оружием для кавалериста, пешие легионеры теперь вооружались исключительно такими. Прямое обоюдоострое лезвие длиной в предплечье в умелых руках делало гладиус смертоносным оружием.

Квинт с благоговением глядел, как Фабриций с любовью провел пальцами по шлему и коснулся рукояти меча. Эти свидетельства прежней жизни отца приводили его в восторг, и он стремился овладеть всеми необходимыми умениями воина. Хотя юноша уже и был умелым охотником, но с оружием тренировался мало. Римляне обучались владению оружием, поступая на службу в легионы, а это не случится, пока ему не исполнится семнадцать. Сейчас обучение Квинта ограничивалось изучением военной истории и тактики — и охотой на кабанов. Пока что.

Наконец Фабриций подошел к стойке с оружием.

— Выбирай копье.

Квинт с восхищением поглядел на стоящие перед ним дротики и мощные копья гоплитов разных типов, но сегодня ему нужно особое оружие. Чтобы свалить нападающего медведя, нужно хорошенько подготовиться. Совсем другое оружие, не такое, как для боя с вражеским воином. Оно должно обладать гораздо большей убойной силой. Его пальцы инстинктивно сомкнулись на толстом ясеневом древке копья, которым ему уже доводилось пользоваться. Длинный листовидный обоюдоострый наконечник крепился на древке при помощи длинной полой трубки. У основания лезвия в стороны торчали толстые железные шипы. Они предназначались для того, чтобы противник не соскользнул по копью дальше и не достал того, кто его держит. Другими словами, его самого.

— Вот это, — произнес с расстановкой Квинт, стараясь выбросить из головы тревожные мысли.

— Умный выбор, — с облегчением резюмировал отец. Хлопнул Квинта по плечу. — Что еще?

«Он предоставил мне самому решать все вопросы, относящиеся к охоте», — с трепетом подумал Квинт. Вспомнились все те дни и недели, все эти последние два года, когда он учился выслеживать дичь. Квинт ненадолго задумался.

— Думаю, шести собак хватит. По одному рабу на каждую пару собак. Думаю, Агесандр тоже может с нами отправиться. Он хороший охотник, а еще он будет приглядывать за рабами.

— Что еще?

Квинт рассмеялся.

— Думаю, хорошо бы взять воды и еды.

— Очень хорошо, — согласился отец. — Пойду на кухню и распоряжусь на этот счет. А ты выберешь собак и рабов, хорошо?

Все еще не придя в себя от неожиданной смены ролей, Квинт вышел из кладовой. Он впервые почувствовал на своих плечах весь груз ответственности. От правильности его решений зависит все. Охота на медведя чрезвычайно опасна, и от него, новичка, будут зависеть человеческие жизни.

Вскоре они отправились в путь. Первыми шли Квинт и его отец. У них не было никакого груза, кроме копий и мехов с водой. Следом шел Агесандр, раб, грек, родившийся на Сицилии, который принадлежал Фабрицию уже многие годы. Хозяин доверял ему, поэтому у него тоже было охотничье копье. В его заплечном мешке лежали хлеб, сыр, лук и кусок сушеного мяса.

Долгим и упорным трудом Агесандр заслужил пост вилика, главного раба на ферме. Кроме того, он не был рожден в рабстве. Как и многие его соплеменники, Агесандр воевал на стороне Рима против Карфагена, но попал в плен в бою и был продан в рабство карфагенянами. Какая злая ирония, подумал Квинт, что сицилиец стал рабом римлянина. Но у Фабриция и Агесандра сложились отличные отношения. На самом деле у надзирателя были отличные отношения со всей их семьей. Его добродушная манера поведения и готовность ответить на любой вопрос завоевали симпатию Квинта и Аврелии с тех времен, когда они были еще совсем малы. Хотя сейчас ему было лет сорок, если не больше, кривоногий вилик был в прекрасной форме и управлял остальными рабами, держа их железной хваткой.

Следом шли трое громадных галлов, выбранные Квинтом за их умение обращаться с охотничьими собаками. В особенности этим отличался один из них, коренастый татуированный мужчина со сломанным носом. Все свободное время он проводил с этими животными, обучая их новым командам. Как и другие рабы, они уже успели с утра поработать в поле под началом Агесандра. Сейчас было время посева, поэтому обычно приходилось находиться в поле от рассвета и до заката, под палящим солнцем, и рабы очень обрадовались тому, что их привлекли для охоты на медведя. Они оживленно болтали на своем языке, бурно жестикулируя. Каждый вел на кожаных поводках по паре больших пятнистых собак, которые отчаянно рвались вперед. Мускулистые, с широкими головами, они совсем не были похожи на менее крупных собак Фабриция, с лохматыми ушами и боками. Эти же искали дичь по запаху, в то время как животные Фабриция могли принести подстреленную дичь хозяину.

Висящее в безоблачном небе солнце начало нещадно палить. Охотники вышли с территории виллы, миновав засаженные пшеницей поля. Поглядев на солнечные часы во дворе, Квинт знал, что сейчас еще только хора секунда, второй час. Цикады только начинали стрекотать, и над землей еще не повисла дымка от жары. Он шел вперед по узкой тропе, извивающейся между оливами, высаженными на склонах, возвышающихся над фермой.

Обойдя участок обработанной земли, они вошли в лес, где росли дубы и буки. Таким лесом была покрыта большая часть земель вокруг их владений. Хотя здешние холмы и были куда ниже Апеннин, идущих по центру Италии, здесь тоже иногда появлялись медведи. Скрытные по своей природе, огромные звери всеми силами избегали встреч с человеком. Квинт все время смотрел под ноги, но пока ничего не заметил и решил прибавить шагу.

Как и в любом большом городе, в Капуе проводились луди, игры, на которых Квинту как-то раз довелось видеть бой с медведем. Но это было не слишком приятное зрелище. Перепуганный непривычной обстановкой и завываниями толпы, зверь не имел никаких шансов против двоих опытных охотников, вооруженных копьями. Однако Квинт навсегда запомнил силу его мощных челюстей и когтистых лап. Теперь же встреча с медведем на его территории должна была выглядеть совсем по-другому, не то что спектакль, разыгранный в Капуе. Живот Квинта снова сжало, но он не замедлил шаг. Фабриций, как и любой другой римлянин, имел полную власть над сыном, и он выбрал ему это дело. И мать Квинту тоже подвести не хотелось. Он обязан успешно провести охоту. К закату я стану настоящим мужчиной, подумал он с гордостью. Однако так и не мог отделаться от мысли, что может и остаться на земле посреди леса, истекая кровью из смертельных ран.

Они постепенно взбирались выше, оставляя позади лиственный лес. Теперь их окружали сосны, кипарисы и можжевельник. Стало прохладнее, и Квинт забеспокоился. Раньше он уже видел в этих местах характерные кучи навоза и отметины от когтей на стволах деревьев, но сегодня ему не попадалось ничего, что не было бы недельной, если не месячной давности. Он продолжал идти, молясь про себя Диане, богине охоты. Пусть подаст хоть какой-нибудь знак. Но его молитвы оставались тщетны. Молчали птицы, не было слышно шума оленей, убегающих с лежки. Наконец, уже просто не зная, что делать, он остановился и приказал остальным сделать то же самое. Чувствуя спиной внимательные взгляды отца, Агесандра и галлов, Квинт задумался. Он знал эти места как свои пять пальцев. Где же лучше всего искать медведя в такой жаркий день?

Юноша глянул на отца, но тот лишь внимательно за ним следил, не говоря ни слова. Он не станет помогать.

Пытаясь скрыть смех, один из галлов громко закашлялся. Квинт зарделся от гнева, но Фабриций продолжал хранить молчание. И Агесандр тоже. Он снова поглядел на отца, но римлянин глядел прямо перед собой. Он не станет сочувствовать и не станет наказывать галла. Сегодня тот день, когда он, Квинт, сам должен заслужить уважение вилика и остальных рабов. Юноша снова задумался. И тут ему на ум пришла новая идея.

— Ежевика! — выпалил он. — Они любят ежевику.

Выше, на прогалинах на южных склонах холмов, раскинулись заросли ежевики, которая поспевала раньше, чем в других местах. Медведи большую часть жизни проводят в поисках еды, так что стоит поискать их именно там.

И тут же, как по волшебству, раздался отрывистый стук дятла. Потом еще, уже с другой стороны. У Квинта учащенно забилось сердце, и он начал внимательно рассматривать стволы деревьев. И наконец увидел черных дятлов, сразу двух. Эти скрытные птицы были священными птицами Марса, бога войны. Хорошее знамение. Круто развернувшись, Квинт двинулся в другую сторону.

Отец, улыбаясь, пошел следом вместе с Агесандром и галлами. Никто уже не смеялся.

Вскоре молитвы Квинта были щедро вознаграждены. Проверив несколько полян, он не нашел ничего — и тут в тени большой сосны нашел свежую кучу навоза. Ее форму, размер и запах ни с чем нельзя было спутать. Квинт радостно воскликнул и, присев, ткнул пальцем в середину темно-коричневой массы. В центре навоз еще был теплым, значит, медведь прошел здесь совсем недавно. Рядом росло много ежевики. Подняв голову к татуированному галлу, Квинт показал на землю. Тот подбежал к нему, и две собаки тут же уткнулись носом в навоз. Начали повизгивать, нюхая то кучу, то воздух. Сердце Квинта заколотилось, и галл бросил вопросительный взгляд на сына хозяина.

— Отпускай их! — приказал Квинт и, поглядев на других рабов, коротко бросил: — И их тоже.

Вскоре после ухода Квинта и отца настроение у Аврелии резко испортилось. И причина тому была очень проста. Брат отправился охотиться на медведя, а ей предстояло помогать матери, присматривавшей за рабами в саду. Сейчас было самое хлопотное время года, зелень так и лезла из земли. В огороде посадили горчицу, любисток, кориандр, щавель, руту и петрушку. Овощей было еще больше, ими семья питалась большую часть года. Огурцы, лук-порей, капуста, корнеплоды, а еще фенхель и рапс. Лук, основа практически любого блюда, посадили в огромных количествах. Чеснок, ценимый не только за сильный аромат, но и лечебные качества, тоже выращивали в большом количестве.

Аврелия понимала, что ведет себя по-детски. Всего пару недель назад она с удовольствием натягивала веревочки по грядкам, где должны были вырасти травы и овощи, показывала рабам, где рыть ямки, следила, чтобы они не забыли полить каждую, не слишком мало, но и не слишком много. Приятное занятие бросать в ямки семена Аврелия, как обычно, оставила себе. Она занималась этим с самого детства. Сейчас, когда все растения взошли и росли нормально, надо было лишь поливать их и полоть сорняки. Но это Аврелию уже не заботило. Пусть весь сад с огородом хоть по колено зарастет. Она стояла рядом с грядками, надувшись, глядя, как мать руководит работой. Даже Элира — а с ней они были чуть ли не подругами, хотя она и была рабыня, — сейчас не могла увлечь ее делом.

Атия некоторое время не обращала на нее внимания, но потом ее терпение кончилось.

— Аврелия! — окликнула она дочь. — Иди сюда.

Волоча ноги, та подошла к матери.

— Мне казалось, тебе нравится возиться в саду, — настороженно сказала Атия.

— Нравится… — еле слышно ответила Аврелия.

— Тогда почему не помогаешь?

— Что-то не хочется, — ответила Аврелия, с неудовольствием понимая, что сейчас ее слышат все рабы, работающие вокруг.

Но Атии было все равно, кто их слышит.

— Ты заболела? — требовательно спросила она.

— Нет.

— Тогда что же?

— Ты вряд ли поймешь.

Атия приподняла брови.

— Правда? А ты попробуй.

— Просто…

Аврелия увидела, что раб поблизости смотрит на нее. Яростного взгляда оказалось достаточно, чтобы он отвернулся, но радости с этого было мало. Мать терпеливо дожидалась ответа.

— Это из-за Квинта, — созналась она.

— Вы поругались?

— Нет, — мотнув головой, ответила Аврелия. — Вовсе нет.

Постукивая ногой по земле, Атия ждала более четкого ответа. Но очень быстро поняла, что его не будет. Ее ноздри раздулись.

— Ну? — спросила она.

Аврелия видела, что терпению матери пришел конец. И в этот момент она увидела канюка, парящего в небе в потоках теплого воздуха. Он охотился. Как и Квинт. Досада охватила Аврелию с новой силой, и она забыла об окружающих.

— Так нечестно! — вскричала она. — Я торчу здесь, в огороде, а он пошел выслеживать медведя!

Атия, похоже, ничуть не удивилась.

— Я подозревала, что дело в этом. Значит, тоже хочешь охотиться?

Просияв, Аврелия кивнула.

— Да. Как Диана-охотница.

— Ты не богиня, — нахмурившись, ответила мать.

— Знаю, но…

Аврелия отвернулась, чтобы рабы не видели выступивших у нее на глазах слез.

Атия смягчилась.

— Ладно тебе. Ты уже почти что молодая женщина. И очень красивая. И ты прекрасно знаешь, что твой путь в жизни совершенно иной, нежели у брата. — Она подняла палец, предваряя возражения Аврелии. — И это не значит, что твоя судьба в чем-то хуже, чем у него. Неужели ты думаешь, что я прожила жизнь зря?

— Конечно нет, мама, — ошеломленно ответила Аврелия.

Атия широко улыбнулась.

— Вот именно. Я не могу сражаться, воевать, но на своем месте тоже обладаю властью. Твой отец во многом полагается на меня, как со временем станет делать и твой супруг. И домашнее хозяйство — лишь малая часть этого.

— Но ты и папа сами выбрали друг друга, когда поженились, — возразила Аврелия. — По любви!

— В этом смысле нам повезло, — согласилась мать. — Но мы сделали это без согласия наших семей. А поскольку мы отказались подчиниться их воле, они от нас отреклись, — с печалью продолжила Атия. — На многие годы это сделало нашу жизнь трудной. Я, например, с тех пор ни разу не виделась с родителями. Они не знают ни тебя, ни Квинта.

Аврелия была потрясена. О таком они еще никогда не говорили.

— Но ведь дело того стоило? — умоляюще спросила она.

Атия медленно кивнула.

— Возможно, и стоило, но я не хочу такой же тяжелой доли для тебя.

Аврелия вспыхнула.

— Но ведь это все равно лучше, чем выйти замуж за какого-нибудь толстого старика?

— Этого с тобой не случится. Я и твой отец — не изверги. — Атия сбавила тон. — Но пойми одно, девушка. Мы сами выберем тебе мужа. Ясно?

Увидев, что глаза матери стали жесткими, как камень, Аврелия сдалась.

— Да, — тихо ответила она.

Атия вздохнула, даже не скрывая удовольствия от того, что ее опасения не оправдались.

— Тогда мы поняли друг друга, — произнесла она, но, заметив, что Аврелия с опаской смотрит на нее, сделала небольшую паузу и продолжила: — Не бойся, в твоем браке найдется место и для любви. Она приходит со временем. Спроси Марциала, старого друга твоего отца. Он женился согласно воле семьи, но теперь он и его жена преданы друг другу… — Атия протянула руку. — Ладно, пора за работу. Жизнь продолжается, что бы там мы ни чувствовали, а жизнь нашей семьи зависит от этого огорода.

Слабо улыбнувшись, Аврелия протянула руку и коснулась пальцев матери. Может, все и не так плохо, как она думает. Но все равно продолжила украдкой поглядывать на канюка и думать о Квинте.

Квинт шел следом за собаками с четверть часа, и не было ни намека на то, где скрывается их противник. И тут из-за деревьев раздался захлебывающийся лай, тут же сменившийся пронзительным визгом. Сердце Квинта учащенно забилось, и он остановился. Собаки должны были лишь загнать медведя, но среди них всегда находилась та, охотничий пыл которой был сильнее, чем у остальных. Ее судьба была незавидной, но избежать этого было нельзя. Главное то, что медведь найден. Словно в подтверждение в ответ на лай собак раздался низкий угрожающий рык.

От этого устрашающего звука горло Квинту обожгло кислой слюной и желчью. Опять пронзительный визг. Еще одна собака убита или ранена. Устыдившись своего страха, юноша усилием воли подавил тошноту. Ждать нет времени. Собаки сделали свое дело, теперь он должен сделать свое. Снова помолившись Диане, Квинт побежал к поляне.

Выбежав на открытое место, он нахмурился. Вместе с Аврелией они часто собирали здесь ягоды. Заросли колючей ежевики, выше человеческого роста, покрывали прогалину, купающуюся в лучах солнца. По склону тек ручей, вниз, в долину. Среди полевых цветов валялись упавшие сучья, но все внимание Квинта было приковано к схватке, развернувшейся в тени раскидистого кипариса. Четыре собаки зажали медведя у самого ствола дерева. Яростно рыча, зверь то и дело бросался на них, но псы благоразумно уворачивались от его атак. Каждый раз, как медведь пытался отойти от дерева, они бросались вперед, кусая его за задние лапы. Патовая ситуация. Если медведь отойдет от дерева, собаки смогут напасть на него с боков и сзади, но пока он на месте, они ничего не могут с ним поделать.

Снаружи от расположившихся полукругом собак лежали два неподвижных тела — погибшие собаки, чей визг слышал Квинт. Едва глянув на них, он понял, что одна, может, и выживет. У пса текла кровь из глубокой раны от когтей на ребрах, но других повреждений у него не было. А вот у второго точно шансов уже не осталось. Еле заметное движение грудной клетки говорило, что он еще жив, но удар медвежьей лапы снес ему половину черепа, а из ужасной раны в левой передней лапе торчали белые обломки кости. Видимо, медведь ухватил его за лапу зубами.

Квинт осторожно подошел ближе. Сейчас спешить нельзя, иначе зверюга может сразу на него броситься. Галлы скоро подойдут. Как только они отзовут собак, начнется финальный этап, самый сложный. Квинт внимательно оглядел медведя, высматривая, как ему лучше его уложить. Внимание зверя было приковано к рычащим собакам, и он не заметил человека. Судя по огромным размерам, самец. Густая желто-коричневая шерсть, большая округлая голова и маленькие уши. Огромные плечи и массивная туша, раза в три больше самого Квинта. Стало понятно, сколь опасна эта добыча. Юноша почувствовал отдающийся в горле пульс. Судя по тому, как разворачиваются события, надо брать себя в руки. «Успокойся, — сказал он себе. — Дыши глубоко. Сосредоточься».

— Мысль насчет ежевики оказалась правильной, — заметил стоящий позади него Фабриций. — Ты нашел крупного медведя. Достойного противника.

От неожиданности Квинт дернулся и обернулся. Остальные уже подошли, и все смотрели только на него.

— Да, — ответил юноша, лишь надеясь, что лай и рычание в десятке шагов от них скроют страх в его голосе.

— Готов? — спросил Фабриций, подходя ближе.

Квинт пришел в ужас. Отец видит, что он боится, и готов вмешаться. Бросив взгляд на Агесандра и остальных рабов, юноша увидел, что они тоже понимают скрытый смысл вопроса. У сицилийца на лице мелькнуло разочарование, а галлы принялись смотреть друг на друга. Будь они прокляты, подумал Квинт. В животе жгло. Они, что, сами никогда не пугались?

— Конечно, — громко ответил он.

Фабриций оценивающе поглядел на сына.

— Отлично, — сказал он и остановился.

Квинт не был уверен, станет ли его обеспокоенный отец и дальше блюсти слово. Но сейчас на кону не только его жизнь. Какой смысл убивать медведя, если сицилиец и остальные рабы решат, что он струсил и во всем полагается на помощь Фабриция?

— Не вмешиваться! — крикнул он. — Это мой бой. Я должен сделать все сам, что бы ни случилось.

Квинт поглядел на отца, но тот медлил с ответом.

— Поклянись!

— Клянусь, — нерешительно проговорил Фабриций, делая шаг назад.

С удовлетворением Квинт заметил, что на лице рабов появилось уважение.

Один из псов взвыл, когда медведь попал по нему взмахом лапы. Мощь удара была такова, что собаку подбросило в воздух и она со зловещим звуком упала у ног Квинта. Юноша развернул плечи и приготовился к атаке. Трех псов не хватит, чтобы удержать медведя у дерева. Если он не сделает что-то сейчас же, зверь может сбежать.

— Отзывайте их! — крикнул он.

Галлы пронзительно засвистели. Распаленные схваткой псы не послушались, и татуированный раб ринулся вперед. Не обращая внимания на медведя, принялся хлестать собак поводком, отгоняя их в сторону. Двое послушались, но третий пес, самый крупный, чья морда была уже измазана медвежьей кровью, не послушался хозяев. Выругавшись, галл развернулся боком к медведю и попытался пнуть пса ногой. Промахнулся, и тот ринулся вперед, чтобы продолжить атаку.

Ошеломленный Квинт смотрел, как пес высоко подпрыгнул и вцепился зубами в медвежью морду сбоку. Попятившись от боли, медведь поднял пса в воздух, вставая на задние лапы. Это сразу же дало ему возможность пользоваться передними конечностями, и он несколько раз ударил пса когтями. Пес вцепился ему в морду еще сильнее, даже и не собираясь разжимать челюсти. Породу выводили так, чтобы они терпели любую боль и держали добычу любой ценой. Квинт слышал про случаи, когда собакам приходилось разжимать челюсти палкой даже после того, как они потеряли сознание. Но это упорство и отвага сами по себе были бесполезны. Нужна была помощь других собак, а их уже отозвали. Или помощь охотника. Но на пути Квинта стоял галл, крича от досады. Хлестнул поводком по морде медведю, потом второй раз, третий. Это не причинило зверю никакого вреда, но, по крайней мере, могло отвлечь его от любимой собаки галла. По идее.

Однако план галла не удался. Несколькими сильными ударами когтистых лап медведь вспорол брюхо псу, и наружу вывалились блестящие малиновые внутренности. Следующими ударами медведь раскромсал их на части, словно повар порезал на куски колбасу. Почувствовав, что хватка пса ослабла, медведь удвоил усилия. Квинта едва не стошнило, когда он увидел, как на землю кусками посыпалась багровая печень, разорванная на куски. Наконец коготь попал по крупному сосуду, и из вспоротого брюха хлынула кровь. Челюсти пса разжались. Спустя мгновение он упал рядом с медведем.

— Назад! — заорал Квинт.

Но галл не обратил на приказ никакого внимания. Он обезумел от потери своей лучшей собаки и сам бросился на медведя, впав в боевое бешенство, о котором Квинт слышал, но никогда еще не видел. Римляне и галлы воевали между собой с древности, а сто семьдесят лет назад Рим даже был захвачен и разграблен одним из воинственных племен. Всего шесть лет назад более семидесяти тысяч галлов снова вторглись в Италию с севера. Их разгромили, но до сих пор среди римлян рассказывали о воинах-берсерках, сражавшихся нагими и бросавшихся в атаку на легионеров, нимало не заботясь о своей жизни.

Но этот человек — не враг. Пусть он и раб, но его жизнь стоит того, чтобы ее поберечь. Квинт ринулся вперед и ткнул копьем в сторону медведя. Однако, к ужасу юноши, зверь в последний момент дернулся и лезвие ударило ему в бок, а не в грудь, куда целился юноша. Рана не смертельная, и она не могла остановить зверя. Медведь вытянулся вперед и схватил галла за шею зубами. Раздался короткий придушенный вскрик, и медведь тряхнул галла, как собака, поймавшая зубами крысу.

Не зная, что делать дальше, Квинт снова ударил копьем, вложив в удар всю свою силу. Ответом на это было лишь злобное рычание — в спешке он попал зверю в живот. Рана смертельная, но сразу от нее медведь не умрет. Удовлетворившись тем, что убил галла, хищник отбросил тело в сторону, и его взгляд упал на Квинта. Юноша перепугался. Хотя лезвие копья и погрузилось в тело зверя, в глазах медведя не было страха, лишь злоба. Обычно они старались не сталкиваться с людьми, но если их разозлить, становились очень опасны. Этот уже достаточно разозлился. Он ударил когтями по древку копья, и в воздух полетели щепки.

Ждать было нечего. С глубоким вдохом Квинт дернул копье, вытаскивая его из раны в теле медведя. Зарычав от боли, медведь оскалил огромные зубы, самые крупные из которых были длиной в средние пальцы Квинта. В разинутую окровавленную пасть могла бы поместиться человеческая голова, а силы челюстей медведя было достаточно, чтобы раздавить человеческий череп. Квинт хотел уже отойти назад, но парализованные страхом мышцы не подчинились.

Медведь шагнул к нему. Сжав древко копья обеими руками, Квинт прицелился в середину грудины зверя. «Вперед, — мысленно сказал он себе. — Атакуй». Но прежде чем юноша успел что-то сделать, зверь бросился первым. Наткнувшись на острие копья, отбросил его ударом лапы в сторону, как тонкий прутик. Мгновение они глядели друг на друга, не разделяемые ничем. Время будто замедлилось, и Квинт ясно увидел, как напряглись мышцы на лапах медведя, готовя зверя к прыжку. Он едва не обмочился со страху, находясь на волосок от царства Гадеса. Он ничего не успеет сделать.

Но по непонятной причине медведь не прыгнул сразу, и Квинт успел снова выставить копье вперед.

Облегчение оказалось недолгим.

Сделав шаг вперед, чтобы нанести удар, Квинт поскользнулся на куске собачьих кишок. Ноги скользнули вперед, и он плюхнулся на спину. Воздух с шумом вышел из легких. Квинт едва успел понять, что древко копья ткнулось в землю и застряло. Копье вылетело у него из рук. Приподняв голову, он с ужасом увидел медведя меньше чем в пяти шагах от него, прямо за его сандалиями. Зверь снова зарычал, и Квинт почувствовал смрадную волну его дыхания. Моргнул, понимая, что глядит в лицо смерти.

Он проиграл.

Глава 3

ПЛЕНЕНИЕ

Средиземное море

Шли часы, наполненные непрерывным дождем и ударами волн. Спустилась ночь, и ужас, охвативший двух друзей, многократно усилился. Маленькую лодку швыряло волнами вверх-вниз, туда-сюда. Они были беспомощны перед мощью моря. Ганнону потребовались все силы только для того, чтобы не вывалиться за борт. Их уже по нескольку раз стошнило смесью из еды и вина, которая теперь плавала в воде на дне лодки. Потом внутри не осталось ничего, кроме желчи. Эту жалкую сцену освещали лишь вспышки молний. Ганнон не знал, что хуже: не видеть своей собственной руки в темноте или видеть искаженное ужасом лицо Суниатона и его одежду, заляпанную рвотой.

Сжавшись в комок на банке напротив, его друг то начинал истерически рыдать, то молиться всем богам, о которых только мог вспомнить. Но ужас, в котором пребывал Суниатон, каким-то образом помогал Ганнону справиться с собственным. Он даже смог найти в себе утешительные мысли. Если бы Мелькарт хотел утопить их, они бы уже давно погибли. Шторм не такой сильный, как бывает зимой, и их хлипкое суденышко не перевернулось. В ряду этих мелких чудес было и то, что не открылось ни одной новой течи. Крепко сбитая из кипарисовых досок, лодка была проконопачена плотно скрученной льняной паклей и пчелиным воском. Друзья не потеряли весел, значит, у них будет возможность грести к суше, когда появится такая возможность. На берегу повсюду стоят торговые посты Карфагена. Там они смогут сообщить о себе и пообещать хорошую награду за то, что их доставят домой.

Ганнон бросил тешить себя фантазиями. Не надо надеяться сверх меры, с горечью подумал он. Нет никаких признаков того, что скверной погоде скоро придет конец. Любая из волн может перевернуть лодку. Мелькарт пока что не утопил их, но боги по природе своей непостоянны, и владыка моря — не исключение. Всего лишь чуть более сильная волна — и их суденышко опрокинется. Ганнон сдержал слезы. Есть ли у них реальный шанс? Даже если они доживут до рассвета, а их родные поймут, что они пропали, шанс найти их в открытом море с каждой минутой становится все меньше. Подхваченные течением, без еды и воды, они умрут через несколько дней мучительной смертью. Внезапно поняв это, Ганнон закрыл глаза и взмолился о быстрой смерти.

Несмотря на сильный дождь, промочивший его до нитки, Малх вернулся с Совета старейшин в превосходном настроении. Сейчас, стоя с чашей вина в руке под портиком, обрамлявшим внутренний двор дома, он глядел на капли дождя, падающие на украшенный мозаикой беломраморный пол в полудюжине шагов от него. Его страстная речь возымела нужный эффект. Будто гора с плеч свалилась. Неделю назад посланец передал ему поручение Ганнибала сообщить старейшинам и суффетам о намерении полководца напасть на Сагунт. С тех пор Малха снедала тревога. Что, если Совет не поддержит Барку? Сейчас ставка слишком высока, выше, чем когда-либо.

Нападения войск Сагунта на дружественные Карфагену племена были формальной причиной для ответной атаки Ганнибала, но все понимали, что истинным его намерением было спровоцировать Рим на ответные действия. И сейчас, благодаря точному расчету времени, этот ответ не может быть военным. Серьезные волнения в Иллирии означали, что Республика уже направила обоих консулов с армиями на восток. В этом году Риму придется ограничиться лишь пустыми угрозами. Потом со всей неизбежностью настанет расплата, но Ганнибала это не беспокоило. Он был уверен, что пришло время войны со старым врагом Карфагена, и в этом Малх был с ним согласен. Однако убедить в том же самом тех, кто правит Карфагеном, было трудной задачей.

Какая жалость, подумал Малх, что там не было Ганнона, чтобы оценить его блестящее выступление. К концу его речи весь Совет был у его ног, радостно приветствуя возобновление войны с Римом. А тем временем Ганнон наверняка отправился на рыбалку. По всему городу сегодня обсуждали новость о том, что у берега обнаружили огромный косяк тунца. А теперь сын, по всей видимости, тратит выручку от улова на вино и шлюх… Малх вздохнул. Мгновение спустя, услышав в коридоре, ведущем на улицу, голоса Бостара и Сафона, он снова воспрял духом. По крайней мере, двое из троих сыновей пришли домой. Вскоре они появились перед ним, выжимая промокшие насквозь плащи.

— Отличная речь, отец! — от всего сердца сказал Сафон.

— Да, превосходная, — согласился Бостар. — Ты их всех в горсти держал. Им ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Малх скромно отмахнулся, но в душе ликовал.

— Наконец-то Карфаген готов к войне, к которой мы готовились все эти годы, — произнес он, подходя к красному кувшину и нескольким бокалам, стоявшим на столе. — Давайте выпьем за Ганнибала Барку!

— Жаль, что Ганнон твоей речи так и не услышал, — сказал Сафон, многозначительно глянув на Бостара. Отец, занятый тем, что наливал вино, этого не заметил.

— Действительно, — согласился Малх, давая каждому из сыновей по полному бокалу. — Такая возможность случается нечасто. До конца своей жизни мальчик будет жалеть, что сбежал в тот момент, когда вершилась история. — Он сделал хороший глоток. — Не видели его?

Повисло неловкое молчание.

Малх обвел сыновей взглядом.

— Ну?

— Мы натолкнулись на него утром, — признался Сафон. — Когда шли на Агору. Он был с Суниатоном.

Малх выругался.

— Наверное, сразу после того, как улизнул из дому. Этот маленький негодник даже не обратил внимания, когда я кричал! А от вас им тоже удалось сбежать?

— Не совсем, — смущенно проговорил Сафон и снова поглядел на Бостара.

Малх увидел, что между братьями что-то происходит.

— В чем дело? — спросил он.

Бостар прокашлялся.

— Мы поговорили и отпустили их. Я их отпустил, — уточнил он.

— Почему же? — возмущенно вскричал Малх. — Ты же знал, насколько важна моя речь!

Бостар покраснел.

— Прости меня, отец. Возможно, я поступил неправильно, но я никак не мог отделаться от мысли, что Ганнон очень скоро, как и мы, отправится на войну. А сейчас он всего лишь мальчишка. Пусть радуется беззаботной жизни, пока есть такая возможность.

Малх повернулся к Сафону, постукивая пальцем по губам.

— А ты что сделал?

— Сначала, отец, я думал, что надо силой привести Ганнона, но Бостар меня убедил. Поскольку он был старшим по званию из присутствовавших, я подчинился.

Бостар попытался было перебить брата, но Сафон упорно продолжил говорить.

— Теперь ясно, что это было неправильно. Наверное, мне следовало поспорить с ним.

— Как ты смеешь! — вскричал Бостар. — Я и слова не сказал о званиях! Мы приняли решение вместе.

— Неужели? — скривившись, спросил Сафон.

— Хватит! — сказал Малх, поднимая руки.

Сердито поглядев друг на друга, братья замолчали.

Малх задумался.

— Я сильно разочарован в тебе, Сафон, потому что ты не оспорил мнение брата, — сказал он, а затем поглядел на Бостара. — Позор тебе, как старшему по званию, потому что ты забыл о нашей главной цели — возмездии Риму. По сравнению с этим такие вольности, как рыбалка, — полная ерунда!

Не обращая внимания на неловкие извинения сыновей, он поднял бокал.

— Забудем же на время о Ганноне и его приятеле-сорванце и выпьем за Ганнибала Барку и за нашу победу в предстоящей войне с Римом!

Братья присоединились к тосту, но не стали чокаться между собой.

Молитва Ганнона о быстрой смерти не нашла ответа. Со временем шторм пошел на убыль, и волны снова стали еле заметны. Рассвело, и солнце озарило спокойное море и чистое небо. Ветер сменил направление, теперь он дул с северо-востока. Ганнон сначала обрадовался, но потом снова сник. Ветер был слишком слаб, и течение все так же несло их на восток. Над морем повисла тишина. Морских птиц не было, непогода заставила их укрыться на берегу. Усталость наконец-то сломила Суниатона, и он клубочком улегся на дне лодки и захрапел.

Ганнон скривился, подумав над смехотворностью ситуации. Спокойный вид спящего друга являл разительный контраст с тем, что им пришлось вынести ночью. Под лучами солнца промокшая одежда быстро высохла. Лодка слегка покачивалась, ее борта ласково гладили волны. Неподалеку на поверхность вынырнула небольшая стая дельфинов, но их вид не заставил Ганнона улыбнуться, как это бывало обычно. Сейчас их красивые силуэты и грациозное движение в воде напоминали ему лишь о том, что он — житель суши, которой нигде не было видно. Если не считать дельфинов, они были совсем одни.

Ганнон почувствовал сожаление и, как ни странно, смирение. «Я должен был блюсти долг, — подумал он. — Пойти на собрание с отцом». Сейчас мысль о том, чтобы слушать Госта и остальных болтунов, показалась ему очень привлекательной. Юноша с тоской поглядел на запад, понимая, что уже никогда не увидит дом и родных. Печаль захлестнула его, и его глаза наполнились жгучими слезами. Он порадовался тому, что Суниатон спит. Они лучшие друзья, но ему не хотелось, чтобы Суни увидел, как он плачет, словно ребенок. Сам он не осуждал товарища за его поведение во время шторма. Лишь мысль о том, что внешнее спокойствие хоть как-то поможет другу, сдержала его от того, чтобы вести себя точно так же.

Вскоре Суниатон проснулся. Ганнон, все еще чувствовавший себя скверно, удивился и обозлился, увидев, что друг каким-то образом приободрился.

— Есть охота, — заявил Суниатон, оглядываясь с жадностью по сторонам.

— Ну, есть у нас нечего. Как и пить, — с печалью ответил Ганнон. — Привыкай.

Было очевидно, что у него скверное настроение, и Суниатон счел за лучшее промолчать. Вместо этого он занял себя тем, что принялся вычерпывать воду — ее на дне было на ширину ладони. Закончив уборку, он поднял весла и вставил в уключины. Прищурившись, поглядел на горизонт, потом на солнце, и принялся грести, вроде бы, на юг. И вскоре принялся насвистывать популярную нынче в Карфагене песенку.

Ганнон скривился. Мотив напомнил ему о лучших временах, когда они гуляли в портовых тавернах города. О полных удовольствий часах, которые он проводил с пухленькими шлюхами-египтянками в комнате над баром. Изис, так она звала себя, была у него в любимицах. Он вспомнил ее подведенные сурьмой глаза, окрашенные кармином губы, шепчущие приятные слова, и у него запульсировало в паху. Нет, это уже слишком.

— Заткнись, — отрезал он.

Суниатон обиженно замолчал.

Тем временем Ганнон нарывался на ссору.

— Что ты вообще делаешь? — спросил он, показав на весла.

— Гребу, — резко ответил Суниатон. — Похоже на что-то другое?

— Какой смысл?! — вскричал Ганнон. — Мы, может, в полусотне миль от берега.

— А может, в пяти.

Ганнон моргнул, но решил не придавать значения вполне резонным словам друга. Он так разозлился, что едва соображал.

— А почему на юг? Почему не на север или не на восток?

Суниатон устало поглядел на него.

— Ближайший берег — нумидийский, если ты вдруг забыл.

Ганнон покраснел и умолк. Конечно же, он знал, что южный берег Средиземного моря ближе, чем Сицилия или Италия. В их ситуации план Суниатона был вполне разумен. Но Ганнон не желал соглашаться и, надувшись, принялся смотреть вдаль.

Суниатон продолжал упорно грести на юг.

Шло время, и солнце высоко поднялось на небосводе.

Ганнон первым нарушил молчание:

— Давай я тебя сменю.

— А? — буркнул Суниатон.

— Ты гребешь слишком долго, — сказал Ганнон. — Будет по-честному, если я дам тебе отдохнуть.

— Какой смысл? — раздраженно повторил Суниатон его же слова, сказанные утром.

Ганнон смирил свою гордость.

— Слушай, извини, а? — проговорил он. — Идти на юг ничем не хуже, чем в любом другом направлении.

— Уж точно, — недовольно кивнув, согласился Суниатон.

Они поменялись местами, и Ганнон взялся за весла. Ссора была позади, и к Суниатону вернулось хорошее настроение.

— По крайней мере, мы еще живы, и мы вместе, — попытался он подбодрить товарища. — Насколько хуже было бы, если бы одного из нас смыло волной! Не с кем было бы даже поругаться!

Ганнон скорчил мину в знак согласия. Потом поднял взгляд на жегшее их солнце. Сейчас около полудня. Пекло нещадно, и язык уже прилипал к пересохшему нёбу. «Что бы я дал за чашку воды», — с тоской подумал он. Снова опечалился и мгновение спустя убрал весла, не в состоянии заставить себя продолжать грести.

— Мой черед, — с готовностью предложил Суниатон.

В глазах друга Ганнон прочитал, что тот чувствует его отчаяние.

— Давай просто немного отдохнем, — тихо сказал он. — Лучше не перегреваться. Какая разница, где мы пристанем к берегу?

— Уж точно, — буркнул Суниатон. Несмотря на очевидную ошибку друга, он нашел в себе силы улыбнуться и не стал говорить о том, что они оба и так знали. Если даже каким-то чудом им удастся добраться до нумидийского берега, смогут ли они найти воду прежде, чем умрут от жажды?

Некоторое время спустя они снова принялись грести, сменяя друг друга и всецело отдавая себя делу, чтобы преодолеть отчаяние. Но их усилия не дали видимого результата. Горизонт вокруг них был пуст, со всех сторон их окружало бесчувственное море. Они были одни. Потерявшиеся, оставленные богами. Через какое-то время, изнуренные трудом и жаждой, юноши сдались и улеглись на дно лодки, чтобы отдохнуть. Вскоре они уснули.

Ганнону приснилось, что он стоит у двери. С другой стороны находится отец и барабанит кулаком по дощатой двери, требуя, чтобы он немедленно ее открыл. Ганнону отчаянно хотелось исполнить приказ, но он не мог найти на двери ни ручки, ни замочной скважины. Стук ударов Малха становился все громче и громче, пока Ганнон не осознал, что это всего лишь сон. Он разлепил веки, чувствуя пульсирующую головную боль и совершенно не понимая, где находится. Над головой было безбрежное голубое небо. Рядом — свернувшийся клубочком Суниатон. Но, к удивлению Ганнона, стук в его голове сменился другим ритмом. Ритмом мужских голосов, исполняющих какую-то песню. Другой мощный голос выкрикивал какие-то команды. «Моряк, командующий гребцами, — не веря ушам, подумал Ганнон. — Корабль!»

Усталость как рукой сняло. Он резко сел. Принялся вертеть головой, пытаясь понять, откуда доносятся звуки. И увидел корабль. Невысокий, хищный силуэт не больше чем в трехстах шагах от них. Люди на палубе. Одна мачта с квадратным парусом и сложной системой канатов. Два ряда весел. Красная корма, загнутая, как хвост скорпиона, небольшая боевая башенка на носу. Несмотря на охватившее его воодушевление, Ганнон почувствовал укол тревоги. Это не торговое судно. И уж точно не рыболовецкая посудина. Но корабль небольшой; не похоже, чтобы он принадлежал римскому или карфагенскому военному флоту. Во флоте Карфагена сейчас очень мало бирем и трирем, в основном более крупные корабли: квинквиремы или, на худой конец, квадриремы. У римлян тоже есть некоторое количество небольших кораблей, но на этом не видно знамен Рима. Однако корабль военный, это уж точно.

Он толкнул Суниатона.

— Просыпайся!

— Что такое? — простонал друг.

— Корабль.

Суниатон рывком сел.

— Где? — спросил он.

Ганнон показал на корабль. Бирема шла курсом к северу и должна была вскоре пройти в сотне шагов от лодки. Шла быстро, под парусом и на веслах. Похоже, их никто не заметил. У Ганнона засосало под ложечкой. Если он будет медлить, то они пройдут мимо.

Он встал.

— Эгей! Сюда! — закричал он на карфагенском языке.

Суниатон присоединился к нему и начал вопить и размахивать руками, как одержимый. Ганнон снова крикнул, теперь по-гречески. Пару мгновений, в которые его сердце готово было остановиться, ничего не происходило. Но потом человек на биреме повернул голову. На спокойной глади моря не заметить лодку было просто невозможно. Зазвучали гортанные крики, и пение оборвалось. Весла по левому борту биремы остановились в воде, корабль замедлил ход и начал разворачиваться. Снова отрывистые крики команд, парус зарифили, чтобы корабль мог идти под ветер. Весла по ближнему борту затабанили, и бирема развернулась к лодке. Вскоре друзья разглядели на носу корабля, сделанного в форме головы зверя, бронзовый таран. Над водой выглядывали только глаза чудовища, и это выглядело угрожающе.

Друзья переглянулись, внезапно усомнившись в правильности решения.

— Кто они? — прошептал Суниатон.

— Не знаю, — качая головой, ответил Ганнон.

— Может, нам лучше было и помолчать, — сказал Суниатон и принялся бормотать молитвы.

Уверенность Ганнона сильно пошатнулась, но уже было слишком поздно.

Моряк, распевавший ритм гребцам, сбавил темп. Весла с громким плеском, не сбиваясь с ритма, поднимались и опускались в воду. Подбадриваемые криками надзирателя, гребцы дружно пели и гребли, отбрасывая воду блестящими отполированными веслами, вытесанными из сосны.

Очень скоро бирема оказалась рядом с лодкой. Носовая надстройка была выкрашена в красный цвет, как и корма, а порты весел были ярко-синими и такими сверкающими, будто их покрасили совсем недавно. У Ганнона замерло сердце, когда он разглядел людей на палубе. Смесь всех народов, от Греции и Ливии до Иберии. На большинстве из них не было ничего, кроме набедренных повязок, но все они были до зубов вооружены. На палубе юноша успел увидеть даже катапульты. А у него и Суниатона были только кинжалы.

— Хреновы пираты, — пробормотал Суниатон. — Мы мертвецы. В лучшем случае — рабы, если повезет.

— А ты бы предпочел умереть от жажды? Или от жары? — возразил Ганнон, злясь на себя за то, что вовремя не распознал в биреме опасность, за то, что не промолчал.

— Может быть, да, — резко ответил Суниатон. — Теперь уже не узнаем.

Их окликнул худощавый мужчина, стоявший на носу корабля. Судя по черным волосам и бледной, по сравнению с его товарищами, коже — египтянин. Но он заговорил по-гречески, на языке всех моряков.

— Приветствую. Куда идете?

Его товарищи хрюкнули от смеха.

Ганнон решил держаться с достоинством.

— В Карфаген, — громко ответил он. — Но, как видишь, паруса нет. Можно будет пойти с вами?

— Что вы делаете в гребной лодке, так далеко от берега? — спросил египтянин.

Среди его товарищей снова раздались тихие смешки.

— Нас унесло штормом, — попытался объяснить Ганнон. — Но боги смилостивились, и мы остались живы.

— Вам повезло, это точно, — согласился египтянин. — Но я бы не дал вам много шансов выжить. На мой взгляд, от этого места до ближайшей суши миль шестьдесят, не меньше.

— До Нумидии? — спросил Суниатон, показывая на юг.

Откинув голову, египтянин захохотал. Звук его смеха оказался неприятен.

— Ты что, дурак, сторон света не различаешь? Я про Сицилию говорю!

Разинув рты, Ганнон и Суниатон поглядели друг на друга. Шторм унес их куда дальше, чем они думали. И они по ошибке гребли в открытое море.

— Тем более, у нас еще больше причин благодарить вас, — с достоинством ответил Ганнон. — Как и у наших отцов, когда вы в целости доставите нас в Карфаген.

Губы египтянина разошлись в улыбке, обнажив острые зубы.

— Подымайтесь на борт. Лучше поговорим в тени, — проговорил он, показывая на навес у носовой башенки.

Друзья многозначительно переглянулись. Слова гостеприимства совсем не вязались с тем, что они наблюдали на протяжении всего разговора. Любой из стоящих на палубе моряков перережет им горло, не моргнув глазом.

— Благодарю тебя, — широко улыбнувшись, сказал Ганнон, взялся за весла и погреб к корме биремы.

Там они увидели болтающуюся на волнах прогулочную лодку, почти такую же, как у них, привязанную к железному кольцу. С борта им уже бросили веревку с навязанными по ней узлами. Двое ухмыляющихся моряков ждали наверху, готовые их поднять.

— Вверим себя Мелькарту, — тихо сказал Ганнон, быстро зачаливая лодку к кольцу.

— Мы не утонули, значит, у него есть для нас предназначение, — ответил Суниатон, отчаянно пытаясь поверить в собственные слова. Но его страх, казалось, можно было пощупать руками.

Стараясь не терять самообладания, Ганнон принялся разглядывать доски корпуса. Ниже ватерлинии корпус был выкрашен черной сажей. Сказав себе, что Суниатон был прав, Ганнон взялся за веревку. Как еще они могли бы выжить в шторм? Это точно воля Мелькарта. С помощью моряков он принялся подниматься, упираясь ногами в теплое дерево корпуса.

— Добро пожаловать, — сказал египтянин, когда Ганнон добрался до палубы, и поднял руку ладонью вперед, на манер карфагенян.

Обрадовавшийся Ганнон повторил жест.

Спустя мгновение на борт поднялся Суниатон, и египтянин поприветствовал его точно так же. Принесли кожаные мехи с водой, и двое друзей принялись с жадностью пить, утоляя жестокую жажду. Ганнон уже начал задумываться, не обмануло ли его предчувствие.

— Вы из Карфагена?

Вопрос прозвучал вполне невинно.

— Да, — ответил Ганнон.

— Вы туда ходите? — спросил Суниатон.

— Нечасто, — ответил египтянин.

Его моряки захихикали, и Ганнон подметил, как они с вожделением глядят на золотые подвески на их шеях.

— Сможете доставить нас туда? — с достоинством спросил он. — Наши семьи богаты и хорошо наградят вас, если мы будем в целости.

— В самом деле? — спросил египтянин, потирая подбородок.

— Конечно же, — заверил его Суниатон.

Повисло молчание, и Ганнон забеспокоился еще больше.

— Что думаете, парни? — наконец спросил египтянин, оглядывая собравшихся моряков. — Следует ли нам идти в Карфаген и получить за труды хорошую награду?

— Хрена с два, — рыкнул один. — Просто убить их, и дело с концом.

— Награду? Скорее, нас всех распнут! — крикнул другой.

Суниатон ахнул, и Ганнон почувствовал тошноту. Через распятие казнили худших из преступников. Другими словами, пиратов.

Насмешливо приподняв брови, египтянин поднял руку, и его товарищи притихли.

— К сожалению, таких, как мы, не очень жалуют в Карфагене, — сказал он.

— Не обязательно в сам город, — небрежно произнес Ганнон. Стоящий рядом Суниатон нервно кивнул. — В любое поселение на нумидийском побережье.

Его предложение было встречено взрывом смеха. Ганнон изо всех сил старался не показывать охватившего его отчаяния. Глянул на Суниатона, но тот ничем не мог его подбодрить.

— Допустим, мы на это согласимся, — с ухмылкой продолжил египтянин. — Тогда как нам заплатят?

— Я встречусь с вами позже в любом указанном вами месте и прихвачу с собой деньги, — краснея, ответил Ганнон. Он уже понял, что капитан пиратов над ним насмехается.

— И, полагаю, готов поклясться в этом жизнью своей матери? — с ухмылкой спросил египтянин. — Если у тебя таковая есть.

Ганнон сдержал гнев.

— Готов и поклянусь! — ответил он.

И тут, застав его врасплох, египтянин сильно ударил ему в солнечное сплетение. Воздух с шумом вышел из легких юноши, и он согнулся от боли.

— Хватит этой ерунды, — резко подвел итог переговорам египтянин. — Забрать у них оружие и связать.

— Нет, — еле слышно прошептал Ганнон, пытаясь выпрямиться, но его мгновенно схватили за руки. Он почувствовал, как сняли его кинжал, а спустя мгновение с его шеи сорвали золотую подвеску. Лишенный оружия и талисмана, который он носил с младенчества, Ганнон почувствовал себя нагим. То же самое случилось и с Суниатоном, а мгновение спустя он заорал от боли, когда у него из ушей вырвали золотые серьги. Пираты принялись драться за добычу между собой. Ганнон гневно поглядел на египтянина.

— Что вы с нами собираетесь делать? — спросил он.

— Вы оба молодые и сильные. Выручим хорошие деньги на рынке рабов.

— Пожалуйста! — взмолился Суниатон, но капитан пиратов просто повернулся к ним спиной и ушел на корму.

Прищурившись, Ганнон плюнул ему вслед и тут же был вознагражден за это хорошим ударом по голове. Им крепко связали руки за спиной и бесцеремонно столкнули вниз, под палубу, где в тесноте сидели на двух рядах банок рабы-гребцы. Они ссутулились над вальками весел; места едва хватало, чтобы сидеть прямо. Двадцать пять рядов по два человека с каждого борта. В проходе посередине, у трапа, стоял другой раб, тот самый, распев которого разбудил Ганнона. У кормы располагалась тесная клетка с железными прутьями, где сидело около дюжины пленных. Ганнон и Суниатон переглянулись. Они тут не одни такие.

Снаружи было жарко, но здесь, из-за присутствия более чем сотни тяжело работающих людей, было просто нечем дышать. На появившихся воззрились безжизненные глаза рабов, но никто не сказал ни слова. И причина этому стала ясна очень скоро. Раздались шлепки босых ног по доскам, в трюме появился невысокий мужчина, толстый, как бочка. Друзья были выше его больше чем на голову, но у этого бритого здоровяка мышцы были как у греков-борцов, которых доводилось видеть Ганнону. На нем была лишь кожаная юбка, но от него исходило ощущение силы и власти, усиливавшееся зажатым в его руке кожаным бичом с навязанными на нем узлами. Покрытое шрамами лицо было грубым, будто высеченным из гранита, а его губы смахивали на узкую щель в камне.

Еще не придя в себя после удара, Ганнон не удержался и встретился взглядом с холодными и расчетливыми глазами надсмотрщика.

— Свежее мясо, а? — противным, гнусавым голосом спросил надсмотрщик.

— Еще пара для рынка рабов, Варсакон, — ответил один из их стражей.

— Считайте, что вам повезло. Большинство пленников заканчивают свои дни на гребных банках, но сейчас у нас полный комплект, — сказал Варсакон, махнув рукой в сторону заросших волосами исхудавших гребцов. — Значит, будете путешествовать отдельно, — со смехом добавил он, ткнув пальцев в сторону клетки.

Ганнон едва не задрожал от ужаса. Их участь будет ничем не лучше судьбы гребцов. Они окажутся в полной власти того, кто их купит.

Глаза Суниатона наполнились ужасом.

— Мы можем оказаться где угодно… — прошептал он.

Он прав, подумал Ганнон. Ослабленный войной флот Карфагена более не контролировал запад Средиземного моря, уничтожая пиратов, а римляне пока не озаботились наведением порядка в открытом море. Есть лишь считаные порты, где корабли проходят строгую проверку. Они могут оказаться в Сицилии, Нумидии, Иберии. И, конечно же, в Италии. В каждом достаточно крупном городе есть рабовладельческий рынок. Ганнон почувствовал, как погружается в пучину отчаяния.

— Варсакон! — послышался сверху голос египтянина.

— Командир? — тут же отозвался надзиратель.

— Прежний курс и скорость.

— Слушаюсь, командир.

Пока Варсакон выкрикивал команды гребцам по правому борту, Ганнон и Суниатон остались без внимания. Рабы принялись за дело, налегая на весла и табаня, пока надзиратель не скомандовал остановиться. И тут же стоявший в конце прохода раб начал распев, задавая гребцам ритм.

Сделав дело, Варсакон снова поглядел на пленников. В его глазах появилось хищное выражение, которого до того не было.

— Красивенький мальчик, — сказал он, проведя короткими пальцами по предплечью Ганнона, сунул руку ему под тунику и ущипнул за сосок. Ганнон вздрогнул и попытался отодвинуться, но не смог, его все еще держали за руки.

— Я предпочитаю тех, на ком побольше мясца, — проговорил Варсакон и пошел к Суниатону, грубо схватил его за ягодицы и сжал. Суниатон попытался извернуться, но пираты его крепко держали.

— Смотри-ка, поранился, — сказал Варсакон, коснувшись кровоточащей мочки уха. А затем, к ужасу Ганнона, слизнул кровь с пальцев.

Суниатон завыл от страха.

— Оставь его, ты, сын шлюхи, — зарычал Ганнон, тщетно пытаясь освободиться.

— А то что? — шутливо спросил Варсакон. — Здесь, под палубой, я хозяин, — жестко добавил он. — Делаю что хочу. Тащите его сюда!

Слезы бессильного гнева потекли по лицу Ганнона, когда он увидел, как друга подтащили к большой деревянной колоде, прибитой к доскам ближе к корме. Ее поверхность, размером с грудную клетку взрослого мужчины, была покрыта темными потеками, а у пола к ней были прибиты массивные железные кандалы. Сняв с Суниатона веревки, пираты рывком положили его на колоду лицом вниз. Он отчаянно извивался и брыкался, но врагов было слишком много. Спустя мгновение кандалы уже защелкнулись на его запястьях и лодыжках.

Варсакон подошел и встал позади него. Поняв, что сейчас произойдет, Суниатон завопил. Заорал еще громче, когда надзиратель достал нож и разрезал его штаны от пояса и до промежности. Потом Варсакон сделал то же самое с набедренной повязкой Суниатона, расхохотавшись, когда кончик лезвия задел тело и юноша вскрикнул от боли. Затем надзиратель сдернул разрезанную ткань, и его лицо перекосилось в похотливой гримасе.

— Очень здорово, — пробормотал он.

— Нет! — заорал Суниатон.

Ганнон был не в силах больше терпеть. Он начал брыкаться и извиваться изо всех сил, как необъезженный дикий конь. Поглощенные разворачивающимся спектаклем, державшие его пираты не ожидали такого, и Ганнону удалось вырваться. Мгновенно пробежав десяток шагов, отделявших его от Варсакона, Ганнон оказался позади надзирателя, который деловито расстегивал ремень, стягивающий его кожаную юбку. Юбка упала на пол, и надзиратель, удовлетворенно вздохнув, шагнул вперед, чтобы довершить дело.

Задыхаясь от ярости, Ганнон остановился и сделал единственное, что пришло в голову, — замахнулся правой ногой и изо всех сил ударил Варсакона промеж ног. С громким шлепком сандалия Ганнона ударилась в мягкий жир, свисающий между ног надзирателя. Издав пронзительный вопль, Варсакон мешком рухнул на палубу. Ганнон зарычал от радости.

— Как, понравилось?! — заорал он, ударяя подбитой гвоздями подошвой по голове Варсакона.

Он успел еще несколько раз садануть пирата ногой, пока не подбежали остальные разбойники. Они обрушили на него град ударов, а затем Ганнон увидел, как один из них замахивается рукоятью меча. Попытался увернуться, но сделать это со связанными руками было сложно, и рукоять меча ударила ему по затылку. Перед глазами вспыхнуло, колени Ганнона подогнулись, и он ничком упал на лежащего на полу Варсакона. Снова посыпались удары, и он потерял сознание…

— Просыпайся!

Ганнон почувствовал, как кто-то толкнул его в бок. С трудом пришел в себя. Он лежал на боку, связанный, как курица, которую принесли на кухню. Все тело болело. Судя по всему, голове, животу и паху досталось больше всего. Было больно дышать. Два-три ребра сломаны, подумал Ганнон. Почувствовал во рту вкус крови и принялся осторожно щупать языком зубы. Все на месте, хвала богам, шатаются только два. И верхняя губа распухла.

Его снова толкнули.

— Ганнон! Это я, Суниатон.

Юноша наконец-то смог сфокусировать взгляд на друге, лежавшем всего в паре шагов от него. К удивлению Ганнона, они находились на палубе на носу, под матерчатым навесом, замеченным ими еще на носу лодки. И, похоже, одни.

— Ты несколько часов был без сознания, — озабоченно сказал Суниатон.

Стало существенно прохладнее, вдруг понял Ганнон. В просвете между бортом и навесом он увидел оранжевого оттенка небо. Скоро начнется закат.

— Жить буду, — прохрипел он и потом начал вспоминать, что случилось. — Ты как? Варсакон не…

Он не закончил вопроса.

Суниатон скривился.

— Я в порядке, — пробормотал он и вдруг ухмыльнулся. — У Варсакона теперь долго еще не встанет, сам понимаешь.

— И хорошо! Хренов ублюдок, — хмуро прошептал Ганнон. — Почему же его люди меня не убили?

— Они уже собирались, — ответил Суниатон. — Но…

Услышав, как скрипнули ступени, ведущие на основную палубу, он умолк. Кто-то идет. Спустя мгновение рядом с Ганноном уже стоял египтянин.

— Ты к нам вернулся, — проговорил он. — Хорошо. Человек, который долго не просыпается после такого битья, часто вообще не просыпается.

Ганнон бросил на него гневный взгляд.

— Нечего на меня так смотреть, — с упреком сказал египтянин. — Если бы не я, ты был бы уже мертвецом. Не исключено, что тебя бы еще и трахнули, перед тем как убить.

Суниатон вздрогнул, но ярость Ганнона не знала границ.

— И что, я должен быть благодарен?

— Какой ты горячий, а? — усмехнулся египтянин и присел рядом. — Не то что твой друг.

Ганнон кивнул.

— Попытаюсь продать тебя в гладиаторы. В домашнее хозяйство или для работы в поле ты не годишься. Встать сможешь?

Юноша позволил остальным помочь ему сесть. От режущей боли в груди его лицо перекосилось.

— Что такое?

Ганнон поразился беспокойству египтянина.

— Ничего. Может, пара ребер сломана, не больше.

— И все?

— Думаю, да.

Египтянин улыбнулся.

— Хорошо. Я думал, что пришел слишком поздно. Это могло стать первым случаем, когда мелкие шалости Варсакона зашли слишком далеко.

— Мелкие шалости? — еле слышно спросил Суниатон.

Египтянин махнул рукой.

— Обычно он довольствуется тем, что просто трахает какого-нибудь понравившегося ему беднягу. Раз по нескольку в день. Пока дело ограничивается этим, мне все равно. Это не снижает стоимости рабов при продаже. Но после того, что ты сделал, он бы вас обоих стер с лица земли. Мне плевать на его развлечения, но вот уничтожать ценный товар не следует. Поэтому вы здесь, пока я буду спать. У Варсакона есть ключ от клетки, и я не настолько ему верю, чтобы не предположить, что как-нибудь ночью он всадит вам нож между ребер.

Ганнону очень хотелось схватить капитана за горло и душить, пока тот не задохнется, тогда с его лица исчезло бы это самодовольное выражение. То, что он сохранил им жизни исключительно из-за денег, глубоко оскорбляло юношу. Но в глубине души Ганнон ничуть не удивился. Он сам однажды видел, как отец по той же самой причине приказал рабу перестать избивать мула.

— Здесь лучшее место на корабле. Вы будете укрыты от солнца, и ветер не даст вам страдать от жары. Наслаждайтесь. Мы идем к Сицилии, а потом в Италию, — бросил он, уходя.

— В Нумидии или Иберии у нас, по крайней мере, был бы шанс отправить весточку в Карфаген, — в отчаянии пробормотал Суниатон.

Ганнон с горечью кивнул. Вместо этого их продадут злейшим врагам их народа, они могут стать гладиаторами.

— Не может быть, чтобы такое невезение ниспослал нам Мелькарт. Есть что-то еще, — проговорил юноша, размышляя над тем, за что им досталась такая ужасная судьба. И тут же вспомнил, как уходил из дома.

— Я дурак, — ругнулся Ганнон.

— Что такое? — спросил Суниатон, удивленно глядя на него.

— Я не попросил защиты у Танит, выходя из дверей.

Лицо Суниатона побледнело. Хотя Танит являлась богиней-матерью, она была самым главным божеством карфагенского пантеона. Кроме того, она была и богиней войны. Разгневать ее означало навлечь на себя риск жестокой кары.

— Боги такое не забывают, — сказал он, но быстро поправил себя: — Ты всегда можешь попросить у нее прощения.

Обливаясь холодным потом, Ганнон вознес молитву богине.

— Великая Мать, — умолял он, — прости меня! Не оставляй нас, пожалуйста.

На следующее утро Ганнон так и не вернулся домой. Само по себе это не было чем-то необычным. Но шли часы, и не было ни намека на то, что он появится. В середине дня Бостар забеспокоился. Он начал расхаживать по коридору от внутреннего двора и до улицы, высматривая младшего брата. Потом его терпение кончилось.

— Где Ганнон?

— Наверняка где-нибудь похмельем мучится, — буркнул Сафон.

Бостар сжал губы.

— Он еще никогда так не задерживался.

— Может, прослышал про речь отца и напился больше, чем обычно, — ответил Сафон, глядя на отца в поисках поддержки, но, к своему удивлению, таковой не нашел.

На лице Малха проступила тревога.

— Ты прав, Бостар. Ганнон всегда возвращался вовремя и никогда не опаздывал на занятия. Я-то забыл, а ведь сегодня по его просьбе мы должны были снова обсуждать битву при Экноме.

— Тогда он точно не стал бы опаздывать, — нахмурившись, согласился Сафон.

— Точно.

Внезапно они поняли, что ситуация совершенно иная.

— Малх? Ты дома? — послышался знакомый голос.

Все трое повернулись и увидели крепкого бородатого мужчину, выходящего к ним во внутренний двор. На нем было длинное, едва не до пят, льняное одеяние цвета сливок и головной убор, скрывавший волосы.

Учтиво поклонившись, Малх ринулся вперед.

— Бодешмун! Твой визит — честь для нас.

Сафон и Бостар тут же склонились, выражая почтение. Эшмун не был самым почитаемым в их семье богом, но от этого он не терял своего значения. Храм Эшмуна на Бирсе был самым большим храмом Карфагена, а Бодешмун был одним из его старших жрецов.

— Не желаешь чем-нибудь освежиться? — спросил Малх. — Вина, гранатового сока? Хлеба с медом?

Бодешмун махнул пухлой рукой. Его мягкое округлое лицо тоже выражало тревогу.

— Благодарю тебя, нет.

Малх не обиделся. Они мало общались с миролюбивым и спокойным жрецом.

— Чем могу помочь? — с неловкостью спросил Малх.

— Я насчет Суниатона.

— Они с Ганноном что-то натворили? — тут же спросил Малх.

Бодешмун еле улыбнулся.

— Ничего такого. Ты сегодня Суни не видел?

Сердце Малха замерло.

— Нет. Я мог бы то же самое спросить тебя про Ганнона.

Улыбка исчезла с лица Бодешмуна.

— Он тоже еще не вернулся?

— Нет. Очевидно, тунцу вчера шел счет на тысячи. Любой дурак с сетью мог наловить полную лодку, и уверен, они так и сделали. Когда Ганнон не вернулся, я решил, что они празднуют хороший улов.

Малх тяжело вздохнул, в его голове роились невеселые мысли.

— Странно, что ты пришел именно сейчас. Мы как раз только что заговорили об этом. Ганнон еще никогда не пропускал занятий по военной тактике.

— А Суни никогда не пропускал полуденных церемоний в храме.

На Бостаре лица не было. Даже Сафон нахмурился.

Двое старших непонимающе глядели друг на друга. Внезапно у них появилось общее и очень серьезное дело. Бодешмун едва не плакал.

— Что же нам делать? — дрожащим голосом спросил он.

Малх не позволил сжавшему ему грудь страху взять верх. Он был воином.

— Может, все проще, чем мы думаем, — заявил он. — Нам, вероятно, придется проверить все таверны и бордели Карфагена, но мы их найдем.

Властность окончательно покинула Бодешмуна, и он покорно кивнул.

— Сафон! Бостар!

— Да, отец! — хором ответили братья, готовые сделать все, чтобы помочь отцу. Бостар был в совершенном смятении, и Сафон тоже не выглядел радостным.

— Возьмите воинов из казарм, сколько сможете, — приказал Малх. — Пусть прочешут город снизу доверху. Особое внимание обратите на любимые места мальчишек, вокруг порта. Вы их знаете.

Братья кивнули.

Несмотря на все усилия, самообладание покинуло Малха.

— Вперед, быстрее! Когда закончите, придете ко мне, сюда, или на Агору.

Бостар повернулся к коридору.

— А ты что будешь делать?

— Опрошу рыбаков из Хомы, — мрачно ответил Малх. Все его мысли были о шторме, который обрушился на город вчера вечером. — Узнаю, кто их вчера видел.

Он глянул на Бодешмуна:

— Пойдешь?

Жрец собрался с силами:

— Конечно.

Мучимые предчувствиями, они вышли из дома.

В Хоме Малх и Бодешмун увидели десятки рыбаков, обычно ловивших рыбу у берегов города. Сегодняшняя работа уже давно закончилась. Зачалив лодки, они отдыхали тут же, болтая и штопая дыры в сетях. Неудивительно, что внезапное появление высокородного воина и почтенного жреца их испугало. Большинству за всю их жизнь не доводилось оказаться рядом с людьми, настолько превосходящими их в положении в обществе. Да и гортанное наречие, на котором они общались, оказалось малопонятным для благородных. Так что узнать у них что-нибудь вразумительное было весьма непросто.

— Мы зря тратим время. Одни идиоты, — раздраженно пробормотал Малх, с трудом сдерживая себя, чтобы не закричать и не выплеснуть свой гнев на окружающих. Но потерять самообладание на глазах простолюдинов было недопустимо. Все равно, скорее всего, они смогут узнать что-то о своих сыновьях именно здесь.

— Возможно, не все, — прошептал Бодешмун, показывая на худощавого мужчину, сидящего на перевернутой лодке, его седые волосы ясно указывали на его старшинство. — Давай его спросим.

Они подошли к рыбаку.

— Приветствую, — вежливо поздоровался Бодешмун. — Да благословят тебя боги.

— Того же тебе и твоему другу, — уважительно ответил старик.

— Мы пришли, чтобы найти ответы на некоторые вопросы, — заявил Малх.

Старик кивнул, ничуть не удивившись.

— Я тоже подумал, что вряд ли вы пришли за свежим уловом.

— Ты вчера в море выходил?

Старик еле улыбнулся.

— Когда вокруг было столько тунца? Конечно, выходил. Жалко, что погода так быстро испортилась, иначе это был бы лучший улов за последние пять лет.

— Может, ты видел небольшую лодку? — спросил Малх. — В ней находились хорошо одетые молодые парни?

Требовательный тон Малха и встревоженный взгляд Бодешмуна были очевидны любому, не лишенному хоть капли разума. Но старик ответил не сразу. Вместо этого он прикрыл глаза.

Каждое мгновение казалось Малху вечностью. Он сжал кулаки, чтобы не схватить старика за горло.

— Ну? — хрипло спросил Бодешмун.

Старик открыл глаза.

— Я их заметил, да. Рослый парень, и другой, пониже, коренастый. Как вы и сказали, хорошо одетые. Они постоянно выходят в море порыбачить. Друзья.

Малх и Бодешмун переглянулись. В их взглядах смешались страх и надежда.

— Когда ты последний раз их видел?

— Я не уверен, — осторожно ответил старик.

Малх прекрасно чувствовал, когда ему лгут. Ужас захлестнул его. Есть лишь одна причина, по которой старик мог скрывать правду.

— Рассказывай! — приказал он. — Я ничего тебе не сделаю. Клянусь.

Старик мгновение разглядывал лицо Малха.

— Я тебе верю, — наконец ответил он и глубоко вздохнул. — Когда внезапно поднялся ветер, я сразу понял, что будет шторм. Быстро вытащил сеть и пошел к Хоме. Остальные сделали то же самое. По крайней мере, так мне показалось. Когда я уже причалил, у косяка тунца оставалась только одна лодка. Судя по форме, лодка тех молодых парней. Сначала я подумал, что они пожадничали и решили продолжить ловить рыбу. Но потом лодку унесло, и я понял, что ошибся.

— Почему? — сдавленным голосом спросил Бодешмун.

— На первый взгляд, лодка была пуста. Я подумал, уж не упали ли они за борт и не утонули ли. Но вряд ли, поскольку море еще не настолько разбушевалось.

Старик нахмурился.

— И я понял, что они уснули. И не видели, что погода изменилась.

— За кого ты нас держишь?! — возмущенно вскричал Малх. — Может, один уснул, но чтобы оба сразу?!

Старик сжался, придавленный вспышкой гнева Малха, но Бодешмун положил руку на плечо Малху.

— Такое могло случиться, — сказал он.

— А?! — переспросил Малх, бросив на жреца полубезумный взгляд.

— У меня из погреба пропала небольшая амфора хорошего вина.

— Не понимаю, — проговорил Малх, уставившись на Бодешмуна.

— Скорее всего, дело рук Суниатона, — с горечью сознался Бодешмун. — Значит, они выпили вино и уснули.

— А когда поднялся ветер, так и не проснулись, — с ужасом прошептал Малх.

У Бодешмуна в глазах появились слезы.

— Значит, их вынесло в открытое море? — ошеломленно пробормотал Малх. — Ты стар. Я понимаю, почему ты пошел к берегу, но они все?! — Он с яростью показал пальцем на рыбаков помоложе. — Почему никто из них не пришел к ним на помощь?

— Как я понял, они ваши сыновья? — с трудом выговорил старик.

Отчаяние взяло верх над яростью, и Малх молча кивнул.

Глаза старика наполнились печалью.

— Я потерял единственного сына в море десять лет назад. Сына. Всё в руках богов. — Он ненадолго умолк, затем продолжил: — Правила выживания простые. Когда начинается шторм, каждая лодка выбирается сама по себе. И даже так можно погибнуть. Почему эти люди должны были рисковать собой ради двух молодых парней, которых они едва знали? Могло случиться и так, что тогда в царстве Мелькарта оказалось бы еще больше погибших.

И старик снова замолчал.

Малху хотелось немедленно распять всех, кто подвернется под руку, но он понимал, что это бессмысленно. Снова поглядев на старика, он поразился его спокойствию. Вся почтительность и покорность куда-то исчезли. Поглядев ему в глаза, Малх понял причину. Что этому старику с его угроз, любых? Он потерял единственного сына. Малх внезапно смутился. Ведь у него самого еще остались Бостар и Сафон.

Стоящий рядом Бодешмун содрогался от тихих рыданий.

— Хватит и двух смертей, — проговорил Малх, тяжело вздохнув. — Я благодарен тебе за слова правды.

Сказав это, он принялся рыться в кошельке.

— Не надо денег, — тихо сказал старик. — Такие ужасные новости деньгами не измеришь.

Бормоча благодарности, Малх пошел прочь. Он едва видел бредшего позади и рыдающего Бодешмуна. Хотя самому Малху удалось внешне сохранить достоинство, горе раздирало его ничуть не меньше. Он был готов потерять сына, может, и не одного. На войне с Римом. Но не до ее начала и не по такой пустяковой причине. Неужели в его жизни не кончился счет неожиданным несчастьям, таким как смерть Аришат? С ней он, по крайней мере, мог попрощаться. А вот с Ганноном ему даже такой возможности не предоставили.

Так жестоко, так бессмысленно…

Прошло несколько дней. Друзей держали под навесом у носовой башенки, кое-как кормили — только чтобы они не умерли с голоду — черствыми хлебными корками, по горсти холодной просяной каши и по нескольку капель воды со дна глиняного кувшина. Дважды в день с них ненадолго снимали веревки, чтобы они могли размять затекшие руки, ноги и спины. Очень быстро юноши привыкли справлять нужду именно в эти короткие мгновения, поскольку в любое другое время охранники лишь хохотали в ответ на их просьбы. Но один раз, не стерпев, Ганнон все-таки обгадился.

К счастью, Варсакона к ним близко не подпускали, хотя он постоянно бросал на них злобные взгляды. Ганнон с удовольствием подметил, что надзиратель при ходьбе заметно хромает. Египтянин не обращал на них внимания, за исключением того, что время от времени проверял, выздоравливает ли Ганнон после побоев. Даже отодвинул свою постель от них, поближе к мачте. Как ни странно, но Ганнон даже гордился этим, полагая, что пираты считают их ценным товаром. Кроме того, одиночество означало, что у друзей было достаточно возможностей для долгих бесед. Они пытались спланировать побег, хотя и прекрасно понимали, что эти выдумки — лишь способ окончательно не упасть духом.

Бирема шла вдоль скалистых берегов Сицилии, мимо окруженных стенами городов — Гераклеи, Акрагаса и Камарины. Пираты держались на достаточном расстоянии от берега, чтобы не попасться на глаза римским и сицилийским морякам на триремах. Однажды египтянин показал им на гору Экном, место, где карфагеняне потерпели одно из самых сокрушительных поражений от римлян. Само собой, Ганнон не раз слышал про эту битву. Они шли мимо места, где почти сорок лет назад множество его соотечественников погибли в бою, и это наполнило его гневом. На египтянина, сладострастно описывавшего разгром Карфагена, но больше — на римлян, народ, причинивший его родному городу столько бед. Корвус, абордажный мостик с когтем наподобие вороньего, оказался гениальным изобретением. Ими оснастили все вражеские корабли. Как только мостик сбрасывали на палубу карфагенского корабля, легионеры бросались в бой, ведя битву на море не хуже, чем на суше. В один ужасный день Карфаген потерял почти сотню кораблей, и с тех пор его морские силы так и не оправились от удара.

Через день после того, как они обогнули мыс Пахин, южную оконечность Сицилии, бирема приблизилась к величественным стенам Сиракуз. Построенная коринфянами более пяти столетий назад, огромная крепость раскинулась на треугольном плато Эпилола, возвышаясь над морем на скалистом берегу. Стены тянулись вплоть до прибрежного острова Ортигия. Сиракузы были могущественным городом-государством, контролировавшим восточную половину Сицилии, а правил ими престарелый царь Гиерон, давний союзник Республики и враг Карфагена. Египтянин подвел корабль на полмили к порту, но потом решил не заходить туда, увидев большое количество римских трирем. Их капитаны с радостью распяли бы любого пирата, попавшего им в руки.

Для Ганнона и Суниатона это не имело особого значения. На самом деле, чем дольше продолжалось их путешествие, тем лучше. Тем позже они окончательно обретут свою судьбу.

Египтянин решил не вести корабль к небольшим городам в южной оконечности Италии, и бирема пошла узким проливом между Сицилией и материком. При его ширине всего в милю были отлично видны оба берега.

— Теперь легко понять, почему римляне начали воевать с Карфагеном, так ведь? — тихо сказал Суниатону Ганнон. Сицилия находилась посреди Средиземного моря, и издревле тот, кто правил Сицилией, правил морем. — Так близко к Италии. Присутствие здесь наших войск было для них постоянной угрозой.

— Представь себе, что мы бы не проиграли войну, — с печалью ответил Суниатон. — Сейчас могли бы надеяться на то, что нас спасет какой-нибудь из наших кораблей.

Для Ганнона это было еще одной причиной ненавидеть Рим.

Войдя в порт Регия, капитан пиратов собрался продать пленников, но подслушанные на улицах разговоры заставили его переменить решение. Он услышал о предстоящих играх в Капуе, городе, расположенном дальше по берегу. Там возникла особая нужда в рабах. Этого для египтянина оказалось достаточным, чтобы продолжить плавание, взяв курс на Неаполь, ближайший к столице Кампании портовый город.

К концу путешествия Ганнон вдруг понял, что уже немного привык к пиратам, и их общество, как ни странно, казалось ему более приемлемым, чем его неопределенное будущее. Но затем он вспомнил про Варсакона. Долго оставаться на биреме они тоже не могли, поскольку жестокий надзиратель рано или поздно нашел бы возможность отомстить. Так что пару дней спустя Ганнон даже почувствовал некоторое облегчение, неловко выходя на причал в Неаполе — окруженном стеной городе, бывшем греческом поселении, в настоящее время имеющем статуе соция, союзника Республики, получив его более сотни лет назад. В нем находился один из самых больших на юге Италии портов, глубокая гавань, в которой всегда было полно боевых кораблей, купеческих судов и рыболовецких лодок, прибывающих со всего Средиземноморья. В порту было так тесно, что у египтянина ушла целая вечность, чтобы найти подходящее место у причала.

Ганнон, Суниатон и другие пленники, молодые нумидийцы и ливийцы, цепочкой двинулись в город. Их конвоировали сам капитан и шестеро самых сильных пиратов. Чтобы не допустить бегства, каждому пленнику надели на шею железное кольцо и соединили их между собой цепью. Обрадовавшись, что под ногами наконец-то твердая земля — вернее, широкие каменные плиты, которыми был вымощена набережная, — Ганнон вскоре оказался рядом с огромной кучей грубо отесанных кедровых досок из Тира. Рядом возвышались горы золотистого зерна с Сицилии и целая гора мешков с миндалем из Африки. Позади них, составленные на стеллажах выше человеческого роста, стояли запечатанные воском амфоры с вином и оливковым маслом. Перешучивались рыбаки, вытаскивая на берег пойманную рыбу — тунца, кефаль и леща. Свободные от работы моряки в ярко-синих туниках шатались по порту в поисках злачных мест. Отряд морских пехотинцев, нагруженных снаряжением, готовился к погрузке на стоящую неподалеку трирему. Заметив их, моряки принялись над ними подшучивать. Вспылив, морпехи начали кричать в ответ, и драку предотвратило лишь появление курносого опция, командира пехотинцев.

Ганнон с жадностью впитывал глазами все происходящее. Так похоже на его дом, что сердце ноет. И тут среди криков на латыни, греческом и нумидийском он услышал родную карфагенскую речь. Кто-то заговорил, и ему ответили на том же языке. Эти звуки потрясли Ганнона и наполнили радостью. Тут есть его соотечественники! Если он сможет поговорить с ними, может, они передадут весточку отцу. Он глянул на Суниатона.

— Ты слышал?

Потрясенный друг лишь кивнул.

Ганнон приподнялся на цыпочки, но народу на набережной было слишком много.

Египтянин грубо дернул за цепь, понуждая пленников идти дальше.

— До рынка рабов уже недалеко, — с жестокой ухмылкой сказал он.

Ганнон попытался сопротивляться, но ошейник давил слишком сильно. Что еще хуже, пройдя с дюжину шагов, он уже больше не слышал звуков родной речи в шуме, заполняющем набережную. Последний шанс, открывшийся перед ними, исчез. И это было самым жестоким из ударов, перенесенных им за последнее время.

У Суниатона по щеке скатилась слеза.

— Держись, — прошептал Ганнон. — Как-нибудь уж выживем.

«Как… — звенело в его голове. — Как?»

Глава 4

ВОЗМУЖАНИЕ

Медведь рванулся к его ногам, и Квинт принялся судорожно брыкаться. Хотелось прикусить язык, чтобы не заорать от ужаса. Так зверь скоро доберется до его паха и живота. Боль будет невыносима, а смерть — мучительна, не то что быстрая смерть галла. Квинт не видел выхода и продолжал отчаянно размахивать ногами, обутыми в калиги. Зверь обескураженно зарычал и ударил огромной лапой, практически сорвав с Квинта одну из сандалий.

С губ юного охотника сорвался стон.

Позади него загрохотали шаги. Квинт почувствовал облегчение. Может, еще не все кончено. Но одновременно его охватил стыд. Он не хотел всю оставшуюся жизнь слыть трусом, которого пришлось спасать от медведя.

— СТОЯТЬ! — заорал отец.

— Но Квинт… — возразил Агесандр.

— …должен сделать это сам. Он сам так сказал, — тихо продолжил Фабриций. — Назад!

Квинта снова охватил ужас. Повинуясь его приказу, отец обрекал его на верную смерть. Юноша закрыл глаза. Пожалуйста, пусть это случится быстро. Но спустя мгновение он понял, что медведь прекратил нападать на него. Квинт поглядел на зверя, находившегося всего в паре шагов. Может, причиной тому послужил подбежавший Агесандр, а может, крик его отца, но зверь медлил. Непонятно… Но тогда еще есть шанс. Глубоко вдохнув, Квинт пронзительно заорал. Небольшие уши зверя дернулись, и Квинт, ободренный, закричал еще раз. И замахал руками. И с огромным облегчением увидел, как медведь попятился назад. Квинт встал, продолжая кричать. Вот только до копья не достать — оно лежало прямо под передними лапами зверя. Квинт понимал, что без копья у него ничего не получится. И никакого почета в том, если ему просто удастся отпугнуть медведя криками. Надо забрать оружие и убить зверя. Размахивая руками, как безумный, Квинт сделал шаг вперед. Медведь с подозрением повертел головой, но отступил. Вспомнив советы Агесандра насчет того, что делать, если встретишь в лесу косолапого, Квинт удвоил усилия. Рваная сандалия болталась на ноге на ремешках, и ему приходилось ступать осторожно. Но, несмотря на это, ему все же удалось поднять копье.

Квинт готов был кричать от радости. Зверь вертел головой по сторонам, выглядывая, куда бы сбежать, но свой шанс он уже упустил. Фабриций приказал остальным встать полукругом, а оставшиеся в живых псы снова бешено залаяли. Приободрившись, Квинт двинулся в наступление. В конце концов, медведь уже ранен. Теперь ему наверняка удастся его убить.

Но он ошибался.

Каждый раз, когда он бил копьем в зверя, тот либо хватал лезвие зубами, либо отбивал его в сторону огромными лапами. Сердце Квинта стучало о ребра. Придется подойти намного ближе. Но как же нанести смертельный удар, не попав под удары когтистых лап? Лапы у медведя были длинные. В голову Квинту пришла единственная мысль. Он много раз видел, как забивают свиней в хлеву, даже сам иногда брал в руки нож. Толстокожих и с мощным слоем подкожного жира, свиней забивать было нелегко, не то что овец или волов. Самым лучшим в таком случае был удар прямо под челюсть, чтобы разрезать крупные сосуды, идущие от сердца. Молясь о том, чтобы анатомия медведя была такой же, Квинт попросил у богов помощи в завершении дела.

Но прежде, чем он успел начать осуществлять свой план, медведь опустился на четыре лапы и ринулся вперед, застав его врасплох. Поспешно попятившись, Квинт совсем забыл о порванной сандалии и зацепился подбитой подошвой за выступающий корень. Ремешки сандалии резко дернули его за ногу, и Квинт снова упал, на этот раз на бок. Он не выпустил копья, которое тоже оказалось на земле, но сердце все равно сжалось от страха. Медведь, поняв, что главный враг перед ним, ринулся вперед.

Квинт взглянул в сторону. Ужас на лице отца был красноречивее слов. Сейчас он умрет.

Но, несмотря на охвативший его ужас, Фабриций не нарушил клятву и не сдвинулся с места.

Квинт снова перевел взгляд на медведя. Разинутая пасть зверя была всего в ладони от его ног. Еще мгновение, и он оторвет ему ногу. Но, к счастью, острие копья торчало там же, рядом с подошвами сандалий. Ухватив древко копья покрепче, Квинт поднял острие выше. Солнце блеснуло на полированном наконечнике, и солнечный зайчик попал в глаза медведю, отвлекая его. Медведь раздраженно щелкнул зубами, пытаясь укусить копье. Квинт мгновенно бросил ноги в сторону, одновременно локтем вдавливая конец древка в землю и изо всех сил удерживая копье обеими руками.

Когда медведь снова бросился вперед, юноша нацелил острие копья ему в горло, прямо под опущенную нижнюю челюсть. Одержимый желанием расправиться с врагом, зверь не обратил внимания на копье и, немного опустив голову, ринулся к ногам Квинта. Юноша подтянул ноги, продолжая держать копье. Инерция движения насадила зверя прямо на острие, и оно пронзило его шкуру. Квинт ощутил ладонями хруст, когда копье пробило дыхательное горло и пошло вглубь, в мякоть. Уже готовый разорвать Квинта на куски, медведь встал на задние лапы и попятился, снова едва не вырвав копье из рук охотника. Квинт изо всех сил держал копье, упирая его древком в землю, а повисший над ним медведь яростно бил лапами по дереву. Он был так близко, что Квинт снова почувствовал его смрадное дыхание. Казалось, он мог дотянуться рукой до клыков, которые совсем недавно растерзали галла и трех собак.

Юноша ощутил непередаваемый ужас.

Но огромный вес зверя теперь работал против него самого, и лезвие копья вонзалось все глубже. Впрочем, победа была еще далека: медведь все жив и, так или иначе, продолжает к нему приближаться. Зверь заслонил перед ним солнечный свет — огромный взбешенный ком шерсти, зубов и когтей. Еще немного, и он порвет его на лоскутки. Выдержат ли напор зверя железные штыри, торчащие у основания лезвия? Во рту у Квинта пересохло от страха. Умри, ты, сын шлюхи. Просто умри.

Зверь продвинулся вперед еще на ширину ладони, все сильнее насаживая себя на копье. Казалось, сердце Квинта вот-вот выпрыгнет из груди.

Внезапно медведь поперхнулся, и из его пасти хлынул поток алой крови, заливая землю у ног Квинта. Копье разрезало артерию! Юпитер всемогущий, пусть острие дойдет до сердца, сейчас же, взмолился Квинт. Прежде, чем он меня схватит… Древко копья вздрогнуло, когда железные штыри уперлись в шею зверя. Тот резко остановился, зарычал прямо перед лицом Квинта, и юноша закрыл глаза. Ничего сделать он уже не мог.

Но мгновение спустя Квинт с облегчением понял, что медведь перестал напирать. Из пасти зверя хлынул новый поток крови, окрашивая алым лицо и плечи юноши. Не веря своим глазам, Квинт увидел, как блеск желтых глаз зверя начинает мутнеть, а затем и вовсе пропал. И тут же медведь повис всем своим весом на копье. Изнуренные борьбой мышцы Квинта не выдержали, и он выпустил древко.

Зверь упал прямо на него. Но, к счастью, он уже больше не двигался. Пусть Квинт и едва мог дышать, но он остался жив.

— Ты не ранен! — вскричал отец. — Хвала богам!

Агесандр одобрительно рыкнул.

Квинт осторожно сел.

— Кто-то обо мне позаботился, — пробормотал он, вытирая с глаз медвежью кровь.

— Конечно, боги, но это не отменяет того, что ты сделал сам, — сказал Фабриций. В его голосе слышалось огромное облегчение. — Я был уже уверен, что ты погибнешь. Но ты сохранил выдержку! Мало кто может сделать это перед лицом неминуемой смерти. Можешь гордиться. Ты не только показал свою отвагу, но и воздал самую высокую честь нашим предкам.

Квинт глянул на Агесандра и двоих рабов, которые глядели на него с уважением, и выставил подбородок. У него получилось! «Хвала вам, Диана и Марс, — подумал он. — Я совершу хорошие подношения вам обоим». Но тут его взгляд упал на тело покрытого татуировками раба, и его заполнило чувство вины.

— Его тоже надо было спасти, — пробормотал он.

— Брось! — сказал Фабриций. — Ты же не Геркулес. Этому дураку не надо было рисковать жизнью ради пса. Твой успех достоин имени римлянина.

Он помог Квинту подняться на ноги и крепко обнял.

Внезапно юношу охватила буря эмоций. Горечь от гибели галла, облегчение от того, что он смог преодолеть страх. Квинт с трудом удержался, чтобы не разрыдаться. В горячке боя он забыл, что эта охота должна была знаменовать его переход в статус взрослого мужчины. Но, тем не менее справился с задачей, поставленной ему отцом.

Наконец они разомкнули объятия.

— И как тебе это показалось? — спросил Фабриций.

— Ничего особенного, — с ухмылкой ответил Квинт.

— Уверен?

Юноша поглядел на медведя и понял, что все действительно изменилось. До сих пор он не был уверен в своей способности завалить такого огромного зверя. И едва не проиграл бой, охваченный ужасом. Смотреть смерти в лицо оказалось куда страшнее, чем он думал. Но желание выжить оказалось сильнее ужаса. Он снова посмотрел на отца и встретил его внимательный взгляд.

— Я видел, что ты испугался, — сказал Фабриций. — Мне следовало вмешаться, но ты заставил меня пообещать, что я этого не сделаю.

Квинт покраснел и открыл было рот, чтобы ответить.

Отец поднял руку.

— Твоя реакция была нормальной, что бы ни говорили другие. Но твое намерение победить, даже перед лицом того, что ты можешь погибнуть, оказалось сильнее страха. Ты был прав, заставив меня поклясться не вмешиваться. — Он хлопнул Квинта по плечу. — Боги благоволили тебе.

Вспомнив двух дятлов, которых он увидел в начале охоты, юноша улыбнулся.

— Поскольку тебе предстоит стать воином, мы посетим не только храм Дианы, но и Марса, — подмигивая, сказал Фабриций. — Помимо такого скромного дела, как покупка тоги.

Квинт просиял. Он всегда с нетерпением ждал поездок в Капую. Сельская жизнь давала мало возможностей для развлечений и общения. Они смогут сходить в общественные бани, зайти в гости к Флавию Марциалу, старому другу отца. Гай, сын Флавия, ему ровесник, и они уже давно дружат. Приятель с удовольствием выслушает рассказ об охоте на медведя.

Но сначала надо оповестить Аврелию и маму. Они наверняка с нетерпением ждут вестей с охоты.

Агесандр и двое рабов остались, чтобы похоронить татуированного галла и срезать шесты для переноски медведя, а Квинт с отцом направились домой.

На то, чтобы продать двоих друзей, у египтянина не ушло много времени. Благодаря предстоящим играм в Капуе рабов в Неаполе раскупали мгновенно. Из выставленных на продажу мало кто мог сравниться с двумя здоровыми и мускулистыми карфагенянами и жилистыми нумидийцами, так что покупатели толпились вокруг обнаженных мужчин, ощупывая им руки и заглядывая в глаза, чтобы уловить признаки страха. Хотя угрюмый настрой Ганнона был далек от боевого, он все равно произвел отличное впечатление. Египтянин сделал умный ход, отказавшись продавать карфагенян иначе, чем парой. Несколько перекупщиков принялись торговаться, и победителем в торговле вышел мрачный римлянин по имени Солин. Он купил у египтянина и еще четверых пленников.

Ганнон не очень-то обращал внимание на происходящее вокруг. Усилия Суниатона, пытавшегося хоть как-то подбодрить его, оказались тщетны. Юноша ощутил безнадежность сильнее, чем когда-либо в жизни. С тех пор как они уцелели в шторм, все шансы вернуться один за другим обращались в прах. Они по незнанию выгребли в открытое море вместо того, чтобы грести к берегу. Вместо того чтобы свести их с купеческим судном, судьба привела их к биреме пиратов. Небеса послали им карфагенян в Неаполе, но они даже не успели заговорить с ними. А теперь их продадут в гладиаторы, а не на другие работы. Верная смерть. Какие еще нужны доказательства тому, что боги окончательно их оставили? Уныние окутало Ганнона, словно тяжелое мокрое одеяло.

Вместе с толпой остальных рабов, галлов, греков и иберийцев, пленники пошли прочь из города и вышли на пыльную дорогу, ведущую в Капую. От Неаполя до столицы Кампании было двадцать миль, один день пути, но ближе к вечеру Солин прервал переход, остановившись на ночлег в придорожном трактире. Пленники уныло глядели, как римлянин и охранники уселись, ужиная жареной свининой со свежеиспеченным хлебом и запивая еду вином. Рабам досталась лишь бадья воды из колодца на всех, по полдюжины глотков на каждого. Через некоторое время слуга принес им несколько черствых буханок хлеба и поднос с сырными корками. Пусть это были и объедки, но они показались божественно вкусными, и пленники воспряли духом. Суниатон с горечью сказал Ганнону, что все это лишь затем, чтобы они дошли до Капуи, а не умерли от истощения по дороге. Лучше сейчас отдать пару медных монет за еду, чем потом потерять много больше при продаже.

Ганнон промолчал. Вскоре Суниатон оставил попытки подбодрить его, и они продолжили сидеть в молчании. Отчаявшиеся, чужие друг другу, рабы не разговаривали. Стемнело, и они улеглись вповалку, глядя на сверкающие в небе звезды. Вид ночного неба напомнил Ганнону о Карфагене, доме, которого он уже больше никогда не увидит. Чувства взяли вверх, и он тихо заплакал в темноте, уткнувшись в руку.

Нынешние страдания — ничто по сравнению с будущими ударами судьбы.

Утром у Квинта случилось первое в жизни похмелье. Во время праздничного ужина Фабриций щедро угощал его вином. Хотя Квинту и до этого удавалось тайком хлебнуть глоток-другой из амфор на кухне, сейчас ему впервые в жизни разрешили пить как взрослому. Он не знал меры, но мать не стала ему перечить. Аврелия ловила каждое его слово, Элира, принося еду, каждый раз одаривала его страстными взглядами, а отец не переставая хвалил его, и Квинт почувствовал себя героем. Агесандр тоже не скупился на похвалу. Когда ужин окончился, он принес к столу снятую с медведя шкуру. Смущенный внезапным почетом, Квинт быстро потерял счет бокалам. Вино по традиции было разведено водой, и он не сразу почувствовал опьянение. К тому времени, когда тарелки опустели, Квинт едва понимал, насколько заплетается у него язык. Тут уже Атия быстро забрала у него стакан, а вскоре Фабриций помог ему добраться до постели. Когда через некоторое время к нему под одеяло забралась обнаженная Элира, Квинт уже почти уснул и даже не заметил, когда она его покинула.

Теперь, когда утреннее солнце набросилось на полную пульсирующей болью голову, Квинт чувствовал себя куском металла на наковальне кузнеца. Отец разбудил его чуть больше часа назад, и вскоре они уже покинули ферму. Квинта подташнивало, и он отказался от завтрака, который принесла ему, сочувственно глядя на него, Аврелия. По совету ухмыляющегося Агесандра, он лишь выпил несколько чашек воды и взял с собой в дорогу целый бурдюк. Но во рту все еще был скверный привкус, и от каждого движения лошади он чувствовал позывы к рвоте. По дороге его стошнило четыре раза. Свалиться с покрывавшего спину лошади чепрака юноше не давали только крепко сведенные колени и мертвая хватка за поводья. К счастью, лошадь у него была спокойного нрава. Оглядывая неровную дорогу, уходящую вдаль, Квинт тихо выругался. До Капуи еще далеко.

Они двигались плотной группой. Впереди, на сером жеребце, ехал отец в самой красивой из своих туник. На перевязи у него висел меч — на случай, если в пути они встретят разбойников. Квинт плелся следом, тоже при оружии. Позади него к чепраку была приторочена туго свернутая шкура медведя. Ее еще следовало просушить, но Квинту очень хотелось показать свой первый охотничий трофей Гаю. Следом, в носилках, ехали мать и сестра, их несли шестеро рабов. Аврелия предпочла бы ехать верхом, но присутствие Атии исключало такую возможность. Несмотря на то что женщины обычно не ездили верхом, Квинт уже несколько лет назад внял просьбам сестры, оказавшейся прирожденной наездницей. Однажды отец застал их за этим занятием и пришел в восторг. Обрадованный дарованием дочери, Фабриций решил простить ей непослушание, но не стал рассказывать об увиденном Атии. Та ни за что не смирилась бы с таким поведением дочери. Зная это, Аврелия не стала протестовать против путешествия в носилках.

Замыкал колонну Агесандр верхом на крепком муле; его ноги едва не волочились по земле. Он должен был найти замену погибшему галлу на рынке рабов. За плечом у него был окованный железом посох, а за поясом был заткнут бич, символ его должности. Сицилиец оставил исполнять обязанности надзирателя вечно ухмыляющегося раба-иберийца, недалекого, но крепко сложенного. Позади Агесандра плелись два отборных барана, жалобно блея, когда тот дергал их за веревки, обвязанные вокруг их шей.

Шло время, и Квинт постепенно приходил в себя. Он уже дважды опустошил бурдюк с водой и дважды наполнял его из шумного ручья, текущего вдоль дороги. Головная боль потихоньку проходила, и он начал оглядываться по сторонам. Холмы, в которых они охотились на медведя, превратились в извилистую линию, исчезающую в дымке на горизонте. По обеим сторонам раскинулись поля колосящейся пшеницы на землях, принадлежащих их соседям. В Кампании была самая плодородная в Италии земля, и доказательства тому были повсюду. Трудились рабы, взмахивая серпами, собирая колосья и складывая их в снопы. Но Квинта это мало интересовало. Он уже чувствовал радостное возбуждение от того, что скоро наденет тогу взрослого мужчины.

Когда носилки оказались рядом с ним, Аврелия отодвинула занавеску.

— Ты уже выглядишь немного лучше, — радостно заметила она.

— Может, чуть-чуть, — смущенно признался Квинт.

— Не надо было тебе столько пить, — раздраженно сказала Атия.

— Не каждый же день убиваешь медведя, — пробормотал Квинт.

— Это уж точно, — произнес Фабриций, оборачиваясь.

Аврелия сжала губы, но не стала развивать тему.

— Такой день, как вчера, бывает лишь несколько раз в жизни. И он имел право его отпраздновать, — заявил Фабриций. — А больная голова — лишь небольшая расплата за праздник.

— В целом это верно, — ответила Атия из глубины носилок. — Ты не посрамил своих предков, как осканцев, так и римлян. Я горжусь, что у меня такой сын.

Вскоре после полудня они приблизились к внушительным стенам Капуи. Окруженная глубоким рвом, каменная крепость окаймляла по периметру весь город. Через равные промежутки над стеной возвышались дозорные башни, а для прохода внутрь служили шесть ворот, которые охраняли часовые. Квинт, ни разу не видевший Рима, очень любил этот город. Построенный этрусками более четырех столетий назад, он был главным в конфедерации двенадцати городов. Но два столетия назад в эти земли вторглись осканцы и заняли их. В правление осканцев Капуя стала одним из влиятельнейших в Италии городов, но вскоре ее жители сами были вынуждены просить защиты у Рима, когда их свободе стали угрожать успешные набеги самнитов.

Отец Квинта вел свой род от воина, пришедшего сюда в составе римского войска, посланного на помощь Капуе; следовательно, он был гражданином Рима. Союз Кампании с Римом означал, что ее жители тоже получили статус граждан Республики, но право голоса имели лишь представители благородных семей. Это неравенство было причиной недовольства среди плебеев Кампании, которым тоже приходилось идти на военную службу и сражаться вместе с легионами, несмотря на ограничение в избирательном праве. Самые шумные договорились даже до того, что следует хранить верность лишь осканскому наследию, и поговаривали о том, что Капуе следует снова стать независимой. Фабриций считал такие разговоры изменой. Квинт относился к этим протестам с двойственным чувством, и не в последнюю очередь из-за того, что мать всегда хранила молчание, когда заходили разговоры на эту тему. В самом деле, положение, когда люди, воюющие и умирающие за Рим, не имеют права избирать тех, кто правит Республикой, выглядело лицемерием. Это также заставляло Квинта задуматься над тем, не предает ли он предков по материнской линии ради отцовской. Гай, сын Флавия Марциала, очень любил над ним подшучивать на эту тему. Хотя оба они и являлись гражданами Рима и имели право голоса, Марциал и Гай были до мозга костей осканцами.

Первую остановку они сделали у храма Марса, находившегося в переулке неподалеку от Форума. Вся семья наблюдала за тем, как принесли в жертву одного из барашков. Когда жрец провозгласил, что знамение было благоприятным, Квинт с облегчением вздохнул. То же самое произошло и в храме Дианы, что еще больше его обрадовало.

— Ничего удивительного, — пробормотал Фабриций, когда они вышли из храма.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Квинт.

— Услышав, что произошло на охоте, жрец вряд ли стал бы трактовать знамения как неблагоприятные, — объяснил Фабриций к ужасу Квинта; с его лица не сходила улыбка. — Ладно тебе! Я тоже верю в богов, но нам не нужно подтверждений тому, что вчера они нам благоволили. Это и так очевидно. Сегодня было важным выразить им наше почтение, что мы и сделали. — Он хлопнул ладонями. — Пора хорошенько помыться в бане, а потом купим тебе тогу.

Спустя час они уже стояли в лавке портного. Из-за близости к сукновальне вокруг сильно воняло мочой, и Квинту хотелось поскорее покончить с делом. Поодаль суетились работники, подымая на ткани ворс маленькими дощечками с шипами и срезая его ножницами, чтобы сделать ее глаже на ощупь. Затем они складывали и гладили готовую ткань. Владелец лавки, угодливый мужчина с грязными волосами, разложил перед ними образцы шерстяной ткани разного качества, на выбор, но Атия сразу же показала на самую лучшую. Вскоре Квинту скроили вирильную тогу, тогу взрослого мужчины. Он переминался с ноги на ногу, а довольная Атия возилась со складками ткани, пока не уложила их все по своему вкусу. Фабриций стоял рядом с гордой улыбкой, а Аврелия в возбуждении расхаживала вокруг них.

— Молодой хозяин выглядит очень достойно, — услужливо прошелестел портной.

— Еще бы, — с гордостью кивнув, ответила Атия.

Чувствуя гордость, но и не теряя голову, Квинт натянуто улыбнулся матери.

— Прекрасное зрелище, — добавил Фабриций и, отсчитав нужное количество монет, отдал деньги. — Теперь пора посетить Флавия Марциала. Пусть Гай посмотрит на тебя во всей красе.

Оставив владельца лавки кланяться и расшаркиваться, они вышли наружу. Там уже ждал Агесандр, поставивший их лошадей в конюшню. Он низко поклонился Квинту.

— Теперь ты выглядишь настоящим мужчиной, господин, — сказал он.

Квинт довольно ухмыльнулся.

— Благодарю тебя, — ответил он.

Фабриций глянул на надзирателя.

— Почему бы тебе прямо сейчас не сходить на рынок? Где дом Марциала, ты знаешь. Просто приходи туда, когда купишь нового раба. — Он отдал ему кошелек. — Там сотня дидрахм.

— Конечно же, — ответил Агесандр и развернулся, чтобы идти.

— Подожди, — повинуясь внезапно вспыхнувшему желанию, воскликнул Квинт. — Я тоже пойду. Пора мне начинать учиться таким вещам.

Агесандр внимательно взглянул на него.

— Таким вещам?.. — повторил он.

— В смысле, покупке рабов.

Раньше Квинт совершенно не задумывался над такого рода делами, и теперь его предложение удивило Агесандра.

— Научишь меня, — добавил Квинт.

Сицилиец поглядел на Фабриция, и тот утвердительно кивнул.

— Почему бы и нет? — заявила Атия. — Это нужный опыт.

Уголки губ Агесандра загнулись вверх.

— Очень хорошо.

Аврелия бросилась следом за Квинтом.

— Я тоже пойду, — заявила она.

Агесандр приподнял бровь.

— Я не уверен… — начал он.

— И речи быть не может, — отрезал Фабриций.

— На рабовладельческом рынке можно столкнуться с таким, что не следует видеть молодой девушке, — добавила Атия.

— Ты же все время мне говоришь, что я уже почти женщина, — возразила Аврелия. — Когда я выйду замуж и стану хозяйкой дома, то буду ходить в такие места, когда мне заблагорассудится. Почему же не сейчас?

— Аврелия! — жестко сказала Атия.

— Сделаешь, как я сказал, — перебил их Фабриций. — Я твой отец, не забывай это. Твой муж, кем бы он ни был, тоже будет ждать от тебя послушания.

Аврелия опустила взгляд.

— Простите, — прошептала она. — Мне просто так хотелось пройтись по городу с Квинтом теперь, когда он в новой тоге, такой красивый…

Обезоруженный, Фабриций закашлялся.

— Ладно тебе, — сказал он, глянув на нахмуренную жену.

— Пожалуйста, — умоляюще пролепетала Аврелия.

После долгого молчания Атия еле заметно кивнула.

Фабриций широко улыбнулся.

— Очень хорошо. Можешь пойти с братом, — сказал он.

— Благодарю тебя, отец. Благодарю тебя, мама, — проговорила Аврелия, стараясь не встречаться глазами с жестким взглядом матери, предвещавшим будущую трепку.

— Тогда идите, — разрешил Фабриций, небрежно махнув рукой.

Агесандр молча вел их по оживленным улицам города. Квинт укоризненно поглядел на Аврелию.

— Значит, ты шпионила не только за моими тренировками, а? Ты настоящая заговорщица.

— А ты удивлен? Я имею полное право слышать, о чем ты говоришь с отцом, — ответила Аврелия, ее голубые глаза блеснули. — Я, что, должна забавляться игрушками, пока вы там с отцом обсуждаете моих женихов? Может, я ничего тут решать и не могу, но имею право знать.

— Ты права. Я сам должен был тебе рассказать, — признался Квинт. — Извини.

Внезапно глаза Аврелии наполнились слезами.

— Я не хочу брака по договоренности, — прошептала она. — Мама сказала, что это вовсе не так страшно, но откуда ей знать?

Квинт изумленно слушал сестру. Безусловно, выгодный брак поможет их семье поднять статус в обществе. И их судьба изменится навсегда. Но цена, которую предстояло заплатить за это, ему вовсе не нравилась. А Аврелия рядом, ждет его ответа… Квинту не хотелось откровенной лжи, и, наклонив голову, он ускорил шаг, пробормотав:

— Давай побыстрее, мы отстали от Агесандра.

Аврелия сразу поняла причину его смущения.

— Видишь? Ты ведь тоже так думаешь.

Юноша остановился, уязвленный ее словами.

— Отец и мать поженились по любви. Почему я не могу так же?

— Мы обязаны им подчиняться, сама знаешь, — стыдясь своих слов, ответил Квинт. — Им лучше знать, а нам остается лишь подчиниться.

В этот момент Агесандр резко обернулся, прервав их беседу. Квинт обрадовался этому, увидев, что они уже дошли до рынка рабов, на площади у южных ворот города. Вокруг стоял такой шум, что сложно было расслышать собеседника. Аврелии ничего не оставалось, кроме как обиженно замолчать.

— Вот мы и пришли, — сказал сицилиец. — Глядите.

Брат с сестрой молча пошли следом за ним. Хотя они уже много раз видели этот рынок, еще никогда им не доводилось приходить сюда по делу. До этого момента Квинт считал, что это место ничем не отличается от тех, где продавали фрукты и овощи, или лавок мясников с только что забитыми барашками, козлятами и поросятами. Но теперь Квинт осознал, что это — другой рынок. Здесь продавали людей. Военнопленных и преступников по большей части, но все равно — людей.

Сотни обнаженных мужчин, женщин и детей были выставлены на продажу, скованные цепями или связанные веревками. У каждого ступни были побелены мелом. Чернокожие, смуглые, светлокожие, из всех народов, живущих в мире. Рослые, мускулистые и светловолосые галлы рядом с невысокими и худощавыми греками. Широконосые, крепко сложенные нубийцы, возвышающиеся над жилистыми нумидийцами и египтянами. Полногрудые галльские женщины вперемежку с поджарыми узкобедрыми иудейками и иллирийками. Многие плакали, а некоторые даже подвывали от отчаяния. Младенцы и дети тоже кричали, вместе со своими матерями. Другие, впав в ступор от перенесенного отчаяния, просто смотрели в одну точку, не замечая ничего вокруг. Везде сновали перекупщики, шумно прославляя достоинства своего товара множеству покупателей, слоняющихся между рядами рабов. По краям толпы находились вооруженные мужчины с жесткими лицами — охранники и фугитиварии, ловцы беглых рабов.

— Выбор огромный, так что сначала надо четко решить, что нам необходимо. Иначе будешь ходить тут весь день, — пророкотал Агесандр и вопросительно поглядел на Квинта.

Юноша вспомнил татуированного галла, основной обязанностью которого была работа в поле. Умение обращаться с охотничьими псами было лишь полезной прибавкой к этому.

— Раб должен быть молод и крепок, с хорошими зубами, — ответил Квинт и задумался.

— Что еще? — отрывисто спросил Агесандр.

Квинт поразился резкой перемене, произошедшей в сицилийце. Его вежливая манера речи куда-то испарилась.

— Не должно быть очевидных признаков увечий и болезней. Грыж, плохо сросшихся переломов, нечистых ран и всего такого.

Аврелия скривилась от отвращения.

— И всё?

— Думаю, да, — раздраженно ответил Квинт, мотнув головой.

Агесандр вытащил кинжал, и Аврелия ахнула.

— Ты забыл самое главное, — сказал сицилиец. — Надо поглядеть ему в глаза, почувствовать его дух. Спросить себя: не попытается ли однажды этот сын шлюхи перерезать тебе горло? Если решишь, что может, иди дальше и выбирай другого. Иначе как-нибудь темной ночью пожалеешь об этом.

— Мудрые слова, — спокойно ответил Квинт и, немного осадив сицилийца, снова задумался. — А что подумал мой отец, поглядев в глаза тебе?

Настал черед удивляться Агесандру. Надсмотрщик моргнул и опустил кинжал.

— Думаю, он увидел перед собой воина, такого же, как он сам, — вежливо ответил он и резко развернулся. — Пойдемте.

— Все забавляется, хочет произвести на меня впечатление, — солгал Аврелии Квинт.

Впрочем, сам он четко понимал, что Агесандр попытался его напугать. Отчасти ему это удалось. Но в ответ юноша получил от сестры лишь гневный взгляд. Она все еще злилась на него за то, что он не высказал своего мнения о том, возможно ли счастье в браке по уговору. Квинт двинулся вперед. Разберусь с этим позже, подумал он.

Сицилиец не обратил внимания на первых в ряду рабов, а затем остановился рядом с нубийцами. Ощупал нескольких, одному даже рот открыл. Их хозяин, тощий финикиец с золотыми серьгами в ушах, тут же подбежал к Агесандру и принялся велеречиво расхваливать товар. Квинт подошел ближе, оставив Аврелию злиться в одиночестве. Спустя мгновение Агесандр двинулся дальше, не обращая внимания на речи финикийца.

— У этого нубийца все зубы гнилые, — прошептал он Квинту. — Больше пары лет не протянет.

Они некоторое время ходили вдоль рядов с рабами. Сицилиец говорил все реже, предоставляя Квинту решать, подходит ли им тот или иной раб. Нескольких юноша счел подходящими, но у каждого Агесандр нашел недостатки. Квинт решил, что, когда найдет следующего подходящего раба, настоит на своем решении.

И тут его взгляд упал на двух смуглых юношей с черными вьющимися волосами. До этого он их не замечал. Ни один из них не был особо рослым, но оба с хорошими мышцами. Один из них стоял, упершись взглядом в землю, а другой, с курносым носом и зелеными глазами, глянул на Квинта и тут же отвернулся. Юноша остановился, чтобы повнимательнее их разглядеть. Цепь, сковывавшая их, была достаточно длинна. Поманив к себе первого, Квинт принялся оглядывать его. Сицилиец внимательно следил за его действиями.

Юноша был примерно его возраста, в отличной форме, с хорошими зубами. Но Квинту никак не удавалось заставить его взглянуть ему в глаза. Это заинтриговало его еще больше. Предостережение Агесандра было еще свежо в его памяти. Квинт схватил раба за подбородок и поднял его голову. К его изумлению, у раба тоже были ярко-зеленые глаза. Квинт не увидел в них ни капли покорности, только нестерпимую скорбь. Идеальный, подумал он.

— Я возьму этого, — проговорил Квинт Агесандру. — Он удовлетворяет всем твоим требованиям.

Сицилиец оглядел юношу с головы до ног.

— Откуда ты родом? — требовательно спросил он на латыни.

Раб моргнул, но не ответил.

Он понял вопрос, с удивлением подумал Квинт.

Казалось, Агесандр этого не заметил и повторил вопрос по-гречески.

Ответа снова не последовало.

Увидев их интерес, перекупщик, мрачный римлянин, подошел ближе.

— Он карфагенянин. Как и его друг. Сильные, как быки.

— Гугги, да? — переспросил Агесандр и сплюнул. — Никакого толку с них не будет.

Квинт и Аврелия снова поразились перемене в его поведении. «Гугга» на жаргоне означало «крысеныш». И Квинт тут же вспомнил о прошлом самого Агесандра. Ведь именно карфагеняне продали сицилийца в рабство. Это не та причина, по которой нельзя купить раба-карфагенянина.

— К ним с самого утра присматриваются, — уверенно сказал перекупщик. — Хорошее сырье для гладиаторов, я скажу.

— Но ты так и не смог их продать, — язвительно отметил Квинт. Агесандр одобрительно фыркнул. — И сколько ты просишь?

— Солин — честный человек. Сто пятьдесят дидрахм за каждого, или триста за обоих.

Квинт расхохотался.

— Почти двойная цена за раба на ферму.

Он развернулся, готовый уйти, делая каменное лицо. Агесандр сделал то же самое. И тут Квинт приостановился. Ему уже надоело поведение сицилийца. Карфагенянин хорош, лучше многих, кого он уже видел. Почему бы не купить его, если хорошенько поторговаться с Солином? Он обернулся.

— Нам нужен один, — рявкнул он.

Рабы испуганно поглядели друг на друга, что подтвердило догадку Квинта о том, что они знают латынь.

Солин ухмыльнулся, обнажив ряд гнилых зубов.

— Который? — спросил он.

Не обращая внимания на хмурый взгляд Агесандра, Квинт показал на того, кого сам недавно осмотрел.

Римлянин оскалился.

— Как насчет ста сорока дидрахм?

— Сто, — небрежно махнув рукой, ответил Квинт.

Лицо Солина сделалось жестким.

— Мне же надо на что-то жить, — рыкнул он. — Сто тридцать. Моя последняя цена.

— Прибавлю десять дидрахм, не больше, — ответил Квинт.

Солин бешено затряс головой.

Довольный взгляд Агесандра вывел Квинта из себя.

— Возьму за сто двадцать пять, — отрезал он.

Агесандр наклонился к нему.

— У меня столько нет, — с кислым видом прошептал он.

— Тогда я продам медвежью шкуру. Которая уж точно стоит не меньше двадцати пяти дидрахм, — возразил Квинт. Он собирался накрывать ею постель, но выиграть спор сейчас важнее.

Солин внезапно изменился в лице и шагнул вперед.

— Я согласен на такую цену, — произнес он и кивнул.

Пальцы Агесандра сжались вокруг кошелька.

— Отдай ему, — приказал Квинт. Когда сицилиец не обратил на его слова внимания, терпению Квинта пришел конец. — Тут приказываю я! — взорвался он. — Делай как я сказал!

Агесандр с неудовольствием подчинился. Эта маленькая победа безгранично обрадовала Квинта.

— Вот сотня. Мой человек принесет тебе остальное позже.

Уже убирая деньги, Солин открыл было рот, чтобы возразить.

— Мой отец — Гай Фабриций, всадник, — рыкнул Квинт. — Все будет уплачено прежде, чем наступит ночь.

Солин тут же пошел на попятную.

— Конечно, конечно.

Отцепив от пояса связку ключей, он выбрал нужный и протянул руки к железному кольцу на шее карфагенянина. Прозвучал тихий щелчок, и раб, шатаясь, сделал шаг вперед.

Аврелия впервые бросила на него взгляд. «Еще никогда не встречала таких симпатичных», — подумала она, и ее сердце заколотилось при виде обнаженной мужской плоти.

По ошеломленному взгляду карфагенянина Квинт понял, что тот еще не понял, что произошло. Лишь когда его товарищ что-то спешно пробормотал на карфагенском, юноша осознал все, и в его глазах появились слезы. Он повернулся к Квинту.

— Купи и моего друга, пожалуйста, — совершенно отчетливо произнес он на латыни.

«Я был прав», — радостно подумал Квинт.

— Ты говоришь на нашем языке.

— Да.

Агесандр яростно поглядел на раба, но брат с сестрой не обратили на него внимания.

— Как так получилось? — спросила Аврелия.

— Отец настоял, чтобы я выучил. И греческий тоже.

Аврелия была в восхищении, а Квинт обрадовался еще больше. Его выбор оказался правильным.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Ганнон, — ответил карфагенянин и кивнул в сторону своего товарища. — А это Суниатон. Мой лучший друг.

— Почему ты не ответил на вопрос надзирателя?

Ганнон впервые не отвел взгляда.

— А ты бы ответил?

Квинта ошеломила его прямота.

— Нет… наверное, нет.

Воспряв духом, Ганнон поглядел на Аврелию:

— Купите нас вместе, умоляю. Иначе моего друга продадут в гладиаторы.

Квинт и Аврелия удивленно переглянулись. Это не селянин из захолустья. Ганнон явно оказался образованным юношей, из хорошей семьи. Как и его друг. Их охватило странное и неприятное чувство.

— Нам нужен один раб, не два, — грубо вернул их к реальности отчетливый голос Агесандра.

— Уверен, мы сможем прийти к соглашению, — вкрадчиво сказал Солин.

— Нет, не сможем, — устрашающе прошипел Агесандр и повернулся к Квинту. — Последнее, что нам надо в хозяйстве, — еще один рот. Твой отец и так с меня спросит, почему мы так много потратили. Лучше не пускать на ветер его деньги, ты так не думаешь?

Квинту хотелось возразить, но Агесандр был прав. Им был нужен только один раб. Он беспомощно глянул на Аврелию. Еле заметное пожатие плечами ясно говорило, что она чувствует то же самое.

