Клод Фаррер

СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ

ТОМ 2

Художники И. ВОРОНИН, А. АКИШИН

Роман. Перевод А. Койранского.

ДУША ВОСТОКА

I

Перед высокой бамбуковой оградой, окаймлявшей левую сторону дороги, курума остановилась, и курумайа, человек-лошадь, опустил на землю легкие оглобли. И Фельз — Жан-Франсуа Фельз, член Французской Академии вышел из колясочки.

— Yorisaka koshakou?[1] — спросил он, не слишком уверенный в том, что был понят, когда, садясь в повозку, пробормотал выученный наизусть адрес: «К маркизу Иорисака, на его виллу, на горе Цапли, около большого храма O-Сува, над Нагасаки…»

Но курумайа склонился с выражением величайшего почтения.

— Saio degosaimas![2] — подтвердил он.

И Фельз, поняв этот вежливый оборот речи, к которому японцы не часто прибегают в обращении с варварами, вспомнил о почете, с каким до сих пор Япония относилась к своей былой аристократии. Нет больше Даймио; но сыновья их, принцы, маркизы и графы, сохранили свой феодальный престиж.

Жан-Франсуа Фельз постучал в дверь виллы. Японская служанка, красиво одетая в платье с широким поясом, открыла дверь и почти упала на четвереньки перед посетителем.

— Yorisaka Koshaku fidjin? — произнес Фельз, спрашивая на этот раз не маркиза, а его супругу.

На это служанка ответила фразой, которой Фельз не понял, но смысл которой, очевидно, соответствовал европейскому: «Госпожа принимает».

Жан-Франсуа Фельз подал свою карточку и последовал через двор за мелко семенившей японкой.

Этот двор был почти квадратным, несколько растянутым в ширину; идти приходилось по гравию из маленьких черных камешков, гладких и сверкающих, как мраморные шарики. Фельз, удивленный, нагнулся и поднял один из них. Можно было поверить, что их моют каждое утро мылом и горячей водой!

Деревянный дом, широкий и низкий, был окаймлен верандой, покоившейся на простых отполированных сваях. Между двумя из этих сельских колонн открывалась дверь, и от самого порога виднелась безупречная белизна циновок.

Фельз, знакомый с обычаями, собрался на веранде снять обувь. Но служанка, опять упавшая перед ним, воспрепятствовала ему…

— Ах, вот как! — пробормотал удивленный Фельз. — У японской маркизы не снимают обуви?

Несколько разочарованный в своих экзотических ожиданиях он ограничился тем, что снял свою шляпу из светлого фетра, с широкими полями, которая придавала вандейковский оттенок его вдохновенной седеющей голове художника. И вошел в салон маркизы Иорисака.

…Будуар парижанки, очень элегантный, очень модный, который показался бы банальным всюду, кроме этого места, удаленного на три тысячи миль от равнины Монсо. Ничто не говорило в нем об Японии. Даже циновки, национальные Татами, уступили здесь место шерстяным коврам. Стены были обтянуты обоями «Помпадур» а окна — окна с настоящими стеклами! — были задрапированы тюлевыми занавесками. Стулья, кресла, бержер, софа заменили классические коврики из рисовой соломы или темного бархата. Большой эраровский рояль занимал целый угол; и, лицом к входной двери, — большое зеркало, в стиле Людовика XV, удивлялось, должно быть, что ему приходится отражать желтые мордочки, вместо изящных личек французских девушек.

В третий раз маленькая служанка исполнила свой реверанс на четвереньках и потом скрылась, оставив Фельза в одиночестве.

Фельз прошел шага два вперед, взглянул направо, налево и воскликнул возмущенно:

— Черт дери! Стоит ли быть Сыновьями Хокусай и Утамаро, внуками великого Сесшу!.. Раса, породившая Никко и Киото, раса, покрывшая дворцами и храмами дикую землю айносов, создавшая целиком новую архитектуру, скульптуру и живопись! Стоило ли иметь счастье прожить десять веков в самом блистательном уединении, вне всяких деспотических влияний, кастрировавших нашу западную самобытность, свободными от ига Египта и Эллады! Стоило ли иметь заслоном от Европы непроницаемый Китай и Конфуция — сторожевым псом от Платона! Да, стоило ли!.. Чтобы в конце концов впасть в обезьянничание и плагиаты, чтобы кончить здесь, в этой клетке, созданной специально для глупейших попугаев Парижа или Лондона, Нью-Йорка или Чикаго…

Он вдруг остановился. Одна мысль внезапно пришла ему в голову. Он подошел к окну, раздвинул занавесочку…

И он увидел сквозь стекло, у ног своих, японский сад.

Настоящий японский сад: маленький четырехугольник, длиной в десять метров, шириной в пятнадцать, придавленный к дому тремя очень высокими стенами; четырехугольник, в котором видны были горы и долины, леса, водопад, поток, пещеры и озеро. Деревья были, конечно, те карликовые кедры, вышиной с хлебный колос, которые умеют выгонять, как следует, одни только японские садовники, или же крохотные вишни, в полном цвету, как того требовало время года, потому что было пятнадцатое апреля; горы были не выше кротовых куч, но искусный грим придавал им вид скалистых кряжей; а озеро — банка с красными рыбками, окруженная для правдоподобия живописными берегами, цветущими и скалистыми.

Фельз, пораженный, широко раскрыл глаза. Прежде всего в нем заговорил художник.

— Не удивительно, что с такими садами… эти люди, способные на чудеса в рисунке и красках, всегда сбивались на совершенно фантастическую перспективу!

Он рассматривал странные силуэты маленьких скал и крохотных деревьев в ракурсе, как бы с птичьего полета.

Но вскоре он пожал плечами. Этот сад — не в счет! Он казался призраком, тенью былой Японии, уничтоженной, изгнанной волей современных японцев…

И все же, когда он глядел поверх стен, когда он взором спускался по склону горы Цапли, любуясь далеким видом, холмами, богато украшенными камфарными деревьями и белоснежными вишнями, храмами на вершинах холмов, деревьями на их склонах, городом на берегу залива, коричневым и синеватым, бесчисленные дома которого убегали по побережью до смутного силуэта далекого леса, — о, тогда он не мог согласиться с тем, что былая Япония уничтожена и изгнана… потому что и город, и деревни, и храмы, и холмы носили неизгладимую печать древности и напоминали до полной иллюзии какую-нибудь старинную гравюру времен древних Шогунов, какое-нибудь тонкое и подробное какемоно, на котором кисть художника, умершего несколько веков тому назад увековечила чудеса столицы каких-нибудь Хойо или Ашикага.

Фельз молчаливо и долго рассматривал пейзаж, потом повернулся к будуару. Контраст резко бил в глаза. По обе стороны стекла противостояли друг другу крайняя Азия, еще не покоренная, и вторгающийся крайний Запад…

«Да! — подумал Фельз. — Быть может, не солдаты Линевича и не корабли Рождественского угрожают сейчас Японской цивилизации… а вот скорее это… мирное нашествие… белая опасность».

Он готов был пуститься в подобные размышления, как вдруг тонкий голос, певучий и странный, но нежный, говорящий по-французски без малейшего акцента, прервал его:

— О, дорогой мэтр!.. Как мне стыдно, что я заставила вас так долго ждать!..

Маркиза Иорисака вошла и протянула руку для поцелуя.

II

Жан-Франсуа Фельз считал себя философом. И, быть может, он и был им в действительности, конечно, настолько, насколько может быть философом человек Запада. Без всякого усилия он усваивал во время своих прогулок по свету обычаи, нравы и даже костюмы тех народов, которые он посещал… Сейчас вот, у дверей дома, он хотел разуться, согласно с японской вежливостью. Но теперь, в этом французском салоне, где раздавался французский язык, экзотизму, само собой разумеется, не было места.

Поэтому Жан-Франсуа склонился, как сделал бы и в Париже, и поцеловал протянутую ему руку.

Потом, глазами художника, быстрыми и пронизывающими, он оглядел хозяйку дома.

На маркизе Иорисака было платье от Дусэ, Калло или Ворта, это прежде всего бросалось в глаза, потому что это платье, изящное, хорошо сшитое, но задуманное европейцем для европейских женщин, принимало на хрупкой и стройной японке совершенно особенный вид и размеры, — подобно очень широкой золоченой раме вокруг акварели величиной с ладонь. В довершении всего маркиза Иорисака была причесана противно традиции: ни напомаженной, блестящей челки, ни широких бандо, обрамляющих все лицо; вместо всего этого — удлиненный шиньон, оттягивающий назад всю прическу, так что голова, лишенная классического тюрбана, цвета черного дерева, казалась маленькой и круглой, как голова куклы.

Была ли она красива? Фельз, художник, влюбленный в женскую красоту, не без тревоги задавал себе этот вопрос… Красива ли маркиза Иорисака? Европеец назвал бы ее скорее уродливой из-за слишком узких глаз, оттянутых к вискам, похожих на две косые щелочки; из-за ее слишком тонкой шеи; из-за бело-розовой поверхности ее слишком больших щек, накрашенных и напудренных свыше меры. Но японцу Иорисака должна была казаться красавицей. И где бы то ни было, в Европе или в Азии, в равной мере нельзя было не почувствовать странного очарования, исходящего от этого маленького существа, презрительного и ласкового, детского и мистического, с медленными жестами, задумчивым лбом и приторной гримаской, которое казалось, то идолом, то игрушкой… Что из двух?

Он поцеловал маленькую ручку, будто выточенную из желтой слоновой кости. И, отказываясь сесть первым, сказал:

— Сударыня, умоляю вас не извиняться… Мне не пришлось ждать достаточно для того, чтобы как следует полюбоваться вашим салоном и садом…

Маркиза Иорисака подняла руку, как бы для того, чтобы защититься от комплимента:

— О, дорогой мэтр!.. Вы смеетесь, вы смеетесь! Наши бедные садики так смешны, и мы это знаем!.. Что же касается до салона, то ваша похвала относится к моему мужу: это он обставил всю виллу, прежде чем привез меня… Потому что, вы ведь знаете, мы здесь не у себя дома: наш дом в Токио… Но Токио так далеко от Сасебо, что флотские офицеры не могут ездить туда в отпуск. Поэтому…

— А! — сказал Фельз. — Маркиз Иорисака служит в Сасебо?

— Ну, да. Разве он не сказал вам этого вчера?.. Когда он был у вас с визитом на борту «Yseult»?.. Его броненосец чинится в арсенале… Кажется, что так… Я не уверена, потому что этих вещей не рассказывают женщинам. Кстати, по поводу вчерашнего, я еще не поблагодарила вас, дорогой мэтр! Это так любезно с вашей стороны — согласиться писать этот портрет… Мы вполне сознавали, что неудобно ловить вас на этой яхте, где вы все же не вполне дома… Мой муж едва посмел… И какой портрет! Портрет такого маленького существа, как я, написанный таким мастером, как вы!.. Я буду ужасно гордиться. Подумайте только! Ведь правда, вы ни разу не писали японку? Ни разу до сих пор? Значит я буду первой женщиной в империи, которая будет обладать портретом, подписанным Жаном-Франсуа Фельзом.

Она захлопала в ладоши, как ребенок. Потом продолжала:

— Меня особенно радует мысль, что благодаря вам мой муж сможет некоторым образом иметь меня подле себя, в своей каюте на корабле… Портрет ведь это, не правда ли, почти двойник? Таким образом, мой двойник уплывает в море и, может быть, будет присутствовать при боях, потому что сообщают, что русский флот в прошлую субботу прошел мимо Сингапура.

— Бог мой! — воскликнул, смеясь, Фельз. — Вот портрет, который придется писать в героическом стиле!.. Но я не знал, что маркизу Иорисака придется так скоро вернуться на театр военных действий… И я тем более понимаю его желание увезти с собой, как вы изволили выразиться, ваш двойник.

Маленький рот, подкрашенный густым кармином, отчего казался еще меньше, полуоткрылся для легкого смеха, довольно неожиданного и — характерно японского:

— О, я знаю, что это несколько необычное желание… В Японии не принято показывать, что влюблен в свою жену… Но маркиз и я, мы так долго жили в Европе, что стали совсем европейцами…

— Это правда, — сказал Фельз. — Я помню: маркиз был морским атташе в Париже…

— Целых четыре года… Первые четыре года брачной жизни… Мы вернулись только к концу позапрошлой осени, как раз к объявлению войны… Я еще была в Париже во время салона девятьсот третьего года… И я так любовалась на этой выставке вашей «Азиадэ»!..

Фельз поклонился с скрытой усмешкой:

— Это, глядя на «Азиадэ», вы почувствовали желание иметь портрет, написанный мной?

Японский смех опять пробежал по накрашенным губкам, но на этот раз он закончился парижской гримаской:

— О, дорогой мэтр! Вы опять смеетесь надо мной! Конечно, нет, я не хотела бы походить на эту красивую дикарку, которую вы написали в ее необычайном костюме, плачущую, как безумная, с застывшим взглядом…

— …Направленным на дверь, в которую кто-то ушел…

— А? Что ж, в конце концов, это не портрет! Но ведь я видела и ваши портреты… госпожи Мэри Гарден, герцогини версальской и, в особенности, прекрасной мистрис Хоклей…

— А в особенности — этот последний?

— Да… О, я, конечно, не предвидела, что вы в один прекрасный день прибудете в Нагасаки на яхте этой дамы… Но ее портрет был так прекрасен! Я его в особенности предпочитала другим из-за чудесного платья. Вы помните, дорогой мэтр? Платье «princesse», все из черного бархата, с корсажем из английского кружева на сатиновом чехле, цвета слоновой кости! И вот! Думая о платье мистрис Хоклей, я заказала себе вот это платье, которое и выбрала для портрета…

Фельз нахмурил брови:

— Для портрета? Вы хотите позировать в этом платье?

— Ну, да! Разве оно ко мне не идет?

— Оно необычайно идет к вам… Но я предполагал, что для интимного портрета вы не остановитесь на городском платье. В особенности же, когда дело идет даже не о настоящем портрете, а только об этюде. Ведь в нашем распоряжении не более двух недель, не так ли?.. Разве вы не предпочтете быть изображенной в чудесном костюме ваших бабушек, в одном из тех кимоно, вышитых гербом, которые теперь начинают носить наши хорошенькие парижанки?..

Странный взгляд скользнул сквозь узкие щелки полузакрытых глаз:

— О, дорогой мэтр!.. Вы слишком снисходительны к нашим старинным модам… Я очень редко облачаюсь в одежды моих бабушек, как говорите вы, очень редко, да! И потом, это едва ли понравилось бы моему мужу, иметь мое изображение в этом костюме, которого он почти не знает… и которого не любит. Мы совсем, совсем европейцы… мой муж и я.

— Ну, хорошо! — согласился Фельз, покоряясь.

Но про себя подумал:

«Какие бы они ни были европейцы, все же этот портрет, наполовину японский и наполовину европейский, от этого не станет благородней! И, Боже, какая скука писать его!»

Тем временем маркиза Иорисака позвонила. И две служанки — в японских костюмах — принесли на большом подносе все принадлежности чая по-английски: спиртовку, чайник и золотую сахарницу, чашки, блюдца, салфеточки, кувшинчик со сливками…

— Вы возьмете, конечно, кекса? Или бисквитов?.. Надо дать чаю настояться… Это цейлонский чай, само собой разумеется…

«Само собой разумеется…» — повторил Фельз про себя с кротостью.

Он мечтал о зеленом чае, легком, нежном, который пьют без сахара в деревенских чайных, закусывая ломтиками никогда не черствеющего пирога, называющегося «кастера».

Он стал пить британское зелье, темно-коричневое, густое, вяжущее, и ел венские печенья…

— А теперь, — сказала маркиза Иорисака, — так как вы уже прислали вчера сюда ваши краски, мольберт и холст, мы сможем начать, когда вам будет угодно, дорогой мэтр. Не хотите ли вы сейчас приступить к позе? Что — освещение здесь подходящее?..

Фельз собирался ответить. Но дверь, открывшаяся в эту минуту, прервала его.

— О, я забыла вас предупредить! — воскликнула маркиза. — Вам не будет неприятно встретиться у нас с нашим лучшим другом капитаном Ферганом? Капитан английского флота Ферган — наш интимный друг. Он должен был быть у нас сегодня к чаю, и вот как раз мой муж ведет его…

III

— Митсуко, не откажите представить капитана господину Фельзу, — маркиз Иорисака на пороге салона посторонился, чтобы дать войти гостю. И его голос, несколько гортанный, но ясный и размеренный, казалось, несмотря на вежливость слов, скорее приказывал, чем просил.

Маркиза Иорисака склонила голову:

— Дорогой мэтр, вы позволите? Капитан Герберт Ферган, флигель-адъютант его величества короля английского! Господин Жан-Франсуа Фельз, член французской академии! Но садитесь, пожалуйста, прошу вас.

Она обратилась к мужу:

— Приятно ли вы погуляли в такую прекрасную погоду?

— Хэ! Очень приятно, благодарю вас.

Он сел рядом с английским офицером.

— Пожалуйста, Митсуко, чаю, — сказал он.

Она поспешила исполнить его желание.

Жан-Франсуа Фельз смотрел на них.

В этой европейской обстановке происходившее имело европейский вид: два человека — англичанин и японец (последний в черном мундире с золотыми пуговицами, скопированными с морских форм всего Запада; первый в штатском вечернем костюме, какой надел бы к чаю у любой леди в Лондоне или Портсмуте). Молодая женщина, ловкая и проворная в своей роли хозяйки, грациозно наклонившаяся, чтобы протянуть чашку чая… Фельз не замечал больше азиатского лица, он видел только линии тела, почти такие же, под складками парижского платья, как у очень маленькой француженки или испанки… Нет, действительно, ни в чем не проявлялась Азия, даже плоское и желтое лицо маркиза Иорисака не говорило о ней, хотя резкое освещение сквозь застекленные окна еще более подчеркивало его, но Европа коснулась этого японского лица, подняла бобриком подстриженные волосы, удлинила жесткие усы, охватила шею широким воротником. Маркиз Иорисака, бывший воспитанник французской морской школы, лейтенант вполне современного флота, готовившегося сразиться с Балтийской эскадрой России, так старался походить на своих вчерашних учителей и на своих противников, что немногим отличался перед любопытным взором Жана-Франсуа Фельза от сидевшего рядом с ним английского капитана…

А этот англичанин своим почтительным и дружеским поведением светского человека, находящегося с визитом у друзей, подчеркивал, что этот дом не был странным и экзотическим жилищем — жилищем двух существ, в жилах которых не текло ни капли арийской крови; он подтверждал лишь, что это был вполне нормальный и заурядный дом людей, каких найдешь миллионы на трех континентах, космополитической четы культурных людей, в которых нивелирующее действие веков сгладило всякий расовый характер, всякую особенность рождения и всякий след былых национальных или провинциальных нравов.

— Господин Фельз, — начал капитан Ферган, — я имел честь любоваться многими из ваших прекрасных картин; вам ведь известно, что в Лондоне вы пользуетесь еще большей славой, чем в Париже… Кроме того, я долго жил во Франции, где я был морским атташе, одновременно с маркизом… Но позвольте мне поздравить вас с тем очаровательным портретом, который ваше пребывание в Нагасаки дает возможность написать. Я полагаю, что в нынешний момент истории Японии японские женщины представляют собой самое интересное и самое обаятельное, что может дать нам женский пол… И я завидую вам, господин Фельз, вам, которому дано запечатлеть чудесным талантом внешность и взгляд одной из этих дам, бесспорно превосходящих своих европейских и американских сестер… Не протестуйте, сударыня! Иначе вы заставите меня договорить до конца и поздравить господина Фельза с его величайшей удачей: с тем, что позировать ему будет не какая-либо из ваших очаровательных соотечественниц, а вы — самая очаровательная из всех.

Он улыбался, смягчая видом шутки свою слишком прямую похвалу. Это был человек безукоризненной вежливости и корректности, на всей особе которого, казалось, можно было явно прочесть его достоинство флигель-адъютанта короля. Он обладал определенным и мужественным изяществом англичан хорошего происхождения, и его бритое лицо, его прямой лоб, его живой взгляд, слегка ироническая улыбка его губ, слишком явно зачисляли его в особую категорию, отличную от общей массы людей, пьющих эль и пожирающих сырое мясо. Английская школа оставила немало портретов подобных баронетов и лордов, сыновей тори XVIII века.

Офицеры британского флота обычно моложе французских. Ферган, несмотря на свой чин и предположительную важность его миссии в Японии, казался совершенно молодым. Маркиз Иорисака, простой лейтенант, казался его сверстником. Фельз инстинктивно сравнивал их и подумал, что, быть может, маркиза Иорисака тоже сравнивала их…

— Митсуко, — спросил маркиз, — доволен ли господин Фельз вашим туалетом? Как вы будете позировать?

Фельз по этому поводу вспомнил, что маркиз совсем не любил старые японские моды:

— Я очень доволен, — подтвердил он с незаметной иронией, — я очень доволен! И я надеюсь, что мне удастся портрет, непохожий на то, что делается обычно… Что же касается до позы, то не будем еще говорить о ней. Я имею обыкновение, даже в случаях такой спешной работы, как эта, набрасывать предварительно мою модель со всех сторон и во всех положениях. Таким образом, у меня получается двенадцать или пятнадцать эскизов, из которых я выбираю самую лучшую и самую верную позу… Не заботьтесь о вашем живописце, сударыня… Садитесь, разговаривайте, вставайте, ходите и не обращайте внимания на рисовальщика, который время от времени, глядя на вас, будет чертить в альбом.

Он открыл альбом, переплетенный в серый холст и, разговаривая, стал набрасывать.

— Митсуко, — заметил маркиз Иорисака, улыбаясь, — вот способ позировать, который вам понравится.

Фельз остановился, подняв карандаш:

— Митсуко?.. — спросил он. — Извините невежду, не знающего и трех слов по-японски… «Митсуко» — это ваше имя, сударыня?

У нее был почти извиняющийся тон:

— Да! Несколько странное имя, не правда ли?

— Не более странно, чем другое. Красивое имя!

Капитан Ферган подтвердил:

— Я вполне с вами согласен, господин Фельз. Митсуко… Митсу… Звук этот сладок, и значение его не менее сладко… Потому что «Митсу» по-японски значит «медовые соты».

Маркиз Иорисака поставил на поднос свою чашку.

— Хэ! Да… — отозвался он. — «Медовые соты» или в другом начертании — «тайна»…

Жан-Франсуа поднял глаза на хозяина. Маркиз Иорисака улыбался любезно и за улыбкой его, конечно, не скрывалось никакой задней мысли.

— Меня же… — прибавил маркиз, — зовут Садао, что ровно ничего не значит.

Фельз не мог воздержаться от мимолетного замечания:

— «Садао»? Мне казалось, что, когда маркиза обращалась к вам…

Короткий смех прервал его:

— О, нет! Вы не могли слышать… Хорошая японка никогда не называет своего мужа по имени… Она побоится быть невежливой… Старые остатки старинных нравов… В старину мы не были слишком феминистской нацией. Во время древней Японии, до великих реформ тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, наши подруги были почти рабынями. И их уста еще помнят об этом, как видите, но только — уста…

Он опять засмеялся и очень почтительно поцеловал руку своей жены. Но Фельз все же заметил некоторую неловкость этого жеста. Очевидно, маркизу Иорисака не каждый день приходилось целовать руку Митсуко…

Быть может, заметив слишком наблюдательный взгляд гостя, маркиз пустился в объяснения:

— Жизнь так изменилась у нас в последние сорок лет… Конечно, книги объяснили вам, европейцам, эту перемену. Но книги все объясняют и ничего не показывают. Представляете вы себе, дорогой мэтр, чем было существование супруги даймио во времена моего деда. Несчастная жила пленницей в недрах феодального замка… пленницей, и что еще хуже, рабыней своих собственных слуг — господ самураев, самый непочтительный из которых не согласился бы унизить свои две сабли перед зеркалом [3] или, как вы сказали бы во Франции, перед тряпкой. Подумайте только, Бушидо, наш старинный кодекс чести, ставил женщину ниже земли, а мужчину выше небес. В замке-тюрьме супруга даймио могла на досуге размышлять об этой неопровержимой истине. Князь целый день в отсутствии, лишь изредка, ночью, удостаивал посещением супружескую комнату. И княгиня-раба, в постоянном одиночестве, была занята только тем, что проявляла полную покорность матери своего супруга, которая не упускала случая злоупотребить властью, безапелляционной и не ограниченной по сохранившемуся от китайцев ритуалу. Вот судьба, которая была бы суждена сорок лет тому назад супруге даймио Иорисака Садао… Судьба, которой избегает в наши дни жена простого флотского офицера, вашего покорного слуги, который тоже нисколько не сожалеет о варварских временах! Приятнее наслаждаться обществом образованных и снисходительных гостей, хотя бы и сидя в такой вот избушке, чем прозябать в уединении и невежестве в замке каких-нибудь Тоза и Шошу… — Фельз удивился, с каким пренебрежением произнес японец эти знаменитые древние имена:

— …И более почтенно, — продолжал маркиз, — служить на броненосце его величества императора, чем предводительствовать какой-нибудь шайке воинов-грабителей, наемников шогуна, главы племени…

Он остановился, взял со стола ящичек с турецкими папиросами и предложил их европейцам.

— Вам, милостивые государи, мы обязаны прогрессом, которым наслаждаемся теперь. Мы никогда не забудем этого. Мы не забудем, сколько терпения и снисходительности вы затратили на эту трудную роль воспитателей. Воспитанник был очень отсталый, и ум его, застывший в стольких веках рутины, лишь с трудом усваивал западное обучение. Но ваши уроки принесли плоды. И, быть может, наступит день, когда новая Япония, действительно цивилизованная, сделает честь своим учителям.

Он подошел к маркизе Иорисака и протянул ей ящичек с турецкими папиросами. Она, казалось, колебалась одну секунду, потом поспешно взяла папиросу и закурила ее сама, так как он позабыл предложить ей огня. Он заканчивал в это время свою тираду, устремив на Жана-Франсуа Фельза оживленный взор, блеск которого внезапно угас под желтыми веками.

— Уже теперь, несмотря на наше несовершенство, вы снисходительно рукоплещете нашим успехам над русскими армиями… Вы сами помогли нам достигнуть возможности успешно бороться в Китае…

Он закончил, кланяясь несколько ниже, чем поклонился бы европеец.

— Кто говорит — «русский», говорит — «азиат». А мы, японцы, вскоре станем европейцами. Победа наша принадлежит вам столько же, сколько и нам, потому что — это победа Европы над Азией. Разрешите же принесть вам нашу почтительнейшую признательность…

IV

— Господин Фельз, — обратился к нему капитан Герберт Ферган в тот момент, когда художник, закончив первый сеанс, прощался с Иорисака, — вы ведь возвращаетесь на борт яхты? Я иду в ту же сторону. Не желаете ли пойти со мной?

И они вышли вместе.

Дорога змеилась по склону холма. Впереди их, по спуску, сельские домики предместья были разбросаны группами под крышами цвета увядших листьев. По левую руку сады О-Сува скрывали большой храм в густой зелени сосен и кедров, в розовом и лиловом снегу вишневых деревьев в весеннем наряде, в то время, как направо, за глубокой бухтой, переливающейся под бризом, за густо заросшими горами другого берега, закатное солнце, пурпурное, как на знаменах империи, медленно спускалось к горизонту.

— Нам придется немного пройти пешком, — сказал Ферган. — Мы найдем куруму не ближе, чем на улицах, ведущих к лестнице храма.

— Тем лучше! — ответил Фельз. — Приятно пройтись в такой прекрасный апрельский вечер.

— Итак? — спросил вдруг английский моряк. — Вы видели домашнюю жизнь японского маркиза и его жены. Зрелище достаточно редкое для «бака тоджин» — «чужеземного варвара», каковы мы оба! Редкое и довольно любопытное. Каково ваше впечатление, господин Фельз?

Фельз улыбнулся.

— Мое впечатление превосходное. Японский маркиз — один из самых вежливых людей, даже по отношению к «бака тоджин», если судить по его сегодняшним разговорам, а жена его — красивая женщина…

Удовлетворение блеснуло в глазах англичанина:

— Правда? Не так ли? Она совсем красивая женщина… Настолько лучше трех четвертей своих соотечественниц!.. И так молода, так свежа! Об этом трудно судить из-за белил и румян, которых требует мода: ведь необходимо походить на европейских женщин! Об этом можно пожалеть, потому что под краской кожа не желтее новой слоновой кости, и вы не можете вообразить себе такой шелковистой нежности. Ведь ей едва ли двадцать четыре года, этой маркизе Иорисака!

— Вы ее прекрасно изучили, — заметил Фельз несколько насмешливо.

— Да!.. То есть… Я очень близок с маркизом…

Бритое лицо покраснело.

— …Очень близок… Мы вместе проделали всю кампанию. Ведь вам известно, что моя миссия в этой стране обязывает меня следить за войной, и я в качестве зрителя плаваю на том же броненосце, что и маркиз Иорисака.

— Ах, вот как? — удивленно проговорил Жан-Франсуа Фельз, — На японском броненосце? Правительство микадо допускает?..

— О, на совершенно исключительном основании. Я послан королем со специальной миссией… более официозной, чем официальной. Англия и Япония — в союзе, а союзные отношения допускают многое… Я в восторге: вы, конечно, согласитесь, что нет ничего более интересного, чем эта война. Я был под Порт-Артуром десятого августа, и я провел весь бой в броневой башне маркиза. Вот почему мы теперь, как я сказал вам, интимно близки… Товарищи по оружию, братья, два пальца одной руки!.. Вы понимаете?

Он смеялся сердечно и лукаво. Потом продолжал тоном, исполненным доверия:

— Ах, какая тонкая лиса, этот Иорисака… О, он не дурак! Эта хитрая лиса хотела заставить меня проболтаться. Японцы на море, безусловно, превосходят русских, но это еще не совершенство. И они многому могут научиться, подружившись с таким флотом, как наш… Но я лично с маркизом не более чем корректен: ведь мы с Россией в мире. А, вот и курумайи!..

Два извозчика приближались, везя шагом пустые свои экипажи. Увидев европейцев, они побежали к ним…

— На таможенную набережную? Не так ли, господин Фельз, — спросил капитан Ферган.

— Нет! — ответил художник. — Нет, я не возвращаюсь на борт «Изольды», то есть, не сейчас. Я намерен пообедать сегодня один, по-японски, в харчевне…

Англичанин погрозил ему пальцем:

— О, о, господин Фельз! Корчма и обед по-японски! Все это можно найти в Иошиваре![4]

Жан-Франсуа Фельз улыбнулся и показал на свои седые волосы:

— Вы не взглянули на этот снег, дорогой друг!

— Какой там снег! Вы молодой человек, господин Фельз! Чтобы дать вам ваши сорок лет, надо вспомнить о вашей славе!

— Мои сорок!.. Да их пятьдесят, увы! И я еще не признаюсь в излишке…

— И не признавайтесь, все равно не поверю! И, раз вы не направляетесь в портовый квартал, расстанемся. Но перед тем позвольте вам оказать услугу? Не прикажете ли перевести курумайе ваше приказание?

— Благодарю вас! Вы очень любезны. Как я уже говорил вам, я хотел бы сперва пообедать, а потом…

— Потом?

— Потом, мне надо побывать в квартале, именуемом Диу Джен-джи.

— All right!..[5]— англичанин повернулся к возчикам.

Последовал обмен японскими фразами, среди которых раздавались утвердительные «хэ!» курумайи.

— Все сделано. Ваш возничий не ошибется, будьте спокойны. Вы пообедаете в чайной на улице Манзай-маши. А оттуда вас отвезут в ваш квартал Диу Джен-джи, который расположен на середине склона холма больших кладбищ… И что я говорил? Все-таки придется пересечь Иошивару, чтобы добраться туда. Не избежать ее, находясь в Японии, господин Фельз. До свидания, и да будут к вам благосклонны хорошенькие «ойран» за своими бамбуковыми решетками!

V

Лестница ветхая, поросшая мохом, шаткая, взбиралась совершенно прямо по склону холма, между двумя низенькими японскими стенками, прерывавшимися там и сям деревянными домиками, мрачными и молчаливыми. И уснувший квартал, с его опустевшими садами и немыми хижинами, казался авангардом огромного города мертвых, густо заросшего кладбища, бесчисленные могилы которого спускаются тесными рядами с окрестных вершин, окружают, теснятся и осаждают город живых, значительно меньший по размерам.

Жан-Франсуа Фельз, поднявшись на вершину лестницы, пытался ориентироваться.

Он оставил куруму у подножья ступеней: к кварталу Диу Джен-джи нет проезжей дороги. И теперь, один среди тропинок горы, он колебался в выборе пути.

— Три фонаря, — пробормотал он. — Три фиолетовых фонаря у дверей низкого дома…

Ничего подобного не было видно. Но отвесная тропинка продолжала лестницу и шла зигзагами к площадке, откуда можно было свободно заглянуть во все улички: Фельз покорился необходимости взобраться по этой тропинке.

Ночь была без туч, но темная. Красноватый новый месяц только что исчез за западными горами. Вдали тихо звучал гонг какого-то храма.

— Три фиолетовые фонаря, — повторил Жан-Франсуа Фельз.

Он остановился, чтобы дать прозвонить своим часам с репетицией. Обед в чайной на улице Манзай-маши был не слишком долог. Но Фельз после обеда не мог отказать себе в прогулке по освещенному Нагасаки, сверкающему, шумному, веселящемуся, среди толпы гуляющих зевак и длинных цепей галопирующих курумайи. А теперь было поздно: часы прозвонили десять раз.

— Черт! — пробормотал Фельз. — Час довольно поздний для официального визита…

Он взглянул на предместье, разбросанное у его ног, и на город, скучившийся еще ниже по берегу залива. Вдруг он воскликнул:

— Три фиолетовые фонаря!

Они были тут, совсем рядом, как раз под тропинкой, на которую он вскарабкался не без труда. Они показались теперь сквозь ветви деревьев…

Фельз спустился по тропинке и обошел купу деревьев. На звездном небе вырисовывались очертания низкого дома. Он был типично японский, из простого коричневого дерева, без украшений. Но над входом выдвинутая балка образовала нечто вроде фронтона, и этот фронтон, украшенный ажурной резьбой и позолоченный, как косяк пагоды, резко отличался от абсолютной простоты японского сруба, которым он был обрамлен. Три фиолетовых фонаря тоже странно выделялись посреди голого фасада, который они освещали: это были три чудовищных маски из промасленной бумаги, три маски, оскал которых отталкивал, как гримаса скелета, и цвет которых напоминал разлагающийся труп.

Жан-Франсуа Фельз взглянул на эти три замогильных фонаря и на фронтон, напоминавший чеканное золото. Потом он постучал — и дверь отворилась…

VI

Слуга очень высокого роста, одетый в синий и обутый в черный шелк, появился на пороге и смерил взглядом посетителя.

— Чеу-Пе-и? — произнес Фельз.

И он протянул слуге длинную полоску красной бумаги, покрытую черными буквами.

Слуга поклонился по-китайски, соединив кулаки над лбом. Потом он почтительно принял бумажку и исчез за дверью.

Фельз, оставшийся снаружи, улыбнулся.

— Этикет не изменился, — подумал он.

И стал терпеливо ждать.

Внутри раздался звук гонга. Послышались торопливые шаги, шорох циновки, которую волокли по полу. И снова наступила тишина. Но дверь еще не открывалась. Протянулись пять минут.

Было довольно свежо. Весне не было еще и четырех недель. Фельз вспомнил это, чувствуя, как холодный ветерок пробирается под его плащ.

— Этикет не изменился, — повторил он, разговаривая сам с собой. — Но в такую ночь, чреватую насморками, бронхитами и плевритами, нелегко так мерзнуть на крыльце, в то время, как хозяин, заботясь об учтивости, приготовляет, как следует, прием. Право же, этот холод убеждает меня: Чеу-Пе-и оказывает мне слишком много чести…

Но дверь в конце концов открылась.

Жан-Франсуа Фельз сделал два шага и поклонился, как только что кланялся слуга, по-китайски. Хозяин дома, стоявший перед ним, ответил таким же поклоном.

Это был гигант, роскошно одетый в платье из парчи и в шляпу с шариком из гладкого красного коралла, признака самого высокого мандаринского достоинства. Двое служителей поддерживали его, потому что ему было по меньшей мере семьдесят лет, и его тело было слишком огромно для его старческих сил; к тому же его чин и положение принудили его с того возраста, когда он стал ученым, передвигаться лишь в колясках-паланкинах.

Чеу-Пе-и, бывший посланник и вице-король, почетный наставник сына первой наложницы императора, член многих государственных и научных советов, был одним из двенадцати высших сановников китайского двора. И Жан-Франсуа Фельз, связанный с этим ученым-сановником тесной дружбой, не без удивления получил этим утром приглашение, в котором Чеу-Пе-и просил его прибыть «в жалкое жилище, выпить, как бывало, со снисхождением чашку плохого горячего вина»… Чеу-Пе-и — вне Пекина? Это казалось ему необычайным.

Но все же, это был Чеу-Пе-и; Фельз с первого взгляда узнал странное лицо с впалыми щеками, рот без губ, тощую бородку цвета олова и, главным образом, глаза: без определенной формы и цвета, заплывшие, почти не видимые, но излучающие две острых иглы, которых нельзя было забыть тому, кто однажды был ими пронзен.

Чеу-Пе-и, поклонившись, оперся на плечи своих двух служителей и сделал четыре шага вперед, чтобы выйти из дома навстречу гостю. Потом, кланяясь снова и указывая на левую сторону двери, он произнес соответственно ритуалу:

— Окажите честь войти первым.

— Как я осмелюсь? — возразил Фельз.

И он поклонился еще ниже. Ибо некогда он изучил «Книгу церемоний и внешних отличий», которые — как говорит Конфуций — «украшение сердечных чувств». Это изучение необходимо всякому, кто хочет приобрести истинную дружбу китайского ученого.

Чеу-Пе-и, услышав надлежащий ответ, довольно улыбнулся и поклонился в третий раз:

— Окажите честь войти первым, — повторил он.

— Как я осмелюсь?.. — После чего он вошел, как его просили.

В глубине передней четыре ступени вели в первую залу. Чеу-Пе-и пересек ее наискось и, указывая гостю на западную сторону, как того требовала учтивость, произнес:

— Удостойте пройти с этой стороны.

— Как я посмею?.. — возражал Фельз.

И на этот раз он прибавил:

— Разве вы не старший брат мой, очень мудрый и очень старый?

Чеу-Пе-и протестовал:

— Вы слишком возносите меня!

Но Фельз воскликнул, как надлежало:

— О, нет, нисколько! Что же касается до возраста вашего, то я слышал, что вы уже достойно прожили более семидесяти трех лет в то время, как я, ваш младший брат, суетно прожил не более пятидесяти двух.

Чеу-Пе-и указал на украшение своего пояса:

— Вот, — сказал он, — яшмовая табличка, совершенно новая. А прежде я носил алебастровую, очень старую! Но до меня дошел разговор — Кэмг-Фу-Тзы [6] с другим достойным человеком: оказывается, яшма почитается мудрецами, а алебастр нет. Не ясно ли, что эта новая табличка драгоценна, а старая — нет? Я сравниваю вас с яшмовой табличкой, а себя с алебастровой.

— Я не достоин этого! — заявил Фельз.

Но после троекратного отказа, он согласился пройти с указанной стороны и взошел по ступеням.

В конце первой залы, по японскому вкусу, занавес скрывал вход во вторую.

Чеу-Пе-и приподнял край занавеса и сказал:

— Благоволите идти очень медленно! [7]

— Я пойду очень скоро, — возразил Фельз.

Но, переступив порог, он сделал только один шаг и остановился.

Вторая зала, чудесно обставленная, разукрашенная и омеблированная в китайском вкусе, не давала возможности идти вперед, потому что пол исчезал под великолепной грудой бархата, парчи, шелка, атласа, серебряного и золотого шитья. Вся зала была одним сплошным диваном, огромным и царственным ложем отдохновения.

Стены были обтянуты желтым шелком и вышиты с потолка до пола длинными, философскими изречениями, начертанными вертикальными столбцами черных шелковых букв. С потолка спускались девять фиолетовых фонарей, изливающих свет витража. В северном углу бронзовый Будда, больше человеческого роста, улыбался среди курительных палочек над осветительной гробницей, изукрашенной драгоценными металлами и каменьями.

На трех столиках — из черного дерева, из слоновой кости и красного лака — стояли курильница, сосуд с горячим вином и удивительный тигр из древнего фаянса. А посреди шелков, разбросанных на полу, серебряная подставка, поставленная на перламутровый поднос, поддерживала лампу для курения опиума, пламя которой, загражденное бабочками и мухами из зеленой эмали, сверкало, как изумруд. Трубки, иглы, чубуки, коробочки из рога и фарфора окружали лампу. И запах священного зелья царил и властвовал повсюду.

Чеу-Пе-и протянул руку:

— Удостойте, — сказал он, — избрать место, где постлать вашу циновку [8].

— Все места слишком лестны, — ответил Фельз.

Два мальчика, сидевшие на корточках около ламп с опием, тотчас же положили одну на другую три циновки, более тонких, чем полотно. И Фельз сделал вид, что хочет снять одну из них, чтобы протестовать против не заслуженного им почета. Но Чеу-Пе-и с довольной улыбкой воспрепятствовал ему.

Затем мальчики разложили рядом с циновками гостя циновки хозяина дома. После чего они преклонили колени, держа почтительно по трубке в левой и по игле в правой руке.

Но прежде чем занять место на циновках, Чеу-Пе-и подал знак. И тогда слуга, более высокого ранга, о чем свидетельствовал бирюзовый шарик на его шапке, взял сосуд с горячим вином со столика черного дерева и наполнил чашу.

— Удостойте выпить, — сказал Чеу-Пе-и.

Чаша была из нефрита; не из зеленого нефрита — «яо», а из белого, прозрачного, именуемого «ию»; из того нефрита, пользование которым по ритуалу предоставлено только князьям, вице-королям и министрам.

— Я соглашусь пить только из деревянной чаши, лишенной украшений, — сказал Фельз.

Но после троекратного настояния он все же выпил из нефритовой чаши. И после того, как, вслед за гостем, выпил и Чеу-Пе-и, оба они улеглись лицом друг к другу, разделенные перламутровым подносом.

Теперь церемониал был закончен. Чеу-Пе-и заговорил:

— Фенн Та-дженн [9] — сказал он, — когда мне только что подали вашу высокочтимую карточку, сердце мое забилось от великой радости. Тридцать лет тому назад я встретился с вами впервые, в Римской Академии, которую задумал посетить я, скромный путешественник, стремившийся увидеть в вашей великолепной Европе что-либо, кроме солдат и орудий войны. Пятнадцать лет тому назад я во второй раз встретил вас, в Пекине, который вы удостоили длительным пребыванием во время мудрого путешествия по всем странам, обитаемым людьми, которое побудила вас предпринять ваша мудрость. В первую встречу вы предстали предо мной учтивым юношей, мудрым и рассудительным, как немногие старцы. А во вторую — вы уже были философом, достойным сравнения с старинными учителями. Прошло еще пятнадцать лет. И вот я вижу вас вновь. И я радуюсь, зная, что в вашем обществе наслажусь неизреченным блаженством разговора.

Он довольно чисто говорил по-французски; но его глухой гортанный голос медлил, отдаляя фразу от фразы, потому что он думал по-китайски и переводил свои мысли. Он продолжал:

— Я слушаю и жду ваших слов, как пахарь ждет урожая ржи в первый месяц лета и урожая клейкого проса в первый месяц осени. Однако прежде покурим, чтобы опий рассеял тучи нашего разума, очистил наше суждение, сделал бы более музыкальным наше ухо и освободил бы нас от деспотических ощущений тепла и холода, источников многих крупных заблуждений. Я знаю, что люди этой страны, объятые страшным духом нетерпимости, запретили опиум строгими законами. Но этот дом, хотя и весьма скромный, не подчинен никаким законам. Давайте же курить! Эта трубка сделана из орлиного дерева — «ки-нам». Его смягчающее влияние особенно ценится курильщиками вашего благородного белого Запада, более нервных, чем сыновья темной расы Чунг-куо [10].

Жан-Франсуа Фельз молча принял трубку, которую подносил ему коленопреклоненный мальчик. И всею силой своих легких он потянул в себя серый дым, в то время, как мальчик поддерживал над лампой маленький коричневый цилиндр, приклеенный к головке трубки. Опиум шипел, таял, испарялся. И Фельз, исчерпавший одной затяжкой все содержимое трубки, откинулся обоими плечами на циновку, чтобы удобнее было расширить грудь и дольше сохранить во всем своем существе волны философического и доброжелательного зелья.

Но через минуту, в то время, как Чеу-Пе-и закурил в свою очередь, Фельз заговорил:

— Пе- и Та-дженн, — сказал он, — ваши слишком благосклонные уста произнесли слова гармоничные и согласные с разумом. Поистине, мудро приписывать безумие юношам и здравый смысл — людям пожилым, если они даже, подобно мне, прожили суетную жизнь. Но между тем, я припоминаю те времена, которые вам угодно было воскресить в вашей памяти; я припоминаю Римскую Академию и ваш город Пекин, славный среди всех городов. И вот замечаю я мое настоящее безумие, безумие пожилого человека, худшее, чем мое безумие юности, худшее, чем безумие раннего отрочества…

Он остановился, чтобы выкурить вторую трубку, которую подносил ему коленопреклоненный слуга.

— Пе- и Та-дженн, — продолжал он, — в Риме я был глупым школьником; но я с почтительностью изучал традиции старинных мастеров. В Пекине я был неразумным путешественником; но я стремился открыть свои глаза зрелищу Неба, Земли и Десяти тысяч первозданных вещей. Теперь я больше не изучаю, глаза мои разучились видеть, и я живу, как живут волк и заяц, отдавая управление моими шагами случаю и бесстыдным страстям. Ученые и сановники страны моей были неправы, наградив меня многочисленными наградами и почестями, не заслуженными мною. За несколько картин, написанных грубо и неискусно, эти люди, лишенные правильного суждения, выделили меня, направив на меня внимание толпы и восторг невежд. Голова моя была слаба. Горячее вино славы опьянило ее. И тогда-то передо мной предстали нечистые наслаждения и низменные страсти. Я не сумел оттолкнуть их. И я стал их рабом. Из уважения к целомудренному дому хозяина моего я не остановлюсь на них подробнее.

— Мне совершенно невозможно, — произнес Чеу-Пе-и, — согласиться с вашей строгостью по отношению к вам самим.

Он подал знак, и коленопреклоненный слуга заменил трубку из орлиного дерева трубкой из темной черепахи.

— Мне невозможно, — повторил Чеу-Пе-и, — согласиться с вашей строгостью, потому что ни один человек не свободен от заблуждений и потому что только очень добродетельные люди имеют мужество беспощадно обвинять себя. Впрочем, мудрость ваша согласна с преданиями: ибо написано в Ли-Ки: «То, что должно быть сказано на женской половине, не должно быть сказано вне ее [11]. А ученый, который соблюдает добрые нравы в своих речах, не способен оскорбить их в своих действиях.

Он выкурил трубку из темной черепахи и выпустил из ноздрей дым более густой и более крепкий по аромату.

Фельз кивнул:

— Мой старший брат, очень мудрый и очень старый, не погружался в то грязное болото, в котором презренно барахтается его младший брат. Мой старший брат и не видел всего этого своими очами и поэтому он в неведении.

— Я — не в неведении… — покачал головой Чеу-Пе-и.

Фельз приподнялся, чтобы разглядеть своего хозяина. Китайские глаза, едва видимые в прорез век, сверкали ироническим и проницательным блеском.

— Мне все ведомо, — сказал Чеу-Пе-и. — Ибо я здесь по августейшему приказу сына Неба. И я, его ничтожный подданный, обязан здесь, в этой стране несовершенной цивилизации, видеть все, знать все и обо всем в точности докладывать. Таким образом, исполняя мою миссию неразборчиво, но со рвением, я знаю, что вы прибыли вчера в Нагасаки на белом пароходе с тремя медными трубами. Я знаю, что вы давно путешествуете на этом белом судне, приятном на вид. Я знаю, что судно это несет цветной флаг [12] американской нации и принадлежит женщине. Мне все известно.

Фельз слегка покраснел, склонился щекой на одну из кожаных подушек и стал глядеть на лампу для опиума. Двое коленопреклоненных мальчиков поспешно разогревали и приклеивали к головкам трубок большие зеленоватые капли, которые в огне мало-помалу окрашивались золотом и янтарем.

— Удостойте курить, — посоветовал Чеу-Пе-и.

Тем временем двое других слуг вошли неслышными шагами, неся чайник из простой коричневой глины и две удивительных чаши из старинного розового фарфора.

— Это тот самый чай, — сказал Чеу-Пе-и, — который Августейшая Высота [13] принудила меня принять при моем отъезде из Пекина.

Это была прозрачная вода, едва окрашенная в зеленоватый цвет, в которой плавали маленькие листочки, узенькие и продолговатые. От нее поднимался аромат, сильный и свежий, как от распустившегося цветка.

Чеу-Пе-и выпил.

— Императорский чай, — сказал он, — должен быть заварен в воде горного источника, вскипяченной на открытом огне. Надлежит пользоваться чайником, подобным чайникам простых землепашцев, дабы подражать древним императорам, которые заваривали этот чай еще в те дни, когда не было известно искусство эмали.

Он закрыл глаза. И его желтое пергаментное лицо казалось теперь совсем бесстрастным, равнодушным и почти уснувшим.

Но мальчик, стоявший возле него на коленях, повинуясь едва заметному жесту, заменил черепаховую трубку трубкой чеканного серебра.

Курильня медленно наполнялась ароматным дымом. Все теряло ясность очертаний, и смягчились блеск и краски материй на стенах и на полу. Одни только девять фонарей струили с потолка все тот же свет, потому что пары опиума тяжелы и стелятся по земле, не подымаясь кверху.

Фельз в четвертый раз курил трубку чеканного серебра. В четвертый или в пятый…

А сколько раз перед тем — трубку из темной черепахи? И сколько раз — трубку орлиного дерева? Он уже не помнил этого. Легкое головокружение овладело им… Некогда в Пекине, а затем в Париже он довольно регулярно прибегал к зелью… Его лучшие картины относились к этой поре. Но когда приближаются пятьдесят лет, мужчина, даже крепкий, должен сделать выбор между опием и любовью. И Фельз не избрал опиума.

И вот покинутый опиум мстил ему. О, это не было опьянение в том грубом смысле, который придают этому слову алкоголики. Это было тяжелое ощущение в мозгу и мышцах; мозг как-то растворился, стал легким, мышцы трепетали активной жизнью, возросшей, умножившейся. Фельз, неподвижный, закрыв глаза, не ощущал больше веса своего тела, простершего на циновке. И быстрые мысли бороздили его мозг, в то время, как ткани, повивающие человеческий рассудок, рвались одна за другой…

Медленный и хриплый голос Чеу-Пе-и нарушил внезапно тишину.

— Фенн Та-дженн, обычаи воспрещают гостю задавать вопросы хозяину. И ваша мудрая учтивость соблюла обычай. Но, в воздаяние, хозяин обязан открыть посетителю вслед за дверями дома и двери души… Только женщин должно выслушивать, не отвечая им. Фенн Та-дженн, когда мне подали вашу почтенную карточку, сердце мое забилось великой радостью. И в этой радости было не только эгоистическое удовольствие встречи после пятнадцатилетней разлуки с моим досточтимым братом; но более того — надежда быть ему смиренно полезным в этой стране, потрясаемой преступным безумием и представляющей взорам философа зрелище горестное и досадное.

Фельз медленно поднял левую руку и взглянул сквозь расставленные пальцы на один из девяти фиолетовых фонарей.

— Пе- и Та-дженн, — сказал он, — я не смогу в достаточной мере отблагодарить вас. Но, поистине, ваш свет чудесно озарит мою тьму. Эта ночь всего только вторая моя ночь в Японии. А между тем Япония уже показала мне много вещей, которых я не смог понять и которые вы объясните мне, если ваша проницательность удостоит меня этой услуги.

Уста без губ Чеу-Пе-и искривились в полуулыбке.

— Япония, — сказал он, — уже показала вам мужчину, забывшего сыновнюю почтительность, и женщину, пренебрегающую женской скромностью.

Фельз, удивленный, пристально посмотрел на хозяина дома.

— Япония, — продолжал Чеу-Пе-и, — показала вам домашний очаг, откуда изгнан дух предков; кров, под которым десять тысяч безрассудных новшеств заняли место традиций и угрожают гармоническому будущему семьи и расы.

— Вам, значит, известно, — спросил Фельз, — что сегодня, после обеда, я был у маркиза Иорисака Садао?

— Мне все известно, — ответил Чеу-Пе-и.

Он тоже поднял свою руку к фонарям потолка. И фиолетовые лучи играли на его чрезмерных, длинных ногтях.

— Мне все известно. Не сказал ли я вам, что нахожусь в этих местах, чтобы повиноваться приказу Августейшей Высоты?

Он пояснил:

— В доме Иорисака Садао вы увидели сидящим на западной стороне [14] чужеземца из нации красноволосых [15]. Этот чужеземец прислан сюда своим владыкой, пожелавшим узнать, каким оружием и какими стратегическими приемами маленькая Страна восходящего солнца старается победить огромную страну Оросов [16]. Тайна, впрочем, мало любопытная, выяснить которую не старался бы мудрец древности. Более вразумленный Небом, Августейшая Высота послал меня, своего раба, исследовать: в какой мере это новое оружие и новая стратегия способны исказить цивилизацию, которая до сих пор повиновалась философическим наставлениям Срединной империи. Этому исследованию посвящены мои слабые силы. Чтобы помочь моей неумелости, необходимо собрать многочисленные сведения. Много верных шпионов служат мне глазами и ушами, и, не жалея сердца, помогают мне в моей задаче. Таким образом все тайны этого города и этой страны раскрываются вот здесь, на этих циновках. И таким образом ничто не остается мне неведомым.

Фельз склонил щеку на кожаную подушку…

— Пе- и Та-дженн, — сказал он, — ваши слова содержат сокровенный смысл. В чем Иорисака Садао отступил от сыновнего почтения?

Сверкающие глазки еще раз закрылись, и хриплый голос произнес торжественно.

— Написано в Та-Хио [17]: Человек должен сперва исследовать природу вещей; затем расширять свои познания; затем укреплять свою волю; затем — овладеть движением своего сердца; потом — достигнуть совершенства; затем установить порядок в своей семье. Тогда страна будет хорошо управляема, и империя насладится миром. Тсен Тзе, комментируя эти восемь положений, учит нас, что они не могут быть разделены. Таким образом, человек, его семья, его страна и империя — одно целое. Сыновняя почтительность распространяется на всех предков, на всю страну, на всю родину. Иорисака Садао, отрекаясь от памяти своих предков и вредя таким образом своей родине, отступает от сыновнего пиетета.

Мальчик, преклонивший колени около Фельза, протянул ему приготовленную трубку. Фельз взял в руку тяжелый черепаховый чубук и прильнул губами к мундштуку из потемневшей слоновой кости. Опиум закипел над лампой, и серый дым тяжелым облаком поплыл по циновкам.

Тогда Фельз, все существо которого было пропитано придающим отвагу зельем, осмелился возразить философу:

— Пе- и Та-дженн, когда вторжение варваров угрожает Империи, не надлежит ли, прежде чем соблюсти обычаи, отразить вторжение? Конечно, сокровище старинных предписаний бесценно. Но не есть ли империя — сосуд, содержащий это сокровище? Если империя подпала игу, если разбитый сосуд разлетается вдребезги, не рассеется ли навсегда и сокровище древних правил… Сыновняя почтительность распространяется на всех предков, на всю страну, на все отечество, но действительно ли Иорисака Садао отступает от сыновней почтительности, отрекаясь, быть может, только для видимости, от памяти предков и изменяя правилам своей общины с высшей целью спасти независимость своей родины?

Чеу-Пе-и курил молча.

Жан-Франсуа Фельз закончил:

— Пе- и Та-дженн, когда необходимость заставляет мужа уклониться от прямого пути, то преступает ли, действительно, жена его против женской скромности, если она тоже вслед за ним вступает на извилистую тропинку, чтобы идти по следам того, следовать за кем она поклялась до самой смерти?

Чеу-Пе-и отложил трубку чеканного серебра. Но только для того, чтобы протянуть указательный палец к трубке из черного бамбука с нефритовым мундштуком. И он продолжал молчать.

Тогда Жан-Франсуа Фельз поднялся с циновки и обернулся лицом к своему хозяину.

— Пе- и Та-дженн, — сказал он вдруг, — я выкурил сегодня больше трубок, чем мог сосчитать. И, быть может, опиум возвысил мой слабый рассудок до понимания вещей, обычно для него не понятных… Да, я видел сегодня очаг, от которого изгнан дух предков. Но не написано ли, что людей должно судить не по делам их, а по намерениям? Тот, кто унижается, чтобы возвысить империю, не должен ли быть оправдан?

Трубка из черного бамбука была приготовлена. Чеу-Пе-и затянулся глубокой затяжкой и закутался в густое, сильно пахучее облако.

Затем он заговорил торжественно:

— Предпочтительно вовсе не судить людей. Поэтому мы не обвиним и не оправдаем Иорисака Садао. Мы не обвиним и не оправдаем маркизу Иорисака Митсуко. Но философ Менг Тзе, отвечая однажды на вопросы Ванг-Чанга, сказал, что ему никогда не приходилось слышать, чтобы кто-либо поправил других, ухудшив себя самого; а еще менее того — чтобы кто-либо возвысил империю, обесчестив себя самого.

— Не полагаете ли вы, — спросил Фельз, — что усилия японцев тщетны, и что Восходящее Солнце должно неизбежно пасть в борьбе с Оросами?

— Я ничего не знаю, — ответил Чеу-Пе-и. — Да это, впрочем, и не имеет никакого значения.

Он засмеялся странно и громко…

— Никакого значения. Мы на досуге еще поговорим об этом пустяке, когда наступит час.

Дитя, коленопреклоненное возле Фельза, приклеивало маленький цилиндр опиума к головке бамбуковой трубки.

— Удостойте закурить, — заключил Чеу-Пе-и. — Этот черный бамбук был некогда белым. Доброе зелье само окрасило его так после тысячи и десятка тысяч курений. Никакое дерево, никакая черепаха, никакой драгоценный металл не достоин этого бамбука.

Оба они курили очень долго.

Над туманом опиума, все густеющим, девять фиолетовых фонарей сверкали теперь, как звезды в ноябрьскую ночь. И шипенье коричневых капелек, испаряющихся над лампой, еще более подчеркивало абсолютную тишину.

Холод, предшествующий заре, уже пал на поля, когда пропел далекий петух.

И Фельз тогда стал мечтать вслух:

— Поистине, весь реальный мир замкнут в этих стенах желтого шелка. Вне их лишь немного обмана. И я не верю больше в существование белой яхты с медными трубами, где живет женщина, сделавшая меня своей игрушкой.

VII

— Мисс Вэйн, звонили ли вы, чтобы подавали завтрак?

— Нет…

— О, какая лентяйка!..

И мистрис Хоклей протянула руку к электрическому звонку.

Столовая яхты была громадна и отличалась такой грубой, лезущей в глаза роскошью, что сразу чувствовалось, что здесь было намерение поразить, ослепить и подавить. Можно было вообразить себя где угодно, только не на борту судна. Обилие карнизов, кариатид, живописи, скульптуры и позолоты вызывали в памяти какую-нибудь королевскую или императорскую оперу, или же салоны рулетки в Монте-Карло. Мистрис Хоклей, собственница «Изольды», обладала восьмидесятью миллионами и желала, чтобы никто не усомнился в этом.

Метрдотель в одежде адмирала внес на золоченом подносе «early breakfast»[18] по-американски: имбирное варенье, бисквиты, поджаренный хлеб и крепкий чай.

— Почему только две чашки?

— Сударыня, господин Иорисака еще не вернулся на борт…

— Это вас не касается. Три чашки немедленно!

Мистрис Хоклей приказывала совершенно небрежным и спокойным голосом. Но чувствовалось, что гора ее восьмидесяти миллионов высоко возносит ее над лакейским человечеством.

Она все же удостоила передать сахар и сливки молодой девушке, которую она называла мисс Вэйн и которая официально была всего только ее чтицей.

Теперь они завтракали, сидя друг против друга. Они пили много чая, ели много ломтиков поджаренного хлеба и мазали имбирным вареньем по доброй дюжине соленых бисквитов. Этот англо-саксонский аппетит забавно противоречил тонкому изяществу мистрис Хоклей и в особенности почти эфирному очарованию мисс Вэйн. Мисс Вэйн была, поистине, лилией, чудесно белая и тонкая. Изгибистая лилия, на длинном гибком и хрупком стебле. Стройные ноги, узкие бедра, грациозная талия образовывали стебель, на котором подымалось нагое тело плеч и бюста, как едва распустившаяся чашечка цветка. Мисс Вэйн носила странную одежду, наполовину бальное платье и наполовину рубашку, очень открытую и пышную, зеленый, водянистый шелк, который выгодно выделял глаза цвета водорослей и золотисто-рыжие волосы.

Мистрис Хоклей не была таким цветком-зверем, она была женщиной, еще точнее — эталоном современной женщины… Глядя на нее, не хотелось сравнивать ее ни с чем, кроме того, чем она была на самом деле: американкой тридцати лет, удивительно безукоризненно красивой. Эта красота без порока была первым и самым ослепительным из трех ореолов мистрис Хоклей, вторым — было ее колоссальное состояние, а третьим — ее шумные авантюры, из которых наиболее нашумевшими были ее развод и самоубийство ее бывшего мужа. Но стоило только увидеть мистрис Хоклей и тотчас же забывалось, что она богата, что она поработила, после десяти других известных и знаменитых людей, самого, быть может, благородного из художников нашего века. Забывалось все в восторге перед телом и лицом, каждая линия которого достигала совершенства. Мистрис Хоклей была крупная блондинка, очень стройная, хотя и мускулистая. Ее глаза были черны, кожа золотистая и ослепительная. Но более всего замечательна она была общей гармонией целого, не поддающегося никакому анализу. Она была прекрасна вся, целиком. Фельз, чтобы написать ее, чтобы фиксировать на холсте это мощное очарование, исходившее одновременно от чела, уст, фигуры, бедер, — должен был сделать портрет всего этого и даже ее платья.

Мисс Вэйн, покончив с тринадцатым бисквитом, смазанным имбирным вареньем, откинулась в своем кресле-качалке.

— Уже поздно, — пробормотала она беспечно.

Мистрис Хоклей взглянула на часы на своем браслете:

— Да, четверть десятого…

— Мэтр не торопится…

Мистрис Хоклей ничего не ответила, но позвонила несколько нервной рукой. Лакей раздвинул занавес пурпурного бархата.

— Приведите Ромео.

— О, — воскликнула мисс Вэйн. — Как можете вы беспрестанно прикасаться к этому отвратительному существу.

Раздвинувшаяся портьера пропустила серого зверя на кривых ногах, с острой мордой и пушистым хвостом — рысь. Мистрис Хоклей, конечно, не могла удовольствоваться собакой или кошкой, вульгарными домашними животными.

— Человек! — позвала мистрис Хоклей.

В это мгновение бархатная портьера раздвинулась опять, чтобы на этот раз пропустить человека… и даже мужчину… и даже Жана-Франсуа Фельза.

— Добрый день! — сказал он.

Он подошел к мистрис Хоклей и наклонился, чтобы поцеловать ее руку. Но эта рука ласкала жесткую шерсть рыси, и Жан-Франсуа Фельз, склонивши голову, с согбенной спиной, должен был ждать, когда кончат ласкать рысь.

Фельз сел и залпом выпил чашку остывшего чая.

— Вы забыли время, дорогой! — заметила мистрис Хоклей.

— Да, — ответил он. — И прошу вас извинить меня. Но вы ведь знали, где я, и я думал, что вы не беспокоитесь и не рассердитесь…

Она разглядывала его внимательно.

— Вы действительно курили опиум?

— Да. Всю ночь.

— Это совсем не заметно… Неправда ли, мисс Вэйн?

Мисс Вэйн согласилась молчаливым кивком. Мистрис Хоклей продолжала изучать лицо Фельза, как естествоиспытатель изучает какой-нибудь зоологический феномен.

— Впрочем, нет! Немного это заметно… По зрачку, который более блестящ и неподвижен… и по цвету лица, цвет его более бледен… я сказала бы — трупный.

— Благодарю…

— Почему «благодарю»? Надеюсь, что это вас не сердит? Я ведь только констатирую любопытное явление… Я хотела бы понять, почему ваш цвет лица таков… Ведь опиум не имеет никакого влияния на кровообращение, не так ли? Он действует исключительно на нервную систему и парализует рефлексы… Тогда я не понимаю… Можете ли вы мне объяснить?..

— Нет, — сказал Фельз.

— Вы даже не догадываетесь о причине?

— Даже не догадываюсь.

— Но вам любопытно было бы знать ее?

— Ни капельки.

— Как необычайно! Вы удивительно — француз! Французам не доставляет никакого удовольствия отдавать себе отчет в окружающем… Скажите мне, какого рода наслаждение, получаемое от курения опиума?

Фельз, раздосадованный, встал:

— Я совершенно не могу вам объяснить это, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это наслаждение, говоря вашим словом, не может быть доступным американке. А вы — удивительно американка!

— Да, я такова. Но почему вы внезапно пришли к этому выводу?

— Благодаря вашим вопросам. Вы совершенная противоположность француженке. Вам доставляет слишком много удовольствия отдавать себе отчет… нет, пытаться отдать себе отчет в окружающем.

— Разве это не естественный инстинкт существа, обладающего даром мышления?

— Нет, это скорее мания существа, не обладающего даром чувства.

Мистрис Хоклей не рассердилась. Ее слегка нахмуренные брови говорили об усиленном процессе мышления. Мисс Вэйн, все еще откинувшаяся в кресле-качалке, разразилась дерзким смехом.

— Что с вами? — спросила мистрис Хоклей, обращаясь к своей чтице.

Мисс Вэйн ответила:

— Право же смешно, что вам, такой чуткой и раздражительной, бросают упрек в бесчувственности… — И, ответив, продолжала смеяться…

— Прошу вас! — сказала ей мистрис Хоклей. — Не прерывайте подобными шутками серьезный разговор!

Она снова обратилась к Фельзу:

— Скажите, пожалуйста, дорогой мой!.. Ваш китаец, этот мандарин, с которым вы когда-то подружились и которого вы вновь встретили здесь… он совершенный дикарь? Я хочу сказать — примитивный и отсталый?

Фельз наклонил голову вперед и устремил свой взгляд в глаза мистрис Хоклей:

— Совершенно, — подтвердил он. — Поверьте, что нет ни одной общей идеи у вас и у этого китайца.

— Так ли? Но ведь он, кажется, путешествовал?

— Совершенно верно.

— Он путешествовал! А теперь он в Японии, в стране, которая как раз теперь сбрасывает с себя свое старинное варварство… Возможно ли, что этот китаец в такой мере отстал, как вы утверждаете? Так чужд цивилизации. Например, здесь, в Нагасаки, в его доме, неужели нет телефона?

— Телефона нет.

— Непонятно! Ужели вы находите приятность в обществе такого человека?

— Вы видите, что у него я забыл о времени.

— Да…

Она снова задумалась, слегка нахмурив брови.

— Французы, — заявила мисс Вэйн самоуверенно, — отстали от современного прогресса, поэтому они забываются с себе подобными…

— Да, — согласилась мистрис Хоклей, удовлетворенная этим объяснением. — Они отстали, и они относятся даже с презрением к прогрессу. Вы правы, Эльза.

Она поднялась и, подойдя к мисс Вэйн, потрясла обе ее руки с одушевлением. Фельз, отвернувшись, прислонился лбом к стеклу иллюминатора.

Лакей, которого мистрис Хоклей позвала минуту назад, знал, для чего его позвали: он внес два букета орхидей, хозяйка взяла их и занялась их размещением в больших бронзовых вазах, украшавших камин…

— Японские? — спросила мисс Вэйн.

— Нет, это все еще запас из Фриско. Лед их превосходно сохранил.

Фельз поднял оброненный цветок и стал расправлять его лепестки.

— Никакого аромата, — сказал он.

Он вдруг припомнил холм Цаплей.

— В эту пору все вишневые деревья Нагасаки в цвету. Вы не предпочли бы прекрасные ветки, розовые и живые, этим орхидеям, имеющим вид искусственных?

Мистрис Хоклей сказала:

— Поистине, удивительно, что у вас, такого изящного художника, такие простонародные понятия о красоте.

Жан-Франсуа Фельз открыл было рот, чтобы сказать что-то об истинной красоте, но мистрис Хоклей подняла в это мгновение к вазам руки, нагруженные ветками орхидей…

Длинные, стройные ноги, широкие бедра, узкий торс, круглые плечи, поддерживающие сильную и тонкую шею, под тяжелой массой золотых волос, поднятые кверху руки — все тело этой женщины было таким великолепием и такой гармонией, что Жан-Франсуа Фельз не возразил ничего.

Между тем мистрис Хоклей закончила установку орхидей.

— Дорогой мой, — сказала она внезапно, — но ведь вы нам ничего не сказали об этой японской маркизе, портрет которой вы пишите. Как вы ее называете? Я забыла уже.

— Иорисака.

— Да!.. Она действительно маркиза?

— На самом деле.

— Старинного рода?

— Иорисака были некогда даймиосами племени Шошу, на острове Гондо. И думаю, что они не заключали неравных браков.

— Даймиосы… Это сюзеренные владыки? Наподобие европейских.

— Да.

