Игорь Бестужев

КРЫМСКАЯ ВОЙНА

1853–1856 гг

Введение

Крымская война 1853–1856 гг. — одно из крупнейших исторических событий XIX в. — особенно ярко выявила контраст между величием народа и ничтожностью правящих клик, мнивших себя вершителями судеб истории.

В этой войне провалились захватнические планы и царизма, и правящих кругов Англии и Франции; вскрылись вопиющие пороки военных систем царизма, бонапартизма и английской олигархии. Но в то же время эта война показала, какую великую силу представляет собой народ, вставший на защиту своей родины от иноземных захватчиков, какое изумительное мужество и боевое мастерство способны проявить простые люди, даже поставленные отсталостью своей страны и бездарностью верховного командования в исключительно тяжелые условия борьбы.

Вот почему правящие круги Лондона, Парижа и Санкт-Петербурга ни в коем случае не могли допустить, чтобы история Крымской войны появилась перед читателями в своем истинном виде. И вот почему о Крымской войне была создана на Западе и в царской России целая гора литературы, незаслуженно превозносившей русского императора Николая I, французского императора Наполеона III и английского премьер-министра лорда Пальмерстона, но заслонявшей самое главное — героический подвиг народов России и прежде всего русского народа, защищавшего свою родину.

Извращение истории Крымской войны в буржуазной исторической литературе объяснялось в разных странах различными причинами, однако повсюду с одной и той же целью — укрепления престижа правящих кругов данной державы.

В Англии и во Франции, например, стоявшим у власти плутократическим кликам требовалось во что бы то ни стало снять с себя ответственность за серьезные неудачи их армий и флотов в этой войне. В Англии решение такой задачи взял на себя А. Кинглек — лицо, близкое к высшим военным кругам, а во Франции — приближенный Наполеона III барон К. Базанкур. Оба эти историка, не особенно церемонясь с историческими фактами, преподнесли публике повесть о том, как Наполеон III и Пальмерстон совершенно бескорыстно вмешались в русско-турецкий конфликт, чтобы защитить «обиженную» Россией Турцию, как гениально сумели они организовать поход в Крым, как искусно руководили их генералы и адмиралы боевыми действиями англо-французских вооруженных сил и как, наконец, эти вооруженные силы, одержав блестящую победу, с триумфом возвратились домой. То, что Базанкур повсюду ставил при этом на первое место Наполеона III и французские войска, а Кинглек, напротив, — английское правительство и вооруженные силы Англии, — не имело, разумеется, существенного значения.

«…„Наполеоновское“ изложение крымской истории»,[1] — отозвался К. Маркс, ознакомившись с сочинением Базанкура. Роман, — высказал свое мнение о книге Кинглека Ф. Энгельс, — герой которого — английский главнокомандующий лорд Раглан, а конечная цель — возвеличение английской армии, доведенное до абсурда[2].

И вот эти «научные труды» послужили основой для многочисленных сочинений западных буржуазных историков о Крымской войне. На них же опирались при освещении действий вооруженных сил Англии и Франции в Крымской войне дореволюционные русские историки. Кинглек и Базанкур были (а на Западе и по сей день остаются) первостепенными авторитетами в отношении истории Крымской войны.

Недобросовестность, тенденциозность западной буржуазной исторической литературы о Крымской войне не раз вызывала протест и в России и за границей, особенно у тех, кто принимал личное участие в боевых действиях. С цифрами и фактами в руках участники войны изобличали «пристрастие и невежество» западных историков. «Иностранные историки, — с горечью писал один русский офицер, — успели пустить в ход много ложного, пристрастного и несправедливого и о причинах войны, и о ее ходе, и о действиях наших войск. Будущему русскому военному историку предстоит большой труд представить дело в надлежащем виде и опровергнуть сказания недоброжелательных нам иноземцев»[3].

Борьбу против извращения истории Крымской войны пытался вести Н. Г. Чернышевский, разоблачавший «самохвальство, которым отличаются красноречивые, но пустые сочинения Базанкура и его последователей»[4] в редактировавшемся им в 1858 г. журнале «Военный сборник». Даже находясь в заточении, в Петропавловской крепости, Чернышевский не прекратил публицистической деятельности. Получив разрешение работать над переводом на русский язык вполне «благонадежной», на взгляд царских властей, книги А. Кинглека, он в своих комментариях к тексту перевода глубоко вскрыл реакционный, антинародный характер политики бонапартистской клики и правящей английской плутократии, убедительно доказав, что это не могло не сказаться самым отрицательным образом на вооруженных силах Англии и Франции[5].

Однако русские историки М. И. Богданович, Н. Ф. Дубровин, А. М. Зайончковский и др., несмотря на собранный ими богатый фактический материал, не сумели дать отпора последователям Базенкура и Кинглека и даже опирались иногда в своих сочинениях о Крымской войне на их концепции. Такое, казалось бы, парадоксальное явление имело мало общего с наукой. Дело заключалось главным образом в чисто политической необходимости «разъяснить» русскому читателю причины поражения царской России в Крымской войне, не затронув при этом виновника поражения — царизма.

Признать, что поражение России в Крымской войне объяснялось отсталостью феодально-крепостнического государства по сравнению с его гораздо более развитыми в экономическом отношении противниками, значило бы возложить всю ответственность за проигрыш войны на царизм, свирепо подавлявший накануне войны всякую попытку посягнуть на крепостное право. К тому же сделать серьезный анализ социально-экономического и политического положения той или иной страны можно лишь с позиций исторического материализма, от которого дворянские и буржуазные историки весьма далеки. В силу всего этого дореволюционные русские историки обычно объясняли причины поражения России случайностями «военного счастья», сваливая вину за неудачи на тех или иных генералов и толкуя о подавляющем «тактическом превосходстве» вооруженных сил Англии и Франции. Понятно, что при такой тенденции у них и речи быть не могло о действительной борьбе с искажением истории Крымской войны на Западе. Напротив, легенда английских и французских военных историков об абсолютном превосходстве западного военного и военно-морского искусства над русским оказывалась здесь весьма кстати и широко использовалась.

Только тщательное изучение советскими историками достоверных документов и материалов той эпохи дало, наконец, возможность отбросить прочь вымыслы дворянско-буржуазной историографии и представить картину Крымской войны не так, как это было выгодно русскому самодержавию, и не так, как это до сих пор выгодно определенным кругам на Западе, а так, как это имело место в действительности[6].

Изучая документы и материалы Крымской войны, советские историки опираются на труды классиков марксизма-ленинизма, в частности на их высказывания о Крымской войне, которых особенно много в статьях и письмах К. Маркса и Ф. Энгельса, написанных в пятидесятые годы XIX в., а также в ряде статей В. И. Ленина. Ценные сведения об экономической, политической и чисто военной сторонах Крымской войны имеются в военно-теоретических произведениях Ф. Энгельса.

В трудах о Крымской войне Е. В. Тарле, А. Н. Лаговского, Л. Горева и других советских историков в основном правильно поставлены и решены многие важные вопросы, обойденные или неверно освещенные дворянскими и буржуазными историками, — например, о происхождении и классовой сущности Крымской войны, о ее социально-экономической подоплеке, о международных отношениях того времени, о действительных причинах военных неудач царской России и т. д.[7] Все это является крупным шагом вперед по сравнению с дворянской и буржуазной историографией.

Было бы, разумеется, неправильно считать, что эти труды свободны от ошибок и недочетов, что все основные проблемы истории Крымской войны окончательно решены. Советские историки продолжают изучать документы и материалы Крымской войны, открывая все новые и новые данные. Но уже и теперь Крымская война ясно рисуется не только как серьезное поражение царизма, но и как незабываемый подвиг народа России в борьбе против иноземных захватчиков.

Россия в эпоху Крымской войны.

Причины и характер войны

В середине XIX в. Россия продолжала оставаться феодально-крепостническим государством, все более отставая в экономическом и политическом развитии от капиталистических стран Западной Европы. При крепостном строе не могла быстро развиваться промышленность. Подневольный крепостной труд был малопроизводителен. Весь ход экономического развития страны толкал к уничтожению крепостного права.

Кризис феодально-крепостнической системы обнаружился еще в двадцатых годах XIX в., ознаменовавшихся революционным движением декабристов. Поражение декабристов и наступившая реакция замедлили развитие в стране новых, прогрессивных для того времени буржуазных отношений. Однако сила экономического развития неумолимо тянула Россию на путь капитализма.

В стране, хотя и медленно, продолжался рост числа фабрик и заводов, а вместе с ними и числа рабочих. За вторую четверть XIX в. числа эти, примерно, удвоились: в 1825 г. в России насчитывалось 5260 фабрик и заводов с 210,6 тыс. рабочих, а к 1852 г. стало уже 10 338 фабрик и заводов с 470,9 тыс. рабочих. Особенно возросло число наемных рабочих, достигшее 328,6 тыс.

Развивались также товарно-денежные отношения и соответственно расширялся внутренний рынок: к 1831 г. в России было 1705 ярмарок, а к концу пятидесятых годов — 5895, причем привоз товаров на каждую из них увеличился больше чем в четыре раза.

Продолжался рост торгово-промышленных центров и городского населения. В 1815 г. на 45 млн. жителей России приходилось лишь 1,7 млн. (3,8 %) горожан, а к 1856 г. при 68 млн. жителей страны — 5,7 млн. (8,4 %).

Рост городского населения объяснялся главным образом увеличением числа рабочих и ремесленников.

Одновременно усиливалось экономическое расслоение крестьянства.

Продолжалось и втягивание страны в мировую торговлю. Интересы внешних рынков играли в ее экономике все более видную роль. В 1826–1830 гг. Россия ежегодно вывозила товаров в среднем на 85 715 тыс. руб., а ввозила— на 79 687 тыс. руб., а в 1846–1850 гг. среднегодовой вывоз составил уже 151 757 тыс. руб. и ввоз — 131 522 тыс. руб. Главной статьей русского экспорта продолжал оставаться хлеб. В середине XIX века Россия была главным поставщиком хлеба на мировом рынке, вывозя ежегодно свыше 50 млн. пудов пшеницы, ржи и овса. «Производство хлеба помещиками на продажу, особенно развившееся в последнее время существования крепостного права, — отмечал В. И. Ленин, — было уже предвестником распадения старого режима»[8].

Действительно, все это, вместе взятое, с небывалой остротой ставило вопрос о повышении товарности сельского хозяйства, которая была тогда сравнительно ничтожной: экспорт хлеба, например, составлял в начале пятидесятых годов всего лишь 2,4 % урожая. Часть дворянства начинала понимать, что вести хозяйство по-старому нерентабельно и требовала создания условий для перевода его на капиталистические рельсы. Однако подавляющее большинство крепостников, во главе с правящей верхушкой, видело средство поднятия товарности своих хозяйств лишь в усилении нажима на крестьянство. Крепостной гнет приобретал все более невыносимый для крестьян характер.

В ответ росло массовое крестьянское движение. Волнения крестьян принимали все более грозные масштабы. В 1826–1834 гг. произошло 148 крестьянских волнений, в 1835–1844 гг. — 216, а в 1845–1854 гг. — уже 348. Волнения участились даже в армии и флоте. В стране постепенно назревала революционная ситуация.

Движение крестьянства до крайности обостряло кризис феодально-крепостнического строя в России и вызывало все более жестокие формы борьбы царизма за сохранение прежних порядков. Встречая в штыки все новое, прогрессивное, крепостники тщетно пытались остановить и повернуть вспять исторический процесс развития страны.

Стремление правящего класса России любой ценой сохранить в ней феодально-крепостнические отношения сильно тормозило развитие ее промышленности, сельского хозяйства и транспорта.

Если, например, в конце XVIII века Россия выпускала чугуна больше, чем Англия, то к середине XIX века она уступала Англии в этом отношении более чем в десять раз, а по количеству чугуна на душу населения — почти в тридцать раз. Урожаи в помещичьих хозяйствах России были вдвое меньше, чем на фермерских хозяйствах капиталистических стран Западной Европы, а работников для получения их требовалось соответственно в пять раз больше. Железных и шоссейных дорог в России было очень мало[9], а незначительный паровой флот страны не мог идти ни в какое сравнение с громадным паровым флотом Англии или Франции. Такое же резкое отставание наблюдалось почти во всех ведущих отраслях хозяйства.

Слабость экономического потенциала крепостной России очень тяжело сказывалась на оборонной мощи страны. Производство вооружения, например, было совершенно неудовлетворительным и в количественном, и в качественном отношении. Ружья и пистолеты выделывали всего три завода — Тульский, Ижевский и Сестрорецкий— в количестве 50–70 тыс. штук ежегодно. Между тем во время Крымской войны для армии потребовалось не менее 200 тысяч ружей и пистолетов в год. Разницу можно было покрыть только за счет государственных запасов оружия. В дальнейшем же ходе войны, когда эти запасы стали подходить в концу, часть новобранцев пришлось вооружать пиками.

При этом оборудование оружейных заводов, до крайности устарелое, годилось лишь для выделки примитивного гладкоствольного оружия. Более сложное нарезное оружие в основном ввозили из-за границы. Накануне Крымской войны в Бельгии и других странах Западной Европы царским правительством было заказано 50 тысяч нарезных ружей (штуцеров), которых русская армия так и не смогла получить.

Мало выпускалось также артиллерийских орудий. Три арсенала — Петербургский, Киевский и Брянский — производили в год все вместе не более 100–120 орудий, а во время войны их потребовалось втрое большее количество, и опять-таки пришлось брать орудия из государственных запасов. Достаточно сказать, что только за время обороны Севастополя защитникам города пришлось установить на своих укреплениях свыше 2300 орудий[10], полученных за счет разоружения русского Черноморского флота.

Совершенно недостаточным было и производство боеприпасов. Порох выделывался тоже всего тремя заводами (Охтенским, Шостенским и Казанским) — в количестве 60–80 тысяч пудов ежегодно. Между тем только за время обороны Севастополя защитниками города было израсходовано свыше 250 тысяч пудов пороха, в связи с чем пришлось опустошить почти все запасы на складах центральных и южных губерний Европейской России.

Относительно благополучно обстояло дело лишь с производством холодного оружия, которое выпускал главным образом Златоустовский оружейный завод, дававший ежегодно до 30 тысяч различных клинков. Златоустовские клинки по своим высоким боевым качествам и красоте отделки славились далеко за пределами России.

Наиболее важным пороком в деле производства вооружения и боеприпасов было в крепостной России то, что устаревшее, примитивное оборудование заводов исключало возможность с наступлением войны быстро развернуть массовое производство. В то время как на военных предприятиях капиталистического Запада машинная индустрия позволяла за короткий срок наладить производство вооружения и боеприпасов в крупных масштабах, — военная промышленность России должна была преодолевать колоссальные трудности для расширения своего производства: ее главными двигателями попрежнему оставались вода и конная тяга, и производительность труда была низкой. Зимой же «вододействующим» и «коннодействующим», как их тогда называли, заводам в значительной степени приходилось свертывать свое производство в связи с замерзанием рек и ухудшением корма для лошадей.

Слабое развитие тяжелой промышленности тормозило и создание в России парового военно-морского флота. Несколько винтовых кораблей, заложенных перед Крымской войной на верфях Петербурга и Николаева, тщетно ждали машин из-за границы, потому что на русских заводах сделать эти машины представлялось невозможным.

Вместе с тем почти полное отсутствие в стране железных дорог значительно затрудняло сосредоточение русских войск на нужном направлении. Переброска даже нескольких пехотных полков из центральных губерний Европейской России на западную границу или на Кавказ требовала обычно многих месяцев, а боеприпасы и снаряжение подвозили, как правило, на подводах со скоростью 3–4 км в час.

Внутреннее социально-экономическое и политическое положение царской России всецело определяло ее внешнюю политику.

С одной стороны, царизм не жалел сил для борьбы с революционным движением не только в своей, но и во всякой другой стране, где бы оно ни возникало, находя сочувствие и поддержку реакционных правящих кругов всех без исключения европейских государств того времени. Специально с этой целью создан был «Священный союз» европейских держав, который являлся по существу союзом всех европейских монархов против своих народов. Постоянная угроза революции до известной степени примиряла между собой правящие клики различных государств.

Но, с другой стороны, развитие товарно-денежных отношений в России и усиление зависимости ее от мирового рынка вызывали все более активное участие царизма в борьбе за рынки сырья и сбыта в происходившем тогда разделе мира между великими державами.

Обе эти линии внешней политики царизма — борьба с революционным движением за границей и погоня за внешними рынками — тесно переплетались друг с другом, так как во всех случаях конечная цель политики была одна и та же: укрепление в России классового господства крепостников.

Наиболее серьезными противниками царской России в борьбе за внешние рынки были в то время Англия, Франция и Австрия.

Англия — самая развитая тогда в экономическом отношении держава, на долю которой приходилась половина мирового производства чугуна, почти две трети мировой добычи угля и т. д., — вела захватнические колониальные войны в Индии и Китае, пытаясь одновременно прибрать к рукам страны Ближнего и Среднего Востока, а также Кавказ и Закавказье, где на протяжении всей первой половины XIX века шла непрерывная англорусская борьба. Во Франции, оттесненной Англией после крушения империи Наполеона I на второй план, правительство Наполеона III стремилось возможно скорее нагнать Англию в отношении колониально-торговой экспансии, готовясь одновременно к «большой войне». Что же касается Австрии, то для нее всякое ослабление России означало прежде всего усиление своих собственных позиций на Балканах, в чем была особенно заинтересована австрийская буржуазия.

Не менее агрессивно были настроены в отношении России буржуазия Пруссии, мечтавшая о вытеснении России из Прибалтики, и буржуазия Швеции, требовавшая возвращения Финляндии, которая отошла к России после русско-шведской войны 1808–1809 гг.

Большая активность правящих кругов Англии, Франции и других государств Западной Европы во внешней политике вызывалась, как и в России, помимо всего прочего, обострением классовой борьбы внутри этих стран.

В Англии, например, начало пятидесятых годов XIX века вновь ознаменовалось волной ожесточенных классовых стычек между буржуазией и пролетариатом. При этих условиях правящие круги Англии видели самый надежный путь сохранения своего господства в беспрерывных войнах за расширение британской колониальной империи. Усиленная эксплуатация народов колоний и зависимых стран позволяла английской буржуазии подкупать «рабочую аристократию», раскалывая рабочий класс и ослабляя тем самым его борьбу против эксплуататоров.

Еще напряженнее сложилась в те годы внутренняя обстановка во Франции, где реакционная политика бонапартистской клики вызывала недовольство народных масс. Победоносная война казалась Наполеону III лучшим средством разрядить напряженную обстановку в стране и избавиться от угрозы новой революции. «Французскому правительству, — писал в связи с этим Н. Г. Чернышевский, — …принадлежит очень значительное участие в возбуждении войны»[11].

Стремление укрепить свои позиции внутри государства за счет успехов в области внешней политики было присуще и царизму, крайне встревоженному ростом крестьянского движения. «Чтобы самодержавно властвовать внутри страны, — указывал Ф. Энгельс, — царизм во внешних сношениях должен был не только быть непобедимым, но и непрерывно одерживать победы, он должен был уметь вознаграждать безусловную покорность своих подданных шовинистическим угаром побед, все новыми и новыми завоеваниями»[12].

То же самое, в известной степени, относилось и к правящим кругам остальных великих держав того времени.

Основным узлом противоречий между великими державами Европы являлся тогда так называемый Восточный вопрос — вопрос о сферах влияния в Оттоманской (Турецкой) империи, включавшей в себя Северную Африку, значительную часть Балканского полуострова и страны Ближнего Востока.

Отсталой крепостной России с каждым годом становилось все труднее вести борьбу с капиталистическими Англией и Францией за преобладание на турецких рынках. Английский и, в несколько меньшей степени, французский капитал неудержимо проникал во все сферы экономической жизни Турции, усиливая разложение этого прогнившего феодального государства и подчиняя его своему влиянию. Сознавая невозможность одолеть Англию и Францию на Ближнем Востоке экономическими средствами, Николай I на протяжении тридцатых-сороковых годов XIX века неоднократно пытался договориться с основным своим соперником — Англией о «полюбовном» разделе Турции на сферы влияния, но каждый раз получал решительный отказ. В начале пятидесятых годов Англии и Франции удалось добиться значительных успехов в закабалении Турции и превращении ее в орудие своей политики. Борьба за влияние в Турции принимала все более ожесточенный характер.

В ходе этой борьбы царизм попытался усилить свои позиции дипломатическим нажимом на турецкое правительство, воспользовавшись очередным обострением распрей между католическим и православным духовенством из-за «святых мест» в Палестине, которая входила тогда в состав Оттоманской империи. Раздраженный неуступчивостью турецкого правительства, за спиной которого стояли Англия и Франция, Николай I в феврале 1853 г. отправил к султану чрезвычайным послом князя А. С. Меншикова, который потребовал, чтобы все православные подданные Оттоманской империи были поставлены под особое покровительство царя, т. е. фактически чтобы было признано право царского правительства вмешиваться во внутренние дела Турции.

Меншиков предъявил это требование в ультимативной, нарочито резкой форме, недвусмысленно пригрозив в случае отказа «серьезными последствиями». Он хорошо знал, что Турция не рискнет воевать одна против гораздо более сильной России. Невмешательство же остальных великих держав в русско-турецкий конфликт казалось царскому правительству несомненным. Союз России с Австрией и Пруссией — этот краеугольный камень Священного союза — продолжал считаться в Петербурге столь же незыблемым, сколь невозможным представлялся союз между бонапартистской Францией и ее традиционным врагом Англией. А в одиночку ни Англия, ни Франция не рискнули бы выступить против России.

Этот расчет был грубым промахом царизма, проглядевшего серьезные сдвиги в международной обстановке. Правительства Англии и Франции не только объединились на время борьбы против России, но и приложили немало совместных усилий, чтобы спровоцировать обострение выгодного для них русско-турецкого конфликта, добившись в мае 1853 г. разрыва дипломатических отношений между Россией и Турцией. Затем англо-французский флот, вопреки существовавшим международным соглашением, вошел в Черноморские проливы и стал на якорь перед Константинополем.

В ответ на это Николай I решил подкрепить дипломатический нажим на турецкое правительство — военным. Он приказал оккупировать княжества Молдавию и Валахию, находившиеся под номинальным суверенитетом султана[13]. Царь считал провокационные действия правительств Англии и Франции обычным шантажом и был твердо уверен, что дело до войны не дойдет и что Турция вскоре капитулирует. А между тем, как только дипломатические отношения России с Турцией были прерваны и русские войска перешли границу Оттоманской империи, цель англо-французской дипломатии оказалась достигнутой. Царское правительство было поставлено перед лицом войны с Турцией, на стороне которой в любой момент могли открыто выступить не только Англия и Франция, но и другие державы.

Начиная войну с Россией, английские и французские правящие круги преследовали далеко идущие цели. Они замышляли не только уничтожить русский Черноморский флот, мешавший установлению господства этих держав в бассейне Черного моря, но и отторгнуть от России в пользу закабаленной ими Турции Кавказ, Крым и ряд других областей. Часть территории Российской империи на западе должна была отойти к Австрии, Пруссии и Швеции в награду за их участие в войне на стороне антирусской коалиции. «Моя заветная цель в войне, начинающейся против России, — писал в те дни лорд Пальмерстон, — такова: Аландские острова и Финляндию отдать Швеции; часть остзейских провинций России у Балтийского моря передать Пруссии; восстановить самостоятельное королевство Польское как барьер между Германией и Россией. Валахию, Молдавию и устье Дуная отдать Австрии… Крым, Черкесию и Грузию отторгнуть от России; Крым и Грузию отдать Турции, а Черкесию либо сделать независимой, либо передать под суверенитет султана»[14].

Кроме того, правящие круги и той и другой стороны серьезно рассчитывали укрепить внешнеполитическими успехами свое внутриполитическое положение, которое, как указывалось выше, и в Англии, и во Франции, и в царской России было довольно шатким.

Таким образом, Крымская война была результатом обострения классовых противоречий внутри великих держав и вместе с тем результатом обострения борьбы за внешние рынки сырья и сбыта между этими державами. Она развязывалась в интересах реакционных правящих классов обеих столкнувшихся в ней сторон и носила обоюдно несправедливый, захватнический характер.

Вооруженные силы России и Англо-Франко-Турецкой коалиции

Русская армия накануне войны насчитывала почти 1,4 млн. солдат и офицеров, но фактически могла выставить против врага не более 700 тысяч человек, так как свыше полумиллиона солдат царизм держал внутри страны для подавления народных восстаний, а более чем 150-тысячный отдельный Кавказский корпус занят был борьбой с отрядами Шамиля и его наместников.

Полевая армия России состояла из шести пехотных и двух кавалерийских корпусов, из которых четыре пехотных корпуса входили в особую, так называемую Действующую армию, сосредоточенную в Польше на случай восстания поляков или войны с какой-либо европейской державой. В каждый пехотный корпус входили три пехотных, одна кавалерийская и одна артиллерийская дивизии, а также несколько приданных им отдельных частей (стрелковый, саперный и обозные батальоны, жандармская команда и т. д.). В кавалерийский корпус входили две-три кавалерийских и одна конно-артиллерийская дивизия также с приданными им отдельными частями.

Пехотные дивизии делились последовательно на две бригады, четыре полка и шестнадцать батальонов. Батальон— основная тактическая единица — насчитывал по штатам 1000 штыков, но фактически его численность, как и во всех армиях Европы того времени, не превышала обычно 600–800 человек. Батальон делился на четыре роты, которые в свою очередь подразделялись на два взвода, четыре полувзвода и восемь отделений.

Кавалерийская дивизия также делилась последовательно на две бригады и четыре полка, причем каждый кавалерийский полк был равен примерно по численности пехотному батальону и подразделялся на несколько эскадронов, число которых в различных полках колебалось от шести до десяти.

Артиллерийская дивизия состояла из четырех бригад четырехбатарейного состава по восемь (а в военное время по двенадцать) орудий в каждой батарее. Конно-артиллерийская дивизия состояла только из двух бригад. В общем одна батарея приходилась, как правило, на один пехотный или соответственно на два кавалерийских полка.

Эскадроны и батареи сводились обычно по два в дивизионы, а подразделялись подобно ротам в пехоте.

Кроме армейских корпусов, в состав сухопутных сил России входили также гвардейский пехотный, гвардейский кавалерийский и гренадерский пехотный корпуса — отборные привилегированные войска, игравшие роль главного резерва на войне и наиболее надежного оплота царизма в случае революции. Наконец, отдельные Кавказский, Сибирский, Оренбургский и Финляндский корпуса, Корпус внутренней стражи, резервные и запасные дивизии, местные и вспомогательные войска представляли собой соединения различного состава, предназначенные, как уже сказано выше, в основном, для службы внутри страны[15].

Пехота и кавалерия в тактическом отношении разделялись на легкую и тяжелую. Легкая пехота и кавалерия предназначались для действий вспомогательного характера (разведка, охранение флангов и тыла, перестрелка, завязывание боя или прикрытие отхода, действия на сильно пересеченной местности и т. д.), тяжелая — для нанесения противнику в сражении основного удара.

Тяжелая пехота называлась линейной, легкая — егерской. Два егерских полка составляли, как правило, первую бригаду каждой пехотной дивизии, а два линейных — вторую. Впрочем, к тому времени разница между линейной и егерской пехотой в русской армии почти совершенно стерлась, так как и организация, и обучение, и вооружение всех полков стало одинаковым. Действительно легкой пехотой можно было считать в то время лишь стрелковые батальоны пехотных корпусов.

Тяжелая кавалерия имела более крупных лошадей и составляла поэтому отдельные дивизии. В некоторых из этих дивизий кавалеристы носили нагрудные латы (кирасы). Эти дивизии назывались кирасирскими. В других дивизиях кавалеристы лат не имели, но зато могли спешиваться и действовать в бою как пехотинцы. Такие дивизии назывались драгунскими. Легкие кавалерийские дивизии состояли из уланской и гусарской бригад, отличавшихся друг от друга лишь формой одежды.

Артиллерия разделялась на осадную, крепостную и полевую. Осадная и крепостная артиллерия имела на вооружении тяжелые, малоподвижные орудия, предназначавшиеся соответственно для осады или обороны крепостей. Батареи полевой артиллерии, смотря по калибру орудий, в свою очередь делились на батарейные (тяжелые) и легкие. Батареи, приданные кавалерии, назывались соответственно конно-батарейными или конно-легкими.

Инженерные войска состояли из саперных батальонов, действовавших совместно с пехотой, конно-пионерных дивизионов, придававшихся кавалерийским соединениям, и специальных частей особого назначения.

Особое место в сухопутных силах России того времени занимали казачьи войска, резко отличавшиеся от регулярной армии и организацией, и способом комплектования, и формой одежды, и боевыми приемами. Эти войска, носившие название нерегулярных (или иррегулярных), состояли в основном из конницы, которая делилась на конные полки и сотни[16], придававшиеся частям регулярной армии. Кроме того, существовало несколько пеших казачьих батальонов, называвшихся пластунскими. Казачьи полки имели собственную легкую артиллерию.

В военное время казачьи войска могли быть доведены до 240 тысяч человек. В мирное же время из этого числа находилось на службе (главным образом в отдельном Кавказском корпусе) не более 60–80 тысяч человек. Помимо казачьих полков, в состав иррегулярных войск входили также национальные формирования (грузинские, армянские, греческие, татарские, башкирские и другие части), общая численность которых равнялась примерно 8—10 тысячам человек.

Военно-морские силы России состояли из Балтийского и Черноморского флотов, а также Архангельской, Каспийской и Камчатской флотилий. Балтийский флот включал в себя 25 парусных линейных кораблей, 7 парусных и 11 паровых фрегатов, 5 парусных и 12 паровых судов меньшего размера, а также несколько десятков вспомогательных судов[17]. Черноморский флот состоял из 14 парусных линейных кораблей, 7 парусных и 7 паровых фрегатов, 17 парусных и 21 парового судов меньшего размера и нескольких десятков вспомогательных судов. Кроме того, в состав Черноморского флота входила Дунайская флотилия, состоявшая из 2 пароходов, 27 канонерских лодок и нескольких вспомогательных судов. Остальные флотилии серьезного боевого значения не имели.

Балтийский флот делился на три дивизии, а Черноморский — на две. Флотская дивизия состояла из трех бригад, каждая из которых включала в себя, как правило, два-три линейных корабля, несколько фрегатов и несколько судов меньшего размера. Личный состав флота делился на экипажи (батальоны), из которых формировались команды кораблей и береговые команды. Всего в военно-морских силах России накануне Крымской войны насчитывалось около 90 тысяч матросов и офицеров.

Важным недостатком организации вооруженных сил крепостной России было непропорционально большое число нестроевых солдат и матросов в армии и флоте. В пехоте нестроевые составляли 7 % всего личного состава, в кавалерии— 13 %, в артиллерии и инженерных войсках — 20 %, а в военно-морских силах — и того более. Объяснялось такое положение слабостью экономики отсталой страны: ее промышленность не в состоянии была обеспечить вооруженные силы всем необходимым, и каждая воинская часть должна была вести собственное хозяйство, командируя множество людей на постоянную работу в оружейных, швейных, сапожных, кузнечных и иных мастерских. Большое число солдат и матросов было занято также обслуживанием офицеров, которые и в армии продолжали чувствовать себя помещиками, широко используя труд «нижних чинов».

Серьезные недостатки были и в управлении вооруженными силами. Аппарат военного управления отличался громоздкостью и излишней централизацией. В делопроизводстве царили неразбериха и волокита. Некоторые учреждения (как, например, главный штаб его императорского величества) носили фиктивный характер и продолжали существовать лишь по традиции. Зато отсутствовали местные органы военного управления и некоторые другие учреждения, совершенно необходимые для управления почти полуторамиллионной армией.

Все распоряжения по военному ведомству, вплоть до самых незначительных, исходили непосредственно от царя. Военное и военно-морское министерства были просто канцеляриями для приема донесений царю и передачи царских приказаний. При этом несколько высших военных сановников (главнокомандующий Действующей армией, командующий гвардейскими и гренадерским корпусами, генерал-фельдцейхмейстер, ведавший артиллерией, генерал-инспектор по инженерной части и др.) подчинялись не военному министру, а непосредственно царю, что еще более умаляло роль министерств.

«Между разными органами, администрациями и разными инстанциями власти, — вспоминал Д. А. Милютин (будущий военный министр России), — не было правильной связи. Отсюда происходило излишество инстанций, многочисленность личного состава, усложнение отношений и размножение переписки»[18].

Мелочная опека царя, отнюдь не обладавшего дарованием военного администратора, сковывала инициативу начальников на местах, делала их механическими исполнителями повелений свыше. И это относилось не только к большинству командующих корпусами, флотами, дивизиями, но даже к таким приближенным царя, как главнокомандующий Действующей армией фельдмаршал И. Ф. Паскевич, его начальник штаба князь М. Д. Горчаков, военный министр князь В. А. Долгоруков, начальник главного морского штаба князь А. С. Меншиков и т. д. Такими же механическими исполнителями приказаний свыше были многие и другие генералы аракчеевской школы, выдвинутые затем царем в ходе войны на самые ответственные посты. Бездарность и рутина были главнейшими отличительными чертами генералитета николаевской России.

В то же время некоторые талантливые генералы и адмиралы, известные своими прогрессивными взглядами в области военного дела, были удалены царем из армии и флота, как это случилось, например, с А. П. Ермоловым. К началу Крымской войны лишь небольшая группа таких военачальников — П. С. Нахимов, В. А. Корнилов, С. А. Хрулев, В. И. Истомин, В. О. Бебутов, В. С. Завойко, И. М. Андроников и некоторые другие — оставалась на командных постах, но и их действиям очень мешала господствовавшая рутина.

Комплектовались тогда русская армия и флот, как и в XVIII веке, путем рекрутских наборов, ложившихся всей своей тяжестью на беднейшие слои населения. Для дворянства военная служба была необязательна, а духовенство и купечество откупались или освобождались от нее по различным льготам. Рекрутов поставляли в основном по очереди семьи крестьянских общин, связанных круговой порукой. В среднем ежегодно с каждой тысячи человек взрослого мужского населения набирали по 3–6 рекрутов, что составляло 60–80 тысяч рекрутов в год. Срок действительной службы был установлен в 25 лет, после чего солдат или матрос, терявший, как правило, всякую связь с родными, зачислялся обычно в инвалидные команды.

Важнейшим пороком системы комплектования феодально-кастовой армии России была невозможность накопления достаточного количества обученных резервов. После 25-летней службы солдат или матрос естественно выбывал из строя, и в случае войны убыль в войсках приходилось пополнять за счет необученных рекрутов. Учитывая это, царское правительство в 1834 г. приняло решение увольнять часть солдат и матросов в бессрочный отпуск после 15–20 лет службы. Но и такая мера не могла существенно помочь делу. Проблема накопления обученного запаса упиралась в необходимость значительного сокращения сроков службы, т. е. в необходимость перехода к буржуазным методам комплектования армии и флота — ко всеобщей воинской повинности. Признать же это — означало признать необходимость вступления на путь буржуазных реформ в области военного дела, т. е. посягнуть на самые принципы существования феодально-крепостнического государства.

Уровень подготовки офицеров и унтер-офицеров в николаевской армии и флоте был весьма низким. Выпускники военных учебных заведений (кадетских корпусов, артиллерийского и инженерного училищ, учебных частей и пр.) составляли всего 12 % офицерского корпуса. Почти 9/10 офицеров не имели специального военного образования, а были и такие, которые вообще не имели никакого образования. Офицерами становились, как правило, только дворяне, прошедшие короткую стажировку в полках. Представители других сословий допускались в офицерский корпус очень редко, да и то после значительной выслуги лет в унтер-офицерских чинах. Унтер-офицерский состав комплектовался главным образом из кантонистов — солдатских детей, с малолетства проходивших подготовку в специальных военных школах.

Вооружена была русская армия того времени в основном гладкоствольными ружьями, имевшими чрезвычайно низкую скорострельность и дальнобойность. Из них можно было делать самое большее два выстрела в минуту, так как заряжались они с дула и процесс заряжания был очень сложен. Что же касается дальности их огня, то она не превышала 200–250 м.

Значительно выше была дальнобойность у штуцеров (которые тоже заряжались с дула); она доходила до 700–800 м. Но нарезным оружием в тогдашней русской армии были вооружены лишь стрелковые батальоны и по 24 застрельщика (стрелка передовой цепи) в каждом пехотном батальоне, что составляло всего 1/23 часть пехоты. Объяснялось это тем, что главным оружием пехотинца все еще считался штык, а на стрельбу смотрели только как на вспомогательное средство. По этим же соображениям официально принималось в расчет, что для одной кампании каждому солдату может потребоваться не более 140 патронов.

На вооружении артиллерии русской армии состояли медные или чугунные пушки, стрелявшие ядрами или картечью. Пушки были также гладкоствольными и заряжались с дула, поэтому дальнобойность полевой артиллерии лишь немного превосходила дальнобойность штуцеров, а ее скорострельность была примерно та же, что и у ружей. Калибры орудий различались по весу ядер, которыми они стреляли. Так, полевая артиллерия состояла в основном из 6- и 12-фунтовых пушек, а осадная, крепостная и морская артиллерия — из 18-, 24-, 36- и 68-фунтовых пушек. Дальнобойность тяжелых орудий доходила до 3–4 километров. Кроме пушек, в артиллерии имелись также мортиры для ведения навесного огня и так называемые единороги — укороченные пушки, приспособленные для стрельбы гранатами[19].

Кавалерия была вооружена гладкоствольными ружьями облегченных типов и различной формы клинками (сабли, шашки, палаши). Сверх того, вся казачья конница и часть регулярной кавалерии имели на вооружении пики.