— Тут уж я ничего не могу сделать, — сказал он Ганнону.

Мелькнувшую на лице Агесандра довольную ухмылку не заметил никто, кроме Ганнона. Двое рабов посмотрели друг на друга с тоской.

— Да хранят тебя боги на твоем пути, — произнес Ганнон на карфагенском. — Держись изо всех сил. Я буду каждый день молиться за тебя.

У Суниатона задрожал подбородок.

— Если когда-нибудь попадешь домой, скажи отцу, что я очень раскаиваюсь, — прошептал он. — Попроси у него прощения от моего имени.

— Клянусь, сделаю, — ответил Ганнон, хотя ему перехватило горло. — Он простит тебя, можешь быть в этом уверен.

Квинт и Аврелия не знали карфагенского языка, но не понять охватившие двух рабов чувства было просто невозможно. Квинт взял сестру за руку.

— Ладно тебе, — сказал он. — Мы же не можем купить всех рабов на рынке.

И повел ее прочь, стараясь не смотреть на Суниатона.

Дождавшись, когда они отойдут подальше, Агесандр наклонился к уху Ганнона.

— Я не хотел покупать гуггу, — ядовито сказал он на карфагенском. — Но теперь нам с тобой предстоят хорошие времена на ферме. И не думай, что сможешь сбежать. Вон тех людей видишь?

Ганнон оглядел группу небритых мужчин в простой одежде неподалеку. Каждый был вооружен до зубов, и они следили за всем происходящим взглядами ястребов.

— Это фугитиварии, — объяснил Агесандр. — За соответствующую цену они выследят любого. И доставят обратно, живым или мертвым. С яйцами или без них. Или кусками. Понятно?

— Да, — ответил Ганнон, и от ужаса ему сжало живот.

— Хорошо. Мы поняли друг друга, — ухмыляясь, сказал сицилиец. — Иди за мной.

И он зашагал следом за Квинтом и Аврелией.

Ганнон в последний раз поглядел на Суниатона. Его сердце было готово разорваться. Больно было даже дышать. Он не знал, что ждет его дальше, но был уверен, что судьба Суни, без сомнения, будет еще хуже.

— Ты не можешь помочь мне, — одними губами прошептал Суниатон; поразительно, но его лицо было спокойным. — Иди.

Слезы хлынули из глаз Ганнона, и, спотыкаясь, он пошел прочь.

Глава 5

МАЛХ

Карфаген

Малх позавтракал и вышел из дома. Это стало его ежедневной программой. Хотя Бостар уже отплыл в Иберию, Сафон еще был здесь, хотя и чаще всего ночевал в своей комнате в городском гарнизоне. Когда он заходил домой, то старался не упоминать о Ганноне, что казалось Малху несколько странным. Наверное, так старший сын пытается преодолеть горечь утраты, решил Малх. Сам же он перестал общаться с кем-либо. Кроме тех редких случаев, когда кто-то сам приходил к нему, Малх находился в обществе слуг-рабов. Так продолжалось с того самого дня, как исчез Ганнон, а случилось это пару недель назад. Перепуганные яростным нравом Малха, который только ужесточился от горя, рабы ходили вокруг него на цыпочках, стараясь без нужды не привлекать его внимания. В результате Малх ощущал их присутствие еще острее и еще больше раздражался. Ему хотелось на ком-нибудь сорваться, но рабов было не в чем упрекнуть, и он сдерживал гнев, который все копился и копился. Да и все время находиться в четырех стенах он тоже не мог, снедаемый мыслями о Ганноне. Младшем сыне, самом любимом, которого он никогда больше не сможет увидеть.

Малх пошел к двум городским бухтам. Один. Житейская мудрость о том, что время лечит горе, оказалась полнейшей чушью, подумал он. День ото дня горе лишь возрастало. Иногда Малх думал, не победит ли оно его. Доведет до состояния, когда он уже не сможет терпеть. И тут, мгновение спустя, он увидел Бодешмуна. Тихо выругался. Видеть сейчас отца Суниатона ему было особенно тяжело. Но жрец, похоже, считал иначе и пытался встретиться с ним при любой возможности.

Бодешмун сдержанно поднял руку в жесте приветствия.

— Малх. Как ты сегодня себя чувствуешь?

— Все так же, — мрачно ответил тот. — А ты?

— Тоже плохо, — ответил Бодешмун, и его лицо исказила мука.

Малх вздохнул. И так каждый раз, когда они встречались. Жрецы должны быть примером выдержки, не должны ломаться под ударами судьбы. У него других проблем хватает, чтобы еще и Бодешмуна утешать. Разве он должен нести на плечах двойную ношу? Рассудок говорил Малху, что он не виновен ни в смерти Аришат, его жены, ни в смерти Ганнона, но чувства отказывались признать это. Бессонными ночами Малх часто думал, что именно его излишняя правильность отчасти стала причиной того, что произошло с Ганноном. После смерти Аришат он превратился в фанатика, которого ничего не интересовало, кроме планов Ганнибала Барки. В доме не стало радости, веселья и смеха. Сафон и Бостар, взрослые мужчины, не страдали от его меланхолии, а вот Ганнон, наверное, сильно мучился. Понимание этого изматывало Малха все сильнее. Надо было побольше проводить с ним времени, думал он. Может, даже отправиться порыбачить, вместо того чтобы нудно рассказывать о сражениях прошлого.

— Да, тяжело, — ответил Малх Бодешмуну, стараясь выразить сочувствие, и спешно потянул жреца за руку, прочь с пути едущей повозки. — Очень тяжело.

— Больно, — жалобно прошептал Бодешмун. — С каждым днем все сильнее.

— Знаю, — вздохнул Малх. — Есть только две вещи, которые помогают мне хоть как-то справляться.

В печальных карих глазах Бодешмуна мелькнул проблеск надежды.

— Какие же, скажи?

— Первая — моя ненависть к Риму и всему, с ним связанному, — резко бросил Малх. — Годами мне казалось, что возможность отомстить не придет никогда. Ганнибал изменил все. Наконец-то у Карфагена есть шанс свести с ними счеты!

— С окончания войны на Сицилии прошло больше двух десятков лет, — возразил Бодешмун. — Больше поколения.

— Верно, — согласился Малх.

Он помнил, как ослаб огонь ненависти, пылавший в нем, до появления на сцене истории Ганнибала. Теперь же он разгорелся ярче солнца, подпитываемый еще и горем утраты.

— Тем более нельзя забывать этого.

— Мне это не поможет. Порождать насилие — не дело эшмуна, — тихо сказал Бодешмун. — А какой другой способ?

— Я хожу по улицам у торгового порта, слушаю разговоры и приглядываюсь, — ответил Малх и, увидев недоумение на лице собеседника, пояснил: — Ищу хоть какие-то приметы, малейшие крохи информации, все, что может помочь точнее узнать, что произошло с Ганноном и Суни.

Бодешмун разочарованно посмотрел на него:

— Но ведь мы и так знаем. Тот старик сказал.

— Знаю, — ответил Малх, смутившись оттого, что его вынуждают открыть главную тайну. Он потратил огромные средства на жертвоприношения Мелькарту, «владыке города», моля лишь о том, чтобы мальчики не утонули в том страшном шторме. Конечно, бог не дал ему никакого ответа, но и сдаваться Малх не собирался. — Просто до сих пор существует возможность того, что они все еще живы. Их мог кто-нибудь подобрать.

Глаза Бодешмуна расширились.

— Опасно верить в такое, — сказал он. — Будь осторожен.

Малх кивнул, но не стал скрывать раздражения.

— А ты как справляешься? — спросил он.

Бодешмун возвел глаза к небу.

— Молюсь моему богу. Прошу, чтобы он позаботился о них в царстве мертвых.

Для Малха это было уже слишком. Более чем достаточно.

— Мне надо идти, — пробормотал он.

И решительно зашагал, оставляя позади отчаявшегося Бодешмуна.

Вскоре Малх дошел до Агоры. Увидев множество сенаторов и других политиков, выругался. Он и забыл, что этим утром должно состояться важное обсуждение. Уже подумывал сменить планы и прийти, но потом передумал. Сейчас большинство в Собрании поддерживало Ганнибала, и вряд ли это изменится в ближайшем будущем. Помимо восстановления авторитета Карфагена через подчинение иберийских племен и угрозу Сагунту, союзнику Рима, Ганнибал способствовал обогащению города. Хотя более отдаленные его планы еще и не были всем известны, мало кто из старейшин о них не догадывался.

Увидев Госта, Малх скривил губы. Тот всегда думал о предстоящей войне с Римом и всегда выступал против нее. Дурак, подумал Малх. С возвратом авторитета и богатства Карфагена война с Римом становилась неизбежной. Главной причиной была аннексия Сардинии, всего один из примеров несправедливого обращения Республики с его народом. За последние годы Рим продолжал угрожать Карфагену, делая это безо всякого уважения, посылая в Иберию своих соглядатаев, туда, где они не имели власти, заключив союз с Сагунтом, основанным греками городом, который находился в сотнях миль от Италии. Они даже имели наглость наложить на Карфаген одностороннее обязательство не расширять свои владения на север, в сторону Галлии.

Погруженный в мысли, Малх не увидел, что Гост его заметил. Когда толстяк с самодовольным видом подошел к нему, было поздно поворачиваться к нему спиной. Выругав себя за намерение дойти до бухты короткой дорогой, Малх вежливо кивнул Госту.

Тот противно улыбнулся.

— Не идешь на обсуждение этим утром? — спросил он.

— Нет, — ответил Малх, пытаясь побыстрее пройти мимо.

Неуклюже двигаясь из-за полноты, Гост перегородил ему дорогу.

— Мы уже заметили, что тебя не было на последнем заседании. Твоих ценных замечаний нам не хватало.

Малх резко остановился. Госту было плевать, даже если бы он узнал о его смерти, не говоря уже о присутствии на собрании. С каменным лицом поглядел на собеседника:

— Что тебе нужно?

— Знаю, что в последнее время у тебя на уме более важные вещи, чем Карфаген, — с улыбкой произнес Гост. — Семейные дела.

Малху хотелось сдавить Госту горло, так, чтобы у него из орбит выскочили глаза, но он понимал, что это лишь наживка.

— Уж ты-то точно всегда о благе Карфагена печешься, — язвительно ответил он. — И уж совсем не о серебре из иберийских рудников.

Округлые щеки Госта слегка зарделись.

— Нет у города более преданного слуги, чем я! — выпалил он.

С Малха этого было достаточно. Он оттолкнул Госта локтем, больше не сказав ни слова.

Но тот не унимался.

— Если устал ходить в храм Мелькарта, остался еще Тофет Баал Хаммона.

— Что ты сказал? — резко развернувшись, спросил Малх.

— Ты слышал, — ответил Гост с улыбкой, больше похожей на гримасу. — Может, у тебя самого для жертвы лишь скот найдется, но в трущобах достаточно тех, кто продаст младенца за горсть монет.

Видя, что Малх начинает злиться, Гост укоризненно поглядел на него.

— Такие жертвоприношения спасали Карфаген в прошлом. Кто скажет, что подобающее приношение не умилостивит Баал Хаммона и не вернет твоего сына?

Удар Госта ранил Малха в самое сердце, но он знал, что лучшая защита — нападение. Нельзя давать этому псу поблажек.

— Ганнон мертв, — прошипел он. — Любой дурак это знает.

Гост вздрогнул.

Малх ткнул ему в грудь пальцем.

— В отличие от тебя я не стану убивать чужого ребенка, чтобы просить что-то у бога. И своего никогда не предложу, в отличие от некоторых, здесь стоящих. Это дикарство. Так не поступают те, кто действительно любит Карфаген и готов отдать за него собственную жизнь.

Оставив Госта стоять с открытым ртом, Малх спешно покинул Агору.

Этим утром обход порта снова не дал никаких результатов. Малх и не ожидал чего-то иного. Он послушал разговоры о погоде на море между Карфагеном и Сицилией, о священном месте, где совершали жертвоприношения Сцилле, споры о том, какой в городе самый лучший бордель. Поглядел на капитанов купеческих судов, осторожно переговаривающихся в надежде побольше выведать у собеседника и поменьше рассказать самому. На пьяных моряков, которые, покачиваясь, возвращались на свои суда. Домохозяйки сидели у порогов домов, работая за прялками, шлюхи еще спали после ночи. Из гончарных печей неподалеку поднимался дым. В тавернах, где сейчас было еще мало народу, двери были открыты нараспашку, а вот у лотков со свежим хлебом царило оживление. Остановившись, чтобы купить лепешку, Малх наткнулся на знакомого, искалеченного ветерана войны в Сицилии, которому регулярно платил за информацию. Пока что он ничего ценного от него не слышал. Тем не менее Малх снова купил ему хлеба. Немного надо, чтобы завоевать хорошее отношение бедняка, Гост этого никогда не поймет. Они пошли по улице вместе, не обращая внимания на сорванцов, выпрашивавших хоть корочку хлеба. Малх глядел, как увечный ветеран с наслаждением ест, а потом молча отдал ему свой хлеб. Эта еда тоже долго не задержалась. Поглядев на морщинистое худое лицо воина, Малх задумался, были ли у него когда-нибудь жена и дети. Не доводилось ли ему сталкиваться с такими тварями, как Гост, предлагающими деньги за ребенка. Думать о таком было нестерпимо, и Малх был рад, что темные ритуалы в Тофете более не прельщали большинство людей.

— Благодарю, господин, — пробормотал ветеран, вытирая с губ крошки.

Малх наклонился к нему и стал ждать — скорее, по привычке — какой-нибудь информации.

Ветеран неуверенно кашлянул и почесал блестящую красную культю — все, что осталось от его правой ноги.

— Кое-что видел вчера вечером, — сообщил он. — Может, и ничего особенного.

— Рассказывай, — окаменев, приказал Малх.

— В порту заметил бирему, раньше я такую еще здесь не видел… — Ветеран сделал паузу. — Сама по себе — ничего необычного, но я подумал, что моряки выглядят слишком жесткими парнями для обычного купеческого судна. И, похоже, немного перестарались, пытаясь показать, кто они такие, понимаете меня, господин? Громко болтали о своем товаре, о деньгах, которые хотят за него получить.

Малх почувствовал, как его сердце забилось сильнее.

— Сможешь показать судно? — спросил он.

— Еще лучше, господин. Я видел, куда пошли этим утром капитан и несколько его моряков. Они были в таверне, в четырех улицах отсюда. Совершенно никудышной. — Ветеран смущенно поглядел на него.

Даже у самых бедных есть своя гордость, подумал Малх.

— Я хорошо награжу тебя.

Сжимая в руке самодельный костыль, тот улыбнулся и поковылял вперед. Малх двинулся следом, в шаге за ним.

Вскоре они дошли до постоялого двора, захудалого сооружения из глинобитного кирпича с низкой крышей, в его дворе стояли грубо отесанные скамьи и столы. Хотя было еще рано, в этой таверне народу хватало. Моряки, купцы и прочий сброд из всех народов мира сидели вплотную друг к другу, хлебая из глиняных чашек и нестройно распевая песни. Проститутки с накрашенными лицами сидели у мужчин на коленях, шепча им что-то на ухо в надежде заработать. Среди осколков битой посуды, лежащих на покрытой пылью земле, тощие дворняжки дрались за обглоданные кости. У Малха прихватило живот от вони дешевого вина и мочи, но он пошел к свободному столу следом за ветераном. Они уселись, не глядя на остальных. Вместо этого попытались привлечь внимание хозяина таверны или его помощницы, неряшливой женщины в платье из дешевой ткани.

Наконец им это удалось. Вскоре на столе появились красный глазурованный кувшин и два стакана, принесенные самим владельцем. Украдкой глянув на новых посетителей, столь не похожих друг на друга, он сразу же ушел, поскольку кто-то начал кричать за другим столом, и тут же выкинул из головы замеченное противоречие. Ветеран налил вина и дал кружку Малху.

Слегка отхлебнув, тот скривился и прокомментировал:

— Хуже лошадиной мочи.

Ветеран сделал хороший глоток и виновато пожал плечами:

— Для меня вполне сгодится, господин.

Они замолчали, погружаясь в шум разговоров других посетителей.

— Они прямо позади меня, — прошептал ветеран через некоторое время. — Четверо. Один, похоже, египтянин. Другой — уродливее некуда, вся морда в шрамах. Еще двое — похоже, греки. Видите их?

Малх небрежно поглядел за спину собеседнику. За следующим столом он увидел худощавого светлокожего мужчину с черными волосами, сидящего рядом со здоровяком, чье покрытое шрамами лицо было будто высечено из гранита. Двое других сидели спиной к Малху, но по смуглой коже и черным, как вороново крыло, волосам он понял, что ветеран правильно угадал, откуда они родом. Одетые в серые шерстяные туники, местами крашенные охрой, с кинжалами за поясами, они вполне походили на остальных клиентов. И в то же время — нет. Малх краешком глаза внимательно оглядел их. Лица жесткие. Эти люди больше смахивали на головорезов, а не на моряков с купеческого судна.

Постепенно Малх смог расслышать их голоса среди шума. Они говорили по-гречески — в этом не было ничего необычного, когда в команде собрались люди из разных народов. В конце концов, греческий все еще был главным языком на море.

— Хорошо наконец очутиться в большом городе, — сказал один из тех, кто сидел спиной к Малху. — Не то что наши обычные гавани. По крайней мере, больше одной таверны.

— И предостаточно борделей с приятного вида женщинами, — рыкнул другой.

— И мальчиками, — злобно ухмыльнувшись, добавил третий, с покрытым шрамами лицом.

Египтянин резко засмеялся:

— Ты все о своем, да, Варсакон?

Тот ухмыльнулся.

— Просто хочется карфагенской задницы, — ответил он чуть тише.

Египтянин предостерегающе погрозил ему пальцем.

Один из компании хихикнул, и Варсакон бросил на него злобный взгляд.

— Злопамятный ты, — прошипел четвертый. — Хочешь отомстить за того, который тебе не достался?

— Не болтай, — резко сказал египтянин, подтверждая догадку Малха о том, что он среди них главный. Воцарилось молчание, а затем Варсакон и египтянин принялись о чем-то шептаться, поглядывая на посетителей таверны.

Малх тут же опустил взгляд, тщательно обдумывая все увиденное и услышанное. Эти люди нечасто бывают в больших городах. Выглядят намного жестче, чем следовало бы морякам с торгового судна. Про их товарищей ветеран сказал то же самое. Судя по всему, недавно у них в экипаже был карфагенянин. Или он был пленником? Малх встревожился. Со времени исчезновения Ганнона он еще ни разу с таким не сталкивался. Не слишком много информации, но Малху было плевать. Он пальцем подвинул ветерану монету, которую положил на стол. Глаза у воина расширились.

— Оставайся здесь, — прошептал Малх. — Если они решат уйти до того, как я вернусь, проследи за ними. Найми какого-нибудь уличного сорванца, чтобы передать мне, куда они отправились.

— Куда идешь, господин?

— За подмогой, — ответил Малх, безжалостно улыбнувшись.

Он пришел прямиком к командиру отряда, в котором служил Сафон. Его положение в обществе было таково, что командир едва не сбился с ног, желая ему помочь. Тут же собрали отряд из дюжины копейщиков-ливийцев. Хотя они и не знали о цели их задания, солдаты с удовольствием прервали тренировки с оружием.

Когда Малх пришел, Сафон спал, но одно упоминание о возможных сведениях о том, куда пропал Ганнон, заставило его выпрыгнуть из постели. Бостара мучило чувство вины за то, что он позволил Ганнону и Суниатону покинуть город, а вот Сафон все не мог себе простить, что не настоял на своем. Мрачной тайной, хранимой им в глубине души, было то, что отчасти он был рад исчезновению младшего брата. Ганнон никогда не поступал так, как хотел Малх, а он, Сафон, делал все как велел отец. И тем не менее, глядя именно на Ганнона, отец светлел взором. Конечно, Бостар ничего об этом не знал. Неудивительно, что братья разругались из-за этого случая и вскоре почти перестали разговаривать друг с другом. Это напряжение спало лишь немного, когда Бостар отбыл в Иберию.

Услышав новости от Малха, Сафон с новой силой почувствовал горечь. Мгновенно натянув длинную тунику и надев бронзовый анатомический нагрудник, он натянул на голову фракийский шлем и вставил ноги в поножи. Одеваясь, Сафон не переставал сыпать вопросами, но Малху было практически нечего ответить.

— Чем быстрее мы там окажемся, тем быстрее что-нибудь узнаем, — рыкнул он в ответ.

Через полчаса после того, как Малх покинул таверну, он уже был на месте, в сопровождении Сафона и копейщиков. На ливийцах были простые конические шлемы и длинные, по колено, красные туники, не подвязанные поясами. Вооружены они были короткими строевыми копьями.

Малх с огромным облегчением увидел, что четверо моряков и его информатор все так же сидят за столами. Греки уже дремали, а Варсакон разговаривал с египтянином. Когда Малх и его сопровождающие остановились у таверны, моряки резко обернулись. Их лица едва дрогнули, выразив беспокойство, но они не двинулись с места.

— Где они? — требовательно спросил Сафон.

В скрытности уже не было нужды. Малх показал, с удовольствием наблюдая, как египтянин и Варсакон вскочили, пытаясь сбежать.

— Взять их! — крикнул он.

Воины ринулись вперед, и неудавшиеся беглецы оказались в кольце из наконечников копий. Двух спящих растолкали и втолкнули туда же. Всех четверых заставили бросить кинжалы. Не обращая внимания на затуманенные вином взгляды посетителей, Малх решительно двинулся вперед.

— В чем дело? — спросил египтянин на карфагенском языке, почти без акцента. — Мы ничего плохого не делали.

— Я с этим разберусь, — ответил Малх и дернул головой.

— В казармы их, — приказал Сафон. — Быстро!

Старый вояка с восхищением глядел, как уводят иноземных моряков. И тут его внимание привлек металлический звон. Повернув голову, он увидел на столе четыре золотые монеты с профилем Ганнибала Барки.

— По одной за каждого сына шлюхи, — произнес Малх. — Если они окажутся теми, кого я ищу, дам еще столько же.

Оставив ветерана сбивчиво бормотать благодарности, он двинулся следом за Сафоном и воинами. Теперь у него появилось срочное дело, не требующее промедления.

Идти до казарм ливийцев было недолго — они находились на востоке от Агоры, внутри стены, обращенной к морю. Ряд из комнат, расположившихся в два яруса, тянулся на сотни шагов в обе стороны. Дальше располагались купальни и места приема пищи. Комнаты командиров располагались рядом с оружейными, комнатами чиновников и хозяйственников. Как и в любой воинской части, здесь были и камеры для арестованных. Именно туда и отправился Сафон, конвоируя пленников вместе с копейщиками. Дружески кивнув тюремщикам, он направил всех в большую комнату с гладким каменным полом. Внутри ничего не было, кроме висящих на стене кандалов, прицепленных к впаянным в стену кольцам, горящей жаровни и стола, усыпанного зловещего вида инструментами.

Когда все вошли внутрь, Сафон захлопнул дверь и повернул ключ в тяжелом замке.

— Приковать их, — приказал Малх.

Воины дружно положили копья и повернулись к пленникам. Те пытались сопротивляться, но тщетно, и их заковали в кандалы, рядом друг с другом. Глаза двоих греков наполнились ужасом, и они начали подвывать. Варсакон и египтянин пытались сохранить самообладание, продолжали задавать вопросы и молить о пощаде. Не обращая внимания, Малх разглядывал инструменты на столе, пока не воцарилась гнетущая тишина.

— Что вы делаете в Карфагене?

— Мы торговцы, — тихо сказал египтянин. — Честные люди.

— Правда? — спокойно и доброжелательно переспросил Малх.

— Да, — смущенно ответил египтянин.

Малх поглядел на лица товарищей египтянина. Повернулся к Сафону.

— Ну?

— Я думаю, он лжет.

— Я тоже, — согласился Малх. Предчувствие раздирало его. Эти четверо точно не торговцы. Мысль о том, что они могут что-то знать о Ганноне, поглотила его. Малху была нужна информация, причем быстро. И несущественно, каким образом они ее получат. Он показал на одного из греков. — Сломайте ему руки и ноги.

Стиснув зубы, Сафон взял киянку и подошел к человеку, на которого указал Малх. Тот застонал от страха. Сафон молча принялся наносить удары, сломав греку сначала предплечья, а потом и голени. Вопли жертвы эхом отразились от стен.

Пришлось долго ждать, пока крики не сменятся тихими стонами. Малх снова заговорил.

— Теперь спрошу по-другому, — холодно сказал он. — Кто был тот карфагенянин, о котором вы говорили?

Египтянин злобно глянул на Варсакона.

Малха захлестнул гнев. Он ждал, но ответа не последовало.

— Ну?

— Никто, просто один из моряков, — опасливо пробормотал Варсакон. — Ему не понравилось мое внимание, и он сбежал, когда мы причалили в какой-то вонючей дыре на нумидийском побережье.

Малх снова поглядел на сына.

— Снова лжет, — рыкнул Сафон.

— Это правда, — возразил Варсакон и поглядел на египтянина. — Скажи им.

— Все так, как он сказал, — согласился египтянин и издал нервный смешок. — Парень сбежал.

— Вы меня совсем за идиота держите? Тут совсем другая история, — резко оборвал Малх. Показал на Варсакона. — Отрежь ему яйца.

Сафон положил киянку и взял длинный кривой кинжал.

— Нет! — взмолился Варсакон. — Прошу!

С каменным лицом Сафон расстегнул пояс пленника и бросил на пол. Затем разрезал низ его туники, под которым была льняная набедренная повязка. Проведя лезвием по обе стороны от паха Варсакона, Сафон разрезал ее, и она упала на пол. Обнаженный ниже пояса, пленник заговорил, заикаясь от страха:

— Их было двое, — пролепетал он, извиваясь в кандалах. — Они дрейфовали у берега Сицилии.

Лицо египтянина перекосилось от ярости.

— Заткнись, идиот! Ты делаешь только хуже!

Варсакон его не слушал. Слезы катились по его покрытому шрамами лицу.

— Я вам все расскажу, — прошептал он.

Сафон всерьез почувствовал себя виноватым и, судорожно вздохнув, оглянулся на отца.

Малх дал ему знак отойти. Чувства бурлили в нем, как вулкан. Стены будто навалились на него, и он слышал стук пульса в ушах.

— Говори! — приказал он.

Варсакон с готовностью кивнул.

— Пару недель назад был сильный шторм. Мы в него попали, бирема едва не утонула. Но этого не случилось, хвала богам. На следующий день мы наткнулись на лодку, в ней были двое юношей.

Бросившись вперед, Сафон приставил кинжал к горлу Варсакона.

— Откуда они были родом?! — вскричал он. — Как их звали?

— Они были из Карфагена, — моргая, как загнанная в угол крыса, ответил Варсакон. — Не помню, как их звали.

Малх внезапно стал очень спокоен.

— Как они выглядели? — тихо спросил он.

— Один рослый, поджарый. Другой пониже и покрепче. Оба черноволосые, — ответил Варсакон, и задумался. — И оба зеленоглазые.

— Ганнон и Суниатон! — вскричал Сафон, и его лицо перекосилось от отчаяния. Несмотря на тайную радость от исчезновения младшего брата, он не смог сдержаться, узнав ужасную правду.

Малха начало подташнивать.

— Что вы с ними сделали?

Лицо Варсакона стало пепельно-бледным.

— Естественно, мы хотели вернуть их в Карфаген, — выпалил он. — Но у корабля открылась течь после шторма, и нам пришлось идти к берегу, в Сицилию. Там они сошли на берег, в Гераклее, вроде бы.

Он поглядел на египтянина, и тот согласно кивнул.

— Да, в Гераклее.

— Понимаю, — сказал Малх. Его охватило ледяное спокойствие. — Если так, почему же они не вернулись? Не найти корабль, идущий в Карфаген с южного берега Сицилии, было бы странно.

— Откуда мне знать? Молодые парни, только что вырвались из дома, все они одинаковы. Им бы только вино и женщин, — ответил Варсакон, пожав плечами и изо всех сил пытаясь изобразить небрежность.

— Только что из дома вырвались?! — вскричал Малх. — По твоим словам, можно подумать, что они сами хотели, чтобы их унесло в море? Просто так… Если вы пустили их на берег в Гераклее, то я — Александр Македонский. — Он поглядел на Сафона. — Кастрируй его.

Сын опустил кинжал.

— Нет, прошу, только не это! — взвизгнул Варсакон. — Я скажу всю правду!

Малх поднял руку, и Сафон остановился.

— Видимо, ты уже догадался, что тебе и остальным этим помойным крысам уже не жить. Ты сам себе приговор подписал, своими словами, — проговорил Малх и сделал паузу, чтобы смысл слов дошел до пленников. — Рассказывай честно, что вы сделали с моим сыном и его другом — и останешься при своем мужском достоинстве. И умрешь легкой смертью.

Варсакон тупо кивнул, осознавая свою судьбу.

— Мы продали их в рабство, — прошептал он. — В Неаполе. Если верить капитану, получили за них отличную цену. Поэтому и пришли в Карфаген. Чтобы заманить к себе еще пару юношей.

Малх глубоко вздохнул. Все случилось именно так, как он и подозревал.

— Кому вы их продали?

— Я не знаю, — выпалил Варсакон. — Это дело капитана. — Он повернулся к египтянину, который злобно сплюнул на пол.

— Значит, ты виновен в этом бесчинстве? — с холодной яростью спросил Малх. — Тогда ему яйца отрежь, — рявкнул он.

Сафон мгновенно сдернул одежду с египтянина. Схватив стонущего капитана за мошонку, он потянул на себя, чтобы легче было резать. Глянул на Малха. Тот коротко кивнул.

— Это тебе за моего брата, — пробормотал Сафон, приставляя лезвие и надеясь, что такое наказание избавит его самого от чувства вины.

— Варсакон хотел их изнасиловать! — заорал египтянин. — А я не дал ему этого сделать!

— Какая любезность, — рявкнул Малх. — Но без проблем продал их в рабство, так? Кто их купил?

— Римлянин. Не помню его имени. Он собирался вести обоих в Капую. Продать в гладиаторы. Больше ничего не знаю.

Египтянин посмотрел на Сафона, а потом на Малха. В их глазах он увидел лишь ничем не прикрытую ненависть.

— Позвольте мне умереть быстро, как Варсакону, — взмолился он.

— Хочешь, чтобы я сдержал слово, после того, что вы сделали с невиновными мальчишками? Пиратов всегда ждет самая ужасная участь, — ответил Малх. Его голос дрогнул от презрения. Он обернулся к воинам. — Слышали, что эти мерзавцы сделали с моим сыном и его другом?

Ливийцы яростно зарычали, и один сделал шаг вперед.

— Что с ними сделать, господин?

Малх медленно оглядел всех четверых пиратов.

— Кастрировать всех, но обработать раны так, чтобы они не истекли кровью до смерти. Сломать руки и ноги, а потом распять. Когда закончите, найдете остальных и сделаете с ними то же самое.

Под аккомпанемент страшных воплей копейщик отдал честь.

— Слушаюсь, господин.

Малх и Сафон бесстрастно глядели на то, как воины принялись за дело. Разделившись по трое, они с мрачной решимостью раздели пленников. Блеснул и угас свет на лезвиях ножей. Поднялся такой крик, что было невозможно говорить, но воины не задержались ни на мгновение. Кровь ручьями текла по ногам пиратов, собираясь на полу в липкие лужи. Затем воздух наполнился вонью горелой плоти, когда воины прижгли зияющие раны докрасна раскаленными кочергами. Боль от кастрации и прижигания была такой, что все пираты потеряли сознание. Но отдых оказался недолгим. Спустя мгновение они очнулись от мучительной боли, когда воины принялись ломать им руки и ноги киянками. Глухой стук вперемежку с криками внес мрачное разнообразие в какофонию звуков.

— С меня достаточно, — сказал Малх, прижав губы к уху сына. — Пойдем.

Даже в коридоре, через закрытую дверь, были слышны жуткие вопли. Разговаривать уже было можно, но отец и сын долго смотрели друг на друга, храня молчание.

Первым заговорил Малх.

— Возможно, он еще жив. Может, оба живы, — сказал он, и в его глазах заблестели слезы.

Сафон не мог поверить в то, что услышал. Ему было страшно жалко Ганнона. Одно дело — утонуть, но умереть на играх, гладиатором?.. Он собрался с духом.

— Недолго им осталось. И, в своем роде, это милость богов.

Не зная об истинных мыслях Сафона, Малх стиснул зубы.

— Ты прав, — сказал он. — Мы можем лишь надеяться, что они умрут достойно. А мы присоединимся к армии Ганнибала Барки в Иберии и начнем войну с Римом. Когда-нибудь мы принесем смерть и разрушение и в Капую. Отомстим за них.

— Ганнибал собирается вторгнуться в Италию? — ошеломленно спросил Сафон.

— Да, — ответил Малх. — Это далеко идущий план. Разгромить врага на его земле. Я один из немногих, кто знает об этом. Теперь и ты знаешь.

— Я сохраню тайну, — прошептал Сафон. Совершенно очевидно, что Малх не рассказал им всего, что узнал от посланца Ганнибала. И понял, что отец не впустую обещает разрушить Капую.

— Однажды мы отомстим, — тихо сказал он, задумавшись о том, какие отличные возможности для его военной карьеры сулит будущее развитие событий.

— Повторяй за мной, — приказал Малх. — Пред лицами Мелькарта, Баал Сафона и Баал Хаммона клянусь. Клянусь всеми силами поддерживать Ганнибала Барку в его деле. Я найду Ганнона или погибну, мстя за него.

Сафон медленно повторил слова клятвы.

Удовлетворившись, Малх первым пошел к выходу.

А за спиной у них продолжали звучать крики боли и отчаяния.

Глава 6

РАБСТВО

Кампания, окрестности Капуи

Ганнон уныло шагал следом за мулом Агесандра, глотая пыль, поднятую едущими впереди. Перед мулом надсмотрщика рабы несли носилки, в которых возлежали Атия и Аврелия, а впереди них скакали Фабриций и Квинт. Уже наступило утро, следующее после того, как Квинт купил его. Проведя ночь в доме Марциала, семья отправилась обратно в свою усадьбу. Эту короткую передышку Ганнон провел на кухне, вместе с прислуживающими по дому рабами. Ошеломленный, все еще не веря в расставание с Суниатоном, он просто свернулся комочком в углу и плакал. Никто не стал его утешать; ему лишь положили рядом тарелку с едой, чашку воды и набедренную повязку. Но потом Ганнон припомнил их любопытные взгляды. Несомненно, они видели такое несчетное количество раз. Новый раб, который только что понял, что его жизнь навсегда изменилась. Так, наверное, было со всеми ними. К счастью, Ганнон вскоре смог уснуть. Пусть отдых и был недолог, но он дал ему возможность хоть на какое-то время сбежать от реальности.

А теперь, в безжалостном свете дня, юноша столкнулся с ней лицом к лицу.

Он принадлежал Фабрицию, отцу Квинта. И никогда не увидит ни Суни, ни своих родных.

Ганнон пока что не составил мнения о своем хозяине. После краткого осмотра, когда они пришли в дом Марциала, Фабриций не обращал на него внимания. Выслушал объяснения сына насчет того, что благодаря образованности и знанию языков карфагенянин стоит тех денег, которые за него отдали. Долг перед перекупщиком все равно заплатил сам Квинт.

— Твое дело, как тратить свои деньги, — сказал Фабриций.

Он выглядит человеком достойным, подумал Ганнон, как и Квинт. Аврелия еще ребенок. Атия, жена Фабриция, была ему непонятна. Пока что она едва на него глянула, и Ганнону оставалось лишь надеяться, что она будет милостивой хозяйкой.

Странно было видеть совершенно нормальными людей, которых он всегда считал воплощенным злом. Более всего Ганнона беспокоил Агесандр. Сицилиец явно с самого начала затаил на него злобу. При всех своих проблемах юноша видел в своем положении и хорошие стороны, за что чувствовал невыразимую вину. Судьба Суниатона теперь на волоске, и Ганнон мог лишь молиться всем богам о том, чтобы они хоть как-то помогли его другу. В худшем случае — дали ему возможность умереть с достоинством.

Услышав слово «Сагунт», он навострил уши. Греческий город в Иберии, союзник Республики, уже не первый месяц привлекал внимание Ганнибала. Ведь, по сути, именно там должна была начаться война с Римом.

— Я думал, Сенат решил, что реальной угрозы Сагунту нет, — сказал Квинт. — После того как сагунтийцы потребовали компенсации за нападение на их земли, все, что сделал Ганнибал, — ответил им словами, пусть и достаточно грубо.

Ганнон скрыл усмешку. Он слышал об этом ответе несколько недель назад, дома. Паршивые блохастые дикари, так Ганнибал назвал жителей города. Все в Карфагене понимали, что эта отповедь была частью плана, в который входило нападение на Сагунт.

— Иногда политики недооценивают военачальников, — угрюмо ответил Фабриций. — Ганнибал к настоящему времени сделал куда больше, чем наговорил грубостей. Согласно последним донесениям, Сагунт окружен его армией. Они начали возводить укрепления. Будет осада. Карфаген наконец-то нанес свой удар.

Квинт гневно глянул на Ганнона, который тут же уткнулся взглядам в землю.

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Не в этом году, — резко ответил Фабриций. — Лучшего момента Ганнибал и выбрать не мог. Обе консульские армии на востоке, и не просто так.

— Имеешь в виду Деметрия Фаросского? — спросил Квинт.

— Да.

— Разве он до недавнего времени не был нашим союзником?

— Был. А потом этот презренный пес решил, что от пиратства доходу больше. Под ударом оказалось судоходство во всей восточной части моря. А еще он начал угрожать иллирийским городам, находящимся под протекторатом Республики. Все проблемы уладят к осени. Войску Деметрия не устоять против четырех легионов и такого же количества социев.

Квинт не смог скрыть разочарования:

— А я ничего и не увижу.

— Не бойся. Будут еще войны, — произнес его отец с насмешливой улыбкой. — Твоя очередь придет очень скоро.

Квинт немного успокоился.

— А тем временем дело с Сагунтом повиснет в воздухе?

— Это неправильно, знаю, — ответил Фабриций. — Но главная фракция Сената решила, что нам следует поступить именно так. Остальным придется повиноваться.

Вот она, римская добросовестность, злорадно подумал Ганнон.

Некоторое время отец и сын ехали молча.

— А что будет делать Сенат, если Сагунт падет? — осторожно спросил Квинт.

— Думаю, выдвинет требование карфагенянам, чтобы отвели войска. Потребует выдать Ганнибала.

— И они это сделают? — приподняв брови, спросил Квинт.

Никогда, с яростью подумал Ганнон.

— Я так не думаю, — ответил Фабриций. — Даже у карфагенян есть гордость. Кроме того, их Совет старейшин наверняка знает о планах Ганнибала осадить Сагунт. Вряд ли они поддержали его только для того, чтобы потом сразу же согласиться на отступление.

Пока на него никто не обращает внимания, Ганнон сплюнул под ноги.

— Они не станут, еще бы, — прошептал он.

— Значит, война неизбежна! — вскричал Квинт. — Сенат не потерпит таких оскорблений.

Фабриций вздохнул.

— Нет, не потерпит, даже несмотря на то, что отчасти виновен в создавшейся ситуации. Наложенная по окончании последней войны на Карфаген контрибуция была просто чудовищной, а последующий захват Сардинии только усугубил положение. Этому нет никакого оправдания.

Ганнон едва мог поверить своим ушам. Римлянин сожалеет о том, что сделали по отношению к карфагенянам… Может, не все они — сущие чудовища? Но чутье сразу же подсказало ему ответ. Все равно они враги.

— Эта война случилась уже поколение назад, — возмущенно сказал Квинт. — А мы говорим о том, что происходит сейчас. Рим должен защитить союзника, на которого напали без веской причины.

— Должен… — пробормотал Фабриций, наклонив голову.

— Значит, война с Карфагеном начнется, так или иначе, — сказал Квинт и снова посмотрел на нового раба, но тот сделал вид, что не заметил.

— Вероятно… — ответил Фабриций. — Скорее всего не в этом году, но в следующем.

— Я хочу в ней участвовать! — с готовностью вскричал Квинт. — Но сначала мне нужно научиться как следует владеть мечом.

— Да, с копьем и луком ты хорошо управляешься, — признал его отец. Помолчал, видя, как Квинт ловит каждое его слово. — Строго говоря, для кавалерии это не обязательно, но, думаю, немного поупражняться с гладием тебе не помешает.

Квинт расплылся в улыбке.

— Благодарю тебя, отец. — Он поднес руку ко рту. — Мама! Аврелия! Вы слышали? Я стану мечником!

— Действительно, хорошая новость, — донесся из носилок приглушенный голос Атии, но Квинт уловил в нем оттенок печали.

Аврелия отодвинула занавеску и высунулась наружу.

— Как здорово! — сказала она, вымученно улыбаясь. На самом же деле ее снедала зависть.

— Начнем завтра же, — сказал Фабриций.

— Отлично! — воскликнул Квинт, мгновенно забыв о реакции матери и сестры. У него в голове уже возникли картины того, как он и Гай служат в кавалерии, покрывая славой себя и Рим.

Несмотря на чувство вины перед Суниатоном, Ганнон тоже приободрился. Ему, конечно, придется иметь дело с Агесандром, но он не погибнет, став гладиатором. И хотя он и не будет принимать в этом участия, воины его народа снова получат шанс взять Рим под командованием Ганнибала Барки. Человека, которого его отец называл лучшим военачальником всех времен из тех, кто состоял на службе у Карфагена.

Впервые за многие дни в сердце Ганнона зародилась надежда.

Как-то летним утром пришла весть, что в порт прибыли Малх и Сафон. Бостар вскричал от радости. Он спешно ринулся вдоль улиц Нового Карфагена, города, основанного Ганнибалом девять лет назад. Улыбка не сходила с его лица. Мельком увидев храм Эскулапа, стоящий на большом холме к востоку от стен, Бостар произнес благодарственную молитву богу врачевания и его последователям. Если бы не ранение правой руки, полученное во время одной из ожесточенных тренировок на заточенном оружии, он бы уже был в пути, по дороге к Сагунту, вместе с остальным войском. Вместо этого по приказу Алете, своего командира, Бостар остался. «Я не раз видел, как такие раны не доводили до добра, — сказал тогда Алете. — Оставайся здесь, на попечении жрецов. Присоединишься, когда поправишься. Сагунт за один день не падет, и даже за один месяц». Тогда Бостар не был рад этому, а теперь — сверх всякой меры.

Он скоро добежал до порта, тихой гавани Нового Карфагена. Размещение города было чрезвычайно выигрышным. Он расположился на далеко выступающем в Средиземное море мысу и со всех сторон был окружен водой. К востоку и югу лежало открытое море, а к северу и западу — большая лагуна, заполненная соленой водой. С сушей мыс соединяла лишь узкая полоска земли, теперь хорошо укрепленная, и взять город штурмом было практически невозможно. Неудивительно, что Новый Карфаген заменил Гадес на посту столицы Карфагенской Иберии.

Бостар пробежал мимо стоящих у причала кораблей. Вновь прибывшим приходилось швартоваться дальше. Как обычно, тут было полно народу. Пусть большая часть войска и отправилась в путь во главе с Ганнибалом, но новые войска и припасы прибывали каждый день. Грохотали дротики, которые складывали штабелями, блестели на солнце недавно окованные шлемы. Стояли запечатанные воском амфоры с оливковым маслом и вином, рулоны ткани и мешки с гвоздями. Деревянные ящики с глазурованной керамикой находились рядом с мешками с орехами. Болтающие между собой моряки сматывали канаты и мыли палубы освободившихся от груза судов. Рыбаки, вышедшие на промысел еще до рассвета, в поте лица выгружали улов на причал.

— Бостар!

Вытянув шею, молодой офицер принялся искать родных среди плотного леса мачт и снастей. Наконец, он заметил отца и Сафона на палубе триремы, которая была ошвартована через два корабля от него, вспрыгнул на палубу первого и побежал к ним.

— Добро пожаловать!

Спустя мгновение они встретились. Бостар поразился перемене отца и брата. С того времени, как он с ними расстался, они стали другими людьми. Холодными. С жесткими лицами. Безжалостными. Он поклонился Малху, стараясь не выказывать удивления.

— Отец… Как чудесно наконец увидеть тебя.

Жесткое выражение лица Малха слегка смягчилось.

— Что с твоей рукой?

— Царапина, не более. Глупая ошибка на тренировке, — ответил он. — И то к счастью, поскольку я остался тут только из-за нее. Пришлось каждый день ходить в храм Эскулапа, чтобы лечили.

Бостар повернулся к Сафону и удивился, что брат наблюдает за ним, не скрывая злобы. Надежды на примирение исчезли. Трещина, вызванная спором насчет того, отпускать ли Ганнона и Суниатона, ничуть не уменьшилась. Будто он и так не чувствует на себе вины, с печалью подумал Бостар. Вместо объятий он лишь поднял руку.

— Брат.

Сафон неуклюже повторил жест брата.

— Как в дороге?

— Вполне хорошо, — ответил Малх. — Римских трирем не видели, и то слава богам… — Его лицо дернулось от какого-то невысказанного чувства. — Ладно, хватит. Мы выяснили, что произошло с Ганноном.

— Что? — моргнув, переспросил Бостар.

— Ты слышал, — резко сказал Сафон. — Он и Суни не утонули.

— Откуда вы узнали? — спросил Бостар и открыл рот.

— Я никогда не терял веры в Мелькарта и не закрывал глаза и уши, — ответил Малх. — Нанял людей в порту, которые смотрели и слушали день и ночь. — Невесело усмехнулся, видя озадаченность Бостара. — Пару месяцев назад один из шпионов наткнулся на клад: подслушал разговор, который, как он думал, меня заинтересует. Мы арестовали и допросили этих моряков.

Бостар слушал рассказ отца не отрываясь. Узнав, что Ганнона и Суниатона захватили пираты, он принялся тихо плакать. Отец с братом не присоединились к нему, что еще сильнее его опечалило. Он еще больше отчаялся, узнав, что парней продали в рабство. «Я-то думал, что доброе дело делаю, позволив им отправиться порыбачить, — подумал он. — Как я ошибался!»

— Еще хуже, чем просто утонуть. Они могут попасть куда угодно. Кто угодно может их купить.

— Знаю! — рявкнул Сафон. — Их продали в Италии. По всей вероятности, в гладиаторы.

— Нет! — вскричал Бостар, и его глаза наполнились ужасом.

— Да, — жестко парировал Сафон. — И всё из-за тебя. Если бы ты их остановил, Ганнон сегодня был бы тут.

Бостар возмутился.

— Это уже слишком!

— Прекратите! — крикнул Малх, будто ударил хлыстом. — Сафон, ты и Бостар вместе пришли к такому решению, так ведь?

— Да, отец, — сдерживая ярость, ответил Сафон.

— Следовательно, вы ответственны за него оба, как и я, за то, что не обращался с ним помягче.

Малх не обратил внимания на удивление сына тем, что он тоже признал свою ответственность.

— Ганнона теперь нет с нами, и ругаться, вспоминая его, плохо для нас всех. Чтобы больше такого не было. Теперь наша задача — следовать за Ганнибалом и взять Сагунт. Если повезет, то боги даруют нам отмщение за Ганнона — позже, в бою с Римом. Все остальное мы должны оставить. Понятно?

— Да, отец, — пролепетали братья, не глядя друг на друга.

— Что вы сделали с пиратами? — не удержался от вопроса Бостар.

— Их кастрировали, переломали руки и ноги. А потом мерзавцев распяли, — спокойно ответил Малх. Не говоря больше ни слова, он выбрался на причал и пошел в город.

Сафон задержался, пока отец не оставил их одних.

— Это еще было слишком мало. Надо было и глаза им выдавить, — злобно сказал он.

Но, несмотря на внешнее воодушевление, ужас происшедшего, казалось, все еще стоял у него перед глазами. Сафон думал, что наказание, которому подвергли пиратов, освободит его от чувства облегчения, которое он испытал с исчезновением Ганнона. Но увидев снова среднего брата, он понял, что этого не произошло. «Главным буду я», — яростно подумал Сафон.

— Что ж, жаль, тебя там не было. Хотя вряд ли бы ты такое выдержал.

Несмотря на открытое сомнение в его отваге, Бостар сдержался. Он не собирался использовать свое звание в армии здесь и сейчас. Кроме того, он действительно не был уверен в том, как бы среагировал, окажись он в такой ситуации, имея возможность отомстить тем, кто обрек Ганнона на верную смерть. В глубине души Бостар был рад, что его там не было, но сомневался в том, что отец или Сафон поймут это. Мелькарт, взмолился он, пусть мой брат умрет достойной смертью и пусть мы, его родные, сможем преодолеть раздор. Молитва принесла ему слабое утешение, но это было все, что он мог сейчас сделать.

Помолиться и отправляться на предстоящую войну.

Проверив, нет ли поблизости Агесандра, Ганнон остановил мулов. Вспотевшие животные вовсе не возражали. Время было около полудня, жара в усадьбе стояла невыносимая. Ганнон глянул на одного из тех, вместе с кем он молотил пшеницу:

— Воды.

Галл тоже инстинктивно огляделся, ища взглядом сицилийца, положил вилы и взял кожаный мех, лежавший у сарая. Основательно отпив из него, заткнул мех и кинул Ганнону.

Юноша кивком поблагодарил его. Выпил с десяток глотков, но оставил достаточно, чтобы хватило остальным. Бросил мех Цингеториксу, другому галлу.

Напившись, тот вытер губы тыльной стороной ладони.

— Боги, какая жара, — произнес он на латыни, единственном языке, на котором его соплеменники могли общаться с Ганноном. — В этом проклятом месте, что, дождя не бывает? Вот дома…

— Знаем, — рыкнул Гальба, невысокий галл, чей торс, обгоревший на солнце, покрывали затейливые татуировки. — Дожди идут куда чаще. Даже не напоминай.

— Только не в Карфагене, — заметил Ганнон. — Там жарче и суше, чем здесь.

— Значит, ты здесь почти как дома, — мрачно улыбнувшись, сказал Цингеторикс.

Против воли Ганнон ухмыльнулся. Где-то пару месяцев после его появления галлы, с которыми он спал рядом, совершенно игнорировали его, переговариваясь только на своем гортанном быстром наречии. Юноша изо всех сил старался сойтись с ними, однако без толку. Перемены произошли, но постепенно. Ганнон не знал, было ли тому причиной излишнее и нежелательное внимание к нему со стороны Агесандра, но галлы протянули юному рабу руку дружбы, и теперь ему было немного полегче. Такой дух товарищества делал его здешнее существование хоть сколько-нибудь сносным. Это, а также новости о том, что железная хватка Ганнибала вокруг Сагунта сжимается. Очевидно, город падет еще до окончания года. Ганнон молился за успех карфагенского войска каждую ночь. А еще просил о том, чтобы ему когда-нибудь представилась возможность убить Агесандра.

Сейчас их было пятеро, и они продолжали работу, начавшуюся несколько недель назад, когда стали убирать урожай. Лето заканчивалось; Ганнон уже привык и к жизни в римской усадьбе, и к неустанной работе, которую ему приходилось выполнять каждый день. Работать было намного труднее из-за тяжелых железных кандалов на ногах, позволявших ему передвигаться не быстрее чем шагом, еле волоча ноги. Раньше Ганнон считал себя тренированным, но теперь усомнился в этом. Работать двенадцать, а иногда и больше часов на летней жаре в кандалах, полуголодному оказалось сложно, и теперь он стал тенью себя прежнего, но тенью крепкой и жилистой. Волосы висели длинными грязными прядями, обрамляя заросшее бородой лицо. Мышцы на торсе, на руках и ногах стали жесткими, как веревки, а кожа приобрела темно-коричневый оттенок. Галлы выглядели точно так же. «Мы словно дикие звери», — подумал Ганнон. Неудивительно, что Фабриция и его семью они видели редко.

Увидев вдалеке Агесандра, Ганнон свистнул условленным образом, чтобы оповестить товарищей. Мех мгновенно положили на место. Ганнон снова повел мулов вперед, и они потащили тяжелое бревно по сжатой пшенице, разложенной по плотно утоптанной земле. Галлы продолжили веять обмолоченные колосья, подбрасывая их вилами в воздух, чтобы ветер унес мякину. Эта работа была тупой и долгой, но ее надо было закончить, чтобы убрать зерно в телегу и отвезти в амбар, стоящий поблизости и выстроенный на сваях, чтобы уберечь урожай от грызунов.

Когда спустя несколько мгновений Агесандр подошел к ним, он встал в тени построек и принялся молча наблюдать за рабами. Они, обеспокоенные его приходом, усердно взялись за работу, стараясь не глядеть в сторону сицилийца. Вскоре их тела снова покрылись потом.

Каждый раз, разворачивая бревно, Ганнон ловил на себе безжалостный взгляд Агесандра, направленный на него. И не удивился, когда надзиратель пошел в его сторону.

— Слишком быстро мулов гонишь! Медленнее, а то половина зерен в колосьях останется.

— Да, господин, — пробормотал Ганнон, потянув за веревку ближайшего из мулов.

— Что такое? Не слышу тебя! — рявкнул Агесандр.

— Мигом, господин, — сказал уже громче Ганнон.

— Вонючий гугга. Все вы одинаковые. Бесполезные! — сказал Агесандр, доставая хлыст.

Ганнон напрягся. Похоже, без разницы, что он делает. Скорость, с которой шли мулы, — лишь последний пример. Умение обращаться с серпом и вилами, ловкость, с которой он достает ведро из колодца, — все сойдет. Все, что он делает, — плохо, и на все у сицилийца один ответ.

— Все вы ленивые ублюдки, — произнес сквозь зубы Агесандр, неторопливо разворачивая длинный хлыст из сыромятной кожи. — Дворняги, у которых матерей не было. Трусы. Черви.

Ганнон прищелкнул языком, командуя мулами и стараясь не слушать оскорблений.

— Может, у тебя мать и была, — продолжил Агесандр. — Самая грязная шлюха во всем Карфагене, раз родила такую тварь, как ты.

Ганнон яростно сжал пальцы на веревке, и на его плечах проступили бугры мышц. Уголком глаза он увидел позади сицилийца Гальбу, качавшего головой. Ганнон постарался расслабиться, но Агесандр уже увидел, что его оскорбление возымело действие.

— Не нравится? — с хохотом спросил сицилиец и поднял руку.

Спустя удар сердца хлыст со свистом опустился на спину Ганнона и захлестнул подмышечную впадину. Кончик со щелчком рассек кожу под правым соском. Было очень больно, юноша окаменел и слегка сбавил шаг. Агесандру только этого было и надо.

— Я тебе говорил идти медленнее?! — заорал он и снова взмахнул хлыстом. И снова. Три, шесть, дюжина ударов. Хотя Ганнон изо всех сил старался не проронить ни звука, под конец он все-таки застонал.

Улыбнувшись его слабости, надзиратель прекратил избиение. Он так мастерски обращался с хлыстом, что юноша каждый раз не мог сдержать стона боли, но был в состоянии продолжать работу.

— Вот теперь будешь всегда ходить с нужной скоростью, — заключил сицилиец.

— Да, господин, — пробормотал Ганнон.

Удовлетворенный, Агесандр жестко поглядел на галлов и сделал вид, что уходит.

Ганнон и не думал расслабляться. Он знал, что это еще не все.

Естественно, Агесандр снова повернулся к нему.

— Сегодня у тебя постель будет помягче, — сказал он.

Ганнон медленно поднял взгляд и посмотрел на сицилийца.

— Я тебе туда нассал.

Юноша не проронил ни слова. Стало еще хуже, чем когда Агесандр плевал ему в еду, урезал наполовину его долю воды. Гнев, едва тлевший в глубинах его души, разгорелся добела, раздутый таким бесчинством и унижением. Сильнейшим усилием воли Ганнон заставил себя сохранить спокойное и равнодушное выражение. «Не в этот раз, — сказал он себе. — Жди».

— Нечего сказать? — злорадно спросил Агесандр.

«Я не сделаю того, что от меня ждет этот ублюдок», — с яростью подумал Ганнон.

— Благодарю, господин.

Агесандр хмыкнул и ушел прочь.

— Грязный ублюдок, — прошептал Гальба, когда оказался рядом с карфагенянином. Остальные тоже согласно загудели. — Мы тебе что-нибудь из нашего отдадим. А влажное тряпье положим на место утром на случай, если он решит проверить.

— Благодарю, — пробормотал Ганнон. Он представил себе, как догоняет надзирателя и убивает его. Благодаря таланту Агесандра бить по больным местам в юноше возродился боевой дух. Если в ином мире он встретит Суниатона, то ему захочется высоко держать голову. А долго ждать этого не придется, понял Ганнон. Без разницы. Лучше смерть, чем такое ежедневное бесчестье.

Как ни странно, этим чудесным утром Квинту было нечего делать. Ночью прошел дождь, и было прохладнее, чем несколько месяцев до этого. Обрадовавшись свежему прохладному утру, он решил попытаться улучшить отношения с Аврелией. Последние пару месяцев, к своему неудовольствию, сестре пришлось заниматься со строгим учителем, рабом-греком с пухлым лицом, которого одолжил Атии Марциал. Вместо привычных прогулок по усадьбе Аврелии теперь приходилось покорно сидеть на месте и учить греческий и математику. Атия продолжала обучать ее шитью и прядению, а также вежливым манерам поведения. Протесты Аврелии натыкались на стену непонимания.

— Тебе пора учиться быть благородной женщиной, вот и все, — неоднократно говорила Атия. — Будешь и дальше возражать — хорошенько тебя отлуплю.

Аврелия повиновалась, но ее молчание за обеденным столом ясно показывало, что она думает обо всем этом.

Фабриций предпочитал не вмешиваться в дела жены, так что Квинт оставался единственным возможным союзником Аврелии. Но он ощущал себя меж двух огней. С одной стороны, юноша чувствовал себя виноватым в том, в каком положении оказалась сестра, с другой — прекрасно понимал, что брак по договоренности — лучшее, что можно сделать ради их семьи. Так что все его попытки развеять тоску сестры провалились, и Квинт начал избегать ее всякий раз, когда был свободен от дел. Обиженная Аврелия все чаще оставалась в одиночестве в своей комнате. Порочный круг, из которого не было выхода.

А Квинт тем временем с головой погрузился в работу, порученную ему отцом: бумаги, поездки по делам в Капую и тренировки с гладием. Но, несмотря на все прошедшие недели, он все так же тосковал по столь привычному и доверительному общению с сестрой. И принял решение. Пора перед ней извиниться — и жить дальше. Так больше нельзя. Хотя Фабриций еще не нашел Аврелии подходящего жениха, в ходе своих поездок в Рим он уже приступил к поискам.

Кинув в мешок еды, Квинт направился в комнату, примыкающую к внутреннему двору, где занималась Аврелия. Едва остановившись, чтобы постучать, он вошел. Учитель поднял взгляд и слегка нахмурился, недовольный его появлением.

— Господин Квинт. Чем обязаны удовольствию видеть тебя?

Квинт выпрямился во весь рост. Он был уже на три пальца выше отца, а над остальными людьми и вовсе возвышался.

— Я забираю Аврелию, чтобы прогуляться по усадьбе, — торжественно сказал он.

— Кто такое позволил? — ошеломленно спросил учитель.

— Я позволил, — ответил Квинт.

Учитель надул щеки.

— Ваши родители…

— Разрешат, без сомнения. Позже, я все им объясню, — небрежно махнув рукой, ответил Квинт. — Пошли, — сказал он Аврелии.

Сестра попыталась сделать недовольный вид, но надолго ее не хватило, и девушка вскочила с места. Табличка для письма и стилус с грохотом упали на пол, а учитель осуждающе прищелкнул языком. Но пожилой грек не стал оспаривать власть Квинта, и брат с сестрой без помех ушли.

С тех пор как он убил медведя, уверенность Квинта в себе росла не по дням, а по часам. И ему это нравилось. Он ухмыльнулся, глядя на Аврелию.

Та вдруг вспомнила их распрю.

— Что происходит?! — вскричала она. — Я тебя неделями не вижу, и вдруг ты вламываешься ко мне на урок, безо всякого предупреждения…

Квинт взял Аврелию за руку.

— Прости, что оставил тебя.

К его ужасу, в ее глазах появились слезы, и Квинт вдруг понял, как больно ей было.

— Что бы я ни сказал, никакого толку, — пробормотал он. — Даже не знаю, как тебе помочь. Прости меня.

Аврелия улыбнулась, преодолевая свою печаль.

— Я тоже не подарок, дулась неделями… Ладно, теперь же мы вместе… — Она озорно поглядела на него. — Прогулка по усадьбе? И чего же я здесь не видела, раз так тысячу?

— Мне больше ничего не пришло в голову, — смущенно ответил Квинт. — Что-нибудь, чтобы отвлечь тебя.

Ухмыляясь, она толкнула его локтем.

— Этого хватило, чтобы заткнуть старого дурака. Благодарю тебя. Мне все равно, куда мы пойдем.

Взявшись за руки, они направились по дороге, ведущей к оливковой роще.

Ганнон сразу увидел, что Агесандр в плохом настроении. Любой из рабов, допустивший малейшую оплошность, сразу же попадал под град ругательств. Десять рабов тащили плетеные корзины, а сицилиец шел позади. К счастью, Ганнон шел впереди, так что надсмотрщик уделял ему мало внимания. Им надо было дойти до террас, где росли сливы, внезапно и очень быстро созревшие. Собирать сочные ягоды будет несложно по сравнению с предыдущими работами, и Ганнон с нетерпением ждал этого. Агесандр бдителен, но не до бесконечности. К концу дня в бурчащем животе Ганнона уже будет достаточно слив.

Однако спустя мгновение он уже проклял свой оптимизм.

Гальба, шедший позади него, оступился и упал на землю. Раздался стон боли, и, обернувшись, Ганнон увидел на правой голени товарища скверную рану. Он напоролся на острый обломок камня, торчащий из земли. Кровь из раны стала стекать по мускулистой ноге Гальбы, тут же впитываясь в землю.

— У тебя на сегодня всё, — тихо произнес Ганнон.

— Вряд ли Агесандр согласится, — скривившись, ответил Гальба. — Помоги встать.

Юноша наклонился, но было уже поздно.

Протолкавшись вперед, сицилиец быстро настиг их.

— Что тут такое, во имя Гадеса?

— Он упал и поранил ногу, — начал было объяснять Ганнон.

Агесандр крутанулся, и его глаза блеснули, как кремни.

— Пусть этот кусок дерьма сам объясняется, — прошипел он, прежде чем повернуться к Гальбе. — Ну?

— Все так, как он сказал, господин, — осторожно ответил галл. — Я споткнулся и упал на этот камень.

— Ты сделал это специально, чтобы пару дней не работать! — прорычал Агесандр.

— Нет, господин.

— Лжец! — крикнул сицилиец и, выхватив хлыст, принялся охаживать Гальбу.

Ярость переполнила Ганнона.

— Оставь его! — крикнул он. — Он ничего такого не сделал!

Ударив Гальбу хлыстом еще несколько раз и завершив дело увесистым пинком, Агесандр поглядел на Ганнона. Его ноздри раздулись.

— Что ты сказал?

— Собирать сливы — легкая работа. Почему бы ему не попытаться? — прорычал Ганнон. — Человек споткнулся, вот и все.

Глаза сицилийца расширились от гнева и изумления.

— Ты смеешь говорить мне, что нужно делать? Ты, червивый кусок нечистот?

В это мгновение Ганнон все отдал бы за меч в руке. Но меча у него не было, только гнев. Впрочем, в горячке было достаточно и этого.

— Это я-то? — презрительно ответил он. — А ты — просто низкородный сицилийский мерзавец. Будь у меня ноги в дерьме, я бы их о тебя не вытер!

Внутри у Агесандра что-то щелкнуло. Подняв хлыст, он ударил Ганнона в лицо окованным металлом кнутовищем.

Раздался громкий хруст, и юноша почувствовал, что в носу сломался хрящ. Наполовину ослепший от сильной боли, он отшатнулся, инстинктивно закрываясь руками от следующего удара. Не было возможности подобрать камень, хоть что-то, чтобы защитить себя. Агесандр кинулся на него, как лев на добычу. Через плечо по спине Ганнона ударил хлыст, кончик которого впился ему в ягодицу. Со свистом улетел назад и спустя удар сердца вернулся, раз за разом прорезая его кожу на обнаженной спине. Ганнон пятился, но хохочущий сицилиец наступал. Когда юноша споткнулся о корень дерева, Агесандр толкнул его в грудь, и Ганнон растянулся на земле. Сбив дыхание, он не мог ничего сделать, только смотрел на нависающее над ним перекошенное злобой лицо. Последовал мощный удар ногой в бок, и сломанные Варсаконом ребра снова переломились. От невыносимой боли Ганнон заорал, ненавидя себя за эту слабость. Но худшее было впереди. Агесандр бил его до тех пор, пока юноша едва не потерял сознание. Затем перекатил его на спину.

— Смотри на меня, — приказал надсмотрщик. Последовали удары ногами, и Ганнон с трудом открыл глаза. Сицилиец тут же высоко поднял правую ногу, обутую в подбитую гвоздями сандалию. — Это за моих товарищей, — пробормотал он. — И за мою семью.

Ганнон понятия не имел, о чем говорит Агесандр. «Этот ублюдок убить меня хочет», — смог лишь подумать он. Странно, но ему уже было все равно. По крайней мере, конец страданиям. Ганнон ощутил укол сожаления, понимая, что уже никогда не увидит родных. Не сможет извиниться перед отцом. Да будет так. Сдавшись, Ганнон закрыл глаза и стал ждать, когда Агесандр покончит со всем этим.

Но удара так и не последовало.

Вместо этого зазвучал властный голос:

— Агесандр! Остановись!

Поначалу Ганнон не понял, что происходит, но когда голос раздался снова и он почувствовал, что сицилиец отходит в сторону, то наконец понял, что кто-то вмешался. Кто? Лежа на спине на сухой жесткой земле, Ганнон был в состоянии лишь судорожно неглубоко дышать. От каждого движения грудной клетки его всего будто пронзали тупыми ножами. И лишь боль не давала ему потерять сознание. Юноша видел, как Агесандр бросает на него взгляды, полные ненависти, но больше не бьет его.

Спустя удар сердца он краем глаза заметил Квинта и Аврелию, детей Фабриция. У них на лицах было ничем не прикрытое возмущение.

— Что ты наделал?! — вскричала Аврелия, опускаясь на колени рядом с Ганноном. Хотя залитого кровью карфагенянина было трудно узнать, все равно у нее дернуло в животе, когда она оказалась рядом с ним.

Ганнон попытался ей улыбнуться. После жестокого лица Агесандра ее облик походил на нимфу или какое-то другое волшебное создание.

— Ну? — жестко спросил Квинт. — Объяснись.

— Твой отец поручил мне управлять фермой и командовать рабами, — выпалил Агесандр. — Так было заведено еще до твоего рождения.

— А если бы ты убил раба? Что он тогда сказал бы? — с вызовом сказала Аврелия.

— Ладно вам, — ошеломленно ответил Агесандр. — Я всего лишь поколотил его, вот и все.

Квинт издевательски рассмеялся:

— Ты собирался наступить ему на голову. На каменистой земле такой удар сломал бы ему череп!

Агесандр замолчал.

— Так ведь? — требовательно спросил Квинт. Когда он увидел, кого именно хотел убить сицилиец, его ярость удвоилась. Последние остатки уважения к Агесандру исчезли. — Отвечай, во имя богов.

— Думаю, да, — тихо пробормотал Агесандр.

— Ты сознательно намеревался это сделать? — спросила Аврелия.

Сицилиец поглядел на Ганнона.

— Нет, — ответил он, сложив руки на груди. — Не сдержался, вот и все.

«Лжец», — подумал Ганнон. Лицо Аврелии скривилось, она тоже не верила Агесандру.

Квинт видел, что надсмотрщик лжет, но если продолжать обвинять его, непонятно, чем это кончится. А он все-таки чувствовал себя еще не настолько уверенно.

— Как это случилось? — спросил он.

Агесандр показал на Гальбу.

— Этот раб намеренно упал и повредил ногу. Пытался увильнуть от работы. Старый трюк, я его сразу раскусил. Пару раз ударил пса, чтобы проучить, а этот гугга сказал, чтобы я прекратил, что это просто случайность. — Агесандр фыркнул. — Такое непослушание терпеть нельзя. Он должен был сразу же осознать свою ошибку.

Квинт поглядел на Ганнона.

— Думаю, это тебе удалось, — язвительно сказал он. — Он уже на полпути в Гадес.

У Агесандра приподнялся краешек рта.

Но заметил это только Ганнон. «Надсмотрщик хочет убить меня. Почему?»

Это была последняя связная мысль в его голове.

Квинт снова почувствовал прилив уверенности в себе, после новой победы над Агесандром. Не позволил тащить Ганнона обратно на ферму, словно мешок с зерном, как хотел поступить сицилиец, и настоял, чтобы принесли носилки. Гальба и сам дохромает. Нахмурившись, Агесандр подчинился и послал раба на ферму. Затем надзиратель принялся мрачно глядеть, как Аврелия, оторвав полосу ткани, протирает от крови лицо Ганнону. У нее по щекам катились слезы, но она не издала ни звука. Не собиралась радовать Агесандра тем, что расплачется в голос.

Вскоре, когда Ганнона аккуратно положили на носилки, она встала. Нижнюю часть ее одежды покрывали смесь пыли и крови, оттого что она стояла на коленях рядом с ним. Ее глаза, красные от слез, сверкали гневом, но лицо ее было жестким.

— Если он умрет, я позабочусь, чтобы отец заставил тебя заплатить за это, — сказала она. — Клянусь.

Агесандр попытался обратить все в шутку.

— Чтобы убить гуггу, надо было постараться посильнее, — заявил он.

Аврелия поглядела на него со страхом, но в то же время ее глаза сверкали от еле сдерживаемого гнева.

— Пошли, — мягко сказал Квинт, уводя ее. Агесандр пошел было следом, но Квинт решил, что с него хватит.

— Иди занимайся своим делом! — рявкнул он. — Мы способны позаботиться о своих рабах.

Положив Ганнона на простыни, постеленные на соломенный тюфяк в пустующей конюшне, они поглядели на него. Он лежал, подобный трупу. Квинту не нравилась бледность его лица. Если карфагенянин умрет, это больно ударит по карману семьи. Он приказал принести с кухни горячей воды, а еще полос ткани и бутыль с уксусом. Когда требуемое принесли, Квинт поразился реакции Аврелии. Та никому не позволила возиться с ранами карфагенянина. Элира занялась раной Гальбы, а Квинт с восхищением глядел на нее. Иллирийка оказалась хорошим лекарем — видимо, благодаря своему происхождению. В свое время она говорила Квинту, что к ее матери приходили за исцелением все соплеменники. Она промыла рану большим количеством горячей воды, затем, не обращая внимания на шипящего от боли Гальбу, обильно полила рану уксусом, вытерла насухо и наложила повязку.

— Пара дней отдыха и неделя на легкой работе, — сказал Квинт, когда она закончила. — Сам скажу это Агесандру.

Бормоча благодарности, галл, прихрамывая, ушел прочь.

За спиной римлянина раздался стон, и Квинт обернулся. Аврелия что-то делала, и лицо Ганнона слегка дернулось, но потом снова расслабилось.

— Он жив, — с облегчением сказал Квинт.

— И не благодаря Агесандру, — яростно ответила Аврелия. — Представь, если бы нас не оказалось рядом!.. Все равно, он еще может умереть.

Замолчав, она сдержала слезы.

Квинт похлопал ее по плечу, удивляясь, почему она так расстроилась. В конце концов, Ганнон — всего лишь раб.

К тюфяку подошла Элира.

— Позволь мне посмотреть на него, — попросила она.

К удивлению Квинта, Аврелия отошла в сторону. Они молча глядели, как иллирийка опытной рукой ощупывает избитое тело юноши, аккуратно нажимая то там, то тут.

— Повреждений на голове я не нашла, кроме сломанного носа, — через некоторое время сообщила Элира. — Три сломанных ребра и рассечения от хлыста. — Показала на выступающие ребра и впавший живот. — А еще его плохо кормили. Но он крепкий. При хорошем уходе и нормальном количестве еды он придет в себя за неделю.

— Хвала Юпитеру! — вскричала Аврелия.

Квинт тоже с облегчением улыбнулся и отправился искать Фабриция. О жестокости Агесандра следует доложить немедленно. Он понимал, что отец вряд ли серьезно накажет сицилийца, который, без сомнения, станет все отрицать. Юноша уже заранее знал, что скажет Фабриций. Поддержание дисциплины входит в обязанности надзирателя, и ни один раб не имеет права оспаривать его право так, как сделал это Ганнон. Но сейчас Агесандр впервые перешел грань. С точки зрения Фабриция, это случайность. А вот сам Квинт хорошо понимал, свидетелем чему он стал. Юноша стиснул зубы.

Теперь придется внимательно приглядывать за Агесандром.

Ганнон очнулся от боли, пронизывающей грудь каждый раз, как он делал вдох. Пульсирующая боль напомнила о том, что сломан нос. Он поднял руки и ощутил, что грудь туго замотана тканью. Кандалов на лодыжках не было. Вряд ли это сделал Агесандр. Квинт настоял на том, чтобы меня лечили, подумал Ганнон. Он удивился еще больше, открыв глаза. Вместо убогой клетушки и влажной соломы юный карфагенянин увидел вокруг пустую конюшню, а под ним была чистая простыня. Временами звучащее ржание подсказало ему, что рядом лошади. Потом он увидел стоящий рядом табурет. Кого-то оставили присматривать за ним.

На порог упала тень, и, подняв взгляд, Ганнон увидел Элиру, держащую в руках глиняный кувшин и две чашки.

— Ты очнулся! — просияв, сказала она.

Он медленно кивнул, наслаждаясь видом красивой девушки.

Элира спешно подошла к нему.

— Как себя чувствуешь?

— Все болит.

Протянув руку, она подняла с пола небольшую бутыль из тыквы.

— Выпей немного этого.

— Что это? — с подозрением спросил Ганнон.

Элира улыбнулась.

— Папаверум, разведенная настойка мака. — Увидев его недоумение, объяснила: — Она притупит боль.

Ганнон был слишком слаб, чтобы спорить. Взяв в руки бутыль, он сделал хороший глоток болеутоляющей настойки, скривившись от ее горького вкуса.

— Скоро подействует, — успокаивающе проговорила Элира. — Тогда сможешь еще поспать.

Внезапно Ганнон вспомнил про сицилийца и попытался сесть. Даже это небольшое усилие показалось ему непомерным.

— Что там с Агесандром?

— Не беспокойся. Фабриций видел твои раны и приказал надсмотрщику тебя не трогать. Видимо, боги были особо благосклонны, раз он даже позволил мне за тобой ухаживать. Не сразу, но Аврелия его уговорила… — Элира коснулась ладонью его лица, мокрого от пота, и мрачно заключила: — Слушай, ты слаб, как котенок. Лучше ложись.

Ганнон повиновался. С чего вдруг Аврелии беспокоиться о нем, подумал он. Почувствовав, что маковая настойка начинает действовать, закрыл глаза. Здорово, что один из детей хозяина на его стороне, но Ганнон все равно сомневался, что Аврелии удастся защитить его ото всех козней Агесандра. Она еще девочка. Впрочем, устало подумал Ганнон, все равно дела идут лучше, чем он мог надеяться. Может, боги еще раз оказали ему милость? Сосредоточившись на этой мысли, Ганнон расслабился, и к нему пришел сон.

Глава 7

НЕСПЕШНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

Следующие три дня Ганнон по большей части лишь ел и спал. Элира с удовлетворением смотрела, как он вычищает одну за другой тарелки еды, приносимые ею из кухни. Силы возвращались к нему, боль от побоев стихала. Вскоре юноша настоял на том, чтобы большую часть перевязок с него сняли, жалуясь, что это мешает ему дышать. На четвертый день он почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы выйти наружу. Но страх сдерживал его.

— Где Агесандр? — спросил он.

Полные губы Элиры сжались.

— Хвала богам, этот сын шлюхи сейчас в Капуе.

Успокоившись, Ганнон неловко пошел к выходу. Во дворе никого не было. Все рабы находились в поле. Они сели, откинувшись на прохладную каменную стену конюшни и подставив себя лучам солнца. Ганнона не заботило, что вокруг никого нет. Это лишь означало, что он будет наедине с Элирой, красота тела которой с каждым днем все больше манила его. Ломота в паху напомнила ему, что он не был с женщиной уже много месяцев. Но даже думать о таком было опасно. Даже если бы Элира и захотела того, рабам запрещалось иметь близость между собой. Кроме того, Ганнон видел, как глядят друг на друга Элира и Квинт. Держись от нее подальше, жестко сказал он себе. Поиметь любимую рабыню сына своего хозяина было бы верхом глупости. Есть способ попроще удовлетворить себя. Не такой приятный, но куда более безопасный.

Надо было как-то отвлечь себя от мыслей о близости.

— Как случилось, что ты попала в рабство? — спросил он.

Элира удивилась вопросу, и ее лицо мгновенно погрустнело.

— Мне впервые кто-то задает такой вопрос.

— Думаю, у всех нас одинаковые, печальные истории, — мягко сказал Ганнон и приподнял брови, давая ей знак, что готов слушать.

Элира, отвернулась от юноши, в ее взгляде сквозила боль.

— Я выросла в небольшом иллирийском селе, у моря. Большинство были селянами и рыбаками. Мирное, чудесное место… до того, как появились пираты. Мне было девять лет. — Ее лицо помрачнело от печали и гнева. — Мужчины сражались отчаянно, но они же не воины. Мой отец и старший брат, они… — Ее голос дрогнул. — Они погибли. Но то, что случилось с мамой, было ничуть не лучше. — В глазах девушки появились слезы.

Потрясенный Ганнон взял Элиру за руку и крепко сжал.

— Прости, — прошептал он.

Она кивнула, и от этого движения слезы покатились по ее щекам.

— Они забрали нас на свои корабли, доставили в Италию и продали. С тех пор я не видела ни мамы, ни сестер.

Элира плакала, а Ганнон выругал себя за то, что вообще открыл рот. Но охватившая иллирийку печаль лишь сделала ее еще более привлекательной. Так несложно представить себе, как он мог бы обнять ее, утешить… Поэтому Ганнон обрадовался, увидев Аврелию, — та направлялась к ним со стороны виллы. Ткнув Элиру локтем в бок, он спешно вскочил. Иллирийка едва успела вытереть слезы и откинуть волосы с лица.

Увидев Элиру так близко к Ганнону, Аврелия почувствовала укол ревности.

— Ты уже встал и ходишь! — ехидно сказала она.

— Да, — кивнув, ответил карфагенянин.

— Как себя чувствуешь?

Ганнон коснулся ребер.

— Намного лучше, чем несколько дней назад, и все благодаря тебе.

Увидев, как Ганнон слегка вздрогнул от боли, Аврелия снова прониклась к нему симпатией.

— Ты Элире должен быть благодарен. Она просто чудо.

— Точно, — согласился Ганнон, застенчиво улыбнувшись рабыне.

Иллирийка покраснела.

— Меня, наверное, уже Юлий ищет, — пробормотала она и спешно ушла.

Аврелия снова почувствовала раздражение, но, недовольная собой, постаралась поскорее об этом забыть.

— Ты ведь карфагенянин, так?

— Да, — осторожно ответил Ганнон. Он еще ни разу так долго не беседовал ни с Фабрицием, ни с его домочадцами. В его понимании, в первую очередь они все еще были врагами.

— На что похож Карфаген?

Ганнон не сдержался:

— Он огромный. Там, наверное, живет четверть миллиона человек.

Глаза Аврелии против воли расширились.

— Но ведь это много больше, чем в Риме!

Ганнон понимал, что лучше не отпускать саркастических замечаний, которые так и просились на язык.

— Действительно, — ответил он.

Аврелии явно было интересно, и он пустился в описания родного города, живо представляя его перед собой. Вскоре, когда юноша уже запутался в объяснениях, он умолк.

— Звучит прекрасно, — признала Аврелия. — А ты был такой радостный, когда рассказывал…

Объятый тоской по дому, Ганнон опустил взгляд.

— Думаю, ничего удивительного, — с теплотой произнесла Аврелия. Наклонила голову в сторону, с любопытством глядя на юношу. — Я тут вспомнила, что ты говоришь по-гречески, как и на латыни. В Италии греческий учат только в благородных семьях. Наверняка и в Карфагене так же. Как же такой образованный человек попал в рабы?

Ганнон поднял взгляд и мрачно поглядел на нее.

— Я забыл попросить о защите одну из самых могущественных богинь, когда отправлялся рыбачить с другом.

Аврелия вопросительно поглядела на него.

— Суни, тот, которого ты видела в Капуе. Наловив кучу тунца, мы выпили вина и уснули. Внезапно налетевший шторм унес нас далеко в море. Нам как-то удалось выжить в течение ночи, но на следующий день мы наткнулись на пиратский корабль. Нас продали в Неаполе и повели в Капую, чтобы отдать в гладиаторы. Вместо этого меня купил твой брат… — Голос Ганнона стал жестче. — Кто знает, что случилось с моим другом? — закончил он и не без удовольствия увидел, как Аврелия вздрогнула.

Но, недовольная этим проявлением слабости, девушка быстро взяла себя в руки. Симпатичный или нет, он все равно раб, подумала она.

— У всех на рабовладельческом рынке печальная судьба. Это не значит, что мы можем всех их купить. Считай, что тебе повезло, — резко сказала она.

Ганнон склонил голову. Пусть она и юна, но дух у нее уже крепок, подумал он.

Повисла неловкая пауза.

— Аврелия! — прервал молчание голос Атии.

На лице девушки появился испуг.

— Я во дворе, мама.

Спустя мгновение появилась Атия. На ней была простая льняная стола и красивые кожаные сандалии.

— Что ты здесь делаешь? Мы же уже должны были заниматься игрой на лире… — Ее взгляд скользнул по лицу Ганнона. — Это тот раб, которого побил Агесандр? Карфагенянин?

— Да, мама, — ответила Аврелия. Бледность слегка сошла с ее лица. — Я как раз поговорила с Элирой, узнала, окончательно ли он выздоровел.

— Понимаю. Хорошо, что ты обращаешь внимание на такие вещи. Это важная часть домашнего хозяйства, — продолжила Атия, бросив на Ганнона пристальный взгляд. — Сломанный нос не вправили, а в остальном он выглядит хорошо.

Ганнон переминался с ноги на ногу, несколько обескураженный тем, что его обсуждают так, будто его здесь и нет.

Аврелия немного смутилась.

— Я думаю… Элира не сказала, когда ему можно будет вернуться к работе.

— Ну? — требовательно сказала Атия. — Ты достаточно поправился?

Ганнон не мог ответить отрицательно.

— Да, госпожа, — пробормотал он.

— У него три ребра сломано, — возразила Аврелия.

— Это не помешает ему работать на кухне, — ответила Атия. Поглядела на Ганнона. — Так ведь?

Это намного легче, чем работать в поле, подумал Ганнон. Склонил голову.

— Не помешает, госпожа.

Атия кивнула.

— Хорошо. Иди следом за нами, в дом. У Юлия для тебя найдется достаточно работы.

Втайне радуясь, Аврелия пошла следом за матерью. Больше не надо будет выискивать возможности, чтобы встретить Ганнона.

— Квинт хотел, чтобы мы поглядели, как он тренируется с отцом, — с гордостью, но не без сожаления обратилась Атия к дочери.

— Ага, — буркнула Аврелия, ухитрившись в одном слове выразить всю зависть и недовольство.

— Хватит этого! — обернувшись, сказала Атия. — Или тебе больше хочется играть на лире или учить греческий?

— Нет, мама, — яростно прошептала Аврелия.

— Отлично, — сказала Атия, переставая хмуриться. — Тогда пошли.

Ганнон был ошеломлен. Большинство девочек, которых он знал, просто обожали возиться со всякими женскими глупостями. А вот Аврелию боги явно вылепили из другого теста.

Они вошли в дом через небольшой боковой проход, устроенный с краю двух больших дощатых дверей. Ганнон внимательно глядел по сторонам. Он впервые оказался в главном здании виллы. Его поразило сочетание простоты и изящества, с которым был построен дом. В Карфагене дома возводили исходя из чистой практичности, так что мозаики и яркие рисунки на стенах были скорее исключением, чем правилом.

Во внутреннем дворе они увидели Фабриция и Квинта. Отец и сын настороженно стояли друг напротив друга. На них были простые туники, подвязанные поясами, а в руках зажаты деревянные мечи и круглые кавалерийские щиты.

Увидев Атию и Аврелию, они остановились.

Фабриций поднял меч, приветствуя Атию, и она улыбнулась.

— Наконец-то, — шутливо сказал Квинт.

Аврелия изо всех сил старалась выглядеть воодушевленной. Это действительно лучше уроков музыки, сказала она себе.

— Вот я и здесь, — сказала девушка брату.

Квинт поглядел на отца.

— Готов?

— Если готов ты.

Они начали сходиться, подняв мечи. Лезвия с глухим стуком ударились друг о друга. На мгновение оба замерли, выжидая, кто первым пойдет в атаку.

Атия хлопнула в ладоши.

— Принеси какого-нибудь фруктового сока, — приказала она Ганнону, показав пальцем, где находится кухня.

С трудом оторвав взгляд от начинающейся схватки, юноша взглянул на нее.

— Да, госпожа.

Он двинулся медленно и размеренно, как полагалось рабу. К счастью, это давало ему возможность еще немного понаблюдать.

Квинт начал первым. Он взмахнул гладием, уводя меч отца вниз. Продолжая движение, отвел правую руку назад и сделал выпад, целясь противнику в грудь. Фабриций мгновенно принял удар на щит и с усилием перевел меч Квинта вверх. Это открыло правую подмышку Квинта для атаки. Зная, что отец обязательно атакует в уязвимое место, юноша резко крутанулся влево и отступил на несколько шагов. Но Фабриций преследовал его, как бросившаяся в атаку змея. Несмотря на яростную атаку, Квинту все-таки удалось отбиться.

— Неплохо, — прокомментировал Фабриций через некоторое время, отходя назад. Они остановились, чтобы перевести дыхание, и возобновили бой.

К радости Квинта, первая кровь была за ним. Это получилось благодаря неожиданному столкновению щит в щит, что дало ему возможность сделать удар по дуге, в обход щита. Острие запуталось в тунике Фабриция на его левом боку. Несмотря на то, что меч был деревянным, он пробил в тунике изрядную дыру и рассек кожу, скользнув по ребрам. Фабриций взревел от боли и отшатнулся. Зная, что сейчас боль не позволит отцу быстро поднять меч, Квинт ринулся следом, чтобы завершить атаку.

— Ты в порядке?! — вскричала Аврелия.

Фабриций не ответил.

— Продолжаем, — рыкнул он Квинту. — Думаешь, сейчас добьешь меня?

Уязвленный, сын вскинул меч и бросился вперед. Когда он был всего в шаге от отца, сделал обманный удар справа, потом слева. На возврате меча нанес рубящий удар в голову Фабрицию, и тот едва успел отбить его. Вскрикнув от радости, Квинт начал теснить отца, пытаясь закрепить успех. Но Фабриций застал его врасплох, так быстро отойдя назад, что Квинт потерял равновесие и упал. Фабриций тут же крутанулся и приложил острие меча к шее Квинта.

— Готов, — спокойно сказал он.

Взбешенный и пристыженный юноша встал на ноги. Поймав взгляд Ганнона, оскалился.

— Что глазеешь?! — заорал он. — Иди занимайся своим делом!

Пригнув голову, чтобы скрыть гнев, карфагенянин пошел в сторону кухни.

— Не срывайся на рабе! — крикнула Аврелия. — Он ни в чем не виноват.

Квинт возмущенно поглядел на сестру.

— Остынь, — сказал Фабриций. — Ты проиграл потому, что слишком уверился в своей победе.

Лицо Квинта побагровело.

— А до того ты очень хорошо справлялся, — успокоил его отец. Стоящая поодаль Атия согласно закивала. — Если бы ты выбрал момент правильно, у меня бы не было шансов, — добавил Фабриций, поднимая левую руку и показывая Квинту длинный кровавый след у него на боку. — В бою даже такая царапина делает воина медлительнее. Помни об этом.

— Обязательно, отец, — ответил Квинт, радостно улыбаясь.

В этот момент появился Ганнон с полированным бронзовым подносом в руках. На нем стоял красивый стеклянный кувшин и четыре чашки в том же стиле. Увидев его, Квинт повелительно махнул рукой.

— Неси сюда! Пить охота, — сказал он.

«Самодовольный засранец», — подумал Ганнон, выполняя приказ.

Фабриций дождался, пока не выпьют по глотку все остальные, а затем поднял чашу.

— Тост! За Марса, бога войны. Пусть его щит всегда укрывает нас обоих.

Закрыв свои уши от молитвы чужим богам, Ганнон безмолвно вознес молитву Баал Сафону, карфагенскому богу войны. Пусть он приведет Ганнибала к победе. Над Сагунтом. И над Римом.

Допив сок, Фабриций дал Ганнону знак, чтобы тот снова наполнил его чашу. Нахмурился, узнав его.

— Совсем поправился? — спросил он.

— Почти совсем, господин, — ответил Ганнон.

— Хорошо.

— Я поразилась тому, что Аврелия сама следила за его выздоровлением, — сообщила Атия. — Он пока не готов к работе в поле, но я не вижу причин, почему бы Юлию не взять его на работу на кухне.

— Правильно. Тогда пусть возвращается в свою комнатушку.

Аврелия уже было открыла рот, чтобы возразить, но Фабриций поднял руку.

— Он, конечно, не лошадь, — жестко сказал он, — но свое стойло ему необходимо. И надо снова надеть на него кандалы.

Увидев сомнение на лице Ганнона, Фабриций смягчился.

— Слушайся приказов, и Агесандр тебя не тронет. Даю тебе слово.

Ганнон принялся бормотать благодарности, но в его голове бурлили мысли. Без сомнения, Агесандр затаил на него злобу. Ему придется все время быть настороже. Не раздумывая, Ганнон остался на месте, рядом с семьей римлян.

Спустя мгновение Квинт поглядел на него, и их взгляды встретились. «С каким удовольствием я бы сразился с тобой на мечах! — подумал Ганнон. — Проучил бы тебя». Губы молодого римлянина скривились, будто он прочел его мысли.

— Ты еще здесь? Возвращайся на кухню, — приказал юноша.

Ганнон поспешно покинул двор, напоследок заметив, что Аврелия тайком улыбнулась ему.

Разговор продолжился.

— Сможем завтра снова потренироваться, отец? — не скрывая восторга и радостного предчувствия, предложил Квинт.

— Энтузиазм молодости! — ответил Фабриций, касаясь бока и кривясь. — Сомневаюсь, что мои ребра этому возрадуются. Но я бы все равно не смог.

— Почему же? — воскликнул Квинт.

— Мне нужно отправляться в Рим. Собирается Сенат, чтобы обсудить, как действовать, если падет Сагунт. Я хочу своими ушами слышать, что они планируют.

«Война, — возбужденно подумал Ганнон. — Надеюсь, что они решат сражаться. Потому что им в любом случае придется».

Квинт приуныл, но не стал спорить.

— Сколько тебя не будет?

— Дней десять, не меньше. Может, и больше. Зависит от успеха другого моего дела, — ответил Фабриций, внимательно глядя серыми глазами на Аврелию. — Найти тебе достойного жениха.

Девушка побледнела, но не отвела взгляда.

— Понимаю. Значит, мне не будет дозволено влюбиться и выйти замуж по любви, как тебе и маме?

— Ты сделаешь так, как я скажу, и никак иначе! — отрезал Фабриций.

Аврелия покраснела и опустила взгляд.

— Ладно вам, дети, — вмешалась Атия. — Это хорошая возможность вернуться к занятиям для вас обоих. Квинт, твой учитель доложил, что твои успехи в геометрии не настолько хороши, как могли бы быть.

Квинт застонал.

Атия повернулась к Аврелии.

— И ты тоже не думай, что сможешь увильнуть.

Нахмурившись, девушка тем не менее обрадовалась. Ее сердце подпрыгнуло от пришедшей в голову мысли. Если все получится, их не утомят дополнительные уроки. И это поможет ей отвлечься от мыслей о втором деле, запланированном отцом…

Как и все лучшие планы, ее был прост. Но она не была уверена, поддержит ли ее Квинт, поэтому ничего не говорила несколько дней после отъезда отца. К этому времени расстройство Квинта оттого, что он не тренируется с мечом, стало просто невыносимым. Аврелия тщательно выбирала момент, дожидаясь, пока мать с головой уйдет в домашние дела. Утренние занятия Квинта к этому времени обычно заканчивались, и она нашла его, когда он расхаживал у фонтана во внутреннем дворе, раздраженно шаркая сандалиями по мозаичному полу.

— Что такое?

Он мрачно глянул на нее.

— Ничего, кроме того, что мне пришлось два часа высчитывать объем цилиндра! Это просто невозможно! И я вовсе не уверен, что снова смогу повторить эти вычисления. Проклятые греки, вечно выдумают какую-нибудь глупость…

Аврелия сочувственно вздохнула. Ей тоже не нравилось учиться.

— Я просто думала… — начала она и нарочно замолчала.

— Что? — с нетерпением спросил Квинт.

— Ой, да ничего, — ответила она. — Просто глупая идея.

— Рассказывай! — с внезапным интересом сказал Квинт.

— Ты так много жаловался на то, что уехал отец…

Брат раздраженно кивнул:

— Да, потому, что не могу совершенствоваться во владении мечом.

Аврелия озорно улыбнулась:

— Можно найти и другой способ.

Квинт жалобно поглядел на нее.

— Ездить верхом в Капую и обратно каждый день, чтобы тренироваться с Гаем, — не вариант. Слишком долго.

— Я вовсе не это собиралась тебе предложить, — ответила Аврелия, изобразив задумчивость. «Скажи же это, — подтолкнула она себя мысленно. — Терять нечего». — Я могу быть твоим партнером в тренировках.

— А? — изумленно переспросил Квинт, поднимая брови. — Но ты же никогда не держала меча в руках!

— Я быстро учусь, — парировала Аврелия. — Ты сам говорил, когда учил меня обращаться с пращой.

Лицо Квинта медленно расплылось в улыбке.

— Мы можем пойти «погулять» в лес, туда, где я тренируюсь.

— Именно об этом я и думала! — радостно воскликнула Аврелия. — Мама не станет беспокоиться, раз мы закончили с учебой и сделали остальные дела.

Квинт нахмурился:

— Зачем тебе это? Ты больше никогда не сможешь этого делать, когда…

Он виновато поглядел на нее.

— Именно поэтому, — с горячностью ответила Аврелия. — Скорее всего, в течение ближайшего года я выйду замуж. И тогда буду обречена на возню с детьми и домашнее хозяйство до конца своих дней. Итак, возможность забыть о такой судьбе у меня есть только сейчас!

— Мать тебя прибьет, если узнает, — предостерегающе сказал Квинт.

— Вот тогда и буду с этим разбираться, — сверкнув глазами, ответила Аврелия.

Увидев решимость сестры, юноша кивнул. На самом деле он был рад помочь ей, даже ненадолго. Ему не нравилось будущее, которое она так красочно ему описала.

— Очень хорошо, — наконец согласился он.

Аврелия шагнула и поцеловала его в щеку.

— Благодарю тебя. Для меня это так много значит!

На следующий день, покончив с делами, они встретились в атриуме. У Квинта на плече висел старый мешок, в котором лежали два деревянных гладия и несколько силков. Их он положил на тот случай, если мама станет задавать вопросы.

— Готово? — радостно прошептала Аврелия.

Он кивнул.

Они прошли с дюжину шагов, когда из таблинума неожиданно вышла Атия с пергаментным свитком в руке и с любопытством поглядела на них.

— Куда идете? — спросила она.

— Прогуляться, — спокойно ответила Аврелия. Двинула рукой, в которой держала плетеную корзину. — Думаю, ты не против, если мы соберем грибов.

— А я поставлю силки, — добавил Квинт, похлопав по мешку, и поднял руку с луком. — Это — на случай, если увижу оленя.

— Только возвращайтесь задолго до темноты, — приказала Атия и, сделав пару шагов, обернулась. — На самом деле почему бы вам не взять с собой этого нового раба? Кажется, его зовут Ганноном. Пока он еще работает на кухне, пусть заодно и поучится собирать грибы и ловить дичь.

— Хорошая мысль, — ответила Аврелия, и ее лицо посветлело. Несмотря на то, что сейчас Ганнон работал по дому, у нее почти не было возможности поговорить с ним.

— Да ну? — раздраженно спросил Квинт. — Он может сбежать.

Атия рассмеялась.

— В кандалах-то? Не думаю. Кроме того, можете оба попрактиковаться с ним в греческом. Тоже полезно будет.

— Да, мама, — уныло согласилась Аврелия.

Улыбаясь своим мыслям, Атия наконец вернулась в дом.

Аврелия толкнула Квинта.

— Она даже ничего не заподозрила!

— Нет, но придется взять с собой этого карфагенянина, — скорчив мину, ответил брат.

— И что? Пусть мешок несет.

— Да, наверное… — нехотя согласился Квинт. — Пошли найдем его. Незачем задерживаться.

Вскоре они уже шли по узкой дороге, ведущей меж полей к лесу. Ганнон шел позади, шаркая из-за кандалов на ногах, и пребывал в удивлении. Предложение Аврелии прогуляться в лес было приятным сюрпризом. Хотя работа на кухне и спасала его от нежелательных встреч с Агесандром, юноша уже стал скучать по пребыванию вне дома, по дружбе с Цингеториксом, Гальбой и остальными галлами. Юлий и остальные домовые рабы были людьми добрыми, но слишком мягкотелыми и лишь сплетничали между собой. Сегодня он не увидит галлов, но мысль о том, чтобы собирать грибы, освоить новое дело, с которым он не сталкивался в Карфагене, ему нравилась. Тем более — поохотиться. Сегодня у него не будет времени для грусти.

Однако когда двое молодых римлян остановились, выйдя на большую поляну, Ганнон задумался. Грибы, про которые говорила ему Аврелия, росли в тенистых местах, под упавшими деревьями. И только дурак станет расставлять силки или поджидать оленя посреди открытого места.

Подошел Квинт.

— Давай мешок, — приказал он.

Ганнон подчинился. Спустя мгновение он с изумлением увидел, как на землю со стуком упали два деревянных меча. Боги, как долго он не держал в руках оружие! Он до конца не понял происходящего даже тогда, когда Квинт бросил один из мечей Аврелии.

— Больно, клянусь Гадесом, если попадешь, но, по крайней мере, кишки не выпустит.

Аврелия взмахнула клинком сверху вниз.

— Очень неудобный, — сообщила она недовольно.

— Вдвое тяжелее настоящего меча, чтобы выработать выносливость, — объяснил Квинт, видя, как она хмурится. — Не надо нам было этого делать.

— Нет, надо! — возразила Аврелия. — Покажи мне, как держать эту проклятую штуковину.

Квинт с улыбкой повиновался, взяв ее за запястье, и медленно провел ее рукой.

— Как ты знаешь, им можно и колоть, и резать. А еще рубить, если идешь в бой на коне, в кавалерии.

— А щиты нам разве не нужны?

Квинт рассмеялся.

— Конечно нужны. Но, думаю, мама сразу поняла бы, что мы задумали. Я вечером принесу сюда один, когда она будет принимать ванну.

Квинт принялся учить Аврелию наносить колющие удары.

— Держи ноги близко, когда идешь вперед. Важно не бросаться вперед слишком быстро, чтобы не потерять равновесие.

Спустя некоторое время Ганнон заскучал. Он бы с удовольствием занял место Аврелии, но этому не бывать. Глянув на почти пустую корзину, юноша кашлянул, чтобы привлечь внимание римлян.

— Что? — спросил Квинт, обернувшись и хмурясь.

— Здесь мы много грибов не найдем. Может, мне немного отойти и поискать?

Квинт удивился, но кивнул.

— Очень хорошо. Только не уходи далеко. И даже не думай сбежать.

Аврелия с теплотой поглядела на Ганнона.

— Благодарю тебя.

Ганнон оставил их. Прошел по краю поляны, но грибов не нашел. Квинт и Аврелия не глядели на него, и он углубился в лес. Звуки их голосов стали глуше, а потом и вовсе пропали. Солнце едва пробивалось сквозь плотную листву, покрывая землю под ногами неровными пятнами света. Было душно. Увидев Ганнона, птицы стали перелетать с ветки на ветку, тревожно крича. Вскоре юноша ощутил себя единственным существом во всем этом мире. Свободным. И тут же на его ногах брякнули кандалы, возвращая к реальности. Ганнон выругался. Даже если он попытается сбежать, далеко не уйдет. Как только оповестят Агесандра, тот спустит охотничьих псов, и те сразу же его найдут. Кроме того, он в долгу перед Квинтом. Вздохнув, Ганнон вернулся к сбору грибов.

Ему повезло. Спустя четверть часа он вернулся на поляну с полной корзиной.

Аврелия первой увидела его.

— Здорово! — вскричала она, бросаясь к нему. — Вот эти грибы с тонкой ножкой и плоской шляпкой — объедение, когда пожаришь. Может, потом попробуешь.

— Благодарю тебя, — с улыбкой ответил Ганнон.

Квинт поглядел на корзину, но ничего не сказал.

— Побежали к ручью — предложил он. — Можно остудиться прежде, чем возвращаться домой.

Хихикая, Аврелия направилась к дальнему краю поляны, откуда доносилось журчание воды.

— Эй! — крикнул Квинт. — Так нечестно!

Аврелия не ответила, и он побежал следом за ней.

Ганнон с завистью поглядел на них, вспоминая, как так же бегал наперегонки с Суниатоном. Но спустя мгновение его взгляд упал на два деревянных меча, оставшихся на земле неподалеку. Рядом лежали лук и колчан Квинта. Даже не думая, Ганнон подошел и подобрал гладий. Как и говорила Аврелия, держать его было неудобно, но карфагенянину было все равно. Крепко ухватив рукоять, он сделал несколько выпадов. И естественным образом представил себе, как ткнул бы этой штукой в живот Агесандру.

— Что ты делаешь?

Ганнон едва не подпрыгнул. Обернулся и увидел Квинта, с которого каплями стекала вода. Тот с подозрением наблюдал за ним.

— Ничего… — пробормотал Ганнон.

— Рабам запрещается брать в руки клинки! Брось!

С большой неохотой юноша выпустил меч из руки.

Квинт подобрал его.

— Не сомневаюсь, ты уже думал, как убить нас всех, пока мы спим, — жестко сказал он.

— Никогда! — возразил Ганнон. «Агесандра — другое дело», — подумал он. — Я дважды обязан тебе жизнью. Я такого никогда не забуду.

Квинт был неумолим:

— Я купил тебя в первую очередь потому, что этого не хотел Агесандр. А насчет того, когда он тебя побил, то серьезно покалечить раба — большая растрата.

— Возможно, — пробормотал Ганнон. — Но если бы не ты, меня уже не было бы в живых.

Квинт пожал плечами.

— Даже не думай, что тебе когда-нибудь удастся отплатить мне за это. Здесь не так-то много опасностей. — Он показал на мешок. — Бери его. Я нашел хорошее место на берегу ручья, чтобы поставить силки.

Склонившись так, чтобы Квинт не видел угрюмого выражения его лица, Ганнон повиновался. «Будь проклят этот римлянин и его самодовольство, — подумал он. — Надо было просто сбежать». Но в нем все еще жила гордость. Долг — он и есть долг.

Квинт и Аврелия ухитрились еще три раза прогуляться на поляну, пока спустя неделю не вернулся Фабриций. Атию так обрадовали полные корзины грибов, что Квинт убедил ее каждый раз отпускать с ним и сестрой нового раба. Ганнон с радостью подчинился. Аврелия вела себя доброжелательно, да и Квинт постепенно менял к нему свое отношение. Нет, никакой дружбы не было, да и не могло быть, но больше юный римлянин не вел себя так высокомерно. Может, потому, что узнал о чувстве долга, о котором рассказал ему Ганнон…

Хотя возвращение Фабриция домой и означало, что их тайные прогулки прекращаются, Ганнон с радостью узнал, что хозяин скоро снова вернется в Рим. Подслушивая разговоры семьи во время подачи еды, он узнал, что дебаты в Сенате по поводу Ганнибала идут постоянно. Некоторые фракции предлагали начать переговоры с Карфагеном, другие же требовали немедленного объявления войны.

— Это дело привлекает куда больший интерес, чем дочка благородного гражданина из сельской местности на выданье, — признался Атии Фабриций.

Аврелия едва смогла скрыть радость, но мать поджала губы.

— Никого подходящего не нашел? — спросила она.

— Нашел, предостаточно, — попытался успокоить ее Фабриций. — Просто на это нужно время, вот и все.

— Я хочу знать самых лучших из них, — заявила Атия. — Могу написать их матерям, какие из них еще живы. Устроить встречу.

— Хорошая мысль, — кивнув, согласился Фабриций.

«Пусть это продолжается целую вечность! — взмолилась Аврелия. — А я тем временем буду тренироваться с Квинтом». Для нее было истинным счастьем почувствовать, с какой легкостью она овладевает искусством боя на мечах. Ей хотелось тренироваться как можно чаще, пока это еще возможно.

А вот реакция брата была совершенно противоположной.

— Когда ты вернешься? — мрачно спросил он отца.

— Не знаю. Может, это займет недели. К Сатурналиям точно буду дома.

— Но до них не один месяц! — в ужасе воскликнул Квинт.

— Ну, не до скончания веков, — ответил Фабриций, хлопнув его по плечу. — В любом случае весной ты уже начнешь учиться в армии.

Квинт хотел было возразить, но вмешалась Атия.

— Дела твоего отца куда важнее, чем твои тренировки с гладием. Будь рад, что он хоть сейчас с нами.

Квинт неохотно умолк.

Наклонившись друг к другу, их родители начали о чем-то тихо переговариваться.

«Наверное, о потенциальных женихах, — с яростью подумала Аврелия и толкнула Квинта ногой под столом. — Сможем чаще ходить на поляну тренироваться», — сказала она брату одними губами. Когда тот приподнял брови, она повторила и изобразила рукой выпад мечом.

Квинт наконец-то понял, и печаль на его лице сменилась радостью.

Ганнон лишь надеялся, что Квинт и Аврелия продолжат брать его с собой. Пока он с ними, Агесандр ничего ему не сделает. Кроме того, прогулки ему нравились.

— Неужели ты думаешь, что это хорошая мысль? — спросила Атия, когда дети ушли.

— Что ты имеешь в виду? — скорчив мину, спросил в ответ Фабриций.

— Ты же сам сказал, что сейчас никто из подходящих семей не ищет себе невесту.

— И?

— Может, подождать месяцев шесть или даже год?

Фабриций нахмурился еще сильнее.

— А какой в этом смысл? Только не говори, что ты передумала.

— Я…

— Так и есть!

— Ты помнишь, Фабриций, причину, по которой мы с тобой поженились? — тихо спросила она.

— Конечно помню, — ответил тот, и на его лице мелькнуло виноватое выражение.

— Тогда, наверное, очень удивительно, что я не без труда решилась на то, чтобы заставить Аврелию выйти замуж по договоренности, против ее воли?

— Мне это тоже нелегко далось, — возразил Фабриций. — Но ты знаешь, почему я так поступаю.

Атия вздохнула.

— Я пытаюсь возвысить нашу семью. Но не смогу сделать это с тем огромным долгом, который висит у нас на шее.

— Ты всегда можешь попросить о помощи Марциала.

— Может, я и должен заимодавцу из Капуи тысячи дидрахм, но гордость у меня еще осталась! — возразил Фабриций.

— Он не станет думать о тебе хуже из-за этого.

— Плевать! Я больше в глаза ему смотреть не смогу!

— Ты же не проиграл деньги в кости или на гонках колесниц! Средства понадобились тебе из-за той ужасной засухи, два года назад. Нет никакого позора в том, чтобы сказать ему, что у нас нечего было продать.

— Марциал не селянин, — с грустью заметил Фабриций. — Он бы понял, если бы у меня были проблемы с домом, но это…

— Ты можешь попытаться, — проворковала Атия. — В конце концов, он же твой старый товарищ.

— Хуже нет, чем брать взаймы у друзей. Я этого не сделаю, — жестко поглядев на жену, сказал Фабриций. — Если мы не хотим в течение следующей пары лет потерять виллу, нам остается только выдать Аврелию за мужчину из богатой семьи. Сам по себе этот факт заставит заимодавца держаться от нас подальше.

— Возможно, но деньги от этого из воздуха не появятся.

— Нет, но если боги будут милостивы, я снискаю на предстоящей войне больше признания, чем на предыдущей. А когда она кончится, получу пост местного магистрата.

— А если нет?

Фабриций моргнул.

— Тогда он достанется Квинту. При надлежащей поддержке он легко выслужится до трибуна. А ежегодное жалованье на этом посту такое, что наши долги покажутся каплей в море. — Наклонившись, он уверенно поцеловал жену. — Понимаешь? Я все уже обдумал.

У Атии больше не было сил возражать. Она не могла заставить Фабриция пойти к Марциалу и не могла придумать другого плана. Женщина храбро улыбнулась, стараясь не думать о возможной неудаче. Что, если Фабриций не вернется с войны? Что, если Квинт не сможет получить пост трибуна?

В последующие недели брат с сестрой ходили на поляну ежедневно. Довольная постоянно поступающими на кухню грибами, орехами, а иногда — и подстреленным Квинтом оленем, Атия не возражала. А поскольку Аврелия поручила Ганнону таскать всю поклажу, то и ему было позволено постоянно сопровождать их. К удивлению карфагенянина, мастерство Аврелии во владении гладием постепенно росло, и со временем Квинт начал учить ее пользоваться щитом. А вскоре взял с собой и два настоящих меча.

— Это, чтобы ты почувствовала, что значит держать в руках настоящее оружие, — сказал он, давая Аврелии один из клинков. — Хватит с меня игрушек.

Ганнон с нескрываемым удовольствием поглядел на длинное, с прогибом между краем и серединой лезвие в руке Аврелии. Оно не особо отличалось от того меча, который был у него в Карфагене.

Увидев его интерес, Квинт нахмурился.

— Знаешь, как таким пользоваться?

Ганнон рывком вернулся в реальность.

— Да, — против воли пробормотал он.

— Как так?

— Отец меня учил, — ответил Ганнон, намеренно не упоминая братьев.

— Он воин?

— Был, — солгал Ганнон. Чем меньше Квинт знает, тем лучше.

— Он воевал в Сицилии?

Ганнон нерешительно кивнул.

Квинт с удивлением поглядел на него.

— И мой тоже. Несколько лет прослужил в кавалерии. Отец говорил, что твой народ — достойные враги, вот только достойного командира у них нет.

«Не теперь, — восторженно подумал Ганнон. — Ганнибал Барка изменит все». Заставив себя, он лишь пожал плечами.

— Возможно.

Квинт уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос.

— Давай тренироваться! — прервала его Аврелия.

К облегчению Ганнона, этот разговор закончился. Квинт прислушался к словам сестры, и они начали аккуратно спарринговать с гладиями в руках.

Ганнон пошел проверить силки. Вскоре он заметил в стороне от поляны след кабана и поспешил обратно, чтобы сообщить об этом. За отменный аромат мясо кабанов очень ценилось. Но этих, скрытных по сути своей, животных было сложно найти. Возможность добыть такую ценную дичь упускать было нельзя. Новость сразу же заставила Квинта прекратить тренировки с Аврелией. Убрав гладии в ножны, юноша закатал их в одеяло и сунул в мешок.

— Пошли! — крикнул он, взмахивая рукой, в которой уже держал лук.

Аврелия поспешила следом за молодыми людьми. Она ничуть не меньше хотела добыть кабана и притащить его домой.

Сотня шагов, и Ганнон начал отставать.

— Я не могу идти быстрее, — объяснил он юным римлянам, которые с нетерпением глянули на него.

— Мы можем прекратить погоню, — недовольно сказал Квинт. — Или ты просто останешься тут.

Надо отдать ему должное, при этих словах он покраснел.

Но Ганнон сжал кулаки. «Я же этот проклятый след нашел, а не ты», — подумал он.

Повисла неловкая тишина.

— Я могу помочь, — внезапно сказала Аврелия.

Она вытащила из-под одежды небольшую связку ключей и, встав на колени сбоку от Ганнона, потыкала ими по очереди в кандалы карфагенянина, пока не нашла нужный.

— Ты понимаешь, что делаешь? — возмущенно спросил Квинт.

Аврелия не обратила никакого внимания на слова брата. Широко улыбнувшись Ганнону, она отстегнула второе кольцо, при этом не смогла удержаться от мысли, что юноша похож на греческую статую атлета.

Ганнон, не веря глазам, поднял одну ногу, потом другую.

— Клянусь бородой Баал Хаммона, как же здорово!

— Как, во имя Гадеса, ты их заполучила? — спросил Квинт, подходя к молодым людям.

Аврелия просто светилась от гордости.

— Сам знаешь, как Агесандр вечерами любит выпить. И очень часто потом спит до Бесперы, первой стражи. Мне было достаточно подобраться к нему и сделать восковые слепки с каждого. А потом сходить к кузнецу и сделать копии. Я сказала ему, что это ключи от отцовских сундуков, и дала пару монет, чтобы он никому не рассказывал.

Глаза Квинта расширились, но он все равно был не рад.

— Зачем ты это сделала?

Аврелия не хотела сознаваться в истинной причине, по которой она освободила Ганнона от кандалов. Она их просто ненавидела. Большинство рабов получали право ходить без цепей спустя годы службы, когда хозяева сочтут, что они уже не помышляют о побеге. Но некоторым такое доверие не оказывали никогда. Естественно, Агесандру не составит труда убедить Фабриция, что Ганнон как раз из таких.

— На такой случай, как сегодня, — с вызовом сказала она. — Чтобы мы смогли нормально охотиться.

— Он же сбежит! — вскричал Квинт.

— Нет, не станет, — с горячностью возразила Аврелия и посмотрела на Ганнона. — Ты же не станешь?

Растерявшись в такой странной ситуации, ошеломленный действиями Аврелии, Ганнон едва смог ответить.

— Н-нет, конечно нет… — запинаясь, сказал он.

— Вот! — торжествующе сказала брату Аврелия.

— И ты веришь? Он же раб!

Глаза Аврелии сверкнули.

— Ганнону можно доверять, Квинт, и ты это знаешь!

Ее брат мгновение смотрел ей в глаза.

— Очень хорошо, — проговорил он наконец и, поглядев на раба, спросил: — Дашь слово, что не сбежишь?

— Клянусь. Да будут в этом свидетелями Танит и Баал Хаммон, Мелькарт и Баал Сафон, — твердо ответил Ганнон.

— Если ты солгал, я сам тебя поймаю, — пробормотал Квинт.

— Отлично, — ответил Ганнон, не отводя взгляда.

Римлянин слегка кивнул.

— Тогда вперед.

Наслаждаясь возможностью бежать, впервые за много месяцев, Ганнон сорвался с места туда, где видел след кабана. Конечно, юноша думал о побеге, но клятву, которую он только что дал, никак нельзя нарушить.

Но, к их разочарованию, кабан куда-то улизнул. Прошел час, а они так и не увидели зверя. След привел их туда, где лес редел, уходя вверх по склону горы, и постепенно уступал место камню. Большие участки скальной породы под ногами сводили шансы найти зверя к минимуму.

Квинт поглядел на темнеющее небо и выругался.

— Скоро придется прекратить погоню. Мне не улыбается ночевать здесь. Давайте разойдемся в стороны. Думаю, это лучшее решение.

Аврелия пошла влево от Квинта, а Ганнон медленно двинулся вправо. Не отрывая взгляд от земли, он проделал уже добрых пару сотен шагов, но так ничего и не увидел. Поглядел на склон горы. Скалы покрывала лишь короткая жесткая трава. Это еда для коз и овец, не для кабанов.

Ганнон нахмурился. Впереди и выше, за торчащими тут и там соснами и можжевельником, он увидел небольшой деревянный домик. Из дыры в крыше неспешно подымался дымок. Вокруг домика были плетеные заборы, судя по всему — загоны для овец. Ганнона это не удивило. Как и у большинства землевладельцев, стада Фабриция были с весны на удаленных пастбищах, их охраняли жившие там же пастухи и собаки. Простенькие хижины и загоны для животных были повсюду, защищая пастухов от плохой погоды, а стада — от хищников, например, волков. Но, к своему удивлению, Ганнон услышал блеяние. Поглядел на небо. Загонять стадо с пастбища рановато. Он бросил взгляд на Квинта, который все еще искал следы кабана. Вдалеке заметил Аврелию; похоже, девушку, тоже ничего не насторожило.

Ганнон уже хотел было тихо свистнуть, но что-то его остановило. Вместо этого он неторопливо побежал к римлянам.

Увидев подбегающего раба, Квинт обрадовался.

— Что-то видел?

— Вон там, наверху, овцы уже в загоне, — сообщил Ганнон. — Рановато, так ведь?

Квинт прикрыл глаза рукой и взглянул наверх.

— Во имя Юпитера, ты прав, — признал он, недовольный тем, что не заметил этого первым. — Там пастухом Либон. Добросовестный, от работы не отлынивает.

У Ганнона сжало живот.

— Скверно, — сказал Квинт, скидывая мешок и вытряхивая на землю содержимое. Раскатал плащ, аккуратно заткнул себе за пояс один из гладиев, другой отдал только что подошедшей Аврелии.

— Наверняка он тебе не понадобится, — пытаясь изобразить уверенность, сказал он и улыбнулся. Согнув лук о колено, натянул тетиву. У него в колчане было десять стрел. Достаточно, подумал Квинт.

— Что случилось? — встревоженно спросила Аврелия.

— Может, и ничего, — ответил Квинт, пытаясь ее успокоить. — Просто возьму с собой Ганнона и проверю, что там в хижине.

У Аврелии в глазах блеснул страх, но она не дала ему воли.

— А мне что делать? — спокойно спросила она.

— Останься здесь, — приказал Квинт. — Спрячься. Ни в коем случае не иди следом за нами. Понятно?

Девушка кивнула.

— Сколько мне ждать?