— Сюзеренные владыки! Это, право же, занятно. Во всяком случае, я думаю, что раз вам нравится писать портрет этой японской маркизы, то она совершенная дикарка, как ваш китайский мандарин?

Фельз улыбался.

— Не совсем.

— О, так у ней есть телефон?

— Не знаю, но готов держать пари, что есть.

Мисс Вэйн вставила:

— У многих японцев есть телефон.

— Да, — ответила мистрис Хоклей. — Но я удивляюсь, что мэтр согласился писать портрет японки, у которой есть телефон.

Она рассмеялась, потом прибавила серьезно:

— Так правда, что маркиза Иорисака — современное существо?

— Да, довольно современное.

— Она не приняла вас сидя на корточках на циновке, в маленькой комнате без окошек, между четырех бумажных ширм?

— Нет, она приняла меня, сидя в кресле, посреди салона в стиле Людовика XV, между роялью и зеркалом в золоченой раме.

— О!

— Да. Я, кроме того, имею полное основание думать, что маркиза Иорисака шьет у того же портного, что и вы.

— Вы смеетесь?

— Ничуть.

— Маркиза Иорисака не была одета в «кимоно» и в «оби»?

— На ней был очень изящный «tea-gown».

— Я удивлена. А что вам говорила маркиза Иорисака?

— Совершенно то же самое, что вы говорите, принимая иностранца.

— Она говорит по-французски?

— Так же хорошо, как вы.

— Но она, поистине, привлекательная женщина, а, Франсуа?..

— Жан-Франсуа, прошу вас…

— Нет, никогда! Вот опять ваши простонародные вкусы! Просто Франсуа — куда благороднее. Я говорю: Франсуа, дорогой мой, я прошу вас познакомить меня с маркизой Иорисака.

Фельз, улыбавшийся, незаметно вздрогнул.

— О! — сказал он изменившимся голосом, — ужели, Бетси, недостаточно попугайчиков в вашей клетке?

Его голова презрительным кивком указала на мисс Вэйн. Мисс Вэйн не моргнула глазом.

Но мистрис Хоклей расхохоталась:

— Попугайчики! О, это, действительно, забавно. Какая ревность! Ужели вы настолько смешны, что не терпите около меня даже женщин.

Она совершенно прямо глядела на него своими великолепными ясными глазами; и зубы ее сверкали в ее полуоткрытом рту. Ее веселость напоминала аппетит прекрасного хищного зверя.

Его охватил внезапный порыв гнева, и он сделал шаг в ее сторону. Она презрительно склонила голову набок и с вызовом в глазах стала гладить волосы мисс Вэйн.

Он остановился и побледнел. В свою очередь, она медленно приблизилась к нему на шаг. Правая рука ее покоилась на голове девушки. И внезапно она протянула левую неподвижному мужчине.

Он колебался. Но она перестала смеяться. Какая-то жестокость сковала ее черты. Она быстрым движением языка, жестким и чувственным, облизнула губы.

Он еще больше побледнел и, смиренно склонившись, поцеловал протянутую ему руку.

VIII

«Изольда» стояла на якоре носом к югу. В иллюминатор своей каюты, находившейся на левой стороне яхты, Фельз видел весь Нагасаки, от большого храма Бронзового Коня, на холме O-Сува, до дымных фабрик, которые растянулись на окраине города у бухты.

Было утро. Прошел дождь. Серое небо еще цеплялось обрывками туч за вершины холмов. Разноцветная зелень сосен, кедров, камфорных деревьев и кленов казалась более свежей под этим плащом из влажной ваты. Розовый снег на вишневых деревьях светился нежнее. И на горизонте, на фоне низких облаков, кладбища, возвышающиеся над городом, отчетливее рисовались надгробными плитами, омытыми дождевой водой. Только крыши домов, все такие же коричневые и голубые, неясно смешивались, без теней и бликов, вдоль побережья. Недоставало солнца их мутным черепицам.

— У пейзажистов, — подумал Фельз, — в общем, те же радости, что и у нас. Удовольствие писать эту влажную весну подобно удовольствию писать лицо шестнадцатилетней девушки, которая накануне выплакала свое первое любовное горе…

Он отошел от иллюминатора и сел за рисовальный стол. Несколько эскизов лежали на нем. Он перелистал их.

— Ба! — пробормотал он.

Он отбросил эскизы.

— Когда-то у меня был талант. У меня осталось его еще немного, очень немного…

Он окинул взглядом стены, отделанные редкими породами дерева. Каюта была роскошно и умно устроена, так что на небольшом пространстве было собрано все для утонченного комфорта.

— Тюрьма, — сказал Фельз.

Не поднимаясь, он повернул глаза к иллюминатору.

«Вот я в экзотическом и красивом городе, посреди народа, который борется за независимость… Срединной империи… У народа которого он в свое время перенял так много!.. И что он теперь улучшает даже в экзальтации сражений.

Случай дал мне возможность увидеть вблизи аристократию этого народа и наблюдать волнующее зрелище борьбы между его старыми инстинктами и его новым воспитанием. Другой случай дал мне встретить вновь Чеу-Пе-и, философа, показывающего мне волшебный фонарь Азии. И эта тройная удача, которая в былое время опьянила бы меня, сегодня не радует меня вовсе…»

Он склонил голову.

«Ничто не радует меня, потому что глаза мои видят все время, между внешним миром и мной, образ женщины, которым я одержим», — он оперся лбом на руку.

«Образ женщины глупой, педантичной и порочной, но прекрасной, сумевшей с ловкостью то отдавать мне свои уста, то отымать их. Так что я бедный дурак, совсем погиб».

Он встал и развернул «Nagasaki Press», которую только что принес ему лакей. Газета живущих в городе белых иностранцев печатала все важнейшее из нагасакской прессы, опережая ее в сообщениях других стран. И он прочел телеграммы агентства Рейтер:

Токио, 22 апреля 1905.

«…Подтверждают, что мимо Сингапура прошло сорок четыре русских корабля. Ими командует вице-адмирал Рождественский [19]. Эскадра контр-адмирала Небогатова еще не обнаружена. По слухам, Рождественский направился к французскому побережью Индо-Китая.

Намерения адмирала Того содержатся в тайне».

Смятая газета упала. Фельз опять облокотился на иллюминатор.

Ветер резко изменил направление, как часто бывает в бухте Нагасаки в дождливые утра. Теперь «Изольда» стояла носом к северу. Фельз видел западное побережье бухты, противоположное городу. С этой стороны совсем нет домов. Зеленая одежда гор спускается здесь небрежно к самому морю. И эти горы, более зубчатые, более странные, более японские, чем горы другого берега, с большим сходством вызывают в памяти те пейзажи, которые старинные мастера-фантасты писали на рисовой бумаге «макемоно».

Но на этом, западном, берегу ущелье проходит между двумя холмами, черное и мрачное ущелье, откуда день и ночь подымается густой дым кузниц и доносится грохот молотов и наковален: здесь арсенал. Здесь Нагасаки производит свою долю в кораблестроении и фабрикации орудий войны, работая на новую Японию.

Фельз взглянул на цветущие горы и на арсенал у их подножия. И подумал с грустью:

«И все же жалко. В те времена, когда не существовало арсеналов, я написал бы маркизу Иорисака Митсуко в тройном платье из китайского крепа, вышитом серебряными гербами и опоясанном пурпурным поясом…»

IX

Держа палитру на большом пальце, Жан-Франсуа Фельз отступил на два шага. На коричневом фоне холста портрет рисовался сильно и нежно. И, несмотря на высокую европейскую прическу, лицо с косыми глазами и узким ртом улыбалось улыбкой Дальнего Востока, таинственной и тревожащей:

— О, дорогой мэтр, как это хорошо! Как можете вы так быстро и как бы играя создавать такие прекрасные вещи?

Маркиза Иорисака восторженно сложила свои маленькие ручки из слоновой кости.

Фельз сделал презрительную гримасу.

— Такие прекрасные! О, вы снисходительны, сударыня.

— Разве вы не удовлетворены?

— Нет.

Он сравнивал модель и изображение.

— Вы куда более красивы, чем я изобразил вас. Это… Боже мой! Конечно, это не совсем плохо… Когда маркиз Иорисака выйдет в море и вечером запрется в своей каюте, лицом к лицу с портретом, он узнает, хотя и в некрасивом отражении, любимые черты… Но я думал о лучшей передаче реального.

— Вас трудно удовлетворить!.. Во всяком случае, вы еще не закончили. Вы можете еще довершить…

— В жизни мне не приходилось заканчивать эскиз, не испортив его.

— Поверьте же мне, дорогой мэтр, этот эскиз превосходен!

— Нет…

Он положил палитру и, опершись подбородком на руку, смотрел с особенным вниманием — упорным, ожесточенным… если можно сказать, на молодую женщину, стоявшую перед ним.

Это был пятый сеанс. Между художником и моделью зарождались дружеские отношения. Не то, чтобы обычную учтивую болтовню сменили настоящие беседы, требующие особого доверия и откровенности. Но маркиза Иорисака привыкала обращаться с Жаном-Франсуа Фельзом скорее как с другом, чем как с чужестранцем.

Вдруг Фельз быстрым жестом вновь взялся за кисть.

— Сударыня, — сказал он внезапно, — мне очень хочется обратиться к вам с крайне нескромной просьбой. Но, если вы не разрешите мне, я никогда не посмею.

Она смотрела на него удивленно:

— С крайне… нескромной?

— Я все же осмеливаюсь… Но извините меня заранее. Послушайте: чтобы закончить этот этюд, мне нужно еще четыре или пять дней… Когда я закончу его, не согласитесь ли вы предоставить мне еще несколько сеансов? Я хотел бы попытаться сделать для себя другой этюд… Да… другой этюд с вас, но который не был бы, в точном смысле этого слова, портретом… Это вот — портрет. Я постарался представить в нем вас, женщину очень современную, очень западную, столько же парижанку, сколько японку… Но мною владеет одна мечта, мне кажется, что если бы вы родились на полвека раньше, то у вас было бы то же лицо и та же улыбка… И эту улыбку и это лицо, унаследованные вами от вашей матери и ваших предков, принадлежат Японии, незыблемой Японии, мне упорно хочется запечатлеть еще раз в другой обстановке. Ведь есть же у вас, в каком-нибудь старом сундуке вашей сокровищницы, старинные платья, прекрасные платья с широкими рукавами, благородные одежды, расшитые гербами вашего рода? Наденьте самую драгоценную из них, и я буду думать, что передо мной не маркиза 1905 года, а жена даймиоса времен до Великих Перемен.

Он устремил на нее тревожный взгляд. Казалось, что она очень озадачена, и сперва она могла только смеяться, смеяться по-японски, как смеялась она всегда, если бывала застигнута врасплох и не успевала приготовить свой европейский голос:

— О, дорогой мэтр! Какая необычайная идея! Право же…

Она колебалась:

— Право же, мой муж и я были бы слишком счастливы… быть вам приятными. Мы поищем… Старинную одежду… Я не думаю, что… Но, все же, мы сможем, пожалуй…

Он не стал настаивать тотчас же:

— Да, ваш муж, я думал о нем… Не буду ли я иметь удовольствие увидеть его сегодня?

— Нет. Он гуляет в обществе нашего друга, капитана Фергана. Они часто гуляют вместе… А сегодня они не вернутся к чаю…

— Я прочел еще вчера в «Nagasaki Press…»

Он остановился. «Nagasaki Press» в добавление к сообщению о русском флоте, все еще стоящем на якоре на анамитском побережье, объявляла о безотлагательном отбытии адмирала Того на юг. Быть может, маркиза Иорисака не знала об этом. И удобно ли было сообщать так внезапно молодой женщине о том, что ее мужу предстоит отправляться на войну?

Но совершенно спокойно маркиза Иорисака докончила прерванную им фразу:

— В «Nagasaki Press»? Ах, да! Знаю! О предстоящем выходе в море наших броненосцев? Я тоже прочла. Быть может, это произойдет и не немедленно, но, во всяком случае, это должно случиться в ближайшем будущем.

Она улыбалась с совершеннейшим спокойствием. Фельз, удивленный, спросил:

— Разве маркиз не будет на борту своего броненосца при его выходе в море?

Она широко раскрыла свои узкие глаза:

— Как же! Все офицеры будут на борту.

Он спросил еще:

— Думаете ли вы, что не дойдет до боя?

Она совершенно спокойным жестом поправила прическу кончиками пальцев:

— Мы надеемся, что будет сражение, большое сражение…

Фельз писал теперь короткими мазками, быстрыми и точными:

— Вы будете очень одиноки, сударыня, после отъезда вашего мужа…

— О, это не в первый раз, что он покидает меня так… И столько японских женщин находятся теперь в таком же положении!..

— Вернетесь ли вы в Токио?

— Нет, потому что мне хочется быть поближе к Сасебо, пока не кончится война.

— Но в Нагасаки у вас, кажется, нет друзей, никого, кто мог бы вас хоть сколько-нибудь спасти от одиночества?

— Никого. Мы видимся только с вами и с Гербертом Ферганом. А он вместе с моим мужем…

Фельз ответил прежде, чем возразил.

— Но я не уеду. И все же я не позволю себе, несмотря на мои седые волосы, докучать вам своими визитами, когда вашего мужа не будет здесь. Если я не ошибаюсь, обычаи, безусловно, не допускают этого…

— Нет, это не воспрещено, безусловно. Но вполне понятно, что японка в таком положении обязана отчасти к монастырской жизни… Во время войны с Китаем одна из принцесс крови… за то, что слишком часто показывалась в свете с женой одного иностранного посланника, была по приказу императора лишена звания.

— Лишена звания?

— Да.

— Но нынче нравы менее строги?

— Несколько менее.

Наступило молчание. Фельз продолжал работать, быть может, несколько рассеянный. Маркиза Иорисака, сидя неподвижно, позировала.

Но через несколько минут она подняла руки и ударила в ладони. Тотчас за дверями раздалось ответное «Хэй!» японских служанок.

— Вы выпьете чаю, не правда ли, дорогой мэтр? — И сказала еще с улыбкой:

«О ча ва мотэ ките кудасай!»

Говоря по-японски, она изменила голос на легкое сопрано.

— Я выпью чаю, — сказал Фельз. — Но должен вам признаться, сударыня, что ваш английский чай, крепкий, горький и с сахаром, нравится мне куда меньше, чем те чашечки ароматной воды, которые я пью во всех деревенских чайных, куда захожу утолить жажду во время прогулок.

— О, что вы говорите?..

Ее брови поднялись от удивления и любопытства.

— Правда, вы любите чай по-японски?

— Очень.

— Но ведь на вашей яхте вы его не пьете! Ваша хозяйка, мистрис Хоклей, должно быть, предпочитает чай своей родины?

— Да. Но у нее свои вкусы, а у меня свои.

Маркиза Иорисака подперла щеку маленьким кулачком:

— Нравится ли ей в Нагасаки?

— Безусловно! Мистрис Хоклей большая туристка, а Киушу представляет так много возможностей для прогулок.

— Значит, вы не собираетесь совершить еще путешествие? Куда отправитесь вы, покинув Японию?

— На Яву, должно быть… Ведь мистрис Хоклей собирается совершить кругосветное плавание…

— Я знаю… Это совершенно необыкновенная женщина: такая смелая, такая решительная… такая удивительно красивая…

Фельз улыбнулся меланхолично:

— Знаете ли вы, что она горит желанием познакомиться с вами?

Он произнес эту фразу с колебанием. Последние слова он пробормотал, как бы сожалея о том, что сказал. Но маркиза Иорисака расслышала:

— О, я сама была бы в восторге. Ведь мой муж и я, мы хотели ее пригласить, но боялись быть докучливыми…

Дверь скользнула в своих пазах, и вошли две служанки, неся английский поднос, вдвое более длинный, чем их руки.

— Пожалуйста, дорогой мэтр, возьмите все-таки чашку черного чая! Раз мистрис Хоклей пожалует сюда, мы должны приучиться к ее любимому напитку.

Маркиза Иорисака с видом совершеннейшей парижанки протянула ему в одной руке сахарницу, в другой сливочник. Конечно, в словах ее не было никакой иронии и никакой задней мысли.

X

Над большим храмом O-Сува маленький парк восходит террасами до вершины холма Ниши.

Совсем маленький парк, но настоящий, густой, глубокий и таинственный. Японцы умеют до невероятия искажать карликовые кедры и миниатюрные грушевые деревья. Но это не мешает им еще больше любить очень большие грушевые деревья и гигантские кедры. Миниатюрные сады — не более, как приятные безделушки, что-то вроде наших зимних садов и оранжерей. Настоящая же радость и гордость империи — высокие сосновые рощи.

В маленьком парке на холме Ниши, среди вековых камфорных деревьев, кленов и криптомерий, с которых свешивались роскошные древовидные глицинии, маркиз Иорисака Садао и его друг, капитан Герберт Ферган, прогуливались, ведя беседу.

Извилистая аллея подымалась среди леса. Порой, на поворотах дороги, между деревьев открывался просвет, и сквозь него внезапно виднелись зеленые долины, голубоватый город с разбросанными предместьями у подножия садов, аллей и лестниц большого храма.

Гуляющие остановились у одного из таких углов.

— Прекрасная погода, — сказал Герберт Ферган, — Этот конец апреля, поистине, блестящ. Быть может, все это изменится в мае.

— Да, — пробормотал Иорисака Садао.

Он удостоил только беглого взгляда превосходный пейзаж. Его живой черный взор, сверкающий горячим и тайным любопытством, не оторвался от спокойного лица англичанина.

— Кстати, — спросил он вдруг, — не получили ли вы с вчерашней почтой известие от вашего друга капитана Перси Скотта?

— Адмирала, — поправил Ферган. — Перси Скотт был произведен в адмиралы шесть недель тому назад, в феврале.

— Хэ! Я думаю, это не мешает ему продолжать его работы? Он продолжает создавать революцию в морском артиллерийском деле Англии?

— О, — возразил Ферган, — действительно ли это — революция?

Он принял вид легкого скептицизма. Но маркиз Иорисака настаивал:

— Если не революция, то во всяком случае капитальная реформа! Конечно, ваше адмиралтейство за последние двенадцать лет сделало большую работу… Я следил за усовершенствованиями вашего боевого материала. В ваших пушках нечего больше усовершенствовать. Я не говорю уже о ваших снарядах!..

— Да, — спокойно сказал Ферган, — вы приняли их после малоудовлетворительного опыта с вашими снарядами… в прошлом году.

— Это так… Вот почему я и не стану говорить о них… Ваш материал великолепен, и это делает честь вашему адмиралтейству. Но на войне, не правда ли, материал не значит ничего, а все дело — в личном составе. И если ваш личный состав в наши дни, быть может, первый в Европе, то эта честь всецело принадлежит адмиралу Перси Скотту…

Герберт Ферган выразил жестом свое согласие.

— Хорошие пушки, хорошие снаряды, — продолжал маркиз Иорисака Садао, — это хорошо. Хорошие наводчики, хорошие телеметристы, хорошие офицеры-артиллеристы — это лучше! И этот-то подарок сделал Англии Перси Скотт! Впрочем, Англия сумела вознаградить Перси Скотта. Ведь, не правда ли, парламент вотировал ему недавно награду в восемьдесят тысяч иен?

— Восемь тысяч фунтов стерлингов, точно. Это справедливое вознаграждение. Если бы Перси Скотт продал свой патент промышленникам, он заработал бы, конечно, больше.

— Конечно! Восемь тысяч фунтов не оплачивают гений такого человека. Наш император дал бы, наверное, больше, чтобы иметь японского Перси Скотта.

— На что? — спросил Ферган с легкой иронией. — У вас есть — английский Перси Скотт! Англия и Япония — союзники. Вы могли и можете свободно располагать плодами наших работ.

Маркиз Иорисака на мгновение отвернул свой взор в зеленую глубину рощи.

— Вполне свободно!.. — повторил он.

Его голос звучал хрипло. Он закашлял.

— Вполне свободно! О, да, мы многим обязаны! Но между тем мы более всего воспользовались работами вашего адмиралтейства: у нас теперь приняты ваши броневые башни, ваши казематы, ваши снаряды, ваша броня… Но у нас еще нет ваших людей, нет их чудесного секрета, секрета, открытого адмиралом Перси Скоттом.

— Нет никаких секретов, — сказал Ферган. — А, кроме того, разве вы уже не были победителями в боях десятого и четырнадцатого августа?

— Мы победили… Но…

Тонкие губы сжались презрительно под щетинистыми усами:

— …Но это были жалкие победы! Вы знаете это. Вы были рядом со мной на борту «Никко» десятого августа!

Англичанин вежливо склонился:

— Да, я был там, — сказал он. — И клянусь Юпитером, это был славный день!

— Нет, — воскликнул японец. — О, Ферган, «кими»[20], припомните точнее. Припомните промедление, нерешительность, общий беспорядок! Припомните этот русский снаряд, который попал под рубку «Никко» и разбил бронированную трубу трансмиссий. Тотчас же остановилась вся жизнь броненосца, как жизнь человека, у которого перерезана аорта. Наши невредимые еще орудия перестали стрелять. Наши артиллеристы бесплодно ждали распоряжений, которые не могли дойти до них! А тем временем «Цесаревич», уже изрешеченный нашими снарядами, убегал благодаря этой единственной аварии, поразившей нас бессилием. Вот что было в день десятого августа! И я с отчаянием думаю о том, что ближайший бой будет таким же, потому что мы не знаем нового английского секрета…

— Нет никакого английского секрета, — ответил Ферган.

Наступило молчание. Они достигли вершины холма. Теперь они спускались по другой аллее, идущей на запад прямо к садам храма.

— Когда Перси Скотт командовал броненосцем «Террибль», — заговорил вновь Иорисака Садао, — он на учебной стрельбе положил в мишень восемьдесят процентов выпущенных снарядов. Восемьдесят процентов! Какая броня может устоять против такой лавины железа?

— Ба! — возразил Ферган. — Почему «Никко» не мог бы стрелять с такой же точностью, как «Террибль»? Перси Скотт обучал своих наводчиков известными вам аппаратами! Разве у вас нет «dotters», «loading-machines», «deflection teachers»! [21] Разве нет у вас телеметров Барра и Страуда?[22]

— Все это у нас есть! И вы научили нас обращаться с ними! О, мы вам многим обязаны! Но все же это хорошо для стрельбы в мирное время. На войне так велико значение непредвиденного! Хотя бы тот же снаряд десятого августа…

Он впился глазами в лицо англичанина, как охотник впивается в кусты, из которых должна вылететь дичь:

— Британский флот сражался столько раз в течение стольких веков! И повсюду и всегда он побеждал! Почему? Каким колдовством? Вот что мы хотели бы знать! Что делали Родней, Кеппель, Джервис, Нельсон, чтобы никогда не быть побежденными?

— Разве я знаю? — возразил Ферган, улыбаясь.

Они дошли до садов. Парк внезапно кончился длинной и узкой террасой, обсаженной шпалерами вишневых деревьев. Здесь находилась чайная рядом с тиром — для стрельбы из лука.

— Посмотрите! — сказал Ферган, охотно меняя тему разговора. — Смотрите-ка! Жан-Франсуа Фельз!..

Художник сидел перед чайной за чашкой чая. Он вежливо встал.

— Как вы поживаете? — спросил Ферган.

Маркиз Иорисака поздоровался по-французски, сняв свою фуражку, обшитую золотым галуном.

— Вы здесь, дорогой мэтр? Я думал, что вы на вилле. Мы с капитаном как раз возвращаемся и думали застать вас там… Маркиза не сумела удержать вас?

— О, она очень любезно пыталась сделать это. Но сеанс и так затянулся… Маркизе нужен был отдых, а мне — свежий воздух…

— Итак, до свидания… До завтра, не правда ли?

— До завтра, конечно…

Он опять сел. Неподвижный и молчаливый, он перенес взор на город и бухту, видные над террасой. Солнце в шесть часов уже начинало окрашивать в розовый цвет голубоватый туман морской дали и море окровавлялось мириадами маленьких красных бликов, подобных сверкающим ранам.

Ферган и Иорисака удалялись.

— Пешком, не правда ли? — спросил англичанин.

Он был хороший ходок. К тому же холм Цапли довольно близок от О-Сува.

— Пешком, если вам угодно.

Они вышли из сада в ворота, противоположные городу. Они не разговаривая прошли до маленького мостика, дугой перекинутого через ручей. Здесь дорога разветвлялась. Иорисака Садао, шедший задумавшись, вдруг остановился.

— Хэ! — воскликнут он, — Я совсем забыл о назначенном мне свидании с губернатором.

— Свидание?

— Да, как раз на этот час. Что делать? Извините ли вы меня?

— Помилуйте! Отправляйтесь тотчас же! Само собой разумеется, я провожу вас…

— О, ни за что на свете! Я мигом вернусь. Все дело в простой военной формальности. Это будет очень скоро, едва ли больше часа… Кими, сделайте мне одолжение, возвращайтесь на виллу… Митсуко нас, быть может, ждет к чаю. Я вскоре присоединюсь к вам и мы вместе пообедаем.

— All right!

XI

Шагая очень быстрой походкой, Герберт Ферган не потратил и десяти минут на то, чтобы взобраться на холм Цапли.

Он постучал тремя поспешными ударами в дверь виллы.

— Хэ! — тотчас ответили из-за двери.

Мусмэ открыла дверь и преклонилась перед другом хозяина. Обычный посетитель дома, Ферган погладил служанку по свежей и круглой щечке и прошел дальше.

Гостиная в стиле Людовика XV была залита вечерним солнцем. На обоях «помпадур» краснели косые лучи.

— Good evening, — сказал Ферган.

Маркиза Иорисака, полулежавшая в глубоком кресле, быстро привстала.

— Good evening, — сказала она. — Вы одни? Маркиз покинул вас? — Она говорила по-английски столь же свободно, как и по-французски.

— Маркизу пришлось поспешить к губернатору, не знаю по какому поводу. Он не сможет вернуться раньше, чем через час.

— А!

Она улыбнулась несколько искусственной улыбкой. Он приблизился к ней и просто, привычным движением обнял ее и поцеловал в губы.

— Митсу, дорогая детка!

Она отдавалась ему, скорее покорная, чем влюбленная. Она возвратила ему поцелуй, стараясь вернуть его с той же страстностью.

Ферган поднял ее и, сев, посадил ее к себе на колени:

— Что вы делали за весь сегодняшний день?

— Ничего… Я ждала вас… Я не надеялась увидеть вас одного, сегодня вечером…

Он наклонился над ней и снова поцеловал ее:

— Вы очаровательная крошка… Кого вы видели сегодня?

— Никого… Художника.

— Художника? Я уверен, что он ухаживает за вами.

— Ни капельки!

— Ни капельки? Совсем невероятно! Все французы ухаживают за всеми женщинами.

— Но он слишком стар!

— Он говорит это, но это кокетство.

— Он слишком стар и к тому же влюблен в другую… вы ведь знаете! В эту американку — мистрис Хоклей.

— Знаю. Нет, он не влюблен, он раб. Он ненавидит ее куда больше, чем любит. Но она овладела им… Он француз… Она прекрасна и очень порочна…

— Очень порочна?..

— Да… О, о! Да это вас интересует?

Он почувствовал, как задрожала в его руке маленькая лапка. Но, может быть, это ему только показалось. Нежный голосок говорил совершенно спокойным тоном:

— Это меня не интересует. Но вы знаете ее, эту мистрис Хоклей?

— По слухам, да. Все ее знают по слухам.

— Я хочу сказать: были ли вы ей представлены?

— Нет.

— Тогда вы будете ей представлены.

— Как?

— Она будет здесь. Я обещала пригласить ее.

— Она напросилась к вам?

— Нет, я сама захотела.

— Помилуй Боже! Зачем же?

Она подумала, прежде чем ответить.

— Чтобы доставить удовольствие художнику. А также потому, что маркиз желает, чтобы я принимала много европейских дам.

Он засмеялся и опять поцеловал ее.

— Послушная малютка!..

Он ласкал прекрасные черные волосы, упруго и мягко поддававшиеся под нежным прикосновением пальцев.

— Если бы вы сохранили неудобную прическу мусмэ, я был бы лишен удовольствия прикасаться к вашим волосам. Эта прическа много удобнее…

Она взглянула на него сквозь длинные щелки полузакрытых век.

— Это сделано нарочно.

Он становился смелее. Его рот жадно прижимался к ее послушным устам, и руки его расстегивали корсаж, ища теплую наготу грудей.

— Митсу, Митсу!.. Чудесные, маленькие медовые соты!

Она не сопротивлялась. Но ее неподвижные руки повисли вдоль тела и не обнимали плечи и шею любовника.

— Отпустите меня, оставьте теперь! Герберт, прошу вас! Оставьте меня и сядьте здесь, будьте умником! Да, умником!.. Я вам немножко поиграю на рояли…

Она открыла рояль и стала рыться в нотах:

— Я хочу спеть вам песенку… французскую песенку, совсем новую. Послушайте как следует ее слова…

Она сделала несколько вступительных аккордов. Ее руки касались клавиатуры с необычайной ловкостью. Она запела, аккомпанируя себе уверенно, с экспрессией. Ее тонкое сопрано придавало странной мелодии какую-то таинственность и нереальность:

— Он сказал мне: «Мне снилось сегодня,

Будто косы твои опутали шею мою,

Как черное ожерелье, обнимали они мою шею

И спускались на грудь мне.

Я ласкал их, и они нас соединили,

И, прильнув устами к устам,

Мы были, как два лавровых дерева,

Растущих из одного корня…»

Он умолк, положил мне руки на плечи

И поглядел на меня так нежно,

Что, в трепете, я опустила глаза…

Он слушал ее внимательно.

— Это очень красиво, — сказал он вежливо.

Подобно всем англичанам, он очень мало смыслил в музыке.

— Это очень красиво, — повторил он. — Вы играете прекрасно.

Она молчала, ее руки еще покоились на клавишах. Он счел нужным проявить любопытство:

— Кто это сочинил?

И со значением повторил имена названных ею поэта и композитора:

— Господин Луис!.. Господин Дебюсси!.. О, это, право, замечательная вещь!..

Он поднялся. Он наклонился над ней, чтобы поцеловать ее янтарный затылок.

— Вы превосходная музыкантша!

Она засмеялась, скромно и недоверчиво:

— Я очень посредственная ученица. Боюсь, что вам не доставило никакого удовольствия слушать меня.

Он протестовал:

— Я получил большое удовольствие. И я желал бы, чтобы вы спели другую песню.

Она заставила себя упрашивать. Он настаивал.

— Да, другую песню; и на этот раз японскую…

Она вздрогнула слегка. И не сразу ответила:

— У меня нет японских нот. Да и нельзя на рояли — японскую песню…

Он улыбнулся:

— Возьмите ваш «кото».

Она открыла на него удивленные глаза:

— Здесь нет «кото».

Он перестал улыбаться. Он был англичанин, мало склонный к мечтательности. Но многовековая культура утоньшила его породу. И, проходя мимо необычных зрелищ жизни, он не мог не замечать их величия или тайны.

Она сказала: «Здесь нет «кото». «Кото» — это род арфы, очень старинной и почтенной, игра на которой составляла привилегию благородных японских дам и куртизанок высокого ранга. Маркиза Иорисака обучалась, конечно, игре на «кото» с раннего детства. Но пришли времена новшеств. И «здесь не было больше «кото»…

Герберт Ферган, отогнав недолгую задумчивость, еще раз поцеловал шею своей любовницы.

— Митсу, дорогое дитя мое, спойте все-таки, прошу вас.

Она согласилась.

— Я спою. Хотите вы… старинную «танку». Вы знаете, что такое «танка»? Это старинный род стихотворений в пять стихов, которыми обменивались в былые времена принцы и принцессы при дворе микадо или шогуна. Я заучила ее, когда еще была ребенком. И мне захотелось перевести ее на английский язык.

Ее пальцы пробежали по клавишам, вызывая грустную и странную гармонию. Но она не торопилась петь. Казалось, что она колеблется. И чтобы вызвать ее из этой нерешительности, Ферган еще раз прильнул губами к теплой, покрытой пушком, шее…

Тогда нежный голос заговорил медленно:

Время цветущих сакур

Еще не прошло.

Но цветы упадут и развеются,

В то время, как любовь тех,

Кто глядит на них,

Достигнет расцвета страсти…

Певица закончила и застыла в неподвижности. Герберт Ферган, стоявший рядом с ней, собирался поблагодарить ее поцелуем…

В это мгновение кто-то заговорил в глубине гостиной:

— Митсуко, почему вы поете эти глупые песенки?

Герберт Ферган выпрямился. Его виски стали влажными.

Маркиз Иорисака вошел незаметно.

Видел ли он? И что он видел?

Он ничего не видел, это было ясно. Потому что он заговорил совершенно спокойно:

— Митсуко, вы не обедаете с нами сегодня?

Она поднялась. Она ответила, опустив глаза в землю:

— Я очень устала. Я желала бы, если это вам не будет неприятно, пообедать у себя…

— Как хотите…

Она вышла. Дверь беззвучно скользнула в своих пазах. Герберт Ферган, тяжело дыша, провел рукой по лбу.

Дружески и вкрадчиво Иорисака приблизился и облокотился на рояль.

— Кими, мы пообедаем вдвоем и поболтаем.

Он заглянул в глубь глаз англичанина и продолжал:

— Мы поболтаем. Я должен получить от вас еще много указаний, спросить у вас много советов. Не должно повторить бой десятого августа… Вы не откажете союзнику…

Герберт склонил голову. Его бритые щеки покраснели. И, покорный, он заговорил:

— Десятого августа… десятого августа вы были робки… Вы не знали и не чувствовали, что вы сильнее. У вас не было веры в самих себя. И вы сражались, как люди, которые боятся поражения: слишком благоразумно, слишком осторожно, издалека. Единственная… Если не считать тайн материальных… они вам уже известны… Тайна англичан — отвага. Чтобы победить на море, надо готовиться методически и осторожно, а затем нападать неистово и безумно. Так поступали Родней, Нельсон и француз Сюфрен… Следовательно, чтобы руководить огнем…

XII

Да, дверь бесшумно скользнула в своих пазах — и маркиза Иорисака вышла. Выйдя из гостиной, она остановилась. Внимательно прислушалась.

Голоса Герберта Фергана и маркиза Иорисака звучали негромко, спокойными фразами.

Маркиза Иорисака медленным жестом прикоснулась кончиками пальцев к вискам. Потом, ступая беззвучными шагами, она удалилась от перегородки.

Комната, примыкающая к гостиной, была узкая, без мебели. Маркиза Иорисака прошла через эту комнату, через следующую и достигла крайнего флигеля дома.

Там почти темный коридор проходил между двумя гладкими бумажными стенами, увенчанными фризами. В глубине две скользящих двери были расположены одна против другой.

Маркиза Иорисака открыла левую дверь.

Нечто вроде алькова находилось за этой дверью, алькова из простого белого дерева, тонко и мастерски выструганного, но лишенного всяких украшений. Видны были стропила низкого потолка; на полу лежали циновки из свежей соломы. Три больших рамы, оклеенных крупнозернистой бумагой, заменяли оконное стекло. А в углу, перед кукольным туалетным прибором, поставленным прямо на пол и увенчанным зеркалом в лакированной рамке, черная бархатная подушка была единственным местом для сидения или, вернее, для того, чтобы прикорнуть на корточки по японской манере.

Стоя на пороге, маркиза Иорисака дважды ударила в ладони, и вбежали две служанки.

Не было произнесено никаких слов. Мусмэ сперва бросились на землю и разули хозяйку. Потом они поспешно раздели ее, сняли кружевной корсаж, соскользнувший вдоль напудренных плеч, сняли муаровую юбку и шелковые нижние юбки, корсет, рубашку, европейские чулки, у которых нет пальцев, как у японских чулок.

Совсем нагая, маркиза Иорисака завернулась в кимоно, расшитое большими цветами, надела на ноги сандалии и, выйдя из белого алькова, который представлял собой ее интимную комнату, стала купаться в бадье с горячей водой, как купаются все японские женщины, каждый вечер, перед заходом солнца.

Потом она вернулась. Она сбросила кимоно и сандалии. И служанки подали ей три платья из легкого крепа, три японских одежды с широкими рукавами, все три темно-синие, как ночное небо, все три скромно вышитые священным узором «мон» — гербом.

Одевшись, маркиза Иорисака присела на корточки перед зеркалом. Платье лежало, как должно. «Оби» широко препоясывал его своим великолепным узлом. Она распустила прическу, пригладив волосы, уложила их широкими прядями, окаймляющими бесстрастное лицо. Маркиза Иорисака поднялась, прошлась по комнате, вышла в полутемный коридор. И вдруг, еще раз захлопав в ладони, она открыла правую дверь.

Показалась другая комната, совершенно подобная первой: те же ширмы из белого дерева, без украшений, те же рамы прозрачной бумаги, те же стропила и циновки. Но вместо туалета и зеркала, два маленьких жертвенника по бокам алтаря из полированного кедра, на котором расставлены были таблички предков.

Все еще безмолвная маркиза Иорисака сперва преклонилась перед табличками и так оставалась несколько минут, касаясь лбом циновок.

Потом она встала на колени перед горизонтальной арфой, которую почтительно принесла служанка.

Раздалась музыка, мрачная и медленная, ритм и гармония которой нисколько не походили на ритм и гармонию Запада. Таинственные звуки сменялись и смешивались, фразы начинались и не заканчивались, мечты, грусть, жалобы… трепетно стонали среди странного и мрачного скрежета, напоминающего шум зимних ветров и крики ночных птиц. И надо всем этим витала безнадежная меланхолия.

Коленопреклоненная в зале своих предков, маркиза Иорисака играла на «кото».

XIII

На следующей неделе Жан-Франсуа Фельз закончил портрет маркизы Иорисака, и та не замедлила пригласить мистрис Хоклей «приехать без всякой церемонии, выпить чашку чая на вилле холма Цапли и полюбоваться прекрасным произведением художника прежде, чем оно будет увезено маркизом Иорисака на броненосец».

Мистрис Хоклей, конечно, не отклонила приглашение. Она решила отправиться на виллу в обществе самого художника и пожелала, чтобы мисс Вэйн, ее чтица, сопровождала их.

— Вы заодно не захватите с собой рысь Ромео? — спросил художник, когда их караван покидал яхту.

— Вы смешны! — сказала мистрис Хоклей.

Было первое мая. Несмотря на тревожные известия, распространяемые каждое утро газетами, японские офицеры, бывшие в отпуску, еще не получали приказа явиться в Сасебо.

Маркиз Иорисака вышел навстречу гостям к воротам сада. Он, как всегда, был одет в свой черный мундир с золотыми галунами. Мистрис Хоклей, на которую это произвело благоприятное впечатление, заметила, что нет никакой разницы между мундиром маркиза и формой великого американского флота. Маркиз Иорисака заявил, что он гордится этим.

Внутри виллы гостиная в стиле Людовика XV имела торжественный вид. Севрские вазы были переполнены цветами, а мольберт, на котором стоял портрет, был элегантно задрапирован шелком «либерти». Маркиза Митсуко, в гипюровом платье, сделала реверанс своей гостье и, чтобы оказать ей честь, говорила по-английски.

— Вы простите меня, дорогой мэтр, если я буду сегодня не верна вашему прекрасному французскому языку. Но я уверена, — улыбнулась она гостье, — что на борту «Изольды» мэтр сам говорит на вашем языке, сударыня.

Очарованная мистрис Хоклей не скупилась на самые прямые комплименты и похвалы. Право же, маркиза Иорисака была очаровательна! И какая грациозная, и какая красивая, и какая воспитанная! Старые народы Европы уделяют своим женщинам или пустоту флирта, или хозяйство. Но у молодых наций другие идеи, другие стремления. Мистрис Хоклей ценила своих компаньонок выше европейских женщин. И радовалась, видя, что японки идут по следам американок.

— Вы знаете французский, английский, быть может, немецкий?

— Всего несколько слов.

— Конечно, японский. Китайский тоже?

На этот раз маркиз Иорисака ответил за маркизу:

— Нет.

— Вы получили совершенно западное образование. Бывали ли вы в Нью-Йорке?

Маркиза Иорисака не бывала там, но жалела об этом изо всех сил.

— Как ваше парижское платье идет к вам!.. А ваша рука — драгоценность…

Фельз, мрачно настроенный, не проронил ни слова. А мисс Вэйн презрительно поддерживала его молчание. Несмотря на радушие хозяев дома, несмотря на сердечную экспансивность мистрис Хоклей, прием принял бы казенный характер, если, как нельзя более кстати, не прибыл капитан Герберт Ферган… Маркиз Иорисака выказывал к нему величайшую дружбу. И Фельзу, чтобы не быть невежливым, пришлось несколько проясниться, потому что англичанин был в ударе.

— Господин Фельз, — обратился к нему капитан, — не припоминаете ли вы одного места из Фукидида, быть может, одного из глубочайших в психологическом отношении в литературе всех времен и народов… В третьем году тридцать седьмой олимпиады, говорится у него, в самый разгар известной чумы, опустошавшей Афины, настоящая мания наслаждений охватила город, полный траура и агонии. И он нисколько не удивляется этому, наоборот, ему это кажется совсем естественным и согласным с человеческим инстинктом. Да, господин Фельз! Фукидид не ошибается. Потому что сегодня я, чувствующий себя в Нагасаки, как афиняне той эпохи чувствовали себя в Афинах, то есть под угрозой внезапной, неожиданной смерти, — я проснулся с желанием деятельно наслаждаться жизнью!

Жан-Франсуа Фельз поднял брови:

— Вы находитесь под угрозой смерти?

— Я буду находиться под угрозой русского снаряда. Я должен вскоре отплыть на броненосце маркиза Иорисака. Я буду присутствовать при предстоящей битве. Прекрасное зрелище, господин Фельз, но довольно опасное. Видели ли вы когда-нибудь бои гладиаторов? Мне предстоит увидеть такой бой. Нет ничего более возбуждающего! Но, конечно, есть и небольшое неудобство: вокруг цирка нет амфитеатра, так что мне приходится самому сойти на арену.

Он рассмеялся. И маркиз Иорисака, добродушный гладиатор, рассмеялся вслед за ним.

Потом Герберт Ферган очень ловко наговорил комплиментов мистрис Хоклей по поводу ее яхты. Американка очень гордилась ей, и ей нравилось, когда говорили, что она владеет лучшим увеселительным судном в мире. Тем не менее, несмотря на цену, которую приобретали эти комплименты в устах капитана, флигель-адъютанта короля английского, мистрис Хоклей слушала их довольно рассеянно, не отвлекая своего внимания от маркизы Иорисака, всецело занявшей ее.

Сидя рядом на софе, американка и японка, имели вид интимных подруг. Мистрис Хоклей завладела руками своей новой знакомой и, говоря с ней конфиденциальным тоном, неутомимо расспрашивала ее по поводу ее детства, молодости, женитьбы, вкусов, развлечений, чтения, религиозных идей и философских мнений. В этом допросе она проявляла все отчаянное любопытство женщин своей расы, которые культивируют с малых лет спорт бесконечных и бесполезных вопросов, бесцельных к тому же, собирают в мозгу тысячи и тысячи сведений — с трудом добытых, с трудом рассортированных, расположенных и размеченных и никогда не усвоенных и не понятых…

Но маркиза Иорисака, с непривычки, охотно подвергалась настойчивой нескромности своей гостьи. Любезная, она без устали отвечала на все. Она показывала мистрис Хоклей, неспособной, впрочем, оценить этого, пример покорности японских женщин. И она с незаметным кокетством отдавала свои маленькие пальчики слоновой кости пожатию белых рук западной женщины, тоже красивых, но сравнительно очень крупных.

Мисс Вэйн на другом конце гостиной не обращала никакого внимания на Герберта Фергана и маркиза Иорисака, пытавшихся занимать ее. Неподвижная и равнодушная, она бросала время от времени быстрые взгляды в сторону софы. И Фельз улыбался с иронией и досадой.

Подавали чай. Все окна были открыты, и видны были на небе, покрытом курчавыми облаками, зубчатые горы, окаймляющие берега залива и зеленоватые кладбища, охватившие город, коричневый и голубой. Было тепло, потому что солнце, еще высокое, смягчало свежесть сырой весны.

— Маркиз Иорисака, — сказала наконец мистрис Хоклей, — я чувствую большую симпатию к вашей жене и желаю быть с ней в интимной дружбе. Я боюсь к тому же, что после вашего отъезда она будет сильно скучать в одиночестве. И я надеюсь, что мои частые визиты развлекут ее. Если понадобится, я продолжу здесь стоянку моей яхты. Но я не потерплю, чтобы женщина, такая красивая и интересная, в печали ожидала славного возвращения своего мужа. К тому же… Франсуа Фельз, кажется, хочет еще раз написать маркизу в каком-то костюме. Я буду сопровождать его, чтобы приличия были соблюдены. И я покину Нагасаки только после вашей победы над русскими дикарями.

Маркиз Иорисака, сделал глубокий поклон. И он собирался уже ответить, когда дверь отворилась и впустила лицо, которого никто не ожидал.

Это был офицер японского флота, в форме, такой же, как и на маркизе Иорисака, такого же возраста, чина и внешности. Но их лица отличались одной деталью: маркиз Иорисака носил усы по-европейски, а вошедший был гладко выбрит.

Он вошел и поклонился по старинному обычаю, согнувшись вдвое и положив руки на колени. Затем, подойдя к маркизу Иорисака, он поклонился ему в отдельности, после чего обратился к нему с церемонным приветствием на японском языке, на которое маркиз ответил с большой учтивостью.

Капитан Ферган подошел тем временем к Жану-Франсуа Фельзу:

— Посмотрите, — сказал он. — Вот старая Япония приветствует нас!

Маркиз взял руку своего гостя и обратился к присутствующим:

— Я имею честь представить вам моего благороднейшего товарища, виконта Хирата Такамори, лейтенанта на том же броненосце «Никко», что и я… Будьте добры извинить его, он не знает ни английского, ни французского.

В ответ на общий поклон виконт Хирата еще раз согнулся вдвое. Затем, обратившись с учтивым, но коротким приветствием к маркизе Иорисака, которая выслушала его глубоко склонившись, он отвел в сторону маркиза и стал с ним разговаривать в очень оживленном тоне.

— Я познакомился с этим виконтом… во время последней кампании, — объяснил Ферган Фельзу. — Это очень любопытный человек, отставший ровно на сорок лет от своего века. А вы ведь знаете, что в Японии сорок лет стоят четырехсот, если только считать от их революции тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Виконт Хирата, как и наш хозяин, сын даймио. Но в то время, как все Иорисака происходят из клана Шошу, с острова Гондо, Хирато принадлежали к клану Сацума, родом с острова Киушу. Это составляет огромную разницу. Шошу были некогда ученые, поэты и художники; Сацума — только воины. Когда наступила знаменитая революция, которую японцы называют Великой Переменой, Сацума и Шошу вместе подняли оружие за микадо, против шогуна. И их победа привела к уничтожению их феодальных преимуществ, потому что микадо, избавившись от шогуна, первым делом занялся отменой кланов и разжалованием даймио и их самураев. Шошу тотчас же подчинились новому порядку вещей. Сацума же не подчинились. Родственники маркиза Иорисака в одно мгновенье ока модернизировались, и у императора в деле реформ не было более послушных и разумных помощников. Родственники виконта Хирата девять лет отсиживались в своих замках в Когошима и вышли из них только для того, чтобы с оружием в руках броситься на императорские войска. Они были побеждены и пали. Да, господин Фельз, родной отец этого вот офицера был убит, сражаясь против императора, ныне благополучно царствующего. И я имею полное основание предполагать, что виконт Хирата Такамори разделяет в точности взгляд своих предков!.. Это не мешает ему быть превосходным офицером, вполне ознакомленным с новейшими орудиями войны. На борту «Никко» он заведует электрическими машинами, и немногие европейские инженеры могли бы заменить его.

В это мгновение маркиз Иорисака, слушавший молча то, что говорил ему по-японски виконт Хирата Такамори, повернулся к гостям:

— Мой благородный друг известил меня, что мы оба… (он остановился, взглянув на Фергана), что мы трое призываемся на завтра в Сасебо…

Наступило внезапное молчание. Жан-Франсуа Фельз взглянул в сторону софы. Маркиза Иорисака, должно быть в трепете, освободила свои руки из рук мистрисы Хоклей.

Первым заговорил Герберт Ферган:

— Не говорил ли я вам только что по поводу Фукидида, господин Фельз!.. Чтобы ни случилось со мной в этом предприятии, я буду счастлив разделить на «Никко» участь этого превосходного произведения…

Он указал на портрет, на присутствие которого мистрис Хоклей до сих пор не обратила никакого внимания. Возвращенная таким образом к действительному предлогу визита, американка поднялась и подошла к изображению своей японской подруги.

Стоявший в нескольких шагах виконт Хирата заметил картину. Его глаза быстро сравнили азиатское лицо, написанное на холсте, с западным лицом мистрис Хоклей, приблизившейся, чтобы лучше видеть. И вполголоса он произнес несколько японских слов, которые понял только капитан Ферган…

— Это художественное суждение? — полюбопытствовал у него Фельз.

— Нет, дорогой друг! Настоящий Сацума редко произносит художественные суждения… Виконт Хирата высказал только этнологическую мысль, впрочем, очень занятную. Вот перевод его слов: «Наша кожа желтая, у них — белая; золото драгоценнее серебра!»[23]

XIV

Каюта мистрис Хоклей на «Изольде» была скопирована с каюты на яхте высокой русской особы. Мебель была английская, светлого дерева, местами крытая зеленым лаком и украшениями «маркетри». Медная кровать, вместо полога, была завешена муслином, вышитым большими ирисами. Ковер заменен был гладким войлоком. И фотографии были развешены вместо произведений искусства. В этом точном подражании скромным вкусам великокняжеской особы мистрис Хоклей находила удовлетворение своему демократическому тщеславию и своей привычке к комфорту. Настоящая роскошь, золото, мрамор, картины знаменитых мастеров, античные статуи наполняли в изобилии гостиные и приемные яхты. Но для внутренних покоев более подходила уютная простота английской обстановки.

Часы только что пробили полночь…

Лежа в постели, уперевшись локтем в подушку и щекой в руку, мистрис Хоклей, одетая только в перстни да в рубашку черного шелка, более прозрачного, чем кружево, слушала мисс Вэйн, громким голосом свершавшую обычное вечернее чтение.

Мисс Эльза Вэйн, корректная чтица, сидела на стуле с прямой спинкой, в обычном платье.

Таков был ежевечерний церемониал. Мистрис Хоклей не меняла его, ненавидя всякое нарушение установленного порядка жизни.

И мисс Вэйн читала в этот вечер одиннадцатую главу той книги, десятую главу которой она читала накануне.

Голосом, слегка гнусавым, как все американские голоса, но приятного тембра, девушка заканчивала, отчеканивая слова:

— «А между тем странное противоречие для тех, кто верит в время — геология показывает нам, что жизнь есть короткий эпизод между двумя вечностями смерти, и что даже в этом эпизоде сознательная жизнь длилась и будет длиться только одно мгновение. Мысль есть только молния в долгой ночи».

— Но в этой молнии заключено все, — произнесла, тоже громко и тоже значительно, мистрис Хоклей. — Да, господин Пуанкаре действительно оригинальный писатель.

Мисс Вэйн, усталая, пила традиционный лимонад «limon-squash», приготовленный заранее.

— Оригинальный… — повторила мистрис Хоклей. — Безусловный философ, но несколько поверхностный, не находите ли вы? Слишком француз, лишенный немецкой глубины…

— Да, — сказала мисс Вэйн. — У немцев для каждого предмета есть специальный язык, который приятно знать и понимать, так как он фиксирует наш разум. Пуанкаре же говорит на общедоступном языке… В этом чувствуется легкомысленная тенденция.

Мистрис Хоклей небрежно перевернулась на спину и обхватила руками колено:

— Легкомысленный, действительно. Вы правы, Эльза. К тому же этот общедоступный язык создает опасность атеизма. Не годится, чтобы люди необразованные читали такие книги, которые могут им показаться противными религии.

— А вы думаете, что на самом деле эти книги не противны религии?

— Конечно. Я так думаю. Они слишком явно парадоксальны. Они не могут поколебать никакой веры.

Руки, соединенные на колене, скользнули вниз по ноге и ухватились за нагую щиколотку. В этом положении мистрис Хоклей стала дополнять свою мысль:

— Священное Писание…

Но два удара, раздавшиеся в дверь, прервали такое начало ее монолога.

— Это Франсуа?

— Это я, Жан-Франсуа…

Фельз вошел и окинул взглядом обеих женщин: мисс Вэйн, все еще сидящую с книгой, мистрис Хоклей, лежащую на спине, схватив руками обнаженную ногу.

— Вы разговаривали на богословские темы, как я слышал?

Он произнес слово «богословские» со всем, подобающим этому слову, почетом.

— Не на богословские, а на философские… По поводу вот этой книги…

Чтобы указать пальцем на книгу, о которой шла речь, мистрис Хоклей выпустила свою ногу, и та вытянулась на кровати, очень белая, выступившая из-под черной рубашки. Фельз одно мгновение глядел на эту ногу, потом перевел глаза на еще открытую книгу.

— Черт дери! — воскликнул он. — У вас серьезное чтение!

Он наклонился и прочел вполголоса:

— «Мысль есть только молния в долгой ночи. Но в этой молнии заключено все»… Э! Да я повторю это утверждение одному знакомому китайцу, и он его одобрит… Но что же?.. Против этого ужасного Пуанкаре вы призывали на помощь Священное Писание?

Мистрис Хоклей, презрительная, провела справа налево рукой, сверкающей бриллиантами:

— Это было бы излишним. К тому же этот Пуанкаре не ужасен. Мисс Вэйн только что справедливо назвала его легкомысленным.

Фельз широко раскрыл глаза, но вовремя вспомнил сентенцию, недавно услышанную им при свете девяти фиолетовых фонарей: «Подобает выслушать женщину, но не возражать ей». И Фельз не возразил.

Мистрис Хоклей уже спрашивала его.

— Были ли вы на вокзале?

— Да. И передал ваше прощальное приветствие маркизу Иорисака.

— Итак, он уехал. А английский капитан тоже уехал?

— Да. И виконт Хирата с ними.

— Этот виконт Хирата не интересует меня, потому что он кажется мне недостаточно цивилизованным. Но скажите мне, видели ли вы маркизу?

— Нет.

— Значит, она не была на вокзале. Мне кажется, что она вовсе не влюблена в своего мужа… Не кажется ли это и вам?

— Я медленнее сужу, чем вы.

— Впрочем, я узнаю ее настоящие чувства. Когда вы намерены начать ее портрет в костюмированном виде?

— Завтра или послезавтра. Мне незачем торопиться. Но не находите ли вы, что выражение в «костюмированном виде» — несколько бестактно по отношению к маркизе Иорисака, когда дело идет о национальном костюме японской женщины?

— Почему бестактно? Раз маркиза не носит больше своего национального костюма… Вы ужасно комичны! Да, кстати. Что это была за фантазия — не вернуться на яхту к обеду? Конечно, вы совершенно свободны. Но я удивительно поздно получила вашу записку.

Фельз отвечал:

— Какая фантазия? Не знаю. Вокзал очень далеко. Когда поезд ушел, солнце садилось. Я прошел половину города. Улицы под лиловым небом, сверкали, как вымощенные аметистом. У меня не хватило мужества продолжать дорогу. Я остановился, чтобы лучше видеть. И когда погас последний отблеск, я почувствовал себя вдруг таким усталым и грустным, что я не захотел докучать вам своим присутствием.

Мистрис Хоклей, внимательная, подняла свою белокурую голову с ажурной подушки:

— О! — воскликнула она удивленно. — Вы говорите удивительно поэтично.

Она замолчала, быть может, стараясь представить себе пестрые улицы в сумеречном освещении. Потом, откинувшись снова, продолжала:

— Но потом, что вы делали потом?

— Я зашел к моему китайскому другу Чеу-Пе-и.

— Как странно, что вам доставляет удовольствие бывать у этого смешного человека… Курили ли вы сегодня опиум?

— Нет.

— Почему?

— Потому… потому, что я имел намерение вернуться сюда… пораньше…

Он глядел теперь на нее настойчивым взглядом. Она резко засмеялась:

— Мисс Вэйн, мне кажется, что в этот иллюминатор проникает слишком японский запах… А я знаю, что вы его не любите. Будьте добры, возьмите пульверизатор и побрызгайте, пожалуйста, повсюду и на постель, и на меня.

Мисс Вэйн, послушная и молчаливая, стала брызгать из золотого флакончика. Под свежей лаской духов мистрис Хоклей вытянула и напрягла все свое тело, и острия ее грудей выделились сквозь тонкий шелк.

Фельз дважды провел рукой по лбу, затем закрыл глаза. Опять раздался звонкий смех мистрис Хоклей.

— Довольно… Поставьте пульверизатор, Эльза. Теперь мне хорошо. Который час?

— Половина первого.

— Я думаю, что вы оба хотите идти спать.

Ответа не последовало. Мисс Вэйн медлительно устанавливала на полочку золотой флакон. Фельз, неподвижный, не открыл глаз.

— Да, — отрезала вдруг мистрис Хоклей, — вы оба, должно быть, устали. Покойной ночи!..

Они оба покорно приблизились к постели. Мистрис Хоклей протягивала им свою правую руку. Мисс Вэйн неожиданным движением поцеловала ладонь этой руки. Фельз прикоснулся только к кончикам ногтей.

У дверей Фельз посторонился, чтобы пропустить девушку.

— Франсуа! — позвала вдруг мистрис Хоклей. — Останьтесь на минутку, вы — один.

Мисс Вэйн была уже снаружи. Она неловко захлопнула дверь, громко щелкнувшую замком.

Фельз, оставшись, сделал несколько шагов вперед. И розовый свет электрических лампочек оживил немного его побледневшее лицо.

Мистрис Хоклей улыбнулась:

— Право же, я чувствую угрызение совести, задерживая вас, когда вы так утомлены… Лучше было бы, если бы вы, как мисс Вэйн, пошли спать…

Он был совсем близко от кровати. Он стал на колени, взял свесившуюся руку и страстно прильнул губами к теплому телу.

— О, Боже! В этот вечер, для исключения, не согласитесь ли вы мучить меня поменьше?

Она наклонила к нему голову.

— Вы не уверены в том, что предпочли бы сейчас вернуться в свою комнату, чтобы набросать эти улицы, похожие на аметисты? Нет?..

XV

Мистрис Хоклей на другой день сопроводила Фельза к маркизе Иорисака. Или, вернее, она… отвела его туда.

По своему обыкновению, маркиза Иорисака приняла своих гостей необычайно любезно. Но официальная цель визита не могла осуществиться: нельзя было начать портрет «в костюме». Хотя маркиза и была предупреждена, она встретила их в прекрасном парижском платье. И когда Фельз упрекнул ее в этом и потребовал обещанного японского костюма, ему ответили, что в последнюю минуту не хватило храбрости надеть старую тряпку.

— Я, впрочем, рада, что у вас не хватило храбрости, — одобрила мистрис Хоклей, — потому что, наверно, вы куда очаровательней в этом tea-gown.

После чего два часа протекли в болтовне.

Мистрис Хоклей доставляло необычайное удовольствие слышать, как английские слова вылетают из узкого и накрашенного ротика азиатской дамы. А маркиза Иорисака со странной смесью любезности и кокетства отдавалась выражениям восторга своей новой подруги.

Фельз мрачно вступал в разговор только односложными замечаниями. Но, когда настало время уходить, он настоял, чтобы ближайшее свидание было настоящим сеансом.

Была среда, третьего мая. Ближайшая встреча была назначена на пятницу, пятого. Но в этот день случилось то же, что и накануне. Маркиза Иорисака в этот самый день получила утром с парохода из Франции посылку своего любимого портного. И, конечно, она не удержалась от искушения показать мистрис Хоклей «последнее творение Rue de la Paix».

— Я думаю, — заметила мистрис Хоклей, — что ни одна женщина в Париже и Нью-Йорке не так грациозна в этом «последнем творении», как вы.

Фельз, дважды обманутый, не показывал виду. Но все же он был так мрачен, что, прощаясь, маркиза сказала ему по-французски, отозвав его в сторону:

— Дорогой мэтр, я, право, огорчена и сержусь на себя, что не сдержала слова… Я вижу, что вы сердитесь на меня. Да, да, я вижу, и вы правы… Но я искуплю свою вину. Послушайте: приходите один, как вы приходили для прежнего портрета… Приходите завтра. И я клянусь вам, что на этот раз я буду позировать, как вам угодно…

Мистрис Хоклей подошла:

— Вы говорите что-нибудь секретное?

— О, нет! Я просто извиняюсь, потому что чувствую, что никогда не посмею появиться перед вами в простом японском платье, очень уродливом, которое вам не понравится. Поэтому я предложила мэтру, чтобы добиться от него прощения, — позировать ему так, как он хочет, но только в вашем отсутствии.

— Завтра, — сказал Фельз, признаваясь себе в искусстве японской дипломатии. Мистрис Хоклей, очень польщенная, улыбалась:

— Да. Это хорошо. Потому что я, действительно, предпочитаю видеть вас в ваших красивых платьях. И так мэтр будет здесь завтра, а я не приду. Но послезавтра я приду, а он не придет. Таким образом равновесие не будет нарушено… — Она задумалась на мгновение. — Я, впрочем, убеждена, что, несмотря на туземный костюм, живопись будет превосходна, потому что самый талант Фельза склонен к странностям…

И она еще подумала вслух:

— Но только корректно ли и согласно ли с обычаями страны, чтобы мужчина приходил один в ваш дом в то время, как ваш муж на войне?

— Ба! — ответила маркиза Иорисака беззаботно.

XVI

— Не хотите ли вы, — предложила маркиза Иорисака, краснея под белилами, — чтобы я позировала, как настоящая дама былых времен? Я сделаю это для вас, чтобы вы остались довольны, и потому, что вы обещали мне всегда хранить этот портрет в глубине вашей мастерской в Париже и никому его не показывать… Да, я вспомнила, что здесь есть «кото», и что я могу делать вид, что играю на нем, пока вы будете писать мой портрет. На «какемоно» былых времен жены даймио часто изображаются играющими на «кото», потому что «кото» считался очень благородным инструментом. Итак, если это может вам доставить удовольствие…

Причесанная широкими, гладкими прядями и одетая в темно-синий крепдешин, на котором выделялись священные розетки герба «мон», маркиза Иорисака, в своей парижской гостиной, между роялью и зеркалом в стиле «Помпадур», казалась похожей на одну из тех бесцветных архаических статуй, которые императорами легендарных времен заказывались для украшения их золотых дворцов, а теперь ветшают в какой-нибудь банальной зале европейского музея, между занавеской из красного кумача и тремя стенами крашеной штукатурки.

И Фельз стал писать молчаливо и с воодушевлением.

Модель приняла позу и хранила ее с азиатской неподвижностью. Колени ее покоились на бархатной подушке, широкое платье распускалось вокруг ног, а из рукава, широкого, как юбка, выходила голая рука, касающаяся струн «кото» пластинкой из слоновой кости.

— Вы не устали? — спросил Фельз по прошествии доброго получаса.

— Нет. В былое время мы были приучены сидеть так неподвижно бесконечно долго.

Он продолжал писать, и жар его не остывал. В эти полчаса под кистью его уже родился прекрасный этюд.

— Вы должны были бы, — сказал он вдруг, — играть на самом деле, а не делать только вид, что играете. Мне необходимо для выражения вашего лица, чтобы вы играли.

Она вздрогнула:

— Я не умею играть на «кото».

Но он взглянул на нее:

— Поистине, когда кто-нибудь умеет так правильно сидеть на осакской подушке, то не поверишь, что он не играет на «кото».

Она опять покраснела и опустила глаза… Потом коснулась звучных струн. Зазвучала странная гармония.

Фельз, нахмурив брови, с сухими губами, неистово работал кистью на холсте, уже сверкавшем красками. И казалось, что эскиз оживает под этой магической кистью.

Теперь «кото» вибрировало громче. Осмелевшая рука отдавалась порыву таинственного ритма, отличного от всякого ритма, известного в Европе. А на склоненном лице мало-помалу стала вырисовываться тревожная улыбка тех созерцательных идолов, которых древняя Япония вырезала из слоновой кости и нефрита.

— Пойте! — приказал внезапно художник.

Узкие накрашенные уста запели. Это почти невнятное пение, какая-то неясная мелодия, рождавшаяся и замиравшая в смутном ропоте. «Кото» продолжал глухо звучать, подчеркивая иногда более резким звуком непонятные слоги. Несколько минут длилась эта странная музыка. Потом музыкантша смолкла, она казалась утомленной.

Фельз, не подымая головы, спросил почти шепотом:

— Где вы научились этому?

Ответ прозвучал, как из далеких глубин сновидения:

— Там… Когда я была совсем маленькой, маленькой… в старом замке Хоки, где я родилась… Каждое утро, зимой, перед зарею, лишь только служанки открывали «шоджи»[24], лишь только ледяной ветер с гор подымал меня от сна, с маленького, очень тонкого матраца, служившего мне постелью, мне приносили «кото», и я играла вот так, на коленях до солнечного восхода. Потом, босая, я спускалась на большой двор, часто белый от снега, и я смотрела, как братья мои фехтовали на саблях, и сама я училась фехтовать на алебардах, ибо того требовала традиция. Длинные бамбуковые трости щелкали, ударяясь друг о друга. Нужно было молча переносить резкие удары по плечам и рукам, и едкий холод, сковывавший ноги… Когда урок кончался, служанки одевали меня для церемонии, и я отправлялась преклонить колени перед отцом, которого я заставала на женской половине… Он брал меня с собой принимать приветствие самураев, воинов и других слуг. Прекрасные шелковые одежды скользили пышными складками, лаковые ножны сабель ударялись о лаковые ножны кинжалов. И я желала в сердце моем, чтобы все оставалось неизменным на тысячелетия…

Кисть остановилась, неподвижный художник закрыл глаза, чтобы лучше слушать.

— И я желала в сердце моем, лучше тысячу раз умереть, чем жить какой-нибудь другой жизнью. Но скорее, чем гора Фузи меняет окраску в сумерках, вся поверхность земли изменилась. И я не умерла…

Пальцы мечтательно щипали струны «кото». Рождались грустные звуки. Тонкий голосок повторял, как припев песни:

— Я не умерла… не умерла… не умерла… И новая жизнь охватила и опутала меня, как сетка птицелова опутывает пойманного в силок фазана… Фазаны, пойманные в силок и слишком долго жившие в тесных клетках, разучаются летать и забывают о былой свободе…

«Кото» тихо плакало.

— В моей клетке, куда заперли меня очень ловкие и мудрые птицеловы, я тоже, кажется, забуду мало-помалу, старую жизнь… Я уже не помню больше наставлений, которые учила я по Священным книгам [25]. А порой, о, порой! Я даже не хочу их больше вспоминать…

«Кото» издало три звука, подобных вскрикам.

— … Я не хочу больше. И потом… я не знаю… быть может, я должна забыть? Наставления, которые дают мне теперь, совсем другие… Я, кажется, должна забыть…

Рука соскользнула со струн и скрылась в шелковых складках рукава.

— …В Хоки снег большого двора был очень холоден для моих босых ног, а бамбуковые сабли так больно ударяли по моим нежным рукам… Теперь нет больше ни сабель, ни снега…

И служанки не открывают больше «шоджи» моей комнаты, пока горячее солнце не разбудит меня…

Раздался взрыв неожиданного смеха, разбитого, как звук треснувшего стекла.

— …Конечно, лучше забыть… все. Я забуду! Хо!

«Кото», по которому она неосторожно задела ногой, зазвучало, как гонг.

Маркиза Иорисака не изменила тотчас же своей позы. Ее застывшие глаза продолжали глядеть в пустое пространство. И она оставалась неподвижной, как коленопреклоненная статуя. Наконец, жестом мигрени, она прикоснулась пальцами к вискам. Потом она снова засмеялась, но уже тише.

— Хе! — сказала она. — Мне кажется, что я наскучила вам глупой болтовней…

Жан-Франсуа Фельз снова принялся за работу. Он ничего не ответил.

— Да, — сказала маркиза Иорисака. — Я говорила, не слушая собственных слов. Я прошу вас простить меня. Женщины очень часто совсем безрассудны.

Она прикоснулась к «кото».

— Эта старая, старая музыка смутила мою голову… Не надо ничего говорить никому, не правда ли? Потому что стыдно говорить такие глупости…

Фельз продолжал работать в молчании.

— Я знаю, вы никому не скажете. Ваш друг, мистрис Хоклей, была бы раздосадована. И, думаю, стала бы презирать меня. Она так очаровательна! Я восхищаюсь ею и хотела бы походить на нее…

Фельз отошел на два шага и протянул к холсту победоносную кисть. Портрет, хотя и незаконченный, жил теперь жизнью личной и мощной. И глаза этого портрета — глаза Дальнего Востока, глубокие, таинственные, темные — устремили на маркизу Иорисака, поклонницу мистрис Хоклей, взгляд, полный странной иронии…

XVII

— Ужели же, на самом деле, недопустимо, чтобы вы были на garden-party, которую я хочу устроить на яхте? — спросила мистрис Хоклей.

— О, пустяки! К тому же я так хочу быть у вас! — ответила маркиза Иорисака.

И она пришла…

Повсюду, где мистрис Хоклей бросала якорь во время своих морских путешествий, она обычно устраивала сенсационное празднество на борту «Изольды». На это празднество приглашались обычно дипломатический корпус, иностранные колонии, как европейские, так и американские, и местный бомонд, если только таковой имелся. В Нагасаки немного японцев из высшего общества. Город — старинная столица шогуна. В ней никогда не жила аристократия. Он населен маленькими людьми, торговцами, ремесленниками, незначительными буржуа. Европейцы, живущие в концессии, не общаются с этими недостойными плебеями, от которых они столь же отличаются воспитанием, сколько и расой. Так что на garden-party, организованной мистрис Хоклей, за отсутствием губернатора и коменданта арсенала, сославшихся на причины военного характера, маркиза Иорисака всецело одна представляла собой японский элемент.