Очень тяжелым и неудобным было снаряжение русских войск. Внимание обращалось главным образом на эффектный внешний вид солдата. Высокие каски и кивера с султанами, мундиры и шинели в обтяжку, медные кирасы и т. д. были красивы на парадах, но очень стеснительны в боевой обстановке, тем более что общий вес снаряжения солдата (вместе с ружьем и ранцем) превышал 40 кг.

Почти полное отсутствие контроля и гласности, произвол офицеров-крепостников приводили к вопиющим злоупотреблениям в военном снабжении. Обкрадывание солдат, или, как его тогда называли, «солдатокрадство», процветало на всех ступеньках николаевской военной иерархии, начиная от самых высших сановников и кончая последним унтер-офицером. На довольствие армии и флота уходило до 80 % громадного военного бюджета страны, а войска мерзли и голодали. Смертность изнуренных муштрой и недоеданием солдат была необычайно высокой: с 1825 по 1850 г. в царской армии умерло от болезней свыше миллиона солдат. Половина рекрутов умирала, как правило, в первые же годы службы.

Реакционная николаевская военная система накладывала отпечаток и на принципы стратегии и тактики, которых придерживались вооруженные силы России.

В стратегии растущие масштабы военных действий сделали невозможным решение судьбы войны, как прежде, в одном генеральном сражении и предопределили переход к системе сражений. Вместе с тем оказались несостоятельными и многие другие стратегические доктрины прежнего времени. Новые принципы стратегии были связаны с усложнением управления войсками на войне, с повышением роли штабов и с необходимостью более серьезной подготовки высшего командного состава.

В области тактики усложнение военных действий потребовало перехода от линейной тактики (когда войска сражались в громоздких и неповоротливых шеренгах— линиях) к более гибкой тактике колонн и рассыпного строя. В дальнейшем все большее распространение нарезного оружия вызвало необходимость перехода к еще более сложной тактике — тактике стрелковых цепей.

Тот же процесс перехода от линейной тактики с ее неповоротливыми боевыми порядками к более гибким способам ведения боевых действий произошел и на море. Опыт Румянцева и Ушакова, Суворова и Кутузова, которые наиболее полно для своего времени раскрыли богатые возможности новых способов ведения войны и боя, имел громадное значение для развития военного и военно-морского искусства России. Но эти новые принципы стратегии и тактики были несовместимы с военной системой феодально-крепостнического строя, так как творческое развитие этих принципов неминуемо приводило к необходимости буржуазных военных реформ, о чем с особой наглядностью свидетельствовали военные взгляды декабристов. Поэтому царизм вел ожесточенную борьбу с прогрессивными традициями, противопоставляя им реакционные принципы стратегии и тактики прусской военной доктрины, которая лучше всего отвечала интересам крепостников.

Несмотря на красноречивые уроки Отечественной войны 1812 г. и других войн той же эпохи, официальная стратегия царизма продолжала исходить из возможности решения судьбы войны в одном генеральном сражении. Именно этим объяснялась, в частности, концентрация в западных областях России огромной Действующей армии, а также отчасти и недооценка царизмом важности проблемы накопления обученного запаса. Считалось, что почти 400-тысячная Действующая армия способна одна разгромить в генеральном сражении армию любой другой европейской державы.

То же самое наблюдалось и в области тактики. Несмотря на уроки прошедших войн, сражение продолжали рассматривать как столкновение линий войск в сомкнутых колоннах с рассыпанной впереди цепью застрельщиков. При этом главная роль отводилась, как уже было сказано выше, штыковому удару, а ружейный огонь играл вспомогательную роль.

Эти устаревшие тактические принципы определяли систему боевой подготовки войск. Согласно уставам, по которым проходило обучение солдат, командующий мог расставить свои войска на поле боя только по одному из четырех шаблонных построений, которые именовались «нормальными боевыми порядками». Составленные из громоздких батальонных колонн или несколько более развернутых по фронту ротных колонн, эти боевые порядки были неповоротливы, неудобны для действий на пересеченной местности, а скученность войск влекла большие потери от огня противника. Но, главное, эти боевые порядки сковывали инициативу командиров, привыкавших слепо придерживаться шаблонов, терявших способность брать на себя ответственность за то или иное решение и действовать согласно боевой обстановке, т. е. основные боевые качества военачальника.

Ставка на действия войск в шаблонных боевых порядках, где от солдата и даже от офицера требовалось лишь механическое исполнение команды свыше, вела к тому, что все внимание в боевой подготовке войск сосредоточивалось на усвоении правил построения и перестроения различного вида колонн. Огневая подготовка и обучение войск действиям в рассыпном строю были в пренебрежении. Фехтованием и саперным делом не занимались почти совсем. На царских смотрах от любого рода войск — будь то пехота, кавалерия, артиллерия, саперы — и даже от флота требовалось прежде всего безукоризненное равнение и четкость перестроений.

Таким образом, боевая подготовка русской армии и флота при Николае I сводилась фактически к одной лишь строевой муштре. Русского солдата и матроса, одаренного инициативой и смекалкой, годами превращали в бездушный автомат, годный только для действий в сомкнутом строю по команде начальника. «Русского солдата 25 лет учат. Чему? Ходить!» — с горечью говорили тогда передовые офицеры, понимавшие громадный вред, который наносила фрунтомания Николая I боевой подготовке войск.

Но боевое обучение солдат и матросов составляло лишь одну сторону подготовки армии и флота к боевым действиям. Другой стороной было воспитание солдат и матросов в духе верности тому строю, тому классу, интересы которого они призваны были защищать. Эта задача, по понятным причинам, всегда была для царизма очень трудной, и еще труднее стала она в условиях общего кризиса феодально-крепостнического строя. «Весь дух народа направлен к одной цели — к освобождению, — докладывал в то время царю шеф жандармов граф Бенкендорф. — Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством и тем опаснее, что войско составлено из крестьян»[20]. В такой обстановке задача превращения солдат и матросов в беспрекословных исполнителей приказов начальства была для царизма жизненно важной.

Поддерживая веру в «батюшку-царя», существовавшую тогда среди темных и забитых слоев народа, солдатам и матросам рассказывали о «всемогуществе» и «справедливости» императора, разжигали в них шовинистическую вражду к «инородцам», подкупали денежными и другими подачками, выделяя из общей массы «солдатскую аристократию», спаивали усиленной выдачей водки и т. д. Большую помощь царю оказывала при этом церковь. В армии и флоте царской России содержался обширный штат военного духовенства, которое доказывало божественность царской власти, разжигало у солдат и матросов религиозный фанатизм и внушало «нижним чинам» необходимость слепого повиновения начальникам.

Но так как всех этих средств было недостаточно, царизм прибегал вместе с тем к систематическому запугиванию солдат и матросов неслыханными по своей жестокости наказаниями, которые делали человека тупым и безвольным. Крестьянин и в армии не должен был забывать, что он — бывший крепостной, а его офицер — помещик. Об этом ему постоянно напоминали зверским избиением по каждому поводу. «Учить и бить, бить и учить, — вспоминал современник, — были тогда синонимами». Солдаты и матросы находились в полной власти офицеров, обращавшихся с ними по собственному произволу. Ни о какой законности не могло быть и речи.

Попытка же протеста со стороны солдата и матроса влекла за собой страшную по своей мучительности казнь— «прогнание сквозь строй»— когда тело провинившегося медленно превращалось в кровавое месиво под ударами нескольких тысяч палок. Избиением дело не ограничивалось. В принцип было возведено глумление над самой личностью «нижнего чина». Наказаниям старались придать унизительный характер: солдат и матрос должен был всегда помнить, что он лишь «серая скотина», обязанная беспрекословно повиноваться начальству. «Казарма в России, — указывал В. И. Ленин, — была сплошь да рядом хуже всякой тюрьмы; нигде так не давили и не угнетали личности, как в казарме; нигде не процветали в такой степени истязания, побои, надругательство над человеком»[21].

И все же, несмотря на палочную дисциплину, установленную царизмом в русской армии и флоте, протест против крепостнических порядков приобретал все более широкие масштабы. Иногда этот протест имел еще пассивную форму — самоубийство или побег, — что было вполне понятно, при крайней забитости и темноте тогдашнего крестьянина, одетого в военную шинель. Но все чаще и чаще это был активный протест — восстание, убийство или «оскорбление» офицера. За 25 лет, с 1825 по 1850 г. под суд было отдано около 230 тысяч солдат и из них большинство — за побег, участие в «бунте», за убийство или «оскорбление» офицера. Восстания солдат и матросов принимали подчас грозный для самодержавия характер. Такими были, например, Севастопольское восстание 1830 г., восстание военных поселян в 1831 г. и др.

Борьбу солдат и матросов против крепостнических порядков в армии и флоте поддерживали и группы офицеров — революционных демократов. Общеизвестна, например, расправа царского правительства с капитаном Гусевым и его группой, активно выступившей против самодержавия во время подавления венгерского восстания в 1848/49 г. Много офицеров было и в кружках петрашевцев. Участники революционных кружков в армии и флоте самоотверженно вели антикрепостническую пропаганду среди солдат и матросов. О том, с каким страхом и ненавистью относился Николай I к этим продолжателям дела декабристов, свидетельствует его секретный приказ о том, чтобы всех офицеров, заподозренных в принадлежности к «тайным обществам», посылать на самые опасные места, под пули врага.

Не удалось царизму покончить в вооруженных силах России и с прогрессивными боевыми традициями. Эти традиции, широко популярные в солдатской и матросской среде, заботливо сохранялись и развивались передовыми русскими военными деятелями, боровшимися с косностью и рутиной царских сановников. «Как ни старались русские цари перенести прусские порядки в русскую армию, — писал в связи с этим М. И. Калинин, — это не совсем удавалось… Русскую армию царское правительство держало подальше от народа, и она не была патриотической в нашем смысле этого слова. Все же в ней постоянно имелась прослойка, выделявшая искренних патриотов и талантливых полководцев, которые честно служили Родине и, наперекор давлению сверху, улучшали действительно боевые качества армии, поднимая ее авторитет на полях сражений»[22].

Очень наглядно проявлялась тогда эта борьба между прогрессивным и реакционным направлением в области военной мысли.

Реакционные военные теоретики — И. Ф. Веймарн, М. И. Богданович, А. П. Карцев и др. — пытались подвести «научную» базу под военную систему николаевской России, ссылаясь на авторитет Ллойда, Бюлова, Жомини, Клаузевица и других военных теоретиков Западной Европы. Однако рутинеры встретили отпор со стороны группы прогрессивных военных теоретиков. Генерал Н. В. Медем, например, подверг критике устаревшие стратегические доктрины и выступил против слепого преклонения перед западными авторитетами. Его поддержали П. А. Языков и Д. А. Милютин, заложившие теоретические основы военной географии и военной администрации; они также критиковали высказывания устаревших авторитетов. Выдающийся военный инженер А. 3. Теляковский вскрыл порочность устаревших догм, продолжавших еще господствовать в области фортификации, и внес значительный вклад в дальнейшее развитие военно-инженерного искусства. Полковник Ф. И. Горемыкин, указывая на усложнение военных действие и на распространение нарезного оружия, потребовал отмены палочной муштры и перехода к обучению всех солдат действиям в рассыпном строю. Он придавал большое значение обучению войск огневой подготовке, самоокапыванию, ориентировке на местности и т. д.

Особенно сильное развитие получили в то время прогрессивные боевые традиции на окраинах России — в Черноморском флоте, в Кавказском и Сибирском отдельных корпусах, где контроль сановных рутинеров из Петербурга был слабее и официальная военная доктрина не душила инициативы передовых офицеров столь жестоко, как в центральных областях государства.

В Черноморском флоте напряженные отношения с Турцией и сравнительно слабый контроль из Петербурга позволяли командовавшему флотом адмиралу М. П. Лазареву в течение длительного времени проводить боевую подготовку моряков на основе прогрессивных традиций Ушакова и Сенявина. Передовой русский военный деятель, адмирал Лазарев сумел подготовить кадры матросов и офицеров, сильных своей боевой выучкой и высоким моральным духом. Он же воспитал плеяду прогрессивно настроенных, талантливых флотоводцев во главе с адмиралами Нахимовым и Корниловым.

Нахимов пользовался у черноморских моряков исключительной любовью и авторитетом. Вопреки официальным установкам, он воспитывал у матросов и офицеров чувство патриотизма, боролся за замену палочной дисциплины, делавшей матроса бездушным автоматом, сознательной дисциплиной воина-патриота. Он неоднократно протестовал против крепостнических порядков во флоте. «Пора нам перестать считать себя помещиками, а матросов — крепостными людьми, — говорил он. — Матрос есть главный двигатель на корабле, а мы только пружины, которые на него действуют…»[23].

Нахимов стремился к тому, чтобы все действия матросов и офицеров в бою были сознательными, основанными не на слепом исполнении команды свыше, а на понимании замысла начальника; инициатива в их среде всячески поощрялась. Неудивительно поэтому, что Черноморский флот проявил затем в начавшейся войне высокие боевые качества.

В Кавказском корпусе тянувшаяся десятилетиями напряженная борьба с отрядами Шамиля также не давала развиться официальной военной доктрине. Характер боевых действий в горах требовал от солдат и офицеров широкой инициативы, часто заставляя их идти вразрез с рутинными канонами уставов. Это позволило командовавшему в свое время Кавказским корпусом генералу А. П. Ермолову также в течение длительного времени воспитывать войска на основе прогрессивных традиций и подготовить закаленные в непрерывных боях кадры солдат и офицеров. Ермолов, как и Лазарев, сумел воспитать плеяду талантливых генералов, разделявших его передовые взгляды в области тактики и боевой подготовки войск.

Помогало развитию прогрессивных боевых традиций в Кавказском корпусе также и то обстоятельство, что Николай I сослал на Кавказ много декабристов, а затем регулярно высылал туда солдат и офицеров, заподозренных в «свободомыслии». Неудивительно поэтому, что Кавказский корпус по своим боевым качествам заметно выделился в начавшейся войне не только среди остальных русских войск, но и в сравнении с войсками противников России.

Столь же высокими боевыми качествами прославился небольшой гарнизон Петропавловска-на-Камчатке, начальник которого — генерал В. С. Завойко воспитывал своих солдат и офицеров в духе прогрессивных традиций.

Характеристика русской армии и флота накануне Крымской войны была бы неполной, если бы мы не сравнили их с вооруженными силами противников России — с армией и флотом англо-франко-турецкой коалиции.

Англия располагала накануне Крымской войны самым мощным в мире военно-морским флотом, но самой слабой и отсталой, по сравнению с другими великими державами, армией.

Численность английской армии того времени не превышала 150 тысяч человек; в том числе 120 тысяч пехотинцев, 10 тысяч кавалеристов и 20 тысяч артиллеристов и саперов.

Пехота и кавалерия делились в мирное время на полки, которые состояли из одного батальона и подразделялись на десять рот. В военное время каждые три полка сводились в бригаду, а две бригады — в дивизию, причем предполагалось, что состав каждого полка будет усилен до трех батальонов. Однако из-за больших потерь почти все пехотные полки в Крымской войне так и остались однобатальонными. Кавалерийские полки, насчитывавшие всего по 400 всадников в каждом, подразделялись на четыре эскадрона, а в военное время сводились по два в бригады и дивизии. Артиллерия и инженерные войска составляли особые соединения. Батареи полевой артиллерии имели от четырех до шести орудий, смотря по калибру. Инженерные войска делились на саперные и минные роты.

Военно-морской флот Англии состоял из 19 парусных и 11 паровых линейных кораблей, 50 парусных и 32 паровых фрегатов, 67 парусных и 71 паровых судов меньшего размера, а также нескольких сотен вспомогательных судов. Он делился на эскадры различного состава.

Система управления вооруженными силами Англии поражала современников своей архаичностью и явной несообразностью со здравым смыслом. Военный министр, в ведении которого находились средства, ассигнованные на армию, не имел права распоряжаться действиями войск, так как главнокомандующий армией подчинялся лишь королеве, т. е. фактически являлся высшей инстанцией. Но и ему в свою очередь не подчинялся генерал-фельдцейхмейстер, являвшийся высшей инстанцией в управлении артиллерией и инженерными войсками, а также ведавший вооружением и снаряжением всей армии в целом. Министр колоний по собственному усмотрению распоряжался войсками во всех колониях, кроме Индии, где имелся особый командующий войсками. Интендантство по собственному усмотрению распоряжалось снабжением войск продовольствием и т. д. Примерно такое же положение было и в управлении военно-морским флотом.

Нетрудно понять, какая неразбериха царила в отношениях между этими ведомствами. И действительно, в начавшейся войне эта гнилая система скандально обанкротилась, вынудив английское правительство сосредоточить управление вооруженными силами в руках военного и военно-морского министров.

Между тем, несмотря на всю свою внешнюю бессмысленность, подобная система управления вооруженными силами имела скрытый внутренний смысл. Она позволяла английской аристократии держать управление армией и флотом в своих руках, избегая контроля со стороны общественности, что было особенно важно в связи с обострением классовой борьбы внутри страны. Именно благодаря этой системе герцог Веллингтон — самый влиятельный военный деятель Англии на протяжении всей первой половины XIX века — ухитрился сохранить английскую армию почти до самой Крымской войны в том виде, в каком она существовала еще в конце XVIII века, не исключая ни принципов ее комплектования, ни вооружения, ни тактики. Преемник умершего в 1852 г. Веллингтона — лорд Раглан до такой степени слепо подражал во всем своему бывшему начальнику, что даже Пальмерстон раздраженно назвал его как-то «животным, которое действует только по привычке». Почти все остальные английские генералы также были слепыми поклонниками Веллингтона и строго придерживались заведенных им порядков.

По тем же причинам в Англии сохранялась практика покупки офицерских должностей за деньги, и поэтому все значительные командные посты в армии и флоте были заняты представителями аристократии. Такая практика, естественно, имела следствием устранение от командования многих способных людей, не имевших средств для покупки офицерского патента, и обусловливала чрезвычайно низкий уровень офицерского корпуса английской армии.

Комплектование вооруженных сил Англии производилось, как и в XVI–XVIII веках, исключительно за счет наемников, которых правящие круги страны считали наиболее надежными солдатами и для войны против народов колоний и для возможной войны против самого английского народа. Это соображение заставляло английское правительство мириться и с низкими боевыми качествами наемников, и с полной невозможностью существенно увеличить наемную армию в военное время. И действительно, во время Крымской войны, даже при усиленной вербовке наемников за границей, Англия с трудом могла покрывать лишь потери в своих войсках.

Основная масса английской пехоты до 1852 г. имела на вооружении гладкоствольные ружья. Но готовясь к «большой войне», английское правительство решило хоть в какой-то мере компенсировать неустойчивость наемников на поле боя превосходством их оружия в дальнобойности. Мощная промышленность страны позволила за короткий срок перевооружить всю английскую пехоту нарезным оружием, что поставило ее в чрезвычайно выгодные условия по сравнению с противником. Одновременно были приняты на вооружение в виде опыта несколько так называемых ланкастерских орудий, которые имели нарезы в канале ствола и поэтому превосходили своей дальнобойностью обычные орудия. Но в основном английская артиллерия вступила в войну с пушками старых типов.

Перевооружение нарезным оружием было в английской армии перед Крымской войной единственным сдвигом по сравнению с ее состоянием за полвека до этого. Попрежнему английский солдат в яркокрасном мундире являлся хорошей мишенью на поле боя. Попрежнему в области снабжения армии и флота царили неразбериха и злоупотребления. Попрежнему дисциплина среди наемников поддерживалась исключительно страхом перед расстрелом или поркой. Попрежнему английские войска сражались по всем законам линейной тактики, ставшей анахронизмом еще в конце XVIII века, а в английском военно-морском флоте, несмотря на большое количество паровых судов, строго сохранялись боевые приемы, свойственные парусному флоту.

Французская армия накануне Крымской войны, благодаря усиленной подготовке бонапартистской клики в войне, была одной из самых многочисленных в Западной Европе. Она насчитывала в мирное время до 350 тысяч человек, а в случае войны могла развернуться до 540 тысяч, считая в этом числе 383 тысячи пехотинцев, 86 тысяч кавалеристов и свыше 70 тысяч артиллеристов и саперов. Все рода войск делились, как и в Англии, на полки, которые в военное время соединялись по два в бригады, а две-три бригады — в дивизию. Пехотный полк состоял из двух полевых и одного резервного батальонов для обучения новобранцев; батальон делился на восемь — десять рот. В кавалерийском полку было шесть эскадронов, а артиллерийский полк включал в себя от восьми до пятнадцати шестиорудийных батарей, смотря по калибру. Инженерные полки подразделялись так же, как и пехотные.

В состав французской армии входило несколько отборных полков, имевших опыт длительной колониальной войны в Алжире. Пехотинцы этих полков назывались «зуавы», а кавалеристы — «спаги».

Военно-морской флот Франции состоял из 25 парусных линейных кораблей, 38 парусных фрегатов, 108 паровых судов (включая сюда несколько паровых линейных кораблей и фрегатов) и нескольких сотен вспомогательных судов. Он, как и английский флот, делился на эскадры различного состава.

Управление вооруженными силами Франции сосредоточивалось в военном и военно-морском министерствах. Большим минусом было здесь то, что бонапартисткая клика после прихода к власти провела чистку командного состава, изгнав из армии и флота опытных, но враждебно относившихся к Наполеону III генералов, адмиралов и офицеров. Места изгнанных заняли люди, не имевшие, сплошь и рядом, ни таланта, ни опыта военачальника, но зато слепо преданные бонапартистскому режиму. К числу таких людей относились и военный министр маршал Вальян, и последовательно сменившие друг друга главнокомандующие экспедиционной армией маршалы Сент-Арно, Канробер, Пелисье и многие другие генералы и адмиралы. Все три главнокомандующих, например, незадолго до Крымской войны командовали небольшими отрядами в Алжире, и быстрая карьера после бонапартистского переворота отнюдь не расширила, разумеется, их военного кругозора. Авантюризм и бездарность бонапартистских генералов дорого обошлись впоследствии французским солдатам.

Комплектовались вооруженные силы Франции по принципу всеобщей воинской повинности с семилетним сроком действительной службы. Это давало возможность создать значительный запас обученных кадров, за счет которых французская армия и увеличивалась в военное время почти вдвое. Однако положительная сторона всеобщей воинской повинности в бонапартистской Франции во многом сводилась на нет системой заместительства, позволявшей буржуазии откупаться от военной службы, а правящей клике — иметь в армии и флоте людей, готовых идти на все за деньги. «Заместителями» становились часто проходимцы, видевшие в военной службе источник дохода и возможность безнаказанного грабежа. Число этих людей, ничем не отличавшихся, по сути дела, от обычных наемников, доходило во французской армии накануне Крымской войны до 80 тысяч; из них состояли почти все унтер-офицерские кадры.

Основная масса французской пехоты была вооружена гладкоствольными ружьями. Но вместо обычной круглой пули применялась продолговатая, что увеличивало дальнобойность ружья более чем вдвое. Нарезное оружие во Франции, так же как и в России, имелось лишь у застрельщиков и стрелковых батальонов, но число последних значительно превышало число русских. Недостаток нарезного оружия во французской армии никак не вязался с развитой промышленностью страны, и единственной причиной его была отсталость тактической доктрины бонапартистской клики. Треть состава дивизий, отправленных впоследствии в Крым, была, например, без труда вооружена штуцерами.

Артиллерия имела на вооружении орудия примерно тех же типов, что и в России.

В области стратегии и тактики в бонапартистской Франции безраздельно царил культ Наполеона I с его ставкой на генеральное сражение и на действия в массивных колоннах. Мало того, Наполеон III делал иногда шаг назад по сравнению с Наполеоном I, так что французские уставы, по свидетельству тогдашнего начальника генерального штаба бельгийской армии, «не соответствовали тем успехам (в военном искусстве. — И. Б.), которые совершились уже шестьдесят лет тому назад»[24]. Маневрирование французских войск, писал тогда Ф. Энгельс, «отличается сложностью, и строевые занятия содержат в себе много устаревших нелепостей, абсолютно не совместимых с современным уровнем тактической науки», причем в некоторых отношениях здесь «царит такая педантическая муштровка, с которой вряд ли знакомы даже в русской армии»[25]. На сходство русских и французских уставов указывали в то время многие современники.

Тактика французского флота, несмотря на наличие в нем паровых судов, сохраняла, как и в Англии, боевые приемы, свойственные парусному флоту.

По злоупотреблениям в области военного снабжения бонапартистская Франция не уступала ни буржуазной Англии, ни царской России. И это было естественно для государства, где воровство и растраты были возведены правящей кликой в принцип существования.

Таким образом, буржуазные военные реформы, которые во Франции благодаря буржуазной революции конца XVIII в. были проведены раньше и последовательнее, чем в других европейских странах, давали вооруженным силам страны значительные преимущества в борьбе с противником, но перечисленные выше недостатки снижали боевые качества французской армии и флота, ослабляя их боевую мощь.

Турецкая армия состояла из шести корпусов, но в ходе Крымской войны почти все ее войска слились в два корпуса — Румелийский на Балканах и Анатолийский в Закавказье, которые составили как бы отдельные армии. Каждый корпус делился на две дивизии, дивизия — на три бригады и артиллерийский полк, бригада — на пехотный и кавалерийский полки. Полки всех родов войск были примерно равны русским. Пехотные полки подразделялись на четыре батальона (по восемь рот в каждом), кавалерийские — на шесть эскадронов, а артиллерийские — на пятнадцать четырехорудийных батарей.

Комплектовалась турецкая армия, как и русская, рекрутскими наборами, но срок действительной службы был всего 5 лет, и это давало возможность накопить достаточное количество обученного запаса, чтобы в случае войны увеличить армию почти вдвое. При этом, кроме регулярной армии, турецкое правительство могло располагать еще войсками вассальных государств Оттоманской империи и значительным количеством иррегулярной конницы (башибузуков). Всего в Крымской войне Турция оказалась способной выставить до 400 тысяч солдат и офицеров.

Турецкий военно-морской флот состоял из семи парусных линейных кораблей, шести парусных и шести паровых фрегатов, а также 24 парусных судов меньшего размера и нескольких десятков вспомогательных судов.

Управление вооруженными силами Турции официально было сосредоточено в соответствующих министерствах, но фактически находилось в руках английских и французских «советников» при турецких генералах. Турецкий командный состав нельзя было сравнивать даже с англофранцузским. Большинство турецких генералов и офицеров, не говоря уже о солдатах, было неграмотно. Блестящую военную карьеру нередко делали лакеи, повара, евнухи и прочая челядь султанского двора.

Вооружена была основная масса турецких войск гладкоствольными ружьями. Только перед самой Крымской войной Англия предоставила Турции довольно большое количество нарезного оружия, и это дало возможность вооружить им около четверти всей турецкой регулярной пехоты. Материальная часть артиллерии и вообще все снаряжение турецких войск также было в основном английского и французского происхождения. В области тактики сухопутных сил турки слепо придерживались французских уставов, а тактика их флота целиком определялась указаниями английских офицеров. Что же касается злоупотреблений в области военного снабжения, то здесь Турция оставляла далеко позади все прочие страны.

В составе вооруженных сил англо-франко-турецкой коалиции действовал и 15-тысячный корпус Сардинского королевства, одного из государств, на которые распадалась в то время Италия. Этот корпус был послан в Крым в начале 1855 г. по настоянию Наполеона III. Войска Сардинского королевства, сателлита Франции, по своей организации, комплектованию, вооружению и тактике во многом напоминали французскую армию. Следует отметить, что впоследствии в борьбе за независимость и объединение Италии эти войска продемонстрировали высокие боевые качества, а в Крыму они сражались плохо, причем многочисленные перебежчики-итальянцы в один голос заявляли, что в их корпусе никто не хочет драться против русских.

Говоря о противниках России в Крымской войне, нельзя не упомянуть также об Австрии, Пруссии и Швеции. Армии этих государств, насчитывавшие в общей сложности свыше миллиона солдат и офицеров, не вели активных боевых действий, но своим угрожающим положением заставили русское командование оставить на западной границе страны около 3/4 своих сухопутных сил. Нетрудно понять, какое серьезное влияние это должно было оказать и, действительно, оказало на ход войны и ее исход.

Сравнение вооруженных сил России и образовавшейся против нее коалиции показывает, что войска коалиции были многочисленнее и располагали гораздо большим количеством нарезного оружия, чем русские войска, а военно-морской флот коалиции насчитывал в несколько раз больше кораблей (особенно паровых), чем русский флот. Но это же сравнение опровергает утверждения буржуазных историков Запада и России об имевшем якобы место абсолютном превосходстве английской и французской армии и флота над русской армией и флотом в отношении стратегии и тактики, в отношении боевой подготовки войск и организаторских способностей командного состава, в отношении всей военной системы в целом. Факты говорят о том, что военные системы Англии, Франции, Турции и примыкавших к ним держав страдали не менее серьезными пороками, чем военная система царской России.

При этом следует учитывать, что на боевые качества вооруженных сил обеих сторон очень существенное влияние оказало отношение солдат и офицеров к начавшейся войне. Вначале это отношение всюду было резко отрицательным: спор о «святых местах» нигде не вызывал воодушевления и готовности идти на жертвы, связанные с войной. «Война с Россией из-за Восточного вопроса весьма непопулярна во Франции», — вынужден был признать английский генерал Дж. Бургойн, посетивший в то время Париж[26]. Муж английской королевы — принц Альберт с тревогой писал о недовольстве, с которым было встречено известие о войне в английской армии и флоте[27]. В Турции это известие вызвало, по словам русского консула, «большой ропот» среди народа[28].

«Войны здесь никто не желает», — указывалось в секретном жандармском донесении из одного уголка России о настроении населения накануне разрыва с Турцией. «Желают, чтобы политические вопросы кончились миролюбиво», — сообщалось из другого города. «Надеются, что дело не дойдет до войны, которой никто не желает», — доносили из третьего[29]. «Подошла война проклятая, да уж больно и лиха!»[30] — отзывались о Крымской войне русские крестьяне в поэме Н. А. Некрасова, умевшего необыкновенно точно передавать настроение простого народа тогдашней России. «Царь дурит — народу горюшко», — так укладывались в сознании русского народа причины Крымской войны и ее следствия.

«Войска собираются на готовящуюся войну равнодушно, по привычке безусловно повиноваться — и только… Энтузиазма в пользу вопроса, за который идем ратовать, в них, конечно, незаметно», — писал о своей армии один из русских офицеров. — «Причину настоящей апатии многих из наших офицеров, их безучастия к готовящейся войне надлежит искать в совершенном незнании поводов к ней, так сказать, в непопулярности ее как войны, повидимому, ничем другим не вызванной, кроме каких-то отвлеченных политических и дипломатических соображений, нам совершенно чуждых и непонятных. Быть может, если бы какая видимая опасность грозила нашему отечеству и мы были призваны к оружию для его защиты, другие чувства охватили бы сердца наших офицеров… А теперь значительная часть их не стесняется вслух выражать свое неудовольствие»[31].

Это «война, в которой я, признаюсь, участвую с отвращением», — еще более резко высказался в своем дневнике другой русский офицер. — «Чтобы воевать усердно, надобно иметь идею, за что охотно пожертвовал бы жизнью, а так, по прихоти деспота, подставлять лоб, право, никому нет охоты»[32].

С таким настроением шли на войну русские солдаты и офицеры. И не могло быть никакого сомнения в том, что они стали бы относиться к своим обязанностям на войне так же формально, как это наблюдалось в вооруженных силах коалиции, если бы Крымская война не приняла такой оборот, когда «видимая опасность» стала, действительно, грозить России, когда иноземные захватчики вторглись в пределы страны, предавая пожару и разграблению ее города и села. Тогда русские войска встали на защиту Родины со всей свойственной им отвагой и самоотверженностью, обретя моральный перевес над врагом.

Очень ярко и убедительно высказался впоследствии по этому поводу один из русских участников войны. «Вначале, — вспоминал он, — цели Крымской войны для русских были неясны, неопределенны, и понятие „турки бунтуют“, с которым мы брались за винтовку, не воодушевляло, да и не могло воодушевлять народные массы; но как только европейская коалиция окончательно образовалась, когда со всех сторон приходилось ожидать вторжения врага, наконец, когда мы у себя в отечестве столкнулись с врагом, — положение значительно изменилось: туманные, невыясненные цели заменились другими, твердыми, вполне определенными. Ясно стало всем, что надо делать: надо защищать отечество, отстоять свою землю и изгнать врага. Необходимость обороны стала всем понятна, и все, что мыслило и могло действовать в России, сосредоточилось на этой цели…»[33].

В своей борьбе против иноземных захватчиков русские войска нашли сочувствие и поддержку народов России. Жители прибрежных селений — русские, украинцы, финны, эстонцы, латыши — принимали активное участие в отражении пиратских нападений англо-французского флота на морские побережья России, не раз обращая в бегство вражеские десанты. Грузины, армяне и азербайджанцы перед угрозой очередного опустошения их края турецкими полчищами выделили в помощь русским войскам многочисленное ополчение, а затем развернули партизанскую борьбу, принявшую в Грузии массовый характер.

Кроме того, нанося удары по Оттоманской империи, Россия оказывала серьезную помощь балканским народам, ибо по своим объективным результатам победы русского оружия способствовали успехам национально-освободительной борьбы народов Балканского полуострова против многовекового турецкого ига. Поэтому болгары, румыны, греки, сербы и другие балканские народы, видевшие в русской армии, по выражению К. Маркса и Ф. Энгельса, «свою единственную опору, свою освободительницу»[34], не останавливались ни перед какими жертвами, чтобы помочь ей, с восторгом встречая каждое известие о русской победе.

Вот почему английский, французский и турецкий солдат, дравшийся на чужой земле и во имя чуждых ему интересов, дравшийся только под страхом наказания или в надежде на грабеж, значительно уступал по своему боевому духу русскому солдату, который воспринимал войну как защиту Родины от иноземных захватчиков и пользовался при этом сочувствием и поддержкой со стороны народа. «Наш воин, — писал в связи с этим прогрессивный грузинский публицист Н. Николадзе, — имел перед вражеским то преимущество, что воевал за свою отчизну, очаг, семью. Вражеский же воевал ради разорения и разграбления других».

Превосходство русских войск в моральном отношении и сильно развитые в их среде прогрессивные боевые традиции дали им возможность оказать серьезное сопротивление силам англо-франко-турецкой коалиции, несмотря на значительный численный перевес последней в людях и технике.

Начало войны

Войну против России правящие круги Англии и Франции намеревались вести, по своему обыкновению, в основном чужими руками.

Первый удар России должна была нанести Турция, ставшая орудием англо-французской политики. Турецкая армия, пользуясь возможностью беспрепятственно сосредоточить против русских войск на Дунае и в Закавказье превосходящие силы, должна была нанести им тяжелое поражение. Затем ожидалось выступление против России остальных ее соседей, воодушевленных успехом турок. Английские и французские послы в Вене, Берлине, Стокгольме и Тегеране не скупились ни на какие обещания, чтобы склонить австрийское, прусское, шведское и персидское правительства к разрыву с Россией. Собственные вооруженные силы правящие круги Англии и Франции намеревались ввести в действие несколько позднее, чтобы нанести истощенному войной противнику завершающий удар и принудить его к окончательной капитуляции.

Сосредоточив почти 150-тысячную армию на Дунае и более чем 100-тысячную армию на границе с Россией в Закавказье, турецкое правительство 26 сентября 1853 г.[35] предъявило России ультиматум с требованием отвода ее войск из Молдавии и Валахии.

Николай I оставил турецкий ультиматум без внимания. Зная о неспособности Турции вести войну против России без поддержки других великих держав и все еще не веря в то, что эти державы могут образовать враждебную России коалицию, он не придавал угрозам турок никакого значения. Русская армия продолжала оставаться на положении мирного времени. Русские дипломаты продолжали вести переговоры с правительствами Англии, Франции и Австрии об условиях, на которых эти правительства согласны были бы примириться с капитуляцией султана перед царем.

Между тем 4 октября, не дожидаясь даже истечения поставленного в ультиматуме срока, турецкое правительство объявило России войну и приказало своим войскам открыть боевые действия.

На Дунае турецкой армии противостояло несколько русских дивизий общей численностью около 82 тысяч человек. Таким образом, турецкие войска имели здесь почти двойное превосходство в силах. К тому же командовавший русскими войсками генерал М. Д. Горчаков, получив из Петербурга заверения, что до войны дело не дойдет, разбросал свои силы мелкими отрядами по берегу Дуная, рассчитывая на борьбу лишь с диверсионными группами турок. Это давало наступавшим возможность разбить русские отряды по частям.

Однако турецкий главнокомандующий генерал Омер-паша и его англо-французские советники не сумели правильно организовать наступление. Вместо того чтобы сосредоточить войска на направлении главного удара, они, желая повсюду сохранить превосходство в силах, также растянули Румелийскую армию турок на широком фронте и этим намного ослабили силу ее удара.

Турецкие войска начали военные действия с нападения на русские заставы, стараясь разведать силы русской армии. Затем большой отряд турок переправился через Дунай у самой границы Валахии с Сербией, где не было русских войск, и беспрепятственно занял город Калафат, превратив его в укрепленный лагерь. Чтобы не допустить такой же переправы и на другом фланге, Горчаков приказал двинуть вверх по Дунаю русскую речную флотилию. 23 октября турки попытались преградить дорогу судам флотилии артиллерийским огнем из крепости Исакча, но потерпели неудачу. Меткими ответными выстрелами русские артиллеристы подбили большую часть вражеских орудий и подожгли лагерь турецких войск. Дунайская флотилия выполнила, таким образом, поставленную перед ней задачу, прикрыв левый фланг расположения русских войск.