— Четверть часа, не больше. Если мы не вернемся, бегом возвращайся домой. Найди Агесандра и скажи ему, чтобы привел сюда достаточно людей. С оружием.

И тут Аврелия не выдержала.

— Не ходите туда, — прошептала она. — Давай вместе пойдем за Агесандром.

Квинт на мгновение задумался.

— Возможно, Либон в опасности. Я должен проверить, — наконец твердо заявил он и похлопал Аврелию по плечу. — Все будет хорошо, вот увидишь.

Поняв, что брата ей не переубедить, Аврелия шагнула было к Ганнону, но остановилась.

— Да защитит вас обоих Марс, — дрожащим голосом прошептала она, негодуя на себя за слабость.

«И Баал Сафон», — подумал Ганнон, призывая в помощь карфагенского бога войны.

Оставив Аврелию следить за ними из-под большой ели, двое юношей начали взбираться выше. Квинт удивился той неощутимой перемене, которая произошла в их отношениях. Хотя впереди не было видно ни единого человека, они оба шли пригнувшись и скрываясь за кустами. Как подобало воинам… «Не глупи, он же раб», — подумал Квинт.

— Наверное, разбойники, — сказал он сам себе. — Кто же еще?

— В сельской местности в окрестностях Карфагена я сказал бы то же самое, — ответил Ганнон.

Квинт выругался.

— Непонятно, сколько их там?

Ганнон пожал плечами. Скверно, что у него нет оружия. Ничего удивительного, что Квинт отдал второй гладий Аврелии, но ему от этого не легче.

— Ничего не могу сказать.

У Квинта пересохло во рту.

— Что если их слишком много и я не справлюсь?

— Надо постараться не обгадиться со страху и подползти туда, — сухо ответил Ганнон. — Прежде чем идти за помощью.

— Хорошая мысль, — ответил Квинт, улыбнувшись против воли.

Дальше они подымались молча. Последним укрытием перед хижиной пастуха был невысокий кипарис, и до него они легко добрались. Переведя дыхание, стали по очереди выглядывать, осматривая загоны и убогую хижину, едва ли не шалаш. Двигая губами, Квинт пересчитал овец.

— Больше полусотни, — прошептал он. — Все стадо Либона.

Рассуждай логично, подумал Ганнон.

— Может, он приболел?

— Сомневаюсь, — ответил Квинт. — Либон здоров и крепок. Всю жизнь в горах.

— Тогда надо немного подождать, — предложил Ганнон. — Не стоит бросаться вперед, не оценив ситуацию.

Римлянин едва не вспыхнул. Рабам не дозволено давать советы хозяевам, зло напомнил он себе. Но карфагенянин прав. Прикусив губу, юноша достал из колчана стрелу с оперением из гусиного пера. Его любимая, он не раз убивал ею дичь. Но не человека, со страхом понял Квинт. Глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Хорошо бы, чтобы до этого не дошло. Но тем не менее он достал из колчана еще три стрелы и воткнул их в землю у ног. Внезапно ему пришла в голову ужасная мысль. Если там разбойники и их много, лук — его единственное преимущество. И его может не хватить. Квинт был готов к опасностям, идя сюда, но вот о сестре не подумал. И он повернулся к Ганнону.

— Если со мной что-то случится, беги обратно и как можно скорее уводи отсюда Аврелию. Понял меня?

Поздно говорить, что лучше бы Квинт дал ему меч, зло подумал Ганнон. Тогда бы их было двое, сколько бы там ни было разбойников. Но он кивнул.

— Конечно.

Вскоре они уловили какое-то движение внутри хижины, расположенной в шагах двадцати от них. Кто-то кашлянул — видимо, мужчина только что проснулся. Квинт окаменел и обратился в слух. Ганнон сделал то же самое. Они услышали, как хлипкая дверь хижины настежь распахнулась. Появился силуэт человека в овечьей шкуре, накинутой поверх домотканой туники. Потягиваясь и зевая, он спустил штаны и начал облегчаться. Солнечный луч блеснул на желтой струе мочи.

Квинт тихо выругался.

Несмотря на очевидность реакции, Ганнон решил спросить.

— Это не пастух? — прошептал он.

— Нет, — одними губами прошептал Квинт, аккуратно наложил на тетиву любимую стрелу и навел ее на чужака.

— Это может быть другой пастух?

— Я его не знаю, — бросил Квинт, оттягивая тетиву так, что оперение из гусиного пера оказалось у самого уха.

— Подожди! — прошипел Ганнон. — Надо быть уверенным.

Квинта снова разозлил тон раба. Но тем не менее он не спустил тетиву. У него тоже не было никакого желания убивать невинного.

— Цецилий? Ты где? — послышался голос из хижины.

Оба юноши замерли.

Закончив облегчаться, тот, что снаружи, натянул штаны.

— Снаружи, — неторопливо ответил он. — Помочился на пастуха. Убедился в том, что он все еще мертв.

Раздался громкий хохот.

— Вряд ли этот сын шлюхи выжил бы после того, что ты с ним сделал.

— Кто бы говорил, Бальб, — послышался третий голос. — Больше всего он орал, когда ты взялся за раскаленную кочергу.

Квинт с ужасом глянул на Ганнона.

Бальб гулко и противно расхохотался.

— Как думаешь, Полион?

Ответа не последовало, и они услышали, как Бальб пнул кого-то ногой.

— Просыпайся, ты, пьянь.

— Сейчас дам ему под зад с размаху и проснется, — заревел Цецилий, направляясь к двери.

Ганнон в отчаянии повернулся к Квинту, чтобы сказать, что стрелять не стоит, но было поздно. Он едва увидел мелькнувшую в воздухе стрелу, которая просвистела в воздухе и попала Цецилию прямо в грудь. С изумлением на лице разбойник рухнул на колени, а затем завалился набок, в грязь. Несколько раз судорожно вздохнув, он затих.

— Отлично, — прошептал Ганнон. — Осталось еще трое.

— Не меньше, — ответил Квинт, даже не задумываясь над тем, что только что сделал, наложил следующую стрелу и стал ждать.

Хижина стоит так, что разбойники могут выглянуть наружу и увидеть тело Цецилия, не подставляясь под стрелы. «Юпитер всемогущий и величайший, — тихо взмолился он, — пусть следующий мерзавец так ничего и не поймет».

Ганнон стиснул зубы. Он тоже понимал, в насколько опасной ситуации они оказались.

— Цецилий? Ты что, упал, на хрен? — требовательно крикнул Бальб.

Ответа не последовало. Спустя мгновение из хижины показался дюжий мужчина с длинными грязными волосами. В мгновение ока увидел тело товарища и торчащую у него из груди стрелу, приглушенно вскрикнул и резко развернулся, чтобы спрятаться в хижине.

Квинт спустил тетиву. Стрела полетела точно в цель и с глухим стуком вонзилась в правый бок Бальбу. Разбойник выругался, но сумел скрыться с глаз.

— Помоги мне! — крикнул он. — Я ранен.

Из хижины донеслись злобные крики.

— Цецилий мертв, — злобно рыкнул Бальб. — Стрела в груди. Нет, Сеян, я ни хрена не знаю, кто это.

После этого разбойники перешли на шепот.

— Они знают, что я здесь, рядом, — прошептал Квинт, внезапно задумавшись, не откусил ли он больше, чем сможет проглотить. — Но не знают, что я один. Что они станут делать?

«Ты не один, самодовольный дурак», — скривившись, подумал Ганнон.

— А ты бы что сделал?

— Попытался бы сбежать, — ответил Квинт, протягивая руку за стрелой.

В это же мгновение раздался треск, и стена хижины развалилась. Трое разбойников выбежали и рванулись прямо на них. Впереди был худощавый мужчина в заляпанной вином тунике. Он сжимал в руках охотничье копье. Это, должно быть, Полион, подумал Ганнон. Позади него находился дюжий мужчина с дубиной в руке. Ганнон удивленно моргнул. Бальб бежал в паре шагов позади, держась одной рукой за раненный стрелой бок, а в другой был зажат ржавый меч. Хотя первый вдвое больше Бальба, здоровяк был похож на него как две капли воды. Видимо, они братья.

Мгновение они глядели друг на друга.

Первым среагировал Полион.

— Это же дети… Один даже без оружия! — крикнул он. — Убьем их!

Его товарищей не требовалось подбадривать. С гневным ревом все трое бросились вперед.

Их разделяло уже всего пятнадцать шагов.

— Быстро! — крикнул Ганнон. — Застрели хотя бы одного ублюдка.

Сердце Квинта бешено колотилось, и он едва смог правильно наложить стрелу. Но спустил тетиву раньше, чем надо. Стрела просвистела над плечом Полиона и упала на развалины хижины. Времени пустить следующую не было. Разбойники уже были рядом. Бросив лук, Квинт вырвал из ножен гладий.

— Беги отсюда! — заорал он. — Знаешь, что делать!

Поняв, что без оружия он обречен на верную смерть, Ганнон развернулся и побежал.

— Не гонитесь за ним! — крикнул Полион. — Этот засранец, похоже, быстрее ветра бегает!

У Квинта едва хватило времени, чтобы вознести благодарственную молитву Юпитеру, прежде чем Полион, перепрыгнув через упавший ствол дерева, оказался перед ним.

— Значит, это ты человека убил, когда он поссать вышел? — зарычал разбойник, делая выпад копьем.

Квинт увернулся.

— Он получил по заслугам.

Ухмыляясь, Полион снова сделал выпад.

— Эта смерть полегче, чем та, которой умер пастух.

Квинт старался не думать о Либоне, как и о том, что он сам остался один против троих. Ухватив гладий обеими руками, отбил древко копья в сторону. Сеян, здоровяк, был в паре шагов, а вот Бальба не видно. «Где же этот сын шлюхи», — подумал Квинт. От догадки его едва не стошнило. Ублюдок заходит сзади, чтобы ударить в спину, понял юноша. Все, что ему пришло в голову, — это отступить к дереву. Отбив град ударов Полиона, он отбежал к ближайшему кипарису с толстым стволом. Так возможно выстоять.

К его изумлению, он успел это сделать.

Проблема была лишь в том, что спустя удар сердца его полукругом обступили трое ухмыляющихся разбойников.

— Сдавайся, и умрешь легкой смертью, — предложил Полион. — Не то что бедный пастух.

Рассмеялся даже раненый Бальб.

«Что я наделал», — подумал Квинт, но смог сдержать страх.

— Вы хреновы мерзавцы! Я вас всех убью! — заорал он.

— Думаешь? — оскалившись, спросил Полион. — Как хочешь.

И тут же ткнул копьем Квинту в грудь.

Юноша отшатнулся в сторону. Слишком поздно, понял он, увидев, как Сеян бьет дубиной в то самое место, куда он хотел сместиться. Отчаявшись, намеренно упал. Дубина с громким треском ударила в дерево. При мысли о том, что этот удар размозжил бы ему голову, Квинт мгновенно вскочил. Воспользовавшись моментом, рубанул мечом по руке Сеяна и с радостью увидел, что лезвие врезалось в правую руку гиганта. Глубокого пореза оказалось достаточно, чтобы разбойник заревел от боли и отшатнулся. Но радость Квинта была недолгой. Такая рана не остановит этого скота. Чтобы выжить, ему надо вывести из строя или убить двух других.

И в это мгновение в его голову врезалась рукоять меча. У Квинта вспыхнуло в глазах, и его колени подогнулись. Теряя сознание, он упал.

Ганнон пробежал шагов пятьдесят, когда решил глянуть через плечо. Довольный, что его не преследуют, он пробежал еще полсотни шагов и снова обернулся. Наконец-то один. На свободе. В безопасности. Как и Аврелия.

«Но что же с Квинтом», — с ужасом подумал он.

«Ты убежал. Трус», — кричал ему его разум.

«Квинт приказал мне, — подумал он, защищаясь от непрошеных мыслей. — Этот идиот так и не смог доверить мне гладий!» — «И это значит, что ты оставишь его на погибель, — пришло ему в голову. — Какие у него шансы выстоять против троих взрослых мужчин?»

Ганнон резко остановился и, развернувшись, побежал в гору со всех ног, старательно считая шаги. Досчитав до восьмидесяти, сбавил темп. Выглянув из-за деревьев, увидел троих разбойников, стоящих над неподвижным телом. Страх когтями сжал живот Ганнона, и он укрылся за кустами. Нет! Он не должен умереть! Когда от пинка Полиона Квинт застонал, Ганнона едва не стошнило. Римлянин еще жив. Но долго это не продлится, это уж точно. Ганнон сжал кулаки. В руках ничего нет. Что же делать, во имя Баал Сафона?

— Давай оттащим его в хижину, — предложил Полион.

— Зачем? — возразил Бальб. — Можем просто убить этого паршивца прямо здесь.

— Там огонь есть, дурак! Еще не погас, — со смехом ответил Полион. — Я понимаю, что ты ранен, но я и Сеян его дотащим.

Кровожадная ухмылка расплылась на лице Бальба.

— Уж точно. Еще немного развлечемся горяченьким.

Он поглядел, как его товарищи подхватили Квинта и потащили к хижине. Тот не сопротивлялся, но они не выпускали из рук оружия.

«Вот мой шанс», — понял Ганнон. Все трое разбойников были к нему спиной, и Бальб шел всего в пяти шагах от остальных. У Ганнона пересохло во рту. Шансы на успех ничтожные. В противном случае он умрет или его будут пытать, как и Квинта. Он все еще может сбежать. И тут его охватило презрение к себе. «Он же спас тебя от Агесандра, помнишь?»

Стиснув зубы, Ганнон выбрался из укрытия. Благодаря густой траве, приглушавшей шаги, он смог быстро подобраться к разбойникам. Бальб, хромая, шел вслед за товарищами, которые уже начали сетовать на то, как тяжела ноша, рассуждая, что они сейчас с ним сделают. Ганнон сосредоточился на ржавом мече, болтавшемся в правой руке Бальба. Сначала надо заполучить оружие. Потом убить одного из разбойников. Потом… Ганнон не знал. Оставалось только вверить свою судьбу богам.

К радости юноши, первый из разбойников не услышал его шагов. Тщательно прицелившись, карфагенянин ударил Бальба рядом с тем местом, где в его бок вонзилась стрела Квинта, и тут же поймал меч, вывалившийся из пальцев завопившего от боли противника. Перекинув его в правую руку, ринулся вперед, за двумя остальными.

— Эгей! — заорал он.

Те встревоженно обернулись, но радость Ганнона сменилась страхом, когда они бросили Квинта, как мешок с зерном. «Пусть он только не покалечится, — взмолился Ганнон, — прошу!»

— Ты, должно быть, раб! — зарычал Полион. — Был без оружия… Почему тебе к нам не присоединиться?

— Мы дадим тебе убить хозяина, — предложил Сеян. — Любым способом, как пожелаешь.

Ганнон не удостоил ответом это предложение. Сеян был к нему ближе, и он ринулся на него. Может, здоровяк и был ранен, но все равно с дубиной в руках представлял смертельную опасность. Ганнон пригнулся, уворачиваясь от мощного удара, потом отскочил в сторону от другого, увидев, как Полион бьет копьем. Отступил на пару шагов. Сеян неуклюже пошел вперед, преградив путь товарищу, и Полион громко выругался. Сеян на мгновение отвлекся.

Ганнон прыгнул на противника. Глаза разбойника изумленно расширились, когда карфагенянин глубоко вонзил меч ему в живот. Когда он выдернул лезвие из раны, раздался отвратительный чавкающий звук. На землю хлынула кровь. Сеян заревел от боли, и дубина выпала из его немеющих пальцев. Он сжал обе руки поверх раны в животе.

Ганнон уже крутанулся, отбивая удар Полиона. Худощавый разбойник едва не попал ему в правую руку. С колотящимся сердцем юноша сделал шаг назад. Мельком глянул в сторону. Несмотря на сильную боль, Бальб уже был готов ввязаться в бой и подобрал с земли толстый сук. Убить не сможет, подумал Ганнон, но если попадет, то легко собьет с ног. Горло сжало от подступившего страха, и его рука с мечом дрогнула.

«Держи себя в руках! Ты нужен Квинту».

Ганнон успокоил дыхание и жестко поглядел на Бальба.

— Хочешь клинок в живот, в добавку к стреле?

Бальб вздрогнул, и Ганнон ринулся вперед. «Заронить страх в сердце врага — половина победы в бою», — всегда с гордостью говорил отец.

— Карфаген! — заревел юноша. Даже если Полион ударит ему в спину, он был намерен убить Бальба.

Тот увидел самоубийственную смелость в глазах Ганнона, бросил сук и поднял руки.

— Не убивай меня! — взмолился он.

Юноша не стал доверять разбойнику, имея возможность от него отделаться. Кроме того, он не видел, что делает Полион. Опустив правое плечо, он ударил Бальба в грудь и сбил с ног. Затем обернулся к Полиону, но худощавый разбойник уже бежал. Вскидывая ноги и размахивая руками так, будто за ним гонится сам Цербер, он карабкался вверх по склону и вскоре исчез среди деревьев. Пусть бежит, ублюдок, устало подумал Ганнон. Он не вернется. В паре шагов от него на земле лежал Бальб, скрючившись, как младенец, и непрерывно стоная. Сеян тоже был на земле, теряя сознание от боли и потери крови.

Бой окончился.

Ганнон почувствовал облегчение. Но тут он вспомнил о Квинте и ринулся к римлянину. К его огромной радости, юноша улыбнулся ему.

— Ты в порядке? — спросил Ганнон.

Вздрогнув, Квинт поднес руку к голове.

— Вот тут шишка размером с яблоко, а в голове так, будто Юпитер там молнии мечет. Помимо этого, кажется, я в порядке.

— Хвала богам! — с горячностью воскликнул Ганнон.

— Нет, — ответил Квинт. — Благодаря тебе, что ты вернулся. Что нарушил мой приказ.

Ганнон покраснел.

— Я бы жить не смог, если бы поступил иначе.

— Но ты не обязан был этого делать. И даже совершив это, мог бы принять предложение разбойников. Пошел бы против меня… — В голосе Квинта появилось удивление. — Но вместо этого ты бросился на них, один на троих, и победил!

— Я…

У карфагенянина пропал голос.

— Я жив только благодаря тебе, — перебил его Квинт. — И очень тебе благодарен.

Видя искренность слов молодого хозяина, Ганнон наклонил голову.

— К твоим услугам.

Постепенно понимая, что они выжили в совершенно безнадежной ситуации, юноши глупо ухмыльнулись друг другу. Странная ситуация для них обоих. Раб спас хозяина, римлянин заодно с карфагенянином… Но они чувствовали, что между ними зародилась новая связь. Боевое товарищество.

И это им нравилось.

Глава 8

ОСАДА

У стен Сагунта, в Иберии

Малх мрачно оглядел внушительные укрепления и сплюнул.

— Они исполнены решимости, этого у них не отнимешь, — прорычал он. — Точно знают, что помощи из Рима не будет, но все еще не хотят сдаваться, греки свинорылые…

— Как и мы, — яростно ответил Сафон. От его дыхания в холодном осеннем воздухе шел пар. — И когда мы окажемся внутри, обороняющиеся пожалеют о том дне, когда захлопнули ворота перед нами. И тогда им, шлюхиным детям, мало не покажется. А, Бостар? — спросил он, толкнув брата локтем под ребра.

— Чем скорее падет город, тем лучше. Ганнибал найдет способ, — уверенно ответил Бостар, обходя колкость Сафона стороной.

Спустя месяцы после их перепалки в Новом Карфагене они слегка помирились, но Сафон никогда не упускал возможности подшутить или подвергнуть сомнению его преданность делу. «И все только потому, что мне не нравится пытать пленников, — с печалью подумал Бостар. — В кого же он превратился?»

Но, в своем роде, не было ничего удивительного в том, что Сафон без колебаний прибегал к пыткам, чтобы добыть информацию, которая позволила бы им войти в город. Прошло почти шесть месяцев с того момента, как огромная армия Ганнибала начала осаду, а к взятию Сагунта они так и не приблизились. Город находился в миле от моря, на вытянутом скальном уступе, возвышавшемся над окружающей его равниной на три-четыре сотни шагов. Это была исключительно выгодная позиция, и держать осаду было очень трудно. Подойти к городу, окруженному мощными укреплениями, можно было только с запада, где склон не такой крутой. Естественно, укрепления с этой стороны самые мощные. На самой высокой части скалы возвышалась огромная башня, от нее в стороны отходили толстые и высокие стены. Ганнибал расположил поблизости основную часть армии и приказал воздвигнуть стену, которая окаймляла все подножие скалы. Эта стена была усеяна наблюдательными башнями, единственным назначением которых было не пропустить ни одного вражеского гонца.

— По воле богов, мы станем этим способом, — добавил Малх.

Оба сына кивнули. Ганнибал оказал их семье особую честь, выбрав отряды под их командованием во главу намечающегося штурма. Остальные, тысячи ливийцев и иберийцев, ждали, оставаясь ниже по склону.

Лицо Сафона дернулось, и он кивнул на ряды копейщиков, построившихся вокруг четырех виней, осадных машин с массивными таранами и защитными крышами. Они зададут начало штурму.

— Люди нервничают. Ничего удивительного. Мы уже час ждем. Где же он?

Бостар видел, что Сафон прав. Некоторые воины громко болтали друг с другом, слегка громче, чем обычно. Другие хранили молчание, но их губы двигались в непрестанной молитве. Над фалангами повис ореол нервозности. Ганнибал скоро прибудет, попытался убедить себя Бостар.

— Терпение, — сказал Малх.

Сафон неохотно повиновался, но все так же горел желанием раз и навсегда утвердить себя лучшим. Показать отцу, что он самый храбрый из его сыновей.

Спустя мгновения их внимание привлек восхищенный шепот, распространяющийся от тыла армии вперед.

— Слушайте! — восторженно сказал Малх. — Ганнибал разговаривает с ними, проходя мимо. Многое нужно хорошему военачальнику, и это — одна из этих вещей. Не просто вести воинов за собой, находясь на переднем крае. Уметь поговорить с каждым из своих воинов.

Он одобрительно кивнул Бостару, а Сафон что-то невнятно пробормотал.

Бостар не сдержался. Были вещи, на которые он не мог не обращать внимания.

— Что? — требовательно спросил он. — Если ты попытаешься вести себя немного мягче, а не наказывать за малейшее нарушение правил, может, твои воины станут уважать тебя больше.

Лицо Сафона помрачнело, но прежде чем он успел ответить, зазвучали громкие приветственные крики. Воины начали в такт топать, сначала немногие, но потом и остальные поддались этому заразительному ритму. Шум становился все громче, пока не превратился в единый крик.

— Ган-ни-бал! Ган-ни-бал! Ган-ни-бал!

Бостар ухмыльнулся. Сложно было не поддаться энтузиазму, охватившему воинов. Даже Сафон вытянул шею, глядя, что происходит.

Вскоре посреди рядов копейщиков появилась небольшая группа. Пустой внутри квадрат был образован парой дюжин скутариев, воинов с тяжелыми щитами. Эти иберийские пехотинцы были одними из лучших воинов Ганнибала. Как всегда, они были одеты в черные накидки поверх простеньких туник и блестящих нагрудников. Смертоносный набор их вооружения состоял из разнообразных тяжелых метательных копий, самым известным из которых был саунион, дротик, целиком сделанный из железа, а также длинных прямых мечей и кинжалов. Внутри строя шел один человек, которого можно было с трудом разглядеть, хотя его хотели видеть все. Наконец, приблизившись к Малху и его сыновьям, скутарии развернулись в две колонны, открыв для обозрения шедшего в середине.

Ганнибала Барку.

Бостар с обожанием глядел на военачальника. Как и большинство командующих карфагенскими войсками, Ганнибал носил простой бронзовый шлем греческого образца. Солнце отражалось от его полированной поверхности прямо в глаза воинам, и слепящий свет скрывал его лицо, оставляя на всеобщее обозрение только бороду. С плеч полководца свисал темно-пурпурный плащ, под ним была туника того же цвета и богато украшенный серебром бронзовый анатомический нагрудник. Пах и бедра прикрывали простеганные полосы льняной ткани, а ниже колен ноги были защищены бронзовыми поножами, тоже полированными. На ногах военачальника были массивные кожаные сандалии. Через плечо и до бедра шла кожаная перевязь, и на левом бедре висел меч-фальката в видавших виды ножнах. Военачальник шел вперед, слегка прихрамывая.

Командир скутариев выкрикнул приказ, и воины одновременно со стуком поставили щиты на каменистую землю. Грохот заставил всю остальную армию мгновенно утихнуть.

— Ваш военачальник, лев Карфагена, Ганнибал Барка! — выкрикнул командир.

Все стали по стойке «смирно» и отдали честь.

— Командир! — крикнул Малх. — Ты почтил нас своим присутствием!

Уголки рта Ганнибала приподнялись.

— Вольно, воины, — скомандовал он, подходя к Малху. — Ты готов?

— Да, командир. Мы дважды проверили осадные машины. Каждый солдат знает, что делать.

Сыновья Малха что-то пробормотали в знак согласия.

Ганнибал глянул на каждого из них и удовлетворенно кивнул.

— Знаю, вы справитесь.

— Да поразит нас Баал Сафон, если не справимся! — с горячностью ответил Сафон.

Ганнибал слегка удивился.

— Надеюсь, что нет. Город падет в любом случае, но пока что мы не преуспели. Кто знает, изменится ли сегодня ситуация? А опытных командиров так просто не найдешь… — Не обращая внимания на явное неудовольствие Сафона, он улыбнулся Малху. — Знай, что ты получил этот шанс лишь потому, что я сейчас не могу бегать.

Он коснулся плотной повязки на правом бедре.

— Ваша рана очень некстати, командир, — ответил Малх. — Но мы благодарны за возможность, выпавшую нам сегодня.

— Твое рвение достойно всяческого одобрения, — с улыбкой произнес Ганнибал.

Бостар живо вспомнил такие же волнующие мгновения несколько недель назад, во время такого же, как сегодня, штурма. Прирожденный командир, Ганнибал не мог быть нигде, кроме как в первых рядах. Бостар искренне желал, чтобы стрела попала в бедро ему, а не командиру.

— Как заживает рана, командир? — спросил он.

— Медленнее, чем хотелось бы, — скривившись, ответил Ганнибал. — Думаю, мне следует радоваться, что защитники города не стреляют из луков получше.

Отец и сыновья нервно рассмеялись. О такой возможности никто не хотел и думать.

— Ну, не буду вам мешать. Сагунтийцы уже ждут вас.

Ганнибал показал на стены, облепленные вражескими воинами. Потом показал на крутой склон, где стояли остальные части, которые должны были пойти в атаку, когда проломят стену.

— И они тоже.

— Слушаюсь, командир, — ответил Малх, поднимая меч.

Его воины, внимательно следившие за разговором, замерли.

— Боги, как бы я хотел, чтобы Ганнон был здесь, — пробормотал Бостар.

— А? — переспросил Сафон, и его лицо окаменело. — Зачем?

— Он все время мечтал о таких сражениях.

— Что ж, он мертв, — яростно прошептал Сафон. — Так что ты зря теряешь время.

Бостар взбешенно поглядел на него:

— Ты по нему не тоскуешь?

Но Сафон не успел ответить.

— Чего вы ждете? — требовательно спросил Малх, он не слышал их разговора. — По местам!

Отдав честь Ганнибалу, Бостар и Сафон бегом побежали к своим фалангам. Каждый из них командовал одной из виней, и нарастающая вражда означала, что каждый из них стремился первым сделать пролом в стене, чтобы воины устремились внутрь Сагунта. Безусловно, подумал Бостар, не обязательно именно им удастся достичь успеха. Другими винеями командовали отец и Алете, бесстрашный ветеран, которым восхищались оба брата.

Малх дождался, пока они не займут места, и резко махнул рукой вниз.

— Вперед! — закричал он.

Командиры свистками подали ливийцам команды к наступлению. Дюжины воинов, специально отобранных ранее, отдали копья товарищам и, подбежав к винеям, уперлись в них плечами или встали у колес. Десятки других построились по сторонам от них, прикрывая оставшихся беззащитными товарищей большими щитами. Снова прозвучали команды, и воины начали толкать осадные машины вперед. С громким скрипом и грохотом винеи покатились вперед, мимо Ганнибала. Когда осадные машины поднялись по склону шагов на пятьдесят, остальные ливийцы пошли вперед, выстроившись плотными фалангами.

Когда они подошли ближе, Бостару сжало живот. Он ясно видел лица защитников города наверху, готовых обрушить смертельный дождь на него и его воинов. На его отца и брата. «Баал Сафон, дай нам разметать в прах вражеские стены! — взмолился он. — Защити нас всех щитом своим». Сверху упали первые стрелы. Бостар задумался, не просит ли сейчас Сафон защиты для себя и других точно так же.

Но он в этом сомневался.

С большой осторожностью Бостар выглянул, смотря на стену впереди. Прошел уже, наверное, час, и пока штурм шел по плану. Подвешенные внутри виней тараны пробили большие дыры в основании стены. Благодаря деревянным крышам осадных орудий, обтянутым шкурами, вымоченными в воде, тучи горящих стрел, выпускаемые защитниками крепости, копья и камни не наносили большого вреда. Бостар потерял пятнадцать воинов, и в такой ситуации это было абсолютно приемлемо. Фаланги Сафона и Алете, по обе стороны от его воинов, похоже, пострадали не больше.

И вскоре большой фрагмент стены рухнул. Увидев это, Бостар сдержанно улыбнулся. Стена рухнула между позициями его воинов и воинов Сафона, так что ни один из них не смог бы приписать успех себе. Хотя, конечно, сейчас это не играло никакой роли. На них смотрел сам Ганнибал. Бостар проревел приказ, командуя воинам, чтобы те удвоили усилия. Он представил себе, что сквозь шум слышит такой же приказ Сафона. И их усилия не были тщетны. Вскоре башни начали падать наружу. Две, а потом еще три. Под обломками погибли десятки защитников и шедших впереди копейщиков. В результате образовался большой пролом в стене, достаточный, чтобы попасть в город. Бостар не стал ждать, пока осядет пыль. Надо хвататься за возможность обеими руками, прежде чем ошеломленные защитники успеют среагировать. Он крикнул воинам, приказывая подобрать оружие и следовать за ним, и принялся взбираться на груды камней, возвышавшиеся перед осадными машинами. С радостью увидел, что воины Сафона тоже идут вперед. Разглядел брата, в паре десятков шагов в стороне, и поднял копье, давая ему знак.

— Увидимся внутри! — крикнул он.

— Нет, если я доберусь туда раньше тебя! — рыкнул в ответ Сафон и повернулся к воинам, напрягшимся, как охотничьи собаки на поводках. — Пять золотых тому, кто первым войдет в город. Вперед!

Бостар вздохнул. Даже тут брат соперничает. Да будет так, зло подумал он.

Все бросились вперед.

Преследуемые по пятам своими воинами, двое братьев карабкались в пролом. Рисковали жизнями с каждым шагом, и не только под градом стрел и копий, сыплющихся с обеих сторон пролома со стен, но и от осыпающихся камней под ногами. Держать в одной руке копье, в другой — щит и карабкаться по осыпи было очень тяжело. Бостар внимательно глядел под ноги. На вражеские стрелы и копья он повлиять не может, а вот постараться не сломать лодыжку, карабкаясь вверх, — вполне. Он не раз наблюдал такое прежде, видел, как воинов, которым не повезло, затаптывали их же товарищи или их настигал дождь стрел, выпущенных врагами.

На высшую точку обрушившейся стены Бостар забрался первым. Облака пыли, поднявшиеся при обрушении, скрывали из виду защитников крепости и заставляли наступающих заходиться исступленным кашлем. Может, их еще и нет, подумал Бостар. Его сердце встрепенулось, но, оглядевшись, он выругался. В спешке командир опередил своих воинов шагов на двадцать.

— Шевелитесь! — прорычал он. — Не на прогулке!

Спустя мгновение из облака пыли появился Сафон. Следом за ним подошла дюжина ливийцев, подтягивались и остальные. Лицо Сафона расплылось в довольной улыбке, когда он увидел, что Бостар в одиночестве.

— Все еще один? Неудивительно, право. Ничто так не подстегивает, как обещанное золото.

Бостар сдержался, прикусив губу, чтобы не произнести того, что буквально срывалось с его языка.

— Не время для ерунды! — рыкнул он. — Давай занимать позицию в проломе. Спорить будем потом.

Сафон безразлично пожал плечами.

— Как пожелаешь. — Он опустил копье. — Третья фаланга! Ко мне! Построиться!

К этому времени подбежали лишь четверо воинов Бостара. Тот разочарованно глядел, как брат ведет своих копейщиков вперед. Конечно, сам он, Бостар, может в мгновение ока последовать за ними, но он все еще без воинов. А спустя еще секунду Бостар обрадовался, что это не он вошел в пролом. Будто демоны мщения, из облаков пыли выбежали десятки вопящих сагунтийцев. У каждого в руке была фаларика — длинный дротик с мотком горящей пакли у наконечника.

— Поберегись! — заорал Бостар, но было поздно.

По команде сагунтийцы замахнулись и метнули дротики. Бросать было недалеко, и ошеломленные воины Сафона замедлили шаг, но фаларики уже рухнули на них смертельным дождем, пробивая щиты, убивая, калеча и поджигая людей.

Выругавшись, Бостар пересчитал своих копейщиков. Уже около двадцати. Мало, но он не может стоять просто так. Иначе Сафона убьют, а его воины побегут назад. Шанс на успех будет потерян.

— Вперед! — крикнул Бостар, подымая щит и бросаясь на врага.

Он не оглядывался, но с облегчением чувствовал присутствие за спиной его отряда. Смерть может забрать их всех, подумал Бостар, но, по крайней мере, они идут за ним из преданности, а не ради золота.

Офицер повел воинов туда, где, по его расчетам, солдат Сафона могли обратить в бегство. Увидев его, ближайшие к нему сагунтийцы замахнулись и бросили фаларики. Ссутулившись за щитом, Бостар продолжал бежать вперед. Дротики летели над его головой, гудя пылающим пламенем. Раздался сдавленный крик, и он оглянулся. Лучше бы ему этого не делать… Фаларика попала воину прямо позади него в плечо, глубоко войдя в тело, а горящая пакля подожгла его тунику. Куски добела раскаленных нитей попали воину на лицо и шею. Он душераздирающе закричал. Ноздри Бостара заполнил запах горящей плоти.

— Оставьте его! — рявкнул он другим воинам, инстинктивно бросившимся на помощь товарищу. — Вперед!

Радуясь, что попали не в него, и надеясь, что воин умрет, не мучаясь долго, он снова развернулся.

Если и было какое преимущество у жителей города в применении такого оружия, то они утратили его в момент броска — и остались беззащитны. Кроме того, на многих из них не было никаких доспехов. Рыча от ярости, Бостар бросился на худощавого сагунтийца, лихорадочно пытающегося достать меч из ножен. Тот не успел. Копье Бостара ударило ему в грудь и легко пронзило его насквозь. Глаза воина едва не выпрыгнули из орбит от силы удара. Он умер раньше, чем Бостар успел вытащить копье из раны, и кровь потоком хлынула на землю.

Тяжело дыша, карфагенянин ринулся на следующего вражеского воина, юношу не старше шестнадцати лет. Несмотря на ржавый меч в руке и издаваемые им леденящие кровь вопли, противник будто окаменел от страха. Отбив неумелый удар, Бостар вонзил копье в живот противнику.

Он убил двух обороняющихся, прежде чем получил возможность оценить ситуацию. Теперь за ним шла, наверное, сотня воинов и подходили остальные. Примерно такое же количество было и под командой Сафона. Они бились рядом. Без сомнения, фаланги отца и Алете тоже пытались идти следом. Но, к его удивлению, сагунтийцы сдерживали их, ведя себя самоубийственно, но героически. Воинам Сафона и Бостара не удалось продвинуться вперед. И офицер понял почему, увидев в нескольких шагах позади обороняющихся сотни мирных жителей, которые уже принялись закладывать пролом голыми руками. Старики, женщины и дети. Он исполнился мрачного уважения к противнику. Зная, что его родные совсем рядом, любой мужчина, воин он или нет, будет сражаться как демон. Но Бостара это не смутило. В этот самый момент тысячи воинов подымаются по склону, чтобы вступить в бой. Против такого численного превосходства даже доблестные сагунтийцы долго не продержатся. Все, что им нужно, — продолжить наступление.

И вдруг Бостар разглядел сквозь пыль линию мерцающих огней, приближающихся со стороны внутренней крепости врага. Когда он пригляделся получше, то ему сжало от страха живот. Еще два ряда воинов, с десятками горящих фалариков в руках.

— Поднять щиты! — заорал он. — Дротики!

Его воины поспешно исполнили приказ.

Повинуясь приказу, ряды вражеских воинов остановились в пятидесяти шагах. Замахнувшись, сагунтийцы бросили смертельные снаряды по крутой дуге, над головами своих товарищей. Поверх воинов Бостара и Сафона.

— Умные ублюдки, — пробормотал Бостар. — Бьют не по нам.

В ужасе он увидел, как горящие дротики повернули в воздухе и начали падать, словно звезды, обрушивая смерть на подымающихся вверх по склону карфагенских воинов. Из-за плотных облаков пыли, закрывавших обзор, солдаты, идущие плотным строем, до последнего момента не видели, что их ожидает. Вполне понятно, что фаларики вызвали в их рядах полнейший хаос. Каждый дротик нашел свою цель, вонзившись в человеческое тело, без труда пробивая щиты и кольчуги. И эффект от этого удара был куда хуже. Фаларики посеяли страх в сердце каждого, кто оказался на их пути. И понятно почему. Кто выдержит, увидев, как товарищи превращаются в столбы огня, как плоть облезает с костей от его жара? К такому не сможет подготовить никакая тренировка.

Наступление позади них захлебнулось. Бостар увидел, как взлетела вторая волна дротиков. Спустя мгновение атака карфагенян сменилась бегством. Несмотря на крики командиров, сотни воинов отступили. Бежали вниз по склону в такой спешке, что многие спотыкались и их тут же затаптывали бегущие следом. Воины, не попавшие под удар, по бокам от бегущих, увидев происходящее, все как один развернулись и тоже побежали.

Бостар выругался. Никто, даже Ганнибал, не справился бы с такой ситуацией. Шанс потерян. Он схватил за руку ближайшего копейщика.

— Отходим! Подкрепления отступают. Надо спасать себя. Передай остальным.

Повторив команду каждому воину, мимо которых он проходил, Бостар протолкался к Сафону. Не зная о том, что наделали вражеские дротики в их тылу, брат выслал четверых копейщиков вперед, на толпу плохо вооруженных защитников крепости.

— Сафон! — заорал Бостар. — Сафон!

Наконец брат услышал его.

— Что? — рявкнул он через плечо.

— Нам надо отходить!

Лицо Сафона перекосилось от злобы.

— С ума сошел?! В любой момент эти сыны шлюх дрогнут, и мы их положим. Победа близка!

— Нет, это не так! — заревел Бостар. — Нам надо отступать. БЫСТРО.

Некоторые из воинов Сафона неуверенно поглядели на них.

Сафон яростно поглядел на Бостара, но понял, что тот не шутит. Подбадривая криками своих людей, он выбрался из первого ряда. С руками и лицом, залитыми кровью, брат походил на порождение подземного мира.

— Совсем мозги потерял? — прошипел он. — Враг наконец-то начал отступать. Еще один хороший рывок, и они побегут.

— Уже поздно, — спокойно ответил Бостар. — Не видел, что наделали эти проклятые фаларики среди воинов позади нас?

— Нет. Я смотрел вперед, а не назад, — мгновенно возразил Сафон.

У Бостара сжались кулаки от такого намека.

— Ладно, тогда я скажу. Вся наша атака захлебнулась.

— И что? — оскалившись, спросил Сафон. — Эти псы, лишенные матерей, в любой момент бросятся бежать. И у нас будет позиция внутри стен.

— Где нас порежут на куски и уничтожат, — ответил Бостар, ткнув пальцем в грудь Сафону. — Ты еще не понял? Мы здесь одни!

— Трус! — заорал Сафон. — Смерти испугался, вот и все!

Гнев охватил Бостара.

— Когда придет время, я буду биться и умру за Ганнибала! — крикнул он. — Более того, сделаю это с гордостью! Но есть разница между смертью со смыслом и смертью по глупости. Ты ничего не достигнешь, принеся в жертву себя и своих воинов здесь и сейчас.

Сплюнув, Сафон развернулся, чтобы вернуться в бой.

— Стоять!

Приказ Бостара прозвучал как удар кнута.

Одеревенев, Сафон остановился, не оборачиваясь к Бостару.

— Как старший по званию, я приказываю тебе немедленно отвести твоих воинов! — крикнул Бостар громко, чтобы его услышал каждый.

Поняв, что побежден, Сафон развернулся.

— Да, командир! — прорычал он. — Слышали приказ? — крикнул он громче. — Отходим!

Воинов Сафона не пришлось долго уговаривать. Взбодренные тем эффектом, который произвели дротики на забиравшихся по склону карфагенских воинов, защитники крепости снова пошли в наступление. Позади них уже несли новую порцию зажженных дротиков. Даже мирные жители, воодушевившись, принялись бросать во вражеских воинов камни и обломки кладочного раствора.

Это еще больше обозлило и унизило Сафона, убедившегося, что старший брат оказался прав и не зря дал команду отступать.

«Дурак, — сказал он сам себе. — До победы было рукой подать».

Ганнибал вместе с Малхом и Алете ждали их внизу склона. Командующий тепло поприветствовал братьев.

— Мы уже начали за вас беспокоиться, — заявил он.

Малх что-то одобрительно буркнул.

— Сафон не хотел прекращать бой, — великодушно рассказал Бостар.

— Последним уходишь с поля боя? — сказал Ганнибал, хлопая Сафона по плечу. — Но хватило ума понять, что надо отступить. Хороший воин! Когда эти дети грязных шлюх заставили запаниковать подкрепление, не было смысла там оставаться, а?

— Нет, командир, — краснея и склоняя голову, ответил Сафон.

— Вы оба очень старались, — ободряюще сказал Малх. — Но в этот раз не вышло.

Ганнибал принял реакцию Сафона за разочарование.

— Забудь, парень. Шпионы сообщили, что у них заканчиваются припасы. Мы скоро возьмем город! А теперь осмотри своих раненых.

Сказав это, он махнул рукой, давая понять, что разговор окончен.

— Пошли, — сказал Бостар, уводя Сафона.

— Отпусти! — прошептал Сафон, пройдя пару шагов. — Я не ребенок!

— Тогда и не веди себя как ребенок! — ответил Бостар, отпуская его руку. — По крайней мере, мог бы поблагодарить меня. Я не обязан был прикрывать тебя перед Ганнибалом.

Губы Сафона скривились.

— Будь я проклят, если сделаю это.

Бостар возвел взгляд к небесам.

— Конечно нет! С чего бы тебе признать, что я только что спас твою задницу от хорошей порки?

— Иди на хрен, Бостар, — отрезал Сафон. Он чувствовал себя окончательно загнанным в угол. — Ты ведь всегда прав, так? Все тебя любят, эдакого идеального командира!

Резко развернувшись, он пошел прочь.

Бостар поглядел ему вслед. Почему он не отправился рыбачить вместо Ганнона? Тут же пожалел о такой мысли, но ощущение оставалось с ним долго, даже когда он начал собирать команды, чтобы подобрать раненых.

Так продолжалось еще два месяца. Каждый штурм, начатый карфагенянами, наталкивался на ожесточенное и непреклонное сопротивление защитников города. Винеи постоянно пробивали дыры во внешней стене, но атакующие не могли довести штурм до конца, несмотря на огромное численное превосходство. Отношения между Бостаром и Сафоном так и не улучшились, а постоянные дела означали, что им было легко избегать друг друга. Когда братья не участвовали в сражениях, то спали или присматривали за ранеными. Малх, которому Ганнибал поручил и другие дела, помимо командования фалангой, был не в курсе разгоревшейся между ними вражды.

Разгневанный таким ходом осады, полководец вскоре приказал построить другие осадные машины — не только винеи, но и многоярусную осадную башню, тоже на колесах. В ней установили катапульты, а сотни солдат, расположившихся на разных ярусах, можно было доставить в самое слабое место обороны города. Мощь метательных орудий башни была так велика, что с ее помощью оказалось вполне возможным без труда очистить стены города от защитников, чтобы подтащить вперед деревянные галереи, по которым пехота смогла бы без помех подходить к стене. Карфагенянам повезло, что стены крепости были сложены на глиняном растворе, а не на цементном. Расположившись внутри террас, воины взялись за кирки и стали подкапывать основание стены. Стена рухнула, и штурмующие приободрились, но ненадолго. Позади пролома карфагеняне увидели насыпанный полумесяцем земляной вал, который приготовили загодя, понимая, что стена рухнет. Из-за вала их снова принялись закидывать фалариками.

Но, несмотря на дождь горящих дротиков, безжалостная решимость и численное превосходство карфагенян сыграли свою роль. Сагунтийцы не могли вовремя восстановить стену, а непрекращающиеся атаки наконец позволили карфагенянам закрепиться внутри. Несмотря на героизм, защитники крепости не смогли выбить их обратно. В последующие дни карфагеняне закрепили успех, но близилась зима, а тут еще Ганнибалу пришлось отлучиться, когда началось крупное восстание враждебных племен, живших у берегов реки Тагус. Магарбал, командир, оставленный им в качестве заместителя, взялся за дело с удвоенной энергией. Позицию внутри стены расширили, и вскоре поредевших защитников оттеснили во внутреннюю крепость. Положение штурмующих облегчило и то, что осажденные начали нести потери от холеры и иных болезней. Еды и припасов у них осталось очень мало.

Когда Ганнибал подавил восстание и вернулся, конец осады был уже предрешен. Командующий карфагенян предложил осажденным условия сдачи. Невероятно, но они отказались. К концу года все было готово к последнему, решающему штурму. Благодаря проявленной доблести Малх, его сыновья и их копейщики снова вошли в состав передового отряда. Вместе с ними, как обычно, были и скутарии Ганнибала.

Задолго до того, как зимнее солнце окрасило горизонт на востоке, они собрались в полусотне шагов от стены. Позади них, покрывая весь склон, стояли войска Ганнибала — все, кроме кавалерии. Царила тишина, нарушаемая позвякиванием копий или случайным кашлем. Пар от дыхания тысяч воинов клубился во влажном холодном воздухе — единственный признак охватившего всех воодушевления. В награду за долгое сражение и в наказание сагунтийцам за то, что они отказались сдаться, Ганнибал обещал, что отдаст город на разграбление. Конечно, часть добычи достанется Карфагену, но остальное принадлежит им, в том числе и жители города — мужчины, женщины и дети.

Стоя плотными рядами, нападавшие ждали, пока террасы не продвинут вперед при свете факелов. Уже не было нужды в огромной осадной башне с ее пращниками, копейщиками и катапультами. От нехватки людей или метательного оружия сагунтийцы наконец оставили всякие попытки уничтожать осадные машины карфагенян. Это означало, что подкопать стены получится куда быстрее, чем раньше. Согласно докладу главного механика осадных машин, стена внутренней крепости рухнет не позднее середины утра.

И его доклад оказался точен. Еще только первые оранжевые лучи солнца пронзили небо, когда послышался зловещий грохот. Через считаные мгновения от центра внутренней крепости поднялись огромные клубы пыли. Раздался треск горящего дерева. Карфагеняне уже не обращали на это внимания. Им было все равно, что попытаются сделать жители города. Работавших внутри террас воинов отвели с наибольшей возможной быстротой — слишком велик риск погибнуть под рушащейся стеной. Но некоторые остались завершить дело, несмотря на огромную опасность.

Долго ждать не пришлось. С ужасающей скоростью огромный кусок стены внутренней крепости упал на землю. Дальше, как по цепочке, начали заваливаться и другие участки стены. С громким треском кирпичная кладка и тесаные камни, остававшиеся на месте десятилетиями, если не веками, рассыпались в пыль. Грохот от их падения с высоты в два десятка шагов был оглушителен. Некоторые оставшиеся внутри террас не успели вовремя убежать, и недолгий хор сдавленных криков возвестил об их ужасной судьбе. Бостар стиснул зубы. Он ожидал этого. Как обычно говорил в таких случаях отец, простые воины гибнут всегда, и потеря небольшого количества ничего не значит. Но для Бостара это имело значение, как и изнасилования, пытки и убийства мирных жителей, которые вот-вот начнутся. Угрюмого Малха и еще более темного душой Сафона такие вещи не беспокоили, а вот Бостар страдал всей душой. Тем не менее он не позволил этим эмоциям ослабить его решимость. Слишком многое сейчас решается. Разгром Рима. Месть за любимого младшего брата, Ганнона. Возможность заново выстроить отношения с Сафоном. Сможет ли он добиться хоть одной из этих целей, молодой воин не знал. Последняя из них выглядела совсем уж недостижимой.

В воздухе повисли густые облака пыли, но когда они начали рассеиваться, поджидавшие снаружи карфагеняне увидели пролом, который было просто невозможно оборонять. По склону прокатился радостный крик. Победа была у них в руках.

Бостар почувствовал воодушевление. Натянуто улыбнулся Сафон, но в ответ получил лишь гримасу.

Обнажив фалькату, Ганнибал повел воинов в наступление.

И в этот самый момент раздались крики, словно предупреждение от оставшихся в живых защитников города. Отчаянные, захлебывающиеся, но не лишенные достоинства, они заполнили воздух. Карфагеняне разом поглядели наверх. Никто не смог бы не обратить внимания на такие ужасные звуки.

— Благородные люди; они гибнут, сжигая себя, — с неожиданным уважением проговорил Малх. — Слишком горды, чтобы стать рабами. Пусть никогда не случится такого в Карфагене.

— Ха! Такому никогда не бывать, — ответил Сафон.

Но Бостар инстинктивно вознес молитву Баал Хаммону. «Храни наш город вечно, — молился он. — Спаси его от дикарей, таких, как римляне».

Ганнибал ничего не слышал, страстно желая завершить дело.

— Вперед! — заорал он сначала на иберийском, а потом на родном языке, в знак уважения к воинам-ливийцам, и, сопровождаемый верными скутариями, побежал к огромной дыре в стене крепости.

Проревев такие же команды, Малх, Сафон и Бостар ринулись вперед, вместе со своими воинами. Позади них раздались команды на полудюжине других языков, и остальные тоже пошли в атаку.

Соперничество между Сафоном и Бостаром вспыхнуло с новой силой. Кто бы ни достиг первым вершины пролома, он заслужит похвалу Ганнибала и уважение всего войска. Опережая своих воинов, братья карабкались по зыбким предательским грудам камня и битого кладочного раствора, вровень друг с другом. Держа в одной руке копье, а в другой — щит, они не имели возможности удержаться на ногах, если бы хоть раз оступились. Безумие… Но возврата уже не было. Ганнибал вел войско вперед, и они были обязаны идти за ним. Вскоре братья поравнялись с командующим, бежавшим в двух шагах впереди его скутариев. Ганнибал ободряюще улыбнулся им, и они улыбнулись в ответ, прежде чем гневно поглядеть друг на друга.

Когда спустя мгновение Бостар глянул через плечо, его глаза расширились. Склон обвала давал ему прекрасную возможность во всей красе увидеть наступление карфагенян. Величественное и ужасное зрелище, которое точно должно было вселить ужас в защитников крепости, оставшихся на стенах. Впрочем, Бостар сомневался, что таковые еще есть. Их властители покончили с собой, чтобы не сдаваться, и обычные воины должны бы укрыться в домах вместе с семьями или тоже покончить с собой.

Но он ошибся. Не все сагунтийцы бросили оружие на милость победителям.

Когда Бостар снова кинул взгляд на склон впереди, то краем глаза заметил движение, справа и сверху, на участке стены, оставшемся целым. Увидел шестерых мужчин, облепивших огромную каменную глыбу. Они толкали его в сторону, к краю обвалившейся галереи, шедшей по верху стены. Прикинув траекторию падения камня, Бостар почувствовал, что сердце едва не выпрыгивает из его груди. Сагунтийцы хотели убить как можно больше карфагенян, но истинная цена могла оказаться намного выше. Бостар понял, что спустя всего несколько ударов сердца их полководец окажется именно там, куда упадет камень. Глянув на Сафона и Ганнибала, он уверился, что никто, кроме него, не заметил опасности.

Снова подняв взгляд, он увидел, как неровно обтесанный каменный блок уже висит на самом краю. Бостар открыл рот, чтобы крикнуть, предупреждая Ганнибала, и тут блок перевалил через край и начал падение. Невероятно быстро набирая скорость, он катился, подпрыгивая, по краю пролома, по ходу движения отколов от стены куски кирпича и кладки, каждый из который был в состоянии размозжить человеческую голову. Заорав от радости, защитники развернулись и убежали, уверенные, что их последнее усилие будет стоить жизни десяткам карфагенян.

Бостар не раздумывал ни мгновения. Бросив копье, он побежал в сторону, к Ганнибалу. Воздух наполнил грохот. Бостар не глядел наверх, боясь, что сам обгадится со страху. Несколько скутариев, которым он перегородил дорогу, выругались, но это было понятно только по движению губ. Бостар не замедлил движения, лишь взмолился, чтобы никто из иберийцев не решил, что он хочет напасть на военачальника, и не преградил ему путь. Шесть шагов. Двенадцать. Почувствовав приближение Бостара, Ганнибал повернул голову. Непонимающе нахмурился.

— Что ты творишь, во имя Баал Хаммона?! — крикнул он.

Бостар не ответил. Ринувшись вперед, он обхватил правой рукой тело Ганнибала и бросил его на камни, прикрывая собой сверху. Левую руку Бостар завел вверх, прикрывая щитом их головы. Спустя удар сердца камни под ними содрогнулись. Уши наполнил оглушительный грохот. К счастью, грохот длился недолго, стихая по мере того, как каменный блок покатился дальше.

— Вы не ранены, командир? — спросил Бостар, совершенно забыв о себе самом.

— Думаю, нет, — послышался приглушенный голос Ганнибала.

Хвала богам, подумал Бостар. Он осторожно пошевелил руками и ногами. Обрадовался, поняв, что все в порядке и на месте. Отбросив щит, сел и помог сесть командиру.

Тот тихо выругался. Шагах в трех от них лежал скутарий — вернее, то, что от него осталось. Человека даже не переломало, а просто размазало по каменной осыпи. Бронзовый шлем не защитил ему голову; камни вокруг были забрызганы белыми ошметками мозга, резко выделявшимися на фоне алой крови, забрызгавшей все вокруг, — вот и все, что осталось от его тела. Из спины скутария торчали острые осколки кирпичей, пробившие дыры даже в его доспехах. Руки и ноги были ужасно и неестественно вывернуты, а в нескольких местах из них торчали белые кончики сломанных костей.

Но это была только первая жертва камня. Ниже простиралась полоса смерти, проложенная им при падении. Бостар еще никогда такого не видел. Десятки воинов погибли… нет, их растерло в пыль, подумал Бостар. Накатила тошнота, и он изо всех сил старался, чтобы его не вырвало.

— Похоже, я обязан тебе жизнью, — вывел его из состояния оторопи голос Ганнибала.

Бостар еле кивнул.

— Моя тебе благодарность. Ты отличный воин, — проговорил командир, с трудом вставая и помогая встать Бостару.

В то же мгновение их окружили скутарии, не попавшие под удар. На их лицах читалась тревога. Естественно, атака затормозилась в результате такого отчаянного деяния сагунтийцев. В воздухе зазвучали осторожные вопросы, и иберийцы убедились, что их любимый командир не пострадал. Ганнибал тут же прервал их. Подобрав свою фалькату с земли, он поглядел на Бостара.

— Готов закончить начатое? — спросил он.

Бостара ошеломило, с какой скоростью полководец обрел прежнее самообладание. Он сам все еще был в состоянии шока. Но ухитрился кивнуть.

— Безусловно, командир.

— Превосходно, — ответил Ганнибал едва улыбнувшись и жестом показал, чтобы Бостар шел в наступление рядом с ним.

Подобрав копье, офицер выполнил приказ. Он едва успел увидеть довольную улыбку на лице Малха и столь же недовольное лицо Сафона. Облегчение сменило ужас, и он подумал, что попытается уладить дела с братом позже.

А сейчас надо лишь идти вместе с Ганнибалом.

Прирожденным военачальником и лидером.

Глава 9

МИНУЦИЙ ФЛАКК

Окрестности Капуи, Кампания

Ганнон оперся о стену кухни, наслаждаясь зрелищем того, как Элира наклоняется над столом, уставленным едой. Ее одежда приподнялась, обнажив изящные икры, и натянулась поверх упругих ягодиц. У Ганнона снова заломило в паху, и он поменял позу, чтобы не демонстрировать всем признаки охватившего его возбуждения. Элира и Квинт все еще делили ложе, но это не значило, что он, Ганнон, не может восхищаться ею на расстоянии. Его тревожило только то, что Элира уже заметила его внимание и отвечала на него страстными взглядами. Ганнон решил не рисковать, заходя слишком далеко. Его только что зародившаяся и, возможно, очень ценная дружба с Квинтом еще была слишком слаба, чтобы выдержать такое испытание.

Со времени боя у хижины условия его жизни стали куда лучше. Фабриция впечатлил рассказ сына, а также наличие двух раненых, выживших и попавших в плен. За это Ганнона перевели в разряд домовых рабов, сняли с него кандалы и позволили спать в доме. Сначала юноше это нравилось — ведь одним ударом он освободился от хватки Агесандра. Но спустя несколько недель он уже не был настолько уверен в своем счастье. Жесткая правда той ситуации, в которой он находился, стала еще отчетливее.

Три раза в день Ганнону приходилось присутствовать на семейных трапезах. Естественно, ему не было дозволено есть вместе с хозяевами виллы. Он мог видеть Аврелию и Квинта с утра до вечера, но не мог с ними поговорить, только если рядом никого не было. И даже тогда разговоры были короткими и спешными. Все это так отличалось от тех времен, когда они были вместе на поляне в лесу… Несмотря на вынужденную дистанцию, Ганнон хорошо чувствовал дух боевой дружбы, возникшей совсем недавно, но не гаснущей со временем. Квинт иногда подмигивал ему, Аврелия застенчиво улыбалась, и это стало лучом света в его нынешней жизни. Да и Элира, чья постель располагалась не дальше двадцати шагов от него, на полу атриума… К ней он подойти не смел. Ганнон понимал, что должен быть очень благодарен судьбе за нынешнее положение дел. В тех редких случаях, когда карфагенянин встречался с Агесандром, он ясно видел, что сицилиец все так же таит на него злобу.

— Отец! — послышался из внутреннего дворика радостный голос Аврелии. — Ты вернулся!

Любопытный не меньше других, Ганнон подошел к дверям кухни вместе с остальными рабами. Фабриций должен был вернуться только недели через две.

Хозяин виллы стоял у фонтана, одетый в подпоясанную тунику и сандалии. Когда Аврелия подбежала к нему, на его лице расплылась широкая улыбка.

— Я грязный, — предупредил он. — Запылился в дороге.

— Все равно! — ответила Аврелия, обнимая его. — Так здорово, что ты приехал.

— Я тоже по тебе скучал, — сказал Фабриций, обнимая ее в ответ.

Ганнон почувствовал укол печали, осознав свое собственное положение, но не позволил себе даже думать об этом.

— Муж мой! Хвала богам, что ты вернулся в целости, — произнесла Атия с обольстительной улыбкой, подходя к Фабрицию и дочери. Аврелия подвинулась, давая отцу возможность поцеловать мать в щеку. Они так смотрели друг на друга, что было ясно, какие чувства до сих пор живут в их сердцах.

— Наверняка ты хочешь пить.

— Горло сухое, как русло реки в пустыне, — ответил Фабриций.

Атия перевела глаза на двери кухни, откуда торчали лица глазеющих рабов. Нашла взглядом Ганнона.

— Принеси вина! Остальные — за работу!

Дверной проем опустел в мгновение ока. Все рабы знали, что лучше не перечить Атии, управлявшей домашним хозяйством железной рукой, пусть и в шелковой перчатке. Ганнон быстро достал с полки четыре самых красивых бокала и поставил на поднос. Юлий, дружелюбный раб, возглавлявший кухонное хозяйство, уже протянул руки за амфорой. Ганнон поглядел, как он разводит вино водой, вчетверо, по римскому обычаю.

— Вот и готово, — пробормотал Юлий, ставя кувшин на поднос. — Беги, пока она снова не позвала.

Ганнон поспешно исполнил приказ. Ему очень хотелось знать причину преждевременного возвращения Фабриция. Навострив уши, он понес поднос семейству, к которому только что присоединился Квинт.

Тот широко улыбнулся, прежде чем вспомнил, что теперь он — взрослый мужчина.

— Отец, — сдержанно сказал он, — рад тебя видеть.

Фабриций ущипнул сына за щеку.

— Еще подрос.

Квинт покраснел и, чтобы скрыть смущение, бросил требовательный взгляд на Ганнона.

— Давай наливай.

Ганнон замер, услышав приказ, но тут же принялся его выполнять. Его рука замерла над четвертым бокалом, и он поглядел на Атию.

— Да-да, и Аврелии тоже налей. Она уже почти взрослая женщина.

Радостное выражение исчезло с лица Аврелии.

— Ты нашел мне мужа? — спросила она жестко. — Вот почему ты вернулся?

— Не будь такой дерзкой, — хмурясь, сказала Атия.

Щеки девушки вспыхнули, и она опустила голову.

— Хотел бы я, чтобы все было так просто, дочь, — ответил Фабриций. — Хотя у меня есть некоторый прогресс в этом деле, в мире произошли куда более важные события.

Он щелкнул пальцами, глянув на Ганнона, и сердце юноши отчаянно забилось. Он продолжил ходить от одного к другому, подливая вина.

— Что случилось? — спросила Атия.

Вместо ответа Фабриций поднял бокал.

— Выпьем, — сказал он. — За то, чтобы боги и наши предки все так же благоволили нашей семье.

Лицо Атии слегка напряглось, но она присоединилась к тосту.

Квинта меньше беспокоили формальности, чем его мать, и он заговорил сразу же, как отец выпил вино:

— Скажи нам, почему ты вернулся!

— Сагунт пал, — спокойным голосом сообщил Фабриций.

Кровь прилила к щекам Ганнона, и он почувствовал, что Квинт смотрит на него. Он аккуратно вытер каплю вина с кувшина. Внутри же него все пело от радости. Ганнибал победил! Ганнибал!

— Когда? — спросил Квинт, переводя взгляд с Ганнона на отца.

— Неделю назад. Похоже, они никого не пощадили. Мужчин, женщин, детей. Немногих оставшихся в живых продали в рабство.

— Совершенные дикари, — произнесла Атия и сжала губы.

Ганнон заметил, что Аврелия смотрит на него расширившимися от ужаса глазами. Можно подумать, римляне не делают так же в захваченных ими городах, с яростью подумал он. Конечно же, Ганнон не сказал ни слова, просто отвернулся.

В отличие от сестры, Квинт явно разозлился.

— Так скверно, что Сенат в течение последних восьми месяцев ничего не сделал, чтобы помочь одному из наших союзников. Теперь-то они начнут действовать?

— Начнут, — ответил Фабриций. — На самом деле уже начали.

Последовавшая тишина звенела громче, чем звук трубы.

— В Карфаген отправлено посольство; оно должно потребовать немедленной выдачи Ганнибала и его старших командиров, чтобы привлечь их к суду за беззаконные поступки.

Ганнон сжал тряпку так, что вино закапало на мозаичный пол у его ног.

Никто ничего не заметил, да Ганнона это и не волновало. «Как они смеют, — беззвучно кричал он. — Ублюдочные римляне!»

— Вряд ли они это сделают, — сказала Атия.

— Конечно нет, — ответил Фабриций, понятия не имея, с какой горячностью — правда, храня молчание, — соглашается с ним Ганнон. — Несомненно, у Ганнибала есть враги, но карфагеняне — гордый народ. Они желают расплатиться за то унижение, которому мы их подвергли после войны на Сицилии. И сейчас у них есть такая возможность.

Квинт на мгновение задумался.

— Ты говоришь о войне?

Фабриций кивнул.

— Думаю, да, дело идет именно к этому. В Сенате есть те, кто со мной не согласится, но, думаю, они недооценивают Ганнибала. Человек, столько достигший всего за несколько лет, не начал бы осаду Сагунта, если бы это не было частью куда большего плана. Ганнибал всегда хотел войны с Римом.

«Как же ты прав!» — торжествующе подумал Ганнон.

Квинт тоже обрадовался:

— Гай и я пойдем служить в кавалерию!

Гордость Фабриция за сына, вполне понятная, была лишь подчеркнута молчанием Атии. Хотя она и не могла скрыть печали, но быстро взяла себя в руки.

— Из тебя получится отличный воин.

Квинт гордо расправил грудь.

— Я должен сообщить Гаю. Могу я отправиться в Капую?

Фабриций утвердительно кивнул.

— Давай, но поторопись. До темноты осталось уже совсем немного.

— Тогда вернусь завтра.

С благодарной улыбкой Квинт поспешно ушел.

Глядя на него, Атия вздохнула.

— А что с другим делом?

— Тут есть хорошие новости, — ответил Фабриций, но, заметив живейший интерес Аврелии, осекся. — Расскажу тебе позже.

Девушка спала с лица.

— Все так нечестно! — вскричала она и убежала в свою комнату.

Атия коснулась руки Фабриция, не давая ему сделать выговор дочери.

— Пусть идет. Для нее это очень тяжело.

Ганнон не обратил внимания на семейную проблему, свидетелем которой стал. Сейчас желание сбежать, добраться до Иберии и воевать бок о бок с соплеменниками захватило его целиком. Как долго он мечтал об этом! Но в его уме мрачной тенью нависал долг перед Квинтом. Расплатился ли он с ним, расправившись с разбойниками у хижины пастуха или нет? Ганнон не мог быть в этом уверен. А еще оставался Суниатон. Как он сможет наслаждаться свободой, сбежав, если хотя бы не попытается разыскать своего лучшего друга? Ганнон даже обрадовался, услышав голос зовущего его Юлия. Мысли и чувства грозили разорвать его на части.

Шло время, а Ганнон все так же работал на кухне. Он так и не нашел ответа перед своей совестью, так и не смог решить, отдал ли долг Квинту. Кроме того, он не мог заставить себя сбежать с виллы, не попытавшись найти Суниатона. Но как это сделать? Ганнон понятия не имел. Кроме него, кто знает, да и кому какая разница, где сейчас Суниатон? Эти проблемы не давали ему спать по ночам, и даже отвлекли его от страстных мыслей об Элире, обычно одолевавших его. Усталый, раздражительный, он даже не обратил внимания, когда как-то раз Юлий объявил, что к завтрашнему ужину Атия выставила особые пожелания.

— Очевидно, она и хозяин ожидают прибытия важного гостя, — заметил Юлий напыщенно. — Гая Минуция Флакка.

— Кто это, во имя Гадеса? — спросил один из поваров.

Юлий неодобрительно поглядел на него.

— Один из старших в семье Минуциев, брат бывшего консула.

— Значит, хрен самодовольный, — пробормотал повар.

Юлий не обратил внимания на смешки, последовавшие за этими словами.

— А еще он член посольства, которое только что вернулось из Карфагена, — заявил он с таким видом, будто этот вопрос был хоть как-то для него важен.

У Ганнона все сжалось внутри.

— Правда? Ты уверен?

Юлий поджал губы.

— Именно это сказала хозяйка, а я внимательно отношусь к ее словам, — отрезал он. — А теперь принимайтесь за работу.

Сердце Ганнона колотилось о ребра, словно птица в клетке. Он вышел к хранилищам. Расскажет ли гость Фабриция о том, что видел? Ганнон взмолился богам, чтобы рассказал. Пройдя мимо входа в баню, он увидел Квинта, который раздевался. Хорошо ему, с горечью подумал Ганнон. Он сам не мылся в горячей воде с тех пор, как покинул Карфаген.

Не зная о чувствах, испытываемых Ганноном, Квинт наслаждался моментом. Желая выглядеть за ужином как можно лучше, он тщательно вымылся, а потом раб стал делать ему массаж. Сонный, он уже представлял себе, как Флакк расскажет все, что произошло в Карфагене, и едва услышал, как к нему в комнату вошел Фабриций.

— Этот визит чрезвычайно важен, сам знаешь.

— Да, отец, — ответил Квинт, открывая глаза. — И мы примем участие в войне, если она начнется.

Фабриций едва улыбнулся.

— Это и так понятно. Когда Рим зовет, мы идем.

Сложив руки за спиной, он принялся молча ходить из конца в конец.

Движение стригиля по коже начало раздражать Квинта, и он дал знак рабу, чтобы тот прекратил.

— Что такое? — спросил Квинт.

— Дело в Аврелии, — сообщил Фабриций.

— Значит, ты все-таки договорился и выдаешь ее замуж? — с горечью спросил Квинт, глянув на отца.

— Пока этот вопрос еще не решен окончательно, — ответил Фабриций. — Но Флакку понравилось то, что он услышал об Аврелии, когда я встречался некоторое время назад с ним в столице. А теперь он хочет сам увидеть ее, во всей красе.

Квинт скривился, поражаясь своей наивности. Зачем бы еще высокопоставленный политик посетил семью всадников, стоящих настолько ниже его по статусу?

— Хватит, — жестко сказал Фабриций. — Ты знал, что когда-нибудь это случится. Сие идет на благо семьи. Флакк еще не стар, а его семья влиятельна и имеет хорошие связи. При поддержке Минуциев Фабриции тоже смогут себя показать. — Он поглядел на сына. — Я имею в виду Рим. Понимаешь, о чем я говорю?

Квинт вздохнул.

— Аврелия еще не знает?

— Нет, — ответил Фабриций, и теперь уже на его лице появилась озабоченность. — Я подумал, что надо сначала поговорить с тобой.

— Втянуть меня в это?

— Не стоит так со мной разговаривать. У тебя в этом тоже есть выгода, — резко оборвал его отец.

В груди Квинта загорелся огонь воодушевления, и он тут же выругал себя за это. Он видел, как Аврелия влюблена в Ганнона. Безрассудное увлечение, но он ничего не мог с этим поделать. А теперь еще и это…

— Что заставило тебя выбрать Флакка?

— Я пытался что-то устроить все последние два года, — ответил Фабриций. — Искал человека, который подойдет нашей семье и Аврелии. Это дело хитрое, но, думаю, Флакк — тот, кто нам нужен. В любом случае он должен был проезжать мимо по дороге из Карфагена. Все, что я сделал, — устроил, чтобы он получил приглашение сразу же, как сойдет с корабля.

Квинт удивился расчетливости отца. Без сомнения, и мать принимала в этом участие, подумал он.

— Сколько ему?

— Тридцать пять или около того, — сообщил Фабриций. — Куда лучше тех старых козлов, которые сами хотели с ней встретиться. Надеюсь, она это оценит.

Он помолчал.

— И последнее.

Квинт поднял взгляд.

— Ничего не спрашивай о том, что было в Карфагене, — предостерег его отец. — Это все еще государственная тайна. Если Флакк сам решит что-нибудь рассказать, да будет так. Если нет, не наше дело спрашивать.

Сказав это, он ушел.

Квинт откинулся на теплую каменную плиту, но расслабленное состояние пропало. Ему хотелось пойти к Аврелии и поговорить с ней сразу же, как отец закончил разговор. Что ей сказать, Квинт понятия не имел. В мрачном настроении он принялся одеваться. Проще всего беспрепятственно поглядеть на вход в комнату Аврелии будет из угла таблинума. Квинт пошел в просторный зал. Он пробыл там совсем недолго, когда вошел Ганнон, неся поднос с посудой.

Увидев Квинта, тот улыбнулся.

— Ждешь предстоящего ужина?

«Сам-то я жду», — с ликованием подумал он.

— Не очень-то, — кисло ответил Квинт.

— Почему же? — приподняв брови, спросил Ганнон. — К вам нечасто приезжают гости.

Квинт вдруг с удивлением понял, что его нетерпение, связанное с тем, что может рассказать Флакк, как-то смазалось из-за его дружбы с Ганноном.

— Сложно объяснить, — смущенно пробормотал он.

В этот момент из комнаты Аврелии быстро вышел Фабриций, громко захлопнув за собой дверь. Его лицо окаменело от гнева.

Разговор пришлось прервать. Ганнону оставалось лишь наблюдать за тем, как Квинт пошел в комнату сестры. Самому карфагенянину Аврелия была очень симпатична. С одной стороны, он не понимал, что происходит, с другой — ему уже было все равно. Наконец-то Карфаген снова начал войну с Римом. И ему хотелось хоть как-то в ней поучаствовать.

Квинт застал Аврелию лежащей на постели. Ее тело сотрясалось от рыданий. Он поспешно подошел и опустился на колени рядом с ней.

— Все будет хорошо, — прошептал он, протягивая руку, чтобы погладить ее по волосам. — Похоже, что Флакк все-таки хороший человек.

Аврелия зарыдала с новой силой, и Квинт тихо выругался. Хуже, чем произнести имя этого человека, придумать он не мог. Не зная, что и делать, юноша принялся гладить плечи Аврелии, пытаясь ее утешить. Так продолжалось долго, в полном молчании. Наконец сестра перевернулась на спину. Ее щеки были в красных пятнах, а глаза опухли от слез.

— Наверное, я сейчас ужасно выгляжу, — произнесла она.

— Ты все так же прекрасна, — ответил Квинт, криво улыбнувшись.

— Лжец, — выпалила Аврелия и высунула язык.

— Сходи в термы, полегчает, — предложил Квинт, постаравшись сделать веселое лицо. — Не хочешь?

Аврелия не приняла его правил игры.

— Что же мне делать? — жалобно прошептала она.

— Когда-то это должно было случиться, — сказал Квинт. — Почему бы тебе не дать ему повод для сомнений? Кроме того, если он тебе совсем не понравится, вряд ли отец силой заставит тебя выйти замуж.

— Думаю, нет… — с сомнением произнесла Аврелия и на мгновение задумалась. — Знаю, что должна сделать так, как скажет отец. Но так тяжело, особенно потому, что… — Она умолкла, и ее глаза снова наполнились слезами.

Квинт поднес палец к ее губам.

— Даже и не говори, — прошептал он. — Ты не сможешь этого сделать.

Квинт не желал, чтобы так хорошо охраняемая ими двоими тайна была высказана вслух.

Сделав огромное усилие, Аврелия успокоилась и решительно кивнула.

— Да уж, тогда лучше приготовиться. Вечером я должна хорошо выглядеть.

Квинт с нежностью обнял сестру.

— Ты сильна духом, — прошептал он.

Не только мужчинам свойственна отвага, подумал он. И она проявляется не только на поле боя и на охоте. Аврелия только что показала, что у нее этого качества с избытком.

Флакк прибыл во второй половине дня, в сопровождении большой группы воинов и рабов. Его тут же препроводили в лучшую комнату для гостей, чтобы отдохнул с дороги. Помимо личной прислуги, большая часть сопровождающих осталась вне дома, их разместили снаружи. Ганнон был занят на кухне и некоторое время не имел возможности наблюдать за происходящим. Спустя час кто-то громко провозгласил, что прибыли Марциал и Гай. Фабриций радушно встретил их и повел в зал, где, согласно традиции, их угостили мульсумом, разбавленным вином с медом. Это сделала Элира, а Ганнон с нетерпением ждал на кухне. Когда стемнело, он прошел по периметру внутреннего двора, зажигая бронзовые масляные светильники, висевшие на каждой колонне. Когда он был в дальнем от таблинума углу, то почувствовал, что сзади кто-то идет. Обернувшись, он мельком увидел симпатичного мужчину в тоге, с густыми черными волосами и крупным носом. Флакк поспешно шел обратно в таблинум. Вскоре пришли Квинт и его сестра, в самой лучшей одежде. Ганнон еще ни разу не видел, чтобы Аврелия красилась, и, к его удивлению, увиденное ему понравилось.

Наконец, когда ужин был готов, Ганнон получил возможность зайти вместе с другими рабами. Ему предстояло находиться здесь на протяжении всей трапезы, подавая еду, убирая тарелки и, самое главное, имея возможность слушать все разговоры. Он встал наготове у ложа, находившегося по левую руку, где возлежали Фабриций, Марциал и Гай. Флакка, как почетного гостя, разместили на центральном ложе, а на том, что справа, устроились Атия, Квинт и Аврелия. Лицо девушки было спокойным и невозмутимым.

По большей части Флакк отпускал комплименты насчет красоты Аврелии, пытаясь разговорить ее, но сначала ему это не очень удавалось. Наконец, когда Атия начала возмущенно поглядывать на дочь, Аврелия втянулась в разговор. Для Ганнона было очевидно, что у нее нет к этому искреннего желания и она просто подчиняется матери. Флакк, однако, этого, похоже, не заметил — возможно, потому, что никто, кроме Фабриция, не осмеливался заговорить с ним. Квинт и Гай постоянно поглядывали на гостя, тщетно надеясь услышать хоть какие-то новости из Карфагена. Но черноволосый политик, залпом пивший мульсум и вино, все больше и больше увлекался разговором с Аврелией.

Когда подали сладкое, Флакк повернулся к Фабрицию.

— Могу лишь похвалить твою дочь, — произнес он. — Она прекрасна, как ты и говорил. А может, и больше.

— Благодарю тебя, — ответил Фабриций, с серьезным выражением лица наклоняя голову.

— Думаю, об этом деле нам будет лучше поговорить утром, — провозгласил Флакк. — И прийти к соглашению, которое удовлетворит нас обоих.

Фабриций позволил себе слегка улыбнуться.

— Это будет большой честью для нас.

Атия тоже что-то пробормотала в знак согласия.

— Превосходно, — произнес Флакк и поглядел на Ганнона. — Еще вина.

Юноша поспешно шагнул вперед с ничего не выражающим лицом. Он не очень понимал свои собственные чувства по поводу только что сказанного. Да и какая разница, с горечью подумал он. Здесь я раб. Ненависть к его нынешнему положению с новой силой охватила его, и он отбросил размышления по поводу будущего замужества Аврелии. В этом случае обязательства, связывающие его, ослабнут. Если Аврелия выйдет замуж за Флакка, она отправится жить в Рим. Квинт тоже всегда говорил, как ему хочется попасть на службу. Когда не будет и его, Ганнон останется здесь один, без друзей, — и начнет планировать побег.

Квинту показалось, что Флакк выглядит вполне приличным человеком. Искоса поглядывая на Аврелию, юноша с радостью понял, что не видит на ее лице признаков раздражения, и восхитился ее самообладанием. Потом подметил румянец на ее щеках, пустой бокал… Она уже пьяна? Оказалось, что ей немного надо. И неудивительно: Аврелия редко пила вино. Квинт принялся раздумывать, какие возможности открывает союз между Фабрициями и Минуциями. Аврелия и Флакк друг к другу привыкнут, сказал он себе. Так живут почти все семьи. Протянув руку, он коснулся руки Аврелии, и та улыбнулась. Квинт успокоился.

Разговор некоторое время переходил с одной темы на другую. Обсудили погоду, урожай, игры в Капуе, если сравнить их с римскими. Но никто не касался главной темы, интересной всем. Что произошло в Карфагене?

Заговорить об этом решился Марциал. Как обычно, он помногу пил. Осушив очередную чашу, хозяин дома поднял ее, глядя на Флакка, и сказал:

— Говорят, карфагенские вина весьма неплохи.

— Достаточно хороши, — согласился Флакк и поджал губы. — В отличие от людей, которые их производят.

Марциал не обратил внимания на предостерегающий взгляд Фабриция.

— Не будем ли мы видеть эти вина в Италии почаще в самом скором времени? — спросил он, подмигивая.

Флакк с трудом отвел взгляд от Аврелии.

— А?

— Расскажи нам, что было в Карфагене, — взмолился Марциал. — Мы умираем от нетерпения.

Ганнон затаил дыхание и увидел, что Квинт сделал то же самое.

Флакк медленно обвел взглядом заинтересованные лица окружающих, сделал важное лицо и торжественно улыбнулся.

— Ничто из сказанного мной не должно выйти за пределы этих стен, — начал он.

— Конечно же, — тут же заверил его Марциал. — Можешь положиться на нашу порядочность.

Даже Фабриций что-то пробормотал, в знак согласия с остальными.

Удовлетворенный их заверениями, Флакк начал рассказ.

— Я был незначительным членом посольства, хотя мне хотелось бы думать, что мой вклад в дело не остался незамеченным. Посольство возглавляли консулы Луций Эмилий Павл и Марк Ливий Салинатор. Речь держал бывший цензор Марк Фабий Бутеон.

Римлянин сделал паузу, чтобы все осознали значимость названных имен.

— С самого начала все указывало на успех посольства. Знамения были благоприятными, и плавание из Лилибея прошло без происшествий. Мы прибыли в Карфаген три недели назад от нынешнего дня.

Ганнон закрыл глаза, представляя себе это зрелище. Мощные крепостные стены, сверкающие в лучах зимнего солнца. Величественный храм Эшмуна на вершине Бирсы. Два порта, полные кораблей. «Дом, — с тоской подумал он. — Увижу ли я его когда-нибудь?»

Но следующие слова Флакка рывком вернули его к реальности.

— Самоуверенные дети шлюх, — рыкнул он и глянул на Атию. — Прошу прощения. К ним прибыли самые высокопоставленные люди Рима, и кого они послали нас встретить? Младшего командира городской стражи.

Марциал побагровел от гнева и едва не поперхнулся вином.

Фабриций среагировал поспокойнее.

— Это было очевидной ошибкой, — произнес он.

Флакк скривился.

— Напротив. Это было сделано абсолютно намеренно. Они все заранее решили, прежде чем мы сошли с наших кораблей. И вместо того, чтобы дать нам время на то, чтобы вымыться и отдохнуть после путешествия, нас сразу повели в их Сенат.

— Хреновы гугги, как это типично для них, — хмыкнув, добавил Марциал. — Никаких приличий.

Аврелия очень быстро взглянула на Ганнона, в ее глазах светилось сочувствие.

Карфагенянин настолько разозлился, что не посмел глянуть на нее в ответ. Ему очень хотелось разбить глиняный кувшин о голову Марциала, но, естественно, он не пошевелился. Не говоря уже о наказании, намного важнее, что сейчас скажет Флакк.

— А когда вы попали туда? — с нетерпением спросил Квинт.

— Фабий объявил, кто мы такие. Никто не сказал ни слова в ответ. Просто стояли и разглядывали нас. Ждали, как стая шакалов вокруг трупа. Фабриций потребовал ответа, было ли нападение Ганнибала на Сагунт совершено с их одобрения, — сообщил Флакк и сделал паузу, тяжело дыша. — Знаете, что они тогда сделали?

У него на лбу забилась жилка.

— Они начали смеяться.

Марциал со стуком поставил чашу на стол. Фабриций выругался, а Квинт с Гаем поглядели друг на друга, открыв рты. Их ошеломило, что кто-то смеет так обращаться с самыми именитыми людьми Республики. Воспользовавшись возможностью, Атия что-то прошептала на ухо дочери. Ганнону же пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы сдержать смех. Даже проиграв Риму на Сицилии и Сардинии, Карфаген не утратил гордости, с восхищением подумал он.

— Были и некоторые, кто высказывался против Ганнибала, — признался Флакк. — Самым громогласным из них был толстяк по имени Гост.

«Ублюдок, предатель, — подумал Ганнон. — Что бы я дал за возможность вспороть его жирное пузо!»

— Но их голоса утонули в криках большинства, которые принялись обсуждать заключенный Гасдрубалом шесть лет назад договор и заявляли, что им нет нужды признавать союз Сагунта с Римом. Кричали и оскорбляли нас, — гневно продолжил Флакк. — Посоветовавшись, мы решили, что у нас нет выбора.

Квинт поглядел на Ганнона. Он и подумать не мог, что карфагенянин так на все это среагирует. Ошеломленный увиденным, юноша пригляделся внимательнее. Квинт достаточно изучил манеру держать себя, присущую Ганнону, и понял, что карфагенянин все знал. Но голос Флакка оторвал его от дальнейших размышлений.

— Фабий вышел на середину зала. Это заставило крысенышей заткнуться, — яростно сообщил Флакк. — Взявшись за отвороты тоги, он сказал им, что в его руках война и мир и им выбирать, что им больше нравится. При его словах воцарился хаос. Шум стоял такой, что нельзя было услышать и собственного голоса.

— Они выбрали войну? — жестко спросил Фабриций.

— Нет, — ответил Флакк. — Вместо этого возглавлявший собрание суффет сказал Фабию, что выбирать ему.

Все в зале, даже Элира, затаили дыхание, прислушиваясь к его словам.

— Фабий поглядел на нас, убеждаясь, что мы единодушны в решении, и объявил гуггам, что дает им войну.

Флакк коротко зло усмехнулся.

— В смелости им не откажешь, признаю. Фабий едва закончил говорить, когда почти все в зале заорали хором: «Принимаем войну!» — а потом они вскочили с мест.

Ганнон почувствовал, что больше не может скрывать радость, и, набрав грязных тарелок, отправился на кухню. Никто не заметил этого, кроме Аврелии. Но выйдя за дверь, юный карфагенянин понял, что желание услышать побольше сильнее опасений, и остановился, прислушиваясь.

— Я всегда надеялся, что удастся избежать еще одной войны с Карфагеном, — мрачно добавил Фабриций, выставив подбородок. — Но они не оставили нам выбора. Оскорбив непростительным образом тебя и твоих товарищей, а в особенности — консулов.

— Совершенно верно, — громогласно заявил Марциал. — Этих мерзавцев следует проучить, и получше, чем в прошлый раз.

Флакка обрадовала их реакция.

— Хорошо, — пробормотал он. — Почему бы вам не отправиться со мной в Рим? Надо будет решить кучу дел, и нам потребуются люди, имеющие опыт борьбы с Карфагеном.

— Это будет честью для меня, — просто ответил Фабриций.

— И для меня, — поддержал друга Марциал, но тут на его цветущем лице воцарилось смущение, и он постучал пальцами по правой ноге. — Вот только это. Старая рана, еще с Сицилии. Сейчас я с трудом могу пройти четверть мили, не остановившись, чтобы отдохнуть.

— Ты уже с лихвой исполнил свой долг перед Римом, — произнес Флакк, пытаясь подбодрить ветерана. — Думаю, мне следует взять с собой лишь Фабриция.

Не помня себя, Квинт вскочил:

— Я тоже хочу воевать!

Спустя мгновение то же самое вскричал Гай.

Флакк покровительственно улыбнулся им.

— Настоящие вояки вы оба, да? Но, боюсь, еще молоды. Эту войну надо выиграть быстро, и для этого лучше всего подходят ветераны.

— Мне семнадцать, — тут же возразил Квинт. — Как и Гаю.

Лицо Флакка помрачнело.

— Не забывай, с кем говоришь, — отрезал он.

— Квинт! Сядь! — приказал Фабриций. — И ты тоже, Гай.

Оба юноши неохотно подчинились, и Фабриций повернулся к Флакку.

— Извини. Просто они еще молоды и очень горячи, вот и всё.

— Ничего страшного. Их время еще придет, — спокойно ответил Флакк, бросая на Квинта быстрый злобный взгляд.

Это произошло так быстро, что никто и не заметил. Квинт задумался, не ошибся ли он, но спустя мгновение заметил кое-что еще. Аврелия, извинившись, встала, сказав, что идет спать. Флакк проводил ее взглядом, которым могла бы смотреть на мышь змея. Квинт моргнул, пытаясь собраться с мыслями. Вина уже было выпито немало. Когда он снова посмотрел на Флакка, лицо гостя было вполне благожелательно. «Наверное, мне показалось», — решил Квинт. С огорчением он увидел, что трое старших подвинулись ближе друг к другу и принялись говорить вполголоса. Атия дернула головой в его сторону, недвусмысленно давая знак, что ему следует уйти. Разочарованный, Квинт вышел вместе с Гаем во внутренний дворик.

Их появление спугнуло Ганнона. Прячась от Аврелии, он только что вышел из-за украшенной статуи и с виноватым видом пошел на кухню.

— Что он тут делает, во имя Гадеса? — хмуро спросил Гай.

Позднее Квинт так и не мог понять, случилось ли это из-за выпитого вина или от возмущения, в котором он пребывал, узнав об обращении с римским посольством. В любом случае ему хотелось на ком-то сорвать злость.

— Какая разница? — отрезал он. — Он гугга. Пускай идет.

Тут же он пожалел о сказанном и пошел было в сторону Ганнона, но Гай, смеясь, потянул его к каменной скамье у фонтана.

— Давай поговорим, — предложил он заплетающимся от выпитого языком.

Но Квинт стал на месте, и лишь темнота скрыла досаду на его лице.

С окаменевшим от сдерживаемого гнева лицом Ганнон шел не оборачиваясь. Прошел десяток шагов, отделявших его от кухни, и со стуком поставил тарелки в мойку. Вот тебе и дружба с римлянином, с горечью подумал он. Аврелия ему симпатизирует, в этом он был уверен, но всем остальным веры нет. Особенно Квинту. Гнев, который наполнил голоса благородных римлян после рассказа Флакка, вполне объясним и понятен, но теперь Ганнон оказался в совершенно новой ситуации. Теперь он — настоящий враг. Его радость по поводу произошедшего придется тщательно скрывать. А тут, в тесноте дома, это будет сложно. Ганнон медленно выдохнул. Важное решение пришло только что, само собой. Ему надо бежать. И быстрее. Но куда? В Карфаген или в Иберию? И есть ли хоть какой-то шанс найти Суниатона прежде, чем он сбежит?

Глава 10

ПРЕДАТЕЛЬСТВО

На следующее утро у Квинта снова случилось похмелье, и он очень смутно помнил, какое выражение заметил давеча на лице у Флакка. Но это все равно не давало ему покоя, и он принялся разыскивать отца. Выяснилось, что Фабриций закрылся с Флакком в своем кабинете. Мужчины поспешно составляли документы, касающиеся замужества Аврелии, и раздраженно поглядели на юношу, отвлекшего их от дела. Квинт еле слышно попросил отца на пару слов. Поначалу Фабриций отмахнулся, но увидев, что сын чем-то обеспокоен, решил сменить гнев на милость.

— Потом скажешь, — сказал он.

Квинт с мрачным видом закрыл дверь. Ему есть о чем подумать. Он жестоко оскорбил Ганнона, и теперь ему было стыдно. Положение карфагенянина означало, что Квинт может обращаться с ним как ему заблагорассудится, но тут ситуация была иной. «Он спас мне жизнь. Мы друзья, — подумал Квинт. — Я должен перед ним извиниться». Но в реальности это было задачей не менее сложной, чем попытаться поговорить с отцом. Квинт без труда нашел Ганнона, но карфагенянин сделал вид, что не слышит, когда молодой хозяин его окликнул, и всячески избегал смотреть ему в глаза. Квинт не хотел устраивать представления, не говоря уже о том, что вокруг царила такая суета, что было невозможно даже найти укромный уголок, чтобы поговорить. Решение Фабриция отправиться вместе с Флакком в Рим, а следовательно, на войну означало спешные приготовления. Всем домовым рабам нашлось дело. Собирали одежду, вещи, одеяла, полировали доспехи и точили оружие.

В отчаянии Квинт принялся разыскивать Аврелию. Он не знал, следует ли упоминать при ней Флакка. Все, что у него было, — два мимолетных взгляда, которые он, вроде бы, заметил, уже выпив изрядное количество вина. Он решил поглядеть сначала, в каком настроении Аврелия, прежде чем что-то ей сообщать. Последнее, чего желал Квинт, так это вывести сестру из себя, когда она хоть как-то смирилась со своей судьбой.

Но, к его удивлению, сестра была в превосходном настроении.

— Он такой симпатичный, — созналась она. — И совсем не старый. Думаю, мы будем очень счастливы.

Отбросив сомнения, Квинт кивнул и улыбнулся.

— Он показался мне немного самодовольным, но что можно ожидать от человека его положения? Его преданность Риму вне всяких сомнений, а это главное.

Аврелия вдруг погрустнела.

— Мне вчера вечером было так жалко Ганнона. Ужасные слова, которыми они называли его народ безо всякой необходимости… Ты с ним не разговаривал?

— Нет, — быстро ответил Квинт, отворачиваясь.

Аврелия сразу же что-то уловила женским чутьем.

— Что случилось? — требовательно спросила она.

— Ничего, — буркнул Квинт. — Похмелье, вот и все.

— Ты поругался с Ганноном? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Нет. Да. Не знаю.

Аврелия приподняла брови, и Квинт понял, что она не отстанет, пока он все не расскажет.

— Когда я ушел вместе с Гаем, Ганнон, похоже, стоял за дверью и подслушивал.

— Что ж удивительного? Мы же говорили о войне между нашим народом и его, — едко подметила Аврелия. — Вообще, какая разница? Он же там был, когда Флакк рассказывал самое главное.

— Знаю, — пробормотал Квинт. — Но все равно это выглядело подозрительно. Гай хотел привязаться к нему, но я сказал ему, чтобы он не беспокоился. И сказал, что Ганнон всего лишь гугга.

Аврелия прикрыла рот рукой.

— Квинт! Как ты мог?

Юноша опустил голову.

— Я хотел извиниться, сразу же… но Гаю хотелось поболтать, — начал он жалобно оправдываться. — Я не мог просто так уйти.

— Надеюсь, хоть утром ты извинился, — жестко спросила Аврелия.

Квинт с трудом мог терпеть самоуверенность сестры. Будто ее предстоящее замужество сразу прибавило ей лет пять возраста.

— Я устал, — сказал он. — Кроме того, вокруг такая суета, что негде найти укромное место, чтобы с ним поговорить.

Аврелия поджала губы.

— Отец через несколько часов уедет. Тогда времени будет предостаточно.

— Не беспокойся, я сделаю это, — уверил ее наконец Квинт и посмотрел ей прямо в глаза.

А еще у него появился повод по-новому оценить Флакка. Брачное соглашение было подписано, и черноволосый политик внезапно оказался в роли его будущего зятя.

— Несомненно, эта война с Карфагеном быстро окончится — может, даже быстрее, чем ты успеешь закончить обучение на военной службе, — заявил Флакк, обнимая Квинта за плечи. — Не бойся. Будут и другие войны, где ты сможешь покрыть себя славой. Неприятности с галлами на северной границе были и будут всегда. Как и с иллирийцами. Да и Филиппу Македонскому особой веры нет. Отважный молодой командир, такой как ты, сможет продвинуться очень далеко. Может даже стать трибуном.

Квинт улыбнулся до самых ушей. Фабриции принадлежали к сословию всадников, и их статус был не столь высок, чтобы он мог претендовать на должность трибуна. Но при покровительстве влиятельных людей это могло оказаться куда проще. Слова его будущего зятя немало смягчили разочарование Квинта оттого, что он не отправляется вместе с отцом.

— Я жду возможности послужить Риму, — с гордостью отрапортовал Квинт. — Куда бы меня ни послали.

Флакк похлопал его по спине:

— Вот это правильно.

Но увидев Аврелию, подвинул Квинта в сторону.

— Позволь мне поговорить с невестой, прежде чем я отправлюсь. До июня еще очень далеко.

Обрадованный перспективой блестящей военной карьеры, Квинт списал поспешность Флакка на желание пообщаться с будущей женой. Аврелия превращалась в прекрасную молодую женщину, кто же откажется на ней жениться? Оставив Флакка, Квинт принялся разыскивать отца.

— Аврелия! — крикнул Флакк, входя на внутренний дворик.

Девушка, которая как раз погрузилась в мысли насчет того, какой будет семейная жизнь, едва не подпрыгнула, затем неловко поклонилась.

— Флакк.

— Прогуляемся? — предложил тот, делая жест рукой.

На щеках Аврелии появились крохотные красные пятнышки.

— Я не уверена, что мать разрешит…

— За кого ты меня принимаешь? — с легким удивлением спросил Флакк. — Я даже не подразумевал, что ты выйдешь из дома без сопровождающего. Имел в виду пройтись по внутреннему двору, у всех на виду.

— Конечно же, — смущенно согласилась Аврелия. — Прости.

— Это я виноват, что не объяснил, — произнес Флакк, ободряюще улыбаясь. — Просто подумал, что, если нам суждено пожениться, было бы хорошо хоть немного времени провести вместе. Близится война, и скоро таких возможностей уже не будет.

— Да, конечно, — ответила Аврелия, спешно подходя ближе.

Флакк буквально ел ее глазами.

— Бахус сделает привлекательным самого некрасивого, и одни боги знают, сколько я вчера выпил его напитка. Но при свете солнца твоя красота еще блистательнее, — сказал он. — А это действительно редкость.

Не привычная к таким комплиментам, Аврелия покраснела до корней волос.

— Благодарю тебя, — прошептала она.

Они принялись прохаживаться по периметру внутреннего двора. Чувствуя неловкость за свое молчание, девушка начала показывать на различные деревья и растения, посаженные здесь. Лимоны, миндаль, инжир, лозы винограда, которые оплели деревянные подпорки, образовав естественную тень.

— Сейчас не то время года, чтобы глядеть на них, — сказала она. — Летом здесь очень красиво. К празднику Виналия Рустика уже можно все собирать не сходя с места.

— Уверен, это красиво, но я собирался говорить не о винограде. — Заметив ее смущение, Флакк взял инициативу в свои руки. — Расскажи мне о себе. Что тебе нравится?

Аврелия задумалась в нерешительности, не зная, что может заинтересовать Флакка.

— Люблю говорить на греческом. В математике и геометрии я лучше Квинта.

Уголки губ Флакка дернулись.

— В самом деле? Чудесно. Значит, ты девушка образованная.

— Наверное, — покраснев, ответила Аврелия.

— Значит, сможешь правильно считать деньги. Математика никогда не была моим любимым предметом.

Аврелия почувствовала себя немного увереннее.

— А как насчет философии?

Флакк глянул на нее поверх длинного носа.

— Концепции пиетета и официума мне привили с младенчества. Мой отец постарался, чтобы идея служения Риму была главным для меня и моего брата. Конечно, мы учились и другому. Прежде чем проходить военное обучение, отправились в школу стоиков в Афинах. Хотя там мне и не очень понравилось. Они там только сидят в переполненных залах и разговаривают. Мне это несколько напомнило Сенат. — Лицо Флакка просветлело. — Однако думаю, скоро я получу высокий пост в одном из легионов. Уверен, мне это подойдет намного больше.

Аврелия заразилась его энтузиазмом. Это напомнило ей Квинта, и она сразу же подумала о том, чего сможет достичь брат, если она выйдет замуж за представителя такого уважаемого семейства.

— Ведь твой брат уже служил консулом, так? — спросила она.

— Да, — с гордостью ответил Флакк. — Разгромил бойев, четыре года назад.

Аврелия никогда не слышала о бойях, но не собиралась в этом признаваться.

— Слышала, как отец рассказывал об этой войне, — с умным видом сообщила она. — Отличная победа.

— Если боги будут благосклонны, когда-нибудь я достигну не меньшего, — с пылом уверил ее Флакк, поглядел вдаль, а затем снова воззрился на Аврелию. — Не скажу, что я чураюсь обычных радостей — таких, как поглядеть на гонки колесниц, поездить верхом, поохотиться…

— И я тоже, — не раздумывая, выпалила Аврелия.

Флакк снисходительно улыбнулся.

— В Риме самые красивые гонки колесниц. Буду брать тебя с собой туда так часто, как пожелаешь.

Аврелия поглядела на него слегка разочарованно:

— Я не это имела в виду.

— Не понимаю, — слегка нахмурившись, сказал Флакк.

На мгновение она оробела. Но потом собралась с силами. Если он станет моим мужем, наивно решила она, то нам следует обо всем говорить откровенно.

— Я тоже люблю езду верхом.

Флакк нахмурился сильнее:

— В смысле, глядеть, как ездят верхом Квинт и твой отец?

— Нет, я сама умею, — сообщила Аврелия и с удовольствием увидела на его лице изумление.

Флакк поглядел на нее несколько раздраженно.

— Как? Кто тебя научил? — требовательно спросил он.

— Квинт. Он говорит, что я прирожденная наездница.

— Твой брат научил тебя ездить верхом?

Придавленная его пристальным взглядом, Аврелия начала терять уверенность.

— Да, — еще тише прошептала она. — Я его уговорила.

Флакк грубо усмехнулся:

— Ты его уговорила? Фабриций ничего такого не сказал, когда пел тебе дифирамбы.

Аврелия опустила взгляд. Нельзя было этого говорить, подумала она. Но подняв голову, увидела, что Флакк внимательно смотрит на нее. Слегка поежилась.

— Может, ты и воевать умеешь?

Аврелия только рот открыла от того, куда зашла их беседа.

Флакк сделал выпад правой рукой, будто держа в ней меч.

— Сможешь управиться с гладием?

Встревоженная тем, что она и так уже много наговорила, Аврелия сжала губы.

— Я задал вопрос, — прошептал Флакк, но его глаза были жесткими, как гранит.

«В конце концов, я же не преступление совершила», — гневно подумала Аврелия.

— Да, смогу, — резко бросила она. — Но, как мне кажется, с пращой у меня выходит намного лучше.

Флакк вскинул руки.

— Я женюсь на амазонке! — воскликнул он. — Родители об этом знают?

— Конечно же нет.

— Да, не думаю, что Фабриция бы это обрадовало. А реакцию Атии могу себе только представить.

— Пожалуйста, не говори им, — взмолилась Аврелия. — А то у Квинта будет много неприятностей.

Мгновение он глядел на нее, а затем на его губах появилась хищная улыбка:

— И зачем бы мне говорить?

Аврелия ушам своим не поверила:

— Тебя это не беспокоит?

— Нет. Это показывает, что в тебе живет дух истинной римлянки и что наши сыновья вырастут воинами. — Флакк предостерегающе поднял палец. — Только не думай, что сможешь продолжать тренироваться с оружием, когда мы поженимся. В Риме такое поведение недопустимо.

— А ездить верхом? — прошептала Аврелия.

— Посмотрим, — ответил Флакк. Увидев на ее лице уныние, он странно посмотрел на нее. — У меня большое поместье за пределами столицы. Если я не стану ничего рассказывать, никто не узнает, что там происходит.

Ошеломленная реакцией Флакка, Аврелия не уловила слабого акцента на шести последних словах. Может, замужество не так плохо, как она думала. Взяла его под руку.

— Теперь твоя очередь рассказывать мне о себе, — проворковала она.

Бросив на нее довольный взгляд, Флакк начал рассказ.

Квинт нашел отца во дворе, следящим за тем, как груз вьючили на мулов. Увидев его, Фабриций улыбнулся.

— Что ты хотел мне сегодня сообщить? — спросил он.

— Ничего важного, — отмахнулся Квинт.

Он решил, что не станет раскрывать свои сомнения насчет Флакка. Вопросительно поглядел на мулов, навьюченных военным снаряжением отца.

— Как думаешь, сколько продлится эта война? Флакк, похоже, уверен, что она кончится через несколько месяцев.

Фабриций огляделся, проверяя, нет ли кого поблизости.

— Думаю, его уверенность несколько излишняя. Сам знаешь, политикам это свойственно.

— Но Флакк говорил о свадьбе в июне.

Фабриций подмигнул ему.

— Он хотел назначить дату. Я согласился. Что может быть лучше, чем самый популярный месяц свадеб? А если сыграть свадьбу будет невозможно из-за того, что мы останемся на войне, брачное соглашение все равно означает, что она состоится, просто позже.

Квинт ухмыльнулся лукавству Фабриция. Мгновение подумав, решил, что отец скорее может правильно оценить продолжительность войны, чем Флакк.

— Я уже достиг нужного возраста, чтобы пойти служить.

— Знаю, — внезапно посерьезнев, ответил Фабриций. — Помимо того, что я поручил Марциалу приглядывать за тобой, я попросил его включить тебя в состав местного отряда кавалерии, вместе с Гаем. В мое отсутствие мать позаботится об Аврелии и будет управлять хозяйством, а ты будешь помогать ей всем, чем сможешь. И тем не менее я не вижу причин к тому, чтобы тебе не начать свое обучение.

Глаза Квинта засветились от восторга.

— Только никаких безумных идей, — предупредил отец. — Не может быть и речи о том, чтобы ты пошел служить в ближайшем будущем. Всадников, набранных в Риме и окрестных областях, пока что более чем достаточно.

Квинт изо всех сил постарался скрыть разочарование. Фабриций обнял сына за плечи.

— Послушай меня. Война — не только лишь слава и доблесть. Совсем наоборот. Это кровь, грязь и необходимость драться, когда уже меч падает из руки. Ты увидишь там страшные вещи. Людей, истекших кровью до смерти только потому, что их вовремя не перевязали. Товарищей и друзей, умирающих у тебя на глазах и кричащих: «Мама!»

Квинту все труднее становилось выдерживать твердый взгляд отца.

— Ты хороший молодой парень, — с гордостью сказал Фабриций. — Твое время биться в первых рядах еще придет. А до того учись всему, чему только можно. Если это будет означать, что ты не попадешь на войну с Карфагеном, да будет так. Первые недели учебы жизненно важны, если хочешь остаться в живых в первые мгновения боя.

— Да, отец.

— Хорошо, — сказал Фабриций, по-видимому удовлетворившись ответом. — Да хранят тебя боги, чтобы ты был жив и здоров.

— И тебя тоже, — дрожащим, несмотря на все усилия, голосом ответил Квинт.

Атия дождалась, когда уйдет Квинт, а затем вышла к мужу.

— Уже почти мужчина, — задумчиво проговорила она. — А кажется, еще вчера играл в деревянные игрушки.

— Знаю, — с улыбкой ответил Фабриций. — Годы пролетели, правда? Я словно сейчас помню, как прощался с тобой, отправляясь на Сицилию. И вот все снова, точно так же.

Атия протянула руку и коснулась его лица.

— Ты должен вернуться ко мне, слышишь?

— Сделаю все, что смогу. А ты следи, чтобы на алтаре всегда были подношения, — ответил Фабриций. — Пусть лары[1] будут довольны.

— Сам знаешь, я каждый день это делаю, — с деланым возмущением ответила Атия.

Фабриций кашлянул.

— Знаю. Как и ты знаешь, что я ежедневно молюсь Марсу и Юпитеру, прося о покровительстве.

Лицо Атии стало строгим.

— Ты все так же уверен, что Флакк — хорошая пара для Аврелии?

— А? — опустив брови, переспросил Фабриций.

— Он тот человек, что надо?

— Думаю, вчера он себя хорошо показал, — удивленно ответил Фабриций. — Немного самодовольный, безусловно, но что еще ждать от человека его происхождения и статуса? Он явно очарован Аврелией, и это хорошо. Амбициозен, представителен и богат. — Фабриций оглядел жену. — Этого мало?

Та сжала губы.

— Атия?

— Не могу сказать с уверенностью, — произнесла она после паузы. — Я ему не доверяю.

— Надо иметь что-то помимо пустых домыслов — по крайней мере, для меня, — чтобы разорвать брачное соглашение с таким человеком, — раздраженно бросил Фабриций. — Помнишь, сколько денег мы должны?

— Я не говорю, что тебе надо разорвать соглашение, — примирительно сказала Атия.

— А что же?

— Просто приглядись к Флакку, пока будешь в Риме. Ты проведешь с ним много времени. Это позволит тебе оценить его куда лучше, чем за один вчерашний вечер. — Атия погладила мужа по руке. — Я же не так много прошу, правда?

— Нет, — тихо произнес Фабриций, улыбнулся жене и наклонился, чтобы ее поцеловать. — У тебя талант в том, чтобы найти единственное гнилое яблоко в бочке. Поверю тебе еще раз.

— Не шути надо мной! — вскричала Атия. — Я говорю серьезно.

— Я знаю, любовь моя. И сделаю так, как ты сказала. — Фабриций постучал по краю носа. — Пока Флакк не давал поводов для беспокойства, но я буду внимательно за ним следить.

— Благодарю тебя, — не скрывая облегчения, проговорила Атия.

Фабриций страстно ухватил ее пониже спины.

— А теперь почему бы нам не попрощаться как полагается?

Женщина игриво поглядела на него.

— Отличная мысль, — согласилась она, взяв мужа за руку, и повела его в дом.

Спустя час в доме повисла мертвая тишина. С обещанием быстрой победы над карфагенянами Фабриций и Флакк отбыли в Рим. В полнейшей тоске Квинт принялся искать Ганнона. Работы по дому уже особо не было, и карфагенянин не имел возможности отказаться, когда Квинт попросил его выйти во внутренний двор.

Как только они остались одни, повисло неловкое молчание.

«Я не стану говорить первым», — с яростью подумал Ганнон. Он все еще не остыл.

Квинт поковырял носком сандалии мозаичный пол.

— По поводу вчерашнего вечера… — начал он.

— Да? — резко ответил Ганнон.

Его голос и манера держаться совершенно не подобали рабу. Но сейчас ему было на это наплевать.

Квинт подавил рефлекторное желание ответить резко и зло.

— Мне жаль, — резко сказал он. — Я был пьян и сказал не подумав.

Ганнон поглядел в глаза Квинту и понял, что, несмотря на тон, сожаление римлянина совершенно искренне. И тут же ощетинился. Он не ожидал такого поворота событий, но и не был еще готов сам пойти на мировую.

— Я раб, — буркнул он. — Ты можешь обращаться со мной как только пожелаешь.

На лице Квинта появилась боль.

— В первую очередь, и превыше всего, ты мой друг! — выпалил юноша. — И я не должен был разговаривать с тобой так, как сделал это вчера.

Ганнон молча осознавал слова Квинта. До того, как он попал в рабство, любой чужак, посмевший назвать его гуггой, остался бы как минимум с битой мордой. Но здесь и сейчас он должен был улыбнуться и принять извинения. «Ничего, это не надолго, — с яростью подумал Ганнон. — Пока что сделаю вид». И согласно кивнул.

— Очень хорошо. Я принимаю твои извинения.

— Благодарю тебя, — улыбнувшись, сказал Квинт.

Они не знали, что сказать еще. Несмотря на попытку Квинта извиниться, между ними будто разверзлась пропасть. Как патриот и гражданин Рима, Квинт всей душой поддерживал решение Сената непременно вступить в войну с Карфагеном. Ганнон, пусть и не имевший возможности присоединиться к войску Ганнибала, желал сделать то же самое, но на стороне своего народа. Это раскололо их дружбу, и ни один их них не знал, как преодолеть этот раскол.

Тянулись бесконечные мгновения, и они оба молчали. Квинту не хотелось говорить о надвигающейся войне, поскольку он понимал, что они оба испытывают сильнейшие чувства по этому поводу. Он бы с удовольствием предложил Ганнону потренироваться с оружием, но это выглядело бы скверной идеей. Как бы он ни доверял Ганнону теперь, все равно это был бы поединок карфагенянина с римлянином. Он раздраженно ждал, когда Ганнон заговорит первым. Злясь и пытаясь не выказать того, что он уже принял решение бежать, Ганнон тоже не открывал рта.

Обоим очень хотелось, чтобы здесь оказалась Аврелия. Она бы просто рассмеялась и в мгновение ока разрядила бы обстановку. Но ее нигде не было.

«Это бессмысленно», — подумал Ганнон и сделал шаг в сторону кухни.

— Лучше мне вернуться к работе, — сказал он.

Квинт раздраженно шагнул в сторону и буркнул:

— Да.

Уходя, Ганнон удивился сам себе, почувствовав печаль. Несмотря на всю их нынешнюю неприязнь, его и Квинта связывало очень многое. Та странная ситуация, когда его купили. Бой у хижины пастуха. Ганнону пришла в голову другая мысль. Ведь, наверное, Квинту очень многого стоило прийти и извиниться, учитывая разницу в их положении. А теперь он, Ганнон, надменно уходит, будто это он хозяин, а не раб. Карфагенянин обернулся, готовый уже извиниться, но было поздно.

Квинт ушел.

Прошло несколько недель, и погода стала гораздо теплее и солнечнее. При попустительстве командиров слух о намерениях Ганнибала распространился по всему огромному палаточному лагерю у стен Нового Карфагена. И это было частью плана военачальника. В силу огромного размера войска невозможно было непосредственно рассказать всем воинам о том, что им предстоит. А через слухи информация распространилась быстро и эффективно. К тому времени, когда Ганнибал собрал командиров, каждый воин уже знал, что они отправятся в Италию.

Все войско построилось бесконечными рядами перед деревянной платформой неподалеку от ворот. Воины заполнили огромную площадь. Тысячи ливийцев и нумидийцев и еще больше иберийцев, из дюжин племен. Пращники с Балеарских островов в простой одежде стояли бок о бок с рядами гордых и величественных кельтиберов. Сотни лигурийцев и галлов, людей, оставивших дом не одну неделю назад, чтобы присоединиться к военачальнику, способному начать войну с Римом. Лишь немногие из воинов, стоящие в первых рядах, имели возможность видеть и слышать тех, кто перед ними выступит, но через равные промежутки среди них стояли переводчики, которые должны были передать все остальным. С небольшой задержкой слова Ганнибала услышат все присутствующие.

Малх, Сафон и Бостар горделиво стояли впереди рядов ливийских копейщиков, бывших у них в подчинении. Бронзовые шлемы и умбоны щитов сверкали в лучах утреннего солнца. Все трое в точности знали, что должно произойти, но нервное возбуждение остальных передалось и им. Вернувшись с заданий несколько недель назад, Бостар и Сафон решили оставить свои разногласия в преддверии великого момента. Сейчас творилась история, точно так же как больше сотни лет назад, когда Александр Македонский начинал свой несравненный поход. Величайшее приключение их жизни лишь начиналось. А вместе с ним, как сказал отец, и шанс отомстить за Ганнона. Он не говорил этого вслух, но в глубине его души теплилась крохотная надежда на то, что сын еще может быть жив. Такую же надежду хранил в себе и Бостар, а вот Сафон сдался и не тешил себя надеждами. Втайне он все еще был рад, что Ганнона нет с ними. Теперь Малх уделял ему внимание чаще, чем когда-либо, хвалил… И сам Ганнибал знал его имя!

Войску не пришлось ждать долго. Следом за своими братьями Гасдрубалом и Магоном, командиром кавалерии Магарбалом и главнокомандующим пехотой Ганноном Ганнибал подошел к платформе и легко взошел на нее. За ним на помост поднялась группа трубачей, которые выстроились в ряд перед военачальником в ожидании команды. Вид полководца воодушевил воинов, они принялись радостно кричать, и даже командиры присоединились к ним. Все орали, свистели, топотали ногами и бряцали оружием. Когда к приветствию присоединились те, кто не видел платформы, шум стал просто оглушительным. Он волнами прокатывался над войском, громче и громче, на дюжине языков. Как обычно в таких случаях, Ганнибал не стал прерывать приветственных криков воинов — просто поднял обе руки, словно купаясь в радости, которую выражали его воины. Пришел его час, к этому дню он готовился годы, и нынешний момент был способен поднять боевой дух войска сильнее, чем множество мелких побед.

Наконец Ганнибал дал команду музыкантам. Те поднесли трубы к губам и несколько раз коротко протрубили. Это был сигнал «к оружию», такой же, какой подавали воинам, если поблизости обнаруживали неприятеля. Шум мгновенно стих, сменившись лишь восхищенным шепотом. Бостар радостно толкнул Сафона локтем в ребра, и брат ответил ему тем же. Заметив предостерегающий взгляд Малха, оба брата стали по стойке «смирно», как на параде. Сейчас не время для ребячеств.

— Воины Карфагена! — начал свою речь Ганнибал. — Мы стоим на пороге величайшего события. Но в Риме есть те, кто пытался помешать нам с самого начала.

Он поднял руку, давая воинам знак не распаляться и не выражать своего гнева.

— Слышали ли вы, что сказали послы Рима, недавно посетившие Карфаген?

Прошло несколько мгновений, пока переводчики делали свое дело, и разнесся оглушительный утвердительный крик.

— «Отвратительное, ничем не оправданное нападение на Сагунт не может оставаться безнаказанным. Выдайте нам закованных в цепи человека по имени Ганнибал Барка и главных командиров его войска, и тогда Рим сочтет, что вопрос закрыт. Если Карфаген не подчинится этому требованию, то пусть знает, что отныне он в состоянии войны с Республикой».

Ганнибал сделал паузу, давая время переводчикам передать его слова, а воинам — преисполниться гнева. Сделал эффектный жест, обводя стоящих позади него на платформе.

— Следует ли этим людям и мне сдаться ближайшему к нам союзнику Рима, чтобы они вершили суд над нами?

Он снова многозначительно замолчал, но громовое «НЕТ!» уже покатилось над войском.

Ганнибал слегка улыбнулся.

— Благодарю вас за преданность! — крикнул он, поднимая правую руку и обводя жестом всех собравшихся воинов.

Воздух взорвался радостными криками.

— Поэтому, вместо того чтобы принять требование Рима, я поведу вас в Италию, большую часть вас. Чтобы война сама пришла в дом наших врагов, — объявил Ганнибал, и его слова вызвали еще более громкий крик одобрения. — Некоторым придется остаться здесь, под началом моего брата Гасдрубала, чтобы защищать наши земли в Иберии. Остальные пойдут со мной. Поскольку римляне правят на море, мы пойдем по суше и застанем их врасплох. Вы можете подумать, что мы окажемся в Италии одни, окруженные врагами. Не бойтесь же! Это плодородные земли, ждущие лишь плуга, который их вспашет. И у нас будет много союзников. Римляне правят меньшей частью полуострова, гораздо меньшей, чем вы могли бы подумать. Племена Цизальпийской Галлии обещают присоединиться к нам, и я не сомневаюсь, что в центральной и южной Италии все случится точно так же. Война не будет легкой, и я призываю идти со мной лишь тех, кто сделает это по доброй воле.

Ганнибал обвел войско внимательным взглядом, словно пытаясь заглянуть в душу каждому воину, находившемуся на площадке.

— Вместе со всеми вами я разорву Республику на клочки. Поражу ее так, что она никогда более не сможет угрожать Карфагену!

И он принялся спокойно ждать, когда его слова передадут всем воинам.

Это не заняло много времени.

Шум, поднятый более чем сотней тысяч воинов, выразивших свое согласие, напоминал угрожающий рокот грома. Малх, Бостар и Сафон с трепетом ощущали мощь армии, солдат, на миг превратившихся в единую непобедимую силу.

Ганнибал сжал кулак и вскинул его вверх.

— Пойдете ли вы со мной в Италию?

Ответ мог быть только один. Услышав, как каждый из воинов издал одобрительный крик, самый громкий, на какой был способен, Ганнибал Барка запрокинул голову и улыбнулся.