Конечно, от этого она еще больше выделялась.

Верхняя палуба «Изольды», так называемый спардек, расположенный террасой над приемными залами, был превращен в настоящий сад, с газонами, клумбами и большим боскетом цветущих вишневых деревьев. Сто рабочих, тех японских рабочих, из которых каждый стоит шести наших по искусности и трудолюбию, работали целую ночь над этим пейзажем, который казался созданием волшебства. Все было тут, даже водное зеркало, озеро в миниатюре, с мраморными берегами, раковинами, лотосами. У кормы, на эстраде, покрытой газоном, возвышался оркестр и разместился балет: двенадцать гейш в темных одеждах, игравших на тамбурине и шамисене; и восемь танцовщиц, сверкающих всеми цветами радуги, танцевавших, по очереди и группами, живописные и очаровательные пляски старой Японии.

Маркиза Иорисака, наряду с этой выставкой национального изящества и грации, показывалась в платье из шелка «либерти», отделанном венецианскими кружевами и в огромной шляпе из итальянской соломы, украшенной четырьмя страусовыми перьями.

Гости мистрис Хоклей наполнили вскоре этот волшебный сад восторженной и шумной толпой. Это была толпа главным образом американская. И даже в Японии, в этой настоящей родине вежливости и утонченности, американец остается тем же, что и везде: довольно грубым варваром. Гости «Изольды» топтали газоны и обламывали для развлечения нижние ветки цветущих деревьев. После чего, кинув беглый взгляд на танцовщиц, напоминавших на газоне эстрады больших разноцветных бабочек, они спешили спуститься во внутренние апартаменты яхты и брали приступом буфет.

Менее торопливые или, быть может, менее голодные, некоторые группы задержались в розовой тени вишневых деревьев, перед гейшами и танцовщицами. Это были европейцы и наиболее избранные американцы из Бостона и Нового Орлеана. Не слишком пораженные спектаклем и концертом, привычными для всякого обитателя Дальнего Востока, они предпочитали ухаживать за хозяйкой. Мистрис Хоклей сидела на траве и указывала всем на феерический контраст сада, как бы повисшего над морем. Все это изобрел Фельз.

Маркиза Иорисака, чтобы как следует рассматривать вид, склонилась на плечо своей подруги. Немного растерявшись от шума и толпы, она инстинктивно нашла убежище подле единственной женщины, которая не была для нее чужой. Мистрис Хоклей, со своей стороны, находила удовольствие в том, что показывала своим гостям японскую маркизу, одетую парижанкой. И она старалась знакомить ее с возможно большим числом гостей. Но для многих из присутствующих — туристов, негоциантов, промышленников — разница была слишком невелика между словами: «японец» и «дикарь». Многие из тех американцев и даже немцев и англичан, которых мистрис Хоклей не без гордости представляла наследнице древних даймио Хоки, обращались с ней скорее, как с редким животным, чем, как с дамой света. Были, впрочем, и исключения.

Было даже одно, которым маркиза Иорисака почувствовала себя польщенной.

За три дня до того посетитель приехал на «Изольду», добиваясь чести быть представленным Жану-Франсуа Фельзу. Случаи, подобные этому, бывали часто. Большое количество иностранцев искали знакомства знаменитого друга мистрис Хоклей.

Разный народ появлялся с этой целью, по большей части, просто любопытствующие. Но на этот раз личность посетителя не лишена была значения. Он был итальянский дворянин очень хорошего рода, князь Федерико Альгеро, из генуэзских Альгеро. А мистрис Хоклей, усердная читательница готского альманаха, знала, что князья Альгеро насчитывают среди своих предков трех дожей. Она очень оценила сеньора столь высокого происхождения, тем более, что князь Федерико оказался человеком превосходной внешности и безукоризненной благовоспитанности…

Приглашенный на garden-party, он явился. Представленный маркизе Иорисака, он склонился перед ней, как склонился бы перед самой благородной дамой Италии и очень церемонно поцеловал ее руку.

— Я прибыл из Токио, — сказал он. — И я имел честь слышать о вас, сударыня, две недели тому назад, у ее Величества императрицы, на празднике вишневых деревьев.

Его английский язык был безукоризнен. Но, узнав, что маркиза владеет французским, он продолжал по-французски:

— Я уверен, сударыня, что вы предпочитаете французский язык английскому… А еще больше вам понравился бы итальянский.

— Почему?

— Потому, что каждая нация предпочитает свой собственный язык, тот, который создан по образцу ее характера и гения. Между японской и английской расами существует такое различие, что вам приходится делать некоторое усилие, чтобы перевести вашу японскую мысль на английский язык. Для перевода на французский потребно уже меньшее усилие. Его почти не было бы при переводе на итальянский, потому что Италия и Япония очень похожи друг на друга.

— Очень?

— Да. Вы, как и мы, храбры, учтивы, тонки и рыцарски-благородны. Кроме того, ваши поэты, как и наши, воспели ту же самую нежную и героическую любовь.

Маркиза Иорисака улыбалась, молча.

— О, — сказал князь Альгеро, — я знаю, о чем вы думаете… И вы правы: наши поэты воспевали главным образом страсть любовников к их возлюбленным, а ваши, по обыкновению Азии, любовь женщин. Но что в том? Это доказывает только, что у вас и у нас бремя стыдливости возложено не на те же самые плечи…

Он устремил в глаза маркизы взгляд своих огненных и нежных итальянских глаз.

— Потому было бы очень забавно, если бы японка позволила итальянцу любить себя…

И он искусно повел флирт…

Большинство приглашенных рассыпались теперь по всей яхте и проникли до кают, с исключительной нестеснительностью не-моряков, не могущих никак убедить себя в том, что судно есть частное жилище, некоторые части которого должны быть так же недоступны, как спальня любого дома.

Фельз, ненавидящий эти вторжения, заперся у себя в каюте. И там, заперевшись как следует на замок, он открыл таинственную папку, скрывавшую от непосвященных взоров портрет, теперь законченный, маркизы Иорисака, одетой, как японская принцесса былых времен. И, глядя на эту маркизу, он вполне утешался, что не видит другую маркизу Иорисака, одетую женщиной Запада.

В одной из гостиных было поставлено несколько столов. Бридж и покер собрали там своих поклонников. В нагасакской концессии много играют. Как играют и в шанхайской концессии, как играют в концессии Иокогамы и в концессии Кобе, как играют вообще, всюду на Дальнем Востоке, где европейцы богатеют и скучают. Игра была довольно высокая. Дамы, даже девушки, подогревали азарт, подымая ставки без меры и осторожности. И золото, и банковые билеты двигались по столу.

Тем временем мистрис Хоклей покинула свой газон и вела в буфет тех из гостей, которые не пожелали ее покинуть. Маркиза Иорисака шла, опираясь на руку князя Альгеро.

— Правда же, — говорил князь, — я не заслуживаю прощенья. Вы, должно быть, умираете от жажды, сударыня… Но, говоря с вами, я забывал о времени.

Он нежно прижимал к себе маленькую ручку, лежавшую на его руке.

Прирученная, маркиза Иорисака смеялась не без кокетства.

Подошел метрдотель.

— Бокал шампанского? — предложил князь.

— Да, пожалуйста… Но лучше большой стакан воды, много воды и льда…

Он пошел сам приготовить просимую смесь. Она попробовала:

— Хе! Да вы совсем не налили воды.

— Нет, налил, но немного… Мистрис Хоклей не позволила налить больше. А кроме того, сударыня, такая европейская женщина, как вы, не станете здесь изображать японку и не потребуете воды или чая!

Она опять рассмеялась и выпила. Князь коварно подлил виски в шампанское.

Мистрис Хоклей подошла:

— Митсуко, дорогое дитя, я так счастлива, что вы здесь. Не правда ли, — обратилась она к князю Альгеро, — она хорошо поступила, отбросив глупые предрассудки страны и придя сюда, как будто бы сам маркиз был здесь и мог сопровождать ее?

Князь согласился. Он спросил только:

— Маркиз Иорисака на войне?

— Да. В Сасебо. Он вскоре вернется, покрытый славой, и я уверена, что он будет доволен узнать, что в его отсутствии его жена вела свободную и веселую жизнь американской или европейской дамы. Да, он будет доволен, потому что он вполне цивилизованный человек. И я желаю немедленно выпить за его успех против русских варваров.

Обносили имбирные коктейли. Маркизе Иорисака пришлось принять стакан из рук мистрис Хоклей.

Князь Альгеро опять прижал к себе маленькую ручку без перчатки.

— Бесспорно, — сказал он, — офицер, которому выпало на долю счастье сражаться, не потерпит, чтобы жена его была печальной в то время, как он выигрывает сраженья!

— Это очень хорошо сказано! — подтвердила мистрис Хоклей.

И она велела принести еще коктейля.

Несколько позднее, все еще в сопровождении князя Альгеро, маркиза Иорисака вошла в игорную залу.

Уже несколько времени она шла в каком-то полузабвении. Ей было очень жарко, и в висках стучало, как от странной лихорадки. Беспричинная веселость овладела ей и прорывалась порой неожиданным смехом. Теперь, когда она чувствовала пожатие сильной руки, на которую опиралась, она отвечала на него пальцами и ладонью.

Японские дамы иногда не прочь отведать национального сакэ. Но сакэ — напиток настолько легкий, что его можно пить большими чашами. Американские коктейли не так безвредны, да и шампанское, если к нему прибавить немного алкоголя…

Между столами игры в бридж и покер несколько космополитических игроков устроили баккара. Баккара без банкира, маленькую железную дорогу, приятно обходившую вокруг стола, обогащая умелых игроков за счет неосторожных. В ту минуту, когда входила маркиза Иорисака, всеобщее внимание было как раз обращено на этот стол. Игра за ним приняла один из тех страстных оборотов, когда она перестает быть развлечением, становясь борьбой. Две молодых женщины, одна немка, другая англичанка, первая, сидя за столом, вторая, понтируя стоя, сразились, и большая куча кредитных билетов разделяла их. Англичанка только что проиграла пять раз подряд, и ее пять раз удваивавшаяся ставка представляла теперь ту пачку, участь которой должна была решить шестая карта.

Ироническая и несколько наглая немка считала:

— Пятьдесят, сто, двести… Здесь четыреста иен.

Упрямая англичанка бросила:

— Ва-банк!

— Даете карту?

— Восемь.

Раздался гул голосов: немка еще раз выиграла.

Ничто не чуждо японке более чем игра, конечно, в том смысле этого слова, который относится к баккара. Хотя маркиза Иорисака и прожила четыре года в Париже, но ей не приходилось видеть игру в карты, если не считать молчаливый и важный вист дипломатических гостиных.

— Здесь восемьсот иен, — воскликнула немка, с оттенком вызова.

И так, как ее противница молчала, она прибавила:

— На этот раз вы больше не идете «ва-банк»?

При этом вызове англичанка густо покраснела. Но восемьсот иен — это восемьдесят фунтов стерлингов и эта сумма кругленькая, в особенности для того, кто только что уже проиграл столько же. Очевидно, у англичанки не было больше восьмидесяти фунтов, потому что она обвела присутствующих взглядом, вызывая компаньона.

— Кто хочет идти со мной в половину?

— Вас это позабавит? — спросил князь Альгеро маркизу Иорисака.

— Да, — ответила та наугад.

— Маркиза идет в половину! — объявил князь, кладя на стол свой бумажник.

Все обернулись в сторону вновь пришедшей, которой англичанка улыбнулась с благодарностью и на которую немка кинула враждебный взгляд.

Карты были сдадены.

— Возьмите их, сударыня, — предложила любезно английская дама.

Маркиза Иорисака взяла карты и, не опытная в игре, протянула их своему кавалеру:

— Что надо делать?

Альгеро посмотрел и рассмеялся.

— Надо крикнуть: «девять»! Вы выиграли!

И он выложил карты на стол.

Торжествуя, в свою очередь англичанка придвинула к себе ставку и, отделив от нее четыре билета по сто иен, сказала:

— Это ваша доля, сударыня…

Маркиза Иорисака взяла эти деньги, широко открыв удивленные глаза.

— Четыреста иен?.. — спросила она князя, который уводил ее от столов. — Но если бы я проиграла, то я потеряла бы четыреста иен?

— Да, конечно…

— Но их не было в моем кошельке!

— Не все ли равно? Вы разрешили бы мне одолжить их вам.

Она рассмеялась:

— Да, я позволила бы… да… но…

— Разве мы не друзья?

Они были одни в вестибюле, засаженном пышными цветами. Князь наклонился к ней внезапно.

— Друзья… и даже… несколько больше?

И он прикоснулся губами к маленькому накрашенному ротику…

Маркиза Иорисака нисколько не рассердилась и не отшатнулась. Ей становилось ужасно жарко, и голова ее то была тяжела, как свинец, то легка, как пробка. В этом приступе головокружения, после шампанского, коктейля и баккара, поцелуй уже не казался такой ужасной вещью. К тому же усы итальянца были шелковисты и надушены каким-то незнакомым ароматом, пьянящим, огненным…

Вдруг оркестр заиграл вальс. И крайняя гостиная «Изольды», большая зала, сделанная специально с этой целью, тотчас же наполнилась кружащимися парами.

— Вы должны повальсировать, — потребовал князь Альгеро.

— Но я не умею.

Еще более, чем наша игра, наши танцы непонятны и скандальны для японцев. Япония вовсе не страна, где царит целомудрие; но ни мужчина, ни женщина не согласились бы дойти в бесстыдстве до того, чтобы обниматься на глазах у публики.

Но, охваченная князем, маркиза Иорисака поспешила забыть еще несколько предрассудков и, без сопротивления, отдалась бесстыдному вихрю.

— Как очаровательна! — воскликнула мистрис Хоклей, глядя с порога залы на маркизу Иорисака, танцевавшую до потери дыхания, покрасневшую, с разбившейся прической, захваченную в объятия итальянского князя, как маленький фазан из Ямато, трепещущий в когтях какой-то заморской хищной птицы.

XVIII

Последние лучи солнца, касаясь западных гор под старой деревней Иназа, ударили в лицо Жану-Франсуа Фельзу, проникнув через открытый настежь иллюминатор. Жан-Франсуа Фельз поднялся с кресла, закрыл альбом для набросков и осторожно отомкнул дверь. Звуки оркестра смолкли четверть часа тому назад.

«Быть может, эта вакханалия кончилась», — подумал Фельз.

И он отважился выйти из своей комнаты.

Большинство гостей уже уехали. Только несколько привилегированных, оставленных мистрис Хоклей к обеду, оставались еще, болтая под вишневыми деревьями, невдалеке от газона, служившего эстрадой для гейш. Фельз заметил, приблизившись, парочку, флиртовавшую в стороне от общей группы.

Как раз мистрис Хоклей, отдававшая приказы слугам, возвращалась к своим гостям. Фельз остановил ее на ходу:

— Извиняюсь! У меня, кажется, галлюцинации. Вон там не маркиза Иорисака опирается на сетку?

Мистрис Хоклей подняла свой лорнет.

— Нет, у вас не галлюцинация. Это, действительно, маркиза.

Фельз изобразил крайнее удивление.

— Как? — сказал он. — Так маркиз вернулся из Сасебо?

— Не думаю.

— Ба, так это не он целует руку своей жены?

— Вы смешны! Ужели вы не видите, что это князь Альгеро, которого вы мне сами представили?

Фельз отступил на шаг и скрестил руки:

— Таким образом, — сказал он, — вы, не удовлетворившись тем, что вытащили бедняжку на ваше празднество, что таким образом сильно скомпрометировали ее, вы еще толкнули маркизу Иорисака в объятия этого итальянца, чтобы он воспользовался ею, как какой-нибудь кокеткой Рима, Флоренции или Нью-Йорка?

Мистрис Хоклей, внимательно выслушивавшая его, расхохоталась:

— Как экстравагантно! Я нахожу, что вам решительно вредно оставаться подолгу взаперти в вашей комнате, потому что после этого вы говорите глупости. Сама маркиза выяснила мне, что ей нисколько не затруднительно приехать на garden-party. Она пришла по собственной охоте и по собственной охоте флиртовала. Я нахожу ваше негодование совсем смешным, потому что маркиза культурная женщина, и потому что всякая культурная женщина стала бы флиртовать, как маркиза. Это вполне невинно…

— Вы правы, — прервал ее Фельз. — Но все же, уверены ли вы в том, что маркиза Иорисака — культурная женщина, подобная всякой другой культурной женщине? Подобная вам?

— Почему бы ей не быть такой?

— Почему? Не знаю. Она не такова, это факт. Не будем доискивать, почему. Я говорю вам без пустых споров и бесконечной философии — вы не знаете маркизу Иорисака. И вы страшно ошибаетесь на ее счет. Вы думаете, что она сотворена по вашему образу или по образу этого попугайчика, мисс Вэйн. О, нет! Маркиза Иорисака не носит имени из Вагнера и не пишет своих писем на пишущей машине. Она не надевает рубашку из черного шелка, чтобы обсуждать вопросы физики и математики. У ней нет ручной рыси, и она не говорит только одними вопросами и рефератами. Но она все же то — чем вы ее называете, — культурная женщина, быть может, более культурная, чем вы, но не такая же культурная, нет! Вы обе носите одинаковые одежды. Но под этими одеждами ваши тела и души не похожи друг на друга… Вы улыбаетесь? Вы неправы. Я уверяю, что пропасть, разделяющая маркизу и вас, много шире Тихого океана, разделяющего Нагасаки от Сан-Франциско! Бросьте же попытки достигнуть невозможного сближения. И оставьте в покое эту бедняжку, которой нечего делать с вашими американскими наставлениями.

Он говорил возбужденно. Мистрис Хоклей ответила самым спокойным тоном:

— Я не думаю так. Я думаю, что американка не отличается от японки, если обе они одинакового воспитания и одинакового уровня культуры. Кроме того, д утверждаю, что знаю маркизу Иорисака, потому что я часто виделась с ней и потому, что мы имели интимные и увлекательные беседы. Я утверждаю, кроме того, что бездны между мной и маркизой не существует больше, благодаря пароходам, железным дорогам, телефону и другим сенсационным изобретениям, уменьшившим мир и уничтожившим расстояния между народами. Таким образом, все ваши аргументы опровергнуты… Кроме того, как можете вы лучше меня понимать то, что относится к маркизе Иорисака? Она женщина; вы — мужчина. И все психологи сходятся в том, что женщины и мужчины не могут расшифровать друг друга…

Фельз опять прервал ее:

— Умоляю вас, не будем заниматься психологией! Великие пружины человеческого сердца ни при чем в этом деле. Не будем отклоняться. Дело идет о маркизе Иорисака Митсуко, которая в десяти шагах отсюда позволяет всякие вольности господину, которого не знала два часа тому назад и с которым познакомилась у вас и через вас. А эту маркизу вы узнали, благодаря мне. Благодаря мне, у мужа ее, маркиза Иорисака Садао. Поэтому я чувствую, что на мне лежит некоторая ответственность за неприятности, которые могут возникнуть для названного маркиза, благодаря вышеупомянутым вольностям. А я, несмотря на мои седые волосы, все еще настолько молод, что полагаю, что не слишком почтенно покровительствовать дурному поведению жены, муж которой, доверяющий ей, находится на войне. Вот почему я полагаю, что вам должно так скоро, как позволит учтивость, выставить ваших последних гостей и, в особенности, этого князя Альгеро, с которым я предпочитал бы вовсе не быть знакомым. После чего вы мне поручите отвезти домой маркизу Иорисака, как полагается провожать вечером одинокую женщину, чтобы оградить ее от нежелательных встреч. Вы согласны, не так ли?

— Я не могу согласиться с этим, — сказала мистрис Хоклей.

Она спокойно стала доказывать:

— Ваши предрассудки безрассудны. Конечно, вы ввели меня к маркизе. Поэтому я хотела бы исполнить ваше желание, чтобы проявить мою признательность. Но я только что удержала князя и маркизу, равно как и остальных, кого вы видите там, чтобы заключить вечер обедом на яхте. Я даже обещала князю посадить его за обедом рядом с маркизой. Я должна, следовательно, сдержать слово. Но, чтобы утешить вас, я посажу вас с другой стороны, рядом с маркизой.

— Благодарю. Нет! — сказал Фельз.

Он выпрямился и продолжал резко:

— Нет. Я достаточно знаю вас, чтобы не настаивать дальше. Но если дело обстоит так, я буду обедать в городе.

— О! — сказала она с иронией. — Я, кажется, догадываюсь: вы ревнуете. Это одна из ваших привычек, поэтому я не удивляюсь. Но я спрашиваю вас: ревнуете ли вы маркизу к князю? Или меня к маркизе? Потому что вы уже не раз выказывали эту вашу французскую странность и ссорились со мной из-за моей дружбы к мисс Вэйн.

Фельз побледнел.

— Я думаю, что вы найдете справедливым, если я не отвечу на оскорбительный вопрос. А теперь, прощайте!

Она взглянула на него встревоженным взглядом:

— Прощайте?.. О, вы действительно намерены обедать в городе?

— Я уже сказал вам это.

— Где же вы будете обедать?

— Не все ли равно? Только не здесь. За столом, где под вашим благосклонным председательством не встретятся маркиза Иорисака и князь Альгеро…

Он поклонился и повернулся, чтобы идти. Она колебалась полсекунды. Потом поспешно протянула руку и удержала его за рукав:

— Франсуа, прошу вас! Не дуйтесь!

Очень редко мистрис Хоклей показывала, что небезразлично для американки, даже очень красивой и очень богатой, держать в клетке и показывать посетителям наименее недостойного преемника Тициана и Ван-Дейка — Жана-Франсуа Фельза. Но теперь она не смела этого скрыть. Фельз очень не вовремя заартачился: как раз перед обедом, интерес которого был бы весьма поднят его присутствием.

— Франсуа! Прошу вас! Послушайте меня! Не могу же я по вашему капризу прогнать многочисленное общество, которое я только что упросила остаться… Но я очень жалею, что рассердила вас, хотя и не понимаю, чем… И я обещаю вам сделать все, что захотите, чтобы вы простили меня. О, все, что захотите… завтра… или даже сегодня же…

Она впилась в Фельза настойчивым взглядом, и ее губы сложились в выражение чувственного обещания.

Но ее американский инстинкт, основанный на слишком откровенной хитрости, подвел ее. Фельз был француз, а самый ловкий из лиходателей, Вальполь, еще триста лет тому назад заметил, как осторожно надо действовать, чтобы подкупить французскую совесть.

Фельз, бледный за мгновение до этого, теперь стал краснее, чем небо на западе, и выпрямился надменно:

— Черт дери! — воскликнул он. — Недостает еще, чтобы вы предложили мне чек! Но боюсь, что для такого чека вы недостаточно богаты.

Раздосадованная и смущенная, она молчала. Он продолжал холодным тоном:

— Закончим. Эта сцена слишком затянулась. Я должен извиниться, что расстраиваю компанию. Я вернусь завтра, как только буду уверен, что не застану больше на яхте эту пару, подобранную вами, и подбор которой мне не нравится…

Он пошел. Она, в свою очередь, рассердилась:

— Прекрасно! Ступайте! Но я должна предупредить вас: вы завтра будете не более застрахованы от нежелательной встречи, чем сегодня… Да, очень возможно, что я еще приглашу эту чету, которая не нравится вам, но нравится мне!..

— Ага! — сказал он саркастически. — «Изольда» становится пароходом свиданий? Благодарю вас за предупреждение. Значится вернусь на борт не завтра.

— Поступайте, как вам нравится. Конечно, лучше, если вы разгуляете ваше дурное настроение в каком-нибудь другом месте. Вы свободны, даже если вам угодно не возвращаться вовсе.

Она вызывала его, зная хорошо, что тут она сильна, благодаря его слабости. Действительно, он опустил глаза и понизил тон, когда отвечал:

— Мне угодно будет вернуться, когда я не буду опасаться увидеть то, что вижу сейчас…

Он указал кивком на два силуэта, прислонившихся к перилам слишком близко друг от друга.

— Вы здесь хозяйка. Поступайте, как вам нравится. Я же, с своей стороны, предпочитаю не видеть то, чему не могу воспрепятствовать.

Он ушел стремительно, стараясь не глядеть на нее, гневную и раздосадованную.

Солнце село. На море спускалась темная ночь.

XIX

Сампан, уносивший Фельза, причалил к пристани таможни. Фельз сошел на землю и, бредя наугад, вышел на «Мото-Каго маши» — на неизбежную в Японии улицу туристов и торговцев редкостями.

Одна только узенькая красная полоса виднелась на горизонте, а над ней такая же почти узкая полоса, зеленая, как ожерелье из волшебных изумрудов. А все остальное небо, в ночной синеве, уже сверкало звездами.

Нагасаки начинало жить своей ночной жизнью, шумной, суетливой, освещенной пестрыми разноцветными фонарями. Курумы бежали длинными торопливыми вереницами. Фланировали мусмэ, смеясь и болтая, и тонкие голоса и маленькие деревянные сандалии наполняли всю улицу странным концертом, смесью флейт и кастаньет. Японцы в европейских костюмах и другие, более многочисленные, в национальных кимоно, проходили взад и вперед, подходили друг к другу, кланялись, не тесня и не толкая друг друга, потому что японская толпа бесконечно вежливее нашей. Магазины и базары были переполнены покупателями, обменивавшимися с продавцами бесконечными церемонными приветствиями. Лавки на открытом воздухе выставляли напоказ странную снедь, и продавцы во всю глотку воспевали свои товары. Несколько иностранцев, рассеянных в этой густой толпе, казались затерянными в ней, как лодки посреди моря.

Фельз задумчиво шел тихим шагом. Он уже прошел две трети «Мото-Каго маши» еще не зная, куда ему идти. Но у дверей резчика, торгующего изделиями из черепахи, он вынужден был остановиться: четверо английских моряков… вот еще двое… медленно и важно, один за другим, входили в узкую лавчонку, очевидно, для того, чтобы закупить выставленные там безделушки — сампаны, ручки и чернильницы в виде курум. Фельз оглядел этих людей, крупных, розовых и белокурых, производивших среди японской толпы такое же экзотическое впечатление, которое произвели бы шесть японских матросов на Риджент-стрите.

И Фельз вспомнил, что он только что покинул «Изольду» с целью не возвращаться на нее слишком скоро и что он находился в Нагасаки еще не пообедав.

— Однако, — сказал он вслух, — надо же как-нибудь сорганизовать мое бегство, поужинать и переночевать где-нибудь.

Он поглядел на прилегающие улочки, взбегавшие по первым склонам горы. Там, наверху, находилось предместье Диу Джен-джи и гостеприимный дом с фиолетовыми фонарями, с курильней, обтянутой желтым шелком и пахнущей добрым зельем. Фельз припомнил индусскую пословицу, известную от одного конца Азии до другого: «Кто курит опий, освобождается от голода, страха и сна». Но тотчас же он покачал головой:

— Если я сейчас постучусь в дверь Чеу-Пе-и, я проведу у него всю ночь; а к утру трубки настолько утешат меня, что жизнь покажется мне в розовом свете — и я вернусь в мою клетку, готовый все принять и все одобрить. Нет! Только не это!

Он повернулся и поглядел на кишевшую толпой улицу:

— Поужинать? Переночевать? Очень легко: в гостиницах нет недостатка. Но у меня нет с собой багажа и я не хотел бы посылать на яхту за ночной рубашкой… Мне надо найти какую-нибудь чистенькую деревенскую корчму, с служанками-прачками и кимоно для путешественников… Это легко.

Он мысленно перебирал чайные домики и корчмы, в которых ему приходилось бывать в его предыдущие прогулки. Весь остров Киушу — большой сад, самый красивый, самый цветущий, самый гармоничный на земле. Три пейзажа, сверкающих красками, предстали мысленно взору Фельза: перевал Хими, более цветущий, чем любая швейцарская долина; водопад Куанон, с его черными кедрами и рыжими кленами; и очаровательная терраса Моги, высящаяся как бы над заливом Средиземного моря между двумя холмами Шотландии.

Жан-Франсуа позвал знаком возчика, пробегавшего без пассажира.

Человек-лошадь поспешно подбежал к тротуару.

— Моги! — приказал Фельз.

— Моги? — удивленно переспросил курумайа.

Туристы не имеют обыкновения избирать ночь для загородных прогулок. А поездка в Моги стоит двух таких экскурсий: дорога туда трудная, длиной по меньшей мере в два «ри», то есть более часа самого быстрого бега курумайи.

— Моги! — настойчиво повторил Фельз.

Философ по профессии, курумайя, убедившись в том, что расслышал точно, не возражал больше.

Но когда легкий экипаж двинулся, Фельз вспомнил вдруг, что ему надо написать письмо, а также, почувствовав приступ аппетита, приказал заехать сперва в европейский ресторан.

Он пообедал и написал письмо. Потом, садясь опять в куруму, он повторил свой прежний приказ:

— Моги!

К возчику присоединился другой, как обычно водится при дальних поездках. Ночь была свежа; Фельз завернул ноги одеялом из коричневой шерсти, откинулся на подушки и стал глядеть на звезды. Колясочка, везомая крупной рысью четырех голых, мускулистых и желтых ног, уже оставила за собой черту предместий и катилась по пустынной дороге.

Луна сияла в ночном небе почти в зените, белая, как нефритовый полумесяц в иссиня-черных волосах мусмэ. А вокруг ее плыли жемчужные облака, гонимые ветром, подвижные и меняющиеся. Фельз следил за их изменчивым полетом. Это была волшебная картина, которую рисовал ветер и раскрашивала луна. В звездном пейзаже неба бледные и неясные фигуры двигались медленно и их смутные движения казались таинственными отблесками других существ, отбрасываемых каким-то далеким зеркалом.

Три больших черных птицы, цапли или журавли, пересекли вдруг млечный небосвод, летя от гор востока к горам запада. Но Жан-Франсуа Фельз не видел их.

Жан-Франсуа Фельз закрыл глаза, одержимый странным видением большого облака, раскинувшегося, как полуобнаженная женщина на постели. Два других облака принимали вид двух женщин, сидящих рядом с первой…

XX

Чеу-Пе-и, растянувшийся на трех циновках посреди своей благоухающей курильни, курил шестидесятую трубку, когда слуга в шапочке с алебастровым шариком мандарина шестого класса приподнял занавес двери и, поклонившись по обычаю с прижатыми ко лбу кулаками, попросил господина удостоить принять послание, только что принесенное из центра города.

Чеу-Пе-и поддерживал в левой руке бамбуковый чубук трубки, которую ребенок, стоя на коленях, держал над огнем лампы. Чеу-Пе-и не прерывал своего занятия и не шевельнул рукой. Но, молча, он закрыл глаза в знак согласия.

В ту же минуту занавес двери снова раздвинулась и вошел личный секретарь, очень старый человек в шапочке с коралловым шариком, признаком мандаринского достоинства второго класса. Учтивый, он сделал попытку пасть ниц. Но Чеу-Пе-и знаком воспрепятствовал ему.

Стоя, личный секретарь протянул послание. Это было европейское письмо в запечатанном конверте. Чеу-Пе-и кинул на него только взгляд.

— Открой, — сказал он вежливо, — и разреши мне побеспокоить тебя…

Присутствующие слуги тотчас же удалились. Только мальчик, заведующий трубками, остался, потому что опиум выше законов.

Секретарь, послушный и быстрый, уже доставал из-за пояса стилет и стал вскрывать им конверт.

— Я скромно подчиняюсь… — пробормотал он, — приказу Та-дженна…

И развернул письмо. Его косые глазки прищурились:

— Эти благородные письмена принадлежат языку, на котором говорят фу-ланг-сэ.

Личный секретарь сопровождал некогда в Европу чрезвычайного посла. И французским языком он владел не хуже Чеу-Пе-и. Он начал скрипучим голосом, не привычным к западным звукам:

«Письмо глупого Фенна его старшему брату, очень старому и очень мудрому, Чеу-Пе-и, великому ученому, академику, вице-королю и члену императорского совета.

Младший земно кланяется своему старшему брату. Он спрашивает его с глубочайшим почтением о состоянии его драгоценного здоровья и осмеливается послать ему сие лишенное всякого интереса послание.

Младший дерзает осведомить своего старшего брата о принятом им внезапном, но весьма обдуманном намерении. Написано в книге Лиун-Ю: «Когда империя хорошо управляется, император сам устанавливает церемонии и распоряжается музыкой». Младший с горечью убедился сегодня в том, какое бесчестье жить в общине, где церемонии забыты, музыка не гармонична, а наставления бесполезны. Написано в книге Менг-Тзе: «Если не можешь выполнить своего назначения, то уходи». Младший старался до сих пор, в той общине, в которой жил, избавить целомудренную еще женщину от слишком зловредных примеров и ее супруга от незаслуженного позора. Но усилие это оказалось тщетным. И младший, не имея возможности выполнить своего назначения, решил уйти. В некотором расстоянии от этого города, в пятнадцати ли по исчислению Срединной империи — есть место, именуемое Моги. Младший намерен отправиться туда и прожить там несколько дней. Младший умоляет своего старшего брата, очень старого и очень мудрого, простить его, если в течение этого промежутка он не постучится в благосклонную дверь, над которой висят три фиолетовых фонаря.

Человек слабый, но искренний, действующий в согласии с сердцем своим, иногда добивается высокой милости не считаться созданием, достойным ненависти. В этой надежде младший взялся за свою неумелую кисть и осмелился обратиться к своему старшему брату с неумелыми и лишенными мудрости словами. За что и просит смиренно прощения.

Младший хотел бы сказать еще многое. Но он не смеет, уверенный, что и так уже наскучил своему старшему брату. Итак младший замыкает свое сердце и отказывается выразить все те чувства, которыми полно это сердце».

Личный секретарь закончил чтение.

Чеу-Пе-и докончил трубку, отложил чубук, откинул голову на маленькую кожаную подушку и, подняв к потолку правую руку, отразил на длинных ногтях блики фиолетового света.

— Хо! — проговорил он задумчиво.

Он посмотрел на мальчика, который размягчал на горячем стекле лампы кусочек опия и подумал вслух короткими китайскими фразами:

— Хуэи из Лиу-хиа [26] не хранил своего достоинства. И возничий Ванг-Леанг не взял его за образец. Должно одобрить Ванг-Леанга. Все же даже люди самого маленького народа знают, что красивые дороги не ведут далеко. Надо мне подумать об этом, подумать налево и подумать направо [27].

Мальчик приклеивал к трубке кусочек расплавленного опиума. Чеу-Пе-и опять взял бамбуковый чубук в левую руку и стал курить. Потом, когда последняя частица коричневого зелья испарилась, он произнес:

— Человек, отправляющийся в печальное путешествие, очень часто забывает свое сердце под дверью…

Он остановился и без всякого перехода рассмеялся. Китайские письмена «син» (сердце) и «мен» (дверь), расположенные одно под другим, образуют третье — значение которого — «меланхолия», грусть. Чеу-Пе-и, тонкий ученый, радовался своему мудреному каламбуру. Но, кончив смеяться, он опять стал серьезным:

— Остающийся, — заключил он, — должен братски хранить это оставленное сердце и заботиться о нем.

XXI

Прислуживающая мусмэ «нэ-сан» в прекрасном платье, опоясанном красным шелком, с великолепной прической, как бы вырезанной из черного дерева и покрытой лаком, мелкой, семенящей походкой вошла в комнату и с шумом раздвинула ставни из рам, обтянутых плотной бумагой.

Жан-Франсуа Фельз, спавший прямо на циновках, между двух шелковых подушек, проснулся и поднялся, одетый в широкое кимоно, голубое с белым, с крупными узорами.

В раму окна, открытого теперь настежь, виднелось море, еще ночное под небом, в котором бледнели звезды. Но на горизонте далекие горы Амакузы и Шимабара, обрамляющие восточный берег залива, уже начинали вырисовываться. Вставала заря.

— Немного рано! — пробормотал Фельз.

Он просил, чтобы его разбудили к восходу солнца. Но, конечно, в корчме не было часов. К тому же «нэ-сан», открыв не без усилий последний «шоди», присела на корточки около путешественника с такой ясной и вежливой улыбкой, что Фельз воздержался от малейшего упрека, как от непростительной грубости. И так как, очевидно, ждали его приказаний, он собрал все свои познания в японском языке, чтобы спросить вежливо:

— Фуро га декимашита Ка?[28]

Вполне уверенный в том, что в такую рань ответ будет отрицательным…

Тем временем волнистый хребет западных гор стал рисоваться чернее на небе, светлевшем с каждым мгновением. Заря, удивительно быстрая и резкая, стремительно разгоняла сумерки. Появились облака, сперва синеватые, потом вдруг кровавые, как бы рассеченные какой-то воздушной саблей. Потом красное, синее и серое слилось в живом блеске чистого золота. Море засверкало розовой медью и голубой сталью. И вдруг, поднявшись над берегом и морем, Восходящее Солнце озарило всю страну. И казалось, что страна затрепетала от радости.

Фельз, ослепленный, отвернулся. Все еще сидя рядом с ним, маленькая служанка жадно следила за пылающим зрелищем. Фельз увидел в косых глазах быстрый отблеск символического светила. И в смиренных японских зрачках он горел таинственным пламенем гордости.

— Ванна почтенного путешественника готова… — это вошла еще одна «нэ-сан» и пала ниц у дверей. Третья, позади второй, показывала свою ласковую мордочку. И все вместе они повели Фельза процессией к кади с почти кипящей водой, обычной ванне сельских гостиниц.

Под внимательным, но вполне невинным взором трех мусмэ почтенный путешественник, сбросив кимоно, перешагнул через обтянутую железным обручем закраину бадьи и уселся в ней на корточки…

Его большое тело белого человека наполнило на три четверти бадью, сделанную по мерке японских тел, вдвое меньших по объему. Его светлая и прозрачная кожа раскраснелась в горячей воде. Обнаженный, он, благодаря своей стройной и сильной фигуре, имел молодой вид, несмотря на седину его головы и бороды.

Все три «нэ-сан», любопытные, приблизились, касаясь пальцами этой невероятно белой кожи, чтобы убедиться в том, что это ее естественная окраска. И они смеялись милым, детским смехом.

Перегородки белого дерева сверкали такой чистотой, что, казалось, их обстругали только накануне. Стропила крыши казались совсем новыми. Голубое кимоно, лишь только Фельз его сбросил, тотчас же было подхвачено заботливыми ручонками и унесено в стирку. Другое кимоно, фиолетовое, выстиранное и благоухающее, дожидалось, пока почтенный путешественник не ошпарится, как следует. Мусмэ уже расправляли прекрасную нежную материю и подымались на цыпочки, чтобы поднять рукава на нужную высоту…

Когда Жан-Франсуа вышел из бадьи и был закутан в фиолетовое кимоно, свежевыстиранное и благоухающее, ему показалось, что он ощущает ласковое прикосновение старинной Японии, радушной, учтивой, простой и здоровой.

XXII

Вокруг Моги все дороги похожи на аллеи парка.

Фельз, пройдя наугад с полчаса, дошел до конца заросшего и извилистого ущелья и вышел на опушку большой бамбуковой рощи.

Небо было очень сине, а солнце изрядно грело. Фельз выбрал опрокинутый ствол около дороги и сел.

Место было подходящее для усталых путников. Фельз, любуясь пейзажем, раскинувшимся у его ног, не мог припомнить, чтобы видал что-либо более гармоничное. Это была долина, ограниченная склоном холма. Но все изящество и вся тонкость японского вкуса превратила эти лужайки и рощицы в такой сад, какого не мог бы распланировать ни один садовник Франции или Англии. Террасами спускались газоны, отделенные друг от друга живой изгородью или каменистой грядой. Цветущие кустарники сменялись темно-пурпуровыми буками, коричневыми камфарными деревьями и гигантскими кедрами, с которых каскадами спускались огромные гроздья глициний. Вершина холма закруглялась, и на ней возвышались старинные ворота из двух массивных колонн и каменной перекладины. Под ними проходила лестница, как под таинственным портиком исчезнувшего храма…

Всего удивительней, что это вовсе не сад, а доходные угодья. Эти лужайки — рисовые поля. Эти клумбы — огород. Эти живые изгороди служат ширмой против августовской жары и октябрьского ветра. А этот водопад питает оросительную канаву…

В Европе такие поля были бы очень некрасивы… Но земледельцы этой феерической страны не похожи на европейских… Они не смогли бы идти за плугом, если бы вокруг их все не было устроено так, чтобы доставлять наслаждения глазам…

Фельз прислушался. Над головой его в ветре пели бамбуковые ветви. Это были древовидные бамбуки, какие растут только в Японии: гуще наших лип и выше наших тополей; но с такой тонкой и подвижной листвой, о которой не дадут никакого представления наши березы и ивы.

В бамбуковую чащу солнце проникает почти свободно, несмотря на частоту стволов и переплетенность ветвей. И тень под ними нежная, легкая и прозрачная… Фельз неподвижно наслаждался приятностью места. Перед ним по дороге прошел курумайа неспешным шагом. В колясочке раскинулась мусмэ, небрежная и красивая. Ее платье было жемчужно-серое, а пояс «оби» пунцовый, на подкладке фиолетового шелка. Зонтик на тысяче спиц, вращавшийся в красивой янтарной руке; веер; длинная ветка, только что сорванных цветов, дополняли чудесную повозку, которая исчезла в чаще бамбуков, как большая переливающаяся красками бабочка в высокой траве.

«Поистине, было бы жалко, — подумал Фельз, — если бы эта драгоценная и тонкая Япония была вытоптана тяжелыми сапогами русских».

XXIII

Пять дней Жан-Франсуа Фельз жил по-японски, в японской гостинице в Моги. И этого ему было почти достаточно, чтобы самому стать японцем.

Жизнь сельская, хотя и утонченная, в японской корчме, доставляла ему превосходный отдых от усложненной, усовершенствованной и все же грубоватой жизни на американской яхте. С другой стороны, он покинул «Изольду» в припадке гнева и негодования, и та тишина пасторали, которой он теперь наслаждался, успокаивала его.

Жан-Франсуа Фельз не принадлежал к числу тех любовников, которые не могут существовать иначе, как держась за юбки своих любовниц. Прежде всего, он вовсе не любил Бэтси Хоклей. Он желал ее, он переносил ее, но он не мог освободиться от нее. Бывали часы, когда ему необходимы были ее уста, как вода человеку, страдающему от жажды… Люди, перешагнувшие за пятый десяток, но которые все еще достаточно часто испытывают жажду, быстро привыкают утолять ее постоянно у одного и того же источника.

Но в этой чувственной необходимости, вполне похожей на голод, было больше места для презрения, чем для нежности. Каждый вечер, когда Фельз, за задвинутыми ставнями, ложился между двумя шелковыми подушками и ждал сна, в теле его загоралось острое желание. Но здоровое утомление дня, проведенного на воздухе в ходьбе и движении, заменяло ему снотворное. К тому же целомудрие, длящееся пять суток, вовсе не невыносимо.

В эти пять дней Жан-Франсуа Фельз в достаточной степени стал японцем, а на шестой он стал им еще больше…

Шестой день начался сильной грозой, с ливнем, порывами ветра и раскатами грома. После этого пошел ровный дождь и подул беспрестанный ветер, как часто бывает в мае на острове Киушу, любимом приюте весеннего тайфуна.

Сразу стало холодно, и пришлось зажечь угли в «хибаши», потому что контраст между влажным и холодным ветром и предшествовавшими ему жаркими солнечными днями был.

Над бухтой повис серый туман, и нельзя было видеть сквозь него лиловые горы Шимабары и Амакузы. Горизонт приблизился, и низкое небо сливалось с мутным морем без определенной границы.

Фельз, глядя на мокрые окрестности и размытые дороги, почувствовал страх перед долгим одиночеством в пустой комнате, которую плохо нагревал «хибаши». Но он забыл о японской вежливости. Три «нэ-сан», когда достопочтенный путешественник вылез из своей утренней бадьи-ванны, проводили его процессией до его комнаты. И так как достопочтенный путешественник не проявлял желания немедленно сменить кимоно на европейские одежды, они вежливо присели на циновке и стали занимать его легкомысленной и вместе с тем изысканной беседой.

Нетрудно болтать и даже флиртовать с маленькими японочками. Достопочтенный путешественник очень слабо владел японским языком, но его собеседницы состязались в стремлении хорошо понять его. Все затруднения устранились, и разговор шел об отсутствующем солнце, о докучном дожде, о тумане, о холоде, — со всеми оттенками сожаления, негодования, тревоги и ужаса какие подобали случаю.

Фельз слушал, отвечал, соглашался и между прочим рассматривал очень пристально самую красивую из трех мусмэ, изящную, хотя и полноватую куколку, свежие и округлые щеки которой забавно контрастировали с ее задумчивыми глазами и нежной улыбкой.

Такие глаза и такая улыбка на лице служанки корчмы были бы удивительны в Европе. Но в Японии скромные работницы и простые крестьянки часто кажутся переодетыми принцессами…

Фельз вспомнил маркизу Иорисака и на мгновение закрыл глаза. Потом, отгоняя воспоминание, он стал решительно ухаживать за хорошенькой мусмэ, спрашивал ее об ее имени, возрасте и говоря ей все японские комплименты, какие знал…

Видя это, обе другие «нэ-сан» скромно поспешили скрыться под разными хитроумными предлогами. Оставшись наедине с О-Сетсу-сан, — ее звали О-Сетсу-сан, то есть «госпожа невинность», — Фельз, не желая быть невежливым, должен был использовать это одиночество и отважиться на обычные жесты. Как хорошо воспитанная молодая особа, О-Сетсу-сан противилась как раз сколько надо, не слишком мало и не слишком долго. И приключение кончилось, как кончаются все приключения, обстановкой которым служат комната, запертая на замок, а действующими лицами мужчина и женщина, не желающие доставить друг другу огорчение.

Уже после, полулежа на циновке, Фельз, опираясь на локоть, глядел молчаливо на свою неожиданную любовницу. Так же молчаливо смотревшую на него.

«Ее звать — О-Сетсу-сан, — подумал Фельз. — А ведь на самом деле она всего только гостиничная служанка, обязанная оказать постояльцу и эту услугу, раз он выбрал именно ее. Но, право же, японки всех каст, и даже этой касты, имеют право называться О-Сетсу-сан».

Он продолжал глядеть на нее, молча и не двигаясь. Она колебалась, боясь сделать ему что-либо неприятное. Чего он желал сейчас? Надо ли было смеяться или оставаться серьезной? Молчать или говорить? Она сделала нежную и игривую гримаску и робко протянула для ласки свои маленькие ручонки.

Теперь они болтали: осмелев, она продолжала прерванную беседу; она задавала один за другим те неизменные вопросы, которые задает каждому из своих заморских любовников каждая девушка, желтая, черная или коричневая, повсюду на земном шаре, предлагая путникам улыбку своих уст и объятия своих обнаженных рук.

— Откуда вы?.. Как зовется ваша страна?.. Почему покинули вы ваш далекий дом? Женщины, которых вы там любили, должны были быть много красивее и умнее меня…

И Фельз, в свою очередь, стал ее расспрашивать. Где она родилась? Кто были ее родители? Много ли у ней друзей? Много ли подруг? Счастлива ли она?

На каждый вопрос она отвечала сперва поклоном, потом длинной цветистой фразой, чаще всего уклончивой. Иногда она смолкала после первых слов и смеялась, качая головой, как бы для того, чтобы сказать, что все это лишено интереса и что счастье или горе простой «нэ-сан» не стоят того, чтобы о них справлялись.

— Открытое платье, закрытая душа! — пробормотал Фельз. — Вот что опрокинуло бы мораль честных женщин моей родины, всегда готовых выставить напоказ самую интимную свою психологию. В Европе стыдливость оставлена для внешнего употребления. Здесь же…

Он улыбнулся, вспомнив китайскую цитату, которую он слышал от Чеу-Пе-и:

— «Поверх своей одежды из расшитого шелка она надевает простую рубашку». Да, таков был старинный китайский обычай. И «нэ-сан» еще следует ему.

Но все же и самые крепко замкнутые души иной раз открываются, если нечаянно нажать на одну из их потайных пружин. Фельз случайно назвал в разговоре город Осаку, где «Изольда» имела стоянку шесть недель тому назад. И маленькая скромная женщина затрепетала:

— Хе! Осака?

Фельз окинул ее вопросительным взглядом. Она объяснила, несколько смутившись:

— Я была в школе в Осаке.

Потом, после некоторого молчания:

— Когда мать продала меня, я очень горевала…

Ее лицо едва заметно передернулось. Грусть затуманила узкие глаза, косая складка пробежала от угла рта к крылышкам ноздрей. Но в то же мгновение она подавила горестную гримасу — ее сменила спокойная и вежливая улыбка.

Фельз взял почти детскую ручку, не лишенную изящества, и почтительно поцеловал ее.

«Я видел, — подумал он, — старинные лаки, которые представляли собой десять лет жизни и работы художника. И я любовался этими лаками. Но эта улыбка на маленьком личике служанки — сколько веков цивилизации, направленной к героизму и изяществу, прячется за ней»…

XXIV

…Конверт был очень узкий и длинный, запечатанный воском. Фельз, сломив печать, вынул лист шелковой бумаги, сложенной вдесятеро. Он развертывался, как папирус, и письмо, продиктованное по-французски, было каллиграфически написано тушью, кистью, более привычной к письменам Конфуция, чем к западному алфавиту.

Фельз прочел:

«Письмо невежественного Чеу-Пе-и к Фенн Та-дженну, великому ученому, высокому члену славной Академии королевства Фу-Ланг- Сэ.

Ваш младший брат Чеу кланяется вам земно. С десятью тысячами учтивостей он справляется о вашем драгоценном здоровье и берет смелость послать вам это письмо.

Ученик Тсенг-Си, отвечая Тзы [29], выразил желание: «В конце весны, когда одежды этого времени года вытканы и сшиты, пойти, погруженном в мечты, омыть руки и ноги в теплом источнике реки И, подышать свежим воздухом под деревьями У-ю, петь стихи и вернуться — вот чего я желал бы». В ответ Тзы сказал, вздохнув: «Я вполне одобряю твое желание».

В этот год Ша [30], в третий месяц войны, мой старший брат Фенн Та-дженн, свершив обряды, отправился, в мечтах, омыть руки и ноги в теплом источнике, подышать свежим воздухом под деревьями и петь стихи. Теперь ему подобает вернуться, дабы исполнить по разумному речению ученика Тсенг-Си:

«Не должно в первый месяц лета соблюдать правила, касающиеся третьего месяца весны».

И полезно перечитать наставление, данное в Ли Ки:

«В первый месяц лета не подымают для войны больших полчищ. Ибо над месяцем этим властвует Иень Ти, владыка огня».

Подумайте об этом, подумайте направо, подумайте налево. В ничтожный дом, над дверью которого висят три фиолетовых фонаря, прибыли вестники, привезшие известия с моря. И ожидаются еще вестники.

Я еще много мог бы вам сообщить. Но я должен закончить это письмо, не имея возможности выразить вам свои чувства. И младший терпеливо ждет вашего возвращения…»

Ставни были отодвинуты, и ветер с моря свободно входил в комнату. Бухта казалась взволнованной и мрачной. Волны убегали, насколько хватал глаз.

Фельз задумчиво перечитал дважды странное послание. Наконец, подняв глаза, он взглянул на море.

— Скверная погода, — сказал он вслух. — Все еще тянется хвост тайфуна… Что бы ни утверждал календарь Чеу-Пе-и, до лета еще далеко… У нас еще только двадцать восьмое мая…

И он стал считать по пальцам, но уже про себя:

«Да, 28 мая 1905 года… А это 28 мая похоже на 28 марта… Все равно, надо отправляться. Все это нужно разобрать…»

Он ударил в ладони. Тотчас же дверь скользнула в своих пазах, маленькая О-Сетсу-сан пала ниц на пороге:

— Хэй!

Хотя за последние трое суток «нэ-сан» каждую ночь приходила к Фельзу с верностью очаровательной супруги и тогда осмеливалась на самую супружескую фамильярность, она вне постели держалась, как подобает служанке. И на первый же зов она являлась поспешная, улыбающаяся и послушная.

— Я хочу… — начал Фельз.

Он остановился, желая прочесть на ее внимательном лице первое душевное движение. Будет ли она огорчена узнать сразу и неожиданно, что ее возлюбленный собирается уехать? Ойраны из Иошивары, даже совсем равнодушные, цепляются при расставании за рукав своего мимолетного гостя: этого требует кодекс вежливости.

— Мне нужна, — продолжал Фельз, — курума с двумя скороходами. Сейчас же: потому что я сейчас же хочу вернуться в Нагасаки.

— Хэй!

Она все еще была на четвереньках. Она так быстро склонила голову, чтобы отвесить земной поклон, что Фельз не успел прочесть что-либо в ее тотчас же спрятавшихся черных глазах. Когда же она поднялась, чтобы засеменить к двери для выполнения приказа господина, ее личико уже было таким, какого требовала вежливость, она улыбнулась покорно, как раз с таким оттенком грусти, какого требовали обстоятельства.

«Нэ-сан» вышла. Фельз, дожидаясь ее возвращения, собрался, сменил кимоно на крахмальную сорочку, проутюженные панталоны и вестон с узкими рукавами.

Одевшись, путешественник выглянул наружу. Дождь перестал. Но ветер продолжал гнать по небу тяжелые низкие тучи, готовые снова пролиться над полями. Несмотря на это, несколько девочек отважно бегали по пляжу, увязая в песке деревянными сандалиями. Старшая из них громко пела:

Суэмэ, суэмэ, доко итта?..

(Птичка, птичка, куда летишь?..)

Сенгэ яма э сакэ номинама.

(Лечу на гору Сенгэ, чтобы выпить там сакэ.)

Но му тча ван, но му стате…

(Выпью чашку, выпью две…)

«Быть может», — подумал Фельз, — их отцы и братья сражаются… — Но когда японцы сражаются, японки умеют петь… Так поступала Сидзука, когда герой Иогицне, изгнанный, блуждал по горам, в опасных местах, где бродят одни кабаны…»

О-Сетсу-сан, уже возвратившаяся, снова распростерлась на пороге.

— Курума достопочтенного путешественника готова…

— Прощайте, — сказал Фельз.

Он наклонился к маленькой фигурке, поднял ее и с нежностью поцеловал в губы.

Осмелев, ребенок спросил:

— Куда вы отправляетесь?

Фельз захотел испытать ее:

— На войну!

— Хе!.. На войну?

Ее ласковые глазки сверкнули:

— На войну против русских?

— Да.

Мусмэ поднялась почти горделиво. Фельз, глядя на нее, спросил:

— Хотела бы ты поехать со мной?

Она ответила тотчас же:

— О, да! Я хотела бы умереть… И семь раз воскреснуть, чтобы семь раз отдать свою жизнь за родину! (Буквальный перевод того, что я, автор, слышал из уст гостиничной служанки.)

XXV

England expects that every man will do his duty.

Nelson [31].

Колокол адмиральского судна пробил два двойных удара — десять часов на международном языке моряков.

И на всех судах, с одного конца линии до другого, раздались, как эхо, такие же звуки колокола. Эскадра — с вице-адмиралом и контр-адмиралом, в два дивизиона и шесть броненосцев — шла на восток, небольшим ходом. Небо было низкое, ветер холодный, море взволнованное, и горизонт утопал в тумане. Слева серой массой рисовался остров Тсусима.

Большая волна неслась по ветру и обдала мокрой пылью заднюю палубу «Никко»[32].

Маркиз Иорисака Садао, ходивший взад и вперед, вынужден был остановиться, чтобы вытереть глаза, потом тотчас же принялся снова за свою молчаливую прогулку.

Ют, имевший форму закругленного треугольника, был длинен и широк, без сеток и парапета, и слегка наклонен к корме, как гласис крепости. Он, в сущности, представлял собой платформу и цоколь большой задней башни. Две пушки-близнецы, выступавшие из овальной амбразуры, выбрасывали горизонтально свои колоссальные тела, подобные колоннам.

Проходя под одним из орудий, маркиз Иорисака поднял руку, чтобы приласкать звучный металл, незаметно задрожавший, как бронзовый гонг, которого коснулись пальцем.

В это мгновение кто-то прикоснулся к плечу маркиза Иорисака — кто-то, так же, как маркиз, прикоснулся к стали орудия…

— Дорогой, какие новости?

Маркиз обернулся и поднял руку в военном приветствии:

— Хэ! Это вы, кими? Как поживаете?

Капитан Герберт Ферган был в британской форме и курил оксфордскую трубку. Вместо фуражки с галунами на голове его была зюйдвестка, какую в дурную погоду носят моряки всего мира.

— Благодарю вас, хорошо, — отвечал он. — Не видно ли там чего-нибудь?

Его протянутая рука указывала на южную часть горизонта. Маркиз Иорисака сделал отрицательный жест головой:

— Слишком далеки еще. Они еще к югу от Мамесеки, более чем в шестидесяти милях отсюда… Но они приближаются… Мы концентрируем армию. Прибыли Камимура и Уриу…

Он указал на юго-запад.

— Все будет готово к полудню. И нам придется ждать еще час.

— Вы этой ночью вошли в контакт?

— Да, перехватили их беспроволочную телеграмму. А в пять часов Шигано-Мару уже видел их… Они были на высоте берегового пункта двести три, на параллели Сасебо, на восемьдесят миль к западу… Они имели направление на пролив… О, да! Они приближаются!.. Вот в эту минуту эскадра Катоака должна открыть по ним огонь. Но отсюда ничего еще нельзя слышать… К тому же канонада крейсеров — это пустяк.

Он опять ласково коснулся огромного ствола вытянувшейся над ними трехсотпятимиллиметровой пушки…

— Вот эта штучка кой-чего стоит, — сказал Ферган.

— Да, я с вами согласен…

Маркиз Иорисака говорил очень спокойным тоном. Он нисколько не нервничал, как нервничают самые храбрые люди Запада в час, предшествующий большому сражению.

— Я полагаю, — сказал Ферган, — что все сойдет благополучно. Конечно, первый момент будет тяжек… Русские — храбрый народ… Но вы сейчас стоите большего… Говорю без лести, вы достигли больших успехов… в эти последние недели.

— Благодаря вам! — сказал Иорисака.

Он устремил на Фергана взгляд, полный благодарности. Ферган слегка покраснел:

— Нет, уверяю вас! Вы преувеличиваете… Ваши усилия были блестящи. Вы сумели в вашей игре захватить всех тузов и козырей… и по справедливости должны выиграть роббер: эта победа решает участь всей войны.

— Хе! Пусть будет так.

Оба прошли несколько шагов; они расставляли ноги, сгибая их в коленях, чтобы воспротивиться качке. Броненосцы продолжали держать путь на восток. Теперь Тсусима вырисовывалась во всю длину, в милях девяти позади эскадры. А впереди был только железно-серый туман да свинцово-серые тучи.

— Это не похоже на солнце Трафальгара, — заметил, улыбаясь, маркиз Иорисака.

— Нет, — согласился Ферган. — Но при Трафальгаре солнце скрылось, когда участь боя была решена, буря началась к вечеру. А предстоящая битва, быть может, выиграна уже теперь.

— Вы слишком высокого мнения о нас, — протестовал маркиз.

Высокие трубы в мерные промежутки выбрасывали клубы черного дыма, которые ветер тотчас же рвал в клочья. А темное море отражало этот дым длинными мрачными полосами.

Отступив к башне, англичанин прислонился к ней:

— Вы будете сейчас в этой коробке, Иорисака? — спросил он. — Ведь это ваш боевой пункт?

— Да. Я командую башней.

— Если позволите, я приду навестить вас…

— Вы окажете мне большую честь… Я рассчитываю на вас. Ага! Вот и Камимура…

Он указал на едва видимые на горизонте трубы, выступавшие из моря по две и по три. Через несколько времени стали видны мачты и корпуса. Обе эскадры, идя навстречу друг другу, заворачивали на юг, чтобы тотчас же перестроиться в боевое расположение.

— Мы остаемся в главе колонны, не правда ли? — спросил Ферган.

— Само собой разумеется. Вы читали приказ? Строиться в одну кильватерную колонну: броненосцы вперед, броненосные крейсеры позади. Все двенадцать кораблей будут сразу введены в бой… И будьте спокойны. Мы не повторим сегодня тот день… десятого августа…

Он опустил глаза, и улыбка его сделалась странной, острой, с оттенком горделивой горечи. Он продолжал, говоря медленно:

— Мы не будем робки… Мы будем биться на близком расстоянии, таком близком, как понадобится… Урок этот мы затвердили…

Он внезапно поднял глаза и устремил их на Фергана:

— Мы знаем теперь, что для того, чтобы победить на море, надо готовиться методично и осторожно, а затем бросаться в бой с неистовством и безумием… Так поступали Родней, Нельсон и француз Сюфрен. Так будем поступать и мы…

Герберт Ферган отвернулся. Он не возражал. Казалось, что он с особенным вниманием следил за маневром броненосных крейсеров, вступавших в колонну. Наступило минутное молчание.

— Не откажите извинить меня… — заговорил вдруг маркиз Иорисака, — меня зовет наш друг виконт Хирата. По поводу небольшого технического дела…

Герберт Ферган тотчас же прервал наблюдение:

— Пожалуйста, идите! До скорого свидания, дорогой! Да и сам я должен спуститься вниз. Разве не время завтракать? Обедать-то, может быть, придется поздно.

И он прибавил не без юмора:

— Быть может, позднее, чем когда-либо приходилось… Как знать?..

XXVI

— Итак, наши башенки будут работать электричеством?

— Да, пока будут работать динамо. В случае аварии… мы перейдем к гидравлическому маневрированию. И, в крайнем случае, к ручному. Таков приказ.

— Он будет исполнен.

И виконт Хирата Такамори, отдав сперва честь под козырек, по-военному, затем поклонился по обычаю даймио и самураев: согнув тело под прямым углом и приложив ладони к коленям.

— Теперь разрешите откланяться.

Он пошел. Маркиз Иорисака Садао удержал его.

— Хирата, вы очень торопитесь? Еще нет полудня. Не угодно ли вам будет потолковать со мной немного?

Виконт Хирата развернул веер, который носил в рукаве:

— Иорисака, вы мне оказываете большую честь. Поистине, я не смел злоупотреблять вашими благородными минутами, и таков был мотив моей сдержанности. Я польщен вашей снисходительностью. Скажите же мне: что думаете вы об этом тонком дожде, похожем на распыленный туман. Не думаете ли вы, что он сможет мешать нам во время предстоящего боя?

Маркиз Иорисака рассеянно поглядел на туманное и бурное море.

— Быть может… — пробормотал он.

Потом вдруг, глядя в лицо собеседника, произнес:

— Хирата, простите мою неучтивость: я желал бы задать вам вопрос…

— Окажите честь, — сказал Хирата.

Он сложил свой веер и наклонил голову вперед, как бы для того, чтобы лучше слышать. Маркиз Иорисака заговорил очень медленно, голосом значительным и ясным:

— Позвольте сперва освежить некоторые, общие для нас обоих, воспоминания. Наши оба рода, хотя и часто враждовавшие в течение веков, чаще сражались бок о бок, во время многих внутренних и внешних войн. Недавно, я говорю об эпохе Великих Перемен, наши отцы вместе взялись за оружие, чтобы защитить в полном блеске власть императоров. И хотя позднее, во время событий у Кумамото, это братство оружия было нарушено, кровь, пролитая при этом славном случае, не помешала нам, мне и вам двенадцать лет спустя завязать тесную дружбу, когда мы в один и тот же день поступили на императорскую службу.

— Пролитая кровь, Иорисака, если она не вопиет о мщении, всегда служила лучшей связью двух родов, верных велениям «бушидо».

— Да, это так. Мы были, Хирата, как два пальца на одной руке. Но мне кажется, что теперь это… не совсем так. Ошибаюсь ли я? Я заклинаю вас высказать ваши чувства, оставив в стороне всякую учтивость.

Виконт Хирата поднял голову.

— Вы не ошибаетесь, — сказал он просто.

— Ваша искренность для меня драгоценна, — ответил маркиз Иорисака бесстрастно. — Простите же меня, если я отвечу на нее такой же искренностью. Хотя, при всяком случае, вы продолжали оказывать мне всяческое почтение, которого я недостоин; хотя никто не мог бы из ваших слов или действий заключить об охлаждении нашей дружбы, мне невозможно долее терпеть это, хотя бы и тайное, унижение; и я прошу вас почтительнейше объяснить мне, в чем я провинился перед вами. Таков мой вопрос.

Они глядели друг на друга в упор, оба неподвижные, одни на задней палубе, мокрой от тумана и измороси. Над их головами протянулись огромные стальные тела двух орудий. А кругом море, под ударами ветра, ревело, подымая волны…

Виконт Хирата ответил еще медленнее, чем говорил его бывший друг:

— Иорисака, вы только что повторили общие для нас воспоминания. Верьте, они не изгладились в моей памяти. Разрешите вы мне теперь напомнить другое, что, быть может, забыто вами? Вы говорили о Великой Перемене. Точно, в эту славную эпоху, откуда пошла эра «мейджи», наши племена совместно обнажали сабли за микадо против шогуна. Но разве вы забыли первоначальную причину этой борьбы? Дело шло не о верности династий. Никогда шогун не позволял себе покуситься на существенные прерогативы божественных императоров, сыновей богини солнца. Что же изменилось настолько, что столько благородных людей сразу пожелали уничтожить семивековую организацию? Произошло вот что, Иорисака: за пять лет перед тем черные корабли, пришедшие из Европы, бомбардировали Кагошиму, а шогун, вместо того, чтобы сражаться, подписал позорный мир. Такова была настоящая причина. И Япония, съевшая обиду и не запившая ее местью, одним общим порывом поднялась против шогуна, повторяя крик: «Смерть чужеземцам! Смерть чужеземцам!» Так кричали наши предки, маркиз Иорисака! Так кричали они на всех полях сражения, пока микадо не был восстановлен в своей первоначальной власти. Так кричали мои предки, так кричали они еще в кровавый день Кумамото, когда восстал против новой власти, столь же немощной, как и прежняя, они шли за Сайго, который обещал им смыть общий позор победой или смертью. Так кричу я сегодня. Потому что я законный наследник этих мертвецов. Их памятные таблички никогда не покидали моего пояса. Все тридцать лет, которые я живу, я дожидаюсь часа воздать должное этим табличкам — кровавое возлияние! И вот этот час пробил! Иорисака, простите меня за слишком пространную речь. Но я не сомневаюсь в том, что вы получили полное удовлетворение. Конечно, вы ничем не провинились передо мной. Да и что значило бы для вас суждение ничтожного даймио, лишенного мудрости? Но я открыл вам мое сердце, и вы прочли в нем, как в книге, напечатанной отчетливыми и черными китайскими письменами: я ненавижу иностранцев всей силой моей ненависти. Вы же, точно также ненавидевший их некогда… теперь любите их. Не приняли ли вы мало-помалу их нравы, их вкусы, их идеи, даже их язык, на котором вы беспрестанно говорите с этим английским шпионом, якобы нашим другом? Я далек от смелости порицания! Все, что вы делаете, очевидно, хорошо. Но наши противоположные чувства роют между нами пропасть, которую ничто не сможет заполнить.

Виконт Хирата смолк. Маркиз Иорисака не возразил тотчас же. Он выслушал до конца, не моргнув, не отводя взгляда. Наконец, подумав несколько минут, он широким жестом обвел южный горизонт, исчезавший в тумане и смутном дыме, и спросил убежденным тоном:

— Хирата, не видите ли вы там что-то? Уже прозвонили полдень, если не ошибаюсь… Да. В таком случае, эти вертикальные облака, должно быть, дымки русских труб. Вот он, приближается чужеземец, Хирата… Чужеземец, которого вы так сильно ненавидите…

Он улыбался, и его полузакрытые глаза казались двумя черными косыми черточками.

— …Чужеземец, которого вы так ненавидите… Кстати, Хирата, ознакомились ли вы с секретными приказами?.. Тактика сильно изменена, не находите ли вы?.. В особенности, что касается артиллерии…

— Да.

— Да! Сильно изменена! Стрельба не будет больше рассеянной, как прежде. Огонь будет сосредоточен на голове неприятельской колонны… Кроме того, чтобы оградиться от аварий передаточного механизма, отдельным батареям дана широкая самостоятельность… Эта попытка очень смела… Быть может, мы не отважились бы на нее, если бы указания из европейского — английского — источника не убедили адмирала в несомненном успехе, который доставит… такого рода наша отвага. Знаете ли вы, Хирата, кто добыл эти указания? Кто добился их или похитил их, силой или хитростью, отважно, настойчиво, кропотливо? Это я, Хирата! Может статься, что вы ненавидите чужеземца так, как утверждаете. Может статься, что я люблю его так, как вам это кажется. Но может также быть, что такой его друг, как я, страшнее ему такого врага, как вы…

Виконт Хирата нахмурил брови.

— Иорисака, — сказал он, — моя глупость так велика, что вы не смогли, как я вижу, уловить подлинный смысл моих слов. Конечно, для русского флота вы более опасный противник, чем я. И никогда в голову мне не приходило оскорбительное предположение, что вы не знаете, как вам лучше исполнить ваш долг и принести пользу в согласии с намерениями императора. Но вы подобны тем искусным мастерам, которые убивают без гнева, хотя и ошибочно. Сегодня я буду убивать менее умело, чем вы. Но я буду убивать с опьянением. И мое неистовство не может дружить с вашим равнодушием.

Маркиз Иорисака скрестил руки:

— Ужели вы полагаете, — заговорил он почти шепотом, — что мое равнодушие есть что-либо иное, нежели маска, под которой кипит неистовство, быть может, большее, чем ваше? Хирата, я думал, что ваши глаза умеют лучше видеть!