Тогда главные силы Омер-паши начали наступление в центре, в направлении на столицу Валахии — Бухарест. 2 ноября 10-тысячный турецкий отряд переправился через Дунай и занял сильно укрепленную позицию у села Ольтеница. Эта позиция должна была послужить опорным пунктом для дальнейших действий. Чтобы выбить из нее врага, нужно было сосредоточить здесь превосходящие силы и тщательно подготовить атаку. Однако командир ближайшего русского отряда генерал Данненберг, не проведя должной разведки, решил сбросить турок в Дунай собственными силами, хотя в его распоряжении было всего около 6 тысяч человек — почти вдвое меньше, чем у противника.

4 ноября, после непродолжительной артиллерийской подготовки, русские двинулись на штурм. Они пошли в атаку массивными батальонными колоннами — так, как это предписывалось уставами, — и понесли тяжелые потери от огня турецких войск. Тем не менее, благодаря стойкости русских воинов, передовые шеренги наступавших достигли вала турецких укреплений, вызвав панику среди их защитников. Многие русские солдаты и офицеры оставались в строю, получив по нескольку ран. Только сигнал отбоя, данный по приказу Данненберга, растерявшегося при известии о больших потерях, спас турок от разгрома. Русские батальоны вынуждены были отойти на исходные позиции. Но и противнику исход боя не принес существенных результатов. Через несколько дней, опасаясь новой атаки русских, к которым подошли резервы, Омер-паша поспешил отвести остатки своего отряда обратно за Дунай.

Такой же неудачной оказалась попытка наступления турецких войск в районе Калафата. Сначала они попробовали принудить к отступлению русские отряды, стянутые к Калафату, высадив десант у них в тылу. 15 ноября свыше двух тысяч турок переправились через Дунай у села Турно, угрожая русским обходом с тыла. Однако подоспевшие к месту высадки десанта казачьи сотни подполковника Шапошникова, заманив противника в засаду, стремительно обрушились на него со всех сторон. Турки в панике бежали к своим лодкам, хотя их силы по крайней мере впятеро превосходили силы казаков.

После этого турецкое командование приняло решение прорвать цепь русских отрядов у Калафата с фронта.

30 ноября у села Расту турецкий кавалерийский полк атаковал стоявшую в дозоре казачью сотню, под командованием хорунжего Крохина. Отступая, Крохин дал знать о нападении противника соседним дозорам.

Дунайский театр военных действий.

Вскоре находившаяся поблизости казачья сотня под командованием есаула Афанасьева скрытно подошла к противнику сзади и внезапно атаковала его. Тогда Крохин повернул на врага и своих казаков. Турецкий кавалерийский полк был разбит.

Бои под Турно и Расту продемонстрировали высокие боевые качества казачьей конницы, которой сравнительно мало коснулась мертвящая регламентация николаевских уставов. Тактика этой конницы, опиравшейся в своих действиях на богатый военный опыт нескольких столетий, оказалась в новых условиях боя наиболее передовой, ей впоследствии стала подражать вся кавалерия в целом.

Поражения турецких войск в боях под Турно и Расту привели к тому, что командир Калафатского отряда турок генерал Ахмет-паша почти целый месяц не решался возобновить наступление, подтягивая к себе всё новые резервы, пока, наконец, не довел свои силы до 20 тысяч человек. Примерно в это же время он получил точные сведения и о силах русских. Против него стояли лагерями в 25–30 км друг от друга три русских пехотных полка, усиленные кавалерией и артиллерией, численностью до 2 тысяч человек каждый. Таким образом, перед 20-тысячным турецким отрядом открывалась возможность разбить один за другим вдесятеро слабейшие отряды русских и открыть себе дорогу в тыл главных сил Горчакова, расположенных у Бухареста.

31 декабря Ахмет-паша попытался разгромить силами своей конницы Тобольский пехотный полк, стоявший в селе Четати (к северу от Калафата). Турецкая конница внезапной атакой ворвалась в село, но попала под перекрестный огонь стрелков, рассыпавшихся за плетнями. Затем передние ряды атаковавших были встречены картечью замаскированных орудий, и стремительная контратака тобольцев обратила противника в беспорядочное бегство.

6 января 1854 г. турки повторили нападение силами всего своего отряда. Свыше трех часов подряд отбивали тобольцы натиск противника, укрывшись за валом, которым было обнесено село, а когда туркам удалось обойти их с тыла, командир русского полка полковник Баумгартен организовал отход с боем на более выгодную позицию за околицей, выбив оттуда вражескую конницу. На этой позиции русские оборонялись с прежним упорством. Был случай, когда две роты тобольцев бросились в штыки на три турецких кавалерийских полка и с помощью эскадрона гусаров и сотни казаков обратили вспять несущуюся на них лавину. После напряженного пятичасового боя силы оборонявшихся стали подходить к концу: две трети солдат и офицеров вышли из строя, боеприпасы оказались на исходе. Однако героический полк продолжал стоять насмерть, штыками отбиваясь от наседавшего врага.

Стойкость и боевое мастерство тобольцев позволили им продержаться до подхода подкреплений. На помощь товарищам, пройдя свыше 30 км напрямик — по пашням и лугам, — подоспел Одесский егерский полк и, отвлекая противника на себя, с хода бросился в атаку на турок. Атака егерей потерпела неудачу, но тобольцы, благодаря самоотверженности их боевых товарищей, были спасены.

Вскоре турецкие дозоры донесли Ахмет-паше о появлении и третьего русского полка, грозившего отрезать путь к Калафату. При известии об этом турки обратились в беспорядочное бегство. Достаточно было свежему русскому полку атаковать деморализованного противника, и отряд Ахмет-паши перестал бы существовать. Но командир полка, бездарный генерал Анреп, бывший вместе с тем начальником всего русского отряда под Калафатом, предпочел выжидать «прояснения обстановки», до тех пор пока остатки турецкого отряда не скрылись в своем лагере.

После поражения у Четати турецкое командование на время прекратило активные боевые действия в районе Дуная, ожидая поддержки со стороны вооруженных сил Англии и Франции. Что же касается самого боя при Четати, то он в течение целого полустолетия продолжал рассматриваться в военной литературе как классический образец обороны селения.

Еще более неблагоприятно складывалась вначале для России обстановка в Закавказье.

Здесь почти все русские войска была растянуты цепью застав вокруг горных районов, занятых отрядами Шамиля и его наместников, так что на русско-турецкой границе оставались только небольшие гарнизоны древних, полуразвалившихся крепостей Ахалцых, Ахалкалаки, Александрополь и Эривань — всего около 5 тыс. человек. Перебросить им на помощь сколько-нибудь значительное количество войск с кордонной линии представлялось невозможным, так как это открыло бы дорогу Шамилю. Подкрепления же из центральной России могли прибыть сюда лишь через несколько месяцев.

Значительно осложнял оборону Закавказья и характер театра военных действий. Труднопроходимые хребты делили его на четыре направления: Батум — Кутаис, Ардаган — Ахалцых, Карс — Александрополь и Баязет — Эривань, в силу чего пограничные отряды оборонявшихся лишены были возможности оказывать друг другу быструю помощь. Да и на указанных направлениях единственными путями сообщения служили караванные тропы, годные для движения лишь в сухое время года, так что зимой никакие серьезные боевые действия были здесь невозможны.

Кавказский театр военных действий.

Учитывая все это, турецкое командование не сомневалось в успехе. Четыре корпуса[36] Анатолийской армии, сосредоточенные в Батуме, Ардагане, Карсе и Баязете, должны были смять пограничные отряды русских и наступать на Тифлис. Вместе с тем с севера на Тифлис ожидалось наступление отрядов Шамиля. Одновременно на Черноморском побережье Грузии турецкий флот должен был высадить крупный десант с задачей перерезать коммуникации оборонявшихся. После этого разгром русских кордонов, растянутых на сотни километров вокруг Кавказского хребта, представлялся неминуемым. «Царь должен быть отброшен за Терек и Кубань; это окончательно решено в совете союзных держав», — гласило письмо турецкого командования Шамилю, перехваченное казаками[37].

Первым двинулся на Тифлис Шамиль. Торопясь использовать благоприятное для действий в горах время года, он не стал дожидаться наступления турецкой армии, и уже 6 сентября 1853 г. его 15-тысячный отряд попытался прорвать русскую кордонную линию у селения Закаталы. Однако, несмотря на подавляющий перевес в силах, нападавшие были разбиты и отброшены обратно в горы впятеро слабейшим русским отрядом. Тогда, проделав большой переход по горным тропам, Шамиль осадил недостроенный кордонный пост Месельдегер, занятый всего двумя ротами гарнизона, не имевшего к тому же достаточных запасов пороха, продовольствия и воды. Пять суток подряд стояли насмерть героические защитники поста, страдая от голода и жажды, штыками отбили два штурма и продержались до подхода подкреплений, обративших противника в бегство.

Поражение Шамиля было первым ударом по планам турецкого командования. За ним последовал и второй: 6 октября на Черноморском побережье Грузии высадилась русская пехотная дивизия, переброшенная из Севастополя на кораблях Черноморского флота.

Для того чтобы понять, какой неожиданностью было для турок прибытие в Закавказье этой дивизии, следует знать, что транспортировка значительных контингентов войск на парусных судах требовала весьма длительного времени. Осенние же бури и угроза со стороны турецкого флота должны были еще более осложнить действия подобного рода, так что турецкое командование оставалось на этот счет совершенно спокойным. Легко представить себе, какое впечатление произвело на противника сообщение о том, что русские моряки блестяще справились со своей задачей за один рейс, в течение всего лишь 8 дней.

После этого русский Черноморский флот продолжал активное крейсерство на морских коммуникациях противника, одержав несколько замечательных побед. Так, например, 17 ноября 1853 г. пароходо-фрегат «Владимир», шедший под флагом адмирала Корнилова, в упорном бою принудил к сдаче турецкий пароходо-фрегат «Перваз-Бахри», а спустя четыре дня фрегат «Флора» искусной обороной заставил обратиться в бегство три вражеских пароходо-фрегата, тяжело повредив один из них.

Бой парохода «Владимир» с турецким пароходом «Перваз-Бахри» 17 ноября 1853 г. Худ. А. Боголюбов.

Прибытие свежей дивизии, устранение на время опасности со стороны отрядов Шамиля и патриотический подъем народов Закавказья, выставивших более чем 10-тысячное ополчение, позволили русскому командованию сформировать 30-тысячный Действующий корпус, отряды которого существенно усилили гарнизоны пограничных крепостей.

Обрадованный улучшением обстановки в Закавказье, Николай I потребовал немедленного перехода в наступление на главную турецкую крепость — Карс. Но командующий Действующим корпусом генерал Бебутов воспротивился такой авантюре: Анатолийская армия турок продолжала оставаться более чем втрое сильнее русских отрядов, и попытка осадить крепость врага при таком соотношении сил могла окончиться катастрофой. Решено было выждать наступления противника и попытаться разбить его в поле, где шансы сторон несколько уравнивались.

Турецкая армия нанесла свой первый удар на Кутаисском направлении. В ночь на 27 октября 7-тысячный отряд ее Батумского корпуса напал на пограничный приморский пост св. Николая. Целую ночь маленький гарнизон поста героически отбивал атаки противника, а когда кончились боеприпасы, оставшиеся в живых бросились в штыки и пробились к своим.

Захватив пост и учинив там зверскую расправу над мирным населением, турки устроили завалы на пути подхода русских резервов, рассчитывая уничтожить их огнем из засады. Однако первый же русский отряд, подошедший к завалам, спутал все карты захватчиков. Обнаружив засаду, русские атаковали ее не как обычно сомкнутой колонной, а рассыпным строем, издавна применявшимся кавказскими пластунами в борьбе с врагом; атаковавшие без больших потерь сошлись с противником врукопашную и обратили его в бегство. Только поспешно разрушив мост через реку, турки смогли спастись от полного разгрома и получили возможность укрепиться в захваченном посту.

Через несколько дней к посту с целью разведки подошел русский пароход «Колхида». При выполнении задания он сел на мель в 150 м от берега и подвергся с него орудийному обстрелу, в то время как десятки турецких баркасов устремились на абордаж. Команда «Колхиды», не потеряв присутствия духа, вступила в неравный бой, ведя одновременно работу по снятию судна с мели. Вскоре турецкие баркасы принуждены были повернуть назад, а «Колхида», продолжая перестрелку с врагом, сошла с мели и благополучно вернулась на базу.

Здесь уместно напомнить, что когда весной следующего года английский пароходо-фрегат «Тигр» сел на мель недалеко от Одессы, то команда его спустила флаг после первых же выстрелов с берега.

Несмотря, однако, на результат боя у поста св. Николая, русские войска вынуждены были отойти к Кутаису. Им угрожал вчетверо превосходивший их силами Батумский корпус, ожидавший лишь высадки десанта в тылу у русского отряда, чтобы окружить и уничтожить этот отряд, открыв себе тем самым дорогу на Тифлис с запада. И неизвестно, как развернулись бы здесь события, если бы турецкий флот не постигла катастрофа при Синопе.

Когда русское командование получило сведения о сосредоточении в Синопской гавани турецкого флота, имевшего целью перебросить морем десант в тыл русским войскам в Закавказье, Нахимов принял смелое решение сорвать этот план, уничтожив корабли противника. Чтобы не упустить их, его эскадра блокировала Синопскую гавань, где успело уже сосредоточиться 7 фрегатов, 3 корвета, один пароходо-фрегат, один малый пароход и 4 транспортных судна турок. В это же время Корнилов с отрядом пароходо-фрегатов крейсировал к западу от Синопа, перед Босфором, откуда к противнику могли подойти подкрепления.

Штормовая погода сильно затрудняла блокаду Синопа. После одного из штормов часть кораблей пришлось отправить на ремонт в Севастополь, и Нахимов остался с тремя кораблями против двенадцати военных судов противника. Это грозило разгромом русского флота по частям, и поэтому Нахимов, получив подкрепления, усилившие его эскадру до шести линейных кораблей и двух фрегатов, решил немедленно атаковать противника, не ожидая более его выхода из гавани.

Сражение в гавани могло усилить огневую мощь турецкой эскадры более чем вдвое: здесь ее поддерживал огонь 44 тяжелых орудий батарей береговой обороны, а, кроме того, турецкие суда получали возможность свезти на берег орудия одного борта и организовать огонь таким образом, чтобы русская эскадра с ее 359 орудиями одного борта попала под перекрестный обстрел более чем 500 турецких орудий. Наконец, турки имели в своем распоряжении два парохода, а русские располагали лишь парусными кораблями, менее способными к быстрому маневрированию в гавани. Нахимов повел свои корабли в атаку, сознавая громадный риск и напряженность предстоящего сражения. Но он твердо полагался на боевое мастерство, выдержку и сноровку русских моряков.

Со своей стороны, командующий турецкой эскадрой в Синопе адмирал Осман-паша и его английский советник капитан Слейд были настолько уверены в том, что русская эскадра не посмеет атаковать их суда в гавани, что сочли излишним принять какие-либо серьезные меры на этот случай.

30 ноября 1853 г. корабли Нахимова, оставив фрегаты позади для действий против вражеских пароходов, двумя колоннами двинулись в Синопскую гавань. Противник встретил их залпами всех своих орудий. Рассчитывая вывести из строя большинство русских матросов в тот момент, когда им придется убирать паруса на мачтах, перед тем как стать на якорь, Осман-паша приказал сосредоточить огонь не по палубам кораблей, а именно по мачтам. Однако Нахимов заранее учел возможность такого приема со стороны турок. Он решил становиться на якорь, не посылая людей по мачтам для свертывания парусов, а убирать их при помощи канатов прямое палубы. В результате турецкие ядра, проносясь над палубами, дырявили паруса, ломали рангоут[38], а матросы внизу оставались невредимыми. Подойдя к судам турок на 350 м, русские корабли развернулись и стали на якорь, а затем открыли ответный огонь в упор.

Флагманский корабль Нахимова «Императрица Мария» вступил в единоборство с флагманским фрегатом Осман-паши «Ауни-Аллах». Не выдержав меткого огня русских артиллеристов, турки отклепали якорь и попытались спастись бегством, но посадили фрегат на мель и бежали на лодках. После этого Нахимов перенес огонь на другой турецкий фрегат, который вскоре загорелся и также сел на мель.

Столь же успешно действовали и остальные русские корабли. Корабль «Константин» метким попаданием взорвал турецкий фрегат, а затем вывел из строя еще один фрегат и один корвет противника. Корабль «Париж» также уничтожил два вражеских фрегата и корвет, после чего сосредоточил огонь на береговой батарее противника. В то же время корабль «Чесма» полностью подавил еще две береговые батареи, а корабли «Три святителя» и «Ростислав» покончили с остальными судами и береговыми батареями турок. Русские корабли в отличие от турецких судов умело взаимодействовали, помогая друг другу. Так, когда командир корабля «Ростислав» заметил, что береговая батарея врага наносит сильные повреждения стоявшему рядом кораблю «Три святителя», он немедленно приказал перенести огонь на эту батарею и вскоре подавил ее. В это же самое время «Париж» отвлек на себя огонь турецкого фрегата, который обстреливал «Ростислава».

Синопское сражение. Худ. И. Айвазовский.

Большую выдержку, самоотверженность и героизм проявили в Синопском сражении русские моряки. Под градом неприятельских снарядов они хладнокровно заряжали орудия и уверенно наводили их на цель, не прерывая своей работы даже при попаданиях ядер противника в корпус корабля. В разгар сражения русские корабли выпускали по противнику до 200 снарядов в минуту. Такой скорострельности не достигали в то время моряки ни одного флота в мире.

Много славных подвигов совершили русские моряки в самые напряженные моменты сражения. Когда, например, один из вражеских снарядов разорвался в батарейной палубе «Ростислава» и огонь начал подбираться к крюйт-камере, где хранились запасы пороха, мичман Колокольцев, рискуя жизнью, потушил пожар и предотвратил взрыв корабля. Мичман Варницкий, с несколькими матросами, несмотря на ранение, бросился в шлюпку и под огнем противника заменил перебитый вражеским снарядом трос, который удерживал корабль в нужном для ведения огня положении по отношению к стоявшему против него турецкому фрегату.

После ожесточенного артиллерийского боя турецкая эскадра и береговые батареи были уничтожены, а оставшиеся в живых турецкие моряки частью бежали, а частью, во главе с Осман-пашой, сдались в плен. Из судов спасся позорным бегством лишь пароходо-фрегат «Таиф» под флагом Слейда. Не спросив разрешения командующего, Слейд приказал вывести «Таиф» из боевого порядка и, прорвавшись через линию русских кораблей, быстро ушел от погони фрегатов. При обходе Синопского мыса он столкнулся с пароходами Корнилова, спешившего на помощь Нахимову, но, пользуясь преимуществом в скорости хода, после короткой перестрелки ушел и от их погони.

Потери турок убитыми, утонувшими и пленными превышали 3 тысячи человек, что составляло около трех четвертей всего состава эскадры. Потери русских были сравнительно незначительными. Они составляли всего 38 человек убитыми и 235 ранеными. Все русские корабли, несмотря на повреждения, благополучно вернулись в Севастополь.

Синопское сражение продемонстрировало превосходство передовой тактики Нахимова над тактикой турецкого флота с его английскими инструкторами. Смелость замысла, внезапность нападения, выдержка и героизм русских моряков, меткость их огня, четкость маневров и самоотверженная взаимопомощь кораблей эскадры Нахимова, — вот причины выдающейся победы русского флота в этом сражении, получившем всемирную известность.

Потрясенное синопской катастрофой, турецкое командование так и не решилось двинуть в наступление свой Батумский корпус до самого начала следующей кампании.

Между тем, пока Нахимов блокировал Синоп и положение на Кутаисском направлении продолжало оставаться до крайности напряженным, в наступление перешли главные силы Анатолийской армии. Вскоре передовые отряды башибузуков перешли границу и начали опустошать окрестные селения, грабя, убивая и угоняя в рабство мирных жителей. Чтобы положить предел этим зверствам, Бебутов выдвинул большую часть Александропольского отряда к границе с заданием отбросить башибузуков.

Командовавший этими силами генерал Орбелиани начал движение в старом боевом порядке — громоздкими линиями — и не организовал разведки. В результате отступавшим башибузукам удалось 14 ноября навести русский отряд у села Баяндур на весь 45-тысячный турецкий корпус, превосходивший его численностью почти в семь раз. При этом Орбелиани только что форсировал с боем глубокий овраг, и попытка отхода грозила ему разгромом на обратной переправе. Приходилось принимать бой в самых невыгодных условиях.

Несколько атак турецких войск были отражены оборонявшимися благодаря искусному совместному действию родов войск. Противника встречали одновременно и картечь артиллерии, и контратаки пехоты, и фланговые удары кавалерии. Но и прижатые к оврагу русские части несли в свою очередь большие потери от огня турецкой артиллерии, так что положение их становилось все более критическим. К счастью, в этот момент на поле боя подоспел Бебутов с остальной частью Александропольского отряда, и, хотя турки продолжали оставаться по меньшей мере вчетверо сильнее своего противника, они предпочли ретироваться, потеряв в бесплодных атаках несколько тысяч человек убитыми и ранеными.

Одновременно с главными силами двинулся на Ахалцых Ардаганский корпус турок. Блокировав гарнизон Ахалцыха, он частью сил попытался прорваться к Тифлису через Боржомское ущелье, но 18 ноября авангард его был разгромлен у селения Ацхур подоспевшими резервами русских, и турки вынуждены были снять блокаду Ахалцыха, отойдя на укрепленную позицию перед городом в ожидании подкреплений. Чтобы не дать противнику усилиться, командир русского отряда генерал Андроников решил атаковать его, невзирая на тройной перевес турецких войск в силах.

26 ноября русские части форсировали под огнем противника горную реку и штурмом взяли завалы с установленной на них артиллерией. Однако турки, укрывшись за саклями и заборами близлежащего селения, начали расстреливать ружейным огнем в упор смыкавшиеся для атаки колонны. Тогда русские солдаты, вопреки требованиям уставов, стихийно рассыпались в цепи и, выбив противника из селения, развили энергичное преследование.

Новое для того времени построение атакующих и на этот раз дало положительные результаты. Все попытки турок закрепиться на запасных рубежах потерпели неудачу. Одновременно была разгромлена турецкая конница, пытавшаяся обойти атакующие части с тыла. К вечеру 26 ноября в Ардаган прискакали лишь 3–4 тысячи конников. Это было все, что осталось от 20-тысячного Ардаганского корпуса: потеряв надежду на возможность безнаказанного грабежа, основная масса его солдат и офицеров дезертировала из армии.

После разгрома турок под Ахалцыхом перешли, наконец, в наступление главные силы русских войск. Учитывая опыт боя при Баяндуре, Бебутов повел свой отряд в новом, более гибком походном порядке с широко развитой системой походного охранения и разведки, что позволило ему 1 декабря обнаружить турецкий корпус на позиции у селения Баш-Кадыклар и своевременно изготовиться к бою.

Но Бебутов двинул свои части в атаку скученной массой уставного боевого порядка, и это дало туркам возможность подвергнуть русские колонны фланговому обстрелу, а затем, пользуясь своим численным превосходством, создать угрозу захвата их в «клещи». Оказавшись под угрозой разгрома, Бебутов вынужден был расположить свои войска не по шаблону, а в соответствии с обстановкой на поле боя: часть пехоты продолжала наступать в центре, другая часть повернула против правого крыла турок, а кавалерия развернулась для прикрытия обоих флангов.

В центре наступавшие быстро одержали победу. Турецкие войска были сбиты здесь с позиции и отброшены за речку. Но попытка атаковать правое крыло турок окончилась неудачей. Атака была отбита картечью турецких батарей. Дело спасли высокий наступательный порыв русских воинов и обычная в Кавказском корпусе четкость совместного действия родов войск. Пехота, рассыпавшись в цепи, снова ринулась на противника, артиллерия и стрелки поддержали ее своим огнем, а кавалерия под командованием генерала Багговута, обойдя турок с фланга и тыла, опрокинула их конницу и врубилась в пехоту. Не выдержав такого натиска, правое крыло турецких войск дрогнуло и обратилось в бегство, увлекая за собой и войска в центре.

Между тем пока в центре и на правом фланге турецкой позиции кипел еще напряженный бой, небольшой отряд русской конницы под командованием генерала Чавчавадзе сдерживал левое крыло турок, обходившее русских с другого фланга. При этом русские эскадроны проявили замечательное боевое мастерство. Часть их встречала атакующих контратакой в лоб, другая — в то же самое время била их с флангов, а третья — обеспечивала собственные фланги, громя обходившую их конницу.

Наконец, обратились в бегство войска и этого крыла. Разгром турецкого корпуса был полным. Турки потеряли около 8 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными. Кроме того, свыше 15 тысяч турецких солдат и офицеров, пользуясь паникой, дезертировали, так что в Карс вернулось не более 20 тысяч — меньше половины корпуса. Потери русских войск доходили до 1500 человек убитыми и ранеными.

Разгром турок в сражении при Баш-Кадыкларе означал для союзников крушение их планов захватить Кавказ одним ударом. Но и русские войска не имели более сил для завершающего удара. Бебутов вторично воспротивился авантюристическому требованию Николая I продолжать наступление любой ценой и настоял на том, чтобы его истощенные напряженной борьбой отряды были отведены обратно в пограничные крепости для пополнения людьми и боеприпасами. Турки получили длительную передышку.

Открытое вступление в войну Англии и Франции

К началу 1854 г. стало ясно, что расчет англо-французских стратегов нанести поражение России силами одной Турции полностью провалился. Тяжелое поражение, напротив, было нанесено Турции, что разумеется, отнюдь не способствовало расширению антирусской коалиции.

В этих условиях правительствам Англии и Франции пришлось спешно вводить в действие свои собственные вооруженные силы. 3 января 1854 г. соединенный англофранцузский флот в составе 89 линейных кораблей и фрегатов (из них примерно три четверти паровых) вошел в Черное море, заставив гораздо более слабый русский флот укрыться на Севастопольском рейде. Вместе с тем в Константинополь были направлены 60-тысячная французская и 50-тысячная английская армии с целью совместного с турками наступления на русские войска. Кроме того, значительные военно-морские силы союзников были двинуты в Балтийское море, а отдельные эскадры— в Белое море и к Тихоокеанскому побережью России. В начале апреля 1854 г. Англия и Франция официально объявили России войну.

Ободренное открытой поддержкой со стороны Англии и Франции, командование Румелийской армии турок опять попыталось предпринять наступление на Бухарестском направлении. 3 февраля 6-тысячный турецкий отряд переправился через Дунай у города Журжа и атаковал русские заставы. Однако русские стрелки искусной обороной сумели удержать свои позиции до подхода подкреплений, которые обратили противника в паническое бегство.

Потерпев неудачу, Омер-паша стянул к крепости Рущук, расположенной против города Журжа, почти всю свою Дунайскую флотилию и стал готовиться к наступлению более значительными силами. Узнав об этом, Горчаков поручил выдающемуся русскому военному инженеру генералу К. А. Шильдеру уничтожить турецкую флотилию. Шильдер соорудил на берегу против вражеской крепости шесть артиллерийских позиций, окруженных насыпью так, что орудия в них оказались надежно прикрытыми от попаданий снарядов противника. Турки не обращали внимания на эти работы, так как их крепость располагала почти 100 орудиями, и они были вполне уверены в подавляющем превосходстве в силах. Но когда шесть русских орудий внезапно открыли огонь по турецким судам, скученным возле крепости, сотня крепостных орудий оказалась бессильной подавить их. Значительная часть турецкой флотилии была уничтожена, а у Шильдера не оказалось ни одного подбитого орудия, хотя турки отвечали на каждый русский выстрел 30–40 своими.

Опыт Шильдера нашел широкое применение в русских войсках. В течение последующих недель огнем с таких же артиллерийских позиций были уничтожены турецкие суда в районе городов Систов и Никополь, а затем русские приступили к сооружению батарей у селения Калараш напротив турецкой крепости Силистрия, где укрылись остатки разгромленной флотилии.

Чтобы не допустить повторения рущукской катастрофы, Омер-паша приказал внезапным налетом отбросить здесь русские войска и срыть сооружавшиеся ими батареи. 4 марта 5-тысячный отряд турок переправился через Дунай и занял русские позиции. Командир расположенного поблизости русского отряда генерал Хрулев немедленно контратаковал противника сомкнутой колонной, но был отброшен. Тогда, подтянув резервы, он повел атаку по-новому: несколько его орудий, выдвинувшись вперед, открыли картечный огонь в упор, пехота начала сближение с противником, укрываясь в высоких камышах, а кавалерия скрытно охватила фланги врага. Затем общим ударом русские пехотинцы и кавалеристы опрокинули турок в реку, уничтожив свыше половины их отряда.

Между тем царское правительство, все еще не веря в серьезность угрозы вступления Англии и Франции в войну против России и видя, что одной только оккупацией при-дунайских княжеств принудить Турцию к уступкам в сложившейся обстановке невозможно, — приняло решение усилить военный нажим на нее: русским войскам было приказано перейти через Дунай и взять Силистрию.

Переправа через Дунай была подготовлена и проведена русской армией образцово. Благодаря хорошо поставленной разведке русское командование получило точные сведения о расположении сил противника и отвлекло его внимание демонстративной переправой у города Гирсово. Это дало возможность крупному русскому отряду 22 марта почти беспрепятственно форсировать Дунай у города Браилов, после чего ошеломленные внезапностью нападения турки оставили крепость Исакча, дав возможность другому русскому отряду, сосредоточенному в городе Галац, переправиться через реку без единого выстрела.

Серьезное сопротивление наступавшим оказал только турецкий отряд, засевший в укреплениях недалеко от крепости Тульча. Он попытался сорвать переправу артиллерийским огнем, а затем отбил несколько атак русских войск, высаженных перед укреплениями. Позиция турок казалась неприступной, так как русские не имели возможности перебросить на помощь атакующим колоннам достаточное количество артиллерии. Судьбу боя решила инициатива русских солдат. После неудачи очередного штурма турецких позиций они не отступили для построения в колонны к новой атаке, а рассыпались в кустарнике и открыли огонь по скученным в укреплениях толпам турок. Оборонявшиеся пришли в замешательство. Тогда русские войска стремительным броском ворвались в укрепления и в ожесточенной рукопашной схватке перекололи свыше тысячи вражеских солдат и офицеров. Остатки турецкого отряда сдались в плен.

После этого турецкие войска без боя оставили Тульчу и отступили к Силистрии, очистив Бабадаг и почти всю Добруджу. К 26 марта на правом берегу Дуная сосредоточился уже 45-тысячный русский корпус, вполне способный взять Силистрию с хода, так как захваченный врасплох противник не успел еще закончить сооружение некоторых укреплений этой крепости. Но русские войска больше месяца оставались в бездействии на занятых ими плацдармах. Австрийское правительство заявило, что оно не допустит продвижения русской армии на юг от Дуная. Вместе с тем в Петербург пришло известие о сосредоточении на границе Австрии с Молдавией и Валахией 280-тысячной австрийской армии. Царское правительство долго колебалось: стоит ли продолжать наступление, рискуя получить удар в спину со стороны нового противника. Николай I стоял за продолжение наступления любой ценой, но группа сановников во главе с фельдмаршалом Паскевичем отговаривала его, опасаясь окружения и разгрома 150-тысячной русской армии на Дунае более чем полумиллионной армией австрийцев, турок, французов и англичан в том случае, если Австрия вступит в войну.

Воспользовавшись бездействием русских войск, турецкое командование превратило Силистрию в мощный укрепленный лагерь, окруженный цепью фортов. Кроме того, чтобы заставить русский корпус отступить обратно за Дунай, турецкая армия активизировала свои действия в районе Калафата и в Добрудже. На протяжении апреля 1854 г. конница турок неоднократно нападала там на сторожевые заставы русских, но в боях у селений Пояны, Чепурчени, Радован и Черноводы была разбита казачьими частями, которым ударами из засады каждый раз удавалось обратить противника в бегство. 28 апреля крупный турецкий отряд вторично попытался переправиться через Дунай у села Турно, но был сброшен в реку, понеся большие потери.

В это же время вступили, наконец, в действие вооруженные силы Англии и Франции. Их армия все еще продолжала сосредоточиваться за спиной турок в порту Варна, поэтому командование союзников решило предпринять крупную диверсию в тылу русских войск на Дунае только силами своего флота. 22 апреля значительные силы англо-французского флота подошли к Одессе, которая была в то время слабо защищена с моря, и попытались занять ее десантом, подвергнув город варварской бомбардировке. Десант отразила героическая батарея прапорщика Щеголева, принявшая на себя основной удар противника. Она смело вступила в единоборство с передовой вражеской эскадрой, состоявшей из 9 пароходо-фрегатов. Меткими выстрелами батарея нанесла повреждение пяти вражеским судам. Попытка противника высадить десант была отражена несколькими картечными залпами, после чего вражеские корабли бесславно повернули назад.

В. А. Корнилов назвал бомбардировку Одессы — этого «чисто коммерческого города» — «безуспешной, бесполезной и бесчеловечной»[39]. Бомбардировка торгового порта вызвала возмущение общественности многих стран Европы. Несколько английских и французских подданных, проживавших тогда в России и, в частности, в Одессе, в знак протеста против варварских методов ведения войны их правительствами отказались от своего подданства.

Только в середине мая 1854 г. русский корпус получил приказание двинуться к Силистрии. Николай I решил не обращать внимания на угрозы Австрии и попытался успокоить австрийское правительство обещанием компенсации за его нейтралитет. Руководство наступлением было поручено Паскевичу, хотя он продолжал посылать в Петербург письмо за письмом, доказывая огромный риск принятого там решения.

Несмотря на значительные боевые силы и средства, собранные союзниками в Силистрии, турецкое командование и его английские советники оказались неспособными организовать эффективную оборону крепости. Русские войска успешно начали осадные работы, отбив несколько вылазок противника, минеры повели под турецкие укрепления подкоп, чтобы взорвать их. Особенно отличилась при осаде Силистрии ракетная команда, наводившая ужас на противника. Русские ракетчики проявили большую изобретательность, применяя этот новый тогда вид оружия. Они пускали боевые ракеты не только со специальных станков, но и иногда даже прямо с земли, направляя их то настильно — в упор, то навесно — за валы укреплений и в траншеи противника. Не раз турецкие батальоны, двинувшиеся на вылазку, в панике спасались бегством от меткого залпа ракетной батареи. Генерал Шильдер, руководивший осадой Силистрии и смертельно раненный в ходе нее, считал возможным принудить крепость к капитуляции в самый короткий срок.

И все же осада Силистрии протекала чрезвычайно медленно и вяло. Паскевич, который должен был учитывать наличие огромной австрийской армии, готовой в любой момент обрушиться на него с тыла, старался свести осаду к одной видимости, так, чтобы только не вызвать гнева царя. Основные усилия русских войск он направил на сооружение к востоку от Силистрии большого укрепленного лагеря, где можно было бы укрыться в случае опасности, и при малейшей тревоге прекращал осадные работы, стягивая свой корпус в этот лагерь. Чтобы иметь возможность саботировать выполнение приказа царя, фельдмаршал даже симулировал контузию и уехал в свою штаб-квартиру в Варшаве, категорически запретив Горчакову доводить дело до штурма.

Русские солдаты и офицеры на Дунае не понимали причин такой нерешительности своего командования, глухо роптали на «измену» с его стороны и пытались самовольно активизировать действия, что, разумеется, каждый раз кончалось катастрофой.

Так, например, в ночь на 29 мая группа офицеров предложила генералу Сельвану, командовавшему войсками прикрытия осадных работ под Силистрией, взять крепость штурмом, ручаясь за успех внезапного нападения. Атакующим, действительно, удалось ворваться на вал турецкого форта, но в этот момент Сельван был убит, а командир подоспевшего на выстрелы резерва, не зная в чем дело, решил, что войска увлеклись преследованием противника после очередной вылазки и дал сигнал отбоя. В этом бесцельном штурме русские войска потеряли свыше девятисот человек убитыми и ранеными.

Примерно в это же время полковник Карамзин[40], прикрывавший со своим гусарским полком расположение русских войск от нападений Калафатского отряда турок, самовольно решил атаковать превосходящие силы противника у селения Каракул и был разбит турецкой конницей при переправе через овраг. Смерть в этом бою спасла его, как и генерала Сельвана, от полевого суда за нарушение военной дисциплины.

21 июня осадные работы подошли все же к концу, и русские минеры успешно осуществили подрыв вала турецкого форта, считавшегося ключом к крепости. Затем русские осадные батареи длительной бомбардировкой крепости почти полностью подавили артиллерию осажденных. Выполняя полученный приказ царя, Горчаков отдал распоряжение изготовиться к штурму Силистрии.

Но буквально за час до начала штурма к Горчакову прибыл курьер от Паскевича. Фельдмаршал сообщал, что, по секретным сведениям, полученным им из Вены, 1 июля австрийская армия начнет наступление и к 4 июля окружит русские войска в княжествах, соединившись с англофранцузским десантом у устьев Дуная. Чтобы избежать катастрофы, он приказывал немедленно снять осаду Силистрии и переправить войска через Дунай. Приказ был выполнен в тот же день, а к 1 июля русские войска полностью закончили перегруппировку, развернув против австрийцев 100 тысяч человек и оставив в районе Бухареста в качестве заслона от турок 50-тысячный корпус. Одновременно развернулась в сторону австрийской границы и Действующая армия Паскевича.

Своевременный маневр русских войск заставил Австрию отложить свое нападение на Россию до более благоприятного момента. Однако перед лицом непосредственной угрозы со стороны полумиллионной армии австрийцев, турок, французов и англичан царское правительство вынуждено было отказаться от своего плана военного нажима на Турцию и начать отвод войск из Валахии и Молдавии.