Шли недели с того момента, как Квинт и Ганнон поссорились. Они пытались помириться, но без особого рвения. И не преуспели в этом. Каждый был глубоко уязвлен поведением бывшего друга и преисполнен юношеской гордости. И не хотел сдаваться. Вскоре они практически перестали разговаривать. Это был порочный круг, из которого не было выхода. Аврелия старалась, чтобы примирить их, но все ее усилия тоже оказались тщетны. Однако, несмотря на всю свою неприязнь, Ганнон понял, что он не может сбежать прямо сейчас. Несмотря на ссору с Квинтом, юноша слишком многим был обязан ему и Аврелии. Поэтому, день ото дня мрачнея, Ганнон оставался на вилле, не забывая об опасном присутствии Агесандра поблизости. Квинт же с головой ушел в кавалерийские тренировки с социями. Часто его не было дома по нескольку дней, что означало, что у него не было возможности даже увидеть Ганнона, не то что поговорить с ним.

Началась весна, когда пришло послание от Фабриция. Преследуемая нетерпеливой Аврелией, Атия принесла его во внутренний двор, уже залитый пока еще нежаркими лучами весеннего солнца. Квинт, который был вне дома с Агесандром, услышит новости позже.

Аврелия возбужденно глядела, как мать разворачивает свиток и начинает читать.

— Что он пишет? — нетерпеливо спросила она.

Атия подняла взгляд. На ее лице читалось разочарование.

— Типичное письмо мужчины. Куча всего о политике, войне и событиях в Риме. Даже немного о гонках колесниц, на которые он ходил позавчера. И почти ничего о том, как он себя чувствует… — Она провела пальцем по свитку. — Конечно, спрашивает обо мне, о тебе, о Квинте. Выражает надежду, что у нас нет никаких проблем. — Наконец, Атия улыбнулась. — Флакк попросил его передать свои самые сердечные пожелания; говорит, несмотря на то, что женитьбу придется отложить из-за войны, он ждет не дождется этого дня. Твой отец разрешил ему писать тебе напрямую, так что, возможно, скоро ты сама получишь от него послание.

Аврелию обрадовала новость о задержке, но сама мысль о дне свадьбы — и последующей ночи — все еще заставляла ее краснеть до ушей. А увидев в дверях кухни Ганнона, она стала едва ли не пунцовой. То, что он раб, не могло заставить ее перестать думать о нем снова и снова. О том, что, несмотря на кривой после удара нос, он непередаваемо красив. На мгновение она мысленно сравнила Флакка и Ганнона, едва не ахнула и усилием воли выбросила из головы эти мысли.

— Чудесно. А что еще пишет отец?

Ганнон так ничего и не знал о чувствах Аврелии. Он был вполне рад тому, что Юлий поручил ему подмести внутренний двор, что, в свою очередь, давало ему возможность послушать, о чем говорят. Навострив уши, юноша тыкал метлой в щели между кубиками мозаики, старательно выковыривая из них грязь.

Атия продолжила с интересом читать.

— Большая часть того, о чем он пишет, касается действий Республики в ответ на движения Ганнибала. Минуции и их союзники трудятся без устали, помогая готовиться к войне. Флакк надеется, что его назначат трибуном в один из новых легионов. Что самое главное, Тиберий Семпроний Лонг и Публий Корнелий Сципион, два новых консула, получили в ведение Сицилию с Африкой и Иберию соответственно. Первый должен атаковать сам Карфаген, а второй — выйти навстречу Ганнибалу и разгромить его. Отец рад, что он и Флакк будут служить у Публия.

— Потому что вся слава достанется той армии, которая разгромит Ганнибала, — тихо сказала Аврелия. Иногда она хотела сама быть мужчиной, чтобы тоже иметь возможность отправиться на войну.

— Все мужчины одинаковы. А нам, женщинам, приходится лишь ждать их дома и беспокоиться, — со вздохом проговорила ее мать. — Будем же просить богов, чтобы оба они вернулись в целости.

Ганнону не понравилось то, что он услышал. Это буквально вывело его из себя. Вонючие римляне, с горечью подумал он. В Карфагене сейчас ни одного стоящего военачальника, а это значит, что Совету старейшин придется отозвать Ганнибала, чтобы оборонять город, и это разрушит его планы нападения на Италию. А его уход оставит Иберию, богатейшую колонию Карфагена, беззащитной перед лицом вторгшейся римской армии. Ганнон в ярости сжал черенок метлы. Похоже, война окончилась, даже еще не начавшись.

Аврелия нахмурилась.

— Разве нападение на Карфаген не было близко к успеху в последнюю войну?

— Было. И отец говорит, что, какими бы ни оказались полководческие таланты Ганнибала, Рим победит. Нам нет причин думать, что решимость карфагенян будет больше, чем двадцать лет назад.

Ганнон злился все больше. Фабриций прав. История того, как его родной город подвергался прямому нападению, была не слишком-то славной. Безусловно, возвращение Ганнибала окажет серьезное влияние на ситуацию, но достанет ли этого? С ним не будет его войска. Даже если бы римляне и не контролировали все моря, у военачальника попросту нет достаточного количества кораблей, чтобы переправить десятки тысяч воинов обратно в Африку.

В этот момент пришел Квинт. Он тут же увидел Аврелию и мать, держащую в руках послание.

— Это от отца?

— Да, — ответила Атия.

— Какие там новости? — с нетерпением спросил юноша. — Сенат выработал стратегию действий?

— Одновременно напасть на Карфаген и Иберию, — ответила Аврелия.

— Какая блестящая идея! Они и опомниться не успеют! — вскричал Квинт. — А куда посылают отца?

— В Иберию, как и Флакка, — ответила Атия.

— Что еще?

Атия отдала пергаментный свиток Квинту.

— Сам прочти. Жизнь продолжается, и мне надо поговорить с Юлием насчет провизии, которую надо купить в Капуе.

Она прошла мимо Ганнона, задев его, но даже не взглянув на раба.

Гнев карфагенянина достиг своего апогея. Каков бы ни был его долг, пора бежать. Карфагену понадобится каждый меч. Остальное не имеет значения. «А как же Суни?» — подала голос его совесть. «Понятия не имею, где он, — в отчаянии подумал Ганнон. — Есть ли хоть какой-то шанс найти его?»

Квинт с ошеломляющей скоростью прочел послание.

— Отец и Флакк отправляются в Иберию, — восхищенно прошептал он. — А я почти закончил обучение.

— О чем это ты? — спросила Аврелия.

— Ничего, ничего… — пробормотал Квинт, испуганно глянув на нее.

Но Аврелия хорошо знала своего брата.

— Только не надо безумных планов, — предостерегла она. — Отец сказал, чтобы ты оставался здесь, пока он сам не вызовет тебя.

— Знаю, — мрачно ответил Квинт. — Судя по всему, война действительно закончится за несколько месяцев. Я не хочу упустить шанс.

Он обвел взглядом внутренний двор и случайно встретил взгляд Ганнона. Тут же отвернулся, но было поздно.

Ганнон уже не мог сдержать ярость.

— Теперь ты рад? — прошипел он.

— О чем ты? — непонимающе спросил Квинт.

— Крысенышей снова разгромят. Поставят на место. Думаю, ты счастлив.

Лицо Квинта густо покраснело.

— Нет, это совсем не так.

— Разве? — парировал Ганнон и, откашлявшись, смачно плюнул на мозаичный пол.

— Как ты смеешь?! — заревел Квинт, делая шаг к Ганнону. — Ты же просто…

— Квинт! — вскричала Аврелия.

С большим усилием брат остановился и не сказал большего.

Лицо юного карфагенянина скривилось от презрения:

— Раб. Или гугга! Ты это хотел сказать?

Квинт покраснел еще сильнее, сжал кулаки и отвернулся.

— Хватит с меня, — произнес Ганнон, снова берясь за метлу.

Аврелия не могла более этого выносить.

— Прекратите, вы, оба! Ведете себя как дети.

Ее слова ничего не исправили. Квинт бегом выбежал со двора, и Аврелия ринулась следом. Ганнон ушел на кухню, и страдания охватили его с новой силой. Новости об успешном штурме Сагунта, которые он услышал несколько месяцев назад, воодушевили его, дали ему силы жить. А послание Фабриция разрушило все. План Рима выглядит несокрушимым. Даже если он, Ганнон, сможет добраться до армии Ганнибала, какая разница?

Вернувшись в дом, Аврелия принялась искать Ганнона. Она обнаружила его сидящим на табурете на кухне, ссутулившимся и подавленным, и, не обращая внимания на любопытные взгляды остальных рабов, вытащила его наружу.

— Я поговорила с Квинтом, — тихо сообщила девушка, как только они остались одни. — Он не хотел оскорблять тебя. Просто среагировал не думая, когда ты плюнул. — Она осуждающе поглядела на Ганнона. — Это было так грубо.

Юноша покраснел, но так и не извинился. Вместо этого сказал:

— Он злорадствовал.

— Знаю, это так выглядело, — произнесла Аврелия. — Но не думаю, что он чувствовал именно это.

— Разве? — тут же парировал Ганнон.

— Нет, — тихо прошептала Аврелия. — Квинт не такой.

— Тогда зачем же он назвал меня гуггой?

— Мужчины часто говорят не то, что думают, особенно когда пьяны. Думаю, ты тоже как-то его обзывал мысленно, так?

Уязвленный, Ганнон промолчал.

Осторожно оглядевшись, Аврелия протянула руку, чтобы коснуться его лица.

Ошеломленный таким жестом, юноша почувствовал, как гнев уходит. Поглядел ей в глаза.

Встревоженная тем, что ее сердце учащенно забилось, Аврелия опустила руку.

— На первый взгляд, все очень просто, — начала она. — Если бы не прихоть судьбы, ты был бы свободным и наверняка вступил бы в ряды карфагенской армии. Как Квинт вступит в ряды легионов. Но случилось так, что мой брат волен поступать так, как захочет, а ты оказался рабом.

Как все просто и несправедливо, зло подумал Ганнон.

Но Аврелия только начала говорить.

— Настоящая же причина в том, что сначала ты, а потом и Квинт обиделись на сказанное и сделанное. И вы оба слишком горды, чтобы искренне извиниться и покончить с этим. — Она сердито поглядела на юношу и закончила: — Меня уже тошнит от этого.

Восхищенный искренностью и проницательностью девушки, Ганнон сдался. Эта ссора и так длилась слишком долго.

— Ты права, — согласился он. — Извини.

— Не мне надо было это сказать.

— Знаю, — ответил Ганнон, тщательно обдумывая свои следующие слова. — Я перед ним извинюсь. Но Квинт должен понимать, что, каковы бы ни были законы этой земли, я не раб и никогда им не буду.

— В глубине души, уверена, брат это понимает. Именно поэтому он уже давно перестал тебя так называть, — сказала Аврелия, и на ее лице появилась печаль. — Конечно же, и я о тебе так не думаю. Однако для всех остальных ты — раб.

Ганнон уже хотел было открыть Аврелии свои планы, но краем глаза уловил движение. Через открытые двери таблинума можно было видеть часть атриума. Все, что не попадало под лучи света, проникающие через проем в крыше, находилось в полумраке, и там юноша различил силуэт рослого человека, следящего за ними. Он инстинктивно отшатнулся от Аврелии. Когда Агесандр вышел на освещенное место, у Ганнона болезненно забилось сердце и сжало живот от страха. Что он успел увидеть или услышать? Что он станет делать?

Аврелия увидела сицилийца в тот же самый момент и горделиво встала, готовая к любому развитию событий.

Но, к их удивлению, Агесандр не подошел ближе. На его лице мелькнула еле заметная улыбка, и он исчез там же, откуда и появился.

Ганнон и Аврелия снова повернулись друг к другу, но с кухни вышли Элира и еще один домовый раб. Краткое волшебное мгновение закончилось.

— Пойду поговорю с Квинтом, — ободряюще сказала Аврелия. — Что бы ни случилось, ты должен хранить нашу дружбу. Как и мы.

Страстно желая, чтобы все было по-старому, пока он не покинет виллу, Ганнон кивнул:

— Благодарю тебя.

К сожалению, в тот день Аврелии не удалось уговорить брата. Как она объяснила позже, Квинт отправился в Капую, не сказав никому ни слова, кроме кривоногого раба, работавшего на конюшне. Прошел день, настала ночь, и стало очевидно, что он не вернется. Ганнон даже не знал, злиться ему или беспокоиться.

— Не волнуйся, — сказала Аврелия перед тем, как уйти спать. — Квинт иногда так делает, когда ему нужно время, чтобы поразмыслить. Уезжает к Гаю, а через пару дней возвращается.

Тут уж Ганнон ничего не мог поделать. Он улегся на свой матрас и принялся мечтать о побеге. Сон не шел к нему.

Глава 11

ТРУДНЫЙ ПЕРЕХОД

После падения Сагунта Бостар каждое утро посещал раненых воинов, разговаривая с теми, кто был в сознании, проводя рукой по лицу тем, кто спал, и тем, кому уже не было суждено проснуться. В большой палатке находились более тридцати воинов, половина из которых уже, наверное, никогда не пойдет в бой. Несмотря на их ужасные раны, Бостар уже начал понимать, что надо быть благодарным судьбе. Учитывая все обстоятельства, потери были небольшими. А вот сагунтийцев погибло намного больше, когда войско Ганнибала ворвалось в город, завывая, как стая диких волков. Весь день воздух Сагунта был наполнен криками. Мужчин. Женщин. Детей. Зажмурившись, Бостар попытался выбросить из головы воспоминания об этом, но так и не смог. Резать безоружных горожан и насиловать беззащитных женщин — это не тот бой, не та война, в которой он хотел участвовать. Он не пытался остановить своих воинов — ведь сам Ганнибал пообещал, что отдаст город им на разграбление, — но сам не принимал в этом участия, как и его отец. Малху военачальник поручил организовать охрану сундуков с золотом и серебром, найденных во внутренней крепости. Бостар вздохнул. А вот Сафон был в первых рядах.

Спустя мгновение он едва не подпрыгнул, когда его плеча коснулась рука Малха.

— Хорошо, что пришел проведать их с самого утра, — произнес отец, показывая на укрытых одеялами изувеченных воинов.

— Это моя работа, — скромно ответил Бостар, зная, что отец уже проведал своих раненых.

— Точно, — торжественно глядя на него, согласился Малх. — Но, думаю, у Ганнибала для нас есть еще одна. Для нас троих.

— Какая? — спросил Бостар. Сердце едва не выскочило у него из груди.

— Нас всех вызывают в палатку командующего. Зачем — мне не сказали.

— А Сафон знает? — спросил Бостар, чувствуя радостное возбуждение.

— Нет. Думаю, это тебе следует ему сказать.

— Правда? — переспросил Бостар, стараясь говорить непринужденно. — Как пожелаешь.

Малх понимающе глянул на него.

— Неужели ты думаешь, что я не заметил, как вы двое друг с другом общаетесь в последнее время?

— Ничего особенного, — солгал Бостар.

— Тогда почему ты отводишь взгляд? — требовательно спросил Малх. — Все из-за Ганнона, так ведь?

— С этого все началось, — ответил Бостар. Принялся объяснять, но отец прервал его.

— Вас теперь только двое… — печально произнес он. — А жизнь коротка. Разрешите ваши споры, пока кому-нибудь из вас не останется лишь сожалеть, что извиняться теперь уже поздно.

— Ты прав, — твердо сказал Бостар. — Сделаю все, что смогу.

— Как и всегда, — с гордостью произнес Малх.

Сердце Бостара кольнула печаль. «Сделал ли я все что мог», — отпустив Ганнона, подумал он.

— Жду вас обоих через полчаса у палатки Ганнибала, — приказал Малх, уходя.

Приказав оруженосцу отполировать его доспех, Бостар прямиком отправился к палатке Сафона. Времени, чтобы приготовиться, немного, не говоря уже о том, чтобы помириться. Но если отец приказал, то он попытается.

Распознав ряд палаток фаланги Сафона по штандартам, Бостар быстро нашел самую большую, которая, как и его палатка, стояла на правом фланге копейщиков. Полог был закрыт, что означало, что брат либо еще спит, либо уже занят делами. Учитывая привычки Сафона, сложившиеся в последнее время, Бостар предположил первое.

— Сафон? — окликнул он.

Ответа не последовало.

Бостар снова позвал, громче.

Ничего.

Сделал шаг назад.

— Наверное, он обходит своих воинов, — с удивлением сказал он сам себе.

— Кто там? — послышался раздраженный голос.

— Нет конечно же, — пробормотал Бостар, возвращаясь к палатке. Развязал ремешок, стягивающий полог. — Сафон! Это я.

Спустя мгновение он откинул кожаное полотнище. Солнце хлынуло внутрь, и Бостар прикрыл нос ладонью. Внутри висел ужасный запах — смесь застарелого пота и пролитого вина. Перешагнув через порог, он пробрался между раскиданных по полу предметов одежды и снаряжения. С изумлением понял, что все грязное. Чистыми были лишь копье, щит и меч Сафона, стоящие у деревянной стойки. Бостар остановился у постели брата, груды белья и звериных шкур. Из глубины их на него глядели затуманенные глаза Сафона.

— Доброе утро, — произнес Бостар, стараясь не обращать внимания на запах. «Проклятие, даже не моется», — с отвращением подумал он.

— Чем обязан такой радости? — едко спросил Сафон.

— Нас вызывают на собрание у Ганнибала.

— Командующий сказал это тебе за завтраком? — спросил Сафон. Его губы вытянулись наподобие злобной улыбки.

Бостар вздохнул.

— Как бы ты там ни думал, я спас Ганнибалу жизнь не затем, чтобы быть у него в любимчиках, и не затем, чтобы ты завидовал. Сам знаешь, я не такой.

Он с радостью увидел, как Сафон отвел взгляд. Подождал, но ответа не было.

— Отец меня послал, — настойчиво продолжил Бостар. — Нам надо быть там менее чем через полчаса.

Сафон наконец-то сел и вздрогнул.

— Боги, как болит голова… А во рту такой вкус, будто там кто-то сдох.

— Слишком много выпил вчера? — спросил Бостар, пнув ногой пустую амфору.

Сафон грубо улыбнулся.

— И половины не выпил! Мои воины вломились в дом виноторговца, когда пал город. С тех пор он под нашей охраной. Видел бы ты, что там… Выдержанные вина со всего Средиземноморья! — Брат хищно оскалился. — Жаль, что три его дочери не выжили… И повеселились же мы с ними, скажу я тебе!

Бостару очень хотелось с размаху ударить Сафона по лицу, но вместо этого он протянул ему руку.

— Подымайся. Нам не стоит опаздывать. Отец думает, что у Ганнибала для нас особое дело.

Сафон мгновение глядел на протянутую руку Бостара прежде, чем принять ее. Слегка покачиваясь, встал и огляделся на окружавший его хаос.

— Думаю, мне надо начистить шлем и нагрудник. Я же не могу появиться перед Ганнибалом в грязном доспехе, так?

— А оруженосцу ты не можешь приказать?

— Нет, — скорчив мину, ответил Сафон. — Он слег от поноса.

Бостар нахмурился. Сафон был не в состоянии умыться, почистить форму и вовремя прибыть к командующему. Отчасти ему хотелось оставить брату самому все расхлебывать. Это то, чего он заслуживает, подумал Бостар. Но, с другой стороны, он понимал, что их вражда продолжается слишком долго. И ему пришла в голову идея. Его собственный оруженосец уже должен был закончить чистку его формы. У него все должно получиться быстро.

— Иди, окуни голову в бочку с водой. А я почищу твой шлем и нагрудник.

Сафон приподнял брови.

— Как любезно с твоей стороны, — пробормотал он.

— Только не думай, что я буду делать это ежедневно, — предупредил Бостар и толкнул Сафона к выходу. — Давай, пошевеливайся. Нам нельзя опаздывать. По всей видимости, Ганнибал приготовил для нас нечто особенное.

Сафон наконец-то смог сосредоточиться.

— Точно, — ответил он и остановился у выхода из палатки.

Бостар, который уже принялся начищать грязный нагрудник Сафона, оторвался от работы.

— Что?

— Благодарю тебя, — мягко сказал Сафон.

— Ничего особенного, — кивнув, ответил Бостар.

Их настроение немного улучшилось, и впервые за несколько месяцев они улыбнулись друг другу.

Бостар и Сафон встретили отца у шатра Ганнибала. Малх оглядел их сверкающие доспехи и одобрительно кивнул.

— В чем там дело, отец? — спросил Сафон.

— Пойдем, и узнаешь, — ответил Малх и повел их ко входу, где стояли в два ряда две дюжины скутариев. — Командующий ждет нас.

Узнав Малха, командир скутариев отдал честь.

— Следуйте за мной, господа, — произнес он.

Когда их провели внутрь, Бостар подмигнул Сафону, и тот подмигнул в ответ. Их охватило возбуждение. Хотя они и встречались с Ганнибалом прежде, их впервые пригласили в его шатер.

В главном отделении шатра они увидели Ганнибала, его братьев Гасдрубала и Магона, а также двух других старших командиров. Они стояли вокруг стола, на котором была развернута большая карта. Скутарий резко остановился и объявил имена пришедших.

Ганнибал обернулся.

— Малх, Бостар и Сафон. Присоединяйтесь!

Отец и сыновья безупречным движением отдали честь командующему.

— Моего брата Гасдрубала вы знаете, — сказал Ганнибал, кивая на дородного румяного мужчину с полными губами. — И Магона тоже, — добавил он, показывая на худощавого мужчину с ястребиным взглядом; казалось, что его твердый взгляд мог любого пригвоздить к месту. — Это Магарбал, командующий кавалерией, и Ганнон, один из командующих пехотой.

Первый был улыбчивым мужчиной с копной непослушных черных волос, второй — флегматичным и основательным.

Командиры снова отдали честь.

— Многие годы Малх был моими глазами и ушами в Карфагене, — начал объяснять Ганнибал. — Но когда пришло время, чтобы сначала его сыновья, а потом и он сам присоединились ко мне в Иберии, я был рад еще больше. Они надежные люди и не раз показали, чего стоят, особенно когда Бостар спас мне жизнь.

Командиры высказали свое одобрение.

Малх наклонил голову, Бостар же покраснел от такого внимания к себе. Он прекрасно понимал, что рядом стоит Сафон, сгорая от зависти. Мысленно выругался, молясь о том, чтобы хрупкий мир, едва установившийся между ним и братом, снова не рухнул.

Ганнибал хлопнул в ладоши.

— Теперь к делу! Подходите и присоединяйтесь.

Малх и его сыновья с готовностью подошли к столу, остальные подвинулись, давая им место.

Взгляд Бостара сразу же приковало изображение берега Африки, Карфагена, их родного города, и острова Сицилия, едва не соединяющего их земли с землями главного врага, Рима.

— Как очевидно, мы здесь, в Сагунте, — сказал Ганнибал, постучав правым указательным пальцем по карте там, где было изображено восточное побережье Иберии. — А нужно нам сюда, — добавил он, большим пальцем ткнув в очертания Италии. — Как же лучше всего нанести удар?

Повисло молчание. Оскорблением для любого карфагенянина было то, что Рим властвовал над западным Средиземноморьем, древней вотчиной Карфагена. Пытаться переправить войско морем было бы исключительной глупостью. Но предложить единственную возможную альтернативу никто не решался.

Ганнибал взял все в свои руки.

— Ударить с моря нельзя. Даже если мы пойдем коротким путем к Генуе, все дело может окончиться в результате одной битвы на море. — Он двинул палец на северо-восток, через реку Ибер и к узенькой «талии», соединяющей Иберию с Галлией. — Мы пойдем так.

Полководец повел пальцем дальше, к Альпам, где на мгновение замер, а потом перевел палец к Цизальпийской Галлии и дальше, к северной Италии.

У Бостара заколотилось сердце. Хотя Малх и говорил ему о плане Ганнибала, дерзость командующего все еще приводила его в замешательство. Короткого взгляда на Сафона ему хватило, чтобы понять: брат разделяет его чувства. А вот лицо отца осталось спокойным. Сколько же еще он знает, подумал Бостар. Сам он никак не мог понять, как можно реализовать только что поставленную военную задачу.

Ганнибал заметил, как Сафон подался вперед. Приподнял бровь.

— Когда мы выступаем, командир?

— Весной. А до тех пор дадим возможность нашим иберийским союзникам навестить семьи. Остальные воины будут отдыхать в Новом Карфагене.

Увидев на лице Сафона разочарование, он кашлянул.

— Ладно тебе! Зима — не время начинать войну, все и без того будет для нас весьма непросто.

— Безусловно, командир, — смущенно пробормотал Сафон.

— Однако есть и то, что нам пойдет на пользу. В начале года мои посланники отправились в Цизальпийскую Галлию. Почти все тамошние племена встретили их дружественно, — сообщил Ганнибал. — Бойи и инсубры пообещали помочь нам сразу же, как мы прибудем.

Малх и двое его сыновей радостно переглянулись. Это была новая информация. А вот остальные командиры не среагировали, продолжая внимательно смотреть на Малха и его сыновей.

Ганнибал предостерегающе поднял палец.

— Но есть слишком много препятствий, прежде чем мы доберемся до этих вероятных союзников. Самым большим, конечно же, станет переход через Альпы, но будут еще и воинственные племена на севере Иберии, которые, без сомнения, окажут ожесточенное сопротивление. У нас уже есть в разработке план, как пройти эти земли. Однако насчет вот этих земель мы знаем очень мало.

Указательный палец Ганнибала вернулся к горам, разделяющим Иберию и Галлию, и он многозначительно постучал по карте.

У Бостара пересохло во рту.

Ганнибал взглянул на Малха.

— Мне нужен кто-то, кто проверит возможную реакцию племен на то, что в их пределы войдет большое войско. Чтобы выяснить, как много битв нас ожидает. И эта информация нужна мне к началу весны. Сможешь это сделать?

— Безусловно, командир, — ответил Малх, и его глаза просияли.

— Хорошо. — Ганнибал поглядел на Бостара и Сафона. — Старый лев возглавит стаю, но для хорошей охоты ему нужны молодые львы. Вы отправитесь с отцом?

— Да, командир! — хором вскричали братья.

— Ты оказываешь нашей семье великую честь, доверяя нам эту операцию, — добавил Сафон.

Командующий улыбнулся.

— Уверен, вы многократно оправдаете мое доверие.

Довольный тем, что Ганнибал оказал внимание Сафону, Бостар тайком улыбнулся брату. В ответ он удостоился резкого кивка.

— Что думаешь, Малх?

— Нам надо выступать немедленно, командир. До Ибера путь неблизкий.

— Почти три тысячи стадий, — согласился Ганнибал. — Сами знаете, до реки племена по большей части настроены дружественно. А вот дальше, до границы с Галлией, дело может обстоять совсем иначе. Это лабиринт гор, долин и перевалов, а тамошние племена, по слухам, воинственны и свободолюбивы. — Он помолчал. — Сколько воинов вам потребуется?

— Пройти силой просто не получится. Да и не в этом цель. Мы будем посольством, а не войском, — задумчиво произнес Малх. — Но нам надо не только двигаться как можно быстрее, но и иметь возможность отбиться от разбойников… — Он поглядел на сыновей, которые согласно кивнули. — Пара дюжин моих копейщиков и столько же скутариев — этого, командир, будет достаточно.

— Можешь выбирать из любого отряда. А теперь выпьем за успех вашего похода! — Ганнибал щелкнул пальцами, и из задней части палатки вышел раб. — Вина!

Раб поспешно ушел, а командующий торжественно поглядел на собравшихся вокруг стола.

— Попросим же Мелькарта и Баал Сафона, Танит и Баал Хаммона, чтобы они направили и оберегли этих доблестных командиров в предстоящем походе!

Все согласились, а Бостар молча добавил свою просьбу богам. «Пусть я и Сафон избавимся от наших разногласий раз и навсегда», — взмолился он.

Преодолевая мороз, грязь и пронизывающие зимние ветра, посольство отправилось в сторону Ибера. Поскольку население внутренних земель Иберии заслуживало доверия в меньшей степени, Малх повел людей по более безопасному пути, вдоль берега, густонаселенного и усеянного небольшими городами, ведущими торговлю и принимающими корабли. Миновав Адебу и Тарракон, вскоре они достигли города Баркинона, находящегося у устья реки Убрикат.

Через горы в Галлию вело несколько путей, и Ганнибалу даже советовали поделить армию на части. В силу этого было необходимо посетить каждое из племен, контролировавших перевалы. Не по сезону прохладная и сухая погода вынудила Малха сначала отправиться к северу, в горы, а не начинать с лежащего восточнее пути, более безопасного, через прибрежные города Герунда и Эмпория. Это можно было оставить напоследок. Нанимая местных жителей в качестве проводников, посольство многие дни петляло по узким проходам, взбираясь на холмы и спускаясь в долины. Со временем погода окончательно испортилась, и путешествие, которое заняло бы несколько недель, растянулось на два месяца. К счастью, выпавшие им испытания не были тщетны. Вожди, принимавшие карфагенян, были впечатлены рассказами о победах Ганнибала в Иберии и описаниями его огромной армии. Хотя, конечно, главным аргументом в переговорах были подарки от Малха — кошели серебряных монет, изящные копиды и короткие кельтиберийские мечи.

Наконец единственным племенем, с которым предстояло связаться, остались авсетаны, контролировавшие путь в Галлию, лежавший вдоль берега. Вернувшись в Эмпорию, чтобы подковать лошадей и набрать припасов, Малх остановился на отдых в трактире, достаточно большом, чтобы вместить всех его воинов. И тут же вызвал к себе проводников, троих дюжих охотников. Вскоре после заката они собрались вокруг стола в его комнате. Сыновья Малха сели напротив друг друга. Их общение оставалось в рамках приличий, иногда даже выглядело вполне приятельским, но Бостар оставил попытки завоевать дружбу Сафона. Каждый раз, когда он пытался сделать это, брат реагировал на его старания холодно и безразлично. Да будет так, решил Бостар. Все равно лучше, чем постоянно ругаться. Эти мысли всегда заставляли его вспоминать о Ганноне и о чувстве вины, которое он ощутил, подумав, что лучше бы Сафон пропал в море. И Бостар изо всех сил старался не думать об этом.

Малх сам налил проводникам вина.

— Расскажите мне об этом племени, — приказал он по-иберийски, хотя не очень хорошо знал этот язык.

Трое охотников переглянулись. Старший, худощавый мужчина с темно-ореховым морщинистым лицом, наклонился вперед.

— Их главное поселение в предгорьях, господин, недалеко от города. Отсюда близко.

— Но это не те дороги, по которым нам до сих пор приходилось ходить?

— Нет, господин, вовсе нет.

Бостар и Сафон вздохнули с облегчением. Никому не понравится целыми днями ехать по извилистым предательским тропам, где достаточно поскользнуться, чтобы рухнуть в пропасть.

— И насколько далеко?

— Меньше дня пути верхом, господин.

— Превосходно! Отправляемся на рассвете, — объявил Малх. Оглядел сыновей. — Одна ночь на отдых по возвращении, и отправляемся на юг. Весна на носу, и мы больше не можем заставлять Ганнибала ждать.

Старший проводник прокашлялся.

— Дело в том, господин… мы подумали…

Но самообладание оставило старого охотника, и он умолк.

Стараясь опередить Бостара, Сафон вмешался в разговор:

— Что?

Мужчина собрался с духом.

— Мы думали, не сможете ли вы оплатить нашу работу и сами отправиться туда, — дрожащим голосом произнес он. — Понимаете, мы так долго были в разлуке с женами и семьями…

Малх опустил брови.

— Путь простой. Вы не сможете заблудиться, — сообщил проводник и поглядел на двоих товарищей. Те энергично закивали.

Малх не ответил. Вместо этого он взглянул на Бостара и Сафона.

— Что думаете? — спросил он на родном языке.

Сафон оскалился и рыкнул по-иберийски:

— Он лжет. А я говорю, вот мы сейчас свяжем этого лживого пса, положим на стол и посмотрим, что он скажет, когда я срежу с него несколько полос кожи. — Он невозмутимо положил перед собой кинжал. — Думаю, тогда этот мешок дерьма запоет птичкой.

— Бостар? — спросил Малх.

Юноша оглядел троих проводников, которые, судя по всему, были в полнейшем ужасе. Потом посмотрел на брата, который постукивал лезвием кинжала по столу. Он не хотел ругаться с Сафоном, но и не был готов смотреть, как на его глазах будут страдать безвинные люди, безо всякой на то причины.

— Не думаю, что есть какая-либо нужда в пытках, — произнес Бостар по-иберийски, не обращая внимания на угрюмое лицо брата. — Эти люди были с нами днем и ночью не одну неделю. И ни разу не попытались предать нас. Думаю, они просто боятся этих авсетанов. Но не вижу я и причин, по которым им следовало бы нарушать клятву, когда они обещали вести нас до тех пор, пока мы нуждаемся в их помощи.

Малх молча обдумал слова сыновей. Затем повернулся к старшему проводнику.

— Мой сын был прав? — спросил он. — Вы боитесь авсетанов?

— Да, господин. Они склонны к разбою, — ответил проводник. — Если не хуже.

Бостар встревожился. Но прежде чем он начал говорить, снова влез Сафон.

— И когда именно вы собирались нам об этом сказать? — требовательно спросил он. Не получив ответа, торжествующе поглядел на Бостара. — Тогда почему бы нам не узнать, куда идти, а потом просто убить их?

Возможно, брат и прав, с неудовольствием подумал Бостар. Он не хотел признать, что ошибся, доверяя проводникам.

Но слова отца его просто поразили.

— А что, если бы они нас предупредили? — спросил Малх. — Что бы мы тогда сделали?

У Сафона медленно покраснело сначала лицо, а потом и шея.

— Отправились в их поселение, в любом случае… — пробормотал он.

— Точно так, — спокойно добавил Малх и кинул на проводников гневный взгляд. — Не то что я не хотел бы убить вас за то, что вы скрыли важную информацию, но я просто не вижу смысла убивать вас, когда мы все равно туда отправимся.

Трое проводников, запинаясь, принялись его благодарить.

— Большая честь для нас завтра проводить вас в поселение авсетанов, господин, — произнес старший проводник.

— Это уж точно. Так вы и сделаете, — мягким, как шелк, голосом сказал Малх, но в нем отчетливо читалась угроза. — Миркан! — крикнул он. — Ко мне!

Из коридора появился широкоплечий копейщик.

— Командир?

— Заберете у этих людей оружие и отведете в их комнату. Поставите охрану у окна и двери.

— Слушаюсь, командир, — ответил Миркан и выставил вперед мясистую руку. Проводники послушно отдали ножи и пошли следом за стражем.

— Похоже, вам обоим надо побольше узнать о том, как определять характер людей, — назидательно произнес Малх. — Не все такие благородные, как ты, Бостар. И не всех подряд надо пытать, Сафон.

Оба брата внезапно принялись пристально разглядывать стоящий перед ними стол.

— Идите, отдохните немного, — снисходительно посоветовал отец. — Завтра нам предстоит трудный день.

По пути к спальням братья хранили молчание.

Оценка протяженности пути до селения авсетанов, полученная от проводника, оказалась вполне точной. После двух дней, проведенных в седлах, карфагеняне увидели в конце узкой глубокой лощины укрепленное поселение, где-то в полумиле от них. Поскольку оно было выстроено на возвышенности, оборонять его было легко. Как и большинство поселений в Иберии, оно было окружено деревянным частоколом. На насыпном валу виднелись крохотные фигурки часовых. По обе стороны от него на склонах холма паслись стада овец и коз. Мирное зрелище, но во взглядах проводников не было ни радости, ни спокойствия.

— Уходите! — приказал Малх, одарив их долгим презрительным взглядом.

Все трое с испугом поглядели на командира.

— Вы меня слышали, — рыкнул Малх. — Или хотите немного пообщаться с Сафоном прямо здесь?

Дальнейших приказов не потребовалось; проводники в порыве благоразумия даже не заикались об оплате. Развернув мулов, они мгновенно поехали прочь.

— Похоже, мы идем прямиком в логово голодных волков, — пробормотал Малх, оглядывая обоих сыновей. — Что сейчас лучше всего сделать?

— Идти вперед и потребовать встречи с их вождем, — гордо заявил Сафон. — Как мы и делали во всех остальных поселениях.

— Мы не можем вернуться к Ганнибалу без информации, — признал Бостар. — Но и не следует бездумно класть головы на плаху.

Верхняя губа Сафона презрительно изогнулась.

— Ты что, боишься войти в эту, прости за выражение, деревню?

— Нет, — горячо возразил Бостар. — Просто говорю, что мы ничего не знаем об этих шлюхиных сынах. Если они настолько ненадежны, как сообщили нам проводники, ломиться туда, подобно бешеным быкам, чревато тем, что на нас бросятся изо всех щелей.

Сафон недоверчиво поглядел на брата:

— И что? Мы же посланцы Ганнибала Барки, а не какого-нибудь там засраного иберийского вождя!

Они гневно глядели друг на друга.

— Тихо! — прервал их спор Малх. — Как обычно, в словах каждого из вас есть доля истины. Если бы у нас было время, я бы посоветовал подстеречь одну из их охотничьих команд. Пара заложников была бы хорошим товаром для торговли, а с нее можно было бы начать переговоры. Но это займет не один день, а действовать надо сейчас. — Он глянул на Сафона. — Но не совсем так, как предложил ты. Надо попробовать более миролюбивый подход. Не забывай, если кошку погладить, меньше шансов, что она начнет царапаться и кусаться. Однако мы должны быть уверены в себе, иначе, как и кошка, они на нас обязательно набросятся.

Обернувшись к отряду, Малх изложил суть ситуации по-карфагенски и, в простых выражениях, по-иберийски. Особой реакции не последовало. Ливийцы и скутарии были отборными воинами, славившимися отвагой и преданностью. Если потребуется, они будут сражаться и умрут во имя Ганнибала, где бы и когда бы им ни приказали это сделать.

— Кто из вас лучше говорит на местном языке? — спросил сыновей Малх. Его небольшого знания языка обычно хватало, чтобы командовать воинами, но в опасной ситуации было необходимо свести к минимуму риск непонимания.

— Я! — тут же ответил Бостар. Хотя и он, и Сафон провели в Иберии почти одинаковое время, именно он больше освоился с быстрой и мелодичной речью местных племен.

Сафон согласился, неохотно кивнув.

— Тогда тебе и быть переводчиком, — решил Малх.

Бостар даже не стал пытаться скрыть довольную ухмылку.

Без дальнейших проволочек они двинулись вперед. Малх двинул коня вперед, следом за ним двинулся Бостар и продолжавший злиться Сафон. Дальше ехали воины, сначала копейщики, а за ними — скутарии. Не успели они как следует приблизиться к поселению, с ближайшего холма донесся звук трубы. Ему сразу же ответил другой, со стороны поселения. На валу начали кричать. Когда до поселения оставалось сотни четыре шагов, ворота со скрипом открылись, и наружу высыпали воины. Встав нестройной толпой, они перегородили дорогу карфагенянам.

Бостар почувствовал, как ему сжало живот. Искоса глянул на Сафона. Брат уже наполовину вытащил из ножен меч, но потом снова со стуком убрал его. Он тоже напряжен и беспокоится, понял Бостар. Единственным знаком, выдававшим чувства их отца, была его напряженная спина. Бостар поразился выдержке Малха. «Не показывай страха, — приказал он себе. — Они учуют его, как волки чуют добычу». Сделав глубокий вдох и выдох, он состроил каменное лицо. Видимо, подумав о том же, Сафон отпустил рукоять меча. Воины плотным строем шли следом — гарантия того, что если на них нападут, то прежде них умрут многие.

Малх ехал верхом прямо на толпу авсетанов. Ошеломленные его уверенностью и размером его коня, некоторые воины попятились. Но это не продлилось долго. Услышав гневный шепот товарищей, они снова шагнули вперед и угрожающе подняли оружие. Зазвучали угрожающие крики, но Малх не шелохнулся.

Как и большинство представителей иберийских племен, авсетаны были одеты как попало. Большинство с непокрытыми головами. Те, кому посчастливилось иметь немного монет, защищали головы шлемами из жил, бронзовыми, в виде чаши, или сборными, из трех металлических полос. У большинства из них имелись щиты, но тоже разной формы и размера: высокие и прямые, со скругленными углами, овальные, круглые с коническими металлическими умбонами. Все щиты были ярко раскрашены орнаментами из змей, ромбов или просто яркими цветными полосами. Но все авсетаны были хорошо вооружены. У каждого имелся, по крайней мере, один саунион, но у многих было и по два. Помимо этого, у каждого воина был либо кривой копис, либо типичный прямой кельтиберийский меч.

Малх повернул голову.

— Скажи им, кто мы и зачем здесь.

— Мы карфагеняне! — громко крикнул Бостар. — И пришли с миром.

Он постарался не обращать внимания на смешки, которыми встретили его вторую фразу.

— У нас послание для вашего вождя от нашего командующего, Ганнибала Барки.

— Никогда не слышал о таком хрене! — заревел здоровяк с черной бородой.

Его товарищи одобрительно заорали. Ободренный поддержкой, воин двинулся сквозь толпу. Из-под его бронзового шлема свисали длинные черные пряди грязных волос. Черная стеганая туника не могла скрыть мощных мышц на его груди и руках, а поножи из жил едва сходились на его мощных икрах, смахивающие на стволы деревьев. Он был так велик, что щит и саунион в его огромных кулачищах выглядели игрушечными. Воин презрительно поглядел на ливийцев и скутариев, а затем холодно перевел глаза на Бостара.

— Назови хоть одну достойную причину не убить вас всех, — прорычал он.

Остальные авсетаны тоже рыкнули и сделали шаг вперед.

Бостар напрягся, но усилием воли заставил себя крепко держать поводья. Краем глаза глянул на Сафона и обрадовался, что брат тоже сдержался и не схватился за меч.

— Проводник сказал правду, — одними губами прошептал Малх. — Скажи им, что у нас послание и подарки их вождю от нашего командующего. Его вождь не обрадуется, если сам не услышит этого.

Бостар со всей тщательностью повторил слова отца по-иберийски. Именно это и следовало сделать. На лице воина появилась смесь злобы и растерянности, и спустя мгновение он сделал шаг назад. Когда один из соплеменников вопросительно поглядел на него, воин попросту оттолкнул его в сторону и раздраженно фыркнул. Бостар почувствовал невыразимое облегчение. Первая преграда пройдена. Впечатление было такое, будто они избежали неповторимой ошибки. Теперь же в сторону отошел один воин, потом второй, третий, еще несколько, и дальше процесс шел сам собой. Вскоре толпа авсетан расступилась, оставив на пути, ведущем внутрь поселения, лишь воина с черной бородой. Тот неспешно побежал вперед, чтобы оповестить о прибывших чужаках.

Не глядя ни вправо, ни влево, Малх тронул поводья, посылая лошадь вперед по склону. Остальные последовали за ним, а завершали колонну воины племени.

Внутри поселение походило на сотни других, виденных Бостаром. Открытое место посередине, окруженное десятками одноэтажных домов из дерева и глинобитного кирпича, крайние из которых стояли вплотную к частоколу. Сквозь крыши многих домов поднимались клубы дыма. Прямо в грязи играли дети и собаки, не понимая, что происходит вокруг. Туда-сюда бегали куры и свиньи в поисках еды. Женщины и старики стояли в дверях домов, безразлично глядя на происходящее. Воздух был наполнен кислым запахом человеческих и животных испражнений. На дальнем конце площади возвышался деревянный стул с высокой спинкой, на котором восседал мужчина средних лет, окруженный десятком воинов в кольчугах и шлемах с алыми гребнями. Бородатый верзила тоже был там, говоря что-то вождю.

Не раздумывая, Малх направился прямо к ним. Подъехав ближе, спешился и дал знак сыновьям, чтобы они сделали то же самое. Трое ливийцев-копейщиков тут же метнулись вперед и взяли лошадей за поводья. Малх низко поклонился вождю. Бостар повторил его жест. Разумно обращаться с вождем авсетан уважительно, подумал он. В конце концов, он — глава племени, пусть и выглядит как совершенно неблагонадежный негодяй. Пусть красная льняная туника вождя и пошита из хорошей ткани, а меч и кинжал у него на поясе выглядят вполне достойно, но пряди редеющих грязных волос, свисающих поверх рябых щек, говорят совсем иное. Как и его пустые, лишенные мысли глаза, напомнившие Бостару глаза ящерицы. Сафон был последним, кто поклонился вождю племени, лишь слегка согнув поясницу. Его поклон был не такой низкий, как у остальных. И его дерзость не осталась незамеченной. Несколько стоявших поблизости воинов гневно рыкнули. Бостар глянул на брата осуждающе, но вернуть все назад уже невозможно.

Трое карфагенян и вождь авсетан мгновение оценивающе оглядели друг на друга. Первым заговорил вождь. Он обратился к Малху, поскольку для всех было очевидно, что он глава посольства.

— Он говорит, что наше послание действительно должно быть важным, чтобы лишить его воинов законной добычи, — тихо перевел Бостар.

— Играет с нами. Пытается вселить в наши сердца страх, — презрительно ответил Малх. — Он не собирается убивать нас в любом случае, иначе его воины уже сделали бы это. Весть о нашем присутствии явно дошла до него раньше, и он хочет сам слышать, что мы скажем. Скажи ему то же самое, что мы говорили другим вождям. Особое внимание обрати на размер нашего войска.

Бостар принялся говорить, вежливо объясняя, что через пару месяцев сюда прибудет Ганнибал с большим войском и что им надо будет безопасно переправиться в Галлию. Те из воинов-авсетан, кто согласится быть проводниками, хорошо заработают. Все припасы, необходимые для карфагенского войска, будут приобретаться за деньги. Грабежи и воровство собственности или скота местного населения будут запрещены под страхом смерти. Говоря, Бостар внимательно следил за вождем, но с огорчением понял, что не может догадаться, о чем тот думает. Бостар еще не сказал и половины, когда вождь повелительно поднял руку, останавливая его.

— Ты говоришь, его войско настолько большое? — требовательно спросил он.

— Самое малое сто тысяч человек.

Едва его слова сорвались с губ, Бостар понял, что вождь авсетан ему не поверил. И упал духом. Да, эта цифра огромна, ее сложно осознать, но в остальных племенах, где побывало посольство, смогли это сделать. Наверное, подумал Бостар, потому, что те племена были куда малочисленнее, чем авсетаны. В их поселениях сами по себе полсотни карфагенских воинов выглядели вполне угрожающе, но не здесь. Это племя представляло собой совсем другой случай. По сведениям, таких поселений, как это, было множество. Собравшись воедино, авсетаны могли выставить две и даже три тысячи воинов, что для Иберии являлось значительным войском. Но представить себе войско, превышающее их вооруженные силы в тридцать-сорок раз, было непросто.

Естественно, вождь и его телохранители обменялись недоверчивыми взглядами.

— Мрази, — яростно прошептал Сафон по-карфагенски. — Они обгадятся со страху, когда увидят наше войско.

Не зная, что делать дальше, Бостар снова заговорил:

— Вот доказательства нашей доброй воли.

Он щелкнул пальцами, и четверо скутариев неспешно выбежали вперед, неся тяжелые позвякивающие мешки и рулоны плотно скатанной кожи. Положив их перед вождем, они вернулись на место.

Подарки развернули и мгновенно осмотрели. На лицах авсетан появилась алчность, когда они увидели, как на землю дождем посыпались серебряные монеты. Раздались восхищенные крики, когда извлекли сияющее оружие, закатанное в рулоны кожи.

Малх держался уверенно, по крайней мере внешне.

— Спроси вождя, какой ответ мы доставим Ганнибалу, — приказал он Бостару.

Тот повиновался.

Лицо вождя авсетан стало задумчивым. В течение двадцати ударов сердца он сидел, глядя на лежащие перед ним богатые дары. А потом задал короткий вопрос.

— Он спрашивает, насколько больше получит, когда прибудет Ганнибал, — безрадостно перевел вопрос Бостар.

— Жадный ублюдок! — прошипел Сафон.

Малх неодобрительно приподнял брови, но не выразил удивления.

— Я могу пообещать ему столько же, и этот пес, наверное, нас отпустит, — сообщил он. — Но я совершенно не уверен в том, что Ганнибал согласится с моим решением. Мы и так потратили целое состояние. — Он глянул на сыновей. — Как думаете?

— Ганнибал решит, что мы дураки, вот и всё, — раздув ноздри, тихо сказал Сафон. — Остальные племена приняли наши дары, почему же этот должен получить вдвое больше?

— Мы не можем предложить ему больше, иначе этот сын шлюхи решит, что мы проходимцы, — согласился Бостар и скривился. — Доброй воли Ганнибала должно быть для него более чем достаточно.

— А вот я так не думаю, — мрачно возразил Малх. — Если нам не помогло такое количество серебра и оружия, то простые обещания уж точно ничего не смогут решить.

Бостар не видел выхода из положения, за исключением тех, которые вели к серьезной потере лица. Хотя он и его товарищи были малочисленны, они являлись представителями более грозной силы, чем эти головорезы. Подчиниться требованию вождя означало выказать страх, а следовательно, слабость со стороны их командующего. Ему пришла в голову новая идея, и он прищурился.

— Можно пообещать ему личную встречу с Ганнибалом, — выпалил Бостар. — Предложить союз между его народом и Карфагеном, к обоюдной выгоде.

— Мы не уполномочены предлагать такое, — рыкнул Сафон.

— Безусловно нет, — сухо ответил Бостар. — Но, с другой стороны, это не похоже на уступку.

— Мне нравится, — тихо согласился Малх и внимательно глянул на Сафона, а тот, в свою очередь, слегка пожал плечами. — Думаю, это лучшее, что у нас есть. Говори.

Бостар спокойно изложил их предложение.

Вождь тут же яростно оскалился и изрыгнул длинную и гневную ответную фразу. Говорил он так быстро, что Малх и Сафон не поняли большую часть слов. Но Бостар даже не стал переводить, прежде чем ответить. Телохранители вождя и бородатый верзила одновременно шагнули вперед. А остальные воины авсетан, вошедшие следом за карфагенянами, тут же разошлись в стороны, окружая их.

— Что он там сказал, во имя всех богов? — требовательно спросил Малх.

Губы Бостара вытянулись в линию.

— Что авсетанам нет нужды в союзе с вшивым сыном финикийской шлюхи.

Сафон сжал кулаки.

— И что ты ответил? — спросил он.

— Я сказал, что немедленные и искренние извинения наверняка заставят Ганнибала смилостивиться, когда сюда придет его войско. В противном случае он и все его племя будут полностью уничтожены.

— Хорошо сказано! — похвалил его Малх, хлопнув по плечу.

Даже Сафон поглядел на Бостара с завистливым восхищением.

Малх оглядел сомкнувшееся вокруг них кольцо воинов.

— Похоже, наш путь окончится здесь, — жестко резюмировал он. — Мы никогда не сможем отомстить за Ганнона. Но мы можем умереть достойно. Как мужчины!

Повернувшись к своим воинам, он повторил последние слова. И с радостью увидел, что они все как один взялись за оружие.

— К бою готовы, командир, — тихо доложили командиры двух отрядов.

— Подождите, — перебил их Сафон. — У меня появилась новая идея.

Не спрашивая одобрения Малха, он обнажил меч и вышел вперед, прямо к бородатому верзиле, который насмехался над ними, когда они только прибыли. Тот мерзко оскалился.

— И этот чудила действительно умеет сражаться? — на сносном иберийском спросил Сафон.

Вождь авсетан не поверил своим ушам. Карфагенянин едва доходил воину до плеча.

— Это мой старший сын. Его еще никто не побеждал в поединке.

— Что он делает? — шепотом спросил Малха Бостар.

Отец встревоженно взглянул на него.

— Не знаю, но надеюсь, что боги благоволят ему.

Сафон возвысил голос:

— Если я возьму верх над ним, то ты извинишься, примешь дары Ганнибала и позволишь нам уйти. А когда прибудет наше войско, беспрепятственно его пропустишь.

Вождь рассмеялся, как и все, кто слышал слова Сафона.

— Конечно. А если проиграешь, он получит в награду твою голову и головы твоих товарищей.

— Другого я и не ждал, — бесстрашно ответил Сафон.

Вождь безразлично пожал плечами. По его команде воины выстроились в большой круг. Малх перехватил инициативу, и его воины тоже протолкнулись вперед и стали плечом к плечу с авсетанами. Так сама собой была организована арена, где должен был начаться смертельный бой. Малх и Бостар встали впереди. Многим авсетанам это не понравилось, и они принялись отталкивать карфагенских воинов, пока их не остановил злой окрик вождя. В окружении телохранителей он занял место прямо напротив Малха.

Сжимая в руке обнаженный меч, Сафон двигался сквозь коридор из злобных враждебных лиц. Позади него, всего в паре шагов, шел верзила, которого приветствовали с хищной радостью. Когда они оказались в центре круга, авсетаны сомкнули ряды. Двое противников встали на расстоянии в дюжину шагов. Сафон был вооружен мечом и кинжалом. Верзила презрительно отложил в сторону саунион и щит, оставив себе лишь длинный прямой обоюдоострый меч. Со стороны силы были явно не равны.

У Бостара перехватило дыхание. Сафон был опытным мечником, но ему никогда не приходилось биться в такой ситуации. Судя по сжатым губам отца и его окаменевшему лицу, Малх думал о том же. Что бы Бостар ни думал о Сафоне в последнее время, ему вовсе не хотелось, чтобы брат проиграл бой этому великану. Прикрыв глаза, он принялся молиться Баал Сафону, богу войны, прося помочь брату, помочь им всем.

Сафон двинул плечами, расслабляя мышцы и обдумывая наилучшую тактику боя. И зачем он бросил такой глупый вызов? Объяснение было простым. С тех пор как Бостар спас жизнь Ганнибалу, зависть Сафона не знала границ. Между ними всегда было соперничество, но сейчас дело зашло слишком далеко. Прошли месяцы с тех пор, как они покинули Сагунт, и внешне Сафон поддался на попытки Бостара покончить с враждой, но чувство враждебности глубоко въелось в его душу, будто зловредная опухоль. Возможно, сейчас он сможет удовлетворить свою уязвленную гордость. Сафон оглядел бугры мышц противника, стараясь не отчаиваться. Какой у него шанс победить? «Единственное, что может мне помочь, — это скорость», — понял он.

Вождь поднял правую руку, и повисла тишина. Глянув на обоих противников, он убедился, что оба готовы, и резко бросил руку вниз.

С оглушительным ревом воин бросился вперед, высоко подняв меч. С его точки зрения, бой должен был кончиться быстро. И жестоко. Подбежав к карфагенянину, он нанес удар немыслимой силы. Но вместо того чтобы рассечь плоть, лезвие со свистом рассекло воздух и ударилось в усеянную камнями землю, высекая сноп искр. Сафона уже не было перед ним, он неуловимым движением ускользнул за спину противнику. Воин заревел от гнева и развернулся. Снова ударил по Сафону, и снова тщетно. Но, похоже, его это не волновало. Имея превосходство в силе и длине рук, а также более мощный меч, он обладал очевидным преимуществом.

Одной скорости недостаточно, подумал Сафон и отчаянно увернулся от выпада, способный пробить не только бронзовый нагрудник, но и грудную клетку, попади он в цель. Пока что стеганая льняная туника защищала вражеского воина от режущих ударов, которые успевал нанести Сафон. Для того, чтобы добиться чего-то большего, ему нужно подойти на более близкое расстояние, а это смертельно опасно. Отступая от злобно скалящегося противника, Сафон не заметил, как один авсетанский воин выставил ногу. Спустя мгновение он упал на утоптанную землю, к счастью, не выпустив меч.

Вражеский воин двинулся вперед, и в его глазах Сафон увидел свою смерть. Подождав, когда противник взмахнет мечом, он изо всех сил оттолкнулся и перекатился к центру круга. Позади себя он услышал, как клинок верзилы с грохотом ударил в землю. Зная, что сейчас быстрота важнее всего, он кувыркался еще и еще, прежде чем встать. Воздух наполнился злобным смехом авсетан, а воин-гигант вскинул руки, предвкушая победу. Мысль о бесчестье разозлила Сафона. Он хорошо понимал, что обычными способами этот бой не выиграть. Пора бросать кости. Воспользоваться шансом. Левой рукой он достал кинжал, не обращая внимания на насмешливые крики, вызванные его последним действием.

Глубоко дыша, Сафон ждал. Ему было нужно, чтобы вражеский воин сделал мощный рубящий удар по горизонтали. А единственным способом спровоцировать громилу на такое было стоять на месте, не защищаясь. Чистейшая игра. Если противник не среагирует нужным образом и не попадется на приманку, Сафон мертвец. Но ему больше ничего не приходило в голову. Уже приближалась усталость, и он опустил плечи.

Воин-гигант пошел к нему, ухмыляясь.

Сафон вздрогнул, поняв: противник решил, что он сдается. Но не пошевелил ни одним мускулом.

— Приготовься умереть! — зарычал верзила.

Подняв правую руку, он взмахнул мечом по кругу, целясь в основание шеи Сафона, и нанес удар с неудержимой силой по цели, стоявшей неподвижно, как скотина на бойне. Для наблюдателей все выглядело так, будто бой окончен.

В последний момент карфагенянин рухнул на колени, и меч противника рассек воздух у него над головой. Бросившись вперед, он вытянул руку и вонзил кинжал в левое бедро вражеского воина. Это не была смертельная рана, но она и не должна была стать таковой. Рухнув на грудь, Сафон услышал громкий крик боли. Спешно вскочил на ноги, с удовлетворением на лице. В паре шагов от него вражеский воин стоял, наклонившись в сторону, как корабль в бурю. Все, что он сейчас хотел, — вытащить из ноги кинжал. Ударить его в спину будет несложно.

Быстрого взгляда на яростные лица врагов Сафону хватило, чтобы принять мгновенное решение. Милосердие будет куда полезнее безжалостности. Он мгновенно подскочил к противнику и завершил дело, рубанув ему по бедру сзади. Заревев от боли, вражеский воин рухнул лицом вниз. Сафон с силой топнул ему по правой руке, вынуждая выпустить меч, и коснулся острием меча его спины.

— Сдавайся, — рыкнул он.

Стеная от боли, гигант вытянул обе руки над головой, разжав кулаки.

Сафон перевел взгляд на вождя, который ошеломленно наблюдал за происходящим.

— Ну? — спросил он.

Вождь собрался с духом.

— Я извиняюсь за то, что оскорбил Ганнибала, вашего вождя. Авсетаны примут эти щедрые подарки с благодарностью, — пытаясь изобразить любезность, сказал он. — Ты и твои товарищи могут беспрепятственно уходить.

— Превосходно, — широко улыбнувшись, ответил Сафон. — Твой сын отправится вместе с нами.

Вождь вскочил.

— Ему нужен лекарь!

— У нас их предостаточно. Мы поручим его заботам лучшего хирурга Эмпории. Даю тебе слово. — Сафон слегка оперся на меч, и громадный воин громко застонал. — Или можем покончить с этим прямо здесь. Как пожелаешь.

Вождь яростно оскалился, но он был бессилен перед победившим его сына Сафоном.

— Очень хорошо, — пробурчал он.

Лишь тогда Сафон поглядел на отца и Бостара. Оба яростно закивали, подбадривая его. Офицер вдруг понял, что совершенно по-дурацки ухмыляется. Вопреки всем обстоятельствам он переломил ситуацию, завоевал одобрение отца и восхищение брата. Однако в глубине души он догадывался, что для беспрепятственного прохода в Галлию этим путем авсетан придется разгромить.

Глава 12

ПЛАНЫ

Следующим утром Ганнона разбудил пинок по ребрам. Крякнув от боли, он открыл глаза. Над ним стоял Агесандр, а по обе стороны от надзирателя высились два самых дюжих раба на ферме. Ганнон знал, что эти тупые громилы сделают все, что прикажет надсмотрщик. В их огромных кулачищах были цепи с кандалами. Ганнон охватила смесь страха и изумления. Дома нет ни Квинта, ни Фабриция, будто молотом ударило в его голове. Это не простое совпадение.

— За что? — прохрипел он.

Вместо ответа сицилиец снова пнул его ногой. Несколько раз.

Закрыв голову руками, Ганнон сжался в комок и лишь надеялся, что Аврелия услышит, что происходит.

Через некоторое время Агесандр прекратил избиение.

— Гугга, сын последней городской шлюхи, — сказал он во весь голос.

Приоткрыв глаза, юноша взглянул вверх и с тревогой заметил, что у сицилийца в одной руке кинжал, а в другой — небольшой кошель.

— Нашел это среди твоих жалких пожитков. Значит, украл у хозяина деньги и оружие? — громогласно продолжал Агесандр. — Вероятно, чтобы нам всем среди ночи глотки перерезать, а потом сбежать, чтобы присоединиться к твоим негодяям-соплеменникам в войне против Рима?

— Никогда в жизни эти вещи не видел! — вскричал Ганнон и тут же вспомнил, как видел Агесандра прячущимся в атриуме. Так вот что он там делал!

— Ты ублюдок, — пробормотал юноша, пытаясь сесть, и тут же получил удар ногой в лицо. Он упал навзничь на тюфяк, едва сдерживаясь, чтобы не заорать от боли. Рот наполнился кровью, и спустя мгновение на его ладони оказались два выбитых зуба.

Агесандр кровожадно расхохотался.

— В кандалы его, — приказал он. — И шею тоже, не только ноги с руками.

Едва не теряя сознание, Ганнон глядел, как рабы подошли и застегнули толстые железные кольца на его теле. Три громких щелчка, и он оказался в том же положении, что и на рынке рабов. От кольца на шее тянулась длинная цепь. Грубым рывком Ганнона подняли на ноги и потащили к двери.

— Стоять!

Все обернулись.

В дверях своей комнаты стояла Аврелия в ночной рубашке.

— И что ты собрался делать, скажи-ка? — выкрикнула она. — Ганнон домовый раб, а не с фермы, чтобы ты с ним делал что пожелаешь!

Сицилиец поклонился, изящно, но не скрывая издевки.

— Прости меня, госпожа, что так рано разбудил тебя. Услышав новости, пришедшие с посланием твоего отца, я забеспокоился, посчитав, что этот раб может тоже их услышать и сделать что-нибудь плохое. Беспокоился, что он причинит вред тебе и твоей семье, прежде чем сбежать. К сожалению, я оказался прав. — Он показал руки, которыми сжимал улики. — Вот это ему точно не принадлежит.

Аврелия в ужасе поглядела на Ганнона и вздрогнула, увидев, что его лицо залито кровью.

— Кто-то подбросил это в мои вещи, — тихо прошептал юноша, с ненавистью глянув на Агесандра.

Окончательно поняв, что происходит, Аврелия ринулась вперед.

— Ты слышал?

Сицилиец кашлянул.

— Конечно, он так и скажет, правда? Но все гугги — лжецы. — Он дернул головой в сторону двух громил. — Пошли. У нас путь неблизкий.

— Я запрещаю! — крикнула Аврелия. — Ни шагу больше!

Державшие Ганнона рабы замерли. Агесандр обернулся.

— Прости, госпожа, но в данной ситуации я не подчинюсь тебе.

— А как насчет меня? — раздался резкий, как удар бича, голос Атии. — В отсутствие Фабриция главная в доме я, а не ты!

Агесандр моргнул.

— Конечно же, госпожа, — спокойно ответил он.

— Объяснись.

Агесандр выставил руки, держа в них кинжал и кошель, и снова повторил свои обвинения.

Атия ужаснулась.

— Что скажет Фабриций, если узнает, что я оставил в доме столь опасного раба, госпожа? — спросил сицилиец. — Он меня распнет и будет прав.

Атия согласно кивнула.

— Куда ты его ведешь?

— В Капую, госпожа. Уж точно, этот пес слишком опасен, чтобы быть обычным рабом, но я слышал, что недавно умер один важный человек. Похороны через два дня, и сын умершего хочет почтить память отца боем гладиаторов. Двое осужденных будут сражаться насмерть, а того, кто победит, — казнят.

Атия поджала губы.

— Понимаю. И сколько денег потеряет на этом мой муж?

— Нисколько, госпожа. В такой ситуации, как эта, мы выручим за него много больше, чем отдали.

У Аврелии от бессильной злобы хлынули слезы. Но через мгновение она попыталась взять себя в руки и принялась думать. Что она сможет сделать?

Мать подошла к ней и обняла.

— Не переживай. Он же раб, милая, — пытаясь утешить дочь, сказала она. — Да еще и опасный.

— Нет… — прошептала Аврелия. — Ганнон не стал бы делать ничего такого.

Атия нахмурилась:

— Ты сама видела улики. Единственный способ, которым мы можем подтвердить или опровергнуть вину карфагенянина, — это подвергнуть его пытке и узнать все. Ты этого хочешь?

— Нет… — сокрушенно качая головой, повторила Аврелия.

— Чудесно. Вопрос закрыт, — твердо сказала Атия. — А теперь я пойду в терму. Почему бы тебе не пойти со мной?

— Я не могу, — прошелестела Аврелия.

— Как хочешь, — холодно проговорила Атия и, повернувшись к Агесандру, добавила: — Тогда тебе лучше идти, так? До Капуи путь неблизкий.

— Да, госпожа, — елейно улыбнувшись, ответил сицилиец.

Удовлетворенно кивнув, Атия ушла.

Ганнон так и не смог справиться с шоком. «Значит, Агесандр планировал это с тех самых пор, как Квинт и Аврелия меня спасли, — понял он. — Выбирал подходящее время…» Его охватил ужас.

— Забыл сказать, — добавил Агесандр, наслаждаясь моментом, поглядел на Ганнона, потом на Аврелию и снова на Ганнона. — Другой боец — тоже гугга. Кажется, друг этого негодяя.

У юноши подвело живот. Слишком уж много совпадений.

— Суниатон?

Агесандр оскалился.

— Да, его так зовут.

— Нет! — вскричала Аврелия. — Это уж слишком жестоко!

— Но вполне уместно, я думаю, — холодно ответил Агесандр.

Радость от того, что Суни жив, улетучилась как дым. Ганнона охватила слепая ярость, и он рванулся к Агесандру. Но, сделав всего лишь три шага, оказался на натянутой цепи — раб, державший ее, попросту перехватил ее покрепче. Ганнон заскрипел зубами.

— Ты заплатишь за это, — зарычал он. — Я навеки проклинаю тебя, и свидетелями мне — боги подземного мира!

Мало кто не испугался бы такой могущественной клятвы, и Агесандр вздрогнул. Но мгновенно взял себя в руки.

— Это ты скоро встретишься с Гадесом, вместе со своим другом, а не я, — произнес он сквозь зубы и, щелкнув пальцами рабам, пошел к двери.

Ганнон не посмел глянуть на Аврелию, когда его потащили наружу. Слишком уж больно. Последнее, что он слышал, — это шлепки ее босых ног по мозаичному полу и ее голос. Она звала Элиру. И тут же он оказался снаружи, под лучами яркого весеннего солнца. Его повели пешком в Капую, где он будет биться насмерть с Суниатоном. Ганнон глядел на широкую спину Агесандра, умоляя богов, чтобы те поразили его молнией на этом же месте. Естественно, ничего не произошло. Ганнона оставили последние капли надежды.

Но она вернулась к нему спустя мгновение. Они даже не дошли до конца прохода, когда позади них послышались крики и вопли. Агесандр мгновенно развернулся, и его глаза расширились. Даже не глянув на Ганнона, он бегом бросился обратно к постройкам усадьбы. Юноша медленно развернулся, чтобы посмотреть, что происходит, и в изумлении увидел, как над одним из амбаров подымаются клубы дыма. Аврелия, восхищенно подумал он. Это она устроила пожар.

В такой ситуации ничто не могло бы заставить Агесандра продолжить путь в Капую. Аврелии удалось выиграть время. Но будет ли этого достаточно, подумал в отчаянии Ганнон.

Прошло несколько часов, прежде чем удалось обуздать огонь. Ревя словно демон, Агесандр согнал всех рабов с фермы таскать воду к амбарам с зерном. Даже с Ганнона сняли кандалы, чтобы он тоже участвовал в тушении пожара. Рабы бегали к колодцу и обратно, выливая на пламя ведра воды, снова и снова. Аврелия и Атия наблюдали за происходящим издали. На их лицах застыл ужас. А вот Элиры нигде не было видно.

Сицилиец не давал никому передышки, пока с удовлетворением не убедился, что огонь потух. Против воли Ганнон не мог не восхититься им. Покрытый сажей с головы до ног, как и все, он тоже выглядел вымотанным. Помогло то, что амбар был выстроен из камня, но именно то, что надзиратель заставил всех работать на пределе сил, было главной причиной того, что пожар не перекинулся на остальные постройки виллы.

Когда потухли последние языки пламени, уже вечерело. Не было и речи о том, чтобы идти в Капую сегодня. К радости Ганнона, сицилиец не счел нужным бить его еще. На него надели кандалы и закрыли в крохотной камере у жилища Агесандра. В кромешной тьме Ганнон свернулся клубком на полу и закрыл глаза. Он изнемогал от жажды, а живот ревел от голода, как дикий зверь, но юноша сомневался, что ему принесут еды или воды. Можно лишь попытаться отдохнуть, надеясь, что Аврелия припасла еще какой-нибудь трюк.

Шли часы. Ганнон дремал, но холод и кандалы мешали ему нормально уснуть. Тем не менее его посетили спасительные видения. Улицы Карфагена. Двое братьев, Сафон и Бостар, тренирующиеся с мечами. Посланец Ганнибала, прибывший среди ночи. Рыбалка с Суниатоном. Шторм. Рабство, странная дружба, связавшая его с Квинтом и Аврелией. Кровавая схватка между Карфагеном и Римом. Двое гладиаторов, сражающиеся на глазах завывающей толпы. Последние образы были столь ужасны, что Ганнон рывком сел, обливаясь потом.

Его охватило отчаяние. Все его бесконечные молитвы о воссоединении с Суниатоном были наконец услышаны богами. Они умрут вместе, дабы почтить память какого-то мерзкого римлянина, важной персоны. Ганнона охватывал то гнев, то горечь. Один, во тьме, он взмолился, чтобы Агесандр остался посмотреть на бой. Когда ему и Суниатону дадут мечи, они смогут попробовать напасть на сицилийца. Самоубийственно, но они хоть попытаются воздать ему должное, прежде чем умрут. Совершенно нереальный план, но Ганнон вцепился в него мертвой хваткой.

Через некоторое время он вздрогнул, услышав, как в замок вставляют ключ. Ведь еще не рассвело, так? Карфагенянин опасливо отполз от двери, поднимая руки, чтобы прикрыть глаза от света, хлынувшего внутрь. И с совершенным изумлением понял, что внутрь вошел не кто иной, как Квинт. На нем был плотный плащ. В одной его руке была связка ключей, в другой — масляный светильник. На перевязи, накинутой на правое плечо, висел гладий в ножнах.

— Что ты здесь делаешь? — ошеломленно спросил Ганнон.

— Помогаю другу, — просто и коротко ответил Квинт и, поставив светильник на пол, начал примерять ключи к кандалам Ганнона. Первый не подошел, но второй открыл замок. Затем он расстегнул железное кольцо на шее узника и, ухмыльнувшись, предложил: — Пошли.

Ганнон едва мог сдержать радость.

— Как ты узнал, что надо вернуться?

Квинт едва улыбнулся.

— Можешь поблагодарить за это Аврелию. Как только тебя увели, она послала за мной Элиру. А потом устроила пожар в амбаре.

Ганнон все еще не понимал.

— А ключи? — спросил он. — Ведь не было времени сделать копию.

— Это не копия, — ответил Квинт и увидел на лице Ганнона испуг. — Я вознаградил Агесандра за превосходную работу кувшином лучшего отцовского вина. Этот дурак и обрадовался. Вот только не знал, что я подмешал туда макового отвара столько, что и слон бы уснул. Потом дождался, пока он напьется, и забрал ключи.

— Ты бесподобен. Как и Аврелия, — прошептал Ганнон, хватая Квинта за руку. — Благодарю тебя. Я уже второй раз обязан вам жизнью.

Квинт кивнул.

— Я знал, что Агесандр лжет, говоря, что ты собирался убить нас. Если бы ты хотел моей смерти, то не вернулся бы и не спас меня у хижины. Кроме того, я знаю, что на моем месте ты бы помог мне. — Он махнул рукой в сторону двери. — А теперь пошли. Скоро рассветет. Аврелия на псарне, кормит собак объедками, чтобы они не залаяли, но она не может это делать вечно. Сестра просила передать, что всегда будет молиться за тебя.

Он не стал рассказывать, как сестра плакала. Какой смысл? Ее фантазии абсолютно неисполнимы.

Опечаленный тем, что больше не увидит Аврелию, и не зная о том, что думает об этом Квинт, Ганнон, не говоря ни слова, пошел следом. На дворе виллы никого не было, и самым громким из звуков, нарушающих предрассветную тишину, был громогласный храп Агесандра. Сотня шагов, и они уже оставили усадьбу позади. Вдоль дороги стояли темные силуэты кипарисов, высокие, угрожающие, покачивающие ветвями на ветру. Прибывающая луна висела над самым горизонтом. Ганнон вспомнил богиню Танит и дом. И Суниатона. Невероятное облегчение, которое он испытал с приходом Квинта, куда-то исчезло. Может, он и окажется на свободе, но не его друг.

Когда они вошли в тень деревьев, Квинт остановился, снял с плеча перевязь и отдал гладий Ганнону.

— Тебе это понадобится, — произнес он, а затем отдал плотный плащ и небольшой кожаный мешок.

Ганнон принялся бормотать слова благодарности.

— В мешке еда на несколько дней и двадцать пять дидрахм. Доберешься до побережья, потом — до Сиракуз. Там сможешь найти торговое судно, направляющееся в Карфаген.

— Я никуда не пойду без Суниатона, — твердо ответил Ганнон.

Лицо Квинта переменилось.

— Ты с ума сошел? — прошипел он. — Ты даже не знаешь, где его держат.

— Я найду его, — продолжал настаивать на своем карфагенянин.

— А заодно и свою смерть, — тут же ввернул Квинт.

— Ты бросил бы Гая, будь ты на моем месте? — жестко спросил Ганнон.

— Нет конечно.

— Вот и все…

— Вот же упертый карфагенянин… Что с тобой спорить, — скривившись, сказал Квинт. — Просто пойти в Капую одному для тебя — самоубийство. Я не позволю тебе этого. После того, что мне уже пришлось сделать… Сможешь найти хижину пастуха, где мы бились с разбойниками?

Ганнон непонимающе взглянул на Квинта.

— Думаю, да, смогу.

— Отправляйся туда и жди меня. А я подумаю, как мы сможем найти Суниатона, но позже.

Ганнон начал осознавать, какое громадное одолжение делает ему Квинт.

— Ты не обязан этого делать.

— Знаю, — строго глянув на него, ответил Квинт. — Но ты мой друг.

У Ганнона встал ком в горле.

— Благодарю тебя. Если хоть когда-нибудь я смогу отплатить тебе за это, то отплачу. Даю слово.

— Будем молиться, чтобы мне никогда не пришлось просить тебя о таком же, — ответил Квинт и подтолкнул его в сторону гор. — Иди.

С легким сердцем, таким, какого у него не было с тех пор, как он покинул Карфаген, Ганнон скрылся во тьме.

Он без особого труда добрался до хижины, оказавшись там меньше чем через два часа после рассвета. Лез вверх, лишь поражаясь, каким чудом ему во второй раз удалось ускользнуть из лап Агесандра. Безусловно, лишь благодаря Квинту и Аврелии. Снова Ганнону пришлось признать, что римляне способны проявлять исключительную доброту. Вовсе не все они лживые чудовища, как описывал их отец. Но его великодушные мысли продлились недолго. Достаточно было вспомнить о Флакке, о том, что он рассказал, вспомнить, какие невыносимо жесткие обязательства были наложены на Карфаген по окончании предыдущей войны. Как надменно повел себя Рим в ситуации с Сагунтом. Даже добродушный Марциал недолюбливал карфагенян. «Типичные гугги», — вот что он сказал тогда.

Ганнон успокоил себя мыслями о том, что римлянин Квинт в этот самый момент пытается найти способ освободить карфагенянина Суниатона, обреченного на смерть. Но эта уловка помогла лишь ненадолго. Тянулись часы, и юноше все труднее было сопротивляться желанию отправиться в Капую. Однако он обещал Квинту ждать его… Ганнон занял себя тем, что принялся чинить хижину, которую так и не отремонтировали после той схватки. Сначала он собрал все подходящие упавшие стволы деревьев. Потом, найдя внутри старые, но вполне годные инструменты, принялся пилить и рубить бревна до нужной длины. Он не был плотником, но конструкция хижины проста, и все, что ему оставалось делать, — это внимательно оглядеть целые стены и скопировать их. Несложная и очень нужная работа. К закату Ганнон уже смог отойти в сторону и полюбоваться делом своих рук.

Но его продолжала терзать тревога. Он не мог не думать о том, что сегодня Квинт уже не придет. Значит ли это, что его попытка не удалась? Ганнон не знал этого. Некоторое время он обдумывал другие возможности. Возвращаться обратно в усадьбу слишком опасно: Агесандр точно уже проснулся и ищет его. Идти в Капую тоже нет смысла. Ганнон там никого не знал, и если он не сумеет найти Квинта, то и не узнает, что произошло нового, считая с утра. Оставалось лишь сидеть здесь. Немного успокоившись, юноша развел огонь в выложенном из камней очаге хижины и проглотил немного оливок, сыра и хлеба, которые обнаружил в мешке.

Закутавшись в плащ Квинта, Ганнон глядел на желто-оранжевое пламя и размышлял о самых дорогих ему в этом мире людях. Отец. Сафон и Бостар. Суниатон. Ганнон задумался, а потом прибавил еще двоих: Квинта и Аврелию. Кого еще ему хоть когда-то удастся увидеть? Печаль, его постоянный спутник со времени того шторма, накатывала волнами. По всей вероятности, он никогда не воссоединится с родными. Наверняка они сейчас в Иберии, с войском Ганнибала, и имеют все шансы погибнуть на войне. Хотя найти их и было самым большим его желанием, но сделать это в военное время будет почти невозможно. Наверное, лучшее, что он может, — попытаться найти Суниатона, подумал Ганнон. Если ему улыбнется удача и это случится, он сбежит отсюда. И больше никогда не увидит Квинта и Аврелию. Эта мысль принесла только сожаление и печаль. Оставалась лишь надежда воссоединиться со всеми близкими людьми в ином мире. Это скорбное прозрение было последней мыслью перед тем, как юношу принял в свои объятия сон.

Рассвет Ганнон встретил в более радужном настроении. Так много есть за что следует быть благодарным. Несмотря на пережитое, он больше не пленник. Более того, у Квинта куда больше шансов освободить Суниатона, чем у него самого. Если ему удастся, то у него и Суниатона есть ощутимый шанс добраться до побережья и найти судно, направляющееся в Карфаген. «Никогда не теряй надежды, — подумал Ганнон. — Без нее жизнь бессмысленна».

Он провел утро, тренируясь с гладием и внимательно поглядывая на склоны гор. Был уже почти полдень, когда Ганнон заметил одинокую фигуру всадника. Невозможно было понять, кто это, поэтому он спрятался, найдя укрытие в зарослях можжевельника, шагах в пятидесяти от хижины. Затаив дыхание, Ганнон ждал. Всадник приближался. Судя по широким плечам, это был мужчина. Не видно и не слышно собак, это хорошо. Больше вероятность того, что это не человек, посланный его поймать.

Наконец он смог узнать лицо. Квинт. Ганнон разочарованно подумал, что с ним нет Суниатона. Когда друг подъехал достаточно близко, чтобы можно было разговаривать, карфагенянин вышел из укрытия.

Квинт поднял руку в приветствии, глядя на Ганнона извиняющимся взглядом.

— Что случилось? Узнал что-нибудь о Суниатоне?

Губы Квинта недовольно скривились.

— Он еще жив, но был ранен на тренировке два дня назад. Хорошая новость в том, что благодаря этому он не сможет участвовать в бою на погребении… — Квинт заметил на лице Ганнона тревогу. — Простая рана, ничего важного не повреждено. Думаю, примерно через месяц он будет в порядке.

Ганнон закрыл глаза, наслаждаясь охватившим его чувством облегчения и вновь вспыхнувшей надежды. Суни не погиб!

— Но ведь сын этого чиновника его не продаст, так?

Квинт покачал головой.

— Ему, похоже, плевать, будешь ты биться с Суниатоном или нет, — ответил он. — Но он и не желает продавать твоего друга. По глупости я дал понять этому жадному псу, что хочу его выкупить. Этот хрен сказал мне, чтобы я приходил, когда Суниатон полностью поправится и я смогу посмотреть на него во всей красе. «Тогда и узнаешь, сколько он стоит на самом деле», — вот что он мне сказал на все мои просьбы. Он считает себя хорошим учителем гладиаторов. У него во дворе тренируются с оружием дюжины рабов. Мне жаль.

Ганнон почувствовал, как от него опять ускользает только что возродившийся лучик надежды.

Квинт с тревогой поглядел на склоны гор.

— Умнее всего тебе было бы уходить, — сказал он.

Ганнон вопросительно поглядел на римлянина.

— Агесандр просто взбесился, узнав, что ты сбежал, — продолжил Квинт. — Этот самодовольный ублюдок не согласился, когда я сказал, что освободил тебя, и заявил, что на это имеет право только мой отец. Естественно, мать с ним согласилась и взъярилась на меня, — мрачно добавил он.

— Но твой отец вернется еще не скоро, пройдет не один месяц… — попытался возразить Ганнон.

Квинт мрачно кивнул.

— Точно. Что делает тебя беглецом, а охотиться за такими Агесандр хорошо умеет. Я сообщил ему, что ты собирался в Капую, и он уже начал поиски в направлении города. — Квинт подмигнул. — К счастью, Аврелия послала Элиру, и та принесла на берег реки твою старую тунику, а потом немного проплыла вниз по течению, до брода, где ее следы смешаются с другими. Оставила тряпки у воды, чтобы сбить с толку ищеек.

— Твоя сестра просто великолепна, — воскликнул Ганнон, не скрывая восхищения.

Квинт слабо улыбнулся.

— Лучше всего уходить сейчас, когда у тебя есть фора. Обойти нашу усадьбу и прийти в Капую завтра утром. К этому времени Агесандр вернется, а ты сможешь сесть на лодку и отправиться к побережью.

У Ганнона будто узлом связало живот.

— Я не могу бросить Суниатона, — пробормотал он. — Теперь, когда он так близко…

— И в то же время невероятно далеко, — резко оборвал Квинт. — С тем же успехом он мог бы быть уже в Гадесе.

— Это лишь вероятность, — возразил Ганнон. — Ты же сказал, что сын чиновника согласился поговорить через пару недель.

Нисколько не удивившись, Квинт вздохнул.

— Тогда жди, — сказал он. — Я буду приносить тебе еду раз в два-три дня. Буду следить за тем, что там у Суниатона. Попытаюсь. Мы найдем способ вызволить его оттуда.

Ганнон едва не разрыдался:

— Благодарю тебя.

Квинт дернул за поводья, разворачивая лошадь.

— Будь бдителен. Неизвестно, когда вдруг может объявиться Агесандр.

Фаланга Бостара шла походным маршем следом за воинами Сафона и Малха, поэтому посыльный нагнал его первым.

— Где командир Бостар? — окликнул он.

— Здесь. Что нужно?

— Ганнибал хочет с тобой говорить, господин. Немедленно, — проговорил посыльный, сдержав лошадь, чтобы та находилась вровень с шагающими ливийцами.

Бостар оглядел рослого скутария, одного из телохранителей военачальника.

— Не знаешь, в чем дело?

— Нет, господин.

— Он желает также видеть моего отца или брата?

— Только тебя, господин, — уверенно ответил ибериец. — Что мне передать командующему? Он отошел в сторону от колонны, где-то в миле позади.

— Скажи ему, что отправляюсь сейчас же, — ответил Бостар, на мгновение задумываясь. — Погоди! Поехали вместе.

Скутарий явно обрадовался.

— Очень хорошо, господин.

Бостар вполголоса отдал приказы своему заместителю, ехавшему верхом рядом, а затем развернул коня назад и в сторону, с пути своих воинов. Лишь немногие подымали взгляд, увидев рысящую навстречу лошадь, но все, кто видел его, улыбались. Бостар приветственно кивал в ответ, довольный тем, что его старания завоевать их доверие не прошли даром. Большие круглые щиты стучали ливийцам по спинам, вися на ремнях, копья возвышались над ними, словно колышущийся лес. Через каждые полсотни шагов шел младший командир, позади — знаменосец. На их деревянных шестах красовались солнце, месяц и красные полосы.

Бостар оглядел длинную извивающуюся колонну воинов, движущуюся с юго-запада.

— Наслаждайся зрелищем, — посоветовал Бостар скутарию, скачущему рядом. — Такое нечасто увидишь.

— Думаю, да, господин, — ответил воин, прокашлявшись и сплюнув. — Но было бы куда лучше, если бы тут было на сорок тысяч побольше моих соплеменников.

— Не все так преданы, как ты и твои товарищи, — сказал Бостар.

В глубине души ему тоже было жаль, что за последние три месяца войско уменьшилось более чем на треть. Большую часть, конечно, составляли убитые и раненые, а также те, кого оставили в гарнизонах, чтобы охранять обратный путь в Иберию. Но помимо этого, тысяч десять, если не больше, были отпущены Ганнибалом прежде, чем они бы сами дезертировали. Обсуждать такое с простым воином было вредно для боевого духа, и Бостар молчал. Но вскоре приободрился. Было просто невозможно не воспрянуть, увидев столь большую карфагенскую армию, впервые почти что за жизнь целого поколения шедшую в наступление на Рим.

Миновав последних из копейщиков, они некоторое время оставались на дороге одни, прежде чем встретили остальные части. Плотными рядами шли свирепого вида ливийские застрельщики, покрытые татуировками и одетые в красные туники из козьих шкур. Они были вооружены пучками дротиков и небольшими круглыми щитами. Следом за ними — сотни балеарских пращников, полуодетых воинов с островов Средиземного моря, прославившихся своим мастерством во владении пращой. Бостар не доверял им ни на каплю, но они были важной частью войска Ганнибала.

Далее двигались цетраты, иберийская легкая пехота, с круглыми маленькими щитами, обитыми кожей, дротиками и мечами-фалькатами. Проехав еще дальше, Бостар, наконец, заметил в стороне от дороги Ганнибала и старших командиров, окруженных конными телохранителями, иберийцами в бронзовых шлемах с навершиями и красных плащах. Позади них шагали скутарии, тяжелая кельтиберийская пехота.

Бостар не видел конца колонне, протянувшейся позади обоза, тысячам навьюченных мулов, которых вели в поводу иберийские селяне. Замыкали колонну тридцать семь боевых слонов и пешие кельтиберийцы. Бостар решил, что их форма, наверное, самая впечатляющая во всем войске: черные плащи, бронзовые шлемы с алыми навершиями и поножи из жил. Их щиты были либо круглыми, как у цетратов, либо плоскими и овальными, а вооружены они были короткими прямыми мечами и копьями, целиком сделанными из железа. По флангам войско прикрывали быстрые, как молния, иберийские и нумидийские конники. Последние, лучшие кавалеристы в мире, были тайным оружием Ганнибала.

Очень скоро они подъехали к командующему. Скутарий сообщил пароль окликнувшему их коннику, и ряды охраны расступились. Подъезжая, Бостар увидел, что Ганнибал смотрит на него, и поехал быстрее. Отдал честь.

— Хотел меня видеть, командир?

Ганнибал улыбнулся.

— Да. Но не ожидал, что так скоро.

Бостар не удержался от улыбки.

— Очень хотел узнать, командир, что ты для меня приготовил.

Ганнибал поглядел по сторонам на своих соратников.

— Какой прыткий этот львенок, а?

Послышался смех, и Бостар покраснел, еще и потому, что командующего и его братьев в свое время называл «львятами» их отец, Гамилькар Барка.

Ганнибал сразу же заметил это.

— Не обижайся, обижаться тут нечему. Именно такие воины, как ты, — костяк войска. Не то что тысячи тех, кого мне пришлось отпустить по окончании недавних боев. Малодушные.

— Благодарю тебя, командир, — кивнув, ответил Бостар.

Ганнибал поглядел на юго-запад, туда, откуда они пришли.

— Трудно поверить, что мы вошли в Галлию всего пару недель назад, а? Кажется, мы уже целую вечность не вступали в бой.

— Я не скоро забуду этот переход, командир.

После населенных враждебными племенами, иссушенных солнцем земель к северу от Ибера Бостару очень понравились плодородные земли южной Галлии с ее возделанными полями, большими селениями и дружелюбным народом.

Ганнибал печально кивнул.

— Я тоже. Потерять десять тысяч человек за три месяца было очень некстати. Но ничего не поделаешь. Быстрота — главное, и наша стратегия сработала.

Магон с неудовольствием поглядел на брата.

— Не забывай о почти таком же количестве пеших воинов и стольких же кавалеристах — их тоже пришлось оставить, чтобы эти ублюдки не взбунтовались.

— Мои воины обязаны защитить эти земли от римского вторжения, — возразил Ганнибал. — Разгромив непокорных, они еще смогут сдержать один или два легиона.

Поскребя в бороде, он глянул на Бостара.

— Хуже всего было с тем племенем, с которым еще у вас начались неприятности. Сыны шлюх, они точно бы вас поубивали, если бы не поединок, выигранный твоим безумным братом.

Бостар постарался скрыть усмешку, услышав характеристику, данную Ганнибалом Сафону.

— Авсетаны, командир.

— Да, те самые. Они так и не позволили войску пройти без помех через их земли. Они были дураками, хотя и отважными, — признал Ганнибал. — После боя мало кого из них находили с раной в спине.

— Они хорошо сражались, командир, — согласился Бостар. — Особенно тот боец, которого победил Сафон. Я насчитал вокруг его трупа десяток наших воинов. Хотя у него и рана после поединка еще не до конца зажила.

— Малх мне его потом показал, — сказал Ганнибал. — Поразительно, как твоему брату удалось победить его в поединке. Он огромен, словно Геркулес.

— Так точно, командир! — с жаром согласился Бостар. Его воспоминания о поединке были все так же свежи. — В тот день боги были на стороне Сафона.

— Это так. Однако, при всей своей отваге, твой брат частенько действует поспешно. Сначала делает, а потом думает.

— Если тебе будет угодно, командир, — ответил Бостар. Он был полностью согласен с мнением командующего, но счел неправильным открыто его поддержать.

Ганнибал хитро взглянул на него:

— Твоя преданность брату похвальна, но не думай, что мне не известно о том, как он отказался отступать во время одного из приступов на штурме Сагунта. Если бы не ты, сотни воинов погибли бы безо всякого смысла, разве я не прав?

Бостар нерешительно встретился взглядом с командующим.

— Возможно, так, командир.

— Именно поэтому ты здесь. Потому что думаешь прежде, чем действовать, — произнес Ганнибал, махнув рукой в сторону раскинувшихся вокруг полей созревающей пшеницы и ячменя. — Пока что все просто. Мы можем покупать у местных столько зерна, сколько нужно, а остальное добывать сами. Но так будет не всегда. Дальше с погодой будет только хуже, и рано или поздно мы наткнемся на тех, кто решит с нами сражаться.

— Наверняка, командир, — сдержанно поддержал Ганнибала Бостар.

— Мы можем лишь молиться, чтобы это не были римляне, до того, как мы достигнем Цизальпийской Галлии. Надеюсь, эти ублюдки до сих пор не знают наших планов. Хорошая новость в том, что разведчики, только что вернувшиеся, дошли до самого Родана и не видели ни следа их присутствия.

Магон улыбнулся подобно волку.

— А следы присутствия легиона невозможно не заметить, так что нам не надо беспокоиться хоть об этом. Пока.

— Слышал про Родан? — спросил Ганнибал.

— Немного, командир, — ответил Бостар. — Большая река у самых Альп.

— Правильно. Судя по всему, большинство племен, живущих там, хорошо настроены по отношению к нам. По сути, есть только одно, ведущее себя иначе. Вольки, так их называют, и они живут по обе стороны реки.

— Попытаются ли они воспрепятствовать нам, командир?

— Похоже, что так, — мрачно ответил Ганнибал.

— Это может нам дорого обойтись, командир, особенно когда дело дойдет до переправы коней и слонов.

Ганнибал скривился.

— Правильно. Именно поэтому, когда войско будет готовиться к переправе, ты возглавишь часть, которая выйдет выше по течению основного поселения вольков. Переправитесь ночью, найдете поблизости укромное место. На рассвете подадите мне сигнал, и мы спустим лодки на воду. — Ганнибал ударил кулаком по ладони. — Раздавим их, как жука на дороге. Как тебе такой план?

Сердце Бостара подпрыгнуло в груди.

— Очень правильно, командир.

— Именно это я и хотел услышать, — подвел итог разговору полководец, беря его за плечо. — Остальные указания получишь ближе к делу. А теперь наверняка ты хочешь вернуться к своим воинам.

Бостар понял это как приказ.

— Да, командир, благодарю.

Когда Бостар уже был шагах в десяти от него, Ганнибал окликнул его:

— Об этом никому ни слова.

— Безусловно, командир, — ответил Бостар. Приказ его обрадовал, поскольку у Сафона не будет возможности завидовать ему из-за того, что не его выбрали выполнять это секретное задание. Тем не менее Бостар уже забеспокоился насчет того, что будет, когда брат обо всем узнает.

Глава 13

ОТБЫТИЕ

Вскоре Ганнон привык к жизни в хижине. Дом пустовал после того, как его захватили разбойники, убив пастуха. По словам Квинта, овец Фабриция теперь пасли в другом месте, и вероятность того, что сюда кто-то придет, была очень мала. Тем не менее Ганнон оставался настороже. Основной причиной беспокойства был Агесандр, но юноше вовсе не хотелось, чтобы его увидел кто-либо еще. Пока что ему везло. Ганнона посещали лишь Квинт и — иногда — Аврелия.

О Суниатоне пока не было никаких вестей. Квинт не желал показывать заинтересованность и приходить к сыну чиновника раньше, чем было договорено. Наконец как-то молодой римлянин рассказал, что Суниатон поправился. Ганнон воспрял духом, но его надежды тут же были разбиты.

— Этот сын шлюхи не желает его продавать. Заявил, что из Суниатона получится хороший боец, и запросил за него двести пятьдесят дидрахм. — Квинт с сожалением поглядел на Ганнона. — Таких денег у меня не водится. У отца есть, конечно, но я не уверен, что он даст, даже если я смогу его найти.

— Мы не можем сдаться теперь, — с яростью возразил Ганнон. — Должен быть другой способ… может, подкупить кого-нибудь, чтобы Суниатону дали сбежать… но я просто не знаю, к кому лучше с этим обратиться.

Квинт перестал хмуриться.

— Я спрошу Гая.

Он поднял руку, когда Ганнон встревоженно дернулся.

— Гай и я дружим с тех пор, как научились ходить. Он вряд ли одобрит мой план помочь вам сбежать, но и никому не скажет. Кто знает? Может, он и согласится помочь.

Ганнон усилием воли заставил себя сесть. Гай уже доказал, что ему можно доверять, судя по тому, что еще никто не пришел к хижине пастуха за беглецом. А еще, похоже, это единственная надежда для Суниатона.

— Тогда будем молиться богам, чтобы он согласился.

— Тут уже дело за мной, — ответил Квинт, надеясь, чтобы его доверие к Гаю не оказалось необоснованным.

Чтобы не беспокоить Ганнона, он не стал говорить ему, что Суниатон уже бился на арене после выздоровления.

Время работало против друзей.

Когда Квинт наконец пришел с вестью о том, что старания Гая увенчались успехом, охватившему Ганнона облегчению не было границ. Пришла осень, леса окрасились буйством красок. Правда, существенно похолодало. Ганнон уже начал привыкать просыпаться ночью от холода. И слова Квинта о том, что пора собирать вещи, очень его обрадовали. «Надеюсь, я ухожу отсюда навсегда», — подумал он.

— Что мы будем делать? — спросил Ганнон, когда друзья отправились в Капую.

— Гай не хотел, чтобы я говорил, — ответил Квинт, избегая смотреть Ганнону в глаза.

Тревога сжала карфагенянину внутренности.

— Почему?

Квинт пожал плечами.

— Не знаю. Думаю, он сам хочет тебе сказать. Еще пара часов, — добавил он, увидев разочарование в глазах друга.

— Понимаю, — ответил Ганнон, с трудом улыбаясь. — Я очень обязан вам обоим за то, что вы сделали.

— Это не вопрос долгов, — великодушно ответил Квинт. — Мужчина помогает друзьям, если может. Будем надеяться, что идея Гая сработает.

Ганнон мрачно кивнул. Если не сработает, придется сделать трудный выбор. Он не может оставаться тут вечно.

Когда они достигли Капуи, уже почти стемнело. Их путешествие прошло без происшествий, но Ганнон все равно оробел, увидев впереди массивные стены города. Даже несмотря на то, что он шел сюда, чтобы помочь освободить Суниатона, войти в город означало подвергнуть себя опасности. На воротах стоят часовые, которые могут задать лишние вопросы. На стенах домов могут висеть таблички с описанием его, беглого раба. Ганнон хорошо знал, как ловят таких в Карфагене. Здесь вряд ли все иначе. Он едва не остановился.

— Что такое? — спросил Квинт, оборачиваясь.

— Я недавно сбежавший раб. Что, если кто-нибудь поймет, что я — карфагенянин?

Квинт было усмехнулся, но сразу посерьезнел, увидев, насколько взволнован и испуган его друг.

— Незачем тебе беспокоиться, — успокаивающе проговорил он. — В Капуе полно темнокожих рабов: греков, ливийцев, иудеев… Никто и не отличит. И, кроме Гая, никто не знает о твоем поступке. Поэтому им просто плевать. Не забывай, ты раб. Большинство людей просто не обратит на тебя внимания, не говоря уже о том, чтобы о чем-то спрашивать. — Квинт спешился. — Иди рядом. Постарайся выглядеть как можно незаметнее, и никто на тебя и не глянет.

— Очень хорошо, — ответил Ганнон, страстно желая иметь оружие. Было бы спокойнее знать, что в трудную минуту он будет способен себя защитить.

Но, к счастью, все прошло гладко. Когда он, шаркая, прошел мимо стражей, следуя по пятам за Квинтом, они на него даже не взглянули. То же самое повторилось и на улицах города, которые быстро пустели вместе с заходящим за горизонт солнцем. Людей больше интересовало, как побыстрее и побезопаснее добраться домой, а не то, что по улице идут юноша из благородной семьи и его раб. Домохозяйки с наполненными продуктами корзинами лишь перекидывались парой слов, а не начинали судачить. Торговцы убирали непроданный товар с лотков и грузили его на мулов. Большинство лавок уже закрыли на ночь.

Очень скоро они дошли до дома Марциала. После того как Квинт громко постучал, ему сразу же открыл сам Гай, улыбнувшись другу.

— Я тебя ждал, — сказал он и жестко поглядел на Ганнона, но так больше ничего и не добавил.

Сомнения вернулись к карфагенянину. Он смущенно склонил голову, убеждая себя, что Гай собирался им помочь. Зачем бы еще они сюда пришли?

В присутствии нескольких домовых рабов шанса поговорить не было. Один из них спешно бросился к лошади Квинта, а Гай обнял друга за плечи.

— Пошли внутрь. Отец тебя ждет не дождется. Приказал зажарить поросенка в честь твоего визита… — Гай глянул на конюха. — Позаботься, чтобы раба моего друга хорошо покормили. И соберите ему постель.

— Да, господин.

Беспокойство Ганнона слегка ослабло, когда Квинт повернулся к нему и подмигнул. Юноша заставил себя расслабиться, когда дверь закрылась, и он остался во дворе. Пошел следом за рабом и, обойдя дом, приблизился к конюшне, находящейся в отдельном внутреннем дворе, огороженном стеной. Молодой раб оказался настолько же неразговорчив, насколько и некрасив. Они почистили, накормили и напоили коня Квинта в полном молчании, что абсолютно устраивало Ганнона. Потом направились через боковую дверь на кухню в дом Марциала. Как и в той, которой заведовал Юлий, здесь было жарко и тесно, стоял грохот посуды, слышались отрывистые приказы. Ноздри Ганнона наполнил запах жареной свинины, и его желудок предательски заурчал. Стараясь не привлекать внимания, юноша нашел тихий уголок в коридоре, ведущем в кладовую, и сел.

Спустя несколько мгновений появился уже знакомый ему конюх, неся в руках две тарелки. На них горой лежали хлеб, овощи и жареное мясо. Он сунул одну из них Ганнону.

— Повезло тебе нынче. Поросенка хватит на два десятка человек, так что хозяин и не заметит, если рабы съедят немного.

— Благодарю тебя, — ответил Ганнон, хватая тарелку. Такой еды он уже не ел много месяцев.

Когда они поели, раб Марциала искоса глянул на Ганнона:

— В кости играешь?

Ганнон умел играть, но сейчас он был напряжен, как взведенная катапульта. Этой ночью решалось слишком многое.

— Нет, — бросил он.

Слегка разочаровавшись, раб встал.

— Тогда пошли. Покажу, где тебе спать.

Он отвел Ганнона обратно на конюшню и показал свободный угол у двери.

— Зажженный свет оставлять нельзя. Слишком велик риск пожара, — заявил конюх, показывая на небольшой масляный светильник у него в руке. — Забираю с собой.

— Отлично, — согласился Ганнон.

Пожав плечами, раб оставил его. Когда мигающий свет масляного светильника исчез, Ганнон остался в полной темноте. Это его не беспокоило. На самом деле он думал о том, что сейчас, когда до побега Суниатона оставалось совсем немного, ему предстояло несколько часов провести в одиночестве. Через некоторое время он начал слышать тайные звуки ночи: тихое ржание, стук копыта… Возня снующих под полом крыс была звуком менее приятным, но по сравнению с причиной, приведшей его сюда, это было лишь мелким неудобством.

Казалось, вечер тянулся дольше недели. Ганнон устал ждать. Он провел целую вечность, молясь богам, прося их помощи в том, чтобы Гай помог ему и Квинту освободить Суниатона. Все больше разочаровываясь молчанием, которым были встречены все его просьбы, юноша попытался уснуть. Не везет ему, совсем. Он слегка взбодрился, когда в помещение вошли конюх и еще двое рабов. Несмотря на всю его тревогу, время все-таки не стояло на месте. Прикинувшись спящим, Ганнон слышал, как они забрались наверх по деревянной лестнице на чердак конюшни, где хранилось сено для лошадей. Судя по заплетающимся языкам, они были пьяны. Масляный светильник погас почти сразу же, и вскоре конюшню огласил дружный храп. Спустя, казалось, еще одну вечность Ганнон встал и на ощупь дошел до кухонной двери. Квинт сказал ждать там.

Когда дверь неожиданно открылась внутрь, Ганнон даже испугался.

— Кто здесь? — нервно прошептал он.

— Плутон, собственной персоной, чтобы забрать тебя, — пробормотал Квинт. — А ты что думал?

Ганнон поежился. Само упоминание имени римского бога подземного мира выглядело как плохое предзнаменование. Он снова помолился Эшмуну, прося о защите.

Следом за Квинтом появился Гай, в его руке был небольшой светильник с закрытыми створками. Оба были одеты в темные плащи.

— Что мы будем делать? — спросил Ганнон, не в силах больше терпеть.

— Выходим, — сказал Гай и повел их к воротам конюшни. Аккуратно снял засов и тихо положил на пол. Отворил ворота. Их обдало холодным воздухом. Гай тихо вышел наружу и огляделся.

— Никого! — прошептал он мгновение спустя.

Квинт вытолкнул наружу Ганнона и вышел сам, а затем закрыл за собой ворота.

— Ладно, Гай. Ты, наконец, расскажешь нам, что задумал? — спросил он.

Ганнон почувствовал, как его внутренности стянуло узлом.

— Конечно, — тихо ответил Гай. — Но сначала кое-что скажу твоему рабу.

— Он больше не раб, — прошипел Квинт. — Я его освободил.

— Я и ты знаем, что это может продлиться не больше, чем останется воды в дырявом ведре.

Квинт ничего не ответил.

У Ганнона перехватило дыхание. Гай явно был из другого теста, не то что Квинт. Карфагенянину хотелось сбежать, но это означало бы разрушить последнюю возможность освободить друга. Скрипя зубами, он ждал.

— Сначала я обалдел, Квинт, узнав, что ты сделал, — прошептал Гай. — Конечно, ничего тебе не сказал. Ты мой старый друг. Но ты зашел слишком далеко, попросив меня помочь освободить другого раба. Этого я сделать не мог.

— Гай, я… — начал Квинт. Его лица не было видно, но по голосу было понятно, насколько ему неловко.

— Однако я передумал, узнав, кому принадлежит нужный тебе раб, — продолжил Гай, а затем сделал паузу. — Чиновник, который умер, — именно тот человек, на чьей совести лежит самая большая резня осканцев из благородных родов за всю историю города. Его засранец-сын немногим лучше. Украсть… освободить… одного из его рабов — самое меньшее, что я могу сделать этому ублюдку.

Ганнон протяжно выдохнул.

— Благодарю тебя, Гай, — прошептал Квинт. Он не желал обсуждать мотивы своего друга в такой ситуации, как сейчас.

Гай тут же взял их за плечи, собирая поближе.

— Я начал с того, что днями напролет торчал на улице, где живет сын чиновника. Узнал немного, но запомнил в лицо всех, кто находится в доме. А потом мне повезло. Около недели назад я увидел управляющего домом, выходящего из борделя в другой части города.

— И что? — спросил Квинт. — В этом нет ничего необычного.

Зубы Гая сверкнули в темноте.

— За исключением того, что, когда я вошел внутрь и спросил, кого он трахает, хозяйка изобразила саму скромность. Я дал ей пару монет, и она сменила тон. Похоже, у управляющего слабость к молодым мальчикам.

— Грязный ублюдок, — пробормотал Квинт.

Ганнон сразу же вспомнил Госта. Враг его отца тоже был известен сходными плотскими пристрастиями.

— Это мерзко, но разве это преступление? — спросил он. — В Карфагене, к сожалению, нет.

— На это многие смотрят неодобрительно, но для граждан, как мы, это не противозаконно, — ответил Гай. — А вот рабы — совсем другое дело. Сомневаюсь, что сын чиновника обрадуется, узнав о наклонностях своего управляющего. Хозяйка сказала, что он часто не владеет собой и ведет себя грубо. Ей неоднократно приходилось вмешиваться, чтобы ее мальчики не получили серьезных увечий.

— Долбаное животное! — с отвращением воскликнул Квинт.

Ганнон был очень благодарен судьбе, что его и Суниатона не продали другим хозяевам и их не постигла такая же судьба.

— Так ты решил его припугнуть?

— В общем, да, — ответил Гай. — Он согласился опоить лекарством раба, сторожащего дверь к гладиаторам, а это даст шанс выпустить Суниатона. Безусловно, скорее всего, бедный ублюдок-сторож окончит жизнь на кресте за то, что позволил другому рабу бежать, но управляющему на это плевать. Он заботится только о своей шкуре.

— А если он этого не сделает? — спросил Квинт. От его слов у Ганнона засосало под ложечкой.

— Его хозяин получит анонимное послание, в котором будут подробно описаны мерзкие деяния управляющего, с адресом борделя, если он вдруг захочет проверить.

— Превосходно, — тихо похвалил друга Квинт.

На мгновение радость Ганнона от умного плана Гая была омрачена тем, что из-за них пострадает или даже умрет невиновный раб, заплатив своей жизнью за свободу Суниатона. Но юноша безжалостно отбросил эту мысль. Он был готов убить, чтобы спасти друга. В чем тогда разница?

— Выглядит надежно, — проговорил Ганнон. — Благодарю тебя.

— Я делаю это не ради тебя, — вежливо ответил Гай. — Делаю только потому, что это дает мне возможность навредить сыну чиновника. — Увидев смущение остальных, он кашлянул. — К завтрашнему рассвету по городу пойдут слухи, что он любит трахать молодых мальчиков. Не лучший способ начать карьеру политика, не так ли? — Поглядел на Квинта. Молодой человек растерянно пожал плечами. — А теперь лучше поспешить. Держимся вместе.

Сказав себе, что не имеет значения, какие у Гая причины им помогать, Ганнон пошел следом за двумя римлянами по темным улицам. Единственным живым существом, встреченным им по дороге, оказалась вшивая собака, которая звякнула цепью и зарычала на незнакомцев, покусившихся на ее территорию. Она с визгом отпрыгнула в сторону, когда Гай наградил ее увесистым пинком. Вскоре они присели на корточки у передней двери ничем не примечательного дома, скрывшись в ночных тенях. Кроме узких полос света, пробивающихся сквозь закрытые ставни дома напротив по переулку, тьма стояла кромешная.

Снова оглядев улицу, Гай слегка постучал по двери костяшками пальцев. Изнутри не ответили, и Ганнон запаниковал. Поглядел на мириады звезд в ночном небе. «Эшмун, — взмолился он, — не забудь Суниатона, твоего верного почитателя, сына твоего жреца в Карфагене. Великая Танит, смилостивься!»

Его молитвы были услышаны спустя мгновение, когда дверь открылась внутрь с еле слышным скрипом.

— Кто там?

— Гай.

Невысокий мужчина опасливо выглянул на улицу. Увидев еще двоих юношей, он остолбенел. Гай тут же спешно успокоил его, сказав, что это друзья, и мужчина слегка расслабился. Его редеющие волосы, длинный нос и бегающие глаза делали его похожим на крысу, с отвращением подумал Ганнон. Неудивительно, что он трахает молодых мальчиков. Но это был управляющий домом, и именно этот человек должен освободить Суниатона.

— Ну, где карфагенянин? — требовательно спросил Гай.

— Тут, внутри. Сейчас приведу, — ответил управляющий, дернув головой. — А ты ничего не скажешь хозяину?

— Даю тебе слово, — сухо ответил Гай.

Собеседник нервно кивнул, понимая, что это все, на что он может рассчитывать.

— Очень хорошо.

Он торопливо ушел, и скорость его шагов заронила в Ганноне подозрения. Небольшая задержка, и он услышал шаркающие шаги. Увидел в дверном проеме сутулую фигуру и рванулся вперед.

— Суниатон?

— Ганнон? — хрипло спросил юноша.

Друзья вцепились друг в друга, словно утопающие. Ганнон едва услышал, как закрылась дверь и зашуршал засов, становясь на место. Ему было все равно. Горячие слезы счастья брызнули из глаз. Он почувствовал, как его туника намокает. Суниатон тоже плакал. Мгновение они просто стояли, радуясь тому, что другой остался в живых. Внезапно у Суниатона подогнулись колени. Ганнону пришлось подхватить его, чтобы не дать упасть. Он оглядел его лицо. Круглолицый юноша, которого он знал, остался в прошлом. На его месте стоял худой небритый парень со впалыми щеками и длинными волосами.

— Ты жил впроголодь! — вскричал Ганнон.

— Не то, — ответил Суниатон, в его глазах стояла боль. — Я ранен.

Внезапно Ганнон понял, почему Суниатон сутулится.

— Насколько серьезно?

— Жить буду, — ответил Суниатон, но скривился, несмотря на бодрый тон. — Проиграл бой пару дней назад. Несколько ран, но самая скверная — резаная, на верхней части правого бедра.

Гай забарабанил в дверь:

— Подлый ублюдок! Ты об этом ничего не сказал.

К его удивлению, управляющий сразу же ответил:

— Мне сказали только выпустить его в назначенное время. Никто ничего не говорил, должен он быть здоров или нет.

— Сын грязной шлюхи! — прошипел Ганнон. — Я тебе яйца отрежу.

Он уперся плечом в дощатую дверь и надавил.

Вмешался Квинт.

— Тут небезопасно, — прошептал он, подходя к Суниатону. — Ты бери под одну руку, я возьму под другую, — добавил он, обращаясь к Ганнону.

Карфагенянин кивнул. Нет смысла терять время. Пусть управляющий теперь сам разбирается. Одним богам известно, сработает ли его трюк с напившимся охранником или нет. Им надо отвести Суниатона в дом Гая, где они смогут осмотреть его получше.

К счастью, после короткого осмотра юноши убедились, что Суниатон оказался прав насчет своих ранений. Его жизни ничего не угрожало. Насколько Ганнон мог судить, зашили их вполне прилично. Однако самая тяжелая из ран сильно тревожила карфагенянина. Была прорезана почти целиком самая крупная мышца на правом бедре Суниатона. Но поделать с этим ничего было нельзя, поэтому они приготовились уходить. Попрощавшись с Гаем, они взгромоздили Суниатона на коня Квинта. Подкупив часового, вышли из города относительно легко. От езды на лошади Суниатону было так больно, что вскоре он потерял сознание. Ганнону ничего не оставалось делать, кроме как идти рядом и придерживать друга, чтобы тот не упал. Попозже надо попросить Квинта, чтобы Элира сделала ему маковой настойки. А пока что он лишь благодарил Танит и Эшмуна, прося, чтобы они хранили их и дальше. Есть надежда, что Суниатону нужно лишь время. Ганнону отчаянно хотелось сбежать в Иберию, но теперь он уже не оставит друга.

Война подождет.

Бостар оглядел силуэты на другом берегу Родана. Хотя в этом месте глубокая и быстрая река была шириной больше полутысячи шагов, лагерь вольков отчетливо виднелся среди деревьев, покрывавших противоположный берег. Десятки палаток, стоящие у коновязей лошади. Там сотни воинов. Кромку воды день и ночь сторожили часовые. Учитывая, что обычно люди этого племени жили по обе стороны реки, их намерения предельно ясны, подумал Бостар. Дорого они заплатят за свою воинственность. Ганнибал отдал приказ меньше часа назад. Бостар совершил приношения богам. Пора отправляться. Его фаланга и три сотни скутариев, переданных Ганнибалом отряду, уже собрались позади палаток ливийцев. Место назначения — островок в узком месте русла реки — был в дневном переходе отсюда.

Голос Сафона едва не заставил его подпрыгнуть на месте.

— Почему эти тупые ублюдки не стали вести себя так же, как остальные здешние племена?

— В смысле, продавать нам припасы и лодки? — спросил Бостар, стараясь изобразить, что рад видеть брата. Что Сафон, понятия не имеющий о его задании, делает здесь в этот ранний час? «Не зря ли я рассказал отцу?» — в панике подумал Бостар. Он глубоко вздохнул и попытался успокоиться, но так и не смог. Ведь он предупредил отца, чтобы тот не говорил об этом ни единому человеку! В то, что отец все же сказал об этом Сафону, Бостар поверить не мог.

— Да. Вместо этого они убьют горстку наших солдат, прежде чем сами все погибнут. Даже такие примитивные дикари, как они, должны понимать, что им не остановить наше войско.

Бостар пожал плечами.

— Думаю, они похожи на авсетанов. Защищают свою землю из гордости. И не важно, насколько их превосходят числом. Смерть в бою для них вовсе не позор.

— Выродки лохматые, — презрительно фыркнув, сказал Сафон. — Неужели они не понимают, что нам всего лишь надо пересечь эту вшивую реку и идти дальше?

Бостар сдержался от риторического вопроса. Как бы Сафон или он сам поступили на месте вольков?

— Забудь. Ганнибал дал им шанс. А теперь… что ты еще хотел? Моей фаланге пора выступать в тренировочный поход, — солгал он грубо, но ничего лучше придумать не смог.

— Боги, как, должно быть, любят тебя твои воины! Разве мы только что не отшагали достаточно? Тогда понятно, почему ты при полном параде в такой ранний час… — Сафон небрежно махнул рукой. — Ничего такого, что не могло бы подождать. Просто увидел много следов дичи, ведущих к реке. Подумал, что пройду по ним, за пределы лагеря. Не хочешь со мной?

Бостара совершенно ошеломило такое предложение.

— Что, поискать кабана? — заикаясь, спросил он.

— Или оленя, — ответил Сафон, неловко улыбнувшись. — Что угодно, только бы разнообразить нашу еду.

— Немного свежего мяса не помешало бы, — печально согласился Бостар. Его разрывало на части. Предложение явно было рукой дружбы, протянутой Сафоном, но он же не может не подчиниться приказу Ганнибала. И не может раскрыть план, который все еще является тайной для всех. Что же сказать?

— Я бы с удовольствием, но не сегодня, — с трудом выдавил Бостар. — Откуда я знаю, когда вернусь?

Сафона было не так-то просто отговорить.

— А как насчет завтра? — радостно спросил он.

Бостара охватило отчаяние. Великий Мелькарт, подумал он, что я натворил, если заслужил такое? К завтрашнему вечеру он и его воины только выйдут на позицию. На том берегу.

— Я не уверен… — начал он.

Хорошее настроение мигом оставило Сафона.

— Значит, ты лучше будешь проводить время со своими воинами, чем с собственным братом?

— Это не так! — горячо воскликнул Бостар. — Здорово будет сходить с тобой поохотиться.

— Так в чем же дело? — рявкнул Сафон.

Бостару ничего не приходило в голову.

— Не могу сказать, — пробормотал он.

Губы Сафона скривились еще сильнее.

— Признайся же. Я для тебя недостаточно хорош, так? И никогда не был!

— Это неправда. Как ты такое можешь говорить?! — в ужасе вскричал Бостар.

— Бостар! — раздался радостный голос отца, прерывая спор, будто взмах ножа. Ошеломленные, братья огляделись по сторонам. Малх шел со стороны палаток его воинов.

— Я думал, ты уже отправился, — сказал он, подходя ближе.

— Я уже уходил, — нервно ответил Бостар. «Баал Сафон, позволь же мне уйти, больше ничего не испортив!» — взмолился он. — Скоро увидимся.

Но мольба Бостара осталась без ответа. Малх подмигнул ему.

— Удачи тебе.

— А? — озадаченно хмурясь, переспросил Сафон. — Зачем ему удача в тренировочном походе?

Малх тоже почувствовал себя неловко.

— Сам знаешь: вдруг ногу сломает? Здесь такие плохие дороги.

— Такой неловкой лжи я еще не слышал. Кроме того, когда это ты желал нам удачи по таким пустякам? — спросил Сафон и фыркнул. — Что-то происходит, так ведь? Так вот почему ты не идешь охотиться!

Бостар почувствовал, что краснеет.

— Мне надо идти, — сказал он, подбирая щит.