…И вдруг маркиз Иорисака отрешился от своего спокойствия:

— Я полагал, что ваши глаза смогут читать во мне! Мое фальшивое лицо было только для европейцев. А вы обмануты им, вы благородный японец! Виконт Хирата, ваши предки пали при Кумамото, и вы помните их, и благочестиво чтите их памятные таблички… Но неужели не поняли вы, какой урок они дали нам своим поражением и смертью? Урок терпения и осторожности! Урок хитрости! Время сражений, выигранных одним только лезвием меча, прошло безвозвратно. Чтобы победить чужеземцев, мы пошли оба в школу. Но то, чему мы учились там, было пустяком. К тому же и учились мы плохо. Наши японские мозги не усваивали европейское преподавание. И я быстро почувствовал необходимость приобрести европейский мозг, чего бы это нам ни стоило. Я постарался добиться этого; и, быть может, добился… не без утомления и тяжких мук! Таких тяжких, о которых никогда никто не узнает… Но это было необходимо для освобождения и прославления империи. Я говорю вам, Хирата: тысячу раз кровь заливала мое лицо краской, когда мне приходилось преступать наставления даймио для того, чтобы лучше подладиться под дух европейской образованности. Но я припоминал тогда больных, которым врачи прописывают грязевые ванны, из которых они выходят здоровыми и исцеленными. Теперь я вылезаю из моей грязи. Я выхожу исцеленным от моей былой слабости и — сильный для предстоящей мне борьбы. И я ни о чем не жалею. Но я не ожидал, что, выполняя свой долг, заслужу презрение бывшего друга.

Глаза виконта Хирата сверкнули, и голос зазвучал суше:

— Я уже сказал вам, Иорисака, что нет разговора о презрении. Я беру смелость повторить вам это. Я высоко ценю патриотические побуждения, руководящие вами. Но сами вы только что заявили: ваш мозг перестал быть японским, чтобы стать европейским. Мой грубый мозг никогда не сумеет подражать вашему. Поэтому наши усилия понять друг друга будут тщетны. Теперь, когда все сказано, не кажется ли вам излишним продолжать разговор?

— Еще одно только слово, — сказал Иорисака. — Я осмеливаюсь задать вам еще один, последний вопрос. Хирата, сейчас, в этом Тсусимском проливе, мы одержим большую победу. Предпочли ли бы вы, чтобы вместо победы было поражение, лишь бы все сегодняшние японцы были подобны японцам при Кумамото?

— Я слишком невежествен, чтобы ответить вам согласно с мудростью, — отвечал Хирата Такамори. — Но разрешите мне, в свою очередь, смиренно задать вам вопрос: уверены ли вы, что мы будем, как вы утверждаете, победителями? А если мы будем побеждены, представляете ли вы себе прозвище, которое даст нам Европа за наше смешное и бесплодное подражание?

— Да, — ответил маркиз Иорисака. — Европа назовет нас обезьянами. Но мы не будем побеждены.

— Сам Иохитснэ бывал побежден.

— Но мы не будем.

— Я верю вам на слово. Мы победим. Но после?

— После?

— После боя? После подписания мира? Вы вернетесь, Иорисака, в ваш дом в Токио. Вы принесете туда ваш европейский мозг, ваши идеи, ваши нравы, ваши европейские вкусы. И так как вы будете прославленным героем, японский народ, соблазненный вашим славным примером, станет подражать вашим вкусам, вашим нравам, вашим идеям…

— Нет, — сказал Иорисака. — И еще раз: нет!

XXVII

От носа до кормы и от спардека до трюма — острый и пронзительный звук японских труб подавал сигнал: «К бою готовься!» Иорисака Садао, подняв люк, вошел в заднюю башню.

— Смирно!

Унтер-офицер, вытянувшись, взял под козырек. Люди повернули к начальнику двенадцать почтительно улыбающихся лиц.

— Вольно! — скомандовал Иорисака.

И он приступил к краткой, но подробной проверке.

Башня представляла собой низкую камеру, без дверей и окон, шестиугольное помещение, длиной в десять метров, шириной в восемь, покрытое толстой сталью. Казенные части двух огромных орудий заполняли три четверти пространства; остальное было занято люльками, прицельными и зарядными аппаратами, подъемными механизмами, трубами гидравлическими и сжатого воздуха, электрическими проводами и всей железной, медной и бронзовой путаницей, которая необходима для управления двумя морскими пушками самого крупного калибра. Шесть лампочек накаливания окутывали каждую деталь этих механизмов дробящимся и резким светом без теней. Дневной свет придавал только голубоватый оттенок, проходящий сквозь кольцеобразное отверстие двойной амбразуры, между броней и телом орудия.

Иорисака Садао обошел оба замка, пристально осматривая каждую мелочь и глядя в лица команды. Потом, дойдя до середины лесенки, он поднялся на ее три ступеньки и сел на командное сиденье. Его голова таким образом была выше блиндированного потолка, который над ней образовывал как бы каску, тоже блиндированную. Защищенный таким образом от неприятельского огня, Иорисака Садао видел все «поле» сражения через три отверстия, оставленных в его блиндаже-каске…

Севши, он сперва наклонился и окинул взглядом всю башню под собой, неподвижную, насторожившуюся… Ощущение необычайной силы исходило от этого мощного механизма и тринадцати людей, бывших его живой плотью и нервами. Начальник, командовавший всем этим, поистине, держал в руках своих молнию, страшнее небесной. Иорисака Садао сжал кулаки от охватившего его прилива гордости. Потом, тотчас овладев собой, он поднял голову и взглянул на отверстие каски по очереди — слева направо.

Море все волновалось, мутное, взрытое, мрачное, под непроницаемым саваном тяжелых туч…

Эскадра переменила направление. Теперь она шла на запад к Тсусиме, и каждый корабль старался точно сохранить свое положение и держать интервал в 400 метров. Колонна растянулась более чем на три морских мили, начиная от «Миказы», шедшего головным кораблем, до «Ивате», замыкавшего строй. «Никко» шел за «Миказой», «Шикишима» за «Никко», и за этим первым дивизионом, которым командовал лично старый Того, остальные шли в превосходном порядке: эскадра Камимуры, эскадра Симамуры, броненосцы, броненосные крейсера, вся морская сила империи… Глядя по направлению кормы, Иорисака видел в пенистой полосе кильватера высокие серые силуэты с вырисовывающимися пушками.

— Поворачивай! Башня налево! Стоп! Башня направо!

Электрический мотор глухо зарокотал, и послушная, как игрушка, гигантская башня повернула справа налево и слева направо, унося в своем вращеньи, без шума и толчков, как соломинки, людей, машины, орудия, броню… Перед глазами Иорисака горизонт пробежал как полотнище движущейся панорамы. Слева показалась далекая эскадра, вся в дымных султанах — крейсерская эскадра Дэва, а за ним — Уриу… Справа туман стоял завесой, и неприятель, хотя уже близкий, был невидим.

Колокол пробил сперва двойной удар, за ним простой, половина третьего. Труба сыграла три длинных звука, потом два коротких:

— С правого борта к бою готовься!

Иорисака передал приказ, и башня повернулась к предполагаемому противнику…

— Заряжай!

Сухо щелкнул затвор зарядного механизма. Прислуга работала быстрыми и точными движениями. Открылись казенные части, черные маслянистые отверстия пороховых камер поглотили снаряды, закрылись замки… Иорисака Садао, с хронометром в руках, улыбнулся: двадцать четыре секунды, почти рекордное время. Пусть русские сделают лучше, если смогут…

Снова воцарилась тишина. В отверстия блиндированной каски не было видно ничего, кроме тумана и моря. Иорисака Садао терпеливо перестал смотреть… Он взял телеметр и проверил его внимательно. Зеркала не были совсем параллельными: он исправил эту неточность. Телеметр броневой башни — не слишком уж точная штука. Но если перестанут действовать телеметры рубки, как десятого августа… Что ж: за отсутствием сабли герой Иохитснэ не пренебрегал веером!

Иорисака Садао поставил телеметр и опять поднял голову. Ужели туман не рассеется, наконец? Ага! Новое дело! Сигнал был поднят на дриссах — головной «Миказа» круто поворачивал влево…

Зазвенел электрический звонок. На сигнальной доске зажглись две лампочки: стрелки завертелись. Трубачи всей эскадры еще раз сыграли сигнал. Иорисака Садао, выпрямившись вдруг на сиденьи, скомандовал:

— С левого борта к бою готовься! Башня налево! Четвертая скорость!

Башня уже вращалась послушно…

— Дистанция семь тысяч триста метров. Вправо пять! Стоп!

Два грандиозных жерла поднялись. Иорисака Садао наклонился вперед, исследуя пристальным взором ту смутную линию, где небо сливалось с морем… Да… прямо к югу… среди густых туч, собравшихся на горизонте, подымались черные завитки — три, четыре, пять, в правильных промежутках… семь, восемь… и еще… Двенадцать, пятнадцать, двадцать, тридцать…

Раздался телефонный звонок. Иорисака взял трубку:

— Алло! Да… Адмирал телеграфирует?..

Он наклонился, глядя в лицо команды, и повторил:

— Адмирал телеграфирует:

«Спасение империи зависит от исхода боя. Пусть каждый исполнит свой долг!»

На этот раз голос, менее спокойный, дрожал чуть приметно…

Но в то же мгновение он овладел собой:

— Двадцать четыре градуса! Целься в головной корабль… Да, двухтрубный, слева… Внимание!

Иорисака Садао при помощи своего телеметра проверил расстояния, указанные на сигнальной доске: 7100!.. 6800!.. 6400!..

Он прервал на секунду свои вычисления… Там, на неприятельских судах, теперь отчетливо видных, сверкнули внезапные молнии: русские открыли огонь… Быть может, слишком далекий…

…6000 метров.

Он было приостановил вычисления… Меньше чем в ста метрах от «Никко» поднялся огромный столб воды и медленно падал дождем — первый снаряд, ударившийся в море, первый снаряд, выпущенный в этот решительный день Западом против Востока… Иорисака презрительно взглянул на белый высокий призрак, рассеявшийся в тумане. Стреляли плохо…

…5900! Расстояния на сигнальной доске точно совпадали с показаниями телеметра.

Другие снаряды рвались тут и там, все недолеты… Да, русские стреляли очень плохо. Прошла бесконечная минута. Наконец, сильное жужжание, подобное гудению чудовищной пчелы, возвестило перелет… И как бы в ответ на ожидаемый сигнал тотчас вслед за этим перелетом раздался первый японский выстрел…

— Пять тысяч семьсот метров… — голос, отчетливый в каждом слоге, назвав расстояние, скомандовал: — Открой огонь!

Сиреневатый отсвет, проникавший сквозь двойную амбразуру между броней и телом орудий, внезапно превратился в ослепительное пурпурное сияние: из жерла вырвались два огромных пламени, длиной в двадцать метров, и красные как кровь… Ужасный толчок потряс башню. Гром, с которым не может сравниться никакой земной шум, разодрал слух, оглушив и почти опьянив на несколько секунд всю команду. И колоссальные затворы, каждый весом в несколько полевых орудий, отскочили на три фута и тотчас же стали обратно на свои места. И уже голос Иорисака Садао, холодный и ясный, восстановил среди орудийной прислуги ясность и хладнокровие:

— Пять тысяч шестьсот метров! Беглый огонь!

XXVIII

Герберт Ферган заслонился руками, сложенными лодочкой, и закурил папиросу. Он стоял снаружи рубки, чтобы не увеличивать тесноту стальной комнаты, в которой двигались командир броненосца и офицеры, заведывающие маневрами судна и стрельбой. Стоя на мостике, никем не защищенный, он флегматично глядел на то, как кругом рвались русские снаряды. Он был храбр. Раскурив, как следует, папиросу, он снова взял бинокль и стал наблюдать схватку двух эскадр. Он разглядывал неспешно, подробно, с профессиональным любопытством подмечал знаки утомления, подаваемые тем или другим из неприятелей. Вот развороченная броня, сломанная мачта, разлетевшаяся вдребезги оснастка. Там — поваленная труба, разнесенная башня, снесенная рубка. Профиль судов, прежде ясно вычерченный, теперь искажался, как бахромой покрывался обломками и обрывками. Порой Ферган опускал бинокль, открывал записную книжку и, взглянув на часы, делал заметки. Орудия ревели без остановки и так громко, что оглушенные уши уже больше не страдали от их рева. И только — по яркости огневого сверкания, которым «Никко» окутывался в правильные промежутки, Ферган мог судить о том, что его боевая сила еще не пострадала. Напротив того, русские суда уже реже вспыхивали — как прогоревшие наполовину дрова, которые уже не выбрасывают искр. Герберт Ферган повернулся на каблуках и окинул взором весь окрестный горизонт. Две враждебных колонны бежали параллельно на восток, одна правильная и маневрирующая в порядке, другая — беспорядочная, готовая рассыпаться. События оправдали предсказания: Рождественский не выдержал боя с Того. Карандаш Фергана занес в записную книжку: «2 час. 35 мин., бой выигран». «Ослябя» подбит и прекратил огонь. «Суворов» выведен из строя. У «Никко» никаких важных повреждений»… Герберт Ферган улыбнулся. Не потому, что японская победа была ему по сердцу… Но потому, что эскадра Того была в сущности английской эскадрой, построенной в Англии, обученной по английским методам и принципам… И его британское самолюбие гордилось этим успехом, в котором была значительная доля его национального участия…

— All right! Меньше, чем через час все будет кончено. Но надо прожить до тех пор!..

…Снаряд — шестой или седьмой — разорвался на спардеке, разбросав несколько трупов.

Ферган бесстрастно нагнулся: палуба, еще недавно чистая и отполированная, как паркет гостиной, теперь представляла из себя хаос, где смешивались какие-то неопределенные, развороченные предметы. Кровь… Части человеческого тела, красно-белые внутренности… Огонь, пожиравший эти обрывки… Но вода пожарных насосов еще боролась победоносно с пламенем, и не оскудевал орудийный грохот. Изорванный, опустошенный, израненный, броненосец продолжал все также извергать смерть в лицо врагу. И Ферган, окинув взглядом все эти раны, зияющие, но поверхностные, повторил фразу, только что занесенную в записную книжку:

— У «Никко» никаких важных повреждений.

Когда он произнес эти слова, офицер, выскочивший из рубки, задел его мимоходом и, вежливый, несмотря на горячку момента, поклонился, чтобы извиниться…

— Э, Хирата! Дорогой друг! Куда вы так спешите?

Хирата уже спускался с лесенки мостика. Он остановился вежливо, чтобы удовлетворить любопытство английского гостя:

— Восстановить связь командования с задней башней.

Герберт Ферган не расслышал последнего слова. Снаряд большого калибра разорвался у самой рубки.

Ферган почувствовал ужасный грохот, увидел ярко-желтый туман, более ослепительный, чем солнце… И, силясь подняться, увидел…

Нет, он, Герберт Ферган, не увидел того, что было минуту назад… Не было больше ни мостика, ни рубки… Был металл — железо, медь, бронза… спутанные, смешанные… Металл в лохмотьях, в клубках, в тонком кружеве. Он еще был красен от пламени, местами черен от пепла. Ферган с трудом отдал себе отчет: снаряд все унес, все расплавил… И все умерли: командир, артиллерийский офицер, офицер, заведывавший маневрированием… все, кроме него, Фергана, которого отбросило метров на десять. Совсем рядом с ним голова, отрезанная очень чисто, как косой, валялась в коричневой луже. Она улыбалась, срезанная так быстро, что ее мускулы, парализованные ударом, не успели прекратить улыбку…

Наконец, поднявшись, Ферган заговорил… И удивился, что голос его еще способен звучать:

— Все, да все умерли… Постой? Нет, не все…

На раскаленной еще куче обломков, среди пламени, показался фантастический человек. Непонятно за что зацепившийся, он наклонился над рупором, уходившим в трюм корабля, к центральному посту, и в эту зияющую трубу кричал командные слова, которые исполнялись людьми, укрытыми в глубине и не подозревавшими, должно быть, в каком положении находится человек, заменяющий им глаза, уши и разум, продолжавший под угрозой быть поглощенным пылающим костром, вести к победе все еще сражающийся броненосец. Нет, не только от отблесков огня, от крови… краснел его черный мундир…

Герберт Ферган, еще шатаясь, широко раскрытыми глазами смотрел на японского офицера, стоявшего на четвереньках на своем пылающем пьедестале. Очевидно, и его взрыв снаряда сбросил с мостика. Но он, Хирата Такамори, почерпнул в своей чудовищной энергии, в гордости расы даймио, более стоической, чем Зенон и его школа, сверхчеловеческую силу сбросить это ошеломление и кинуться к важнейшему пункту боя…

Ферган в смущении почувствовал, как краска заливает его лицо: японец сделал это в то самое время, когда он, англичанин, хотя и не раненый, лежал без чувств, ошеломленный…

Герберт Ферган резко повернулся и пошел к корме, шагая медленно, выпрямив грудь, стараясь, ради чести Англии, держать себя не хуже, чем виконт Хирата Такамори…

XXIX

— Вы думали, что обманули его? Но если он только притворялся, что обманут, кто же из вас двоих одурачен?

— Четыре тысячи четыреста метров!

Маркиз Иорисака, не отрывая глаз от окуляров телеметра, не обернулся на стук. Герберт Ферган вошел и, не желая стеснять орудийную прислугу, остановился на трапе, неподвижный и немой.

— Четыре тысячи двести…

Оба гигантских орудия загремели залпом. Ферган от неожиданности закачался, как раненый, и удержался за стойку.

— Четыре тысячи…

После тридцати минут боя здесь ничто не изменилось — ничто, кроме того, что один человек, только что еще бывший живым, теперь был мертв. Его труп лежал на стальном полу с разбитой головой: гаечный ключ, сорванный со своего гнезда ударом снаряда, пробил ему череп. Оставшиеся в живых вылили на него ушат воды, чтобы… не по крови… чтобы не скользко было двигаться по полу…

Сигнальная доска не действовала больше, и башня, предоставленная сама себе, сражалась, как могла, наугад. Иорисака Садао был теперь рад, что в качестве последней струны у него остался телеметр, который один позволял ему, хотя бы кое-как и приблизительно, судить о изменении расстояния и направления.

— Четыре… пятьсот!

Опять раздался двойной грохот. На этот раз Ферган наклонился вперед и выглянул через кольцеобразное отверстие амбразуры… Вдали, силуэтом на светлом горизонте, рисовался русский броненосец, изрешеченный и израненный. Столбы воды взлетали перед ним, вздымаемые недолетами. Ферган различил два столба более высоких, чем остальные, и понял, что это снаряды из их башни, не долетавшие до цели…

— Ладно! — пробормотал он. — С русских довольно! Они удаляются… — И в то же время он подумал, что управление стрельбой было теперь довольно затруднительным: нет больше рубки, нет офицера-телеметриста… Плохие условия для получения действительного процента поражения в минуты, когда враг решил поспешно уйти с поля сражения.

Что враг уходил, было ясно. Через отверстие амбразуры Ферган видел, как головной неприятельский корабль переходит направо. Он держал направление на хвост японской колонны, чтобы обогнуть ее и бежать к северу, под покров все еще не рассеивающегося тумана. Но Того, парируя этот маневр, уже сам поворачивал влево. И «Никко», повторяя рулевое движение адмирала, пошел в кильватер «Миказы».

— Прекрати огонь! Башня направо!

Русские броненосцы поравнялись с арьергардом. Приходилось вести бой справа. Все условия стрельбы изменились, и приходилось заново создавать все вычисления.

— Хэй!

Два канонира, оставив свои места, бросились вперед, к сиденью командира. И Ферган инстинктивно бросился с ними…

Маркиз Иорисака соскользнул на землю — без крика, без стона. Из плеча его, ужасно разодранного, струился такой поток крови, что его желтое лицо сразу позеленело.

Очевидно, осколок снаряда ударил его через одно из отверстий каски, хотя в башне ничего не было слышно из-за царящего снаружи шума…

Люди с помощью Фергана положили начальника между орудий. Он еще не был мертв. Он сделал знак и сказал — неслышно, но понятно всем:

— По местам!

Люди повиновались. Один Ферган остался, склонившись над лицом умирающего.

Тогда произошло странное событие…

Унтер-офицер башни подбежал: ему принадлежала честь заместить начальника.

Он перескочил через распростертое тело, поднял телеметр, выскользнувший из окровавленной руки и, готовый подняться на командное сиденье, стал поворачивать в руках инструмент с нерешительным видом человека, сознающегося в своем неумении… И Ферган, несмотря на свою искреннюю печаль, улыбнулся:

«Бог знает, как он будет им пользоваться!..»

Тогда маркиз Иорисака с напряжением поднял правую руку и прикоснулся к унтер-офицеру. Тот обернулся.

Голова умирающего сделала для него движение справа налево… Мол: «Нет! Не вы!»

И мутнеющим взором японский офицер уставился на английского офицера:

— Вы!

Герберт, удивленный, откинулся.

— Я?..

Он опустился на колени около Иорисака Садао и заговорил тихо, как говорят с больным, который бредит:

— Кими, я англичанин, нейтральный…

Он повторил дважды, выговаривая очень ясно:

— Нейтральный… нейтральный…

Но вдруг он смолк, потому что побледневшие губы шевелились, и хриплое бормотанье выходило из них, сперва смутное, но затем все более ясное и твердое, отдельные слоги… слова-песня:

…Время цветущих сакур

Еще не прошло.

Но цветы опадут и развеются

В то время, как любовь тех,

Кто глядит на них,

Достигнет расцвета страсти…

Герберт Ферган слушал — и вдруг внезапный холод сковал его жилы…

Почти мертвые глаза не отрывали от него своего взора, неподвижного и мрачного, в котором, казалось, светился отблеск какого-то былого видения. Голос, усиленный чудом энергии, продолжал петь:

— …Он сказал мне:

«Мне снилось сегодня,

Будто косы твои опутали мою шею,

Как черное ожерелье обнимали они мою шею

И спускались на грудь мне…»

Бледнее, чем сам Иорисака, Герберт Ферган отступил на один шаг; он отворачивал голову, чтобы уклониться от ужасного взгляда. Но он не мог уклониться от голоса, более ужасного, чем взгляд.

Голос звучал, как хрусталь, готовый разбиться. Кровь прилила к щекам Фергана и залила все лицо стыдом унижения, клеймом полученной пощечины.

Голос закончил торопливо, как неумолимый заимодавец, который властно требует возврата долга:

…Я ласкал их, и они нас соединили.

И, прильнув устами к устам,

Мы были как два лавровых дерева,

Растущих из одного корня…

Голос угас. И только взгляд упорствовал, бросая в последней вспышке приказ — ясный, непреложный, неотразимый.

Тогда Герберт Ферган, опустив глаза в землю, уступил и повиновался.

Из рук унтер-офицера он взял телеметр. И он взобрался по трем ступенькам лесенки и сел на место командира…

Справа, один за другим, появились русские броненосцы. Они удалялись поспешно…

— Джентльмен должен расплачиваться!.. — пробормотал Ферган.

Он откашлялся. Его голос раздался хрипло, но отчетливо, уверенно:

— Шесть тысяч двести метров! Восемь делений налево… Огонь!..

В мгновенном молчании, предшествовавшем грохоту выстрела, под лесенкой послышался едва уловимый звук. Маркиз Иорисака завершил свою жизнь без стона, без содроганий, сдержанно и пристойно. Но перед тем, как закрыться навсегда, его уста прошептали два японских слога, два первых слога имени, которого он не закончил:

— Митсу…

XXX

…С кучи обломков, которая осталась на месте мостика и рубки, снесенной одним снарядом, виконт Хирата Такамори в последний раз наклонился над отверстием рупора и кинул последнее приказание, завершавшее день и окончательно превращавшее бой в победу.

— Прекратить огонь!

На грот-мачте «Миказы» развевался и сверкал сигнал Того, подобный радуге после грозы. В зените, посреди мрачных туч, голубой прорыв в облаках принимал форму крылатой Победы.

Крики неслись с одного судна на другое быстрее, чем несется северо-западный ветер, когда бушует осенний муссон: торжествующий крик Японии-победительницы, крик торжества древней Азии, навсегда освободившейся от европейского ига:

— Тейкоку банзай!

— Да живет вечно империя!

Хирата Такамори трижды повторил этот возглас. Потом, развернув сухим движением веер, не покидавший его рукав, он обвел весь горизонт с юга на север и с востока на запад взглядом невыразимой гордости. Прекрасен был этот час и опьянял сильнее, чем тысяча чаш сакэ. Тридцать три года со дня появления на свете бессознательно ждал Хирата Такамори этого часа. Но для высокого опьянения, которое охватило его теперь и как бы погрузило в море чистого алкоголя, тридцать три года не были слишком долгим ожиданием:

— Тейкоку банзай!

Крик этот смолкал, возобновлялся опять, удваивался, рос. Вдоль линии броненосцев пробегала миноноска «Татсута». На ее мостике офицер повторял приказ:

«Славные добродетели императора и незримое покровительство его предков дали нам полную и окончательную победу. Всем, совершившим свой долг, поздравление!»

В это мгновение солнце, пробившись наконец сквозь облака и дым, показалось, касаясь горизонта на западе.

Оно показалось совершенно красное, похожее на чудовищный шар, цвета огня и крови, который катит сквозь лазурь Небесный Дракон… Похожее на диск, царящий на знамени империи… И оно окунулось в море.

Хирата Такамори глядел на него. Оно было, как символ родной Японии. Оно ласкало последней сверкающей лаской поле битвы, где было пролито столько крови ради славы империи Восходящего Солнца.

Вновь подбежала «Татсута» и просигнализировала.

— Свобода маневрирования на ночь… Сбор утром в Матсусиме.

— Слушаю, — ответил Хирата.

— Адмирал желает знать имя офицера, принявшего командование на «Никко» после разрушения рубки?

— Это я: виконт Хирата… Хирата Шисхаку!..

Он не назвал своего имени, а только фамилию и название рода, чтобы и предки его получили должную долю в той чести, которая выпала на долю потомка.

Суда уже удалялись друг от друга.

— Виконт Хирата, — крикнул офицер «Татсуты», — мне приятно объявить вам особенное удовлетворение адмирала и его намерение отозваться о вас с похвалой в докладе божественному императору.

Не отвечая, виконт Хирата склонился до земли. Когда он поднялся, «Татсута» уже отошла далеко.

Трубач пробирался по палубе, перескакивая с лесенки на лесенку. Хирата Такамори подозвал его и отдал приказ трубить вечернюю зорю…

— Пусть положат мертвецов с подобающим им почтением на кормовой палубе.

Ночь спускалась теперь быстро. Зажгли огни. Хирата Такамори, сложив на время обязанности заместителя командира, сошел с мостика и стал обходить электрическую сеть. Большинство проводов было оторвано. Но уже повсюду были восстановлены временные проводы, и освещение было почти нормальным.

Закончив обход, Хирата вышел на кормовую палубу и, дважды поклонившись по старинному обычаю, стал обходить покойников…

Их было тридцать девять. Их положили бок о бок в два ряда, под стволами гигантских пушек. Здесь покоились они; их тела были собраны и зашиты в мешки из серого холста, а их спокойные лица улыбались в лунном свете.

Два квартирмейстера, с фонарями в руках, освещали каждое лицо. Мичман почтительным голосом называл имена. Он прошел сперва перед тремя пустыми мешками. Не нашли и следов командира и офицеров, бывших с ним в рубке.

Перед четвертым мешком мичман произнес:

— Капитан Герберт Вильям Ферган.

Хирата Такамори наклонился. Английский офицер был ранен осколком шрапнели под подбородком, в самое горло. Обе сонных артерии были перерезаны.

— Где он был убит? — спросил Хирата.

— В башне трехсотпятимиллиметровых.

— Хе!.. Умирают повсюду!

Таково было надгробное слово Герберту Фергану.

Перед пятым мешком мичман произнес:

— Лейтенант Иорисака Садао.

Хирата Такамори остановился, как вкопанный, открыл рот, чтобы говорить, но не произнес ни слова.

Глаза маркиза Иорисака Садао были широко открыты. И казалось, что эти глаза еще смотрят… прямо перед собой, презрительно, горделиво, торжествуя…

Шагая скорей и уже менее ровным шагом, виконт Хирата обошел оба ряда покойников.

Мичман, откланявшись, собрался уйти. Виконт удержал его, назвав его по имени:

— Наримаза, не окажете ли вы мне честь пройти со мной в мою каюту?

— Почтительнейше повинуюсь, — ответил учтиво мичман.

Они спускались вдвоем. По знаку виконта, мичман сел на корточки. Циновки не было — современная дисциплина не допускает на военных судах рисовых циновок, легко воспламеняющихся. Но Хирата бросил на поле две удобных подушки черного бархата.

— Извините мою неучтивость… — сказал он. — Я позволю себе при вас отдать распоряжения насчет ночной смены.

— Прошу вас, не стесняйтесь, — сказал мичман.

Вошли унтер-офицеры и боцманы, которым виконт отдал приказы. И когда все ушли, Хирата Такамори взял кисть и начертал на двух листках своего блокнота несколько каллиграфических письмен.

— Прошу еще раз извинить меня, но все это было необходимо, — сказал он.

Он вырвал два листка из блокнота и протянул их мичману.

— Это вам, если вы удостоите меня быть исполнителем моей последней воли.

Удивленный, мичман устремил свой взор на начальника.

— Да, — сказал Хирата Такамори. — Я сейчас убью себя, Наримаза. И я буду вам очень благодарен, вам, отпрыску хорошего рода самураев, если вы согласитесь помочь мне в моем харакири.

Молодой офицер больше не удивлялся, он воздержался от каких бы то ни было неучтивых вопросов.

— Вы оказываете большую честь мне и моим предкам, — сказал он просто.

— Я очень счастлив служить вам.

— Вот моя сабля, — сказал Хирата.

Он вынул из лаковых ножен превосходный старинный клинок, гарда которого была из кованого железа в виде дубовых листьев. Он завернул клинок шелковой бумагой и протянул его Наримазе.

— Я почтительнейше в вашем распоряжении, — сказал мичман, принимая саблю.

Хирата Такамори сел лицом к своему гостю и заговорил, как того требовала вежливость:

— Наримаза, так как вы согласились содействовать мне в этой церемонии, то должно, чтобы вы узнали причину. Этим утром, во время разговора, которого удостоил меня маркиз Иорисака, мой слабый ум заставил меня произнести разные слова, которые я теперь считаю несправедливыми. Я полагаю, что эти слова должны быть стерты.

— Я не стану противоречить вам, если вы находите, что так должно.

— Не откажите же подождать, пока я приготовлю все, что нам должно сделать.

— Я почтительнейше слушаю вас.

К каюте примыкала уборная. Виконт Хирата прошел туда, чтобы надеть установленную обрядами одежду.

Он вернулся.

— Право же, — сказал он, — я смущен вашей любезной снисходительностью.

— Я едва ли выполняю, что должен, — возразил Наримаза.

Виконт Хирата опять опустился на колени около своего гостя. Теперь он держал в правой руке кинжал, обернутый шелковой бумагой, как и сабля. Он улыбнулся:

— Я радуюсь, что могу умереть сегодня в свое удовольствие, — сказал он. — Наша победа так полна, что империя свободно может обойтись без одного из своих подданных, в особенности без самого бесполезного.

— Я поздравляю вас, — сказал мичман. — Но я не могу согласиться с вашей скромностью. Я, наоборот, думаю, что ничто не могло бы вознаградить империю за предстоящую ей потерю, если бы тот безукоризненный пример, который вы даете нам всем, не искупал почти совершенно горесть утраты.

— Я вам весьма обязан, — сказал Хирата.

Он отвернулся и очень медленно обнажил клинок кинжала.

— Пример маркиза Иорисака значительнее моего… — сказал он.

Он попробовал пальцем острие клинка. Бесшумно поднялся мичман с бархатной подушки и, стоя сзади виконта, схватил обеими руками эфес сабли.

— Да! Много значительнее, — повторил виконт Хирата.

Он сделал почти незаметное движение. Наклонившись, Наримаза не увидел более клинка кинжала. Живот был вскрыт самым правильным образом. Кровь уже текла.

— …Много значительнее, поистине, — повторил еще раз виконт Хирата.

Он говорил совершенно отчетливо, хотя и слабым голосом. Угол рта чуть-чуть поднялся, знак жестокого страдания, мужественно скрываемого.

Отставив правую ногу и согнув левую в колене, Наримаза сразу выпрямил напряженную пружину мышцы спины, груди и рук. Голова виконта Хирата Такамори, отрезанная одним ударом, упала на пол.

И сабля поднялась в следующее мгновение, уже розовая от крови.

XXXI

Жан-Франсуа Фельз отпустил куруму у подножия лестницы, которая подымается по склону холма в предместьи Диу Джен-джи.

Шел дождь. От Моги до Нагасаки дождь не переставал. Четыре часа подряд оба скорохода шлепали по грязи и лужам, не замедляя рыси и не прерывая путешествия, останавливаясь только у дверей чайных домиков, чтобы напиться, и у дверей сапожников сменить сандалии. В город вошли они хорошей рысью, разбрызгивая грязь по тротуарам улицы Фуна-Дайку. Обычная толпа наполняла торговый квартал. Сплошное стадо зонтов покрывало улицу.

Но лестница Диу Джен-джи, как всегда, была пустынна. И Фельз, торопясь под ливнем, сумел пробраться, никем не замеченный, к дому китайского мандарина.

— Полдень, — заметил Фельз, входя в дом.

Он боялся быть не вовремя. Курильщик опиума засыпает обыкновенно поздно утром и не встает раньше захода солнца. Правда, для путников ритуал знает и некоторую снисходительность.

— К тому же, — подумал Фельз, — прежде всего полагается повиноваться воле старцев. А старый Чеу-Пе-и совершенно определенно потребовал меня к себе. В этом отношении смысл его письма ясен.

Дверь, открывшаяся при появлении слуги, одетого в темно-синий шелк, закрылась, чтобы вновь открыться через промежуток времени, указанный учтивостью. И Фельз, подождавши за дверью, как раз столько, сколько требовалось, сообразил, что явился вовремя.

Действительно, Чеу-Пе-и, получивший накануне большое количество важных известий, решил не спать вовсе, пока не выяснятся события. Вместо того, чтобы спать, он курил, и это помогало ему легко бороться с бодрствованием, длящимся уже тридцать шесть часов.

Он вышел навстречу посетителю и принял его со всем положенным ритуалом, без малейшего следа усталости или бессонницы на желтом лице.

Потом Жан-Франсуа Фельз и Чеу-Пе-и легли среди подушек и тканей, в курильне, обтянутой желтым шелком, расшитым черными письменами философских сентенций.

И они стали беседовать, лежа лицом друг к другу, разделенные только подносом с опиумом. Они стали разговаривать, соблюдая учтивость и правила традиции, в то время, как двое мальчиков, стоя на коленях у их изголовья, приготовляли над зеленой лампой капли тяжелого опиума и прикрепляли их к головкам серебряных, черепаховых, бамбуковых и костяных трубок.

— Фенн Та-дженн, — начал Чеу-Пе-и, — когда здесь, на моих глазах, запечатали грубое и неискусное письмо, которое я имел смелость продиктовать наименее безграмотному из моих секретарей, я произнес обычные слова: «И лу фу синг!» — Да сопровождает вас счастливая звезда! — Потому что я знал, что сердце ваше побудит вас тотчас же исполнить мою смиренную просьбу и что вы, не теряя времени, завяжете шнуры вашего дорожного плаща. Вы прибыли с точностью солнца. И я со стыдом чувствую, что был навязчив. Так что не смогу вас отблагодарить в той мере, в какой должен.

— Пе- и Та-дженн, — возразил Фельз, — превосходное письмо, полученное мной от вас, заставило меня вовремя вспомнить те философские наставления, которые я готов был позабыть, и вовремя вернуло меня в праведную и неизменную середину, от которой я уже готов был отклониться. Дозвольте же мне с благодарностью принять ваше благодеяние.

Они закурили. В курильне было темно. Дневной свет не проникал сквозь плотные занавески. Казалось, что наступила ночь. С потолка двенадцать фиолетовых фонарей изливали свой странный свет. Казалось, что грубая жизнь изгнана из этого мирного царства, доступного только сверхчеловеческой жизни — облегченной, умудренной, освобожденной от суетных страстей, от негармоничного движения.

— Теперь, — заговорил вновь Чеу-Пе-и, — я должен разъяснить неясности моего письма, произошедшие, как вы, конечно, изволили догадаться, единственно от слабости моего ума.

— Я не могу согласиться с вашими словами, — возразил Фельз. — Я увидел в том, что вам угодно называть неясностями, мудрое искусство очень старой кисти, неспособной доверить даже верному посланцу неосторожно обнаженную истину.

Чеу-Пе-и улыбнулся и сложил руки в знак благодарности:

— Фенн Та-дженн, мне приятно слышать музыку вашей учтивости. Позвольте мне ответить на нее, сообразуясь с правилом: «На кого возложено сообщить известие, не должен оставить его на ночь в доме своем. Он должен обнародовать его в тот же день». Фенн Та-дженн, сегодня утром, когда петухи пели во второй раз, джонка Срединной Империи вошла в порт, и другие джонки последовали за ней. Их хозяева, находящиеся на моей службе, не жалеют своих сил, дабы исполнить волю Великого Возвышения. Они сообщили мне первому то, чего еще не знают здешние власти. Я передаю вам это известие. Вчера, недалеко от острова, который люди Ниппона называют Тсусима, столкнулись в море сотни кораблей. Огромный флот Оросов погиб в этом сражении. От него остались одни обломки. И я вспомнил наставление Ли Ки и дерзнул напомнить вам его в моем письме: «В первый месяц лета не подымают для войны великие полчища. Потому что владыка, властвующий в этом месяце, Иен Ти, властитель огня, предает их истреблению».

Жан-Франсуа Фельз поднялся при этих словах. Он облокотился на циновку и чуть было не забыл учтивость.

— Что говорите вы, Пе- и Та-дженн? Русский флот разбит? Уничтожен? Разве…

Он спохватился вовремя, вспомнив, что совершает чудовищное нарушение приличия, задавая вопрос хозяину дома; снисходительный Чеу-Пе-и поспешил говорить, маскируя таким образом неучтивость гостя.

— Мне сделано много донесений. Ничто существенное не ускользнуло от меня. Угодно ли будет вам выслушать точное сообщение?

Фельз уже овладел собой.

— Мне угодно будет, — ответил он, — выслушать все, что вы почтете за благо сообщить мне.

— Итак, закурим, — сказал Чеу-Пе-и. — И дозвольте моему личному секретарю, которому не чужд благородный язык Фу-ланг-сан, прийти сюда и одолжить нам свет мудрости своей для чтения и перевода всего, что полезно знать из сегодняшних донесений.

И из рук мальчика, преклонившего колени у его изголовья, он взял трубку; то же сделал и Жан-Франсуа Фельз. И клубы серого дыма смешались над лампой, украшенной мухами и бабочками из зеленой эмали.

У ног курильщиков личный секретарь, очень старый человек, в шапочке с коралловым шариком, читал гортанным голосом, непривычным к европейским звукам…

— Фенн Та-дженн, — сказал Чеу-Пе-и, когда закончилось длинное чтение, — вы вспомните, быть может, разговор, который был у нас здесь на другой день после вашего прибытия в этот город. Вы спросили меня тогда, должно ли Восходящее Солнце погибнуть в борьбе с Оросами. Я ответил вам, что не знаю, да что это и вовсе не важно.

— Я прекрасно помню, — сказал Фельз. — Ваша снисходительность даже удостоила меня обещания потолковать снова об этой безделице, когда настанет время.

— Ваша память безукоризненна, — сказал Чеу-Пе-и. — Хорошо же!.. Думаю, что едва ли будет более подходящее время, чем сейчас. Вот, Восходящее Солнце не только не погибло, но торжествует. Мы сможем на досуге исследовать истинную ценность такой победы. И если наше исследование покажет нам, что ценность ее ничтожна, то мы будем вправе утверждать, что эта война — безделица и что исход ее лишен всякого значения.

Фельз отложил горячую трубку и, припав щекой к кожаной подушке, устремил взгляд на хозяина. Чеу-Пе-и снова закурил и начал:

— Написано в книге Менг-Тзы: «Вы предпринимаете войны; вы подвергаете опасности жизни вождей и солдат; вы навлекаете на себя вражду князей. Находит ли ваше сердце радость в этом? Нет. Вы действуете так единственно преследуя вашу великую цель: вы желаете раздвинуть границы вашего государства и подчинить вашим законам чужеземцев. Но преследовать такую цель такими средствами это — карабкаться на дерево, чтобы ловить рыб. Сила, противящаяся силе, не производила никогда ничего, кроме разрушения и варварства. Достаточно стараться управлять благодетельно страной. Тогда все офицеры, в том числе и чужеземные, захотят иметь должности в вашем дворце. Все земледельцы, в том числе и чужеземные, захотят обрабатывать ваши земли. Все купцы, как странствующие, так и оседлые, захотят торговать на ваших рынках. Если таково будет их намерение, кто сможет остановить их? Я знаю князя, который властвовал первоначально над территорией в семьдесят ли, а затем стал царствовать над целой империей».

Чеу-Пе-и торжественно подчеркнул эту цитату глубоким гортанным звуком.

— Написано в книге Кунг-Тзы. «Княжество Лу склоняется к упадку и разделяется на несколько частей. Вы не умеете сохранить его единства; и вы думаете собрать в нем ополчение. Боюсь, что вы встретите большие затруднения не на границе его, а внутри вашего дома».

Чеу-Пе-и повторил свой почтительный гортанный возглас, закрыв глаза.

— Мне кажется, — продолжал он, — что этот текст одинаково приложим и к побежденной империи Оросов и к победившей Стране восходящего солнца Каждый народ, вступающий в бесполезную и кровавую войну, отказывается от своей старинной мудрости и отрекается от цивилизации. Поэтому не имеет решительно никакого значения, побьет ли новая, варварская Япония новую, варварскую Россию. Точно так же никакого значения не имела бы победа России над новой Японией. Это была борьба полосатого тигра против пятнистого тигра. Исход этой борьбы лишен интереса для людей.

Он прижался беззубым ртом к нефриту трубки, которую протягивал ему коленопреклоненный мальчик, и одной затяжкой втянул весь серый дым.

— Лишен интереса… — повторил он.

— Моя память, — продолжал он после некоторого молчания, — совершенно не верна и не точна. Но во время разговора, который мы имели с вами на другой день после вашего прибытия в этот город, вы произнесли слова столь памятные, что, несмотря на слабость моей памяти, я не мог забыть их. Вы остроумно сравнили империю с драгоценным сосудом, в котором древнее учение. И вы, не без основания, боялись за участь бесценной жидкости, хранимой в хрупком сосуде. Действительно, если империя будет порабощена, что станется с древним учением! На этот весьма философский вопрос бедность разума моего не позволила мне ответить тотчас же. Сегодня, после десяти тысяч размышлений, я отвечаю, опираясь на события. Бессмертие старинного учения не связано с преходящей жизнью империи. Империя может быть порабощена: если Сын Неба исполнил свой долг до конца, соблюл обычаи, пять законов нравственности и три необходимых добродетели, а именно: человечность, осторожность и силу духа; если каждый принц, каждый министр, каждый губернатор, каждый простолюдин тоже выполнили свой долг, соблюли обычаи, пять законов нравственности и три добродетели, то совершенно безразлично побеждена ли империя или победила. Совершенно безразлично живы ли все обитатели или мертвы. Если они померли, то их переживет безукоризненный пример их жизни, и даже враги их принуждены удивляться им и следовать примеру. А бессмертие старинного учения от этого возродится и возобновится. Напротив, нация, отклоняющаяся от Неизменной Средины, во имя какой-нибудь временной выгоды, преходящего успеха, кажущейся славы или мнимого преимущества, теряет свое доброе имя и честь и оставит в истории только загрязненный след, способный соблазнить и другие народы до тридцатого и шестидесятого поколения.

Он остановился и заключил:

— Что значит материальная судьба одной нации перед лицом нравственной эволюции всего человечества?

Высказав это суждение, он выкурил, одну за другой, две трубки. И так как зелье наполнило его душу снисходительностью, он улыбнулся:

— Царство восходящего солнца слишком юное, не знает этого. Оно знало бы, если бы, подобно Срединной Империи, прожило десять тысяч лет, от года к году накопляя мудрость.

Фельз слушал молча. Но так как Чеу-Пе-и больше не говорил, то приличие требовало, чтобы гость теперь нарушил молчание. И гость вспомнил об этом.

— Пе- и Та-дженн, — сказал он, — вы мой старший брат, очень старый и очень мудрый. И я, конечно, не возражу ни на одно слово из всего того, что вы сказали. Как и вы, я думаю, что Страна восходящего солнца — молодая страна. Молодые страны подобны молодым людям: они любят жизнь преувеличенной любовью. Чтобы не умереть, Страна восходящего солнца отклонилась от Неизменной Средины. Ее извинение — в красоте жизни и в уродстве смерти. Пе- и Та-дженн, я, ваш младший брат, не такой умудренный годами, как вы, позволю себе высказать предположение, что любить жизнь — есть добродетель.

— Да, — произнес тот, не отрываясь от трубки. — Но никакая добродетель не должна выводить людей из Неизменной Средины, из пределов Первозданного Закона, основания и подножия общества… и Вселенной.

Он откинулся на спинку и прикоснулся затылком к кожаной подушке. Его рука с неимоверно длинными ногтями поднялась к потолку.

Серый дым наполнял теперь всю курильню пахучим туманом. Над этим туманом двенадцать фиолетовых фонарей сверкали, как сверкают звезды в туманную ноябрьскую ночь. Протекло несколько часов, густых и непрозрачных, как молоко.

И Жан-Франсуа Фельз, побежденный мало-помалу властным зельем, стал забывать все внешнее и сомневаться в том, что за этими стенами желтого шелка существует реальный мир, где люди живут и не курят.

Но Чеу-Пе-и дважды кашлянул, и его гортанный голос опять зазвучал, разбивая почти кристаллическую мечту гостя:

— Фенн Та-дженн, когда философ поднялся до высших умозрений, он не без труда спускается к низменным случайностям жизни. Узнайте же, после того, как вы уже узнали все остальное, что некоторые из людей, с которыми вы познакомились в этой стране, погибли вчера: маркиз Иорисака Садао и его друг виконт Хирата Такамори, и другой его друг, иностранец из племени красноволосых. Все они погибли славно, в согласии с моралью воинов.

Слишком большое количество трубок влило в душу Жана-Франсуа Фельза свою ясную успокоительную влагу. Узнав о трауре и разорении того единственного японского дома, где он был принят как друг, он не высказал никакого волнения.

— Эта смерть печальна, — сказал он просто. — Из-за горестного одиночества, которое отныне будет уделом маркизы Иорисаки Матсуко, которая сразу потеряла мужа и ближайших друзей.

— Да, — подтвердил Чеу-Пе-и.

Он заговорил голосом, более значительным:

— Раньше, когда преступное безумие еще не возмущало этой страны, в ней соблюдались законы траура. Жена, лишившаяся мужа, облачалась в одежду их грубого серого холста и носила пояс и повязку из веревки; это соблюдалось в течение трех лет. Она воздерживалась от разговоров. Она бывала умеренна в пище, чтобы лицо ее побледнело. И часто она постригалась в монастырь и ждала там смерти.

— Нынешние женщины, — сказал Фельз, — не обладают такими добродетелями.

— Да, — сказал Чеу-Пе-и.

Его острый взгляд внимательно остановился на госте.

— Фенн Та-дженн, — заговорил он вновь через несколько времени, — я знаю и вы знаете веление обычая: «Мужчины да не говорят о том, что касается женщин, и что сказано и сделано на женской половине, да не выйдет оттуда». Я не нарушу этого веления. Но я думаю, что сейчас, несмотря на то, что маркиза Иорисака Митсуко часто пренебрегала женской скромностью и таким образом преступала против Первозданного Закона, вы сами соблюдете добродетель человечности и сообщите ей, со всей осторожностью, о постигшем ее несчастье. О котором она иначе узнает завтра без всякой подготовки. Поэтому я должен сказать вам то, что не должно быть от вас скрыто. Вы спросили меня однажды, полагаю ли я, что женщина, муж которой отдалился от прямого пути, изменяет своему дому, если тоже сворачивает на извилистую тропу, чтобы идти по следам того, за кем она обещала следовать шаг за шагом до самой смерти. Я воздержался от ответа, не зная всего. Теперь я отвечаю, будучи осведомлен: возможно, что женщина, о которой мы говорим, пошла извилистой тропой для того, чтобы идти по следам не своего мужа, а другого человека. И, быть может, маркиза Иорисака заплачет, узнав не о смерти своего мужа, а о смерти другого…

— Герберт Ферган, — пробормотал Фельз, колеблясь.

— Вы узнали то, что должны были узнать, — прервал Чеу-Пе-и. — Давайте же выкурим теперь, как полагается, трубку из черного бамбука.

И когда они выкурили, он прибавил:

— Пламя в лампе уменьшается…

Служитель поспешно принес жестянку с маслом и зажженный факел. Фельз вспомнил тогда, что написано в «Киу-Ли»[33]:

«Подымайтесь, когда приносят факелы».

И, исполнив весь церемониал, он откланялся.

XXXII

Дождь прекратился. Исчерпавшись, тучи становились прозрачней. Солнечные стрелы пронизывали их местами. И страна, еще зеленая от свежей воды и уже позлащенная светом, вновь надела свое весеннее облачение.

Жан-Франсуа Фельз шел медленно, вдыхая полными легкими живой аромат земли и насыщая глаза ясным светом дня.

У подножия лестницы Диу Джен-джи он взглянул на часы:

— Уже половина четвертого! Надо скорей спешить на виллу Цапель!

Он поспешил к людным улицам, где можно найти свободную куруму.

«Тяжкая обязанность, тяжкая! — подумал он. — Бедная крошка! Как бы то ни было, мне жаль ее от всей души. И станет ли она оплакивать Герберта Фергана или Иорисака Садао, я от всей души разделю ее горе!»

Он вспомнил «garden-party» на «Изольде», мистрис Хоклей и князя Альгеро…

— Да! — пробормотал он. — Европейский алкоголь быстро ударяет в голову мусмэ, даже если эта мусмэ — маркиза!..

На улице Мегасаки не было курумы. Не было ее и на улице Хиробаба. Фельз вышел на неизбежную Мото-Каго маши. На ней кишела густая толпа, и всякий, кто хоть сколько-нибудь приглядывался к японской толпе, мог сразу сказать, что перед ним — толпа крайне возбужденная. Известие о великой победе, одержанной накануне, только что распространилось в Нагасаки. И уже каждая лавочка, каждое жилище, каждое окно, украшенное поспешно знаменами и лентами. Пьяная от возбуждения, гордости и торжества толпа теряла свое обычное чувство меры и выражала свою радость почти так же, как любая толпа Запада. Слышались крики и пение, шли процессии. Были даже столкновения и чуть ли не драки. Фельз, пытавшийся перейти улицу, чтобы выйти на набережную, чуть было не был опрокинут. Две мусмэ бросились ему под ноги, две мусмэ, бежавшие с громкими криками, с растрепанными волосами.

— Да! — повторил Фельз. — Право же, не имеет большого значения, победит ли новая Япония Россию — новую или старую…

На набережной курумайи все же еще не утратили своей прежней учтивости. И когда Фельз произнес магические слова: «Иорисака кошаку!», то среди всего извозчичьего люда поднялось большое соревнование из-за чести отвезти почтенного чужестранца к благородному маркизу, бывшему даймио.

XXXIII

В будуаре в стиле «Помпадур», между эраровским роялем и зеркалом в золоченой раме ничто не изменилось. В стекла окон радостно проникали солнечные лучи, распространяя праздничное настроение и сверкая драгоценными каменьями на вазах с цветами. Фельз заметил, что эти цветы не были, как прежде, ветки родных вишен, а американские орхидеи…

— Как знать! — подумал он с внезапной горечью. — Американка коснулась этих мест… Быть может, и Герберт Ферган не удостоится здесь слезы! Тем лучше и тем хуже!

Он подошел к окну и стал разглядывать миниатюрный сад с его скалами, водопадами и лесами для лилипутов. Голос, которого он не позабыл, певучий и нежный, легкий, как крик птицы, повторил вдруг сзади него фразу приветствия, которой он был встречен в первый раз в этой самой гостиной, шесть недель тому назад:

— О, дорогой мэтр!.. Как мне неловко, что я заставила вас так долго ждать!

И, как прежде, маленькая лапка слоновой кости протянулась для поцелуя.

Но на этот раз Фельз, прикоснувшись губами к шелковистым пальцам, не ответил ничего на приветствие.

Не обращая внимания на его молчаливость, маркиза Иорисака весело болтала:

— Хэ! Мы думали с мистрис Хоклей, что вам скоро надоест ваша экскурсия! Вы были далеко? Не слишком ли вас вымочил дождь? Привезли ли вы с собой интересные этюды? Завтра же отправлюсь на «Изольду», и вы должны мне все показать!

Она говорила с большей развязностью, чем прежде. На ней было платье стиля Людовика XV из розового расшитого муслина на розовом же чехле. На голове ее красовался капор, подвязанный большим бантом. Она опиралась на зонтик с «falbalas» розовым, как и платье. И в этом одеянии, рассчитанном на рост женщин, которых встречаешь в «Pre Catalan» или «Armenon-ville»[34], она казалась маленькой, маленькой…

Фельз трижды откашлялся и пытался начать:

— Я вернулся…

— Хе! — сказала маркиза Иорисака. — Я так довольна, что вы вернулись!

— Я вернулся… — повторил Фельз.

И он смолк, глядя в упор на молодую женщину.

Она улыбалась. Но, очевидно, глаза Фельза говорили в эту минуту красноречивее, чем его рот. Улыбка сразу исчезла с красивых, накрашенных губ, и на косых узких глазах тревожно забились ресницы:

— Вы вернулись?..

Между завязками капора, под розовым тюлем, лицо, сразу изменившееся, приобрело ярко азиатский характер.

Четыре секунды протекли, медленные, как четыре минуты. Тонкий голосок снова заговорил, но он уже не пел, став странно ровным, монотонным, серым:

— Вы вернулись… чтобы?

С трудом Фельз закончил:

— Чтобы сообщить вам, что вчера… около Тсусимы, произошло большое сражение…

Послышалось шуршание шелка. Пышный зонтик упал и остался лежать на полу.

— Очень большое сражение между японской и. русской эскадрами… Вы еще не знали об этом?

Он остановился, чтобы перевести дыхание. Прислонившись к стене, неподвижная и немая, маркиза Иорисака слушала…

— Нет, вы не могли еще знать… Очень большой бой! И, конечно, очень кровавый, много раненых…

Она не двигалась, не говорила. Она все еще стояла, прислонившись к стене, и глядела в лицо мрачному вестнику.

— Много раненых… Так, среди них, кажется, виконт Хирата…

Она не двинулась.

— И сам маркиз Иорисака…

Ни малейшей дрожи.

— И капитан Герберт Ферган…

Ее ресницы не дрогнули.

— Ранены…

Слова путались и застревали в горле Фельза.

— Ранены… очень тяжело…

Ужасное слово не хотело вырываться наружу. Прошло еще четыре секунды.

— Умерли, — сказал Фельз очень тихо.

Он раскрыл руки, готовый поддержать жертву. Ему приходилось видеть, что женщины падают в обморок в подобных случаях. Но маркиза Иорисака не упала в обморок.

Тогда он немного отодвинулся. Все еще неподвижная, она казалась пригвожденной к стене, распятой. Она была очень бледна и казалась сразу выросшей.

— Умерли, — повторил Фельз, — славной, героической смертью.

И он смолк, не находя больше слов.

Тогда… накрашенные губы зашевелились. На всем застывшем, оледеневшем лице одни только губы сейчас жили вместе с глазами — широко открытыми, похожими на две траурных лампады:

— Поражение?.. Или победа?

— Победа! — сказал Фельз.

И вдруг, не поняв сам почему… будто чем-то сейчас в ней, в этой женщине, завороженный, Жан-Франсуа Фельз заговорил с необычным для себя воодушевлением:

— Решительная победа: погиб весь русский флот. От него остались одни обломки. Не зря герои пролили свою кровь. Япония отныне торжествует!

Краска медленно прилила к бледным щекам. Маленький ротик опять заговорил, тем же серым и спокойным голосом:

— Благодарю! Прощайте!..

И Фельз поклонился и отступил к двери.

На пороге он остановился, чтобы еще раз поклониться…

Маркиза Иорисака не двинулась… Она стояла прямая и застывшая, неузнаваемая, непостижимая — азиатка от головы до пяток, настолько азиатка, что даже как-то не замечалась ее европейская одежда. И стена, обтянутая шелком, служила ей фоном, на котором она казалась теперь большой, большой, большой…

XXXIV

Над храмом O-Сува, в маленьком парке холма Ниши, среди вековых камфарных деревьев, кенов и криптомерий, с которых все еще свешивались глицинии, Жан-Франсуа Фельз пробродил целый час…

Да, именно сюда, после того, как за ним закрылась дверь виллы Цапли, — закрылась, как закрывается дверь склепа, пришел он… Поднялся по восточной аллее до вершины холма… Спустился с него по западному склону… Он останавливался на поворотах дороги, любуясь зелеными ущельями и городом цвета тумана, раскинувшимся у бухты цвета стали… Он заглянул во дворы и сады большого храма… Он прошелся по южной террасе, обсаженной шпалерами вишневых деревьев…

И всюду, как бы в обрамлении этих пейзажей, он видел образ женщины, прислонившейся к стене… Он видел Японию!

Теперь он покинул маленький парк. Очень усталый, он хотел вернуться в город, на борт «Изольды», и отдохнуть, наконец, в своей каюте от этого, слишком долгого путешествия… Но таинственная одержимость заставляла его блуждать, не давая ему выйти на верный путь. Он взял направо, вместо того, чтобы повернуть налево. И он снова вышел к холму Цапель, в сотне шагов от дома скорби.

Он остановился и собирался повернуть назад. Спешный шаг курумайи заставил его поднять голову. Он услышал свое имя:

— Франсуа. Это вы?

Десяток курум приближался бегом, нагруженный светлыми туалетами и жакетами, украшенными орхидеями. Здесь был весь американский Нагасаки с мистрис Хоклей во главе, более прекрасной, чем когда-либо, в розовом муслиновом платье, — почти таком же, какое Фельз видел на маркизе Иорисака.

Курума мистрис Хоклей внезапно остановилась, и все остальные курумы, останавливаясь, почти налетели одна на другую…

— Франсуа! — сказала мистрис Хоклей. — Ужели вы на самом деле вернулись? Я счастлива видеть вас. Поедемте с нами: мы отправляемся все вместе пикником в какую-то рощу, известную князю Альгеро. И мы должны захватить здесь маркизу Иорисака…

— Не выслушаете ли вы меня сперва? — сказал Фельз.

Она вышла из коляски. Он приблизился к ней и, избегая всяких приготовлений, сказал:

— Я только что видел маркизу. И должен предупредить вас: маркиз убит вчера при Тсусиме.

— О!.. — воскликнула мистрис Хоклей.

Она вскрикнула так громко, что вся компания соскочила с курум и, узнав в чем дело, стала выражать на разных языках свое сочувствие:

— Бедная, бедная крошка! Mitsouko darling!.. What a pity!.. О poverina!..

— Я думаю, что надо немедленно отправиться утешить ее, — сказала мистрис Хоклей. — Я отправлюсь и беру с собой князя Альгеро, который особенно дружен с маркизой. Я потом догоню остальных.

Она решительно подошла к двери. Она постучалась. Но в первый раз, «нэ-сан» не отворила двери и не распростерлась ниц перед посетительницей. Мистрис Хоклей снова постучала сильней, уже обоими кулаками, потрясая запертую дверь. Но дверь не открылась.

Раздосадованная, мистрис Хоклей вернулась к курумам и призвала в свидетели все общество:

— Невероятно, чтобы в этом доме никто не слышал и не отвечал. Очевидно, маркизе не доложили. Потому что для нее было бы утешением быть сейчас среди друзей. Я думаю, как бы ей отправить весточку.

— Бесполезно, — сказал Фельз. — Посмотрите!

Дверь, в которую уже никто не стучал, открылась вдруг. И странный кортеж появился из нее…

Слуги, служанки, все одетые по-дорожному, все нагруженные гладко отполированными ящиками, пачками, связками, нервущимися бумажными мешками, этими чемоданами и дорожными корзинами старинной Японии, шли неспешным шагом по дороге, ведущей к вокзалу железной дороги Нагасаки-Моджи, Киото и Токио…

И вдруг, позади слуг и служанок и сопровождаемая другими слугами и служанками, показалась изящная курума, везомая тихо… На подушках виднелась белая фигурка.

Белая фигурка… Женщина в трауре, одетая по старой моде, в грубый холст без шва, как предписывает обычай вдовам. Женщина, удалявшаяся торжественно и неподвижно, прямо держа голову и устремив вперед неподвижный взгляд — маркиза Иорисака.

Она проехала. Она проехала мимо князя Альгеро, не удостоив его ни единым взглядом. Она проехала мимо мистрис Хоклей, не произнеся ни слова. Мимо Жана-Франсуа Фельза…

Она удалялась по тропинке медленно, окруженная своим эскортом.

Жан-Франсуа Фельз остановил последнего служителя и расспросил его по-японски.

— Это маркиза Иорисака Митсуко, — ответил слуга. — Иорисака кошаку Фуджин… Ее муж вчера погиб на войне. Она отправляется в Киото, чтобы жить в буддийском монастыре для дочерей даймио. Она будет удостоена чести всю жизнь носить власяницу и потом умереть со всем почетом.

Роман. Перевод Д. Мазурова.

ПОХОРОННЫЙ МАРШ

Глава первая

17 сентября 1912 года утром колокола старой церкви, видевшей двумястами пятьюдесятью годами раньше обручение короля Людовика XIV с инфантой Марией-Терезой, весело звонили к другой свадьбе, правда, уже не королевской, но все же весьма блестящей. Хорошенькая мадемуазель Изабелла Эннебон, в течение двух сезонов служившая в Беаррице предметом всеобщего поклонения, выходила замуж за Поля де Ла Боалля, секретаря посольства, чемпиона тенниса и стрельбы в цель. Этого уже было вполне достаточно, чтобы взволновать население Сен-Жак де Люзя. Суровое поселение баскских корсаров в то время еще не сделалось модным морским курортом. Там находились только одно скромное казино, гостиница и дюжина дач, по большей части весьма скромных.

Следовательно, свадьба, которая справлялась в Сен-Жак де Люзе, тоже должна была носить скромный характер. Тем не менее, главную улицу городка заполняла толпа рослых и плечистых парней в черных беретах и изящных девиц с профилями, пригодными для камей, не говоря уже о бесчисленных стариках и старухах со смуглыми головами, словно вырезанными из дерева рукою скульптора. Повсюду были слышны жесткие звуки баскского наречия: жители Эскуаллерии не любят говорить на чужих языках и всегда предпочитают обходиться своим собственным.

Новобрачные еще не прибыли. Их только ожидали, и любопытство толпы было явно благожелательным: девушка и ее жених, избравшие для свадебной церемонии Сен-Жак де Люз вместо Биаррица, несомненно, принадлежали к наилучшему обществу. Тамошние — биаррицские — священники, конечно, публика ненадежная! То ли дело Сен-Жак де Люз, где жили только истинные христиане и верные католики. Толпа с нетерпением ждала новобрачных…

Художник Перико Арагуэс, испанец, сорок лет тому назад натурализовавшийся в стране басков, хлопнул по плечу Рамона д’Уртюби, владельца маленькой усадьбы, поэта, охотника и большого любителя игры в мяч…

— Что это, старина?.. И ты уже начал следить за светскими свадьбами?

— Смейся, смейся… — отвечал тот с улыбкой. — Ты прав. Но дело в том, что я знаком с обоими семействами. Они меня попросили сыграть на органе свадебный марш.

— Вот как?.. Получше тебя они никого не нашли?

Они были очень дружны и составляли друг с другом презабавный контраст. Художник Арагуэс, худой и высокий, всегда гладко выбритый, казался гораздо моложе своих шестидесяти лет, несмотря на многочисленные морщины, бороздившие его насмешливое лицо. У дворянина Уртюба, коренастого и невысокого, с густой растительностью по всему лицу от висков до подбородка, уже была сильно заметна проседь в волосах, хотя ему едва лишь перевалило пятьдесят… Испанец, портретист, писавший главным образом женщин, с иронической проницательностью глядел на окружающий мир. Баск, наоборот, был полон какого-то детского воодушевления, которое свойственно людям, привыкшим к простой жизни, к горам и одиночеству. Действительно, Рамон д’Уртюби редко покидал свое тихое убежище на берегу Рюн, в то время как Перико Арагуэс, несмотря на красоту и благоустройство собственной виллы, лучшей во всей округе, неустанно скакал из Биаррица в Мадрид, из Мадрида в Париж, из Парижа в Довилль, из Довилля в Нью-Йорк. Из Нью-Йорка в Канны. Он по-своему очень любил Эскуаллерию, но еще больше он любил жизнь и цивилизацию, то есть — платья, улыбки, любовные уверения и модные страсти…

— Что ты мне сказал, черт возьми! — воскликнул вдруг испанец. — Ты знаком с обоими семействами? — И он показал пальцем на портал церкви, словно новобрачные были уже там…

— Да, — ответил баск совершенно серьезно.

Однако в тоне Арагуэса звучала насмешка, а его большой рот искривился в иронической гримасе:

— Ба. Я всегда думал, что Ла Боалль — сирота.

— Да, да, — сказал баск. — Действительно, со стороны Ла Боалля не с кем и знакомиться, кроме него самого, но со стороны невесты… Я знаю обеих, и мать и дочь. Именно мадам Эннебон и настояла, чтобы я сыграл марш.

— А с папашей Эннебон ты знаком?

— Нет… Разве существует вообще — папаша Эннебон?

— …Полковник французской армии… командует пехотным полком не то в Бретании, не то… в Бомбее.

— И он не приехал на свадьбу своей дочери?

— Как видишь. Я слышал, что он и мамаша Эннебон не особенно хорошо уживаются вместе.

— О, «мамаша Эннебон»…

— Да, да, «мамаша Эннебон» — звучит странно. Она… кажется моложе собственной дочери.

— Да, ее можно принять за сестру, и едва ли за старшую. Во всяком случае на нее приятно смотреть. А для меня это самое главное.

— Если о главном — дочь красивее матери.

— Ах, нет! Да…

Лишь только речь зашла о красоте, баскский дворянин Рамон д’Уртюби сразу заволновался и заупрямился.

— О вкусах не спорят, — спокойно заметил художник. — Смотри — Праэк. И он не мог удержаться от того, чтобы прийти сюда. Даже он… А он, наверное, согласится с тобой, этот Праэк…

Про человека, которого Перико Арагуэс только что назвал по имени, было трудно сказать, что он действительно находится «здесь» — до того он казался задумчивым и рассеянным. Только после двукратного произнесения его имени он повернул голову в сторону Арагуэса.

Это был еще совсем молодой человек, лет тридцати или даже меньше, и притом человек весьма привлекательный. Его нельзя было назвать красивым, но в наружности было нечто более ценное, чем красота.

Он подошел и с полнейшим безразличием спросил:

— С чем я должен согласиться?

— Ни с чем, — решительно ответил Арагуэс. — Мы только толковали с Уртюби, принадлежишь ли ты к числу приглашенных на свадьбу.

— Никто на свадьбу не приглашен. Она будет отпразднована в тесном семейном кругу.

— Ну так что же? Может быть, и ты принадлежишь к этому тесному кругу?

— Отчего ты так думаешь?

Это было сказано так резко, что испанец Арагуэс умолк. Рамону д’Уртюби тоже не хотелось говорить. И все трое стали глядеть на улицу, хотя ничего еще не было видно.

Все в городке знали, что Фред Праэк ухаживал прежде за мадемуазель Эннебон. О, это был вполне невинный флирт, в этом не могло быть никакого сомнения, тем не менее многие — конечно, в очень почтительном тоне, — предсказывали их свадьбу. Молодые люди во всех отношениях так великолепно подходили друг к другу и по возрасту, и по взаимной склонности, и по материальному состоянию… (Фред Праэк был владельцем больших поместий.) И вдруг, совершенно неожиданно, была объявлена помолвка мадемуазель Эннебон с Ла Боаллем.

Поль де Ла Боалль, дипломат и спортсмен, несомненно, был фигурой заметной. Но его меньше знали, чем Праэка, по крайней мере здесь, в Сен-Жак де Люзе.

И лишь Рамон д’Уртюби обо всем этом не знал ровным счетом ничего. Вряд ли он даже расслышал последние фразы, которыми обменялись Арагуэс и Праэк. Мечтательный, как всегда, он совсем забыл о своих приятелях и уже собирался направиться к большой лестнице из камня и железа, которая налево от паперти вела вверх на галереи и клирос для органа. В стране басков принято разъединять в церквах оба пола. Низ принадлежит женщинам. Мужчины присутствуют на богослужениях, стоя на галереях по обеим сторонам. Подниматься наверх надо по наружной лестнице. И вдруг у простодушного Рамона мелькнула мысль, показавшаяся ему настолько очевидной, что он даже не представлял себе возможность какого-нибудь возражения. Обернувшись назад, он сказал с восторгом и глубоким убеждением:

— Послушай-ка, художник, как тебя там звать… Я думаю, что ты должен написать картину… Вряд ли ты найдешь других новобрачных, которые бы так подходили друг к другу, как эти.