Англо-французское командование не пожалело усилий, чтобы сорвать планомерный отход русских войск из княжеств и втянуть Австрию в войну против России. Прежде всего оно двинуло в наступление армию Омер-паши. 5 июля 50-тысячный турецкий корпус попытался форсировать Дунай у города Журжа, чтобы внезапно напасть на русский корпус, расположенный в районе Бухареста. Однако заставы под командованием генерала Соймонова, насчитывавшие здесь всего около 6 тысяч человек, целых два дня успешно сдерживали натиск противника и продержались до тех пор, пока весь русский корпус не был стянут на укрепленную позицию к югу от Бухареста. Потеряв в боях за Журжу несколько тысяч человек убитыми и ранеными, Омер-паша не решился на генеральное сражение и приступил к укреплению занятого им города.

Англо-французская армия в течение всего этого времени укрывалась за спиной турок в Варне. Она не поспешила в критический момент ни на выручку гарнизона Силистрии, ни на помощь наступавшей армии Омер-паши. Лишь несколько позднее, чтобы спасти свой престиж, командование союзников бросило в наступление две французские дивизии. Однако при этом оно не позаботилось не только согласовать свои действия с действиями армии Омер-паши, но даже провести разведку местности. Французы двинулись в поход по пустынной Добрудже, известной тогда своим губительным климатом, и вскоре тысячи солдат выбыли из строя, заболев мучительной лихорадкой. Обе дивизии повернули назад. В это же время в лагере англо-французских войск под Варной вспыхнула эпидемия холеры. В итоге англичане и французы, так и не встретившись с противником, потеряли около 10 тысяч солдат и офицеров умершими и выбывшими из строя от болезней.

К сентябрю 1854 г. русские войска закончили эвакуацию Валахии и Молдавии и развернулись за своей границей. Авантюра царизма с военным нажимом на Турцию провалилась. Правда, она была сорвана не столько сопротивлением Турции и даже не столько вмешательством вооруженных сил Англии и Франции, сколько военным нажимом Австрии на Россию. Но тем не менее серьезное внешнеполитическое поражение царизма было налицо. Оба княжества были заняты вооруженными силами Австрии, считавшей это первым куском обещанной ей добычи.

В общем наступлении на Россию не был забыт и Кавказский театр военных действий. Ценой крайнего напряжения сил всей Оттоманской империи союзникам удалось довести численность Анатолийской армии до 120 тысяч и укрепить ее качественно, перебросив сюда отборные кадровые части. В результате Анатолийская армия продолжала быть втрое сильнее Действующего корпуса русских, численность которого увеличилась к этому времени до 40 тысяч человек. Фактическое командование вооруженными силами Турции окончательно перешло в руки английских и французских генералов, располагавших обширным штатом «советников».

Военным действиям в Закавказье предшествовал в эту кампанию смелый рейд нескольких судов русского Черноморского флота, снявших гарнизоны плохо защищенных с моря постов на Кавказском побережье. Это произошло за несколько дней до появления здесь англофранцузского флота. Русские моряки спасли свыше 4 тысяч своих боевых товарищей, обреченных на верную гибель. Этот подвиг Черноморского флота показал, что союзникам, несмотря на подавляющее превосходство их военно-морских сил, так и не удалось полностью блокировать в портах русские корабли.

Второе наступление Анатолийской армии на Тифлис снова начал Батумский корпус. В начале июня 1854 г. авангард его вторгся в Грузию и двинулся к Кутаису, но 8 июня был наголову разбит русским заслоном под командованием подполковника Эристова в бою у селения Нигоити. Это заставило командира корпуса генерала Селим-пашу задержаться на укрепленной позиции за рекой Чолок, стягивая к себе подкрепления. В итоге переведенный сюда командовать русским отрядом генерал Андроников оказался примерно в таком же положении и при таком же соотношении сил, как и полгода тому назад под Ахалцыхом. Он имел в своем распоряжении всего 13 тысяч человек против 40-тысячного корпуса турок. И снова, положившись на отвагу и боевое мастерство русских воинов, Андроников принял решение атаковать позицию втрое сильнейшего противника.

Утром 16 июня русские колонны устремились на штурм и с хода овладели первой линией турецких укреплений. Однако перед второй линией их атака захлебнулась, и попытки повторить ее не имели успеха. Ободренные этим, турецкие войска начали готовиться к переходу в контратаку. Но тут опять сказалась наиболее сильная сторона кавказских войск России — хорошо налаженное совместное действие пехоты, кавалерии и артиллерии.

В самый критический момент боя русские орудия, следовавшие, как обычно, в боевых порядках пехоты, выдвинулись вперед и несколькими залпами разметали турецкие завалы, в бреши которых хлынула пехота. О том, с какой самоотверженностью сражались в эти минуты русские войска, свидетельствует подвиг унтер-офицера Петра Горошкина, который получил в рукопашной схватке двенадцать ран, но несмотря на это до конца оставался в строю.

В то же время грузинская конная милиция обошла вражескую позицию по лесным оврагам, считавшимся непроходимыми, и ударила на турок с флангов. Турецкие батальоны перестроились в каре, против которых иррегулярная конница признавалась в то время бессильной.

Но кавказский милиционер был совсем не то, что турецкий башибузук. Он воевал за свой очаг, а не ради грабежа, 120 милиционеров полегли перед первым каре, но зато один из турецких батальонов был почти полностью изрублен, а еще несколько батальонов рассеяны.

Вскоре войска Селим-паши под дружным натиском русских пехотинцев и грузинских конников были обращены в бегство и рассеяны по окрестностям. В Батум турецкий командующий возвратился лишь с незначительным отрядом. От этого удара турки так и не смогли окончательно оправиться до самого начала следующей кампании.

Едва русские войска, таким образом, отразили удар противника с юго-запада, как на них обрушился новый удар с противоположной стороны. В середине июля вновь двинулся на Тифлис крупный отряд Шамиля, численностью свыше 16 тысяч человек. На этот раз Шамиль выбрал для наступления чрезвычайно удачное время: угрозой Тифлису он сковал действия Бебутова, хорошо зная, что тот, перед лицом турецкой армии, не сможет бросить против него сколько-нибудь значительные силы.

15 июля русские заслоны разбили авангард Шамиля у селения Шильды, но затем были оттеснены главными силами врага до села Цинандали в 60 километрах от Тифлиса. Над центром тогдашнего Закавказья нависла серьезная опасность: противник угрожал опередить русские части, спешившие к месту прорыва с далеких кордонов, и ворваться в город, дезорганизовав тыл Действующего корпуса русских. Но в этот момент Шамиль неожиданно для себя столкнулся с силой, сорвавшей все его планы: против его мюридов поднялось крестьянство Кахетии. Целых три дня Шамилю пришлось вести бои с крестьянскими дружинами, а когда на помощь к ним подоспели, наконец, русские войска, — его отряды бежали в неприступные аулы горного Дагестана. На этот раз угроза со стороны Шамиля была устранена окончательно.

Почти одновременно с Шамилем выступил 20-тысячный Баязетский корпус турок, двинувшийся на Эривань. Уже в походе командир его получил известие о разгроме Шамиля и задержался перед Чингильским перевалом в ожидании новых распоряжений. Этой грубой ошибкой противника воспользовался Эриванский отряд русских, насчитывавший всего 3,5 тысячи человек. Командир отряда генерал Врангель поспешил занять почти неприступную позицию на перевале с тем, чтобы иметь возможность обороняться на ней против вшестеро превосходящих сил врага.

29 июля, проделав более чем пятидесятикилометровый марш, русские войска успели подняться на перевал до подхода главных сил противника, но полностью овладеть перевалом не смогли. Изможденные почти суточным переходом и быстрым подъемом на гору, солдаты целыми ротами валились на землю и засыпали под прикрытием своих конных разъездов, вступивших в перестрелку с неприятельскими дозорами.

Между тем турецкий корпус, задержанный самоотверженной атакой нескольких сотен казаков, которые сумели обойти перевал по горным тропинкам, поднялся, наконец, на Чингильские высоты и начал строиться в боевой порядок, готовясь к атаке. Оборона в создавшейся обстановке означала для русских верную гибель: слишком уж подавляющим было численное превосходство врага. Поэтому командир русского отряда принял решение сбросить турок с перевала стремительным ударом. Отважиться на такой шаг при подобном соотношении сил можно было, только твердо веря в неодолимость русского штыкового удара.

И русский штыковой удар, действительно, оказался неодолимым. Почти четверть атакующих пала под картечью и ружейным залпом неприятеля, но после нескольких минут ожесточенной рукопашной схватки весь турецкий корпус в панике повернул назад, и лавина тел покатилась вниз с перевала, спасаясь от шашек казаков и милиционеров. До Баязета турецкий командующий добрался лишь с собственным конвоем, и только в ста километрах от города ему удалось собрать около двух тысяч беглецов. Баязетский корпус турок как активная боевая сила перестал существовать.

Через день русские войска без боя заняли крепость Баязет, где оказались значительные запасы оружия, пороха и продовольствия. Раненых же русских воинов армянское население, спасенное от очередной резни, донесло на руках до самой Эривани, сменяясь в каждом селении.

Теперь, наконец, получил возможность перейти в наступление 20-тысячный отряд Бебутова, стоявший лагерем на полпути между Александрополем и Карсом, у селения Кюрюк-Дара, в 15 км от главных сил турок. Наступление было назначено на 5 августа. Но в этот же день двинулся на русских и 60-тысячный турецкий корпус, фактический командир которого — англичанин Гюйон задумал решить судьбу кампании в одном генеральном сражении. В итоге противники неожиданно столкнулись друг с другом в открытом поле.

Полагаясь на тройное превосходство в силах, Гюйон решил окружить и уничтожить русский отряд целиком. Он разделил турецкий корпус на три равные части, одна из которых должна была сковать противника наступлением в центре, а две другие — обойти его с флангов. Вскоре турецкие войска растянулись подковой на добрый десяток километров.

Хорошо поставленная разведка дала возможность Бебутову вовремя раскрыть замысел неприятеля, а гибкий походный порядок русского отряда позволил быстро перестроить войска в соответствии с обстановкой на поле боя. Русский командующий решил разгромить вражеские силы по частям. Свыше половины отряда под командованием генерала Белявского он бросил на наиболее опасное правое крыло противника, остальным войскам поставил задачу сдерживать турок в центре, а против левого турецкого крыла, не представлявшего пока еще непосредственной опасности, оставил лишь слабый заслон.

Сражение началось попыткой турок помешать развертыванию русских войск огнем своей артиллерии. Однако в атаку на батареи противника устремился русский драгунский полк, который обратил в бегство турецких артиллеристов, захватив у них несколько орудий. Тогда Гюйон атаковал русские войска всей 20-тысячной массой своего правого крыла и потеснил русские батальоны. Но на помощь своей пехоте пришли, как всегда, артиллеристы и конники.

Русская артиллерия приняла на себя всю тяжесть вражеского удара, ведя огонь до последнего, но не отступая ни на шаг. Кавалерия же ударила с флангов и расстроила боевой порядок противника, вынудив турецкие батальоны перестроиться в каре. Первая атака русских кавалеристов была отбита с большими для них потерями, но они проявили исключительное упорство в достижении своей дели. Восемь раз повторяли русские эскадроны атаку, потеряли убитыми и ранеными половину солдат и три четверти офицеров, но врубились, наконец, во вражеские каре и рассеяли их.

Самоотверженные действия кавалерии и артиллерии дали русской пехоте возможность оправиться от удара и перейти в контратаку. В ожесточенной рукопашной схватке правое крыло турецких войск было разбито и в беспорядке бежало с поля боя. Тогда войска Белявского бросились на помощь своим товарищам в центре, которые из последних сил сдерживали наседавшего на них врага.

В центре вела неравный бой Кавказская гренадерская бригада генерала Бриммера. Рассыпавшись в цепи, ее передовые батальоны отбросили первую линию турецких колонн. Однако Гюйон ввел в действие все свои резервы и снова атаковал русских. Гренадеры продолжали стоять насмерть. Русские артиллеристы и здесь сражались героически, сметая картечью атакующие колонны врага. В некоторых батальонах у гренадеров оставалась в строю лишь четверть солдат и офицеров, но об отступлении никто не думал. Всеми владела одна мысль: продержаться до прихода подкреплений. И вот, наконец, конница Белявского обрушилась на правый фланг турецких войск, а вслед за ней подоспела и пехота. Снова завязалась ожесточенная рукопашная схватка, и противник был обращен в бегство. После этого весь русский отряд повернулся против левого крыла турок.

Здесь несколько сот русских кавалеристов, подкрепленных одним пехотным батальоном, должны были во что бы то ни стало задержать 20 тысяч турок до решения судьбы боя в центре и на правом фланге врага. Командовавший этим заслоном генерал Багговут справедливо решил, что в сложившейся обстановке единственный способ остановить продвижение в десятки раз более сильного противника — это активная маневренная оборона. Оставив пехотный батальон сдерживать турецкие войска огнем с фронта, он собрал всю свою конницу и ударил по правому флангу наступавших, где была сосредоточена многотысячная орда башибузуков. Через несколько минут башибузуки были опрокинуты и турецкая пехота в замешательстве остановилась. На помощь башибузукам с другого фланга устремился полк турецкой кавалерии, но Багговут смелой контратакой обратил в бегство и этот полк, а затем атаковал вражескую пехоту с тыла.

Ошеломленные молниеносными ударами горстки русских конников турецкие батальоны перестроились в каре и на время прекратили наступление. Задача, казавшаяся невыполнимой, была выполнена. Вскоре появившиеся войска Бриммера и Белявского заставили спасаться бегством и это крыло турок. Блестящий тактический замысел Бебутова, благодаря железной стойкости и высокому боевому мастерству русских солдат, был осуществлен полностью.

Русские войска не смогли преследовать бежавших. Они понесли тяжелые потери и были до крайности измотаны напряженным боем. Тем не менее разгром турецкого корпуса был полным. В сражении при Кюрюк-Дара турки потеряли свыше 20 тысяч человек убитыми, ранеными, пленными и дезертировавшими. Это сражение окончательно ликвидировало Анатолийскую армию турок как активную боевую силу. Из 120 тысяч ее отборных воинов, двинувшихся на Тифлис весной 1854 г., теперь оставалось в строю не более 40–50 тысяч солдат и офицеров, деморализованных непрерывными поражениями и способных лишь отсиживаться за стенами крепости.

Потери союзников были в этом отношении тем чувствительнее, что им уже нечем было восстанавливать здесь турецкую армию: Оттоманская империя истощила в войне с Россией свои последние силы. И все же, несмотря на то, что силы противника оказались сломленными, русские войска в Закавказье вынуждены были снова отойти на исходные позиции, так как получить пополнения и боеприпасы они могли лишь через несколько месяцев. В военных действиях на Кавказском театре снова наступило длительное затишье.

Столь же неудачными оказались результаты походов англо-французского флота на Балтику, в Белое море и на Камчатку.

На Балтике флот союзников, насчитывавший 52 линейных корабля и фрегата (из них 27 паровых), а также несколько десятков мелких и вспомогательных судов, долгое время тщетно ожидал выхода более слабого русского флота из Кронштадта и Свеаборга, чтобы разгромить его в открытом море. Осуществляя морскую блокаду, корабли англичан и французов постоянно крейсировали вдоль побережья России, истребляли рыбачьи шхуны и грабили прибрежные деревни. В мае 1854 г. эскадры союзников варварской бомбардировкой сожгли в Финляндии города Брагестаад и Улеаборг, где не было русских войск, но при попытке напасть на города Экенес, Ганге и, несколько позднее, на Або были отогнаны огнем береговых батарей. 7 июня англичане попытались внезапным налетом захватить город Гамле-Карлебю. Однако русские войска после ожесточенной перестрелки отбросили их десант, так и не допустив противника сделать высадку.

Большую помощь русским войскам при обороне побережья оказывало местное население. Финны, эстонцы, латыши, жестоко страдавшие от пиратских действий англофранцузского флота, доносили русскому командованию о появлении кораблей противника, боролись с вражескими мародерами, которые высаживались на берег с целью грабежа, принимали активное участие в боевых действиях, как это было, например, при обороне Гамле-Карлебю, где население города с оружием в руках выступило на помощь русскому отряду. Особенно прославились в борьбе с мелкими десантами противника отряды финских стрелков, уничтожавших экипажи вражеских десантных баркасов метким огнем из засады.

В конце июня 1854 г. англо-французский флот сосредоточился в Финском заливе и двинулся к Кронштадту. Но в это время командовавшие флотом союзников адмиралы Непир и Парсеваль-Дешен получили сведения о том, что все крупные порты России на Балтике защищены новым, невиданным еще тогда оружием — заграждениями из подводных мин системы академика Б. С. Якоби. О таинственных русских минах пошли самые невероятные слухи. Эффективность их действия сильно преувеличивалась. Выловив под Кронштадтом несколько мин и отослав их в Англию для изучения, Непир и Парсеваль-Дешен после долгих колебаний сочли за благо повернуть обратно.

Балтийский театр военных действий.

Чтобы хоть как-нибудь замаскировать провал своей «Балтийской экспедиции», союзники подвергли бомбардировке русский форт Бомарзунд на Аландских островах, а затем, высадив около 13 тысяч солдат французской морской пехоты, осадили защитников форта с суши и 16 августа 1854 г. принудили их к сдаче. Но этот ничтожный успех не ввел в заблуждение общественное мнение Англии и Франции, тем более что французский десант, не рискнув оставаться без поддержки со стороны своего флота, поспешил вскоре вернуться на корабли. «Никогда еще действия такой громадной армады с такими мощными силами и средствами не кончались таким смешным результатом», — возмущенно заявила английская газета «Таймс»[41]. Козлом отпущения в Англии сделался адмирал Непир. Он был смещен с своего поста. Наполеон III также вынужден был сместить Парсеваль-Дешена с поста командующего Балтийской эскадрой Франции, но постарался сделать это более дипломатично, без скандала: он перевел его на другую должность, повысив в чине.

Под впечатлением провала «Балтийской экспедиции» правительство Швеции, совсем было склонившееся к открытому вступлению в антирусскую коалицию и сформировавшее даже особую 60-тысячную армию для вторжения в Финляндию, предпочло последовать примеру Австрии и отложило свое нападение до более благоприятного момента.

В Белом море блокировавшие русское побережье английские суда бомбардировали Соловецкий монастырь, но гарнизон его, состоявший из инвалидной команды с двумя древними пушками, отказался капитулировать и приготовился к бою. Не решившись на штурм монастыря, англичане направились к Архангельску, но и там огонь нескольких пушек Новодвинского укрепления заставил их повернуть обратно. Разорив несколько прибрежных русских деревень, захватчики потерпели поражение у сел. Кола[42], где их десант был сброшен в море отрядом местных рыбаков, и убрались восвояси.

Особенно же сокрушительный отпор получили англичане и французы при попытке захватить Петропавловск-на-Камчатке. Для захвата его союзники выделили эскадру из шести судов (в том числе одного парового), вооруженных 220 орудиями и имевших на борту около 2,5 тысяч матросов и офицеров, в том числе несколько рот морской пехоты. Гарнизон же Петропавловска не превышал 400 человек с несколькими орудиями малого калибра, и только после прибытия транспорта «Двина» с подкреплениями численность его достигла 600 человек при 16 орудиях.

Незадолго до вражеского нападения в Петропавловск прорвался русский фрегат «Аврора» под командованием капитан-лейтенанта Изыльметьева, проделавший героический 66-дневный переход по Тихому океану и сумевший, несмотря на необходимость ремонта, уйти от преследования англо-французской эскадры. С приходом «Авроры» гарнизон Петропавловска усилился до 900 человек и 60 орудий, причем на каждое орудие приходилось всего 37 снарядов. Это было втрое меньше, чем у противника, но тем не менее командир гарнизона генерал Завойко решил принять неравный бой и держаться до последнего.

Защитники Петропавловска тщательно приготовились к отпору. «Аврора» и «Двина» были обращены как бы в пловучие батареи, загородившие вход в петропавловскую гавань. Орудия другого их борта, бесполезные в бою, были свезены на берег и расставлены в шести укрепленных батареях, которые были заблаговременно сооружены гарнизоном. На помощь русским солдатам и матросам пришли местные охотники — русские и камчадалы. Все были преисполнены решимости отстаивать свой родной город, не щадя жизни.

Проведя разведку под прикрытием нейтрального флага, союзники 1 сентября 1854 г. попытались взять город лобовым ударом. Они сосредоточили огонь всех своих судов на одной из русских береговых батарей и вскоре вывели из строя ее орудия. После этого они разрушили до основания другую береговую батарею и высадили десант в 600 человек. Над защитниками Петропавловска нависла угроза разгрома, но это не поколебало их воли к сопротивлению. Отступившие русские артиллеристы залегли за прибрежными скалами и открыли по врагу ружейный огонь. Артиллеристов поддержали орудия «Авроры» и «Двины», а ближайшие русские отряды (всего 100–150 человек) смело бросились в штыковую контратаку. Не приняв боя, англичане и французы в беспорядке бежали к своим шлюпкам и отплыли на корабли.

Шесть часов подряд после этого англо-французская эскадра тщетно пыталась подавить огонь русских судов и одной береговой батареи у входа в гавань. Русские артиллеристы проявили изумительную выдержку, — они не отвечали противнику до самого последнего момента, а когда он приближался к гавани, отбрасывали его меткими выстрелами в упор. Снаряды подносили сыновья жителей города — мальчики 10–12 лет. Одного из них — Матвея Храмовского — тяжело ранило в руку, и он мужественно перенес ампутацию. Тяжелые повреждения судов заставили эскадру союзников отступить для ремонта в соседнюю бухту.

Целых четыре дня союзникам пришлось затратить на ремонт поврежденных в бою судов. Наконец, 5 сентября их эскадра повторила нападение, нанеся защитникам Петропавловска удар в тыл, со стороны горы Никольской, которая возвышается над городом.

После ожесточенной артиллерийской дуэли нападавшим снова удалось вывести из строя орудия на береговых батареях, прикрывавших гору, и высадить свыше 900 человек десанта. Русские артиллеристы оборонялись с исключительной самоотверженностью, отбиваясь штыками и банниками[43] от наседавших врагов. Командир одной из батарей лейтенант Максутов пожертвовал жизнью, чтобы сделать последний выстрел из последнего оставшегося годным орудия. Артиллеристы другой русской батареи, расположенной на противоположном склоне горы, метким огнем обратили в бегство роту английской морской пехоты. Но огромный перевес противника в силах все же заставил петропавловцев отступить. Англичане и французы заняли гору и открыли штуцерный огонь по городу и судам в гавани, готовясь к решительной атаке. Они были настолько уверены в победе, что захватили с собой даже кандалы, чтобы заковать пленных.

Тогда Завойко принял решение, которого союзники меньше всего могли ожидать. Собрав все имевшиеся у него под руками резервы (около 300 человек), он приказал им рассыпаться в стрелковые цепи и стремительной атакой выбить противника с горы. Благодаря применению рассыпного строя русские солдаты и матросы взобрались под огнем противника на гору со сравнительно небольшими потерями и смело вступили в рукопашную схватку, хотя на каждого из них приходилось по три-четыре вражеских солдата. «Нужно было видеть, как вели офицеры свою горсть людей, — вспоминал позднее один из участников этого боя, — чтобы понять ту степень бесстрашия, которая овладела русскими»[44]. Матрос Сунцов один напал на группу солдат противника и рассеял их, заколов вражеского офицера. Несколько других русских солдат заставили отступить целый неприятельский отряд и захватили его знамя. Не выдержав русского штыкового удара, англичане и французы обратились в бегство к шлюпкам, бросаясь с высоких обрывов Никольской горы на прибрежную отмель. Петропавловцы преследовали врагов ружейным огнем. Потеряв в общей сложности свыше 450 человек убитыми и ранеными, командование союзников признало невозможным возобновить нападение и отдало приказ повернуть обратно в море. Потери защитников Петропавловска не превышали 50 человек убитыми и ранеными. Завойко распорядился немедленно восстановить береговые батареи. Петропавловск был готов к дальнейшей борьбе.

Поражение англо-французской эскадры в бою с гораздо более слабым противником вызвало новую бурю возмущения в Лондоне и Париже. Английские газеты писали о «несмываемом пятне позора на британском флаге» и требовали, чтобы командование эскадры было предано суду.

Героическая оборона Петропавловска-на-Камчатке не только продемонстрировала всему миру высокие боевые качества русских воинов, но и сыграла важную роль в борьбе за Дальневосточный край России. Наткнувшись на стойкое сопротивление, англо-французское командование в следующем году, даже располагая гораздо более значительными силами, так и не решилось предпринять здесь попытку закрепиться на суше из опасения получить отпор, подобный отпору под Петропавловском.

Героическая оборона Севастополя

I

Несмотря на серьезные неудачи вооруженных сил Англии, Франции и Турции в Закавказье, в Балтийском и Белом морях, а также у берегов Камчатки, было очевидно, что Россия не в состоянии выдержать затяжной войны против столь могущественной коалиции, к которой к тому же в любой момент могли присоединиться Австрия, Пруссия и Швеция. Именно поэтому царское правительство вынуждено было отвести русские войска из придунайских княжеств. Такой шаг, устраняя непосредственный повод к продолжению войны, создавал почву для мирных переговоров. В том же направлении действовала тогда и русская дипломатия, стремившаяся не допустить упрочения антирусской коалиции или, по крайней мере, добиться от Австрии, Пруссии и Швеции гарантии нейтралитета.

Однако в сложившейся обстановке прекращение войны заставило бы правящие круги Англии и Франции отказаться от своих далеко идущих захватнических планов в отношении России. Поэтому в Лондоне и Париже взяли курс на срыв дипломатических переговоров, начатых было по инициативе России в Вене. В июле 1854 г. по договоренности между правительствами Англии, Франции, Австрии и Пруссии были выработаны так называемые «Четыре пункта», предъявленные России как исходные условия для начала переговоров о мире. От России потребовали согласия, во-первых, на передачу Молдавии и Валахии под общий протекторат Англии, Франции, Австрии, Пруссии и России и на временную оккупацию этих княжеств австрийской армией, во-вторых, на провозглашение коллективного «покровительства» всех пяти держав над христианскими подданными Оттоманской империи, в-третьих, на установление коллективного контроля этих держав над устьями Дуная и, в-четвертых, на пересмотр договора о Черноморских проливах, заключенного этими державами с Турцией в 1841 г.[45] Кроме того, союзники оставляли за собой право предъявить России в ходе переговоров дополнительные требования.

Русское правительство не сочло возможным пойти на эти условия, наносившие серьезный удар престижу государства, которое считалось в Европе самым сильным в военном отношении. Так союзники получили возможность «не выпускать» Россию из войны. Решено было нанести ей еще один сильный удар, местом которого был избран Крым, где находилась база русского Черноморского флота — Севастополь.

С нападением на Крым союзники связывали большие надежды. «Взятие Севастополя и занятие Крыма, — предвкушала успех английская печать, — покроют все издержки войны и предоставят нам выгодные условия мира»[46]. Вместе с тем нападение на Крым соблазняло их кажущейся легкостью. «Сведения, почерпнутые из различных источников, — сообщало англо-французское командование, — единогласны в том, что предприятие в Крыму не представит не только неодолимых, но даже и слишком серьезных препятствий. Главные силы России сосредоточены на западе — гораздо легче победить ее в Крыму, где она не ожидает нападения»[47]. Предполагалось, что экспедиционная армия союзников сможет «одним сильным ударом» разгромить там русские войска, значительно уступавшие ей в численности, а тогда падение Севастополя казалось неизбежным. «Лишь только я высажусь в Крыму и бог пошлет нам несколько часов штилю — кончено: я владею Севастополем и Крымом»[48],— хвастливо писал французский главнокомандующий маршал Сент-Арно накануне Крымской экспедиции.

Сент-Арно и английский главнокомандующий лорд Раглан были настолько уверены в успехе задуманного предприятия, что не позаботились даже о сохранении своего плана в тайне. О нем громко трубила в то время вся западная печать.

При такой угрозе перед русским командованием вставала задача максимально усилить оборону Крыма и прежде всего оборону Севастополя. Сделать это было тем более необходимо, что береговые батареи Севастополя, рассчитанные на борьбу со сравнительно немногочисленным парусным флотом Турции, могли оказаться слишком слабыми для борьбы с громадным паровым флотом Англии и Франции. К тому же батареи эти были укомплектованы артиллеристами лишь наполовину, да и то из состава сборных резервных частей, так что они нуждались в основательной боевой подготовке. Что же касается нескольких недостроенных укреплений, окружавших город с суши, то они годились лишь для отражения налетов десантных отрядов врага, но никак не для обороны против целой вражеской армии.

Однако Николай I и его сановники не сумели вовремя распознать направление главного удара противника и сосредоточить достаточные для должного отпора силы и средства. Высадка в Крыму неприятельской армии представлялась им в высшей степени маловероятной, особенно с приближением осени, когда на Черном море часто свирепствуют штормы. Они игнорировали открытые угрозы англо-французской печати. «Предположения мои совершенно оправдались, — заявил, например, после долгих колебаний главнокомандующий русскими сухопутными и военно-морскими силами в Крыму князь Меншиков. — Неприятель никогда не мог осмелиться сделать высадку, а по настоящему позднему времени высадка невозможна»[49].

В результате Севастополь оставался неподготовленным к эффективному сопротивлению в случае нападения врага. В нем не было даже начальника, который отвечал бы за состояние обороны города в целом. Начальник гарнизона города генерал Моллер, командир порта адмирал Станюкович и другие столь же бездарные генералы и адмиралы, находившиеся в Севастополе, безучастно наблюдали за развитием событий, не проявляя ни малейшей инициативы.

Нахимов и Корнилов неоднократно настаивали на необходимости существенного усиления севастопольских укреплений. По их требованию, в частности, подготовку солдат и матросов к боевым действиям начали проводить не только на судах флота, но и на береговых батареях. По их же настоянию были проведены важные оборонительные мероприятия: затемнены маяки, сняты ограждения фарватеров, увеличено число застав по побережью, расширена сеть семафорно-светового телеграфа и т. д. Но оба адмирала были, естественно, не в состоянии преодолеть косность и рутину царских сановников. Несмотря на настойчивые предостережения Нахимова и Корнилова, Севастополь оставался недостаточно надежно прикрытым с моря и слабо защищенным с суши.

13 сентября 1854 г. — ровно через два дня после приведенного выше оптимистического заявления Меншикова — англо-французский флот в составе 89 военных кораблей свыше 300 транспортных судов проследовал в виду Севастополя к Евпатории, и на следующий день началась высадка экспедиционной армии на узкой песчаной косе между озером Сасык и морем.

Переброска армии союзников из Варны в Крым происходила медленно и неорганизованно. Больше недели продолжалась посадка войск на суда, затем около недели англо-французский флот медленно двигался к берегам Крыма, то и дело останавливаясь в ожидании отставших судов, наконец, целых пять дней длилась высадка армии у Евпатории. При этом Сент-Арно и Раглан не удосужились даже разработать план высадки и размещения войск на берегу, не сумели организовать ни снабжения их там, ни боевого охранения на случай нападения противника. Сначала на берег как попало свозили людей, а много позже — палатки и продовольствие. Солдаты ночевали под открытым небом, сбившись в беспорядочные кучи. Только полное бездействие Меншикова позволило союзникам беспрепятственно сосредоточить на косе свою армию и занять оставленную русскими Евпаторию.

Отправив войска в Крым, англичане и французы так и не смогли договориться между собой об едином командовании. В результате в Крыму у них оказались две отдельные армии, командующим которыми приходилось все время вести друг с другом переговоры относительно того, как должна действовать каждая из них. Нетрудно понять, сколько ненужных жертв стоил такой порядок английским и французским солдатам. Но тем не менее с начала и до самого конца «Крымской экспедиции» против русских сражались отдельно «Восточная армия Франции» и «Восточная армия Великобритании».

Французская армия, высаженная в Крыму, насчитывала 28 тысяч человек. Она состояла из четырех пехотных дивизий с силою в 9—11 батальонов (до 7 тысяч штыков) каждая. «То была, — писал впоследствии один из участников похода, — лучшая часть французских войск, самая надежная и опытная»[50]. Третья часть этой отборной армии (батальоны стрелков и зуавов) была вооружена нарезным оружием. В состав французской армии входила также турецкая дивизия (7 тысяч штыков).

Английская экспедиционная армия насчитывала 27 тысяч человек. Она состояла из легкой стрелковой дивизии (8 батальонов силою в 6 тысяч штыков) и четырех пехотных дивизий (по 6 батальонов общею силою в 4,5 тыс. штыков каждая). Кроме того, в состав английской армии входила также кавалерийская дивизия (4 полка общей силой в 1500 сабель). Для участия в экспедиции и здесь были отобраны лучшие части, вооруженные штуцерами.

Общая численность армии союзников превышала 62 тысячи человек[51]. 19 сентября, оставив несколько батальонов в Евпатории для прикрытия коммуникаций, эта армия двинулась к югу и вскоре натолкнулась на русские войска, преградившие ей дорогу на Севастополь.

Крымский театр военных действий.

Русская армия в Крыму развернулась для обороны за рекой Альма. Длительность высадки противника позволила Меншикову сосредоточить здесь почти все находившиеся в Крыму русские войска — 33 600 человек. Позиция русских на обрывистых высотах, прикрытых рекой, по условиям местности была очень выгодна для обороны. Если бы Меншиков к тому же основательно укрепил ее, то противник был бы заранее обречен на огромные потери в случае штурма.

Однако русский главнокомандующий, несмотря на то, что у него были и время и средства, пренебрег возможностью усиления позиции. Укреплены были только две батареи. Остальные орудия и вся пехота стояли совершенно открыто, на виду у противника. Русская армия была построена в «нормальный» боевой порядок из двух линий батальонных колонн с цепью застрельщиков в виноградниках на северном берегу Альмы и с резервом позади, — подобно тому, как строились войска в открытом поле.

Таким образом, большая часть русских полков оказалась скученной у подножья высот вблизи самого берега реки. Находившийся под угрозой обстрела со стороны англо-французского флота левый фланг русской позиции — крутой обрыв южного берега Альмы, — считался неприступным, и поэтому туда направили только один батальон, да и то не для прикрытия высот, а для наблюдения за морем на случай высадки десанта противника. Русские войска не получили ни диспозиции[52], ни каких-либо указаний относительно предстоящего сражения. Ни один полк не знал своей задачи в случае вражеского наступления. Все — от солдата до генерала — должны были ждать команд Меншикова и механически исполнять их, как это предписывалось николаевскими уставами.

Союзники начали наступление утром 20 сентября. Не сумев организовать разведку и не имея точных данных о величине сил своего противника, Сент-Арно и Раглан после долгих пререканий приняли решение оттеснить русских лобовым ударом по всему фронту, хотя это было связано для атакующих с бессмысленно тяжелыми потерями… Французы наступали справа такими же массивными колоннами, в которые были построены и русские войска, а англичане — слева, развернутыми шеренгами, согласно всем правилам линейной тактики. При этом французам пришлось несколько часов ждать англичан, медливших с выступлением.

Наконец, уже около полудня французский главнокомандующий двинул вперед по берегу моря правофланговую дивизию генерала Боске. Сент-Арно не рассчитывал взять штурмом откосы южного берега Альмы, казавшиеся совершенно неприступными. Этим маневром он преследовал лишь демонстративную цель, желая отвлечь внимание противника и облегчить тем самым наступление остальных своих дивизий. Но, выйдя к устью Альмы, Боске с удивлением увидел, что на высотах против него нет русских войск. Спеша использовать неожиданную удачу, французская дивизия взобралась на кручу и внезапно атаковала русский батальон, оставленный здесь для наблюдения за англо-французским флотом.

Этот бросок вперед был сопряжен для французов с большим риском, так как против десяти батальонов дивизии Боске русские могли бросить вдвое большее количество войск, стоявших поблизости, не говоря уже о многочисленной русской кавалерии. Дивизия Боске могла быть разгромлена прежде, чем остальные французские дивизии успели бы прийти к ней на помощь. Но Меншиков недооценил угрозы, нависшей над его левым флангом. Он выделил против Боске только пять батальонов, которые, естественно, были не в состоянии отбросить вдвое сильнейшего противника и лишь с трудом сдерживали его натиск, неся тяжелые потери от огня нарезного оружия французов.

Вскоре остальные дивизии французов, преодолев упорное сопротивление русских застрельщиков, рассыпанных в виноградниках северного берега Альмы, также форсировали реку и развернули наступление в обход левого фланга русских войск.

Участь сражения была решена, так как держаться на позиции, обойденной противником, означало для русских подвергнуться риску окружения. В связи с этим прибывший на левый фланг Меншиков дал приказ начать отступление.

А в это время в центре и на правом фланге все еще шел ожесточенный бой между русскими полками и английской армией, которая начала атаку несколько позже, чем французы. Подведя свои войска на дистанцию орудийного выстрела, Раглан остановился и стал выжидать результатов наступления Боске, даже не помышляя о содействии ему. Только когда французская дивизия перешла за Альму, он подал сигнал к атаке. Долгое время, однако, наступление англичан сдерживали метким огнем русские стрелки, рассыпанные в виноградниках на северном берегу Альмы. Четыре раза подряд цепь английских застрельщиков атаковала виноградники и каждый раз с большими потерями откатывалась обратно. И неизвестно, сколько бы еще продержались русские стрелки на своей позиции, если бы у них не иссякли патроны. О своевременном же пополнении боеприпасов русское командование не позаботилось: Меншиков счел излишним даже указать точное место расположения патронных ящиков, и никто не знал, где они находятся.

В результате русские стрелки вынуждены были оставить виноградники и под убийственным огнем преследовавшего их противника отступить на высоты за рекой. Тогда английские дивизии заняли виноградники и начали штурм позиции русских войск на южном берегу Альмы.