Сафон в ярости преградил ему путь.

— Куда ты идешь?

— Отойди с дороги, — сказал Бостар.

— Это приказ, командир?

Последнее слово Сафон произнес с нескрываемым презрением.

— Отойди, Сафон! — отрезал Малх. — Твой брат получил приказ от самого Ганнибала.

— Так вот оно что! — произнес Сафон, отходя в сторону. Его глаза запылали завистью. — Мог бы и сказать. Хоть намекнуть.

Бостар взглянул на него, осознавая свою ошибку:

— Мне жаль.

— Вовсе нет, — прошипел Сафон. — Жополиз, — сказал он еще тише. — Хренов идеальный командир.

Бостара охватил невыразимый гнев, но он смог сдержать себя.

— На самом деле я не хотел ничего говорить, чтобы ты не счел, что тебя обошли.

— Какая доброта, чтоб тебя! — крикнул Сафон, на его шее набухли вены. — Чтоб тебя прибили там, куда ты идешь!

Малх уже открыл было рот, чтобы одернуть сына, но Бостар поднял руку. Странно, но гнев уступил место печали.

— Надеюсь, ты хотя бы желаешь успеха самой операции? — спросил он.

На лице Сафона проступил стыд, но он так и не успел ответить.

— Прощай, отец, — произнес Бостар, повернувшись к Малху, чьи глаза потемнели от печали. — Да хранят боги тебя и твоих воинов.

Кивнув, он ушел.

— Бостар!

Молодой офицер не ответил на крик Сафона, чувствуя себя так, будто только что потерял еще одного брата.

Спустя два дня Бостар и его воины заняли позицию. Дорога была трудной. После долгого перехода в первый день проводники привели их к месту, где Родан делился на два рукава. Остров посреди реки делал переправу намного проще. Не зная, есть ли на противоположном берегу вольки, они ждали до темноты. Потом соорудили плоты из срубленных деревьев и надутых звериных шкур. Бостар и еще десяток отборных воинов переправились на другой берег. К их огромному облегчению, в лесу не было никого, кроме сов и лис. Вскоре остальные воины благополучно переправились следом. Бостар не забыл поблагодарить богов за удачу. Надежда Ганнибала и всего остального войска только на них. Если они потерпят неудачу, то сотни, если не тысячи воинов погибнут от рук вольков, когда карфагеняне начнут переправу.

На рассвете они двинулись на юг, остановившись лишь тогда, когда увидели вдали вражеский лагерь. Оставив отряд на отдых в непроходимых зарослях на возвышенности, с которой открывался вид на реку, Бостар и несколько дозорных всю ночь пролежали на животах, следя за вольками, расположившимися у походных костров. Враги явно не догадывались об опасности, и Бостара это абсолютно устраивало. Кроме того, это занятие помогло хоть как-то отвлечься от тоски, охватившей его после ссоры с Сафоном. Бостар не хотел враждовать с родным братом. «Пусть оба мы выживем и продолжим воевать, — молился он, — а потом примиримся друг с другом».

Наступил рассвет, и они разглядели огромный лагерь карфагенской армии на противоположном берегу. В напряжении Бостар ждал, когда войска подойдут к кромке воды. И увидел их. Кавалеристов, занимавших плоты, пехотинцев, садящихся в небольшие лодки. Даже разглядел Ганнибала в богато украшенном нагруднике, руководящего операцией. Но Бостар ждал. Жизненно важно выбрать правильный момент для атаки. Слишком рано — и его вместе с его воинами убьют. Слишком поздно — и множество воинов армии Ганнибала погибнет, не успев выбраться из лодок.

Прошло немного времени, и дозорные вольков заметили оживленную деятельность на противоположном берегу. Они подняли тревогу, и из палаток появились сотни воинов, сжимая в руках оружие. Они побежали к реке, где принялись носиться у края воды, угрожающе потрясая оружием, выкрикивая оскорбления карфагенянам и похваляясь своими подвигами. Бостар глядел на них как завороженный. Во вражеском лагере не осталось ни одного человека — все вольки следили за приближающимися лодками и плотами. Пора действовать.

— Зажигайте костры! — прошипел Бостар. — Быстро!

Трое стоявших на коленях копейщиков, опасливо глянув на него, принялись стучать кремнями. Щелк, щелк, щелк — застучали камни. Искры упали на небольшие комочки сухого трута, лежавшие перед ними. Бостар вздохнул с облегчением, когда крохотные язычки пламени занялись на первой кучке, а потом и на второй. Третья загорелась еще мгновение спустя. Солдаты принялись изо всех сил раздувать пламя.

Нервно грызя ноготь, Бостар дождался, пока все костры хорошо разгорятся.

— Кидайте зеленые листья, — приказал он.

Сперва офицер напряженно наблюдал, как толстые столбы дыма от влажной листвы поднялись над вершинами деревьев. А потом перевел взгляд на противоположный берег.

— Давайте же, — пробормотал он. — Вы уже должны их видеть.

Его мольбы были услышаны. Ганнибал и его воины принялись за дело, спуская на воду лодку за лодкой. Плоты, предназначенные для переправки кавалерии, находились выше по течению. На каждом помещались по шесть-семь всадников с лошадьми. Плоты должны были также немного помочь маленьким лодкам, предназначенным для переброски пехотинцев на другой берег.

Вольки среагировали мгновенно. Каждый воин, у которого было копье или лук, подошел к кромке воды в ожидании своего шанса.

— Пошли! — тихо отдал приказ Бостар троим копейщикам. — Пора устроить этим засранцам сюрприз, и надеюсь, они его никогда не забудут.

Спустя мгновение он и почти весь его отряд бегом спускались по склону к берегу. Оставшаяся сотня скутариев направилась к лагерю вольков. Бежали молча и быстро, изо всех сил. Пот струйками стекал из-под бронзового шлема Бостара, заливая лицо. Он старался не обращать на это внимания, только считал шаги. За время, пока они сидели в засаде, офицер несколько раз принимался высчитывать расстояние от засады до кромки воды. Пятьсот шагов, сказал он себе. А до вражеских палаток всего триста пятьдесят. Казалось, прошла целая вечность, но вольки были настолько увлечены тем, что орали на приближающиеся лодки, что Бостар и его воины успели пробежать сотню шагов, а их так и не заметили. Сто пятьдесят, сто семьдесят пять. Лодки Ганнибала достигли середины реки. Когда Бостар сосчитал до двухсот, то заметил, как один из вольков обратился к товарищу. Тот остолбенел от изумления, увидев несущуюся на него плотную массу воинов. Бостар насчитал еще десять шагов прежде, чем вражеский воин заорал, поднимая тревогу. Слишком поздно, торжествующе подумал он.

— В атаку! — заревел карфагенянин, запрокинув голову. — За Ганнибала и Карфаген!

Ответом был нечленораздельный рев воинов, несшихся во весь опор на остолбеневших вольков. Те уже подвывали от ужаса, поняв, что сейчас их атакуют с двух сторон. Внезапно испуг врагов стал еще сильнее. Бостар глянул через плечо — и с наслаждением увидел, как пылает лагерь врагов. Скутарии идеально исполнили приказ.

Неразбериха среди вражеских воинов помогла свести потери карфагенян к минимуму. Вольки были куда больше обеспокоены тем, как спасти свои жизни, а не тем, чтобы хорошо целиться в беспомощных воинов в лодках. Скверная дисциплина и общая паника не позволили им добиться успеха и в битве с воинами Бостара. Они беспорядочно кидали копья и выпускали стрелы раньше, чем надо, едва добивая до первых рядов копейщиков. Бостар потерял не больше двух дюжин воинов, пока они не прибыли на намеченные позиции.

Он хладнокровно приказал воинам метать копья. Согласованная атака имела намного более серьезные последствия, чем жалкие и хаотичные попытки врагов. Сотни копий одновременно взлетели в воздух и плотной тучей упали на вольков, которые так и не подготовились к защите. Да и доспехов у большинства из них не было. Залп нанес им тяжелые потери, а крики умирающих и изувеченных усилили панику и ужас остальных. Бостар рассмеялся, поражаясь величию военного таланта Ганнибала. Только что вольки готовились к безнаказанному уничтожению — и вдруг оказались под ударом с тыла, а их палатки уже пылали огнем.

Именно в этот момент первые лодки карфагенян причалили к берегу. Ведомые своим военачальником, десятки скутариев и цетратов выскочили на мелководье. Их устрашающий боевой клич стал последней соломинкой, сломившей боевой дух перепуганных вольков. С перекошенными от страха лицами враги побежали.

— Мечи наголо! — радостно вскричал Бостар, ведя своих воинов, чтобы завершить удар. Переправа удалась, что снова доказало, что боги благоволят Ганнибалу и его войску.

Не прошло и четверти часа, как все было кончено. Сотни вольков, погибших или страдающих от смертельных ран, лежали на прибрежной траве, а уцелевшие со всех ног пытались скрыться в лесу; их преследовали группы радостно вопящих нумидийцев. Лишь немногим из беглецов суждено было остаться в живых, чтобы рассказать о засаде, подумал Бостар. Но такие обязательно будут. Слухи о том, как шло войско Ганнибала, разлетятся повсюду. Кровавый урок, такой же, как осада Сагунта; ясное послание окрестным племенам, говорящее, что сопротивление карфагенянам кончается одинаково: полным разгромом. Бостару хотелось, чтобы так же было и с римлянами, но он понимал, что это желание тщетно.

Выполнив задание, он отдал своим воинам команду остановиться и пошел искать Ганнибала. Берег реки был заполнен пехотинцами, пращниками и кавалеристами, уводящими лошадей от воды. Командиры орали, пытаясь собрать воедино своих воинов. Река была усыпана десятками лодок и плотов. Титаническая работа по перевозке через Родан десятков тысяч воинов и огромного количества припасов была в самом разгаре.

Бостар протиснулся через толпу воинов, ища взглядом родных. Его сердце подпрыгнуло от радости, когда он увидел Малха. Сафон был рядом с ним. Бостар задумался, пытаясь понять, что он испытывает. И понял, что чувствует облегчение, видя брата. Обрадовался. Как бы они ни расстались, родная кровь — не водица.

Сказав себе, что все будет хорошо, Бостар поднял руку.

— Отец! Сафон! — крикнул он.

Быстро стало понятно, что на выздоровление у Суниатона уйдет не один месяц. И это при том, если его раны будут быстро заживать, а Ганнон вовсе не был в этом уверен. Честно говоря, вряд ли его друг еще когда-нибудь будет способен идти в бой. И мало сомнений в том, что сильная хромота останется у него на всю жизнь. Но, как не переставал уверять Ганнон Суниатона, главное, что тот остался жив.

Бывший раб кивал и улыбался, стараясь не обращать внимания на обиду, оставшуюся глубоко внутри и портившую радость от спасения Суниатона. Он потерпел неудачу. Друг не сможет отправиться в путь сейчас, а может, и никогда. Ганнон становился все более замкнутым и раздражительным, стараясь проводить время вне хижины, подальше от Суниатона. И от этого чувствовал себя еще хуже. Возвращался, полный намерений извиниться, но, видя друга, хромающего, опирающегося на самодельный костыль, злился снова.

На четвертый день к ним неожиданно приехали Квинт и Аврелия.

— Все в порядке, из Капуи никаких новостей, — сообщил юный римлянин, спешиваясь.

Ганнон слегка расслабился.

— Тогда что же привело вас?

— Я подумал, что ты захочешь знать это. Отец и Флакк собираются отбыть в поход. Публий Корнелий Сципион и его легионы наконец-то готовы выступить.

Сердце Ганнона замерло.

— Они отправляются в Иберию?

— Да. К северо-восточному берегу. Они считают, что Ганнибал там, — ответил Квинт, стараясь говорить как можно спокойнее.

— Понимаю, — сказал Ганнон, тоже стараясь сохранить спокойствие. Ему с новой силой захотелось бежать. — А что с армией, направляющейся в Карфаген?

— Она тоже скоро отправится, — смущенно ответил Квинт. — Прости.

— Не за что просить прощения, — резко оборвал Ганнон. — В этом нет твоей вины.

Квинт все равно чувствовал неловкость. Поэтому, не сказав ни слова, он отправился к Суниатону, чтобы осмотреть его раненое бедро. «Этим должен был заниматься я», — виновато подумал Ганнон. «Есть ли в том толк, — возразил его рассудок. — Он никогда уже не сможет нормально ходить».

Его мысли прервал голос Аврелии.

— Мы еще не один месяц не увидим здесь отца, — печально сказала она. — А Квинт только и говорит, как бы ему к нему присоединиться. Очень скоро я останусь одна, с матерью.

Ганнон сочувственно махнул рукой, но его мысли были не здесь. Он мог думать лишь о том, как отправиться в Иберию с армией Публия.

Аврелия ошибочно приняла его молчание за сочувствие.

— Как я могла быть такой безмозглой? Кто знает, когда тебе удастся увидеть своих родных?

Ганнон скривился, но не из-за ее слов. Ганнибал и его войско скоро встретятся с армией римского консула. А он торчит здесь, с Суниатоном…

— Ганнон? Что такое?

— А? — переспросил он. — Ничего.

Аврелия проследила за его взглядом, посмотрела на Суниатона — тот внимательно слушал наставления Квинта — и сразу все поняла. И вцепилась в свою догадку, как кошка когтями.

— Ты тоже хочешь отправиться на войну, — прошептала она. — Но не можешь, поскольку предан Суни.

Ошеломленный ее догадкой, Ганнон уставился себе под ноги.

Аврелия коснулась его руки.

— Нет большего выражения любви, чем оставаться рядом с человеком, когда ты ему нужен. Это требует истинной отваги.

Ганнон сглотнул ком.

— Я бы с радостью оставался с ним, если бы мог не злиться.

— Ты ничего с этим не поделаешь, — со вздохом сказала Аврелия. — Ты воин, такой же, как мой отец и мой брат.

И тут к ним подошел Квинт.

— Что такое? — спросил он.

Ни Аврелия, ни Ганнон не ответили.

Квинт ухмыльнулся:

— Что за тайны? Вы уже догадались, что я собрался отправиться искать отца?

Аврелия в ужасе открыла рот. Ганнон был шокирован не меньше, но прежде чем кто-нибудь успел хоть что-то сказать, к ним подошел Суниатон, явно желая поговорить. Удивленный появлением карфагенянина, Квинт умолк. Но слова Суни поразили всех как гром.

— Я знаю, как тебе тяжело, Ганнон. Ждать, пока я поправлюсь, когда ты более всего желаешь присоединиться к армии Ганнибала…

Чувство вины охватило Ганнона с невероятной силой.

— Я останусь с тобой столько, сколько понадобится. Вот и все, — заявил он и повернулся к Квинту. — Почему ты решил отправиться сейчас?

— Я должен рассказать отцу, как повел себя Агесандр. Он, похоже, решил, что власть у него в руках.

Аврелия гневно прервала брата:

— Причина не в этом. Было бы безумием выгнать опытного надзирателя в такие времена, и ты это знаешь. Кроме того, Агесандр сделал не настолько много, чтобы можно было обосновать его замену. Нам придется еще долго терпеть его.

Квинт набычился:

— Ну, в любом случае я отправляюсь. Мое обучение закончено. Война может завершиться за несколько месяцев. Я туда не попаду, если буду сидеть и ждать, пока меня призовут.

«Недооцениваешь ты Ганнибала», — мрачно подумал Ганнон.

— Безумец, — заявила Аврелия. — Как ты найдешь отца во время войны?

На лице Квинта мелькнула тень страха.

— Я найду его прежде, чем она начнется, — отважно заявил он. — Все, что мне нужно, — прибыть в иберийский порт, куда отправится Публий. Там я куплю коня и буду следовать за легионами. К тому времени, когда я найду отца, будет слишком поздно отправлять меня обратно.

Он вызывающе поглядел на сестру и Ганнона, ожидая их возражений.

— Просто безумие — собираться в такое дальнее путешествие одному! — вскричала Аврелия. — Ты еще никогда дальше Капуи не ездил.

— Я справлюсь, — пробормотал Квинт, сдерживая возмущение.

— Правда? — язвительно спросила Аврелия.

И удивилась сама себе, насколько она возмущена тем, что, как она знала, рано или поздно все равно случится.

— Почему бы нет? — парировал Квинт.

Повисло неловкое молчание.

Суниатон прокашлялся.

— Почему бы тебе не отправиться с Квинтом? — спросил он, огорошив Ганнона. — В пути два меча всегда лучше одного.

Сердце Аврелии бешено забилось. Пораженная охватившими ее чувствами, она прикусила губу, чтобы промолчать.

Ганнон увидел, что в глазах Квинта блеснула надежда. К удивлению и стыду, он почувствовал то же самое.

— Я тебя не оставлю, Суни! — запротестовал молодой карфагенянин.

— Ты сделал для меня более чем достаточно, особенно учитывая то, что мы вообще оказались здесь по моей вине, — ответил Суниатон. — Ты всю свою жизнь ждал этой войны. А я — нет. Ты знаешь, что я больше жрец, чем воин. Так что, с разрешения Квинта и Аврелии, я останусь здесь.

Квинт согласно кивнул, и Суниатон продолжил:

— Когда я окончательно поправлюсь, то отправлюсь в Карфаген один.

— Не знаю, что и сказать, — заикаясь, ответил Ганнон, его охватили возбуждение и горечь одновременно.

Суниатон поднял руку, предваряя его возражения:

— По-другому у меня и не получится.

Возражения так и застряли в горле у Ганнона.

— Я все еще в долгу перед тобой, Квинт, — произнес он. — Может, если я смогу сопровождать тебя, то хоть как-то отплачу… Что скажешь?

— Для меня честь — получить такого спутника, — ответил Квинт, наклоняя голову, чтобы не показать остальным, какое облегчение он испытал.

Охватившее Аврелию отчаяние не знало границ. Она потеряет не только брата, но и Ганнона и ничего не может с этим поделать! Квинт обнял ее за плечи, а девушка, подавив подступающие слезы, все-таки сумела собраться с силами.

— Возвращайся домой в целости.

— Конечно, вернусь, — тихо сказал он. — И отец тоже.

Аврелия неуверенно поглядела на Ганнона.

— И ты… — прошептала она.

Квинт лишь открыл рот, услышав такое.

Ганнон ошеломленно глядел на девушку. Аврелия помолвлена с другим, высокопоставленным римлянином. Она действительно имела в виду то, что он думает? Он внимательно посмотрел на нее.

— Вернусь, — наконец пробормотал он. — Когда-нибудь.

Глава 14

ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Массилия, южное побережье Галлии

Фабриций глядел на колонны греческих храмов напротив причала и улыбался.

— Совсем не то, что дома, — произнес он. — Наконец-то я снова в чужих землях.

Пять дней назад римский флот под командой консула Публия Корнелия Сципиона отправился в путь. Фабриций и Флакк плыли на одной из шестидесяти квинквирем, вышедших из Пизы, от западного берега Италии. Прижимаясь к лигурийскому берегу, корабли шли в Массилию, союзный Риму греческий город на южном побережье Галлии. Корабли причалили всего пару часов назад.

— Столько месяцев ушло на болтовню, — согласился с ним Флакк. — Пора уже начать войну с карфагенянами и быстро покончить с этими проблемами. — Он поглядел на Фабриция, который уверенно кивнул, соглашаясь. — Тоже ведь не любишь сидеть сложа руки, а?

— Нет.

Последнее его пребывание в Риме окончательно убедило Фабриция в том, что он совсем не политик. Приходилось оставаться в столице, чтобы не оказаться в стороне от военных дел, но после серии дебатов в Сенате желание что-то делать улетучилось. Один из туров дебатов продолжался больше недели.

— Знаю, истинные причины проволочек, которые устраивают политики, просты, — признал он. — Поскольку большая часть армии распущена, было логично дождаться избрания новых консулов прежде, чем принимать далеко идущие решения. И все равно, зачем же так долго?

— Не забывай, что требовалось обсудить и другие вопросы внешней политики, — укоризненно заметил Флакк. — У Рима хватает хлопот и помимо того, что случилось в Иберии.

— Безусловно, — со вздохом согласился Фабриций. Осознание всего этого далось ему нелегко.

— Филипп Пятый Македонский никогда не был среди лучших друзей Рима, — продолжил Флакк. — Но, предоставив убежище Деметрию Фаросскому, он явно продемонстрировал враждебность.

— Точно.

Деметрий, изгнанный царь Иллирии, сам по себе совсем недавно причинил Республике множество проблем.

— Но надо ли было целый месяц обсуждать этих двоих?

Лицо Флакка сделалось напыщенным.

— Так делаются дела в Сенате, и уже почти три сотни лет. Кто мы такие, чтобы подвергать сомнению столь священное дело?

Фабриций удержался от того, чтобы не ответить кратко. Сам он считал, что Сенат сможет работать намного эффективнее, если ход дебатов будет контролироваться должным образом. И дипломатично улыбнулся.

— Если честно, когда речь зашла о бунте племен в Галлии, они среагировали куда быстрее.

Флакк явно обрадовался смене темы.

— И, как только стало ясно, что сил в новых колониях Плацентии и Кремоне будет недостаточно, отозвали один из легионов из посланной армии. Пока я торчал в Риме, собирая и обучая новых легионеров, хоть ты поучаствовал в боях! — Он погрозил пальцем Фабрицию. — Целых три месяца!

Фабриций уже привык к покровительственной манере общения Флакка, хотя она и по-прежнему его раздражала.

— Тебя там не было. Бойи и инсубры — вовсе не пустяк, — рыкнул он. — Помнишь Теламон? Надо было быстро кончать с этим. Погибли сотни легионеров, и много больше получили ранения.

Флакк покраснел.

— Прошу прощения. Я не собирался приуменьшать заслуги, твои или тех, кто там погиб.

— И хорошо, — умиротворенно ответил Фабриций. — Но это не отменяет того, что нам надо было быть в Иберии уже три месяца назад!

Флакк примирительно махнул рукой.

— По крайней мере, мы уже в Массилии. Скоро сагунтийцы будут отомщены.

— Немного поздновато, не думаешь? — едко спросил Фабриций.

Отказ Сената от решительных действий оставил Сагунт на произвол судьбы, и совесть не давала ему покоя. До сих пор.

— Ладно тебе, — взмолился Флакк. — Мы ведь уже взялись за дело.

— Знаю! — горячо ответил Фабриций. — Но нельзя обращаться с союзником Рима так, как мы обошлись с Сагунтом.

— Ты знаешь, что я с тобой согласен, — тихо сказал Флакк. — Разве я не говорил неоднократно в Сенате о том, Что бесчестно бросать город на произвол судьбы?

— Говорил.

Но наверняка знал, что слова твои особо ничего не изменят, подумал Фабриций. Хотя все равно это характеризовало боевой дух его будущего зятя с хорошей стороны.

— Хвала богам, что мы служим под началом Публия, а не Тиберия Семпрония Лонга, — заметил Флакк. — Мы начнем воевать куда раньше, чем они. Последнее, что я слышал, — это то, что флот Лонга будет готов не раньше чем через месяц.

— Прискорбно.

— А мы тем временем выйдем в море сразу же, как наш флот пополнит припасы воды и еды, — заявил Флакк, хлопая по украшенной рукояти меча.

— Не следует забывать об информации разведчиков, которую должны предоставить местные, — предостерег Фабриций. — О Ганнибале уже несколько месяцев ничего не слышно.

— Потому что он сидит на своей волосатой крысиной заднице в Иберии, попивая местные вина и ожидая нашего прибытия! — язвительно сказал Флакк.

— Возможно, и так, — с улыбкой ответил Фабриций. — Но сам знаешь, предупрежден — значит, вооружен.

Он и понятия не имел, что его слова получат подтверждение всего через несколько часов.

Ганнибала уже давно не было в Иберии.

Согласно словам изнуренных массилийских посланцев, прискакавших на взмыленных лошадях, он был в дневном переходе отсюда.

Флакка и других старших командиров немедленно вызвал к себе Публий. Он расположился в большом шатре посреди одного из укрепленных лагерей легионеров. Фабриций обрадовался и удивился одновременно, получив такой же приказ меньше чем час спустя. Когда он прибыл, то увидел Флакка стоящим снаружи с другими командирами, в том числе Гнеем, старшим братом Флакка, бывшим консулом и легатом, вторым по старшинству после нынешнего консула. Фабриций отдал честь и кивнул Флакку. К его удивлению, будущий зять едва заметил этот жест. В самом деле, на его лице было такое зловещее выражение, что Фабриций задумался, что же могло произойти. Времени выяснять это не осталось. Узнав Фабриция, командир охраны тут же проводил его внутрь.

Они застали Публия за оживленной беседой с молодым массилийским воином у стола, на котором была развернута наспех нарисованная карта. На обоих были бронзовые нагрудники греческого образца, стеганые птериги, защищающие пах и верх бедер, и бронзовые поножи. Но даже неопытному глазу было ясно, кто здесь главный. Доспех массилийца был хорош, но нагрудник Публия, украшенный рельефным изображением лица Геркулеса, словно испускал ореол богатства и величия. То же можно было сказать и о прекрасном аттическом шлеме, стоящем рядом на табурете. Пусть массилиец и возвышался над седовласым консулом, уверенность Публия в себе с лихвой компенсировала разницу в росте. Фабриций уже немного знал командующего и проникся к нему симпатией. Спокойный настрой и простые манеры Публия нравились всем, от рядовых легионеров до трибунов. Гней, его брат, был того же сорта.

Публий поднял взгляд:

— А, Фабриций! Благодарю, что пришел.

Фабриций отдал честь.

— Чем могу быть полезен, командир?

— Сначала познакомься: это командир тех, кто принес нам столь важную весть. Фабриций, это Клеарх. Клеарх, это Фабриций, я уже тебе говорил о нем.

Двое вежливо кивнули друг другу.

— Очевидно, ты уже слышал о местонахождении Ганнибала? — с хитрецой спросил Публий. — Надо было быть глухим, чтобы не услышать.

Фабриций ухмыльнулся. Об этом действительно кричали на каждом углу.

— Говорят, что он со своим войском переправился через Родан, командир, и стал лагерем на восточном берегу.

— Точно. — Публий взглянул на массилийца. — Клеарх?

— Когда дошли вести, что Ганнибал переправился в Галлию, мы организовали дальнее патрулирование малыми группами кавалерии, очень быстрыми. Одна из них и обнаружила карфагенян около двух недель назад. Следила за ними вплоть до западного берега реки. Туда добираться целый день верхом.

Сердце в груди Фабриция подпрыгнуло. Слухи оказались правдивыми.

— И сколько их?

— Примерно пятьдесят тысяч, на первый взгляд. И почти четверть — кавалерия.

Фабриций приподнял бровь. Это куда большая армия, чем та, с которой ему довелось столкнуться в Сицилии.

Публий заметил его реакцию.

— Я тоже удивился. Ганнибал собирается нанести удар по Италии. Фортуна была очень благосклонна к нам, раз мы узнали об этом раньше, чем он пришел. Продолжай, Клеарх.

— Они несколько дней стояли лагерем у реки, сооружая лодки и плоты и, без сомнения, планируя операцию против вольков, воинственного племени, живущего на восточном берегу. Результат операции был превосходен, командир. Ганнибал послал большой отряд выше по реке, где они переправились без помех, а затем ударили волькам в тыл. — Клеарх изобразил кольцо указательным и большим пальцами. — Раздавили их без труда. И с того момента без помех переправили почти все войско. На дальнем берегу остались только слоны.

— Представь, если бы мы высадились неделей раньше и стали бы удерживать переправу… Тогда бы и войне конец! — не скрывая досады, воскликнул Публий, а затем, хитро улыбнувшись, спросил: — Но ведь у нас еще есть шанс, а, Клеарх?

— Так точно, командир. Чтобы переправить через реку слонов, у них уйдет не меньше трех дней. А может, и больше. Несколько предыдущих попыток были неудачны.

— Превосходно. А теперь мне нужен кто-то, кто опытным глазом оглядит карфагенское войско. Командир-римлянин. — Публий глянул на Клеарха. — Ни в коем случае не умаляю заслуг наших массилийских союзников, — добавил он и дипломатично улыбнулся.

— Нисколько не обижен, командир, — тут же ответил Клеарх, подымая руки.

— Естественно, на это дело просились многие, но я считаю, что тут нужен ветеран. Человек, умеющий держать себя в руках. И я подумал о тебе, — сказал Публий, внимательно глядя на Фабриция. — Ну?

Тот почувствовал, как его дыхание участилось. Может ли быть, что Флакк просился на задание, но получил отказ? Тогда понятно, почему у него такое лицо.

— Безусловно, командир, будет сделано.

Публий одобрительно улыбнулся.

— Главное — быстрота. Если отправишься сейчас же, то сможешь вернуться к завтрашнему вечеру. В худшем случае — послезавтра. Мне необходима максимально точная оценка их численности и состава войск.

Фабриций не собирался отказываться от такого важного задания.

— Сделаю все, что в моих силах, командир.

— Сколько у тебя воинов?

— Около двухсот пятидесяти, командир.

— Бери всех. Клеарх вас поведет. — Публий поглядел на массилийца. — Сколько воинов у тебя?

— Две сотни всадников, командир, опытные бойцы.

— Должно хватить, — одобрил Публий, снова поворачиваясь к Фабрицию. — Командовать будешь ты. Избегайте стычек с врагом, если возможно. Возвращайтесь быстрее. К вашему возвращению армия будет готова выступать.

— Есть, командир, — ответил Фабриций, лихо отдавая честь. Клеарх сделал то же самое.

Когда они уходили, консул продолжал разглядывать карту.

Фабриций не стал терять времени. Менее чем через час он вывел из лагеря десять турм, кавалерийских отрядов, и повел их в сторону северных ворот Массилии. Какая жалость, что он не смог найти замену погибшим в недавней войне, подумал Фабриций. Но он был вполне доволен своими кавалеристами, хорошо проявившими себя в летних боях. Все они были из сословия всадников, граждане Рима. Их одежда и доспехи были греческого образца, как и у него самого: беотийские шлемы, выбеленные туники с пурпурной полосой, проходившей от плеча до нижнего края; ноги покрывали высокие калиги из грубой кожи. Все были вооружены копьями и круглыми кавалерийскими щитами, обитыми воловьей кожей. У некоторых были и мечи. Плотная кавалерийская накидка — сагум, — которой прикрывались в плохую погоду, скатывалась и привязывалась к чепраку позади всадника.

Они встретились с Клеархом и его всадниками у самых городских стен. Кавалерия массилийцев не была профессиональной, воины одеты и вооружены совершенно по-разному. Но в целом шлемы, щиты и копья у них были практически такие же, как у римлян. Фабриция порадовала спокойная манера поведения Клеарха и то, как воины подчинялись его приказам. Если дойдет до схватки, наверное, они сделают все как надо.

Массилийцы возглавили колонну, и разведчики поехали на север, остановившись лишь тогда, когда стало слишком темно. Клеарх хорошо знал эти места, но, как он признался Фабрицию, вполне возможно, что карфагенская кавалерия тоже вышла на патрулирование. Нет смысла искать себе неприятности, в том числе — ехать ночью верхом. Фабриций не стал спорить. Осторожность Клеарха выглядела вполне оправданной. Он отдал приказ спешиться и устраиваться на ночлег, не разводя костров. По периметру стоянки поставил часовых, вдвое больше, чем обычно. Еще долго Фабриций ходил от поста к посту, прислушиваясь к ночным звукам. Их задание имело исключительную важность. Если это означало, что ему не придется спать, да будет так. Ничто не должно пойти вразрез с планом. К счастью, он не слышал ничего, кроме криков сов, время от времени звучавших в ночи.

Вместе с Клеархом они подняли воинов задолго до рассвета. Напряжение, охватившее оба отряда кавалеристов, казалось, можно было потрогать рукой. Скорее всего, они встретятся с врагом прежде, чем закончится сегодняшний день. После недолгого разговора с Клеархом Фабриций отправил десять массилийцев разведать путь прежде, чем пойдет основная часть отряда. Вместе с ними он отправил одну турму римских кавалеристов, под командой самого лучшего из декурионов, и приказал возвращаться при первых же признаках неприятностей.

И предчувствия Фабриция оправдались.

Они ехали едва с час, когда галопом прискакал один из разведчиков. Остановил коня рядом с Фабрицием и Клеархом, находившимися во главе отрядов, отдал честь.

— Что там? — сделав глубокий вдох, спросил Фабриций.

— Заметили группу нумидийцев, командир. Милях в двух впереди.

Фабриций замер. Воспоминания о боях с этими легковооруженными всадниками из Африки у него были скверные.

— Они вас увидели?

— Нет, командир, — с ухмылкой ответил кавалерист. — Мы успели скрыться за деревьями.

Фабриций медленно и с облегчением выдохнул. Их не обнаружили… пока что.

— Сколько их там?

— В общей сложности сотни три, не больше, командир.

— Что-нибудь еще?

— Да, командир. Декурион велел сообщить, что в миле отсюда роща, отличное место для засады. Если вы поторопитесь, то сможете укрыться там раньше, чем подъедут нумидийцы.

У Фабриция пересохло во рту. Публий приказал любой ценой избегать столкновений. Однако как это выполнить в нынешней ситуации? Позволить вражеской кавалерии пройти беспрепятственно, а самим продолжить выполнять задание? Тогда есть риск, что им ударят с тыла. Понимая, что все смотрят лишь на него, Фабриций закрыл глаза.

— Три сотни, говоришь? — переспросил он.

— Да, командир.

Фабриций решился. У них 450. Все будет достаточно просто. Он положил руку на рукоять меча и взглянул на командира массилийцев. И с радостью увидел, как Клеарх решительно кивнул в знак согласия.

— Тогда быстрее, — приказал римлянин. — Веди нас к роще.

Вскоре Фабриций и его кавалеристы оказались в роще. Послушав разумного совета Клеарха, они съехали с дороги сразу же, как начались первые деревья. Отличное место для засады. Ловушка должна захлопнуться здесь. Нумидийцы не увидят их следов, и они смогут неожиданно напасть.

А еще Фабрицию очень хотелось получше спрятать своих кавалеристов и предпринять что-нибудь, чтобы не дать противнику отступить. Времени не было, так что эти мысли пришлось оставить. Теперь можно было лишь вверить свою судьбу богам. Поглядев по сторонам, он понял, что его солдаты напряжены точно так же, как и он.

И причины тому были просты. Вскоре они своими глазами увидят первых воинов Карфагена, пошедшего войной на Рим впервые более чем за двадцать лет. И теперь враг не на Сицилии, своей древней вотчине. Случилось немыслимое, и Фабриций все еще не мог до конца осознать этого. Ганнибал в Галлии и движется в Италию! «Успокойся», — приказал он себе. Сейчас самое важное, чтобы ему и его воинам повезло. Чтобы нумидийцы не заметили их раньше времени и не сбежали, провалив весь их план.

Следующая четверть часа для Фабриция была подобна вечности. Сосредоточив взгляд на том месте, где дорога входила в рощу, он тщательно прислушивался к звукам. Вот лошадь, забеспокоившись, топнула копытом. Кто-то кашлянул и тут же получил тихий выговор от ближайшего к нему командира. Фабриций гневно глянул на кавалериста, а потом снова уставился на дорогу. Заметив движение, моргнул.

— Тихо! — прошипел он всадникам по обе стороны от него, поднимая руку. Дрожь предвкушения битвы прокатилась по рядам кавалеристов.

Как ни странно, двое разведчиков, замеченных им, недалеко оторвались от своего отряда. Такие же нумидийцы, с какими Фабрицию довелось воевать в Сицилии. Темнокожие, худощавые, мускулистые, на невысоких лошадях без чепраков, поводьев и стремян. Свободные туники с большими прорезями для рук, заколотые на плечах и стянутые поясами. Дротики и легкие круглые щиты без умбонов. Вместо того чтобы внимательно следить за дорогой, они непринужденно болтали между собой. Учитывая безлюдную местность, радостно подумал Фабриций, ничего удивительного. Он и сам допускал такие ошибки прежде, и ему еще повезло, что они не стоили ему жизни.

Нумидийцы въехали в рощу, даже не глядя на невысокие склоны, где затаились римляне и массилийцы. Фабриций затаил дыхание, прикидывая расстояние. Восемьдесят шагов. Пятьдесят. Первые ряды отряда нумидийцев вошли в рощу, и Фабриций вдруг вспомнил бои на Сицилии. Эти парни были одними из лучших кавалеристов в мире, пусть и не казались такими на первый взгляд. Прирожденные наездники, отлично мечущие дротики и изнуряющие противника жалящими ударами. А как нумидийцы безжалостно преследуют побежденного врага, он знал по личному опыту.

Давать команду к атаке было рано. Пусть как можно больше вражеских всадников войдут в рощу, где деревья не дадут им развернуться. Но с каждым мгновением рос риск того, что их обнаружат. У Фабриция до боли сжало живот, но он не шелохнулся. Когда две трети всадников въехали в рощу, он увидел, что его собственные воины уже готовы нарушить строй. Он и сам уже не мог больше выжидать.

— Вперед! — крикнул он, посылая коня вниз по склону. — За Рим!

Двести пятьдесят римских кавалеристов последовали за ним. Спустя мгновение Клеарх и его две сотни массилийцев пошли в атаку с противоположной стороны дороги, крича во все горло.

Фабриций с наслаждением смотрел на ошеломленные лица врагов. Это было их привычное дело — устраивать засады и нападать на ничего не подозревающего врага. Застигнутые врасплох превосходящими силами противника, атакующими с возвышенности, они тут же принялись разворачивать коней, чтобы сбежать. Спустя дюжину ударов сердца настало торжество хаоса. Хотя некоторые из тех, кто был в последних рядах, уже скакали прочь, остальные же оказались в ловушке меж деревьев. Лошади в страхе пятились, командиры выкрикивали противоречащие друг другу приказы. Лишь немногие готовились к бою, остальные же более всего хотели обратиться в бегство. Фабриций радостно оскалился. Они уже в тридцати шагах от врага, а у него еще ни одного убитого. Дальше будет лучше. Нумидийцы отличные наездники и дротики они прекрасно мечут, но в ближнем бою у них нет шансов.

— Копья к бою! — заорал Фабриций. — Убить их, как можно больше!

Кровожадный рык его воинов был ему ответом.

Опасливо поглядывая через плечо, уцелевшие нумидийцы спасались бегством. Оглядев усеивавшие землю тела, Фабриций прикинул, что в первую атаку убили и ранили не меньше сотни неприятелей. Потери его кавалеристов и массилийцев составили вдвое меньше. Учитывая обстоятельства, получилось более чем удовлетворительно. Увидев Клеарха, Фабриций махнул ему рукой, подзывая.

— Надо гнаться за ними, — сказал он. — Висеть у них на хвосте, иначе у нас не будет шанса увидеть основное войско Ганнибала.

Клеарх кивнул.

— А раненые, командир? — спросил он.

— Пусть сами о себе позаботятся. Подберем их на обратном пути.

— Очень хорошо, командир. — Клеарх повернулся, чтобы озвучить приказ своим воинам.

— Клеарх?

— Да, командир.

— Нам больше не надо столкновений с врагом. Если ввяжемся в серьезный бой, то пропадем, особенно если наткнемся на отряд побольше. Цель нашей операции намного важнее, чем убить еще несколько нумидийцев. Понял?

Зубы Клеарха блеснули на солнце.

— Безусловно, командир. Публий ждет нас.

Вскоре все кавалеристы, способные держаться в седле, построились в колонну. Даже не оглядываясь, Фабриций и Клеарх повели их следом за нумидийцами. На этот раз не было нужды в передовом отряде. Они скакали на полной скорости, по четверо в ряд, понимая, что шанс контратаки поверженных нумидийцев ничтожен. Вскоре они уже увидели бегущих врагов, которые что-то тревожно кричали. Фабриций тут же приказал сбавить темп и с радостью увидел, что его приказ выполнили без единого вопроса. Слабая дисциплина, как он знал, часто приводит к поражению.

Они преследовали нумидийцев по извилистой дороге миль пять. Ровная местность и хорошо утоптанная дорога облегчали дело. Фабриций понятия не имел, сколько еще до Родана. Когда они подъехали к невысокому холму с каменистой вершиной, возвышавшемуся над лесами вокруг, с ним поравнялся Клеарх.

— Река за холмом, командир.

Фабриций тут же вскинул руку.

— Стоять! — скомандовал он. Как только приказ исполнили, римлянин внимательно поглядел на массилийца. — Пошли наверх. Только ты и я.

— Уверен, командир? — спросил Клеарх немного испуганно. — Там может быть вражеский пост.

— Они сбежали следом за нумидийцами, — уверенно ответил Фабриций. — А когда мы сделаем дело и вернемся, я хочу, чтобы все были готовы скакать обратно, а не толкаться на узкой тропе.

Клеарх моргнул. Затем на его губах появилась озорная улыбка:

— Думаю, два человека против всего войска Ганнибала — ничем не хуже, чем несколько сотен.

— Вот это дело! — хлопнув по бедру, сказал Фабриций, хищно ухмыляясь. — Пусть все отдохнут, — приказал он, поворачиваясь к ближайшему из его декурионов. — Мы поглядим, что там, за холмом. И будьте готовы скакать отсюда по первому же слову.

— Есть, командир!

Фабриций поехал по дороге первым, с удивлением осознавая, что нервничает сильнее, чем мог предположить. Он и представить не мог, что станет первым римлянином, который своими глазами увидит войско Ганнибала. Но так уж сложилось.

Подобравшись к вершине холма, они нашли оставленный сторожевой пост. Обложенный камнями очаг с еще не остывшими углями, скатанные постели, на которых еще виднелись вмятины от тех, кто на них сидел. Спешившись, лазутчики привязали коней и поднялись на самый верх. Фабриций инстинктивно лег на живот. Первое, что они увидели, была толпа что-то кричащих нумидийцев, скачущих верхом вниз по склону. Позади них — дюжина пеших воинов. Скорее всего это были часовые, покинувшие свой пост. Фабриций удовлетворенно оскалился, но глянув дальше, разинул рот в изумлении.

Вдалеке сверкала широкая лента реки Родан. А где-то в сотне шагов от края воды начинались ряды вражеских палаток. Они тянулись, уходя вдаль, насколько хватало глаз. Фабриций хорошо знал, как выглядит лагерь на пять тысяч воинов — ну максимум, на десять. То, что он увидел перед собой, его поразило. Пусть в лагере и не царил такой же порядок, как в римской армии, но численность воинов Ганнибала превышала по крайней мере в два раза лагерь римлян, а он насчитывал двадцать тысяч легионеров.

— Ты не преувеличивал. Впечатляющее войско! — тихо сказал Фабриций Клеарху. — Публий оценит твою службу. Мы застали этих ублюдков тепленькими!

Массилиец радостно взглянул на него.

Римлянин пристально оглядел лагерь, подмечая каждую деталь. У Ганнибала превосходство в коннице, при почти равной со всем римским войском численности. Это его беспокоило. Количество конницы у военачальника — один из самых важных факторов в бою. Вот обычные для войска Карфагена ливийские копейщики и метатели дротиков. Балеарские пращники. Нумидийская и иберийская кавалерия. Пехота, скутарии и цетраты. И наконец, самое главное. Слоны, живые тараны, так ужасавшие римлян в прошлых битвах. На противоположном берегу было не меньше двух десятков огромных животных.

— Боги… — изумленно прошептал Фабриций. — Как, во имя Юпитера, они переправили их через реку?

— Вот на этом, — произнес Клеарх, касаясь его руки, и показал на берег реки.

Фабриций наконец увидел два огромных деревянных плота, которые тащили к противоположному берегу гребные лодки. На них была примерно дюжина слонов, ожидавших переправки. Перед ними тянулся огромный причал, составленный из деревянных платформ и выступающий в быстро текущую реку на шестьдесят шагов. Он был прикреплен дюжинами канатов к деревьям, стоящим на берегу выше по течению. Фабриций покачал головой, глядя на размах, с которым соорудили эту конструкцию.

— Я слышал, что слоны — умные звери. Они же так просто не пойдут на качающуюся в воде деревянную площадку, а?

Клеарх прищурился, глядя поверх сверкающей на солнце реки.

— Я заметил, что бревна плота полностью прикрыты землей. Может, для того, чтобы слоны думали, что они все так же передвигаются по суше?

— Умные, ублюдки. Значит, их сначала приводят на причал, а потом на плоты. Потом отчаливают и тащат плоты через реку гребными лодками.

Фабриций восхищенно глядел, как, подбадриваемый махутом-погонщиком, слон медленно шел по причалу. Даже с такого расстояния было понятно, что зверю это не нравится. Он снова и снова встревоженно трубил. Пройдя всего треть причала, животное остановилось как вкопанное. Пытаясь заставить слона идти дальше, группа воинов позади него принялась кричать, бить в барабаны и звенеть цимбалами. Но вместо того чтобы перейти на плот, пришвартованный к краю причала, слон спрыгнул в воду. Раздался вопль махута, и человек исчез из виду. Какая скверная смерть, подумал Фабриций, прикрыв глаза. Когда он снова открыл их, слон уверенно плыл через реку. Фабриций оторопел. Он еще никогда в жизни не видел такого.

Внезапно Клеарх дернул его за руку.

— Командир, нумидийцы подняли тревогу.

Фабриций заметил у края лагеря толпящихся нумидийцев. Многие показывали руками на холм. Доносились злобные крики, и римлянин холодно улыбнулся.

— Пора отправляться. Публий должен узнать новости — и хорошие, и плохие.

Фабриция обрадовала мгновенная реакция Публия на такие серьезные известия. Консул не испугался возможной битвы. Приказав в целях безопасности вернуть тяжелые грузы на квинквиремы, он повел армию на север с максимально возможной скоростью. Тем не менее прошло полных три дня, прежде чем легионы и войско союзников прибыли к месту переправы карфагенян. И с огромным разочарованием увидели покинутый лагерь. Пробираясь меж тысяч погасших костров, римские командиры обнаружили среди них лишь прячущихся шакалов, выискивавших объедки, да тучи стервятников в небе, круживших над лагерем с той же целью.

Ганнибал ушел. На север, избегая битвы.

Публий с трудом сдержал изумление.

— И кто бы мог подумать? — пробормотал он. — Значит, пошел к Альпам. А затем — в Цизальпийскую Галлию…

Фабриций тоже был ошеломлен. Он не знал никого, кто мог бы даже предположить, что план Ганнибала именно таков. Потрясающе простой, заставший всех врасплох. Удача, что они вообще здесь сегодня оказались. Теперь перед Публием стоит трудный выбор. Что же лучше всего предпринять?

Консул прямо на берегу реки немедленно созвал совет старших командиров. Помимо его легата Гнея здесь были двенадцать трибунов, по шесть с легиона. По традиции, в одном из легионов должно было быть три старших трибуна — легионеры, прослужившие более десяти лет, во втором же их было два. Младшие трибуны должны были иметь опыт не менее пяти лет службы. Было знаком перемен, а также влияния Минуциев, что Флакк, вовсе не имевший боевого опыта, получил хотя бы должность младшего трибуна. Как командир разведывательного отряда, на совете присутствовал и Фабриций. Рядом с таким количеством старших по званию он чувствовал себя очень неуютно.

— У нас четыре варианта, один хуже другого, — начал Публий. — Преследовать Ганнибала и вынудить его дать бой. Отойти к берегу и вернуться всей армией в Цизальпийскую Галлию. Оповестить Сенат о намерениях Ганнибала, прежде чем продолжить поход в Иберию. Или… я сам отправлюсь в Рим и сообщу им об этом, а Гней, как легат, поведет легионы на запад.

Он оглядел лица командиров, ожидая ответа.

Фабриций подумал, что лучшими были бы второй и четвертый варианты, но ни в коем случае не желал высказываться прежде старших по званию. Молчание затягивалось, и, похоже, никто не был готов высказаться. Фабриций возмутился. В этот поворотный момент истории Рима все боятся сказать что-то не то. Все, кроме одного человека. Флакк переминался с ноги на ногу, будто одержимый. Фабриций с трудом сдержал гнев. Вероятно, его будущий зять держал рот закрытым только потому, что боялся нарушить армейскую субординацию и заговорить прежде пятерых старших трибунов.

Публий начал терять терпение.

— Давайте же, — сказал он. — Не надо любезностей. Можете говорить все, без страха. Я хочу услышать откровенную оценку ситуации.

Наконец Гней прокашлялся.

— Теоретически, необходимо немедленно навязать бой Ганнибалу. Однако я не уверен, правильно ли это.

— Мы знаем, что его войско превосходит наше не меньше чем вдвое, командир, — быстро вступил в разговор один из старших трибунов. — Если мы встретим серьезный отпор или даже потерпим поражение, что тогда? Укреплениям Массилии не выдержать осады. Поскольку остальные легионы заняты другими задачами либо в Цизальпийской Галлии, либо под командой консула Лонга, нам некого звать на подмогу.

Вполне разумные слова, подумал Фабриций. Но с удивлением увидел, как Флакк от возмущения покраснел.

В разговор вступил другой трибун, самый старший из всех по возрасту.

— Разве так важна сила врага, командир? — выкрикнул он, не скрывая злости. — Наши легионеры — лучшие в мире воины! Им не привыкать побеждать врага, имеющего огромное численное превосходство, в том числе и карфагенян. Так было в прошлом; почему они не сделают этого и теперь, с этим… Ганнибалом?! — Имя вражеского военачальника он произнес с презрением. — Я скажу так. Мы должны гнаться за ним и раздавить этого гуггу, эту змею, прежде чем она проползет в Цизальпийскую Галлию, чтобы укусить нас за пятку.

Трудно было возразить трибуну, не рискуя показаться трусом и предателем, и первые из высказавшихся умолкли. Даже Гней выглядел неуверенно. А вот Флакк, ясное дело, просиял и то и дело согласно кивал, поглядывая на младших трибунов в поисках поддержки. Прикрыв рукой подбородок, Публий смотрел на быстрые воды реки, текущие мимо. Все ждали его ответа.

Воинам Рима действительно нет равных, подумал Фабриций, но войско Карфагена, оставившее этот лагерь, ведет человек, завоевавший менее чем за год большую часть Иберии, перешел через горы в Галлию, несмотря на жестокое сопротивление племен, успешно форсировал огромную реку, переправив даже слонов. Преследовать Ганнибала — накликать беду.

Публий держал паузу, казалось, целую вечность. В какой-то момент он обвел взглядом командиров.

— Мне кажется, что преследовать превосходящее нас числом вражеское войско в незнакомых землях было бы совершенной глупостью. Как некоторые уже сказали, мы здесь одни, если не считать наших союзников — массилийцев. Но их не более двух тысяч. Мы должны смириться с тем фактом, что в течение ближайших двух месяцев карфагеняне окажутся в Цизальпийской Галлии.

Не обращая внимания на возгласы испуга и гнева, последовавшие за его речью, Публий невозмутимо продолжил:

— Также не следует забывать, где главная опора Ганнибала. Если ему перекрыть к ней доступ, у него возникнут затруднения с припасами и подкреплением. Учитывая это, я намерен передать командование консульской армией моему брату, который поведет ее в Иберию.

Публий поглядел на Гнея, который согласно кивнул.

— Я же как можно быстрее вернусь в Италию. И намерен ждать Ганнибала там, когда он спустится с Альп. В этом случае, если будет на то воля богов, мы решим обе проблемы.

Решительной речи Публия вполне хватило, чтобы убедить большинство трибунов, которые начали негромко высказывать согласие. Недовольными выглядели лишь самый старший из них и Флакк. Но у первого хватило опыта и соображения, чтобы промолчать, а вот у второго — нет. Не обращая внимания на предостерегающий взгляд Фабриция, Флакк заговорил:

— Подумайте еще раз, командир! Ганнибал сможет найти множество союзников среди воинственных племен Цизальпийской Галлии. Когда мы встретим его в следующий раз, его армия может оказаться еще больше.

Публий поднял изумленный взгляд на Флакка, видимо, не в силах поверить в его безрассудство.

— Разве так? — ледяным тоном спросил он.

Фабриция впечатляла прозорливость будущего зятя, но теперь было самое время заткнуться. Злить консула — глупая затея. Однако Флакк снова проигнорировал его красноречивый взгляд.

— Точно так, командир! Ради чести Рима мы должны последовать за Ганнибалом и разгромить его. Подумайте о том позоре, каким станет появление врага, тем более из Карфагена, на священной земле Италии.

Увидев на лицах товарищей ужас, Флакк наконец умолк. Огляделся, ища поддержки. Не найдя ее ни в ком среди равных себе и старших, поглядел на Фабриция:

— Ты же со мной согласен, так ведь?

Фабриций внезапно оказался в центре внимания, и даже не знал, что и сказать. Согласиться — значит заодно с Флакком оскорбить консула. Отказаться — значит, по сути, подорвать только что наметившийся союз между его семьей и Минуциями. Одно хуже другого.

К его огромному облегчению, Публий заговорил первым:

— Сначала я решил, что ты смел и отважен, раз решился высказать свое мнение. Но теперь вижу, что это лишь самодовольство. Как ты смеешь говорить о чести Рима, ни разу не обнажив меча в его защиту? Могу только добавить, что ты единственный из всех здесь присутствующих, кто не имеет военного опыта.

Щеки Флакка стали пунцовыми, а Публий продолжал:

— Просто чтобы ты знал: мне тоже противна мысль о том, что враг ступит на земли Италии. Однако нет никакого позора в том, чтобы дождаться и встретить его в самых выгодных условиях, а в Цизальпийской Галлии за нами будет сила всей Республики.

— Простите, командир, — пробормотал Флакк. — Я наговорил лишнего.

Но Публий не принял извинений.

— В следующий раз, когда тебе вздумается поболтать, не смей искать поддержки у младшего по званию — такого, как Фабриций, — в споре с консулом. Вот это — настоящий позор.

Он ушел вместе с Гнеем. Остальные трибуны принялись переговариваться, намеренно избегая Флакка.

К счастью, тот был в таком возмущении, что решил, что Фабриций придерживается одного с ним мнения. Сетуя на публичное унижение, которому он подвергся, будущий зять пошел обратно к легионерам вместе с Фабрицием. В свою очередь, последний намеренно хранил молчание. Ранее он отмахнулся от сомнений Атии, но поспешные действия Флакка выявили чудовищное самолюбие этого человека, равно как и пугающее отсутствие предусмотрительности. А на что еще он способен?

Глава 15

АЛЬПЫ

Ссутулившись из-за утреннего холода, Бостар покинул палатку. С восхищением поглядел на возвышающиеся перед ним горы. Хребет протянулся с севера на юг над плодородными равнинами и занимал весь горизонт на востоке. Нижнюю часть склона покрывал плотный сосновый лес, скрывая все возможные пути перехода. Небо было чистое, но зазубренные пики гор слегка скрывала россыпь серых облаков. Даже несмотря на это, картина была величественная.

— Красивые на вид, а?

Бостар едва не подпрыгнул. Мало кто из воинов уже встал, но в том, что отец уже на ногах, не было ничего удивительного.

— Да, просто невероятные.

— И нам предстоит перевалить их, — скривившись, сказал Малх. — Теперь переправа через Родан выглядит простым делом, не так ли?

Смех Бостара был печален. Если бы кто-то сказал об этом пару недель назад, он бы не поверил. Но, глядя на крутые склоны гор, он понимал, что отец, скорее всего, может оказаться прав. Представить себе, что более пятидесяти тысяч воинов, тысячи вьючных животных и тридцать семь слонов взберутся на эту обитель богов и демонов, было на грани божественного величия. Или безумия. Почувствовав себя виноватым за такую мысль, Бостар огляделся — и с удивлением заметил подходящего к ним Сафона. После боя у Родана братья старательно восстанавливали дружеские отношения, но примирение смахивало скорее на жест вежливости по отношению к отцу, чем на искреннее желание возобновить дружбу. Они все равно избегали друг друга всеми возможными способами. Бостар с трудом улыбнулся.

— Сафон, — приветствовал он младшего брата.

И, несмотря ни на что, почувствовал себя уязвленным, когда брат вместо приветствия молча отдал честь.

— Это же вовсе не нужно, так ведь? — резко сказал Малх.

— Прости, — небрежно ответил Сафон. — Я еще наполовину сплю.

— Да уж, не самое твое любимое время дня, не так ли? — едко сказал Бостар. — Тебе больше по душе полдень.

— Хватит! — рявкнул Малх прежде, чем Сафон успел ответить. — Не можете вести себя по отношению друг к другу по крайней мере вежливо?! Сейчас вершатся дела куда более важные, чем ваша дурацкая вражда.

Как обычно, вспышка отцовского гнева заставила братьев замолчать. И, как ни странно, первую попытку заговорить сделал Сафон.

— О чем вы говорили? — спросил он.

Бостар понял, что надо что-то отвечать.

— Об этом, — сказал он, показывая на горы.

Лицо Сафона сделалось мрачным.

— Злая судьба ждет нас там. Знаю, потеряем мы несчетное число людей. — И он сделал знак, отвращающий зло.

— Но с того времени, как мы пересекли Родан, судьба была добра к нам, — возразил Бостар. — Римляне не стали нас преследовать. Потом кавары одарили нас пищей, обувью и теплой одеждой. С тех пор как мы вошли на их земли, их воины сдерживают аллоброгов от того, чтобы нам вредить. Где же доказательства того, что боги перестали благоволить нам?

— Год подходит к концу. Скоро наступит зима. Это будет нечеловечески трудно, — произнес Сафон.

«Просто невозможно, — угрюмо подумал он. — Нас ждет ад». Ему никогда не нравились горы, а перспектива начать восхождение в Альпы — особенно поздней осенью — наполняла его паническим ужасом. Безусловно, он в этом не сознается, как и в своем возмущении в отношении Ганнибала, выбравшего такой трудный путь… и поставившего Бостара выше его. Он мотнул головой в сторону юга.

— Надо было идти по побережью Галлии.

— Это повлекло бы за собой вынужденное сражение с теми войсками, отряд которых наша кавалерия повстречала у Родана. А Ганнибал решил избегнуть этого, — попытался объяснить Бостар.

Несмотря на свои здравые рассуждения, он чувствовал, что воодушевление оставляет его. Дружественные им кавары вернулись домой, идти некуда, кроме как в горы, так что сложно отрицать, какие трудности им предстоят. Он был благодарен, когда в разговор вмешался отец.

— Не желаю больше слышать от вас ничего подобного. Это вредит боевому духу, — рыкнул Малх. Он беспокоился точно так, как и его сыновья, но не стал бы в этом никому признаваться. — Мы должны верить в Ганнибала, как он верит в нас. А вчера вечером он был воодушевлен, так ведь? — Он гневно поглядел на сыновей.

— Да, отец, — проговорил Сафон, уступая.

— Он не обязан был полночи ходить среди воинов, от костра к костру, разделяя с ними их скудную трапезу и выслушивая горестные истории их жизни, — твердо сказал Малх. — Не обязан был спать среди них, укрытый лишь плащом, ради его же здоровья! Ганнибал поступает так потому, что любит своих воинов, как родных детей. И самое малое, чем мы можем отплатить ему, это такой же преданной любовью.

— Безусловно, — тихо согласился Сафон. — Ты знаешь, что моя преданность ему вне всяких сомнений.

— И моя, — горячо согласился Бостар.

Малх слегка успокоился.

— Рад слышать это. Знаю, что в ближайшие пару недель нам предстоит самое серьезное испытание в нашей жизни, но именно командиры, такие как мы, должны быть примером для простых воинов. Вести их вперед, когда те дрогнут. Мы не можем выказать слабость, но лишь железную решимость пройти любой путь, выбранный Ганнибалом. Не забывайте, что, пройдя его, мы обрушимся на Цизальпийскую Галлию, а потом и Италию, как стая волков.

Братья наконец-то смогли удовлетворенно переглянуться. Но почти сразу перестали смотреть друг на друга.

Малх уже отошел на десяток шагов.

— Шевелитесь. Ганнибал желает, чтобы вы присутствовали на жертвоприношении богам.

Братья пошли следом за ним.

В этот раз место для стоянки карфагенского войска было выбрано отличное — ровная долина, много источников с чистой водой. Все это давало возможность хорошо отдохнуть людям и животным перед предстоящими испытаниями. А также, подумал Бостар, это хороший шанс для Ганнибала, чтобы обратиться к солдатам, как он сделал перед выступлением из Нового Карфагена. Хотя сейчас войско и стало изрядно меньше, людей все равно было слишком много, чтобы каждый из них мог своими глазами увидеть, как Ганнибал совершает подношение богам. Поэтому на ритуал должны были прийти все командиры, приведя с собой по паре десятков воинов из своих отрядов.

Они прошли мимо дурно пахнущих балеарских пращников, одетых в шкуры, худощавых темнокожих нумидийцев с промасленными черными волосами, дюжих скутариев и цетратов в шлемах из жил и туниках с алой каймой, стоявших, скрестив руки на груди. Рядом с ними находился Алете с двумя десятками ливийских копейщиков. Далее — группы галлов с обнаженными торсами, с золотыми гривнами на шеях и руках, которые надменно глядели на окружающих.

Перед собравшимися воинами стояла мощная невысокая деревянная платформа. На ней воздвигли алтарь из больших плоских камней. Впереди выстроились полсотни телохранителей Ганнибала. От земли на помост вел наклонный настил, рядом с которым был привязан большой черный бык. Шесть жрецов в подобающих одеяниях стояли рядом с обеспокоенным и то и дело нервно всхрапывающим животным. Когда Малх подвел их к месту в дюжине шагов от прорицателей, Бостар поежился. В их узловатых руках, через совершаемое ими гадание, сейчас была власть либо поднять дух войска, либо уронить его. Глядя на стоящих поблизости воинов, Бостар видел по их лицам, что их мучают те же сомнения, что и его. Почти никто не разговаривал, атмосфера ожидания повисла надо всеми собравшимися. Бостар глянул на Сафона, эмоции которого мог читать, как с пергаментного свитка. Брат чувствовал тот же страх, если не ужас и смятение. Бостар вздохнул. Несмотря на то, что последние несколько дней прошли достаточно легко, громада гор будто легла всем весом на сердца людей. Был лишь один человек, способный разогнать этот мрак, подумал он. Ганнибал.

Полководец появился спустя мгновение, взбежав по настилу не хуже бегуна с греческой Олимпиады. Его появление встретили радостным шумом. Бронзовый шлем и нагрудник Ганнибала отполировали так, что они будто светились изнутри. В правой руке грозно блестел меч-фальката, а в левой он держал огромный щит с изображением идущего льва. Не говоря ни слова, Ганнибал подошел к краю платформы и поднял руку, чтобы все видели лезвие меча. Дал возможность воинам полюбоваться, а потом показал острием меча себе за спину.

— Наконец-то, вот они! Альпы! — крикнул Ганнибал. — Мы установились у самых ворот врага, готовясь открыть их. По вашим лицам я вижу, что вы обеспокоены. Испуганы. И изнемогли.

Военачальник переводил тяжелый взгляд с одного воина на другого, проверяя, выдержат ли они его. Но никто не смог.

— Однако после жестокой войны в Иберии, после того, как мы пересекли Родан, что нам Альпы? Что в них пугает вас, ведь это просто высокие горы?

Он вопросительно огляделся, ожидая, пока его слова переведут.

— Ну?

Бостар забеспокоился. Несмотря на правоту Ганнибала, мало кто разделял его уверенность.

— Нет, командир, — громко ответил Малх. — Всего лишь огромные груды камней и льда, вот и все.

— Это точно! — удовлетворенно улыбнувшись, сказал Ганнибал. — На них можно забраться, и это сделают те, у кого хватит силы и отваги. И мы не будем первыми, кто идет через них. Галлы, в прошлом завоевывавшие Рим, шли тем же путем, так ведь?

Снова пауза, пока переводчики делали свое дело. Наконец-то среди воинов пошел одобрительный шум.

— И после этого вы отчаялись добраться до Рима? Скажу вам, галлы в те времена шли в поход через горы с женами и детьми! Разве мы, воины, не обремененные ничем, кроме оружия, не сможем этого повторить?!

Ганнибал снова вскинул угрожающе меч.

— Либо признайте, что в вас меньше отваги, чем в римлянах, хотя мы не раз побеждали их в прошлом, либо укрепите свои сердца и идите за мной, на равнины, лежащие у реки Тибр и Рима! Там мы найдем богатства, которые вы и представить себе не можете. Рабы, золото и слава — этого хватит на всех!

Малх дождался, пока слова Ганнибала переведут на галльский, иберийский и нумидийский, но одобрительный рокот уже покатился по толпе собравшихся воинов. Он вскинул вверх кулак и заревел:

— Ганнибал! Ганнибал!

Бостар тут же присоединился к отцу. Заметил, что Сафон сделал это с опозданием.

Устыдившись слов военачальника, воины одобрительно взревели. Галлы низкими голосами распевали боевые песни, кричали ливийцы, пронзительно улюлюкали нумидийцы. Какофония звуков наполнила прозрачный горный воздух, эхом отражаясь от скал и уходя в небеса. Перепуганный бык задергался, натягивая веревку, привязанную к его голове. Никто не обратил на это внимания. Все взгляды были прикованы к Ганнибалу.

— Этой ночью мне приснился сон! — крикнул он.

Радостные крики мгновенно стихли, сменившись восторженным шепотом.

— Я был в чужих землях, полных ферм и больших поселений. Много часов блуждал там, один, без друзей, пока передо мной не появился призрак.

Ганнибал кивнул, увидев, как его слова передали воинам и те начали опасливо переглядываться.

— Молодой мужчина, симпатичный, в простой греческой тунике, но его окружало небесное сияние. Когда я спросил его, кто он, мужчина рассмеялся и предложил отвести меня, с условием, что я не стану оглядываться. Хотя я и не был уверен в нем, но предложение принял.

Теперь на Ганнибала глядели даже жрецы. Многие делали знаки, отвращающие зло, и касались руками амулетов. Сердце Бостара, казалось, было готово выпрыгнуть из груди.

— Мы прошли с милю, пока я не услышал позади громкий шум и грохот, — продолжил Ганнибал. — Я старался не оборачиваться и не смотреть, что происходит, но звук стал таким мощным, что я не выдержал. Обернулся. От увиденного горло мое сдавило страхом. Позади нас ползла немыслимых размеров змея, сокрушая на своем пути кусты и деревья. Над ней в небе ползли грозовые тучи, в воздухе сверкали молнии. Я оцепенел от ужаса.

Ганнибал сделал паузу.

— Что же было потом, командир? — вскричал один из ливийцев, пришедших с Алете. — Скажи нам!

Раздался оглушительный рев одобрения. Бостар вдруг понял, что тоже кричит. Такие видения, как нынешнее, могут предсказать будущее, как хорошее, так и плохое. И Бостара наполнил ужас, поскольку он склонялся ко второму.

Сафон тоже не смог сдержать беспокойства.

— Он это выдумал. Чтобы мы пошли за ним в эти проклятые горы, — пробормотал он.

Бостар посмотрел на него, не веря ушам.

— Он бы не стал так делать.

Сафон с ревностью поглядел на брата.

— Правда? Когда решается столь великое дело? — возразил он.

— Прекрати! Ты можешь разгневать богов! — прошипел Бостар.

С опозданием испугавшись того, что он только что произнес, Сафон отвел взгляд.

— Подождите! — прошипел Малх. — Это не всё.

— Юноша взял меня за руку и сказал, чтобы я не боялся! — внезапно выкрикнул Ганнибал. — Я спросил его, что означает появление этой змеи, и он объяснил мне. Хотите услышать, что он мне рассказал?

Ганнибал сделал короткую паузу.

— ДА! — заорали хором воины, еще громче, чем в начале речи.

— Змея олицетворяет разрушение, которое принесет Риму мое войско! — торжествующе объявил военачальник. — Боги благоволят нам!

— Ура! — заорали все. Бостар так воодушевился, что обнял Сафона за плечи. Брат напрягся, но затем неловко обнял его в ответ. Воодушевление охватило всех. Даже строгое лицо Малха расплылось в широкой улыбке.

— ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ! ГАН-НИ-БАЛ! — радостно скандировали воины.

Пока воины до хрипоты славили его, Ганнибал дал знак жрецам. При содействии дюжины скутариев упирающегося и ревущего быка затащили на помост и поставили у алтаря. Ганнибал встал рядом. Радостный шум тут же стих, и на лица воинов вернулась тревога. Успех еще не был достигнут. Знамения при жертвоприношении тоже должны оказаться благоприятными. Бостар непроизвольно сжал кулаки.

— О великий Мелькарт, прими от нас, как священный дар, этого отборного быка в знак нашей искренней веры, — нараспев заговорил старший жрец, пожилой седобородый мужчина с пухлыми щеками. Остальные жрецы принялись повторять следом за ним.

Откинув колпак со своего лба, жрец принял от помощников длинный кинжал. Быку потянули голову вперед, вытягивая шею. Без промедления пожилой жрец выставил вперед руку и дернул ее назад и вверх, с огромной силой взрезая шею быка снизу. Из огромной раны хлынула кровь, заливая жрецу ноги. Взбрыкивая ногами, животное упало на помост. Скутариям, в которых уже не было нужды, дали знак отойти. Старший жрец без промедления стал на колени между передними и задними ногами быка, уверенными ударами разрезал шкуру и брюшные мышцы. Наружу вывалились блестящие внутренности. Жрец едва глянул на них, продолжая держать в руке кинжал, а потом глубоко засунул руки в брюхо быка.

— Пока что не увидел ничего плохого. Это хорошо, — прошептал Бостар.

Наверное, все заранее было обговорено, угрюмо подумал Сафон, но уже не посмел высказать этого вслух.

Спустя мгновение жрец встал и повернулся к Ганнибалу. Его руки были по плечи в крови, вся грудь жреческого одеяния была алой. В руках он держал большой пурпурный блестящий комок.

— Печень зверя, господин, — мрачно провозгласил жрец.

— О чем это говорит? — с еле заметным беспокойством спросил Ганнибал.

— Сейчас узнаем, — ответил жрец, разглядывая печень.

— Говорил же тебе! — прошептал Бостар, с силой ткнув Сафона локтем в ребра. — Даже Ганнибал еще не уверен.

Сафон поглядел на полководца, теперь его лицо было тревожным. Внезапно молодому офицеру перехватило горло от страха. «О чем я думал, подвергая сомнению сон Ганнибала?» Не было лучшего способа призвать на свою голову гнев богов, чем сказанное им. Да еще Бостар рядом, а он, как всем известно, не сделает ни шагу, если это противоречит правилам. Горечь охватила Сафона.

— Все предельно ясно! — громко провозгласил жрец.

Все вытянули шеи, прислушиваясь к каждому его слову.

— Поход через горы будет трудным, но не невозможным. Войско спустится в Цизальпийскую Галлию, где союзники рекой потекут к нам. Вышедшие нам навстречу легионы будут сметены, как могучие деревья в зимний ураган. Победа ждет нас!

— Победа! Победа! Победа! — начали кричать воины.

Подняв руки, Ганнибал вышел вперед.

— Я рассказал вам мой сон. Вы слышали прорицание жреца. А теперь — кто пойдет со мной в Альпы?

Воины рванулись вперед, одобрительно крича.

Среди них были и Бостар с Малхом, на их лицах читалось облегчение. Сафон тоже последовал их примеру, убеждая себя, что все будет в порядке. Но горькая слюна и тугой комок в солнечном сплетении говорили иное.

Четыре дня спустя Сафон уже начал сомневаться, что его подозрения были обоснованны. Хотя карфагеняне и столкнулись с некоторым сопротивлением со стороны аллоброгов, жесткий ответный удар Ганнибала смел их с пути. Жизнь в горах вошла в спокойный ритм, такой же, как и в предыдущие месяцы похода. Подъем на рассвете. Сбор лагеря. Холодный завтрак. Сбор воинов. Выход на место во главе огромной колонны войск. Дорога на восток. Долгий марш. Сафон был безмерно горд тем, что Ганнибал избрал его в передовой отряд войска. Пусть Бостар утрется, подумал он. Фаланга брата шла позади его воинов. Малх и его воины были замыкающими, больше чем в десяти милях каменистой дороги позади.

Но оказанная честь влекла и огромную ответственность. Сафону постоянно приходилось быть настороже. В тысячный раз за утро он оглядел скалы по обе стороны ровной лощины, в которой они сейчас находились. Ничего. Перепуганные разгромом их главного поселения, а вместе с ним — и потерей множества припасов, аллоброги скрылись среди безжизненных скал.

— И поделом им, трусливым засранцам.

— Командир! — крикнул один из проводников, воин из племени инсубров. — Гляди!

К удивлению Сафона, он заметил впереди на дороге человеческие силуэты. Откуда, во имя ада, они здесь взялись? Он поднял правую руку:

— Стоять!

Приказ тут же передали назад по колонне. Услышав это, Сафон нервно стиснул зубы. Он остановил продвижение всего войска. Но это было необходимо. Пока не доказано обратного, любой человек на дороге — враг.

— Следует ли нам идти вперед, им навстречу? — спросил младший командир.

— Ни хрена. Это может быть ловушка, — бросил Сафон. — Пусть эти грязные собаки подойдут к нам первые.

— А что, если этого не произойдет, командир?

— Пойдут, куда денутся. Как думаешь, зачем это еще они вылезли из своих крысиных нор?

Сафон оказался прав. Появившийся на дороге отряд постепенно приближался. В нем было около двадцати воинов — типичные галлы, крепко сложенные, с длинными волосами и усами. Хотя на некоторых были туники, большинство шли с голым торсом, прикрытые лишь шерстяными накидками. На всех были мешковатые тканые штаны. У многих шлемы, но тех, что в кольчугах, можно было по пальцам пересчитать. Вооружены они были копьями, мечами и высокими овальными щитами. Те, кто шел впереди, почему-то несли в руках ветки ивы.

— С миром ли идут эти псы? — спросил Сафон.

— Да, господин, — ответил проводник. — Думаю, это воконты.

Увидев непонимающий взгляд Сафона, он продолжил:

— Соседи аллоброгов. И их враги.

— И почему это меня не удивляет? — язвительно заметил Сафон. — Вы, галлы, можете хоть где-то мирно ужиться друг с другом?

Проводник ухмыльнулся:

— Очень редко, господин. Всегда есть за что повоевать.

— Уж это точно, — сухо проговорил Сафон и, оглядевшись по сторонам, приказал: — Первый ряд, щиты к бою! Первый-второй ряды, копья к бою!

Раздался стук дерева о дерево, и копейщики выполнили команду. Фаланга ощетинилась копьями, как огромный морской еж.

Идущие навстречу воины встревоженно остановились.

Уголки губ Сафона приподнялись.

— Скажи им, что если они идут с миром, то им нечего бояться.

— Да, господин.

Проводник проревел что-то по-галльски.

После короткой паузы воконты снова двинулись вперед. Когда они были в двадцати шагах, Сафон поднял руку.

— Хватит.

Проводник перевел, и воконты послушно остановились.

— Спроси их, что им нужно, — приказал Сафон и сосредоточился на человеке, отвечавшем на вопросы проводника. Воин средних лет, в хорошей кольчуге поверх мощного торса, три золотые гривны на шее. Богатый и влиятельный. Что Сафону в нем не нравилось, так это его косящие хитрые глаза.

— Они прослышали о размере нашего войска и наших победах над аллоброгами, господин, и заверяют нас, что дружески к нам относятся, — наконец сообщил проводник. — Предлагают провести нас через их земли, самым простым путем через Альпы.

— Как очаровательно, — едко прошипел Сафон. — И почему же, во имя Мелькарта, мы должны им поверить?

Когда проводник перевел его слова, косоглазый воин слегка улыбнулся. Махнул рукой, показывая на несколько дородных коров, идущих позади.

— Они согласны продать нам сотни таких, господин.

Сафон не стал открыто выражать радость. Такое количество свежего мяса будет очень кстати.

— Но скотина немногого стоит, если воконты сразу же украдут их обратно. Ганнибалу нужно что-нибудь понадежнее. Какие еще гарантии безопасного прохода могут дать эти вонючки?

Спустя мгновение половина воинов сделали шаг вперед. Наиболее очевидным было выражение лица молодого широколицего воина со светлыми волосами, забранными в косицы. Он явно был недоволен. Вскоре последовало и объяснение от главы посольства.

— По всей видимости, младший воин — младший сын вождя, господин. Остальные — заслуженные бойцы, — сказал проводник. — Они станут заложниками.

— Вот это уже лучше, — проговорил Сафон и, повернувшись к ближайшему из командиров, отдал приказ: — Бегом, найди командующего. Расскажешь, что произошло. Думаю, он пожелает знать о таком предложении.

Офицер бросился бежать, а Сафон продолжил разглядывать горы по обе стороны лощины. То, что там никого не было видно, нисколько его не успокоило. Нутром он чуял, что воконтам можно доверять не больше, чем змеиному клубку.

Через некоторое время появился Ганнибал. Если командующий не шел во главе войска, он шел с замыкающим отрядом. Сегодня был первый случай. Сафону польстил тот факт, что Ганнибал пришел без старших командиров. Он четко отдал честь:

— Командир!

— Сафон, — проговорил Ганнибал, подходя к нему. — Значит, это посольство от воконтов, так?

— Да, командир, — ответил Сафон. — Вот тот косоглазый ублюдок — главный.

— Скажи еще раз, что они предлагают, — приказал Ганнибал, оглядывая воинов.

Сафон выполнил приказ.

Ганнибал потер подбородок.

— Сотня коров и десять заложников. Еще проводники, которые будут с нами. Неплохое предложение, так ведь?

— Неплохое, командир.

— Но ты не рад, — хитро поглядев на него, сказал Ганнибал. — Почему?

— Что помешает им украсть скот обратно, командир? — заметил Сафон. — Кто знает, может, заложники — простые селяне и вождю воконтов не будет жалко, если их казнят?

— Следует ли мне отказаться?

Внутренности Сафона сделали сальто. Ответишь неправильно — и Ганнибал больше не прикажет идти во главе войска. Ответишь правильно и возвысишься в его глазах. Сафону отчаянно хотелось именно этого.

— Нет смысла, командир.

— Почему же? — требовательно спросил Ганнибал.

Сафон мужественно встретил жесткий взгляд командующего.

— Потому что, если откажемся, нам придется идти с боем через их земли, командир. Если же мы им подыграем, есть большой шанс того, что мы предугадаем возможную атаку, продолжая идти вперед, не испытывая помех. Если они заслужат доверие, тем лучше. Если же нет — то мы, по крайней мере, попытались пройти с миром.

Ганнибал ответил не сразу, и Сафон забеспокоился, что сказал что-то не то, и уже начал думать, как исправить положение, когда командующий заговорил вновь.

— Нравится мне, как ты мыслишь, Сафон, сын Малха. Лучше постараться не наступить на змею, которая на виду, чем заглядывать под каждый камень. Но было бы глупо не соблюдать предосторожности. Переместим обоз и кавалерию в голову колонны. Их проще всего отрезать от остального войска.

А в голове колонны ничего и не случится, подумал Сафон.

— Да, командир, — сказал он, стараясь не выглядеть разочарованным из-за того, что Ганнибал берет в свои руки командование головой колонны. По крайней мере, он хоть пару дней здесь пробыл.

Но Ганнибал удивил его.

— Впереди все равно нужны пешие воины. Ты превосходно справлялся до сих пор, так что и дальше будешь идти первым.

Сафон улыбнулся:

— Благодарю, командир!

— Я также поручаю тебе охрану заложников. При малейших признаках измены ты знаешь, что делать.

— Подвергну их пыткам и распну так, чтобы видели все их соплеменники.

— Превосходно. Делай что сочтешь нужным, — разрешил Ганнибал, похлопав его по руке. — А я прикажу подтянуть вперед кавалерию. Как только они прибудут, выступаем дальше.

— А что с мулами, командир?

— Выводить их вперед сейчас будет слишком неудобно. Будем держать кулаки на сегодня и сделаем это завтра.

— Да, командир. Благодарю, командир, — не скрывая радости, ответил Сафон, глядя, как Ганнибал двинулся обратно по дороге. Переход через горы может оказаться куда более успешным, чем он думал раньше…

Два дня отряд воконтов вел армию через их земли. Кавалерия и обоз медленно двигались позади отряда Сафона, а следом шло остальное войско. Хотя на них и не нападали, недоверие Сафона к новым проводникам никуда не делось. Оно стало еще сильнее, когда утром третьего дня воконты выбрали дорогу, идущую через намного более узкую долину, чем та, по которой они шли до этого. На крутых склонах едва хватало места для обычных для этих мест елей. Остановив воинов, Сафон подозвал косоглазого воина.

— Почему бы не идти и дальше этим путем? — спросил он, показывая на уходящую вправо широкую дорогу. — Она шире, и местность там ровнее.

Проводник перевел его слова на местный язык.

Воин принялся что-то долго объяснять, бурно жестикулируя и показывая руками в разные стороны.

— Судя по всему, та дорога заканчивается крутым утесом, милях в пяти, господин. Нам все равно пришлось бы разворачиваться и возвращаться. А эта узкая тропинка ведет вверх постепенно и приведет нас к самому низкому из перевалов.

Сафон гневно поглядел на воина, но тот просто пожал плечами. Один его глаз глядел прямо на него, второй же уставился в небо. Сафона это просто бесило. А также наводило на мысли о тех моментах, когда воин лгал особенно сильно. Сафон принял решение. Посылать гонца к Ганнибалу, который сегодня идет с замыкающим отрядом, значит задержать войско часа на три, не меньше.

— Чудесно, — рыкнул он. — Сделаем как он говорит. Но скажи ему, что, если мы увидим хоть малейшие признаки обмана, он умрет первым.

Сафон с удовольствием глядел, как заходил кадык на шее воина, когда его угрозу перевели. Но он пошел вперед достаточно уверенно, заставив юного командира слегка усомниться в своих подозрениях.

Однако беспокойство вскоре вернулось к нему с новой силой. И не из-за неровной каменистой дороги — та практически ничем не отличалась от всех тех, что они уже прошли. Нет, подумал Сафон. Просто эти огромные скалы… создается впечатление, что они будто сдавливают людей с обеих сторон. Близкие утесы тянулись вдаль безо всякого намека на то, что проход станет шире. Тут любой забеспокоится. Он не видел, какова высота утесов, но ее было достаточно, чтобы в ущелье царил полумрак. И все это не нравилось не только ему. Он слышал, как его воины начали нервно переговариваться. Позади встревоженно ревели мулы. Многим кавалеристам пришлось спешиться, чтобы вести на поводу обеспокоенных лошадей.

Сафон стиснул зубы. Он ответственен за то, что войско пошло этим путем. Учитывая, что колонна растянулась на десять миль, повернуть назад уже нельзя. Придется просто идти дальше. Слегка вытянув меч из ножен, офицер старался держаться поближе к косоглазому воину. Если что-то случится, он несомненно исполнит свою угрозу.

Пока что они медленно, но без остановок подымались все выше. Утро перешло в день. Воины воспряли духом, и даже животные перестали бояться тесного прохода. Сафон все так же был настороже, постоянно оглядывая вершины утесов над головой и выискивая признаки хоть малейшей опасности. Он старался не думать или хотя бы не обращать внимания на ломоту в шее, становящуюся все сильнее от постоянно задранной головы.

Сначала внимание Сафона привлек звук. В шум, который он ежедневно слышал с тех пор, как покинул Новый Карфаген — шепот воинов, смешок или ругательство, приказы командиров, скрип и позвякивание сбруи, приступы кашля, звуки плевков, рев мулов, ржание коней, — врезался звук, резко выбивавшийся из общего фона. Сафон вздрогнул. Скрежет камня о камень. Офицер с ужасом поглядел наверх. В первое мгновение он ничего не заметил, но потом на краю утеса появился большой неровный камень. Сафон мгновенно вскинул руки ко рту.

— Мы атакованы! — заорал он. — Щиты вверх! Щиты вверх!

Воздух наполнился паническими криками, а Сафон принялся искать косоглазого воина. Увидел, как тот проталкивается к своим соплеменникам и что-то им кричит.

— Лживый ублюдок! — заорал Сафон, выхватывая меч.

Но было поздно. В бешенстве он увидел, как воконты исчезают в расселине в скале, в двадцати шагах впереди. Сафон грубо выругался. Ему придется оставаться здесь и сделать все возможное, чтобы спасти своих воинов. Если он сам не погибнет. Он был уверен лишь в одном: если заложники, которых вели посреди фаланги, останутся в живых, он убьет их сразу же, как доберется до них.

Воздух наполнился грохотом, и Сафон, вот уже который раз за этот злосчастный день, задрал голову. Ужасный звук тысячекратно усиливался в тесноте между скал. В ужасе Сафон мог лишь наблюдать, как несколько камней, каждый размером с коня, начали скатываться сверху. Они быстро набирали скорость и все сильнее закручивались, ударяясь о почти вертикальный склон. Сафон испытал смесь облегчения и ужаса, поняв, что ни один не попадет по нему. Раздались громкие вопли воинов, которые не могли ничего сделать, только смотреть на быстро надвигающуюся смерть. В их голосах звучал бессильный ужас. Объятый страхом, Сафон не мог оторвать глаз от катящихся глыб. Когда они ударили по воинам, у него в горле стало горячо и кисло. Наконец крики сменились тошнотворным глухими звуком, а потом на мгновение воцарилась смертельная тишина.

Но на этом испытания еще не окончились. Дальше по краю скал Сафон заметил, как такие же огромные камни толкают туда, где двигались кавалерия и обоз. Он застонал. Ничего уже нельзя сделать, ни для воинов, ни для животных. Сафон глубоко вдохнул. Лучше пойти поискать раненых. По крайней мере тех, которым еще можно помочь.

Но прежде чем они успели что-либо сделать, воздух наполнился боевыми кличами. В ярости Сафон увидел, как из расщелины в скале, куда только что сбежали проводники, появились воины воконтов. Ошеломление сменилось красной пеленой ярости. Сафон узнал среди воинов косоглазого и других проводников.

— Развернуться вперед! — потрясая копьем, заревел он. — Вражеская атака!

Воины среагировали мгновенно.

— Щиты к бою! Копья к бою!

Слыша крики позади, Сафон понял, что колонну атаковали и в других местах.

— Замыкающие, пять рядов, кругом! — проревел он. — Вперед, на врага! Вступать в бой без приказа!

Отдав команды, Сафон резко развернулся к воконтам, наступавшим спереди. Те быстро приближались, держа оружие наготове. Сафон опустил копье и нацелил его на косоглазого воина.

— Ты мертвец, вонючий сын шлюхи!

Ответом был нечленораздельный рык.

К своему страшному огорчению, Сафон никак не мог приблизиться к выбранному противнику: плотный строй фаланги не позволял ему сменить место, а косоглазый воконт шел на фалангу в стороне от него. Сафону пришлось забыть о нем, когда воин с густой рыжей бородой сделал выпад мечом, пытаясь попасть ему в лицо. Не опуская голову за щит, чтобы не терять противника из виду, Сафон просто дернул головой в сторону. Лезвие меча просвистело мимо его левого уха, и карфагенянин тут же ударил копьем. Почувствовал вибрацию древка, когда острие прошло меж ничем не защищенных ребер противника. Вытащить его сейчас из тела убитого было невозможно; Сафон отпустил древко и тут же выхватил меч. Вражеский воин осел на землю, на его лице все еще было изумление. Его место тут же занял другой.

Вторым противником Сафона оказался могучий, как бык, воин с толстенной шеей и огромными ручищами. Офицер со страхом увидел, как треугольный наконечник копья не только пробил насквозь бронзу и кожу, которыми был обит его щит, но и ударил в нагрудник. Живот пронзило болью, и Сафон отшатнулся на несколько шагов, выронив меч. К счастью, стоявший позади него воин был наготове. Он наклонился вперед, не дав Сафону упасть. Копье вражеского воина застряло в щите Сафона, и противник уже не мог им биться. Но он молниеносно выхватил длинный кинжал и нанес удар поверх щита, целя молодому человеку в горло. Сафон отчаянно дернул головой назад. Удар следовал за ударом, и карфагенянин понял, что еще мгновение — и длинное лезвие взрежет ему глотку.

И испытал громадное облегчение, увидев метнувшееся сбоку копье. Оно вонзилось прямо в горло вражескому воину, пробив его насквозь. С противоположной стороны шеи вышел красный от крови наконечник. Галл распахнул рот, и из него вырвался ужасный хрипящий звук. Следом хлынула струя алой крови, заливая щит и ноги Сафона. Копье тут же отдернулось, и мертвый противник упал поверх первого.

— Боги в небесах, — пробормотал Сафон. Он никогда еще не был так близок к смерти. Повернул голову к воину, спасшему его: — Благодарю.

Копейщик, молодой парень с недостающим передним зубом, ухмыльнулся:

— Всегда пожалуйста, командир. Ты в порядке?

Сафон ощупал нагрудник, а потом провел рукой ниже. Нагрудник теперь украшала огромная вмятина. Пощупав живот, он вздрогнул от боли. Но, подняв руку, с облегчением увидел, что на пальцах нет крови.

— Похоже на то, — ответил он воину.

Наклонился, подбирая меч. Когда снова встал, то с удовлетворением заметил, что атака воконтов разбилась о плотную стену щитов фаланги. И это его не удивило. У него погибло не больше двух-трех воинов. Требуется что-то посерьезнее неорганизованной атаки дикарей, чтобы нарушить строй его бойцов. Пора идти в контратаку, понял Сафон. Но рассудок оставил его, когда он увидел косоглазого воина не более чем в двадцати шагах от него. Тот, отступая, остановился, чтобы добить раненого ливийца. Бросив бесполезный теперь щит, Сафон ринулся вперед. Его желание стереть с лица земли лживого дикаря придало ему сил, и он покрыл треть расстояния прежде, чем противник сумел его заметить и побежать со всех ног вслед за своими товарищами.

— Вернись, трус долбаный! — завопил Сафон.

Он даже не видел, что передний ряд фаланги бросился следом за ним. Побежал еще быстрее, понимая, что, если враги доберутся до расщелины, они снова исчезнут. Но ничего не получалось. Его воины летели, будто на крыльях. И тут вмешалась судьба. Косоглазый воин споткнулся о выступающий камень, упал на колено, и карфагенянин наконец настиг его, словно пес, загоняющий в угол крысу. Он не стал его убивать — вместо этого, развернув меч, стукнул рукоятью бывшему проводнику в затылок. Выпрямившись, рубанул по руке другому воконту, пробегавшему мимо. С диким воплем раненый вбежал в трещину в скале и тут же исчез из виду.

— Не входить! — приказал Сафон, когда к нему подбежали первые копейщики и попытались проникнуть в расщелину. — Это ловушка.

Воины неохотно подчинились.

— Двадцать человек остаются здесь, чтобы предотвратить возможную атаку, — приказал Сафон и пнул ногой косоглазого воина. Тот застонал. — Кто-нибудь, подберите этот мешок дерьма. Найдите его соплеменников, какие живы, и крепко свяжите.

— Что мы с ними сделаем, командир? — спросил один из его подчиненных.

— Увидишь, — хищно улыбнувшись, ответил Сафон. — Сначала надо выяснить, как там дела у остальных.

Когда они дошли до последних рядов фаланги, напавших воконтов уже не было. На земле лежали тела полутора десятков воинов, но для Сафона это было слабым утешением. Только на этом небольшом участке были раздавлены насмерть или серьезно покалечены не меньше пятидесяти воинов Карфагена. А также примерно столько же лошадей и мулов, в кавалерии и обозе. Земля была залита кровью, изувеченные тела людей и животных лежали повсюду. Крики покалеченных, особенно тех, кого камни лишь задели, перед тем как остановиться, были невыносимы. Сафон попытался сосредоточиться лишь на первоочередных задачах. Сначала выслушать всех оставшихся в живых командиров, потом решать, что делать дальше.

Первым, кто подошел к нему с докладом, был Бостар.

Испугавшись падающих глыб, слон убил ударом хобота троих, а потом бросился бежать назад, причинив невероятные разрушения. К счастью, слонов, шедших рядом, махуты смогли успокоить. Самым скверным оказалось, что воконты ухитрились увести дюжины мулов по тем самым тропам в расселинах, из которых они выскочили, начав свою безумную атаку. Даже ухитрились кого-то взять в плен. Но, несмотря на это, Сафон понимал, что нет смысла их преследовать. Важнее двигаться вперед, чем спасать несколько воинов, которым просто не повезло. Когда погибших и каменные глыбы убрали с дороги, можно было снова двигаться в путь.

Но перед этим Сафону надо было сделать кое-что еще.

Он вернулся туда, где держали пленных воконтов. Вместе с десятью заложниками их оказалось двадцать два. Они сидели на земле, окруженные кольцом копейщиков. Испуганным не выглядел только косоглазый воин, смачно плюнувший в сторону Сафона, когда тот подошел.

— Следует ли их казнить, командир? — нетерпеливо спросил младший командир.

Ливийцы зло заговорили, выражая согласие.

— Нет, — ответил Сафон, не обращая внимания на изумление воинов. — Скажи им, что, несмотря на их предательство, мы их не убьем, — заявил он переводчику. Когда его слова перевели, Сафон с удовлетворением увидел проблеск надежды на лицах вражеских воинов. Немного подождал, наслаждаясь властью.

— Прошу, командир, подумай! — взмолился младший офицер. — Нельзя безнаказанно отпустить их. Вспомни, скольких мы потеряли!

— Разве я сказал, что они уйдут безнаказанно? — зло ухмыльнувшись, спросил Сафон.

— Нет, командир, — изумленно ответил воин.

— Мы сделаем с ними то, что они сделали с нами, — объявил Сафон. — Не переводи, — резко кинул он переводчику. — Пусть смотрят и думают.

— Что нам с ними делать, командир?

— Связать эти мешки с дерьмом и положить в ряд. А потом привести слона. Пусть возьмет хоботом большой камень. Такой, что ни один человек не сможет даже с места сдвинуть.

Лицо младшего командира медленно растянулось в улыбке.

— Вышибить им мозги, командир?

— Нет, — возразил Сафон. — Я же сказал, мы их не убьем, помнишь? Слон бросит глыбы им на ноги.

— А потом, командир?

Сафон с жестоким безразличием пожал плечами.

— Оставим их здесь.

Младший командир ухмыльнулся.

— Уже стемнеет, когда их мерзавцы-соплеменники рискнут вернуться. К тому времени они уже будут молить о смерти, командир.

— Именно. И подумают, прежде чем еще раз на нас нападать.

Сафон хлопнул в ладоши:

— Приступаем!

Он внимательно наблюдал за тем, как пленников уложили в ряд у скалы. Приказал, чтобы косоглазого воина разместили последним в ряду. Пришлось немного подождать, пока из обоза привели слона. Сафон не сходил с места, рядом с ним был переводчик. Глаза пленного воина расширились от ужаса.

Сафон поднял взгляд на махута.

— Можешь передвинуть вот ту глыбу сюда? — спросил он, показывая на огромный камень.

— Да, командир. Куда?

— Прямо на ноги этим людям. Но так, чтобы они остались живы.

Глаза махута расширились.

— Думаю, у меня получится, командир.

— Тогда приступай.

Наклонившись вперед, махут что-то шепнул в огромное ухо слона, а потом потыкал его своим крючковатым жезлом. Слон подошел к глыбе, на которую указал Сафон, и ухватил ее хоботом.

Еще несколько секунд ничего не происходило, но наконец камень сдвинулся с места. Махут дал новую команду, и слон уперся в глыбу лбом, не давая ей сдвинуться ни на миллиметр. Затем животное медленно обошло камень, придерживая его, так, чтобы он медленно перекатывался в указанную дрессировщиком сторону. Воконты, поняв, что их ожидает, взвыли от ужаса.

Сафон расхохотался. Поглядел вверх, и ему показалось, что там кто-то прячется.

— Эй вы, собаки! — заорал он. — Глядите! Мы дадим вашим друзьям то же лекарство!

В нескольких шагах от пленников махут остановил слона и вопросительно поглядел на Сафона.

— Выполняй.

Снова шепот на ухо слону, и тот отошел в сторону, позволив камню перекатиться на ноги первых трех пленников. Воздух прорезали сдавленные крики. А следом прозвучал громогласный крик одобрения воинов Карфагена. Для них это было отмщением за гибель товарищей. Тем временем остальные воконты тщетно пытались освободиться от пут или хотя бы откатиться в сторону от неминуемой кары. Но это было невозможно — веревки, удерживающие их на месте, были прибиты к земле прочными кольями.

— Переведи им, что это расплата от Ганнибала за то, что предали нас, — громогласно произнес Сафон.

Бледный переводчик с трудом, сглатывая слюну и отворачиваясь от соплеменников, пробормотал слова карфагенянина. В ответ — лишь крики боли и ужаса.

— Некоторые говорят, что не знали, что на нас нападут, — тихо сообщил переводчик.

— Ха! Тогда они либо лжецы, либо дураки. Либо и то и другое, вместе взятое.

— Они умоляют, чтобы их просто убили.

— Ни за что, — ответил Сафон, махнув рукой махуту. — Давай снова. Не останавливайся.

Камень за камнем, минута за минутой… Наконец остался последний пленник, косоглазый воконт. Когда слон уложил последнюю глыбу, Сафон приказал махуту остановить зверя. Щелкнув пальцами, чтобы подошел переводчик, офицер приблизился к косоглазому воину. Багровый от гнева, тот принялся осыпать карфагенянина оскорблениями.

— Не трудись, — злобно улыбнувшись, прервал Сафон переводчика. — Я могу догадаться, о чем он говорит. Скажи ему, что в наказание за его обман и трусость он никогда не попадет в обитель, уготованную воинам. Его душа будет вечно гнить в преисподней. — Поглядел на махута. — Когда он замолчит, закончи работу.

Погонщик кивнул.

— Что, во имя богов, тут происходит? — прозвучал сквозь какофонию воплей, заполнившую ущелье, голос Бостара.

Переводчик замолчал. Махут неподвижно сидел на спине слона. Одеревенев от еле сдерживаемого гнева, Сафон обернулся и заметил брата, не сводившего с него глаз. Наклонил голову.

— Я наказываю этих мерзких шлюхиных детей. А на что еще это может быть похоже?

— Более жестокого способа их убить ты не придумал? — спросил Бостар и скривился.

— На самом деле их было несколько, — благодушно ответил Сафон. — Но все требовали времени. А этот, может, и груб, но эффективен. Кроме того, этот способ преподнесет хороший урок и покажет остальным их вшивым вонючим соплеменникам, что предательство в армии Ганнибала жестоко карается. Это будет для них хорошим уроком.

— Ты уже добился своего! — крикнул Бостар, показывая на вопящих пленников. — Почему бы не перерезать этому горло, и дело с концом?

— Потому, что этот, — и Сафон ударил косоглазого воина ногой по голове, — у них главный. Я оставил его напоследок, чтобы он видел, как мучаются его товарищи, ожидая собственной участи.

— Ты больной, — с отвращением проговорил Бостар. — Я приказываю тебе прекратить это бесчинство.

— Ты, может, и старше меня по званию, брат, но Ганнибал поручил командование передовым отрядом мне, а не тебе, — громко заявил Сафон. — И я уверен, что командующий с радостью узнает, как ты нарушаешь его приказы.

— Ганнибал приказал тебе убить пленников таким способом? — ошеломленно пробормотал Бостар.

— Он сказал мне делать то, что я сочту нужным, — рыкнул Сафон. — Чем я и занимаюсь. А теперь отойди!

Он с наслаждением глядел, как Бостар, ссутулившись, подчинился. Потом в последний раз презрительно взглянул на косоглазого воина, который снова попытался в него плюнуть, выхватил кинжал, опустился на колени, проткнув глазницу пленника, резко крутанул лезвие и вырвал глаз воконта. Отвага покинула пленника, из его горла вырвался отчаянный крик боли. Вытерев окровавленные руки о тунику поверженного и сломленного врага, Сафон встал.

— Я оставил ему один глаз, чтобы он видел, как мимо идет могущественнейшее в мире войско, — сказал он переводчику. — Переведи ему мои последние слова. — Глянул на Бостара. — Смотри и учись, младший брат. Так следует обращаться с врагами Карфагена.

Не ожидая ответа, Сафон дернул головой, давая знак махуту:

— Заканчивай.

В отчаянии и бессилии Бостар пошел прочь. Он не желал смотреть на происходящее. Но, к сожалению, не мог заткнуть уши, чтобы не слышать страшных криков боли. Во что превратился его старший брат? Почему же именно Ганнона унесло в море?

Впервые Бостар не испытывал никаких угрызений совести за такие мысли.

Глава 16

СТРАНСТВИЯ

Виа Аппиа, главная дорога к Риму, начиналась прямиком от Капуи. Не желая входить в город, Квинт сначала миновал усадьбу отца, а затем двинулся по небольшой проселочной дороге, извивавшейся между небольшими селениями и бесчисленными фермами, которая примыкала к главному пути на несколько миль севернее. Квинт ехал верхом. Блюдя роль раба, Ганнон вел в поводу строптивого мула, навьюченного снаряжением. Первый час они провели в полном молчании. Молодым людям было о чем подумать.

Теперь Квинт уже был уверен, что сможет найти отца. Ему было жаль оставлять Аврелию, но так уж заведено в этом мире. Мать о ней позаботится. Однако Квинт все равно беспокоился. Когда цель — найти его отца — будет достигнута, Ганнон уйдет, чтобы присоединиться к карфагенянам. Означает ли это, что они уже стали врагами? Совершенно обескураженный этим выводом, Квинт изо всех сил старался выбросить эту мысль из головы.

Ганнон молился о том, чтобы с Суниатоном все было в порядке и чтобы им удалось побыстрее найти Фабриция; тогда он будет свободен. Просил, чтобы ему удалось воссоединиться с отцом и братьями. Если, конечно, они еще живы. Карфагенянин старался держаться твердо, сосредоточившись на том, что он идет на войну с римлянами. Но в этот момент в голове зародилась новая мысль, она сбивала с толку и не давала покоя юноше. Квинт и Фабриций будут служить в римском легионе.

Так, не сговариваясь, оба они думали об одном и том же и с одинаковым усердием старались не показывать это друг другу.

Вскоре после того, как друзья выехали на Виа Аппиа, они догнали направляющихся на юг пехотинцев.

— Осканцы, — сказал Квинт, обрадовавшись возможности возобновить беседу. — Идут в порт.

Ганнон знал, что река Вольтурн несла свои воды на юго-запад, мимо Капуи, впадая в море.

— Чтобы отправиться в Иберию.

Квинт смущенно кивнул.

Не обращая внимания на его смущение, Ганнон поглядел на приближающийся отряд. Кроме сопровождающих Флакка, он не видел в Италии других воинов. А перед ним шли соции. Они не были легионерами, хотя из них, однако, будет состоять почти половина армии, которой предстоит воевать с Ганнибалом. Это враги.

Карфагенянину удалось разглядеть шлемы осканцев, хотя у многих их просто не было. Они были бронзовые, греческого образца, украшенные гребнями из конского волоса или перьев, выкрашенных в красный, черный, белый или желтый цвета.

Короткие шерстяные туники. Их ткань, окрашенная в цвета от красного и охряного до обычного серого, привлекла внимание Ганнона. Опустив глаза вниз, он приметил, что не все воины были обуты в сандалии военного образца, но на всех были широкие кожаные пояса с бронзовыми пластинами, сцепленными множеством сложных крючков. Осканцы были вооружены легкими дротиками и разной длины копьями. У тех немногих, кто имел мечи, были кописы — кривые клинки, изначально применявшиеся греками. Щиты у большинства из них были такие же, как скутумы легионеров, выпуклые и с ребром посередине, только немного поменьше.

— Не так уж много поколений сменилось с тех пор, как они сражались с Римом, — признался Квинт. — Капуя под властью Рима чуть больше столетия. Многие местные считают, что стоит восстановить независимость.

— Правда? — изумленно спросил Ганнон.

— Да. Это излюбленная тема споров у отца и Марциала, особенно когда они хорошенько выпьют.

Квинт нахмурился; ему пришло в голову, что мать может думать так же. Она не особенно распространялась на эту тему, но он знал, что она очень гордится своими предками.

Ганнон поразился услышанному. Его познания относительно устройства Республики и взаимоотношений с союзниками и их городами были очень скудны. «Как интересно, что жители такого большого и важного города не рады, что живут под властью Рима. Есть ли другие, которые думают сходным образом?» — задумался он.

Как один из младших трибунов легиона, Флакк должен был отправиться в Иберию вместе со своими легионерами. Кроме того, после его нелепой выходки перед Публием было бы вполне разумно на время затаиться и не высовываться. Но Фабриций быстро понял, что это не в обычаях Флакка. Узнав, что помимо кавалерийской части под командованием Фабриция консул берет с собой в Италию когорту пехоты, Флакк взмолился, чтобы взяли и его. Он заявил, что для того, чтобы командовать легионерами, нужен хотя бы один трибун. Почему бы ему не занять это место? К изумлению Фабриция, Публий не взорвался, услышав такую просьбу, а со снисходительной улыбкой согласился, хотя и не скрывал своего недовольства.

— Во имя Юпитера, ну ты и наглец, — пробормотал он. — А теперь вон из моей палатки!

Фабриций внимательно отнесся к происшедшему, поняв, сколь далеко простирается власть Минуциев. Хотя и не было особой разницы, кто из трибунов будет сопровождать Публия, наглость Флакка не осталась бы безнаказанной, будь на его месте кто-либо другой. Но вместо наказания он получил желаемое. Как потом Флакк заносчиво заявил Фабрицию, Минуциям есть дело до всего.

— Вот увидишь, когда мы прибудем в Италию, в семье уже наверняка будут знать о планах Ганнибала, — добавил он.

Это случится только в том случае, подумал Фабриций, если ты уже отправил послание вперед нас. Он поверить не мог, что такое возможно. Неужели Атия была права насчет Флакка? Пожелав, чтобы будущий зять поменьше хвастался, Фабриций утешил себя тем, что представил, как выиграет их семья от союза с влиятельными Минуциями, когда Аврелия выйдет замуж.

Со своей стороны, Фабриций был рад, что они направляются в Италию. Хотя и здесь придется достаточно повоевать, он хотел быть в той армии, которая столкнется с главной угрозой. Естественно, ею является Ганнибал, а не тот, кого знаменитый карфагенянин оставил для защиты Иберии.

Жестокое обращение Сафона с пленными не остановило воконтов от новых атак — разве что сделало их еще более яростными. Снова катились по склонам камни, снова гибло множество воинов и вьючных животных. Ближе к вечеру стычки стали настолько серьезными, что передовой отряд, включая кавалерию и обоз, оказался отрезанным от основного войска и Ганнибала. Так продолжалось всю ночь. На следующее утро, ко всеобщему облегчению, воконты исчезли. Большинство предположили, что они понесли такие тяжелые потери, что воровать провизию стало бессмысленно. Однако враги нанесли войску не только потери в живой силе. Ужасное испытание проверило на прочность боевой дух карфагенского войска. Каждую ночь сотни воинов исчезали под покровом тьмы. Ганнибал приказал их не задерживать.

— Воины, которых надо гнать в бой силой, в бою не подмога, — объяснил он Малху.

Войско шло вперед.

Восемь дней замерзшие, уставшие и несчастные карфагеняне взбирались вверх. Их врагами были уже не воконты и аллоброги, а погода и дорога, становившиеся день ото дня все хуже и хуже. Простуды, обморожения и переохлаждения начали снимать свою жатву среди воинов. С рассвета и до заката воины падали, будто мухи. А ночью просто умирали во сне. Людей косили голод, усталость, неподходящая одежда или все сразу.

В ответ на хорошо организованную оборону передового отряда Ганнибал повысил Сафона в звании; кроме того, оставил его на должности командующего передовым отрядом. Несмотря на радость от того, что он стал равен по званию Бостару, Сафон понимал, что эта ответственность — штука обоюдоострая. Именно ему и его воинам выпадало расчищать путь, что отнимало практически все силы. Надо было откатывать с дороги камни, укреплять или чинить саму дорогу. Потери в фаланге Сафона росли. К восьмой ночи он был на грани полного истощения, физического и морального. Ужас, испытанный им, когда он только представлял переход через Альпы, оказался вполне оправданным. В глубине души он считал, что армия обречена. Она никогда не найдет обещанный проход, заветный перевал через неприступные горы. Все, что держало Сафона на ногах, — его гордость. Попросить Ганнибала освободить его от должности командира передового отряда? Лучше сразу со скалы прыгнуть. Но Сафон не хотел ни того, ни другого. Как ни странно, жизнь все еще лучше смерти. Закутавшись в пять одеял, он скрючился вокруг еле теплящейся жаровни в палатке и попытался быть благодарен судьбе. Ни у кого из его воинов не было дров, чтобы развести огонь.

Сафон спал совсем недолго. Не то чтобы ему очень хотелось просыпаться, но пора было обходить часовых. Кроме того, если воины будут его постоянно видеть, это должно поднять их боевой дух. Скинув одеяла, Сафон натянул еще один плащ, замотал голову шарфом, расшнуровал кожаные шнуры и откинул полог палатки. Внутрь ворвался обжигающий ледяной ветер. Карфагенянин вздрогнул, но заставил себя выйти наружу. У входа стояли двое часовых, ливийцы. Просмоленный факел, поставленный в середину небольшой груды камней, освещал небольшое пространство вокруг.

Оба стали по стойке «смирно», увидев Сафона.

— Командир, — пробормотали они синими от холода губами.

— Есть о чем доложить?

— Нет, командир.

— Холодно, как обычно.

— Да, командир, — ответил тот, что ближе, и согнулся пополам от приступа кашля.

— Прости, командир, — обеспокоенно прошептал второй. — Он не может удержаться.

— Все нормально, — раздраженно буркнул Сафон.

При виде первого воина, стершего с губ слюну с кровью, Сафона внезапно охватила жалость. Еще один ходячий мертвец, подумал он.

— Отведи беднягу внутрь, к жаровне. Попробуй его согреть. Можете побыть внутри, пока я не вернусь с обхода.

Ошеломленный ливиец, запинаясь, принялся благодарить его. Схватив факел, Сафон ушел во тьму. Его не будет не больше четверти часа, но он надеялся, что даже от этого больному должно стать лучше — хоть немного.

Обветренные губы растянулись в унылой улыбке. Размяк, подумал он, как Бостар. Сафон не видел брата с тех самых пор, когда они поругались из-за пленных воконтов. И это его устраивало.

С величайшей осторожностью ступая по обледеневшей земле, Сафон шел мимо палаток воинов. Поглядел на пару слонов, которых Ганнибал направил в передовой отряд. Несчастные животные стояли прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться. Сафону стало жалко даже их. Вскоре он уже был около первого поста. Стражи находились всего в паре сотен шагов от его палатки. Они стояли в ряд поперек дороги, там, где войско остановилось вечером. Хуже места придумать было нельзя — оно было открыто всем ветрам, да и никакой костер не мог защитить от ледяного ветра и снега, набрасывавшегося без пощады на людей. Чтобы не потерять оставшихся воинов, страдающих от недоедания и холода, Сафон приказал им сменяться каждый час. Короче некуда. И все равно это не помогало — он терял своих солдат каждую ночь.

— Что-нибудь видели? — крикнул он командиру караула.

— Ничего, командир! В такую ночь даже демоны спят!

— Очень хорошо. Отставить.

Обрадованный, что командир даже пытается шутить, Сафон двинулся обратно. Надо было проверить пост в конце фаланги, и тогда всё. Вглядываясь во мрак, он удивился, увидев силуэт человека, выходящего из-за угла крайней палатки. Сафон нахмурился. Шагах в двадцати от основного ряда палаток — утес, и ветер такой, что человека вполне может просто сдуть. Он уже несколько раз такое видел. Поэтому все пробирались между палатками, а не обходили их по краю лагеря. В руке у неизвестного был факел, значит, это не враг. Но неизвестный шел у самого края пропасти. Зачем? Почему он прячется?

— Эй! — крикнул Сафон. — Стой где стоишь!

Силуэт выпрямился, и человек откинул капюшон плаща.

— Сафон?

— Бостар? — изумленно выдохнул он.

— Да, — ответил брат. — Можем поговорить?

Сафон пошатнулся от особенно мощного порыва ветра. И не мог отвести взгляда, как очередной ледяной шквал сбил с ног не ожидавшего такого Бостара. Брат упал на одно колено, попытался встать, но еще один страшный порыв ветра опрокинул его, и он упал навзничь, в темноту.

Не веря своим глазам, Сафон ринулся к краю обрыва и с ужасом увидел, что брат лежит на утесе несколькими шагами ниже, вцепившись в ветку куста, растущего на склоне.

— Помоги мне! — крикнул Бостар.

Сафон молча наблюдал за ним. «А мне надо? — подумал он. — Что мне с этого будет хорошего?»

— Чего ты ждешь? — дрогнувшим голосом крикнул Бостар. — Эта проклятая ветка долго не выдержит!

Но увидев взгляд Сафона, побледнел.

— Хочешь, чтобы я погиб, так ведь? Точно так же, как радовался, когда пропал Ганнон?

Язык Сафона онемел от стыда. Откуда Бостар узнал это?

Ветка затрещала.

— Пропади ты пропадом! — крикнул Бостар и, с усилием оторвав от ветки левую руку, дернулся вперед, пытаясь ухватиться за край тропы.

Еще мгновение — и вес его тела увлечет его вниз, в бездну. Понимая это, Бостар лихорадочно хватался пальцами, пытаясь хоть как-то удержаться на твердой как камень, обледенелой земле. Но не смог. Крича от отчаяния, он начал сползать вниз.

Стыд взял верх над рассудком, и Сафон, бросившись на землю, схватил брата за плечи. Мощным рывком поднял его к самому краю. Со второй попытки они смогли переползти от края пропасти на безопасное расстояние. Прошло время, а братья все еще лежали рядом, тяжело дыша. Бостар сел первым.

— И почему же ты меня спас?

— Я не убийца, — с трудом глядя ему в глаза, ответил Сафон.

— Нет, — резко бросил Бостар. — Но ты был рад, когда пропал Ганнон, так ведь? Без него у тебя появился шанс стать любимчиком у отца.

— Я…

Сафон не знал, куда деваться от стыда.

— Странно это, — продолжил Бостар, перебив его. — Если бы я сейчас погиб, отец целиком был бы твоим. Почему же ты не дал мне исчезнуть в небытии?

— Ты мой брат, — уныло возразил Сафон.

— Так и есть, но ты стоял на месте и ничего не сделал, только смотрел, как я чуть не свалился в пропасть, — яростно возразил Бостар. — Потом тебе удалось взять себя в руки… Так что я благодарен тебе, что ты спас мне жизнь. Благодарен и верну тебе долг, если смогу.

Он подчеркнуто точно плюнул на землю между ними.

— И тогда ты умрешь для меня.

Сафон разинул рот. Он только молча смотрел, как Бостар встает и уходит.

— Что ты скажешь отцу? — окликнул он брата.

Бостар обернулся и презрительно посмотрел на него.

— Не беспокойся. Он ничего не узнает.

И растворился в темноте.

Ударил очередной порыв ледяного ветра, пронизывая Сафона холодом до самых костей.

Никогда еще он не чувствовал себя так одиноко.

С отъездом Квинта и Ганнона Аврелия чувствовала себя одиноко. Она находила поводы, чтобы выйти из дома и сходить к Суниатону, но это было нелегко. Девушка не могла раскрыть матери истинных целей ее прогулок, а грек-учитель ей особенно не нравился, и она не могла ему доверять. Девушка поддерживала дружеские отношения с Элирой, но последнее время иллирийка пребывала в дурном настроении, и брать ее с собой не имело смысла. Единственным, кому Аврелия могла довериться, был Юлий. Он даже несколько раз сопровождал ее на прогулках. Но бесконечные разговоры о том, что будет подано на обед, ее не слишком-то развлекали. Поэтому большую часть времени она проводила с матерью, которая с тех пор, как они остались одни, с удвоенным рвением взялась за домашние дела. Аврелия решила, что это примирит ее с бегством Квинта.

Главной их работой была возня с огромным количеством шерсти, скопившимся в одном из складов во дворе. Овец стригли все лето, а в последующие месяцы рабыни вычесывали из нее колтуны и траву. Потом шерсть красили в разные цвета — красный, желтый, синий и черный. После покраски ее отправляли в прядильню, а потом делали из нее ткань. Хотя большую часть этой работы выполняли рабыни, Атия тоже принимала в ней участие. И настояла на том, чтобы дочь присоединилась к ней. День за днем они сидели или ходили по двору с прялками и катушками в руках, уходя в атриум, только если начинался дождь.

— Это женская работа — блюсти дом и прясть, — сказала Атия как-то ранним утром. Ловко вытянув пару отставших волокон с пучка на прялке, она прицепила их к катушке и начала ее крутить. Подняла взгляд на Аврелию: — Ты меня слушаешь, дитя мое?

— Да, — ответила девушка, радуясь тому, что мать так и не заметила, как она закатила глаза. — Ты мне это уже тысячу раз объясняла.

— Потому что это чистая правда, — строго проговорила Атия. — Хорошую жену отличают по тому, как хорошо она прядет и ткет. Постарайся запомнить это получше.

— Да, мама, — послушно повторила Аврелия, тут же представив себе, как тренируется с гладием.

— Несомненно, твой отец и Квинт будут благодарны, если мы сможем прислать им плащи и туники. Думаю, зима в Иберии суровая.

Аврелия виновато принялась за работу с удвоенным усердием. Это единственный возможный способ помочь брату. Она изумилась, когда поняла, что хочет сделать то же самое и для Ганнона. И с этих пор пыталась убедить себя, что он теперь стал для ее семьи врагом.

— Нет больше никаких новостей? — спросила она.

— Сама знаешь, что нет, — не пытаясь скрыть раздражения, ответила Атия. — У отца нет времени нам писать. Если боги благоволили ему, то он уже, наверное, добрался до Иберии.

— Если повезет, Квинт скоро найдет его.

Аврелия решила подбодрить мать, но добилась противоположного результата.

Самообладание на мгновение покинуло Атию, и стала видна вся глубина ее горя.

— О чем только он думал, отправляясь один?

Сердце Аврелии обливалось кровью, видя беспокойство матери. До сих пор она не рассказала, что Ганнон отправился вместе с братом. Промолчать было проще. Но сейчас ее решимость ослабла.

Вежливое покашливание не дало ей начать фразу. Аврелия с раздражением увидела, что в дверях атриума стоит Агесандр.

Самообладание вернулось к Атии в мгновение ока.

— Агесандр, — жестко проговорила она, взглянув на раба.

— Госпожа, — кланяясь, ответил тот. — Аврелия.