Праэк резким движением отвернулся в сторону. Арагуэс же пристально посмотрел на музыканта и на губах его заиграла странная улыбка…

— Которые бы так подходили друг к другу, как эти? — повторил он. — Гм… Ты так думаешь?

Уртюби остановился — совершенно озадаченный…

— Ну да, — сказал он, — конечно! — Он с беспокойством посмотрел на испанца. — А ты не думаешь?

— Может быть, да. А может быть, и нет!.. — загадочно сказал тот по-испански.

— О! — воскликнул Уртюби и — задумался…

Арагуэс продолжал с улыбкой смотреть на него. Ни тот, ни другой не замечали, что Праэк хоть и смотрел в другую сторону, прислушивался внимательно к их разговору.

— Послушай, — проговорил Уртюби, — что ты хочешь этим сказать? Неужели… неужели… О, Боже, я ведь ничего не знаю… Неужели мадемуазель Эннебон выходит замуж по принуждению?.. Или Ла Боалль женится не по доброй воле?

У Праэка, внимающему их разговору, дрогнул подбородок.

— Нет, нет, — неопределенно возразил Арагуэс. — Не это… Я имею в виду совсем другое…

Он заколебался. Потом пожал плечами и сказал:

— Ну, не допытывайся, ступай! Это слишком сложно для тебя, музыкант!

Но тот, искренне взволнованный, не унимался:

— Арагуэс… Что же это такое?.. Ты не хочешь ведь утверждать, что крошка Изабелла, такая милая, такая хорошая… Что она рискует стать несчастной?..

— Что я могу знать? — сказал Арагуэс.

На мгновение с его лица исчезла обычная на нем ирония.

— Ну, иди, иди скорей, — сказал он вдруг, — ступай к своему органу… Вот уж подъехали автомобили с виновниками торжества.

Действительно, толпа задвигалась. Арагуэс и Праэк прижались к стене дома, у которого стояли. Оба они были высоки ростом и потому могли видеть поверх толпы все, что происходит.

Первый автомобиль — очень сильный и бесшумный лимузин — приехал вперед на расстоянии тридцати метров от входа в церковь, второй, тоже лимузин, остановился вплотную за ним. Третий автомобиль, дамский, синего цвета, подъехал к самой паперти. Арагуэс и Праэк только увидели белое платье, кружевную вуаль и слегка растерянное девичье лицо, тотчас же исчезнувшее в тени церковного свода. За невестой следовала очаровательно одетая молодая женщина. Переступив через порог, она повернулась в сторону лимузинов, и Арагуэс с Праэком имели достаточно времени, чтобы полюбоваться парой глаз, похожих на черные бриллианты, и благородным овалом лица андалузского типа. Мадам Эннебон, пропуская вперед свою дочь, остановилась в ожидании остальных — свидетелей, близких, родственников и самого жениха. Поль де Ла Боалль, в жакете аспидного цвета, поцеловал руку своей тещи, которая приветливо улыбнулась ему. Затем все вместе вошли в церковь.

Большая дверь церкви оставалась открытой, и на улице были слышны мощные звуки органа. Рамон д’Уртюби возносил к небесам трепет своей души. Старик Арагуэс, ожидавший услышать «большую мендельсоновскую машину для потрясения мозгов», внимал с удивлением…

Рамон д’Уртюби импровизировал! Страстный любитель старинных баскских напевов, он изучил и понял их в такой полноте и совершенстве, о каких не мог мечтать ни один из ученых, стремившихся уразуметь загадочную душу этого маленького пиренейского народа. Сейчас он был взволнован словами Арагуэса о судьбе молодой и красивой Изабеллы Эннебон и целиком отдался порыву чувства… Невидимый за огромным инструментом, он звуками живописал чудесные видения, порожденные пиренейской землею, ее мрачными, косматыми скалами. К этим странным причудливым гармониям он примешивал старинные напевы Эскуальдюка и — творил новый, неслыханный свадебный марш, потрясавший церковные своды и великолепный деревянный алтарь, перед которым когда-то совершалось обручение внука Генриха IV с правнучкой Филиппа Второго.

Время от времени редкие диссонансы прерывали торжествующий ритм свадебного марша и разрывали сотканную им картину. Орган изливал внезапную тревогу и неожиданную грусть. Тяжелые предчувствия, казалось, бросали зловещий свет на будущее жениха и невесты, которые в это время еще только подходили, держась за руку, к главному алтарю.

Перико Арагуэс, пораженный импровизацией органиста, обратился к Фреду Праэку, все еще стоявшему рядом с ним:

— Послушай, дорогой… А ведь марш-то получился не очень радостный, а?..

— Гм!.. — Праэк уклонился от ответа.

— Он еще совсем ребенок, этот Рамон. Мне не следовало говорить ему то, что я сказал…

— Гм… — повторил Фред Праэк.

Дверь храма прикрылась, но все же можно было явственно слышать торжественный ритм марша. Звуки соединялись вместе и постепенно заглушались. Только эхо поддерживало скрытую тревогу и тоску. Потом снова звуки нарастали и наполняли собой весь храм. Без сомнения, новобрачные уже заняли свои кресла. В этот момент свадебный марш должен воспевать торжествующую любовь, восторги, вечность и победы над жизнью…

Старик Арагуэс жадно прислушивался к музыке, но она не повествовала ни о любви, ни о победах. Напротив, мрачное разочарование и невыразимая тоска по какому-то далекому и навсегда потерянному раю слышались в этих последних аккордах, вдруг оборвавшихся, словно музыкант внезапно бросил клавиши, сам испугавшись своей скорбной импровизации. Арагуэс хлопнул по плечу Праэка, все еще безмолвного и неподвижного:

— Дорогой мой… Это не свадебный марш, это скорее… Праэк! Ты где сейчас находишься? На луне? Вернись на землю! Хочешь ли ты обязательно простоять здесь до конца и дождаться выхода новобрачных?

Праэк сделал безразличный жест.

— Я?! — сказал он. — Мне все равно.

— В таком случае пойдем вместе. Я поведу тебя в сторону Сибуры… Уртюби скоро встретит нас там. Я хочу немножко поговорить с тобой…

Глава вторая

Они шли недолго. Прежде, чем дойти до Сибургского моста, Перико Арагуэс остановился на углу площади Людовика XIV и кивнул в сторону небольшого кафе, расположенного ныне на террасе того благородного дома, где некогда проживал великий король в течение нескольких дней, предшествовавших его свадьбе. Он предложил Фреду Праэку посидеть с ним на террасе.

— На солнце все еще очень жарко. Присядем здесь в тени. Отсюда мы сможем увидеть Уртюби, когда он будет проходить мимо. Подождем его и поболтаем пока. Кроме нас, никого на террасе нет.

Шустрый малый в баскском берете вышел навстречу неожиданным гостям, принял заказ и удалился.

Перико Арагуэс, удобно расположившись в кресле, указал рукой на стройные чинары, обрамлявшие старинную площадь, где еще теперь каждое воскресенье танцуют настоящий фанданго.

— Я очень люблю отдыхать здесь, — сказал он, — и часто прихожу сюда. Здесь как-то все красивее, чем в других местах. И этот дом Людовика XIV так прелестен! Его строили по наитию Святого Духа. О, когда-то вы, французы, умели строить. Жаль, что теперь вы разучились.

Одним глотком он осушил стоявший перед ним стакан, словно желая избавиться от докучной формальности. Затем он посмотрел пристально на молодого Праэка, который все еще сидел с рассеянным видом и молчал.

— Впрочем, действительно, — сказал он вдруг, опуская голос, — теперь не время рассуждать об архитектуре. Я хотел кое о чем тебя спросить, Фред… Ты ведь не будешь сердиться на меня за мою нескромность. Ты знаешь, что я любопытный старик… Мне все интересно, но любопытство мое честное… Кроме того, ты знаешь, что я очень люблю тебя… Во-первых, оттого, что ты — это ты, а во-вторых, оттого, что ты так же, как и я, любишь басков и их страну… Итак, итак…

Он заколебался. Праэк стал вдруг прислушиваться к его словам и приподнял голову.

— Подумай также о том, что я мог бы быть твоим отцом: тебе лет двадцать пять, двадцать шесть, а мне шестьдесят…

Он снова остановился. Наконец, заговорил совсем тихо:

— Ты просил ее руку у матери, не правда ли? Руку Изабеллы Эннебон… И тебе ее не дали… Отчего, черт возьми?..

Фред Праэк слегка побледнел:

— Арагуэс, откуда вы это знаете? Мадам Эннебон обещала не выдавать тайны… — И Фред Праэк сморщил брови.

Арагуэс сделал рукой успокоительный жест:

— С чего ты взял, что она нарушила свое обещание? Уверяю тебя, что я никогда ничего не узнавал через нее, зато очень часто и много через тебя самого. Дорогой мой, самые скрытные влюбленные в действительности гораздо откровеннее, чем сами воображают. Как бы там ни было, ты, значит, просил ее руки и получил отказ. И ты не знаешь, по какой причине?

— Нет! — сказал бывший поклонник Изабеллы Эннебон и опять опустил голову.

Художник Арагуэс, который не сводил с него глаз, внимательно изучал его позу и читал своего молодого друга, как книгу… Фред Праэк любил прежде Изабеллу Эннебон — может быть, он любил ее еще теперь, но рана эта не была неисцелимой. Рано или поздно Фред Праэк забудет о своем горе и снова заживет счастливо.

Однако теперь его интересовало нечто другое.

— Итак, ты не знаешь, отчего тебе не дали девушки, которую ты любил? — повторил Арагуэс. — И ты не знаешь также, отчего мадам Эннебон, которая отказала тебе, приняла предложение Поля де Ла Боалль, которому до тебя далеко…

Праэк приподнял брови:

— Далеко?..

— Конечно! Ты очень порядочный человек, ты богаче этого чемпиона по стрельбе в цель.

— Но Изабелла…

— Изабелла тут ни при чем. У нее есть отец и у нее есть мать. Заметь: бравый полковник Эннебон не удостоил даже приездом свадьбу своей единственной дочери. Над этим стоит задуматься.

— Да, это верно, — задумчиво подтвердил Праэк.

Он вопросительно посмотрел на старого испанца.

— Арагуэс, если вы так много знаете…

— О! — перебил его тот. — Когда дело касается таких расколовшихся семейств, приходится ограничиваться только предположениями… Ведь мамаша, а не Изабелла?..

— Изабелла мне не отказала, — подтвердил Фред Праэк с дрожью в голосе.

— Итак, итак… — Перико Арагуэс вскочил внезапно со стула, и, бросив на стол две серебряные монеты, сказал:

— Итак, пойдем! Никогда не надо стараться объяснить необъяснимое. Пойдем! Если наш приятель Рамон все еще не появляется, то давай направимся медленным шагом в Сибуру. Погода прекрасная…

Глава третья

Они прошли большой мост через Нивель и, следуя берегом реки, свернули вправо от Испанского шоссе.

— Вы не боитесь разминуться с господином д’Уртюби? — спросил Праэк, чтоб прервать, наконец, длительное молчание.

— Нет, — рассеянно ответил испанец. — У нас тут есть место, где мы обыкновенно встречаемся, шагах в двухстах отсюда. Я его всякий раз там вижу, когда он покидает свою голубятню. Кстати, Фред, знаешь ли ты, что наш приятель Уртюби действительно великий артист?

— И вы тоже, Арагуэс…

— Я? Молчи и не говори о том, чего не знаешь. Я потому не великий артист, что стал профессионалом. А в наше время, чтобы не быть заживо съеденным повседневными делами и заботами, надо быть чем-то вроде Уртюби — дикарем, стоящим вне жизни. Он артист-любитель, он — искренен… То есть артист настоящий, и… он не оставит ни одного великого произведения.

Действительно, профессионалы в наши дни обречены на посредственность. Но любители всегда — и прежде, и теперь — осуждены на бесплодие. Выбор трудный! Слышал ли ты только что Уртюби? Он хотел сымпровизировать свадебный марш — и что же! Достаточно было мне сказать ему несколько неосторожных слов — и они засели клином в его мозгу. Он уже больше не думал о том, что делает. Все любители таковы. И его свадебный марш был уже больше не свадебный, а…

— Я слышал эти несколько неосторожных слов… — подчеркнул Праэк.

Они подошли к довольно крутому обрыву. Отсюда начиналась скалистая местность. Высокие утесы нависали над водой, закрывая собою узкую полосу прибрежного песка. На одной из скал виднелась естественная терраса, осененная громадными тамарисами — самыми красивыми из всех, что растут между Бордо и Бильбао.

— Подождем здесь, — сказал Арагуэс. — Это наша обычная станция, моя и Рамона. Полюбуйся, милый, красотой этого места. А?.. Увы! Я уверен, что не пройдет и десяти лет, как здесь появится какое-нибудь «анонимное общество» и устроит «казино» или «первоклассный отель» — вся эта местность будет опошлена…

Они сели под тамарисами лицом к морю.

Старый баскский залив засыпал в лучах полуденного солнца. Воздух был совершенно неподвижен, и сверкающая поверхность моря почти не колебалась. На бирюзовом небе, высоко над горизонтом, стояли мелкие перистые облака. Холмистые берега, покрытые вперемежку лесами и лугами, составляли пейзаж, похожий на свежую акварель, — не столь блестящую, сколь гармоничную. Совершенно нельзя сравнить Серебряный берег с Лазоревым. Пластичностью и блеском Средиземное море превосходит все моря на свете. Зато Атлантика Эскуаллерии, нежная и туманная, величественная и грозная, являет горизонты, несравненные по своей легкости и хрупкости. Даже в Иль-де-Франсе небо вряд ли так переменчиво и разнообразно, как в Сен-Жак де Люзе.

Сейчас этот город, полузакрытый золоченым туманом, простирался перед глазами путников, — то было скопление старинных, словно уже стершихся от времени домов, над которыми царила высокая и суровая колокольня. И дома и колокольня словно еще усугубляли строгую и мечтательную меланхолию всей этой страны, созданной по образцу и подобию древнего народа, который ее населяет в течение тысячелетий.

— А, вот и ты, наконец! — воскликнул Арагуэс при приближении Уртюби. — Мы с Праэком восхищаемся красотой этого места.

Уртюби посмотрел вокруг и улыбнулся своей обычной детской улыбкой.

— Да, — сказал он, — эта красота успокаивает. А я нуждаюсь в успокоении. Знаешь ли, эта свадьба… Я не знаю, отчего твои слова так преследовали меня… Я и теперь еще не могу освободиться от какой-то странной тревоги. Она не давала мне покоя в течение всей церемонии. Я боюсь, что и музыка, которою я угостил присутствовавших на свадьбе, была скорее мрачной, чем радостной…

— Да, да! — подтвердил испанец. — Скорее мрачной! Тем больше основания перейти теперь на какую-нибудь другую тему.

Но Фред Праэк не обратил никакого внимания на это благоразумное предложение.

— Месье д’Уртюби, — обратился он вдруг к простодушному Рамону, — вы не производите впечатления человека, легко поддающегося случайным впечатлениям. Откуда у вас эта неопределенная тревога?..

— О, Бог мой! — вздохнул баск. — Я всегда очень плохо разбираюсь в своих чувствах. Но чувство это очень сильно. И вот… Подымаясь наверх, я ясно представил себе всех этих прекрасных людей — красивую девушку невесту, ее мать, тоже молодую и красивую, наконец, очаровательного жениха… И вот, несмотря на все эти добрые предзнаменования, у меня сердце сжималось от холода.

— Наконец, очаровательного жениха… — рассеянно повторил Праэк его слова.

— Нет, — сказал Арагуэс, — ты ошибаешься, дорогой мой. Оставим в покое очаровательного жениха… Но где таится опасность? Говорите же! Ведь мы высказываем, разумеется, только предположение, не правда ли? Кого же вы считаете опасным для Изабеллы?

— О, Боже мой, ты хочешь, чтобы я сказал то, чего сам не знаю… Да и слишком уж это сильное слово «опасность»… Ну, да если ты так настаиваешь, то изволь: я имел в виду ее мамашу. Да, да, мамашу… Она так молода и красива… слишком молода и красива, может быть!

— Слишком молода и красива… Значит, это недостаток?

На лице испанца изобразились забота и грусть. Морщины углубились.

— Да, слишком молода и красива. Главное — слишком молода… Такой тип матери теперь встречается довольно часто… Невольно они внушают беспокойство. Можно ли быть хорошей матерью, оставаясь в такой степени женщиной? И наоборот: что чувствует дочь, видя в своей матери только женщину… другую женщину?..

Фред Праэк посмотрел Арагуэсу прямо в глаза.

— Вы все говорите, что думаете, дорогой друг? Все? Совершенно все?

— Ну да… Конечно…

— Говорите все, без утайки?

— Гм… — ответил Арагуэс. — Почти… без утайки.

Вдруг их остановил Рамон д’Уртюби:

— Слушайте!

Издали доносился благовест двух церквей, Сен-Жак де Люз и Сибура, одновременно звонивших к обедне.

— Какая музыка, — прошептал баск, зачарованный звуками.

— Да, — отозвался Перико Арагуэс. — Красиво, но немножко уже старо.

— Прошлое исчезает, — мечтательно произнес Праэк. — Жаль, что исчезает!..

Глава четвертая

Изабелла де Ла Боалль рассеянно смотрела на форум Траяна. У подножия величественной колонны играло несколько маленьких котят. Порою взгляд Изабеллы падал на них и заставлял ее улыбаться. Котята были важные и гордые, хотя их худоба указывала на продолжительный голод. Они отказывались от пищи, которую им бросали иностранные путешественники или, самое большое, чуть-чуть прикасались к ней.

Ночь приближалась. Солнце уже зашло за зеленеющий Яникул. В магазинах на виа Алессандрина осветились витрины. Здесь и там показались огоньки в окнах домов, окружающих знаменитую площадь.

«Пора вернуться в гостиницу», — подумала Изабелла.

Тем не менее она не торопилась. Сумерки в Риме обладают какой-то своеобразной прелестью, к которой восприимчивые люди не могут оставаться равнодушными. Но Изабелла находилась в таком оцепенении, что еле замечала происходившее вокруг нее. Медленным шагом она прошла мимо палаццо ди Венециа, достигла Корсо и оттуда направилась дальше, чем это ей было, собственно говоря, необходимо. Она нарочно избирала маленькие улочки. Неожиданно для себя самой она вышла к Фонтана ди Треви, а затем зигзагами пошла к площади Барберини. Там царило большое оживление, автомобили сновали в разные стороны. Изабелла хотела остановить такси, но в последний момент подумала, что не стоит: гостиница уже была недалеко.

— Ба! — сказала она самой себе. — У меня еще хватит времени отдохнуть перед обедом. Мама и Поль, вероятно, еще не так скоро покончат со своим Ватиканом.

Мадам Эннебон и месье де Ла Боалль ушли вместе: мадам Эннебон пожелала, чтоб кто-нибудь сопровождал ее в собор Св. Петра, где она собиралась причаститься Святых Тайн. Изабелла предпочла отпустить Поля с матерью и пошла одна гулять по Риму.

Госпожа Эннебон находилась в Риме вместе с дочерью и зятем. Она уехала вместе с ними из Биаррица 17 сентября вечером. Сначала все трое отправились в Париж, а оттуда в Рим. Поль де Ла Боалль, предупредительный молодой супруг, чтоб сделать удовольствие жене, первый предложил теще отправиться в путешествие вместе с ними. Действительно, на Серебряном Берегу ничто больше мадам Эннебон не прельщало, и она решила присоединиться к своим детям, справлявшим медовый месяц. Изабелла была еще так молода!

Миновав площадь Барберини, Изабелла де Ла Боалль стала подыматься по широкой виа Венето, в конце которой виднелся «Палас Альберто», где, по желанию мадам Эннебон, они остановились. Уже стало совсем темно.

Электрические фонари бросали бледный свет на листву больших чинар. Справа высокая стена старинного капуцинского монастыря бросала большую тень на улицу. Дворец королевы Маргариты был весь освещен.

Наконец, Изабелла подошла к своей гостинице. Два грума почтительно расшаркались, а швейцар, величественный, как адмирал, склонил перед нею голову.

— Мадам и месье еще не вернулись, мадам, — возвестил он по-французски с таким превосходным произношением, словно был настоящим парижанином.

— Мадам и месье… — невольно повторила Изабелла его слова.

Она безмолвно прошла мимо него и поднялась на лифте наверх. Раздевшись, разувшись, переменив прическу и освежив холодной водой руки и лицо, Изабелла де Ла Боалль, прежде чем заменить только что снятый костюм тальер изящным и простеньким обеденным платьем, прилегла на четверть часа отдохнуть на шезлонг перед шкафом с тремя зеркалами.

Зеркала отражали два глаза орехового цвета, маленький, даже почти слишком маленький рот, нежный подбородок, красивые тонкие плечи и руки. Она гораздо больше походила на девушку, чем на замужнюю женщину.

Обстановка комнаты вполне соответствовала обычному стилю международных отелей. Два широких окна с балконом возвышались над верхушками чинар виа Венето. Посредине — кровать из меди и дорогого дерева. На стенах две гравюры XVII века, довольно хорошие. Две двери — одна в коридор, другая в ванную комнату.

Маленькие часы с маятником на ночном столике пробили половину восьмого. Прежде чем подняться, Изабелла задумалась на минутку и затем нажала кнопку звонка. Тотчас же появилась горничная.

— Пойдите посмотреть, — сказала Изабелла, — в номерах двести шестнадцать и двести семнадцать. Вернулись ли уже мадам Эннебон и месье де Ла Боалль.

— Сейчас, мадам…

Горничная удалилась. Изабелла слышала ее добросовестный стук в двери указанных комнат. Затем горничная вернулась:

— Мадам и месье еще не пришли, мадам… Но пусть мадам не беспокоится: погода так хороша, что мадам и месье, вероятно, решили пройтись пешком…

Горничная говорила по-французски не хуже, чем швейцар.

Изабелла с улыбкой пожала плечами.

— О, — прошептала она, — я знала, что Ватикан задержит их надолго…

Она стала перед зеркальным шкафом и внимательно вгляделась в свое отражение. Улыбка исчезла с ее лица, и оно приняло критическое выражение. Она взглядом оценивала свой тонкий, полуобнаженный силуэт и, найдя его достаточно привлекательным, произнесла, наконец, вслух свою затаенную мысль:

— Хотелось бы мне знать, много ли молодых жен в медовый месяц гуляют целыми днями одни, как я, и, возвращаясь домой, никого там не находят.

Она на минуту задумалась, затем воскликнула беззаботно:

— Ба!.. Одиночество? К нему ведь я привыкла…

Но немного спустя она опять сдвинула свои тонкие, изогнутые брови, и, чуть-чуть опустив уголки рта, ставшего от этого еще меньше, сказала медленно и совсем тихо:

— Хотелось бы мне еще кое-что знать… Еще кое-что…

Но она не договорила до конца, сама испугавшись своей мысли.

Глава пятая

…Привычка к одиночеству!

О, да! Эту привычку Изабелла де Ла Боалль, урожденная Эннебон, усвоила с детства. Собственно говоря, она всю свою жизнь провела совершенно одна. Это судьба многих молодых девушек, от природы робких и гордых, родители которых издавна живут в раздоре. Мать Изабеллы, мадам Эннебон, очень богатая дама, владела собственным особняком в Париже на рю де Серизоль, имением в Бретани, недалеко от Рошфор-ан-Тэрр, виллой в Биаррице, на баскском побережье, и другой виллой, между Монте-Карло и Болье. Но четыре дома никогда не могут заменить одного, особенно для тех, кто путешествует ежегодно от трех до шести месяцев. А мадам Эннебон ничего не имела против спальных вагонов, никогда не испытывала домашнего уюта. Биарриц, Болье, Париж были для нее только тремя сезонами, шумными и беспокойными. Сравнительно больше ей нравился Рошфор-ан-Терр в Бретани. Но мадам Эннебон стала сокращать свое пребывание в Бретани с тех пор, как полковник Эннебон стал служить в одном из местных гарнизонов…

А начиналось у них все… так хорошо!

В 1892 году мадам Эннебон, называвшаяся прежде Кристиной де Сантаран, единственная дочь советника испанского посольства, очень знатного происхождения, вышла замуж за одного из наиболее блестящих капитанов с академическим образованием, адъютанта при военном министерстве. Месье Эннебон, чрезвычайно честолюбивый и пользовавшийся в министерстве прекрасной репутацией, имел в те времена все шансы скоро дослужиться до самых высоких чинов и должностей. И это будущее, которым он заранее гордился, сыграло немаловажную роль в решении мадемуазель де Сантаран связать с ним свою судьбу. Этот брак должен был дать ей завидное положение в обществе.

К несчастью, карьера французских офицеров в обстановке Третьей Республики находилась в зависимости от парламентских знакомств. Смена министерства остановила карьеру месье Эннебона на чине полковника. Ему пришлось покинуть столицу и принять командование над маленьким гарнизоном в провинциальном захолустье. На долгое время дорога в Париж была для него преграждена.

Мадам Эннебон ни за что не желала примириться с перспективой длительной провинциальной жизни. Как многие иностранки, акклиматизировавшиеся во Франции, она была страстной поклонницей Парижа. Полковнику оставалось только сделать выбор между женой и офицерскими эполетами. Несмотря на все свое огорчение по поводу расстроенной карьеры, он не терял надежды на политические перемены. Подать в отставку он отказался. А мадам Эннебон в свою очередь отказалась последовать за ним. Они расстались и сразу ощутили свою разлуку как нечто окончательное и постоянное. Действительно, за двенадцать с лишним лет полковник (все еще полковник!) видел свою дочь в общей сложности две-три недели. Так Изабелла и не узнала того единственного, особого существа, каким для девочек бывает папа.

Мадам Эннебон с легкостью решилась на соломенное вдовство. Она уже давно смутно желала такой развязки своей брачной затеи. Между отцом и матерью Изабеллы не было никакого намека на любовь. Полковник Эннебон не принадлежал к разряду тяжелых и властных мужей, а его жена — к разряду женщин, для которых свобода необходима как воздух. Тем не менее этот офицер, жадный только к чинам и почету, гугенот по фамильной традиции, и атеист по личным склонностям, убежденнейший республиканец, и эта католичка на испанский лад, суеверная и страстная, чувственная и практичная, набожность которой не налагала ни малейшего запрета на ее инстинкты, друг друга абсолютно не выносили. Изабелла, как мало она ни знала своего отца, и как мало мать ни обнаруживала перед ней свою душу, не могла себе даже представить своих родителей живущими вместе — до того они были противоположны во всем. Впрочем, она мало сожалела об этом, так как никогда семейного уюта не испытывала.

Она и теперь не очень сожалела о своем одиночестве, ожидая возвращения матери и мужа с прогулки по ту сторону Тибра.

Глава шестая

— Изабелла! Изабелла! Готова ли ты? Мы умираем с голоду!

Мадам Эннебон в веселом оживлении вошла в комнату своей дочери.

— Я уже давно готова, — ответила с улыбкой мадам де Ла Боалль.

Хотя мадам Эннебон и умирала с голоду, это не помешало ей удобно расположиться в кресле.

— Давно? — повторила она с удивлением.

И посмотрела на свои браслетные часы. — Да, верно. Уже очень поздно. Зато какая у нас была прогулка с Полем! Я тебе все подробно расскажу… А знаешь, дорогая, тебе очень к лицу это платьице! Оно от Ладакса?

— Но, мама. Ты ведь хорошо знаешь это платье!

— Ах, да!.. Оно сшито еще до свадьбы!..

— Конечно, — сказала мадам де Ла Боалль. — У меня еще совсем не было времени с тех пор заняться своим…

— Да, да, верно! Я совсем без головы! Сколько прошло времени, как ты замужем? Дней пятнадцать или три недели?

— Завтра в полдень минет девять дней, — ответила Изабелла.

— О, Боже! — воскликнула мадам Эннебон. — Как время летит.

Затем, без всякого перехода, она продолжала:

— Это безразлично. Во всяком случае, ты очень мила в этом платьице… Впрочем, я знала, что найду тебя уже одетой. Что касается меня, то я слишком устала, чтобы переодеваться. Однако… Послушай, у меня блестящая идея: не будем обедать здесь, а отправимся все трое куда-нибудь в кабаре.

— О! — воскликнула Изабелла. — Снова выходить? Зачем? Здесь в гостинице великолепно кормят… И после того, как я целый день слонялась по городу…

— Я гуляла не меньше твоего… Да, это правда, что здесь хорошо кормят. Но там веселее… Видишь ли, моя девочка, ты совсем не умеешь пользоваться жизнью! Знаешь что? Спросим Поля!..

Она вскочила с кресла и выбежала в коридор.

— Поль, Поль! — слышала Изабелла ее голос.

Месье де Ла Боалль, хотя вернулся с мадам Эннебон, успел уже надеть смокинг… Он одевался всегда с быстротой заправского спортсмена. Изабелла искренне удивилась, тотчас же увидав его на пороге своей комнаты. Мадам Эннебон совсем не пришлось стучаться к нему в комнату.

Он остановился перед дверью со скромной улыбкой на губах, словно не решаясь войти…

— Скажите, Поль, — воскликнула мадам Эннебон, — не правда ли, лучше пообедать где-нибудь в другом месте, а не здесь в гостинице?

— Где-нибудь в другом месте? — повторил он и посмотрел на Изабеллу.

— Ну да! — настаивала мадам Эннебон. — Еще вчера вы рассказывали мне о том любопытном ресторане… да, святого Хризотона.

— Знаю, знаю… Пастарелларо, за Тибром.

— Ну, так как же значит?.. Что же. Можно туда как-нибудь отправиться — сегодня, либо в другой вечер…

Он продолжал смотреть на Изабеллу, ожидая какого-нибудь знака одобрения. Но одобрения не последовало. Мадам Эннебон вдруг рассердилась.

— Послушайте, Поль. Я надеюсь, вы знаете, что Изабелла никогда ни на что не ответит определенно «да» или «нет». Я не желаю обедать здесь в гостинице, особенно рядом с Изабеллой в таком платье. Значит…

— Значит, сделаем так, как вы хотите…

Он уже склонил перед нею свое знамя… Было мало людей, которые решались противоречить причудам госпожи Эннебон… И Поль де Ла Боалль не принадлежал к числу этих редких исключений. Успокоенная быстрой покорностью своего зятя, мадам Эннебон снизошла до дружеского увещевания по адресу дочери:

— В самом деле, Изабелла, ты ведь уже так устала! Тебе не будет трудно отправиться в автомобиле по ту сторону Тибра… Ты же любишь прогулки по Риму… Итак, ты решилась, дорогая? Как это мило с твоей стороны!

Изабелла молча надевала шляпу…

Они проехали весь город от «Паласа Альберто» до Тибра. Перед мостом Гарибальди мадам Эннебон вдруг потребовала, чтобы шофер свернул на набережную Ченчи в сторону Палатинского холма: ей хотелось полюбоваться смутными очертаниями Тибрского островка во мраке ночи.

— Но ведь мы же должны обедать как раз у моста Гарибальди! — попробовал возражать ей месье де Ла Боалль и показал пальцем на Торре-дельи-Ангвиллара, возвышавшуюся на правом берегу реки.

— Что же из этого? — упрямо ответила мадам Эннебон. — Назад мы поедем по другому берегу. Таким образом мы увидим островок на Тибре с обеих сторон. Ваш ресторан от нас не убежит!

— Так-то так, но может быть там уже больше не окажется спиголы, если мы приедем слишком поздно. А вы ведь так любите спиголу?

— Что за глупости! Уж одна-то спигола для меня найдется, я в этом уверена! Вы всегда предвидите какие-нибудь ужасы!

Спигола по праву считается самой замечательной рыбой, какая водится в Тирренском море. Мадам Эннебон не скрывала своих гурманских наклонностей.

Действительно, когда получасом позже они сели за стол в маленьком ресторанчике, обставленном по-деревенски, с фресками на стенах, им была подана великолепная спигола. Сам хозяин сервировал ее с той обходительной сердечностью, которая свойственна владельцам римских гостиниц, ресторанов и кабачков.

Обед был очень веселый — точнее, мадам Эннебон, в восторге от обстановки, от рыбы и от фраскатского вина, которое было не хуже, чем в самом Фраскати, беспрерывно смеялась от радости, а де Ла Боалль, заражаясь ее весельем, с живостью ей отвечал. Изабелла де Ла Боалль была сдержанна, как всегда, и смеялась только тогда, когда это было совершенно необходимо. Однако она вовсе не была грустна. Никто при виде ее не мог бы назвать ее грустной.

Мадам Эннебон обращалась то к дочери, то к зятю. Ответов она почти не требовала, так что надо было только слушать ее.

— Послушай, — говорила она дочери, — мне жаль тебя с твоей колонной Траяна и кошками. Конечно, у каждого свой вкус. Но, право, не стоит ездить в Рим, чтоб изо дня в день проводить послеобеденные часы на маленькой четырехугольной площади перед мертвыми развалинами. Ты всю свою жизнь будешь жалеть о напрасно потерянных красивых часах. Например, представляешь ли ты себе, что такое собор Св. Петра? Поль и я вернулись в восхищении. О! Эта колоннада!.. Эта швейцарская гвардия! Одеты, как бубновые короли!..

— Ты знаешь ведь, — возразила мадам де Ла Боалль, — я не люблю итальянских церквей.

— Да, в известном смысле я тебя понимаю, — согласилась мадам Эннебон. — Готические соборы, действительно, больше говорят сердцу! О, если бы ты знала собор в Толедо! Всякий раз, как я вспоминаю о нем, я снова становлюсь испанкой. И все же собор Святого Петра— единственный в своем роде. Неправда ли, Поль?

— Да, действительно, единственный в своем роде, — подтвердил месье де Ла Боалль.

Он совсем не был глуп, но в разговоре старался нравиться своим собеседникам и потому постоянно поддакивал им. Впрочем, он привык разговаривать только с женщинами.

— Ты исповедовалась? — спросила мадам де Ла Боалль.

— Нет, — ответила мадам Эннебон, — отца Ронкетти сегодня там не было. Я происповедуюсь в следующий четверг. Так будет лучше: я еще успею тут много нагрешить, и все сойдет вместе… О, как жаль, что здесь нет моего парижского духовника, дорогого и милого аббата Мюра.

Она смеялась, и смех ее был одновременно обворожителен и фриволен. В такие моменты ее можно было принять даже не за старшую, а за младшую сестру своей дочери.

Предупредительный хозяин подошел к их столику.

— Не прикажете ли еще чего-нибудь, кроме спиголы, мадам?

— О, — ответила мадам Эннебон, — мне хочется тех маленьких кусочков жареного мяса, которые у вас в Риме так вкусно готовят.

— Знаю, знаю. Мадам будет довольна… Спагетти, не правда ли? Наших римских спагетти!

Владелец Пастарелларо говорил по-французски прекрасно, почти без акцента — как персонал «Паласа Альберто». Мадам Эннебон сделала ему комплимент. Хозяин просиял:

— О, мадам. Так и надо. В Риме обязательно надо владеть французским языком. Подумайте только: ведь Франция — сестра Италии… более величественная, прекрасная, богатая… Потому мы ее так любим…

Изабелла, услышав красивую фразу, невольно подумала, что бедняки не всегда любят своих более счастливых родственников. Но она оценила тонкую вежливость римлянина.

— Поль… — вдруг обратилась мадам Эннебон к зятю. — Поль, у меня новая идея: завтра утром — в Зоологический сад!.. Это будет нашей утренней прогулкой. Утром никогда не хватает времени. Я каждый день собираюсь ложиться с курами, потому что в Риме нет ночной жизни. Но я не хочу вставать с петухами… Изабелла, пойдешь с нами?

Мадам де Ла Боалль колебалась:

— Я с удовольствием пошла бы с вами… Но будешь ли ты готова к десяти часам?

— Конечно, нет. К десяти часам… Зачем так рано? Ведь Зоологический сад в двух шагах.

— Да, но самая лучшая часть дня — до десяти часов. Нет, определенно не рассчитывайте на меня завтра утром… То есть, я хочу сказать, не ждите меня: я хочу в восемь или в половине девятого быть на Палатине. Если я вовремя вернусь, то, конечно, я с удовольствием…

— Какое безумие!.. — перебила ее мадам Эннебон. — Жертвовать утром ради беготни по пыльному городу в поисках каких-то старых камней. Поль, дорогой мой, вам придется когда-нибудь пустить немножко свинца в эту упрямую голову.

Поль де Ла Боалль улыбался не без смущения. Конечно, смущение его имело некоторое основание. Как-то не принято советовать молодому супругу пустить свинца в голову жены, обрученной с ним девять дней тому назад. Но мадам Эннебон не слушалась нисколько. Вкусы ее дочери не столько удивляли, сколько раздражали ее. Она никак не могла успокоиться.

— Изабелла, неужели ты это говоришь всерьез? Может быть, ты только смеешься надо мной, уверяя, будто пойдешь на рассвете на Палатинский холм? Ведь это же совершенная нелепость. Нет, нет, не возражай, я и слушать тебя не хочу… А главное — с историей можно ознакомиться по книгам. С какой стати сверять все на месте… Тем более, что я не знаю ничего более ужасного, чем толстый слой современной пыли на скверных древних камнях. Да, да, на скверных древних камнях — ужасно безобразных. Значит, к чему терять время? Особенно здесь, в Риме, где имеется столько чудных вещей для зрения, для слуха, для всех наших чувств. Ты не любишь итальянских церквей — пусть будет так. Но нигде на свете католические церемонии не отличаются такой красотой, как здесь. Видеть папу в соборе Св. Петра, слушать музыку, вдыхать благовония, видеть все это многообразие красок, обилие золота! Во всем столько света, жизни!..

Немного спустя, они возвращались в гостиницу: сначала они ехали по набережной Тибра мимо маленького островка, затем свернули на виа дель Черки, между Авентином и Палатином, а после влево на виа ди Санто Грегорио, которая заканчивается Колизеем. Слабая луна сияла на небе среди бесчисленных звезд итальянского небосвода. И громадный каменный цилиндр, своими размерами превышающий все семь окрестных холмов, возвышался величественно, испещренный полосами света и тени, заслоняя собой половину горизонта.

Мадам де Ла Боалль, сидевшая в глубине экипажа рядом с матерью, приподнялась немного, чтобы лучше видеть. Госпожа Эннебон тоже приподнялась и сказала:

— Да, в данном случае я тебя понимаю. Колизей прекрасен… Особенно ночью, при свете луны, как теперь… Но уверяю тебя, мне он был бы милее раньше — в те времена, когда в нем кипела жизнь, когда дрались гладиаторы, и дикие звери пожирали друг друга, когда по всему амфитеатру разливался волной народ римский. О, какая это была жизнь, красочная, яркая — жизнь юного Колизея!

Глава седьмая

Поль де Ла Боалль, вооружившись тремя ключами, отпер подряд все три комнаты — номера 215, 216 и 217. Комнаты эти были смежные, но между собой сообщения не имели.

— Дорогая моя, — нежно сказала мадам Эннебон, обнимая дочь, — доброй ночи, спи спокойно! Ты так устала от дневной прогулки, а я еще затащила тебя в кабаре! Мне совестно, что я так утомила тебя. Послушай, обещай мне не вставать завтра слишком рано!

— Не бойся! — со смехом ответила мадам де Ла Боалль.

Она всегда смеялась беззвучно. Мать и дочь поцеловались.

— И вы, Поль, тоже спите спокойно. А завтра утром — в Зоологический сад…

Мадам Эннебон протянула руку своему зятю. Тот почтительно склонил голову, поцеловал протянутую руку и с улыбкой повернулся к жене:

— Спокойной ночи, милая Изабелла…

— Спокойной ночи, Поль…

Она сделала шаг в его сторону. Он взял ее за плечи и целомудренно поцеловал в висок.

— Спокойной ночи! До завтра!

Затем он удалился в свою комнату — удалился первый к себе, в свою комнату 216…

На этот раз Изабелла даже не взглянула на зеркальный шкаф и шезлонг. Часы на ночном столике пробили одиннадцать. Изабелла устала — физически и нравственно. Она медленно разделась, связала в узел тяжелую копну черных волос, пахнувших свежей ванилью, бросила на край постели свой пеньюар из белого крепа и, скинув излишние покрывала, положила поудобнее подушку…

Подушку — только одну…

Прежде чем лечь в постель, мадам де Ла Боалль остановилась в раздумье: ее дверь еще не заперта на задвижку…

Несколько секунд она колебалась. Без сомнения, в гостиницах принято перед сном запирать дверь на задвижку. Но все же есть случаи, когда это общее правило не применяется, — например, когда можно ожидать, что немного спустя кто-нибудь постучится… И в чьи же двери можно скорее ожидать такой стук, чем в двери молодых жен, вышедших замуж девять дней тому назад?..

Тем не менее мадам де Ла Боалль после короткого колебания, вместо того, чтоб с улыбкой лечь в постель, вздохнула, снова надела ночные туфли и задвинула бронзовую задвижку.

Спустя мгновение, черные волосы уже обрамляли задумчивую голову на одинокой подушке. Тайная тревога изобразилась на девичьем лбу. Наконец, красивая рука высунулась из-под одеяла и протянулась к включателю. Наступила ночь.

Ночь и молчание. «Палас Альберто» не принадлежал к числу гостиниц, где из любой комнаты можно явственно услышать малейший шорох в соседнем апартаменте. По крайней мере Изабелла, лежа в своей комнате 215, была бесконечно далека от каких-либо подозрений относительно происшествий в комнатах 216 и 217.

Изабелла де Ла Боалль спала плохо. Слишком короткие сны только увеличивали ее утомление. Проснувшись, она почувствовала ломоту во всем теле и озноб. Жажда сушила ей горло. Виски казались сдавленными металлическим обручем.

В окнах, полуоткрытых за занавесками, уже светилась серым жемчужным блеском утренняя заря. Изабелла не стала зажигать электричество: было уже и так достаточно светло. Не без усилия она поднялась с постели.

«Надо сейчас же принять аспирину! — подумала она. — Было бы слишком нелепо тут расхвораться. Я, вероятно, простудилась сегодня вечером… Или, может быть, просто раздражены нервы…»

Она встала, чтоб поискать свой саквояж. Но его не было. Платье, белье, чулки, обувь, все, что было на ней накануне вечером, — все это было здесь — на краю постели, на стуле, на шезлонге. Но саквояж исчез… А в этом саке — шведском, с золоченой задвижкой, Изабелла, подверженная довольно частым припадкам мигрени, всегда держала в запасе успокоительные средства.

«Как видно, забыла сак в ресторане, за Тибром… Да, да — на стуле, который стоял за мной… Я его завтра достану, в этом не может быть никакого сомнения… Но пока что ничего нет, даже пирамидону… А звонить еще слишком рано…»

Разумеется, было еще очень рано: в сентябре в Риме светает в пятом часу утра.

«Значит, снова лечь? Наверное, больше не усну… О, Боже мой, моя бедная голова!.. Ну что же, ничего не поделаешь!..»

И она снова подошла к постели, морщась от головной боли.

Вдруг у нее мелькнула мысль:

«А что если я постучусь к маме? У нее ведь всегда есть какие-нибудь порошки или таблетки…»

Она колебалась:

«Еще только пять часов. Бедная мама, она, наверное, спит чутко… Я расстрою ей утренний сон… Но мне так плохо, так плохо…»

Решившись, наконец, она накинула на себя пеньюар, сунула ноги в ночные туфли и направилась к двери. Она открыла дверь и выглянула в коридор. Электрические лампочки на потолке не были потушены. Не было ни души, царила полная тишина. Изабелла оставила свою дверь приоткрытой и пошла по коридору на цыпочках. Она миновала комнату 216 — спальню своего супруга — и тихонько приблизилась к комнате 217 — спальне матери. Она уже протянула руку, чтоб постучать в дверь…

И вдруг, прежде чем она успела прикоснуться к ней, эта дверь открылась — и Изабелла, вне себя от изумления, увидела перед собой в ночной пижаме своего мужа Поля де Ла Боалля.

Глава восьмая

Поль де Ла Боалль выходил из комнаты 217 вспять. Осторожно закрыв дверь, он обернулся — и увидал Изабеллу. Она стояла неподвижно и в оцепенении смотрела на него. Глаза ее были широко раскрыты, лицо — без кровинки, даже дыхание остановилось — она была близка к обмороку.

— О! — воскликнул он испуганно.

И, с усилием переведя дух, добавил:

— Это вы?..

Изабелла отступила на шаг и прислонилась к стене.

— Это ты? — задыхаясь, задала она тот же вопрос.

Никогда еще она не говорила ему «ты». Несмотря на крайнее свое замешательство, он заметил это обращение на «ты» и испугался его. Тем не менее он попытался выйти из тупика:

— Представьте себе, — сказал он с усилием, — представьте себе… вашей матери стало дурно…

— А?!. — воскликнула Изабелла, мигом преодолевая свое полуобморочное состояние. — Маме плохо?

— Нет, нет! — сказал он с живостью — и преградил ей дорогу.

Она посмотрела на него глазами, полными ужаса. Как далеки они были от своего обычного выражения кротости и мягкости!

— Значит? — сказала она. — Значит…

Он провел рукой по лбу, словно для того, чтобы собраться с мыслями. Потом вдруг заговорил решительно:

— Значит, — сказал он, разводя руками, — значит, мне остается только извиниться перед вами… Мне следовало быть осторожнее, вы не должны были видеть… Но ведь вы же все равно знали, в чем дело, не правда ли?..

Она вся дрожала.

— Я знала? Что я знала?..

— Ну, да это!

Кивком головы он указал на дверь, которую только что затворил за собой.

Это было откровенное признание, без искусственных прикрас и отговорок. Она его поняла — поняла отлично… И все-таки еще недостаточно. Обеими руками она держалась за стену:

— Я знала?.. Я знала это?.. Я?..

Теперь уже он в свою очередь посмотрел на нее с искренним изумлением.

— Как? — сказал он. — Я ничего не понимаю!.. Ведь ваша мать сообщила вам свою волю!.. И, наконец, за восемь дней… за девять дней… Даже, если вы сразу и не поняли… У вас было достаточно времени…

— Достаточно времени… — повторила она машинально.

Теперь только она начала сознавать положение. Открытие, сделанное ею только что, было так ужасно, что она почувствовала себя на краю пропасти. У ее ног зияла бездна, в которую свалилось все, что до тех пор составляло содержание и смысл ее жизни, — ее детская привязанность к ее матери, вера, мечты и надежды… В душе ее не осталось ничего.

На десять или двадцать секунд Изабелла потеряла способность видеть что-либо вокруг себя. Она ощущала только пустоту…

Потом медленно и беспорядочно предметы стали снова всплывать на поверхность сознания: лампочки на потолке… голые стены коридора, перерезанные дверями в равных промежутках… И этот человек, неподвижно стоявший перед ней…

Вдруг стены зашатались, ковер ускользнул из-под ее ног, электрические лампочки стали яркими, как солнце. Изабелле показалось, что она умирает… Она почувствовала, что сейчас упадет — упадет лицом вперед, со скрещенными руками.

Поль де Ла Боалль, с трудом подавляя готовый вырваться у него крик, бросился, чтобы поддержать ее. Но лишь только он протянул к ней руки, она отпрянула в сторону и закричала:

— Не трогай меня! Не прикасайся ко мне!

И она собралась с силами, чтоб дотащиться до двери. Шатаясь, она вошла в свою комнату и захлопнула за собой дверь.

Поль де Ла Боалль, который все еще стоял на том же месте, парализованный неожиданностью и страхом, услыхал сначала скрипение ключа в замке и шум задвигаемой задвижки, а затем глухой звук падающего на пол тела.

Глава девятая

— В конце концов, — заметила госпожа Эннебон, выслушав до конца рассказ своего зятя, — все это очень неприятно, не правда ли? Но одного я и теперь не могу понять, — отчего вся эта смешная сцена обратилась в драму? Вы, наверное, совершили какую-нибудь оплошность, мой дорогой Поль!

— О! — воскликнул Ла Боалль в большом волнении. — Я еще меньше понимаю, чем вы! Но, право, что можно было сделать в таком положении? Ведь она же видела, что я выходил из вашей комнаты!

— Знаю, знаю, слыхала уже! — перебила его мадам Эннебон с досадой. Ни он, ни она уже не думали о цели своей прогулки — Зоологическом саде к северу от виллы. Поль де Ла Боалль после трагического ночного происшествия вернулся в свою комнату. Из страха перед непоправимым скандалом он отказался от дальнейших попыток помочь Изабелле.

Утром, лишь только госпожа Эннебон проснулась, он пошел к ней, но сначала ничего ей не рассказал. Он словно остерегался ее. Только во время прогулки, миновав Порта Пинчана, он решился рассказать ей все подробно, без обиняков и без утайки. Она была смущена и огорчена, пожалела дочь, но ничего трагического во всем этом происшествии не усмотрела.

— Ах, какая дурочка! — сказала она, кусая губы. — Надо же ей было на беду среди ночи расхаживать по коридорам! Подумайте только, — в пять часов утра!

— Кажется, она шла к вам, — заметил Ла Боалль.

— Что ей могло понадобиться у меня? Она никогда ко мне не ходит. Этого еще только не доставало! Я надеюсь, что этот урок не пройдет ей даром, и что она теперь оставит нас в покое.

— Я вынес совсем другое впечатление!

— А именно? Хотелось бы знать, что эта девчонка…

— Дорогая, — возразил Ла Боалль, все еще сильно смущенный, — вы не хотите считаться с положением вещей: эта девчонка замужем, и притом за мной.

— Вы, кажется, забываете, что этот брак фиктивный.

— Думаю, что никто лучше меня не помнит об этом… кроме, может быть, ее самой… Правда, Кристина… послушайте меня, это очень важно!.. Когда вы предложили мне руку вашей дочери на известном нам обоим условии, я принял ваше предложение… но только под другим условием… Помните?.. Вы обещали мне, торжественно обещали предварительно сообщить моей будущей жене, каков будет заключенный мною и ею брак… Все это дело настолько необыкновенно — согласитесь! — что я имел основание считать такое уведомление с вашей стороны существенным…

— О! Существенным?..

— Ну да, чрезвычайно существенным! Вы тогда были со мной одного мнения. Нельзя же в конце концов побуждать дочь к заключению фиктивного брака без ее определенного согласия… Особенно…

— Что особенно?..

— Особенно с такой целью, какую ставили себе вы…

— Я?

— Нет, не вы, а мы!.. Мы действовали в полном согласии… Но, в конце концов, вы ведь обещали мне… А в эту ночь Изабелла была так потрясена… У нее был такой вид, словно она ничего не знала, ничего не подозревала… Кристина… сдержали ли вы данное мне обещание?

Госпожа Эннебон отвернула голову и пожала плечами:

— Нет.

— О! — воскликнул Ла Боалль. — Отчего?

— Ах, — воскликнула госпожа Эннебон, опять пожимая плечами. — Оттого, что с детьми о таких вещах не говорят. Подумайте только, как я могла сказать это Изабелле? Ведь она, прежде всего, ничего бы даже не поняла… Ей как будто не девятнадцать лет, а двенадцать… И, кроме того… Я ее мать… Как я могла?..

— Отчего же вы обещали мне это?

— Оттого, что я люблю тебя, оттого, что хотела успокоить тебя…

Они остановились друг против друга. Кругом никого не было. Густой куст охранял их уединение. Она страстно посмотрела на него… Ее взгляд смутил его. Он никогда еще не видел ее такой красивой, как в этот момент. Ее чудные черные глаза сверкали, и сквозь матовую кожу просвечивал лихорадочный румянец. Он любил ее горячо и чувствовал себя любимым — любимым ревниво и страстно. Эта обоюдная любовь была так могущественна, что ослепляла их обоих.

— Будем надеяться… — сказал он после минутного молчания, — будем надеяться, что в будущем нас не ожидают неприятности.

— О, — воскликнула она, — не бойся и не терзайся сомнениями! Все это только детский каприз.

— Гм… — пробормотал он недоверчиво. — Легко сказать, «детский каприз»! Но я уже заметил, что молодые женщины, подобные вам, всегда ошибаются в возрасте своих детей… Вы понимаете, конечно, что я говорю не об официальном возрасте, о годах, а об истинном возрасте — умственной и нравственной зрелости…

Она гордо рассмеялась:

— Я уже сказала вам, что ей не девятнадцать лет, а двенадцать! Это у нас семейная особенность, мой дорогой. Посмотрите на меня: разве я не кажусь моложе вас? Приходилось ли вам когда-нибудь краснеть за мою старость?

Действительно, она на восемь лет была старше Поля де Ла Боалль. Ей только что минуло тридцать восемь. Но с тех пор, как она влюбилась в него — а это произошло три года назад, — она помолодела и с каждым месяцем становилась привлекательнее.

— Вернемся в гостиницу! — сказала она вдруг. — Уже двенадцатый час. Мне придется поговорить сегодня с этой дурочкой… Вы тогда будете удовлетворены, мой друг, не правда ли?

— Да… — ответил де Ла Боалль не совсем твердо.

Они приближались к Порта Пинчана. Мадам Эннебон шагала быстро. Де Ла Боалль следовал за нею, потупив глаза.

В гостинице дверь госпожи де Ла Боалль оказалась запертой. Мадам Эннебон напрасно стучала и старалась открыть ее. Де Ла Боалль первый предложил позвать лакея и швейцара. После некоторого колебания мадам Эннебон, наконец, согласилась на это.

Швейцар, привыкший за время отельной службы к всевозможным трагедиям, взломал дверь с такой ловкостью и быстротой, что никто из посторонней публики не заметил этого. Госпожа Эннебон, входя в комнату, громко назвала дочь по имени — и почти тотчас же закричала от ужаса.

Комната была освещена. Изабелла де Ла Боалль лежала неподвижно на кровати. Сон ее казался совершенно естественным. Но когда мадам Эннебон взяла ее за плечо и потрясла, Изабелла де Ла Боалль не проснулась.

На ночном столике, возле шведского саквояжа с золотой задвижкой, оказалась пустая коробка веронала, рассчитанная на двенадцать облаток.

Глава десятая

Целых три дня Изабелла де Ла Боалль находилась между жизнью и смертью.

Госпожа Эннебон сразу же отправила ее в лучшую римскую клинику. Заботы опытных специалистов, а также благоприятная случайность, по которой качество и количество принятого яда были с самого начала в точности известны, склонили, в конце концов, весы в сторону выздоровления. На заре четвертого дня больная медленно открыла глаза и тотчас же вспомнила недавние события. Сознание вернулось к ней полностью.

Трое суток, пока Изабелла лежала в забытьи, госпожа Эннебон не отходила от постели дочери. Сильно ошибались те, кто считал мадам Эннебон лишенной материнских чувств. Мадам Эннебон любила свою дочь — любила эгоистично, но сильно. Впрочем, почти так же сильно она любила своего любовника. Ей никогда, ни разу не приходило в голову, что эти чувства в опасном противоречии. Два эгоистических устремления, даже диаметрально противоположные, вовсе не исключали друг друга. Госпожа Эннебон была по-своему хорошей матерью. Покушение дочери было страшным ударом для нее. При этом она не испытывала никаких угрызений совести: она почти не сознавала своей ответственности в этом печальном деле. Зато она очень остро переживала горе, тревогу и сострадание. Себя саму она упрекала в том, что недостаточно оценила опасность, в которой находилась ее дочь после ночного происшествия с пяти до одиннадцати часов утра. Она сожалела, что так поздно вернулась из Виллы Боргезе в гостиницу. Без сомнения, если бы самоубийство Изабеллы окончилось смертельным исходом, госпожа Эннебон никогда не простила бы себе этого опоздания.

Она это знала наверное и быть может потому так упорно боролась за спасение своей дочери. Врачи и сестры сменяли друг друга — только она бессменно бодрствовала у изголовья больной. Она сама делала уколы и зондирование, она присутствовала при вдувании кислорода, она помогала при испытаниях крови. И, конечно, она была при том, как Изабелла открыла, наконец, глаза…

То, что последовало затем, было столь же ужасно, сколь стремительно.

Госпожа де Ла Боалль, обводя усталым взором всех присутствовавших, увидела прежде всего встревоженное лицо сестры милосердия. Она слабо улыбнулась этому незнакомому лицу. Возле сестры она увидела мужской силуэт — это был ассистент токсиколога, ее спасителя. И когда этот человек приблизился к ней, она ему тоже улыбнулась. Она уже готова была закрыть глаза, утомленные дневным светом, как вдруг заметила возле себя — по другую сторону кровати — свою мать.

И вдруг, словно каким-то чудом вернув себе недостающую силу, госпожа де Ла Боалль поднялась с подушек и с искаженным от ужаса лицом закричала — она, которая только что еле могла дышать и которая все-таки улыбнулась незнакомым ей людям — закричала громко:

— Только не ты! Уйди прочь!

И сразу упала, снова потеряв сознание. Ассистент поспешил на помощь. И потребовал также, чтоб мадам Эннебон немедленно удалилась из комнаты и больше туда не возвращалась.

Глава одиннадцатая

— Я больше не хочу ее видеть! Никогда! — со вздохом произнесла Изабелла, вновь пробуждаясь после двухчасового обморока.

Врачи сильно опасались за ее судьбу. Сестра и ассистент, в течение этих двух часов не отходившие от постели госпожи де Ла Боалль, не считали нужным подвергать какому-либо обсуждению ее волю, высказанную, можно сказать, на краю могилы.

Впрочем, сестра, красивая, сильная, но вместе с тем и изящная пьемонтка, рискнула спросить больную как можно мягче:

— Вы не хотите видеть вашу мать?

— Да! — прошептала Изабелла.

— А вашего супруга? Можно ли его пустить, если он придет?

— О, если он придет… то можно…

Голос Изабеллы де Ла Боалль был слабый и усталый. Но в ее полуоткрытых глазах сверкнул какой-то огонек…

Правы ли те физиологи, которые утверждают, что во время сна и даже летаргии человеческое сознание или, по крайней мере, «подсознательное» продолжает действовать так же, как на яву и может быть даже лучше, чем наяву? Что все важнейшие решения и планы созревают и предрешаются в забытьи?..

Пока мадам де Ла Боалль в клинике медленно возвращалась к жизни, в гостинице «Палас Альберто» переживалась тяжелая драма. Мадам Эннебон, недавно еще такая беззаботная, спокойно выслушавшая рассказ Поля де Ла Боалль о ночном происшествии, бесстрашно ухаживавшая за тяжело больной дочерью, совершенно потеряла голову, когда эта самая дочь едва вырвавшись из когтей смерти, первым делом прогнала ее.

Сначала она была потрясена до глубины души, потом охвачена каким-то странным оцепенением. При всей наивности ее изумления, оно было вполне искренним и очень болезненным. Она всегда любила дочь, и эта любовь была для нее самой очень важна и существенна. Что ее дочь вдруг перестала отвечать ей на любовь любовью — с этим она не могла примириться, этого она даже не могла понять…

— Это невозможно! — сразу же заявила она Полю де Ла Боалль, провожавшему ее из клиники в отель. — Это невозможно! Она бредила, она приняла меня за кого-то другого! Разве какая-нибудь дочь кричит матери: «Уйди прочь»?.. Что же ты молчишь, Поль?

Де Ла Боалль почел за благо не отвечать. Мадам Эннебон, не дождавшись от него ответа, сама произнесла решительное слово, которое показало всю глубину и искренность ее непонимания:

— Отчего? Ведь у нее же нет никакого основания!..

Де Ла Боалль, напротив, видел основание — и даже не одно, а два. Но мадам Эннебон, по-видимому, не была в состоянии понять их. Поль решил отложить разговор до другого случая.

К тому же они уже успели дойти до гостиницы. Мадам Эннебон, не спавшая три ночи, вдруг почувствовала ужасную усталость, ушла в свою комнату и легла в постель. Де Ла Боалль оставил ее отдыхать, а сам отправился обратно в клинику.

Вернувшись туда спустя три часа после своего ухода с госпожой Эннебон, он снова был потрясен рассказом врача и сестры милосердия о первых словах Изабеллы после ее вторичного пробуждения. Оба они, конечно, были в полном неведении относительно семейных дел госпожи Эннебон, ее дочери и зятя, но рассказ их отличался совершенной определенностью: больная упорно отказывалась допускать к себе мать, но согласна принимать мужа.

— А! — воскликнул де Ла Боалль в большом смущении.

Сестра из Пьемонта, добродушная девушка, приняла это смущение за признак удивления.

— Ах, месье! — сказала она. — Не огорчайтесь по поводу этой причуды. После таких потрясений у больных часто возникают подобные антипатии, совершенно необоснованные. Будьте уверены, мадам де Ла Боалль скоро забудет свой нынешний каприз. Но пока что было бы крайне неразумно противоречить ей.

Поль де Ла Боалль и не собирался противоречить, но он сильно сомневался, забудет ли его супруга свой «каприз».

По возвращении в гостиницу он не преминул тотчас же разбудить мадам Эннебон, заснувшую от утомления, и рассказать ей все как можно скорее. Она, впрочем, не выказала особенно благодарности за такое быстрое оповещение. Подавленная рассказом зятя, она только повторяла время от времени:

— Но отчего?.. Отчего?

Наконец, Поль, раздраженный этим беспрестанным повторением, резко объяснил ей, что удивляться тут нечему, и что она, Кристина Эннебон, сама виновата в постигшей ее немилости, так как не позаботилась своевременно до свадьбы об «уведомлении» дочери относительно истинного характера заключаемого ею брака. Он, Поль де Ла Боалль, всегда считал такое уведомление совершенно необходимым.

В результате этого объяснения у госпожи Эннебон был нервный припадок. Но когда он кончился, она вернулась к исходному пункту:

— Но отчего?.. Что я ей сделала?

Лишь спустя некоторое время у нее явился проблеск логической мысли:

— Поль, послушайте! Она ведь не любила вас, и вы никогда не говорили ей, будто любите ее! Ей совсем даже не хотелось выходить замуж. Ведь и об этом Праэке она никогда со мной не говорила, хоть он ей и нравился. В прошлом году он хотел жениться на ней… Помните?.. Ну так отчего же она сердится на меня? Я ведь не причинила ей никакого зла!

Де Ла Боалль спросил, нахмурив брови:

— Праэк?.. Да, помню. Но отчего вы отказали ему тогда? Она приняла бы и его предложение, — быть может, с большей охотой, чем мое… И мы бы тогда не находились в таком тупике, как сейчас!

— Поль, неужели вы будете упрекать меня в том, что я сделала исключительно ради вас? Именно вам и никому другому я хотела отдать Изабеллу. Эту мысль я лелеяла с первого же дня, как полюбила вас, — полюбила всем сердцем и всем помышлением!

— О, Боже мой! — воскликнул он в смущении. — Я совсем не хочу упрекать вас!..

Но она продолжала говорить горячо и страстно, лежа полуголая на своей кровати, локтем опершись на подушку:

— Вы превосходно знаете, отчего я это сделала! У вас было хорошее имя, ум, способности, личное обаяние, но у вас не было богатства и общественных связей. Ваш отец умер слишком рано, а мать еще раньше отца. У вас не было родных, которые бы позаботились о вас. Вы должны были один пробивать себе путь в обществе. Лучшим средством для облегчения вашей карьеры был брак. Вам нужно было жениться на богатой наследнице, и притом такой, которая впоследствии годилась бы стать супругой французского посла. Вы не были вправе отказываться от такой наследницы, — я это отлично сознавала.

Но лишь только вы ее нашли бы, — что стало бы со мной… со мной, которая только вами и живет? И вот я изобрела способ доставить вам подходящую невесту, оставляя вас в то же время за собой. Изабелла красива, богата и имеет влиятельную родню. Она достойна занять любое, хотя бы самое высокое положение в обществе. Но она должна быть вашей женой только по названию, и вы останетесь со мной неразлучно!.. Ах, если бы я могла сама выйти за вас замуж! Я достаточно богата и вполне вольна распоряжаться собой. Вы же знаете мои отношения с мужем… Но церковь запрещает развод. И кроме того, мой муж никогда бы на него не согласился. Что же мне оставалось делать? К тому же Изабелла впоследствии будет гораздо богаче, чем я, — когда получит наследство отца… И вот я сделала все, что было нужно… Все, что было нужно. Я поступила правильно, и я не понимаю — действительно, совершенно не понимаю, — отчего она так сердится на меня! Ведь она же вас не любила. Она никого не любила! Поль, послушайте!.. Я дала ей ваше имя, вашу карьеру. Сколько женщин будут завидовать ей когда-нибудь! И, наконец, я дала ей еще кое-что, в чем она пока, конечно, не отдает себе отчета, — я дала ей свободу: вы слишком порядочны, чтобы налагать запреты на женщину, которая в действительности не ваша жена…

— Да, я знаю, знаю… — сказал он, еще больше смущаясь.

Да, конечно, он сам на все согласился. Ведь он так страстно, так безумно любил эту женщину! Она полновластно царила над его телом и душой. Она была так прекрасна, так решительна, так великолепна!.. Он больше не мог представить себе жизнь без нее. И он позволил ей повести себя по этому пути. Он уступил ей, потребовав только элементарной порядочности по отношению к девушке, на которой соглашался фиктивно жениться… Но после первого достигнутого ими результата — покушения на самоубийство — его стала терзать тяжелая забота.

Он медленно поднял глаза на госпожу Эннебон. Он посмотрел на нее, которая ради него — или ради самой себя? — совершила ужасные вещи. Она была красива, красивее, чем когда-либо прежде… Собственное признание взволновало ее, и ее андалузские глаза сверкали, как два черных бриллианта. Она дрожала от возбуждения. И он тоже, дрожа от волнения, наклонился над ней…

В течение этого дня они не возвращались больше к затронутой теме.

Глава двенадцатая

Последовали тяжелые дни. Госпожа Эннебон не покидала своей комнаты № 217 в «Паласе Альберто». Мадам де Ла Боалль даже не заговаривала о выходе из больницы, хотя выздоровление можно было считать почти законченным. Что же касается Поля де Ла Боалль, то он с равномерностью маятника совершал рейсы из гостиницы в клинику и обратно. Все это было столь же бессмысленно, сколь безотрадно. По какому-то безмолвному соглашению ни мать, ни дочь не упоминали о печальном происшествии. Госпожа де Ла Боалль при каждом посещении своего супруга принимала его со светлой улыбкой и самой изысканной любезностью. Госпожа Эннебон при каждом возвращении Поля де Ла Боалль в гостиницу смотрела на него с жадным вопросом в глазах, а затем продолжала молчать, потупив взоры. И это все…

Тем временем Рим продолжал жить своей обычной жизнью. Кое-кто в гостинице и клинике, без сомнения, догадывался об истинном смысле таинственных происшествий. Но деликатность итальянцев не имеет равной себе во всем свете, и никто не выразил ни малейшего удивления.

Эта пытка продолжалась в течение недели, тянувшейся бесконечно. Наконец, Поль де Ла Боалль решился нарушить нестерпимое молчание. Когда он выходил из гостиницы, мадам Эннебон кинула на него взгляд, полный такой ужасной тревоги и мольбы, что, придя в клинику, прежде даже, чем пожать протянутую Изабеллой руку, он сказал:

— Ваша мать…

— О, ради Бога! — воскликнула госпожа де Ла Боалль, мгновенно бледнея. — Ради Бога, только не говорите о ней!

Поль де Ла Боалль проглотил слюну. Потом попробовал продолжать:

— Выслушайте меня… Ведь она так несчастна!

Ответ последовал с молниеносной быстротой:

— Ну а я, по-вашему, счастлива?

Поль де Ла Боалль не мог найти подходящих слов.

После, думал он, все равно придется объясниться: как бы ни было бесплодно объяснение, оно лучше, чем эти недомолвки.

Наконец, он рискнул ей задать робкий вопрос.

— Я хотел бы понять вас, — сказал он. — Вы согласились принимать меня, а…

Изабелла остановила его движением руки.

— О! — сказала она. — Я сама очень мало что понимаю. И тем не менее с меня уже более, чем достаточно. В первый момент я думала бежать отсюда, развестись. Думала даже отправиться к отцу и рассказать ему все… А потом уехать в Париж: я бы там посетила духовника мамы, аббата Мюра, и спросила бы его… Но о чем, в сущности, я стала бы его спрашивать? И вот самым быстрым и удобным мне показалось умереть. Но это мне не удалось.

Она опустила голову. Он слушал ее, дрожа всем телом.

— Мне это не удалось. И вот, снова вернувшись к жизни, я чувствую себя уже ни к чему неспособной. Нет сил… И все же я не могла видеть вас обоих вместе. Мне надо было сделать выбор — я выбрала вас… Или, может быть, не я выбрала, а случай выбрал за меня… Не знаю, но дело уже сделано, и не будем больше о нем говорить… Никогда!

Он отказался от дальнейших попыток и умолк.

Затем последовали иные дни — невыносимые.

Глава тринадцатая

— Но чего она хочет? — в десятый раз спросила мадам Эннебон.

Поль де Ла Боалль вернулся утром из клиники с новостью: Изабелла, уже совсем оправившаяся от болезни, заявила врачам о своем предстоящем уходе. Конечно, о ее возвращении в гостиницу не могло быть и речи. В присутствии своего мужа, не обращаясь непосредственно к нему, она попросила принести ей французское расписание поездов и осведомилась, когда римский экспресс, отбывающий с главного вокзала в полдень, прибывает в Париж.

— Чего же она хочет?

— Очевидно, она хочет уехать отсюда во Францию, не повидав вас. Уехать со мной.

— С вами? Она сказала вам это?

— Вы же знаете, что она никогда ничего мне не говорит, то есть ничего не рассказывает мне о своих планах. Я даже сомневаюсь, есть ли у нее какой-нибудь план. Но она в моем присутствии справилась о двухместном купе в спальном вагоне.

— А! — воскликнула мадам Эннебон.

В голосе ее звучала тревога. Немного погодя, она спросила:

— Что вы сделаете, Поль?