Первый натиск англичан не принес им успеха. Две их дивизии были встречены картечью русских батарей и отступили с большими потерями, даже не успев форсировать реку. Потерпев неудачу в атаке, английские стрелки рассыпались за каменными заборами татарских аулов на северном берегу Альмы и открыли штуцерный огонь по русским батареям. Большинство русских артиллеристов в короткий срок было выведено из строя. Много убитых и раненых оказалось также в колоннах русской пехоты, неподвижно стоявшей под огнем противника. Под прикрытием этого огня Раглан бросил в атаку еще две дивизии, которые форсировали Альму и заняли одну из укрепленных батарей, отбив контратаку русского пехотного полка. Правда, другому русскому полку ценой тяжелых потерь удалось на время восстановить положение и после ожесточенной рукопашной схватки англичане были отброшены за реку. Но вскоре они опять возобновили атаку, а с левого фланга показались французы, завершившие охват русской позиции. По приказу Меншикова русские полки прекратили бой и отступили.

Общие потери русских войск в сражении на Альме превысили пять тысяч человек убитыми и ранеными. Потери союзников были несколько меньше.

Отступление русской армии было совершено в полном порядке, под прикрытием сильного арьергарда. «Но если, — по словам Ф. Энгельса, — русская пехота сохранила присутствие духа и спокойствие, сам Меншиков поддался панике»[53]. Не сумев должным образом подготовить сражение и организовать управление им, он счел все потерянным и, вместо того чтобы отойти к востоку, сковывая дальнейшее продвижение противника, отвел свои войска к югу, за Севастополь, открыв тем самым англичанам и французам дорогу на город.

Между тем, северная сторона Севастополя, на которой находилась почти половина батарей береговой обороны, была прикрыта с суши лишь небольшим старым фортом, который легко можно было обойти по оврагам. К тому же защищать эту позицию могли всего 4–5 тысяч солдат морской пехоты и гарнизона, так как остальные моряки должны были оставаться в боевой готовности на своих кораблях. Таким образом, перед армией союзников открывалась возможность захватить с тыла береговые батареи Северной стороны, а затем артиллерийским огнем уничтожить русский флот на рейде и военные склады на Южной стороне. Именно такой план действий и наметило англофранцузское командование. При этом, по свидетельству французского адмирала Гамелена, захват Северной стороны должен был быть облегчен прорывом на рейд флота союзников.

В этих условиях Меншиков принял, наконец, запоздалое решение отвести свою армию к Бахчисараю, с тем чтобы угрожать флангу и тылу противника в случае его наступления. Однако он не позаботился сохранить связь с защитниками города и оказать им необходимую поддержку. Севастополь фактически оказался брошенным на произвол судьбы.

II

Оставленные без поддержки сухопутных сил перед лицом возможного в любой момент удара армии и флота противника, севастопольские моряки во главе с Корниловым и Нахимовым начали подготовку города к обороне. Для преграждения доступа вражескому флоту у входа на рейд было затоплено несколько старых кораблей; это позволило значительно усилить оборону Севастополя с моря и с суши, увеличив число защитников города за счет сошедших на берег моряков, снабдив их тяжелой артиллерией с кораблей и обеспечив им поддержку огнем со стороны оставшегося на рейде флота. 25 сентября в Севастополе было введено осадное положение. На Северной стороне развернулось строительство укреплений.

Получив известие о заграждении входа на рейд и о широком размахе оборонительных работ к северу от него, Сент-Арно и Раглан сочли штурм Северной стороны города без поддержки флота слишком рискованным и решили обойти Севастополь с юга, где Херсонесский полуостров представлял собой, по их мнению, более надежную базу для дальнейших действий. Отказ от штурма Северной стороны, которая являлась ключом к Севастополю, был грубой ошибкой командования союзников, упустившего удобный случай добиться быстрого успеха с минимальными потерями. Защитники Северной стороны были изумлены таким решением противника.

Армия союзников двинулась в обход Севастополя почти в тот же день, когда Меншиков выступил к Бахчисараю. Обе армии сильно растянулись на марше, и любая из них, в случае внезапного нападения противника, могла бы понести тяжелое поражение. Но ни Меншиков, ни Раглан и Канробер, заменивший умиравшего от болезни Сент-Арно, не сумели организовать разведку. Обе армии двигались вслепую. Лишь случайно им удалось не столкнуться на перекрещивающихся маршрутах. 26 сентября, в тот момент, когда Меншиков подошел к Бахчисараю, англо-французская армия заняла Херсонесский полуостров и начала подготовку к штурму Южной стороны Севастополя.

В близком падении Севастополя не было в эти дни никаких сомнений ни у Меншикова, ни у Раглана и Канробера. Кто-то из английских корреспондентов в Константинополе даже сообщил в газеты о том, что русское командование согласилось якобы сдать Севастополь без боя. В правящих кругах Англии и Франции это давно ожидавшееся известие было встречено с восторгом. Резко поднялся курс акций на парижской и лондонской биржах. Дипломаты великих держав Западной Европы спешно согласовывали условия, на которых поверженной России должен был быть продиктован мир.

А между тем у севастопольцев не было и мысли о капитуляции. Им было хорошо известно и то, что армия противника в четыре раза превосходила их численностью, и то, что на помощь войск Меншикова рассчитывать им пока что не приходилось, и то, что неравный бой придется, возможно, принять на почти неукрепленной позиции. И все-таки русские моряки твердо решили бороться за свой родной город до конца.

Покинув Севастополь, Меншиков так и не удосужился назначить в нем главного начальника и создать единство командования, необходимое для успешной обороны города. Высшие должностные лица в Севастополе — начальник гарнизона генерал-лейтенант Моллер, командир порта и военный губернатор города вице-адмирал Станюкович, начальник штаба Черноморского флота вице-адмирал Корнилов и командующий эскадрой флота вице-адмирал Нахимов — были поставлены в неопределенные отношения друг к другу. Нетрудно представить себе, что получилось бы, если бы они начали пререкания о субординации в тот момент, когда штурм города мог начаться каждую минуту.

К счастью, Нахимов и Корнилов оказались выше мелкого честолюбия, столь обычного для царских генералов. На военном совете, собранном Корниловым вечером 26 сентября для обсуждения вопроса о способах обороны города, Нахимов выразил готовность подчиниться Корнилову. А Моллер и Станюкович поторопились вообще устраниться от какого бы то ни было серьезного участия в руководстве обороной города, страшась ответственности за дело, в успех которого они не верили. Фактическое руководство обороной принял на себя Корнилов, назначенный начальником штаба севастопольского гарнизона. Единое командование было создано. «Будем драться до последнего, — объявил Корнилов в приказе по гарнизону. — Всем начальникам я запрещаю бить отбой. Барабанщики должны забыть этот позорный бой… Товарищи, если бы я приказал ударить отбой, — не слушайте, и тот подлец будет из вас, кто не убьет меня!»[54].

Владимир Алексеевич Корнилов.

Доставив на берег орудия еще с нескольких кораблей, защитники Севастополя приступили к сооружению укреплений вокруг Южной стороны города. Оборонительные работы шли безостановочно днем и ночью. В них приняли участие не только моряки, но и мастеровые, отставные флотские ветераны, женщины и даже дети, — словом, все население Севастополя. Энтузиазм строителей, самоотверженно трудившихся в 1–2 км от вражеских дозоров, обеспечил небывало высокий темп работы. Укрепления росли буквально по часам. Матросы на канатах подтягивали к ним тяжелые морские орудия весом в сотни пудов. Уже через несколько дней сооружение главной линии обороны было, в основном закончено, а к середине октября на ней было установлено 341 орудие, из которых 118 предназначались для борьбы с осадными батареями противника, а остальные — для картечного огня на случай штурма.

Корнилов лично руководил строительством укреплений, проводя целые дни на оборонительной линии. Нахимов деятельно помогал ему. За короткий срок он сформировал из команд кораблей 19 флотских батальонов во главе с лучшими морскими офицерами. Под его непосредственным руководством свозили на берег орудия с кораблей. Был построен мост на судах через Южную бухту, разделявшую Городскую и Корабельную части Южной стороны города. Кроме того, по указанию Нахимова, корабли русского флота были расставлены на рейде так, чтобы иметь возможность оказывать эффективную помощь обороне города.

Под руководством Корнилова, Нахимова и их боевых соратников — контр-адмирала Истомина, военных инженеров Тотлебена и Ползикова — строительство севастопольских укреплений с самого же начала пошло по пути, резко отличавшемуся от традиционных методов сооружения крепостей. В противоположность обычным тогда шаблонным веркам[55], эти укрепления, сооруженные в соответствии с идеями А. 3. Теляковского, везде были тщательно приспособлены к местности, что сильно затрудняло возможность их продольного обстрела. Они состояли из замкнутых оборонительных сооружений насыпного типа — бастионов и редутов, соединенных между собой валами и рвами, за которыми размещались артиллерийские орудия и стрелки. 30 сентября к Северной стороне Севастополя возвратилась, наконец, армия Меншикова, и в город прибыли значительные подкрепления. Так, благодаря выдержке и самоотверженному труду, севастопольцы с честью вышли из критического положения, казавшегося для них совершенно безнадежным.

Размах оборонительных работ столь явно обреченных на гибель защитников города и новая, невиданная еще система русских укреплений вновь озадачили англо-французское командование, которое собиралось было немедленно штурмовать Севастополь. «…Неправильность линий защиты, — писали в связи с этим К. Маркс и Ф. Энгельс, — вместо того, чтобы дать британским инженерам полный простор в применении их изобретательных способностей, лишь сбила с толку этих джентльменов, обладающих возможностью сломить по всем правилам искусства фронт регулярных бастионов, но попадающих в большое затруднение, как только неприятель отступает от правила, предписанного по этому предмету лучшими авторитетами»[56]. Не имея возможности определить силу сопротивления оборонявшихся, Канробер и Раглан колебались, откладывали штурм со дня на день, а потом приняли решение подавить огонь обороны, предпослав штурму мощную бомбардировку города с суши и с моря.

Севастополь в первые дни обороны.

Союзники готовились к бомбардировке по традиционным канонам осады крепостей. Французы скучили свои батареи на одной из высот против Городской стороны Севастополя, а англичане — на одной из высот против Корабельной стороны. Всего они выставили 120 орудий более тяжелого, чем у севастопольцев, калибра, расположенных к тому же на позициях, возвышавшихся над линией обороны и занимавших охватывающее положение по отношению к ней. Кроме того, по замыслу командования союзников, их флот должен был уничтожить береговые батареи Севастополя и обрушиться на защитников города с тыла.

Иначе организовали подготовку к отпору Корнилов и Нахимов. Превосходству противника в калибрах и расположении орудий была противопоставлена искусная организация огня с батарей, рассредоточенных по всей оборонительной линии и частично замаскированных. Большую помощь защитникам города должны были оказать корабли, имевшие возможность обстреливать осадные батареи противника с фланга. Гарнизон Севастополя приготовился к отражению штурма.

Бомбардировка и штурм были назначены англо-французским командованием на 17 октября. Хорошо поставленное наблюдение дало возможность севастопольцам своевременно узнать о замысле противника, и русская артиллерия нанесла тяжелые повреждения вражеским батареям еще до того, как они открыли огонь. В дальнейшем искусная организация огня защитников города сыграла в этом артиллерийском бою решающую роль.

Англичане и французы, продолжая действовать согласно устаревшим канонам, вели огонь одновременно по всей линии обороны в целом, стараясь разом подавить несколько бастионов, но, разумеется, не достигали цели. Севастопольцы же, напротив, маневрируя огнем, выводили из строя батареи противника поодиночке, одну за другой. Уже через три часа после начала артиллерийской дуэли большая часть неприятельских орудий оказалась подбитой. Затем благодаря меткому попаданию у французов был взорван пороховой погреб. Через полчаса последовал еще такой же взрыв, и французские батареи окончательно замолкли. Англичане держались несколько дольше, но потом и у них почти все орудия были подавлены. Бомбардировка сорвалась. Штурм был отложен на неопределенное время. Артиллерийский бой на суше кончился победой севастопольцев.

Успех достался защитникам города нелегко. Ряд батарей оборонительной линии получил серьезные повреждения. Два бастиона были почти совершенно разрушены. Погибло много русских артиллеристов. На некоторых бастионах прислугу у орудий меняли дважды и трижды. Но воодушевление севастопольцев было так велико, что никакие потери не могли сломить их энергии. «Дух в войсках свыше всякого описания, — сообщал тогда из Севастополя участник обороны города Л. Н. Толстой. — Во времена древней Греции не было столько геройства. Корнилов, объезжая войска, вместо: „здорово, ребята!“, говорил: „нужно умирать, ребята, умремте?“ и войска отвечали: „умрем, ваше превосходительство, ура!“ и это не был эффект, а на лице каждого видно было, что не шутя, а взаправду…»[57].

Особенно тяжкой потерей была для севастопольцев гибель Корнилова. Он, как и Нахимов, с самого начала боя объезжал батареи, направляя их огонь и сознательно появляясь в наиболее опасных местах, чтобы воодушевить войска личным примером. «Что скажут обо мне солдаты, если сегодня они меня не увидят?» — отвечал он на просьбы офицеров уйти с переднего края. Корнилов был смертельно ранен ядром на Малаховой кургане. Но цель его деятельности по обороне Севастополя была достигнута: первое покушение на город с суши окончилось для противника крахом. «Отстаивайте же Севастополь!» — было последним заветом русского героя-патриота.

С этого дня руководство обороной Севастополя легло целиком на плечи Нахимова.

П. С. Нахимов на бастионе. Худ. И. Прянишников.

Еще более разительным оказалось превосходство организации огня севастопольцев при отражении неприятельской атаки с моря. Англо-французский флот должен был начать атаку одновременно с открытием огня осадными батареями. Но, несмотря на наличие паровых судов, ему понадобилось столь длительное время, чтобы занять боевую позицию, что он опоздал более чем на шесть часов и начал бой уже после того, как осадные батареи были почти совершенно подавлены. Тем не менее угроза, снова нависшая над Севастополем, была весьма серьезной: против 115 орудий береговой обороны, которые способны были обстреливать дальние подступы к рейду, противник выставил 49 кораблей, в том числе 27 кораблей первой линии с 1340 орудиями одного борта, что почти в 12 раз превосходило силы обороны.

Однако англичане и французы переоценили мощь своего вооружения. В противоположность нахимовской тактике ближнего боя, их корабли заняли огневые позиции в 1000–1300 м от русских батарей. С такой дистанции из гладкоствольных орудий даже при редкой прицельной стрельбе в цель попадала лишь десятая часть снарядов. Союзники же, как и на суше, открыли залповый огонь, стремясь сразу и подавить батареи и взорвать пороховые погреба за ними и бомбардировать сам город.

В результате, когда после первых же залпов полутора тысяч орудий пороховой дым резко снизил видимость, им пришлось вести огонь наугад, так что на русских батареях, при граде проносившихся мимо снарядов, отмечались лишь единичные попадания.

Русские артиллеристы, напротив, действовали беглым прицельным огнем, хорошо пристрелявшись во время развертывания эскадр и потому наносили противнику большой урон. Во мгле порохового дыма они целились по блеску залпов с кораблей, а сами, благодаря системе своего огня, оставались почти невидимыми. Это давало им, кроме уменьшения потерь, возможность прибегать к военной хитрости. Так, например, командир одной из батарей капитан-лейтенант Андреев приказал на время прекратить огонь. Союзники, решив, что батарея подавлена, также прекратили обстрел и начали подвигаться к берегу. Когда дым несколько рассеялся, Андреев снова открыл убийственный огонь по приближавшимся кораблям. Не рискнув даже развернуться для боя, корабли противника отошли с тяжелыми повреждениями.

Наконец, после упорного пятичасового боя англофранцузский флот вынужден был признать себя побежденным. Он отошел, потеряв свыше 500 человек убитыми и ранеными и отводя на буксире 9 тяжело поврежденных кораблей. Потери на береговых батареях севастопольцев были сравнительно ничтожными. Их победа, учитывая 12-кратное превосходство неприятеля в силах, была для союзников позорным событием. Поэтому они поспешили объявить атаку Севастополя с моря лишь демонстрацией.

Отрезвленное неудачей своего первого натиска, англофранцузское командование решило перейти к длительной осаде укреплений Севастополя совершенно так же, как если бы они были мощными долговременными сооружениями какой-нибудь крепости. Севастопольцы встретили перемену тактики противника во всеоружии. Самоотверженным трудом они в короткий срок восстановили разрушенные укрепления, а их артиллерия начала снова успешную борьбу с батареями англичан и французов, метким огнем тормозя осадные работы противника.

III

Через несколько дней Меншиков решил отвлечь внимание противника от Севастополя демонстративным наступлением на базу английской армии — Балаклаву. Он опасался, что союзники предпримут еще одну попытку овладеть городом, а ему необходимо было выиграть время до прихода в Крым крупных подкреплений, которые смогли бы обеспечить русской армии численный перевес над врагом.

Балаклава была прикрыта с суши двумя линиями укреплений, расположенных на высотах вокруг города.

Первую линию составляли четыре редута, в каждом из которых находилось по роте турецкой пехоты, а вторую — траншеи, занятые двумя английскими батальонами. Между обеими линиями находился укрепленный лагерь, в котором были расположены еще один английский батальон и английская кавалерийская дивизия генерала Нолана, состоявшая из двух бригад под командованием генералов Скарлета и Кардигана.

Меншиков назначил для наступления 6 пехотных и 4 кавалерийских полка с приданной им артиллерией под общим командованием генерала Липранди. Этот отряд почти вчетверо превосходил силы противника под Балаклавой, и поэтому перед ним могла быть поставлена более решительная задача, чем простая демонстрация, тем более что русские, держа инициативу в своих руках, могли скорее подтянуть резервы для развития наступления.

Однако Меншиков, не сумев получить точных сведений о силах неприятеля, приказал Липранди лишь захватить передовые редуты и укрепиться в них, отвлекая на себя дивизии союзников из-под Севастополя.

На рассвете 25 октября русские войска атаковали вражеские редуты. Один из них был взят стремительным ударом в штыки, и гарнизон его почти целиком уничтожен. Из остальных — турецкие войска в панике бежали, даже не пытаясь оказать сопротивление. Преследуя врага, кавалерийская бригада генерала Рыжова достигла укрепленного лагеря англичан и атаковала бригаду Скарлета, которая начала было готовиться к контратаке. В этот момент прозвучал сигнал отбоя, — Липранди счел свою задачу выполненной и прекратил бой.

Некоторое время после этого обе стороны оставались в бездействии. Русские укреплялись на захваченной ими позиции. Союзники стягивали к Балаклаве резервы; туда были переброшены из-под Севастополя две английские пехотные дивизии и французская кавалерийская бригада, только что прибывшая в Крым.

Внезапно английскому главнокомандующему, издали наблюдавшему за ходом боя, показалось, будто русские войска отходят с линии редутов, и он отдал приказ своей кавалерии начать преследование. Командир кавалерийской дивизии генерал Нолан был изумлен несообразностью этого приказа с обстановкой на поле боя. Он ясно видел, что русские войска прочно закрепились в редутах, вовсе не собираясь отступать. Атака в этих условиях грозила кавалерии гибелью. Поэтому Нолан медлил с отдачей команды. Но Раглан повторил свой приказ письменно, и бригада Кардигана устремилась в атаку по лощине между двумя высотами, занятыми русскими войсками.

Неожиданность этой явно бессмысленной атаки позволила англичанам прорвать линию обороны и опрокинуть несколько эскадронов Рыжова, стоявших на их пути. Но, доскакав до реки Черная, кавалеристы были встречены контратакой русских резервов и повернули обратно под перекрестным огнем с обеих высот. Удар свежего кавалерийского полка русских во фланг англичанам довершил разгром противника. Бригада Кардигана была истреблена почти полностью, и место ее гибели получило у союзников название «Долина смерти». Была отбита и атака французской кавалерии, попытавшейся прорваться на выручку англичанам.

Балаклавский бой сбросил со счетов английскую кавалерию как активную боевую силу. В дальнейших действиях под Севастополем она уже больше серьезного участия не принимала.

Демонстративное наступление русских на Балаклаву вынудило союзников замедлить свои осадные работы под Севастополем. Подготовка к новой бомбардировке и штурму города была закончена осаждавшими только в начале ноября 1854 г. К этому времени англо-французская экспедиционная армия в Крыму усилилась за счет прибывших подкреплений до 70 тысяч человек (в том числе 42 тысячи французов, 23 тысячи англичан и пять тысяч турок). Она была разделена на два корпуса: осадный (три французских дивизии перед Городской стороной и три английских дивизии с гвардейской английской бригадой в резерве перед Корабельной стороной) и обсервационный[58] (английская и французская дивизии с французской бригадой в резерве на Сапун-горе, а также английская и французская бригады с турецкой дивизией и англо-французской кавалерией в резерве под Балаклавой). Бомбардировка и штурм Севастополя намечались на 6 ноября. Но за день до этого произошло событие, существенно изменившее обстановку в Крыму.

За то время, которое было выиграно русскими в результате Балаклавского боя, к Меншикову подошли две пехотные и одна кавалерийская дивизии, а также большое количество артиллерии и вспомогательных частей. Численность Крымской армии русских достигла 82 тысяч, что позволило ей, наконец, перейти в наступление.

Согласно замыслу русского командования, главный удар должен был быть нанесен в стык осадного и обсервационного корпусов противника, скованных вспомогательными ударами из Севастополя и со стороны Сапун-горы. Прорыв в этот стык выводил русские войска в тыл обоих вражеских корпусов, грозя им окружением и разгромом поодиночке. Правда, осуществление этого прорыва было в высшей степени затруднительным, так как наступающим предстояло подняться на узкое плато между обрывами Сапун-горы и оврагом Килен-балка у развалин древнего селения Инкерман, а затем взять штурмом укрепленную позицию английской дивизии, прикрывавшей выход из дефиле. Но для удара по этой дивизии, насчитывавшей всего 3–4 тысячи человек, Меншиков выделил 12 пехотных полков (35 тысяч человек) под общим командованием генерала Данненберга, из них 7 полков (отряд генерала Соймонова) должны были наступать с Корабельной стороны Севастополя, а 5 полков (отряд генерала Павлова) — со стороны Инкерманских высот. Такое соотношение сил позволяло рассчитывать на успех, тем более что остальные дивизии обсервационного корпуса союзников предполагалось сковать демонстративным наступлением 22-тысячного отряда генерала П. Д. Горчакова[59], а дивизии осадного корпуса противника — вылазкой из Севастополя 3-тысячного отряда генерала Тимофеева. Кроме того, наступление русских полков на направлении главного удара должно было быть поддержано артиллерийским огнем с пароходов, выдвинутых к Инкерманской бухте.

Однако уже самая подготовка сражения русским командованием во многом свела на нет выгоды этого замысла. В общей диспозиции, составленной Меншиковым, задачи отдельных отрядов были определены весьма туманно, и поэтому диспозиции Данненберга, Соймонова и Павлова, которые должны были дополнить общую диспозицию, на деле противоречили и ей и друг другу. В штабе Меншикова не имелось ни карт, ни планов местности, на которой должно было развернуться сражение, и поэтому командирам отрядов предстояло действовать на-глазок. Данненберг должен был принять командование над отрядами Соймонова и Павлова лишь после того, как те соединяться на плато, и поэтому никто из трех генералов не знал, как им согласовать друг с другом свои действия в ходе сражения. Все эти несообразности при установке на механическое исполнение войсками команд свыше, к которой привыкли николаевские генералы, не могли не привести и действительно привели к очень тяжелым последствиям.

Сражение началось на рассвете 5 ноября наступлением из Севастополя отряда Соймонова. Оставив в резерве перед подъемом на плато четыре полка под командованием генерала Жабокритского, Соймонов с остальными тремя полками поднялся на плато, бесшумно снял боевое охранение противника и внезапной атакой выбил английскую дивизию с ее позиции. Но, отступив, англичане открыли по русским колоннам убийственный огонь из своих штуцеров. Одним из первых был смертельно ранен сам Соймонов. Много старших офицеров также выбыло из строя. Управлять войсками оказалось некому. В ожидании резервов три русских полка держались некоторое время на захваченной ими позиции, но затем были выбиты с нее подоспевшими на помощь к англичанам пехотной дивизией и гвардейской бригадой из состава их осадного корпуса. Русские отступили к четырем полкам резерва, которые Жабокритский так и не осмелился двинуть вперед без команды свыше. Команду же эту дать ему никто не мог: Соймонов погиб, а Меншиков и Данненберг не знали о сложившейся обстановке, так как находились при отряде Павлова, задержавшегося при наводке моста через реку Черная и только теперь начавшего переправу.

Чтобы быстрее оказать помощь Соймонову, Павлов направил два своих полка напрямик — по узким горным тропинкам. Внезапность удара помогла этим полкам во второй раз овладеть английской позицией, но контратака превосходящих сил противника заставила отступить и их. Стихийно рассыпавшись из колонн в стрелковые цепи, русские солдаты повторили атаку и вновь отбросили врага. Однако они вынуждены были опять отступить под натиском еще трех английских бригад, прибывших из-под Севастополя. Потеряв связь со своим командованием и не получая новых указаний, оба полка спустились с горы вниз по тем же тропинкам, по которым шли в наступление. Больше в сражении они участия не принимали, потому что Павлов и Данненберг попросту упустили их из своего поля зрения.

Через некоторое время по обходной дороге поднялись остальные три полка Павлова и в третий раз взяли штурмом английскую позицию. Англичане больше резервов не имели: у них оставалась всего одна бригада в траншеях под Севастополем, да еще одна бригада прикрывала Балаклаву. С упорством отчаяния они предпринимали контратаки, но одержать верх не могли. Разбившись на небольшие отряды, русские войска окружали неповоротливые шеренги английских батальонов и уничтожали их штыковыми ударами во фланг и тыл. Так была разгромлена гвардейская бригада англичан. Затем почти полностью была истреблена еще одна английская бригада.

Деморализация в рядах англичан становилась все более явной. Некоторые солдаты искали спасения в бегстве, и офицерам становилось все труднее удерживать своих подчиненных в строю. «Английская армия была уже на волоске, — вспоминал впоследствии об этом один из английских участников сражения, — она едва держалась»[60]. Именно в этот момент Раглан, по рассказам очевидцев, употребил сильное выражение, смысл которого сводился к тому, что «все пропало», и обратился за помощью к французам.

Между тем три русских полка, продолжая теснить англичан, постепенно истощали свои силы. Прибытие свежих войск несомненно обратило бы противника в бегство. Но Меншиков и Данненберг, видя вместо привычных их глазу «нормальных боевых порядков» перемешавшиеся в ожесточенной схватке части, остались пассивными наблюдателями развернувшейся борьбы. Растерявшись, они не могли понять, победа это или поражение, наступила ли решительная минута для выдвижения резервов или, напротив, следует сохранить резервы для прикрытия отступления. Донесений с поля боя они не получали, потому что устаревшая система управления сражением не предусматривала регулярной связи полков с командным пунктом.

Так, русские полки и не получили никаких подкреплений. К англичанам же на помощь подоспела французская дивизия генерала Боске. Чтобы понять, как неожиданно было для русских появление здесь нового противника, следует вспомнить, что замысел сражения полностью исключал возможность участия в нем на направлении главного удара французских частей, которые должны были быть скованы ударами отрядов Тимофеева и Горчакова.

Тимофеев, несмотря на малочисленность своего отряда, блестяще справился с поставленной перед ним задачей. Скрытно выдвинувшись в охват неприятельской позиции, он захватил ее внезапным ударом с фланга, а затем, отступая, заманил преследовавшую его французскую бригаду под огонь орудий главной оборонительной линии, в результате чего неприятель был отброшен с большими потерями. Вылазка Тимофеева произвела на Канробера такое сильное впечатление, что он держал под ружьем все три дивизии своего осадного корпуса до самого конца сражения, ожидая новой атаки русских.

Горчаков же ограничился тем, что построил войска в боевой порядок и открыл по вражеской позиции огонь из артиллерийских орудий, ссылаясь на то, что в его задачу входило лишь «демонстрирование». Видя бездействие Горчакова, Боске после долгих колебаний решился снять с Сапун-горы сначала одну, а потом и другую бригаду своей дивизии, бросив их в атаку против полков Павлова. Русские полки в ожидании резервов держались до последней крайности. Они отбили четыре атаки французов, и только прибытие еще одной французской бригады заставило их, наконец, отступить. Отступление это было прикрыто частями из резерва Соймонова, которые Данненберг только теперь счел возможным ввести в действие. Англичане попытались было выдвинуть свои орудия для преследования отступающих колонн артиллерийским огнем, но русские пароходы меткими выстрелами заставили противника отказаться от этого намерения. Русские войска в порядке отошли на исходные позиции.

Так закончилось Инкерманское сражение. Серьезные пороки военной системы николаевской России, бездарность царских генералов снова проявили себя с полной наглядностью. Наступление русской армии, стоившее ей около 12 тысяч человек убитыми и ранеными, сорвалось. А в то же время около половины войск, выделенных для участия в сражении, так и осталось в бездействии. Потери союзников были значительно меньше.

Однако и англо-французскую экспедиционную армию это сражение поставило в исключительно тяжелое положение. Английская армия была надолго выведена из строя как активная боевая сила. Французским войскам пришлось не только заменить англичан в траншеях под Севастополем, но и позаботиться об усилении обсервационного корпуса, чтобы вновь не оказаться на грани катастрофы. Положение союзников стало еще тяжелее после жестокой бури, разразившейся неделю спустя после Инкерманского сражения. Десятки английских и французских кораблей со снаряжением для войск пошли ко дну или разбились о скалы Крымского побережья. Отказавшись от всяких активных действий против Севастополя, союзники отсиживались в своих укрепленных лагерях, теряя ежедневно сотни людей убитыми и ранеными, а также заболевшими и умершими. К декабрю 1854 г. против русских войск в Крыму, насчитывавших вместе с прибывшими подкреплениями около 95 тыс. человек, оставалось не более 50–55 тыс. французов, англичан и турок. «Мы более не осаждающие — мы осажденные», — заявил генерал Канробе, оценивая сложившуюся обстановку.

И все же новых ударов по деморализованному противнику со стороны русской армии не последовало. Несмотря на глухой ропот солдат и протесты офицеров, Меншиков с согласия царя воздерживался от дальнейших попыток активизировать свои действия. Потеряв веру в победу, царское командование возлагало теперь все свои надежды на то, что англичане и французы с наступлением зимы сами эвакуируются из Крыма. Оно не учитывало, что для правящих кругов Англии и Франции вывести экспедиционную армию союзников из Крыма означало признать свое военное бессилие, а на это они никак не могли пойти при напряженной внутриполитической обстановке в обеих странах. Очень недвусмысленно высказался по этому поводу один из французских генералов, заявивший своему английскому коллеге, что «в случае неудачи у вас слетит министерство, а у нас — династия».

Вот почему, пользуясь бездействием со стороны Меншикова, союзники прилагали все усилия, чтобы остатки их экспедиционной армии удержались на Херсонесском полуострове до прибытия крупных подкреплений. В декабре 1854 г. — январе 1855 г. французское правительство отправило в Крым свыше 30 тысяч солдат и офицеров. Сателлит бонапартистской Франции — Сардинское королевство, объявив по требованию Наполеона III войну России, послало туда же 15-тысячный корпус. Около 10 тысяч солдат набрало для пополнения своей экспедиционной армии в Крыму и английское правительство, оставившее на территории метрополии лишь несколько гвардейских полков. Наконец, в Крым был переброшен с Дуная 35-тысячный турецкий корпус Омер-паши.

Увеличив таким образом свои силы в Крыму почти втрое и вновь обретя численный перевес над русской армией, союзники в начале февраля 1855 г. опять перешли к активным действиям. Борьба за Севастополь разгорелась с новой силой.

IV

Особенно серьезная угроза нависла над русскими войсками в Крыму со стороны Евпатории, куда был переброшен корпус Омер-паши, увеличивший численность гарнизона города до 40 тысяч человек. В первых числах февраля турки несколько раз проводили разведку боем в направлении дороги Симферополь-Перекоп, явно готовя наступление с целью перерезать коммуникации, по которым шло снабжение Севастополя продовольствием и боеприпасами. Между тем у русских находился в этом районе лишь небольшой заслон (около 7 тысяч человек), который, разумеется, не мог оказать длительного сопротивления вшестеро более сильному противнику.

Не имея возможности, перед лицом 100-тысячной армии французов, англичан и сардинцев, выделить против Омер-паши сколько-нибудь значительные силы, Меншиков собрал свои резервы, усилил ими заслон под Евпаторией до 19 тысяч человек и приказал парализовать действия турок демонстративным наступлением, с тем чтобы в случае удачи взять город штурмом. Провести это наступление было поручено только что прибывшему в Крым генералу Хрулеву.

Построив свой отряд в боевой порядок вне пределов вражеского огня, Хрулев 17 февраля после длительной бомбардировки турецких позиций двинул в атаку три батальона пехоты (в том числе батальон греческих добровольцев) и три спешенные сотни казаков (всего около 2 тысяч человек). Атакующие были встречены сильным огнем противника и, наткнувшись на широкий ров перед валом, окружавшим город, рассыпались за надгробиями находившегося неподалеку кладбища. Завязалась ожесточенная перестрелка, вынудившая турок оставить ряд передовых укреплений.

Но в этот момент Хрулев отдал приказ прекратить бой, оставив «предприятие на Евпаторию», как гласило его донесение, «в пределах сильной рекогносцировки». Он считал, что при обнаружившейся силе обороны и численном превосходстве противника штурм города будет связан с чрезвычайно большим риском и тяжелыми потерями, между тем, как задача его отряда была выполнена: демонстративное наступление русских и значительные потери от их артиллерийского огня должны были произвести на турок подавляющее впечатление, «…а потому, — заключал Хрулев, — я не думаю, чтобы он (неприятель. — И. Б.) был в состоянии в скором времени предпринять какое-либо из Евпатории наступательное действие»[61]. Действительно, в ожидании нового наступления со стороны русского отряда Омер-паша на протяжении нескольких месяцев после этого занимал оборонительное положение, хотя перед ним снова был оставлен лишь немногочисленный заслон. Но, несмотря на все это, результаты боя под Евпаторией произвели на русскую общественность очень тяжелое впечатление. В России ожидали, что Евпатория будет взята штурмом, и отказ от него еще раз наглядно подчеркнул, что перевес в силах в Крыму окончательно перешел на сторону врага. Убедившись в этом, Меншиков заявил, что теперь, по его мнению, «видов к разбитию неприятеля не представляется»[62]. Он был снят с поста главнокомандующего русскими вооруженными силами в Крыму и заменен генералом М. Д. Горчаковым. Вскоре после этого умер Николай I. На престол России вступил его наследник — Александр II. Но ни новый главнокомандующий, ни новый император не были в состоянии улучшить положение русских войск в Крыму. Условия обороны Севастополя становились все более тяжелыми.

Тем не менее защитники Севастополя, во главе с Нахимовым, продолжали вести героическую борьбу с противником, непрерывно совершенствуя систему своей обороны. Благодаря самоотверженному труду солдат и матросов передовые русские военные инженеры, попрежнему идя вразрез с устаревшими канонами фортификации, создали вокруг Южной стороны Севастополя невиданно глубокую для того времени полосу обороны. За главной оборонительной линией выросли еще две запасные линии редутов, укрепленных батарей и просто баррикад, за которыми располагались обычно резервы. Перед главной оборонительной линией сначала появились небольшие завалы из камней для двух-трех стрелков, укрывавшихся за ними при наблюдении за противником. Потом эти завалы, созданные по инициативе самих солдат, использовавших опыт казаков-пластунов на Кавказе, были соединены саперами по нескольку вместе и углублены, образовав так называемые ложементы[63] уже для нескольких десятков стрелков, способных отбивать атаки отрядов неприятеля. Наконец, ложементы были превращены в еще более глубокие траншеи, в которых могли располагаться целые роты и батальоны; для взятия их противнику требовались довольно значительные силы. К маю 1855 г. перед главной линией обороны Севастополя имелось уже две-три линии траншей и отдельных ложементов с завалами для секретов перед ними, в связи с чем общая глубина оборонительной полосы достигла у севастопольцев 1,5–2 км.

Все линии обороны Севастополя были связаны между собой сетью ходов сообщения. В проходах между ними были установлены различные инженерные заграждения (засеки, замаскированные ямы и т. п.). Костяком обороны оставались бастионы главной оборонительной линии, превращенные в опорные пункты, способные долго держаться даже при обходе их противником.

При сооружении укреплений Нахимов проявлял большую заботу об укрытии солдат и матросов от вражеского огня. В противоположность большинству царских военачальников, считавших сохранение жизни «нижних чинов» второстепенным делом, он одним из первых осознал необходимость усиленного строительства блиндажей как единственного средства существенно уменьшить потери гарнизона от непрерывно усиливавшегося артиллерийского обстрела города осаждавшими его войсками. Для строительства блиндажей в Севастополе не хватало леса. Тогда Нахимов не остановился перед тем, чтобы взять на себя ответственность за использование для этой цели запасов корабельного леса, ценившегося буквально на вес золота. С той же целью он потребовал разрешения употребить для пошивки мешков (в которые насыпали землю и которые служили затем одним из важнейших строительных материалов при сооружении укреплений) парусину и другие ценные материалы со складов порта.

Когда же один из севастопольцев — капитан 1-го ранга Зорин — предложил прикрывать прислугу у орудий от пуль противника щитами из толстых корабельных тросов, то Нахимов распорядился немедленно отпустить для этой цели весь старый, а затем и новый такелаж. Тросовые щиты, спасшие не одну тысячи жизней русских артиллеристов, стали прототипом современного орудийного щита.