Девушка наградила надсмотрщика уничтожающим взглядом. С тех пор как он обвинил Ганнона, она сторонилась его, как чумного. А сейчас он помешал ей утешить мать.

— Что такое? — спросила Атия. — Проблемы с урожаем оливок?

— Нет, госпожа, — ответил задумчиво Агесандр. — Я пришел, чтобы принести извинения Аврелии.

— Что же ты сделал? — подняв брови, спросила Атия.

— Ничего, что не должен бы был, госпожа, — мягко ответил Агесандр, пытаясь добавить в свой голос учтивости. — Но вся эта ситуация с рабом-карфагенянином была очень… неудачной.

— Это так теперь называется? — едко оборвала его Аврелия.

— Продолжай, — разрешила Атия и подняла руку, приказывая дочери замолчать.

Публий пришел в ярость, когда по прибытии в Пизу его встретил посланник от Сената. Консул желал побыстрее отправиться на север, в Цизальпийскую Галлию, и принять командование над легионами, которыми в настоящее время командовал претор Луций Манлий Вульсон. Но в переданном Публию послании недвусмысленно говорилось, что было бы благоразумно доложить обо всем Сенату прежде, чем предпринимать дальнейшие действия против Ганнибала. Необходимо, как с раздражением объяснял Публий Флакку, поскольку он «превысил консульские полномочия, самолично решив не отправляться в Иберию вместе со своей армией».

Флакк принялся с невинным видом разглядывать ногти.

— Несомненно, кто-то сообщил им до того, как мы отправились из Массилии, — гневно заявил Публий, не отводя гневного взора от Флакка. — Но я пока что не видел, чтобы упомянули слово «провокация». Другими словами, я могу игнорировать это неуважительное послание. И мне следовало бы так поступить. С каждым днем Ганнибал и его войско все ближе к нашим северным границам. Семпроний не сможет выбраться из Сицилии быстрее, чем я прибуду на север. А поездка в Рим задержит меня недели на две, не меньше. Если за это время Ганнибал объявится в Галлии, результат будет ужасен.

— Вряд ли в том есть моя вина, — уклончиво ответил Флакк.

У Публия от гнева раздулись ноздри.

— Ты в этом уверен?

Флакк благоразумно хранил молчание.

Снова прочтя послание, консул взял себя в руки.

— Я вернусь в Рим, как меня просят, но ответственность за последствия задержки падет на Минуциев, и на тебя в особенности. Если к тому времени, когда я прибуду в Цизальпийскую Галлию, Ганнибал уже будет там, я позабочусь о том, чтобы ты был в первых рядах каждый раз, как мы столкнемся с карфагенянами.

Флакк, не скрывая тревоги, взглянул на консула.

— Вот там ты и обретешь всю ту славу, к которой так стремишься, — рыкнул Публий и, немного помолчав, спокойно добавил: — Скорее всего, посмертно.

Наплевав на шоковое состояние Флакка, он повернулся к Фабрицию.

— В Рим возьмем с собой только одну турму. И по две сменных лошади каждому. Остальные твои кавалеристы пусть купят новых коней и прямиком отправляются на север, к Вульсону, вместе с когортой пехоты. Приступай. Выезжаем в течение часа.

Флакк отправился следом за Фабрицием, занявшимся разгрузкой снаряжения и передачей лошадей. На причале Пизы царила суета, подобная муравейнику. Только что сошедшие на берег легионеры разбирали снаряжение, сваленное на причале, и строились под бдительными взорами командиров. Кавалеристы Фабриция следили, как в специальных деревянных рамах поднимают из корабельных трюмов коней, возвращая их на твердую землю. К животным сразу же подходили конюхи, успокаивая нервничающих лошадей и отводя в сторону, чтобы подготовить к предстоящему путешествию. Как только появилась возможность, Фабриций сразу же обернулся к Флакку.

— Что происходит, во имя Плутона?

Флакк сделал невинное лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Любому дураку понятно, что Публию лучше не ездить в Рим, а сразу скакать в Цизальпийскую Галлию, чем быстрее, тем лучше. Но ты устроил так, что он вынужден был все бросить и направиться в Рим.

Флакк поглядел на него, делая вид, что возмущен необоснованными обвинениями.

— Кто сказал, что я имею хоть какое-то отношение к тому, что новости достигли Рима? В любом случае я не могу отвечать за действия старших членов семьи. Они люди куда более влиятельные, чем я и ты, и их стремления и желания совпадают с интересами всего Рима. Они знают, что Публий человек гордый, желающий лишь личной славы. И его последние действия вполне это подтверждают. Равные ему должны приструнить его, напомнить о соблюдении законов, прежде чем станет поздно… Кроме того, можно подумать, у нас на севере нет войск, — убедительно продолжал Флакк. — Луций Манлий Вульсон уже там, и его армия равна по размеру консульской. Вульсон опытный командир, и я не сомневаюсь, что у него достаточно опыта, чтобы встретить и разгромить тот сброд, который спустится с гор вместе с Ганнибалом. Ты не согласен?

Фабриций почувствовал неуверенность в своих суждениях. Уверенное решение Публия отправить армию в Иберию, а самому вернуться в Италию, безусловно, было экстраординарным. Сначала Фабриций думал, что консул проявил прозорливость, но слова Флакка заставили его посмотреть на ситуацию с другой стороны. Сложно было допустить, что одна из фракций Сената станет подвергать опасности Республику только для того, чтобы набрать очки в политической игре. Фабрицию пришло в голову, что у Минуциев есть свои причины потребовать присутствия Публия. Теоретически, легионы Цизальпийской Галлии вполне способны оборонять северную границу. Глянув на Флакка, Фабриций увидел на его лице лишь искреннюю озабоченность.

— Думаю, да, — наконец тихо согласился он.

— Хорошо. Тогда отправляемся в столицу, не беспокоясь насчет Ганнибала, и поглядим, что лучшие умы Сената скажут Публию, — горячо сказал Флакк. — А потом сразу же разберемся с гуггами, если Вульсон не успеет стереть их с лица земли раньше. Договорились?

Он выставил руку вперед, на манер рядового легионера.

Фабриций забеспокоился. Только что Флакк говорил о том, что люди в Риме будут действовать на общее благо, и тут же намекнул на то, что отзыв Публия является политическим ходом, сделанным без осмысления угрозы, которую представляет собой Ганнибал. Здесь много такого, что с первого взгляда не поймешь. С точки зрения Фабриция, главным вопросом был Ганнибал и то, как с ним сладить. А заседающие в Сенате, по всей видимости, этого не понимают. Да и какая разница, подумал он. Ну, отправятся они в Рим прежде, чем в Цизальпийскую Галлию. И что? Если Ганнибал сможет пересечь Альпы с войском, его солдатам потребуется длительный отдых, прежде чем вступать в бой. Предупрежденный Вульсон будет наготове, а Публию не потребуется много времени, чтобы добраться от столицы до Галлии.

— Договорились, — сказал он, пожимая руку Флакку.

— Превосходно! — воскликнул Флакк. Его глаза радостно светились. — Кстати, не надо принимать близко к сердцу все, что говорит мой брат. Он ждет не дождется возможности лично пообщаться с тобой.

Погруженный в свои мысли, Фабриций кивнул.

Войско Ганнибала достигло перевала на следующий день. Скудный солнечный свет озарил равнины, раскинувшиеся у подножия гор. Но этот вид для них не лучше миража в пустыне, с горечью подумал Бостар. Ведущие в Цизальпийскую Галлию склоны были покрыты снегом и льдом. Быстрый спуск по ним будет еще труднее, чем весь их переход через горы, а ценой ошибки будет смерть — как всегда с тех пор, как они поднялись в горы.

Чтобы дать войску отдохнуть, Ганнибал приказал организовать двухдневную стоянку на перевале. Безусловно, это было обдуманное решение, а не простая забота о людях. Сотни отставших воинов, которые в противном случае погибли бы в горах, получили возможность нагнать товарищей. Их встречали с чувством облегчения, но без особого сочувствия. Если даже они и хотели рассказать о постигших их испытаниях, мало кто желал слушать. Отчаяние сжало сердца воинов, делая их равнодушными к чужим страданиям.

Но что еще лучше, сотни мулов, потерявшихся во время подъема, тоже нашли дорогу в лагерь. Хотя большинство и потеряли свой груз, все равно им были рады. Пытаясь поднять боевой дух, Ганнибал позволил забить две сотни самых слабых из них вечером перед началом спуска. Костры, необходимые, чтобы приготовить мясо, практически свели на нет весь запас дров, но впервые за несколько недель воины легли спать, наевшись свежего мяса.

Теплящаяся в глубине души надежда, что Ганнон еще жив, а также присутствие отца были единственным, что позволяло Бостару пережить мучения этого дня и последующей ночи. Он старался вообще не думать о Сафоне, сосредоточившись на помощи своим воинам. Если до сих пор Бостар считал, что переход через горы труден, то теперь он стал вдвое труднее. После того как они провели больше недели в снегах, воины промерзли до костей. Несмотря на подаренные каварами одежду и обувь, многие так и не приспособились к морозам и снегу. Замерзшие карфагеняне шли медленно, спотыкаясь о малейшие неровности, падали на снежных осыпях и постоянно толкали друг друга. Здесь, где можно было погибнуть, просто оступившись, или уснуть сном, от которого не было пробуждения, такие ошибки были фатальными.

Воины погибали и от других причин. Местами дорога осыпалась под весом людей и снега, и сотни человек проваливались в небытие. А идущим следом приходилось останавливаться и приводить дорогу в порядок. Несчастные мулы пугались по каждому поводу, и их испуг приводил к новым потерям. Бостар понял, что единственным способом сохранить разум и не впасть в отчаяние перед лицом стольких смертей было вести себя так, будто ничего не произошло. Переставлять ноги, одну за другой. Не думать о завтрашнем дне и идти только вперед.

Когда он решил, что хуже уже не будет, именно так и случилось. Следующим утром передовой отряд подошел к месту, где оползень снес часть дороги, в полтора стадия длиной. Сафон сообщил, что там никому не пройти живым — ни человеку, ни зверю. Обрыв был высотой в пять сотен шагов. Ганнибал бесстрашно приказал нумидийцам проложить новую дорогу в обход. Остальное войско остановилось на отдых. Услышав о происшедшем, многие воины не выдержали и разрыдались.

— Кончатся ли когда-нибудь наши страдания? — причитал один из копейщиков Бостара.

Карфагенянин тут же одернул его. Дух воинов упал ниже некуда, и нельзя было усугублять это, открыто выражая отчаяние.

Все, что им оставалось, так это прислушиваться к обрывочным вестям, приходящим от передового отряда. Бостар и не знал, чему верить. Коней кавалерии использовали, чтобы убрать неподъемные каменные глыбы и расчистить снежные заносы. Но большую часть работы пришлось делать голыми руками. Ганнибал предложил сто золотых монет тому, кто первым переберется через препятствия. Десять воинов разбились насмерть, когда обвалилась часть дороги. Для того чтобы освободить путь слонам, понадобится не меньше недели.

Когда стемнело, Бостар воспрял духом, услышав слова командира нумидийцев, возвращавшегося в свою палатку.

— Сегодня хорошо продвинулись. Проложили дорогу примерно на две трети той длины, что снесло оползнем. Если и завтра так пойдет, то сможем двинуться дальше.

Бостар вздохнул, испытав огромное облегчение. После почти месяца в горах Цизальпийская Галлия была совсем близко.

Но его воодушевление пропало после часа работ следующим утром, когда кавалеристы наткнулись на огромный камень. Он полностью перекрывал дорогу. Размером больше, чем два человеческих роста, он лежал так, что к нему могли подойти лишь пара воинов. У коней не хватало сил, чтобы его оттащить, а слонам недоставало места.

Шло время, и Бостар увидел, как остатки надежды покидают его воинов. И сам чувствовал себя так же. Хотя они и не разговаривали, он видел, что Сафон тоже сдулся. Когда прибыл Ганнибал, чтобы разобраться с проблемой, Бостар не почувствовал обычного возбуждения, которое охватывало его при виде командующего. Как может человек, будь то даже сам Ганнибал, преодолеть такое препятствие? Словно в насмешку от богов, пошел снег. Бостар ссутулился.

Но спустя мгновение он с удивлением увидел, как отец спешно подходит к Ганнибалу. Когда Малх вернулся, на его лице вновь было спокойствие. Бостар поглядел на воинов, побежавших в тыл колонне, и схватил отца за руку.

— Что такое?

— Еще не все потеряно, — едва улыбнувшись, ответил Малх. — Вот увидишь.

Вскоре воины вернулись с охапками дров, едва не сгибаясь под их тяжестью. Их принялись методично раскладывать вокруг монолита. Когда груда дров стала достаточно большой, Малх приказал зажечь их. Бостар все еще не понимал, что они делают, но отец не отвечал на вопросы. Оставив сыновей лишь наблюдать с нарастающим любопытством за происходящим, он вернулся к Ганнибалу.

Остальные солдаты тоже с удивлением смотрели на это, но когда костер прогорел больше часа, а результата так и не было, они заскучали и начали сетовать на то, что жгут последние дрова. Впервые с того момента, как они покинули Новый Карфаген, Бостар удержался от немедленной реакции. Его собственное разочарование превысило некий предел. Какая бы там блестящая идея ни пришла в голову отцу, она не сработает. Можно просто лечь и умереть прямо здесь. Именно это и случится, когда наступит ночь.

Но Бостар не заметил деревянного помоста, возвышавшегося над каменным препятствием. Он поглядел на него лишь тогда, когда мимо пронесли первую амфору. Любопытство взяло верх над отчаянием. В глиняных сосудах было кислое вино, основное питье воинов в пути. Бостар лишь мог наблюдать за тем, как отец оживленно жестикулирует, а Ганнибал внимательно слушает Малха, не делая никаких замечаний. Через несколько минут на помост быстро взобрались два дюжих скутария. Чтобы защититься от сильного жара, который теперь шел от скалы, они намочили одежду водой. Как только воины забрались наверх, то тут же скинули вниз веревки. К веревкам стоящие внизу привязали амфоры, и скутарии подняли их наверх. Мгновенно распечатав воск, закрывавший сосуды, они принялись лить жидкость на камень. Жидкость зашипела и забурлила, в нос стоящим рядом ударил сильный запах вина. Бостара будто молотом ударило. Он понял. Повернулся к Сафону, чтобы сказать об этом, но прикусил губу и промолчал.

Пустые амфоры выбросили, подняли наверх полные и повторили процесс. Вино снова запузырилось на раскаленном камне, но снова ничего не произошло. Скутарии неуверенно взглянули на Малха.

— Продолжайте! Как можно быстрее! — крикнул он.

Воины спешно выполнили приказ, опрокинув еще две амфоры. Потом еще две. Каменный монолит непоколебимо стоял на месте. Малх заорал на воинов, находившихся рядом, приказывая подбросить дров в костер. Пламя полыхнуло с новой силой, едва не грозя сжечь помост, на котором расположились скутарии, но спуститься им не позволили. Малх подошел к основанию помоста и принялся подгонять воинов. На камень вылили еще две амфоры. Тщетно. Надежда начала покидать Бостара.

И вдруг раздалась серия громких щелчков. В воздух полетели осколки камня, и один из скутариев упал как подкошенный. Ему едва не раскроило пополам череп куском камня размером с куриное яйцо. Перепуганный напарник спрыгнул с помоста, да и остальные воины, поддерживавшие костер, поспешно отошли на безопасное расстояние. Снова раздался треск, и наконец скала раскололась на несколько крупных кусков. Оттащить их с дороги или разбить молотами теперь могли все, кто пожелает. Радостный вопль воинов взметнулся до небес. Слух мгновенно разлетелся по всему войску, и радостные крики стали такими, будто закричали сами горы.

Сафон и Бостар порознь подбежали к отцу и один за другим радостно обняли его. Следом подошел Ганнибал и, не скрывая облегчения, поздравил с успехом.

— Наше испытание почти закончилось! — вскричал командующий. — Дорога в Цизальпийскую Галлию открыта.

Первое, что увидели двое друзей, была огромная Сервиева Стена, окружающая город. По сравнению с ней крепость Капуи казалась ничтожной.

— Крепости почти две сотни лет, — радостно объяснил Квинт. — Ее построили после того, как Рим был разграблен галлами.

«Пусть следующим станет Ганнибал», — безмолвно взмолился Ганнон.

— Можно ли сравнить с этим Карфаген?

— А? — переспросил юноша, возвращаясь в реальность. — Большинство укреплений намного моложе, — ответил он. «Но куда более впечатляющие», — добавил он про себя.

— А их размер?

Ганнон не собирался лгать своему бывшему другу и хозяину:

— Карфаген намного больше.

Квинт постарался скрыть разочарование, но у него это не получилось.

А вот Ганнона удивило то, что он увидел внутри. Здесь с каждым шагом Рим становился похож на Карфаген все сильнее. Ничем не мощенные улицы, не больше десяти шагов в ширину. После нескольких месяцев жаркой погоды они представляли собой твердую, как железо, землю с глубокими колеями.

— Зимой тут, должно быть, очень грязно, — проговорил он, показывая на дорогу. — У меня дома так случается, когда идут дожди.

— И в Капуе тоже, — согласился Квинт, сморщив нос, когда они миновали переулок, куда выносили нечистоты. Кислый запах человеческих фекалий и мочи наполнил воздух.

— Хорошо хоть сейчас осень, а не середина лета. Тогда вонь совершенно невыносима.

— Разве у домов нет канализации?

— Нет.

— В большей части Карфагена то же самое, — опять согласился Ганнон. Странно было ощутить тоску по дому от запаха дерьма.

Духота усиливалась из-за того, что близко стоящие дома были в два, три и даже четыре этажа, в результате чего на улице царил полумрак и застаивался воздух. В сравнении со свежим воздухом и открытыми пространствами сельской Италии это был иной мир. У большинства домов в открытых с фасада первых этажах располагались лавки, а по боковой стене шли лестницы, ведущие вверх. Квинта ошеломила царящая повсюду грязь.

— Вот так здесь живет большинство людей, — сообщил он Ганнону.

— В Карфагене дома обычно строят из глинобитного кирпича.

— Похоже, это намного безопаснее. При постройке кенакул чаще всего используют дерево. В них куча заразы, их трудно обогреть и легко разрушить.

— Значит, тут большая проблема с пожарами, — проговорил Ганнон, представляя себе, как легко будет дотла спалить город, если его захватит войско Ганнибала.

— Уж это точно, — скривившись, подтвердил Квинт.

Столица была наполнена шумом. Голоса лавочников, переманивающих друг у друга покупателей, визг и крики играющих детей, болтовня соседей, судачащих стоя у перекрестков улиц. Нищие всех мастей, громко просящие подаяние. Звон железа в кузнях, стук молотков плотников, эхом отдающийся от высоких домов. Издалека, от Бычьего Форума, доносился рев скота.

Безусловно, Рим не был конечной целью их путешествия. Им надо было в Пизу, в порт, откуда недавно вышел флот с армией Публия. Но искушение побывать в столице было слишком велико для обоих юношей, и они не смогли его преодолеть. Не один час шатались Квинт и Ганнон по улицам, жадно глядя по сторонам. Когда проголодались, то наполнили желудки жареными колбасками и свежеиспеченным хлебом, купленными у торговца с небольшого лотка. Трапеза завершилась сочными сливами и яблоками.

Со всей неизбежностью Квинта влек к себе величественный храм Юпитера, возвышающийся на Капитолийском холме. Когда они туда забрались, он, открыв рот, разглядывал крышу, украшенную тонко выкованным золотом, ряды колонн высотой в десять человеческих ростов и отделанный яркой терракотой фронтон. И замер на месте у огромной статуи бородатого Юпитера, стоящей перед храмом, откуда открывался вид на большую часть Рима.

Преисполненный негодования, Ганнон тоже остановился.

— Наверное, больше любого святилища в Карфагене? — сказал Квинт, вопросительно глядя на него.

— У нас есть один, не меньше, — с гордостью ответил Ганнон. — Посвященный Эшмуну.

— А что это за бог? — с любопытством спросил Квинт.

— Он олицетворяет плодородие, здоровье и благосостояние.

— И это главный бог Карфагена? — приподняв брови, продолжил расспросы Квинт.

— Нет.

— А почему тогда его храм самый большой и величественный?

— Не знаю, — смущенно пожав плечами, ответил Ганнон. И тут же вспомнил, как отец говорил, что их народ сильно отличается от римлян. Они в первую очередь торговцы. А стоящий перед ним храм демонстрировал, что народ Квинта превыше всего ставит власть и войну. «Хвала богам, что в лице Ганнибала Барки у нас есть истинный воин, — подумал карфагенянин. — Если бы всем заправляли такие дураки, как Гост, у нас не было бы надежды».

Квинт, в свою очередь, пришел к собственным выводам. «Как может народ, ставящий на первое место бога плодородия, победить Рим? Что станется с Ганноном, когда случится неизбежное? — завопила его совесть. — Где он окажется?» — Квинту не хотелось знать ответы на эти вопросы.

— Давай-ка искать, где переночевать, — предложил он. — Пока не стемнело.

— Хорошая мысль, — ответил Ганнон, радуясь, что они сменили тему разговора.

Агесандр слегка кивнул в знак благодарности и повернулся к Аврелии.

— Мне следовало получше во всем разобраться. Я хотел попросить прощения за это и спросить, не сможем ли мы начать все сначала.

— Сначала? — резко сказала Аврелия. — Но ты же раб! Мне без разницы, что ты думаешь.

И с удовольствием увидела в его глазах боль.

— Хватит! — воскликнула Атия. — Агесандр верно служит нам больше двадцати лет. По крайней мере, тебе следует выслушать, что он скажет.

Аврелия покраснела, униженная тем, что она получила выговор на глазах у раба. Будь она проклята, если просто подчинится матери!

— Так что же ты взялся извиняться, теперь-то? — пробормотала она.

— Все просто. Хозяина и Квинта долго не будет. Кто знает, может, не один год. Возможно, тебе придется в большей степени взяться за управление фермой. — Ободренный кивком Атии, сицилиец продолжил: — Мне ничего не нужно, кроме того, чтобы обезопасить тебя и госпожу, — жалобно проговорил он. — И хорошее взаимопонимание — самое главное для того, чтобы хозяйство было в порядке.

— Он прав, — добавила Атия.

— Но ты должен объясниться прежде, чем я на что-то соглашусь, — не скрывая злости, ответила Аврелия.

Сицилиец вздохнул.

— Точно. Я жестко обошелся с рабом-гуггой.

— Жестко? Откуда в тебе столько наглости?! — вскричала Аврелия. — Ты собирался продать человека другому, чтобы тот заставил его биться насмерть с его лучшим другом!

— У меня были на то причины, — ответил Агесандр, и по его лицу пробежала тень. — Если я скажу, что карфагеняне мучили и убили всю мою семью на Сицилии, может, ты по-другому взглянешь на всю эту историю?

Аврелия в ужасе открыла рот.

— Они действительно это сделали? — требовательно спросила Атия.

— Я был далеко, госпожа, воевал на другом конце острова. Карфагеняне неожиданно напали на наш город, уничтожая все на своем пути, — начал Агесандр и нервно сглотнул. — Убили всех жителей: мужчин, женщин, детей. Старых, больных. Даже собак.

— Зачем? — едва дыша, прошептала Аврелия.

— В наказание, — ответил сицилиец. — Исстари мы были в союзе с Карфагеном, но потом заключили союз с Римом. Многие поселения последовали нашему примеру. И наше было первым из захваченных. Надо было преподать урок остальным.

Аврелия знала, что на войне случаются ужасные вещи. Мужчины тысячами гибнут или получают серьезные увечья. Но истребление и издевательства над мирными жителями?..

— Продолжай, — тихо попросила Атия.

— У меня были жена и двое детей. Девочка и мальчик. — Впервые за весь разговор голос Агесандра дрогнул. — Совсем маленькие. Два и три года.

С изумлением Аврелия заметила в глазах надсмотрщика слезы. Она и не подозревала, что вилик способен на такие чувства. И, как ни странно, пожалела его.

— Я увидел их через несколько дней. Они были мертвы. Забиты, как на бойне.

Лицо Агесандра перекосилось.

— Ты когда-нибудь видела, во что превращается маленький ребенок, если его проткнуть копьем? Или на что похожа женщина, когда ее изнасиловала дюжина воинов?

— Прекрати! — с отвращением вскричала Атия. — Уже достаточно.

Агесандр опустил голову.

Аврелию мутило от ужаса. Ее воображение наполнили чудовищные образы. Неудивительно, что Агесандр так обращался с Ганноном.

— Заканчивай рассказ, — приказала Атия. — Побыстрее.

— После этого мне уже и жить не хотелось, — послушно продолжил Агесандр. — Но боги не сочли нужным наградить меня смертью в бою. Вместо этого меня взяли в плен и продали в рабство. Отвезли в Италию, где меня и купил хозяин. — Он пожал плечами. — С тех пор я здесь. Эти двое были первыми гуггами, которых я увидел за два десятилетия.

— Ганнон не виновен в том, что сделали с твоей семьей, — прошипела Аврелия. — Война в Сицилии закончилась, когда он еще и не появился на свет.

— Я сама с этим разберусь, — резко оборвала гневную тираду дочери Атия. — Ты желал отмщения, когда в первый раз напал на карфагенянина?

— Да, госпожа.

— Понимаю. Хотя это и не оправдывает твоих действий, оно их объясняет. — Лицо Атии сделалось жестче. — Солгал ли ты, сказав, что нашел нож и кошель среди вещей раба?

— Нет, госпожа! Боги свидетели, я сказал правду, — истово прошептал сицилиец.

Лжец, в ярости подумала Аврелия, но не осмелилась сказать это вслух. Мать одобрительно кивнула Агесандру. И беспокойство Аврелии оказалось не напрасным.

— Он прав, — заявила Атия. — В предстоящие месяцы нам придется тяжело. Значит, всем нам надо начать сначала.

Она выжидающе поглядела на Аврелию. Выражение лица Агесандра было мягче, но такое же требовательное, как у матери.

— Очень хорошо, — прошептала Аврелия, чувствуя себя еще более одиноко.

Глава 17

СПОРЫ

Найдя дешевое место для ночлега, двое друзей пошли в ближайшую таверну. Конечно же, выпивать в тавернах было уделом взрослых, но у них были на то свои причины, и менее приятные, чем у остальных посетителей. Им было необходимо заглушить мысли о возможном исходе войны. Оба чувствовали себя очень неловко с момента визита Флакка. С ними не было Аврелии, чтобы смягчить противоречия между ними, — значит, это должно сделать вино.

Некоторое время молодые люди вели непринужденную беседу и поглядывали на проституток, расхаживавших в поисках клиентов. Но очень скоро вино подействовало на обоих. Они не привыкли пить помногу. К счастью, опьянение сделало их добродушными, а не угрюмыми, и вечер стал вполне приятен. Под ободряющие крики Ганнона Квинт расслабился настолько, что даже усадил к себе на колени одну из шлюх и гладил ее по обнаженной груди. Он бы зашел и дальше, но произошло нечто, что мигом отвлекло их от вина и женщин. Важные новости быстро распространялись по городам и селениям. Они перемещались на людских ногах, от лавки к таверне, от рынка в дома. Естественно, на точность таких слухов нельзя было полагаться, но это не означало, что в них нет ни зерна истины.

— Ганнибал ведет свою армию через Альпы! — выкрикнул кто-то снаружи. — Когда он придет в Италию, нас всех в постелях перебьют!

Все разговоры стихли, а двое друзей поглядели друг на друга, широко открыв глаза.

— И ты знал об этом? — прошипел Квинт.

— Понятия не имел, — абсолютно честно ответил Ганнон. — Зачем бы тогда мне соглашаться плыть с тобой в Иберию?

Спустя мгновение в таверну вошел мужчина средних лет с двойным подбородком и румяным лицом. Мятая туника и узловатые пальцы выдавали в нем лавочника. Он самодовольно улыбнулся, когда его принялись засыпать вопросами.

— Меньше часа назад я видел консула Публия своими глазами, — заявил он. — Он вернулся из Массилии, принеся эти ужасные новости.

— Что еще ты слышал?! — выкрикнул кто-то из-за столика. — Рассказывай!

Остальные посетители загудели.

Лавочник облизнул губы.

— Бегать по улицам — работа нелегкая. Я бы с удовольствием утолил жажду чашей вина.

Хозяин таверны поспешно налил ему вина и бегом поставил на стол. Вновь пришедший сделал хороший глоток и удовлетворенно облизал губы.

— Вкусное.

— Рассказывай! — крикнул Квинт.

Лавочник улыбнулся, наслаждаясь своей минутной славой.

— Высадившись в Массилии, чтобы пополнить припасы, Публий услышал, что Ганнибал, возможно, где-то поблизости. Послал отряд на разведку. Они натолкнулись на армию Карфагена.

Римлянин сделал паузу, допивая вино и наслаждаясь произведенным эффектом. Хозяин таверны тут же принес новую порцию. Мужчина поднял руку, и воцарилась тишина.

— Услышав об этом, Публий спешно повел армию на север, чтобы вынудить врага принять бой. Но когда они прибыли, Ганнибала там уже не было. Он исчез. Единственное, зачем он мог это сделать, — чтобы перейти через горы и спуститься в Цизальпийскую Галлию. Перед тем как вторгнуться в Италию.

Последнюю фразу заглушили крики. Воцарился хаос, все пытались перекричать друг друга, разобрать в этом гомоне хоть что-то было невозможно. Некоторые клиенты побросали все и побежали по домам. Квинт застыл, услышав последние слова, и так и не отойдя от шока, сжимал в руках чашу с вином, а вот Ганнон с трудом скрывал восторг. Кто бы еще посмел совершить такое, как не Ганнибал? Интересно, знал ли отец об этом блестящем стратегическом плане? А если знал, то почему ничего не сказал? Его цели изменились в мгновение ока.

Квинт тоже это понял.

— Думаю, теперь ты уйдешь, — скривившись, проговорил он. — Зачем тебе теперь в Иберию? Просто иди в Цизальпийскую Галлию.

Ганнон, чувствуя себя не в своей тарелке, поскольку должен был скрывать восторг от только что услышанного, покраснел. И в первый момент даже не знал, что ответить.

— Это ничего не меняет, — наконец сказал он. — Мы отправляемся в Иберию, искать твоего отца.

Коротко взглянув прямо в глаза друга, Квинт понял, что его друг искренен, и повесил голову.

— Прости, что усомнился в твоей честности, — пробормотал он. — Я просто не в себе от таких новостей.

Но их беседу снова прервали.

— Хотите знать, зачем вернулся консул? — провозгласил пришедший, допивая уже четвертую чашу вина. Подождал, пока шум снова стихнет. — Публия отозвал Сенат, потому что он послал свою армию в Иберию, вместо того чтобы преследовать Ганнибала. Говорят, что Минуции хотят заменить его кем-то из своих. Завтра он явится в Курию, чтобы дать объяснения своим действиям.

Все мысли о том, чтобы покинуть Рим, мигом оставили двоих друзей. Какая разница, если они на несколько часов задержатся, чтобы стать свидетелями разворачивающейся драмы?

Как бы ни собирались принять Публия в Сенате, все равно он был одним из двух консулов Республики. У ворот городской стены, там, где заканчивалась виа Остиензис, дорога из Остии, его уже поджидали роскошные носилки и шестеро рабов. Публий, Флакк и Фабриций забрались внутрь. Двенадцать ликторов с фасциями в руках выстроились вдоль носилок. Тридцать кавалеристов Фабриция были вынуждены остаться за пределами города, поскольку у всех них было оружие, но это не задержало Публия. Одного только присутствия ликторов в великолепных красных плащах военного времени вместо обычных тог, а также секир в дополнение к фасциям было вполне достаточно, чтобы расчистить дорогу консулу. Все граждане, кроме дев-весталок и замужних женщин, были обязаны уступить им дорогу, если не хотели неприятностей. В ликторы набирали самых рослых и крепких мужчин, и они имели право без колебаний пускать в ход фасции. В случае соответствующего приказа они могли даже выполнять функции палачей.

Фабриций не первый раз был в Риме, но всегда с наслаждением любовался столицей. А присутствие ликторов означало, что у них будет хороший обзор. Люди поспешно отбегали в лавки и переулки, чтобы дать дорогу консулу. С одной стороны, город был совершенно не похож на Капую, тем более — на виллу Фабриция, но с другой — в любом римском поселении можно было найти много общего. И Фабриций постарался выбросить мысли о доме из головы. Они быстро двигались к Форуму, и времени расчувствоваться у него не будет.

Когда они оказались на Форуме, Фабриций поглядел на Курию, место заседаний Сената. Ничем не приметное, кроме массивных бронзовых дверей, здание было сердцем Республики. Фабриций заметил Грекостас, место рядом с Курией, где иностранные посольства обычно ожидали, когда Сенат примет их. Сегодня, когда он сопровождал одного из двух самых почитаемых людей в стране, задержки быть не должно. Ликторы быстро прошли вверх по ступеням, расталкивая в стороны толпу сыновей сенаторов, толпившихся у дверей и прислушивавшихся к идущим дебатам. Публий сошел с носилок у самых дверей, за ним последовали Флакк и Фабриций. Все трое были одеты в лучшие свои тоги, но, естественно, самая роскошная была у Публия: ослепительно белая, с пурпурной каймой.

Прежде чем отправиться в Сенат, Фабриций спрятал в складках тоги кинжал. После нескольких месяцев в боевых условиях он чувствовал себя нагим без оружия и сделал так, даже не подумав. Но это было рискованно. В стенах Курии оружие было позволено иметь только ликторам. И теперь Фабриций проклинал себя за опрометчивое решение. Избавиться от кинжала сейчас не представлялось возможным. Придется оставить его при себе и надеяться на лучшее. Публий попросил его явиться потому, что он был единственным командиром римской армии, столкнувшейся с войском Ганнибала. Его свидетельство — главный довод в пользу Публия.

— Я на тебя надеюсь, — прошептал консул. — Знаю, что не подведешь. Просто скажи им, чему ты был свидетелем в лагере карфагенян.

Фабриций пообещал рассказать все как есть. Сейчас он тайком глянул на Флакка. Тот, похоже, был доволен собой. Фабриция охватило недоумение. Какую роль сыграет этот человек в предстоящих событиях?

Старший ликтор обратился к охране, прежде чем войти и провозгласить, что прибыл Публий. Ожидая его возвращения, двенадцать ликторов перестроились в две шеренги и затем размеренным шагом пошли вперед, внутрь Курии. Фабриций двигался следом за Публием и Флакком. Попытался перестать глазеть по сторонам, как восторженный мальчишка. Еще никогда ему не доводилось входить в обитель демократии, правящей Республикой. Внутри Курия была освещена солнечным светом, проникавшим сквозь высокие узкие окна в стенах, расположившиеся под самым потолком. По всему периметру прямоугольного зала в три ряда стояли мраморные скамьи, каждый из последующих рядов немного возвышался над предыдущим. Одетые в тоги сенаторы принялись занимать места. Казалось, все они смотрят на Публия и его товарищей. Стараясь сдержать благоговейный страх, Фабриций отвел глаза. В конце зала он увидел возвышение, на котором стояли два резных стула из красного дерева. Эти почетные места предназначались консулам.

Ликторы дошли до возвышения и разошлись в стороны, освобождая проход к месту Публию. Флакк и Фабриций встали ниже. Когда Публий сел, ликторы стукнули фасциями о мозаичный пол. Грохот эхом отдался от стен и утих.

Наступила тишина.

Обернувшись, Фабриций увидел мелькнувшую на губах консула еле заметную улыбку. Совершенно очевидно, что начинать слушания полагалось Публию, и, чтобы напомнить о том, какой он занимает пост, он заставил немного подождать тех, кто вызвал его в Рим. Молчание затягивалось. Вскоре Фабриций услышал первые возмущенные шепотки, но высказаться открыто так никто и не посмел.

Наконец Публий нарушил затянувшуюся паузу.

— Как я и сообщал, с Альп на Рим снова надвигается угроза, одна из самых страшных с тех пор, как оттуда пришел варвар Бренн.

Консул помолчал, давая сенаторам возможность осознать смысл его слов.

— Однако вместо того чтобы позволить мне выполнить мои обязанности, коими является защита Республики, вы вынудили меня вернуться в Рим и объяснять свои действия. Что ж, я перед вами.

Публий умолк и вытянул руки, будто предлагая начать допрос.

В эту секунду зал взорвался. На консула обрушился град вопросов. Многие из присутствующих вспоминали галльского вождя Бренна, который в свое время вместе со своими грозными воинами дошел до самого Капитолия и разграбил Рим. Это событие оставило в душе римлян неизгладимый след, и они и по сей день стыдились тех дней. Фабриций не знал, так же ли силен и опасен Ганнибал, но одно лишь упоминание вождя галлов позволило Публию набрать первые очки в еще не начавшемся споре. Прежде чем Минуциям удалось выдвинуть хоть одно обвинение, внимание Сената полностью переключилось на куда более важный вопрос.

Публий не закончил свое вступление. Подняв руку, он дождался тишины.

— Я хочу узнать, зачем меня сюда вызвали. И только тогда я стану рассказывать вам о Ганнибале и о громадной армии Карфагена, которая следует за ним.

Воздух наполнился криками, но Публий просто сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

Второй раунд опять за Публием, подумал Фабриций. Он все больше проникался уважением к консулу.

Квинт и Ганнон встали с постели лишь поздним утром. Короткое посещение общественной бани и много выпитой воды помогло ослабить головную боль и слабость. Опорожниться не было проблемой — достаточно было свернуть в ближайший темный переулок, служивший отхожим местом для всех желающих. Быстро позавтракав сыром и хлебом, они отправились на Форум. Особой возможности поговорить по дороге им не представилось.

Квинт восхищенно глядел на вытянутую прямоугольную площадь.

— Когда-то здесь было болото, но теперь это самая большая площадь в пределах стен города. Самое сердце Республики, — с гордостью сообщил он Ганнону. — Центр религиозной, политической и торговой жизни. Люди приходят сюда, чтобы показать себя в обществе, поглядеть на судебные разбирательства или бои гладиаторов, послушать публичные заявления властей.

— Во многом как на нашей Агоре, — вежливо ответил Ганнон, так и не сообщив, что Форум вполовину меньше размером.

По периметру Форума расположились сотни лавок — от обычных мясных, рыбных и хлебных и до роскошных представительств юристов, писцов и заимодавцев. Площадь была плотно заполнена людьми.

Квинт знал планировку Форума.

— Вон там — святилище Кастора и Поллукса и храм Сатурна, — громко продолжил он, когда они проходили мимо. — Вот тот круглый храм — обитель дев-весталок.

— А это что? — спросил Ганнон, показывая на неаккуратное с виду здание по северной стороне Форума.

— Думаю, это комитум, — ответил Квинт. — Этот храм был построен при основании Рима, более пяти сотен лет назад. — Он заговорил потише. — Внутри находится ляпис нигер, черный камень: им отмечено место, где убили Ромула, основателя Рима. Позади него — ростра, возвышение для ораторов; его украсили носами захваченных в бою кораблей.

Покраснев, Квинт умолк. Последними трофеями на ростре были носы карфагенских трирем, захваченных в первой войне с Карфагеном. Поняв это, Ганнон быстро и сердито глянул по сторонам.

Вскоре друзья поняли, что пришли на Форум как раз тогда, когда началось выступление Публия в Курии. Им ничего не оставалось, как утешаться надеждой на то, что они смогут подойти поближе, когда консул выйдет обратно. Вокруг Курии все так же стояла огромная толпа. Новости о Ганнибале уже разнеслись по всему городу. Все в Риме хотели знать, что же будет дальше. Среди людей гуляли слухи, один глупее другого.

— У Ганнибала войско больше ста пятидесяти тысяч человек! — кричал мужчина с красными кругами вокруг глаз.

— У него сотня слонов и двадцать пять тысяч нумидийских всадников! — подвывал другой.

— Говорят, что Филипп Македонский собрал войско и собирается напасть на нас с северо-запада, — подливал масла в огонь первый. — Он хочет объединиться с карфагенянами.

— Как и все племена галлов, — добавил третий.

Гнев, охвативший Ганнона при виде ростры, сменился радостью. Если слухи хоть отчасти верны, Рим может столкнуться с невероятными проблемами. Он поглядел на Квинта. Тот напряженно смотрел на Курию, делая вид, что ничего не слышит.

Повисла неловкая тишина.

В Сенате зашептались, когда вперед вышел коренастый мужчина с волнистыми черными волосами, длинным носом и румянцем во всю щеку. Под кустистыми бровями блестели внимательные и расчетливые голубые глаза. Сенаторы подобострастно уступали ему путь. Флакк еле заметно кивнул, и Фабриций сразу понял, кто это. Марк Минуций Руф, бывший консул и брат Флакка. Самый влиятельный член семьи Минуциев и один из самых влиятельных людей во всем Риме. Несомненно, именно он ответственен за послание Публию.

— Консул, — проговорил Марк, наклоняя голову в знак приветствия, — благодарим тебя за то, что вернулся в Рим. Это честь — видеть тебя снова.

Покончив с любезностями, он хищно взглянул на Публия и продолжил:

— Мы встревожились, узнав, что легионы в Иберию ведет твой брат. И всего лишь для того, чтобы у тебя появилась возможность вернуться в Италию. Мы попросили тебя приехать в Рим, чтобы ты объяснил свой необычный поступок, идущий вразрез с решением Сената, принятым на этом самом месте полгода назад. Ты и Лонг, твой соконсул, являетесь верховными командующими всех военных сил Республики. Это несомненно. Но ни один из вас не может рассчитывать на то, что ваши действия не подлежат обсуждению.

Марк немного повернулся к сенаторам, улыбнувшись, когда услышал слова поддержки.

— На самом деле не один я так думаю.

— И что же вы думаете? — вкрадчиво спросил Публий и приподнял бровь.

— Я говорю о провокации, — учтиво ответил Марк.

Некоторые из сенаторов возмущенно зашептались, но другие разразились приветственными криками. Фабриций почувствовал, как у него дернулось лицо. Он еще никогда не слышал, чтобы верховному магистрату Республики угрожали судебным преследованием. Мельком глянул на Флакка, но по его лицу ничего нельзя было понять. «Зачем Минуциям пытаться сместить Публия с поста консула, — подумал Фабриций. — И ради каких целей?»

— Тебе нечего ответить? — спросил Марк, самодовольно оглядывая зал. Шум поддерживающих его голосов накатывал, словно морской прибой.

Фабриций снова поглядел на Флакка. На этот раз он заметил самодовольное выражение лица, такое же как у Марка. И понял. Флакк поверил в оценку серьезности угрозы со стороны Ганнибала, данную Публием, и написал об этом брату. Теперь Марк, в прошлом успешный военачальник, хотел сам стать консулом, чтобы слава победы над карфагенянами досталась ему, а не Публию. Такая возможность — нет, даже вероятность этого, зло подумал Фабриций — просто неслыханна. Все, что сейчас действительно важно — разгромить врага, представляющего серьезную угрозу Республике. А вот для некоторых политиков это лишь возможность прославить свое имя.

Как ни странно, Публий рассмеялся.

— Я нахожу достойным внимания, — начал он, — что меня собираются обвинить в превышении полномочий, когда на самом деле я сделал более чем достаточно, чтобы исполнить свой долг. Моя армия отправилась в Иберию, как было решено. Ее командующий, мой брат Гней, имеет достойный воинский послужной список. А я, в свою очередь, понимая последствия перехода Ганнибала через Альпы и зная, что мой коллега Лонг не имеет возможности вовремя на это среагировать, вернулся в Италию, намереваясь самолично встретить карфагенян. Немедленно. Разве это не доказывает мою преданность Риму? И что мы должны подумать о тех, кто пытается не дать мне исполнить мой долг?

Поднялся невероятный шум, а Публий и Марк, не обращая на это никакого внимания, с неприязнью глядели друг на друга. Но Марк быстро нашелся с ответом:

— Я так понимаю, что ты своими глазами видел «огромную» армию Ганнибала? И смог реально оценить количество вражеских воинов?

— Я не имел возможности сделать ни то, ни другое, — ледяным тоном ответил Публий.

— Так ты что, прорицатель? — спросил Марк, и его сторонники разразились хохотом.

— Нисколько, — холодно возразил Публий и указал на Фабриция. — Со мной командир кавалерийского отряда, опытный ветеран. Он смог дойти почти до границ лагеря карфагенян и с удовольствием ответит на любые ваши вопросы.

Марк с едва скрываемым презрением поглядел на Фабриция.

— Как зовут?

Встретившись взглядом с Марком, Фабриций преисполнился решимости. Каким бы высокопоставленным ни был этот человек, сколь ни угрожающей была бы обстановка, он скажет правду.

— Гай Фабриций, господин. Всадник и землевладелец из окрестностей Капуи.

Марк небрежно махнул рукой:

— И что, твой боевой опыт настолько богат?

— Я почти десять лет провел в Сицилии, воюя с карфагенянами, — с гордостью ответил Фабриций, с удовольствием услышав восхищенные возгласы сенаторов. Многие одобрительно закивали. Другие начали перешептываться.

Марк поджал губы.

— Тогда рассказывай, что ты видел. Сенату решать, действительно ли угроза такова, как хочет ее видеть Публий.

Сделав глубокий вдох, Фабриций принялся в деталях описывать разведывательную операцию, проведенную его отрядом. Он не смотрел ни на Марка, ни на других, вместо этого сосредоточив взгляд на бронзовых дверях в дальнем конце зала. Это помогло ему побороть смущение, и к концу доклада он даже расслабился.

Фабриций не упустил ничего, а особое внимание уделил количеству вражеской кавалерии, ширине реки Родан и геркулесовым усилиям, приложенным, чтобы переправить боевых слонов. Закончив, он поглядел на Публия. Тот одобрительно кивнул. Выражение лица Флакка стало кислым. Неужели будущий зять решил, что это появление в Сенате покончит с консулом? Судя по встревоженным взглядам, которыми начали обмениваться сенаторы, ситуация была прямо противоположной. Марк внезапно оказался в роли обвиняемого.

Перехватив инициативу, Публий подошел к переднему краю трибуны.

— По оценке Фабриция, вражеское войско больше численностью, чем обе консульские армии, вместе взятые. Речь идет о полусотне тысяч воинов, из них по крайней мере четверть — кавалерия. Нумидийцы. А они, как мы знаем, неоднократно брали верх над нашими войсками в Сицилии. Не забудьте о слонах. Опыт войны против них у нас не слишком-то героический. Нам следует помнить и о командующем этой армией. Ганнибал Барка, которому удалось только что завоевать практически всю Иберию и взять штурмом неприступную крепость Сагунт. И он не побоялся повести своих воинов через Альпы поздней осенью.

Публий кивнул, увидев, как вздрогнули многие из сенаторов.

— Многие из вас хорошо знают претора Луция Манлия Вульсона, как и я сам. Он заслуженный и умелый командир. Но сможет ли он разгромить войско, вдвое превосходящее численностью его армию, в составе которого еще и превосходящие силы кавалерии и боевых слонов? — Консул окинул взглядом собравшихся сенаторов. — Сможет ли?

Зал погрузился в молчание. А затем начался полнейший переполох. Сотни людей встревоженно вопили, стараясь перекричать друг друга, но услышать в таком шуме собеседника было просто невозможно. Марк попытался успокоить тех, кто был поблизости, но тщетно. Фабриций не мог поверить глазам. И это люди, которые правят Республикой? Орущие и визжащие, как перепуганные дети? Он глянул на Публия. Тот следил за развернувшимся представлением, ожидая возможности вмешаться. Повинуясь инстинкту, Фабриций достал кинжал и протянул Публию.

— Это тебе, командир, — страстно сказал он. — Как и все мечи граждан Италии.

Первоначальное удивление на лице Публия сменилось хищной улыбкой. Он принял клинок и тихо отдал приказ ликторам. Грохот фасций о пол заставил всех умолкнуть.

Публий высоко поднял руку с кинжалом.

— Это мне отдал Фабриций, человек, нарушивший закон, принеся его в Курию. Но сделал это лишь потому, что предан Республике. Чтобы показать свою готовность пролить кровь и, если надо, отдать жизнь в бою с Ганнибалом. С такими решительными воинами, как он, я обещаю вам победу над карфагенскими захватчиками! Победу!

Как стая птиц внезапно меняет направление полета, так и настроение сенаторов сменилось на прямо противоположное. Паника уступила место бешеному энтузиазму. Раздались ликующие крики, и атмосфера в зале сразу же стала радостной. Публий победил, с огромным облегчением подумал Фабриций. Надо быть полным дураком, чтобы теперь пытаться сместить консула.

Спустя мгновение к нему бочком пробрался Флакк.

— Доволен? — прошипел он.

С Фабриция было достаточно.

— А что еще я должен был делать? Солгать насчет того, что видел своими глазами? — гаркнул он. — У Ганнибала огромное войско, хорошо вооруженное и под командованием решительного военачальника. К нашему несчастью, мы его недооценивали.

Лицо Флакка смягчилось.

— Конечно же, ты прав. Ты все правильно рассказал. И убедительно. — Он тут же пошел на попятную. — На такую опасность надо реагировать быстро. Честно говоря, Публий — человек, достойный сделать это. Сегодня он продемонстрировал потрясающую решимость.

Глядя на раздраженное лицо Марка, Фабриций с трудом верил словам своего будущего зятя, но затем отмел прочь свое беспокойство. Теперь такие вещи уже не играют роли. Главное теперь — разгромить Ганнибала.

Фабриций ничуть не удивился, когда Публий приказал ему отправляться к городским воротам и готовить своих кавалеристов к походу. Им надо было отправляться в Цизальпийскую Галлию в течение трех часов. Флакк тоже будет с ними. Говоря это, Публий закатил глаза.

— Некоторые вещи нельзя изменить, — тихо сообщил он.

Фабриций был рад исполнить полученный приказ. С него на всю оставшуюся жизнь хватило политики, и он уже не знал, что и думать о Флакке и его брате. Ему пришло в голову, что, может, Атия и была права, сомневаясь в выбранной им кандидатуре для дочери, но решив, что отправит ей короткое послание, прежде чем они отправятся в Галлию, покинул Курию и пошел через Форум.

Глава 18

ЦИЗАЛЬПИЙСКАЯ ГАЛЛИЯ

Было только два момента, когда двое друзей смогли услышать, что происходит внутри. В первый раз — когда зазвучали тревожные крики, и второй — очень скоро, когда раздались громкие одобрительные возгласы. Почти сразу же по толпе пошли слухи, что Сенат безоговорочно поддержал Публия. Теперь консул максимально быстро отправится на север, чтобы встретить там Ганнибала. Прежде чем друзья успели осмыслить свежую информацию, из Курии спешно вышли несколько человек. Квинт встрепенулся и с силой толкнул в бок Ганнона.

— Смотри! — прошептал он, делая шаг вперед. — Это отец!

— Точно так, — пробормотал Ганнон.

Карфагенянин, похоже, был поражен еще сильнее Квинта. Зачем здесь Фабриций? Вторая мысль, пришедшая ему в голову, была куда тревожнее: как Квинт объяснит его присутствие? Его охватил ужас. Какой шанс того, что Фабриций утвердит вольную, которую дал ему Квинт? Совсем небольшой. Ганнону очень хотелось затеряться в толпе. Он сможет мгновенно скрыться и, не медля ни секунды, самостоятельно отправится на север. Все это пронеслось в голове юноши, но он смог взять себя в руки. Страх переборола гордость. «Я не трус, чтобы прятаться и убегать», — сказал он себе.

Глянув в его сторону, Квинт заметил унылое выражение лица друга. Несмотря на радостное возбуждение, он тут же одернул себя и тихо произнес:

— Все нормально. Я никуда еще не иду.

— Почему? — вскричал Ганнон. — Ведь для тебя это идеальная возможность.

— Возможно, но не для тебя.

Карфагенянин покраснел, не зная, что и сказать.

Квинт опередил его:

— Какова вероятность того, что отец утвердит твою вольную?

— Не знаю, — пробормотал Ганнон. — Думаю, небольшая.

— Точно, — ответил Квинт. — Это и есть причина того, что я остаюсь. С тобой.

— Зачем тебе это? — ошеломленно спросил Ганнон.

— Ты уже забыл вчерашний вечер? — спросил римлянин, легонько шлепнув его по голове. — Ты обещал сопровождать меня в Иберию, несмотря на то, что тебе уже нет смысла туда ехать. Кроме того, ты же не сбежал прямо сейчас, как сделал бы любой другой на твоем месте. Я должен отплатить тебе уважением за уважение. По-честному.

— Все не так просто, — сказал Ганнон, кивая на Фабриция, который уже почти скрылся из виду. — Может, он и не поедет вместе с консулом.

— Я думаю, что обязательно поедет, но ты прав: мы должны убедиться. — Квинт решительно двинулся вперед. — Пошли, попробуем за ним проследить.

Ганнон спешно пошел следом.

— А что, если он отправится в Иберию?

— Поговорим об этом позже, — оборвал товарища Квинт. — В этом случае, думаю, будет правильно разделиться. Либо я отправлюсь с тобой в Цизальпийскую Галлию.

Ганнон поперхнулся.

— С ума сошел!

— Возможно, — ответил Квинт, криво улыбнувшись. — Но я все равно поступлю честно.

— А когда мы туда доберемся? — неуверенно спросил Ганнон.

— Там и расстанемся. Я буду искать отца, а ты… — Квинт смущенно замолчал на пару секунд, но потом продолжил: — Ты сможешь начать искать армию Ганнибала.

— Благодарю тебя! — выпалил Ганнон, хватая друга за руку.

— Это меньшее, что я могу сделать, — кивнув, ответил молодой римлянин.

Войско, вышедшее на зеленые предгорья Альп, было тенью того, что начинало этот невозможный переход. Никакого намека на походный строй. Ослабевшие от долгого и сложного перехода, со впалыми щеками люди, спотыкаясь, шли вперед, опираясь друг на друга. Ребра на выживших лошадях и мулах торчали, как костяк строящегося корабля. Слонов погибло немного, но они тоже выглядели неважно. Бостар подумал, что сейчас слоны напоминают гигантские скелеты, обернутые складками серой шкуры. Но хуже всего было осознавать, сколькими жизнями пришлось заплатить за этот переход через горы. Ганнибал настоял на том, чтобы провели точный подсчет, когда немыслимо уставшие воины разбили лагерь на равнине. Даже с учетом погрешностей счета выяснилось, что они недосчитались двадцати четырех тысяч пеших воинов и свыше пяти тысяч вьючных животных. Часть людей погибла, другим удалось сбежать. От всего войска осталось около двадцати шести тысяч человек — четверть той армии, которая покинула Новый Карфаген. Чуть больше одной консульской армии Рима.

Это было слишком печально, с тревогой подумал Бостар, особенно учитывая, что на этих землях было с кем повоевать помимо римлян. Вместе с другими старшими командирами он стоял у крепостной стены Таврасии. Город был главным оплотом тавринов, воинственного племени, в чьих землях оказалось войско Ганнибала. Слева расположилась фаланга Сафона, справа — отца. Воины Алете находились позади воинов Малха. Здесь была половина ливийцев, шесть тысяч. И они по праву считались лучшими воинами Ганнибала.

— Господа.

Услышав командующего, Бостар обернулся. Едва узнал появившуюся перед ним изможденную фигуру в потрепанном военном плаще. Грязные пряди каштановых волос свисали из-под простенького бронзового шлема, обрамляя грязное исхудалое лицо. На Ганнибале был простеганный льняной доспех, видавший лучшие дни, в руках зажаты копье и старый побитый щит. Один из худших ливийских копейщиков, каких когда-либо доводилось встречать Бостару, притом отчаянно воняющий. Бостар глянул на остальных командиров, которые были ошеломлены не меньше.

— Это ты, командир?

Утробный смех нельзя было спутать. Этот голос мог принадлежать только Ганнибалу.

— Точно. И не гляди на меня как на умалишенного.

Бостар покраснел.

— Прости, командир. Можно спросить, зачем ты так оделся?

— Причины две. Во-первых, одетый как простой воин, я не стану особой целью для врагов. Во-вторых, анонимность позволит мне смешаться с воинами и оценить их настрой. Я этим занимаюсь с тех самых пор, как мы спустились с гор, — объяснил Ганнибал и, повернувшись к остальным, спросил: — Как думаете, что же я узнал?

Большинство командиров, в том числе и Бостар, принялись с внезапным усердием разглядывать ногти и подтягивать перевязи. Даже Малх лишь смущенно прокашлялся.

— Ладно вам, — добродушно усмехнулся Ганнибал. — Неужели вы действительно думаете, что я не выясню, насколько в действительности упал боевой дух? В кавалерии все с этим хорошо, но только потому, что я очень заботился о них в горах. Их погибло намного меньше. Но они — не все. Многие воины думают, что нас разобьют в первом же сражении с римлянами, так ведь?

— Они все равно будут сражаться, командир! — крикнул Малх. — Они любят тебя, как никого другого.

Ганнибал тепло улыбнулся:

— Достойный Малх, я всегда могу положиться на тебя и твоих сыновей. Знаю, что твои воины будут биться достойно, как и большая часть остального войска. Но нам нужна победа прямо сейчас, чтобы поднять их боевой дух. Что еще важнее, нам надо хорошо их накормить. Для этого нужна еда. Разведчики выяснили, что в амбарах за этими стенами, — он показал на крепость, — полно зерна. Я бы согласился купить его у тавринов, но они сразу же отвергли мои предложения. А теперь познают цену своей глупости.

— Что мы должны сделать, командир? — с готовностью выпалил Сафон.

— Взять город штурмом.

— Пленные?

— Никого в живых не оставлять. Ни мужчин, ни женщин, ни детей.

Глаза Сафона загорелись.

— Есть, командир.

Его слова были встречены одобрительным гулом остальных.

Ганнибал посмотрел на Бостара:

— Что такое? Разве ты не рад приказу?

— Нужно ли убивать всех, командир? — спросил Бостар. Перед его глазами, как живые, возникли ужасные картины штурма Сагунта.

Ганнибал скривился.

— К сожалению, да. Знай, что я не просто так отдал такой приказ. Мы сейчас в очень сложном положении. Если завтра перед нами появится армия римлян, нам действительно придется попотеть, чтобы ее разгромить. Прослышав о нашей слабости, бойи и инсубры подумают дважды, прежде чем оказать нам помощь, которую они с такой готовностью обещали нам в прошлом году. А если это произойдет, то мы проиграем войну, еще толком не начав ее. Ты этого хочешь?

— Безусловно нет, командир, — пристыженно ответил Бостар.

— Хорошо, — произнес Ганнибал, довольно глядя на него. — Если мы уничтожим все население Таврасии, это станет отличным уроком для всех остальных местных племен. Мы все еще являемся мощным войском, и они должны быть либо за нас, либо против. Третьего не дано.

Бостар, залившись краской стыда, опустил взгляд.

— Прости, командир. Я не так все понял.

— Возможно, не разобрались и другие, — ответил Ганнибал, — но у них не хватило смелости спросить.

— Я-то все понял, командир, — рыкнул Сафон.

— Именно поэтому сегодня ты здесь, — мрачно подтвердил Ганнибал. — И Мономах. — Он кивнул на коренастого лысого мужчину. — Остальные здесь потому, что я знаю, что вы мои лучшие командиры и в точности выполните приказ.

Он показал копьем на стены крепости.

— Я хочу, чтобы город был взят до темноты. И ваши воины получат все, что они захотят. Они это вполне заслужили.

Бостар присоединился к радостным возгласам, не скрывая охватившего его энтузиазма. Увидел, что скалящийся Сафон пытается поймать его взгляд, но намеренно отвернулся в сторону. Он, Бостар, выполнит приказ Ганнибала, но совсем по иной, чем его брат, причине. Он просто верен военачальнику и не объясняет жажду крови и кровожадность военной необходимостью, так, как делает Сафон.

Несмотря на великодушное предложение Квинта, согласившегося сопровождать его на север, Ганнона все равно раздражало это путешествие. Он все так же, как и в начале пути, был вынужден играть опостылевшую ему роль раба. Квинт ехал верхом на лошади, а Ганнон — на строптивом муле. Он не имел права есть вместе с Квинтом, не мог спать с ним в одной комнате. Вместо этого он разделял трапезы в компании домовых рабов и прислуги придорожных таверн, а спать ложился на конюшне, рядом с животными. Как ни странно, это внешнее разделение Ганнона и Квинта начало потихоньку выявлять все их разногласия.

Поразительно, но они даже были рады этому. Все, что они увидели и услышали в Риме, одним мощным рывком вернуло их к реальности, разрушая дружбу, зародившуюся на вилле в Капуе. Они едут туда, где между римлянином и карфагенянином не может существовать никакой дружбы, лишь бой насмерть. Юноши подолгу не разговаривали друг с другом, и наконец стало очевидным, что они должны обдумать свое будущее. И тактика, принятая ими по молчаливому согласию в самом начале пути, стала давать сбои. Молодые люди сильно страдали, поняв, что их расставание будет неизбежным и, скорее всего, окончательным.

Три сотни миль от Рима до Плацентии тянулись долго, но вот они наконец достигли места назначения. Все свободное место вокруг города было занято огромным временным лагерем. В нем расположились легионеры, соции и кавалерия. Дороги были забиты марширующими отрядами и запряженными волами телегами, нагруженными снаряжением и фуражом. По обе стороны дороги расположились многочисленные лотки и лавки торговцев, наперебой предлагавших воинам еду, вино и снаряжение. Прорицатели стояли вперемешку с кузнецами, мясниками и шлюхами. Музыканты играли на барабанах и костяных дудочках, прыгали и кувыркались акробаты, мошенники предлагали излечение ото всех известных в мире хворей. А посреди всего этого бегали детишки, играя с завшивленными дворнягами.

Полнейший хаос, пришло на ум Ганнону, но он ни минуты не сомневался в том, что даже такие титанические дела под силу Ганнибалу. Только здесь уже собрался не один десяток тысяч римских воинов.

Квинт не стал терять времени и окликнул проходящего мимо центуриона.

— Консул прибыл из Рима?

— Ты все проспал! Он прибыл четыре дня назад.

Квинт не удивился. В отличие от них, Публий и его сопровождающие наверняка каждый день могли менять лошадей.

— А где его штаб?

Центурион странно поглядел на юношу, но не стал спрашивать, зачем ему это. Пусть и молодой, Квинт явно был из сословия всадников. Он показал на дорогу.

— Там. Нужно пройти около мили.

Квинт кивнул в знак благодарности.

— Что слышно о Ганнибале? — спросил он.

Ганнон оцепенел. Это был вопрос, который ему очень хотелось задать самому.

Центурион помрачнел.

— Ну, верь или не верь, но этот сын шлюхи умудрился пересечь Альпы. Кто бы мог подумать…

— Потрясающе, — согласился Квинт, стараясь не глядеть на Ганнона, на случай, если тот злится. — И чем он с тех пор занимался?

— Напал на Таврасию, крепость тавринов. Убил всех воинов и жителей. Видимо, движется сюда, к Плацентии. Мы перекрыли ему дорогу к этим мерзавцам бойям и инсубрам, понимаешь? — Центурион наполовину вытащил меч из ножен и с грохотом убрал обратно. — Очень скоро здесь станет жарко, как в Гадесе.

— Да хранят нас Марс и Юпитер! — ответил Квинт.

— Ага. Ладно, побежал, а то трибун меня за яйца подвесит.

Радушно кивнув, центурион решительно зашагал прочь.

Квинт и Ганнон переглянулись. Оба молчали.

— Вы полдороги долбаной перегородили! Убирайтесь на хрен! — заорал мужчина, ведший караван мулов.

Они отъехали в сторону и остановились между двумя лотками.

— Значит, вот оно… — безрадостно сказал Квинт.

— Да… — пробормотал Ганнон. На душе у него было скверно.

— Что будешь делать?

Карфагенянин пожал плечами.

— Поеду на запад, пока не наткнусь на наши войска.

«Ваши войска, — подумал Квинт, — не мои».

— Да помогут тебе боги добраться.

— Благодарю тебя. Желаю тебе побыстрее найти отца.

— Не думаю, что это будет сложно, — с улыбкой ответил Квинт.

— Теперь даже тебе будет сложно потеряться, — неловко попытался пошутить Ганнон.

Его товарищ громко рассмеялся.

— Хотел бы я, чтобы мы расстались при других обстоятельствах, — не скрывая грусти, наконец выдавил Ганнон.

— Я тоже, — пылко подхватил Квинт.

— Но у нас обоих есть долг перед нашими народами.

— Да.

— Может, встретимся когда-нибудь. В мирное время, — пробормотал Ганнон, внутренне скорчившись от отвращения. Его слова выглядели ложью даже для него самого.

Но Квинт не стал его одергивать.

— Мне бы тоже хотелось этого, но такого никогда не случится, — мягко сказал он. — Будь здоров. Береги себя. Пусть хранят тебя твои боги.

— И тебе того желаю, — ответил Ганнон. Его глаза наполнились слезами. Он неловко протянул руки и обнял Квинта. — Благодарю тебя, что спас меня и Суниатона. Я этого никогда не забуду, — прошептал карфагенянин.

Квинт тоже не смог справиться с охватившими его чувствами. Он смущенно похлопал Ганнона по спине.

— Ты ведь тоже спас мне жизнь, помнишь?

Ганнон отрывисто кивнул.

— Ладно, — решительно оборвав прощание, сказал римлянин. — Тебе надо побыстрее отправляться, и лучше это сделать до темноты. Нет никакого смысла в том, чтобы нарываться на один из наших патрулей и объясняться с ними, так ведь?

— Нет, — согласился Ганнон, отходя.

— Помоги залезть, — попросил Квинт, поднимая левую ногу.

Благодарный за возможность отвлечься, карфагенянин сложил ладони, чтобы Квинт мог опереться на них и забраться на коня. Когда с этим было покончено, он с трудом улыбнулся.

— Прощай.

— Прощай, — повторил Квинт, быстро поворачивая лошадь и выезжая на дорогу.

Ганнон глядел, как его друг растворился в толпе, заполонившей грунтовую дорогу. И лишь когда потерял Квинта из виду, понял, что забыл попросить его попрощаться с Аврелией от его имени. С грустью забрался он на мула и двинулся в противоположном направлении. Несмотря на неизбежность их расставания, Ганнон почувствовал внутри пустоту. «Пусть мы больше никогда не встретимся! — взмолился он. — Если только в мирное время».

Проехав с сотню шагов, Квинт чувствовал себя точно так же. Только теперь он мог позволить себе горевать о потерянном друге. Они столько пережили вместе! «Будь Ганнон римлянином, — подумал Квинт, — я был бы горд сражаться с ним на поле брани бок о бок. И вполне вероятно, что они встретятся во время битвы, но по-другому… Юпитер Всемогущий и Величайший, сделай так, чтобы этого никогда не случилось!» — взмолился он.

Вскоре Квинт увидел штаб консула, расположенный в большом шатре, окруженном рядами палаток кавалерии. Вексил, красный флаг на шесте, был знаком для каждого воина — он и указывал, где находится Публий. Задав пару вопросов, Квинт узнал, как найти отца. Тот стоял у палатки, разговаривая с двумя декурионами. К его облегчению, Фабриций не стал сразу кричать на него. Он отослал младших командиров, но как только те ушли, с нескрываемым сарказмом проговорил:

— Только посмотрите, кто тут!

— Отец… — сильно нервничая, сказал Квинт, спешиваясь. — Ты в порядке?

— Вполне, — ответил Фабриций, приподняв брови. — Правда, удивлен, разочарован и раздражен, и не хочу этого скрывать. Тебе следовало оставаться дома и приглядывать за матерью и сестрой, а не являться сюда!

Квинт шаркнул ногой.

— Собираешься отвечать? — рявкнул отец. — Почему ты не на корабле, идущем в Иберию? В конце концов, я должен был быть там.

— Я сначала отправился в Рим, — тихо начал рассказывать Квинт. — Слышал, как Публий выступил в Курии. И случайно заметил тебя, когда ты выходил.

Фабриций нахмурился.

— Почему же, во имя Юпитера, ты не подошел ко мне там?

— Слишком трудно было протолкаться через толпу, отец. Я не знал, где ты остановился; даже не был уверен в том, отправился ли ты на север вместе с консулом, — солгал Квинт. — Но, узнав об этом, тут же направился следом, это было легко.

— Понимаю. Видимо, Фортуна вела тебя. Племена в округе не самые дружественные, — мрачно сообщил Фабриций. — Жаль, что ты не объявился передо мной в Риме. Тогда ты бы уже был в Капуе, не будь я Гай Фабриций… — Он пристально оглядел сына. — Значит, ты приехал сюда один?

Квинт мысленно выругался. Все еще хуже, чем он ожидал. Когда задают прямой вопрос, он совершенно не умеет лгать.

— Нет, отец.

— И с кем же? Наверное, с Гаем. Он слушается Марциала не больше, чем ты меня.

— Нет, — промямлил Квинт.

— С кем же тогда?

В ужасе перед реакцией отца Квинт уставился на свои сандалии и хранил молчание.

— Отвечай! — в ярости крикнул Фабриций.

— Ганнон.

— Кто?

— Один из наших… твоих рабов.

Лицо Фабриция побагровело.

— Этого еще не хватало! Ты, что, думаешь, что я их всех по именам помню, будь они прокляты?

— Нет, отец, — быстро ответил Квинт. — Это карфагенянин, тот, которого я купил после охоты на медведя.

— А, этот. И где этот паршивец? Палатку тебе ставит?

— Его здесь нет, — ответил Квинт, стараясь тянуть время.

Глаза Фабриция расширились в изумлении.

— Скажи это еще раз.

— Он ушел, отец, — прошептал Квинт.

— Громче! Не слышу!

Проходивший мимо командир коротко взглянул на них, и унижение Квинта достигло предела.

— Он ушел, отец, — громко повторил юноша.

— Какой сюрприз! — вскричал Фабриций. — Конечно, он должен был сбежать. Что еще мог сделать этот пес, когда поблизости шатается войско его соплеменников? Бьюсь о заклад, он до последнего момента ждал, когда будет лучше это сделать. Поздравляю! У Ганнибала только что стало на одного воина больше!

Квинта ранила правота отца.

— Это не так… — прошептал юноша, не поднимая глаз.

— А как же?! — в ярости бросил Фабриций.

— Ганнон не убегал.

— Значит, он мертв? — насмешливо спросил Фабриций.

— Нет, отец. Я его освободил, — наконец выпалил Квинт.

— Что?

Теряя последние остатки уверенности, юноша повторил свои слова.

На лице Фабриция отразились ошеломление и изумление, приправленное гневом.

— Час от часу не легче… Как ты смел? — Подойдя к Квинту, он влепил ему пощечину.

— Прости меня! — выкрикнул сын, пошатнувшись от сильного удара.

— Поздновато извиняться, тебе не кажется?

— Да, отец.

— Не в твоей власти совершать такое, — заявил Фабриций. — Мои рабы принадлежат мне, а не тебе!

— Знаю, отец, — пробормотал Квинт.

— Так почему же ты это сделал? О чем ты думал, во имя Гадеса?

— Я обязан ему жизнью.

Фабриций нахмурился.

— Ты имеешь в виду то, что случилось у хижины Либона?

— Да, отец. Когда Ганнон вернулся, ему было проще простого встать против меня. Присоединиться к разбойникам. Вместо этого он спас мне жизнь.

— Все равно это не причина вот так вот отпускать его. Тем более без моего разрешения! — рыкнул Фабриций.

— Есть еще одна причина.

— Больше чем уверен, что есть! — проговорил Фабриций и вопросительно взглянул на сына. — Ну и?

Квинт немного перевел дух, боль от пощечины все еще горела на его щеке.

— Агесандр. Он с самого начала заимел зуб на Ганнона, сразу же, как я его купил. Разве не помнишь, что случилось, когда тот галл ногу поранил?

— Излишнее битье — не причина отпускать раба, — отрезал Фабриций. — Если бы было так, по всей клятой Республике не было бы ни одного раба.

— Знаю, что это так, отец, — со стыдом согласился Квинт. — Но после того как весной пришло послание от тебя, Агесандр подложил в вещи Ганнона кинжал и кошель. Обвинил его в том, что он их украл, собираясь убить нас всех перед тем, как сбежать. Заявил, что собирается продать Ганнона тому же человеку, который купил его друга. А потом их должны были заставить драться друг с другом насмерть, гладиаторами, в честь погребения. Но все это полнейшая ложь!

Фабриций на мгновение задумался.

— А что сказала твоя мать?

— Она поверила Агесандру, — нерешительно ответил Квинт.

— И тебе бы стоило, — заявил Фабриций.

— Но он лгал, отец!

Фабриций опустил голову, пристально глядя на сына:

— Зачем бы Агесандру лгать?

— Не знаю, отец. Но я уверен, что Ганнон не убийца!

— Ты не можешь быть в этом уверен, — сухо оборвал его Гай. Квинт почувствовал облегчение, видя, что отцовский гнев пошел на убыль. — Никогда нельзя полностью Доверять рабу.

Квинт собрался с духом.

— В таком случае, как ты можешь целиком полагаться на слово Агесандра?

— Он верно прослужил мне больше двадцати лет, — ответил отец, будто оправдываясь.

— Значит, ты веришь ему больше, чем мне?

— Следи, что говоришь! — отрезал Фабриций и немного помолчал. — А теперь с самого начала. И ничего не утаивая.

Квинт понял, что его только что обрекли на медленную казнь. Глубоко вдохнув, юноша начал рассказ. Примечательно, что отец не перебивал его, даже тогда когда он рассказывал, как Аврелия устроила пожар в амбаре и как они с Гаем освободили Суниатона. Когда он умолк, Фабриций некоторое время стоял, постукивая ногой по земле.

— Почему ты решил помочь другому карфагенянину?

— Потому что Ганнон не хотел уходить без него, — объяснил юноша. — Он мой друг! — страстно добавил он. — Я не мог его предать.

— Прекрати! — перебил его Фабриций, в его голосе снова послышался еле сдерживаемый гнев. — Мы с тобой тут не про Гая говорим. Освободить раба без разрешения владельца — серьезное преступление, а ты дважды сделал это! Дело очень серьезное.

— Безусловно, отец. Прости меня, — сдаваясь на милость отца, в который раз за этот разговор проговорил Квинт.

— Эти рабы давно сбежали бы, если у них есть хоть капля ума, — тихо, как бы сам себе, сказал Фабриций. — Благодаря твоему душевному порыву я потерял больше сотни дидрахм. Как и сын чиновника из Капуи.

Квинт хотел было рассказать, что Гай пытался выкупить Суниатона, но отец и так уже терял терпение. Прикусив губу, он униженно кивнул.

— Как твой отец я имею право наказать тебя по своему усмотрению, — предупредил Фабриций. — Даже убить своими руками.

— Я в твоей власти, отец, — прошептал Квинт, закрывая глаза. Что бы ни случилось сейчас, все равно он рад, что отпустил Ганнона.

— Хотя ты и твоя сестра вели себя возмутительно, в твоих словах я услышал правду. По крайней мере, ты сам веришь в то, что говоришь. Другими словами, ты сделал то, что считал правильным.

Изумленный, Квинт поднял взгляд на Фабриция.

— Да, отец. Как и Аврелия.

— Поэтому сейчас мы заканчиваем разговор об этом. Хотя вопрос и далек от решения, — проговорил Фабриций и сжал кулак. — А когда я в следующий раз увижу Агесандра, то потребую от него объяснений.

«Надеюсь, что и я там окажусь», — подумал Квинт, с новой силой чувствуя гнев к сицилийцу.

— Но ты так и не объяснил, почему покинул мать и сестру, отправившись сюда? — сухо спросил сына Фабриций, пригвоздив его взглядом.

— Я думал, война кончится за пару месяцев, как сказал Флакк, отец. Не хотел ее пропустить, — беспомощно ответил Квинт.

— И это достаточная причина не подчиниться моему приказу, так?

— Нет! — с жаром возразил Квинт, краснея еще сильнее, хотя, казалось, уже некуда.

— Но именно так ты и поступил! — продолжал напирать на него отец и взглянул поверх его головы. — Как будто у меня сейчас других забот не хватает.

— Я не буду мешать тебе, — прошептал одними губами юноша. — Вернусь домой.

— А вот этого ты точно делать не будешь! Ситуация слишком опасна, — проговорил Фабриций и, увидев неприкрытое удивление на лице сына, продолжил: — Публий решил переправить армию через реку По, на вражеские земли. Уже соорудили временную переправу. Завтра утром мы выступаем на запад, навстречу армии Ганнибала. Позади не останется римских войск, а местным галлам доверять нельзя. Ты и пяти миль отсюда не проедешь, как тебе глотку перережут.

— Что же мне тогда делать? — уныло спросил Квинт.

— Тебе придется отправиться с нами, — так же уныло ответил его отец. — В военном лагере ты будешь в безопасности, до тех пор пока не представится возможность отправить тебя в Капую.

Квинт окончательно упал духом. Какой позор! Добраться до армии Публия только затем, чтобы его оберегали от боя… Однако это неудивительно. Его поступки довели отца до предела терпения. Хоть Ганнон сможет попасть туда, куда хотел, попытался утешить себя Квинт, сочтя, что ему повезло избежать хорошей порки.

— Фабриций! Ты где? — прозвучал гулкий голос.

— Марс в небесах, только этого не хватало, — пробормотал Гай.

Ошеломленный реакцией отца, Квинт обернулся и увидел Флакка.

— Вот ты где! Публий собирает командиров, чтобы… — Флакк ошеломленно умолк. — Квинт? Какой приятный сюрприз!

Юноша виновато улыбнулся. По крайней мере, хоть кто-то рад его видеть.

— Ты послал за Квинтом, полагаю? — спросил Флакк и продолжил, даже не дожидаясь ответа: — Какая превосходная мысль! И время самое подходящее. — Подняв сжатый кулак, он посмотрел на юношу. — Завтра мы дадим этим ублюдкам гуггам урок, которого они никогда не забудут.

— Я за ним не посылал, — напряженно ответил Фабриций. — Он решил, что можно бросить мать и сестру и явиться сюда. Пришел только что.

— Горячность юных! — с улыбкой прокомментировал Флакк. — Тем не менее ты же позволишь ему утром выехать с нами?

— Я этого не планировал, — вежливо ответил Фабриций.

— Что? — изумленно переспросил Флакк. — И запретишь своему сыну обагрить себя кровью врага? Принять участие в том, что может стать одной из величайших побед нашей кавалерии? Сын Публия пойдет в бой, а он не старше Квинта.

— Дело не в этом.

— А в чем же?

— А вот это уже не твое дело, — зло пробормотал Фабриций.

Флакка не остановил такой отпор.

— Ладно тебе, — принялся он уговаривать Фабриция. — Если только парень не совершил человекоубийства, ведь наверняка можно позволить ему воспользоваться такой прекрасной возможностью? Это может стать блестящим началом его карьеры — карьеры, которая только начнется, когда твоя семья породнится с Минуциями.

Взбешенный Фабриций попытался взять себя в руки. Из-за напора Флакка они оказались в ситуации, когда отказываться было бы грубостью. Кроме того, это может лишить Квинта шансов на продвижение по службе. Даже женившись на Аврелии, Флакк юридически не обязан помогать своему шурину, только лишь по доброй воле. Фабрицию ничего не оставалось, как сделать довольный вид.

— Очень хорошо. Я спрошу у консула разрешения включить Квинта в мой отряд.

— Превосходно! — вскричал Флакк. — Публий не откажется от такого кавалериста, как твой сын.

Квинт поверить не мог столь быстрой перемене в своей судьбе.

— Благодарю вас, — сказал он, не скрывая улыбки. — Я тебя не подведу, отец.

— Считай, что тебе повезло, — рыкнул Фабриций и ткнул ему в грудь пальцем. — Ты еще не заслужил оправдания.

— Слава, которой он покроет себя завтра, заставит тебя забыть обо всем, что бы он ни совершил, — уверенно заявил Флакк, подмигивая Квинту. — А теперь пошли, не будем больше заставлять Публия нас ждать.

— Точно, — согласился Фабриций и показал на ближайшую палатку. — Вот в этой есть свободное место. Скажи тем, кто в ней, что я приказал тебе туда заселиться. А снаряжение тебе найдем позже.

— Да, отец. Благодарю тебя.

Фабриций не ответил.

— До завтра, — сказал Флакк. — Мы покроем землю телами крысенышей!

Перед глазами Квинта сразу же возник образ Ганнона. С трудом улыбнувшись, юноша постарался думать о другом. Главное — разгромить карфагенян, пытался убедить он себя.

Глава 19

ВОССОЕДИНЕНИЕ

Ганнон не осмелился переправляться по временному мосту через реку верхом на муле. И так он достаточно искушал судьбу, выезжая из военного лагеря на муле. Сразу видно, что он раб. Дорогу к переправе охраняли по крайней мере две центурии легионеров. Как бы лениво они ни несли службу, Ганнон сомневался, что они настолько глупы, чтобы позволить темнокожему парню, говорящему на латыни с акцентом, пройти просто так. Поэтому он направился на запад вдоль южного берега, ища подходящее место для переправы.

Зимние ветры оставили деревья без листьев, и местность была пустынной и хорошо просматривалась со всех сторон. Ганнон понимал, что ситуация складывается хуже некуда. Безоружный, если не считать кинжала, он не имел никакого желания ни с кем встречаться, пока не пересечет реку и не окажется в землях инсубров, по большей части враждебных римлянам. Но и там Ганнон предпочел бы оставаться один. По сути, он не мог доверять никому, кроме своих соплеменников или карфагенских наемников. Но, хотя он понимал, что опасность окружает его со всех сторон, юноша пребывал в приподнятом настроении. Он чувствовал, что войско Ганнибала очень близко.

Ганнон даже не смел задумываться о том, живы ли отец и братья, и здесь ли они, с карфагенским войском. Он понимал, что даже надеяться на это абсолютно бессмысленно. Его родные вполне могли остаться в Иберии. Или их даже могли отослать обратно в Карфаген. Что же ему делать, если все окажется именно так? К кому ему обратиться? Но сейчас Ганнона это не слишком беспокоило. Он сбежал, и, будь на то воля богов, вскоре окажется под командой Ганнибала. Станет еще одним воином Карфагена.

Два дня и две ночи Ганнон двигался на запад, избегая селений и ферм, ночуя в ямах и канавах, скрываясь ото всех. Несмотря на сильный холод, он не разводил костров. Ему вполне хватало одеял, чтобы не замерзнуть насмерть, но нормально выспаться так и не удалось. Ничего. Сейчас главное быть настороже. Несмотря на усталость, Ганнон с каждым днем все больше наслаждался свободой.

Удача продолжала улыбаться ему. Ранним утром третьего дня юноша достиг брода через реку По. У переправы он заметил ряд небольших хижин, но снаружи никого не было видно. Дни были коротки, а работа в полях замерла до весны. Как и большинство селян в это время года, здешние жители рано ложились спать и поздно вставали. Тем не менее Ганнон почувствовал себя очень уязвимым, раздеваясь у кромки воды. Сложив одежду в мешок, он тщательно скрутил промасленную кожу и туго связал ее крепкими шнурами. И, голый, в чем мать родила, потащил упирающегося мула в реку. Вода оказалась дико холодной. Ганнон знал, что, если они быстро не переправятся, мышцы сведет от холода и он утонет. Из-за зимних дождей уровень воды поднялся, и некоторое время ему и мулу пришлось плыть, преодолевая течение. Ганнон держал животное за повод и греб изо всех сил, но его начала охватывать паника. К счастью, мул оказался достаточно силен, чтобы вытащить их обоих на мелководье. Наконец они оказались на берегу. Холодный ветер обжег мокрую кожу, зубы начали выбивать дробь. Однако в мешок проникло совсем мало воды, а значит, и одежда была почти сухой. Ганнон быстро оделся. Обернулся одеялом, чтобы быстрее согреться, забрался на мула и двинулся дальше.

День проходил, и Ганнону было все радостнее. Он углубился в земли инсубров. Войско Ганнибала должно быть совсем недалеко. С тех пор как пираты пленили его, казалось совершенно невозможным, что он когда-нибудь окажется в такой ситуации. Но благодаря Квинту все получилось. Ганнон молился о том, чтобы друг пережил предстоящую войну, а потом, вполне естественно, вернулся к мыслям о своей семье. И впервые за долгое время перестал следить за дорогой.

Но вскоре реальность рывком вернула его обратно. Спускаясь в лощину, Ганнон услышал тревожный треск дятла, резкий и настойчивый. Осмотрев деревья, он так и не заметил, что могло напугать птицу. Но птицы просто так не подают сигнала тревоги. Страх кислой волной поднялся из его желудка. Идеальное место для засады. Для разбойников, чтобы напасть и убить одинокого путешественника. Ганнона объял ужас. В то же мгновение, сбив листья ближайшего куста, просвистела пара дротиков, едва не коснувшись его головы. Молясь о том, чтобы нападавшие были пешими, карфагенянин ударил пятками в бока мулу. Животное почуяло страх наездника и отважно ринулось прочь из лощины. Еще несколько дротиков были выпущены им вслед, но, когда Ганнон обернулся, надежда окончательно оставила его. Из укрытия появились всадники, по несколько человек с каждой стороны дороги. Их было не меньше шести, и все на лошадях. Нет никаких шансов о них сбежать, тем более на муле. Ганнон злобно выругался. Это самый жестокий удар судьбы с тех пор, как его унесло в море. Пройти через все то, что он пережил, чтобы погибнуть от рук кучки разбойников в паре миль от войска Ганнибала…

Он ничуть не удивился, когда впереди него, преградив ему путь, появились и остальные разбойники. Сжав в руке кинжал — единственное оружие, имевшееся у него, — Ганнон приготовился подороже продать свою жизнь. Но всадники приблизились, и его сердце подпрыгнуло от радости. Он не видел нумидийских кавалеристов с тех пор, как покинул Карфаген, но ошибиться было невозможно. Какие еще конные воины ездили на лошадях без седел, поводьев и стремян? Или носили открытые по бокам туники, даже зимой?

Он едва успел открыть рот, чтобы поприветствовать нумидийцев, когда в его направлении полетела следующая порция дротиков. Два едва не попали в него. Ганнон быстро вскинул руки вверх, ладонями вперед.

— Стойте! Я карфагенянин! — закричал он на родном языке. — Я карфагенянин!

Его крики ничего не изменили. Снова полетели дротики, и один попал мулу в круп. Взбрыкнув от боли, животное сбросило юношу. От удара о жесткую землю у него сбилось дыхание. Едва видел, как мул, сильно хромая, поскакал прочь. В мгновение ока его окружили ухмыляющиеся нумидийцы. Трое спрыгнули с коней и подошли, держа наготове оружие. «Какая глупая смерть, — с горечью подумал Ганнон. — Погибнуть от рук своих, просто из-за того, что они даже не знают твой родной язык…»

И вдруг его осенило. Он в свое время немного учил шипящий язык нумидийцев.

— Стой… — с трудом проговорил Ганнон. — Я… друг.

Трое нумидийцев озадаченно взглянули на пленника. Потом осыпали его градом вопросов на их родном языке. Ганнон понимал одно слово из десяти.

— Я не римлянин, я друг, — только и мог повторять он снова и снова.

Этого оказалось недостаточно. Замахнувшись, один из нумидийцев пнул Ганнона ногой в живот. У юноши перед глазами замелькали звездочки, и он едва не потерял сознание от боли. Последовали новые удары, и он напрягся, ожидая, что в любой момент в него может вонзиться дротик.

Но тут прозвучал сердитый голос, и избиение сразу же прекратилось.

Ганнон осторожно посмотрел вверх и увидел всадника с вьющимися мелкими кольцами черными волосами. Ганнон с удивлением отметил, что у него на поясе был меч. «Командир», — из последних сил подумал Ганнон.

— Я ослышался или ты говорил на карфагенском? — спросил воин.

— Да, — ответил Ганнон, чувствуя облегчение и удивление оттого, что хоть кто-то знает его родной язык. Сел и тут же скривился от боли. — Я карфагенянин.

Его собеседник приподнял бровь.

— Что же, во имя Мелькарта, ты делаешь здесь, посреди этой проклятой богами замерзшей земли?

— Некоторое время назад меня продали в рабство римлянам, — попытался объяснить Ганнон. — Услышав новости о вторжении Ганнибала, я сбежал, чтобы присоединиться к войску.

Нумидийца это явно не убедило.

— Кто ты?

— Меня зовут Ганнон, — с гордостью ответил юноша. — Сын Малха. Мой отец — один из старших командиров ливийских копейщиков. Если я попаду в войско Ганнибала, то надеюсь, что смогу воссоединиться с ним и моими братьями.

Воцарилось долгое молчание. Ганнон почувствовал, как страх постепенно возвращается к нему. «Не покидай меня сейчас, великая Танит», — взмолился он.

— Странная история. Кто сказал, что ты не шпион? — не опасаясь, что его может услышать пленник, принялся рассуждать командир.

Несколько наиболее ретивых воинов тут же вскинули дротики, и у Ганнона упало сердце. Если они его сейчас убьют, то никто и не узнает.

— Стоять! — отрезал командир. — Если этот человек действительно много времени провел у римлян, он может оказаться полезным Ганнибалу. — Он ухмыльнулся Ганнону и добавил: — А если ты говоришь правду, подозреваю, что твой отец — в нашем войске он или нет, — предпочтет увидеть тебя живым, а не мертвым.

— Благодарю тебя, — проговорил Ганнон и широко улыбнулся.

Командир отдал приказ. Тут же к юноше подбежали нумидийцы и поставили юношу на ноги, не забыв крепко связать ему запястья. Правда, в этот раз обошлось без болезненных тычков и затрещин. Когда все оседлали коней, один из наездников подхватил Ганнона и перекинул его впереди себя. Тот не возражал. Его мул был ранен, и другого способа быстро попасть в лагерь карфагенян не было. По крайней мере, его не тащили на веревке позади лошади.

Нумидийцы поскакали на запад, а Ганнон принялся благодарить всех богов, каких мог вспомнить, но особенно Танит, к которой забыл обратиться, выходя из дома в Карфагене.

Они еще не успели выехать из леса, когда он почувствовал, что богиня еще раз ему улыбнулась.

Как только они очутились в военном лагере Ганнибала, Ганнона тут же спустили на землю. Он в изумлении огляделся вокруг, все еще не веря тому, что карфагенское войско стоит так близко к границе Италии. Сердце его так и прыгало от счастья. Он снова со своим народом! Однако чувство радости сменилось беспокойством. Воинов было намного меньше, чем он ожидал увидеть. А выражение их лиц… Оно потрясло юношу. Все несли на себе отпечаток недавних лишений и перенесенных страданий. У людей были неухоженные бороды, грязная одежда, да и, честно говоря, им не мешало бы хорошенько поесть. Вьючным животным и слонам досталось не меньше. Ганнон обеспокоенно поглядел на командира нумидийцев и тихо пробормотал:

— Должно быть, переход через Альпы был ужасен.

— Ты и представить себе не можешь, — угрюмо ответил тот. — Враждебные племена. Оползни. Лед. Снег. Голод. Мы потеряли, погибшими и сбежавшими, двадцать пять тысяч человек. И это только за месяц. Почти половину войска.

Ганнон в ужасе открыл рот и тут же подумал о судьбах отца и братьев. Ведь они легко могли оказаться среди погибших! Он поднял глаза на нумидийца и понял, что тот внимательно за ним наблюдает.

— Зачем ты мне об этом рассказал? — запинаясь, спросил он.

— Я говорю то, что считаю нужным. Римляне никогда об этом не узнают, — он жестко усмехнулся и улыбнулся вполне дружелюбно. — Вряд ли ты сможешь на своих двоих убежать от моих воинов.

— Не убегу, — сглотнув комок в горле, согласился Ганнон.

— Особенно если ты сказал правду насчет того, кто ты такой, а?

Ганнон бесстрашно встретил пронзительный взгляд нумидийца. Но тут его кольнуло страхом. Что, если здесь не найдется никого, кто смог бы поручиться за него? Что с ним тогда будет?

— Да, так и есть, — отрезал Ганнон, молясь богам, чтобы они не отняли от его губ чашу удачи теперь, в самый последний момент. — Отведи меня к палаткам ливийцев.

Шутливо поклонившись, нумидиец пошел вперед и остановил первого же встречного копейщика.

— Мы ищем командира по имени…

Он вопросительно взглянул на Ганнона.

— Малх! — тут же выпалил юноша.

К невероятному облегчению Ганнона, копейщик показал большим пальцем себе за спину.

— Третья палатка отсюда. Та, что больше остальных.

— Что ж, неплохо, — произнес нумидиец и, легко соскочив с коня, знаком показал, чтобы Ганнон шел следом. Трое его воинов, аккуратно обходя палатки, следовали за ними, в руках у них были зажаты дротики.

— Похоже, вот эта, — сказал командир, останавливаясь у большого кожаного шатра. Палатка была закреплена множеством растяжек, привязанных к вбитым в землю кольям. Снаружи на страже стояли двое копейщиков.

Ганнона охватила буря чувств. Страх, что отца может не быть на месте. Радость и облегчение от того, что после всех испытаний он наконец сможет увидеть своих родных. Юноша повернулся к командиру.

— Останься здесь.

— А? Не ты тут командуешь, — рыкнул нумидиец. — Пока я не услышу другого, ты хренов пленник.

— У меня руки связаны, куда я сбегу?! — вскричал Ганнон. — Тыкнешь мне в спину своим долбаным копьем, если попытаюсь. Но сюда я войду сам.

Нумидиец увидел в глазах Ганнона железное упорство. И внезапно понял, что пленник может оказаться куда выше чином, чем он сам. Добродушно кивнул.

— Мы подождем здесь, — наконец согласился он.

Ничего не ответив, враз одеревеневший Ганнон пошел к шатру.

Один из копейщиков двинулся навстречу.

— По какому делу? — резко спросил он.

— Это шатер Малха? — вежливо спросил Ганнон.

— А кто спрашивает? — угрюмо спросил в ответ воин.

У Ганнона лопнуло терпение.

— Будь проклята твоя наглость! — зарычал он. — Отец? Ты здесь?

Копейщик, сделавший было еще шаг, замер как вкопанный.

— Отец? — снова крикнул Ганнон.

Внутри шатра кто-то кашлянул.

— Бостар? Это ты? — послышался голос Малха.

Ганнон расплылся в улыбке. Значит, Бостар тоже жив!

Спустя мгновение появился Малх в полном боевом снаряжении. Сначала, хмурясь, взглянул на часовых.

— Кто здесь только что кричал?

— Это я, отец! — радостно ответил Ганнон, выходя вперед. — Я вернулся.

Малх побледнел как полотно.

— Г-ан-нон? — запинаясь на каждой букве, произнес он.

Из глаз юноши брызнули слезы, он улыбнулся и кивнул.

— Хвала всем богам! Это чудо! — вскричал Малх. — Кто тебя связал?

Ганнон мотнул головой в сторону нумидийцев, а они, в свою очередь, не знали, куда деться от смущения.

— Они не знали, верить моему рассказу или нет.

Выхватив кинжал, Малх разрезал веревку на запястьях Ганнона и, как только она упала, крепко обнял сына. Его сотрясали рыдания, и юноше казалось, что прошла вечность, прежде чем Малх смог разомкнуть свои железные объятия. Ганнон с удовольствием обнял отца в ответ. Наконец Малх сделал шаг назад, оглядывая сына.

— Это ты… — еле слышно прошептал он. На его лице появилась столь редкая улыбка счастья. — Как ты вырос! Настоящий мужчина!

Ганнон только сейчас заметил, как постарел отец. Глубокие морщины прорезали его лоб и щеки. Под глазами тяжелые мешки — последствия усталости и постоянного недосыпания. Волосы заметно поседели, и сейчас их можно лишь с натяжкой назвать черными. И эти изменения с болью отдавались в сердце Ганнона. Но еще через мгновение он заметил, как изменились глаза отца. Они не были потухшими, нет — они были полны радости, той, что как казалось Ганнону, никогда не вернется к отцу после смерти его матери. И он наконец сообразил, Что она появилась лишь оттого, что к нему вернулся Младший сын.

— Я слышал, ты окликнул Бостара. Сафон тоже здесь?

— Да, да, оба. Они могут прийти в любой момент, — ответил Малх, и сердце Ганнона радостно забилось. Отец коротко взглянул на нумидийцев. — Кому я обязан такой радостью?

Командир нумидийцев быстро подошел и отдал честь.

— Замар, командир отряда, к твоим услугам, господин.

— Где ты его нашел?

— В десяти милях к востоку, господин, — ответил Замар, неуверенно глянув на Ганнона. — Прошу прощения за грубое обращение, господин.

— Все нормально, — тут же встрял Ганнон. — Ведь твои воины не могли знать, что я действительно карфагенянин. По крайней мере, ты не дал им убить меня и выслушал мой рассказ.

Замар благодарно склонил голову.

— Подожди здесь, — приказал Малх, скрылся за пологом шатра и мгновение спустя уже вышел оттуда с большим кожаным кошелем в руке. — В знак моей благодарности, — сказал он, отдавая кошель.

Глаза Замара расширились, когда он взял в руки позвякивающий подарок, а его воины начали воодушевленно переглядываться. Не важно, золото там или серебро: сам вес кошеля был достаточно красноречив.

— Благодарю, господин. Рад стараться, — отрапортовал Замар, отдал честь и скрылся за палатками.

— Пошли внутрь, — тихо проговорил Малх. Затащив Ганнона в шатер, он принялся хлопотать вокруг него так, как не делал уже многие годы. — Ты голоден? Пить хочешь?

С благодарностью приняв чашу вина, Ганнон уселся на трехногий табурет, который он помнил еще по их дому в Карфагене. Малх устроился напротив него. Они не могли отвести друг от друга радостных глаз и непрерывно улыбались.

— Так чудесно снова тебя видеть! — наконец прервал затянувшуюся паузу Ганнон.

— И мне тоже, — тихо ответил Малх. — Я смирился с тем, что ты погиб. Но сначала тебе удалось выжить в том ужасном шторме… ну, должно быть, Мелькарт простер свою длань над тобой и Суниатоном. — Его взгляд помрачнел. — Суни мертв?

Ганнон улыбнулся:

— Нет. Он просто не мог отправиться в путь, поскольку ранен, но мой друг о нем заботится. Скоро он сам отправится в Карфаген.

Малх снова, уже в который раз за день, улыбнулся.

— Хвала богам! А теперь рассказывай, что же случилось.

Ганнон рассмеялся:

— Я могу попросить тебя о том же самом, отец, обнаружив тебя по эту сторону Альп.

— Да, эта история тоже заслуживает отдельного рассказа, — согласился Малх. — Однако я хочу сначала услышать…

Но тут их беседу прервали голоса людей, приближающихся к шатру. Малх широко улыбнулся.

— Думаю, придется немного подождать. Ты же не захочешь рассказывать все дважды.

Лицо Ганнона просияло.

— Это Сафон и Бостар?

— Да, — подмигнув, ответил ему отец. — Просто сиди здесь. Не говори ни слова, пока они тебя не увидят.

Ганнон с воодушевлением следил за тем, как Малх направился к пологу шатра.

Спустя мгновение там очутились два так хорошо знакомых ему человека. Ганнон схватился за табурет, чтобы не вскочить им навстречу.

— Хорошие новости, отец. По всей видимости, к нам присоединятся около десяти тысяч галльских воинов, они уже на подходе, — объявил Бостар.

— Превосходные новости, — небрежно бросил Малх.

— Разве ты не доволен? — озадаченно спросил Сафон.

— У нас неожиданный гость.

Сафон фыркнул.

— Что может быть лучше, чем то, что мы только что тебе рассказали?

Малх молча повернулся и кивнул на дальнюю стенку шатра.

Ганнон больше не мог усидеть на месте. Он подпрыгнул и рванулся к братьям, смеясь и плача одновременно, Бостар крепко обнял его.

— Мы думали, ты погиб!..

Ганнон ухитрился высвободиться из объятий Бостара.

— Я бы и погиб, но боги меня не оставили.

Он потянулся к Сафону, но тот лишь неловко похлопал его по плечу. «Ведь не может же он до сих пор дуться на меня за то, что я убежал на рыбалку?» — подумал Ганнон.

Спустя мгновение старший брат сделал шаг назад.

— Как, во имя Гадеса, ты попал сюда? — спросил он.

— Где Суниатон? — добавил Бостар.

Вопросы полились рекой.

— Пусть он сам все расскажет, — вмешался Малх.

Ганнон прокашлялся. Все, о чем он сейчас думал, так это о своем неподобающем поведении, о своем ослушании, о своих ошибках в то роковое утро. Виновато поглядел на Малха.

— Прости меня, отец, — проговорил он. — Обещаю больше никогда так не сбегать. Мне следовало остаться и исполнять долг.

— То собрание не имело особых последствий, как и большинство из них, — со вздохом ответил Малх. — Если бы я получше понимал тебя, то меньше утомлял бы такими делами. Оставь это в прошлом и расскажи, как вы выжили в шторм.

Сделав глубокий вдох, Ганнон начал свой рассказ. Отец и братья ловили каждое его слово. Когда он дошел до того места, где его и Суниатона пленили пираты, Сафон мрачно кашлянул.

— Очень скоро их постигла достойная участь.

— А? — непонимающе переспросил Ганнон.

— Расскажу потом, — небрежно отмахнулся Малх. — Продолжай.

Подавив любопытство, Ганнон послушался отца. Гнев родных по поводу пиратов был ничем в сравнении с историей о том, как его купил Квинт на невольничьем рынке.

— Римский ублюдок! — бросил Сафон. — Хотел бы я, чтобы он сейчас оказался передо мной.

Ганнон поразился, насколько быстро в нем пробудилось желание защитить Квинта.

— Не все римляне такие плохие. Если бы не он и его сестра, меня бы здесь не было.

Сафон скривился. Даже на лице Бостара было написано недоверие и брезгливость. Лишь Малх казался совершенно спокойным и невозмутимым.

— Это правда! — крикнул Ганнон. — Вы же еще не слышали самого главного.

— Точно, — согласился Бостар.

— Тогда удиви нас, — приподняв бровь, проговорил Сафон.

Ошеломленный тем, насколько быстро к нему вернулась привычная неприязнь к старшему брату, Ганнон продолжил рассказ. Он сделал акцент на том, что Квинт организовал бегство не только ему, но и Суниатону, и как молодой римлянин из сословия всадников отправился с ним в Цизальпийскую Галлию, вместо того чтобы подойти к отцу прямо в Риме.

— Он достойный человек. Как и его сестра, хотя она еще почти ребенок. Это, в свою очередь, означает, что их отец — человек, достойный уважения, — согласился с ним Малх и, выставив челюсть, продолжил: — Какая жалость, что римский Сенат не наделен столь же высокими моральными устоями. Ты сам из первых рук слышал о том, как эти шлюхины дети потребовали выдать Ганнибала на «суд» в Рим, как они оболгали нас, обвиняя в нарушении договора, по которому мы не имели права заходить дальше Ибера. Их самодовольство не имеет себе равных! И все это после того, как они отняли Сицилию, Сардинию и Корсику…

Сафон и Бостар одобрительно кивнули.

Ганнон на мгновение почувствовал печаль. Пришло время забыть о доброте и великодушии и о всем том хорошем, с чем ему пришлось столкнуться в Италии. Слова отца с новой силой возродили в его сердце застарелую ненависть к Риму. Юноша глубоко вдохнул и медленно выдохнул. «Наконец-то я там, где так давно хотел оказаться, — подумал он. — Вместе с родными. В войске Ганнибала. Я — воин Карфагена. Римляне — наши враги. Да будет так!»

— Ты прав, отец. Так что же планирует Ганнибал?

Малх хищно улыбнулся:

— Напасть! Мы продолжим поход завтра, в поисках их легионов.

— Я в точности знаю, где они, — ответил Ганнон, стараясь не думать о Квинте. И у него не получилось.

— Тогда лучше отвести тебя к Ганнибалу, — с довольным видом заметил Малх.

— Правда?

— Конечно. Он обязательно захочет лично услышать все, что тебе известно.

Юноша повернулся к братьям.

— Я встречусь с Ганнибалом! — восторженно заорал он. Бостар ухмыльнулся, но Ганнон подметил кислый взгляд Сафона. Старые обиды вспыхнули в нем с новой силой.

— Что? Ты опять недоволен?

Сафон моргнул.

— Доволен, — тихо буркнул он.

— Что-то не похоже, — с горячностью произнес Ганнон.

— Потому что так оно и есть, — рыкнул Бостар. — Наш старший брат завидует каждому, кому благоволит командующий.

У Сафона набухли на шее вены.

— Чтоб тебя!.. — рявкнул он.

— Сафон! — крикнул Малх. — Закрой рот! И ты тоже, Бостар. Мы можем оставить наши разногласия хотя бы на один день, самый радостный из всех?

Пристыженные, братья кивнули.

Взяв Ганнона за руку, Малх повел его к выходу.

— Пошли, — бросил он через плечо.

Намеренно не глядя друг на друга, Сафон и Бостар двинулись следом за ними.

Ганнон не мог поверить, что отношения между братьями настолько плохи. Что же с ними случилось, ради всего святого? А еще он не мог поверить, с какой легкостью Сафону снова удалось вывести его из себя. Но, заметив вдали красочный шатер, Ганнон выбросил эти мысли из головы. Сейчас он встретится с величайшим военачальником в истории Карфагена. Человеком, осмелившимся не только навязать Риму войну, но и вести ее на его земле.

С потрепанным и полуголодным войском, цинично добавил его рассудок. Ганнон никак не мог отделаться от этой тревожной мысли, пока отец вел вперед его и братьев. Как они могут сравниться хотя бы числом с теми воинами, которых способен выставить Рим?

Вскоре они вышли на открытое место у шатра командующего. Глаза Ганнона расширились. По краям площади расхаживали сотни воинов со всего Средиземноморья, из народов, о которых юноша много слышал, но ни разу не видел. Нумидийские и иберийские пехотинцы рядом с лузитанами. Галлы со вздыбленными волосами и обнаженными торсами плечом к плечу с балеарскими пращниками и лигурийскими кавалеристами. У шатра находилась большая группа старших командиров, в ослепительно сверкающих отполированных анатомических нагрудниках, птеригах и шлемах с навершиями. Ганнибала было легко узнать по его пурпурному плащу. Рядом расположилась группа музыкантов, держащих инструменты — изогнутые керамические горны и карниксы, вертикальные бронзовые трубы, украшенные фигурками кабанов.

Ганнон коротко взглянул на отца.

— Что происходит?

Даже Сафон и Бостар выглядели изумленными.

Но Малх, как назло, не ответил. Он шел дальше, к командирам. Быстро что-то шепнул на ухо телохранителю Ганнибала, и они прямиком направились к командующему. Узнав Малха, Ганнибал улыбнулся. Ганнон почувствовал, что сейчас исполняется самая великая его мечта.

Малх отдал честь.

— На пару слов, командир, если можно.

— Безусловно. Только давай быстро, — ответил Ганнибал.

— Да, командир. Ты знаешь двух моих сыновей, Сафона и Бостара, — произнес Малх. — Но есть и третий, Ганнон.

Ганнибал с любопытством поглядел на юношу:

— Похоже, я припоминаю, что он попал в шторм и пропал.

— У тебя прекрасная память, командир. Потом я узнал, что по воле богов Ганнон не утонул. Моего сына и его друга подобрали в море пираты и продали в рабство. В Италию.

— Не могу поверить, неужели это он? — спросил Ганнибал, удивленно приподняв брови.

— Он и есть, командир, — ухмыляясь, ответил Малх.

— Боги всевышние! — воскликнул военачальник. — Иди сюда!

Вне себя от счастья, обтрепанный и грязный Ганнон послушно подошел.

Ганнибал несколько мгновений разглядывал его. Все затаили дыхание.

— Действительно, истинный сын Малха.

Ганнон не посмел ответить. Его сердце было готово вырваться из груди от счастья.

— Как же ты сбежал?

— Сын моего хозяина меня отпустил, командир.

— Правда? Почему, во имя Мелькарта?

— Однажды я спас ему жизнь, командир.

— Как занятно, — задумчиво пробормотал Ганнибал, почесывая подбородок. — И много тебе пришлось пройти?

— Нет, командир. Он отпустил меня у самой Плацентии.

— Тогда добро пожаловать. Твой отец и братья — отличные командиры. Надеюсь, ты будешь таким же.

Ганнон неловко поклонился.

— Сделаю все, что в моих силах, командир.

Ганнибал жестом показал, что разговор окончен.

— Подожди, командир, — спешно сказал Малх. — Благоговение, охватившее Ганнона при виде тебя, видимо, отшибло ему память. Он забыл сказать, что именно в Плацентии стоят лагерем Публий и его войско.

Ганнибал с интересом взглянул на них.

— Публий, говоришь? Один из Сципионов?

— Да, командир! — выпалил Ганнон, осознавая, что теперь его слышат все присутствующие командиры. — После того, как он потерял тебя у Родана, тотчас же вернулся в Италию.

Командующий разочарованно ахнул.

— И привел с собой все свое войско? — тихо спросил Ганнибал.

— Нет, командир. Он отправил его в Иберию под командой своего брата.

— Умный командующий, ничего не скажешь, — произнес Ганнибал и медленно выдохнул. — Гасдрубалу и Ганнону придется повоевать. Но этого и следовало ожидать… — Его темные глаза впились в молодого карфагенянина. — Что же теперь делает Публий?

— Они навели временный мост через По и собирались выступать на запад — это я слышал в тот день, когда сбежал.

— Когда это было? — спросил Ганнибал, наклоняясь вперед.

— Три дня назад, командир.

— Значит, он совсем близко. Превосходные новости! — Полководец стукнул кулаком о ладонь другой руки. — Каковы их силы?

Ганнон изо всех сил постарался вспомнить все, что он видел и слышал с тех пор, как покинул Рим.

— Отлично, юноша, — подвел итог Ганнибал, когда рассказ был окончен, и Ганнон покраснел до корней волос. — Вскоре мы столкнемся с нашим первым великим испытанием. Тогда то, чему мы сейчас станем свидетелями, становится еще более уместным. Если хочешь, можешь остаться здесь и все увидишь сам.

Ганнон принялся, запинаясь, бормотать слова благодарности. И тут на площадку перед шатром Ганнибала вывели дюжину пленников.

— Кто они? — спросил Ганнон.

— Аллоброги и воконты, пленники, захваченные во время перехода через Альпы, — объяснил ему отец.

У Ганнона сжало живот. Люди перед ним выглядели перепуганными.

Трубный звук горнов и карниксов прервал их разговор. Сразу после Ганнибал вышел вперед. Собравшиеся воины тут же прекратили все разговоры. Все наблюдали за тем, как колонна рабов вынесла на бронзовых подносах сверкающие кольчуги, шлемы, золотые наручные кольца и гривны, красивые плащи, украшенные волчьим мехом, и, наконец, мечи с позолоченными рукоятями.

Ганнибал дал пленникам время насладиться зрелищем роскошных подарков, а затем заговорил.

— Вас привели сюда, чтобы вы сделали простой выбор…

Он на мгновение замолчал, наблюдая за тем, как его слова переводят пленникам.

— Я даю шанс выиграть свободу шести воинам. Вы разделитесь на пары и будете биться насмерть. Трое выживших получат по хорошему коню, выберут себе дары из того, что выставлено перед вами, и им будет позволено беспрепятственно уехать отсюда. Тех, кто не согласится сражаться, продадут в рабство.

Установилась минутная тишина, а секунду спустя все как один закричали, выбрасывая руки, сжатые в кулаки.

Главный переводчик повернулся к Ганнибалу:

— Они все хотят обрести эту честь, господин. Все до единого.

Ганнибал широко улыбнулся.

— Объявите об этом моим воинам! — приказал он.

Стоящие вокруг издали дружный вздох в знак признательности, когда им перевели ответ аллоброгов.

Малх наклонился к Ганнону.

— Поединок насмерть очень почетен среди галлов, — прошептал он. — Такая смерть намного лучше, чем жизнь в рабстве.

Но Ганнон все еще не понимал, что происходит.

— Я не в силах позволить это каждому, — объявил Ганнибал. — Постройте их в два ряда.

Он дождался, пока его приказание будет исполнено, и каждый пленник занял положенное ему место.

— Выбирайте каждого четвертого, пока не наберется шестеро, — проревел Ганнибал.

Команду тут же выполнили, и остальных пленников отогнали в сторону. Полудюжине воинов вручили мечи и щиты и, когда был подан сигнал, приказали сражаться. Они бросились друг на друга, как одержимые, и вскоре на твердую как камень землю пролилась первая кровь.

— В чем тут смысл? — пробормотал Сафон спустя несколько мгновений. — Можно было просто убить их всех, и дело с концом.

— Твой любимый ответ на все, будь он проклят! — зло возразил Бостар.

— Тсс! — зашипел Малх. — Ганнибал ничего не делает просто так.

Ганнон снова поразился глубине неприязни между братьями, но сейчас у него не было времени раздумывать над этими печальными переменами.

Поединки были короткими и жестокими. Вскоре трое окровавленных воинов стояли над телами поверженных противников, ожидая выполнения обещаний Ганнибала. Так оно и случилось. Каждому позволили выбрать себе подарки с подносов, а затем и коня из тех, что держали под уздцы рядом. А затем, под радостные крики всех присутствующих, им позволили уехать.

— Вам же может достаться куда больше! — крикнул Ганнибал воинам. — Для вас ценой победы станут не только кони и плащи. Вы станете хозяевами всем богатствам Рима, и вам позавидуют все живущие.

Оглушительный рев, последовавший за его словами, взметнулся в зимнее небо.

Потрясенный блестящей тактикой Ганнибала, Ганнон поглядел на Бостара.

— Он доведет нас до самых вражеских врат! — воскликнул старший брат.

— Это так, — согласился Малх.

— Где мы убьем этих шлюхиных детей, всех до единого! — рыкнул Сафон.

Ганнон воспрял духом. Рим будет разгромлен. В это он только что поверил.

Глава 20

НЕУДАЧИ

Несколько дней спустя Квинт сидел у костра в лагере со своими новыми товарищами. Был день, стояла холодная пасмурная погода. Порывистый ветер нес над лагерем низкие облака, из которых в любой момент мог посыпаться снег, испортив и так не слишком хорошее настроение.

— До сих пор поверить не могу, — простонал Лициний, болтливый тарентинец, один из соседей Квинта по палатке. — Проиграть первый же бой с гуггами… Какой позор!

— Это всего лишь стычка, — мрачно сказал Квинт.

— Возможно, — согласился Калатин, другой сосед по палатке. Он был на год старше Квинта, но все остальные считали их ровесниками. — Однако весьма серьезная. Думаю, все рады, что сейчас сидят здесь, а?

Товарищи согласно загудели, и Квинт тоже согласно кивнул.

— Видите, какие у нас потери! Погибла почти вся кавалерия и сотни велитов. Шесть сотен легионеров попали в плен, Публий тяжело ранен. Вряд ли можно назвать это хорошим началом, так ведь?

— Уж точно, — согласился Цинций, еще один сосед Квинта, дюжий мужчина с румяным лицом и копной рыжих волос. — И с тех пор мы отступаем. Что подумает о нас Ганнибал?

— Почему мы вообще отходим, во имя Гадеса? — требовательно спросил Лициний. — После того как мы разрушили мост, карфагеняне не смогут переправиться через Тицин. Они никогда до нас не доберутся.

Калатин огляделся, убеждаясь, что поблизости нет командиров.

— Мне кажется, что консул перепугался. И это не удивительно, учитывая, что он теперь не может идти в бой.

— Откуда вам знать, что думает Публий? — раздраженно возразил Квинт. — Он вовсе не дурак.

— Будто ты сам хорошо консула знаешь, новичок, — бросил Цинций.

Квинт помрачнел, но счел за лучшее не отвечать. Цинций явно был не прочь подраться, а размером он был вдвое больше него.

— Почему Публий не воспользовался шансом, когда Ганнибал вышел на битву перед нашим лагерем? — продолжил Цинций. — Какая прекрасная была возможность! А он все упустил…

Остальным ничего не оставалось, как мрачно согласиться.

— Я считаю это откровенной трусостью, — продолжал Цинций, радуясь, что оказался в центре внимания.

Квинт больше не мог сдерживаться:

— Лучше сражаться там, где ты выбрал, и тогда, когда ты выбрал! — заявил он, вспоминая слова отца. — И вы все это знаете! Сейчас мы не можем сделать ни того, ни другого и, поскольку Публий ранен, не сможем и в ближайшем будущем. Намного правильнее оставаться на безопасной позиции, здесь, в лагере. Представьте себе, что может случиться в противном случае.

Цинций гневно взглянул на Квинта, но видя, что остальные погрузились в мрачное молчание, решил последовать примеру товарищей.

Сейчас Квинта мало что могло обрадовать. Не сомневаясь в отваге Публия, он был совсем иного мнения о Флакке. Для того чтобы понять, что его будущий зять слишком далек от геройства, должно было произойти нечто совсем неординарное. Но реальность случившегося при Тицине трудно было отрицать. Флакк выехал с другими кавалеристами в тот злополучный разведывательный патруль по собственной инициативе. Квинт был в восторге, когда ему тоже разрешили в нем участвовать. Он и отец видели Флакка, когда началась схватка, но не после нее. Он появился лишь тогда, когда потрепанные остатки отряда переправились через реку Тицин и вернулись в лагерь римлян. Скорее всего, Флакк, увидев, что карфагеняне берут верх, отправился за подмогой. Естественно, старшие трибуны отказались выводить пехоту на временный мост. Там они столкнулись бы с вражеским войском, целиком состоявшим из кавалерии. И что же Флакк мог сделать в этой патовой ситуации?

Безусловно, не стоило подвергать сомнению правильность действий будущего зятя. События развивались слишком стремительно. Пришлось это просто принять. Хотя Фабриций особо не разговаривал с Квинтом по этому поводу, но юноша понимал, что отца серьезно беспокоит вероятность того, что Флакк струсил. Квинт чувствовал то же самое. Хотя в ходе боя он и испугался, но, по крайней мере, не оставил позиции и бился с врагом. Аврелия не должна выходить замуж за человека пусть и с хорошими связями, но при всяком удобном случае пытающегося избежать участия в боях. Поворошив угли палкой, Квинт постарался забыть об этом. С него и так хватало, что остальные возобновили свой унылый разговор.

— Мой конюх выпивал с легионерами, охраняющими шатер Публия, — сообщил Лициний. — Они говорили, что Лилибей на Сицилии атакован огромным карфагенским флотом.