Он посмотрел на нее долгим взглядом, потом пожал плечами:

— Я люблю вас, — сказал он вдруг. — Смею предполагать, что это вам известно. Значит, я без вас не поеду с ней.

— Боже мой! — прошептала госпожа Эннебон.

В шепоте ее звучала тревога, смешанная с радостью.

Поль де Ла Боалль продолжал с какой-то странной жестокостью:

— Я люблю вас. Все, что происходит сейчас, — пытка для меня. Я ее не заслужил. Я послушался вас, согласившись на этот фиктивный брак только под одним условием — что брак этот ничего не изменит в наших отношениях. Вы поклялись мне в этом. Я не забыл о вашей клятве.

Но его упреки скорее радовали, чем тревожили ее.

Она стала думать вслух:

— И все-таки она не должна покидать вас. Ведь у нее мелькнула прежде мысль о разводе, не правда ли? Во что бы то ни стало надо этого избежать. Развод разрушил бы всю вашу будущность как раз тогда, когда ради этой будущности так много сделано! Подумайте только: развод — это такой скандал!

Она остановилась, словно неожиданно обнаружив новую проблему.

— И такой грех! — добавила она с искренним ужасом.

Госпожа Эннебон была в самом деле набожна, а не только для вида.

Вечером Поль де Ла Боалль снова вернулся из клиники в отель. Изабелла, не посоветовавшись с мужем, успела уже заказать два смежных купе в экспрессе Рим — Париж, отбывающем на третий день.

— Но… что она станет делать во Франции? — испуганно спросила мадам Эннебон.

— Откуда мне знать? — ответил Поль де Ла Боалль, который тоже терял почву под ногами.

И, как всегда в таких случаях, женщина первая успокоилась и вновь обрела необходимое хладнокровие.

— Вы должны вначале принципиально следовать во всем ее желаниям. Вы начнете с того, что послезавтра уедете с ней в Париж. Да, я знаю, вы решили иначе? Но не надо упрямиться! Главное — надо избежать непоправимого. Что касается меня, то я уеду отсюда либо на сутки раньше вас, либо на сутки позже… Это не важно…

Он молча слушал ее, готовя в мыслях возражения. Но она продолжала:

— Далее… Когда-нибудь впоследствии, в Париже… Там надо будет совершить самое трудное… Вы должны будете добиться у нее постепенно… добиться у нее мира… Мира между нами тремя…

— О! — воскликнул Боалль.

Голос его выражал полнейшую безнадежность.

Но мадам Эннебон, бледная, взяла его за руку.

— Это необходимо! — настойчиво повторяла она. — Это необходимо! Иначе, что будет с нами обоими?

Он пытался ее переубедить. Но, несмотря на весь свой привычный оптимизм, она ясно различила грозящую опасность: она не могла забыть тех нескольких слов, которые накануне ей передал Поль:

— Вы сказали мне, что перед попыткой наложить на себя руки она подумала о разводе… А также о поездке к отцу в Ванн или — в Париж к аббату Мюру…

— Да.

— Аббат Мюр — мой духовник…

— И ее также, вероятно?

— Нет, — рассеянно ответила мадам Эннебон. — У Изабеллы духовника нет и никогда не было… Она просто исповедуется, и больше ничего… И я даже не знаю, у кого она исповедуется… Нет, нет, аббат Мюр — только мой… Это он направил меня сюда к патеру Ронкетти…

Нескромное любопытство побудило Поля спросить:

— Скажите, пожалуйста… Я уж раньше об этом думал… Перед тем, как решиться выдать замуж свою дочь… выдать ее замуж за меня, вы говорили об этом с аббатом Мюром?

— Конечно.

— И он ничего не возражал?

— А что бы он мог возражать?..

— О, Господи! Я думал… Вы же, вероятно, никогда ему не говорили… о ваших отношениях со мною…

— Я ему всегда исповедуюсь во всем… конечно, не называя имен… Какой же вы язычник, мой бедный Поль, если не понимаете, что исповедь должна быть благоразумной?

— А!.. — воскликнул он разочарованно.

Но потом, подумав с минуту, он продолжал:

— Во всяком случае, я боюсь, что, если Изабелла действительно посетит аббата Мюра, то она сделает это именно для того, чтобы сообщить ему имена…

— Я уж об этом подумала, — сказала она.

Они посмотрели друг на друга. Она покраснела.

— Для меня это будет нестерпимо, — добавила она, — совершенно нестерпимо. Скорее я решусь Бог знает на что…

Она повторила:

— Бог знает на что…

Поймав его вопросительный взгляд, она выразилась ясней:

— Я лучше сама навещу аббата Мюра…

Глава четырнадцатая

Аббат Мюр — несколько лет тому назад переведенный в менее блестящий приход, жил в крошечной квартирке на пятом этаже. Входная дверь в этом доме казалась какой-то дырой в стене, лестница была кривая и обветшалая. Без сомнения, дамы из прежнего прихода, продолжавшие исповедоваться у него и посещавшие его ужасную берлогу, отличались исключительной преданностью к нему. Впрочем, аббат Мюр очень редко принимал у себя на квартире посетителей. Как большинство священников, он предпочитал воздерживаться от личного знакомства с дамами, которых он исповедовал. Конечно, бывали и исключения из этого правила. Для нескольких избранниц аббат Мюр был не только духовником, но и наставником. Увы, выбор производился обыкновенно не на основании особых добродетелей, а, наоборот, на основании слабостей, которые требовали специальных забот. Что касается таких забот, то надо сказать, что аббат Мюр, отнюдь не будучи «светским» священником, был величайшим мастером в этой области.

Это был очень любопытный человек — большой, крепко сложенный, смелый, внимательный ко всем явлениям жизни. Он зачастую высказывал сожаление, что не сделался миссионером. Земля казалась ему слишком маленькой. Он с жадностью стремился познать ее всю — и притом не столько из-за бесчисленных красот, таящихся во всех частях света, сколько из-за разных людей, населяющих ее. Для аббата Мюра не было вопроса интереснее, чем проблема человеческих рас, рассеянных по поверхности земного шара, их религий, их морали, свойственных им добродетелей и пороков. Все это многообразие сотворено Единым Богом для вящей Его славы. Для честного, глубоко верующего священника, каким был новый викарий Сан-Никола ди Гардоннере, мелкие происшествия, именуемые в Париже «светскими», представляли гораздо меньше интереса, чем мировые процессы, постоянно занимавшие его воображение. В результате у аббата Мюра, хоть он и не был миссионером и никогда за пределы Европы не выезжал, имелось несколько весьма экзотических друзей, общество которых доставляло ему особенно большое удовольствие.

И вот в один из последних октябрьских вечеров, спустя две недели после того, как мадам Эннебон, ее дочь и зять в разных поездах, но в тот же день покинули Рим и вернулись в Париж, аббат Мюр, возвращаясь из церкви Св. Николая в час солнечного заката домой, столкнулся там на пороге своей квартиры с одним из этих экзотических друзей. Тот явился к нему немедленно с визитом, лишь только приехал в Париж издалека.

— Ах, месье! — сказал аббат Мюр, нечаянно задев своего посетителя плечом. — Очень прошу извинить меня! На этой ужасной лестнице так легко сломать себе шею!

Посетитель заметил, что аббат не узнает его.

— Господин аббат, — ответил он, с улыбкой приветствуя священника, — ради удовольствия видеть вас, я с удовольствием сломаю себе шею.

— Ба? — сказал аббат и отступил назад, чтобы получше разглядеть такого учтивого гостя.

Солнце еще не спустилось за горизонт и небо было синее. Хотя набережная де ла Турнель выходит на восток, на лестнице можно было еще довольно хорошо видеть.

— О, Боже! — воскликнул аббат Мюр, разводя руками. — Ведь это же мой дорогой друг доктор Шимадзу.

— Он самый! — подтвердил посетитель по-латыни.

Он снова поклонился аббату. Этот поклон, короткий, но низкий, сразу обнаружил в нем породистого японского аристократа. Впрочем, доктор Шимадзу, проживший в Европе больше двадцати лет — в Германии, Франции и Англии, — был азиатом только наполовину. В его скулах, веках, цвете лица не было ничего специфически восточного, но матовый блеск суровых черных глаз сразу выдавал потомка древних самураев, — потомка, от которого они вряд ли бы отреклись.

— Шимадзу, дорогой Шимадзу! — в восторге повторял аббат Мюр. — Я не верю ни своим глазам, ни ушам. Вы только что из Токио?

— Ну, да, конечно…

— Как я рад вас видеть здесь, в Париже. Но скажите, как токийский университет обходится пока без своего лучшего профессора психиатрии?

— Господин аббат, — заметил доктор Шимадзу, — на свете нет людей, без которых нельзя было бы обойтись. На моей далекой родине все убеждены в этой истине. Да и здесь, в Париже, ваш прежний приход обошелся без своего превосходного викария, не так ли? И вы можете себе представить, что если речь идет о таком глупце, как ваш покорный слуга, то…

При всем японском стиле этой фразы, она была произнесена на превосходном французском языке, почти без акцента и с большой элегантностью в выражении.

— Ну, ну, ладно! — сказал священник. — Вы же пришли ко мне, не правда ли? Значит, я вас не так скоро отпущу. Надолго ли останетесь в Париже?

— Не знаю наверное.

— У вас какое-нибудь особое поручение?

— Да, поручение.

Японец не любит излагать хотя бы вкратце те поручения, которые получает от своего правительства. Аббат Мюр знал это и потому не беспокоил друга дальнейшими расспросами.

Знакомство аббата Мюра с доктором Шимадзу продолжалось лет пятнадцать. В то время Шимадзу переселился из Берлина в Париж, причем ни один человек не знал, что он собирается делать в Париже и что раньше делал в Берлине. Его медицинская репутация уже вполне установилась. Но в Европе он не работал по своей специальности, хоть и посещал больницы и клиники. Его немецкие и французские коллеги относились к нему с большим уважением. Он был известен как автор весьма почтенных научных трудов. Внешне он жил без роскоши, но с большим комфортом. Аббату Мюру он был представлен одним из эльзасских епископов. Мюру очень понравился этот вежливый и скрытный человек, который своим проницательным умом, казалось, заранее угадывал все, что ему говорили и чего не говорили. Аббат Мюр не принадлежал к числу тех священников, у которых исполнение узкоцерковных обязанностей вытеснило земную любознательность. Его считали философом, и не без основания. Что же касается доктора Шимадзу, то и он был всесторонне образованным человеком: он столь же хорошо знал Конфуция, как и Бергсона. Подлинно японская обходительность и так делали его необыкновенно приятным собеседником в тех полусхоластических, полуметафизических диспутах, которыми так развлекался его друг аббат. В конце концов, между обоими людьми, родившимися так далеко друг от друга, и шедшими в жизни столь разными путями, укрепилась истинная и крепкая дружба, основанная на взаимной привязанности и взаимном уважении.

Они сели рядом на балконе, который был лучшим уголком в квартире аббата. Достаточно широкий, чтоб вместить несколько кресел или шезлонгов, он возвышался над набережной Сены, обрамленной тополями и чинарами. Вдали виднелась великолепная Нотр-Дам, красоту которой не умаляют следы дыма и дождей на многовековых ее стенах. С какой стороны ни смотреть на него — спереди или в профиль, или труакар, с востока, запада, юга или севера, собор Парижской Богоматери остается все тем же каменным сновидением, величественным сочетанием небесного и земного.

Солнце посылало с юго-запада свои последние красные стрелы на дома набережной, служившие экраном и бросавшие длинные тени с одного берега на другой. Зеркало Сены затемнилось, и зеленая окраска воды сменилась коричневой. Сумерки достигли уже верхушек деревьев. Но Собор, царивший над всей окрестностью, ярко горел в лучах заката. Мозаичные окна его искрились, отражая свет. И темная поверхность воды, задетая этим отражением, расцветилась гранатами и рубинами.

— Я так мало путешествовал, — сказал аббат Мюр после долгого молчания, — и не утверждаю, конечно, будто наша маленькая Франция — самая красивая страна на свете. Ей до этого, конечно, далеко. Но я склонен думать, что она — одна из самых трогательных и волнующих.

— Господин аббат, — ответил доктор Шимадзу после некоторого раздумья, — вы говорите мудро. Что касается меня, то я много путешествовал. И хоть я, человек весьма заурядный, использовал это преимущество гораздо меньше, чем это сделал бы другой на моем месте, я все-таки смею утверждать, что ваша Франция не только величественна и грандиозна, но что она хватает за живое всякого, кто смотрит на нее без предвзятости и предубеждения. Сколько великих событий разыгрывалось во Франции и какой глубокий, неизгладимый след они оставили! Глядя на Францию, кажется, что читаешь какую-то чудесную историческую поэму с драгоценными иллюстрациями, нарисованными небом и солнцем… Вот одна из таких иллюстраций…

И он указал рукой на величественный готический храм.

— Да! — сказал священник. — В этой стране бушевали страсти!

— Это страна страстей, — ответил японец, — страна многообразных страстей, добрых и злых, красивых и безобразных, страна величайшего эгоизма и величайшего самопожертвования, страна битв, страна мудрости и безумия, страна бесчисленных контрастов! Именно потому она так и волнует человеческое воображение…

Он вдруг улыбнулся и заметил:

— Как я бестактен, рассказывая вам то, что вы знали задолго до меня. К тому же я забыл, что вы — католический священник, и что исповедуя прихожан, вы гораздо лучше меня знакомы со страстями, которые кипят во Франции…

— О! — сказал аббат Мюр. — Страсти кипят не только во Франции.

— Совершенно верно! — ответил доктор Шимадзу. — Но только во Франции они создают столько противоречий. По крайней мере, по моему скромному мнению…

Тем временем послышался стук в дверь маленькой гостиной, и старуха — служанка аббата Мюра, типичная служанка деревенского кюре — просунула голову на площадку.

— Господин аббат, пришла дама… госпожа…

Она совсем тихо произнесла имя…

— А! — с живостью отозвался аббат Мюр.

— Да! Она хочет беседовать с господином аббатом…

— А!..

Аббат Мюр, слегка озадаченный, в нерешительности взглянул на своего друга Шимадзу.

— Господин аббат! — воскликнул японский врач. — Пусть мое присутствие вас не стесняет! Ведь я только зашел к вам на минуту. Я сейчас лишь прибыл в Париж, и у меня тут тысяча разных дел… Позвольте мне пока вас покинуть…

— Пусть будет так! — согласился аббат Мюр.

Обернувшись к служанке, он сказал:

— Попросите даму присесть. Я сейчас выйду к ней.

Японец уже надел пальто и шляпу.

— Сказать по совести, — заметил он, открывая дверь, — я пришел сюда в надежде увести вас куда-нибудь поужинать. Вы оказали бы мне большую честь и доставили исключительное удовольствие… К тому же это было бы превосходным началом для моего пребывания в Париже: я ведь вам сказал, что только что сюда приехал…

— Боже мой! — воскликнул аббат в нерешительности. — Вы же знаете, что я никогда не ужинаю в городе…

— Конечно, конечно! Но ведь это, собственно говоря, не будет вовсе в городе… И потом мы будем ужинать только вдвоем — вы, да я…

— Мне не хочется отказывать вам… — начал было аббат Мюр.

— Не хочется? Ну и слава Богу! Значит, решено. А главное — не переодевайтесь и вообще не беспокойтесь зря. Мы поужинаем запросто, в том виде, как сейчас. А теперь я ухожу. Пожалуйста, не провожайте меня! Итак, до скорого свидания! Я буду у вас около восьми.

Доктор Шимадзу снова поклонился и вышел.

В ту же минуту явилась служанка и доложила:

— Госпожа Эннебон…

Глава пятнадцатая

Мадам Эннебон заканчивала свой рассказ, скромненько сидя на стуле возле аббата Мюра.

— Так вот какого мужа вы осмелились дать своей единственной дочери!.. — с трудом проговорил он, задыхаясь от волнения.

— Но, господин аббат, — убежденно возражала госпожа Эннебон, — ведь это же должен был быть только фиктивный брак!

— Фиктивный брак!.. — воскликнул священник. — Я не знаю случая, чтобы Церковь освятила такую пародию таинством обручения!

— О! — воскликнула госпожа Эннебон, искренне удивленная. — Возможно ли это? Я ведь сама слышала, как вы однажды рассказывали о папе Григории VII Гильдебранде, благословившем фиктивный брак некоей графини Матильды!

— Да будет проклят мой язык! — сказал священник. — Как смел я говорить об этом, не подумав, чьи уши меня слышат.

Он умолк на минуту, затем продолжал:

— Уже слишком поздно принять сегодня вашу исповедь. Я хочу поисповедовать вас в церкви. Впрочем, пожалуй, для вас и лучше, если вы будете иметь достаточно времени, чтоб побеседовать наедине со своей совестью. Да и я тоже должен обдумать условия, на которых я, может быть, решился бы дать вам отпущение грехов. Пожалуй, мне придется даже посоветоваться по этому поводу с моим духовным начальством.

Госпожа Эннебон попробовала еще возражать:

— Я совсем не собиралась исповедоваться. Я пришла сюда только за советом.

Мадам Эннебон рассказала аббату свое дело просто и без особенного конфуза, — только начать ей было трудно. Она словно предполагала, что он давно все знает: ведь она уже много лет исповедовалась у него — разумеется, «осторожно» — и была с ним очень откровенна. Конечно, она была грешницей — но такой покорной и кающейся! Она много грешила по части прелюбодеяния — грешила повторно, все вновь и вновь впадая в старый грех, — но ведь она так трогательно сокрушалась о своей греховности! Кто же решится строго осуждать ее за то, что она имела утешителей в своем соломенном вдовстве? Только неумолимая Церковь могла карать за это, больше никто! Аббат Мюр, суровый служитель Церкви, привыкший, однако, к людским слабостям, до сих пор еще ни разу не отказал в прощении грешнице, преисполненной крепкого желания исправиться. Наконец, о Боже мой, сколько парижан видели мадам Эннебон и красавца Поля де Ла Боалля вдвоем, что, будь только аббат Мюр немножко более светским человеком, он уж давно догадался бы, о каком опасном соблазнителе она так много рассказывала ему на исповедях.

Но аббат Мюр никогда не любопытствовал узнать его имя, и потому разоблачения мадам Эннебон поразили его как гром из ясного неба.

— Вы пришли за советом? — повторил он, все еще не вполне опомнившись от неожиданного потрясения. — О Боже! Какого совета ждете вы от меня, несчастное дитя? Вы с легким сердцем сами загнали себя в такой тупик, что я не знаю, чему мне больше удивляться, вашей бессознательности или вашему безумию? Как? Вы при этом думали, что не совершаете ничего дурного? Вы рассчитывали, что ваша ужасная комбинация даст благие результаты? Но хорош и этот Поль де Ла Боалль, слепо последовавший за вами, давший вовлечь себя в эту авантюру, из которой оба вы можете извлечь для себя только горе и стыд!

— Господин аббат! — гордо сказала мадам Эннебон. — Месье де Ла Боалль меня любит!

Большинство священников испытывают священный ужас, когда слышат слово «любит». Быть может, поддавшись этому ужасу, аббат Мюр ничего ей не ответил. Тогда мадам Эннебон стала дальше излагать свои объяснения…

— Господин аббат, вы говорите, что я оскорбила Бога. Увы, я уже довольно давно оскорбляла Его, но это не совсем моя вина! Вы ведь знаете, как мой муж покинул меня и какова была наша жизнь в те несколько лет, пока мы жили вместе. Кроме того, вы знаете, что он не настоящий католик, и даже вообще не настоящий христианин, и что моя набожность вызывала его гнев, потому что она могла повредить его карьере. Но не об этом сейчас идет речь. Вы ведь происповедуете меня, не правда ли? Когда? Завтра или послезавтра?.. Сегодня я прошу у вас совета — до известной степени светского совета… Слушайте, слушайте меня… Я, конечно, не отрицаю, что поступила эгоистично… Да, разумеется, я прежде всего думала о себе… Господин аббат, вы ведь знаете, что не только месье де Ла Боалль любит меня, но что и я тоже люблю… Слушайте, слушайте, я вас прошу! Я хотела создать ему счастливую жизнь и вместе с тем укрепить и свое собственное счастье! Вот и все! И клянусь вам, эта задача казалась мне очень легкой и простой… «Жить его жизнью» — вот чего я теперь всегда хочу!

Священник поднял обе руки, чтобы остановить ее:

— О, несчастная! Ну а ваша дочь, ваша дочь! Что вы с нею сделали?

Мадам Эннебон тоже подняла руки.

— Но, господин аббат, моя дочь могла ведь только выиграть от придуманной мною комбинации! Я ей дала мужа, в достоинствах которого совершенно уверена. Он никогда не будет с ней груб, никогда не оскорбит ее ревностью, не будет зря расточать денег, вообще, не будет делать никаких глупостей… С ним она должна стать счастливой и блестящей дамой, предметом зависти для других женщин… О, без сомнения, этот муж не будет ее любовником. Но разве муж вообще может быть любовником? Вы же, господин аббат, многих исповедуете, а значит, и знаете многое? Ведь в девяти случаях из десяти брак — простое соглашение, договор, и ничего больше! Разве три четверти всех женщин, даже наиболее добродетельные из них, не ищут интимных радостей вне этих договорных отношений? Будем говорить открыто, без лицемерия и лжи, — разве я не имела основания думать, что настанет день, когда дочь поблагодарит меня за то, что я уберегла ее от кучи мелких, грязных обязанностей, без которых не может обойтись настоящий брак? Когда не любишь, так противно проделывать все это!

Священник, слушавший ее все время неподвижно, перебил ее тихим, но очень серьезным голосом:

— Эти мелкие обязанности, о которых вы говорите, Церковь называет супружеским долгом. Христианский брак тоже в первую очередь требует его выполнения. Подумали ли вы о том, что ваша дочь должна будет остаться бездетной?

— О, Боже, об этом я совсем не думала! — ответила госпожа Эннебон довольно искренно.

— Во всяком случае, — сказал аббат Мюр, стараясь согласовать свои мысли, пришедшие в большой беспорядок, — брак, заключенный вашей дочерью, совершенно недействителен, за отсутствием мужа. Римская курия без малейшего раздумья расторгнет его.

— Но мы вовсе не обратимся к римской курии!

— Это зависит не от вас, а от мадемуазель Изабеллы.

Последние два слова — «мадемуазель Изабелла» — он произнес так строго и многозначительно, что госпожа Эннебон испуганно умолкла.

— Не удивляйтесь моим словам и не обижайтесь на мою пристрастность, — спокойно продолжал священник. — Вполне естественно, что в настоящее время меня больше всего беспокоит судьба мадемуазель Изабеллы. Ведь вы сделали все, что вам заблагорассудилось, даже не предупредив ее. Считаясь замужней и в то же время не будучи замужем, она находится под постоянной угрозой смертного греха, — позвольте не объяснять вам подробно, как и отчего… Я даже не говорю об этой ужасной попытке покончить с собой, до которой вы ее некоторым образом довели… Я не допускаю и мысли, чтоб такое положение вещей могло еще сколько-нибудь продолжаться. Вы не хотите обращаться к римской курии? Хорошо, я понимаю вас. Но если брак этот не будет аннулирован, то он должен стать действительным, настоящим браком, — одно из двух!

Она слушала его, глядя на него исподлобья. В ее испанских глазах таилось чувственное и мрачное упорство.

После минутного раздумья он продолжал:

— В таком исходе, — сказал он вдруг, — лучше всего то, что вы избавитесь, наконец, от постоянного искушения. Если я правильно понял вас, то ваша дочь не желает больше вас видеть. Я не думаю, чтобы она когда-нибудь отменила свое решение. Если, значит, она желает сохранить мужа, то, вероятно, она упрячет его подальше от вас.

Госпожа Эннебон смотрела на него с ужасной тревогой.

— А я?.. А что будет со мной? — спросила она.

Аббат Мюр коротко отрезал:

— Вы? Вы будете каяться в своем грехе!

Она опустила голову и замолчала надолго. На ее нежном лице, привыкшем выражать только радости — сладострастные и легкие, изобразилось нестерпимое страдание. Быть может, впервые за всю свою жизнь она познала это чувство.

Наконец, она поднялась со стула. Слабость подкашивала ей ноги.

— Господин аббат! — глухо сказала она. — Вы не должны быть слишком суровы со мной. Вы ведь знаете, есть вещи, просто невыполнимые.

— Таких вещей нет, — уверенно ответил священник. — Кто уповает на Бога, тот не знает ничего невыполнимого.

Мадам Эннебон покачала головой:

— Конечно, несомненно… — шептала она покорно и вместе с тем упрямо, — но вместе с тем… вы не представляете себе, что это значит, господин аббат, не принадлежать любимому человеку — это еще возможно, отдать его сопернице — даже и это возможно… Но не видеть его… совсем не видеть…

— У вас нет выбора, — сказал аббат Мюр. — Ведь заявила же ваша дочь своему мужу, что в первый момент ей хотелось призвать на помощь отца?

Мадам Эннебон подскочила от неожиданности:

— Господин аббат, она об этом давно забыла… Теперь она об этом больше не думает.

— Она снова подумает об этом, если вы ее принудите к этому.

— Я? Как я могу принудить ее к этому?

— Вы отлично понимаете меня, — отрезал аббат.

Она больше не возражала. Мысли ее метались в беспорядке, она все еще не владела собой.

Священник тоже поднялся со стула.

— Бедное мое дитя, — сказал он мягко и приветливо, — пока вы не примите истинно христианского решения, для вас излишне являться к исповеди.

Она еще раз повторила:

— Господин аббат, вы не представляете себе…

Затем, словно хватаясь за последнюю надежду, спросила:

— Ну а что, если я повидаюсь с полковником Эннебон?

— Он — ваш муж, — ответил священник без колебания. — Боже сохрани, чтобы я отсоветовал вам избегать встречи с ним. К тому же вы обязаны слушаться его… кроме того случая, если он потребует от вас вещей, неугодных Богу. Вы обязаны говорить ему правду, — я не говорю: всю правду, но во всяком случае правду, свободную от обмана и лжи. Обдумайте это хорошенько.

— Да, да, да… — шептала госпожа Эннебон, погруженная в загадочное раздумье.

Она уже направлялась к двери, как аббат Мюр ее внезапно остановил:

— Дочь моя, — сказал он, — подождите минуту…

Он стал перед нею. Его лицо и голос мигом утратили прежнюю суровость:

— Только минуту, — повторил он, потупив взор.

Потом, снова глядя ей в лицо, продолжал:

— Теперь выслушайте вы меня. Мы говорили об очень печальных вещах, и у меня холод на сердце. Разумеется, вы здесь только мадам Эннебон, а не кающаяся грешница, спасение которой Господь поручил мне. Но все-таки мне не хочется отпустить вас без некоторого утешения. Мне хочется дать вам свое благословение. Итак, прежде чем уйти, прочтите молитву: «Исповедуюсь…»

Глава шестнадцатая

— Господин аббат, — повторил двумя часами позже доктор Шимадзу, обращаясь к своему другу, аббату Мюру, — ваша Франция, действительно, страна противоречивых страстей. Тот случай, который вы только что рассказали, даже мало удивляет меня. Речь идет, в конце концов, о матери и дочери, соперницах в любви…

— Не совсем, — поправил аббат Мюр, — речь идет о матери, которая принесла в жертву свою дочь, даже не отдавая себе в этом отчета…

— И тем не менее они — соперницы в любви, — сказал японец с улыбкой в глазах и на губах. — О, может быть, сейчас соперничества еще нет, но скоро оно будет. Вы увидите.

Аббат Мюр, нахмурив брови, напряженно думал.

— Дорогой друг, — сказал он вдруг, — вы знаете, как мы, священники, высоко ценим тайну исповеди?

— Конечно, знаю. Эта тайна священна.

— Не думайте, что, выдавая эту тайну вам, я забыл свой долг и сан священника. Но дело в том, что рассказанный мною случай входит не столько в компетенцию духовника, сколько…

— Ну, конечно, я же понимаю, — перебил его врач, на лице которого все еще играла улыбка. — Иначе и быть не могло: вы должны были рассказать мне этот случай. К тому же вы ведь ничего мне и не сказали, кроме того, что в настоящее время в Париже имеются мать и дочь соперницы в любви…

— Да, если вы настаиваете на таком определении.

— О, я бы на нем не настаивал, если бы оно не было столь очевидно…

Разговор этот происходил в очень тихом ресторане, на узкой террасе, увитой багряно-красным диким виноградом. С этой террасы можно было одновременно видеть реку, ее мосты, гребные и парусные лодки, пароходы, а также дворец, на котором покоится нетленная часть истории. Наступила ночь, осенняя парижская ночь, прозрачная, как летние ночи, но немного свежее. Набережные по обеим сторонам реки засверкали электрическими фонарями.

Священник и врач долго делились воспоминаниями протекших пятнадцати лет, не забывая в то же время и об ужине, который состоял из форелей и пулярки, приготовленной по способу короля Генриха. Дело в том, что аббат Мюр, хоть и питался, согласно церковным правилам, весьма скромно, был от природы очень тонким гурманом. Что же касается доктора Шимадзу, то, оставаясь добрым японцем, он умел превосходно ценить преимущества европейской кухни.

Насладившись вдоволь форелями и пуляркой и запив их великолепным жюрансонским вином, которое заказал доктор Шимадзу, оба друга, как это часто бывает после совместной вкусной еды, направили разговор в сторону философских умозрений. Они стали сравнивать западные нравы с восточными. Увлеченный интересной беседой, аббат, правда, в очень общих чертах, рассказал японцу необычайный случай фиктивного брака между дочерью и любовником матери. Совет дальневосточного ученого представлялся ему весьма ценным в этом деле. И действительно, первые же слова японского врача напомнили викарию Сен-Никола дю Шардоннэ бессмертные слова Паскаля:

«То, что по эту сторону Пиренеев — истина, по другую сторону — заблуждение».

Малаккский пролив в мире идей составляет еще более резкую границу, чем высоты Маладетта.

— Совершенно очевидно, — согласился сначала Шимадзу, — что любовное соперничество между матерью и дочерью совершенно недопустимо. Меня оно возмущает, может быть, еще больше, чем вас. Мне оно представляется чем-то абсолютно несовместимым с элементарными законами, которые правят человечеством. Но очень возможно, что мы с вами совсем различно понимаем содержание этих законов… Не мы с вами понимаем их различно, господин аббат, вы да я, а вся ваша западная цивилизация и наша восточная.

— Мне кажется, что всякая цивилизация, достойная этого названия, должна одинаково осуждать бессовестность и вероломство матери, естественной покровительницы своих детей, которая обдуманно и сознательно губит дочь в угоду собственной страсти, подло злоупотребляя доверием ребенка.

— Относительно этого можно сказать весьма много… — ответил японец, снова улыбаясь на свой восточный лад. — Но я скажу только одно: в обществе, сохранившем разумную иерархию, отец и мать должны обладать неограниченной властью над своими детьми. Разумеется, очень грустно, если родители злоупотребляют этой властью, вместо того, чтобы пользоваться ею для их собственного блага. Но дети не должны судить своих родителей — разобраться в том, где кончается разумное пользование властью и где начинается злоупотребление ею. Старинная китайская этика на этот счет чрезвычайно строга. Как азиат я больше всего возмущен тем, как смеет дочь соперничать в любви с матерью. И прежде всего я осуждаю не мать, а дочь.

— Но в данном случае, — возразил несколько озадаченный аббат Мюр, — дочь ни в чем ровно не виновата. Вся эта ужасная ситуация создана исключительно матерью.

— Без сомнения, — сказал доктор Шимадзу, — но мать имеет все права, а дочь никаких. Она должна только повиноваться беспрекословно.

— Повиноваться! — повторил священник с глазами, широко раскрытыми от удивления. — О, Боже! Как может эта бедняжка повиноваться? Что ей делать, этому несчастному ребенку?

— Ничего! Покориться. О такой покорности повествует ваш катехизис. Вообще в вашем катехизисе много замечательных вещей, господин аббат, и я могу под ними расписаться обеими руками, — и притом вещей совершенно азиатских.

— Позвольте, позвольте! — воскликнул аббат Мюр, не желая сдаваться. — Либо я плохо объяснил вам, в чем здесь дело, либо я плохо понимаю вас. Ведь не хотите же вы утверждать, что несчастная девушка должна согласиться на требования своей матери?

— Дело совсем не в ее согласии. Она должна была молчать и оставаться в неведении. Ведь мать ничего ей не сказала, не правда ли?

— По общему убеждению, в этом-то и заключается ее наибольшая вина.

— Оставим общее убеждение в стороне! Не будем также говорить о матери. Меня сейчас интересует только тот факт, что она дочери ничего не сказала. Дочь, которой мать ничего не сказала, ничего и не смеет знать. Кроме того, в глазах дочери мать всегда должна быть права. Вспомнив о китайском императоре, который, узнав неожиданно о жестоких и несправедливых деяниях своей матери, осмелился громко выразить свое негодование по ее адресу — и был за это строго осужден всеми китайскими философами и историками. Видите ли, господин аббат, основная ошибка Запада состоит в том, что он слишком выдвигает индивидуальность в ущерб родовому началу. О, я вовсе не хочу быть дерзким. Моей бедной маленькой родине, сокрушаемой бурями и землетрясениями, конечно, далеко до вашей большой и прославленной Европы. И тем не менее вы познали еще не так давно кровавые внутренние потрясения и в будущем познаете еще больше, — несмотря на все ваши добродетели и блестящие качества. И вот, я убежден, что с вами не случалось бы никаких катастроф, ни в прошлом, ни в будущем, если бы вы не забыли основных законов естества. Господин аббат, человек — не изолированное существо, он — сын своего отца и отец своих детей, то есть, другими словами, звено между минувшим и грядущим поколениями. Второе звено зависит от первого, третье от второго. Европа забыла эту элементарную истину. У вас тут основное правило — «жить своей жизнью» и пренебрегать жизнью других. Живое тому доказательство — частые убийства, которые совершаются у вас из ревности, и оправдательные приговоры французских судей… Но вернемся к тому случаю, который вас волнует. Быть может, я ошибаюсь, но мне кажется совершенно очевидным, что эта девушка когда-нибудь, рано или поздно, тяжело поплатится за то преступление, которое она совершает по отношению к своей матери.

— Пусть будет так! — сказал аббат. — Но если поплатится дочь, то не считаете ли вы справедливым, чтобы и мать понесла наказание за свой поступок?

— Конечно, — ответил ученый азиат, — но то, что вы называете наказанием, не совсем совпадает с моим понятием наказания. В ваших глазах наказание имеет индивидуальный смысл, а в моих — фамильный, родовой. Выражаюсь точнее: по-моему, совсем не важно, постигает ли наказание самого виновного или его потомство — вплоть до седьмого поколения, как утверждают ваши западные священные книги. И заметьте, господин аббат, что ваш европейский образ мыслей находится в противоречии не только с нашими восточными воззрениями, но и собственной вашей религиозной традицией, а также с современной вашей наукой, как биологической, так и специально патологической.

Пожалуйста, не приписывайте мое мнение высокомерию и заносчивости, но я должен сознаться, что считаю ваши взгляды ошибочными… Не налить ли вам еще этого чудесного вина, которое оставляет далеко позади все «саке» моей далекой и скудной родины?

Аббат Мюр не был врагом хорошего вина и протянул доктору свой стакан. Отпив несколько глотков, он вздохнул и сказал с грустью и затаенным протестом:

— Господу Богу угодно было, чтобы я вмешивался в Его правосудие. Но все-таки мне кажется очень жестоким, когда невинный иногда расплачивается за чужие грехи.

— Господин аббат, — заметил доктор Шимадзу, — на свете нет виноватых, которые не заслуживали бы некоторого снисхождения, и нет невинных, совесть которых была бы абсолютно чиста. Маленькие проступки, которые мы совершаем на каждом шагу, в сумме представляют весьма серьезную величину. Но под ними скрывается одно великое преступление, состоящее в том, что люди в порыве безумия возмутились против Великого Закона — против здравого смысла, рода, родины и человечества.

Все революции начинаются там, где кончается почитание старших. Неужели и нас, японцев, ожидает такое же.

— Мой дорогой друг, — задумчиво сказал аббат Мюр, — я не отрицаю, что вы, быть может, правы… Но плоть человеческая слаба, и меня интересуют те бедные создания, о которых я рассказал вам эту ужасную и грустную историю. Какое будущее ожидает их, по вашему мнению?

— О! — воскликнул японец, глядя на лампу сквозь стакан вина. — Одно я знаю наверно — их ожидает смерть. Кто разорвал цепь наследственной традиции, тот не избежит последствий своего поступка.

— Здесь, дорогой друг, — возразил священник, — вы заходите уже слишком далеко: ведь все равно мы все живем, чтобы рано или поздно умереть.

— Смерть смерти рознь, — поправил Шимадзу. — Смена поколений — не настоящая смерть. Действительно умирает только тот, кто был дурным сыном своих родителей и сам не произвел на свет детей. Жизнь таких людей, в сущности, не что иное, как долгий похоронный марш.

Глава семнадцатая

Ровно в половине шестого часа утра курьерский поезд из Парижа остановился перед станцией Ванн. Остановка продолжалась всего шесть минут, потому что поезд прибыл с опозданием. В такой ранний час на вокзале не оказалось ни одного носильщика. Ночной мрак усугублялся еще осенним бретонским дождем. К счастью, нашелся любезный путник, который помог госпоже Эннебон выбраться из вагона. Почти тотчас же раздался свисток паровоза, и поезд покатил дальше, в Лориан и Кемпер.

— О, Боже мой, Боже мой! — шептала мадам Эннебон, с беспокойством оглядываясь вокруг. — Зачем я здесь? Какой ужас!

Дождь неторопливо и бесконечно моросил мелкими каплями. Три фонаря бросали тусклый желтый свет на станционную платформу. Кругом царил непроницаемый мрак. Ничего не было видно, кроме четырех рельсов, убегавших в пространство на запад и на восток.

Госпожа Эннебон посмотрела на свои два саквояжа, поставленные любезным путешественником рядом с нею на мокрую платформу. Помощи ей было теперь не от кого ожидать, и она решилась сама поднять свои саки. Держа в каждой руке по одному, она направилась к выходу, освещенному тусклым фонарем.

Она была одна, совсем одна. Поль де Ла Боалль, с тревогой видевший ее отъезд и готовый много дать за возможность сопровождать ее, остался в Париже по безмолвному требованию Изабеллы де Ла Боалль, не терпевшей его отсутствия.

Наконец, госпожа Эннебон достигла выхода, миновала контроль и, выйдя на площадь перед вокзалом, с облегчением опустила свои чемоданы на тротуар. Два отельных омнибуса стояли в ожидании приезжих.

— «Ле-Коммерс де л’Эпе»! — раздался голос одного из шоферов.

— «Л’Отеллери дю Дофен»! — раздался другой голос, поразительно похожий на первый.

Более проворный из обоих шоферов овладел ее чемоданами и усадил ее самое. В какую из двух гостиниц ее повезут, она не знала.

Прошло две недели с тех пор, как госпожа Эннебон, терзаемая тревогой, отправилась за советом к аббату Мюру. Желанного совета она так и не получила, зато тревога с того вечера еще усилилась. Мадам Эннебон еле жила в течение этих двух ужасных недель.

По возвращении из Рима она поселилась в своем особняке на рю де Серизоль, в то время, как мадам де Ла Боалль подобно американской туристке, остановилась в гостинице «Астория». Едва шестьсот метров отделяли мать и дочь, ставших вдруг совершенно чужими, — и эти шестьсот метров были целой пропастью. Поль де Ла Боалль украдкой перебегал несколько раз в день из одной квартиры в другую, как прежде в Риме из «Паласа Альберто» в клинику, где выздоравливала Изабелла. И как прежде в Риме, Изабелла, молчаливая и загадочная, казалось, ничего не замечала в странном поведении своего мужа.

Но однажды вечером, поужинав вдвоем с мужем, когда он, как всегда, собирался проститься с ней, она вдруг заметила:

— Нам придется все-таки внести побольше порядка в жизнь. Надо принять решение.

Затем, глядя в угол на потолок, добавила:

— Впрочем, я жду письма.

От кого она ждет письма, она не сказала. Но мадам Эннебон, лишь только эти слова были переданы ей, в испуге тотчас же решила, что речь может идти только о полковнике, — отце Изабеллы. На следующий же день, в надежде предупредить вмешательство мужа, казавшееся ей полнейшей катастрофой, она отправилась с вокзала Орсэй вечерним курьерским поездом в Ванн.

Сидя теперь в плохо отопленном отельном номере среди нераспакованных еще саквояжей, она ждала рассвета. Во всех своих членах она ощущала слабость и томительный страх. Неужели это она, Кристина Эннебон, попала сюда, в эту жалкую провинциальную гостиницу?

Неужели это она предпринимает такой странный, необычный, авантюрный визит?

Ей казалось, что земля разверзлась под нею. По натуре не склонная к отвлеченному умствованию, мадам Эннебон чувствовала только какое-то странное оцепенение и острую печаль: сожаления она испытывала мало, а угрызений совести еще меньше. С удивительной искренностью, свойственной ее характеру, она была убеждена, что не совершила, в сущности, ничего дурного и преступного. Просто ей не повезло — случай не благоприятствовал ей, вот и все!

Или, может быть, Бог наказывает ее за недостаточное усердие в молитве? Или она не заплатила должными покаяниями за испытанные ею запретные радости?.. В часы тревоги и душевного кризиса старые, затаенные склонности вновь выплывают на поверхность и, быть может, теперь, перед решением своей судьбы, госпожа Эннебон больше, чем когда-либо прежде, почувствовала себя испанкой, хоть, без сомнения, не отдавала себе в этом отчета.

Когда двумя и тремя часами позже, она, наконец, собралась с духом и, поднявшись с кресла, принялась раскладывать свои вещи, чтобы сделать необходимый туалет перед роковым визитом, ради которого предприняла это далекое и безотрадное путешествие, взгляд ее нечаянно упал на собственное ее отражение в зеркале платяного шкафа.

Она увидела себя такою, как была — правда, утомленной, с покрасневшими глазами и отяжелевшими веками, но все еще поразительно красивой, элегантной и изящной.

То же зеркало отразило и бедную обстановку комнаты — кровать, покрытую красным ватным одеялом, цветочный горшок и оклеенные дешевыми обоями голые стены…

За окном на улице уже послышался деревянный стук бретонских сабо: в это серое ненастное утро люди уже спешили по своим делам…

Контраст был резок до жестокости. Погружая свои нежные холодные руки, привыкшие к пастам и лосьонам, в грубый таз с водой, мадам Эннебон от жути задрожала.

Глава восемнадцатая

— А, здравствуйте, дорогая, вот приятный сюрприз! Вы в Ванн? Ведь когда-то вы утверждали, что можете покинуть Париж только ради Канн или Биаррица?

Так приветствовал полковник Эннебон свою жену, когда она робко переступила порог его рабочего кабинета. Несмотря на ранний час (только что пробило девять), он уже сидел за письменным столом в официальном служебном мундире с золотыми нашивками военной академии на воротнике и с орденом Почетного легион на груди.

Хотя полковник Эннебон и упомянул о сюрпризе, — вряд ли визит его супруги был для него такой уж неожиданностью.

Это был человек лет пятидесяти с небольшим, хотя на вид ему нельзя было дать больше сорока. Роста он был небольшого, но сложен очень пропорционально. Бритое лицо можно было бы назвать красивым, если бы лоб не был так широк, губы так тонки, а серые глаза так пронзительны. Почти всегда на его лице играла не совсем естественная улыбка, в которой ясно можно было понять элементы иронии и доброжелательства. Впрочем, доброжелательство это вряд ли было столь искренним, как ирония. О, ни в коем случае полковника Эннебон нельзя было назвать злым человеком — то есть злым в смысле наклонности причинять людям страдания. Но столь же мало полковник Эннебон был склонен доставлять людям радость, если сам он от этого не имел никакой выгоды. Во всяком случае ум, проницательность и хладнокровие были господствующими чертами в его характере, уступавшими, быть может, только одной, выраженной еще резче, — честолюбию. Честолюбие, глубокое и расчетливое, было главной, быть может, даже единственной движущей силой в его жизни.

Он поднялся со своего места и пододвинул кресло к посетительнице. Но когда она протянула ему обе руки, он взял только правую и учтиво поцеловал ее без дальнейших излияний.

— Анри, — прошептала госпожа Эннебон, прислонившись к креслу вместо того, чтобы сесть в него, — Анри, я вас столько лет не видела…

— Столько лет!.. — полугалантно и полунасмешливо запротестовал полковник-супруг. — Позвольте мне вам не поверить. Я нахожу, что вы теперь моложе, чем были раньше. Только глядя на вас, я замечаю, насколько сам постарел.

Мадам Эннебон попробовала улыбнуться, затем, покачав головой, сказала:

— Анри, наша дочь замужем. Думаете ли вы когда-нибудь об этом?

— О, еще бы! — сказал он. — Конечно, думаю. Вы имеете в виду тот самый брак, который заставил вас обеих покинуть свои Капуи, чтобы встретиться в Бруттиуме со стариком Ганнибалом?

Он сухо засмеялся, указывая при этом кончиками пальцев на стены своего кабинета, обитые старинным серебристым брокатом с широким бордюром. Полковник Эннебон был очень богат, даже богаче своей жены. Старый бретонский дом, в котором он проживал, был, по его указаниям, превращен в чрезвычайно изысканный и комфортабельный особняк. Ничто не напоминало последнего убежища великого карфагенянина в Италии. Впрочем, госпожа Эннебон сейчас мало интересовалась Ганнибалом и его зимовкой в Бруттиуме. Она только вглядывалась в глаза полковника и еле заметную насмешливую складку на его лбу.

— Анри, — сказала она вдруг почти смело, — Анри, неужели вы действительно ничего не знаете?

Когда полковнику Эннебону смотрели в глаза, он их никогда не отводил в сторону.

— Действительно ли я ничего не знаю? — повторил он не торопясь. — Действительно, я очень много знаю.

Госпожа Эннебон задрожала.

— Конечно, — сказала она, — вы знаете, что Изабелла, ее муж и я были недавно вместе в Риме?

— Конечно, — ответил полковник.

— И, быть может, вы знаете также, что мы оттуда вернулись… и… как мы вернулись?

— Быть может.

Лицо его оставалось совершенно спокойным.

Мадам Эннебон колебалась.

— Анри, может быть, вы знаете также?..

На этот раз он перебил ее, слегка пожимая плечами… о, только слегка и весьма вежливо:

— Ну да, конечно, конечно, моя дорогая… Я думаю, вы уже достаточно знаете меня, чтобы заранее предполагать, что я всегда все знаю, что мне полезно знать.

Она спросила его с большим оживлением:

— Изабелла вам писала?

Он удивленно приподнял брови — правую немножко выше, чем левую.

— Разве моя дочь не имеет права писать мне? Во всяком случае, писала она мне или нет, — вас это не касается.

Затем, небрежно откинувшись в свое кресло, он заметил:

— Но все это только приближает меня к вопросу: чему я обязан удовольствием и честью видеть вас у себя. Прошу вас говорите прямо, без предисловий. О чем вы хотите спросить меня, дорогая?

Госпожа Эннебон неизбежно должна была объясниться.

Во время ее объяснений полковник Эннебон сидел, опершись локтем о стол и рукою подпирая подбородок. Он не проронил ни одного слова, а только слушал с обычной улыбкой на губах. Взгляд его был неподвижен. Лишь когда мадам Эннебон кончила, он заговорил сам.

— Все это глупости, — сказал он спокойным, почти ласковым тоном, — глупости и вздор! Ах, бедняжка Кристина, я узнаю вас в этой ужасной истории! Вы мне немножко напоминаете того, кто бросился в реку, чтобы спастись от дождя. Впрочем, все это дело меня мало касается. Я не испытываю ни малейшего желания вмешиваться в ваши отношения с дочерью и зятем. Впрочем, если вы меня к этому вынудите, мне все-таки придется вмешаться… Кстати, каковы ваши намерения? Я, очевидно, очень недогадлив, потому что до сих пор не сообразил, с какою, осмелюсь сказать, заднею мыслью вы явились ко мне. Ведь у вас должна была быть какая-нибудь определенная цель, чтобы предпринять в эту милую ноябрьскую погоду путешествие ко мне — на расстояние в пятьсот шестьдесят шесть километров от Парижа.

Она закашляла, словно подыскивая подходящие слова для ответа. Прежде, чем она успела найти их, он продолжал:

— Несомненно, вы приехали сюда не для того только, чтобы рассказать мне все это… В таком случае ваша поездка была бы совершенно излишней… Столь же мало вы нуждаетесь, конечно, и в моем совете…

Она искренне удивилась:

— Отчего я не нуждаюсь в совете?

Он ответил, улыбаясь по-прежнему:

— О, дорогой друг, в совете нуждается только тот, кому предстоит выбор между двумя решениями, а у вас ведь выбора никакого нет, не правда ли? А следовательно…

Она посмотрела на него вопросительно.

— Ну да, конечно! — сказал он, причем насмешливая складка на его лбу еще несколько углубилась. — Быть может, я ошибаюсь, но и в самом деле, я не вижу для вас никакого другого исхода, кроме одного — услать молодую чету как можно дальше, а самой никогда больше не встречаться с господином де Ла Боалль.

Госпожа Эннебон так тряслась от волнения, что и полковник, сколько он ни старался придать себе рассеянный и равнодушный вид, тоже невольно начал волноваться. Даже его всегда ровный голос на несколько секунд изменился: казалось, полковник почувствовал к госпоже Эннебон некоторое сострадание…

— Кажется, я задел ваше больное место? Я знал это и потому прошу извинения: я слишком легко говорю о вещах, которые так сильно волнуют вас. Если бы нас слышали посторонние люди, они наверное сказали бы, что в мое ремесло мужа не входит суждение о романах моей жены. Что делать?.. Увы, признаюсь в отсутствии такта! Я уже больше не парижанин, хотя, быть может, скоро снова стану парижанином.

Он не без намерения сказал эти несколько последних слов. Но госпожа Эннебон не расслышала их. Он незаметно пожал плечами, а затем продолжал в тоне полнейшего безразличия:

— Во всяком случае прошу извинения. Тем не менее, совершенно очевидно, что то решение, которое я вам рекомендую, есть единственное возможное для вас. Вы со мною несогласны? Обдумайте хорошенько!

Она что-то невнятно пролепетала.

— Во всяком случае, — добавил он отчетливо, — таково мое решение.

Старинная бретонская зала, в которой полковник Эннебон устроил свой рабочий кабинет, была очень изысканна — роскошная обивка стен, ковры, античная мебель и дубовый потолок, украшенный резьбой и живописью. Но полумрак придавал комнате какой-то отпечаток грусти, свойственной всей этой древней атлантической провинции, в которой солнце светит только сквозь густую пелену облаков и тумана. Когда над госпожой Эннебон разразился, наконец, удар рокового приговора, который все время казался ей предотвратимым, она машинально огляделась вокруг. Никогда впоследствии она уже не была в состоянии забыть эти мягкие кресла и письменный стол, похожий на массивный барьер уголовного трибунала.

…Никогда не встречаться с Полем де Ла Боалль! Жить в ожидании близкой и окончательной разлуки с ним!.. Ждать его отъезда с Изабеллой!

— Другого исхода нет, — повторил полковник Эннебон несколько мягче. — Как, собственно говоря, вы представляете себе это дело иначе? Неужели вы серьезно думали о разводах, о новых браках? Или вы надеялись на целебную силу времени? Поймите, что я не соглашусь ни на какое иное решение. Ведь прежде всего пришлось бы мне развестись с вами. В юридических основаниях, признайтесь, у меня бы не было недостатка. Но я еще больше, чем вы, боюсь скандала, особенно потому, что именно теперь он может мне сильно повредить. Дело в том, что как раз в настоящее время… будем говорить открыто, нечего играть в прятки!.. Я ожидаю радикальной перемены в своем положении. Мои давнишние друзья постепенно снова становятся у власти. Меня в самом ближайшем будущем произведут в генералы и назначат на один из самых видных постов в генеральном штабе. Я вовсе не желаю, чтобы какая-то грязная история, которая скомпрометирует мою дочь и мать моей дочери, помешала мне в моей карьере. И вы достаточно знаете меня, чтобы понять, что я не позволю вставлять мне палки в колеса. Но я предпочитаю как можно меньше вмешиваться во всю эту историю. Разумеется, я не могу допустить разглашения вашей связи с Полем де Ла Боалль… Достаточно уже того, что, несмотря на традиционную привилегию мужа узнать последним о любовных приключениях жены, я уже давно осведомлен обо всем, и притом из нескольких источников… Одним словом, я больше не могу безучастно относиться к вашим затеям. Разумеется, я не отрицаю, что предоставил вам в свое время полную свободу, — но я ограничил ее одним условием: что вы ею не будете злоупотреблять. Условие это вами нарушено, и теперь мне придется поэтому покончить с нею.

— Клянусь вам, — воскликнула госпожа Эннебон, — что отныне я буду самой благоразумной женой на свете…

— Я тоже рассчитываю на это, — подтвердил полковник. — Значит, между нами царит полное согласие, потому что необходимой предпосылкой для вашего благоразумия является немедленный отъезд Изабеллы с ее мужем.

— Но вы забываете, — возразила госпожа Эннебон, — что ваша дочь отказывается от каких бы то ни было сношений со мною. Как же мне передать ей ваше желание и убедить ее в разумности такого решения?

— О! — воскликнул полковник с некоторой небрежностью в тоне. — Я вовсе не желаю напрасно затруднять вас. Изабелла уже извещена обо всем, не беспокойтесь. И я имею полное основание предполагать, что ее желания всецело совпадают с моими. Вам даже не придется уведомлять беднягу Ла Боалля: этим уж займется его жена. В сущности, она только теперь вступает в свои законные права. Было бы даже как-то неприлично, чтобы теща вмешивалась в отношения между новобрачными. Я усиленно прошу вас воздерживаться от такого вмешательства. Послушайтесь моего совета: уже теперь откажитесь от свиданий с де Ла Боаллем. Поверьте мне, так будет лучше.

Госпожа Эннебон, бледная как полотно, неподвижно смотрела на полковника.

— Анри, — сказала она с усилием, — Анри! Поль де Ла Боалль любит меня. Может быть, вам это непонятно, потому что вы никогда никого не любили. Но Поль де Ла Боалль не согласится покинуть меня.

— Ах, дорогая! — спокойно возразил полковник Эннебон. — Чувства одно, а реальные интересы — совсем другое. Господин де Ла Боалль начнет, конечно, с обследования своего сердца, а кончит обследованием кармана. Если я говорю «кармана», то имею в виду и ваш карман, и даже мой, — имейте это в виду! Ибо оба мы — и вы, и я — конечно, исполним все, что от нас потребуется. А затем не забывайте, что Изабелла очень хорошенькая девушка, — конечно, не такая красавица, как вы, но зато на девятнадцать лет моложе вас. Дорогая моя, это что-нибудь да значит!.. Да, впрочем, не в этом дело: вы знаете теперь мою волю и знаете также, что у меня есть средства настоять на ней. Значит, дело решено… Вероятно, вам известно также, что курьерский поезд в Париж отходит в двадцать сорок.

Глава девятнадцатая

— Никогда, ни за что! — воскликнул сначала Поль де Ла Боалль, когда мадам Эннебон, вернувшись из Ванн, сообщила ему ультиматум полковника Эннебона.

Он смотрел на нее с тоскою, сознавая, что живет и дышит только ею.

Ей было тридцать восемь лет, а ему едва минуло тридцать. Она уже много жила. Он еще совсем не жил. Было много причин, отчего она так сильно притягивала его к себе — как железо к магниту.

Она так властвовала над ним, что он слепо последовал за нею в ужасный тупик, из которого они теперь не могли выбраться.

Что же касается Изабеллы, то в его глазах она была ребенком, и притом нелюбимым ребенком. Он принял ее из рук Кристины Эннебон с таким чувством, как если бы принял какое-нибудь произведение искусства или балованное домашнее животное. Он с первого же момента старался обходиться с нею деликатно — к этому его вынуждала не только природная вежливость (Поль де Ла Боалль, можно сказать, был профессионально вежлив), но также смутное сознание трагической несправедливости по отношению к этой доверчивой и в то же время встревоженной девушке. В несправедливости этой участвовал он сам, хотя и не отдавал себе в этом полного отчета. Но впоследствии римская катастрофа резко переменила положение. С той поры Поль де Ла Боалль питал инстинктивное отвращение к этому созданию, неожиданно обнаружившему при всей своей безгласности так много решимости и упорства. Отвращение это было смешано со страхом — и в то же время Поль де Ла Боалль жалел ее.

В настоящий момент, протестуя против решения полковника Эннебона, он с негодованием отвергал мысль об отъезде и громко восклицал:

— Никогда, ни за что.

И в то же время он смутно сознавал, что протест его бессилен, как ребячий каприз, и что рано или поздно ему придется склониться перед неумолимой чужой волей — не столько перед волей худого, жестокого и холодного человека в Ванн, продиктовавшего жене свое требование, сколько перед волей его дочери. Хотя она обо всем этом не проронила в Париже ни одного слова, а только молчала и выжидала.

«Конечно, не такая красавица, как вы, но зато на девятнадцать лет моложе вас», — сказал полковник Эннебон, человек чрезвычайно проницательный, хотя и не особенно сложный в своей душевной конструкции.

Собственно говоря, он формулировал тем самым не столько аргумент настоящего, сколько аргумент будущего.

Пока что Поль де Ла Боалль во всем свете видел только госпожу Эннебон — ее одну… Чтобы сохранить ее, он был готов бросить все— и карьеру и репутацию. Это она заботилась о его будущности, апеллировала к его рассудку. В ее заботе было много материнского ясновидения и самопожертвования.

— Изабелла в союзе со своим отцом может теперь сделать все, что захочет. Они угрожают нам двумя разводами, из которых оба мы выйдем разбитые, раздавленные. Надо покориться, надо уступить им — на время… Уезжай из Парижа вместе с ней — куда она захочет. Я буду тебя ждать и готовить почву для твоего возвращения.

«Нам надо внести побольше порядка в жизнь и принять определенное решение», — несколькими днями раньше сказала Изабелла де Ла Боалль.

Поль де Ла Боалль тогда ничего не ответил, потому что не совсем понял действительный смысл ее слов.

Через два дня после возвращения госпожи Эннебон из Ванн в Париж, Поль де Ла Боалль осмелился сам затронуть этот опасный вопрос:

— Изабелла, надо же, наконец, как-нибудь с этим делом покончить и заново организовать нашу жизнь… принять какое-либо решение…

Взгляд ее оставался неподвижным.

— Да? Ты думаешь?

Час спустя он с усилием над собой повторял слова, продиктованные ему Кристиной Эннебон.

— Да, я знаю, я во многом виноват перед вами… Хотя, может быть, и не настолько сильно виноват, как думаете вы… Во всяком случае, мне кажется, что первым долгом мы должны переменить обстановку… Уехать куда-нибудь. Мы уедем вдвоем — вы и я. Париж вам совсем не нужен… Впрочем, сюда скоро переселится ваш отец — вы это знаете. Итак…

Она безмолвно смотрела на него.

— Итак, — продолжал он, — мы должны уехать, вы да я, куда-нибудь, далеко-далеко… все равно куда. Прошу извинить меня, что я так неожиданно предлагаю вам это… Но невозможно бесконечно сохранять нынешнее положение… Есть ли у вас какое-нибудь специальное желание? Я хочу сказать: любите ли вы какую-нибудь страну особенно? Мы уедем на шесть месяцев или на год…

Про себя он думал: «Или меньше»…

А она подумала вслух:

— Или больше…

Он молчал, не смея возражать.

— Я всецело согласна с вами, — ответила она спокойно. — И я знаю, что мой отец тоже думает, как вы. Итак, дело решено. Что касается страны, то я никогда ничего не знала по географии и готова поверить, что Пекин находится в Америке. Словом, выбор маршрута я предоставляю вам. Кстати, чем раньше состоится наш отъезд, тем лучше: ведь я с самого нашего возвращения из Рима не распаковывала чемоданов — до того я была уверена, что вы скоро почувствуете потребность в перемене воздуха. Итак, не отправиться ли нам через неделю? Или завтра?

Глава двадцатая

Они уехали через две недели — сначала в Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айрес. Из Бордо они отбыли как раз в тот самый день, когда полковник Эннебон, произведенный в генералы, занял на рю Доминик свой новый пост, один из самых видных во французской армии.

Тремя днями раньше зюд-экспресс доставил Изабеллу и Поля де Ла Боалль на Сен-Жанский вокзал. На платформе в Бордо их встретили горничная и лакей, выехавшие из Парижа за день до них. Погода была самая обычная для атлантического побережья — теплая и дождливая. Зюд-экспресс прибывает в Бордо в половине шестого утра. В декабре в этот час бывает еще совсем темно, как ночью. Во время всего путешествия они не произнесли ни одного слова, хотя двухместное купе и располагало к интимной беседе. Столь же мало говорили они, подъезжая в извозчичьей пролетке по узким пригородным улицам к гостинице. Мокрые тротуары отражали желтый свет фонарей.

В Бордо им предстояло провести двое суток в ожидании парохода. За это время нужно было закончить все приготовления к далекому и длительному путешествию. Такие дни бывают всегда очень опасны: путешествие уже начато, но возможность возвращения назад еще не отрезана.

Отель «Монтрэ», котором остановилась чета де Ла Боалль, принадлежит к числу издавна знаменитых бордоских гостиниц, обставленных по-старинному и помещающихся в узких центральных улицах города. Как раз на той самой улице, против отеля «Монтрэ», находится прославленный ресторан «Шапон Фэн», над которым тоже устроена гостиница.

Изабелла, молчаливая и задумчивая, глядела в окно, завешенное белыми тюлевыми занавесками, на мокрую от непрерывного дождя и почти пустую бордоскую мостовую. С соседнего рынка доносился запах овощей. Изабелла вспомнила Рим и «Альберто-Палас».

Там все светилось, блистало и сверкало, несмотря на глухую тревогу, уже угрожавшую ее душевному покою. Здесь все было мрачно и скорбно. И все-таки ее нынешнее состояние уже нельзя было назвать отчаянием…

Прижавшись лбом к окну, она смотрела на улицу, но ничего не видела…

Ничего не видела… Не видела, что в одном из окон отеля, против гостиницы «Монтрэ» занавеска время от времени отодвигалась в сторону и два глаза пристально смотрели на нее…

Сутками раньше своей дочери и зятя в Бордо прибыла госпожа Эннебон и остановилась в гостинице «Шапон-Фэн». От нее потребовалось немало решимости, чтоб предпринять это тайное путешествие: твердое желание прибывшего в Париж генерала Эннебон прекратить всякие отношения между женщиной, носившей его имя, и человеком, упоминавшимся всегда рядом с нею, было ей хорошо известно. Но ничто не могло устоять против властной, деспотической потребности еще раз, в последний раз перед долгой разлукой, повидаться с возлюбленным. Впрочем, разлука эта представлялась ей только томительным антрактом между безумной любовью в прошлом и безумной любовью в будущем.

— Я люблю и любима, — говорила она, нахмурив брови. — Безумны те, кто хочет разлучить навсегда женщину и ее избранника. Я знаю и уверена, что все препятствия, которые соорудят между мною и Полем де Ла Боалль, разлетятся в прах, как только мы окажем серьезное сопротивление… я и он… мы оба…

Она вдруг замолчала, задумавшись о нем, который уезжал от нее далеко, уезжал не один…

— Он не любит ее, — убеждала она себя самое, — он никогда не полюбит ее.

Но мысль, что он уедет без последнего поцелуя, без прощальной клятвы любви и верности, была для нее невыносима. Она отправилась в Бордо днем раньше, чем они, ради одной прощальной ночи с ним…

— Поезжай с нею куда хочешь, поезжай, куда она хочет. Утоми ее, усыпи ее. Если у тебя хватит сил, то сломи ее: она мне причинила слишком много зла, чтоб я чувствовала к ней какое-либо сострадание. Словом, делай все, что ты должен делать, но не забывай, что я жду тебя и что я никогда не устану ждать тебя.

Обнаженная, она крепко держала его в своих объятиях на широкой отельной кровати, в которой произошла их последняя встреча. Украдкой, как вор, он покинул после полуночи гостиницу «Монтрэ» чтобы перебежать через улицу… Она любила его в эту последнюю ночь с убийственной страстью и ненасытной жадностью. Эта заурядная светская дама, любительница путешествий и столичных развлечений, драгоценностей и безделушек, роскоши и блеска, вдруг превратилась в трагическую любовницу, лишь только у нее захотели отнять ее возлюбленного. Она уже готова была признаться себе, что наивная и безумная затея, предпринятая ею, чтобы сохранить за собой своего избранника, коренилась не столько в ее страсти, сколько в склонности к пикантным приключениям, интриге, непредвиденным осложнениям, остроумным мелким обманам… Но как все это было теперь далеко! Женщина, державшая в своих объятиях Поля де Ла Боалль, забыла все, кроме несравненной сладости этих объятий. Кристине Эннебон было тридцать восемь лет, а для женщины, привыкшей к любви, этот возраст — самый страстный.

Впрочем, Поль де Ла Боалль отвечал на ее страстность полной взаимностью. Чувственная власть зрелой женщины над мужчиной, который значительно моложе ее, имеет равной себе только ответную власть молодого мужчины над зрелой женщиной. Такие связи были бы самыми крепкими на свете, если бы только они выдерживали испытание времени…

Но в эту ночь, последнюю, прощальную ночь, Поль де Ла Боалль и Кристина Эннебон не думали о времени, забыли о нем совсем…

В конце осени светает поздно. Было еще совсем темно, когда Поль де Ла Боалль снова перебежал улицу, чтоб из гостиницы «Шапон-Фэн» попасть в гостиницу «Монтрэ». При этом он бросил беспокойный взгляд на окно комнаты, которую занимала Изабелла де Ла Боалль. Ни в одном окне не было света. Да если бы кто-нибудь в одном из этих темных окон и смотрел на улицу, вряд ли он мог бы как следует разглядеть силуэты ночных прохожих.

Точно так же сомнительно, видела ли Изабелла два дня спустя, отплывая с Полем де Ла Боалль на пакетботе в далекое море, среди собравшейся на пристани толпы провожающих свою мать, сидевшую в отдалении в открытом автомобиле. Поль де Ла Боалль видел ее и вглядывался в нее пристально, словно желая надолго запечатлеть в памяти ее образ.

Глава двадцать первая

Миновала осень, а за ней и зима, тысяча девятьсот двенадцатый год сменился тысяча девятьсот тринадцатым. И снова наступила весна, а за весною лето, и опять они сменились осенью и зимой… В тех странах, которые посещала Изабелла де Ла Боалль со своим мужем, все эти времена года были обратны европейским, так что они совершенно перепутали их в сознании.

Со времени отъезда их из Бордо прошло уже почти два года. Но они потеряли счет месяцам и годам, — то им казалось, что они путешествуют уже десять лет, то — что всего только полгода.

В мае 1914 года случилось одно происшествие, которое они нашли необыкновенным…

В 1914 году Фор-де-Франс на острове Мартиник еще не был тем знаменитым средоточием роскоши и спекуляции, каким он стал после окончания мировой войны в 1919 году. В те времена там еще не было ни одной приличной гостиницы, и потому неудивительно, что Изабелла и Поль де Ла Боалль воспользовались широким, несколько старомодным гостеприимством одного из здешних плантаторов и промышленников, чистокровного креола. Таких старинных испанских фамилий здесь имеется несколько. Некогда они сосредоточивали в своих руках все богатство этого края, пока в большинстве случаев не разорились в результате демагогии и политиканства.

Изабелла и Поль де Ла Боалль, получившие рекомендательные письма к одному из таких нотаблей — Фернандо Воклену, были приняты им, его женой и сыном с радушием и любезностью, свойственными старым колониальным семействам. За ними ухаживали, как за путешествующими принцем и принцессой.

Фернандо Воклен, патриарх многочисленной разросшейся семьи, был человек лет шестидесяти пяти, хотя чувствовал себя по-прежнему тридцатилетним. Всю свою жизнь он провел в самых невероятных приключениях: дуэли следовали за дуэлями, одна безумная затея за другой, скандал за скандалом — повсюду, в обеих Америках и в Европе. Даже в преклонном возрасте он не останавливался перед похищением чужой невесты или жены. Уже раз двадцать безумная расточительность доводила его до полного разорения, но в последний момент его всякий раз спасали собственная ловкость и счастливый случай. В конце концов он не только не развеял по ветру богатого наследия своих предков, — более благоразумных, чем он, но менее любимых богами… и богинями, — но еще сильно умножил его.

Случайно в то время, когда чета Ла Боалль прибыла в Фор-де-Франс, Фернандо Воклен не находился в отъезде — ни в Париже, ни в Новом Орлеане, ни в Кубе, ни в Неаполе, ни в Севилье, ни в Буэнос-Айресе. Он был дома и принял сам своих гостей, — принял с тем большей охотой, что они были рекомендованы ему одной из его бесчисленных подруг не то в Лиме, не то в Вальпарайзо.

Разумеется, он неизбежно влюбился в Изабеллу де Ла Боалль, которая после двадцатимесячного супружества сохраняла все ту же загадочную девственную грацию. Он влюбился так, как это свойственно креолам, — без излишней скромности и тайны. Впрочем, ни его жена, пожилая дама воскового цвета, давно привыкшая к галантным приключениям своего супруга, ни его сыновья, сильные парни, тоже любившие погулять и покутить вне дома, не находили в этом ничего необыкновенного и предосудительного. Что же касается Поля де Ла Боалль, то если он и испытывал при этом некоторое смущение и неловкость, то во всяком случае старался не показывать их. Несмотря на привычку, выработавшуюся за время столь продолжительного свадебного путешествия, он оставался в обществе своей жены все так же робок и молчалив, как прежде. Если бы кто-нибудь мог наблюдать их наедине, он, наверное, был бы поражен этой натянутостью, так явственно царившей между ними.