Отказ от устаревших канонов в фортификации помог севастопольцам добиться замечательной стойкости и активности обороны. Опираясь на свою систему обороны нового типа, они изматывали противника непрерывными вылазками и контратаками, в ходе которых ими развивались и совершенствовались элементы тактики стрелковых цепей. Войска уже не атаковали противника, как прежде, сомкнутым строем, но продвигались на поле боя врассыпную, перебежками от укрытия к укрытию, а иногда и вовсе ползком. При этом удары наносились обычно по наиболее уязвимым местам — в стыки и фланги осадных работ противника.

Севастополь в последние дни обороны.

Редкая из вылазок защитников города не кончалась уничтожением передних подступов осаждающего, заклепыванием его орудий, захватом пленных и т. д. Например, при вылазке в ночь на 22 ноября 1854 г. был наголову разгромлен вражеский батальон, прикрывавший осадные работы, а в ночь на 19 апреля 1855 г. такая же участь постигла еще один батальон противника. Успешные вылазки продолжались до последнего дня обороны Севастополя.

Большую активность проявляли севастопольцы также в подземной контрминной борьбе. Когда французское командование задумало произвести подкоп под четвертый бастион и взорвать его огромным зарядом пороха (миной), русские саперы, во главе со штабс-капитаном Мельниковым, искусными контрподкопами несколько раз взрывали подземные галереи противника, так и не дав ему продвинуться ни на шаг. Французы попробовали было делать подкопы в других местах, но и там их постигла неудача. Превосходство искусства севастопольских минеров над минерами противника получило общее признание.

Значительных успехов достигли защитники города и в области совместного действия различных родов войск. Они добились, в частности, исключительно эффективной поддержки действий своей пехоты артиллерийским огнем. Отступая, например, после вылазок, они всегда стремились заманить преследовавшего их противника к главной оборонительной линии, а затем, укрывшись в специально оставленных проходах, подставляли атакующих под картечный огонь десятков орудий. При попытках противника атаковать передовые укрепления защитники их также отходили обычно к главной оборонительной линии, после чего заранее пристрелявшиеся орудия открывали огонь по колоннам атакующих, остатки которых отбрасывались контратакой резервов. Когда же противник прорывался к батареям, пехота самоотверженно бросалась в штыки и обращала его в бегство, после чего артиллерия немедленно начинала преследование огнем. Такое искусное сочетание огня и удара обусловливало постоянный успех активной обороны севастопольцев — англо-французское командование так и не выработало действенных методов борьбы с этими новыми для него тактическими приемами.

Особенно выдающимся достижением севастопольцев была постоянная поддержка действий защитников города на суше кораблями Черноморского флота. Русские пароходы регулярно обстреливали с флангов неприятеля, производившего осадные работы, поддерживали вылазки русских войск. 6 декабря 1854 г. два из них — «Владимир» и «Херсонес» — сами предприняли успешную вылазку за пределы рейда, обстреляв там одну из баз французского флота. Это вынудило союзников выделить для блокады входа на рейд значительные силы своего флота.

Пароходы оказывали содействие севастопольцам не только огнем своих орудий. Они служили также важнейшим средством транспорта и связи с Южной стороной города, непрерывно подвозя туда боеприпасы, продовольствие и пополнения, а оттуда эвакуируя раненых. Нахимов нашел эффективное применение даже парусным кораблям: часть из них он обратил в пловучие батареи, а часть — в пловучие госпитали.

Сложность управления сухопутными и морскими силами такого колоссального для того времени укрепленного лагеря, каким был Севастополь, потребовала создания новой, более гибкой системы управления. Решение основных вопросов обороны было сосредоточено в штабе начальника гарнизона, располагавшем обширным штатом военных специалистов. На Городскую и Корабельную стороны были назначены особые начальники, отвечавшие за состояние обороны каждой стороны в целом. Для удобства управления главная линия обороны была разделена на четыре, а впоследствии на пять дистанций, начальники которых получили в свое распоряжение компетентных помощников — начальников артиллерии и инженеров дистанции. Так же четко была организована система снабжения защитников города вооружением и боеприпасами.

Для этого на Южной стороне был создан особый артиллерийский парк.

Получили дальнейшее развитие в Севастополе и самые способы управления войсками. Прежняя организация управления — приказания начальника, отдаваемые им лично или через адъютантов, — не могла уже обеспечить бесперебойного управления боевыми действиями. Усложнение боя и большие потери среди личного состава, особенно среди офицеров, требовали, чтобы командирам всех степеней была предоставлена широкая инициатива. Большое значение получила служба связи: адъютанты превратились в офицеров связи для особо важных поручений, а в остальном их заменили ординарцы-связные; в отличие от рутинеров-крепостников, Нахимов не боялся доверить солдату и матросу выполнение заданий, которые требовали сметки и хорошего понимания обстановки на тюле боя.

Важным средством управления обороной Севастополя явилась система боевой сигнализации, разработанная начальником штаба гарнизона полковником Васильчиковым. Днем сигнализация осуществлялась посредством семафорного телеграфа, сигнальных флажков и вымпелов, ночью — главным образом световыми сигналами. Сигнализация была регулярной и проводилась специально выделенными сигнальщиками. Кроме того, в ходе боя широко применялась сигнализация свистком, выстрелом, рожком. Несколько позже в районе Севастополя начал действовать созданный русскими инженерами «военнопоходный электрический телеграф» — последнее слово военной техники того времени.

Четкому управлению обороной во многом содействовала хорошо налаженная система наблюдения и разведки. На каждом бастионе и редуте имелись особые наблюдатели-сигнальщики из числа опытных моряков, привыкших на кораблях зорко следить за малейшими изменениями в боевой обстановке. Кроме того, наблюдение вели секреты, скрытно расположенные в завалах перед линией обороны. Заменив под Севастополем открыто располагавшуюся прежде цепь аванпостов, эти секреты стали прекрасной формой боевого охранения войск: они своевременно доносили о каждой попытке противника напасть на тот или иной участок оборонительной линии.

Наблюдение дополнялось засылкой в расположение противника разведывательных групп, которые имели задачу «добыть военнопленника» или уточнить данные о противнике на месте. Почти непрерывно велась также разведка боем, которой являлись отчасти почти все вылазки севастопольцев.

Передовые приемы борьбы, примененные русскими войсками, привели к тому, что оборона Севастополя вышла за рамки традиционных способов обороны крепостей. Появились новые, позиционные формы войны, в которых обороняющийся проявлял не меньшую активность, чем наступающий. После серьезных неудач англичанам и французам пришлось перенимать опыт своего противника, так что, по выражению одного из немецких историков Крымской войны, «русские в своих оборонительных верках оказались учителями французов»[64].

Во второй половине февраля 1855 г. защитники Севастополя, продолжая расширять свои позиции перед главной оборонительной линией, приступили к сооружению на высотах перед бастионами Корабельной стороны двух редутов и одного люнета[65], с которых можно было обстреливать осадные работы противника продольным огнем. Понимая важность этих укреплений для дальнейшей борьбы за Севастополь, союзники не пожалели усилий, чтобы взять их штурмом до того, как на них будет установлена артиллерия, но встретили сокрушительный отпор.

Первый бой за строившиеся редуты произошел в ночь на 24 февраля. Волынский пехотный полк, прикрывавший строительство укреплений, был атакован отборной французской бригадой, наполовину состоявшей из зуавов. Нахимов и Истомин своевременно позаботились, чтобы подступы к редутам были пристреляны орудиями с главной оборонительной линии и с кораблей, поставленных на рейде непосредственно за редутами. Они заранее согласовали с командиром полка генерал-майором А. П. Хрущевым все вопросы, касавшиеся совместного действия пехоты и артиллерии, вплоть до системы боевой сигнализации. Получив от своих секретов донесение о приближении противника, Хрущев немедленно отвел свои батальоны к редутам и дал на бастионы и корабли условленный световой сигнал. Атакующие колонны французов были встречены огнем десятков заранее пристрелявшихся тяжелых орудий, а затем контратакой волынцев отброшены на исходные позиции, причем два французских батальона были полностью разгромлены.

Вскоре оба редута, названные в честь строивших их полков Селенгинским и Волынским, были включены в общую систему севастопольских укреплений.

Еще более ожесточенные бои развернулись несколько позднее за люнет перед Малаховым курганом, названный (также в честь строившего его полка) Камчатским. В ночь на 17 марта здесь была отбита атака крупного отряда французов. Подтянув резервы, они на следующую ночь предприняли атаку еще более значительными силами, но снова были отброшены с большими потерями. Тогда французское командование собрало в своих траншеях перед люнетом целых две пехотных дивизии, готовясь к решительному штурму. Но в ночь на 22 марта 11 русских батальонов под командованием Хрулева сами перешли здесь в наступление и наголову разгромили всю французскую группировку. После этого союзникам не оставалось ничего иного, как перейти к осаде этих укреплений.

В боях за Камчатский люнет защитники Севастополя лишились еще одного из своих выдающихся руководителей. Ближайший соратник Нахимова контр-адмирал В. И. Истомин был убит вражеским ядром. Нахимов распорядился, чтобы прах Истомина был погребен во Владимирском соборе, там, где покоились тела адмиралов Лазарева и Корнилова.

Надолго застряв перед линией передовых укреплений Севастополя, англо-французское командование снова приняло решение покончить дело одним генеральным штурмом. Для артиллерийской подготовки этого штурма оно сосредоточило на осадных батареях до 500 тяжелых орудий, т. е. увеличило количество их по сравнению с октябрем предыдущего года более чем вчетверо. Утром 9 апреля вторая бомбардировка Севастополя началась[66]. Севастопольцы, также увеличившие число своих орудий на бастионах более чем втрое, отвечали противнику метким огнем, искусная организация которого позволяла им по-прежнему решительно одерживать верх над артиллерией осаждавших. К концу первого дня бомбардировки у англичан и французов оказались подбитыми свыше 50 орудий, а у русских — только 15. Однако уже на следующий день выявилось обстоятельство, до крайности затруднившее оборону города: у севастопольцев начали подходить к концу боеприпасы. Это обстоятельство стало для защитников города роковым.

Запасы пороха и снарядов, вследствие слабости военной промышленности крепостной России и отсутствия хороших путей сообщения, всегда были в Севастополе очень ограниченными, и недостаток их чувствовался на протяжении всей прошедшей зимы, так как подвозились они с большими перебоями. Нахимов еще 14 марта 1855 г. объявил в своем приказе по гарнизону, что «трата пороха и снарядов составляет такой важный предмет, что никакая храбрость, никакая заслуга не должны оправдывать офицера, допустившего ее»[67]. Но лишь начавшаяся бомбардировка показала, в какое неравное положение попадали теперь севастопольцы при артиллерийской дуэли: на каждое их орудие приходилось в среднем всего 100 снарядов — в восемь раз меньше, чем у противника.

Снарядный голод угрожал севастопольцам полной катастрофой при продолжении бомбардировки. Поэтому русским пришлось резко сократить темп стрельбы и отвечать на каждые два-три выстрела противника одним выстрелом, а на некоторых батареях и вовсе оберегать скудный запас пороха в ожидании штурма. Одновременно русские прибегли к крайнему средству — начали спешно вынимать порох из ружейных патронов.

Вторая бомбардировка Севастополя продолжалась англичанами и французами вплоть до 18 апреля; их командование тщетно пыталось «заставить молчать крепостную артиллерию»[68]. За это время союзники выпустили по городу 168 700 снарядов, а русские ответили только 88 700 снарядами. Нехватка боеприпасов у севастопольцев не позволила им на сей раз добиться полного подавления осадных батарей противника, как это имело место при первой бомбардировке. Но и «заставить молчать» русскую артиллерию с ее более высокой организацией огня осаждавшим не удалось. Штурм Севастополя опять был отложен на неопределенное время.

V

Несмотря на этот новый успех защитников Севастополя, для русского командования после второй бомбардировки стало очевидным, что продолжение артиллерийского состязания без достаточного количества боеприпасов будет сопряжено с огромными потерями, тем более, что весенняя распутица еще более усложнила доставку в Крым пороха и снарядов, и русским артиллеристам приходилось теперь уже отвечать одним выстрелом на четыре-пять выстрелов противника. В связи с этим Горчаков признал нецелесообразным продолжение обороны Южной стороны Севастополя и в очередном донесении царю поставил вопрос о необходимости эвакуации ее, но разрешения на это не получил.

В ночь на 23 мая генерал Пелисье, сменивший Канробера на посту главнокомандующего французской экспедиционной армией после провала второй бомбардировки Севастополя, бросил на русские траншеи, расположенные на кладбище перед Городской стороной, сразу две свои дивизии общей силой до 10 тысяч штыков. В траншеях здесь дежурило, как обычно, лишь несколько десятков стрелков, которые немедленно отступили на запасные позиции. Но затем французские колонны, тоже как обычно, попали под убийственный ружейно-картечный огонь главной оборонительной линии и были отброшены контратакой подоспевших русских резервов под командованием Хрулева.

Пелисье проявил необычайное упорство в стремлении овладеть траншеями. Он повторял атаки семь часов подряд, и траншеи пять раз переходили из рук в руки. Лишь к утру французы вынуждены были окончательно отступить, потеряв убитыми и ранеными почти половину своего отряда — вдвое больше, чем севастопольцы.

На следующую ночь, по показаниям пленных, ожидалось повторение атаки противника на том же направлении более крупными силами, и Хрулев потребовал, чтобы ему прислали подкреплений. Но вместо подкреплений он получил приказ Горчакова ни в коем случае не принимать нового боя в траншеях, а отвести войска за главную оборонительную линию. Приказ был выполнен. Передовые укрепления севастопольцев перед Городской стороной перешли в руки французов.

Ровно через две недели — 7 июня — осаждавшие перешли в наступление и перед Корабельной стороной. Для атаки люнета и редутов Пелисье выделил теперь пять пехотных дивизий общей силой до 40 тысяч штыков — почти вдвое больше, чем защитники города имели на всей Корабельной стороне. Атаке предшествовала артиллерийская подготовка (третья бомбардировка Севастополя), которая длилась свыше полутора суток и обратила все три укрепления в развалины. Затем 39 французских батальонов ринулись на два русских батальона, державшихся в развалинах укреплений, и окружили их, вместе с подошедшими к ним на помощь подкреплениями. Вслед за тем часть атакующих устремилась на Малахов курган, пытаясь с хода взять штурмом Корабельную сторону. Положение оборонявшихся стало критическим и было спасено только благодаря стойкости русских воинов и исключительной оперативности Нахимова и Хрулева.

Нахимов в момент штурма оказался по своему обыкновению на самом опасном месте. Он прибыл на Камчатский люнет, чтобы ободрить его защитников и лично ознакомиться с обстановкой на наиболее угрожаемом направлении. Убедившись в том, что люнет окружен со всех сторон подавляющими силами противника, он, с присущим ему хладнокровием, немедленно приказал заклепать оставшиеся орудия и, несмотря на сильную контузию осколком снаряда в спину, сам повел солдат и матросов в штыки. Одушевленная присутствием любимого начальника, горстка защитников люнета прорвалась на штыках к Малахову кургану, а преследовавшие их отряды французов попали под картечный огонь русских орудий. Одновременно пробились к своим и остатки гарнизона редутов.

После этого картечью в упор французы были отброшены от Малахова кургана, а контратака свежих батальонов Хрулева, незадолго перед тем назначенного командующим войсками Корабельной стороны, заставила врага бежать и из некоторых захваченных было ими русских передовых: укреплений. Развалины редутов снова перешли в руки севастопольцев, но затем были окончательно оставлены ими, так как удерживать их далее не представлялось возможным.

Обе стороны начали подготовку к решительной схватке.

Готовясь к отражению генерального штурма, защитники Севастополя прежде всего позаботились обеспечить возможность переброски резервов с Городской стороны Севастополя на Корабельную и обратно. Это было особенно важно, так как время и направление главного удара противника были неизвестны. Между тем мост на судах через Южную бухту, построенный еще в октябре предыдущего года и бывший с тех пор важнейшим средством сообщения между обеими сторонами города, был поврежден снарядами противника во время второй бомбардировки и легко мог быть разрушен снова при артиллерийской подготовке штурма осаждавшими. Поэтому Нахимов распорядился построить через Южную бухту еще один мост — на бочках, которые в случае повреждения можно было сравнительно легко заменять новыми.

Для отражения штурма решено было применить полевые орудия, что существенно усиливало огонь обороны. Во-первых, полевые орудия можно было легко вкатывать на огневую позицию перед самым началом штурма, укрывая их от повреждений во время артиллерийской подготовки. Во-вторых, их легко можно было перекатить на наиболее угрожаемое направление. В-третьих, они могли вести огонь прямо через вал и имели больший радиус обстрела, чем тяжелые крепостные орудия, стрелявшие через амбразуры. В-четвертых, они значительно превосходили последних по скорострельности, а это было чрезвычайно важно при отражении атак картечным огнем. Кроме того, к устью Килен-балки были выдвинуты шесть пароходо-фрегатов, что давало возможность надежно прикрыть огнем с фланга подступы к первому и второму бастионам Корабельной стороны.

Штурм был начат англичанами и французами на рассвете 18 июня после усиленной артиллерийской подготовки (четвертой бомбардировки Севастополя). Четыре французские дивизии общей численностью свыше 30 тысяч штыков должны были атаковать первый и второй бастионы Корабельной стороны, а также Малахов курган. Четыре английские дивизии (около 15 тысяч штыков) направлялись против третьего бастиона. Кроме того, несколько французских батальонов демонстративной атакой должны были сковать силы русских на Городской стороне. Между тем защитники города имели на Городской стороне только 24 тысячи пехотинцев и несколько тысяч артиллеристов и саперов, а на Корабельной стороне — всего 20 тысяч пехотинцев, т. е. в два раза меньше, чем готовился бросить на нее противник.

Первой двинулась в атаку правофланговая французская дивизия генерала Мейрана, выступившая по крайней мере на четверть часа раньше назначенного срока: ее командир желал любой ценой добиться внезапности нападения, стремясь использовать предрассветные сумерки. Но нарушение срока атаки не помогло Мейрану. Русские секреты, как всегда, своевременно подняли тревогу, и колонны французов были встречены шквальным перекрестным огнем с бастионов и пароходов. Понеся громадные потери, атакующие обратились в бегство.

Отражение штурма на Малаховой кургане, 18 июня 1855 г. Худ. В. Подковырин.

Столь же неудачно окончились атаки других французских дивизий против Малахова кургана и второго бастиона. Полевые орудия русских беглым картечным огнем буквально сметали атакующие шеренги французов, а контратаки защитников кургана и бастиона уничтожали добравшихся до вала укреплений. Лишь одной из французских колонн удалось обойти Малахов курган по лощине слева и появиться в тылу главной оборонительной линии. Но командовавший войсками Корабельной стороны Хрулев вовремя заметил опасность. Подскакав к проходившей поблизости роте Севского пехотного полка под командованием штабс-капитана Островского, он, с призывом: «За мной, благодетели! Дивизия идет на помощь!», увлек за собой солдат в контратаку против превосходящих сил неприятеля. Самоотверженным усилием этой героической роты, почти целиком полегшей в неравном бою вместе со своим командиром, продвижение французов было остановлено, а затем батальоны резерва, подоспевшие по новому мосту через Южную бухту, стремительным натиском отбросили противника на исходные позиции.

Нахимов все это время находился на Малаховом кургане, руководя обороной этого важнейшего бастиона Корабельной стороны. Когда французы, воспользовавшись замешательством обойденных с фланга защитников кургана, предприняли еще одну атаку и ворвались на вал бастиона, он, как и раньше на Камчатском люнете, немедленно поднял солдат в штыковую контратаку и обратил врага в бегство, после чего организовал преследование огнем.

Англичане начали атаку, по обыкновению, много позже французов, когда судьба штурма была уже в сущности решена. Наткнувшись на засеки и замаскированные ямы перед третьим бастионом и понеся большие потери от огня обороны, они повернули обратно. Полную неудачу потерпели также и демонстрации французов против Городской стороны.

К семи часам утра штурм был отражен повсеместно. Потери французов и англичан не имели еще себе равных в этой войне. Даже англо-французское командование, всегда значительно преуменьшавшее подлинные потери своих войск, вынуждено было назвать цифру в семь тысяч человек убитыми и тяжело ранеными. По показаниям же захваченных впоследствии в плен французских офицеров, общие потери союзников в этот день доходили до 16 тысяч человек. Потери русских составляли около пяти тысяч человек, из которых три с половиной тысячи выбыли из строя во время артиллерийской подготовки.

Так, благодаря отваге и замечательному боевому мастерству защитников Севастополя, ими была одержана одна из самых блестящих побед на протяжении всей Крымской войны. Пелисье и Раглан официально признали в печати, что их разрекламированная «система атак» потерпела крах.

Не дала союзникам существенных результатов и так называемая «Азовская экспедиция» англо-французского флота, имевшего на борту 16-тысячный десантный корпус морской пехоты. На эту экспедицию, начатую еще в мае 1855 г., англо-французское командование возлагало большие надежды, рассчитывая закрепиться в Приазовье и поставить тем самым под угрозу коммуникации Крымской армии русских. Союзникам, действительно, удалось захватить Керчь и разорить несколько русских городов и селений в Приазовье, подвергнув их варварской бомбардировке. Но на этом их успехи кончились. Попытки высадить десант в Геническе, Таганроге и, несколько позднее, в Новороссийске были отражены русскими отрядами береговой обороны при активной поддержке со стороны местного населения. Благодаря такому отпору замысел командования союзников был сорван.

Но и после победы 18 июня положение защитников Севастополя оставалось до крайности тяжелым. Численность армии союзников в Крыму достигла 200 тысяч человек, в том числе 100 тысяч французов, 25 тысяч англичан и 15 тысяч сардинцев под Севастополем, 40 тысяч турок в Евпатории и 20 тысяч англичан и французов в Керчи. Русские же войска в Крыму насчитывали всего лишь 110 тысяч человек, из которых 70 тысяч составляли гарнизон Севастополя (включая резервы на Северной стороне города).

При этом нехватка боеприпасов в городе становилась все острее, а огонь осадных батарей противника непрерывно усиливался. В период четвертой бомбардировки Севастополя, например, в ответ на 72 тысячи снарядов противника русские смогли выпустить только 19 тысяч. Потери севастопольцев увеличивались с каждым днем. Чтобы хоть в какой-то степени смягчить недостаток боеприпасов, был организован сбор ядер, неразорвавшихся бомб и свинцовых пуль картечи, за сдачу которых устанавливалась особая плата. И все же героический Севастополь продолжал попрежнему оказывать противнику упорное сопротивление, несмотря ни на что.

10 июля 1855 г. защитников города постигла особенно тяжелая утрата — погиб адмирал Нахимов. С утра в этот день Нахимов объезжал, как обычно, бастионы оборонительной линии и делал необходимые распоряжения, подавая пример спокойного выполнения своих боевых обязанностей под сильным огнем врага. Прибыв на Малахов курган, подвергавшийся наиболее ожесточенному обстрелу, он подошел к валу и стал рассматривать в подзорную трубу осадные работы противника, которые отстояли здесь всего лишь на несколько десятков метров от бастиона. В этот момент он был сражен вражеской пулей и через день, не приходя в сознание, скончался.

Свыше трех часов длилось прощание севастопольцев с телом великою русского флотоводца, прикрытым тем самым изорванным снарядами флагом, который развевался на корабле Нахимова в день Синопского сражения. В траурной процессии приняли участие все свободные от боевой вахты защитники города. Нахимов был погребен рядом с прахом своего учителя — адмирала Лазарева и своих соратников — адмиралов Корнилова и Истомина.

Формально старшим начальником в Севастополе числился начальник гарнизона города генерал Остен-Сакен, сменивший генерала Моллера, а Нахимов с февраля 1855 г. занимал должность его помощника, сменив одновременно адмирала Станюковича на посту командира порта и военного губернатора города. Но фактически, по причине крайней бездарности и полной бездеятельности Остен-Сакена, всю тяжесть руководства обороной Севастополя Нахимову пришлось взять на себя. «По званию главы Черноморского флота, — вспоминал один из защитников города, — он был истинный хозяин Севастополя. Постоянно на укреплениях, вникая во все подробности их нужд и недостатков, он всегда устранял последние, а своим прямодушным вмешательством в ссоры генералов он всегда прекращал их»[69].

Нахимов по праву был назван вдохновителем и организатором Севастопольской обороны. Талантливый флотоводец, он оказался не менее талантливым руководителем боевых действий на суше и выдающимся военным администратором. Как командир Севастопольского порта он должен был распоряжаться громадным хозяйством: многочисленными складами, мастерскими, доками, — всем, что составляло материальную базу русского Черноморского флота, за счет которой производилось в основном оснащение севастопольских укреплений. Как военному губернатору города ему приходилось поддерживать в нем порядок осадного положения, заботиться о состоянии жителей и раненых воинов, о снабжении города водой и т. п. В записной книжке Нахимова, наряду с пометками, касавшимися непосредственно вопросов обороны города, сохранились и такие записи, как: «поверить аптеки», «поверить казначейство», «чайники для раненых», «дом Никитина освидетельствовать», «колодцы очистить и осмотреть». И все это при постоянном, деятельном руководстве напряженной борьбой на переднем крае! Не было, пожалуй, ни одного сколько-нибудь крупного успеха защитников города, в котором так или иначе не проявились бы ум, воля и беззаветное мужество этого великого русского патриота. 10 июля 1855 г. Россия потеряла в лице Нахимова одного из своих наиболее выдающихся прогрессивных военных деятелей XIX века.

Как военному организатору и администратору, Нахимову были свойственны та же непримиримая борьба со всякой косностью и рутиной, то же смелое новаторство, которое он проявлял в области военного и военно-морского искусства. В условиях николаевской России, с ее системой мелочной регламентации и канцелярской волокиты, под прикрытием которой процветали чудовищные хищения и казнокрадство, Нахимов не поколебался нарушить многочисленные устаревшие инструкции, связывавшие защитников Севастополя по рукам и ногам. «Неутомимый враг всякого педантства, всякой бумажной деятельности, — вспоминал один из севастопольцев, — он отверг все стеснительные при настоящих бедственных обстоятельствах формальности и этим только достиг возможности быстро и успешно осуществлять свои намерения»[70]. По свидетельству того же очевидца, он «с нещадною ненавистью клеймил… всякое злоупотребление, особенно такое, от которого могли пострадать его матросы», «с готовностью выслушивал всякое предложение, могущее повести хотя к малейшему улучшению»[71].

Для того чтобы, например, взять на себя ответственность за самовольную выдачу со складов военно-морского ведомства восьмисот матрацев для «чужих», «армейских» раненых, как это сделал Нахимов после сражения на Альме, или за самовольную выдачу с тех же складов для нужд обороны Севастополя корабельного леса, парусины, тросов, нужно было иметь в то время большую смелость. Нахимов недаром горько шутил, что он «всякий день готовит материалы для предания его после войны строгому суду за бесчисленные отступления от форм и разные превышения власти, что он уже предоставил все свое имущество на съедение ревизионных комиссий и разных бухгалтерий и контролей»[72]. И почти наверное, добавляет участник Севастопольской обороны, приведший эти слова Нахимова, Павел Степанович был прав, хотя снабжение севастопольцев всем необходимым поддерживалось иногда только благодаря его самоотверженным усилиям.

Павел Степанович Нахимов.

Нахимов, по своим взглядам, был, разумеется, далек от революционеров-демократов. Но в отличие от генералов-крепостников, видевших в солдате и матросе «серую скотину», которую муштрой и побоями надо приучить к механическому исполнению команд начальства, Нахимов стремился развить у солдат и матросов чувство собственного достоинства, «старался вселить в них, — по выражению современника, — гордое сознание великого значения своей специальности»[73], сделать их сознательными, инициативными воинами.

Нахимов знал в лицо многих рядовых защитников Севастополя, часто бывал среди солдат и матросов, запросто беседовал с ними, внимательно выслушивал их советы. Исключительно большое внимание уделял он повышению боевого мастерства севастопольцев. Нередко можно было видеть, как адмирал сам наводил орудие в цель и давал указания артиллеристам, показывая канонирам, как лучше вести огонь. Метод личного примера — эта заповедь Лазарева, требовавшего, чтобы офицер был лучшим боцманом, лучшим матросом и лучшим командиром на корабле, — продолжал оставаться одним из основных воспитательных приемов Нахимова.

С высокой требовательностью к солдату и матросу Нахимов умел соединять волнующую по своей теплоте заботу о нем. Враг всякого педантизма, он, по свидетельству хорошо знавших его морских офицеров, становился самым неумолимым педантом, когда дело касалось заботы о нуждах воинов. Нарушить отдых солдата или матроса без особой на то необходимости он считал тягчайшим преступлением.

«Матросы! — писал Нахимов в одном из своих приказов по гарнизону. — Мне ли говорить вам о ваших подвигах на защиту родного вам Севастополя и флота? Я с юных лет был постоянным свидетелем ваших трудов и готовности умереть по первому приказанию. — Мы сдружились давно; я горжусь вами с детства»[74]. Для николаевской России подобный приказ адмирала был неслыханным явлением.

За доверие и любовь русские солдаты и матросы платили Нахимову такой же любовью и доверием. Современники единогласно свидетельствовали об «огромном авторитете» Нахимова среди солдат и матросов, о его «неограниченном влиянии» на них[75].

Нахимов пользовался большой любовью и уважением не только у солдат и матросов, но и у прогрессивно настроенных офицеров, особенно у морских офицеров, его воспитанников. Деятельность Нахимова, протекавшая в непрерывной борьбе с рутинерами, находила также поддержку у некоторых генералов и адмиралов, сочувствовавших его передовым методам руководства обороной города. Постепенно вокруг него сплотилась плеяда талантливых военачальников, таких, например, как контр-адмирал В. И. Истомин, вице-адмирал Ф. М. Новосильский, генерал-лейтенант С. А. Хрулев, контр-адмирал А. И. Панфилов, генерал-майор А. П. Хрущев, полковник В. И. Васильчиков, капитан первого ранга А. А. Зорин, капитан второго ранга Г. И. Бутаков, военные инженеры Э. И. Тотлебен, В. П. Ползиков, А. В. Мельников и другие. Они сыграли выдающуюся роль в организации обороны Севастополя, обеспечив продуманное и оперативное управление боевыми действиями защитников города.

Царь и окружавшие его сановные крепостники с большим неудовольствием смотрели на многочисленные отступления Нахимова от буквы и, главное, от духа николаевских уставов, на резкую прямоту его высказываний о грубых стратегических ошибках бездарных царских генералов, о вопиющих недочетах военной системы тогдашней России. «Ему бы канаты смолить, а не адмиралом быть», — злобно отзывался о Нахимове Меншиков в кругу своих штабных офицеров. Но правящей верхушке невыгодно было открыто выражать свое негодование поведением Нахимова: имя его гремело по всей России и значение его как вдохновителя и организатора Севастопольской обороны, приковавшей к себе основные силы противника, было слишком очевидным. Поэтому в Петербурге вынуждены были мириться с пребыванием Нахимова на одном из самых ответственных участков обороны государства и даже награждать его.

Доверие войск к своему руководителю было немаловажным фактором успешной обороны Севастополя в течение столь длительного времени и имело в напряженной борьбе под Севастополем тем большее значение, что у англичан и французов наблюдалась в этом отношении как раз обратная картина. Там Канробер ушел с поста главнокомандующего французскими войсками, публично признав, что он не имеет среди своих солдат и офицеров должного авторитета. Преемник его — генерал Пелисье за свою кровавую «систему атак» снискал себе в рядах французских войск такую ненависть, что на его жизнь производились покушения. Смерть Раглана летом 1855 г. от болезни и замена его другой, столь же бесцветной личностью — генералом Симпсоном были встречены в английской армии с поразительным равнодушием.

VI

В середине августа Горчаков в последний раз попытался отвлечь силы противника от Севастополя, предприняв наступление со стороны реки Черная против обсервационного корпуса союзников, состоявшего к тому времени из 20-тысячного французского, 10-тысячного сардинского и 10-тысячного турецкого отрядов, а также из двух французских и одной английской кавалерийских дивизий.

Обсервационный корпус союзников занимал выгодную оборонительную позицию перед Сапун-горой, прикрытую рекой и протекавшим за ней водопроводным каналом, к которому круто спускались Федюхины и Гасфортовы высоты. На Федюхиных высотах располагался французский отряд, а на Гасфортовых — сардинский. Оба отряда имели сильные предмостные укрепления на противоположном берегу реки Черная. Первое из них прикрывало так называемый Трактирный мост перед Федюхиными высотами, а второе, расположенное на Телеграфной горе, — мост перед позициями сардинцев. Турки обороняли высоты перед Балаклавой. Кавалерия находилась в тылу корпуса, образуя резерв.

По замыслу русского командования 15-тысячный отряд генерала Реада должен был взять штурмом французские укрепления перед Трактирным мостом, а отряд генерала Липранди, численностью также в 15 тысяч человек, — выбить сардинцев с Телеграфной горы. После этого, смотря по обстановке, Горчаков предполагал ввести в действие на том или другом направлении свой резерв, насчитывавший до 20 тысяч человек пехоты, до 8 тысяч человек кавалерии и несколько батарей артиллерии. Такой план давал возможность сосредоточить на направлении главного удара до 50 тысяч человек против 10–20 тысяч у противника. При этом осадный корпус союзников намечалось сковать вылазкой 20-тысячного отряда Хрулева из Севастополя, а остальные войска из обсервационного корпуса — демонстративным выдвижением к Балаклаве и Сапун-горе незначительных наблюдательных отрядов.

Наступление русских войск началось на рассвете 16 августа выдвижением отрядов Реада и Липранди на исходные позиции. Пользуясь предрассветным туманом, отряд Липранди внезапно атаковал Телеграфную гору и отбросил с нее сардинцев за реку. Затем артиллерия русского отряда начала обстрел Гасфортовых высот. Одновременно открыла огонь и артиллерия Реада. Дальнейший ход наступления зависел от распоряжений Горчакова.

Горчаков же, вместо того чтобы избрать себе определенный командный пункт, с которого можно было бы координировать действия обоих отрядов, прибыл к отряду Липранди и фактически возглавил его, упустив из виду отряд Реада, который, согласно диспозиции, должен был продолжать артиллерийскую подготовку атаки до получения нового приказания. Между тем случилось так, что орудия Реада открыли огонь со слишком далекой дистанции и были вынуждены временно прекратить его для перемены позиции. Горчаков послал к Реаду адъютанта с приказом «начинать дело», т. е. открыть огонь. Реад же понял это туманное распоряжение как приказ начинать атаку, так как его артиллерия в это время уже возобновила огонь. Привыкнув механически исполнять команды свыше, он, не раздумывая над несообразностью полученного приказа с обстановкой на поле боя, тотчас же двинул в атаку половину своего отряда — три пехотных полка, построенные в линию батальонных колонн.

Русские полки выбили противника с предмостного укрепления у Трактирного моста, форсировали обе водные преграды и поднялись на Федюхины высоты, захватив там несколько вражеских батарей. Но этот успех стоил наступавшим колоннам громадных потерь. «На Федюхины высоты нас пришло всего три роты, а пошли полки!» — с горечью говорилось по этому поводу в популярной под Севастополем солдатской песне, сложенной Л. Н. Толстым. 20-тысячному французскому отряду нетрудно было первой же контратакой отбросить остатки втрое уступавших ему по численности русских полков на исходные позиции.

Убедившись в неудаче, Реад послал в атаку вторую половину своего отряда. Повторилось наступление семи тысяч человек на укрепленные позиции 20-тысячного отряда противника, и снова русские колонны были отброшены с большими потерями. После этого отряд Реада потерял значение активной боевой силы.

Для Горчакова атака Реада явилась полной неожиданностью. Он уже избрал направлением главного удара Гасфортовы высоты и приказал усилить отряд Липранди пехотной дивизией из резерва. Узнав о самовольной атаке Реада и считая ее недоразумением, главнокомандующий, однако, не постарался уяснить себе обстановку, а поспешно изменил решение и перенес направление главного удара на Федюхины высоты. Он приказал дивизии из резерва повернуть в распоряжение Реада, рассчитывая поддержать и развить его наступление, хотя при мало-мальски налаженной связи легко мог бы узнать, что было уже поздно: отряд Реада был сброшен со счетов, а к французам и сардинцам подошли из резерва три пехотные дивизии, что довело численность союзников на обеих высотах до 60 тысяч человек. Продолжение наступления со стороны русских стало бессмысленным, поскольку силы оборонявшихся значительно превышали силы наступавших.

Тем не менее Реад, не получая от Горчакова других распоряжений, приказал продолжать атаку силами подошедшей к нему дивизии. При этом он двинул в атаку даже не всю дивизию целиком, а лишь один полк из ее состава, что дало основание окружавшим его офицерам усомниться в психической нормальности своего начальника. Мало того, когда командир дивизии передал команду Реада своему головному полку, Реад вернул двинувшиеся было колонны и приказал послать в атаку другой полк, который, по расчету «нормального боевого порядка» дивизии, должен был начинать атаку. До такой нелепости не доходила дело еще ни у одного из николаевских генералов, слепо придерживавшихся буквы устава.

Колонны атакующего полка под огнем противника, превосходившего их численностью в десятки раз, достигли водопроводного канала и, потеряв половину своего состава (в том числе почти всех офицеров), в беспорядке повернули обратно. Следующий полк был также отброшен с большими потерями. Теперь у Реада оставалось лишь два полка, явно не способных одержать успех в борьбе против 40-тысячного отряда французов, сосредоточившегося на Федюхиных высотах. И все же Реад повел в атаку еще один полк, который был немедленно окружен французскими дивизиями и с трудом пробился обратно. В ходе этой атаки Реад был убит, и управление войсками прекратилось, так как почти все старшие офицеры также выбыли из строя. Началась беспорядочная перестрелка.