— Нет! — воскликнул Цинций.

Лициний лишь мрачно кивнул.

— Так что теперь Семпроний Лонг не придет к нам на подмогу.

— Как ты можешь быть уверен? — требовательно спросил Квинт.

— Легионеры поклялись могилами матерей, что это правда.

Квинт с сомнением поглядел на него.

— Тогда почему мы это больше ни от кого не слышали?

— Это должно было остаться в полной тайне, — пробормотал Лициний.

— Ну, я слышал, что все племя бойев идет на север, чтобы присоединиться к Ганнибалу, — тут же вмешался Цинций. — Если это так, то нас зажмут в клещи, они и гугги.

Квинт вспомнил, что ему рассказывал отец. Из коровы, которая не могла разродиться, извлекли чудовищного теленка, будто вывернутого наизнанку, со всеми органами наружи. Это случилось на ферме неподалеку. Тем не менее уродец оказался жив. Командир, знакомый Фабриция, сам это видел, когда был в патруле. «Прекрати», — сказал себе Квинт, стискивая зубы.

— Давайте не будем пугаться раньше времени, — предложил он. — Все эти истории слишком надуманны.

— Так ли? А что, если боги разгневались на нас? — возразил Лициний. — Я вчера ходил в храм в Плацентии, чтобы сделать подношение, и жрецы сказали, что священные куры перестали есть. Тебе и этого недостаточно?

Квинт вышел из себя:

— Нам, что, пойти и сдаться Ганнибалу?!

— Нет конечно же! — краснея, ответил Лициний.

Квинт обернулся к Цинцию, сокрушенно качающему головой.

— Тогда заткните свои поганые рты! Такие разговоры подрывают боевой дух. Мы всадники, не забыли? Простые воины должны видеть в нас пример, а не заодно с нами наполнять сердца страхом перед Гадесом.

Пристыженные товарищи принялись внимательно разглядывать сандалии.

— Хватит с меня вашего нытья! — рыкнул Квинт и решительно встал. — Увидимся.

Не дожидаясь ответа, он решил разыскать отца. Может, Фабриций расскажет что-нибудь более утешительное, чем эти вояки. Квинт надеялся на это всем сердцем, потому что сам изо всех сил боролся с унынием. Он научился хорошо скрывать его, но жестокая стычка со смертоносными нумидийскими кавалеристами Ганнибала потрясла его до глубины души. Им повезло, что они вообще остались живы. Неудивительно, что его товарищи с готовностью обсуждают слухи, будоражащие лагерь. Квинту самому приходилось прилагать все силы, чтобы бороться со страхом.

Отца в палатке не оказалось. Один из часовых сообщил, что он направился к консулу. Хорошо, прогуляюсь, подумал Квинт, развею мрачные мысли. По пути он прошел мимо палаток кеноманов, местного галльского племени, воюющего на стороне Рима. Здесь их было больше двух тысяч, по большей части — пехота, и лишь немного конных. Они держались своих кланов, и языковой барьер этому способствовал, но между ними и римлянами сложились дружеские отношения, и Квинту это нравилось. Он окликнул первого увиденного воина, рослого здоровяка, сидевшего на табурете у палатки. К его удивлению, воин отвернулся, продолжая смазывать меч. Квинт не придал этому значения, но это повторилось секунду спустя. Несколько воинов, шагах в десяти от него, сперва окатили юношу холодными взглядами, а потом, с каменными лицами, и вовсе отвернулись.

Ничего, успокаивал себя Квинт. Вчера погибли десятки их товарищей. Наверное, каждый потерял в бою отца или брата.

— Аврелия! Аврелия!

Голос Атии вырвал Аврелию из приятных мечтаний о Ганноне и Квинте. Девушка была уверена, что сейчас самое важное, что они до сих пор все еще остаются друзьями, несмотря на всю абсурдность такого положения. Она уловила требовательность в голосе матери, но такое утро мало что могло испортить.

— Что такое, мама?

— Выходи быстрее!

Аврелия вскочила с постели. Открыв дверь, она с удивлением увидела Гая, стоящего в атриуме вместе с матерью. Оба выглядели очень серьезными. Метнувшись обратно, Аврелия накинула поверх шерстяной ночной рубашки легкую тунику и выбежала из спальни.

— Гай! — вскричала она. — Как здорово, что ты приехал!

Тот неловко поднял взгляд.

— Рад тебя видеть, Аврелия.

Его мрачный вид заставил живот Аврелии скрутиться в жесткий комок. Она быстро взглянула на мать и заметила, что у нее в глазах блестят слезы.

— Ч-что т-такое? — запинаясь, спросила Аврелия.

— Вести из Цизальпийской Галлии, — сообщил Гай. — Плохие.

— Наша армия разгромлена… — не скрывая удивления, пробормотала Аврелия.

— Не совсем, — ответил Гай. — Но несколько дней назад случилась крупная стычка у реки Тицин. Нумидийцы Ганнибала нанесли тяжелые потери нашей кавалерии и велитам.

Аврелии показалась, что мир покачнулся.

— С отцом все в порядке?

— Мы не знаем, — коротко бросила мать, не отводя от ее лица темных печальных глаз.

— Ситуация непонятная, — прошептал Гай. — Может, с ним все в порядке.

— Тяжелые потери… — медленно повторила Аврелия. — Насколько тяжелые, известно?

Ответа так и не последовало.

— Гай? — изумленно переспросила Аврелия.

— Они говорят, что из трех тысяч кавалеристов в лагерь вернулись сотен пять, — стараясь отвести взгляд, ответил Гай.

— Как же, во имя Гадеса, ты можешь говорить, что отец жив?! — вскричала Аврелия. — Куда вероятнее, что он погиб!

— Аврелия! — рявкнула Атия. — Гай пытается оставить нам хоть какую-то надежду.

— Простите… — сказал Гай, краснея.

Атия подошла и взяла юношу за руку.

— Не за что извиняться. Ты выехал с первыми лучами солнца, чтобы передать нам это сообщение. Мы очень благодарны.

— А я — нет! Как я могу быть благодарна за такие вести?! — завопила Аврелия и, разрыдавшись, побежала к дверям, не заметив изумленного привратника. Она распахнула двери и выбежала наружу, не обращая внимания на крики позади.

Ноги сами привели Аврелию в конюшню. Она приходила сюда всякий раз, когда ссорилась с матерью, и это место давно уже стало ее убежищем. Не глядя по сторонам, прямиком подошла к единственному коню, которого оставил отец. Сейчас этот крепко сложенный серый жеребец мало кого интересовал на вилле. Заметив ее, конь приветственно заржал. Отчаяние захлестнуло Аврелию душной волной, из глаз брызнули слезы. Долгое время она стояла, рыдая, представляя себе отца, которого она уже никогда не увидит. Лишь почувствовав, как конь тычется в ее волосы, она немного пришла в себя.

— Яблока хочешь, да? — прошептала она, гладя коня по носу. — А я-то, дурочка, с пустыми руками пришла… Подожди немного, принесу.

Благодарная коню за то, что он отвлек ее, Аврелия пошла к яблокам, хранящимся в углу конюшни, и, выбрав самое крупное, вернулась. Конь навострил уши и радостно заржал. Горе с новой силой обрушилось на Аврелию. Она успокоила себя единственным способом, каким могла.

— Хотя бы Квинт в Иберии, в безопасности, — прошептала она. — Может, боги смилостивятся над ним.

Фабриций совещался с Публием, поэтому Квинту до самого вечера не удалось повидаться с отцом. Когда он рассказал ему о паникерстве товарищей, реакция Фабриция была совершенно здравой.

— Что бы там ни судачили, Публий все делает правильно. Через пару месяцев он полностью поправится. Слухи насчет того, что карфагенский флот атаковал Семпрония Лонга, — грязные сплетни, уж это я знаю. Публий точно рассказал бы мне о таком. То же самое могу сказать и насчет сведений о восставших бойях. А по поводу плохих знамений… Хоть кто-нибудь из твоих товарищей это сам видел?

Когда Квинт покачал головой, Фабриций рассмеялся.

— Нет конечно же. Кроме того теленка, уродца, каприза природы, ничего и не было. Куры в храме Юпитера могли и перестать клевать зерно, но в этом нет ничего необычного. Эти нежные твари вечно болеют и дохнут, особенно в такую погоду, как сейчас. — Фабриций похлопал по голове, потом по груди, где сердце, и, наконец, по рукояти меча. — Доверяй только этому, прежде чем беспокоиться о чужих словах.

Квинта обрадовал настрой отца. Он также был ему очень благодарен за то, что тот больше не вспоминал о желании отправить его домой. Об этом даже не заходил разговор с тех самых пор, как римляне потерпели поражение у Тицина. Может, из-за количества погибших в бою кавалеристов, может, потому, что Фабриций передумал и согласился, чтобы сын служил в кавалерии. Квинт не знал этого, да и ему было все равно. Хорошего настроения прибавила и чаша вина под миску густой похлебки, которой накормил его отец. Обратно Квинт двинулся в куда более хорошем расположении духа.

Но его хорошее настроение не продлилось долго. Порывы ветра, старавшиеся сбить с ног Квинта на обратном пути, стали еще беспощаднее, чем утром. Они проникали сквозь плащ и пронизывали холодом до костей. Легко представить себе, что боги наслали такую погоду в наказание римлянам. Вот-вот пойдет снег. Беспокойство Квинта, только что утихшее, вернулось с новой силой.

Немногие воины, бывшие на улице, поспешно расходились по палаткам. Квинту и самому не терпелось забраться под одеяло и попытаться обо всем забыть. И тут он с удивлением увидел кеноманов. Те стояли вокруг зажженных костров, положив друг другу руки на плечи, и что-то тихо и печально распевали. Наверное, оплакивают погибших, подумал Квинт, вздрагивая. Пускай.

Когда юноша вошел в палатку, первым его заметил Лициний.

— Прости за то, что наговорил сегодня, — тихо сказал он из-под одеяла. — Мне не следовало открывать рта.

— Ничего страшного. У всех нас не слишком-то хорошо на душе, — ответил Квинт, сдергивая мокрый плащ, и подошел к тюфяку. Он был рядом с постелью Калатина, который тоже виновато посмотрел на него.

— Тебе, наверное, будет интересно узнать, что Публию ничего не известно о нападении карфагенского флота на Сицилию, — сообщил Квинт.

Калатин смущенно улыбнулся.

— Ну, если уж он не слышал, значит, нам не о чем беспокоиться.

— А что насчет бойев? — запальчиво спросил Цинций.

— Ничего. Хорошая новость, а? — ухмыляясь, ответил Квинт.

Запал постепенно оставил Цинция.

— Превосходно, — буркнул Калатин, садясь. — Значит, нам надо лишь дождаться прибытия Лонга.

— Думаю, нам следует выпить за это, — заявил Цинций и подмигнул Квинту, будто сразу забыв об их споре. — Кто за?

Раздался хор одобрительных возгласов. Квинт застонал.

— Я уже заранее предчувствую похмелье.

— Какая разница? Все равно пока никаких сражений не предвидится, это уж точно.

Цинций вскочил и направился к столу, где стояла еда и вино.

— Точно так, — пробормотал Квинт. — Тогда почему бы и нет?

Четверо товарищей отправилась спать затемно. Несмотря на опьянение, юношу начали мучить кошмары. Одним из самых скверных из них было зрелище нумидийских кавалеристов, преследующих их на открытой равнине. Обливаясь потом, он тут же проснулся и сел. В палатке царила кромешная тьма и пронизывающий холод. Но Квинт обрадовался обдавшему лицо и руки холодному воздуху, который отвлек его от барабанящей головной боли. Прищурившись, поглядел на жаровню, в которой догорали последние угли. Зевнув, откинул одеяло. Если бы сейчас горел костер, можно было бы подложить углей в жаровню, и тепло сохранилось бы до самого утра. Вставая, Квинт услышал снаружи еле различимый шум. Удивленно прислушался. Звук снега, хрустящего под ногами, ни с чем не спутаешь. Но то была не размеренная поступь часового, а шаги человека, пробирающегося тихо и осторожно. Кого-то, кто не хотел, чтобы его обнаружили.

Квинт инстинктивно подобрал меч. С обеих сторон и сзади в полудюжине шагов — палатки. Спереди узкий проход, расстояние шагов в десять. Вот оттуда и шел звук. Квинт босиком пошел вперед. Все его чувства обострились до предела. До него донесся еле слышный шепот. Кровь забурлила в жилах. Что-то не так. Поспешно вернувшись в кромешной тьме, он протянул руку и дернул за плечо Калатина.

— Просыпайся, — прошептал он.

Ответом ему был лишь раздраженное бурчание.

Шум снаружи тут же прекратился.

Сердце Квинта подпрыгнуло от страха. Видимо, он привлек внимание других, тех, кто по другую сторону кожаного полога палатки. Отпустив Калатина, юноша поспешно натянул сандалии. Пальцы скользили по ремешкам, и он одними губами грубо выругался. Но наконец-то обулся.

Выпрямившись, Квинт услышал тихий хрип. Потом еще один. Бормотание, сдавленный вскрик, тут же оборвавшийся. Рванулся к Лицинию. Может, хоть этот не испугается. Прикрыв тарентинцу рот рукой, он с силой тряхнул его.

— Просыпайся! — прошептал он. — На нас напали!

Увидел белки глаз товарища. Значит, проснулся. Лициний понимающе кивнул. Квинт убрал руку.

— Слушай… — прошептал он.

Мгновение ничего не происходило. А затем снова сдавленный стон, оборвавшийся через секунду. И знакомый чавкающий звук — звук меча, вонзившегося в тело и извлеченного обратно. Квинт и Лициний в ужасе переглянулись и вскочили.

— К оружию! К оружию! — хором заорали они.

Калатин наконец-то проснулся.

— Что происходит? — пролепетал он.

— Проклятье, вставай! Хватай меч! — заорал Квинт. — И ты тоже, Цинций. Быстро!

Он уже проклинал себя за то, что не поднял тревогу раньше.

В ответ на их крики кто-то спереди вонзил меч в палатку и резко рубанул вниз. Откинув разрезанную кожу, вошел внутрь. Квинт не раздумывал. Рванувшись вперед, он вонзил меч в живот врага. Тот сложился пополам, завывая от боли, но следом появился второй. Квинт изо всех сил рубанул ему по шее. Хлынула кровь, заливая все вокруг, и второй враг упал. К сожалению, за ним появился и третий. И четвертый. Громкие гортанные крики снаружи свидетельствовали о том, что это далеко не конец.

— Долбаные галлы! — заорал Лициний.

Квинт замер в изумлении. Что происходит? Карфагеняне заняли стены? Пригибаясь от удара, он сделал выпад гладием и с удовольствием услышал громкий крик раненого врага. Лициний встал рядом, и они вдвоем принялись отбивать натиск врагов, пытающихся ворваться в палатку. Долго они продержаться не смогут. Враги были вооружены, в руках щиты, а они в исподнем…

Слева от Квинта снова раздались звуки рвущейся кожи.

— Эти шлюхины дети кромсают нашу палатку! Калатин! Цинций! Режьте дыру сзади! — крикнул он через плечо. — Надо уходить.

Ответа не последовало, и Квинту сжало живот. Его товарищи мертвы?

— Пошли! — завопил Калатин мгновение спустя.

Квинт почувствовал громадное облегчение.

— Готов? — рявкнул он Лицинию.

— Да!

— Тогда отходим!

Сделав отчаянную серию ударов мечом по ближайшему врагу, Квинт развернулся и бегом бросился назад. Он чувствовал, что Лициний в шаге позади него. Ему понадобилось всего лишь мгновение, чтобы оказаться у порванного полога, нырнув в него, и с грохотом выкатиться к ногам товарищей. Они рывком подняли его на ноги. Обернувшись, Квинт в ужасе увидел, как Лициний, на расстоянии вытянутой руки от него, споткнулся и упал на колени. Квинт так и не успел ничего сделать: завывающие галлы накинулись на его товарища, как охотничьи псы на загнанного кабана. Мечи, кинжалы и даже один топор обрушились на римлянина. Даже в полумраке Квинт заметил, как хлынула кровь из многочисленных ран. Лициний рухнул лицом вперед, не издав ни звука.

— Ублюдки! — заорал Квинт и, отчаянно желая отомстить за товарища, рванулся вперед.

Его ухватили за плечи.

— Не глупи. Он мертв. Надо самим спасаться, — рыкнул Цинций. И вместе с Калатином быстро утащил его в темноту.

Их не преследовали.

— Отпустите! — заорал Квинт.

— Назад не вернешься? — спросил Калатин.

— Клянусь, — зло бросил юноша.

Его отпустили.

Квинт в ужасе огляделся. Вокруг царил сущий хаос. Некоторые палатки горели, освещая происходящее. Небольшие группы галлов бегали по лагерю, вырезая ошеломленных римских кавалеристов и легионеров, выскакивающих из палаток в исподнем на холодный ночной воздух.

— Не похоже на полноценную атаку, — тут же сказал он. — Их слишком мало.

— А некоторые шлюхины дети уже убегают, — выругался Калатин, показывая рукой.

Прищурившись, Квинт посмотрел в сторону горящих палаток.

— Что они несут? — спросил он, и к горлу подступила горькая слюна, когда он понял. Согнулся пополам, и его стошнило выпитым вином.

— Псы долбаные! — завопил Цинций. — Это головы! Они обезглавливают убитых!

Утерев слезы, Квинт поднял голову и увидел перед собой лишь кровавые следы, оставленные галлами на ослепительно белом снегу.

Цинций и Калатин застонали от еле сдерживаемого страха.

— Тихо! — собравшись с духом, прошипел Квинт.

К его удивлению, оба послушались. Два смертельно бледных человека не сводили с него глаз.

Квинт старался не обращать внимания на внутренний голос, твердивший ему, что надо искать отца. У него в руках жизни двоих товарищей. Сейчас это главное.

— Побежали к интервалу, — приказал он. — Скорее всего, там все и соберутся. И там у нас куда лучше получится биться с этими шлюхиными детьми.

— Но мы же босые, — попытался жалобно возразить Цинций.

Квинт вспыхнул, но понял, что если он не позволит товарищам обуться в калиги, сняв их с остывающих трупов, то они обморозят ноги.

— Тогда быстрее. И берите каждый по скутуму, — приказал он. Сейчас жизненно важно было обзавестись щитами.

— А как насчет кольчуги? — спросил Калатин, показав на мертвого легионера. — Он моего размера.

— Нет, дурак! Нет времени. Хватит и мечей со щитами.

Нетерпеливо притоптывая ногой, Квинт дожидался, пока товарищи обуются.

— За мной.

И, поглядывая на воинов-галлов, юноша стремглав бросился бежать.

Он вывел товарищей прямиком к интервалу — полосе свободной земли вдоль стен лагеря. Обычно здесь собирали легион, перед тем как выходить в патруль или на бой. А сейчас здесь могли собраться залитые кровью римляне, выжившие в ночной резне, чтобы наконец дать отпор галлам. Многим в голову пришла та же идея, что и Квинту. Здесь столпились сотни ошарашенных и плохо понимающих, что происходит, легионеров и кавалеристов. Мало у кого были нагрудники, но большинству римлян удалось подобрать оружие, когда они бежали от палаток.

К счастью, теперь все было в руках младших командиров, центурионов. Их было легко узнать даже без шлемов с поперечным гребнем, их спокойные и уверенные фигуры были видны повсюду. Они выкрикивали приказы, строя воинов к бою. Квинт и его товарищи присоединились к ближайшей группе. Сейчас ничего не значило, что они не из пехоты. Очень скоро центурионы собрали воедино большие силы. Каждому шестому дали в руку факел; их было мало, но и этого хватило, чтобы начать контратаку.

Римляне сразу же принялись очищать проходы и палатки от галлов. Но без особого успеха. К всеобщему сожалению, мстить было уже почти некому. Похоже, что, как только подняли тревогу, большая часть галлов сбежала. Но зачистка лагеря продолжалась, пока не обошли всю территорию.

Самым ужасным было огромное количество обезглавленных тел. Всем было известно, что галлы любили забирать с собой головы поверженных ими врагов в качестве трофея, однако Квинт еще никогда не видел подобного зрелища. Все вокруг было красным. Каждое тело лежало в луже крови, следы от которой шли вровень с отпечатками галльских ног.

— Юпитер всевышний, при свете дня это будет выглядеть сущей бойней, — еле слышно пробормотал Калатин.

— Бедняги, — ответил Цинций. — У большинства их не было ни единого шанса.

Мысль о спящем в палатке отце заставила Квинта снова согнуться в приступе рвоты, но в желудке, кроме желчи, ничего уже не было.

Калатин озабоченно глянул на него:

— Как ты?

— Нормально, — буркнул Квинт, сдержав новый приступ рвоты, и принялся внимательно разглядывать каждое тело, попадавшееся им по пути. Ему лишь оставалось молиться богам, чтобы не наткнуться на тело отца. Но, к его огромному облегчению, юноша так и не заметил никого, кто бы хоть как-то на него походил. Хотя это ничего и не значит. Они проверили лишь малую часть лагеря. Окончательно убедиться можно будет лишь с рассветом.

Центурионы всю ночь держали бойцов в полной боевой готовности. Единственное, что они позволили наспех собранным центуриям, так это по очереди сходить к своим палаткам, чтобы забрать одежду и оружие. Полностью готовые к бою, легионеры и кавалеристы ждали до рассвета, пока не стало ясно, что новой атаки не будет. Тогда им позволили разойтись и вернуться в свои части. Уборка займет весь день. Не обращая ни на кого внимания, Квинт отправился искать отца — и нашел его в его собственной палатке.

— Ты жив! — воскликнул он, входя; в глазах у него блеснули слезы.

— А вот и ты, — вместо приветствия произнес Фабриций, махнув рукой в сторону стола, на котором был разложен завтрак. — Хлеба хочешь?

Квинт ухмыльнулся. Несмотря на внешнюю беззаботность отца, он увидел, как его глаза просияли.

— Благодарю тебя. Умираю с голоду. Ночь выдалась нелегкая, — ответил он.

— В самом деле, — согласился Фабриций. — Больше сотни хороших воинов недосчитались, и все из-за этих ублюдков кеноманов.

— Уверен, что это именно они?

— А кто же еще? Никаких признаков того, что ворота пытались открыть, и часовые на стенах никого не видели.

Квинта осенило:

— Так вот почему они вчера были такие хмурые!

Увидев недоумение отца, он принялся выкладывать свои вчерашние наблюдения.

— Это многое проясняет. А теперь они сбежали в лагерь карфагенян. Несомненно, поднесут свои «трофеи» в подарок Ганнибалу, — мрачно заявил Фабриций. — В доказательство того, как они нас ненавидят.

Квинт попытался не вспоминать об обезглавленном трупе Лициния, который он обнаружил в их разорванной палатке.

— Что сделает Публий?

— Угадай, — скривившись, ответил Фабриций.

— Снова будем отступать?

Отец кивнул.

— Почему? — вскричал Квинт.

— Он считает, что слишком опасно оставаться на этом берегу Требии. После сегодняшней ночи с ним трудно поспорить.

Заметив отчаяние Квинта, Фабриций продолжил:

— И это еще не всё. Высокий берег реки, дальний отсюда, очень неровный, и это защитит нас от возможных атак карфагенской кавалерии. Кроме того, мы перекроем пути, ведущие на юг, через Лигурию и в земли бойев.

Квинт перестал протестовать. Причины были достаточно веские.

— Когда?

— Сегодня, когда начнет темнеть.

Квинт вздохнул. Их отступление больше походило на бегство, но он понимал, что это необходимо.

— А потом мы крепко обоснуемся? — догадался он. — Чтобы остановить карфагенян?

— Точно. Семпроний Лонг движется сюда со всей возможной быстротой. Его армия будет здесь в течение месяца. — Лицо Фабриция сделалось яростным. — Войску Ганнибала не устоять против двух консульских армий.

Во второй раз после нападения кеноманов у Квинта опять появился повод для широкой улыбки.

— Вот ты где. Твоя мать беспокоится. Подумала, что ты здесь.

При звуках голоса Элиры Аврелия обернулась. Иллирийка стояла в дверях конюшни. Аврелия улыбнулась.

— Гай еще здесь?

— Нет, уехал. Очевидно, его отряд скоро призовут на службу. Просил передать, что будет думать и молиться о тебе.

От этого Аврелии стало только хуже.

Элира подошла ближе.

— Я слышала новости, — тихо сказала она. — Все слышали. Все мы вам сочувствуем.

— Благодарю тебя, — ответила Аврелия, глядя на нее.

— Кто знает? Твой отец вполне мог остаться в живых.

— Не надо, — отрезала девушка.

— Прости… — поспешно сказала Элира.

Аврелия с трудом улыбнулась:

— По крайней мере, Квинт жив.

— И Ганнон.

Аврелия подавила приступ ревности, окативший ее жаркой волной после слов Элиры. Имя Ганнона сразу же заставило ее вспомнить о Суниатоне. Она уже четыре дня не носила ему еду. Скорее всего, его запасы подошли к концу. И в этот момент Аврелия приняла решение. Увидев Суни, она хоть немного поднимет себе настроение. Прищурившись, поглядела на Элиру:

— Тебе же нравился Ганнон, так ведь?

У иллирийки на щеках появились ямочки.

— Да… — прошептала она и залилась краской.

— Хочешь снова помочь ему?

— Конечно, — озадаченно ответила Элира и подняла взгляд на Аврелию. — Но он же уехал с Квинтом.

Аврелия улыбнулась:

— Сходи на кухню и набери в мешок еды. Хлеба, сыра, мяса. Если Юлий спросит, скажи, что мы с тобой отправимся на заготовки. И корзину возьми.

— Что, если госпожа спросит, где ты?

— Сообщи, что мы отправляемся собирать грибы и орехи.

Элира поглядела на нее с еще большим недоумением:

— Но как это поможет Ганнону?

— Узнаешь, — ответила Аврелия, хлопнув в ладоши. — Давай, приступай. Встречаемся на дороге, ведущей в горы.

Поглядев на нее с любопытством, рабыня спешно ушла.

Аврелии не пришлось ждать долго. Элира появилась меж деревьев, спеша к ней. В одной ее руке был кожаный мешок, в другой — плащ, такого же цвета, как у нее самой.

— Никто не спросил, что ты собралась делать? — беспокойно спросила Аврелия.

— Юлий спросил, но лишь улыбнулся, услышав, что мы собрались собирать грибы. Сказал, чтобы были поосторожнее.

— Как баба старая! — заявила Аврелия. Впрочем, тут же спохватилась, что не взяла ни кинжала, ни пращи, но немедленно выкинула это из головы, успокаивая себя тем, что их прогулка будет недолгой.

— Пошли, — уверенно сказала она.

— Куда мы идем? — попыталась выведать Элира.

— Туда, — сообщила Аврелия, небрежно кивнув в сторону ближайших холмов, возвышающихся над виллой, но тут же признала, что в ухищрениях больше нет нужды, и решила все объяснить: — Ты знала, что у Ганнона есть друг, который попал в плен вместе с ним?

Элира быстро кивнула.

— Суниатона продали в Капую, в гладиаторы.

— Ох, — скривилась рабыня, не смея выразить свои чувства, но интонация ее была красноречивой.

— Квинт и Гай помогли ему сбежать.

Иллирийка ошеломленно не сводила с нее изумленных глаз.

— Почему?

— Потому что Ганнон был другом Квинта.

— Понимаю, — пробормотала Элира, хмурясь. — Суниатон имеет какое-нибудь отношение к тому, куда мы сейчас идем?

— Да. Когда его освободили, он был ранен, и бедняга не мог самостоятельно отправиться в путешествие. Но сейчас, хвала богам, ему намного лучше.

— Где же он? — спросила Элира, сгорая от любопытства.

— В хижине пастуха, там, где Квинт и Ганнон победили разбойников.

— С тобой не соскучишься! — сказала Элира, хихикнув.

Дурное настроение слегка отпустило Аврелию, и она улыбнулась в ответ.

Оживленно болтая, они дошли до границ владений Фабриция. Поля по обе стороны были пусты, отдыхая до весны. Вокруг лишь летали галки, наполняя воздух резкими криками. Но вскоре они вошли в лес, и все звуки будто укрыли теплой шерстью. Аврелии казалось, что деревья будто навалились со всех сторон, не давая дышать. Она никогда не любила замкнутых пространств.

Когда на тропу вышел Агесандр, она испуганно вскрикнула. Как и Элира.

— Не хотел тебя напугать, — извиняющимся тоном сказал он.

Аврелия попыталась успокоить бешено бьющееся сердце.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спросила она.

Агесандр поднял руку, в которой держал лук. На тетиву уже была наложена стрела.

— На оленя охотился. А ты?

У Аврелии мгновенно пересох рот.

— Ищем орехи. И грибы.

— Понимаю, — Агесандр кивнул. — На вашем месте я бы не отходил так далеко от дома.

— Почему же? — с вызовом спросила Аврелия, из последних сил пытаясь выглядеть уверенной.

— Никогда не знаешь, на кого наткнешься. Разбойники. Медведи. Беглые рабы.

— Маловероятно, — уверенно заявила Аврелия.

— Возможно, и так. Но ты безоружна. Я мог бы пойти с вами.

— Нет!

Аврелия сразу же пожалела о своем быстром и категоричном отказе.

— Благодарю, но все будет в порядке.

— Если ты так уверена, — тут же согласился с ней Агесандр, делая шаг назад.

— Уверена, — сказала Аврелия, кивнув Элире, и прошла мимо него.

— Немного поздновато для грибов, а?

Аврелия тут же сбилась с шага.

— Еще есть, если знаешь, где искать, — наконец удалось ей подыскать ответ.

— Уверен… — задумчиво буркнул Агесандр, понимающе кивая.

Аврелия двинулась дальше, но у нее по коже бежали мурашки.

— Он знает? — прошептала Элира.

— Откуда бы… — одними губами ответила Аврелия, пытаясь добавить уверенности в голос, хотя и сама понимала, что может ошибаться.

Прошло много дней, и стало очевидно, что большого сражения так и не случится. Как объяснил Фабриций, командующий не начинает битвы, не выбрав нужного места и времени. Отказ Публия уходить с занятой позиции на высоком берегу реки и нежелание Ганнибала нападать на римлян, занявших удобную для обороны позицию, привели к патовой ситуации. Карфагеняне беспрепятственно перемещались по равнине к западу от Требии, а римляне держались поближе к лагерю. В настоящее время кавалерия Ганнибала во много раз превосходила численностью кавалерию римлян. Высылать патрули было настолько рискованно, что они стали редкостью. Несмотря на это, Квинт все сильнее тяготился вынужденным бездействием. Его до сих пор мучили страшные сны о том, что случилось с Лицинием, и юноша надеялся, что хоть в бою ему удастся избавиться от преследующих его кошмаров.

— Я с ума сойду, — попытался он пожаловаться как-то ночью отцу. — Сколько же еще нам ждать?

— Ничего не будем делать, пока не прибудет Лонг, — терпеливо повторил Фабриций. — Если мы сейчас выйдем на открытое место и соберемся биться, эти псы на куски нас порвут. Войско Ганнибала превосходит наше численностью, даже если не считать его тотального превосходства в кавалерии. И ты это знаешь.

— По всей видимости… — неохотно согласился Квинт.

Фабриций откинулся на спинку стула, удовлетворенный, что сын не перечит ему.

Юноша не отводил мрачного взгляда от углей в жаровне. «Что сейчас делает Ганнон?» — подумал он. То, что они стали врагами, до сих пор казалось ему чем-то нереальным. Квинт подумал и о сестре. Когда до нее дойдет его послание, отправленное им всего лишь день назад? Если им обоим улыбнется Фортуна, может, через пару месяцев он получит ответ. Так долго ждать… По крайней мере, все это время он будет нести службу вместе с отцом. А вот сестре повезло несравнимо меньше. У Квинта болело сердце, когда он думал о Аврелии.

— Вот вы где оба! — нарушил тишину знакомый громкий голос.

Фабриций сделал вид, что обрадован.

— Флакк. А где бы еще нам быть?

Квинт подпрыгнул и отдал честь. Что ему нужно? Со времени того отступления при Тицине они почти не видели будущего мужа Аврелии. Все трое знали, что причиной тому было поведение Флакка во время боя. Трудно отделаться от укоренившихся подозрений, подумал Квинт. Да он и не стал бы этого делать. Как и, похоже, его отец.

— Так-так. Кому не спится в ночь глухую, кроме часовых и безумцев? — проговорил Флакк и, усмехнувшись собственной шутке, поставил на стол небольшую амфору.

— Как любезно, — пробормотал Фабриций, принимая подарок. — Сам-то попробуешь?

— Как пожелаешь, — ответил Флакк.

Уверенным движением руки Фабриций открыл амфору.

— Квинт?

— Да, отец, сейчас.

Юноша быстро достал три глазированные керамические чаши.

Наполнив их вином, мужчины посмотрели друг на друга, ожидая, кто же произнесет тост. Через некоторое время Фабриций начал первым:

— За скорейшее прибытие Семпрония Лонга и его армии.

— И за последующую скорейшую победу над карфагенянами, — добавил Флакк.

— И за отмщение наших погибших товарищей, — сказал Квинт, подумав о Лицинии.

Кивнув, Фабриций поднял чашу выше.

Флакк просиял.

— Вот это разговор истинных воинов! Именно это я и хотел услышать!.. — Он заговорщически подмигнул обоим. — Я переговорил с Публием.

— Насчет чего? — спросил Фабриций.

— Насчет того, чтобы выслать патруль.

— А? — с подозрением переспросил отец Квинта.

— За рекой уже никого из наших не было больше недели.

— Потому, что это очень опасно, будь оно проклято, — тут же ощетинился Фабриций. — Враг целиком контролирует противоположный берег.

— А теперь послушай… — наставительно начал Флакк. — Когда прибудет Семпроний Лонг, понадобится самая свежая информация о противнике и о местности к западу от Требии. В конце концов, именно там состоится бой.

— Так что же плохого в том, чтобы подождать, пока его войска не прибудут на место? — требовательно спросил Фабриций. — Пусть его кавалерия и проделает эту неблагодарную работу.

— Надо сделать это сейчас, — начал настаивать Флакк. — Предоставить консулу всю необходимую информацию, что позволит ему действовать быстро. Просто подумай, насколько это подымет дух воинов, когда мы вернемся назад в целости!

— Мы? — медленно переспросил Фабриций. — Ты тоже отправляешься?

— Конечно же.

Не в первый раз Фабриций задумался, хорошей ли мыслью было просватать Аврелию Флакку. Однако как он может быть трусом, одновременно предлагая участие в такой сумасшедшей затее?

— Не знаю… — наконец, пробормотал он. — Это невероятно рискованно.

— Не обязательно, — возразил Флакк. — Я следил за карфагенянами с нашего берега реки. Каждый день в хора децима, десятом часу, последний их патруль исчезает из виду. И на следующее утро они возвращаются не раньше хора кварта, четвертого часа. Если мы перейдем туда ночью и уедем до рассвета, у нас будет пара часов на разведку. Переправимся через реку, когда нумидийцы еще будут вшей вычесывать.

Квинт рассмеялся. А вот Фабриций скривился.

— Не думаю, что это очень хорошая мысль.

— Публий уже дал разрешение. Я подумал, что нет лучшего командира для отряда, и он согласился, — сообщил Флакк. — Ну, что скажешь?

«Будь ты проклят», — подумал Фабриций. Его ловко обошли. Отказаться от предложения Флакка значит показать себя трусом перед самим Публием, а это неразумно. В ярости Фабриций поменял решение.

— Только небольшой патруль. Не больше турмы, — наконец согласился он. — И под моим личным командованием. Можешь отправиться с нами, но в качестве наблюдателя.

Флакк не стал возражать и повернулся к Квинту.

— Твой отец — блистательный пример римского армейского командира. Отважный, изобретательный и старательно исполняющий свой долг.

— Я тоже поеду, — встрял Квинт.

— Нет, тебя там не будет! — отрезал отец. — Это слишком опасно.

— Так нечестно! Ты делал такое, когда был в моем возрасте, — сам рассказывал! — Возмущению Квинта не было предела.

Флакк вмешался прежде, чем Фабриций успел ответить.

— Как можем мы запретить Квинту получить столь ценный опыт? Подумай о славе, которой покроют себя люди, принесшие Лонгу информацию, способную помочь ему победить Ганнибала!

Поглядев на воодушевленное лицо сына, Фабриций вздохнул.

— Ну, хорошо.

— Благодарю тебя, отец, — произнес Квинт, широко улыбаясь.

Фабриций широко улыбнулся, но внутри его будто сковало страхом. Это все равно что гулять рядом с семейкой львов, надеясь, что они тебя не заметят, подумал он. Но обратного пути уже не было.

Он дал слово возглавить операцию.

Глава 21

ПЛАНЫ ГАННИБАЛА

Как-то утром, вскоре после того, как карфагеняне оттеснили римлян за Требию, Малха вызвали в шатер Ганнибала. Хотя такое происходило регулярно, он всегда ощущал радостное возбуждение, когда приходил посланник от командующего. После стольких лет ожидания отмщения Риму Малх до сих пор трепетал в присутствии человека, который наконец-то начал эту войну.

Он застал Ганнибала в задумчивости. Командующий едва глянул на офицера, когда тот появился у полога. Он, как обычно, стоял, наклонившись над столом, изучая карту местности. Магарбал, командир кавалерии, находился рядом и что-то тихо ему нашептывал. Худощавый мужчина с длинными вьющимися черными волосами, вечно улыбающийся, Магарбал был любим и офицерами, и простыми воинами.

Малх остановился в нескольких шагах от стола и стал по стойке смирно.

— Явился согласно приказанию, командир.

Ганнибал выпрямился.

— Малх, добро пожаловать.

— Хотел меня видеть, командир?

— Точно. — Погруженный в раздумья, Ганнибал провел пальцем по губам. — У меня к тебе вопрос.

— Слушаю, командир.

— Магарбал и я придумали план. Если точнее, то план засады.

— Звучит интересно, командир, — с нетерпением ответил Малх.

— Мы считаем, что римляне должны будут послать разведывательный патруль через реку, — продолжил Ганнибал. — Магарбал устроит так, что кавалерия ударит по врагу, но я хочу, чтобы приняла участие и пехота. Они будут в засаде у главного брода, чтобы не дать никому уйти.

Малх оскалился.

— Для меня будет честь участвовать в этом, командир.

— Я не тебя имел в виду.

Заметив, как тот погрустнел, Ганнибал принялся объяснять:

— Я не хочу потерять в простой стычке одного из самых ценных своих командиров. Я подумал о твоих сыновьях, Бостаре и Сафоне.

Малху удалось скрыть разочарование.

— Они вполне справятся с таким делом, командир, от которого бы и я сам ни за что не отказался.

— Я тоже так подумал. — Ганнибал призадумался. — Поэтому у меня еще вопрос. Что ты скажешь насчет своего младшего сына?

Малх удивленно моргнул.

— Ганнона?

— Он уже готов к битвам?

— Я начал тренировать его сразу же, как он вернулся, командир. Здесь, за пределами Карфагена, пришлось кое-что добавить, но он хорошо справляется, — Малх на мгновение задумался, но потом с уверенностью продолжил: — Я бы сказал, что он уже готов командовать.

— Хорошо, хорошо. Он сможет возглавить фалангу?

Малх разинул рот.

— Ты серьезно, командир?

— Не в моих привычках шутить о таком, Малх. После перехода через горы многие отряды остались без руководства.

— Конечно же, командир, конечно же, — произнес Малх, собираясь с мыслями. — Перед тем как Ганнон пропал в море, я бы серьезно возражал против этого.

— Почему? — спросил Ганнибал, глядя на него пронзительно, как ястреб.

— Он был сорванцом, командир. Интересовался только рыбалкой и девочками.

— Вряд ли это преступление, а? — сказал Ганнибал, усмехнувшись. — Думаю, тогда ему было рановато служить?

— Да, командир, — сознался Малх. — И, если честно, он был превосходен, когда дело доходило до уроков по военной тактике и стратегии. А еще Ганнон хороший охотник.

— Отменные качества… Итак, изменилось ли твое мнение после его возвращения?

— Да, командир, — уверенно ответил Малх. — Он переменился. То, что выдала ему судьба, сломило бы многих юных парней, но не Ганнона. Теперь он мужчина.

— Ты уверен?

— Совершенно, командир, — выпалил Малх, бесстрашно встретив взгляд командующего.

— Отлично. Через час снова будь здесь, вместе со своими сыновьями. Пока всё, — закончил Ганнибал, повернувшись к Магарбалу.

— Благодарю, командир.

Сияя от радости, Малх отдал честь и покинул палатку.

Когда отец рассказал ему эти новости, Ганнон смутился.

— Что он может хотеть от младшего командира, такого как я?

— Не могу сказать, — спокойно ответил Малх.

У Ганнона завязало узлом живот.

— Сафон и Бостар тоже будут?

— Будут.

Ганнона это ничуть не утешило. Может, он что-то неправильно сделал?

— А теперь я тебя оставлю, — произнес Малх. — Будь на месте через полчаса.

— Да, отец.

Обуреваемый множеством мыслей, Ганнон принялся поспешно начищать новый шлем и нагрудник. И не прекратил до тех пор, пока не стало жечь огнем руки. Натер салом до блеска кожаные сандалии и быстро побежал в палатку Малха, где у отца было большое бронзовое зеркало. Хорошо хоть, самого отца тут нет. Посмотрев на свое отражение, скривился.

— Сойдет и так, — наконец безо всякого удовлетворения пробормотал он.

По дороге в шатер Ганнибала Ганнон был очень рад, что ни один из воинов, находившихся в лагере, не обратил на него никакого внимания. И лишь тогда когда он был уже у полога, его наконец остановили охранники скутарии.

— Назови имя, звание и причину посещения! — рявкнул командир часовых.

— Младший командир ливийской фаланги Ганнон. Явился по приказанию командующего, — выпалил Ганнон и сморгнул, готовый к тому, что ему скажут исчезнуть с глаз долой.

Вместо этого командир кивнул:

— Тебя ожидают. За мной.

Спустя мгновение Ганнон оказался в большом шатре, в котором было совсем немного вещей. Кроме стола и нескольких стульев с обитыми шкурами спинками, тут была только стойка с оружием. Ганнибал был здесь, его окружали командиры. Среди них были его отец и братья.

— Командир! Младший командир ливийской фаланги Ганнон прибыл! — проревел командир часовых.

Юноша покраснел до корней волос.

— Добро пожаловать, — с улыбкой произнес Ганнибал, повернувшись к нему.

— Благодарю, командир.

— Все вы знаете про пропавшего сына Малха? — спросил Ганнибал. — Что ж, вот он.

Ганнон смутился еще сильнее, когда старшие командиры окинули его с головы до ног. Заметил, что Бостар ухмыляется, а вот Сафон, напротив, выглядел так, будто проглотил осу. Ганнона снова охватила досада. И почему он так себя ведет?

Ганнибал по очереди оглядел братьев.

— Наверное, вы удивлены, зачем это я вызвал вас нынче утром?

— Да, командир, — хором ответили они.

— Я объясню причину в свое время, — сообщил Ганнибал, не сводя внимательного взгляда с Ганнона. — Ты, без сомнения, слышал о тяжелых потерях, которые мы понесли при переходе через Альпы?

— Безусловно, командир.

— С тех пор нам не хватает не только воинов, но и командиров.

— Да, командир, — ответил Ганнон.

«К чему это ведет Ганнибал», — подумал он.

Заметив его смущение, командующий улыбнулся.

— Я назначаю тебя командиром фаланги, — наконец сообщил он.

— Командир?.. — с трудом выдавил из себя Ганнон.

— Ты меня слышал, — отрубил Ганнибал. — Это огромный прыжок в звании, понимаю, но твой отец убедил меня, что, пройдя невероятные испытания, ты вернулся к нему настоящим мужчиной.

— Я… — Взгляд Ганнона заметался между Малхом и Ганнибалом. — Благодарю, командир.

— Как тебе известно, фаланга состоит примерно из четырех сотен человек, но сейчас едва ли там наберется больше двух. Одна из самых ослабленных частей, но ее воины — ветераны, и они хорошо тебе послужат. И, после перенесенных тобой тяжких испытаний, я многого от тебя жду.

— Благодарю, командир, — повторил Ганнон, четко осознавая только что свалившуюся на него огромную ответственность. — Это огромная честь для меня.

Бостар подмигнул, но Ганнон с раздражением заметил, как Сафон опять скривил рот.

— Хорошо! — заявил Ганнибал. — А теперь о причине, побудившей меня сегодня собрать вас. Как вы, вероятно, знаете, с тех пор как мы отправили римлян со всеми их пожитками за Требию, никаких боев не было. И вряд ли будут в ближайшем будущем. Они знают, что наша кавалерия во много раз превосходит их количеством, да и в пехоте у нас большой перевес. С нашей точки зрения, атаковать врагов в их лагере бессмысленно. На ограниченном пространстве преимущество, которое дают нам наши конники, будет сведено к минимуму. Римляне тоже это знают, поэтому эти безродные ублюдки очень рады возможности преградить нам путь на юг и ждать подкреплений. Мы можем дожидаться, пока прибудут эти войска, но меня не радует сидеть на месте без дела. Магарбал? — Ганнибал повернулся к командиру кавалерии.

— Благодарю, командир, — ответил тот. — Чтобы приободрить врага и подбить его на то, чтобы послать через реку своих воинов, мы сделали вид, что наши всадники обленились. Хотите знать, как?

— Конечно, командир, — с нетерпением ответили трое братьев.

— Мы не появляемся на нашем берегу Требии вплоть до позднего утра и всегда уходим до темноты. Поняли?

— Ты хочешь, чтобы они попытались выслать ночной патруль? — спросил Бостар.

— Точно, — с улыбкой подтвердил Магарбал.

Ганнон почувствовал, как его охватывает возбуждение, но не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы задать вопрос.

Сафон сделал это за него.

— Что еще, командир?

В разговор снова вступил Ганнибал:

— У Магарбала пять сотен нумидийцев, на постоянной позиции в лесу, в миле от главного брода через реку. Если римляне клюнут на нашу наживку и вышлют патруль, им придется проехать мимо наших всадников. Когда нумидийцы набросятся на них со спины, мало кто из этих псов сможет сбежать, но я уверен, что некоторым это удастся сделать. И тут за дело возьметесь вы и ваши ливийцы.

Ганнон поглядел на Бостара и Сафона, которые жестоко улыбнулись.

— Мне нужно, чтобы мощный отряд пехоты спрятался неподалеку от переправы. Когда римляне будут на нашем берегу, не следует им препятствовать, а вот когда они станут возвращаться… — Ганнибал сжал кулак. — Чтобы все они были уничтожены. Это ясно?

Ганнон опять бросил короткий взгляд в сторону братьев. Те уверенно кивнули и хором ответили:

— Да, командир!

— Превосходно, — сказал Ганнибал. — Не подведите меня.

Когда на следующий вечер стемнело, Ганнон и его братья вывели свои отряды из лагеря карфагенян. Помимо палаток и одеял, воины взяли еды на три дня и три ночи. К радости Ганнона, нумидийцев, сопровождавших их на позицию, возглавлял не кто иной, как Замар, тот самый, который нашел его у реки По. Следом за всадниками, соблюдая тишину, по неприметным охотничьим тропам направились на восток фаланги. Когда бойцы уловили недовольный шум воды невдалеке, Замар повел их к лесной лощине, находящейся в паре сотен шагов от главного брода через Требию. Идеальное место для засады. Оно было достаточно большим, чтобы укрыть карфагенян от отряда римлян.

— Оставлю с вами шестерых конных, они отличные гонцы. Вы должны выслать их сразу же, как что-нибудь заметите, — тихо сказал Замар перед уходом. — И помните, что, когда сюда вернутся римляне, ни один не должен уйти живым.

— Достаточно, — рыкнул Сафон.

Хотя Бостар ни проронил ни слова, Ганнон заметил, как на лице брата мелькнуло отвращение. Подождал, пока Замар скроется из виду, и повернулся к братьям.

— Что происходит? — требовательно спросил он.

— В смысле? — переходя в оборону, спросил Сафон.

— Вы друг с другом постоянно цапаетесь, как два кота в мешке. Почему?

Бостар и Сафон угрюмо поглядели друг на друга.

Ганнон ждал. Молчание продолжалось еще несколько мгновений.

— По правде, это не твое дело, — наконец нарушил затянувшуюся паузу Бостар.

Ганнон залился краской, бросил короткий взгляд на Сафона, его лицо превратилось в застывшую маску.

— Пойду проверю, что у моих воинов, — наконец пробормотал он и ушел.

Они тщетно ждали весь остаток ночи. К рассвету карфагеняне продрогли и устали. Чтобы исключить возможность обнаружения, костры не разводили. Без дождя зимнюю сырость можно было перетерпеть. Подчиняясь строгому приказу, карфагеняне не покидали лощину весь день. Исключение было сделано лишь для нескольких часовых, которые, вымазав себе лица сажей, укрылись среди деревьев у самого берега реки. Всем остальным приходилось оставаться на месте, даже не отходя по нужде. У немногих еще оставались силы и желание для игры в кости и в бабки, но большая часть сидела в палатках, пережевывая холодную еду и время от времени проваливаясь в беспокойный сон. Раздосадованный враждой братьев, Ганнон старался к ним не приближаться и вместо этого разговаривал со своими копейщиками, чтобы узнать их поближе. Судя по неохотным ответам, юноша понимал, что его усилия ничего не значат, пока он не поведет их в бой. И все равно он был уверен в том, что все делает правильно, — по крайней мере, это было лучше, чем ничего.

За весь бесконечно долгий день так ничего и не произошло.

Наконец наступила ночь, и Ганнон принял командование над часовыми, разместившимися у берега реки в нескольких сотнях шагов по обе стороны от брода. Он бродил по берегу, вглядываясь через реку в надежде увидеть римлян. Облаков почти не было, и мириады звезд давали достаточно света, чтобы кое-как видеть в темноте. Но шли часы, а на противоположном берегу никто не появлялся. Когда уже приближался рассвет, Ганнон почувствовал, что больше не может бороться ни со скукой, ни с досадой.

— Где же эти уроды? — пробормотал он.

— Очевидно, в постелях.

Ганнон едва не подпрыгнул. Обернувшись, разглядел в свете звезд лицо Бостара.

— Танит в небесах, ну ты меня напугал! Что ты здесь делаешь?

— Уснуть не могу.

— Все равно надо было под одеялом лежать. Там куда теплее, чем здесь торчать, — ответил Ганнон.

Бостар со вздохом присел рядом с братом.

— Если честно, я хотел извиниться за то, что произошло вчера с Сафоном. Наши споры не должны влиять на наши отношения с тобой.

— Ничего, нормально. Мне просто не следовало совать нос куда не следует.

Братья облегченно вздохнули.

— На самом деле мы ругаемся уже почти год, — признался Бостар.

Ганнон был рад, что темнота скрыла невыразимое удивление, отразившееся на его лице.

— Ты сам знаешь, что он всегда вел себя напыщенно и нахально.

— Если бы только так, — пробормотал Бостар, и его зубы блеснули в печальной улыбке.

— Не понимаю.

— Все началось с того, что ты пропал в море.

— А?

— Сафон обвинил меня в том, что это я отпустил тебя и Суниатона.

— Но вы же согласились и сделали это вместе!

— Он так не считает. Мы не смогли помириться к тому моменту, когда я отправился в Иберию. Месяц спустя, когда он и отец прибыли из Карфагена, ссора разгорелась с новой силой.

— Почему?

— Они узнали, что произошло с тобой и Суни. Сафон был в ярости. Обвинял меня снова и снова.

— Ты имеешь в виду пиратов?

Внезапно Ганнон вспомнил слова, сказанные Сафоном в день его возвращения, и обещание отца рассказать, что произошло.

— А я и забыл.

— Так много всего случилось, — произнес Бостар. — Но самое главное, что ты вернулся.

— Сейчас у нас полно времени, — возразил Ганнон. — Так что рассказывай!

— Это случилось через несколько недель после твоего исчезновения. Благодаря одному из своих соглядатаев отец напал на след пиратов, зашедших в порт. Четверых из них схватили и привели на допрос. Под пытками они сознались, что продали тебя и Суни в рабство, в Италию.

В уме Ганнона пронеслись яркие картины недавнего прошлого.

— Не помнишь их имен? — спросил он.

— Нет, извини, — пробурчал Бостар. — Помню только, что капитан, по всей видимости, египтянин.

— Точно! — поежившись, сказал Ганнон. — И что с ними стало?

— Сначала их кастрировали, потом переломали руки и ноги и распяли, — ровным голосом ответил Бостар.

Юноша на мгновение представил себе весь этот ужас.

— Скверная смерть, — наконец выдавил он.

— Да.

— Но они ее заслужили, — жестко продолжил Ганнон. — Благодаря этим шлюхиным детям Суни и я вполне могли умереть на арене.

— Знаю, — тяжело вздохнув, прошептал Бостар. — Но, похоже, судьба пиратов и их страшная смерть навсегда изменили Сафона. С тех пор он стал намного более жестким. И жестоким. Видел, как он среагировал на слова Замара? Я знаю, что мы должны убить всех римлян, которые попытаются пересечь реку. Приказ есть приказ. Но Сафон получает удовольствие от убийства людей.

— Это плохо, но ведь не конец же всему, так ведь? — сказал Ганнон, пытаясь подбодрить брата.

— Это еще не конец, — продолжил Бостар. — Он думает, что я делаю все, чтобы добиться расположения Ганнибала.

И дальше в двух словах рассказал, как спас жизнь полководцу при осаде Сагунта.

— Ты бы видел лицо Сафона, когда Ганнибал меня благодарил. Он, видимо, решил, что я хочу выставить его в плохом свете.

— Это безумие! — прошептал Ганнон. — Ты уверен, что он так думает?

— О да. «Долбаный идеальный командир»! Вот так он меня теперь называет.

В первый момент Ганнон не мог произнести ни слова.

— Но ведь наверняка дело не только в нем? В любой ссоре всегда виноваты оба.

— Да, я тоже ему много чего наговорил, — с тяжелым вздохом согласился Бостар. — Но каждый раз, когда я пытался это исправить, Сафон отвергал все мои поползновения. Последний раз я пытался… — На мгновение Бостар задумался. — Я уже даже и надеяться перестал.

— Почему? Что случилось? — спросил Ганнон.

— Вот этого я тебе не скажу, — бросил Бостар. — Не могу.

И отвернулся, глядя на шумящую реку.

Обеспокоенный словами брата, юноша не стал настаивать. И попытался взглянуть на ситуацию с другой стороны. Может, он сможет примирить их? Ганнон представил себе, как когда-нибудь в Карфагене снова наступит мир. Как он будет охотиться вместе с братьями в горах, к югу от города…

Бостар резко толкнул его в бок.

— Тсс! Ты это слышал?

Ганнон мгновенно упал на землю и вытянулся вперед, изо всех сил прислушиваясь. Долгое время ничего не происходило, а потом до него донеслось еле уловимое позвякивание сбруи.

— Со стороны реки, — прошептал он.

— Точно, — возбужденно подтвердил Бостар. — Ганнибал был прав. Римляне все-таки отправили своих шпионов.

Они поглядели на дальний берег, похожие на волков, высматривающих добычу. Спустя мгновение их терпение было вознаграждено. Они услышали звуки лошадей и людей, пробирающихся с большой осторожностью.

Кровь забурлила в жилах Ганнона.

— Это точно римляне!

— Или их союзники-галлы, — продолжил Бостар.

Вскоре они уже смогли разглядеть римских всадников, двигавшихся по извилистой дороге, ведущей к броду.

— Сколько их? — прошептал Бостар.

Ганнон вгляделся в темноту. Точно посчитать не получится.

— Не больше полусотни. Может, и меньше. Разведывательный патруль, точно.

Остановившись, римские конники собрались тесной группой.

— Отдают приказания, — прокомментировал Ганнон.

Спустя мгновение первый из римлян направил коня в ледяную воду. Конь тихо заржал, выражая недовольство, но, услышав тихие приказы всадника, двинулся дальше, не смея протестовать. За ним последовали остальные.

Бостар потянулся и встал.

— Пора действовать. Беги и скажи Сафону, что происходит. Надо немедленно предупредить нумидийцев. Понял?

— Да. А ты что будешь делать?

— Пройду по берегу до следующего часового и буду следить за ними, пока из виду не скроются. Надо убедиться в том, что больше никто из этих ублюдков не станет переходить через реку.

— Правильно. До скорого, — попрощался Ганнон и принялся тихо отходить назад, пока не скрылся среди деревьев.

Быстро зашагав по твердой промороженной земле, вернулся в их укромный лагерь. Увидел, как Сафон расхаживает перед палаткой. Быстро ввел брата в курс дела.

— Превосходно, — сказал Сафон, жестко улыбаясь. — Очень скоро твои воины обагрят копья кровью. Может, и ты вместе с ними. Я знаю, как это для тебя важно.

Ганнон нервно кивнул. Ему показалось или действительно слова брата были пропитаны сладострастием?

— Ну, тогда давай! Нет времени стоять на месте. Собирай своих воинов. Я пошлю нумидийцев с сообщением и тоже займусь подготовкой своих людей. Бостар, без сомнения, сделает то же самое, когда здесь появится, — сказал Сафон.

Ганнон нахмурился.

— В этом нет нужды. Он может прийти хоть сейчас.

— Безусловно! — со смехом ответил брат. — А теперь пошевеливайся. Надо выходить на позицию, как только римляне уедут.

Ганнон склонил голову, повинуясь. Он не понимал причин вражды между братьями, но одно было ясно: Сафон, как всегда, был рад возможности указать ему, что делать. Так и не справившись с раздражением, Ганнон принялся будить воинов. Когда кто-то из них заворчал, юноша не смог сдержаться от брани. Похоже, это сработало. Воины быстро построились рядом с фалангой Сафона.

Вскоре из темноты, окутавшей деревья у реки, появилась фигура Бостара.

— Они уехали, — сообщил он, свистнув троим оставшимся нумидийцам, приказал: — Выезжайте сейчас же. Следите за этими псами на расстоянии. Когда засада сработает, возвращайтесь.

Отдав честь, воины вскочили на коней, и лошади рысью поскакали прочь.

Бостар подошел к братьям.

— Время потрачено не зря, — с улыбкой заметил он.

— Наконец-то, — протянул Сафон. — Мы тебя заждались.

И зачем его так подкалывать, подумал Ганнон.

Челюсть Бостара дрогнула, но он промолчал. К счастью, его воины услышали, как встают их товарищи, и проснулись сами. Закончив построение, он вернулся.

— Как мы организуем нападение? — спросил Ганнон.

— Это же очевидно, — самоуверенно принялся объяснять Сафон. — Фаланги образуют три стороны квадрата. Четвертую закроют нумидийцы, они-то и загонят римлян в ловушку. Им просто некуда будет деться. Нам только нужно решить, какая фаланга где будет стоять.

Последовало недолгое молчание. Каждый из них по нескольку раз оглядел местность у переправы. Слева была густая дубрава, а справа — большая болотистая низина. Да, на лошади особо не проедешь. Встать лучше всего на дороге, ведущей к броду. Там и будет бой.

Как самый молодой и неопытный, Ганнон беспокоился, какой из флангов оставят ему.

— Я займу центр, — резко сказал Бостар.

— Как обычно, — пробормотал Сафон. — Я тоже хотел туда. А теперь ты не выше меня по званию, помнишь?

Братья гневно переглянулись.

— Это просто нелепо, — зло оборвал Ганнон. — Какая разница, кто из вас это сделает?

Никто из братьев не ответил.

— Почему бы вам не бросить монетку? — Ганнон попытался разрядить обстановку.

Но Бостар и Сафон все также продолжали хранить молчание.

— Мелькарт всевышний! — воскликнул Ганнон. — Тогда это сделаю я.

— Без вариантов, — тут же отозвался Сафон. — У тебя нет еще боевого опыта.

— Точно, — согласился Бостар.

— Но надо же мне когда-то начинать. Почему не сегодня? — возразил Ганнон. — Ведь лучше сейчас, чем в большом сражении, разве я не прав?

Бостар поглядел на Сафона.

— Мы не можем тут стоять и спорить до утра, — примирительно сказал он.

— Думаю, даже Ганнону будет сложно ошибиться, — заявил Сафон и с видимым безразличием пожал плечами.

Почувствовав себя оскорбленным, юноша опустил взгляд.

— Зачем ты так? — рявкнул Бостар. — Отец хорошо учил Ганнона. Ганнибал сам выбрал его командиром фаланги. Его воины — ветераны. Его шансы все испортить, стоя по центру, не больше, чем у меня… — И, помолчав немного, закончил: — Или у тебя.

— Что все это значит? — прищурившись, спросил Сафон.

— Прекратите! — крикнул Ганнон. — Вам должно быть стыдно, обоим. Ганнибал поручил нам дело, не забыли? Так что, будьте добры, давайте им и займемся.

Надувшись, как дети, братья демонстративно стали смотреть по сторонам, а потом и вовсе, храня молчание, разошлись в стороны, каждый к своей фаланге. Ганнон немного подождал и вдруг понял, что первым командовать ему.

— В колонну по шесть, становись! — приказал он. — За мной!

И с удовольствием отметил, что воины мгновенно выполнили приказ. Многим из них явно нравилось происходящее, что добавило в его действия уверенности.

Три фаланги выстроились у брода в свободном строю. Когда они сомкнут ряды, спереди карфагеняне будут представлять собой сплошную стену перекрывающих друг друга щитов, ощетинившуюся лесом копий. Ни один римский всадник в здравом уме не пойдет в атаку на такое препятствие, иначе будет пронзен, как дикий кабан на охоте.

Ганнон расхаживал вперед-назад, подбадривая своих воинов. Он мысленно поблагодарил отца за совет знать в лицо как можно больше людей из своей фаланги. Простая уловка, но ни один воин не смог удержаться от улыбки, когда Ганнон обращался к нему по имени.

Маневр не занял много времени, и вскоре снова потянулись часы ожидания. Но если сначала, при построении, они не чувствовали холода, то теперь, когда оставалось лишь ждать римлян, почувствовали всем телом пронизывающий ветер и холод. С реки дул влажный ветер, пробирая воинов до костей. Позволить им погреться или затянуть песню, чтобы поднять настроение, сейчас было нельзя.

Оставалось лишь ждать.

Постепенно начало светать, но солнце скрывали низко нависающие облака. Единственным признаком жизни были мелкие птицы, иногда пролетавшие меж оголенных осенью ветвей деревьев. Единственным звуком был шум реки за спиной. Потом у Ганнона заурчал живот, и он задумался, не надо ли отдать команду, чтобы воины могли подкрепиться перед атакой. Но прежде чем он успел подойти к братьям и обсудить это, все услышали грохот копыт лошадей, идущих галопом. И все как один уставились на дорогу, ведущую на запад.

Из-за поворота, не обращая внимания на шум, появились двое нумидийцев. Все дружно вдохнули.

— Они идут! — крикнул один из всадников, подъезжая ближе.

— И полтысячи наших братьев у них на хвосте! — радостно крикнул второй.

Ганнон уже едва слышал вторую фразу.

— Ряды сомкнуть! — заорал он. — Копья к бою!

Глава 22

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Квинт надеялся, что беспокойство оставит его, когда они отъедут от Требии. Куда там… Каждый шаг, который делал его конь по занятой врагами земле, казался ему последним, будто он пересек Стикс и двигался вглубь Гадеса. Воодушевление, подогретое вином, испытанное им в палатке отца, растворилось в холодном влажном воздухе. Квинт ничего не говорил, но, глядя по сторонам, убеждался, что он не одинок в своих чувствах. Лица других кавалеристов говорили сами за себя. Многие с омерзением поглядывали на Флакка. Все знали, что именно он ответственен за их опасный поход.

Находясь впереди, Фабриций понятия не имел или просто делал вид, что не знает, что происходит среди воинов. Скорее, второе, подумал Квинт. Эти люди были одни из самых опытных воинов его отряда. И все равно они угрюмы. Почему отец вообще согласился на эту операцию? Квинт выругался. Ответ прост до безобразия. Как будет выглядеть в глазах Публия отказ Фабриция от такого задания? Ужасно. Квинт мрачно поглядел на Флакка. Если бы этот дурак не подал идею консулу, сейчас они были бы в безопасности, на другой стороне реки. Но вскоре гнев сменило чувство вины. Проявив излишнее рвение, он, возможно, подтолкнул отца к тому, чтобы согласиться на эту самоубийственную вылазку. В том, что она именно такой и является, Квинт не сомневался, несмотря на то, что нигде не было и намека на присутствие врагов.

Терпения юноши на долго не хватило. Он подбодрил коня и выехал вперед, поравнявшись с отцом. Флакк ехал там же и даже попытался незаметно подмигнуть Квинту. Но это совершенно не успокоило его. Он тоже перепуган, подумал Квинт. Все понятно.

Фабриций внимательно вглядывался в окружающую местность. По его напряженной спине тоже все было понятно. Квинт сглотнул.

— Может, то была плохая мысль — отправиться в этот патруль, отец? — сказал он, не обращая внимания на изумленного Флакка. — Нас на несколько миль видно.

Фабриций медленно перевел взгляд на Квинта.

— Знаю. Как думаешь, почему я так внимательно смотрю по сторонам?

— Но никого же не видно! — тут же запротестовал Флакк. — Даже птиц!

— Во имя Юпитера, какая разница! — отрезал Фабриций. — Карфагенянам не нужно ничего, кроме одного-единственного внимательного часового. Если в пределах пяти миль отсюда есть нумидийцы, они поскачут за нами в течение дюжины ударов сердца после того, как подымут тревогу!

Флакк вздрогнул.

— Но мы же не можем вернуться с пустыми руками.

— Нет, если не хотим выглядеть дураками или трусами, — мрачно согласился Фабриций.

Несколько мгновений они ехали молча.

— Но ведь должен быть какой-то выход… — неуверенно пробормотал Флакк.

Квинт со стыдом понял, что эти слова заронили в нем надежду.

Фабриций резко и зло усмехнулся:

— Теперь тебе эта идея не кажется столь блестящей, как сначала, не так ли?

— Ты сомневаешься в моей отваге? — спросил Флакк, возмущенно глядя на него.

— Не в отваге, — рыкнул Фабриций. — А в способности оценить ситуацию. Ты еще не понял, насколько смертоносна кавалерия Ганнибала? Если мы сейчас с ними столкнемся, то все окажемся в гостях у Гадеса.

— Ведь не все же так плохо, а? — вместо того чтобы возмутиться, опять повторил свой вопрос Флакк.

— Мне следовало отказаться от этой операции, вне зависимости от того, как это будет выглядеть в глазах Публия. И позволить тебе ее возглавить. Не говоря уже о том, что я не знаю тех, кто согласился бы с тобой отправиться.

Флакк погрузился в мрачное молчание.

После гневной отповеди отца Квинт не мог поверить, что отец позволил себе так выйти из себя, да к тому же отчитывать Флакка у него на глазах.

Но прошло совсем немного времени, и Фабрицию удалось взять себя в руки и спокойно продолжить беседу.

— И что? У тебя опять появилась очередная блестящая идея? Говори уж теперь.

— Мы можем сообщить, что вражеской кавалерии столько, что мы не смогли далеко уйти от Требии, — с виноватым видом произнес Флакк. — Это не трусость, а желание избежать позорного поражения. Кто нас в таком случае может осудить? Твои кавалеристы вряд ли станут о таком болтать, а других дураков ездить за реку наверняка не найдется.

— Твоя способность хитрить меня всегда поражала, — проворчал Фабриций.

— Я… — замялся Флакк.

— Но ты прав. Лучше спасти жизнь тридцати воинам, воспользовавшись твоим планом, чем потерять их из-за глупой гордости. Немедленно поворачиваем назад.

Фабриций дернул поводья, останавливая коня, и повернулся, чтобы отдать приказ остальным.

Из Квинта будто вытащили железный стержень, и он смог спокойно вздохнуть. Но охватившее его облегчение продлилось не дольше удара сердца. Вдалеке послышался хорошо узнаваемый стук копыт.

Все воины турмы оглянулись назад.

В четверти мили от них из рощи волной выкатывались всадники.

— Нумидийцы! — заорал Фабриций. — Кругом! В галоп, спасайтесь!

Этот приказ не нужно было повторять дважды.

Стараясь не впасть в панику, Квинт последовал примеру остальных. У него еще оставалась надежда. Возможно, враги рановато выскочили из засады. Пока еще римляне были уверены, что они успеют достичь Требии раньше, чем их нагонят всадники Ганнибала.

Но вскоре стало ясно, что до реки они не доберутся. Нумидийцы были миниатюрнее воинов Фабриция, к тому же их кони двигались быстрее. А еще они действовали по плану. Одни продолжили преследовать римлян напрямую, в южном направлении, а другие рассыпались в стороны, чтобы затем пройти вдоль Требии и отрезать путь к отступлению. Римлянам пришлось скакать на север. К броду. Другого выхода не было. Это единственный брод на несколько миль в обе стороны.

— Держитесь впереди! — крикнул Фабриций Квинту и Флакку. — Не останавливаться ни перед чем!

Флакк подчинился приказу без разговоров, но Квинт немного сдержал коня.

— А как же ты?

— Я поеду замыкающим, чтобы отступление не превратилось в бегство, — отрезал Фабриций. — Вперед!

Его стальной взгляд ясно дал понять Квинту, что спорить бесполезно.

Сдерживая слезы, юноша пустил коня в карьер. Вскоре он оторвался от остальных кавалеристов. Никогда еще Квинт не был так благодарен отцу за совет. Тот настоял, чтобы он выбрал себе самого лучшего коня. Но юноша чувствовал и стыд. Он не хотел умирать, словно заяц, загнанный стаей псов. Эта мрачная мысль грозила поглотить его целиком, но Квинт все еще пытался сопротивляться. Он наклонился вперед, прижимаясь к конской шее, и постарался сосредоточиться лишь на одном — ему надо остаться в живых. А если им повезет, то и кому-нибудь еще это удастся.

Они проскакали почти милю, когда первые нумидийцы приблизились на расстояние броска дротика. На лошадях без попон и чепраков, полуодетые поджарые темнокожие воины не выглядели слишком уж угрожающе. Но точность, с которой летели дротики, говорила об обратном. Каждый раз, как Квинт поворачивал голову, он видел, как падает с коня очередной римский всадник, сраженный смертельным острием. Его преследовали сдавленные крики римлян или ржание раненых лошадей. И он понимал, что они не смогут ответить ударом на удар. Их копья предназначались лишь для ударов в конной атаке, но для броска они были абсолютно бесполезны.

Когда воины Фабриция проскакали еще милю, нумидийцы атаковали их уже с трех сторон. Дротики летели непрерывным потоком, и, обернувшись, Квинт насчитал лишь десяток всадников, не считая себя, отца и Флакка. Когда они достигли поворота, за которым начинался спуск к броду, это число уменьшилось до шести. Квинт отчаянно пытался заставить коня скакать еще быстрее. Как ни странно, но им удалось немного оторваться от преследователей. Может, у них еще остался шанс, подумал Квинт и с силой вонзил пятки в бока взмыленного коня. Мелкий гравий, летевший из-под копыт лошадей, царапал кожу. Наконец римляне выехали на прямой участок дороги. До Требии оставалось не больше двух сотен шагов.

И тут надежда оставила Квинта.

Нумидийцы сбавили скорость, и смертельная ловушка захлопнулась. Дорогу впереди перегородил плотный строй копейщиков. Большие щиты были сомкнуты, перекрывая друг друга; карфагеняне выстроились в квадрат, оставив узкий проход для римских всадников. Квинт в панике поглядел по сторонам. Справа от дороги густая дубрава. Там не проедешь. Слева болотистая низина. Только полный дурак сунется туда верхом, подумал Квинт.

Однако один из римских кавалеристов решил сбежать именно этим путем. И быстро получил свой урок. Через двадцать шагов его конь уже по брюхо погрузился в вязкую жижу. Римлянин в панике прыгнул и оказался по пояс в трясине, завопил от ужаса, попытался выбраться, но уже было поздно. Лучшее, на что он теперь мог надеяться, — так это на точно брошенный вражеский дротик, с горечью подумал Квинт. Другого выхода не было — он медленно, но неотвратимо погружался в болото.

К реальности Квинта вернула команда Фабриция.

— Реже шаг! В шеренгу! — твердым голосом приказал отец. — Умрем как мужчины.

Один из пяти оставшихся с ними кавалеристов издал тихий монотонный плачущий стон.

Квинта захлестнула паника.

— Закрой свой долбаный рот! — крикнул Фабриций. — Мы не трусы!

К изумлению юноши, кавалерист прекратил подвывать.

— В шеренгу! — снова приказал Фабриций.

Съехавшись так, что они почти коснулись коленями друг друга, восемь кавалеристов поехали вперед. Удивляясь, почему ему в спину так и не вонзился дротик, Квинт обернулся. Нумидийцы сбавили скорость до шага. Нас ведут, как овец на бойню, с отвращением подумал Квинт.

— Смотри вперед, — тихо произнес Фабриций. — Пусть эти шлюхины дети видят, что мы не боимся. И смотрим прямо в глаза своей судьбе.

Римлян отделяло от карфагенян сто пятьдесят шагов. Квинту это расстояние показалось бесконечным. С одной стороны, он хотел, чтобы это скверное представление поскорее закончилось, с другой — отчаянно не хотел умирать. Но расстояние неумолимо уменьшалось. Сто шагов, восемьдесят… Скованный ужасом, Квинт поглядел на отца. В качестве утешения он получил лишь короткий кивок и сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться.

Я больше не ребенок. Как я встречу смерть, решать лишь мне. И я сделаю это настолько храбро, насколько возможно.

— Копья к бою! — приказал Фабриций.

Квинт кинул взгляд на Флакка и слегка порадовался, увидев, что тот выставил челюсть. Каким бы он ни был самодовольным, но он явно не трус.

Шестьдесят шагов. Они подъехали на расстояние броска копья. Когда римляне пересекли эту невидимую границу, все восемь кавалеристов вздрогнули. Невозможно было этого не сделать. Но ничего не произошло. Фабриций ощутил новый прилив сил. Если они пожелают, то пытку можно прекратить прямо сейчас.

— Заберем с собой хоть сколько-то этих ублюдков! Рысью, марш! Выбрать цель! — крикнул он, опуская копье и наставляя его на бородатого ливийца.

С облегчением понимая, что движения коня скроют дрожание его рук, Квинт наставил копье на воина в островерхом шлеме. «Пусть все кончится как можно быстрее, — взмолился он. — Да хранят боги мать и Аврелию». Но тут юноша услышал новую команду: командир карфагенян приказывал воинам бросать копья. Увидел, как сотни воинов повернули плечи, отводя назад правые руки. Квинт закрыл глаза. Темнота хоть как-то успокаивала. Чувствовал, как колотится сердце, как движутся мышцы коня между его колен. Зажатый с обеих сторон товарищами, он не собьется с пути. Надо только держаться.

— Квинт? — прозвучал знакомый голос.

Тот мгновенно открыл глаза. Крик раздался от строя карфагенян. Он взглянул на отца.

— Стой! Мы должны остановиться!

Что-то в голосе Квинта заставило Фабриция остановиться и умерить свою решимость принять последний бой. Ярость исчезла с его лица.

— Стоять!

Резко дернув за поводья, римляне остановились в десяти шагах перед лесом копий, блестящих острыми наконечниками. Занервничав, лошади попытались развернуться. Несколько ливийцев ткнули копьями, пытаясь достать их. Квинт снова услышал со стороны карфагенян знакомый голос. По коже пошли мурашки. Не обращая внимания на изумление товарищей, он оглядел ряды врагов. И не поверил своим глазам, заметив Ганнона в форме карфагенского командира, который проталкивался вперед через строй фаланги. Опустил копье.

— Ганнон!

— Квинт, что ты здесь делаешь? — спросил Ганнон на латыни.

— Мы были в патруле, — ответил Квинт. — На разведке.

Карфагенянин широко махнул правой рукой.

— Вся равнина у нас под контролем. Вы должны были знать это. Какой дурак приказал вам пойти на такое дело?

— Наш консул, — тихо ответил Квинт. Он не собирался рассказывать о роли Флакка в принятии этого самоубийственного решения.

Ганнон презрительно фыркнул:

— Этим все сказано.

У Квинта хватило ума промолчать. Он бросил взгляд на отца и понял, что тот тоже узнал Ганнона. Фабриций не проронил ни слова. Флакк и остальные кавалеристы выглядели ошеломленными и перепуганными. Квинт снова уставился на Ганнона, стараясь не обращать внимания на свирепые взгляды вражеских воинов.

— Ганнон! — раздался сердитый голос.

Ряды карфагенян всколыхнулись и пропустили двух командиров, по каждому от фаланг, стоящих по бокам. Первый был невысокого роста, дюжий, с густыми бровями, другой — рослый и подтянутый, с длинными черными волосами. Их лица были настолько похожи на лицо Ганнона, что это не могло быть совпадением. Его братья, догадался Квинт.

— Значит, ты нашел родных?

— Нашел. И они хотят знать, почему ты до сих пор жив.

Повернувшись к братьям, Ганнон разразился длинной тирадой. Квинту от страха подвело живот, но он не мог отвести взгляда от карфагенян. Их жизни зависят от того, что сейчас говорит его бывший раб. После серии криков и жестов Ганнон наконец-то успокоился. Самым недовольным выглядел его низкорослый брат. Продолжал что-то возмущенно бормотать, пока второй шел в сторону римлян. Его лицо тоже было жестким, но Квинту удалось уловить в его глазах сострадание. Это, должно быть, Бостар, подумал юноша.

— Ганнон рассказал нам, что дважды обязан тебе жизнью, — сообщил Бостар на латыни с сильным акцентом.

— Это так, — ответил Квинт, кивая.

— В силу этой причины мы согласились не убивать тебя и твоего отца.

При этих словах Сафон разразился новой тирадой, но Бостар не обратил на него внимания.

— По одной жизни за каждый из долгов.

— А остальные? — с болью спросил Квинт.

— Они должны умереть.

— Нет… — пробормотал Квинт. — Я прошу, возьмите их в плен…

Покачав головой, Бостар повернулся к карфагенским копейщикам.

Кавалеристы в страхе закричали. Флакк же, напротив, сидел с прямой спиной, презрительно глядя на ливийцев.

Квинт еще раз внимательно всмотрелся в лицо Ганнона, но не нашел в нем жалости.

— Проявите к ним милосердие.

— У нас есть приказ, — жестко бросил юноша. — Но тебя и твоего отца мы отпускаем.

Он дал отрывистую команду, и фаланга позади него расступилась, открывая проход к броду.

Квинта осенила идея.

— Тут еще один член нашей семьи.

— Кто? — спросил Ганнон, глядя на него с подозрением.

Квинт показал на Флакка.

— Он обручен с Аврелией. Пощади и его.

Ганнон метнул быстрый взгляд на Флакка, с запозданием узнав его, и гневно раздул ноздри.

— Если они еще не женаты, он не член семьи.

— Ты же не лишишь Аврелию мужа, правда? — с надеждой взмолился Квинт.

Ганнон с удивлением понял, что его охватило негодование.

— Ты слишком многого просишь, — сквозь зубы прошипел он.

— Тем не менее я прошу, — продолжал настаивать Квинт, пытаясь не отвести взгляда от гневного лица бывшего друга.

Ганнон подошел ближе к Флакку. По правде, ему вовсе не хотелось отказывать в одолжении другу и навеки разрывать дружбу, но он был уверен, что этот самодовольный римлянин был врагом.

И тут, к его изумлению, Флакк смачно плюнул ему под ноги.

Ганнона охватила ярость, и его рука упала на рукоять меча. Но прежде, чем он успел его выхватить, подскочил Сафон, крепко сжимая в руках копье. Не говоря ни слова, он вонзил наконечник копья в живот Флакку, ниже нагрудника, и тут же выдернул. Римлянин с воплем упал на землю, а Сафон резко обернулся к Ганнону и наставил на него окровавленное копье.

— Мы здесь не для того, чтобы водить дружбу с этими шлюхиными детьми! — рявкнул он. — Ты и Бостар и так пошли против меня, отпуская двоих, но больше никто из римлян не покинет это место живым!

Ганнон мрачно махнул рукой в сторону брода.

— Уходите.

Квинт беспомощно поглядел на Флакка, который лежал на земле, прижав руки к ране. Меж его пальцев струилась кровь, очень много крови. Мы не можем оставить беднягу так просто умирать, подумал Квинт. Но можем ли мы сделать что-то еще?

Фабриций взял дело в свои руки.

— Да встретитесь вы в Элизиуме, — тихо сказал он кавалеристам. — Я сообщу твоей семье, что ты умер достойно, — добавил он, обращаясь к Флакку, и, более не оглядываясь, тронул коня пятками и поехал к реке. — Давай же! — прошипел он, обращаясь к Квинту.

Думая, что же сказать на прощание, юноша в последний раз взглянул на Ганнона. Карфагенянин демонстративно смотрел сквозь него. Прощания не будет. Стиснув зубы, Квинт двинулся следом за отцом. А за его спиной волной накатывали предсмертные хрипы римлян и радостные вопли ливийцев.

Отец и сын беспрепятственно доехали до реки и вошли в воду.

Лишь когда они оказались на противоположном берегу, то окончательно осознали, что спаслись.

Квинт протяжно, с дрожью, выдохнул. «Пусть я больше никогда не встречусь с Ганноном!» — взмолился он. Его бывший друг точно убьет его, в этом не было никаких сомнений. И тут же понял, что сам сделает то же самое. Сердце сжало холодом и болью, и он оглянулся. Ливийцы уже маршировали прочь, оставив после себя на берегу скрюченные тела римлян. Стыд охватил Квинта с новой силой. Каждый из них заслуживает того, чтобы его сожгли на погребальном костре.

— Может, сможем завтра попытаться забрать тела, — пробормотал он.

— Должны попытаться, иначе я не смогу смотреть в глаза Аврелии, — ответил ему отец. «А как только проклятые заимодавцы узнают, что Флакк мертв, то тут же накинутся на меня», — подумал он и взглянул на сына. — Это я во всем виноват. Флакк и тридцать отличных кавалеристов мертвы только потому, что я согласился возглавить этот проклятый патруль. Мне надо было отказаться.

— Не в твоей власти, отец, принимать такие тактические решения, — с горячностью возразил Квинт. — Если бы ты так поступил, Публий вполне мог разжаловать тебя в рядовые, если не хуже.

Фабриций с благодарностью поглядел на Квинта.

— Я жив только благодаря тебе. Выходит, решение помочь карфагенянину бежать и дать ему вольную было правильным. Я обязан тебе жизнью.

Квинт печально кивнул. Может, его дружба с Ганноном и спасла их от смерти, но он не хотел, чтобы она окончилась именно так. Впрочем, уже ничего не изменить. Квинт собрался с духом. Теперь Ганнон — один из врагов.

Фабриций прямиком поскакал к лагерю, а добравшись до него, сразу же направился к шатру консула. Спрыгнув с коня, он бросил поводья одному из часовых и пошел к входу. Квинт грустно глядел на него, не спешиваясь. Публию нет нужды говорить с рядовым кавалеристом, таким как он.

Отец остановился у полога палатки.

— Ну?

— Хочешь, чтобы и я был с тобой?

Фабриций рассмеялся:

— Еще бы. Ведь ты единственная причина того, что мы до сих пор дышим. И Публий точно захочет узнать почему.

Воспряв духом, Квинт спрыгнул с коня и присоединился к отцу. Часовые у полога шатра — четверо дюжих триариев, ветеранов, в отполированных до зеркального блеска шлемах с навершиями и бронзовых нагрудниках — стали по стойке смирно, когда они прошли мимо них. Квинту распирало грудь от гордости. Сейчас он наконец будет говорить с консулом! До сих пор его общение с Публием ограничивалось стоянием по стойке смирно и подобающим ответом на приветствие.

Младший командир спешно повел их через внутренние отделения шатра, и наконец они оказались в последнем. Пол был покрыт коврами, по углам стояли бронзовые светильники, стол был завален пергаментами, гусиными перьями и искусными чернильницами. Вокруг него были обитые железом сундуки. По краям — несколько роскошных лож, на самом большом из которых возлежал Публий. Его лицо все еще было нездорового серого цвета, а раненая нога была перевязана толстой повязкой. Его сын находился рядом, заботливо поглядывая на отца и читая наполовину развернутый свиток. Фабриций и Квинт приблизились и отдали честь, как только Публий открыл глаза.

— Приветствую, Фабриций, — тихо произнес он. — Это твой сын?

— Да, командир.

— Еще раз, как его зовут?

— Квинт, командир.

— А, да. Значит, вы вернулись из патруля. Все прошло успешно?

— Нет, командир, — жестко доложил Фабриций. — На самом деле совсем наоборот. Мы не смогли даже близко подобраться к лагерю карфагенян, как наткнулись на засаду. Силы врага многократно превосходили наши, командир. Они преследовали нас до самого берега реки, а там поджидал большой отряд копейщиков. — Фабриций кивнул в сторону сына. — Остались в живых только я и мой сын.

— Понимаю, — ответил Публий, постукивая пальцами по краю ложа. — Как же получилось, что вас не убили?

Фабриций бесстрашно встретил пронизывающий взгляд консула.

— Потому, что со мной был Квинт.

Публий с удивлением уставился на Фабриция:

— Объясни.

Когда отец толкнул его в бок, юноша принялся рассказывать о том, как его узнал бывший раб их семьи, с которым он был дружен. Едва не упал в обморок, когда пришло время открыть обстоятельства освобождения Ганнона, но, ободренный кивком Публия, рассказал все.

— Невероятная история, — признал консул. — Боги были к вам очень милостивы.

— Да, командир! — пылко ответил Квинт.

Публий поглядел на своего сына.

— Не ты один, оказывается, в состоянии спасти отца, — пошутил он.

Младший Публий густо покраснел.

Лицо консула сделалось серьезным.

— Значит, уничтожена целая турма кавалеристов, а мы знаем о диспозиции Ганнибала не больше, чем вчера.

— Это так, командир, — признал Фабриций.

— Я не вижу смысла снова посылать патрули за Требию. Их может постичь та же участь, а у нас и так кавалерии немного, — сообщил Публий, в задумчивости прижал палец к губам и сокрушенно покачал головой. — Наша главная цель сейчас — перекрыть путь на юг, и этого мы уже достигли. Карфагеняне не станут атаковать нас здесь, из-за неровной местности. Ничего не изменилось. Будем ждать Лонга.

— Да, командир, — тут же поддержал консула Фабриций.

— Очень хорошо. Можете идти, — разрешил Публий, махнув рукой.

Отец с сыном тихо вышли.

Квинт сдерживал свое разочарование до тех пор, пока они не отошли от шатра консула на достаточное расстояние.

— Почему Публий ничего не предпримет? — яростно прошептал он.

— Ты хочешь отомстить за то, что случилось у брода, да? — сухо улыбнувшись, спросил Фабриций. — Я тоже. — Он наклонился к уху Квинта. — Я уверен, что Публий обязательно выступил бы снова против Ганнибала, если бы он не был… так тяжело ранен. Безусловно, он никогда не сознается в этом таким, как мы. Пока что нам придется с этим смириться.

— А станет ли Лонг сражаться с Ганнибалом?

— Я бы сказал, что да, — с ухмылкой ответил отец. — Победа еще до окончания года показала бы местным племенам, что Ганнибал уязвим. И снизила бы количество воинов, собирающихся присоединиться к нему. Намного лучше было бы нанести ему поражение сейчас, чем откладывать это до весны.

Квинт надеялся, что отец прав. После всех отступлений и поражений, которые они перенесли, пора менять ситуацию. Чем быстрее это будет сделано, тем лучше.

Глава 23

БИТВА НАЧИНАЕТСЯ

Бостар дождался возвращения в лагерь карфагенян и накинулся на Ганнона, как только они отпустили воинов по палаткам.

— Какого хрена ты устроил? — заорал он. — Не помнишь, какой нам дали приказ? Мы должны были убить их всех!

— Знаю, — тихо согласился Ганнон. Печальное зрелище того, как Квинт и его отец едут к Требии, до сих пор стояло у него перед глазами. — Но как я мог убить человека, спасшего мне жизнь, причем дважды?

— Значит, твоя честь важнее, чем прямой приказ Ганнибала? — презрительно бросил Сафон.

— Да. Нет. Не знаю… — пробормотал Ганнон. — Оставьте меня в покое!

— Сафон! — рявкнул Бостар.

— Посмотрим, что скажет командующий, когда мы ему доложим, — с презрением заявил Сафон, подняв руки и сделав шаг назад.

Ганнон почувствовал, как его охватывает неудержимый гнев.

— Конечно, я все скажу! — крикнул он. — Мне скрывать нечего. Интересно, что ты сам собирался доложить Ганнибалу? И будет ли в этом хоть капля правды?

И открыл рот, увидев, как краснеет Сафон.

— Танит Священная, точно, ты сомневаешься в моей честности? Когда же ты стал таким гадким, а? Не удивительно, что Бостар больше не хочет иметь с тобой никаких дел.

Увидев на лице Сафона потрясение, Ганнон вдруг сам устыдился, несмотря на гнев.

— Не надо было мне этого говорить. Прости.

— Поздновато уже, — рыкнул Сафон. — Чему мне удивляться, если вы обсуждаете меня за глаза? Ты мелкий засранец!

Покраснев, Ганнон склонил голову.

— Увидимся в шатре командующего, — мрачно добавил Сафон. — И увидим, что подумает Ганнибал по поводу того, что вы сделали.

И поплотнее запахнув плащ, он скрылся между палатками.

— Сафон! Вернись! — закричал Ганнон.

— Пусть идет, — произнес Бостар.

— Почему он стал таким?

— Не знаю, — ответил брат и отвернулся.

«Вот теперь и ты врешь», — подумал Ганнон. Но у него не хватило духу вытягивать что-то из старшего брата. Вскоре ему предстоит объяснять свои действия Ганнибалу.

— Пошли, — неуверенно предложил Ганнон. — Лучше побыстрее со всем этим покончить.

Ганнон почувствовал облегчение, увидев, что Сафон не вошел в шатер Ганнибала, а ждет их снаружи. Здесь был и Замар, командир нумидийцев. Они назвали себя охранникам, и их повели внутрь.

— Благодарю тебя, — прошептал Ганнон, придвигаясь к Сафону.

— За что? — Тот изумленно вскинул брови.

— За то, что не стал входить прежде нас, чтобы изложить все по-своему.

— Может, я и не согласен с тем, что вы сделали, но я не доносчик, — злобно прошептал в ответ Сафон.

— Знаю, — согласился Ганнон. — Давай просто поглядим, что скажет Ганнибал, а? А потом забудем об этом.

— Только больше никаких сплетен обо мне, — предупредил Сафон.

— Бостар особо ничего мне не сообщил. Только то, что после моего пленения пиратами ты изменился.

— Изменился?

— Стал грубее. Жестче.

— И ничего больше? — требовательно спросил Сафон.

— Нет.

«Что, во имя Танит, произошло между вами?» — задумался Ганнон. Но сейчас он был совсем не уверен, что хочет узнать об этом.

Мгновение Сафон хранил молчание.

— Очень хорошо. Забудем об этом, после того как доложим обо всем Ганнибалу. Но знай: если он спросит моего мнения по поводу того, что мы отпустили двоих римлян, я не собираюсь ему лгать.

— И отлично, — с жаром ответил Ганнон. — Я и не стал бы просить тебя об этом.

Их разговор оборвался, когда они оказались рядом с Ганнибалом. Командующий встретил их, широко улыбаясь.

— Весть о вашем успехе уже дошла до меня, — объявил он, подняв чашу вина. — Давайте попробуйте этот напиток. Для римского — вполне приличное.

Когда у всех в руке оказались кубки, Ганнибал по очереди оглядел присутствующих.

— Ну? — спросил он. — Кто будет рассказывать, как все было?

Ганнон сделал шаг вперед.

— Я, — произнес он, нервно сглотнув.

Полководец приподнял брови, но знаком показал, что юный офицер может начинать.

Подавив дрожь в голосе, Ганнон описал переход к Требии и долгое ожидание в укрытии. Когда он рассказал о том, как патруль римлян пересек реку, то повернулся к Замару. Нумидиец изложил, как его воины донесли о приближающихся врагах и как его наездники выскочили из засады раньше, чем надо, из-за горячности младшего командира.

— Я уже разжаловал его в рядовые, командир, — подвел итог своему докладу Замар. — Из-за этой ошибки все могло окончиться неудачей.

— Но, к счастью, так не произошло, — прервал его Ганнибал. — Кто-нибудь добрался до реки?

— Да, командир, — доложил Замар. — Восемь человек.

Ганнибал подмигнул.

— Легкая работа для девяти сотен копейщиков.

Все рассмеялись.

— Ты нашел у командира римлян какие-нибудь документы?

Ганнон не знал, что ответить.

— Нет, командир, — пробормотал он. Краем глаза увидел, как Сафон не сводит с него гневного взгляда.

Ганнибал не заметил замешательства Ганнона.

— Жаль. Ладно, забудь. Вряд ли они взяли с собой что-то важное в такую операцию.

Ганнон неловко прокашлялся.

— Я не догадался обыскать его, командир.

— Почему же? — хмурясь, спросил Ганнибал.

— Потому, что я отпустил его, командир. И еще одного…

Глаза командующего расширились от изумления.

— Лучше тебе объяснить свои действия, сын Малха. Сейчас же. — Пронзительный взгляд Ганнибала пригвоздил Ганнона к месту.

— Да, командир.

И юноша принялся спешно все рассказывать. Когда он закончил, повисло молчание, схожее с затишьем перед бурей. Ганнону казалось, что его вот-вот стошнит.

Ганнибал вопросительно поглядел на Сафона и Бостара.

— По всей вероятности, он посоветовался с вами? — резко спросил он.

— Да, командир, — еле слышно подтвердили братья.

— Что сказал ты, Бостар?

— Хотя это противоречило твоему приказу, командир, я счел достойной уважения причину, по которой он хотел даровать жизнь этим двоим римлянам.

Ганнибал повернулся к Сафону.

— Я резко возражал, командир, но меня не послушали.

Пришла очередь докладывать Замару.

— Я тут вообще ни при чем, командир, — спокойно ответил нумидиец. — Я был в ста шагах от них, с моими воинами.

— Интересно, — задумчиво произнес Ганнибал, не сводя глаз с Ганнона. — Один брат тебя поддерживает, другой — нет.

— Да, командир.

— Мне и впредь ждать такого, отдавая приказ? — требовательно спросил Ганнибал. Его ноздри гневно раздулись.

— Нет, командир! — хором ответили Бостар и Ганнон. — Конечно же нет, — еще раз повторил последний.

Ганнибал не стал допрашивать их дальше.

— Мне показалось или между вами серьезные разногласия?

— Не показалось, командир, — краснея, ответил Ганнон.

— По какой причине?

— Потому, что было приказано никого не оставлять в живых, командир! — вскричал Сафон.

— Вот мы и пришли к сути вопроса, — произнес Ганнибал. Сафон торжествующе улыбнулся. — В обычных обстоятельствах все выглядело бы так, что вы нарушили мой прямой приказ, а значит, изменили Карфагену. И я должен был бы вас распять.

Его слова повисли в воздухе, будто дурной запах. Лицо Сафона исказил страх.

— Командир, я… — начал он.

— Я давал тебе слово? — рявкнул Ганнибал.

— Нет, командир.

— Тогда держи рот закрытым!

Сафон со стыдом подчинился.

Ганнон вытер лоб, залитый потом. «Все равно я поступил правильно, — подумал он. — Я обязан Квинту жизнью». Уверенный, что скоро его постигнет жестокое наказание, он смирился. Стоящий рядом Бостар сжал зубы и выпятил подбородок.

— Но то, что произошло, случается лишь раз за многие жизни, — наконец нарушил молчание Ганнибал.

Ошеломленный Ганнон ждал, что еще скажет командующий.

— Мужчина не может с легкостью убивать тех, кто помог ему, даже если они сражаются на стороне врага. Я не знаю более простого способа разгневать богов, — продолжил Ганнибал, мрачно кивнув Ганнону. — Ты поступил правильно.

— Благодарю, командир, — прошептал Ганнон. Никогда в жизни он еще не чувствовал такого облегчения.

— И тебе я прощаю это, Бостар, в силу чрезвычайных обстоятельств.

Бостар стал по стойке смирно и отдал честь.

— Благодарю, командир!

Ганнон поглядел на Сафона. Страх на лице брата сменился плохо скрываемым недовольством. «Неужели он хотел, чтобы нас наказали?» — с беспокойством подумал Ганнон.

— Помимо того, что ты отдал долг чести, твой благородный поступок достиг и другой цели, — продолжил Ганнибал. — Те двое расскажут о подавляющем превосходстве наших воинов. Некоторые их товарищи утеряют боевой дух, услышав такое, и это пойдет нам на пользу. Несмотря на нарушение приказа, ты полностью достиг поставленных мною целей.

— Да, командир.

— Но это не всё, — спокойно продолжил Ганнибал.

Страх с новой силой охватил Ганнона.

— Командир?

— Такое поведение больше никогда не должно повториться. — В его тоне прозвенел металл. — Ты отплатил долг этому Квинту. Если ты еще раз встретишь его или его отца, ты имеешь право действовать только одним образом.

«Он прав, — вопил рассудок Ганнона. — Как я могу оставаться другом римлянина?» А вот сердце считало иначе.

— Слушаюсь, командир.

— Поверь мне, эти люди без колебаний и при любой возможности вспорют тебе живот, — рыкнул Ганнибал. — Если ты встретишь их снова, то должен убить их.

— Да, командир, — ответил Ганнон, сдаваясь. «Пусть этого никогда не случится», — подумал он.

— И знайте, что, если кто-то из вас снова нарушит мой приказ, я не выкажу милосердия. Ваши жалкие жизни окончатся на кресте. Поняли?

— Да, командир, — дрожа, прошептал Ганнон.

— Свободен, — окончил разговор Ганнибал. — Как и все вы.

Бормоча благодарности, трое братьев и Замар покинули шатер Ганнибала.

Оказавшись за пологом шатра, Сафон сразу же направился к младшему брату.

— Все еще думаешь, что поступил правильно? — прошипел он.

— А? — переспросил Ганнон, изумленно глядя на брата.

— Благодаря тебе мы все могли быть мертвы!

— Но этого не случилось! И не случится, если такое больше не повторится, так ведь? — жестко и требовательно спросил Ганнон.

— Думаю, нет, — согласился Сафон, ошеломленный твердостью брата.

— Я предан Ганнибалу не меньше, чем ты или любой другой воин нашего войска, — прорычал Ганнон. — Построй передо мной в ряд римлян, и я всем им срублю головы!

— Ладно, ладно, — примирительно пробормотал Сафон. — Ты все мне объяснил.

— Как и ты! — гневно ответил Ганнон. — Ты хотел, чтобы нас наказали?

Сафон виновато развел руками:

— Знаешь, я понятия не имел, что он может приказать вас распять.

— А сказал бы что-нибудь Ганнибалу, если бы знал? — с вызовом спросил Бостар.

— Нет… — буркнул Сафон, и на его лице мелькнуло виноватое выражение.

— Лжец ты долбаный. — Выплюнув эти слова, Бостар повернулся спиной к братьям и скрылся за палатками.

— Ну? — спросил Ганнон, гневно глядя на Сафона.

— Неужели ты действительно думаешь, что я вам, своим родным братьям, желал смерти? Умоляю! — проговорил Сафон. — Верь мне хоть немного!

— Я верю. Прости, — со вздохом ответил Ганнон.

— И ты меня прости, — сказал Сафон, похлопав его по плечу. — Давай забудем об этом, а? И будем воевать с римлянами изо всех сил.

— Да, — согласился Ганнон, глядя вслед Бостару.

Сердце юноши разрывалось на части. Ему пришло в голову, что старшего брата разозлил жест дружбы, только что сделанный Сафоном. «Боги всевышние, — в отчаянии подумал Ганнон, — неужели я не смогу поладить с ними обоими?»

Похоже, что нет.

Быстро приближались Сатурналии. Несмотря на меланхолию, охватившую Атию и Аврелию, подготовка к празднику середины зимы шла полным ходом. Аврелия поняла, что это единственный способ заполнить пустоту внутри, разверзшуюся после известий о возможной гибели отца и в отсутствие вестей от Квинта. Надо было как-то жить дальше, а лучше справиться с печалью помогают повседневные заботы. Как ни странно, это оказалось эффективным способом не сойти с ума. Надо было столько всего сделать, что короткие зимние дни пролетали незаметно. Список дел, составленный Атией, казалось, был бесконечен. Каждый вечер Аврелия оказывалась настолько уставшей, что с благодарностью проваливалась в сон без сновидений — она не сомневалась, что сейчас ей могли сниться лишь кошмары.

Но как-то ночью Аврелия долго не могла уснуть. Мысли бурлили в ее голове. Ей и матери нужно отправиться в Капую на два дня, за последними покупками. Нужны дюжины свечей, в подарок гостям и друзьям семьи. Еще не закупили всю еду. Подвел булочник, да еще мясник запросил слишком много денег. Атия хотела купить глиняные статуэтки, которыми обменивались в последний день празднования.

Несмотря на все усилия, Аврелия не могла отделаться от мыслей о Суниатоне. После встречи с Агесандром она и Элира без проблем добрались до хижины. К счастью, нога у Суни зажила достаточно, чтобы он смог отправиться в путешествие. Карфагенянин уже должен был уйти достаточно далеко, печально подумала Аврелия. Суниатон был последней ниточкой, связывавшей ее с Ганноном и, как ни странно, с Квинтом и отцом. Вполне вероятно, что она больше никого из них никогда не увидит. Внезапно, повинуясь порыву, Аврелия решила еще раз посетить отдаленную хижину. Зачем, она не знала сама. Может, боги подадут ей какой-нибудь добрый знак. Что-то, что сделает ее горе не таким невыносимым. И с этой мыслью она уснула.

Встав рано утром, Аврелия оделась в самую теплую одежду. Выйдя наружу, с облегчением увидела, что статуи и мозаичный пол во внутреннем дворе покрыты снегом лишь на палец. Задержавшись, чтобы сказать сонной Элире, куда она идет, чтобы та подняла тревогу, если она не вернется к вечеру, девушка пошла в конюшню и приготовила к поездке серого коня, оставленного дома отцом.

Она еще никогда не бывала на конных прогулках зимой, к тому же никогда одна не уезжала так далеко от дома. Но девушка постаралась взять себя в руки и с удивлением и радостью оглядывалась вокруг. Тихая красота сельской местности потрясла ее. Такой разительный контраст с весной и летом, когда все кипит жизнью! Почти все деревья уже скинули листья, и теперь они плотным ковром укрывали землю, присыпанные снегом и хрусткие от утреннего морозца. Сокол парил в голубом небе, преследуя лишь ему приметную добычу, а вот в далеких кустах мелькнул олень. Раз Аврелии показалось, что она увидела роющегося в подлеске шакала. Хорошо хоть, волков не слышно и на снегу нет их меток. Хотя эти крупные хищники и редко нападали на людей, иногда такое случалось. Но, чем выше она подымалась в горы, тем больше был шанс их повстречать, и Аврелия порадовалась, что взяла с собой лук и пращу.

Она приближалась к хижине, и недоброе предчувствие становилось все сильнее. Мирная обстановка должна была бы помочь ей забыть о терзавших ее сердце тревогах. С нарастающим возбуждением Аврелия остановила коня рядом с хижиной, привязала его и, высыпав на землю горсть овса, подошла к двери. Замерла, услышав внутри тихий звук. Страх сковал все ее тело, когда она вспомнила о разбойниках, с которыми здесь сражались Квинт и Ганнон. О чем она только думала, поехав сюда одна?

Мгновенно развернувшись, Аврелия на цыпочках ринулась прочь от двери. Если она успеет забраться на покрытого чепраком коня, то наверняка сможет сбежать. Мало кто умеет стрелять из лука настолько хорошо, чтобы попасть в человека, скачущего галопом. Она уже почти была на месте, когда конь, к полной ее неожиданности, оторвал взгляд от овса и радостно заржал. Аврелия принялась лихорадочно гладить его, чтобы успокоить. И прислушалась. Но услышала лишь стук своего сердца, колотящегося, словно дикий зверь, попавший в ловушку. Хорошенько ухватившись за гриву коня, Аврелия уже приготовилась вскочить ему на спину.

— Кто здесь?

Аврелия едва не подпрыгнула от испуга.

Минуло мгновение. Дверь не открылась.

Аврелия постаралась взять себя в руки. Голос был слабым и дрожащим, он явно не принадлежал сильному, здоровому мужчине. Постепенно на смену страху пришло любопытство.

— А кто здесь? Я не одна.

Ответа не было.

Аврелия начала размышлять, не ловушка ли это. Минута сомнений, она так и не могла принять решения, что лучше — то ли ускакать отсюда ради безопасности, то ли проверить, не нужна ли помощь тому, кто внутри. Через некоторое время она решила, что никогда не простит себе, если так и не проверит, кто находится в домике. Она пришла к выводу, что даже если это ловушка, то самая глупая из всех возможных. И поэтому, сжав для уверенности рукоять кинжала, направилась к хижине. Ни ручки, ни замка на двери не было, только узкая щель между досок, в которую надо было сунуть пальцы и потянуть. Дрожащей рукой Аврелия ухватила доску, уперлась ногой в землю и распахнула дверь. Внимательно вгляделась в царивший внутри полумрак. В круглом каменном очаге не было огня, только кучка старого пепла. Аврелию едва не стошнило от крепкого запаха мочи и кала, вырвавшегося наружу.

И тут она увидела простертую на полу фигуру. Сначала приняла ее за кучу тряпок. Когда куча пошевелилась, она вскрикнула.

— Суни?!

Глаза юноши открылись.

— Это ты, Аврелия?

— Да, я.

Метнувшись внутрь, она стала на колени рядом с ним.

— Ох, Суниатон! — снова вскрикнула она, стараясь не разрыдаться.

— У тебя нет воды?

— Еще лучше — есть вино!

Аврелия выбежала наружу и вскоре вернулась со своими припасами. Аккуратно помогла Суниатону сесть и сделать пару глотков.

— Так уже лучше, — сообщил Суниатон. Его щеки слегка порозовели, он открыл глаза и тут же уставился на принесенный Аврелией мешок.

Довольная тем, что он приходит в себя, девушка выложила ему немного хлеба и сыра.

— Ешь понемногу, — предупредила она. — Твой желудок сейчас не справится с большим количеством еды.

Откинувшись на хлипкую стену домика, она молча наблюдала, как юноша набросился на пищу.

— Почему ты не ушел после моего последнего посещения?

Суниатон перестал жевать.

— Ушел, на следующий же день. Прошел полмили по дороге, споткнулся о корень дерева и неловко упал. От этого у меня разошлись только что затянувшиеся раны. Я не мог пройти и десяти шагов, чтобы не закричать от боли. И речи быть не могло о том, чтобы я хоть как-то дошел до Капуи или до побережья. Смог только ползком вернуться в хижину. Еда кончилась больше недели назад, а через два дня и вода. — Он кивнул на отверстие в крыше. — Если бы не снег, который сюда падал, я бы уже умер от жажды. — Карфагенянин слабо улыбнулся. — Не сразу, но боги ответили на мои молитвы.

Аврелия сжала его руку.

— Ответили. Что-то подсказало мне, что надо сюда прийти. Очевидно, причиной тому был ты.

— Но я не смогу здесь остаться! — в отчаянии крикнул Суниатон. — Один хороший снегопад, и крыша не выдержит.

— Не бойся! — воскликнула Аврелия. — Мой конь вынесет и двоих.

Суниатон с тоской поглядел на нее.

— Куда? Моя нога еще несколько месяцев будет заживать, если это вообще случится.

— Мы отправимся прямо к нам в дом, — гордо ответила Аврелия. — Я скажу матери и Агесандру, что нашла тебя потерявшимся в лесу. Не могу же я оставить тебя здесь умирать.

— Он может вспомнить меня, — испуганно возразил Суниатон.

Аврелия сжала его руку.

— Не вспомнит. Ты выглядишь ужасно. Совершенно не так, как в тот день в Капуе.

Суниатон нахмурился.

— Но совершенно очевидно, что я беглый раб.

— Нет никакого способа узнать, кто ты такой! — тут же возразила Аврелия. — Прикинешься немым.

— Получится ли? — с сомнением спросил Суниатон.

— Обязательно! — уверенно заявила Аврелия. — А когда поправишься, сможешь уйти.

В глазах Суниатона загорелась искорка надежды.

— Если ты в этом уверена… — прошептал он.

— У нас все получится, — ответила Аврелия, похлопав его по руке. В глубине души же она была объята ужасом.

«Но разве у нас есть выбор?» — кричал ее рассудок.

Прошло больше двух недель. Квинт шатался по лагерю вместе с Калатином и Цинцием. Семь дней назад настроение консула намного улучшилось, ибо прибыл Тиберий Семпроний Лонг, второй консул. Его армия, состоявшая из двух легионов и более десяти тысяч социев, пехоты и кавалерии, довела общую численность войска римлян почти до сорока тысяч воинов.

Со всей неизбежностью ноги привели троих товарищей к главному шатру лагеря, где расположились командующие. Пока что было мало известно о том, что планирует предпринять против Ганнибала Лонг, принявший командование над силами Республики.

— Его воодушевило то, что произошло вчера, — заявил Калатин. — Наша кавалерия и велиты задали гуггам трепку, которую они не скоро забудут.

— Глупые ублюдки поняли, что их ждет! — добавил Цинций. — Галлы должны были стать их союзниками. Если гугги принялись грабить окрестные поселения, естественно, галлы обратились за помощью к нам.

— Враг понес тяжелые потери, — согласился Квинт. — Но я не думаю, что это безоговорочная победа, такая, о которой говорит Лонг.

Оба приятеля изумленно на него уставились.

— Подумайте сами, — продолжал Квинт, говоря то же самое, что сказал ему отец, когда он восторгался результатами стычки. — У нас с самого начала было преимущество, но все сразу поменялось, когда на место прибыл Ганнибал. Карфагеняне стали держаться куда лучше, так ведь?

— И что? — возразил Цинций. — Они потеряли втрое больше воинов, чем мы!

— Разве ты не доволен тем, что мы наконец начали их одолевать? — требовательно спросил Калатин.

— Безусловно, доволен, — ни минуты не сомневаясь, ответил Квинт. — Но мы не должны недооценивать Ганнибала, вот и все.

Цинций презрительно фыркнул.

— Лонг — опытный военачальник. По мне, так любой командир, который способен провести своих воинов маршем больше тысячи миль менее чем за шесть недель, доказал свое умение руководить людьми.

— Ты видел Лонга пару раз с тех пор, как тот прибыл. Он исполнен сил, — добавил Калатин, — и рвется в бой.

— Тут ты прав, — после минутного размышления ответил Квинт. — Нас лучше кормят, чем карфагенян. Мы лучше вооружены. И числом мы теперь поболее их.

— Нужна лишь подходящая возможность, — заявил Цинций.

— И она представится! — с жаром добавил Калатин. — В последнее время все знамения благоприятны.

Квинт ухмыльнулся. Невозможно было не воодушевиться словами его друзей и переменами в их судьбе. Но, как всегда, при мыслях о врагах перед ним возник образ Ганнона. Юноша попытался выбросить этот образ из головы.

Идет война.

Дружбе с карфагенянином более нет места в его сердце.

Прошло несколько дней, и погода сильно испортилась. С севера непрерывно дул пронизывающий ветер, неся с собой тяжелые тучи, а с ними пришли снегопады и холод. В сочетании с короткими днями это делало жизнь невыносимой. Ганнон редко виделся с отцом и братьями. Воины Карфагена прятались по палаткам, дрожа от холода и пытаясь согреться. Просто выйти наружу по нужде означало либо промокнуть насквозь, либо промерзнуть до костей.

И Ганнона ошеломила новость, с которой пришел к нему среди дня Сафон.

— Известие от Ганнибала! — прошептал он. — Выступаем этим вечером!

— В такую погоду? — изумленно спросил Ганнон. — Ты с ума сошел?

— Возможно, — с ухмылкой ответил Сафон. — Если и так, то заодно с Ганнибалом. Он приказал возглавить нас самому Магону.

— Тебя и Бостара?

Сафон мрачно кивнул.

— С подкреплением из пяти сотен застрельщиков и тысячи нумидийских кавалеристов.

Ганнон улыбнулся, чтобы скрыть охватившее его разочарование. На этот раз он остался в стороне.

— Куда идете?

— Пока мы прятались в палатках, Ганнибал разведал все вокруг. Нашел небольшую речку, пересекающую равнину, — принялся рассказывать Сафон. — По обе стороны — крутые берега, сильно заросшие лесом. Мы будем ждать там, пока не представится возможность — если она представится — напасть на римлян с тыла.

— Почему Ганнибал думает, что они решатся перейти реку?

Сафон жестко улыбнулся:

— Он собирается подбить их на это.

— Значит, снова нумидийцы, — догадался Ганнон.

— Ты понял. Они нападут на вражеский лагерь на рассвете. Ужалят и отойдут, а потом повторят набеги снова и снова. Сам знаешь, как хорошо это у них получается.

— Но заставит ли это римлян вывести из лагеря все войско?

— Посмотрим.

— Жаль, что меня не выбрали, — решился наконец признаться в своих потаенных мыслях Ганнон.

Сафон усмехнулся.

— Не торопись делать выводы. Вся эта затея может оказаться долгой и бесполезной тратой времени. Пока я и Бостар будем морозить яйца по оврагам, ты и остальные будете тут, под теплыми одеялами. А если битва начнется, как мы ожидаем, неужели ты ее пропустишь? Сражаться придется всем!

На лице Ганнона медленно расползлась ухмылка.

— Это точно.

— Встретимся посреди строя римлян! — убежденно заявил Сафон. — Только подумай, как будет здорово.

Ганнон кивнул. Это была заманчивая перспектива.

— Да хранят боги вас обоих, — проговорил он и подумал, что надо пойти и попрощаться с Бостаром.

— И тебя, младший! — ответил Сафон, протянув руку и взъерошив ему волосы так, как не делал уже давно.

Квинт видел сладкий сон, где был рядом с Элирой, когда почувствовал, что его кто-то трясет за плечо. Юноша решил, что он не будет на это обращать внимания, но теперь его куда сильнее и настойчивее толкнули в бок. Он раздраженно открыл глаза, но увидел вовсе не Элиру, а Калатина, присевшего рядом. Прежде чем Квинт успел выругаться, услышал звуки рожков, трубящих тревогу. Резко сел.

— Что происходит?

— Передовые посты за границей лагеря атакованы. Вставай!

Дремота окончательно оставила Квинта.

— А?.. А сколько времени?

— Только что рассвело. Часовые начали кричать, когда я был в уборной. — Калатин сморщился. — Понос замучил, знаешь ли.

Улыбнувшись, Квинт скинул одеяло и начал спешно одеваться.

— Нам еще не отдали приказов?

— Лонг хотел, чтобы все были готовы выступить, еще четверть часа назад, — сообщил Калатин, который уже был полностью одет. — Я тебе кричал, но тщетно. Остальные уже у лошадей.

— Ну, я быстро, — пробормотал Квинт, наклоняясь, чтобы застегнуть сандалии.

Вскоре они присоединились к своим товарищам, держа под уздцы коней.

Стоял пронизывающий холод, северный ветер сдувал с кожаных палаток снежную крупу. В лагере стоял шум; тысячи воинов носились туда-сюда, проверяя готовность вооружения и собираясь выступить в любой момент. Готовиться к бою приказали не только кавалерии. Уже были построены большие отряды велитов, и командиры уже отдавали дальнейшие приказы. Безрадостные гастаты и принципы — легионеры, стоящие в первых двух рядах легиона, — бросили свои котелки пригорать на незагашенных кострах и, так и не съев скудный завтрак, побежали за снаряжением. Посыльные метались по лагерю, передавая сообщения от одной части к другой. Стоящие на стенах горнисты продолжали трубить боевую тревогу. Квинт нервно сглотнул. Этого ли он столько ждал? Похоже, что да. Вскоре юноша с облегчением заметил фигуру отца, широким шагом направляющегося к ним от главного шатра лагеря. Восхищенный шепот пробежал по рядам кавалеристов. Все стали по стойке смирно.

— Не на параде. Вольно, — произнес Фабриций, махнув рукой. — Выступаем сейчас же. Лонг выводит всю кавалерию и шесть тысяч велитов. Он желает, чтобы врага немедленно отбросили за Требию. Хватит нянчиться с Ганнибалом.

— А остальная армия, командир? — крикнул кто-то. — Что с ними?

Фабриций напряженно улыбнулся.

— Они будут готовы последовать за нами в любой момент.

Эти слова были встречены дружным радостным криком. Квинт присоединился к остальным. Он хотел этой победы ничуть не меньше остальных. То, что отец не упомянул Публия, означало, что раненый консул согласился с решением своего коллеги или же его мнением пренебрегли. В любом случае они не собирались сидеть без дела.

Фабриций дождался, пока стихнет шум.

— Ничего не забывайте из того, чему я вас учил. Проверьте, чтобы сбруя была хорошо подтянута. Сходите отлить прежде, чем оседлать коней. Нет ничего хуже, чем обоссаться во время боя.

Это замечание было встречено нервным смехом, и Фабриций улыбнулся.

— Проверьте, чтобы наконечник копья был острым. Подтяните ремешок шлема. И прикрывайте друг друга в бою.

Он мрачно оглядел лица кавалеристов.

— Да хранят боги всех вас.

— И тебя, командир! — крикнул Калатин.

Фабриций кивнул, узнав его. Потом ободряюще взглянул на сына и пошел к своему коню.

В третий раз после рассвета Бостар забирался по грязному склону туда, где расположился часовой. Больше чем чего-либо он хотел просто согреться. К сожалению, подъем был слишком недолгим, чтобы изгнать холод из застывших мышц. Он глянул вниз, на крутой берег реки. Долина была заполнена воинами Магона — тысяча всадников-нумидийцев и тысяча пехотинцев, ливийские застрельщики и копейщики. Несмотря на то, что тепло одетые воины набились как яблоки в бочку, казалось, что они провели тут уже целую вечность. На самом деле прошло не больше пяти часов. Нельзя человеку так долго обходиться без тепла и горячей пищи, тем более в этой проклятой богами земле, с горечью подумал Бостар. У него заломило кости, когда он представил себе солнечный день в Карфагене.