Впрочем, Фернандо Воклен не замечал этой натянутости или делал вид, что не замечает. Он принадлежал к тем людям, которые, имея перед глазами предмет своего вожделения, не видят, кроме него, ничего. С первого взгляда увлекшись Изабеллой, он занимался только тем, что ухаживал за нею, ухаживал пышно и расточительно, не обращая ни малейшего внимания на ее мужа, — кроме тех случаев, когда этого требовала вежливость. Фернандо Воклен был вежлив — особенно по отношению к своим гостям. Но вежливость ни на кого больших стеснений не налагает, да к тому же Фернандо Воклен не привык задумываться о мужьях тех женщин, за которыми ухаживал.

Знаки внимания со стороны Фернандо Воклена были блестящи, но старомодны. Он начал с роскошных пиршеств, затем перешел к далеким поездкам и серенадам.

Гости и хозяева отправлялись в автомобилях и верхом в Абсалон, на Мон-Пеле, в Сен-Жозеф и Сен-Жакоб. Госпожа де Ла Боалль в совершенстве владела женским искусством «не понимать», чего от нее хочет поклонник. Это еще сильнее разжигало Фернандо Воклена и, верный своей обычной тактике, он пустился в еще большие экстравагантности. Он стал даже заговаривать о большой охоте, которая потребовала бы далекой поездки, так как на Мартинике нет дичи…

Случайно он услышал, что какой-то очень даровитый испанский художник недавно прибыл на Гваделупу, чтобы изучить местную растительность по поручению какой-то фильмовой звезды из Лос-Анджелеса. Предприимчивый креол тотчас же решил отправиться из Фор-де-Франс в Басс-Tepp, чтобы разыскать художника и за любую цену привезти его на Мартиник, где он должен был написать портрет госпожи де Ла Боалль. Испанец, любивший все неожиданное и живописное, не заставил себя долго уговаривать и последовал за Вокленом вместе со своим другом и спутником.

Изабелла де Ла Боалль, к великой радости Фернандо Воклена, со смехом согласилась, чтоб «знаменитый художник», соотечественник Зулоаги, написал ее во весь рост. И вот, в чудесный летний вечер, перед самым ужином, к дому креола подъехали оба новых гостя. Каково же было изумление Изабеллы и ее мужа, когда они узнали в них своих старых друзей из Биаррица и Сен-Жак де Люз — Перико Арагуэса и Фреда Праэка!

Последовали взаимные приветствия со всеми «охами» и «ахами», как полагается в таких случаях. Несмотря на всю предприимчивость Фернандо Воклена, колониальная жизнь совершенно лишена того разнообразия, которое так привычно нам, европейцам, и в частности французам. Мы воспринимаем неожиданность как повседневное явление. Совсем иначе обстоит дело на Мартинике. Случайная встреча со светским художником и баскским помещиком была здесь исключительным, экстраординарным событием, заслуживавшим всяческого удивления. Арагуэс, разговорчивый, как всегда, не преминул тотчас же рассказать, как он, собственно, попал на Антильские острова…

Действительно, единственной причиной его поездки было поручение богатой американской артистки, с которой он в прошлом году познакомился в Биаррице. Там он написал с нее большой портрет. Та же самая дива, помешанная на писаных цветах, сначала заказала художнику тридцать полотен с орхидеями, розами и гортензиями, а потом, считая этот заказ недостаточным, пожелала обладать целым тропическим девственным — или почти девственным — лесом, который должен был покрывать все четыре стены ее голливудского вестибюля… Всего это составляло метров двести или триста ослепительных фресок. Она требовала, чтобы моделью для них служила действительная природа берегов Амазонки и Ориноко. Как человек практический, Перико Арагуэс решил, что гваделупские цветы красивее бразильских и венесуэльских и что Басс-Tepp доступнее, чем Манаос или Боливар. Так как заказчица предоставила ему полную свободу выбора, то он и отправился на Антильские острова.

На Гваделупе он пробыл едва неделю, как Фернандо Воклен стал уговаривать его переехать на Мартиник. При всей своей любви к перемене мест, Арагуэс не без сожаления покинул роскошные леса, окружающие Суфриер.

— А разве господин Праэк тоже стал художником? — спросила Изабелла де Ла Боалль. — Он вместе с вами путешествует в поисках экзотических цветов? И ради Антильских островов он покинул Биарриц?

Она с интересом смотрела на молодого человека, который после первых приветствий сразу умолк. Арагуэс, глядя со стороны то на нее, то на него, вспомнил о прежних проектах брака между Изабеллой Эннебон и Фредом Праэком.

Пока Перико Арагуэс колебался в поисках ответа, за него ответил с улыбкой сам Фред Праэк:

— Мадам, Перико — лучший из моих друзей. Он заметил, что в последний сезон я сильно скучал в нашем чудесном баскском краю, который раньше так сильно очаровывал меня, но после порядком надоел. Отправляясь в путешествие, он предложил мне сопутствовать ему. Я согласился, и вот мы путешествуем теперь вдвоем.

Госпожа де Ла Боалль слушала его очень внимательно.

— Действительно вам надоело на родине? — спросила она. — Это довольно странно в вашем возрасте и при вашем положении в обществе…

Он ответил с оживлением:

— Но, мадам, ведь я же собой ровно ничего не представляю! Вы это превосходно знаете!

Вероятно, после этой реплики последовало бы тягостное молчание, если бы Фернандо Воклен, потрясенный открытием, что его гости давно знакомы друг с другом, не стал громко удивляться малым размерам земной планеты.

— Что касается цветов и лесов, — сказал он в заключение, — то, раз вы все так интересуетесь природой, я покажу вам недалеко отсюда места еще красивее, чем в Гваделупе. Мадам, я обещал вам великолепную охоту и рыбную ловлю. Обязательно это должно быть устроено.

Поль де Ла Боалль, который не хотел окончательно быть отнесенным на задний план — это воспрещалось не столько его тщеславием, сколько соображениями светского приличия, — счел нужным немножко удивиться. Дипломат по профессии и спортсмен по призванию, он кое-что понимал в охоте и не был совершенным невеждой в географии.

— У меня нет никаких возражений ни против цветов, ни против лесов, ни против рыбной ловли… — сказал он. — Но неужели вы всерьез собираетесь дать нам пострелять здесь в какого-нибудь зверя или птицу? Здесь, на Мартинике?

— Зачем обязательно на Мартинике? — гордо возразил Фернандо Воклен. — Неужели вы считаете меня обитателем этого острова?

— Я нахожу этот остров очаровательным, — вежливо и любезно ответил Поль де Ла Боалль.

— Он слишком мал для меня. Я не житель Мартиники. Я житель Антильских островов и окрестных земель — Америки и Европы! Прошу вас извинить, что я принимаю вас на этом крохотном островке, — это случилось только оттого, что вам благоугодно было приехать сюда. Но охота произойдет невдалеке отсюда — по ту сторону пролива. Не пугайтесь — море тут не широко.

— Великолепно! — весело воскликнул Арагуэс. — Итак, мы отправимся куда-нибудь в окрестность Мартиники — Бразилию или Боливию.

— Гораздо ближе! Мы даже не выедем за пределы мартиникских «пригородов». Мои Антильские острова гораздо разнообразнее, чем вы думаете. Мадам, поездка продолжится всего лишь двенадцать или пятнадцать часов на превосходном, комфортабельном корабле. Вас это не пугает? Нет? Ну и чудесно! Я прошу вас только предоставить мне для необходимых приготовлений три дня. А пока что будем развлекаться здесь, как умеем. Ну вот, сейчас мы поужинали и можем отправиться на нашем Бюйке в город, в Савану. Там мы выпьем освежительного вина у Бедиа под манговым деревом, полюбуемся стройными кокосовыми пальмами, а потом, при свете луны, медленно двинемся назад, домой.

Каждый чистокровный креол в душе поэт. Фернандо Воклен был вдвойне поэт, потому что всегда в кого-нибудь был влюблен.

Французы еле заметно улыбнулись лирической сентиментальности хозяина, но предложение его приняли.

Глава двадцать вторая

«Три дня для необходимых приготовлений», — сказал Фернандо Воклен.

Действительно, больше ему и не понадобилось. Этот старый человек, увлекающийся, как юноша, и привыкший приводить в исполнение всякий свой каприз, хорошо знал роль соблазнителя. Женщины любят необыкновенные затеи, и госпожа де Ла Боалль не сочла нужным какой-нибудь шуткой или деликатной остротой остановить его пыл.

Так или иначе на третий день к Фор-де-Франс подошла великолепная английская яхта, которую пришлось вызвать по телеграфу из Кингстона на Ямайке. Фернандо Воклен, имевший друзей повсюду, в поисках подходящего судна хотел сначала воспользоваться крейсером, принадлежавшим какому-то богатому янки во Флориде. Но от Майами до Фор-де-Франса тысяча четыреста миль, тогда как от Кингстона до Фор-де-Франса только девятьсот сорок. Фернандо Воклен, которому не хотелось долго ждать, отдал поэтому своему британскому другу предпочтение перед американским. Английская яхта покрыла в шестьдесят часов все расстояние от Ямайки до Мартиники.

— Нет, дорогой месье Воклен, в самом деле скажите, наконец, куда вы собираетесь нас повезти? — спросил Перико Арагуэс перед тем, как сесть на яхту, ожидавшую их в саванской гавани.

— На Табаго, — это в двух шагах отсюда!

— Табаго?

— Ну, да! Впрочем, действительно, этот островок мало известен. Там, должен признаться, не очень много дичи, но все-таки еще недавно я застрелил на Табаго несколько великолепных попугаев, расцвеченных всеми цветами радуги. Это, так сказать, дамская дичь… Она годится и для художников.

— Ладно, ладно! Извините мою испано-французскую неосведомленность… Где же находится ваш Табаго?

— Да я же сказал вам — в двух шагах. На этой яхте, — он с гордостью указал пальцем на английское судно, — мы выпьем чаю, поужинаем и поспим. А завтра утром на рассвете мы уже будем на Табаго.

После обеда и обычной «сиесты» все общество отправилось в двух «фордах» (у Фернандо Воклена не было недостатка в автомобилях) на пароходную пристань в Савану. В поездке участвовали чета Ла Боалль, Арагуэс и Праэк, старший сын Воклена с молодой девушкой из Луизианы, которую Фернандо наметил ему в невесты, и Фернандо Воклен сам. Участие остальных детей, равно как и жены, он счел излишним: вся поездка была предпринята и так великолепно организована им с единственной целью понравиться своему нынешнему божеству — прелестной, обворожительной и немного загадочной Изабелле.

Британская яхта действительно была великолепна. Для каждой пассажирки и для каждого пассажира имелась отдельная каюта с ванной и резервуаром пресной воды. Гостиные и столовые помещались выше, над спальней. Если раньше госпожа де Ла Боалль, так быстро принявшая любезное приглашение хозяина, несколько опасалась утомления и дорожных неудобств, то вид каюты сразу же успокоил ее. Она тотчас же открыла свой саквояж и несессеры и разложила вещи. Когда она вернулась на палубу, Фор-де-Франс, гавань Саваны и Алмазные горы уже скрылись за горизонтом. Сумерки спустились над морем.

Воздух был чудесный. На ясном небе медленно проплывали маленькие облака. По мере отдаления от Мартиники, на южном горизонте все яснее и яснее вырисовывались очертания Св. Люции. Малые Антильские острова все поразительно похожи один на другой. Поздно вечером яхта причалила к Св. Люции. В этот час привычного коктейля они имели случай проверить правильность известного анекдота о Христофоре Колумбе, докладывавшем испанскому королю свои впечатления после второго путешествия в Вест-Индию.

— На что похож этот островок Св. Люции? — спросил король.

— Ваше величество, — ответил генуэзец, поглаживая ладонью лист своего письменного доклада, — ваше новое владение похоже на этот лист пергамента…

Программа исполнялась в точности, и празднество протекало великолепно. Фернандо Воклен нашел, что обычные коктейли не соответствуют местному колориту и заменил их «малым пуншем» для мужчин и «баварской смесью» для женщин. Пунш состоял из рома, сока сахарного тростника и лимонного сока, а баварская смесь из рома, сока сахарного тростника и молока. Оба напитка были основательно заморожены и опьяняли незаметно.

Ужин был приготовлен на славу: были сервированы морские раки неизвестной в Европе породы с красным перцем и фрикассе из американского тетерева с кайенским перцем. Салат из бабьего ягодника предшествовал ананасам и манго, после которых никакие фрукты на свете уже не могут понравиться. Кофе был с собственной плантации Воклена, а виноградный сок такой, что лучше не достать даже в Дижоне или Коньяке.

Когда гости Воклена вышли после ужина на палубу, уже давно наступила ночь, освещенная яркими созвездиями тропического небосвода. Св. Люция уже скрылась за горизонтом. Св. Виссент тоже уже миновал. Яхта находилась на полпути между Барбадой и Гренадой. Следующий остров, который должен был показаться под утро, был Табаго.

— Мы прибудем туда еще раньше, чем рассчитывали, — сказал Фернандо Воклен своим гостям перед тем, как пожелать им спокойной ночи. — Рано утром мы уже сможем отправиться на охоту. Спите хорошенько, потому что в пять часов уже надо вставать. Я приказал, в честь наших дам, дать сигнал фанфарой.

Он подал пример своим гостям, первым удалившись в свою спальню. На прощанье он церемонно поцеловал пальцы Изабеллы и наградил молодую луизианку, свою будущую невестку, двумя почти отеческими поцелуями в щеки.

Спустя четверть часа палуба и гостиные опустели.

Глава двадцать третья

Вскоре после полуночи Фред Праэк, не привыкший к корабельным койкам, почувствовал, что ему не удастся заснуть и поднялся на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Там он расположился в удобном шезлонге. Вокруг было темно, так как все огни были потушены, кроме двух красных и двух зеленых путевых фонарей по обеим сторонам капитанского мостика и двух белых высоко на мачтах.

Фреду Праэку показалось сначала, что палуба совершенно пуста. Но по мере того, как глаза его привыкли к темноте, он стал яснее различать на расстоянии двадцати шагов парочку, обращенную к нему спиной и, без сомнения, не подозревавшую о его присутствии. Постепенно Праэк разглядел их: это был сын Фернандо Воклена со своей невестой, юной американкой. Они держались за руки и, по-видимому, пользовались сладким покровом ночи, чтоб пофлиртовать без свидетелей.

Фред Праэк, нарушивший их уединение, скромно отодвинул в сторону свой шезлонг, чтобы ничего не видеть и ничего не слышать. Впрочем, слышать бы ему все равно ничего не пришлось, потому что будущие супруги предпочитали молча любоваться картиной ночи.

Прошло довольно продолжительное время. Легкий морской ветерок с востока затих, и ночь стала прозрачнее. За кормой тянулся по воде долгий след корабля, время от времени загоравшийся фосфорическим аквамариновым и изумрудным блеском.

Вдруг Фред Праэк заметил, что молодой Воклен и его невеста не единственные на палубе: Фернандо Воклен направлялся к одному из шезлонгов, находившихся в тени капитанского мостика. Этот шезлонг был занят… Он сразу догадался кем — Изабеллой де Ла Боалль. Очевидно, у нее было назначено свидание с Фернандо Вокленом.

Впрочем, он по-прежнему с трудом различал ее. Только спустя несколько мгновений, услышав ее голос, он нашел подтверждение своей догадке.

Фернандо Воклен громко приветствовал ее издалека, убежденный, что никого, кроме них, на палубе нет:

— Как это чудесно с вашей стороны, что вы удостоили меня…

Она с живостью перебила его:

— Дорогой друг, еще чудеснее будет с вашей стороны, если вы перестанете кричать так громко; вы зря всполошили мирных людей.

— Людей? — с удивлением повторил Воклен.

— Ну да! — ответила госпожа де Ла Боалль и засмеялась. — О, эти люди не должны вас смущать: они так заняты друг другом, что если вы будете говорить тише, то они вас и не заметят. Кроме того, они довольно далеко от нас, — видите, там, у перил! Это ваш сын со своей невестой. Не мешайте им, это было бы жестоко. Садитесь сюда поближе.

Фред Праэк, слушавший на этот раз внимательно, решил, что Изабелла, ни единым словом не упоминавшая о нем, не замечает его присутствия на палубе. Действительно, его шезлонг стоял в таком месте, что его было трудно увидать. Тем не менее всего только восемь или десять шагов отделяли его от новой парочки.

Таким образом, он имел возможность услышать их разговор, который надолго возмутил его душевное спокойствие.

— Скажите откровенно, дорогой друг, — начала госпожа де Ла Боалль, — отчего вы просили меня ожидать вас здесь «в час, когда все заснут»?

Фред Праэк инстинктивно отгадал, что вместо ответа Фернандо Воклен подсел ближе к молодой женщине. Верный обычаям галантной старины, он, без сомнения, стал на одно колено и взял ее за руку, для большей убедительности. Впрочем, уже одни слова его были достаточно убедительны: он хорошо напрактиковался в любовных объяснениях, которые повторял при всяком новом знакомстве с молодой и красивой женщиной.

— Отчего я просил вас прийти сюда и подарить мне свидание наедине? Красавица моя, неужели вы не догадываетесь еще? Если нет, то значит я не сумел достаточно показать вам свое восхищение и преклонение, испытываемые мною с первого же дня, как я увидел вас! Сколько нежности у меня к вам! Впрочем, я не верю, что вы ничего до сих пор не поняли. Ну, признайтесь!

— Я никогда в таких вещах не признаюсь, — весело возразила мадам де Ла Боалль.

Фред Праэк услышал ее смех, — красивый смех женщины, за которой ухаживают и которая не сердится за это ухаживание.

Последовали новые реплики с одной и с другой стороны. Любовная игра немыслима без атаки и отражения, и Фред Праэк, бывший в делах флирта, несмотря на свои двадцать восемь лет, совершенным невеждой, тем не менее прекрасно понимал, что нельзя эти реплики принимать за чистую монету.

Мадам де Ла Боалль возмущалась, — вернее, притворялась возмущенной:

— Дорогой друг, я совершенно не могу понять вас! Вы говорите о любви, хотя я замужем и мой муж спит в двух шагах отсюда. К тому же я у вас в гостях. За кого вы, в самом деле, принимаете меня?

— Это я вам сейчас объясню, — сказал Фернандо Воклен. — Но прежде всего…

Фред Праэк заметил, что при этих словах Фернандо Воклен изменился в голосе. Но тотчас же старый креол снова овладел собой и принял прежний ласковый и спокойный тон. Изабелла де Ла Боалль совершенно неподвижно лежала в шезлонге. Заметила ли она кратковременную перемену в голосе Воклена?

Фернандо Воклен стал объясняться с еще большей убедительностью:

— Я принимаю вас за ту, кем вы являетесь на самом деле. Вы упрекаете меня в том, что я, так сказать, злоупотребляю вашим пребыванием у меня в гостях, что я нарушаю законы гостеприимства, объясняясь вам в любви. Да, вы правы! Я не спорю! Но кто устоял бы на моем месте? Вы когда-нибудь видели себя в зеркале? Но главное — не ваша красота. Главное — ваше изящество, остроумие, обворожительность. Я познаю постепенно вашу душу. Все ваши внешние совершенства гармонируют с душевными качествами…

Он, очевидно, собирался еще долго говорить, но она перебила его внезапным вопросом:

— Дорогой друг, мне хотелось бы знать, не за кого вы меня принимаете теперь, а за кого вы приняли меня сначала. Вы ведь признаете, что тут есть какая-то разница. Объясните мне ее!

— Разница? — спросил Фернандо Воклен, переставший понимать слова госпожи де Ла Боалль.

Потом он сообразил.

— А! — воскликнул он. — Я понимаю! Вероятно, я неправильно выразился, и вы ошибочно толкуете мои слова. С первого же взгляда я проникся в одинаковой мере и любовью и уважением к вам. Но вместе с тем я понял также, что вы принадлежите к тем женщинам, которых каждый мужчина может и должен любить смело, без боязни последствий.

— Отчего?

— Каждый мужчина может и должен любить несчастную женщину!

— Я — несчастная женщина? Вы шутите!

— Я нисколько не шучу. И вам также не хочется шутить. Вы сами превосходно знаете, что я прав.

— Послушайте, дорогой друг, вы говорите явные нелепости… Я несчастна? Но вы ведь знаете, кто такая я и кто мой муж… Как же вы можете утверждать, что я?..

— Не знаю, отчего вы несчастны, но что это действительно так — видно по вашему лицу.

— Это написано у меня на лбу, не правда ли?

— Да! И на ваших губах, и в глазах… Все ваши движения, жесты свидетельствуют о том же… Я умею разбираться в лицах…

Фред Праэк услышал смех Изабеллы де Ла Боалль… Но этот смех показался ему неестественным.

Затем воцарилось довольно продолжительное молчание, по крайней мере Фред Праэк больше ничего не услышал, сколько ни напрягал свой слух. Последние слова Фернандо Воклена, проницательного, хотя и грубоватого человека, глубоко взволновали его. Столь же сильное впечатление произвел на него неопределенный, дрожащий смех Изабеллы де Ла Боалль.

И вдруг Фред Праэк вспомнил далекую страну басков — Сен-Жак де Люз и старинную церковь французских монархов. Вспомнил новобрачную в белом подвенечном платье… Уже тогда она смеялась… Кто знает, может быть, уже и в том смехе звучали тоска и тревога?

Вдруг старое видение улетучилось. Фред Праэк вновь услышал голос Изабеллы де Ла Боалль. Ему показалось, что голос этот слегка изменился…

— Дорогой друг, вы говорите мне множество приятных вещей, которые словно созданы для этой прекрасной ночи, рассыпающей по миру грезы и мечты… Но вы до сих пор не сказали главного — того, что мне надо знать прежде всего… Если бы я оказалась настолько сумасбродной, что послушалась бы вас, поверила вам и последовала за вами, — что вы сделали бы для меня?

— Все. Все, что угодно! — с горячностью воскликнул Фернандо Воклен.

— Пусть так! Но с чего бы вы начали?

— Я начал бы с того, что эта самая яхта, которая завтра вечером должна повезти нас обратно из Табаго в Фор-де-Франс, повезет нас обоих — меня и вас — послезавтра из Фор-де-Франс в Кингстон. В Кингстоне всегда бывает множество пароходов. Мы сможем сесть на любой из них и уехать куда нам захочется — в Нью-Йорк, Лондон, Париж…

— И… и это «все»?

— Конечно, нет! Но вы ведь спросили меня: с чего бы я начал. Я стал бы затем исполнять каждое ваше желание, каждый каприз и причуду…

— Понимаю, понимаю… Но вы говорите о будущем, тогда как меня интересует настоящее. То, что вы предлагаете мне, это — будем говорить откровенно — похищение, увоз… О, меня это нисколько не пугает! Я знаю, что такие похищения нередко кончаются очень благополучно. Некоторые похитители впоследствии даже женятся на похищенных — не правда ли? — и возвращают их таким образом в легальное положение… Я вовсе не прошу у вас так много, успокойтесь…

— Отчего же нет? Правда, мы оба не вполне свободны, — у вас есть муж, а у меня жена. Но неужели вы думаете, что я остановился бы перед этим? Достаточно было бы двух разводов, чтобы…

— Двух разводов! О, как далеко вы идете! Нет, спасибо! Нет, нет!.. Я вовсе не желаю, чтоб вы разводились. Это было бы очень дурно с моей стороны. Госпожа Воклен такая милая дама, она была всегда так любезна ко мне! Да и вообще, одна мысль об измене — все равно с кем — ужасает меня… Не говоря уже о ваших детях, про которых вы совсем, как видно, забыли. Посмотрите на своего сына и его очаровательную невесту!.. Нет, нет, вы не должны разводиться, ни за что. Да и к чему? Я и сама совсем не собираюсь жертвовать своей общественной репутацией.

— Ах, вот как! — разочарованно воскликнул Фернандо Воклен.

— Нет, нет, я хочу остаться госпожой де Ла Боалль. Это имя дает мне значение и вес… Кем я стану, когда потеряю его? Ведь вы знаете, как общество смотрит на разведенных…

— Но ведь если вы покинете своего мужа, — возразил Воклен, — он сам потребует от вас развода. Это можно заранее предвидеть, не правда ли?

— Я знаю!.. И это как раз то, чего я хочу избежать.

— Значит, как же?

— Я ничего не знаю. Я только женщина, — слабая, беспомощная, несведущая… Вот вы же сами просили меня ждать вас здесь… И только что уверяли еще меня, что я несчастна и что вы готовы все отдать, чтоб только утешить меня…

Последовало молчание, не особенно продолжительное, но показавшееся Фреду Праэку целой вечностью.

— Мадам, — сказал он, — я вам действительно предлагал все отдать, включая и мое имя… Но вы, кажется, отвергаете мое предложение?..

— Ваше имя принадлежит другой и я не могу посягать на него. Я не воровка. А если я не могу стать госпожой Воклен, то мне хочется остаться госпожой де Ла Боалль… Дорогой друг, как вы не понимаете такой простой вещи? Я тронута — но разве вам самому будет приятно скитаться по свету с разведенной женщиной?.. Нет, нет! Чтоб все было в порядке, необходимо, чтобы я стала вдовой…

Новое молчание — долгое и тяжелое. Фред Праэк, вероятно, сильно дрожал, потому что послышался деревянный треск шезлонга, в котором он лежал.

Но Фернандо Воклен, по-видимому, ничего не слышал. Он видел перед собой только Изабеллу де Ла Боалль — видел ее, быть может, совсем в ином свете, чем раньше.

— Мадам, — сказал он, наконец, — уже поздно. Кроме того, вы произнесли слова, о которых мне надо будет немного подумать…

Он удалился. Фред Праэк слышал, как постепенно затихли его шаги. У перил все еще стояла влюбленная парочка. Конечно, они ничего не заметили из того, что происходило в нескольких шагах от них.

Фред Праэк подумал о том, что в жизни тоже иногда не замечаешь тысячи разных возможностей, проходишь мимо них, еле коснувшись… к счастью!..

Вдруг он вздрогнул: корабельный колокольчик прозвонил трижды — на море означает половину второго часа утра…

Фред Праэк услышал снова голос Изабеллы де Ла Боалль. Она обращалась теперь к нему и в тоне ее он почувствовал какую-то загадочную сладость.

— Фред, — сказала она, — я знаю: вы все слышали… Я знала, что вы здесь, знала это с самого же начала… Вы все слышали, мой старинный друг, старинный давнишний друг… О, какой ужас, какой ужас!..

Глава двадцать четвертая

— Фред, правда ли, что вы любили меня, когда я еще была молодой девушкой? Правда ли, что вы хотели жениться на мне? Правда ли, что вы мечтали обо мне, как о постоянной подруге и спутнице вашей жизни?.. Скажите, правда ли это?

Мадам де Ла Боалль встала и подошла близко к Фреду Праэку. Она наклонилась над ним так же, как недавно Фернандо Воклен наклонялся над нею. Она страстно и жадно повторяла:

— Правда ли это?

Фред Праэк колебался. Благоразумие удерживало его от этого признания, которого она так настойчиво добивалась. Наконец, он все-таки решился и ответил коротко:

— Правда.

И так как взглядом она требовала дальнейших признаний, то он добавил после короткого колебания:

— Вы ведь прекрасно знаете это! Я же просил вашей руки.

Она обеими руками схватилась за ручку шезлонга:

— Вы просили моей руки?

— Ну да, конечно! Почти за год до Ла Боалля… то есть я хочу сказать: годом раньше, чем вы вышли замуж за Ла Боалля.

— Вы просили моей руки…

В ее голосе звучало столько грусти и сожаления, что Фред Праэк изумленно воскликнул:

— Разве ваша мать не сообщила вам ничего? Действительно, она отказала мне сразу, не оставляя мне ни тени надежды. Но я тогда был уверен, что она действует в согласии с вашим собственным желанием.

— Нет… — сказала Изабелла де Ла Боалль так тихо, что он еле мог расслышать это слово.

При этом она медленно покачала головой.

— Нет…

Тогда спросил он в свою очередь:

— Во всяком случае годом позже вы вышли замуж за Ла Боалля. Вы любили его до свадьбы?

Она опять покачала головой.

— Нет.

Он пожал плечами:

— Пусть так! Но все-таки вы приняли его предложение. Вот уже два года, как вы — его жена…

Она покачала головой сильнее:

— Нет!

— Как так — нет?..

Она опустилась на колени возле шезлонга Фреда Праэка, чтобы он лучше мог расслышать ее шепот:

— Фред, вы любили меня, вы хотели жениться на мне, значит, вы уважали меня, считали достойной стать вашей женой… И вот только что вы слышали мой разговор с Вокленом… вы поняли меня… Вы поняли, чего он хотел от меня, и поняли также, что я была согласна на все и только предложила свои условия… В сущности, мы просто торговались — я и он… И я знаю — ваше сердце возмутилось, оно исполнилось грусти и отвращения. Вы сказали себе: «Вот во что превратилась прежняя Изабелла!» Да, Фред, это правда. Я стала такой… Нет, нет… я не стала такой, как вы думаете… нет… не такой… Я стала еще хуже!.. Да, да, хуже!.. Но вы должны выслушать меня до конца, и тогда вы увидите, что это не моя вина, не моя вина!..

Она умолкла.

Яхта продолжала бесшумно скользить по неподвижной поверхности моря.

— Вы должны выслушать меня до конца, — снова заговорила Изабелла, — я еще ни с кем не говорила откровенно, кроме отца, которому мне однажды пришлось сообщить кое-что из обстоятельств моей жизни. Но вам я хочу признаться во всем, если уж мне случилось встретиться с вами на моем дурном пути…

И она начала рассказывать ему все — о Биаррице и Сен-Жак де Люз, о свадьбе, о путешествии, о Риме и «Палас Альберто», о смежных комнатах, о коридоре — ужасном коридоре, о веронале и обо всем дальнейшем. Голос ее часто обрывался…

Фред Праэк еле верил своим ушам. С затаенным дыханием он слушал рассказ Изабеллы.

— Ну, а после? — спросил он вдруг.

— После? После мы отправились путешествовать, как того потребовал мой отец. Я уже сказала вам: эта ссылка была единственное, что я получила от него, позвав его на помощь. Правда, его приговор избавил меня от матери и ее ужасного соперничества, но вместе с тем оторвал меня от всего, что мне было привычно и дорого или по крайней мере сносно. Я уехала, действительно, с радостью: я не подозревала еще, как томительны ссылка и вынужденное совместное путешествие. Постепенно мне становилось все хуже и хуже. Я чувствую себя теперь ужасно…

Он подумал вслух:

— Я не понимаю… Это какой-то кошмар…

— Да, — сказала она, — кошмар, даже хуже, чем кошмар…

Он продолжал пристально смотреть на нее, словно стараясь разглядеть правду. Возможно ли все то, что она сказала? Его здравый смысл простого и бесхитростного человека возмущался:

— Я не понимаю. Ведь ваша мать, казалось, любила вас. Как же она могла выдать вас замуж за своего любовника? Ваш отец, по-видимому, вообще забыл о вашем существовании. А когда дочь напомнила ему о себе, он нашел только один исход — отправить ее на другой конец света с человеком, который неизбежно должен ей быть бесконечно противен и отвратителен.

Она прошептала:

— Как вам понять это? Ведь я и сама не сразу поняла. Мне понадобилось для этого много времени. Видите ли, Фред, есть на свете люди, такие как вы, верящие в добро и зло… А есть и другие, которые верят только в себя и любят только себя. Мой отец и мать принадлежат к последнему разряду, — вот и все.

— Пусть так! — сказал он. — Но все-таки…

Она устало пожала плечами:

— Мой отец мечтает только об одном: стать генералиссимусом или министром. Моя мать стремится тоже только к одному — вернуть любовника, которого она себе избрала. Все это очень просто.

— Ладно, пусть так, — повторил Праэк, — но ведь вы могли сразу развестись. Брак же фактически еще не совершился. Вы могли бы легко достигнуть в Риме его аннулирования…

— Брак до сих пор еще не совершился, — сказала Изабелла совсем тихо.

Фред Праэк все время тайно надеялся услышать эти слова. Услышав их, наконец, он тотчас поверил. Он знал наверное, что Изабелла не лжет.

Тем временем она продолжала разоблачать тайны своей жизни:

— Даже после двух лет разлуки Поль де Ла Боалль не забыл еще госпожи Эннебон. Даже напротив…

Она вдруг умолкла, но в глазах ее блеснул странный огонек. Фред Праэк, заметив его, воскликнул с дрожью в голосе:

— А, теперь я понимаю! Вы сами любите его! Вы сами за эти два года полюбили его.

Она все еще стояла на коленях возле его шезлонга. Но после этого восклицания Фреда Праэка она тотчас же вскочила:

— Я?.. Я его люблю!.. Я?..

Затем, успокоившись, добавила с усилием:

— Кого я люблю?.. Что вы хотите этим сказать?

— О, — сказал он, — вы знаете сами. Вы любите Ла Боалля.

— Вы сошли с ума, — сказала она с живостью.

Она глубоко вздохнула и продолжала спокойно:

— Вы сошли с ума и оскорбляете меня. Ведь сами вы только что сказали, что этот человек должен мне быть противен и отвратителен. Он женился на мне, заранее решившись никогда не быть моим мужем, он вместе с моей матерью приготовил меня к самому жалкому, самому унизительному существованию. Он обманул меня холодно и обдуманно. Моей соперницей он сделал единственную женщину, которая никогда не должна была бы быть моей соперницей. Он вырвал из моего сердца все иллюзии, веру, религию. Хуже того, в течение этих двух ужасных лет он продолжает оскорблять меня своим безразличием и презрением, а также этой ужасной, бесстыдной любовью к женщине, которая менее красива, чем я, стара и бездушна…

— О! — воскликнул Праэк со страшной тревогой в голосе. — Ведь это же ваша мать!..

— Ах, нет!.. Она мне больше не мать.

Изабелла сказала это столь горячо и страстно, что он не стал возражать. Затем, после зловещего молчания, она продолжала:

— Вы сами прекрасно знаете, Праэк, что я не люблю этого человека, что я, напротив, ненавижу его… Вы знаете это наверное, так как только что слышали мой ответ Фернандо Воклену на его уверения в любви.

Она дрожала от волнения.

— Да, я слышал ваш ответ, — подтвердил он мрачно.

Она внимательно посмотрела на него, и на уголках ее губ появилась улыбка. За всю эту ночь она улыбнулась впервые.

— Действительно, — сказала она спокойнее. — Если вы слышали мой ответ Воклену, то удивляться приходится мне, а не вам. Мне кажется, что женщина, которая любит своего мужа, не допускает даже мысли о…

Но Праэк остановил ее жестом:

— Прежде всего, Ла Боалль вовсе не ваш муж.

— Каким образом? — спросила она.

Если бы ночь не была так темна, он увидел бы, как на ее щеках зарделся румянец. Но он продолжал, не обращая внимания на ее вопрос:

— Фернандо Воклен от вас все равно ничего не добился. По вашему выражению, — «вы предложили ему условия». И вот мне показалось, что эти условия не таковы, чтобы их могла предложить женщина, которой ее муж совершенно безразличен…

Голос ее стал еще серьезнее, чем раньше.

— А, — сказала она, — вы, значит, поняли и это?..

Потом она продолжала горячо:

— Ну, что ж, тем лучше. В таком случае мы можем объясниться короче и проще. Да, вы правы! Я не хочу лгать: к этому человеку я испытываю не безразличие, а ненависть. Да, да, ненависть… Я ненавижу его за все то зло, которое он причинил мне и которое теперь еще причиняет. Но не называйте эту ненависть любовью, Фред Праэк. Иногда любовь и ненависть бывают похожи друг на друга — это правда. Но единственное, чего я хочу теперь, это поскорей избавиться от этого человека, забыть его самого и его имя, восстановить свою жизнь, если это еще возможно, а если невозможно, то умереть. О, я знаю, вы сейчас опять будете говорить о разводе, об аннулировании брака. Но я этого не хочу, не хочу, не хочу! Неужели мне разводиться, чтоб вернуть ему свободу? Чтобы дать ему возможность возвратиться во Францию и встретиться с нею? Нет, никогда, ни за что. Все мои страдания, все бессонные ночи, все дни без надежды и отрады, все должно быть отомщено, за все он должен мне заплатить. Не смотрите на меня так, не осуждайте меня. Тут дело вовсе не в мести, а в справедливости. Фред, вы знаете, вы помните, какой я была прежде, до замужества, два года тому назад? Разве вам не кажется ужасным, что они со мною сделали? Я теперь разбита, истерзана, озлоблена… Да, да, я теперь зла… Очень зла и безжалостна. Если я впоследствии еще изменюсь, то только к худшему. Быть может, вы когда-нибудь еще увидите меня, и тогда вы согласитесь со мной… Ах, нет, нет, нет… Фред, меня охватывает безумие, когда я вспоминаю о том, что было. Столько чистоты, столько искренности и доверия! Мое непорочное юное сердце хотело раскрыться широко, широко… Бедный мой друг, знаете ли вы, что я действительно могла сделать вас счастливым?..

Она вся дрожала. Тронув Фреда Праэка за плечо, она взглядом указала на парочку, все еще стоявшую невдалеке от них в темноте. Молодой Воклен и его луизианская невеста все еще не подозревали, что кто-то видит их. Они продолжали держать друг друга за руки… Ничего не могло быть чище и целомудреннее, чем это пожатие рук двух людей, обещавших себя друг другу, но не пожелавших до срока насладиться полной близостью. Наконец, они коротко и нежно попрощались, без единого поцелуя. Молодая девушка сошла первая в каюту, ее жених последовал за нею спустя минуту.

Изабелла де Ла Боалль сняла руку с плеча того, кто прежде должен был стать ее женихом. Еще минута — и Фред Праэк услышал едва сдерживаемое рыдание. Потрясенный ее слезами, он протянул ей обе руки. Но она не приняла их и отступила назад.

— Нет, нет, — сказала она с усилием. — Нет, мой друг. Вы прежде любили меня, когда я стоила вашей любви. Вы хотели сделать меня своей женой, но кем я могу быть для вас теперь?.. Предоставьте меня моей участи, предоставьте меня Фернандо Воклену и подобным ему…

Несмотря на все свое природное спокойствие, Фред Праэк потерял голову.

— Нет, — лепетал он, приближаясь к ней. — Нет, я не оставлю вас… Я узнаю вас снова. Вы все такая же, как были раньше.

Он взял ее за руку, но она быстро высвободила ее.

— Берегитесь, — воскликнула она, вся дрожа от волнения и тревоги. — Фред, Фред, это не игра, это не шутка. Да, может быть, вы правы, может быть, я остаюсь сама собой. Но мне уже не двадцать лет, как тогда, когда вы встретили меня впервые. Теперь мне уже за сто. Неужели вы думаете, что я могу начать новую жизнь, не обновившись душой сама? Минувшее давит меня…

Он перебил ее:

— Минувшего нет, раз я нашел вас. Вы еще совсем не жили, потому что никто не любил вас. Еще ни для чего не поздно. Вы хоть завтра можете стать моей женою, как были бы уже давно, если бы не… Изабелла, имейте доверие ко мне, и я сумею заставить вас забыть обо всем…

— Нет! — сказала она. — Это невозможно!

Она дрожала все сильнее и сильнее, но в голосе ее слышались решимость и упорство.

— Невозможно, — повторила она еще раз совсем тихо, — я слишком много и слишком долго страдала. Я никогда не забуду того, что было… Разве только… разве только, если я наперед отомщу. Мне необходима эта месть. Есть вещи, которые никогда не стираются с памяти… Вы только что слышали меня, когда я говорила Фернандо Воклену…

Он в свою очередь затрепетал.

— Да, — сказал он, — я слышал вас, но…

— Молчите, — перебила она его, зажимая ему рот рукой. — К чему слова, когда нужны действия? Не терзайте меня напрасно. Я уже и без того достаточно страдала. Прошу вас, умоляю вас, предоставьте меня моей участи, предоставьте меня тем, кого я выбрала своими сообщниками.

Она остановилась на мгновение и, быстро посмотрев на него, продолжала с горечью:

— Оставьте меня, Фред. И раз уже вы говорите о забвении, то забудьте меня сами. Вы только что видели молодую девушку, на которой хочет жениться сын Воклена. Другая невеста, подобная ей, ожидает вас, — чистая, не знающая зла и способная дать вам то счастье, которое когда-то могла дать вам я… Уйдите от меня, уйдите… Я не хочу завлекать вас на тот путь, по которому иду… — Она опустила голову. Брови ее были нахмурены. Он сделал последнюю попытку:

— Изабелла, Изабелла! Если вы сделаете то, что вы думаете, вы никогда больше не обретете душевного покоя.

Она медленно пожала плечами.

— Не знаю. Во всяком случае, будущее не может быть для меня хуже, чем настоящее. Фред, вы не знаете, что значит чувствовать каждый час и каждую минуту, как все глубже и глубже погрязаешь в болоте. Я уже сказала вам, что думала об отце и матери, обо всех тех, кто как они, не верят в добро и зло и не любят никого, кроме себя. Я боюсь постепенно стать похожей на них, опустившись до их уровня. Постепенно опускаться? Нет, нет, я предпочитаю сразу пасть, чем медленно опускаться.

Он все еще стоял перед нею, не решаясь дотронуться до нее. Вдруг она протянула ему руку.

— Фред, прощай!

И тут произошло нечто такое, чего сами они не ожидали: в одно мгновение они оказались в объятиях друг у друга. Губы их слились в страстном поцелуе.

Не прерывая этого поцелуя, он лепетал:

— Сообщник… Да… Я… Я буду твоим сообщником…

Она ничего не отвечала ему, а только сильнее прижимала его к себе. Одной рукой она держала его затылок, другою обнимала за талию. Опьяненный этой горячей двойной лаской, он шептал:

— Я… Я убью его…

Она не отрывала своих губ от его рта. Задыхаясь от волнения, они шатались, как пьяные.

Потом, переведя дух, она снова прижалась к нему крепко, касаясь его всем телом, от колен до груди, и прошептала, приблизив губы к его губам:

— Завтра, на охоте… Несчастный случай… Это так просто, так легко… Ты отомстишь за меня, ты меня спасешь… А тогда новая жизнь, свобода, свет и счастье!.. Ты будешь моим спасителем, тобою я буду счастлива, тебе я буду принадлежать до смерти.

Глава двадцать пятая

— Господа, — объявил Фернандо Воклен очень серьезным голосом, — господа… и прежде всего вы, мадемуазель… Я настоятельно прошу вас соблюдать дисциплину и не стрелять случайно в любом направлении… Я указываю на это по двум причинам. Во-первых, такими необдуманными выстрелами вы только напугаете попугаев, и они заблаговременно скроются. Это было бы тем более печально, что мадам де Ла Боалль сегодня нездорова и лишила нас своего присутствия… Как же мы явимся к ней на яхту без нескольких красивых птиц?.. Кроме того, такая беспорядочная стрельба небезопасна, даже если мишенью служат летящие птицы. Однажды, года четыре тому назад, я был свидетелем несчастного случая… Случилось это как раз здесь на острове.

Охотники слушали его рассеянно, потом они расположились на песчаном берегу моря. Оттуда вели узкие тропинки в горы, окаймлявшие остров. Было еще темно.

Действительно, час тому назад, когда корабельный колокольчик разбудил пассажиров яхты, мадам де Ла Боалль заявила, что чувствует себя плохо и отказалась пойти на берег. Все были потрясены: она не желала участвовать в необыкновенной охоте, придуманной и устроенной только ради нее!.. Фернандо Воклен понимал, в чем дело, но и он для вида выражал свое удивление.

Фред Праэк тоже не имел причин удивляться. Он казался рассеянным и задумчивым.

На Антильских островах сумерки почти неизвестны. День и ночь сменяются сразу, без промежуточных состояний.

Внезапно перед охотниками открылась ослепительная картина девственного тропического леса. Сквозь роскошную ярко-зеленую листву пробивались красные, синие, желтые, лиловые и белые пятна цветов. Весь остров оглашался пением и криками птиц, приветствовавших восход солнца. Нет во всей Вест-Индии места красивее Табаго. Даже Мартиника и Сен-Тома не могут спорить с ним. Перико Арагуэс, не забывший о возложенном на него поручении, сразу оценил достоинства местного пейзажа и сделал соответствующий комплимент Фернандо Воклену, принятый старым креолом, как должное, с едва заметной улыбкой. Он всегда принимал так похвалы по адресу Антильских островов. Наконец он скомандовал:

— Вперед! Каждый по своей тропинке!

Негры, взятые им с собой на охоту, должны были вспугнуть дичь.

Охотники прошли таким образом метров двести или триста от того места, где можно было стрелять в попугаев.

Фред Праэк сразу взвесил положение. Без сомнения, Фернандо Воклен хотел, прежде всего, отдалить сына от его невесты. Ее он отправил на крайний правый фланг, а его — на крайний левый. Сам он занял место рядом с молодой луизианкой, а влево от себя поместил Перико Арагуэса. Таким образом, Поль де Ла Боалль и Фред Праэк неизбежно оказались рядом…

— Мадемуазель и вы, господа, вперед! — снова скомандовал Фернандо Воклен.

В лесу царила темнота. Птицы, так шумно встретившие восход, загадочно умолкли.

Фред Праэк, быть может, совсем бессознательно, свернул влево… в сторону Поля де Ла Боалля… Он ясно услышал оттуда треск ломаемых сучьев…

Фред осмотрел свое ружье, затем, с жестом привычного охотника, проверил патроны и ягдташ. Все было в порядке…

Минут через двадцать после начала охоты раздался первый выстрел. За ним непосредственно последовали два других. Потом, спустя короткое время, — четвертый. Все эти выстрелы были произведены на правом фланге.

Фред Праэк затрепетал при этих залпах, — затрепетал сильнее, чем можно было ожидать от опытного охотника.

Он тут же сообразил: первым выстрелил Фернандо Воклен, затем он же вторично. Маленькая американка, в пылу соревнования, выстрелила два раза сейчас же вслед за ним, — вероятно, даже не прицелившись как следует.

Пока Фред Праэк думал об этом, раздались два новых выстрела. Шагах в десяти от него вспыхнул огонек, при свете которого можно было явственно разглядеть Поля де Ла Боалля с ружьем на плечах. Высоко над ним взвился в воздух большой и красивый многоцветный попугай, с шумом махавший крыльями. Очевидно, Поль де Ла Боалль лучше стрелял в цель на светских состязаниях, чем на охоте в тропическом лесу.

Не прошло и секунды, как Фред Праэк почти машинально поднял свое ружье и прицелился… Он целился долго, очень долго…

Наконец, раздались два выстрела вместе. Поль де Ла Боалль, не подозревавший присутствия Фреда Праэка позади себя на таком близком расстоянии, подскочил от неожиданности. Но тотчас же он испустил восторженный крик: большой многоцветный попугай, паривший уже высоко в небе, был подстрелен пулей Праэка. Делая круги в воздухе, он упал невдалеке от обоих охотников, рассыпая вокруг себя красивые и яркие перья.

— О, Боже, — воскликнул Ла Боалль, — дорогой мой, вы стреляете, как Св. Гюбер!

— Вздор! — ответил Праэк мрачно. — Каждый делает только то, что может, и ничего больше.

Глава двадцать шестая

Он не смог, — вот и все! Убить способен не каждый. Для этого надо иметь особое расположение. Убийца должен быть либо бессовестным злодеем, либо героем.

Вечером госпожа де Ла Боалль, оправившаяся после своего утреннего нездоровья, ждала возвращения охотников на яхту. Фред Праэк увидел ее издалека, — за полмили от яхты. Она стояла на палубе и смотрела на них в подзорную трубу. Быть может, она подсчитывала возвращающихся, Фред Праэк опустил голову от стыда.

Через четверть часа, когда он проходил мимо нее, она сделала вид, что не замечает его. Под предлогом большого утомления он скрылся на весь вечер и даже не вышел ужинать.

Настроение царило веселое. Поль де Ла Боалль, которого все поздравляли с большим успехом, — он убил двух попугаев из пяти, подстреленных за всю охоту (которую, кстати сказать, нельзя было назвать особенно удачной), — торопился описать со множеством подробностей великолепный выстрел этого необычайного Праэка, убившего птицу на лету.

— Я только что перед тем стрелял в нее, но промахнулся, — добавил он, — а Праэк как раз находился за мною в десяти шагах. Я бы никогда не поверил, что можно попасть в летящую птицу на таком расстоянии. И, Боже, как тогда посыпались перья — целый дождь перьев! Мне кажется, я тогда даже закричал от волнения. Я — ничто, нуль по сравнению с Праэком.

Мадам де Ла Боалль пристально посмотрела на него:

— Дорогой мой, я не совсем поняла вас… Вы сказали, что Фред Праэк в течение некоторого времени находился позади вас всего лишь в нескольких шагах?..

— Да, так оно и было!

— Как это опасно! Ведь он же мог попасть в вас!

— Конечно! — подтвердил Поль де Ла Боалль. — Я бы не был особенно доволен, если бы на его месте находился другой, менее опытный стрелок. Я уж не говорю о заурядных любителях, которые подстрелили бы меня прежде, чем я успел бы ахнуть.

— Случается всегда только то, что должно случиться, — заметил Фернандо Воклен с неожиданной серьезностью в тоне.

Затем, глядя на Изабеллу де Ла Боалль, он добавил:

— Мадам, вам, наверное, сегодня утром не приходило в голову, какому риску вы подвергаете себя, отпуская вас на охоту одних. Ведь стоило только произойти маленькой случайности… маленькой несчастной случайности… и вы оказались бы… вдовой!

— О! — воскликнул Поль де Ла Боалль, принуждая себя смеяться.

Но госпоже де Ла Боалль было не до смеха.

— Надо всегда быть готовой ко всему, — сказала она серьезно, безо всякой улыбки.

— И одному я тоже давно научилась: что на этом подлом свете нельзя полагаться ни на обстоятельства, ни на людей.

Это было сказано очень многозначительно и с откровенным презрением по адресу «людей». Фернандо Воклен, чрезмерно склонный к увлечениям, но совсем не глупый человек, почувствовал себя глубоко уязвленным.

Еще сильнее эти слова подействовали бы на Фреда Праэка, если бы он был здесь. Поль де Ла Боалль, быть может, был несколько заинтересован странным тоном Изабеллы, но счел нужным скрыть свое удивление.

Фернандо Воклен, весь покрасневший от стыда, посмотрел на госпожу де Ла Боалль:

— Как странно вы говорите, мадам! — пробормотал он, кусая губы.

— Дорогой друг! — возразила госпожа де Ла Боалль тем же тоном. — Я говорю только то, что думаю.

Все молча прислушивались. Фернандо Воклен сделал нетерпеливый жест:

— Вы слишком уверенно говорите, мадам. Есть разные люди даже на этом подлом свете. И я знаю людей, на которых можно положиться.

— А я, — сказала мадам де Боалль, — таких людей не знаю.

— Ну что же! — ответил Воклен, быть может, чересчур уж живо. — Это показывает только, как вы молоды, мадам. Подождите немного — и вы увидите!

Госпожа де Ла Боалль внимательно посмотрела на него. Без сомненья, она поняла, что Фернандо заранее обдумал свои слова: он просит ее подождать немного дать ему известный срок — совсем, совсем небольшой срок.

Поль де Ла Боалль взглянул сначала на Фернандо Воклена, потом — более долго и пристально — на свою жену. Казалось, в первый раз перед ним раскрылось множество вещей, о которых он раньше не думал.

Перико Арагуэс, который уже утром удивлялся отказу Изабеллы участвовать в охоте, а вечером — раннему уходу Фреда Праэка, сопоставил вместе оба этих отсутствия. Всего он не понимал, но догадывался о многом. Во всяком случае, у него было о чем поразмыслить, когда вечером он покинул остальное общество под тем предлогом, что хочет навестить юного друга, уединившегося в своей каюте. Вскоре после ухода Перико Арагуэса разошлись и все другие.

Море по-прежнему оставалось неподвижным. Яхта возвращалась с юга обратно на север — с Табаго на Мартинику. Ничто не изменилось: на небе все так же сверкали звезды, вода все так же светилась фосфорическим блеском. След корабля на морской поверхности по-прежнему тянулся, как огромная полоса черного бархата с зеленой вышивкой. Границы моря и неба постепенно стирались под величественным покровом ночи. Но на этот раз гости Фернандо Воклена, утомленные ли охотой или по какой-нибудь другой причине, разошлись по своим каютам. Палуба всю ночь оставалась пустой.

Глава двадцать седьмая

Перико Арагуэс, заявивший, что хочет перед сном навестить Фреда Праэка, рано ушедшего в свою каюту, прошел сначала к себе. Там он переменил смокинг на пижаму и только тогда отправился к своему другу, чтобы немножко поболтать, спросить новости, вспомнить вместе былое и потолковать о загадочных фразах, которыми обменялись мадам де Ла Боалль и Фернандо Воклен.

Фред Праэк, более подавленный, чем утомленный, тотчас же по возвращении в свою каюту бросился на кушетку. Перико Арагуэсу, постучавшемуся только для формальности и сразу опустившемуся в мягкое кресло у изголовья кушетки, он отвечал односложно. Перико Арагуэс прежде всего осведомился о его здоровье. При всем своем напускном скептицизме и философском отношении к жизни и людям, художник с глубокой нежностью относился к своему впечатлительному, но скрытному другу Праэку. Старый испанец был еще больше наблюдателем, чем болтуном. Если он любил говорить, то еще с большим удовольствием он слушал и молча угадывал недосказанное. В данном случае, заметив, что Фред не расположен к беседе, он тоже умолк.

Пока оба они сидели молча, из соседней каюты послышался шум открываемой и захлопываемой двери. Кто-то двигался там, по-видимому, женщина.

— Ба, — воскликнул Арагуэс с удивлением, — кто твой сосед?

— Госпожа де Ла Боалль, — ответил Фред Праэк.

Оба они инстинктивно говорили тихо.

За стеной какой-то предмет, неловко схваченный или случайно задетый, упал на пол. Арагуэс сначала прислушался, потом улыбнулся с легкой гримасой:

— Изволят нервничать, — сказал он чуть слышно.

Потом добавил, сморщив лоб:

— Если это она, то у нее, должно быть, есть к тому основательные причины.

Праэк все еще лежал на кушетке, руками подпирая затылок. Слова Арагуэса заставили его повернуться к испанцу лицом.

— Как видно, — сказал он, слегка нахмурив брови, — вам эти причины известны, не правда ли, Перико?

— Мне никогда ничего не известно, — возразил испанец, — и именно потому я всегда так много знаю. Я уже говорил тебе это не раз. Мне, например, неизвестно, отчего твоя соседка так раздражена сегодня. Но что она раздражена, я знаю наверное. Фразы, которыми она обменялась с нашим великолепным Фернандо Вокленом, — лучшее тому доказательство.

— Какие фразы? — спросил Праэк, приподнявшись на своей кушетке.

Кушетка заскрипела.

— Тише, тише! — сказал Арагуэс. — Ты слишком шумишь. Если к тому же мадам де Ла Боалль снова начнет жонглировать принадлежностями своей спальни, мы рискуем совсем оглохнуть.

Фред Праэк кивнул утвердительно и повторил тише:

— Какие фразы?

— Да, там, в гостиной! — сказал Арагуэс. — Во всяком случае у меня осталось такое впечатление, что эта дама (он не назвал ее по имени, но указал пальцем на соседнюю каюту) сильно презирает человеческий род и ни на кого не желает полагаться. По-видимому, она когда-то чрезмерно верила людям и жестоко обманулась.

— А!.. — неопределенно произнес Праэк.

Арагуэс заметил, как на щеках Фреда появилась краска, но не сказал ему ничего.

Воцарилось молчание. В соседней комнате тоже было все тихо.

— В самом деле, — добавил Арагуэс, продолжая внимательно наблюдать своего друга, — упреки госпожи… этой дамы по адресу человечества задели Воклена удивительно сильно… сильнее, чем это можно было бы ожидать. И я думаю, что если все дело стало только за ним, то скоро она избавится от своей нынешней мизантропии.

— А! — снова повторил Праэк.

Он в самом деле знал гораздо больше, чем Арагуэс.

Художник продолжал свое рассуждение.

— Да, — сказал он, как бы резюмируя предыдущее, — все это, в конце концов, вполне логично. Дорогой мой, помнишь ли ты, что я говорил тебе два года тому назад в Сен-Жак де Люз на площади Людовика Четырнадцатого… в день свадьбы этой бедняжки? Помнишь свадебный марш Рамона д’Уртюби, так сильно походивший на похоронный марш… Да, да!.. Я вижу, что ты помнишь… Ну вот, теперь ты понимаешь, что я был прав, когда не верил в благополучие этого брака Эннебон — Ла Боалль. Помнишь, как мы сидели под большими чинарами и пили херес, в то время, как в старой церкви совершалась венчальная церемония. Я заранее предвидел грядущие осложнения. Слишком уж молода и красива была теща… помнишь, как я указывал тебе на эту опасность? Дело приняло дурной оборот…

Фред Праэк с раздражением перебил его…

— Все приняло гораздо худший оборот, чем вы предполагали, мой друг!

— Да? — спросил Арагуэс с любопытством, но без удивления.

— Да! — подтвердил Праэк, резко кивая головою.

Но от объяснений он уклонился. Арагуэс внимательно посмотрел на него, но не стал расспрашивать.

Помолчав немного, он сказал даже:

— Дорогой мой… мне не надо, чтоб ты мне что-нибудь рассказывал… Но послушай меня: все это дело роковым образом должно кончиться плохо… И потому держись лучше в стороне от него, не вмешивайся…

Фред Праэк снова покраснел:

— Милый друг, Перико, не тревожьтесь обо мне. Все кончится гораздо хуже, чем вы можете представить себе это. Но я не буду вмешиваться, я уже решил это… вернее, я примирился с этим.

Арагуэс сжал его руку.

— Дорогой, — сказал он. — Так будет лучше! И ради Бога, молчи…

— Нет, нет, не отпускай мою руку… Будем молча скорбеть…

Они довольно долго сидели неподвижно друг против друга, как вдруг из комнаты госпожи де Ла Боалль послышался шум, дверь распахнулась, потом снова закрылась. Как видно, посетителя не ждали, потому что мадам де Ла Боалль испустила легкий крик изумления и тревоги.

Оба — Перико Арагуэс и Фред Праэк — затрепетали.

— Неужели это сеньор Воклен?.. — прошептал Арагуэс.

— Тише! — нетерпеливо перебил его Праэк.

В соседней комнате происходил горячий разговор. Один голос, без сомнения, принадлежал Изабелле де Ла Боалль. Она говорила отрывисто и невнятно. Другой голос, мужской, был еще меньше слышен, и потому было трудно установить, кому он принадлежит.

— Нет! — сказал, наконец, Арагуэс, — Это не Воклен.

Секунды тянулись бесконечно. Мадам де Ла Боалль умолкла: ее перебил мужской голос, теперь уже более внятный и громкий, чем прежде. Праэк и Арагуэс ясно различили тембр де Ла Боалля.

— Дорогая моя, — говорил он с явным нетерпением, — признайтесь, что сегодня в первый раз я вхожу в вашу комнату… в первый раз… с того времени, как имею честь быть вашим супругом…

Когда часом позже Перико Арагуэс покинул своего приятеля Фреда Праэка и прошел к себе в спальню, — прошел тихонько, крадучись, потому что сквозь тонкие стенки кают можно было расслышать каждый шаг, — Поль де Ла Боалль еще не вышел из комнаты своей жены.

Оставшись один на своей кушетке, Фред Праэк не спал всю ночь. Он невольно прислушивался к малейшему шороху, доносившемуся из соседней каюты. За горячим спором там последовало полное молчание. Фред жадно прислушивался к каждому звуку, словно ожидая чего-то; он лежал, локтем опершись в подушку и склонивши голову на ладонь. Все его нервы были напряжены. Словно он готовился к прыжку… прыжку в неизвестность…

Он ждал напрасно. Соседняя комната не выдавала своих тайн.

Только утром, когда солнечный луч озарил каюту, Фред Праэк понял, наконец, что господин и госпожа де Ла Боалль впервые за все время своего брака провели ночь вместе.

Глава двадцать восьмая

Пятью или шестью неделями позже, в середине июня 1914 года, госпожа Эннебон внезапно перестала получать от своего ссыльного любовника Поля де Ла Боалль письма, которые она до тех пор получала аккуратно в количестве не меньше полдюжины ежемесячно.

Конечно, весьма странным может показаться то благородное упорство, с которым Поль де Ла Боалль в течение восемнадцати месяцев продолжал писать любовнице, разлученной с ним на столь долгий срок. Но еще более странным следует признать, что тот же человек вдруг, без предупреждений и объяснений, прекратил переписку с ней только оттого, что девушка, которою он пренебрегал в течение восемнадцати месяцев, каким-то неожиданным образом перешла из положения фиктивной жены на положение жены фактической. При этом не надо, однако, забывать то, что в то время Полю де Ла Боаллю было только тридцать два года и что по обстоятельствам его предыдущей жизни этот возраст соответствовал обычным двадцати двум или двадцати четырем годам. К тому же нельзя не отметить, что до 1914 года порядочные молодые люди были в подобных делах гораздо менее опытны и сведущи, чем после 1919-го. Эта современная осведомленность несомненно является одним из последствий чрезвычайно долгой войны…

После того как четыре почтовых парохода с Антильских островов не принесли госпоже Эннебон никаких известий, ее изумление и тревога достигли крайних пределов. Сначала она стала думать о кораблекрушении или какой-нибудь другой катастрофе, потом начала подозревать измену и, наконец, поверила, что он просто забыл ее.

Тем не менее она продолжала писать. Она писала в том же стиле и с тою же страстью, как прежде, хотя и не получала никакого ответа. Кристина, которой уже минуло сорок лет, продолжала оставаться красивой. В наш век сорок лет для изящной и привлекательной женщины не значат ничего: они нисколько не уменьшают ее чар. Но зато постоянство вкуса в этом возрасте сильно увеличивается. Впрочем, госпожа Эннебон вообще принадлежала к числу тех любовниц, которые, найдя раз обувь по своей ноге, больше не обращаются к сапожнику. Большинство испанок таковы. Быть может, в этом проявляется их мусульманский атавизм. Во всяком случае, госпожа Эннебон отличалась таким свойством.

Итак, она продолжала писать ему. Она писала в течение целого месяца, не получая в ответ ни единой строки. Тем не менее светские газеты продолжали отмечать в своей хронике этапы кругосветного путешествия четы де Ла Боалль, — их отбытие с Антильских островов, прибытие во Флориду, отъезд из Флориды и т. д., и т. д.

Подавленная очевидностью фактов и, наконец, убежденная в том, что любовник ее молчит добровольно, госпожа Эннебон еще отправила ему последнее письмо. Это произошло 13-го июля.

Де Ла Боалль находился в Майами— госпожа Эннебон узнала это из газеты «Нью-Йорк Геральд». Почтовый пароход отбывал из Гавра в Нью-Йорк 15-го. Следовательно, одиннадцатью днями позже, то есть 26-го июля, Поль де Ла Боалль должен был получить это письмо.

Впрочем, он получил и все предыдущие, хоть и не отвечал на них. Но это последнее письмо во всяком случае заслуживало большого внимания.

Госпожа Эннебон писала ему следующее:

«Поль! Я не смею называть вас иначе после этого долгого мучительного молчания. Поль, я все-таки жду ответа от вас, даже если бы этот ответ был последним. Я не могу больше жить так, как сейчас. Я словно умерла уже, сохранив только способность страдать. Поль, мое сокровище, моя жизнь, у нас были с вами блаженные, райские часы полного счастья. Мы были тогда одним телом и одной душой. О как дорого плачу я теперь за это былое счастье! Я плачу сторицей!

Еще вчера мой строгий наставник сказал мне, глядя на мои страдания, что, быть может, я прохожу чистилище уже теперь, во время своей земной жизни. Он видит в этом особую милость Божию. Простите, что я говорю вам это, мой возлюбленный! Я знаю, что вы не набожны, о, я слишком хорошо знаю это! И кроме того, я сегодня хочу писать вам не о небе, а о вас, — да, да, о вас одном, мой дорогой, мой любимый Поль. Вами полна моя душа, по вас томится все мое существо. Мне нетрудно забыть о себе, когда я думаю о вас.

Поль, послушайте меня, — я должна поговорить с вами о важных делах. Завтра исполняется уже двадцать месяцев и одна неделя с тех пор, как вы покинули меня в Бордо, в той маленькой отдельной комнате, где произошло наше последнее свидание. Может быть, вы еще помните ее. Там вы произнесли клятвы, которые теперь забыли.

Это не упрек, поверьте мне! Но я должна напомнить вам о некоторых фактах… Итак, с тех пор прошли уже двадцать месяцев и одна неделя. Это случилось в декабре 1912 года. Пятью месяцами раньше, т. е. в июле, вы взяли отпуск на Кэ д’Орсэ. Итак, вы уже два года числитесь в отпуску.

И вот, Поль, я умоляю вас подумать об этом. Два года вы провели вне Франции, два года устранялись от всего… Что с вами будет? Во что превратится ваша жизнь? Какое будущее ожидает вас?..

Я знаю, я знаю: ваш отъезд не был доброволен, вы были вынуждены уехать. Мы действовали в полном согласии… Вы не могли оставаться во Франции. Но ни вы, ни я не ожидали, что ваше отсутствие будет так продолжительно… Ведь оно же тянется бесконечно… Мне уже давно так плохо, что я потеряла даже способность плакать. Но главное не это — главное то, что за два года положение сильно изменилось. Я знаю, что двадцать месяцев тому назад вы должны были уехать. Но я знаю также, что теперь вы можете вернуться в любой момент, когда захотите, и что вернуться вам необходимо.

Это очень, очень, очень серьезно…

Поль, вспомни день нашей разлуки, вспомни Бордо, вспомни нашу комнату, вспомни безжалостную зарю, осветившую тогда наши окна. Как белые призраки они стали перед нами и оторвали нас друг от друга… О, прости меня, я не хотела говорить тебе «ты»… Но что мне делать? Я должна объяснить тебе положение, должна помочь тебе, должна взять тебя за руку. Ты еще совсем дитя, мой дорогой, мой возлюбленный. Ты думаешь всегда только о настоящем и стремишься только к минутной радости. А ведь тебе уже тридцать два года — это возраст честолюбия и трезвого расчета. И я, любя тебя, имею право делать за тебя расчеты и строить твою карьеру. Позволь же мне сохранить и впредь эту роль, продолжать заботиться о тебе, завершить то, что я уже сделала до сих пор. Ведь я думаю только о тебе, живу только твоими интересами, помышляю только о твоем счастье. Для меня это единственная радость. И вот я советую тебе вернуться во Францию, вернуться немедленно, ближайшим пароходом.

Послушай… Раньше, когда я посетила в Ванне моего мужа, он потребовал, чтоб ты уехал из Франции вместе с той женщиной, которую мне уже не хочется называть своею дочерью. Но думаешь ли ты, что он теперь еще интересуется твоим местопребыванием? Поверь мне — нисколько! Обдумай только, тогда он был опальным полковником и очень беспокоился за свою карьеру. Он страшно боялся скандала, который мог бы совершенно отрезать ему всякую возможность производства в генералы. Теперь все переменилось: он уже давно генерал, командует дивизией и скоро, вероятно, получит дальнейшее повышение. Я ничего в этих делах не понимаю и потому боюсь ошибиться в названиях. Но не в них дело.

Во всяком случае, имя генерала Эннебон имеет во Франции большой вес. В случае большой войны он оказался бы так близок к генералиссимусу, как если бы сам был генералиссимусом. В мирное время он всемогущ в Бурбонском дворце. Депутаты молятся на него. Что теперь для него скандал? Ему теперь ничто уже не может повредить. Одним словом он может прекратить любой скандал. В его распоряжении судьи, печать. Поль, ты можешь вернуться, ты должен вернуться! И ты вернешься. Ты слишком благоразумен, чтобы поступить иначе. Твой министр примет тебя так, как он должен тебя принять. Ты сразу получишь пост, на который ты вправе рассчитывать. Но главного я тебе еще не сказала. Главное еще следует. Слушай же…

Ты теперь далеко от Парижа, мой любимый, и не знаешь, что у нас тут творится в Европе. Нам, кажется, предстоят большие потрясения, которые найдут отголосок во всем мире, включая и вашу Америку! Конечно, я не сумею рассказать тебе как следует, в чем дело. Мне все это еще более чуждо, чем воинская табель о рангах. Но я знаю, что что-то произошло между сербами, немцами и, кажется, русскими. И я знаю, что генерал Эннебон предвидит осложнения… Он сказал мне еще больше, но я не решаюсь повторить… О таких вещах неудобно писать в письме… Достаточно, если ты будешь знать одно: ты должен вернуться во Францию и вступить в свои обязанности на Кэ д’Орсэ. Самое важное для тебя теперь — не терять ни одного дня. Слышишь? Это самое важное. Ты должен ехать тотчас же по получении этого письма, в тот же день или на следующий… Это вопрос жизни и смерти… Поль, я на коленях умоляю тебя: вернись назад без колебаний и без промедления, вернись, пока не поздно…

Вернись…

Вернись, — и если ты не вернешься, если несчастье, которого я так боюсь, действительно случится, я не переживу этого. А если даже переживу, то такая жизнь будет хуже смерти. Это будет конец всему, о чем я мечтала для тебя, конец всем моим усилиям и заботам!.. О, это невозможно, невозможно!.. Я тогда решила бы, что Бог отвернулся от меня, что Он отказывается дать мне прощение.