Только тогда, наконец, Горчаков прибыл на направление своего главного удара и получил возможность оценить обстановку. Опасаясь, что французы с их подавляющим перевесом в силах предпримут в свою очередь атаку на остатки дивизий Реада, — а это грозило бы им полным разгромом, — он приказал начать немедленный отход к укрепленным позициям на Мекензиевых и Чоргунских высотах, а двум полкам из отряда Липранди произвести демонстративную атаку с целью оттянуть на себя силы французов. Оба полка, несмотря на тяжелые потери, справились с поставленной перед ними задачей, выбив противника с одной из его позиций и отступив при сосредоточении против них нескольких французских и сардинских дивизий. Тем временем русские войска успели отойти на свои укрепленные позиции и приготовиться к отражению вражеского наступления. Но англо-французское командование так и не решилось перейти в наступление и ограничилось тем, что заняло предмостные укрепления, тем самым упустив возможность использовать выгодно сложившуюся для него обстановку и соотношение сил. Отряд Хрулева и наблюдательные отряды русских на протяжении всего сражения никаких распоряжений от Горчакова не получили и остались в бездействии.

Было бы, разумеется, неверным объяснять причины неудачи наступления русских войск в сражении на реке Черная только бездарностью Горчакова, Реада и других царских генералов. Здесь сказались и порочность ставки на механическое исполнение команд свыше, и порочность шаблонных боевых порядков, и неспособность сомкнутых построений противостоять огню нарезного оружия противника, и плохо поставленная служба связи, и многое другое. Одним словом, здесь еще раз в полной мере сказалась порочность николаевской военной системы, не соответствовавшей сложившимся условиям боя и не совместимой с творческим восприятием опыта войны.

Русские войска потеряли в этом сражении 8 тысяч человек убитыми и ранеными, что в несколько раз превышало потери противника.

На следующий день после сражения осаждавшие начали пятую бомбардировку Севастополя. Превосходство их в силе артиллерийского огня стало совершенно очевидным. Англичане провели от Балаклавы к своим позициям под Севастополем железнодорожную ветку, и непрерывный подвоз боеприпасов позволил союзникам все время наращивать темп обстрела. Особенно разрушительным был навесной огонь тяжелых мортир, которых у союзников насчитывалось свыше двухсот. Севастопольцы же попрежнему должны были экономить снаряды, так как запасы пороха в городе были ничтожны и приходилось перебиваться со дня на день в ожидании очередного обоза с боеприпасами. Уже 19 августа начальник севастопольского гарнизона донес Горчакову, что запас снарядов в городе подходит к концу, и если не будет усилен подвоз, то через несколько дней артиллерия обороны прекратит огонь. Из штаба Горчакова ответили требованием еще более сократить темп стрельбы, ссылаясь на то, что запасы пороха «на всем юге империи совершенно истощены». «Досадно видеть, — писал в те дни один из севастопольцев, — что противники наши обладают такими средствами, какими мы — не в состоянии… На каждый наш выстрел они отвечают десятью: наши заводы не успевают делать такого количества снарядов, которое нужно выпускать»[76].

К тому же в городе подошли к концу и запасы леса, так что строительство блиндажей пришлось резко сократить. Потери гарнизона возросли до двух-трех тысяч человек в день, а существенных подкреплений Крымская армия русских больше не получала: дальнейшее выкачивание рабочей силы из малопроизводительного крепостного хозяйства в армию грозило полной экономической катастрофой государства, и поэтому развертывание армии затормозилось.

В связи со всем этим Горчаков в своих донесениях к царю все настойчивее просил разрешения оставить Южную сторону Севастополя, поскольку при сложившихся условиях удерживать ее далее становилось невозможным. Но этот шаг был связан с большим риском. Совершить его можно было либо путем отхода вдоль южного берега рейда к устью реки Черная, либо на судах через рейд, либо комбинированным путем. Во всех случаях 50-тысячный гарнизон города, растянувшись на марше или при посадке на суда, мог быть легко разгромлен по частям втрое более сильной армией противника. «Не предвижу, как дать делу хороший конец, — писал Горчаков Александру II, — …теперь я думаю об одном только: как оставить Севастополь, не понеся непомерного, может быть более 20-тысячного урона»[77]. Основные надежды возлагались в данном отношении на пловучий мост через рейд из громадных бревен. По нему можно было в сравнительно короткий срок эвакуировать гарнизон Южной стороны, не подвергая его риску разгрома.

Сооружение моста, начатое еще в июле 1855 г., было закончено лишь 27 августа, и Горчаков немедленно донес военному министру о своем решении «очистить Южную сторону Севастополя» в самое ближайшее время. Начались спешные приготовления к отходу. На Южной стороне были подготовлены к взрыву наиболее важные военные объекты, сооружены предмостные укрепления для прикрытия переправы, разработан порядок следования войск. По наведенному мосту на Северную сторону потянулись сотни повозок с военным имуществом. И вдруг утром 5 сентября осаждавшие начали очередную, шестую по счету, бомбардировку города, заставившую русское командование в ожидании нового генерального штурма прекратить начатую было эвакуацию Южной стороны.

Действительно, англо-французское командование, узнав о начавшейся эвакуации противника, решило новым штурмом принудить севастопольцев к сдаче или полностью уничтожить героический гарнизон.

Шестая бомбардировка Севастополя оставила далеко позади все предшествовавшие и по числу орудий и по темпу огня. Для участия в ней союзники сосредоточили на своих осадных батареях свыше 800 тяжелых орудий, т. е. до 150 орудий на один километр фронта, что уже приближалось к нормам первой мировой войны 1914–1918 гг. Запасы снарядов у них были фактически неограниченными, и они выпускали по городу 75–85 тысяч снарядов в день. Русские же батареи имели боеприпасов всего на 49 тысяч выстрелов и поэтому отвечали одним выстрелом на пять — десять выстрелов противника, выпуская в день не более 10–15 тысяч снарядов. Несмотря на героический труд защитников города, они уже не успевали под таким огнем восстанавливать разрушенное. К 8 сентября в валах бастионов главной оборонительной линии образовались широкие бреши. Рвы перед ними были засыпаны землей от взрывов. Путь штурмующим колоннам был открыт.

Для участия в штурме командование союзников выделило 8 французских дивизий (свыше 50 тысяч штыков), 5 английских дивизий (около 11 тысяч штыков) и одну сардинскую бригаду (свыше тысячи штыков), т. е. на 15–17 тысяч человек больше, чем 18 июня. Гарнизон же Севастополя в связи с огромными потерями, которых не успевали покрывать прибывавшие подкрепления, к тому времени составлял всего лишь 40 тысяч человек (из них 17 тысяч на Городской стороне под командованием генерала Семякина и 23 тысячи на Корабельной стороне под командованием генерала Хрулева), т. е. на 10 тысяч человек меньше, чем при отражении первого штурма. Союзники постарались сделать нападение внезапным. С утра 8 сентября они несколько раз прерывали бомбардировку и возобновляли ее сначала, притупляя тем самым бдительность осажденных. Наконец, ровно в полдень 8 сентября 1855 г. артиллерия союзников снова замолкла, и свыше 40 тысяч французов и англичан устремились на главную оборонительную линию Корабельной стороны, где находилось всего лишь 3–4 тысячи защитников города[78]. Быстро пробежав несколько десятков метров, отделявших передний край осадных работ от первой линии обороны, союзники ворвались на бастионы прежде, чем севастопольцы изготовились к обороне. Завязалась неравная рукопашная схватка, и вскоре штурмующие вытеснили в десять раз уступавших им по численности русских за вторую линию обороны.

Но на этом успехи штурмующих кончились. Момент внезапности прошел, и в дело вступил испытанный прием севастопольцев: колонны французов и англичан были встречены со второй оборонительной линии картечью, после чего контратака подоспевших к русским резервов обратила противника в бегство. Преследуя бегущих, русские войска снова овладели вторым и третьим бастионами, но были остановлены перед Малаховым курганом, окруженным с тыла глубоким рвом и валом для круговой обороны, так что французы теперь оборонялись в нем, как в крепости.

Колонны французов и англичан несколько раз подряд пытались вновь овладеть потерянными бастионами, но каждый раз отбрасывались с громадными потерями огнем и штыками оборонявшихся, которым, как обычно, оказывали активное содействие фланговым огнем русские пароходы. Чтобы поддержать атакующих артиллерийским огнем, французы выдвинули вперед две свои полевые батареи. Однако забвение уроков Альмы и Инкермана не прошло им даром: через несколько минут почти все артиллеристы обеих батарей были выведены из строя ружейным огнем русских. Не увенчались успехом также атаки французов и сардинцев на укрепления Городской стороны. Остатки некоторых английских и французских дивизий, не желая идти на верную гибель, отказались наступать. В три часа дня, убедившись в безрезультатности своих усилий, союзники прекратили штурм.

Бой продолжался с этого момента лишь у Малахова кургана, где русские войска тщетно пытались взять штурмом его тыльные укрепления. Хрулев, руководивший атаками, вскоре выбыл из строя; за ним последовало еще несколько генералов, сменявших друг друга в ходе атак. Оставшись без единого командования, солдаты упорно продолжали атаки. При этом им деятельно помогали остатки гарнизона кургана, не успевшие отступить в начале штурма. Укрывшись в развалинах полуразрушенной башни, они долгое время обстреливали противника с тыла и капитулировали лишь после того, как против них начали действовать подвезенные французами артиллерийские орудия.

В пять часов дня к кургану прибыл Горчаков. Он приказал приостановить атаки и начать отступление, рассчитывая, что огромные потери и деморализация в войсках союзников после неудачного штурма позволят ему, наконец, эвакуировать Южную сторону Севастополя, не подвергая ее гарнизон риску разгрома.

Войска союзников были, действительно, совершенно измотаны и обескровлены штурмом. По официальным, явно преуменьшенным, данным англо-французского командования, они потеряли свыше 10 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, а по данным захваченных у них впоследствии пленных, эти потери составляли 20–25 тысяч человек, — примерно вдвое больше того, что потеряли оборонявшиеся. Что же касается деморализации в рядах англичан и французов, то о ней с достаточной убедительностью свидетельствует поведение их солдат в конце штурма, когда целые батальоны отказывались идти в атаку.

Взорвав все важные объекты Южной стороны Севастополя, русские войска в ночь на 9 сентября беспрепятственно совершили отход по пловучему мосту через рейд на глазах у англо-французского командования, бессильного предпринять что-либо в сложившейся обстановке. После этого мост был разведен, а оставшиеся корабли затоплены на рейде. Легендарная Севастопольская страда окончилась. Русские войска закрепились на новых, заранее подготовленных позициях на Северной стороне.

VII

Героическая оборона Севастополя в Крымской войне составила одну из самых замечательных страниц военной истории России. Она изумила весь мир исключительной самоотверженностью и героизмом, которые проявили защитники города. Под градом неприятельских пуль и снарядов, по колено в грязи и воде, без достаточного количества боеприпасов и без теплой одежды зимой, русские солдаты и матросы 349 дней подряд неуклонно восстанавливали и даже расширяли севастопольские укрепления, на своих руках втаскивали туда тяжелые морские орудия, погибали, но не уступали врагу ни пяди родной земли. Роль народа, роль массы рядовых солдат и матросов сказалась здесь во всей своей полноте.

«Сколько людей у вас на бастионе?» — спросил как-то Горчаков одного из севастопольских артиллеристов. И получил ответ, поразительный по тому спокойному, деловому тону, каким он был произнесен: «Дня на три хватит». Это был ответ человека, шедшего на верную смерть. Удивительно ли после этого, что даже враги называли гарнизон Севастополя «стальным»?

Вызов охотников-добровольцев на самое опасное дело— на вылазку — севастопольцы обыкновенно встречали ответом: «Охотников у нас нет — все готовы пойти в охотники; кого назначат или чья очередь, тот и пойдет». Имена многих участников вылазок, прославившихся особенно выдающейся отвагой и мастерством в бою, — Бирюлева, Астапова, Завалишина, Головинского, Даниленко, Кошки, Зубкова, Димченко, Заики, Елисеева, Чумаченко и многих других — знала тогда наперечет вся Россия.

Лейтенант Н. А. Бирюлев, например, на протяжении нескольких месяцев подряд почти каждую ночь принимал участие в вылазках, командуя отрядом добровольцев. Беззаветная храбрость, хорошее знание местности, умение быстро оценить обстановку и принять нужное решение позволяли ему всякий раз бить противника только наверняка. Отряд Бирюлева не знал поражений. Он не раз натыкался в темноте на превосходящие силы врага, многократно бывал отрезанным от своих позиций, но всегда оставался победителем. Именно этот отряд в крупном ночном бою 22 марта 1855 г. сковал английские войска, не дав им двинуться на помощь французам, обращенным в бегство русскими батальонами.

Бирюлев пользовался глубоким уважением и любовью солдат и матросов. На одной из вылазок, когда он столкнулся лицом к лицу с несколькими неприятельскими солдатами, матрос Игнатий Шевченко бросился вперед и грудью заслонил любимого командира от вражеских пуль. Героическая смерть Шевченко произвела большое впечатление на севастопольцев.

Подвиг матроса Игнатия Шевченко. Худ. В. Маковский.

Много отважных подвигов совершил на вылазках и матрос Петр Кошка. Не было в Севастополе человека, который мог бы с такой же ловкостью подобраться незамеченным к траншеям противника, снять часового, добыть «языка», заклепать орудие и т. д. Однажды в бою он взял в плен трех французских солдат. В другой раз он вернулся с вылазки, таща на себе добрый десяток английских штуцеров: ему одному удалось обратить в паническое бегство караул передовой вражеской траншеи.

О том, с какой самоотверженностью сражались под Севастополем русские войска, красноречиво говорят подвиги унтер-офицера Зинченко и солдата Поленова. Зинченко в ожесточенной схватке, несмотря на несколько ран, сумел спасти полковое знамя и жизнь командира своего батальона. Он до последней возможности не оставлял поля боя, продолжая разить врага. Поленов, прижатый неприятельскими солдатами к обрыву, после упорного сопротивления бросился в пропасть, предпочитая смерть плену.

Случаи отказа солдат и матросов покинуть свое место в бою после контузии или ранения были отнюдь не единичными; они насчитывались в Севастополе тысячами. Только с октября 1854 г. по март 1855 г. в строй вернулось с перевязочных пунктов свыше 10 тыс. раненых защитников города. Артиллерист С. Литвинов, например, был серьезно контужен и дважды ранен, но каждый раз после перевязки являлся к своему орудию, категорически отказываясь перевестись в тыловую часть.

Беспримерный героизм проявляли не только непосредственные участники боев, но и минеры под землей, и врачи в госпиталях, и подвозчики снарядов — воодушевление среди защитников Севастополя было всеобщим.

Саперный унтер-офицер Федор Самокатов, работая в контрминной галерее, наткнулся на минную галерею противника и после ожесточенной схватки с четырьмя вражескими минерами обратил их в бегство. Руководивший минными работами штабс-капитан Мельников, солдат саперного батальона Егоров и другие минеры в течение более полугода почти не показывались на поверхности земли, самоотверженно трудясь в подземных галереях. Егоров так и погиб на своем боевом посту, а Мельникова эвакуировали из Севастополя тяжело больным, когда он не в состоянии был уже самостоятельно двигаться.

Столь же самоотверженным был труд севастопольских врачей, фельдшеров, сестер милосердия. В условиях, когда на каждого из них приходилось свыше трехсот больных и раненых, когда не хватало простейших медикаментов, когда выделенные на госпитали средства расхищались царскими интендантами, — они по целым неделям не оставляли перевязочных пунктов или больничных палат, трудясь от зари до зари и ночуя тут же, возле своих пациентов, готовые в любую минуту оказать им необходимую помощь. Примером для медицинского персонала Севастополя был выдающийся русский хирург Н. И. Пирогов, собственноручно сделавший за время пребывания в осажденном городе множество сложнейших операций. Особенно большой любовью среди защитников Севастополя пользовалась первая русская сестра милосердия — Даша, прозванная Севастопольской. Она появилась возле раненых еще на поле сражения при Альме и с тех пор не оставляла их ни на один день. Тысячи русских воинов обязаны были ей своей жизнью.

А какое презрение к смерти, какую изумительную выдержку надо было иметь, чтобы изо дня в день, под градом вражеских снарядов, сидеть у руля баркаса, доверху набитого бочонками пороха, или шагать рядом с подводой, нагруженной боеприпасами, ожидая каждую секунду рокового взрыва!

И при всем этом севастопольцы встречали сыпавшиеся на них снаряды вовсе не с пассивностью обреченных. Пользуясь тем, что запальная трубка у тогдашних разрывных снарядов (бомб) горела 15–20 секунд, в том числе 5—10 секунд после их падения, солдаты и матросы, с риском для жизни, заливали падавшие бомбы водой, забрасывали их песком, скатывали в ров, закрывали шинелями, а иногда даже — во имя спасения товарищей — и собственным телом.

Герои обороны Севастополя — участники смелых вылазок в стан врага. Слева направо: унтер-офицер Афанасий Елисеев, боцман Алексей Рыбаков, квартирмейстер Петр Кошка, матрос Иван Димченко, квартирмейстер Федор Заика. Худ. В. Тимм.

Матрос Михаил Мартынюк бросился в пороховой погреб, чтобы потушить там пожар. Рискуя жизнью, он спас бастион от разрушения при взрыве.

Однажды пятипудовая вражеская бомба угодила рикошетом в зарядный ящик, стоявший у дверей порохового погреба. Взрыв грозил поднять на воздух целую батарею. Тогда артиллерист И. Н. Кандагури, крикнув: «охотники, за мной!», подбежал к ящику, и с помощью двух десятков добровольцев откатил его от погреба, а затем вместе с товарищами бросился на землю. Взрыв не причинил бастиону и его защитникам никакого вреда. Нахимов, находившийся в этот момент на расстоянии всего нескольких десятков шагов от погреба, тотчас же подскакал к месту взрыва, слез с лошади, обнял и расцеловал Кандагури, снял с себя Георгиевский крест и надел его на грудь храбрецу.

Так сражались севастопольцы. Беззаветная храбрость и хладнокровное выполнение своих обязанностей под самым ожесточенным обстрелом противника стали на бастионах Севастополя обычным явлением, вызывая удивление и чувство невольного уважения даже со стороны врага. «Надолго оставит в России великие следы эта эпопея Севастополя, которой героем был народ русский», — писал в то время Л. Н. Толстой[79].

Источником героизма и самоотверженности севастопольцев в такой «страде» являлся их горячий патриотизм. По справедливому замечанию Л. Н. Толстого, «из-за креста, из-за названия, из угрозы не могут принять люди эти ужасные условия: должна быть другая, высокая побудительная причина»[80]. Такой причиной могла быть для защитников Севастополя только любовь к Родине. Воспринимая оборону города как защиту Родины от нашествия иноземных захватчиков, простые русские люди не щадили сил для отражения этого нашествия и стояли насмерть.

Герои обороны Севастополя — черноморские пластуны. Слева направо: Сидор Белобров, Димитрий Горленко, командир 2-го батальона подполковник Головинский, хорунжий Даниленко, Макар Шульга, Андрей Гиденко, урядник Иван Демяненко, Лука Грещев Худ. В. Тимм.

Совершенно иная картина наблюдалась в лагере союзников, солдаты и матросы которых сражались в Крыму только из страха перед наказанием или в надежде на грабеж. В противоположность боевому содружеству солдат и матросов на бастионах Севастополя, у союзников царила постоянная вражда не только между англичанами и французами, но даже между отдельными родами войск в каждой армии. В противоположность смелому тактическому новаторству защитников города, в боевых приемах союзников господствовали рутина и косность. В противоположность отваге и героической самоотверженности севастопольцев, солдаты и матросы противника формально относились к своим обязанностям на войне, стремились любой ценой уклониться от непосредственного участия в бою. Севастопольцы часто с удивлением отмечали, например, что достаточно было одного залпа по осадным работам, чтобы вражеские солдаты, пользуясь, очевидно, этим благоприятным предлогом, немедленно спрятались в укрытие на всю ночь. В атаки английских и французских солдат гнали нередко пьяными.

В результате, несмотря на все свои усилия в течение почти целого года, две сильнейшие державы того времени так и не смогли взять русский город, не являвшийся даже крепостью в строгом смысле этого слова. Сотни тысяч своих солдат и офицеров потеряли союзники в боях под Севастополем, а поставленной цели не добились. Оставив по стратегическим соображениям Южную сторону города, русские войска держали и ее, и весь Севастопольский рейд под огнем своих батарей Северной стороны.

Окончание войны и ее итоги

Последние месяцы героической обороны Севастополя, приковавшей к себе основные силы антирусской коалиции, совпали по времени с серьезными неудачами, которые союзники снова потерпели на Балтике, на Тихоокеанском побережье России и в Закавказье.

На Балтику был вторично послан англо-французский флот в составе 52 паровых линейных кораблей и фрегатов, а также большого числа мелких и вспомогательных судов. Командовавшие флотом адмиралы Дундас и Пено, сменившие Непира и Парсеваль-Дешена, решили на этот раз не ограничиваться блокадой Балтийского побережья России, а во что бы то ни стало прорваться к Кронштадту через минные заграждения русских и разгромить сосредоточенный там русский Балтийский флот. Однако при разведке на подступах к Кронштадту четыре парохода англичан подорвались на минах, причем, по свидетельству очевидца, «все четыре упомянутые судна были настолько сильно повреждены, что должны были искать спасения в доках и не принимали более участия в военных действиях»[81]. В итоге командование союзников вновь отказалось от мысли решить судьбу кампании в генеральном морском сражении у Кронштадта.

Длительное время после этого Дундас и Пено не могли придумать, что им предпринять далее: возвращаться с Балтики ни с чем означало для них разделить судьбу Непира, а атаковать русские крепости было сочтено слишком рискованным, тем более что русские войска гораздо основательнее приготовились теперь к их обороне, чем в предыдущую кампанию, когда нападение вражеского флота застигло их врасплох.

Не отваживаясь на сражение с русскими вооруженными силами, союзники, по примеру предыдущей кампании, продолжали нападать на мирные прибрежные селения, грабили и предавали их пожару. Тактика англофранцузских эскадр в подобного рода нападениях была чисто пиратской: приблизившись к какому-либо городу, нападающие высылали обычно парламентеров, которые требовали от жителей города пресной воды и продовольствия, а заодно узнавали, нет ли поблизости русских отрядов. Когда была очевидна безнаказанность близкого подхода к берегу, английские и французские корабли с небольшой дистанции открывали огонь по городу, не щадя ни жилых домов, ни других строений. В течение июня — августа 1855 г. были подвергнуты артиллерийскому обстрелу Бьорке, Нарва, Пернов, Нюстад, Раумо, Ловиза, Котка и другие города, причем два последних сильно пострадали от пожаров.

Попытки же нанести поражение русским отрядам, оборонявшим побережье, попрежнему не приносили союзникам успеха. В середине июля 1855 г. русские войска сбросили в море английский десант, пытавшийся высадиться неподалеку от Выборга. Через несколько дней береговые батареи русских обратили вспять английские суда у города Фридрихсгам и у устья Западной Двины. В августе 1855 г. англичане вторично потерпели неудачу при попытке овладеть городом Гамле-Карлебю.

Наконец, оба адмирала союзников нашли способ избавиться от перспективы позорного возвращения без всяких результатов. Они решили подвергнуть бомбардировке с моря крепость Свеаборг, но не рискуя при этом своими кораблями, т. е. ведя огонь с предельно дальней дистанции, недосягаемой для более мелких по калибру орудий крепости. 9 и 10 августа на протяжении 45 часов англофранцузский флот, находясь на расстоянии свыше трех километров, непрерывно бомбардировал крепость. Дальность дистанции, действительно, избавила корабли союзников от существенных повреждений, но зато и бомбардировка не дала сколько-нибудь серьезных результатов. Не удалось ни разрушить укрепления Свеаборга, ни уничтожить русские корабли, стоявшие в его гавани. От бомбардировки сгорело лишь несколько жилых домов и различных строений, принадлежавших мирным гражданам.

«С военной точки зрения Свеаборг почти не потерпел ущерба, — отмечали в связи с этим К. Маркс и Ф. Энгельс. — Вся эта история сводится к акту, материальные результаты которого едва ли оправдали произведенные на него издержки и который был предпринят отчасти потому, что Балтийскому флоту (союзников. — И. Б.) надо было что-нибудь сделать перед возвращением домой…»[82].

Поздней осенью 1855 г. англо-французский флот покинул Балтийское море. Вторая «Балтийская экспедиция» оказалась такой же безрезультатной, как и первая.

Важную роль сыграли подводные минные заграждения русских и в военных действиях на Черном море, когда англо-французский флот в начале октября 1855 г. попытался прорваться к городу и порту Николаев, чтобы разрушить там русские верфи. Сосредоточив свыше 90 боевых кораблей (в том числе несколько впервые появившихся тогда бронированных пловучих батарей), союзники после ожесточенной бомбардировки принудили к сдаче гарнизон форта Кинбурн, расположенного у входа в Днепро-Бугский лиман, и двинулись, было, дальше, но, узнав о том, что в самом лимане имеются минные заграждения, — повернули назад.

Столь же неудачно закончилась вторая экспедиция союзников на Тихоокеанское побережье России. На этот раз они направили сюда 23 военных корабля против двух военных кораблей и трех вооруженных транспортных судов русских. Весной 1855 г. англо-французский флот во второй раз появился перед Петропавловском-на-Камчатке, но нашел его опустевшим: жители и гарнизон города заблаговременно эвакуировались, пробившись на кораблях через льды в открытое море в самом начале весны. Никаких трофеев противнику в городе не досталось, и оставаться в нем на зимовку не имело смысла.

После этого флот союзников разделился на эскадры, которые двинулись на поиски русских судов. Спустя некоторое время одна из этих эскадр нагнала русских в Татарском проливе между островом Сахалином и материком. Не решившись атаковать противника, англо-французская эскадра после короткой перестрелки отправилась за подкреплением. Тем временем русские суда ушли на север, к устью реки Амур, и командование англо-французского флота вновь потеряло их: в Западной Европе Татарский пролив считался в то время заливом, так что адмиралы союзников не допускали возможности ухода из него иначе, как в южном направлении; туда и направилась погоня. 19 июля 1855 г., следуя вдоль русского побережья, союзники потерпели поражение у бухты Де-Кастри, где небольшой казачий отряд обратил в бегство высаженный ими десант.

Безуспешно проискав русские суда до осени и разграбив несколько прибрежных рыбачьих селений, флот союзников вынужден был и отсюда уйти ни с чем.

Наиболее же тяжелое положение сложилось для антирусской коалиции в Закавказье, где от Анатолийской армии турок остались лишь 33-тысячный гарнизон Карса да почти совершенно небоеспособные Батумский и Баязетский отряды, насчитывавшие в общей сложности не более 20–30 тысяч человек. Это дало возможность Действующему корпусу русских, численность которого достигла за счет прибывших подкреплений 55 тысяч человек, перейти, наконец, в решительное наступление и довершить разгром противника на его собственной территории.

Замысел генерала Н. Н. Муравьева, назначенного главнокомандующим всеми русскими войсками на Кавказе, сводился к тому, чтобы частью сил блокировать Карс, а другой частью — оттеснить мелкие турецкие отряды к Эрзеруму, лишив гарнизон Карса подвоза продовольствия и принудив его тем самым к капитуляции от голода. Такой способ действий позволял овладеть Карсом почти без потерь, но только при условии, что союзники не смогут в течение ближайших месяцев перебросить сюда крупные резервы, в чем Муравьев был вполне уверен.

Во исполнение этого замысла главные силы русского корпуса (около 35 тысяч человек) в середине июля 1855 г. подошли к Карсу и, оставив возле него 20-тысячный блокирующий отряд, совершили несколько глубоких рейдов, в ходе которых отбросили остатки Баязетского корпуса турок к Эрзеруму и уничтожили собранные там врагом запасы продовольствия. Гарнизон Карса в течение всего этого времени не проявлял никакой активности, хотя мог бы серьезно затруднить действия русских, так как был более чем в полтора раза сильнее оставленного против него отряда. Английский генерал Вильямс, осуществлявший фактическое командование турецкими силами в Карсе, не улавливал сути замысла противника и, получая время от времени небольшие партии продовольствия извне[83], рассчитывал, очевидно, отсидеться в крепости до зимы, когда военные действия снова были бы прерваны на несколько месяцев.

Только тогда, когда громадная область Оттоманской империи между Аджарией, Эрзерумом и Месопотамией оказалась полностью очищенной от турецких отрядов, а русские войска, стянувшись обратно к Карсу, пресекли всякую возможность подвоза продовольствия в город, Вильямс понял, что оказался в ловушке, и начал спешно принимать меры к спасению. Вначале он попытался прорвать кольцо блокады силами гарнизона. В ночь на 4 сентября 1855 г. около полутора тысяч турецких конников атаковали русские заставы, но были окружены подоспевшими резервами и почти полностью уничтожены. Тогда турки попытались пробиться в Карс извне, по горным дорогам, но 11 сентября их 5-тысячный отряд, пробиравшийся в Карс с обозом продовольствия, был наголову разбит у селения Пеняк таким же примерно по численности русским отрядом под командованием генерала Ковалевского. Капитуляция гарнизона Карса, лишенного всякой надежды на спасение, казалась совсем близкой, как вдруг Вильямс получил известие, возродившее у него эту надежду: 14 сентября в Сухуме высадился авангард переброшенного из Крыма корпуса Омер-паши, усиленного за счет последних людских резервов турецкого командования до 45 тысяч человек.

Над русскими войсками у Карса нависла угроза оказаться между двух огней. Такая же угроза нависла и над Гурийским (Кутаисским) отрядом русских, насчитывавшим всего около 20 тысяч человек (в том числе свыше 10 тысяч грузинских милиционеров). Этому отряду приходилось теперь обороняться и на Батумском, и на Сухумском направлениях.

В связи с таким осложнением обстановки Муравьев собрал военный совет, который большинством голосов высказался за штурм Карса с тем, чтобы развязать руки для борьбы с Омер-пашой, хотя такие опытные генералы, как Ковалевский и Бакланов, настаивали на продолжении блокады, считая возможным добиться капитуляции турок до подхода Омер-паши и указывая на трудность штурма Карса. Оба мнения имели свои положительные и отрицательные стороны, но в одном Ковалевский и Бакланов были безусловно правы: штурм такой мощной крепости, как Карс, действительно представлял исключительную трудность и требовал особенно искусной организации для достижения успеха.

Между тем Муравьев не сумел должным образом ни подготовить штурм, ни организовать управление войсками в ходе боя. Он пренебрег необходимостью тщательной разведки сил и средств обороны противника и ограничился лишь беглым осмотром укреплений Карса в подзорную трубу. В результате главные силы штурмующих — свыше 12 тысяч человек, разделенных на три отряда под командованием генералов Майделя, Ковалевского и Гагарина — были брошены им на хорошо укрепленные турками высоты, тогда как на более выгодное для штурма направление были выделены лишь небольшие отряды генералов Базина и Бакланова (всего около 5 тысяч человек), которым была поставлена задача нанести вспомогательный удар. 5-тысячный резерв под командованием генерала Бриммера предназначался только для поддержки главных сил. Кроме того, 3-тысячный отряд генерала Нирода должен был сковать гарнизон крепости демонстративным наступлением со стороны, противоположной направлению главного удара. Остальные силы русских должны были охранять захваченную у противника область, и их нельзя было использовать для штурма.

Штурм Карса начался на рассвете 29 сентября. Турки встретили атакующих, которым пришлось взбираться на обрывистые высоты, убийственным огнем. До турецких укреплений добралась едва половина людей, остальные были убиты или ранены. Остатки отрядов Ковалевского и Гагарина, потеряв убитыми или ранеными почти всех офицеров (в том числе и самих командующих), отошли на исходные позиции. Отряд же Майделя, более многочисленный, выбил противника из передовых траншей, но остановился перед линией редутов, взять которые с оставшимися силами оказалось невозможно, а резервов не было, так как Муравьев не наладил связи с атакующими частями и не знал о сложившейся обстановке. Резервы к русским прибыли лишь тогда, когда турки успели получить крупные подкрепления, и поэтому атаки на редуты снова были отбиты. Прибывший к месту боя генерал Бриммер счел бесполезным продолжать атаки и приказал начать отход. Штурм не удался.

А в это время отряды Базина и Бакланова сравнительно легко приблизились к турецким укреплениям на другом направлении и внезапной атакой захватили три вражеских редута. Но у них не хватило сил для продолжения наступления, а резервов им не полагалось, так как их действия, считались вспомогательными. Они перешли к обороне, а получив известие о неудаче своих главных сил, отступили на исходные позиции, отбив несколько контратак противника.

Порочность николаевской военной системы, не совместимой с гибким маневрированием войск на поле боя, стоила русским при штурме Карса около семи с половиной тысяч человек, выбывших из строя. Это было втрое больше, чем у оборонявшихся. Но, несмотря на неудачу штурма, боевой дух русских солдат и офицеров, по свидетельству самого Муравьева, был «отлично хорош», и это, несомненно, повлияло на решение русского главнокомандующего продолжать блокаду до конца. Такое решение, как показали дальнейшие события, было вполне целесообразно.

Действительно, сосредоточение корпуса Омер-паши в Сухуме проходило, по вине командования союзников, очень медленно. Оно продолжалось почти месяц, и только в середине октября турки двинулись, наконец, к Кутаису, с целью пробиться через Сурамский перевал в Тифлис и отвлечь тем самым войска Муравьева от Карса. 4 ноября авангард турецкого корпуса подошел к реке Ингур, за которой заняли оборону части Гурийского отряда русских, и попытался с хода форсировать этот водный рубеж, но был отброшен и туркам пришлось два дня потерять на подтягивание резервов и перегруппировку сил. 6 ноября Омер-паша двинул в атаку почти все свои наличные силы — свыше 36 тысяч человек. Командир Гурийского отряда генерал Багратион-Мухранский мог противопоставить им всего около 9 тысяч человек, так как остальные его силы должны были сдерживать продвижение Батумского корпуса турок. Целый день русские пехотинцы, казаки и грузинские милиционеры совместными усилиями успешно отражали натиск врага, так и не допустив его совершить переправу на направлении главного удара. Только подавляющее превосходство в силах позволило Омер-паше к концу дня обойти русский отряд с обоих флангов и тем принудить его к отступлению.

Но отступление оборонявшихся не перешло в бегство, как ожидал турецкий командующий. Отойдя на 50 км, русские войска вновь заняли сильную оборонительную позицию за рекой Цхенис-Цхали, так что туркам предстоял еще один упорный бой, а под Кутаисом — снова такой же бой на Рионе — одной из крупнейших рек Закавказья. Становилось ясным, что дальнейшее наступление войск Омер-паши будет сопряжено с тяжелыми боями и потребует от них крайнего напряжения сил. Между тем в захваченных турками районах Грузии разгорелась против них партизанская война.

Следует отметить, что грузинская милиция ни на один день не прекращала борьбы против турок, нанося им серьезные удары даже зимой, когда бездорожье сковывало действия регулярных войск. Так, например, 31 января 1855 г. милиция совершила налет на лагерь противника под Батумом и полностью разгромила вражеский отряд, насчитывавший до трех тысяч человек, а в начале мая того же года произвела еще один успешный налет на расположение Батумского корпуса неприятеля. Но подлинно всенародный размах получила эта борьба после вторжения захватчиков на территорию Грузии. На грабежи, убийства и массовый угон в рабство мирных жителей грузинский народ ответил массовым партизанским движением. «В Мингрелии, — сообщал Омер-паша, — часть населения выступила (против турок. — И. Б.) с оружием в руках, а остальная часть бежала, бросив дома и имущество… Гурия ополчилась почти поголовно».

Непрерывные набеги партизан изматывали захватчиков и причиняли им большие потери. Дело дошло до того, что партизаны разгромили штаб турецкого корпуса и едва не захватили в плен самого Омер-пашу. Понятно, что при такой обстановке нельзя было и думать о продолжении наступления. Турецкие войска оставались в бездействии перед русской позицией до тех пор, пока не стало известно о сдаче Карса на милость победителя, — выдержка русских войск дала, наконец, свои результаты.

Гарнизон Карса долго надеялся, что с приближением зимы русские отойдут, как обычно, в свои пограничные крепости. Но, вместо этого, войска Муравьева соорудили неподалеку от Карса большой укрепленный лагерь, названный Владикарсом, и снова стянули кольцо блокады вокруг турецкой крепости. Обещанная Вильямсу помощь со стороны корпуса Омер-паши явно запаздывала. Между тем в Карсе начался голод, от которого умирало ежедневно до 100 человек, а все попытки провезти продовольствие в крепость горными дорогами попрежнему кончались провалами. В этих условиях, осознав, что продолжать сопротивление бессмысленно, Вильямс принял решение о капитуляции. 28 ноября остатки гарнизона Карса — 10 генералов и свыше 18 тысяч солдат и офицеров сложили оружие перед русскими войсками. Анатолийская армия турок перестала существовать.

Падение Карса ставило корпус Омер-паши, в случае прибытия к Гурийскому отряду крупных подкреплений, под угрозу разгрома. Поэтому Омер-паша поспешил отвести свои войска обратно за Ингур, но вместе с тем попытался закрепиться на территории Грузии, используя наступившее зимнее бездорожье. Однако грузинские партизаны своими ударами сорвали и этот расчет захватчиков. 14 декабря, например, один из партизанских отрядов внезапным налетом почти полностью уничтожил турецкий гарнизон в городе Зугдиди. Спустя несколько дней были разгромлены еще два крупных турецких отряда. В конце концов турки оказались вынужденными отступить к Черноморскому побережью, а затем, в связи с наступлением общего перемирия, и вовсе покинуть территорию Грузии. Третий по счету в Крымской войне поход на Тифлис окончился новым сокрушительным поражением захватчиков.