Наконец, достигнув верха, Бостар пригнулся, укрываясь за повсюду растущими невысокими кустами. Поглядел вдаль, но так ничего и не заметил. Никакого движения с тех пор, как мимо тихо проехали нумидийские всадники, переправившись через реку на берег, занятый римлянами. Бостар вздохнул. Пройдет еще немало часов, прежде чем случится хоть что-нибудь заслуживающее его внимания. Но надо быть настороже. Ганнибал поручил им самую важную задачу. Будто в тысячный раз, Бостар медленно поднял голову и опять внимательно осмотрел раскинувшуюся внизу местность.

Долина, ставшая убежищем войскам Ганнибала, была образована речушкой, служившей небольшим притоком Требии. Она текла с севера на юг через равнину, раскинувшуюся перед лагерем карфагенян. Согласно приказу Ганнибала они укрылись в полумиле от места, где командующий хотел дать сражение римлянам. Командующий руководствовался простыми причинами. Позади них местность начинала подыматься выше, к пологим холмам, видневшимся на горизонте. Если римляне клюнут на приманку, вряд ли они туда пойдут. Хорошее укрытие, подумал Бостар. И лишь надеялся, что план Ганнибала сработает и они не окажутся слишком далеко от места битвы и не опоздают, когда придет время наступать.

Он обнаружил Магона лежащим рядом с часовым, в неглубокой ложбине. Судя по всему, он не обращал внимания на холод. Бостару нравился младший Барка. Как и Ганнибал, Магон был отважен и обаятелен. А еще он был невероятно доброжелателен и весел, пытаясь уравновесить излишнюю серьезность Ганнибала. Миниатюрнее старшего брата, Магон напоминал Бостару охотничьего пса: поджарый, мускулистый и пылкий, рвущийся с поводка.

— Что-нибудь видно, командир? — прошептал он.

— Тебе тоже неймется? — спросил Магон, поворачивая голову.

Бостар пожал плечами.

— Как и всем, командир. Тяжело ждать здесь, не понимая, что происходит там, у римлян.

— Терпение, — с улыбкой ответил Магон. — Римляне придут.

— Как можно быть уверенным в этом, командир?

— Ганнибал верит, что они придут, а я верю ему.

Бостар кивнул. Хороший ответ, подумал он.

— Мы будем наготове, командир.

— Уверен в этом. Именно поэтому Ганнибал выбрал тебя и твоего брата.

— Мы благодарны за такую возможность, командир, — проговорил Бостар, стараясь отогнать мрачные мысли о Сафоне.

С того самого времени, как они оба получили выговор от главнокомандующего, братья не проронили ни слова. Бостар пожалел, что едва успел поговорить с Ганноном, уходя из лагеря. Злился, что младшему брату удалось договориться с Сафоном по-дружески. И все время твердил себе, что это вовсе не его дело.

Магон поднялся.

— Воины уже поели? — спросил он.

— Нет, командир.

— Ну, если уж я проголодался, то и они тоже, — заявил Магон. — Пусть раздадут паек. Не горячий завтрак, как у тех счастливчиков, что остались в лагере, но лучше, чем ничего. Ведь человек с полным желудком и на мир глядит по-другому, не правда ли? — Он глянул на часового. — Ты тоже успеешь. Я скоро пришлю кого-нибудь тебе на смену.

Воин ухмыльнулся.

— Благодарю, командир.

— Иди первым, — приказал Магон Бостару.

Тот подчинился. Упоминание о лагере вернуло его к мыслям об отце и Ганноне. Если дойдет до битвы, они будут в первых рядах. Не в центре — эту честь предоставили новым союзникам Ганнибала, галлам, — но тоже в опасном месте. Бой будет жестоким на всех участках. Он вздохнул и помолился богам. А коли приведется погибнуть, пусть мы погибнем достойно.

Сведя воедино своих кавалеристов и остатки конницы Публия, Семпроний Лонг получил в сумме почти четыре тысячи конных. Когда собравшиеся турмы получили приказ, они начали выезжать за пределы укрепленного лагеря. Фабриций и его воины были в числе первых.

Квинт моргнул от удивления. За постами часовых была открытая местность, постепенно понижавшаяся к реке. Обычно там никого не было, кроме воинов на строевых тренировках или возвращающихся патрульных. Сейчас же там хозяйничали тысячи нумидийцев. Орущие воины волнами накатывались на позиции римлян, метали дротики и, резко развернув коней, отступали. Злосчастные часовые, которых было по четыре-пять человек на пост, не знали передышки. Едва одна волна нумидийцев откатывалась, как тут же ее сменяла следующая, крича и улюлюкая во все горло.

— Построиться в боевой порядок! — крикнул Фабриций. Его команду мигом повторили остальные командиры, чьи отряды только выезжали из лагеря.

С бешено бьющимся сердцем Квинт выполнил приказ, как и Калатин, Цинций и другие их товарищи. Каждая турма развернула строй в пять рядов по шесть кавалеристов в каждом. Как только они были готовы, Фабриций отдал приказ:

— В атаку!

Кавалеристы подняли коней с рыси в легкий галоп, а потом и в полный галоп. Для максимальной эффективности атаки они должны были врезаться в нумидийцев на полной скорости. «Если вражеские всадники останутся и примут бой?» — с нехорошим предчувствием подумал Квинт. Опыт боев с этими свирепыми всадниками говорил о другом. Но Лонг поступил правильно. Он не мог позволить, чтобы часовых безнаказанно убили в прямой видимости от лагеря. Воинов Ганнибала надо отбросить. С шестью тысячами велитов, идущими по пятам за ними, это будет несложно.

Грохот сотен копыт заглушил все. Слышны были лишь ободряющие крики Фабриция.

— Вперед! — кричал он.

Когда они приблизились к врагу, каждый кавалерист отпустил поводья и переложил копье из левой руки, в которой был еще и щит, в правую. Теперь они управляли конями лишь коленями: сказывались месяцы долгих тренировок. Но при всей выучке товарищей Квинт все равно опасался нумидийцев, учившихся ездить верхом едва ли не раньше, чем ходить. Успокаивала только мысль о велитах. Их помощь должна все решить.

— Гляди! Они нас заметили! — закричал Калатин, показывая на осаждаемых врагами часовых; выражение ужаса на их лицах сменилось облегчением. — Держитесь!

— Бедняги, наверное, не на шутку испугались, когда внезапно навалились нумидийцы, — проговорил Квинт.

— Мы поздновато явились, — заметил Калатин. — На многих постах уже никого в живых не осталось.

Они уже были в полусотне шагов от врага.

— Пора сравнять счет! — крикнул Квинт, выбирая себе целью худощавого нумидийца с заплетенными в мелкие косички волосами.

Цинций скривился в злобной улыбке.

— Они развернутся и сбегут в любой момент, как всегда.

Но вместо этого, к их изумлению, вражеские всадники развернули коней и поскакали навстречу римской кавалерии.

— Они не бегут, будут биться! — крикнул Квинт.

Его слегка подташнивало, но он продолжал смотреть на нумидийца, скакавшего прямо на него. Как ни странно, похоже, вражеский воин тоже приметил именно его.

— Выбрать цели! — скомандовал Фабриций, молясь, чтобы эта стычка была удачнее, чем у Тицина. — Пусть каждое копье ее найдет.

Увидев, что нумидиец метнул в него дротик, Квинт испугался. К счастью, враг промахнулся, и дротик упал между ним и Калатином. Квинт грубо выругался. У нумидийца есть по крайней мере еще два. Едва он успел подумать об этом, как в него полетел следующий дротик. Юноша пригнулся к шее коня и услышал, как оружие просвистело над его головой. Отчаяние когтями вцепилось в него. Сколько еще ему будет везти? Он уже меньше чем в двух десятках шагов от врага. С такого расстояния тот вряд ли промахнется.

Но нумидиец не метнул дротик, пока почти что не столкнулся с Квинтом, и юноша смог принять его острие на щит. И в этот момент Квинт успел глубоко вонзить копье в живот нумидийцу, буквально коснувшись его коленом. Плечом к плечу Квинт и Калатин врезались во вражеский строй. Тотчас весь их мир сократился, оставив только то, что происходило недалеко от них. В ушах у Квинта гудело от звона оружия и криков воинов. Эта оглушительная какофония сильно сбивала с толку. Напор двух столкнувшихся армий означал, что времени едва хватало на один-два удара. Первым противником Квинта стал молодой нумидиец, едва не лишивший его глаза метким броском дротика. Квинт ударил в ответ копьем, но не попал, и в следующее мгновение они были уже в двадцати шагах друг от друга.

Прошло всего пару секунд, как Квинт схватился с еще двумя нумидийцами. Одного ранил копьем в руку, другому пронзил грудь. А потом ринулся на помощь римскому кавалеристу, отбивавшемуся сразу от троих вражеских конников. Они отчаянно сражались, казалось, целую вечность, едва успевая отбивать и уворачиваться от молниеносных дротиков. И тут вражеские воины исчезли, будто призраки, галопом уносясь прочь. Оглядев поле боя, Квинт понял, что и остальные карфагеняне последовали их примеру. Это произошло с легкостью, с какой косяк рыбы молниеносно меняет направление движения. Но совершенно неожиданно нумидийцы остановились в нескольких сотнях шагов от римлян и начали выкрикивать грязные ругательства. Римляне в долгу не остались.

— Вшивые ублюдки! — крикнул Цинций.

— Возвращайтесь, вы, вонючие козотрахи! — заревел Калатин.

Квинт ухмыльнулся.

— Мы уже хорошо отогнали их от лагеря.

— Да, — согласился Калатин, утирая пот, заливавший глаза. — Пора передохнуть. Я устал, как последняя собака.

— И я, — тут же поддержал его Цинций.

Фабриций и остальные командиры дали передохнуть римским кавалеристам всего несколько мгновений. Над толпой всадников повисли облака пара, но их скоро разогнал ветер и посыпавшаяся с неба ледяная крупа.

— Пора шевелиться, пока не замерзли насмерть! — заревел Фабриций.

Квинт глянул на Калатина и Цинция.

— Готовы еще подраться?

— Легко, — хором рыкнули оба.

И тут же раздалась очередной приказ Фабриция:

— Держать строй! Вперед, марш!

Команду повторили по всему переднему краю. Римских кавалеристов не надо было уговаривать. Они послали коней вскачь. От ударов тысяч копыт задрожала земля. На этот раз нумидийцы бились совсем недолго и снова отошли. Но опять недалеко. И снова пошли в бой. Не мешкая, римские кавалеристы пошли в атаку. Сейчас важнее всего было не потерять скорость.

Уверенности им придавало и то, что сзади на подмогу шли шесть тысяч велитов. То, что они были пешими, не умаляло их боевой мощи. Они могли выйти плотным строем и удерживать территорию, с которой отогнали нумидийцев. Если бы вражеские всадники решили удерживать позицию, то велиты поддержали бы кавалерию и склонили чашу весов в пользу римлян. С другой стороны, если бы кавалеристов начали теснить, пехота защитила бы их отход. В любом случае ситуация в нашу пользу, торжествуя, подумал Квинт.

На заре горны, обычно трубившие подъем воинам Карфагена, молчали. Привыкшие к военному распорядку, многие все равно проснулись. Ганнон улыбнулся, услышав разговоры в палатках. Простые воины понятия не имели, почему так и не прозвучало привычного им приказа. Большинство были вполне этим довольны и не спешили выяснять причину, но самые нетерпеливые начали высовывать головы из палаток. Командиры тут же уверили их, что ничего плохого не случилось. Не желая упускать редкую возможность, воины залезли обратно под одеяла. В течение получаса над лагерем царила глухая тишина. Для карфагенян это было маленьким кусочком блаженства. Несмотря на ужасную погоду, они были в тепле, сухости и безопасности.

Наконец горны затрубили подъем. Ганнон начал обходить палатки, одну за другой, подбадривая воинов.

— Что происходит, командир? — Вопрос прозвучал от низенького копейщика с густой черной бородой.

— Хочешь узнать? — ухмыльнувшись, спросил в ответ Ганнон.

— Да, командир, — нетерпеливо ответил копейщик.

Юноша прекрасно понимал, что к его словам прислушиваются все вокруг.

— Сейчас, пока мы разговариваем, нумидийцы атакуют лагерь римлян.

Раздались радостные крики, и Ганнон поднял руки.

— Даже если эти шлюхины дети клюнут и погонятся за нашей кавалерией, пройдет целая вечность, пока они перейдут Требию. У вас будет куча времени, чтобы приготовиться.

Его слова были встречены одобрительным перешептыванием.

— Я хочу, чтобы вы хорошо приготовились. Разомните мышцы, умастите тела маслом. Проверьте все снаряжение. Когда будете готовы, отложите оружие и приготовьте себе горячий завтрак. Ясно?

— Да, командир! — понеслись со всех сторон радостные крики.

Ганнон вернулся в свою палатку в поисках еды. Когда с этим было покончено, он лег на постель и сразу же уснул. Впервые с того дня, как юноша оставил Карфаген, ему приснилась его мать, Аришат. Ее, похоже, ничуть не пугало, что Малх и трое ее сыновей служат в войске Ганнибала. Ганнон решил, что это очень хороший знак. Дух матери будет оберегать их всех.

Вскоре он проснулся от звука горнов. Сигнал означал, что противник в прямой видимости.

Ганнон резко сел, его сердце радостно забилось. Римляне преследуют нумидийцев! Ему и всем воинам впервые дается шанс наказать Рим за все беды, что он причинил их народу.

И они схватятся за этот шанс обеими руками.

Чуть больше чем через час восемь тысяч копейщиков и застрельщиков войска Ганнибала, в том числе и Ганнон, вышли на полторы мили на восток от лагеря. Позади этой защитной стены начало медленно разворачиваться в боевой порядок остальное войско. Узнав, что все римляне уже переправились через Требию, командующий карфагенян начал ответные действия. Ганнон был до глубины души рад прозорливости Ганнибала. В отличие от голодных римлян, которые по грудь в ледяной воде переходили реку вброд, воины Ганнибала хорошо поели и пошли в бой, согревшись перед этим у костров. Даже с большого расстояния можно было расслышать их залихватские боевые песни и устрашающие трубные кличи слонов, пытающиеся выразить свое неудовольство от того, что их оторвали от поедания сена и повели на фланги войска.

Фалангу Ганнона поставили на южном фланге[2] выстроившегося в длинную линию войска, ближе всего к Требии. Здесь столкновение с римлянами начнется раньше всего. Чтобы дать возможность маневра нумидийцам, между отрядами были сделаны интервалы, с учетом того, что при необходимости их можно было быстро перекрыть. В сотне шагов перед сверкающими копьями ливийцев терпеливо ждали сотни балеарских пращников, из их рук свисали кожаные петли пращей. Они не выглядят грозно, подумал Ганнон, но он хорошо знал, что метко пущенные ими камни размером с куриное яйцо могут с большого расстояния проломить человеку череп. Залпы этих застрельщиков, похожих на оборванцев, могли вселить ужас в наступающего врага.

Ветер утих, и из серо-желтых облаков на воинов посыпался густой снег. Придется потерпеть, мрачно подумал Ганнон. Пока все было тихо. Нумидийцы продолжали отступать за Требию. Когда прибудет римская кавалерия, вряд ли они станут атаковать передовой отряд.

И он оказался прав. Следующие полчаса нумидийцы отряд за отрядом уходили в тыл, просачиваясь между фалангами. Вскоре Ганнон заметил Замара и поднял в приветствии руку.

— Какие новости? — спросил он.

Замар тронул коня рукой, и тот пошел шагом.

— Все идет по плану. Сначала я не был уверен, что римляне готовы биться всерьез, но они хлынули из лагеря, как муравьи.

— Только кавалерия?

— Нет, тысячи застрельщиков тоже, — с ухмылкой ответил Замар. — А потом и тяжелая пехота.

«Благодарю тебя, великий Мелькарт!» — с радостью взмолился Ганнон.

— Мы несколько раз вступали в бой и отходили, постепенно выводя их к реке. Вот там и понесли самые тяжелые потери. Пришлось сделать вид, что мы запаниковали, понимаешь? — продолжал рассказывать Замар. — В любом случае это сработало. Вражеские пехотинцы следом за кавалерией полезли в воду и пошли вброд. В довершение ко всему повалил снег. Видел бы ты, как посинели лица у этих идиотов!

— И они не повернули назад?

— Нет, — мрачно ухмыляясь, ответил Замар. — Не повернули. Может, у этих шлюхиных детей весь день уйдет, чтобы сюда добраться, но они идут. Все их клятое войско.

— Значит, вот оно, — пробормотал Ганнон, пытаясь справиться с приступом изжоги.

— Да хранит тебя и твоих воинов Баал Сафон! — торжественно закончил свой рассказ Замар.

— И тебе того же, — ответил Ганнон и с печалью поглядел, как нумидиец повел своих всадников в тыл. Суждено ли им еще свидеться? Наверное, нет. Ганнон не поддался чувствам. Слишком поздно о чем-то жалеть. Всем им суждено сражаться в этом бою. Ему и отцу. Сафону и Бостару. Замару и всем воинам их войска. Кровопролитие неизбежно. Как и смерть тысяч воинов.

Даже увидев первые ряды римских легионеров, Ганнон понимал, что Ганнибал не подведет свое войско.

Глава 24

СТОЛКНОВЕНИЕ

Поскольку нумидийцы отошли, Фабриций перестроил своих кавалеристов на ближнем берегу реки. Они плотной группой пересекли реку и с грохотом выехали на дорогу, миновав место, где Ганнон и его воины уничтожили римский кавалерийский патруль. Стараясь не вспоминать этого, Квинт прищурился и бросил взгляд на низкие тучи. Снег ненадолго прекратился. Юноша попытался этому порадоваться.

— Сколько времени? — вслух спросил он. — Наверное, уже хора квинта, пятый час, не меньше.

— Какая разница? — рыкнул Калатин. — Я только знаю, что умираю от жажды и голода.

— Вот, — заявил Квинт, давая ему кожаный мех с водой.

Благодарно ухмыльнувшись, Калатин сделал несколько хороших глотков.

— Боги, какая холодная, — тут же посетовал он.

— Будь доволен, что ты не легионер, — парировал его Квинт и показал на Требию, где тысячи воинов готовились переправляться следом за кавалерией.

Калатин скривился.

— Ага. Тут вброд переправляться даже верхом противно. Бедняги пехотинцы, жаль их. Им придется погрузиться по грудь в воду.

— Это все зимние дожди, — ответил Квинт. — Даже в притоках воды по пояс. Беднягам придется окунуться, и не раз. Подумать страшно.

— Скоро смогут согреться в бою, — резко сказал Цинций.

Квинт и его товарищи были одними из первых, кто выехал из-за деревьев на открытое место. И тут же дернули поводья, выругавшись. Погоня окончилась.

В четверти мили впереди, в обе стороны, насколько хватало взгляда, расположились тысячи воинов. Пеших.

— Стоять! — заорал Фабриций. — Это главный передовой отряд. Нет смысла в самоубийственной атаке.

Лишенные шанса продолжить преследование нумидийцев, его кавалеристы принялись выкрикивать оскорбления отступающим вражеским всадникам.

Спустя мгновение Фабриций заметил Квинта. Улыбнулся, увидев, что сын невредим.

— Хорошенькое утро пока что, а?

— Да, отец, — ухмыляясь, согласился Квинт. — Мы заставили их бежать!

— Гм, — невнятно буркнул Фабриций, глядя на коричнево-желтые тучи над головой, и нахмурился. — Снова снег пойдет, а нам придется долго ждать, прежде чем начнется настоящий бой. Пройдут часы, пока легионеры и соции выйдут на позиции. К тому времени мы окоченеем от холода.

— У некоторых даже плащей нет, — оглядевшись, сообщил Квинт.

— Слишком рвались в бой, — мрачно отметил Фабриций. — А какова вероятность того, что они не накормили и напоили лошадей?

Квинт покраснел. Он и сам забыл об этом, хотя это и было основой службы.

— Что же тогда делать?

— Видишь деревья?

Квинт оглядел густую буковую рощу невдалеке слева от них.

— Да.

— Укроемся там. Лонгу это не понравится, но его здесь нет. Мы будем в состоянии быстро вступить в бой, если легионерам что-то будет угрожать. Хотя вряд ли. Ганнибал намеренно выставил передовой отряд. Сегодня он хочет устроить настоящую битву, по всем правилам, — заявил Фабриций. — Пока не начнется бой и пока это не противоречит приказам, попытаемся согреться.

Квинт с благодарностью кивнул. Вести войну значит не просто побеждать в схватке врагов. Разумная инициатива при подготовке сражения — залог победы.

Миновало два часа, и Ганнона уже не переставая била дрожь. Его воины были в таком же состоянии. Совершенная пытка стоять на открытой равнине в такую погоду. Хотя снег перестал, через некоторое время посыпалась ледяная крупа, а ветер ударил с новой силой. Он свистел, хлеща по римлянам и карфагенянам с неослабевающей яростью. Единственной возможностью согреться оказался полученный приказ отойти ближе к лагерю.

— Только поглядите на этих шлюхиных детей! — крикнул Малх, идя впереди своей фаланги. — Они когда-нибудь кончатся?

Ганнон поглядел на равнину напротив их позиции, которая неумолимо наполнялась вражескими воинами.

— Похоже, все римское войско.

— Я тоже так думаю, — уныло подтвердил его слова отец и внезапно рассмеялся. — Ты думаешь, твои воины замерзли, а этим идиотам куда хуже. По всей видимости, они не успели поесть, а теперь еще и насквозь промокли.

Ганнон вздрогнул. Он мог лишь попытаться представить, как холодно на таком ветру в мокрой одежде и тяжелой амуниции, вытягивающих тепло из тела. Это лишает сил и боевого духа.

— Тем временем мы уже готовы, нам только и остается, что выждать, — продолжал отец.

Ганнон поглядел по сторонам. Как только нумидийцы отошли в тыл, он и его воины направились назад, к стоящей в одну линию пехоте Ганнибала. Пращники и нумидийские застрельщики выстроились в трехстах шагах впереди основного строя. Командующий не поставил в центр самую сильную пехоту, ливийцев и иберийцев. Это место заняли восемь тысяч галлов.

— Ведь здесь должны были стоять мы? — недовольно спросил юноша. — А тут вместо нас наши свежеобретенные союзники.

Малх оценивающе поглядел на сына.

— Подумай сам. Прислушайся.

Ганнон поднял голову. Боевые кличи и рев карниксов, исходящие от рядов галлов, были оглушительны.

— Они очень рады, что Ганнибал оказал им такую честь. Это сделает их преданнее.

— Правильно. Для них гордость — смысл жизни, — подтвердил Малх. — Что может быть лучше, чем стать в середине строя? Но есть и другая причина. Там будет самый тяжелый бой — и самые большие потери. Ганнибал сберег от этого нас и иберийцев.

Ганнон не мог отвести изумленного взгляда от отца.

— Неужели он именно это сделал?

— Конечно же, — спокойно ответил Малх. — Галлов легко заменить. А наших воинов, скутариев и цетратов — нет. Вот почему мы стоим на флангах.

Уважение Ганнона к Ганнибалу поднялось на новую высоту. Он поглядел на семнадцать слонов, расположившихся прямо перед ними. Другие стояли на другом фланге, перед иберийской пехотой. Дополнительная защита для тяжелой пехоты, понял он. Снаружи по флангам расположились пять тысяч нумидийских и иберийских конников Ганнибала, вместе с верховыми галлами. Превосходство в этих войсках наверняка позволит командующему выиграть битву у римских всадников. А тем временем галлы будут сдерживать сокрушительный удар, который нанесут по центру строя римские легионы.

— Продержатся ли галлы? — тревожно спросил он отца.

— Скорее всего, не продержатся, — ответил Малх и стиснул зубы. — Они, может, и отважны, но дисциплина у них никудышная.

Ганнон опять повернул голову в сторону галлов. Мало у кого из них был доспех, даже в такую погоду многие обнажены по пояс. Нет сомнения, что легионеры в кольчугах и с тяжелыми щитами-скутумами устроят галлам серьезное испытание.

— Но если они продержатся, а кавалерия достигнет успеха…

Улыбка Малха была подобна волчьему оскалу.

— Наши воины на флангах, с помощью богов, воспользуются шансом и атакуют римский строй с боков.

— И тогда в бой вступит отряд Магона.

— Остается на это надеяться, — произнес отец. — Поскольку от него будет зависеть наша судьба.

Ганнон едва мог сдерживаться.

— Слишком много мелочей, в которых нам должно повезти, чтобы победить.

— Это так. И труднее всего придется галлам.

Ганнон прикрыл веки и начал молиться о том, чтобы все пошло по плану. «Великий Мелькарт, до сих пор ты помогал Ганнибалу. Сделай так и сегодня, прошу!»

Вскоре, прежде чем Квинту и его товарищам удалось согреться, Фабриций заметил посланника консула. Выехал, чтобы переговорить с ним, и вернулся с удвоенной скоростью.

— Лонг хочет, чтобы вся кавалерия граждан заняла правый фланг, а кавалерия союзников — левый. Нам придется скакать на север, в дальний конец боевого порядка.

— Когда? — раздраженно спросил Квинт. Его возбуждение давно пропало, а мозги будто онемели от холода.

— Сейчас!

Фабриций окликнул декурионов.

— Стройте людей. Выезжаем сейчас же.

Кавалеристы выехали из рощи, и ветер ударил им в лицо с новой силой, лишая воинов последних остатков тепла. Так тому и быть, мрачно решил Квинт. Чем быстрее начнется бой, тем лучше. Все лучше, чем эта пытка.

Фабриций направил отряды, заполнив пробелы между тремя рядами пеших воинов. Когда они выехали на открытое место, Квинт смог как следует разглядеть все войско. Лонг приказал легионам построиться традиционным образом, с интервалами по сто шагов между линиями. Позади расположились триарии, ветераны, в середине — принципы, зрелые мужчины, впереди — гастаты, самые молодые пехотинцы. А впереди легионеров стояли изнуренные велиты; им, несмотря на все испытания при недавнем коротком походе, предстояло первыми столкнуться с врагом.

Все три линии были поделены на манипулы. В манипулах гастатов и принципов было по две центурии, по шестьдесят-семьдесят легионеров в каждой. Манипулы триариев были меньше, по две центурии, в каждой из которых было человек по тридцать. Отряды в каждой линии не образовывали непрерывного фронта. Каждый манипул отделяло от другого расстояние, примерно равное ширине манипула по фронту. Отряды во второй и третьей линиях перекрывали просветы в первой и второй линиях соответственно, наподобие пятерки на игральной кости. Такое расположение позволяло быстро сменять отряды в бою, когда вторая центурия манипула могла просто обежать первую и занять ее место по фронту. Это также позволяло легионерам безопасно отступать, давая возможность товарищам со свежими силами атаковать врага.

Проход на правый фланг занял достаточно много времени, и Квинт успел рассмотреть карфагенское войско. Оно выстроилось в четверти мили, достаточно близко, чтобы он смог оценить преимущество противника в кавалерии и увидеть угрожающие силуэты боевых слонов, которых было не меньше двух дюжин. Воздух наполнял рев горнов и карниксов, чуждый, непривычный, по сравнению с римскими сигнальными трубами. Было очевидно, что у Ганнибала меньше воинов, чем у Лонга, но его войско все равно выглядело устрашающе, пусть и необычно.

Через некоторое время Квинт почувствовал, что промерз до костей. К счастью, ждать больше не пришлось. Они миновали четыре легиона, заметив в промежутке между ними Лонга и его трибунов, а потом и пехоту союзников на правом фланге. Отряд Фабриция наконец-то достиг строя римских кавалеристов, который, с их прибытием, насчитывал почти тысячу человек. Ожидавшие их кавалеристы начали отчаянно ругаться, недовольные тем, что пришлось так долго ждать.

— Мать вашу!.. — крикнул в ответ острый на язык кавалерист Фабриция. — И сестер тоже!..

Рассерженные всадники гневно заревели, и воздух наполнился бранью. У Фабриция рот дернулся в улыбке. Поглядев на Квинта, он заметил его удивление.

— Многие из них сегодня умрут, — объяснил он. — Так проще об этом не думать.

Упоминание о предстоящих тяжелых потерях вызвало у Квинта тошноту. Увидит ли он следующий рассвет? А отец, Калатин, Цинций? Квинт оглядел знакомые лица людей, ставших ему намного ближе за прошедшие недели. Не все они нравились юноше, но все равно это боевые товарищи. Кто из них окончит нынешний день, недвижно лежа в холодной грязи, покрытый кровью? Кто останется покалеченным или ослепнет? Квинт почувствовал, как паника начинает сжимать ему живот.

Отец взял его за руку.

— Сделай глубокий вдох, — тихо посоветовал он.

— Зачем? — спросил Квинт, встревоженно глядя на него.

— Делай что говорю.

Квинт послушался, радуясь лишь, что Цинций и Калатин оживленно разговаривают друг с другом и не видят этой сцены.

— Задержи дыхание, — приказал Фабриций. — Считай удары сердца.

Это несложно, подумал Квинт. Оно колотилось в груди, словно дикая птица в клетке.

Отец подождал пару мгновений.

— А теперь выдыхай через рот. Медленно и спокойно. Когда закончишь, повтори.

Квинт нервно огляделся по сторонам, но, похоже, никто за ними не наблюдал. Он сделал как сказал отец. После третьего или четвертого выдоха пульс ощутимо замедлился, и испуг немного отпустил его.

— Перед боем все боятся, — спокойно проговорил отец. — Даже я. Ужасное дело на всем скаку нестись на толпу людей, главная задача которых — лишить тебя жизни. Уловка в том, чтобы думать о товарищах в строю, слева и справа. В тот момент они для тебя — самое главное.

— Я понял, — прошептал Квинт одними губами.

— С тобой все будет в порядке, я это знаю, — сказал под конец Фабриций, похлопав его по плечу.

— Благодарю тебя, отец, — несколько успокоившись, сказал Квинт и кивнул.

Развернув армию в боевой порядок, Лонг приказал трубить наступление. Переставляя онемевшие ноги по промерзшей грязи, пехотинцы исполнили приказ. Из их рядов донеслись громкие молитвы богам, а знаменосцы подняли руки с зажатыми в них деревянными шестами с позолоченными фигурками животных-хранителей, чтобы все могли их видеть. В каждом легионе имелось по пять штандартов с изображениями орла, минотавра, коня, волка и кабана. Это были священные и почитаемые предметы, и Квинту хотелось бы, чтобы и в его кавалерийской части был такой же. Даже у пехоты союзников имелись штандарты. Но по не ясным ему причинам у кавалерии их не было.

«Все равно победа будет за нами», — убеждал себя юноша. Сжав бока коня, он приготовился к схватке.

Было совершенно необходимо, чтобы римляне прошли дальше спрятавшегося отряда Магона. Поэтому всему карфагенскому войску пришлось стоять на месте и молча наблюдать приближение вражеского войска. Это было самое изматывающее ожидание, когда не оставалось ничего кроме, как молиться или в последний раз быстро проверить снаряжение. Подражая отцу, Ганнон обратился к воинам с короткой речью. Они здесь, сказал он, чтобы показать Риму, что с Карфагеном не шутят. Чтобы воздать Риму за зло, причиненное им разным народам. Копейщикам понравились слова Ганнона, но они громче всего кричали в знак поддержки, когда он напомнил им, что они воюют под началом Ганнибала и получили шанс отомстить за товарищей, героически погибших за те шесть месяцев, что прошли с их отбытия из Сагунта.

Но производимый ими гвалт не шел ни в какое сравнение с тем, что устроили галлы. Бряцание оружием, боевые песни и духовые инструменты создали непередаваемый шум. Ганнон никогда еще такого не слышал. Музыканты стояли посреди воинов, дуя изо всех сил в изогнутые керамические горны и карниксы. Охваченные боевым бешенством, воины отвечали им ритмичным стуком мечей и копий о щиты, хором распевая боевые песни. Некоторые входили в такой раж, что выскакивали из строя, раздевались догола и стояли, крутя над головой мечами, как одержимые.

— Они говорили, что при Теламоне от них дрожала земля, — крикнул ему отец.

Но все равно они проиграли, мрачно подумал Ганнон.

Боевой порядок римлян непреклонно приближался, и напряжение росло. Войско римлян было огромным, Ганнон так и не смог охватить его целиком. Строй карфагенян был уже, и это угрожало охватом с флангов. Но беспокойство Ганнона по этому поводу отступило, когда Ганнибал отдал приказ застрельщикам.

Балеарские пращники и нумидийские метатели дротиков рванулись вперед, им не терпелось начать бой. Ужасающий по силе и длительности поток метательных снарядов обрушился на римлян, и, похоже, этот этап боя карфагеняне выиграли вчистую. В отличие от промокших и усталых велитов, проведших уже несколько часов в бою и израсходовавших большую часть дротиков, воины Карфагена были свежи и полны рвения. Камни и дротики свистели и гудели в воздухе сотнями, кося велитов, как спелую пшеницу. Не в состоянии ответить в полную силу, римская легкая пехота вскоре обратилась в бегство. Они отступили через проходы в строе римлян. Ганнибал тут же отозвал застрельщиков. Те были лишены доспехов и очень уязвимы перед наступающими гастатами. Легким шагом застрельщики пробежали в промежутках между отрядами карфагенского войска, и их приветствовали радостными криками.

— Хорошее начало! — крикнул Ганнон своим воинам. — Первая кровь за нами!

Спустя мгновение римляне пошли в атаку.

— Сомкнуть щиты! — заорал юный офицер. Краем глаза он поглядел на галльских и иберийских конников, которые вместе со слонами атаковали римских кавалеристов. У него было буквально мгновение, чтобы помолиться за их успех.

И тут полетели пилумы, римские дротики. У каждого гастата их было по два, и передовой отряд обладал внушительной мощью. Дротики посыпались таким густым дождем, что небо между противниками темнело, когда очередная порция оказывалась в воздухе.

— Защищаться! — завопил Ганнон, но этот приказ мог выполнить только первый ряд. Плотный строй фаланги не позволял следующим воинам поднять щиты. Людям оставалось лишь стиснуть зубы и надеяться, что их не ранит.

Оснащенные пирамидальными наконечниками, пилумы были вполне в состоянии пробить щит и вонзиться в тело тому, кто его держит. Именно это они и начали делать — уничтожать, ранить, рвать плоть на куски. Уши Ганнона заполнили сдавленные крики воинов, которые не могли даже закричать в голос, поскольку железо пронзило им горло. Те, кто избежал смерти, подвывали от страха, видя, как товарищи гибнут у них на глазах. Рискнув выглянуть вперед из-за щита, Ганнон выругался. Пока первый залп летел во врага, гастаты продолжали наступать. Они были уже в сорока шагах и приготовились снова запустить дротики. Ганнон против воли восхитился дисциплиной легионеров. Они замедлили шаг, почти остановившись, чтобы метнуть пилумы. И он уже понял, что желание прицелиться поточнее вполне оправдывало себя. Враг послабее уже обратился бы в бегство под этим ужасающим железным дождем. Хотя его воины и сильно пострадали, но строй остался на месте. Фаланга отца тоже стояла твердо, как камень.

Слева от них галлы несли тяжелые потери. Ганнон увидел, что некоторые уже колеблются. Плохой знак, слишком рано. Но их вожди были сделаны из другого теста. Они орали, убеждая своих воинов держаться. Ганнон с облегчением убедился, что это сработало. Второй залп дротиков галлы приняли, быстро подняв щиты. Хотя это и снизило количество убитых и раненых, в результате большое количество воинов осталось без основной защиты. Сложно было представить себе вещь более бесполезную, чем щит с торчащим из него согнувшимся пилумом. Как ни странно, многих галлов это лишь развеселило. Яростно крича, они приготовились биться с гастатами врукопашную.

Многие из воинов Ганнона в первом ряду остались без щитов по той же причине. Карфагенянин грубо выругался. Эти прорехи дадут легионерам возможность врезаться в строй, но он никак не мог этого исправить.

— Сомкнуть строй! — крикнул юноша. Когда команду передали по всему фронту, он увидел, как щиты воинов по обе стороны от него придвинулись к его щиту, создавая единую стену.

— Первые два ряда, копья к бою!

Десятки деревянных древков загрохотали друг о друга, когда воины второго ряда положили свои копья на плечи воинам, стоявшим в первом. Ганнон скрипнул зубами.

— Вот оно! — заревел он. — Держаться!

Он уже мог разглядеть лица отдельных римлян. Коренастый легионер с рябым лицом. Рядом с ним — молодой парень в анатомическом нагруднике, которому не больше восемнадцати. Чем-то похожий на Гая, сына Марциала. Ганнон нервно моргнул. Конечно, как он мог ошибиться. Гай из благородной семьи, он должен служить в кавалерии. «Какая разница, — жестко оборвал себя Ганнон. — Все они враги. Убить их!»

— Спокойно! — рявкнул он. — По команде!

Гастаты заорали, наступая на них. У каждого в правой руке был гладий, а на левой был длинный овальный скутум с металлическим умбоном. Как и у воинов Ганнона, на обтянутых шкурой римских щитах были рисунки. Как ни странно, Ганнону вдруг понравились эти несущиеся в атаку кабаны, прыгающие волки и орнаменты из кругов и спиралей. Такие непохожие на сложные узоры, которые предпочитали наносить на щиты ливийцы.

Занервничав, стоящий позади него воин ткнул копьем вперед раньше, чем надо, и это вернуло Ганнона к реальности.

— Спокойно! — приказал он. — Будешь бить копьем так, чтобы убить врага!

Один удар сердца. Два.

— Бей! — во весь голос проревел Ганнон. И тут же сам сделал выпад вперед, целясь в лицо ближайшему гастату. Сотни ливийцев по обе стороны от него повторили жест командира.

Скорость удара Ганнона застала легионера врасплох; острие копья скользнуло по верхнему краю скутума и ударило его в левый глаз. Брызнула во все стороны прозрачная, похожая на воду жидкость, и из горла гастата вырвался крик боли и ужаса. Ганнону инстинктивно хотелось дослать копье вперед, чтобы удар был смертельным, но он остановил себя. Этот воин и так умрет от такой раны. Что важнее, так это то, что он уже не сможет оставаться в строю. Рывком с поворотом Ганнон выдернул копье. Железо царапнуло по кости, и поверженный гастат упал на землю.

Ганнон едва успел сделать вдох, когда на месте поверженного противника оказался следующий легионер. Разбежавшись, он ударил щитом в щит Ганнона, и если бы у карфагенянина не было поддержки по сторонам, он уже был бы на земле. Но удар был такой силы, что юноша все равно потерял равновесие и тщетно пытался снова встать прямо. Именно этого и добивался гастат. Согнув правую руку в локте, он ударил гладием поверх щита. Ганнон мгновенно дернул головой в сторону, и лезвие меча прорезало глубокую борозду в бронзовом нащечнике шлема, а затем прошло меж его волос, сбоку от головы. Гастат злобно зарычал и отвел меч, чтобы нанести следующий удар. Ганнон отчаянно пытался ударить копьем, но противник был слишком близко, и попасть в него было трудно. В горле заклокотало от страха. Бой едва начался, а его вот-вот убьют…

Но откуда ни возьмись вылетело копье и попало гастату в горло. Глаза легионера выпучились. Он захрипел, задыхаясь, когда лезвие копья выскользнуло из его плоти, и упал мешком, заливая потоком крови щит и ноги Ганнона.

— Благодарю! — крикнул юный офицер стоящему позади воину.

Времени посмотреть назад не было, поскольку в атаку уже шел следующий гастат. На этот раз Ганнону удалось отогнать его взмахами копья. Громко ругаясь, они обменивались ударами, но никто не мог достичь преимущества. Все изменилось мгновенно, когда воина в паре шагов справа от Ганнона, бросившего щит, пронзенный пилумом, поразили мечом. Двое гастатов сразу же втиснулись в строй на его место, криками зовя за собой товарищей. Противник Ганнона сразу же оценил возможность и в мгновение ока ринулся следом за своими товарищами. У юноши наступила короткая передышка.

Тяжело дыша, он огляделся по сторонам. Страх когтями вцепился в его нутро. Фаланги держались, но он понял, что для их прорыва осталось совсем мало времени. Слева от них галлы тщетно пытались сдержать такой же мощный напор римлян. Что хуже, следом за гастатами подошли принципы. Сдержать этих легионеров галлы уже не могли, мрачно подумал Ганнон. Большинство принципов были в тяжелых нагрудниках, и убить их было очень непросто. Но галлы пока что держали строй. Несмотря на отсутствие доспеха, они сражались насмерть. Земля у них под ногами уже превратилась в месиво из трупов, брошенного оружия, грязи и крови.

В отчаянии Ганнон бросил взгляд на левый фланг римлян, и у него отлегло от сердца. Благодаря иберийцам и галлам он уже был лишен защиты в виде римской кавалерии. Но тяжелой конницы Ганнибала тоже не было видно. Видимо, они преследовали римских всадников. Тревога Ганнона многократно усилилась. Если они не выиграют битву, то можно сдаваться хоть сейчас. Но затем он заметил сотни людей, ринувшихся к левому флангу врага. С радостью понял, что они мечут дротики и камни из пращей. Карфагенские застрельщики!

Орущий гастат бросился на него, вернув его к реальности. Ганнон с новой решимостью вступил в бой, пользуясь длиной копья и пытаясь попасть им в лицо римлянину. Битва еще не окончена. Еще есть надежда.

Они неслись прямо на строй карфагенян, и Квинт забыл все слова утешения, сказанные отцом. Его тошнило. Как может тысяча воинов одолеть тех, кого, похоже, раз в пять больше? Просто невозможно.

Калатин тоже был безрадостен.

— Лонгу надо было разделить силы кавалерии поровну, — пробормотал он. — На другом фланге почти три тысячи конницы союзников.

— Нечестно, — простонал Цинций.

— Силы все равно неравны, — попытался успокоить его Квинт.

— Можно догадаться. Они неравны, даже если эти ублюдки карфагеняне испугаются. А они уже почувствовали вкус побед над нами, — сказал Калатин и выругался на консула.

— Ладно вам! Мы сможем сдержать вражескую атаку, — подбодрил их Квинт. — Держать строй и не дать врагам спокойно ездить по всему полю боя.

Ворчание Калатина выказало степень его несогласия. Цинций, похоже, тоже не поддался на уговоры Квинта.

— Послушайте, как идет наша пехота! — крикнул Квинт. Грохот шагов легионов был оглушителен. — Их больше тридцати пяти тысяч. Как Ганнибал, с меньшей армией, собранной из мешанины разных народов, сможет противостоять этой мощи? Такого не случится никогда!

Товарищи поглядели на него, и уверенности в их взглядах заметно прибавилось.

Хорошо бы все было так же на деле, как на словах, пришло на ум Квинту, и он поднял голову навстречу ветру.

Первые вражеские конники были уже близко. Квинт узнал в них галлов — по нагрудникам, круглым щитам и длинным копьям. Прищурился, пытаясь разглядеть, что за небольшие круглые предметы привязаны к сбруе коней. И с ужасом понял, что это отрезанные человеческие головы. Возможно, это те самые так называемые союзники, а эти страшные трофеи — головы их товарищей. Например, Лициния.

Калатин тоже это заметил.

— Грязные псы! — заорал он.

— Шлюхины дети с желтой печенкой! — взревел Цинций.

Квинта тоже охватил неудержимый гнев. Он не станет убегать от таких предателей и трусов. Людей, убивающих спящих. «Лучше я погибну», — подумал он. Подняв копье, Квинт выбрал цель — воина на крепко сбитом сером коне. Поверх кольчуги на шее галла блестела величественная золотая гривна. Видимо, из знатного рода, подумал Квинт. Об этом говорили и три головы, болтающиеся на грудной клетке его коня. Хорошо для начала, решил Квинт.

Но ход боя увел его в сторону от галла, и, как оказалось, к лучшему. Тот оказался исключительно опытным воином. Квинт в ужасе увидел, как он насквозь пронзил грудь копьем римскому кавалеристу, меньше чем в двадцати шагах в стороне от него. Сила удара выбила римлянина из седла, и он замертво рухнул в грязь. Скачущий сзади конь спотыкнулся о труп, едва не сбросив своего всадника и сделав его легкой добычей галла, который уже размахивал длинным мечом. Мощным взмахом он перерубил римлянину шею. Квинт еще никогда в жизни не видел, как бьет фонтаном кровь, когда человеку отрубили голову. Перепуганный конь поскакал галопом, и кровь брызгала на всех вокруг. Квинту казалось, что это тянется целую вечность, пока он наблюдал, как обезумевшее от страха животное не сбросило со спины безглавого наездника.

Галл тут же дернул поводья и спешился. На смену изумлению у Квинта пришло омерзение. Воин спешил подобрать голову. Квинт все бы отдал бы за возможность добраться до галла, но этому не суждено было случиться. Едва не потерял свою голову, когда в него полетел меч, успев пригнуться лишь потому, что враг издал боевой клич прежде, чем нанести смертельный удар. Но в результате Квинт едва не упал с коня. С быстротой отчаяния он отбил следующий удар противника, все-таки удержавшись на коне.

В этот раз Фортуна улыбнулась ему. Вражеский воин был моложе его, и, как понял Квинт, опыта ему не хватало. Если бы не улыбка богов, то римлянин был бы уже мертв. Но отваги галлу было не занимать, и они пару мгновений обменивались жестокими ударами, пока Квинт не выбрал нужный момент. Отчаянные взмахи мечом оставляли незащищенной правую подмышку врага. Сделав ставку на быстроту, Квинт не стал отбивать следующий удар. Вместо этого, пригнувшись к шее коня, он дождался, пока меч просвистит прямо над его головой. Пока галл завершал взмах рукой, Квинт выпрямился и ужалил, словно змея, — вонзил копье в бок врагу, в просвет нагрудника у подмышечной впадины. Не встретив на своем пути никакого препятствия, кроме туники, острие копья прошло меж ребер, пробило легкое и дошло до сердца. Лучший удар, который когда-либо делал Квинт, и противник был убит наповал. Но в памяти его навсегда остался не удар, а боль и изумление в глазах галла, перед тем как тьма навсегда их закрыла.

Оглядевшись вокруг, Квинт пришел в ужас. Большей частью римские кавалеристы вокруг него были уже убиты. Другие обратились в бегство. Нигде не было видно ни Калатина, ни Цинция, ни отца. Перед глазами юноши мелькали только галлы. А позади них — сотни иберийцев. Он погибнет задолго до того, как они здесь окажутся. Трое галлов уже мчались прямо на него. Квинт в отчаянии ринулся на ближайшего противника. Ему не оставили выбора, и его охватило полное безразличие. Отец мертв, наступление кавалерии, скорее всего, захлебнулось. Какая разница, если и он погибнет? Вскинув копье, Квинт бешено закричал.

— Ну же, идите, ублюдки!

Трое воинов зарычали в ответ что-то нечленораздельное.

Ужасная картина того, как его голова станет чьим-то трофеем, предстала перед его мысленным взором. Квинт решительно отбросил ее. «Пусть смерть будет быстрой», — взмолился юноша.

Глава 25

НЕОЖИДАННАЯ ТАКТИКА

Бостар с трудом сдерживал себя с того самого момента, как часовой доложил, что враги пересекли реку. Он и Сафон взобрались по крутому берегу и легли рядом с Магоном, дрожавшим от еле сдерживаемого азарта. С натянутыми до предела нервами они смотрели, как следом за римской кавалерией и велитами пошли пехота союзников и легионеры. И только теперь все стало ясно.

— Римский командующий не стал даже щипать наживку, — восхищенно пробормотал Магон. — Он заглотил ее сразу. Это все его долбаное войско!

Они нервно улыбнулись друг другу.

— Скоро начнется бой! — с нетерпением крикнул Сафон.

— Пока еще не время выступать, — тут же осадил его Бостар.

— Правильно. Нам надо выбрать идеальный момент, чтобы ударить римлянам в тыл, — предостерег братьев Магон. — Выступим слишком рано — и это будет стоить нам победы.

Зная, что Магон прав, братья неохотно подчинились. Последующее ожидание было самым долгим в жизни Бостара. Постоянно дергающийся рот командующего кавалерией и ожесточение, с которым Сафон грыз ногти, дало ему понять, что они тоже сгорают от нетерпения. Прошло не больше трех-четырех часов, но для них это стало вечностью. Естественно, новость о том, что римляне перешли через реку, как пожар распространилась среди двух тысяч воинов. Скоро уже стало очень трудно заставлять их соблюдать тишину. Оно и понятно, подумал Бостар. Невозможно долго наслаждаться спокойствием и безопасностью, не подвергая себя смертельной опасности, когда твои товарищи бьются не на жизнь, а на смерть.

Даже когда до них донесся шум боя, Магон не начал действовать. Бостар изо всех сил старался сохранить спокойствие. Сначала выйдут застрельщики. Потом отойдут. И точно, вскоре крики утихли. На смену им пришел ни с чем не сравнимый звук тысяч ног, одновременно ударяющих в землю.

— Римская пехота пошла в атаку, — тихо сказал Магон. — Мелькарт, храни наших воинов.

Живот Бостара завязался узлом. Ужасно увидеть перед собой столько врагов.

Сафон нервно поежился.

— Да защитят боги отца и Ганнона, — прошептал он.

Моментально забыв об их вражде, Бостар тут же повторил молитву брата.

Спустя мгновение их ушей достиг грохот, сравнимый лишь с небесным громом. Но над головой не было грозовых облаков и в небе не сверкали молнии. Это было нечто куда более губительное. И более ужасное. Бостар с дрожью вслушался. С момента начала боевых действий он повидал многое. Огромная каменная глыба, едва не убившая Ганнибала. Разграбление и резня в Сагунте. Лавины, уносящие в пропасть десятки людей в Альпах. Но еще никогда он не слышал грохота десятков тысяч воинов, одновременно столкнувшихся между собой. Звук этот предвещал смерть, в самом неприглядном ее виде. И там, посреди этой смерти, — отец и Ганнон. Бостару как-то удавалось сдержаться, несмотря на то, что сквозь этот безумный грохот начали доноситься вопли раненых и умирающих. Но это продолжалось недолго. Он поглядел на Магона, и тот едва заметно ободряюще кивнул ему.

— Еще не пора, командир? — спросил Бостар.

Глаза Магона загорелись от нетерпения.

— Скоро. Приготовь воинов к выступлению. Передай это и командиру нумидийцев. Выходим по моей команде.

— Есть, командир!

Бостар и Сафон улыбнулись друг другу, чего они не делали уже целую вечность, и спешно пошли к своим воинам.

После этого все слилось воедино, в непрерывный поток, из которого Бостар мог вспомнить лишь отдельные образы. Дрожь предвкушения, охватившая воинов, когда они услышали приказ. Очертания головы Магона, глядящего поверх голов. Его взмах рукой. Подъем наверх, зрелище колоссального поля битвы, развернувшегося слева от них. Кто побеждает? Жив ли еще Ганнон? Магон, трясущий его за руку и требующий сосредоточиться. Приказ воинам перекинуть щиты со спины и взять копья наизготовку. Фаланги, строящиеся в свободный порядок. Тысяча нумидийцев, разделяющиеся на две группы, по обе стороны от пехоты. Магон, поднимающий меч и показывающий острием на врага. Его крик: «За Ганнибала и Карфаген!»

Бег. Бостар никогда не забудет, как они бежали. Не быстро. До поля боя было больше полумили. Если они изнурят себя, то потеряют преимущество, имеющееся у них сейчас. Они двигались неторопливо, оставляя за собой облака пара. Холодный воздух наполнил низкий грохот копыт и сандалий по твердой земле. Никто не произнес ни слова. Да и не возникло ни у кого такого желания. Взгляды воинов были прикованы к тому, что происходило перед ними. В общей неразберихе ясно было одно: вражеской кавалерии не видно, значит, иберийские и галльские всадники их отбросили. На флангах римского войска пехота союзников ожесточенно сражалась с боевыми слонами, застрельщиками и нумидийскими всадниками. Само по себе это было большим достижением, и Бостару хотелось кричать от радости. Но он не проронил ни слова. Исход битвы все еще не был ясен. Когда они приблизились, он увидел, какой жестокий бой идет в центре. Легионеры уже вышли вперед флангов — значит, они теснили галлов, которые стояли в середине боевого порядка Ганнибала.

И тогда Бостар подумал, что они подошли как раз вовремя.

Магон понял это одновременно с ним.

— В атаку! — заорал он. — В атаку!

С нечленораздельным рыком Бостар, Сафон и их воины выполнили приказ, стремглав бросившись вперед. Споткнувшись, любой рисковал сломать ногу. Но никто об этом не думал. Они хотели лишь пролить вражескую кровь. Триарии в третьем ряду римского строя, атакованные ими, даже не обернулись. И неудивительно — ведь ветераны завороженно глядели на жестокое сражение, идущее впереди них, готовые влиться в него в любой момент. Им и в голову не могло прийти, что две тысячи воинов Карфагена вот-вот с разбегу ударят им в спину. Бостар навсегда запомнил лица тех, кто заметил их первыми, случайно обернувшись назад. Полнейшее изумление и ужас при виде вражеского отряда меньше чем в тридцати шагах от них. Хриплые крики, когда увидевшие возвестили остальным триариям о грозящей им смертельной опасности. Удовлетворение, когда они врезались в ряды римлян, обрушивая оружие на спины тех, кто и не думал, что сейчас погибнет.

Впервые в жизни Бостара полностью захватила горячка боя. В красном тумане, застилавшем глаза, было легко сбиться со счету, сколько полегло от твоей руки. Все равно что бить острогой рыбу в каменистой заводи у берегов Карфагена. Ударить вперед. Как можно глубже вонзить лезвие. Выдернуть. Выбрать следующего. Когда уже затупившееся копье застряло в тазовой кости очередного триария, Бостар бросил древко и выхватил меч. Он едва замечал, что его руки по локоть в крови. Плевать. Я уже иду, младший. Останься жив, отец.

Но вскоре ветеранам удалось развернуться навстречу нападавшим. Битва стала еще жестче, но у Магона и его воинов все еще было преимущество. Они видели, что фланг противника дрогнул. Бостар ликовал. Натиск пехоты и конников Карфагена на конницу союзников тоже оказался успешным. Они не могли развернуться и встретить нападающих как подобает, и их безжалостно крошили на куски.

Бросая оружие, уцелевшие устремились к Требии. Обернувшись, Бостар увидел это и издал торжествующий звериный вой. Заметил тысячи карфагенских конников, которые только этого и ждали. Союзникам далеко не уйти. Внезапно на Бостара кинулся ветеран с зазубренным у кончика мечом, напомнив ему, что его задача еще не выполнена. Хотя триарии несли тяжелые потери, остальные легионеры продолжали двигаться вперед, подминая под себя ряды галлов. Их нельзя было сдержать, как ударяющий в стену таран. Спокойствие оставило Бостара, когда он увидел, что фаланги ливийцев тоже теснят. Передние ряды быстро теряли строй под безжалостным напором легионеров. Махнув мечом, чтобы привлечь внимание Сафона, Бостар показал туда. Лицо брата перекосилось от ярости. С удвоенной энергией они накинулись на триариев.

— Ганнон! Отец! — закричал Бостар. — Мы идем!

«Слишком поздно», — ответило ему его сердце.

Когда Аврелия вошла в спальню, мать не проснулась, но Элира, сидевшая у ее постели, обернулась.

— Как она? — прошептала Аврелия.

— Лучше, — ответила иллирийка. — Лихорадка отступает.

Плечи Аврелии опустились, она облегченно вздохнула.

— Хвала богам. И хвала тебе.

— Тише, — ободряюще прошептала Элира. — Она не настолько тяжело болела. Обычная зимняя простуда, вот и все, только сильная. К Сатурналиям поправится.

Аврелия с благодарностью кивнула.

— Даже не знаю, что бы без тебя делала! Ты не только заботилась о маме последние несколько дней, но и Суниатону оказала неоценимую помощь.

С виноватым видом Аврелия оглянулась. К счастью, в атриуме никого не было.

— Я хотела сказать, что благодаря твоим усилиям Лисандр пошел на поправку.

Элира небрежно махнула рукой.

— Он молод и силен. Ему были нужны только тепло и немного еды.

— Ну, все равно я тебе благодарна, — настояла на своем Аврелия. — Как и он.

Элира склонила голову, пытаясь скрыть смущение.

Многое изменилось с того дня, когда она вернулась на виллу с полуживым Суниатоном. Прошло всего две недели, подумала Аврелия, глядя на спящую мать. К счастью, Атия не стала подвергать сомнению рассказ дочери о том, как она нашла его в лесу. По удачному стечению обстоятельств прошедший ночью сильный снегопад скрыл ее следы, оставленные около пастушьей хижины. Ничего удивительного, что все согласились с тем, что Суниатон — беглый раб. Как и было уговорено, он прикинулся немым. А еще искусно играл роль дурачка. Агесандр, без сомнения, преисполнился подозрения, но в его глазах не было и намека на то, что он узнал Суни.

Аврелия не оставила сицилийцу никаких шансов что-то сделать против лучшего друга Ганнона. Любой хозяин, кому бы ни принадлежал раб, захочет, чтобы ему вернули собственность, сказала она матери. А пока что пусть побудет у них.

— Я его назвала Лисандром, поскольку он, похоже, грек.

Атия улыбнулась в знак согласия.

— Очень хорошо. Если он, конечно, выживет, — попыталась пошутить она.

Ну, ему это удалось, не скрывая торжества от ее маленькой победы, подумала Аврелия. Нога у Суни уже зажила достаточно, чтобы он мог хромать по кухне и выполнять поручения Юлия. На время он был в безопасности.

Что больше всего огорчало девушку, так это почти полное отсутствие возможности с ним поговорить. Лишь урывками по вечерам, когда остальные кухонные рабы уже ложились спать. Аврелия пользовалась этими мгновениями, чтобы расспросить Суни о Ганноне. Она мало знала о его детстве, семье, увлечениях, том, как протекала его жизнь в Карфагене. И желанию Аврелии как можно больше узнать о Ганноне было очень простое объяснение. Это отвлекало ее от мыслей о замужестве. Даже если Флакк и погиб вместе с отцом, мать скоро найдет ей другого жениха. Если Флакк выжил, то в течение предстоящего года они поженятся. Так или иначе, но ей суждено жить в браке по расчету.

— Аврелия.

Голос матери рывком вернул Аврелию к реальности.

— Ты проснулась! Как себя чувствуешь?

— Слаба, как младенец, — тихо ответила Атия. — Но лучше, чем вчера.

— Хвала всем богам.

На глазах девушки выступили непрошеные слезы. Наконец-то все налаживается.

Выздоровление матери изрядно улучшило настроение Аврелии. Впервые за несколько дней она вышла прогуляться. Из-за холодной погоды выпавший в прошедшие дни снег не растаял. Аврелии не хотелось уходить далеко — ни от матери, ни от Суни. Достаточно будет немного прогуляться по дороге, идущей в сторону Капуи. Она с удовольствием слушала, как хрустит снег под сандалиями. Хотя щеки ее очень быстро онемели от холода, это освежило девушку после долгого времени, проведенного под крышей дома. Чувствуя себя куда счастливее, чем в последнее время, Аврелия позволила себе представить, что отец не погиб, и мечтала о том, сколько испытает радости, увидев его входящим в двери дома.

В этом хорошем настроении она вернулась в дом. Проходя через внутренний двор, заметила Суниатона. Спиной к ней, он нес на кухню корзину с овощами. Настроение ее стало еще лучше. Если он способен делать такое, значит, нога у него заживает. Она спешно пошла за ним. Дойдя до двери, заметила, как Суниатон поднимает корзину и ставит на кухонный стол. Другие рабы были достаточно далеко и заняты делом.

— Суни! — прошептала она.

Он не среагировал.

— Тсс! Суни! — повторила Аврелия, входя в кухню.

Он опять не ответил. И только тут Аврелия заметила, что его спина одеревенела. Ей сжало живот от страха.

— Солнечно, как солнечно на улице,[3] — громко сказала она.

— Готов поклясться, что ты сказала «С-у-н-и», — вкрадчиво прошептал Агесандр, выходя из полумрака за дверями кухни.

Аврелия побледнела.

— Нет. Я сказала, что солнечно. Разве не видишь? Погода переменилась.

Она махнула рукой, показывая на голубое небо над внутренним двориком.

С тем же успехом она могла говорить со статуей.

— Суни — Суниатон — имя гугги, — холодно продолжил настаивать на своем Агесандр.

— И какое это имеет отношение ко всему остальному? — в отчаянии возразила Аврелия и кивнула в сторону Юлия и остальных рабов, но те старательно делали вид, что ничего не замечают. Ее охватила безысходность. Не только она боялась вилика. А мать болеет и не может встать на ее защиту.

— Значит, этот жалкий калека — карфагенянин?

— Нет. Я же сказала тебе, он грек. Его зовут Лисандр.

В руке Агесандра, будто молния, блеснуло лезвие кинжала, и он тут же поднес его к горлу Суниатона.

— Ты гугга?

Ответа не последовало, и вилик переместил кинжал к паху Суни.

— Хочешь, чтобы я яйца тебе отрезал?

Окаменев, Суниатон затряс головой.

— Тогда говори! — заорал Агесандр, проведя лезвием по шее юноши. — Ты из Карфагена?

— Да, — опустив глаза, прошептал Суниатон.

— Ты даже можешь говорить! — зарычал сицилиец и обернулся к Аврелии. — Значит, ты мне лгала.

— И что, если так?! — вскричала Аврелия, разозлившись не на шутку. — Я знаю, что ты думаешь о карфагенянах.

Глаза Агесандра сузились.

— Было странно, когда появился этот полумертвый гаденыш. С только что зажившей раной от меча. Я предположил, что он беглый гладиатор.

Словно коршун, он дернулся в сторону Суниатона, и тот инстинктивно отшатнулся.

— Я знал!

«Думай», — мысленно приказала себе Аврелия. И быстро выпрямилась во весь рост.

— Ты уверен? — надменно бросила она. — Тот раб давным-давно сбежал.

— Может, тебя он и одурачил, но меня ему на мякине не провести, — прошипел Агесандр, надавливая кинжалом. — Ты же не дурачок?

— Нет, — обреченно ответил Суниатон.

— Где твой друг? — требовательно спросил сицилиец.

«Умоляю, не говори ничего, — мысленно призвала Аврелия. — Он еще не принял решения».

К ее ужасу, Суниатон в последний раз в жизни проявил отвагу.

— Ганнон? Давно сбежал. Если ему повезло, то он уже в войске Ганнибала.

— Жаль, — пробормотал Агесандр. — Тогда с тебя никакого проку.

И быстрым движением он воткнул кинжал карфагенянину между ребер, прямо в сердце.

Глаза Суниатона выпучились от боли, он задрожал, выдыхая. Руки и ноги окаменели, а потом медленно обмякли. С необъяснимой нежностью Агесандр подхватил его и аккуратно опустил на пол. Кровь потоком хлынула из раны, пропитав тунику на груди юноши и окрасив плиточный пол в алый цвет. Он уже не шевелился.

— Нет! Ты чудовище! — завизжала Аврелия.

Агесандр выпрямился и внимательно поглядел на лезвие.

В ужасе Аврелия сделала шаг назад, в кухню.

— Нет! — вскричала она. — Юлий! На помощь!

Дородный раб наконец-то подбежал к ней.

— Что же ты наделал, Агесандр, — в ужасе прошептал он.

Сицилиец не шелохнулся.

— Оказал услугу хозяину и хозяйке.

Аврелия ушам своим не верила.

— Ч-что?

— Как ты думаешь, хорошо ли ему было бы, если бы он узнал, что опасный беглец — гладиатор — ухитрился затесаться в домовые рабы, подвергая тем самым опасности его жену и единственную дочь? — напыщенно заявил Агесандр и пнул тело Суниатона. — Такого негодяя и убить-то мало.

Аврелия почувствовала, что теряет сознание. Суниатон мертв, и вина в этом лежит только на ней. Но девушка уже ничего не могла изменить. Она стала невольным убийцей. Девушка понимала, что Атия воспримет действия Агесандра как вполне правильные. Она подавила едва вырвавшийся стон.

— Почему бы тебе не поухаживать за госпожой? — спросил Агесандр; за видимой вежливостью его слов чувствовалось железо.

Аврелия собралась с духом.

— Он должен быть погребен подобающим образом, — наконец приказала она.

— Очень хорошо, — ответил сицилиец, и его губы дернулись в презрительной улыбке.

Аврелия, держась за стену, покинула кухню. Ей надо было побыть одной. Поплакать. Покричать. Она все равно что умерла. Как Суниатон. Как ее отец. Единственное, что ее теперь ждет, — свадьба с Флакком.

Внезапно перед мысленным взором Аврелии появилась немыслимая картина: она на палубе корабля, идущего от берегов Италии. В Карфаген.

Я могу сбежать, подумала она. Найти Ганнона. Он…

«Оставить все, что ты знаешь с рождения, чтобы сбежать с врагом! — завопило сердце Аврелии. — Это безумие».

То были лишь очертания едва зародившейся мысли, но даже это заставило ее воспрять духом.

Это даст ей силы вынести все остальное.

Квинт и не заметил, как рядом появился Фабриций. Только понял, что у него из рук выхватили поводья и повернули коня назад. Управляя своим конем лишь коленями, Фабриций двинулся на восток. Конь Квинта с радостью последовал за ним. Хотя его и долго тренировали для воинской службы, горячка боя все равно была самым неестественным местом для животного. Радость Квинта оттого, что он видит отца живым, вскоре перевесило желание идти в атаку.

— Что ты делаешь?

— Спасаю тебе жизнь, — бросил в ответ отец. — Ты не рад?

Квинт обернулся. Ни одного живого римского кавалериста, только огромная масса вражеских конников и целый табун животных без всадников. Хорошо хоть, галлы, которые за ним гнались, бросили это занятие. Как и их соплеменники, они спешились, чтобы собрать трофеи. Квинт почувствовал огромное облегчение. Несмотря на желание биться дальше, он был рад, что остался жив. В отличие от бедных Калатина, Цинция и других его товарищей, оставшихся навечно на поле боя… Его охватил жгучий стыд. Он выхватил у отца поводья и сосредоточился на том, чтобы скакать быстрее. По обе стороны от них десятки римских кавалеристов тоже спасались бегством.

Они направлялись к Требии.

Сбоку от них, в центре строя, шла жестокая битва пехотинцев. Ее исход пока что был не ясен. По краям Квинт смог разглядеть силуэты вражеских боевых слонов, врезавшихся в строй пехоты союзников. Вместе с огромными зверями в атаку шли конники — судя по всему, нумидийцы. Фланги римлян сомнут, это лишь вопрос времени. И тогда воины Ганнибала смогут обойти центр римской армии и атаковать ее с тыла. Даже до того, как в бой снова вступит основная часть карфагенской кавалерии. Квинт моргнул, сдерживая слезы гнева и обиды. Как такое могло случиться? Всего пару часов назад они преследовали врага, беспорядочно отступающего за Требию…

Хриплые крики заставили Квинта оглянуться назад. К его ужасу, галлы возобновили преследование. Собрав свои омерзительные трофеи, они снова жаждали крови. В животе начало жечь. В нынешнем их состоянии римские кавалеристы не смогут развернуться и дать отпор. Как и он сам, со стыдом понял Квинт. И он решил рассмотреть, что же происходит на другом фланге, там, где находилась кавалерия союзников. Неужели их тоже рассеяли и обратили в бегство?

Фабриций уже заметил преследователей.

— Вот туда, — кивнул он, к удивлению Квинта, показывая на север; заметив непонимающий взгляд сына, уточнил: — Туда двинется основная масса наших всадников и пехоты, и у брода начнется настоящая бойня.

Квинт вспомнил узкий проход перед выходом к броду и вздрогнул.

— Куда же мы едем? — спросил он.

— В Плацентию, — зловеще ответил отец. — Нет смысла возвращаться в лагерь. Теперь Ганнибал без труда возьмет его штурмом. Нам нужна защита каменных стен.

Квинт удрученно кивнул, соглашаясь.

Предприняв все возможное, чтобы собрать вокруг себя побольше других кавалеристов, они свернули с основной дороги в сторону Плацентии, где смогут укрыться.

Как смешно, подумал Ганнон, что жизнь ему спасла именно хваленая римская дисциплина. А не то, что он и его воины победили. Куда там! Позиция рядом с галлами означала, что многие ливийцы разделили их судьбу. Когда галлы наконец-то были смяты рядами тяжеловооруженных легионеров, фалангам пришлось разворачиваться. Пока это происходило, все копейщики, оказавшиеся в пределах досягаемости римлян, были безжалостно убиты. Лишь по счастливой случайности это не коснулось отрядов Ганнона и Малха. Побитые и окровавленные, они продолжали сражаться, несмотря на то, что их оттеснила в сторону громада римского строя.

Ганнон каким-то образом ухитрялся использовать небольшие перерывы в схватке, чтобы управлять своей фалангой. Приказал воинам из задних рядов передать щиты вперед. То же самое сделали и с копьями. Фаланга приобрела свой первоначальный вид — по крайней мере, в первых рядах. Малх сделал то же самое. Восстановив сплошную стену щитов по фронту, фаланги превратились в куда более трудное препятствие для легионеров, которые давно израсходовали пилумы и бились лишь гладиями. А мечи были куда короче ливийских копий. Однако римляне поняли это очень быстро. Увидев, что гастаты и принципы справа от них без труда прорубаются сквозь неорганизованные остатки воинских соединений галлов, они отошли и присоединились к товарищам.

Изнемогающие воины Ганнона наблюдали за этим маневром со смесью изумления и скрытого облегчения.

И вдруг римлян не стало. Как ни странно, они не развернулись и не атаковали строй карфагенского войска с тыла. Ганнон не мог поверить глазам. Оставались еще небольшие очаги сопротивления, где сражались легионеры, оттесненные карфагенянами от основных сил, но основная масса римской пехоты начала отступление, прямо через центр карфагенского строя, настойчиво пробиваясь к исходной позиции. И, насколько понимал Ганнон, это им вполне удавалось.

Его воины были сейчас не в состоянии догнать и разгромить отступающих римлян, как и фаланга отца. Музыканты не подавали никаких сигналов, следовательно, командующий считал так же. Выстроив всех пехотинцев в один ряд, он не имел резерва, чтобы организовать полноценное преследование отступающих легионеров.

Шумно дыша, Ганнон оглядел поле боя. Пехоты союзников нигде не видно. Видимо, боевые слоны, в сочетании с нумидийскими конниками и застрельщиками, их выдавили. Справа, там, куда была развернута его фаланга до того, как римляне ее оттеснили, на поле боя почти никого не осталось. Внезапно Ганнона охватила смесь страха и восторга. Они победили, но какой ценой? Поглядев на свинцовое небо, он истово взмолился. «Благодарю вас, великий Мелькарт, всевидящая Танит, могучий Баал Сафон, что помогли нам одержать эту победу! Вашей милостью я и отец остались живы. Я лишь скромно надеюсь, что вы сочли нужным помиловать и моих братьев».

Он глубоко вдохнул. Если нет, то пусть не будет ни одной раны на их спинах.

Вскоре они встретились с отцом. Забрызганный с ног до головы кровью, со сталью во взгляде, Малх не произнес ни слова. Просто крепко обнял Ганнона. Ничего больше и не требовалось. Когда они разжали объятия, юноша был тронут до глубины души, увидев в глазах отца слезы, такие же, как и у него. За последние несколько недель Малх проявил больше чувств, чем за все остальное время, прошедшее со смерти матери.

— Это был тяжелый бой. Ты хорошо управлял фалангой, — тихо похвалил сына Малх. — Ганнибал узнает об этом.

Ганнону казалось, что он вот-вот лопнет от счастья и гордости. Признательность отца значила для него в десять раз больше, чем внимание командующего.

Но Малх быстро вернулся к обычному деловому настрою.

— Но еще осталось немало работы. Разверни воинов в свободный строй. Веди вперед. Пусть убивают всех римлян, каких найдут живыми.

— Да, отец.

— И сделай то же самое с нашими, тяжелоранеными, — добавил он.

Ганнон моргнул. Лицо Малха на мгновение сделалось мягче.

— В противном случае их смерть будет долгой и мучительной. От холода, от волчьих зубов… Быстрая смерть от руки товарища лучше, так ведь?

Ганнон со вздохом кивнул.

— А ты что?

— Легкораненые выживут, если мы сможем унести их с поля боя. Но, мне кажется, через час уже стемнеет. Надо действовать быстро. — Он подтолкнул Ганнона. — Давай. И поищи заодно Сафона и Бостара.

Что имел в виду отец — живых или мертвых? Ганнон нервно размышлял об этом, уходя к своим воинам.

Те же с радостью откликнулись на возможность убить побольше римлян. Но ничего удивительного не было в том, что они с куда меньшим рвением выполняли второе распоряжение, касающееся их тяжелораненых товарищей. Однако когда Ганнон объяснил, какая судьба их ждет, если не будет выполнен приказ, почти никто не возражал. Кто мог пожелать товарищам долгой и мучительной смерти, которая неминуемо постигла бы их с наступлением ночи?

Выстроившись в длинную шеренгу, они пошли через поле боя. После сражения земля превратилась в красную грязь, облеплявшую сандалии карфагенян. Лишь крохотные островки снега остались нетронутыми, ослепительно белые среди красно-коричневого месива. Ганнона ошеломил масштаб прошедшей битвы. Он должен был проверить лишь малую часть поля, где велось сражение, но и тут были тысячи мертвых, покалеченных и умирающих воинов.

Жалкие, скрюченные болью и смертью люди лежали или поодиночке, либо были свалены в кучи, друг на друге, галлы вперемежку с гастатами, ливийцы — с принципами, позабыв вражду в холодных объятиях смерти. Некоторые все еще сжимали в руках оружие, другие же бросили его, перед смертью прижав руки к ранам. Раны от копий в телах римлян. Бесчисленные пилумы, торчащие в телах карфагенян. Столько отрубленных рук и ног, что Ганнона скоро скрутило от приступа рвоты. Вытерев рот, он заставил себя идти дальше. Снова и снова ему казалось, что он видит лица Сафона и Бостара среди искаженных ужасом лиц мертвецов; снова и снова он понимал, что ошибся. Со всей неизбежностью надежда Ганнона найти братьев живыми становилась все меньше, а затем совсем покинула его.

Особенно тяжело было смотреть на искалеченных воинов, потерявших руки и ноги. Те, кому повезло больше, уже умерли, но остальные орали, вспоминая своих матерей, а кровь из страшных ран струилась на промерзшую землю. Убить их было милосердно. Каждый раз, как Ганнон видел это, он с трудом сдерживался, но на смену одному кошмарному зрелищу приходило другое, еще ужаснее. Он не мог смириться со страданиями, которые испытывали карфагеняне. Ему приходилось каждый раз собираться с силами, проверяя раненых, чтобы принять решение, жить им или умереть.

Обычно приходилось выбирать второе.

Скрипя зубами, Ганнон убивал людей, которые корчились на полпути в небытие, придерживая руками выпавшие внутренности и ощущая запах собственного дерьма. Тех, кто лежал, продолжая стонать и харкать кровью, — это означало, что они получили ранения в легкие, и их тоже приходилось добивать. Больше повезло тем, кто кричал и дергался, сжимая разрубленную до кости руку или прижимая рану на пробитой копьем ноге. Их реакция на Ганнона и его воинов была одинаковой, несмотря на то, были ли это ливийцы, галлы или римляне. Они протягивали окровавленные руки, умоляя о помощи. Ганнон бормотал слова утешения воинам Карфагена, римляне удостаивались лишь молчаливого взмаха мечом. Это было намного хуже, чем яростный рукопашный бой, и вскоре Ганнон смертельно устал. Он хотел лишь найти тела братьев и вернуться в лагерь.

Услышав знакомые голоса, звавшие его, Ганнон даже не обернулся. Когда крики стали более настойчивыми, его будто громом поразило. Они были здесь, не далее полусотни шагов, среди воинов Магона. Это чудо, мелькнуло у Ганнона, он все еще не мог поверить, что все четверо выжили в этой гигантской бойне.

— Ганнон? Ты ли это? — требовательно спросил Сафон, не скрывая изумления и радости.

Юноша сморгнул слезы.

— Я и есть.

— А отец? — сдавленно спросил Бостар.

— Он в целости! — крикнул Ганнон, не зная, смеяться или плакать. И сделал и то, и другое. Как и Бостар. Мгновение спустя слезы блеснули даже в глазах Сафона, и все трое крепко обнялись. От них пахло кровью, потом и еще тем, о чем не хотелось задумываться, но их это нисколько не заботило.

На мгновение все их разногласия были забыты.

Единственным, что имело значение, было то, что все они живы.

Ухмыляясь, словно умалишенные, братья наконец смогли разомкнуть объятия. Все еще не веря своим глазам, они ощупывали друг друга, касаясь плеч и рук. Но потом их взгляды неизбежно вернулись на поле битвы. Вместо шума боя их уши заполнили крики. Голоса бесчисленного множества раненых и изувеченных, тех, кто отчаянно хотел, чтобы их подобрали до наступления темноты, ведь тогда их участь будет решена.

— Мы победили, — удивленно пробормотал Ганнон. — Пусть легионеры и избежали поражения, но остальные рассеялись и сбежали.

— Или умерли там, где и были, — рыкнул Сафон. К нему начала возвращаться привычная жесткость. — После того, что они сделали с нами, эти шлюхины дети заслуживают большего!

Бостар вздрогнул, когда Сафон махнул рукой в сторону мертвых тел, но согласно кивнул.

— Не думайте, что мы уже выиграли войну, — предостерег он. — Это только начало.

Ганнон вспомнил Квинта, с его непоколебимой решимостью.

— Понимаю, — с печалью согласился юноша.

— Рим должен заплатить кровью за все те унижения и беды, что причинил Карфагену! — гневно выкрикнул Бостар, подымая вверх крепко сжатый кулак.

— Кровью! — зарычал Сафон и вытянул руку, беря за руку брата.

Они с нетерпением поглядели на Ганнона.

Перед мысленным взглядом юноши внезапно появился образ улыбающейся Аврелии, и он смутился. Но прошло не больше мгновения, и он грубо отпихнул эту мысль подальше. О чем он думает? Аврелия — враг. Как и ее брат и отец. Ганнон не мог заставить себя искренне пожелать им зла, но друзьями они тоже быть не могут. Как такое возможно теперь, после того, что произошло здесь сегодня? Ганнон решил больше никогда не вспоминать о них. Только так он сможет с этим справиться.

— Кровью! — рыкнул он, подымая руку и берясь за руки братьев.

Они обменялись яростными хищными улыбками, словно волки.

Такие вот мы, с гордостью подумал Ганнон. Волки Карфагена, явившиеся, чтобы загнать и растерзать жирных овец Рима, пасущихся в их полях. Пусть селяне Италии дрожат, лежа в постелях, ибо мы не оставим нетронутым ни единого уголка их земли.

Главным в обрывочных воспоминаниях Квинта о дороге к Плацентии был ужасающий холод. Ветер все так же дул с севера мощными порывами, грозящими сбросить неосторожного всадника с коня. Хотя этого и не случилось, холод пронизывал Квинта насквозь, несмотря на тунику и теплый плащ. Сначала ему было тепло от азарта погони, потом — от страха, заставлявшего бешено биться сердце. А теперь пропотевшая одежда, казалось, оледенела. То же чувствовали и все остальные, поэтому, стиснув зубы, чтобы меньше стучали от холода, они продвигались дальше. После всего случившегося никто не хотел нарушать гробового молчания.

Потерявшиеся каждый в своем мирке отчаяния, двадцать кавалеристов, которых собрал Фабриций, не раздумывая направили своих коней туда, куда было приказано. Ссутулившись, запахнувшись в плащи, дрожа от холода, они являли собой жалкое зрелище. Как будто все и так знают, что войско Ганнибала одержало победу. На самом деле нет, подумал Квинт. Когда они сбежали, битва была в самом разгаре. Однако сложно было представить себе, что легионы Лонга смогут добиться победы с оголенными флангами.

Квинт чувствовал себя трусом, но его страх потихоньку ослаб, и он почувствовал себя в силах снова вступить в спор с отцом. Раз за разом пришпоривая пятками лошадь, он пытался поравняться с ним во главе их маленькой колонны.

Фабриций не был в настроении разговаривать.

— Заткнись, — рыкнул он, когда Квинт предложил повернуть назад. — Что ты знаешь о тактике?

Через некоторое время юноша совершил новую попытку. На этот раз Фабриций вступил в разговор.

— Когда кавалерия рассеяна и отступила, не бывает, чтобы она собралась с силами и вернулась в бой. Ты сам там был! Видел, как они все бежали, как я изо всех сил старался вывести как можно больше людей из боя. Неужели ты думаешь, что на ночь глядя, в такую погоду, они развернутся и снова пойдут навстречу галлам и иберийцам?

Он гневно взглянул на сына, и тот покачал головой.

— А тогда чего ты от нас хочешь? Совершить самоубийство, ринувшись на врага в одиночку? Какой в этом смысл, будь он проклят? И не говори мне ничего про «умереть с честью». Нет никакой чести умереть дураком!

Потрясенный отцовским гневом, Квинт опустил голову. Теперь, помимо труса, он чувствовал себя и полным идиотом.

Они долго ехали молча.

Наконец, Фортуна протянула руку измученным кавалеристам, когда они оказались у места, где Требию можно было перейти вброд. Когда они достигли восточного берега, уже почти стемнело. Чувствуя себя униженным, как еще никогда в жизни, Квинт обернулся и поглядел на быстро текущую воду, постепенно исчезающую в темноте. Снова пошел снег, и мириады белых мух закрыли от него реку. Все выглядело так тихо и мирно, как будто сражения никогда и не было.

— Квинт, — мягко позвал Фабриций сына. — Поехали. До Плацентии еще далеко.

Юноша повернулся спиной к Требии и понял, что то же самое совершил и по отношению к Ганнону и к их дружбе. Ощущая внутри пустоту, он сжал коленями бока коня и поскакал вслед за отцом.

Они были у Плацентии примерно через час. Еще никогда Квинт не был так рад увидеть стены города и услышать окрик часового. Перепуганные лица на стенах скоро отвлекли его от единственного желания оказаться в тепле. Слухи о битве дошли сюда раньше их прибытия. Несмотря на опасения часовых, звание Фабриция обеспечило беспрепятственный въезд в город, и им быстро открыли ворота. Пара вопросов командиру стражи, и выяснилось, что вперед них в город прибыли еще несколько кавалеристов. Судя по их невнятным рассказам, вся римская армия была уничтожена. Нигде не было видно ни Лонга, ни пехотинцев, и это лишь усилило страх воинов, охранявших город. Фабриция возмутили необоснованные слухи, и чтобы предотвратить их распространение, он тут же потребовал встречи со старшими командирами находящихся в городе войск.

Вскоре отец с сыном оказались замотанными в одеяла, их руки сжимали плошки с горячим бульоном, а обществом служил, ни больше ни меньше, Пракс, командир гарнизона. Остальных разместили где-то в казармах. Крепкий мужчина с румяным лицом, Пракс едва мог втиснуться в грязный льняной доспех, видавший и лучшие дни. Он нервно расхаживал по комнате, пока Фабриций и Квинт грелись у кованой железной жаровни.

— Следует ли нам ожидать Ганнибала завтра утром? — требовательно спросил Пракс.

Фабриций вздохнул.

— Очень сомневаюсь. Его воинам потребуется отдых, ничуть не меньше, чем нам. И не следует пока что списывать в расход Лонга. Последнее, что я видел, так это то, что легионеры держались молодцом.

Пракс вздрогнул, и его кадык заходил вверх-вниз.

— Где же они тогда?

— Не знаю, — вежливо ответил Фабриций. — Но Лонг достойный командующий. Он просто так не сдастся.

Пракс снова принялся расхаживать, и всадник не стал его останавливать.

— Беспокоиться об этом пока нет смысла. Этот дурак не сможет остановить распространяющиеся слухи. Наверное, он сам был причиной доброй их половины, — тихо сказал Фабриций Квинту, закрывая глаза. — Разбуди, если будут какие-то новости.

Квинт изо всех сил старался не уснуть, но очень скоро начал впадать в приятную дремоту. Если Праксу захочется самому посидеть у жаровни, подумал он, ему придется нас разбудить, чтоб его. И окончательно уснул.

Вскоре их разбудил стук в дверь. Часовой кричал, что у ворот города стоит консул. Каким-то чудом с ним было целых десять тысяч легионеров. Квинт заулыбался, и отец подмигнул ему:

— Говорил же я тебе.

Скорбное настроение оставило Пракса, и он начал суетиться, как ребенок. А еще к нему с новой силой вернулось самодовольство.

— Лонгу потребуется моя комната, — высокомерно заявил он. — Лучше вам уйти, да побыстрее. Один из командиров найдет вам место.

Правда, он забыл назвать его по имени.

Фабриций криво усмехнулся, увидев, как к Праксу внезапно вернулась отвага, как и дурные манеры, но он встал со стула без возражений. Квинт сделал то же самое. Пракс едва соизволил с ними попрощаться. К счастью, тот же командир, кто привел их сюда от городских ворот, еще был здесь, и, выслушав их рассказ, согласился предоставить им место у себя.

Они еще не успели далеко отойти от дома Пракса, когда тяжелый топот тысяч воинов, марширующих в ногу по узким улицам города, покатился им навстречу. Темные дома осветили огни факелов. Кровь снова забурлила в жилах Квинта. Он взглянул на отца, который тоже был явно заинтересован.

— Лонг? — одними губами спросил Квинт.

Отец кивнул.

— Стой, — сказал он сопровождавшему их командиру. Тот с готовностью остановился, тоже горя желанием узнать, кто впереди. Через пару мгновений они увидели большой отряд легионеров-триариев, идущий навстречу. Люди по краям держали в руках факелы, хорошо освещая дорогу.

— Дорогу консулу! — крикнул находящийся впереди них командир.

Квинт вздохнул с облегчением. Семпроний Лонг жив. Рим еще может гордиться.

Триарии не сбавили шаг, проходя мимо них. Один из двух самых главных людей в Риме не станет ждать, пока пара перепачканных кавалеристов смогут его разглядеть. Особенно в такую ночь.

Квинт не сдержался.

— Что случилось? — крикнул он.

Он так и не получил ответа, и его слова унес ветер.

Они с отцом мрачно переглянулись и продолжили свой путь. Вскоре наткнулись на отряд принципов. Отчаянно желая знать, чем закончилась битва, Квинт встретился взглядом с коренастым легионером, на чьем щите были изображены два скалящихся волка.

— Вы победили? — спросил он.

Принцип скривился.

— Смотря что считать победой, — тихо сказал он. — Ганнибал нескоро забудет, как бились у Требии легионеры.

Квинт и Фабриций переглянулись, изумленно и радостно.

— Вы смогли развернуться и ударить карфагенянам в тыл? — возбужденно спросил Фабриций. — Пехоте союзников удалось сдержать слонов и застрельщиков?

— Не совсем, командир. Нет… — опустив взгляд, ответил легионер.

Они непонимающе взглянули на него.

— Тогда что же? — требовательно спросил Фабриций.

Принцип прокашлялся.

— Когда мы уже прорвали вражеский строй, Лонг приказал отступить с поля боя.

Легионер помрачнел.

— Фланги смяли, командир. Думаю, он не был уверен, что мы сможем переломить ход битвы.

— А пехота союзников? — прошептал Квинт.

Ответное молчание легионера было красноречивее тысячи слов.

— Всевышний Юпитер, — прошептал Фабриций. — Они погибли?

— Возможно, некоторым удалось добежать до лагеря, командир, — признался принцип. — Время покажет.

У Квинта закружилась голова. Потери могли исчисляться не одним десятком тысяч.

Его отец был более сдержан в проявлении своих эмоций.

— В таком случае, думаю, это мы нескоро забудем Ганнибала, а не наоборот, — едко заметил он. — Ты так не думаешь?

— Да, командир, — тихо согласился принцип и с тоской поглядел на товарищей, которые уже уходили за угол дома.

— Иди, — мотнув головой, разрешил Фабриций.

Квинт не мог отвести ошеломленного взгляда от спешно уходящего легионера.

— Может, Пракс и был прав, — тихо сказал он. — Ганнибал может оказаться у ворот уже утром.

— Хватит этой болтовни, — отрезал отец и хищно оскалился. — Рим не сдается, проиграв одну битву. Когда вражеские захватчики в его землях!

Квинт слегка воспрял духом.

— А что же Ганнибал? — тут же задал он следующий вопрос.

— Он оставит нас с этим… пока, — уверенно заявил Фабриций. — Сейчас, в течение зимы, ему необходимо собрать союзников из числа галлов.

Квинта успокоила отцовская уверенность.

— А мы?

— Мы используем это время, чтобы перегруппировать силы, а также набрать новые легионы и кавалерию. Вот чего у Рима нет, так это недостатка ни в союзниках, ни в людях. К весне мы найдем замену всем погибшим. — «А я получу повышение, и заимодавцы от меня отстанут», — подумал он и хищно улыбнулся. — Вот увидишь!

Наконец Квинт пришел в себя и с готовностью кивнул. Они скоро снова сразятся с карфагенянами. На равных или даже в лучших условиях. Будет шанс снова обрести честь, ту, которую, как он считал, сегодня они оставили на поле боя.

Рим воспрянет и вырвет победу у Ганнибала.

Примечание автора

Это несравненная честь — получить возможность написать цикл романов о Второй пунической войне, шедшей с 218 по 201 год до н. э. Я восхищался историями тех времен еще мальчишкой и, как и многие, считаю этот отрезок истории человечества одним из самых важных. В наше время слово «эпичный» постоянно используют не по назначению, но, думаю, это самый подходящий термин, чтобы обозначить одним словом семнадцатилетнюю войну Рима и Карфагена. Часто баланс сил в ней был столь неустойчив, что если бы хоть в одной из ситуаций он сместился, современная Европа пошла бы по другому пути. Карфагеняне были совершенно иными, нежели римляне, и не в плохом смысле, как часто пытаются убедить нас историки античности. Они были неутомимыми исследователями и неугомонными торговцами, проницательными дипломатами и отважными воинами. Там, где Рим пытался захватить власть, используя военную силу, они чаще старались получить эту власть, контролируя торговлю и природные ресурсы. Возможно, мелочь, но я старательно использовал слово «карфагенский» вместо римского «пунический», говоря об их языке и других реалиях. Сами карфагеняне уж точно не стали бы пользоваться римскими определениями.

Многие читатели в общих чертах знакомы с историей войны Ганнибала с Римом и узнают ее в моих книгах. Другие знают побольше. Есть лишь совсем немногие, кто готов читать античных авторов, таких как Тит Ливий и Полибий, давших нам основную информацию об этом периоде истории. Надо отметить, что я изо всех сил старался придерживаться дошедших до нас исторических подробностей. Однако в некоторых местах я либо слегка изменил описание событий, чтобы это вписалось в ход повествования, либо что-то выдумал. Это право писателя, как и его проклятие. Если где-то я допустил ошибки, то прошу за них прощения.

Роман начинается с описания Карфагена во всем его величии. В конце III века до н. э. он был несравненно больше и величественнее Рима. Я позволил себе вольность, изобразив городские укрепления такими, какими они были во времена Третьей пунической войны, со 149 по 146 годы до н. э. Я сделал это потому, что мы не знаем, какими они были во времена Ганнибала. Известно, что невероятные и внушительные укрепления, сдерживавшие натиск римлян в последней войне, наличествовали и через пятьдесят лет после разгрома Ганнибала, поэтому я решил, что изобразить их таковыми не будет серьезным отступлением от исторической правды.

Описывая воинов Карфагена, как коренных, так и наемных, я вступил на минное поле. У нас сохранилось очень мало исторических сведений о том, как одевались граждане Карфагена и мириады народов, состоящих у них на военной службе, как и об их вооружении и снаряжении. Не имея под рукой нескольких книг и статей, которые я назову позже, я бы вообще потерялся во всем этом. Другим сложным вопросом оказались Карфагенские имена. Если коротко, спустя почти 2200 лет после разрушения Карфагена до нашего времени их сохранилось совсем немного. И большая их часть либо непроизносимы, либо ужасно выглядят. А некоторые — и то и другое! Хиллесбаал и Итобаал — и выговоришь-то с трудом. Поэтому я назвал главного героя-карфагенянина Ганноном. В истории были заметные персонажи с таким именем, но мне требовалось запоминающееся имя для главного героя, а таковых катастрофически не хватало.

Осада Сагунта происходила практически так, как я ее описал. Любой, посетив Испанию, может попытаться забраться на огромный скальный отрог неподалеку от современной Валенсии. Это настолько красочное место, что несложно представить, что испытывали воины Карфагена, осаждая этот город. Огромный размер войска Ганнибала подтверждается античными источниками, как и то, насколько его уменьшили смерти, дезертирство и увольнения. Сколько войск было оставлено в качестве гарнизонов в Галлии, мы не знаем. Продолжаются споры по поводу того, каким именно путем шло карфагенское войско, миновав Пиренеи, и где именно оно пересекло Рону. Племя вольков действительно было внезапно атаковано с тыла отрядом карфагенян, пересекших реку выше по течению, но их командира звали Ганнон, а не Бостар. А слонов переправляли через реку именно так, как я и описал.

Драматическое противостояние римского посольства и карфагенского Совета старейшин, по всей видимости, выглядело именно так, как описано в книге. Как и случайное столкновение между частями римской кавалерии и нумидийцами в сельской местности неподалеку от Массилии. Я, однако, несколько изменил ход событий, вернув Публия в Рим прежде, чем он отправился в Цизальпийскую Галлию, навстречу захватчикам. Минуций Флакк — вымышленный персонаж, а вот его брат Минуций Руф — вполне реальный.

Больше всего разногласий вызывает вопрос, каким путем Ганнибал шел через Альпы. Не имея ни малейшего желания участвовать в этих спорах, я попросту использовал описания, данные нам Ливием и Полибием. Искренне надеюсь, что мне удалось живописать ужас и наступившее облегчение в сердцах отважных воинов, поднявшихся в Альпы вместе с Ганнибалом и спустившихся с этих надменных вершин. Речь, которую он произнес перед началом перехода, была очень похожа на описанную мной. Хотя не во всех источниках упоминается история и с каменным кряжем, я счел нужным включить ее в повествование, когда по приказу командира его обливали горячим вином.

Термином «Италия» в III веке до н. э. обозначали географическое, а не политическое понятие. Им называли весь полуостров к югу от Лигурии и Цизальпийской Галлии. Он не имел политического значения вплоть до времен Полибия, середины II века до н. э. Я решил им пользоваться, чтобы не усложнять повествование, постоянно называя разные части Республики — Рим, Кампанию, Лаций, Луканию и прочие.

Мое описание теленка, родившегося с внутренними органами снаружи, — не выдумка. Я сам дважды выполнял кесарево сечение коровам, чтобы извлечь так называемого schistosomusreflexus. Без сомнения, это было самое отвратительное, что я смог наблюдать за всю свою ветеринарную практику. В одном случае теленок был жив. Хотя это и случилось всего пятнадцать лет назад, фермера охватил суеверный ужас, и он не успокоился, пока я не усыпил несчастное создание. Мы можем лишь представить себе, какую реакцию могло спровоцировать такое в древние времена.

Поединки между пленниками карфагенян, а также награды выжившим описаны в древних текстах. Как и судьба Таврасии. Когда надо было сделать внушение другим, Ганнибал был безжалостен, как и любой другой военачальник. Потери римлян в стычке у Тицина, как и жестокая резня, устроенная их так называемыми союзниками, галлами, лишь стали еще одним ударом по уверенности Публия. Я выдумал устроенную карфагенянами засаду у Требии, но подробности последующей грандиозной битвы именно таковы. Победа, одержанная Ганнибалом в тот морозный зимний день, без сомнения, доказала, что его переход через Альпы — не случайная удача. В последующие месяцы римлянам не раз пришлось убедиться, что он — реальная сила, с которой нужно считаться.

Список книг и статей, использованных при написании книги, мог бы растянуться на несколько страниц, поэтому я упомяну лишь самые важные и значимые. «Пунические войны» Найджела Бэгнелла, «Пунические войны» Брайана Кэвена, «Греция и Рим. Энциклопедия военной истории» Питера Коннолли, «Ганнибал» Теодора Доджа, «Падение Карфагена» Эдриана Голдсворти, «Армии Македонских и Пунических войн» Дункана Хэда, «Войны Ганнибала» Дж. Ф. Лэзенби, «Карфаген должен быть разрушен» Ричарда Майлза, «Жизнь и смерть Карфагена» Ж. К. Пикара и К. Пикара, «Повседневная жизнь в Карфагене во времена Ганнибала» Ж. К. Пикара, «Политика Рима в 220–150 гг. до н. э.» Г. Г. Скалларда, «Карфаген и карфагеняне» Реджинальда Б. Смита и «Война в античном мире» Джона Уорри. Я благодарен «Оспри Паблишинг» за бесчисленные ценные книги, «Оксфорд Юниверсити Пресс» за их выдающийся «Классический Оксфордский словарь», а также Альберто Пересу и Полу Макдоннел-Стафф за их превосходную статью в третьем томе четвертого выпуска журнала «Войны древности». Как обычно, благодарю членов сообщества www.romanarmy.com, чьи мгновенные ответы на мои странные вопросы часто оказывались так полезны. Хочу также упомянуть братьев Вуд из Австралии — Дэнни, Бена и Сэма. Их превосходный цикл мини-передач о путешествиях «Дорогами Ганнибала», вышел на ВВС4 как нельзя вовремя и очень помог мне в написании главы о переходе через Альпы.

Я должен был бы поблагодарить легион людей в чудесном издательстве «Рэндом Хаус». Рози де Курси, мой неутомимый и бесконечно доброжелательный редактор, Никола Таплин, восхитительный ведущий редактор. Кейт Элтон, любезно открывшей мне двери в дивный новый мир «Эрроу Букс». Роб Уоддингтон, который обеспечил то, что мои романы разошлись по всему миру. Адам Хэмфри, организовавший дьявольски умный и успешный маркетинг. Ричард Огл и иллюстратор Стив Стоун, разрабатывающие потрясающие обложки моих книг. Рут Уолдрэм, которая обеспечивает мне известность. Моника Корлесс, убедившая не одного иностранного издателя купить права на мои книги. Дэвид Пэрриш, который занимается тем же самым с иностранными книжными магазинами. Спасибо вам огромное. Я очень ценю вашу тяжелую работу, которую вы делаете для меня.

Так много надо назвать и других людей. Чарли Вини, мой агент, заслуживает самых больших похвал. Без него я так и работал бы ветеринаром, потихонечку копаясь с первым романом римского цикла. Спасибо, Чарли! Я очень благодарен Риченде Тодд, редактору черновиков, за ее колкие замечания по ходу работы с ними. Клэр Уэллер, выдающийся физиотерапевт, которая не дает моему телу рассыпаться после долгих часов за компьютером. Артур О’Коннор, самый заядлый спорщик в Оффали (если не во всей Ирландии), чья критика позволяет сильно улучшить мои творения. И последними, но самыми главными, я хочу упомянуть и поблагодарить Сэр, мою жену, и Фердию и Пиппой, моих детей, всегда поддерживающих меня и являющихся моим источником любви и радости. Спасибо вам. Моя жизнь стала много богаче, когда вы у меня появились.

Глоссарий

Агора — поскольку нам не известно, как называли карфагеняне главную площадь своего города, я использовал греческое название, чтобы сделать отличие от римского Форума. Без сомнения, Агора в Карфагене была главным местом встреч и собраний.

Альпы — в те времена римляне именовали горы Альпами. Латинское написание «Альпес» не используется в романе, поскольку оно нам непривычно.

Астарта (Ашторет) — богиня карфагенского пантеона, заимствованная из восточных религий. Она покровительствовала браку, а также городам и некоторым группам людей, в соответствии с родом занятий.

Атриум — главное помещение в римском доме, сразу же за прихожей. Часто строился большого размера, служил местом для общения и религиозных ритуалов.

Ацетум — уксус, чаще всего применявшийся римлянами для дезинфекции. Уксус хорошо уничтожает бактерии и широко использовался в западной медицине вплоть до конца XIX века.

Баал Сафон — карфагенский бог войны.

Баал Хаммон — верховное божество карфагенян в период основания города. Он был покровителем города, символизировал живительную силу солнца, богатство, успех и счастье. Тофет, священное место, где поклонялись Баал Хаммону, то самое, где были найдены кости детей и младенцев, что послужило поводом к спорному обвинению карфагенян в принесении в жертву детей. Для тех, кого эта тема заинтересует, рекомендую прочесть обсуждение вопроса в книге Ричарда Майлза «Карфаген должен быть разрушен». Слово «Баал» означало «хозяин», или «владыка», и часто использовалось в именах как богов, так и людей.

Бирема — военный корабль античности, вероятно, изобретенный финикийцами. Он был оснащен прямоугольным парусом и двумя рядами весел по каждому борту. Широко использовался греками и римлянами.

Велиты — легковооруженные застрельщики римской армии III века до н. э. Их набирали из бедноты. Молодые парни, защитой которым служил лишь небольшой круглый щит и, иногда, простенький бронзовый шлем. Они были вооружены мечами, но главным их оружием были короткие дротики. Также они могли носить головные уборы из волчьей или медвежьей шкуры.

Веспера — первая ночная стража.

Вилик — руководитель рабов или распорядитель на вилле. Обычно им был раб, но иногда и оплачиваемый работник, который должен бы обеспечивать максимальный доход от усадьбы. Чаще всего это достигалось путем жестокого обращения с рабами.

Виналия Рустика — праздник вина, отмечавшийся римлянами 19 августа.

Гастат — обученный молодой легионер, они стояли в первом ряду римского боевого порядка в период пунических войн. Носили бронзовый нагрудник, с пластинами спереди и сзади, шлем с навершием и щит-скутум. Были вооружены двумя дротиками-пилумами, легким и тяжелым, и испанским гладием.

Гладий — меч солдат армии Республики, «гладиус испаниенсис», с сужающимся к концу лезвием. На его счет осталось не слишком-то много информации, в частности, о том, когда именно римляне приняли его на вооружение. Вероятно, это произошло после Первой пунической войны, когда они столкнулись с кельтиберийскими пехотинцами, использовавшими такие мечи. Фигурная рукоять изготавливалась из кости, по сторонам от нее были деревянные навершие и гарда. Гладий прикрепляли к правому боку, исключение было сделано для центурионов и старших командиров, носивших меч слева. На самом деле, извлечь его правой рукой было вполне легко, и, вероятно, ножны поместили на правом боку для того, чтобы они не цеплялись за щит-скутум после извлечения меча.

Гугга — в комедии Плавта «Понул» один из римских персонажей называет карфагенского торговца «гугга». Оскорбление, можно перевести, как «крысеныш».

Декурион — десятник, младший командир кавалерии, командовавший десятью кавалеристами. В более поздние времена декурионы стали командирами турм, кавалерийских отрядов численностью в тридцать человек.

Дидрахма — серебряная монета достоинством в две драхмы, одна из основных монет на территории Италии в III веке до н. э. Как ни странно, римляне начали чеканить собственную монету несколько позже. Денарий, который стал главной монетой Республики, вышел в обращение лишь в районе 211 года до н. э.

Ибер — древнее название реки Эбро.

Иберия — Иберийский полуостров, сейчас на нем находятся Испания и Португалия.

Иллирик, или Иллирия — римское название земель от Адриатического моря до Италии. Сейчас эта территория входит в состав Словении, Сербии, Хорватии, Боснии и Черногории.

Интервал, или интерваллум — широкий проход вдоль стен римской крепости или укрепленного лагеря. Служил для предохранения казарм от попадания вражеских метательных снарядов, а также в качестве места сбора воинов перед боем.

Калиги — прочные кожаные сандалии римских воинов. Они состояли из трех частей: подметки, стельки и верха, что делало их похожими на высокий ботинок с открытым носком. Ремешки затягивались, чтобы калиги лучше держались на ногах. Подметка была подбита десятками металлических гвоздей, шляпки которых обеспечивали хорошее сцепление с землей. При необходимости гвозди можно было менять.

Карникс — бронзовая труба, которую держали вертикально. С навершием в виде фигурки животного, обычно — кабана. Использовалась многими кельтскими племенами, была широко распространена среди галлов. Издавала грозный звук. Использовалась сама по себе или вместе с другими музыкальными инструментами. Часто изображается на римских монетах, выпущенных в честь победы над племенами галлов.

Карфаген — находился примерно там, где сейчас находится Тунис. Согласно летописям, основан в 814 году до н. э., хотя самые ранние археологические находки датируются временем на шестьдесят лет позже.

Квинквирема — главный боевой корабль карфагенского флота в III веке до н. э. аналогичного размера с триремой, но гребцов там было значительно больше. Споры о соотношении количества гребцов и весел, а также их расположении на этих кораблях длились не одно десятилетие. В настоящее время общепринятой является точка зрения, что на квинквиреме было три яруса весел. На двух верхних было по два гребца на весло, на нижнем — по одному.

Кенакула — бедный многоэтажный дом в Риме, обычно в нем жили плебеи. Переполненные, плохо освещенные, отапливавшиеся лишь жаровнями, часто построенные с опасностью для жильцов, кенакулы были лишены как проточной воды, так и санитарных удобств. Заходили в них по лестницам, пристроенным снаружи.

Консул — один из двух ежегодно избиравшихся верховных магистратов Рима путем голосования и последующей ратификации Сенатом. Они являлись властителями Рима в течение двенадцати месяцев, решая как военные, так и гражданские вопросы. В военное время руководили армиями. Могли заменять друг друга в исполнении различных дел, также несли ответственность перед Сенатом и исполняли его поручения. Занимать должность консула дозволялось лишь раз в жизни.

Копис — греческий меч со слегка изогнутым вперед лезвием, сходный с фалькатой. Обычно носился в кожаных ножнах на перевязи. Копис использовали многие народы античности, от этрусков и до осканцев и персов.

Лигурийцы — народ, живший на побережье к западу от устья Рона и к востоку от реки Арно.

Ликтор — охранник и исполнитель, придаваемый магистрату. На эту службу набирали граждан самого крепкого телосложения. Ликторы являлись телохранителями консулов, преторов и других старших магистратов Республики. Эти чиновники всегда появлялись в общественных местах в сопровождении ликторов, число которых зависело от должности. Ликторы носили с собой фасции, а в военное время — и секиры. Им поручали арест и наказание нарушителей закона.

Лузитаны — племя, населявшее территорию современной Португалии.

Массилия — греческий город, современное название — Марсель.

Мелькарт — карфагенский бог моря, также ассоциировавшийся с Геркулесом. Любимое божество семьи Барка. В истории упомянуто, что Ганнибал совершил паломничество к святилищу Мелькарта в южной Иберии перед тем, как начать войну с Римом.

Мульсум — напиток, смесь четырех частей вина с одной частью меда. Часто подавался перед трапезой и легкими блюдами.

Народное собрание — общее собрание всех взрослых граждан Карфагена мужского пола. Его основная функция — ежегодное избрание суффетов.

Папаверум — маковый отвар, наркотическое обезболивающее. Изготавливался из цветков опийного мака, первое свидетельство об использовании датируется тысячным годом до н. э.

Перистиль — обрамленный колоннами сад в задней части римского дома. Часто больших размеров. По его краям обычно располагались места для сидения, приемные и пиршественные залы.

Пилум — римский дротик. Состоял из деревянного древка длиной чуть больше метра и тонкого металлического наконечника длиной больше полуметра. Острие наконечника обычно было пирамидальным. Это был тяжелый дротик, и, поскольку основной вес располагался сразу за наконечником, он обладал большой пробивной силой. Мог пробить щит и ранить воина, его держащего; кроме того, застряв в щите, он делал невозможным дальнейшее его использование. Пилум метали на расстояние до тридцати метров, но эффективная дальность была где-то вполовину меньше.

Плацентия — современная Пьяченца.

Претор — один из четырех старших магистратов (примерно с 228 по 198 годы до н. э.), следивший за исполнением законов в Риме или заморских территориях, таких, как Сардиния или Сицилия. Мог также возглавлять войска и давать указание о начале выборов. Непосредственно подчиняясь консулам, преторы имели власть созвать Сенат в их отсутствие.

Принципы — женатые мужчины в расцвете сил, формировавшие вторую линию боевого порядка легиона во времена пунических войн. Вооружение аналогично гастатам, как и одежда.

Провокация — действия от имени народа Рима, совершенные вопреки приказу магистрата.

Птериги — двухслойные полосы прочной льняной ткани, прикрывавшие поясницу и пах. Присоединялись либо к доспеху из того же материала, либо к отдельному поясу, ниже бронзового нагрудника. Хотя птериги и были изобретены греками, их использовали многие народы, в том числе римляне и карфагеняне.

Распятие — вопреки распространенному мнению, этот ужасный способ казни был изобретен не римлянами. По сути, вполне возможно, что первыми его применили именно карфагеняне. Ранние случаи были отмечены во времена пунических войн.

Родан — античное название реки Рона.

Сагунт — античное название современного города Сагунто.

Сатурналии — зимний праздник, начинавшийся 17 декабря. На время недельного празднования смягчались запреты, рабы могли принимать пищу вместе с хозяевами, а также им позволялось вести себя более вольно. Празднество было поводом для обильной еды, пития и игр. Обменивались подарками, свечами и глиняными фигурками.

Саунион, также солифереум — характерное оружие иберийцев, тонкий дротик целиком из железа с небольшим листовидным наконечником.

Скутарии — тяжелая иберийская пехота, кельтиберийцы, с круглыми щитами, или овальными, похожими на щиты римских легионеров, скутумы. У более богатых воинов были кольчуги, остальные, возможно, носили небольшие нагрудники. У многих скутариев были также и поножи. Бронзовые шлемы были аналогичны галльским шлемам монтефортинского типа. Они вооружались прямыми обоюдоострыми мечами, несколько короче галльских, которые славились своим превосходным качеством.

Скутум — римский щит, продолговатый, высотой около 1,2 метра и шириной 0,75 метра, стандартного для легионера размера. Делался из двух слоев дерева, склеенных между собой перекрестными полосами. Затем обтягивался льном или полотном и кожей. Скутум был тяжелым щитом, веся от 6 до 10 килограммов. В центре его имелся большой металлический умбон, позади которого располагалась горизонтальная рукоять. Наружную часть щита часто украшали рисунками. Достаточно часто, когда им не пользовались — например, на марше, — щит закрывали кожаным чехлом. Некоторые иберийские и галльские воины использовали очень похожие щиты.

Совет старейшин — один из органов власти Карфагена. Политическая система Карфагена, представленная самыми разными органами власти, до сих пор является предметом споров. Совет старейшин был одним из важнейших органов власти. В него входили самые влиятельные и уважаемые люди, основными областями его компетенции были финансовая и внешняя политика. Другим важным органом власти был Суд ста четырех, состоявший из аристократии, он надзирал за исполнением законов правительственными чиновниками и военачальниками, представляя собой нечто вроде конституционного суда наших времен.

Соции — союзники Рима. Ко времени пунических войн все неримское население Италии было вынуждено заключить военный союз с Римом. В теории, они сохраняли независимость, но, по сути, являлись частью римского государства, обязанными выставлять положенное количество воинов по требованию Республики.

Стадий — греческая мера длины, изначально стадион. Дистанция бега на античных Олимпийских играх, проходивших с 776 года до н. э., составляла примерно 192 метра. Современное слово «стадион» происходит именно от него.

Стригиль — небольшой изогнутый железный инструмент, использовавшийся для чистки кожи после бани. Сначала в кожу втирали ароматическое масло, а затем счищали с нее стригилем пот и грязь вместе с маслом.

Суффет — один из руководителей карфагенского государства. Их выбирали ежегодно, и для решения самых различных вопросов, от политических и военных до судебных и религиозных. Совершенно неясно, имели ли они власть, сходную с властью римских консулов, но, похоже, что в период III века до н. э. не имели.

Сцилла — мифическое чудовище, с двенадцатью ногами и шестью головами, обитавшее в пещере у водоворота Харибда, в нынешнем Мессинском проливе.

Таблинум — кабинет или зал приемов, следующий за атриумом. Обычно из таблинума открывался выход к перистилю, окаймленному колоннами саду.

Таврасия — античное название современного Турина.

Танит — одно из верховных божеств Карфагена, наряду с Баал Хаммоном. Считалась богиней-матерью, покровительницей и защитницей города.

Тессеры — куски камня или мрамора, примерно кубической формы, которые в виде мозаики выкладывали в известковый раствор. Такой способ украшения пола появился в III веке до н. э.

Тицин — античное название реки Тичино.

Триарии — самые возрастные и опытные легионеры времен III века до н. э. Их часто не использовали вплоть до самых критических ситуаций. Римская фраза «дело дошло до триариев» означала, что ситуация была хуже некуда. Они носили бронзовые шлемы с навершиями, нагрудники и поножи на левой ноге, той, которая выдвигалась вперед во время ближнего боя. Вооружены гладиями, скутумами и длинными пехотными копьями.

Трибун — старший командир в легионе, также одна из десяти политических должностей в Риме. Там они именовались «народными трибунами» и защищали права плебеев. Трибуны могли наложить вето на решение Сената или консула, за исключением периода военного времени. Убийство трибуна считалось тягчайшим преступлением.

Трирема — основной боевой корабль античности, с одним парусом и тремя ярусами весел. Каждым веслом греб один человек; на римском флоте гребцами были свободные, а не рабы. Исключительно маневренный корабль, с максимальной скоростью в восемь узлов под парусом или во время короткого рывка на веслах, оснащенный бронзовым тараном в носовой части. Таран мог повредить или даже потопить вражеский корабль. На палубах устанавливались небольшие катапульты, боевой экипаж составлял тридцать человек морской пехоты, а гребцов было около двух сотен. Корабль мог транспортировать до шестидесяти пехотинцев, что чрезвычайно усиливало его боевые возможности, несмотря на размер. Но такая нагрузка ограничивала радиус его применения, поэтому чаще всего триремы использовали для перевозки войск и охраны побережья.

Турта — кавалерийский отряд из тридцати человек.

Фаларика — копье с сосновым древком и длинным железным наконечником, с комом пакли у основания наконечника и часто с зауженной пятой. Им была вооружена легкая иберийская пехота. Смертоносное метательное оружие, которое с большим успехом использовали сагунтийцы.

Фальката — смертоносное оружие, немного изогнутый меч с узким острием, бывший на вооружении легкой иберийской пехоты. С односторонней, на две трети длины, заточкой по вогнутому краю и обоюдоострый в последней трети клинка. Конец рукояти загибался навстречу лезвию, образовывая эфес, эффективно защищавший пальцы. Навершие часто делалось в виде конской головы. Вероятно, вооруженные фалькатами цетраты были в состоянии эффективно вести ближний бой с легионерами.

Фасции — связка палок, внутри которых обычно помещали секиру. Являлись символом правосудия, их носили ликторы, сопровождавшие старших магистратов Республики. Фасции и секира символизировали право властей наказывать и казнить нарушителей закона.

Фидес — если коротко, то доверие, вера. Одна из главных добродетелей в Риме.

Фугитиварий — ловец беглых рабов, человек, зарабатывавший себе на жизнь этим занятием. В наказание рабу клеймили лоб буквой «ф», означавшей «фугитивус», «беглец», а также навечно надевали на шею ошейник, соединенный с цепью, на котором была отчеканена информация о владельце и месте его жительства. Подтверждено историческими документами.

Хома — рукотворная площадка, выстроенная к югу — юго-востоку от основных гаваней Карфагена. Вероятно, ее соорудили, чтобы разгружать суда, хранить товары и служить волнорезом, защищая подходящие к берегу суда от ветра и волн.

Хора секунда — второй час. Хора кварта — четвертый час. Хора ундецима — одиннадцатый час. Римляне делили сутки на две части: с рассвета до заката на двенадцать часов, и с заката до рассвета на восемь страж. Первый час, хора прима, начинался с рассветом.

Цетраты — легкая иберийская пехота. Были одеты в туники с коротким рукавом с темно-красной каймой на вороте, рукавах и нижнем крае. Единственной их защитой был шлем, сделанный из бронзы или жил, и округлый щит, сплетенный или деревянный, обтянутый кожей. Они были вооружены мечами-фалькатами и кинжалами. У некоторых могли быть и дротики.

Цизальпийская Галлия — северная часть современной Италии, куда входят долина По и предгорья между Альпами и Апеннинами. В III веке до н. э. еще не была частью Республики.

Эскулап (Асклепий) — сын Аполлона, бог врачевания и покровитель медиков. Почитался как римлянами, так и карфагенянами.

Эшмун — карфагенский бог богатства и благосостояния, его храм был самым большим в Карфагене.

Примечания

1

Лары (лат. lares) — по верованиям древних римлян, божества, покровительствующие дому, семье и общине в целом.

2

Автор упоминает в качестве одного из основных источников информации книгу известного историка Питера Коннолли «Греция и Рим. Энциклопедия военной истории». Имея под рукой книгу, я считаю себя вправе исправлять ошибки автора в тех местах, где, по его заверениям, он придерживается исторической правды.

3

Непереводимая игра слов. В английском языке имя Suni и слово sunny (солнечно) звучат примерно одинаково.

Content

Бен Кейн
ГАННИБАЛ. ВРАГ РИМА

Глава 1 ГАННОН

Глава 2 КВИНТ

Глава 3 ПЛЕНЕНИЕ

Глава 4 ВОЗМУЖАНИЕ

Глава 5 МАЛХ

Глава 6 РАБСТВО

Глава 7 НЕСПЕШНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ

Глава 8 ОСАДА

Глава 9 МИНУЦИЙ ФЛАКК

Глава 10 ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Глава 11 ТРУДНЫЙ ПЕРЕХОД

Глава 12 ПЛАНЫ

Глава 13 ОТБЫТИЕ

Глава 14 ПРОТИВОСТОЯНИЕ

Глава 15 АЛЬПЫ

Глава 16 СТРАНСТВИЯ

Глава 17 СПОРЫ

Глава 18 ЦИЗАЛЬПИЙСКАЯ ГАЛЛИЯ

Глава 19 ВОССОЕДИНЕНИЕ

Глава 20 НЕУДАЧИ

Глава 21 ПЛАНЫ ГАННИБАЛА

Глава 22 ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Глава 23 БИТВА НАЧИНАЕТСЯ

Глава 24 СТОЛКНОВЕНИЕ

Глава 25 НЕОЖИДАННАЯ ТАКТИКА

Примечание автора

Глоссарий

Примечания