«Этим заканчивается третья удачная кампания русских в Азии, — указывали К. Маркс и Ф. Энгельс, — Карс и его округ завоеваны; Мингрелия освобождена от неприятеля; последний еще оставшийся боеспособным отряд турецких войск — армия Омер-паши — значительно обессилен численно и морально. Это немаловажные результаты в стране, подобной юго-западному Кавказу, где все операции неизбежно замедляются характером местности и недостатком дорог»[84].

Но, несмотря на все эти успехи, оплаченные кровью десятков тысяч русских солдат и офицеров, крепостная Россия была не в состоянии продолжать далее борьбу с коалицией, в которую входили две сильнейшие капиталистические державы Западной Европы и к которой могли со дня на день примкнуть еще несколько крупных государств.

Прежде всего выяснилось, что экономика отсталой феодально-крепостнической России оказалась неспособной выдержать тяжесть продолжительной войны большого масштаба.

Война потребовала, во-первых, неслыханного ранее количества войск. За два года военных действий в армию и флот было призвано дополнительно около миллиона человек, а война требовала все новых и новых людских контингентов. Кроме того, из хозяйства страны было изъято для армии около 150 тысяч лошадей. На крепостническом хозяйстве с его низкой производительностью труда выкачивание в армию рабочей силы сказывалось самым катастрофическим образом, тем более, что на крестьян, помимо этого, давили еще непомерно возросшие налоги и множество повинностей. В результате происходило массовое разорение крестьянства, а это подрывало основные устои экономики аграрной страны; дальнейшее увеличение численности армии угрожало полным экономическим крахом. «Силы наши уже не могут возрастать, а, напротив того, должны неизбежно ослабевать», — констатировал Д. А. Милютин этот факт в записке, озаглавленной им «Об опасности продолжения в 1856 г. военных действий»[85]. Таким образом, у России не было людских ресурсов для продолжения войны.

Война потребовала, во-первых, колоссального количества оружия и боеприпасов, а производить их в достаточном количестве отсталая военная промышленность крепостной России не могла. «Мы должны сознаться в том, — продолжал Милютин в той же записке, — что нам трудно в этом отношении меряться с неистощимым обилием средств западной промышленной Европы… При всей усиленной деятельности наших оружейных заводов не было никакой возможности снабдить в столь короткое время всю массу наших армий таким же усовершенствованным оружием, какое имеют враждебные нам армии»[86]. В результате снабжение русской армии и флота всем необходимым происходило главным образом за счет накопленных до войны запасов. Но к 1856 г. запасы эти начали иссякать: из более чем полумиллиона ружей, хранившихся на складах, осталось лишь 90 тысяч, из 1656 артиллерийских орудий — 253 и т. д. Пороху и свинцу в стране выпускалось почти вдвое меньше, чем требовалось для успешного ведения боевых действий. Столь же плохо обстояло дело и с обмундированием войск. Таким образом, у России не хватало оружия, боеприпасов и снаряжения для продолжения войны.

Война потребовала, в-третьих, громадных денежных средств. За два года военных действий на нее было истрачено до 500 млн. руб. — почти трехлетний доход государства. На третий год требовалось еще несколько сот миллионов рублей, а между тем массовое разорение крестьянства исключало всякую возможность существенно повысить доходы государства. Несмотря на рост налогов, эти доходы выросли по сравнению с 1853 г. всего на 34 млн. руб., в то время как расходы выросли более чем на 200 млн. руб. В результате дефицит бюджета превысил в 1855 г. 282 млн. руб., и попытка покрыть его за счет усиленного выпуска бумажных денег привела к инфляции. Финансовый кризис крайне осложнял положение с ассигнованиями на военные расходы. Таким образом, у России не хватало денежных средств для продолжения войны.

Война потребовала, в-четвертых, огромного количества продовольствия для армии. Между тем ближайшие к театрам военных действий области России были в этом отношении совершенно истощены, а плохие дороги и примитивность транспортных средств очень затрудняли подвоз из отдаленных областей. Таким образом, у России не было запасов продовольствия для продолжения войны.

Наконец, важно отметить, что плохое состояние путей сообщения и транспортных средств осложняло не только подвоз боеприпасов и продовольствия к театрам военных действий. Оно тормозило и само передвижение войск на этих театрах. «А между тем, — отмечал Милютин, — при обороне непомерного протяжения берегов наших против флотов и десантов, весь стратегический расчет основывается только на быстроте передвижения войск»[87]. Таким образом, у России не было ни хороших путей сообщения, ни достаточных транспортных средств для продолжения войны.

«Крымская война, — писал В. И. Ленин, — показала гнилость и бессилие крепостной России»[88]. Без развитой промышленности, без высокопродуктивного сельского хозяйства, без хорошего транспорта одержать победу на войне в эпоху капитализма оказалось невозможным.

С другой стороны, массовое разорение русского крестьянства в годы Крымской войны не могло не привести и действительно привело к новому подъему борьбы крестьян против их угнетателей — помещиков. Начиная с 1854 г., количество крестьянских волнений, по сравнению с довоенным периодом, увеличилось больше чем в три раза, причем выступления крестьян не только охватывали все большее количество губерний, но и принимали все более решительный характер.

Особенно широкий размах приобрело крестьянское движение в России в связи с созданием в 1855 г. народного ополчения численностью свыше 364 тысяч человек. В военном отношении ополченцы ничем, кроме формы одежды, не отличались от рекрутов. Как и рекруты, они после обучения направлялись в действующие войска, где составляли особые части или подразделения. Несколько дружин (батальонов) ополчения приняло, в частности, активное участие в обороне Севастополя, влившись летом 1855 г. в состав гарнизона города. Но ополченцы существенно отличались от рекрутов в социальном отношении. Рекруты с уходом в армию полностью выходили из крепостной зависимости, а ополченцы освобождались от нее лишь на время войны, а затем снова должны были вернуться в собственность помещиков. С помощью такого маневра царское правительство стремилось оградить интересы помещиков-крепостников, избавив их хозяйство от значительной потери крепостной рабочей силы.

Но крестьяне, готовясь выступить на защиту Родины, естественно, ожидали другого. Им казалось, что освобождение от мук крепостного права будет вполне справедливой наградой за их подвиги на полях сражений. В народе распространились слухи о том, что всем ополченцам после окончания войны будет дарована воля. В результате приток добровольцев в ополчение намного превысил установленные нормы и принял характер массовой антикрепостнической демонстрации, развернувшейся одновременно в шестнадцати губерниях Европейской России. Царским стражникам пришлось задерживать многочисленные группы крестьян, пробиравшихся в города для записи в ополчение, и под конвоем отправлять их обратно. В некоторых же губерниях подавить крестьянские волнения царскому правительству удалось лишь с помощью военной силы. Так, например, в Киевскую губернию были направлены два батальона пехоты и два кавалерийских полка с приданной им артиллерией, которые при усмирении убили и ранили свыше сотни крестьян.

Крестьяне оказывали царским карателям самоотверженное сопротивление. Они решительно отказывались подчиняться помещикам и избирали на сходках собственных старост, которые руководили их борьбой. В Васильковском уезде Киевской губернии крестьянские отряды осадили в одной из деревень посланную туда для усмирения роту солдат, которая вынуждена была надолго «перейти к обороне», ожидая подкреплений. В селе Быкова Гребля каратели попробовали вначале действовать уговорами. Они призывали крестьян возобновить работу на помещика и ожидать «царской милости». Однако крестьяне уже не верили обещаниям. Один из них, по свидетельству очевидца, заявил, что он «не имеет ложки молока для прокормления своего дитяти, тогда как владелец, имеющий тридцать тысяч душ, держит двенадцать голландских коров собственно для кормления огромной стаи английских собак»[89]. Крестьяне наотрез отказались выполнить требования властей. Когда же каратели задумали сломить их сопротивление массовой поркой, возмущенная толпа в едином порыве бросилась на солдат. «Бунт» был подавлен зверским расстрелом безоружного населения.

Еще более решительно выступили против карателей крестьяне села Березное и окрестных деревень. 3 апреля 1855 г., вооружившись кольями, три тысячи человек встретили карательный отряд смелой атакой, и только несколько ружейных залпов в упор заставили их отступить, оставив на поле боя убитыми и ранеными до 60 человек. Такой же отпор попытались дать царским войскам крестьяне села Таганча, устроившие нечто вроде демонстрации протеста против работы на помещика. 10 апреля 1855 г. они организованной колонной более чем из четырех тысяч человек явились в соседнее местечко Корсунь и передали местному исправнику, что категорически отказываются продолжать трудиться на помещика. Демонстрация была остановлена шеренгой солдат с ружьями наперевес. «Вы должны работать и повиноваться поставленным над вами властям, — заявил крестьянам начальник карательного отряда, — а вольности вам не будет». — «Нет, будет!» — раздалось в ответ, и вся толпа с криком «ура!» ринулась на солдат[90]. Ружейным огнем в упор крестьяне и здесь были рассеяны. Но окончательно сломить их сопротивление карателям долго еще не удавалось. Разбежавшись по окрестным лесам, крестьяне домой не возвращались и работы не возобновляли. Царским войскам пришлось устраивать настоящие облавы на скрывавшихся, и только зверское избиение заставляло последних приступить к работе на барщине.

Ожесточенные схватки крестьян с царскими карательными отрядами происходили также в Черниговской и Воронежской губерниях, в Поволжье и на Урале. Крестьяне повсюду отказывались работать на помещиков, требовали объявления им «царского указа о вольности», который, по распространившимся среди них слухам, был уже издан в Петербурге, но сохранялся якобы в тайне местными властями. Кое-где раздавались даже требования о разделе помещичьей земли и имущества.

Из среды крестьян в некоторых селах выделились авторитетные вожаки-организаторы — Иван и Николай Вернадские, Яков Романовский, Петр Швайка, Михаил Гайденко, Василий Бзенко, Аким Пухлый, Михаил Пивень и многие другие. Большую роль в крестьянских выступлениях сыграли агитаторы из среды разночинцев — единственно грамотных людей в деревне того времени. Разночинцы Врублевский, Слотвинский, Рябоконь, Бохемский, Костецкий и другие призывали крестьян к борьбе за освобождение от помещичьего ига, составляли прошения местным властям, отстаивали крестьянские интересы при переговорах с властями. В некоторых селах борьба крестьян принимала до известной степени организованный характер. Крестьяне выставляли караулы у наиболее важных пунктов, запечатывали кабаки, чтобы не было пьянства, совместно вырабатывали свои требования к помещику, совместно давали отпор карательным отрядам.

Но в целом крестьянское движение все еще продолжало оставаться стихийным, выступления крестьян были неподготовленными, разрозненными и подавлялись одно за другим, поодиночке. Выступая против помещиков, крестьяне сохраняли наивную веру в «батюшку-царя». У них не было четкой политической программы, не было сознания необходимости борьбы против самодержавия, как главной опоры крепостников. Не было у них и союза с городскими пролетариями, не представлявшими еще тогда собой той сплоченной, организованной силы, которая оказалась способной впоследствии повести крестьян за собой.

Все это обусловило неудачу крестьянских выступлений 1854–1855 гг. Тем не менее эти выступления сыграли свою историческую роль в расшатывании устоев крепостного права и в создании предпосылок для нового подъема крестьянского движения[91].

Опираясь на рост крестьянского движения, все шире развертывали свою пропаганду против самодержавия русские революционеры-демократы. В своих нелегальных прокламациях они рассказывали народу о причинах возникновения Крымской войны, о причинах неудач в ней царской России, о необходимости для крестьян бороться за свое освобождение. Именно в эти годы началась публицистическая деятельность Н. Г. Чернышевского на страницах «Современника». В эти же годы развернул свою публицистическую деятельность и А. И. Герцен, основавший в Лондоне незадолго до начала войны русскую типографию и создавший вольную русскую прессу за границей.

Русские революционеры-демократы заклеймили Крымскую войну как войну, начатую исключительно в интересах реакционных правящих клик Англии, Франции и России. «Опять струится кровь мужичья, — с гневом писал Т. Г. Шевченко в одном из своих стихотворений тех лет. — Палачи в коронах, как псы голодные, за кость грызутся снова»[92]. Н. А. Добролюбов на страницах нелегальной студенческой газеты «Слухи» также писал о «самолюбии двух-трех человек, которые для удовлетворения ему губят в кровопролитной войне столько народу»[93].

Но, наряду с этим, революционеры с горячим сочувствием относились к борьбе народов России против иноземных захватчиков, высоко оценивали подвиги в этой борьбе простых русских людей. В Севастополь по личной просьбе был переведен с Балтики шестидесятилетний декабрист капитан 2 ранга В. П. Романов. Декабрист Н. А. Бестужев, умирая в далекой Сибири, спрашивал в свой предсмертный час: «Держится ли Севастополь?»[94] Н. Г. Чернышевский с большой теплотой отзывался о «мужественных защитниках родных укреплений»[95]. Н. А. Добролюбов писал о «необычайном мужестве войска, одиннадцать месяцев отстаивавшего Севастополь»[96].

Обличая гнилость самодержавия, революционеры указывали, что неудачи царской России в Крымской войне отнюдь не означают слабости русского народа. «Разве слабые народы дерутся так?» — справедливо спрашивал Герцен, ссылаясь на пример героической обороны Севастополя[97].

Резкое недовольство политикой царского правительства начинала проявлять даже часть дворянства, убедившаяся в неспособности России одержать победу над своими противниками и напуганная ростом крестьянского движения. Отражая эти настроения, известные русские общественные деятели того времени, вроде М. П. Погодина, Ю. Ф. Самарина, П. А. Валуева и др., в своих записках, расходившихся в рукописях по всей России, критиковали политику правительства, обвиняли его в неумении отстаивать интересы государства. «Зачем завязали мы дело, не рассчитав последствий, или зачем не приготовились, из осторожности, к этим последствиям? — спрашивал, например, Валуев в записке, озаглавленной им „Дума русского в 1855 г.“ — Зачем встретили войну без винтовых кораблей и штуцеров? Зачем ввели горсть людей в Княжества и оставили горсть людей в Крыму? Зачем заняли Княжества, чтобы их очистить, перешли Дунай, чтобы из-за него вернуться, осаждали Силистрию, чтобы снять осаду, подходили к Калафату, чтобы его не атаковать, объявляли ультиматумы, чтобы их не держаться, и прочая, и прочая, и прочая»[98]. «А каких друзей приготовила нам прежняя политика и дипломатика? — вторил ему Погодин. — Никаких. Помощи нам ожидать неоткуда. Друзья нас предали»[99].

В начале 1855 г. оппозиционное отношение к правительству со стороны части дворянства открыто проявилось в выборах командиров ополчения, когда были избраны опальный генерал Ермолов и другие не угодные царю генералы и офицеры.

Напряженное внутриполитическое положение в стране заставляло царское правительство усиленно искать способа прекращения войны, — на победу оно уже не рассчитывало. К этому побуждало его и международное положение России, непрерывно ухудшавшееся по мере продолжения войны.

Действительно, в связи с явным истощением России в ходе войны, ее западные соседи заметно усилили приготовления к открытому присоединению к антирусской коалиции. В Вене ходили слухи относительно близкого разрыва дипломатических отношений с Россией. В Берлине было опубликовано официальное заявление о том, что между французским и прусским правительствами «существует самое полное согласие в Восточном вопросе»[100]. В Стокгольме 21 ноября 1855 г. было заключено англо-франко-шведское соглашение о помощи Швеции, в случае ее нападения на Россию, со стороны Франции и Англии. В это же время под давлением Англии и Франции дали свое согласие на присоединение к коалиции правительства некоторых других государств Западной Европы.

При всем том, однако, положение коалиции было также далеко не блестящим. Турецкая армия, как уже указывалось выше, к осени 1855 г. фактически перестала существовать, а французская и английская армии были значительно ослаблены героической обороной Севастополя, стоившей союзникам несколько сотен тысяч человек. Наполеон III еще в середине 1855 г. сообщил командованию своей армии в Крыму, что он не может больше посылать туда новые дивизии, так как у него во Франции остается слишком мало войск. Английскому же правительству, чтобы восполнить потери своей экспедиционной армии в Крыму, пришлось снимать войска с Гибралтара, с Мальты и даже из Индии, ставя тем самым на карту войны судьбу своей колониальной империи.

Неудивительно, что в такой обстановке Наполеон III счел нереальными те далеко идущие планы, с которыми союзники вступили в войну против России. «В каком положении наши дела? — писал он тогда английской королеве Виктории. — Ваше величество имеете в Крыму около 50 тысяч человек и 10 тысяч лошадей, у меня там 200 тысяч человек и 34 тысячи лошадей; у Вас огромный флот как в Черном, так и в Балтийском море; мой флот также значителен, хотя и не в таких размерах. И все-таки, несмотря на столь могущественные военные средства, теперь вполне очевидно для всякого, что одними нашими силами мы не сможем сломить Россию»[101]. Французский император возлагал все надежды на присоединение к коалиции в самом ближайшем будущем Австрии, Пруссии и Швеции, но даже и в этом случае не рассчитывал на быструю победу: Севастопольская оборона наглядно продемонстрировала, какое героическое сопротивление способен был оказать захватчикам русский народ. «Трудно было ожидать какого-либо решительного результата и потому не было далее цели продолжать войну», — признался впоследствии Наполеон III в беседе с одним из русских генералов[102].

Правящие круги Англии были яростными противниками прекращения войны, так как основная масса экспедиционной армии союзников состояла из французских дивизий, и в Лондоне надеялись еще некоторое время таскать каштаны из огня руками своего партнера. Но именно из-за незначительности сухопутных сил Англии и неспособности ее продолжать войну в одиночку, решающее слово в данном случае осталось за Наполеоном III.

Уже в октябре 1855 г. русскому правительству стало известно, что французский император очень недвусмысленно высказывается за прекращение военных действий, а в декабре правительство Австрии, продолжая угрожать разрывом дипломатических отношений, предъявило России условия, на которых союзники были согласны вести с ней переговоры о заключении мира. От России требовалось, во-первых, отказаться от протектората над Молдавией, Валахией и Сербией, а также от «покровительства» православным подданным Оттоманской империи; во-вторых, не восстанавливать более на Черном море военного флота и укрепленных баз для него; в-третьих, передать под контроль всех великих держав устья Дуная.

После некоторых колебаний царское правительство приняло эти условия. В феврале 1856 г. было заключено перемирие, и представители Англии, Франции, Австрии, Турции, Сардинии и России собрались в Париже на конгресс, чтобы согласовать окончательную редакцию статей мирного договора.

30 марта 1856 г., после продолжительной дипломатической борьбы представленных на конгрессе держав, Парижский мирный трактат был подписан. В основу его, как и следовало ожидать, легли условия, выдвинутые антирусской коалицией. Россия возвращала Турции Карс, получая взамен Херсонесский полуостров с Севастополем и Балаклавой, Евпаторию, Керчь, Кинбурн и другие города, занятые союзниками. Россия отказывалась от «покровительства» православным подданным Оттоманской империи, т. е. фактически признавала право вмешательства во внутренние дела Турции только за Англией и Францией. Россия соглашалась на установление коллективного протектората всех великих держав над Молдавией, Валахией и Сербией, т. е. признавала право Англии, Франции и Австрии вмешиваться во внутренние дела и этих стран. Россия соглашалась на установление «свободы плавания» в устьях Дуная и уступала Молдавии южную часть Бессарабии, прилегавшую к Дунаю, т. е. на деле передавала низовья Дуная под контроль все тех же Англии, Франции и Австрии. Наконец, Россия соглашалась на «нейтрализацию» Черного моря, обязуясь, совместно с Турцией, не восстанавливать здесь военного флота, арсеналов и укреплений. Не должны были восстанавливаться русские укрепления и на Аландских островах в Балтийском море.

Это было серьезное внешнеполитическое поражение царизма, кичившегося своей военной мощью.

Международное влияние царизма после войны было подорвано. Царская Россия перестала играть роль главного жандарма Европы. Но это вовсе не означало ослабления реакции, так как место царизма заступили правящие клики Англии, Франции, Австрии и Пруссии, активно помогавшие душить революционное движение и до Крымской войны. «Ни политический, ни социальный уклад Европы не поколеблен в результате войны, — писали по этому поводу К. Маркс и Ф. Энгельс. — Все эти громадные расходы и потоки пролитой крови ничего не дали народу»[103].

Внутреннее положение царизма также пошатнулось. Доведенные до отчаяния разрухой и голодом, крестьянские массы усиливали свою борьбу против крепостников. В правящих кругах все чаще вспыхивали разногласия по вопросам внутренней политики. К концу пятидесятых годов в России сложилась революционная ситуация, и в результате царское правительство оказалось вынужденным в 1861 г. отменить крепостное право.

Но будучи крупным внешнеполитическим поражением царизма, Парижский мирный договор свидетельствовал, вместе с тем и об успехах борьбы русского народа против иноземных захватчиков. В тексте Парижского трактата не было ни слова ни о контрибуции, ни о серьезных территориальных уступках со стороны России, на чем особенно упорно настаивало правительство Англии. Даже Австрия принуждена была отвести свои войска из Молдавии и Валахии, хотя до последнего момента она рассчитывала удержать за собой эту добычу.

Отчасти такая умеренность требований противников России объяснилась искусством русского делегата на Парижском мирном конгрессе — талантливого дипломата А. Ф. Орлова, который умело сыграл на обострении противоречий между Англией, желавшей принудить Россию к возможно большим уступкам, и Францией, опасавшейся чрезмерного усиления Англии в случае значительного ослабления России. Но главной причиной этой умеренности было, конечно, то впечатление, которое произвело на весь мир героическое сопротивление русской армии и флота. Орлов недаром говорил, что вместе с ним на конгрессе незримо присутствовала тень Нахимова и его славных богатырей-севастопольцев.

Крымская война имела исключительно большое значение не только в области политики, но и в области военного искусства. В ходе ее наглядно выявились преимущества нарезного оружия перед гладкоствольным и парового флота перед парусным. Гладкоствольное оружие и парусный флот отошли после этой войны в прошлое. Вместе с тем в ней впервые нашли применение железные дороги, электрический телеграф и минные заграждения, получили развитие элементы новой прогрессивной для того времени тактики стрелковых цепей, зародились позиционные формы войны. Все это сделало Крымскую войну важнейшим этапом в развитии военного искусства.

Существенной особенностью Крымской войны было то, что благодаря превосходству русских войск над противником в моральном отношении, а также благодаря более сильным прогрессивным боевым традициям русское военное искусство не только не уступало военному искусству союзников, но даже во многих отношениях превосходило его. Тем самым была продемонстрирована неспособность реакционных правящих кругов Англии и Франции привести военное искусство своих вооруженных сил в соответствие с достигнутым в этих странах уровнем промышленного развития.

Крымская война повсюду — и в первую очередь в России — обнаружила настоятельную необходимость последовательных буржуазных реформ в области строительства вооруженных сил и соответствующих сдвигов в области военного искусства. Опыт Крымской войны был использован при проведении военных реформ 1862–1874 гг. в России, а также широко применен в гражданской войне 1861–1865 гг. в США, в австро-прусской войне 1866 г., франко-прусской войне 1870–1871 гг., русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и в других войнах второй половины XIX века.

* * *

Советский народ свято чтит память о героических защитниках Родины в Крымской войне 1853–1856 гг. Он не забыл о подвигах своих предков, сумевших в исключительно тяжелых условиях крепостного гнета и экономической отсталости страны отстоять Родину от иноземных захватчиков.

Столетие отделяет нас от Крымской войны. Неузнаваемо изменилась за это время наша Отчизна. Великая Октябрьская Социалистическая революция, свергнувшая власть помещиков и капиталистов, сделала народ подлинным хозяином страны. За годы Советской власти отсталая царская Россия из экономически слаборазвитой, аграрной страны превратилась в могучую индустриальную социалистическую державу.

В дни Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. советские люди не только сохранили, но и приумножили славные боевые традиции нашего народа. Одним из лучших примеров тому служит героическая 250-дневная оборона Севастополя 1941–1942 гг., во время которой гитлеровцы потеряли около трехсот тысяч солдат и офицеров убитыми, ранеными и пленными. Под руководством Коммунистической партии защитники советского Севастополя, преисполненные горячего патриотизма и вдохновленные образами наших великих предков, подняли славу русского воина на недосягаемую прежде высоту. Легендарный Севастополь вошел в число городов-героев Советской страны. 17 октября 1954 г., в память столетия первой Севастопольской обороны и в ознаменование огромных боевых заслуг перед Родиной, он был награжден орденом Красного Знамени.

Учрежденные Советским правительством в годы Великой Отечественной войны орден и медаль Нахимова, а также организованные после войны нахимовские военно-морские училища служат в нашей стране как бы символом героических традиций народа России, традиций, ярко проявивших себя в Крымской войне и крепнущих ныне в рядах Советской Армии и Флота.

«Сто лет назад, в период исторической обороны Севастополя 1854–1855 годов, — заявил при вручении ордена городу-герою на торжественном заседании Севастопольского городского совета депутатов трудящихся 13 октября 1955 г. К. Е. Ворошилов, — наш народ проявил исключительный героизм, стойкость и самоотверженность при защите родной земли.

Невзирая на превосходство соединенных сил врага в живой силе и особенно в военной технике, несмотря на полицейский крепостнический строй России с его экономической и военно-технической отсталостью, русские солдаты и матросы в одиннадцатимесячной осаде Севастополя изумили мир своим подлинным героизмом в битвах с иноземными захватчиками.

…Мы можем с гордостью сказать, что в памяти нашего народа наравне с Полтавской битвой и Бородинским сражением свято хранится первая оборона Севастополя, как величайшая эпопея ратного подвига, мужества и доблести русского народа в борьбе за свою независимость и национальную честь»[104].

Великие подвиги защитников Севастополя вечно будут жить в сердцах нашего народа. Советский народ бережно хранит и приумножает боевые традиции Севастополя.

Народы Советского Союза будут всегда помнить о незабываемых ратных подвигах своих предков в Крымской войне 1853–1856 гг. В Крыму, на Кавказе, на далекой Камчатке и на других театрах военных действий народы России продемонстрировали исключительную стойкость и самоотверженность в борьбе с противником за национальную честь своей Отчизны.

Примечания

1

К. Маркс и Ф Энгельс. Сочинения, т. XXII, стр. 142.

2

См. там же, т. XII, ч. 2, стр. 542.

3

«Военный сборник», 1869, № 1, стр. 5.

4

Там же, 1858, № 1, стр. 292.

5

См. Чернышевский Н. Г. Рассказ о Крымской войне (по Кинглеку). М., 1935 (отд. изд.) или соч., т. X, стр. 193–440 (Чернышевский успел закончить перевод лишь нескольких вступительных глав сочинения Кинглека).

6

Важную роль в этом отношении сыграла публикация документов о Крымской войне, обнаруженных в советских архивах и помещенных в сборниках документов и материалов: «Адмирал Нахимов». М., 1945 и 1954; «Вице-адмирал Корнилов». М., 1947; «Из боевого прошлого русской армии». М., 1947, а также в «Хрестоматии по русской военной истории» под ред. Л. Г. Бескровного, М., 1947.

7

Академик Е. В. Тарле. Крымская война, т. I–II, 2-е изд., М. — Л, 1950; Л. Горев. Война 1853–1856 гг. и оборона Севастополя. М., 1955; А. Н. Лаговский. Оборона Севастополя, 2-е изд., М., 1948; М. А. Сергеев. Оборона Петропавловска-на-Камчатке, 2-е изд., М. — Л., 1952.

8

В. И. Ленин. Соч., т. 3, стр. 158.

9

Железные дороги связывали в то время лишь Петербург с Москвой и Варшаву с западной границей (в направлении на Вену).

10

В это число включены также орудия, выбывшие из строя.

11

Н. Г. Чернышевский. Рассказ о Крымской войне (по Кинглеку). М., 1935, стр. 6.

12

К. Маркс и Ф Энгельс. Сочинения, т. XVI, ч 2, стр. 29.

13

В этих княжествах не было турецких гарнизонов, но оба князя считались вассалами султана, а их земли входили в состав Оттоманской империи.

14

P. Guedalia. Palmerston. L., 1926, p. 315.

15

Кавказский корпус состоял из 103 пехотных батальонов, сведенных, большей частью, в дивизии и отдельные бригады вместе с приданными им кавалерийскими, артиллерийскими и саперными частями. Это была, по сути дела, целая отдельная армия, равная примерно по силе двум-трем армейским корпусам.

Сибирский и Оренбургский корпуса состояли из 16–18 пехотных батальонов с приданными им частями. Войска, расположенные в Финляндии, не носили названия отдельного корпуса, хотя по своей численности и организации существенно не отличались от Сибирского и Оренбургского корпусов.

Корпус внутренней стражи состоял из 53 гарнизонных батальонов и 865 инвалидных, этапных и прочих команд.

Резервные и запасные дивизии насчитывали в общей сложности 196 батальонов, 116 эскадронов и 60 батарей.

Местные и вспомогательные войска включали в себя свыше сотни гарнизонных и лабораторных рот, размещенных в крепостях, осадные, артиллерийские и инженерные парки, арсеналы, учебные, военно-рабочие и другие части.

16

Казачий полк состоял, как правило, из шести сотен.

17

Линейный корабль в то время был самым большим военно-морским судном водоизмещением до 4000 т с 80—120 орудиями и 700—1000 человек команды. Фрегат был несколько меньше (водоизмещением до 2000 т, 40–60 орудий и 400–600 человек команды), но зато быстроходнее. Суда меньшего размера (корветы, бриги и пр.) имели на вооружении не более 20–30 орудий сравнительно малого калибра и предназначались главным образом для действий вспомогательного характера.

Пароходо-фрегат и малый пароход были первыми типами паровых военно-морских судов. Орудий на них устанавливалось меньше, чем на парусных судах того же ранга, так как они значительно превосходили последних по своим боевым качествам, будучи совершенно не зависимыми от ветра.

18

Отдел рукописей Гос. библиотеки им В. И. Ленина, фонд Д. А. Милютина, М—7841, лл. 145–146.

19

Орудийные гранаты обычно именовались тогда в России бомбами.

20

Крестьянское движение в 1827–1869 гг. Сборник документов Центрархива, вып. 1. М., 1931, стр. 31.

21

В. И. Ленин. Соч., т. 10, стр. 36–37.

22

М. И. Калинин. О коммунистическом воспитании и обучении. М., 1948, стр. 97.

23

«Морской сборник», 1856, № 13, стр. 203.

24

«Военный сборник», 1858, № 1, стр. 9.

25

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. X, стр. 619.

26

«Русский вестник», 1878, № 3, стр. 219.

27

Там же, стр. 247–249.

28

Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА), ф. 69, д. 34, л. 83.

29

Центральный государственный исторический архив в Москве (ЦГИАМ), ф. 109, д. 353, лл. 2—39.

30

Н. А. Некрасов. Избранные сочинения. М., 1947, стр. 88.

31

П. Алабин. Четыре войны, т. II. М., 1892, стр. 9—11.

32

И. С. Вдовиченко. Записки о Крымской войне. Отдел рукописей Гос. библиотеки им. В. И. Ленина, л. 114.

33

В. С. Раков. Мои воспоминания о Евпатории в эпоху Крымской войны. Евпатория, 1904, стр. 52.

34

К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. IX, стр. 394.

35

Все даты даны по новому стилю.

36

Термином «корпус» обозначали тогда и крупные сборные отряды войск различного состава.

37

К. Бороздин. Омер-паша в Мингрелии. СПб., 1873, стр. 55.

38

Рангоут — мачты, реи и другие деревянные снасти, на которых укрепляли паруса.

39

ЦГИАМ, ф 109, д. 402, л. 1.

40

Сын известного русского историка.

41

ЦГВИА, ф. 171, д. 4, л. 44.

42

В районе нынешнего Мурманска.

43

Банник — щетка цилиндрической формы на длинном древке для чистки и смазки каналов стволов орудий.

44

«Морской сборник», 1854, № 12, стр. 477.

45

Согласно этому договору было постановлено, что Босфор и Дарданеллы закрыты для военных судов всех держав, пока Турция не находится в состоянии войны. Именно этот договор и нарушили в июне 1853 г. Англия и Франция, введя свой флот в проливы еще до объявления Турцией войны России.

46

Н. Ф. Дубровин. Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя, вып. II, СПб., 1871, стр. 387.

47

Там же, вып. IV, стр. 331.

48

«Русский архив», 1867, № 12, стр. 1611.

49

Е. В. Тарле. Крымская война, т. II, М. — Л, 1950, стр. 107.

50

Н. Ф. Дубровин. Материалы для истории Крымской войны и обороны Севастополя, вып. IV, стр. 317.

51

Остальные дивизии англо-французской армии, отправленной весной 1854 г. в Турцию (не считая нескольких тысяч солдат и офицеров, лежавших в госпиталях или умерших от болезней), были частью оставлены в Варне, частью — в укрепленном лагере под Константинополем, а частью направлены в Грецию для подавления вспыхнувшего там антитурецкого национально-освободительного движения.

52

Диспозиция — приказ о расположении и действии войск в предстоящем бою.

53

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. X, стр. 192.

54

Из боевого прошлого русской армии. Документы и материалы. М., 1947, стр. 213.

55

Верки — общее название оборонительных сооружений в крепости.

56

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. X, стр. 196.

57

Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений. М., 1935, т. 59, стр. 281.

58

Обсервационный (наблюдательный) корпус — корпус, прикрывавший с тыла действия осадного корпуса.

59

Брат командовавшего русскими войсками на Дунае генерала М. Д. Горчакова.

60

«Военный сборник», 1859, № 2, стр. 409.

61

ЦГВИА, ф. 1 (л), д. 22177, лл. 45, 46.

62

ЦГВИА, ф. Военно-ученого архива (ВУА), д. 5450, л. 53.

63

Ложемент — неглубокий окоп для укрытия пехоты, прототип современного стрелкового окопа.

64

Вейгельт. Осада Севастополя. СПб., 1863, стр. 137.

65

Люнет — насыпное укрепление типа редута, но открытое с тыла.

66

Это отнюдь не означает, что до 9 апреля осаждавшие не обстреливали город. Напротив, Севастополь подвергался обстрелу с первого до последнего дня своей обороны. В дни бомбардировок союзники лишь значительно усиливали темп обстрела.

67

«Адмирал Нахимов». Сборник документов и материалов. М. —Л., 1946, стр. 147.

68

Вейгельт. Указ. соч., стр. 145.

69

Е. В. Тарле. Крымская война, т. II, стр. 280.

70

«Адмирал Нахимов». Документы, стр. 193

71

Taм же.

72

ЦГИАМ, ф. 722, д. 177, л. 137.

73

«Адмирал Нахимов». Документы, стр. 202.

74

«Адмирал Нахимов». Документы, стр. 158.

75

Там же, стр. 167.

76

Сборник рукописей о Севастопольской обороне. СПб., 1872, т. II, стр. 421, 424.

77

ЦГИАМ, ф. 722, д 188, лл. 53, 67.

78

Остальные войска были отведены из-под огня противника за вторую линию обороны.

79

Л. Н. Толстой. Собрание сочинений, т. II, М., 1951, стр. 124.

80

Там же, стр. 123.

81

ЦГВИА, ф. 69, д. 18, л. 216.

82

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. X, стр. 528.

83

Вначале русские заставы вокруг Карса были довольно редкими, и часть турецких обозов проходила мимо них горными дорогами.

84

К. Маркс я Ф. Энгельс. Сочинения, т. X, стр. 591.

85

ЦГВИА, ф. ВУА, д. 6004, лл. 2–5.

86

Там же.

87

ЦГВИА, ф. ВУА, д. 6004, лл. 2–5.

88

В. И. Ленин. Сочинения, т. 17, стр. 95.

89

С. Громека. Киевские волнения 1855 г. СПб., 1863, стр. 650.

90

«Исторический вестник», 1897, т. LXVII, стр. 987.

91

Подробнее о крестьянском движении в годы Крымской войны см. в кн. Я. И. Линкова «Очерки истории крестьянского движения в России в 1825–1861 гг.» М., 1952.

92

Т. Г. Шевченко. Кобзарь. М., 1947, стр. 553.

93

Н. А. Добролюбов. Сочинения. М., 1937, т. IV, стр. 437.

94

С. Я. Штрайх. Моряки-декабристы. М., 1946, стр. 237, 280.

95

Н. Г. Чернышевский. Сочинения, т. X, ч. 2, прил. стр. 80.

96

Н. А. Добролюбов. Сочинения, 1941, т. V, стр. 306.

97

Цит. по статье Ш. М. Левина «Герцен и Крымская война» («Исторические записки», т. 29, стр. 197).

98

ЦГИАМ, ф. 722, д. 300, лл. 4–5.

99

Отдел рукописей Гос. библиотеки им В И. Ленина, ф М. П. Погодина, М—6334, л. 81.

100

ЦГВИА, ф. 69, д. 37, л. 1.

101

«Русский вестник», 1878, № 3, стр. 245.

102

«Русская старина», 1885, № 3, стр. 719.

103

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. X, стр 596.

104

«Правда», 15.Х. 1955.

Content

Игорь Бестужев
КРЫМСКАЯ ВОЙНА
1853–1856 гг

Введение

Причины и характер войны

Вооруженные силы России и Англо-Франко-Турецкой коалиции

Начало войны

Открытое вступление в войну Англии и Франции

Героическая оборона Севастополя

I

II

III

IV

V

VI

VII

Окончание войны и ее итоги

Примечания