Но, что бы ты ни сказал, что бы ни сделала та женщина, которая находится теперь при тебе, — я всегда с тобою, Поль. Я твоя раба… я твоя вещь…»

Поль де Ла Боалль получил от Кристины Эннебон это письмо 26-го июля. Изабелла де Ла Боалль завтракала как раз с мужем на террасе при своих апартаментах. Гостиница, в которой они остановились, была вся окружена мощными деревьями, и стены ее были увиты цветущими лианами, придающими всей Флориде какое-то особое, ни с чем несравнимое очарование. Каждая группа комнат имела свой собственный балкон, с которого можно было видеть океан.

Свежий морской ветерок позволял легко переносить летнюю жару. Изабелла, сознательно и охотно предававшаяся праздности и лени, любила лежать в одной пижаме в шезлонгах, составляющих главную обстановку этих своеобразных будуаров на свежем воздухе. Зачастую она одевалась только к пятичасовому чаю или к ужину.

Больше двух месяцев Изабелла де Ла Боалль вела такой изнеженный образ жизни. И до сих пор он ей еще не надоел. Каждое утро, впрочем, не очень рано, она купалась в море, затем медленно, но тщательно совершала свой туалет и, наконец, располагалась на террасе в шезлонге, с книгою в руках. Впрочем, эта книга, почти всегда, так и оставалась нечитанной.

Поль де Ла Боалль повсюду галантно сопровождал свою супругу. Сейчас он сидел за завтраком рядом с нею, настолько близко, что мог время от времени, наклонившись в ее сторону, целовать пальцы ее руки.

Он не мог наглядеться на нее. Он любил ее, и она знала, что любима.

Любила ли она? Этот вопрос оставался для него загадкой… Он не находил ответа ни в ее глазах, казавшихся более темными, чем раньше, из-за синих кругов под ними, ни в чистой линии рук, ставших какими-то более изнеженными и медлительными, ни в рисунке рта, все еще слишком маленького и окрашенного в ярко-красный цвет, в соответствии с андалузской чернотой волос.

Эти волосы уже не пахли, как раньше так просто и девственно ванилью, — запах их был теперь сложнее и опьянял сильнее. Когда женщины становятся женщинами, любовь им нужна инстинктивно только для того, чтобы красота их достигла совершенства.

Итак, что мог он, Поль де Ла Боалль, знать о своей жене?

Он не знал ничего. Эта женщина, соблазнительная и сладострастная, бывшая уже давно его женой, внушала ему явный страх. Этот страх совершенно парализовал его, делал беспомощным и слабым.

Итак, 26-го июля Поль де Ла Боалль и в двух шагах от него Изабелла сидели на своей террасе. Свежий морской ветерок ласкал обнаженные руки, плечи и грудь Изабеллы. Она молчала и он тоже. Увлеченный ею, он не замечал красоты деревьев и цветов, моря и солнца. Он видел только ее.

В назначенный час явился официант и осведомился относительно завтрака. Поль де Ла Боалль посмотрел на протянутое ему меню и передал его Изабелле.

— Есть ли у вас сегодня бумбо? — спросила Изабелла, не глядя на меню.

Приняв заказ, официант удалился. Почти тотчас же вошел другой лакей с подносом.

— Письмо, — доложил он.

Месье и мадам де Ла Боалль за последние месяцы мало утруждали почтовое ведомство своей корреспонденцией. Они никому почти не писали ничего. Зато раз в месяц приходили письма на имя Поля де Ла Боалля. На имя Изабеллы де Ла Боалль — никогда никаких писем не поступало.

На этот раз пришло только одно письмо.

Изабелла приняла конверт, на котором адрес был написан почерком, хорошо знакомым им обоим. Поль де Ла Боалль густо покраснел. Изабелла де Ла Боалль положила сначала письмо на колени, потом с легкой улыбкой одним пальцем раскрыла конверт. При этом она не спускала глаз с мужа. Один за другим она вынула из конверта несколько густо исписанных листков.

Расположившись поудобнее в шезлонге, она начала читать их…

Она читала медленно, очень медленно и внимательно. Потом стала обдумывать и прочла вторично…

Наконец, она разорвала письмо на мелкие клочки и спокойно бросила их за балюстраду террасы.

Поль де Ла Боалль, не возражавший жене ни словом, ни движением, остался, таким образом, в совершенном неведении относительно новостей, которые обещала ему в своем последнем письме госпожа Эннебон.

Глава двадцать девятая

«Жить своей жизнью» — модное теперь, хоть стилистически не вполне безукоризненное выражение. В переводе на обыкновенную речь это означает «следовать своим инстинктам, и при том только инстинктам, — всем инстинктам». Вот основное правило современного существования. Целесообразность его сомнительна не только по отношению к другим людям, но даже по отношению к себе.

Пара влюбленных, ломающая все вокруг себя ради своего соединения, забывает обыкновенно, что любовь короче жизни и что продолжительность любви совершенно неизвестна. Без сомнения, рано или поздно желание угаснет и при том неодновременно у обеих сторон. Когда одна сторона перестанет любить, а другая — еще нет, обе должны будут признать, если только будут достаточно искренни, что лучше было бы не любить вовсе.

Поль де Ла Боалль не любил больше госпожу Эннебон, которая еще продолжала его любить, и не прочел ее письма. Потому он так и не узнал ничего о судорогах, уже потрясавших Европу в конце июля 1914 года. Газет он не раскрывал вовсе и целыми днями не обменивался и тремя словами с посторонними людьми. Увлеченный своею новой любовницей — женой, Поль де Ла Боалль жил с нею так, как если бы они были одни на всей планете. К тому же Изабелла — которая письмо госпожи Эннебон читала — в тот же вечер почувствовала непреодолимое отвращение к Флориде и столь же непреодолимое пристрастие к Калифорнии.

Лишь в Сан-Диего, неделею позже, ураган мировой войны застиг Поля де Ла Боалль врасплох. До этого времени он был занят только мыслями о любви.

Даже в самом маленьком человеческом мозгу таится гораздо больше, чем это представляют себе ученые психологи и вдохновенные поэты. Мужская честь и тот клубок путаных, но повелительных и мощных предрассудков, который именуется патриотизмом, внезапно обнаружились в Поле де Ла Боалль после столь продолжительной праздности и безделия. Однажды вечером в августе 1914 года он неожиданно узнал, что Германия и Австрия недавно напали на Россию и Францию, и что битва, которая, по-видимому, должна решить всю кампанию, завязывается уже где-то между Соммой и Рейном. И вот его душой овладела одна только мысль, — мысль о том, что он находится от Соммы и Рейна на расстоянии двух тысяч миль и что сражение будет проиграно или выиграно без него.

Американские военные обозреватели почти единодушно предсказывали победу немцев. Гибель латинских наций, чересчур испорченных морально, была уже давно декретирована Библией и Дарвином. Чтение газет, на которые Поль де Ла Боалль набросился с жадностью, еще сильнее раскалило его нетерпение. Он немедленно заявил жене:

— Завтра мы уезжаем в Париж… То есть я хочу сказать — я уезжаю…

— О! — воскликнула Изабелла больше из вежливости, чем от восхищения. — Я поеду с вами.

Она стала считать по пальцам:

— Пять дней пути отсюда до Нью-Йорка. Там — ожидание парохода, затем переезд через океан… Во Францию мы попадем не раньше чем в конце месяца. Может быть, это будет уже слишком поздно для предложения своих услуг министерству иностранных дел.

— О! — воскликнул Поль. — Я вовсе не собираюсь обивать пороги на Кэ д’Орсэ. Я возвращаюсь во Францию, чтобы сражаться. Теперь нужны солдаты, а не секретари посольства. Конечно, я приеду с большим опозданием… Ведь вы сами понимаете, что такая война может продлиться только несколько недель, самое большее — несколько месяцев. Каково же будет положение тех, кто не принял участие в ней? Надо спешить!

Она посмотрела на него со странной улыбкой.

— Я понимаю вас. Жаль, что столь важное известие застало вас так далеко от Парижа. Но поймите и вы меня. Я знаю, что вам очень хочется участвовать в сражениях и подвергнуть себя опасности. Но сражения и опасности бывают разные. Человек вашего круга может на тыловой службе оказаться еще полезнее, чем на передовых позициях. И без сомнения, министерство иностранных дел сумело бы соответствующим образом использовать вас, если бы вы вовремя оказались на месте.

Поль де Ла Боалль нетерпеливо пожал плечами.

— Весьма возможно, — сказал он. — Но что сделано, того не воротишь.

— Да, сделанного не воротишь, вы правы. Не будем об этом думать — ни вы, ни я.

Несмотря на все старание попасть поскорее на родину, Поль де Ла Боалль потерял в Нью-Йорке четыре лишних дня: французский транспорт не был первым на очереди.

Наконец, Изабелла и он сели на корабль, в котором ехало также довольно много американцев, друзей Франции, желавших присутствовать, как они говорили с воодушевлением, при этой «последней борьбе старой благородной нации за свое существование». Все они восхищались четой де Ла Боалль — молодым французом, таким изысканным и корректным, отправлявшимся на родину героически исполнять свой долг, и его женой, такой блестящей и очаровательной, спешившей разделить опасность с мужем. Один из этих американских франкофилов воспользовался однажды случаем представиться молодой чете. Это был молодой человек атлетического телосложения, но застенчивый, как красная девица. Эту способность смущаться сохранили на всем свете только представители англо-саксонской расы. Молодой человек недавно кончил не то Гарвардский, не то Принстонский колледж. Он был сыном очень богатого человека — керосинного, консервного и железнодорожного магната. Звали его Арнольд Флеминг.

В тот же вечер, прежде чем пароходный колокольчик позвонил к ужину, Арнольд Флеминг по-рыцарски влюбился в Изабеллу де Ла Боалль, которая, впрочем, казалось, даже не заметила этого.

Глава тридцатая

Итак, война началась, — сначала Шарлеруа, потом Марна…

Наконец, обе стороны зарылись в траншеи.

Поль де Ла Боалль, зачисленный в один из пехотных полков, прибыл на фронт в октябре. Война явно затянулась. Поль де Ла Боалль, боявшийся, что не успеет принять участие в боях, имел достаточно случаев показать свою воинскую доблесть. Правда, он пропустил и Шарлеруа, и Марну. Но возможность рисковать своею жизнью имелась в избытке и теперь, так что прежний страх быть заподозренным в уклонении от патриотического долга, погнавший его из Нью-Йорка и Сан-Диего во Францию, исчез очень скоро. Вместо него появился другой страх — не вернуться с войны. Конечно, Поль де Ла Боалль был храбрым человеком. Но во Франции храбрость не принадлежит к редким явлениям. Полю де Ла Боалль все-таки не хотелось умереть в молодости. А народная мудрость утверждает, что не надо слишком часто искушать судьбу. Поль де Ла Боалль любил и порою ему казалось, что он любим. Этого было достаточно, чтоб ему хотелось жить.

Но война затягивалась все дольше и дольше. И так как множество храбрых людей уже полегло на полях чести, то место их должно было быть занято другими. Таким образом, подполковники стали полковниками, лейтенанты капитанами, а рядовые солдаты капралами и сержантами. Так и Поль де Ла Боалль в начале 1915 года сражался сержантом. Его рота занимала в ту пору участок фронта в Артуа, между Лансом и Вими, недалеко от полуразрушенного городка Авион. Сержант де Ла Боалль, бывший у начальства на очень хорошем счету, ни разу еще не был ранен. Ему самому было жутко, когда он задумывался над этой постоянной удачливостью. Удача в игре — неудача в любви, не так ли?..

Действительно, если ему порой и казалось, что он любим, то столь же часто он сомневался в этом. Эта женщина, Изабелла, его жена, — что знал он о ней, в самом деле? Ничего, ровно ничего. Он раньше женился на ней, любя другую, — и притом кого? Долгое время он презирал свою фиктивную жену. Наконец, он овладел ею в день тяжелых роковых сомнений. Его вожделение было для нее скорее новым оскорблением, чем исправлением прежней несправедливости. Могла ли она при таком положении вещей действительно увлечься им? Любила ли, в конце концов, Изабелла своего мужа или нет? Любила ли его тем чувством, которое заслуживает названия любви? Поль де Ла Боалль должен был признаться, что он этого не знает. Изабелла никогда не говорила ему ни одного слова про любовь.

Оставаясь с ним наедине, будь то ночью или днем, она всегда молчала. Она принимала его супружеские ласки, она терпела все его эротические причуды и прихоти, иногда даже сама вызывала их. Она вовсе не принадлежала к числу тех женщин, тело которых всегда остается холодным мрамором. Напротив, она была эротически восприимчива, и он знал это превосходно. Он не мог этого не знать.

Но это ничего еще не означало. Он не был настолько наивен, чтобы истолковывать ее чувственность к своей выгоде. Он не был настолько наивен, чтобы не знать своего незнания.

Что такое любовь? Загадка! Еще более неразрешимая загадка, чем жизнь. Загадку эту оба пола вечно хранят в тайне друг от друга. И самые страстные, самые жгучие уверения в любви в конце концов всегда обманчивы, — это либо сознательный, либо бессознательный обман. Даже если мужчина хочет выдать любовную тайну женщине или она мужчине, это оказывается невозможным, несмотря на все старания и усилия. Только наивные люди думают, будто они разгадали то, чего нельзя разгадать.

Поль де Ла Боалль не принадлежал к числу этих наивных людей. И все-таки он иногда поддавался соблазну: слишком велико было искушение поверить, что женщина, отдающаяся ему так полно и так щедро, не могла бы сделать это без любви. Но вера эта не отличалась прочностью: она периодически уступала место горькому скептицизму. Эта смена наступала всякий раз с приходом военной почты…

Да, война, разумеется, величайшее зло и величайший ужас… И все же я решаюсь утверждать, что именно война дала нам познать, что значит среди лишений и опасностей весточка от дорогих людей после долгой разлуки. До войны это знали только одни моряки.

Но увы, за долгие месяцы службы Поль де Ла Боалль не получил от своей жены ни одной строчки. Госпожа де Ла Боалль своему мужу не писала.

Глава тридцать первая

Впрочем, она писала ему два раза. В первый раз это случилось через две недели после того, как он покинул ее — вернее, через две недели после его прибытия на фронт. Письмо это заключало в себе только четыре строки: она сообщала мужу о своем переселении в парижскую гостиницу «Мажестик», где собиралась оставаться до приискания постоянной квартиры. Второе свое письмо она написала шестью неделями позже: в нем она уведомляла мужа, что будет посылать ему каждую неделю посылку с продовольствием и разными другими предметами по его указанию. Он, действительно, несколько раз просил ее то об одном, то о другом в надежде получить от нее ответное письмо. Она отвечала аккуратно, но не письмами, а только посылками.

Так Поль де Ла Боалль оставался в совершенном неведении относительно своей жены.

Но не он один страдал от отсутствия известий. Столь же сильно страдала по этой причине госпожа Эннебон.

Со времени пребывания на Мартинике и во Флориде Поль де Ла Боалль перестал писать своей бывшей любовнице. Он не принадлежал к числу тех чрезвычайно редких мужчин, которых заботит мысль о женщинах, уже более ими не любимых. И он же — заметьте себе — он же природный аристократ Поль де Ла Боалль искренне удивлялся, отчего госпожа де Ла Боалль написала ему всего только два письма. Как же: он любил ее!.. А она ему не писала.

А война продолжалась. Солдаты убивали и сами умирали. Однажды госпоже Эннебон пришла в голову мысль, что если Поль де Ла Боалль будет убит, то она даже не узнает о его смерти. Эта мысль окончательно отравила ей существование. Она больше не находила себе места.

Муки ее были не только нравственные: она страдала почти физически.

О, я знаю, многие люди склонны улыбаться, когда видят, как сорокалетняя женщина, и при том женщина, довольно бурно прожившая свой век, продолжает цепляться за жизнь и за любовь… Но пусть эти несчастные, умеющие, глядя на горе других, только улыбаться, подумают о том, что еще далеко не доказано отсутствие на небе Всевышнего Судьи, внимательно прислушивающегося к событиям земной жизни. И этот Судья будет особенно строг к тем, кто не знает милости к ближнему своему и предпочитает иронически улыбаться.

Продолжала любить и госпожа Эннебон. Она постоянно воображала своего бывшего любовника мертвым… либо живым в объятиях другой. Что она могла так долго терпеть эти беспрерывные терзания, надо признать чудом выносливости.

Она снова поселилась, как в былые времена, в своем особняке на рю Серизоль. Но образ жизни ее стал очень скромным и неприхотливым.

Генерал Эннебон, занявший сначала чрезвычайно видный пост в военном министерстве на рю Доминик, а затем принявший командование одной из армий на фронте, по собственному выбору, не имел повода упрекать женщину, по-прежнему носившую его имя, в бестактной роскоши и легкомыслии. Госпожа Эннебон жила, как монахиня — включая и милосердие… Прихожане церкви Сан-Никола почти каждый день встречали в ней элегантную даму, коленопреклоненную перед своим пюпитром, недалеко от места главного викария церкви, аббата Мюра. Впрочем, главный викарий очень редко беседовал с этой кающейся незнакомкой. И никто никогда не видел, чтобы он принимал от нее исповедь.

На Рождество аббат Мюр покинул свой приход, и лишь весьма немногие знали о его новом местопребывании. Знали, что он занял должность полкового священника на фронте после того, как предшественник его был убит неприятельской пулей. Под огнем гаубиц аббат Мюр продолжал молиться Богу на передовых позициях, как раньше молился Ему в скромной парижской приходской церкви.

Госпожа Эннебон, лишенная своего наставника, осталась все-таки верна церкви Никола ди Гардоннера. Так пьяницы продолжают сидеть в ресторане над пустым стаканом…

Глава тридцать вторая

В тот вечер в штабе полковника Машфера царило спокойствие. Германцы, как видно, наступать не собирались. Несмотря на то, что французские и немецкие окопы находились друг от друга всего лишь на расстоянии пятидесяти метров, неприятель совсем почти не был виден, и спокойствия не могли расстроить даже те редкие пушечные выстрелы, которые время от времени сотрясали воздух. Эти орудийные залпы повторялись особенно при приближении поездов с продовольствием или автомобилей с военным провиантом. В остальное время царило полное спокойствие, изредка нарушаемое ружейными выстрелами.

Солдаты стреляли друг в друга, когда кто-нибудь из них осмеливался высунуться из окопа.

Таким образом, даже во время такого спокойствия рытье могил на обеих сторонах не прекращалось ни на один день.

Когда сумерки уже сменились полной темнотой, к штабу подошли четверо…

Один из подошедших был лейтенантом генерального штаба. Двое других — солдаты, у каждого через плечо сложенная шинель какого-то необычного покроя. Наконец, четвертый, ростом меньше всех их, производил странное впечатление своими узкими матово-черными глазами, слегка выпуклыми скулами и таким невозмутимым лицом, что было даже трудно определить, хотя бы приблизительно, его возраст. Этот человек — иностранец, и, без сомнения, азиат — почтительно приветствовал полковника, а затем безмолвно отступил на один шаг. Электрический фонарик, который держал в руке один из адъютантов полковника, на мгновение осветил всю фигуру гостя с головы до ног. Он был одет в пиджачный костюм обыкновенного гражданского образца, но на голове его была военная фуражка. Костюм его был какого-то неопределенного цвета, прекрасно подходившего к грязи, покрывавшей всю линию фронта, и притом очень широкий, как обычно у людей очень занятых и не любящих, чтоб одежда стесняла их движения.

Лейтенант генерального штаба выступил вперед и, шаркнув каблуками, представился полковнику Машферу по всем правилам воинского устава:

— Господин полковник! Меня зовут лейтенант Праэк. Генерал Фазейль поручил мне проводить к вам в штаб господина Шимадзу, профессора Токийского университета. Профессор Шимадзу желает проверить на фронте свои исследования, которые, быть может, окажут влияние на ход военных событий. Впрочем, он сам объяснит цель своей поездки гораздо лучше, чем я, господин полковник!

Полковник Машфер отклонил свой взор от лейтенанта Праэка к профессору Шимадзу:

— Говорит ли профессор Шимадзу по-французски?

— Так же хорошо, как и вы, господин полковник, то есть, иначе говоря, гораздо лучше, чем я, — при этом лейтенант Праэк позволил себе маленькую вольность — рассмеялся…

Сержант де Ла Боалль, только что вошедший в комнату, еле сдержал возглас удивления, узнав лейтенанта Праэка. Потом, после короткого, почти безотчетного колебания, он подошел вплотную к Праэку и протянул ему обе руки. Солдаты великой войны, узнавая в товарище старого знакомого, всегда здоровались с особенной сердечностью.

Тем временем профессор Шимадзу отвечал на вопросы полковника Машфера.

— Господин полковник, письмо генерала Фазейля, наверно, уже осведомило вас о содержании моей нынешней миссии. Я хочу испробовать на фронте индивидуальный панцирь, недавно изобретенный в Японии. Я полагаю, что он может оказаться на фронте весьма полезен, особенно при неожиданных атаках. Речь идет о плотной, но легкой верхней одежде, которую солдаты передовой линии должны будут надевать поверх обычного походного мундира или шинели. Этот панцирь будет закрывать их от шеи до колен. Он непроницаем для пуль, которые, таким образом, становятся безвредными, — если не считать некоторого сотрясения, которое они производят, попадая в этот панцирный покров.

— Это необыкновенно интересно, — заметил полковник Машфер, в вежливом тоне которого наблюдательный человек мог бы расслышать полнейшее безразличие.

Полковник Машфер не принадлежал к числу тех наивных людей, которые верят, будто какое-либо подобное изобретение, сколь гениально бы оно ни было, может принести на войне действительную пользу.

Тем не менее он весьма корректно проявил притворный интерес:

— Из какого материала изготовлен ваш панцирь?

— Из шелка. Не прикажете ли показать?

Профессор Шимадзу открыл одну из шинелей, принесенных конвойными солдатами. Она оказалась без рукавов, с тремя отверстиями для головы и обеих рук. На ощупь она была так мягка, что можно было бы подумать, что она покрыта изнутри слоем гигроскопической ваты.

— Такой панцирь должен быть очень удобен, — заметил полковник Машфер.

— Во всяком случае можно его испробовать, — ответил профессор Шимадзу.

С помощью профессора полковник надел на себя шелковый панцирь.

— Ого! — воскликнул он. — Да в нем чудесно! И к тому же тепло!

— Да, он нисколько не стеснителен, — подтвердил японец. — Но, может быть, вы разрешите мне?..

И, сняв панцирь с полковника, он надел его на себя.

— Вот сейчас посмотрим, — сказал он. — Нет ли тут у вас винтовки или револьвера поблизости?

— Есть и то и другое, — ответил Машфер, — но к чему вам оружие?

— Чтоб вы выстрелили в меня. Вот тут, на этом самом месте. Вы можете целиться совсем близко. Вы тогда увидите…

Шимадзу, приглашая полковника выстрелить в него, указывал на свою грудь.

— О, нет, благодарю вас! — воскликнул полковник. — Я и без того уверен в прекрасных качествах вашего панциря. Но представьте себе, — вдруг он в каком-нибудь месте случайно поврежден, и я убью вас. Хорошее бы тогда вышло дело!

Он громко рассмеялся. Профессор Шимадзу, вежливый, как умеют быть вежливы только японцы, тоже рассмеялся — ровно в такой же мере, как полковник, не меньше и не больше.

— Господин полковник, именно, оттого я утруждаю вас сегодня вечером своим присутствием, хотя, без сомнения, оно вам в тягость. Все французы, которых я просил стрелять в меня, отказывались исполнить мою просьбу — отказывались по той же причине, по какой отказываетесь теперь вы. Мне остается только призвать на помощь прусские пули. И вот я явился оттого на фронт.

— Как? — воскликнул полковник Машфер озадаченно. — Неужели вы действительно хотите сказать, что…

— Ну, да, завтра на рассвете я хочу отправиться под защитой своего панциря на передовые позиции. Да, да… Вы поняли меня правильно, господин полковник.

Полковник Машфер провел дважды рукой по лбу.

— Я вовсе не вижу необходимости, — сказал он, наконец, — рисковать жизнью человека и притом такого изобретателя, как вы, для того, чтобы доказать доброкачественность панциря. Любой болван может сослужить ту же службу…

Но профессор Шимадзу, при всей своей японской вежливости, остановил его движением руки.

— О, господин полковник, — сказал он, — я вижу, что вы настоящий вояка. Храбрость для вас нечто само собой разумеющееся, и вам даже не приходит в голову, что не все люди обладают этим превосходным качеством. Тем не менее отсутствие смелости — явление весьма частое. Многие люди настолько беспокоятся за сохранность собственной драгоценной особы, что не обратят никакого внимания на подобное изобретение, пока изобретатель сам не рискнул своей жизнью, чтобы доказать на деле его доброкачественность. Господин полковник, уверяю вас, что мне никогда бы не вздумалось пойти на передовые позиции, если бы военные власти на рю Доминик не убедили меня в совершенной бесцельности иных, менее опасных способов доказательств. Итак, положение вполне ясно: если я не попытаюсь быть убитым, то никто не обратит на мой панцирь ни малейшего внимания.

— Берегитесь! А что, если эта попытка не увенчается успехом?

— О! Это вполне возможно. Шелковый панцирь защищает только бедра, живот, грудь и плечи — больше ничего. А я видел много солдат, умерших от ранений головы.

— Ну и что же? Если случится несчастье и вы будете убиты…

— То это нисколько делу не повредит. При всей моей малости смерть моя не останется незамеченной ни во Франции, ни, особенно, в Японии. Все узнают, что я умер не вследствие негодности панциря, а по той несчастной случайности, что пуля попала в голову. Во всяком случае, мой панцирь приобретет всеобщую известность, а это ведь важнее всего.

Полковник Машфер посмотрел теперь на своего посетителя гораздо внимательнее.

— Во всяком случае, вы лишили бы вашу родину человека, который…

Профессор Шимадзу перебил его, не дав договорить похвалу до конца:

— Зато я подал бы своим соотечественникам пример, который гораздо ценнее, чем даже несколько людей, вместе взятых.

Воцарилось молчание. Полковник Машфер раздумывал.

— Вы — профессор химии? — спросил он спустя некоторое время у японца.

— Нет, господин полковник, — ответил Шимадзу с улыбкой, — в химии я только скромный дилетант. Я занимаю в Японии кафедру психиатрии.

— А! — воскликнул Машфер. — Вы, значит, должны хорошо знать людей.

— О, я знаю их мало и плохо! — возразил японец. — Жизнь слишком коротка, чтобы можно было многому научиться… Но если вы хотите помочь мне, господин полковник, то…

Он посмотрел Машферу в лицо. Потом продолжал с улыбкой:

— Господин полковник, вы прочли рекомендательное письмо к вам, которое генералу Фазейлю было угодно дать мне… Вы знаете, следовательно, в какой мере союзные армии извлекут пользу из моего изобретения, если оно оправдается на деле. Вы знаете также, что опыты, которые я произвожу, нуждаются в широкой гласности. Оттого я и решил обратиться к вам с просьбой о содействии. Например, завтра на рассвете или немного позже вам, вероятно, надо будет послать на какой-нибудь участок фронта боевой приказ? Поручите передачу этого приказа мне. Или еще лучше — так как я ведь не настоящий комбатант, разрешите мне сопровождать того солдата или офицера связи, которому вы намерены доверить это дело. Я имею еще один панцирь — для него. Я уверен, что вы впоследствии похвалите быстроту, с которой ваше поручение будет исполнено. Мы совершим свой путь гораздо скорее, чем это делают обыкновенно ваши подчиненные по службе связи: мы сможем идти кратчайшим путем.

— Кратчайшим путем?..

— О, — воскликнул профессор Шимадзу. — Я обещаю вам соблюдать максимальное благоразумие, если не по отношению к себе, то, по крайней мере, по отношению к вашему курьеру.

Полковник Машфер вторично прочитал письмо генерала Фазейля.

— Действительно, — сказал он после короткого раздумья, — я думаю, что ваша просьба не противоречит намерениям главной квартиры. Даже, напротив!.. Другими словами, желание ваше будет исполнено…

— О, я бесконечно благодарен вам!

— Я собирался отправить завтра или, вернее, еще этой ночью, в два часа утра, кое-какие важные бумаги в штаб полковника Лашевра, который находится отсюда приблизительно на расстоянии шести километров, в сторону Вилш. Для этого поручения я наметил двух человек — моего сержанта связи, который великолепно знает всю сеть здешнего сектора, и еще одного верного человека, который бы сопровождал его. Не угодно ли вам отправиться с моим сержантом?.. Если хотите, с вами может пойти еще и третий человек тоже, как вы желаете…

— Нет, — сказал Шимадзу, — мы пойдем вдвоем. У меня ведь с собой только два панциря. Ваше поручение должно быть исполнено немедленно…

— О, вы ужасны! — со смехом воскликнул полковник Машфер. — Итак, дело решено. В два часа вы отправитесь в путь вместе с сержантом де Ла Боалль!..

— Де Ла Боалль? — повторил профессор Шимадзу, слегка нахмурив брови. — Мне это имя знакомо. Ваш сержант, вероятно, по профессии дипломат… Зовут его Поль де Ла Боалль… Он женат на урожденной Эннебон, отец которой — французский генерал…

— Бог мой, — воскликнул полковник Машфер, — я об этом ничего не знаю. Можно, однако, спросить его самого…

Но сержант де Ла Боалль вместе с лейтенантом Фредом Праэком покинул помещение штаба.

Глава тридцать третья

Фред Праэк исчез, лишь только увидел, что между профессором Шимадзу и полковником Машфером завязался серьезный разговор.

Возле штаба находился погребок, служивший квартирой всем, кто был прикомандирован к штабу или службе связи. Туда Поль де Ла Боалль увел Праэка.

Квартира эта была велика и просторна. В данный момент в ней царила тишина. Трое писали в углу на длинной доске, покоившейся на двух бочках и сплошь заваленной картами. Двое других спали в походных постелях. Поль де Ла Боалль усадил Праэка на скамейку возле своей походной постели и завязал с ним разговор. Ни те, кто писал на импровизированном столе, ни те, кто спал в походных постелях, не обратили на собеседников ни малейшего внимания. Действительно, этот погребок вполне соответствовал желаниям Поля де Ла Боалль: здесь можно было спокойно разговаривать о чем угодно, не привлекая ничьего праздного любопытства.

С первого же мгновения, как Поль де Ла Боалль увидел Фреда Праэка, его стало терзать мучительное желание узнать через него какие-нибудь новости. Поль де Ла Боалль все еще не получал писем из Парижа. Фред Праэк, в качестве лейтенанта, прикомандированного к штабу дивизии или целой армии, наверно, имел множество случаев покинуть фронт на сутки и даже на более продолжительный срок… К тому же Фред Праэк был давно знаком с Изабеллой де Ла Боалль.

Оттого Поль де Ла Боалль и пригласил Фреда Праэка на собеседование в погребок возле штаба.

Начал он столь дипломатично, что после третьего вопроса Фред Праэк насторожился и стал остерегаться откровенностей. В том, например, что Изабелла писала ему.

Переписка между Изабеллой де Ла Боалль и Фредом Праэком была весьма своеобразна: она писала ему много и откровенно, а он отвечал вежливо, но недоверчиво и осторожно. Ему нетрудно было соблюдать эту сдержанность: война была для всех людей, склонных, как он, к задумчивости и меланхолии, сильным средством против любви.

Женская любовь в годы войны тоже испытала большие перемены. Те из женщин, которые любили раньше, конечно, продолжали любить и теперь, но любили более страстно и экзальтированно. Те, которые не любили раньше, полюбили теперь, но в этой любви преобладало воображение и своеобразный эклектизм. Одни позабыли сдержанность, другие — постоянство, третьи — связь с прошлым… К числу последних, быть может, принадлежала и госпожа де Ла Боалль.

В своих письмах к Праэку она, действительно, не упоминала ни об их старом знакомстве, ни о несбывшихся надеждах, ни о страшной встрече между Мартиникой и Табаго. Казалось, все это совершенно исчезло из ее памяти. Фред Праэк не был для нее теперь ни желанным женихом, ни избранным любовником, ни сообщником, которого она когда-то звала на помощь. Он был только верным духовником мирского звания, и назначение его было принимать ее исповедь. В те годы женщины особенно часто поверяли свои тайны друзьям, ушедшим на войну, — быть может, здесь играло роль и смутное сознание, что такие тайны имеют большие шансы в скором времени угаснуть на глубине шести футов.

Однажды госпожа де Ла Боалль написала ему следующее:

«Мой дорогой Фред, я вполне уверена, что была некогда безукоризненно чистой девушкой и что эта чистая девушка ничего на свете не желала, кроме одного, — стать честной и порядочной женщиной и оставаться таковой до смерти. Близкие люди должны были бы помочь мне в этом. Но они сделали как раз обратное. Впрочем, я не вполне уверена в этом… Может быть, я ошибаюсь. Я так много забыла с тех пор, как… с тех пор, как я перестала желать того, чего желала раньше.

Это факт, мой дорогой Фред. Слишком много гроз разразилось над моей головой. Я должна была, как говорят в монмартских кабачках, «покрыться аспидным сланцем». Так и случилось. Я знаю, вы скажете, что это очень печально. Конечно, Фред, конечно, это очень печально! Это еще гораздо печальнее, чем вы воображаете. Но все же надо решиться… Я уже совсем не та девушка или молодая женщина, с которой вы встречались раньше, если только вы помните еще наши встречи… Что касается меня, то я очень редко вспоминаю их. Действительно, к чему такие воспоминания?

Фред, минувшее минуло, его больше нет. Будущего, может быть, тоже не будет — кто это может знать? Следовательно, надо считаться только с настоящим. Но ведь настоящее — это лишь граница между прошлым и будущим, черта, порог… отвлеченное понятие… А в таком случае, отчего мне не делать того, что теперь делают все вокруг меня, — отчего мне не «жить своею жизнью»? Я живу своею жизнью, мой дорогой и милый Фред. И прошу вас — никаких упреков! Я твердо решила не слушать упреков ни с чьей стороны. Если я поверяю вам секреты моей маленькой и ничтожной жизни, если я поверяю их только вам, — то это происходит оттого, что вы для меня представляете собой потерянный край, покинутую родину, другой берег перейденной уже реки, которая слишком широка и глубока, чтоб можно было рискнуть вторично переправиться через нее в обратном направлении. И я не переправлюсь через нее никогда, никогда, никогда…»

В другой раз она писала вот что:

«Представьте себе, мой друг, что я отнюдь не веду в Париже того образа жизни, который вы, вероятно, избрали бы для меня, — ведь я же вас знаю! — если бы могли распоряжаться мной. Вы, без сомнения, воображаете меня ревностной посетительницей церковных проповедей и богослужений, утомляющей Господа Бога своими бесконечными молитвами. Ибо ведь я жена солдата, сражающегося на фронте, не правда ли? И, может быть, вы знаете также, что этот солдат, мой муж, любит меня безумно. Это не всегда было так, но сейчас факт несомненен! Что делать, мой друг?! Я предлагаю вам подумать о двух поговорках. Одна из них мусульманского происхождения: «Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать». Другая — испанская: «Крестных отцов и матерей заявляется множество… когда ребенок уже окрещен»… Мне удалось в значительной степени подавить в себе прежнюю злобу против моего бедняги-мужа, виноватого больше всего в том, что он никогда ничего не делал вовремя. И все же мое христианское милосердие не достигает пределов, предписанных религией. Раздачу милостыни, равно как и посещение месс, предоставляю своей мамаше, которая, по слухам, бегает по всем приходам Парижа. Из этих слухов я вывожу заключение, что означенный солдат не терпит недостатка в молитвах. В этом отношении у него все обстоит благополучно, и вам не следует беспокоиться за него.

Но не думайте также, милый Фред, что за отсутствием набожности я веду себя так же, как множество других соломенных вдов, наслаждающихся своей временной свободой. Нет, нет, Фред! Сколь мало вы ни знаете меня, вы все-таки, я надеюсь, успели заметить, что я имею мало наклонности к распутству. Но я пытаюсь как-нибудь убивать время… Представьте себе, что с того самого часа, как я покинула Америку, чтоб участвовать в тревогах и лишениях нашей дорогой старушки Франции, у меня появилось очаровательное развлечение, — о, чрезвычайно корректное! — в лице премилого ребенка, по имени Арнольд Флеминг, который немедленно после объявления войны кинулся в Париж, чтобы покрепче засвидетельствовать нам свою симпатию. Этому Арнольду двадцать лет, мой милый друг… Он на год моложе меня… Какое ребячество, не правда ли? Он и сейчас здесь живет, как и я, в «Мажестике». Он очень музыкален. Что еще сказать вам о нем? Вспомните Херувима, поющего романс даме…»

Позднее она писала еще:

«Этот малютка Флеминг так мило и робко увлечен мною, что постепенно я и сама стала интересоваться им. О, отнюдь не в том смысле, как вы, может быть, подумали, читая эти строки, мой милый Фред…

Мне двадцать один год, и я уже слишком стара для того, чтобы меня могли растрогать нежные вожделения и томления тех, кому я нравлюсь.

Нет, нет, речь, конечно, идет совсем о другом… Мне просто хочется причинить другому страдание, какое некогда другие причинили мне, когда я была еще совсем молода… Мой бедный Фред, я готова поручиться, что вы все еще не понимаете ничего… Но в этом вы, впрочем, не виноваты: вы ведь никогда ни над кем так не потешались…

В сущности, я сама не знаю, зачем я рассказываю вам столько чепухи: я даже не знаю, зачем вообще пишу вам. Но у меня нет никого, кроме вас, кому бы я могла писать… И я даже настолько бестактна, что прямо заявляю вам это… Извините… Итак, я продолжаю:

«Не думайте, что так легко кем-нибудь забавляться… ну, хотя бы этим Флемингом. Для этого необходима прежде всего свобода. Помните, Фред, то время, когда я была рабыней своего мужа, рабыней брака, рабыней всего света?.. Теперь я гораздо свободнее… благодаря войне… Но… ведь это же только временное, преходящее состояние… И мне не хотелось бы…

Итак, дорогой Фред, я вижу впереди две возможности. Либо война сделает со мною то, что она делает ежедневно с множеством других замужних женщин… В таком случае, — я заявляю все это прямо, — все узы, соединяющие меня с прошлым, со всем моим прошлым, будут раз навсегда порваны…

Либо… Но что можно знать заранее?»

Таковы были письма Изабеллы де Ла Боалль. И последнее из этих писем как раз находилось в портфеле Фреда Праэка в тот момент, когда Поль де Ла Боалль усаживал его на скамейке возле своей походной постели, в погребке около штаба полковника Машфера.

— Итак, господин лейтенант, это вы! — снова повторил Поль де Ла Боалль, который, по-видимому, не мог найти подходящего начала для намеченной им беседы.

Фред Праэк тотчас же ответил с большой сердечностью:

— Ла Боалль, дорогой мой, меня ведь зовут… Праэк.

— О, как же… — отвечал тот с улыбкой. И умолк. Он явно смущался. Ему так много нужно было сказать — но он не знал, как. И он колебался, глядя на серебряные нашивки на рукаве Праэка, которые производили на него большее впечатление, чем он сам смел признаться себе.

Праэк, к счастью, помог ему:

— Дорогой мой, я рад, что встретил вас здесь. Весь мир так перевернулся… Приятно видеть то здесь, то там клочки прежней, довоенной жизни. О, как она была хороша. Надо было распрощаться с нею для того, чтобы понять все ее достоинства. Впрочем, надо перенести это тяжелое время, и старые добрые дни вернутся.

— Они вернутся не для всех, — тихо произнес Поль де Ла Боалль, довольный тем, что нашлась тема для вступления. — Здесь достаточно места, чтобы быть похороненным.

— Кто об этом думает?

— Я, дорогой мой! Пули летают уже слишком долго. Знаете формулу Бернуйл? «Если дождь продолжается долго, то в конце концов все мостовые становятся мокрыми». И эти мостовые — мы, Праэк. Мы отсюда не вернемся, вы увидите. И это ужасно для тех, кто любит жизнь.

— Конечно, — подтвердил Праэк.

И он тотчас же вполне логично спросил:

— Как поживает госпожа де Ла Боалль? Надеюсь — хорошо?

— О! — воскликнул муж Изабеллы после совсем короткого колебания. — Спасибо, как нельзя лучше. Но я должен вам признаться, что уже довольно долго не имею от нее никаких известий. Почта работает так плохо на этом проклятом участке!..

И он взглянул на Праэка с притворным безразличием:

— Кстати… Вот вы занимаете почетную должность… Несомненно, вы несколько раз успели побывать в Париже. Может быть, вы видели там мою жену?.. Она живет в «Мажестике».

Праэк опустил глаза.

— Нет, — сказал он. — Я не видел госпожи де Ла Боалль. Но я имел удовольствие встретить однажды госпожу Эннебон.

— Ну? — воскликнул Поль де Ла Боалль с искренним удивлением.

Он был так далек от каких-либо мыслей о госпоже Эннебон…

— Действительно, — сказал он после короткого молчания, — я уже давно ничего не слышал о своей теще… Теперь все мы живем только настоящим днем… Как она поживает?

— Она молится, — коротко ответил Фред Праэк.

Тон Поля де Ла Боалля несколько раздражал его. Поль заметил это.

— Много женщин теперь молится, — прошептал он, словно извиняясь в чем-то перед Фредом Праэк.

— У них имеются к тому много оснований, — ответил Праэк.

Поль де Ла Боалль разочарованно умолк.

Минуту спустя Праэк поднялся, забеспокоившись вдруг о полковнике Машфере и профессоре Шимадзу. Поль де Ла Боалль, поднявшись тоже, пытался удержать его.

— Праэк, дорогой мой, — сказал он вдруг в порыве дружеского увлечения, — Праэк, не уходите еще… У вас достаточно времени впереди. Они позовут нас, когда мы будем им нужны. Праэк, послушайте меня. Я понимаю вас, я отлично понимаю вас. Вы знаете кое-что из моей прежней жизни, и вы осуждаете меня во многом… О, вы ничего не сказали, конечно… Но вы знаете, на лбу имеются антенны… И вот я знаю, что вы не одобряете моего прежнего поведения. Позвольте мне все-таки объяснить его вам. Видите ли, тогда, в мирное время, мы «пользовались жизнью»… Не я один, но и многие, подобные мне. Может быть, мы были неправы. Мне теперь даже определенно кажется, что мы были неправы… Но война свалилась на нас, как секира. И она отрезала у нас прошлое. Праэк, мне часто кажется, что тогда жил вообще не я, а кто-то другой. Все то, о чем вы думаете, мне представляется давно истлевшим, сметенным, исчезнувшим. Более того, мне кажется, что этих событий вообще никогда не было. Жизнь началась сначала с нулевого пункта. Эта новая жизнь, в которую вступят лишь немногие из нас, избежавшие братской могилы, может быть, хороша и красива. Вот отчего я не хочу так рано умереть. Я на свете не один, Праэк. У меня есть жена. И — отчего не признаться вам откровенно? — я люблю ее. Я люблю ее горячо и страстно. Мне кажется, что я никогда никого не любил, кроме нее…

Безмолвно Фред Праэк подумал про себя:

«Так вот тот человек, которого я однажды собирался убить из своего ружья… Несчастный он человек, в конце концов…»

А Поль де Ла Боалль, притворяясь, быть может, более наивным, чем он был на самом деле, продолжал тем временем воспевать свою любовь к загадочной Изабелле.

Глава тридцать четвертая

Когда пробило два часа, профессор Шимадзу, спавший перед тем очень крепко, проснулся инстинктивно, словно его кто-то разбудил. Он спал в самом штабе, поужинав накануне вдвоем с полковником Машфером.

В назначенный час он стоял уже совершенно готовый и бодрый, как всегда.

Полковник Машфер, тоже уже одетый, проверял пакет, который должен был отнести по назначению сержант де Ла Боалль. Две свечи, дававшие тусклый свет, едва-едва освещали помещение штаба.

— А скажите-ка, — спросил полковник вестового, — сержант де Ла Боалль уже предупрежден о поручении, которое на него возложено?

Вместо вестового на этот вопрос ответил Фред Праэк, только что вошедший в комнату.

— Господин полковник, — сказал он, — я заранее прошу у вас прощения, но я взял на себя смелость помешать тому, чтоб вестовой разбудил де Ла Боалля… Вчера вечером сержант де Ла Боалль был совершенно истощен… он еле держался на ногах… его лихорадило. Вместо него воспользуйтесь мною, господин полковник. Я совершенно здоров, свеж и бодр, а участок этот знаю во всех подробностях. Не угодно ли вам разрешить мне занять место сержанта и вместо него понести пакет?..

Полковник Машфер слушал его, нахмурив брови, с явным неодобрением.

— Господин полковник, — продолжал Фред Праэк, — я вполне отдаю себе отчет в том, что поступаю дерзко, неприлично… Но я повторяю вам, что отлично знаю этот участок… Я дважды сражался здесь прежде, чем был прикомандирован к штабу генерала Фазейля… Именно потому генерал и назначил меня провожатым для профессора Шимадзу, который отправлялся к вам…

— Да… — рассеянно сказал полковник Машфер, задумавшись о чем-то.

Вдруг он посмотрел пристально на Праэка:

— Вы связаны с сержантом де Ла Боалль узами дружбы?

— Гм… — пробормотал Праэк, — дружбы?.. Как сказать? Видите ли, господин полковник, мы с ним давно знакомы…

Профессор Шимадзу, проверивший тем временем свои шелковые панцири, тоже повернул голову к Праэку:

— Извините, господин Праэк, — сказал он с некоторым удивлением, — вот вы говорите, что уже давно знакомы с господином де Ла Боалль… Речь ведь идет о том господине де Ла Боалль, который несколько лет тому назад женился на дочери генерала Эннебона?

— Совершенно верно, господин профессор.

— Вы, вероятно, знакомы также с госпожой де Ла Боалль?

— Да, я знаком с нею… Я знал ее еще девушкой, в Биаррице… А вы, господин профессор, тоже знакомы с ней?

— Ах, нет! — воскликнул Шимадзу. — Я только слышал однажды разговор о ней…

Больше он не сказал ничего. Тем временем полковник Машфер решился:

— Пусть будет так! — сказал он, пожимая плечами. — Если вам так хочется, вы можете заменить де Ла Боалля. У меня для него будет другое дело, немного позднее. Я только что вспомнил кое о чем… Вы даже оказываете мне большую услугу, освобождая сержанта де Ла Боалль от этого поручения. Вот и пакет, который вы должны будете отнести.

Профессор Шимадзу тем временем уже надел один из двух панцирей — широкий, мягкий и легкий. Другой такой же он протянул Праэку, который тоже тотчас надел его на себя.

— Этот белый цвет не особенно выгоден, — заметил полковник Машфер. — Он притягивает к себе пули.

— Несомненно, — спокойно ответил Шимадзу. — Но мне теперь пули именно и нужны. Кроме того, на белом виднее всего следы пуль, попавших в панцирь. Конечно, когда мы перейдем от индивидуальных экспериментов к массовым, мы окрасим панцири в небесно-голубой цвет или в хаки.

Машфер пожал ему руку.

— Желаю вам успеха, дорогой профессор.

— Спасибо! — ответил японец. — Готовы ли вы, господин Праэк?

— Да! — сказал Фред Праэк. — Я буду показывать вам дорогу, господин профессор.

Глава тридцать пятая

Они шли вперед, шлепая под непрерывным дождем по грязи продольных и поперечных окопов. Тем не менее ночь не была совсем черна, так как луна смутно просвечивала сквозь облака. Когда глаз привыкал к темноте, можно было видеть перед собой на расстоянии нескольких шагов.

Здесь и там из-за сложенных горками снарядов появлялись дозорные. Их можно было только с трудом различить. Эта молчаливая местность, которая, можно сказать, кишмя кишела людьми, готовыми к бою, казалась теперь пустыней.

— Мы уже недалеко от неприятеля? — спросил профессор Шимадзу, пройдя безмолвно несколько сот шагов.

— Совсем близко, — тихо ответил Фред Праэк, жестом призывая японца к той же осторожности. — Здесь не надо производить шума… И не надо также, чтоб нас видели: это вызвало бы тревожный сигнал и разбудило бы весь участок. Мы скоро будем гораздо свободнее в своих действиях и движениях, господин профессор.

Шимадзу, дисциплинированный, как все его соотечественники, не сказал больше ни слова.

Они шли довольно долго, может быть, даже целый час. Лабиринт окопных сооружений вынуждал их часто сворачивать с прямого пути. Ничего не могло быть монотоннее, чем это долгое скитание вслепую.

Шимадзу думал о том, как хорошо, что его провожатый так превосходно знает этот участок фронта. Одна мысль вызвала другую: не странно ли, что лейтенант Праэк так настоятельно просил разрешения заместить сержанта де Ла Боалль.

Де Ла Боалль?.. Шимадзу, психиатр и психолог, стал раздумывать о той старинной истории, которую ему когда-то вечером рассказал один из его парижских друзей, французский священник. Случай свел его теперь с людьми, о которых он слышал так давно…

Пока он размышлял, Фред Праэк, шедший впереди него, повернулся к нему и сказал:

— Господин профессор, вы можете говорить… вслух. Мы находимся по крайней мере на расстоянии пятисот метров от вражеских передовых окопов, и нас отделяет от них целая система укреплений.

— Но ведь это совсем не то, — возразил Шимадзу, — в чем я нуждаюсь…

— Терпение!.. — воскликнул Праэк со смехом. — Мы еще успеем испробовать ваши панцири. Я и сам с нетерпением ожидаю момента, как пули начнут отскакивать от меня…

И он провел рукой по белой материи, которая, развеваясь вокруг них по ветру, придавала им вид классических привидений.

— Гм! — сказал Шимадзу, глядя в затылок молодому человеку, все еще шедшему впереди него. — Вы ведь знаете, что это дело не лишено риска. Я вчера вечером сказал полковнику Машферу: мой панцирь не предохраняет ни рук, ни головы. И я не считаю его непроницаемым для снарядов, более серьезных, чем ружейная или пулеметная пуля…

— Пусть будет, что будет, — беззаботно ответил Праэк.

— Вы оказываете большую услугу не только мне, но и господину де Ла Боалль, — заметил вдруг Шимадзу. — По всей вероятности, вы связаны дружбой не столько с ним, сколько с госпожой де Ла Боалль? Или, может быть, с ее матерью, госпожой Эннебон?

В этот момент они как раз вышли из окопа и направились дальше по широкому оврагу, который скрывал их от неприятеля. Фред Праэк, внешне невозмутимый, посмотрел на свой светящийся компас и проверил дорогу.

Только тогда он ответил на вопрос Шимадзу с легкой дрожью в голосе:

— Да, я, действительно, был когда-то связан узами дружбы с госпожой де Ла Боалль… Уже довольно давно.

Профессор Шимадзу тотчас же понял, что Фред Праэк и теперь еще не вполне равнодушен ко всему, что относится к госпоже де Ла Боалль. Он немного подумал, потом, решив, что проще всего говорить открыто, сказал:

— Месье Праэк, кажется, я уже сказал вам, что не знаю лично ни госпожи Эннебон, ни госпожи де Ла Боалль. А господина де Ла Боалль я вчера увидел в первый раз. Но я много слышал о них. Случайно мне стало известно их главное, основное приключение — я имею в виду замужество мадемуазель Эннебон и события, связанные с этим браком. О, месье Праэк, умоляю вас, не принимайте меня за колдуна, хотя я, действительно, знаю весьма много из того, что происходило некогда между госпожой Эннебон и месье де Ла Боалль, а затем между месье де Ла Боалль и мадемуазель Эннебон. Я повторяю: случай привлек мое внимание к этому любопытному психологическому комплексу, одному из наиболее характерных, когда-либо слышанных или наблюдавшихся мною. Это случилось в 1912 году, в конце лета. Я тогда принял необходимые меры, чтобы и впредь получать сведения об этом глубоко интересном деле. Действительно, мне удалось следить за ним вплоть до моего отъезда из Франции. Я знал тогда, что госпожа де Ла Боалль уже несколько месяцев путешествует с мужем за океаном, между тем, как мадам Эннебон продолжает оставаться во Франции. Все это дело интересовало меня преимущественно как блестящая иллюстрация к типичной ошибке, постоянно повторяемой европейцами и американцами в вопросе эволюции. Вопрос этот интересует меня, можно сказать, профессионально. И я надеюсь, что вы не сочтете неприличным несколько пополнить мои сведения об этом деле: что произошло дальше с госпожой де Ла Боалль, с госпожой Эннебон и с господином де Ла Боаллем?

В глазах Фреда Праэка профессор Шимадзу начал принимать огромные пропорции…

— Я знаю, — продолжал Шимадзу, — что генерал Эннебон в свое время потребовал этой своеобразной ссылки своей дочери и зятя. Этот генерал Эннебон человек очень эгоистичный и честолюбивый. Я думаю, что он и сейчас не изменился. Впрочем, он меня мало интересует. Все его мотивы и импульсы чересчур примитивны. Рано или поздно он понесет кару за это беззастенчивое удовлетворение своей грубой страсти к почету. Госпожа де Ла Боалль и ее мать психологически интересные. Я полагаю, что при отъезде четы де Ла Боалль в Америку молодой супруг был все еще сильно увлечен госпожой Эннебон. Ну… а после?

— После… — сказал Праэк, глотая слюну…

В его памяти вдруг проснулась картина тропической ночи на борту английской яхты…

— После, — повторил он, стараясь придать своему ответу по возможности краткую форму, — кажется, господин де Ла Боалль увлекся, наоборот, госпожой де Ла Боалль.

— Я был с самого начала уверен, что дело примет такой оборот, — сказал японец. — Тем хуже для молодой дамы. Эта любовь не даст ей счастья. Знаете ли вы, где она теперь?

— Кажется, в Париже.

— Примирилась ли она с матерью?

— Думаю, что нет. По крайней мере, мне о таком примирении ничего неизвестно.

— Да. Основная ошибка мстит за себя, и наши позднейшие действия тиранизируют нас бесконечно долго. Впрочем, так и надо!

Праэк не мог воздержаться от возражения:

— Мне кажется, господин профессор, что, действительно, так и надо тем, кто виноват… Но отчего должны страдать невиновные?..

Ответ последовал без промедления:

— Закон этот справедлив во всех случаях. Вы говорите об ответственности. Но индивидуальная ответственность совершенно иллюзорна, она выдумана на Западе. Извините, что я так невежлив.

— Хотите ли вы сказать, что невинные должны платить наравне с виноватыми?

— Да. И нынешняя война — лучшее тому доказательство. Сколько невинных умирает на войне? Впрочем, невинных в истинном, абсолютном значении этого слова вообще не существует. Я не христианин, господин Праэк, но я читал ваши Евангелия. И я знаю, что там написано: отцы ели зеленый виноград, а сыновья страдают оскоминой. Основная ошибка современных европейцев и американцев, как я уже сказал вам, состоит в том, что они возмутились против этого закона, который имеет вовсе не исключительно религиозный смысл, и захотели освободить человеческую личность от всякого атавизма. Подумайте только о современной формуле «жить своею жизнью». Какой вздор! Все эти люди, умирающие под грохот пушек, расплачиваются за грехи предшествующих поколений, которые, пренебрегши наследственной иерархией и традиционными авторитетами, дерзко вооружили целые народы. Нынешнее поколение терпит за это жестокую, но справедливую кару. Справедливо также, что госпожа де Ла Боалль — извините, что снова упоминаю ее имя, — расплачивается за грехи своей матери, бабушки и прабабушки. Нация, семья — это единства! Может быть, и вы, господин Праэк, понесете еще наказание за то, что в эту ночь подставили себя вместо господина де Ла Боалль, который, без сомнения, тоже отягощен в этом деле ответственностью как личной, так и унаследованной.

— Ба! — прошептал Фред Праэк совсем тихо. — А разве я не несу никакой ответственности?.. Разве я не виноват перед этим несчастным человеком?..

Во время этого разговора они шли медленно и были менее внимательны… Вдруг Праэк остановился и начал пристально вглядываться в пейзаж.

— Только бы нам не заблудиться! — сказал он и посмотрел снова на компас.

Потом он вспомнил.

— Ага! Господин профессор, нам здесь надо найти покинутую траншею. Окоп этот перпендикулярен линии фронта. Снова нам надо будет пойти подземными путями. Еще полчаса — и мы в штабе полковника Лашевра.

— Так и не понюхав пороху! — заметил Шимадзу.

— Вы правы, — признал Фред Праэк, — но заметьте: еще не наступило утро.

Он посмотрел на свои браслетные часы:

— Видите? Уже больше четырех часов утра. Прибавьте еще полчаса пути до штаба, затем время, пока полковник Лашевр ознакомится с полученным пакетом, и время для ответа, если таковой понадобится, — уже будет утро. Возвращаться мы можем медленно…

Он первый прыгнул в траншею, которую только что разыскал, и протянул руку профессору. Тот тоже прыгнул — довольно легко и проворно.

— Я думаю о том, — сказал Шимадзу, — что вы, быть может, поступили очень опрометчиво, заместив в этом деле месье де Ла Боалль, — опрометчивее, чем вы воображаете. Судьба господина де Ла Боалль — тяжелая. А вы так необдуманно взвалили ее на свои плечи…

— Необдуманно?.. — повторил Фред Праэк. — Вы так думаете?

Профессор Шимадзу, получив, без сомнения, тот ответ, которого ожидал, больше не произнес ни звука…

Глава тридцать шестая

— Господин профессор, — сказал, наконец, Фред Праэк, обращаясь к японцу, который и на обратном пути шел позади него, — если вам угодно приступить к испытанию панцирей, то мы не найдем более подходящего места, чем это. Неприятель находится влево от нас на расстоянии не меньше трехсот или четырехсот метров. Но парапет, на который я предлагаю вам подняться, прекрасно виден из неприятельских окопов, и мы будем немедленно встречены прехорошенькой ружейной стрельбой. Ведь уже почти светло. С другой стороны, если мы повернем вправо и пройдем к одному известному мне месту, мы выиграем целых три четверти часа пути и притом подвергнемся обстрелу только в течение пяти или шести минут. Этого будет достаточно, чтобы полковник Машфер признал практическую пригодность ваших панцирей: ведь мы вернемся в его штаб на целых сорок пять минут раньше, чем он нас ожидает. Что вы на это скажете?

— Я скажу, — ответил профессор Шимадзу, — что ваше нынешнее предложение имеет одну очень дурную сторону: оно подвергает вашу жизнь большому риску, чем это было условлено.

— Это мое дело, — отрезал Праэк, — у меня есть на это причины. Итак, взойдем мы на парапет или нет?

— Что касается меня, — сказал Шимадзу, — то я взойду. Но вы…

— Не будем говорить обо мне, хорошо? — перебил его Праэк.

И он вспомнил баскские горы и то время, когда он несколькими прыжками достигал верхушек прибрежных скал. Шимадзу, при всей своей ловкости, должен был принять протянутую спутником руку, чтобы взобраться к нему наверх.

— Вот так! — сказал Фред Праэк. — Господин профессор, гимнастика всегда бывает полезна.

Они побежали вперед. Насколько это было возможно в местности, сплошь изрытой воронками и трещинами от снарядов, наподобие лунного ландшафта.

Их появление не было встречено не единым выстрелом, хотя уже светало. Вероятно, неприятель не разглядел их из-за густого дождя. Белый цвет панцирей, правда, выделялся среди окружающей их серой грязи, но, быть может, именно потому германским дозорным не приходило в голову, что белые пятна на горизонте означают неприятельских солдат: слишком уж необычен был белый цвет для походных шинелей. Лишь спустя довольно продолжительное время раздался первый выстрел. За ним через несколько секунд последовали два других. Потом стрельба усилилась. Впрочем, она далеко не достигала той интенсивности, которой ждал Фред Праэк. Передвижение двух белых силуэтов вдоль линии фронта не предвещало никакой опасности, и потому не вызывало в германцах особенного волнения. Выстрелы следовали один за другим неторопливо. Зато попадали они довольно метко: прицел был тщателен… Праэк и Шимадзу едва успели пробежать первую сотню шагов, как оба чуть не упали. Без сомнения, профессор свалился бы на землю, если бы его не поддержал Праэк, вовремя схвативший его за плечо.

— А! — воскликнул он. — Кажется, в вас попала пуля. И в меня тоже — секунды три тому назад. Но, действительно, пули отскакивали от панцирей! Это непостижимо! Да здравствуют шелковые панцири! Но не слишком ли быстро мы бежим, а?

Они продолжали бежать. Три раза Фред Праэк чувствовал толчки пуль по панцирю, но толчки эти были похожи на удары детского кулачка, неспособные причинить боль. Французский окоп, к которому они бежали, находился всего лишь на расстоянии нескольких шагов, и Фред Праэк уже дивился удачливости этой рискованной экспедиции, как вдруг он почувствовал, что правая нога отказывает служить, и упал на землю с острой болью во всей ноге от ступни до бедра. Последняя пуля, проникшая под развевающийся панцирь, разбила ему колено.

Почти тотчас же Фред Праэк потерял сознание, успел только заметить, что кто-то подбежал к нему на помощь, нагнулся над ним и поддержал обеими руками.

Это был, конечно, не кто иной, как профессор Шимадзу, который, несмотря на свой маленький рост и изящное телосложение, поднял Праэка и взвалил на плечо.

В штабе царил страшный беспорядок. Вокруг вся земля была изрыта воронками, а один из окрестных погребов зиял огромною дырою. 155-миллиметровый снаряд, попавший, вероятно, совершенно случайно, а не в результате меткого прицела, все перевернул вверх дном. Первым предметом, поразившим взгляд японского профессора, был труп сержанта де Ла Боалля, почти совсем обезглавленного взрывом. Поль де Ла Боалль был убит в своей походной постели во время сна и, без сомнения, перешел в иной, будь то лучший или худший мир, в бессознательном состоянии…

Немного позже Фред Праэк, которого, наконец, понесли на перевязку, пришел в себя от мучительной боли, которую причиняли ему старания фельдшеров и врачей отделить от раздробленного мяса и костей приставшие к ним кусочки белья и материи. Невольно он застонал, но тут же умолк: его слуха коснулся разговор полковника Машфера и профессора Шимадзу. В нескольких шагах от раненого они диктовали рапорт.

— Не подлежит никакому сомнению, что на вашем панцире видны следы пяти пуль, а на панцире лейтенанта — четыре. Следовательно, всего в вас обоих попало девять пуль. Рана лейтенанта не идет в счет, потому что пуля эта попала в него ниже панциря.

— Следы совершенно ясны. Посмотрите на изменение материи. Она сморщилась и смялась, но осталась целой.

— Совершенно верно. Фурьер, пишите: «Испытание состоялось. Шелковый панцирь, изобретенный профессором Шимадзу…»

— Нет, нет! — живо запротестовал японец, — пишите: «шелковый панцирь японского производства…»

Перевязка приближалась к концу, и боли несколько утихли, так что Фред Праэк мог теперь слушать внимательнее.

Машфер удивился:

— Но ведь вы же изобретатель, месье Шимадзу!..

— Я и мои предки, — ответил тот. — Я и мои родители, я и мои друзья, я и весь мой народ!.. Мое личное участие в этом открытии не более чем случай, ибо каждый из нас, людей, представляет собой лишь равнодействующую разных наследственностей и воспитаний… Я не могу гордиться случаем. Это было бы глупостью или безумием — хуже того, это было бы ошибкой.

Глава тридцать седьмая

Помощь Фреду Праэку была оказана немедленно, он вовремя был доставлен в лазарет и перевязан. Словом, он пользовался всеми преимуществами, которыми обладали раненые на спокойных участках фронта. Он был в тот же день эвакуирован в благоустроенный тыловой госпиталь, и это спасло ему ногу. Наконец, что являлось совсем уже редким счастьем, его отвезли в Париж, как только представилась к тому возможность.

Уже четыре недели он почти с комфортом лежал в одной из кроватей гостиницы «Астория», превращенной в то время в военный госпиталь. Сестры-волонтерки окружали его заботами с тем кокетством, которое тогда служило общим правилом во взаимоотношениях между дамами Красного Креста и молодыми ранеными офицерами.

В один из первых вечеров после своего водворения в гостинице «Астория» Фред Праэк, которому врачи уже разрешили принимать посетителей, испытал одно из сильных волнений за всю свою жизнь…

Происшествие это началось совсем как в модных романах: в гостиницу «Астория» явилась дама и выразила желание посетить лейтенанта Праэка, отказавшись при этом назвать свое имя. Старшая сестра удивилась. Но посетительница упомянула о полковнике Машфере и объяснила, что хочет получить сведения о человеке, который еще находится на фронте и которого лейтенант Праэк хорошо знает. Подобные загадочные истории в то время не представляли особенной редкости, и старшая сестра не сочла нужным отказать даме в ее просьбе. С улыбкой она согласилась допустить посетительницу к раненому лейтенанту.

Увидев ее, Фред Праэк весь затрепетал, так что сиделка поспешила напомнить ему, что нога его все еще находится в гипсе. Затем, исполнив таким образом свой служебный долг, она деликатно удалилась.

Фред Праэк остался наедине с Изабеллой де Ла Боалль. Он не сразу принял протянутую ею руку.

Госпожа де Ла Боалль, однако, по-видимому, не была оскорблена этой сдержанностью. Она приблизила стул к его постели и стала внимательно смотреть ему в лицо. Фред Праэк заметил, что она в трауре, и нашел, что черный цвет ей очень к лицу. Ее тяжелые густые волосы были прикрыты чем-то вроде шелкового черного тока с белой каймой — очевидно, этот головной убор намекал на ее вдовство. Военные вдовы-брюнетки часто присваивали себе право подмешивать к черному крепу немножко белого, тогда как блондинки обыкновенно предпочитали сплошной черный траур, который более гармонировал с цветом их кожи и волос.

Фред Праэк увидел также, что, оставаясь в основных чертах прежней, Изабелла тем не менее сильно изменилась: грусть совершенно исчезла из ее чудесных ореховых глаз, но через все лицо проходила теперь новая вертикальная складка, делавшая рот еще меньше и придававшая ему какое-то странное выражение горечи и иронии.

Они сначала оба молчали, потом стали бороться с молчанием короткими, бессодержательными фразами. Изабелла осведомилась о ране Фреда Праэка, о его нынешнем и прежнем самочувствии. Он выразил свое удивление по поводу того, что она узнала о его пребывании в Париже и даже о его ране… Имя полковника Машфера объяснило ему все.

Полковник в своем письме к госпоже де Ла Боалль, извещая о смерти ее мужа, естественно упомянул также о братском самопожертвовании, которое проявил лейтенант Фред Праэк, заместив сержанта де Ла Боалль в опасной операции, предпринятой за несколько часов до того, как германский снаряд попал в помещение штаба. Без сомнения, Праэк рисковал жизнью ради своего приятеля и был при этом тяжело ранен.

Логика событий требовала, таким образом, чтоб Поль де Ла Боалль оставался в живых до сих пор, а Фред Праэк умер.

Но полковник Машфер, конечно, не писал ей столь длинных рассуждений, а предлагал самой зайти в гостиницу «Астория» к лейтенанту Праэку, который, без сомнения, не откажется сообщить ей подробности гибели ее мужа. Полковник Машфер знал, с какой жадностью матери, жены и сестры павших на войне солдат слушают такие рассказы.

Наконец, разговор между Фредом и Изабеллой наладился — и бессодержательным его никоим образом нельзя было назвать.

— Итак, — сказала она сначала, — вы хотели спасти его жизнь, рискуя своею собственной. Вы, значит, очень любили его?

— Вы знаете, что я не любил его, — невозмутимо ответил Фред Праэк. — Вы знаете, что я, наоборот, совершенно не выносил его, — и знаете притом, отчего. Но вы знаете также, что однажды утром, десять месяцев тому назад, я едва не убил его.

— Вы чувствовали угрызения совести?

— Нет, смущение!

— А?.. Ну, пусть так. Я допускаю это. Но мне кажется… Мы никогда об этом не говорили… Вы действительно хотели его убить, но промахнулись?

— Пуля едва не задела его.

— Отчего вы промахнулись?.. У вас не хватило смелости?

— Да.

Она сделала легкую гримасу:

— Жаль!

Праэк сморщил брови:

— Вы хотели, чтоб я был его убийцей?

— Нет, — сказала она с легкой улыбкой. — Как все мужчины тщеславны! Я вообще от вас лично не хотела ничего. Я только хотела свободы и мести.

— Вы теперь достигли этого.

— Да. Но слишком поздно. Вы меня не понимаете? Вспомните вечер того дня, о котором вы только что упомянули… Вечер после вашего промаха… Неужели вы забыли, что в этот вечер случилось? Разумеется, вы знаете отлично: ведь на этой проклятой яхте ваша каюта находилась рядом с моей… Вы все слышали, вы не могли не слышать… Значит, вы должны понять, отчего теперь слишком поздно. О, если бы тогда у вас хватило смелости!..

Она снова сделала ту же гримасу. Потом добавила с совершенно невинным выражением:

— Жаль, жаль!..

Он побледнел. Потом, тряхнув плечом, воскликнул:

— Нет, Изабелла! Преступление вечно разделяло бы нас!

— Ба! — усмехнулась она. — «Преступление» — какое громкое слово! А как вы назовете то, что было сделано со мной, когда я была молодой и невинной девушкой? Это не было преступлением?

Он молчал. Что он мог ответить на это? Может быть, ему припомнились рассуждения доктора Шимадзу на этот счет, — но во всяком случае, лишь весьма смутно: ведь для европейских варваров Азия продолжает оставаться совершенной загадкой…

Она говорила теперь почти одна. Лишь время от времени он вставлял какой-нибудь вопрос или отвечал ей односложно.

Она говорила быстро, короткими и беспорядочными предложениями, словно сама не думая о своих словах:

— Что будет со мной, Фред, мой бедный друг? Ничего плохого, уверяю вас! Вот теперь я военная вдова. Разве это плохо?

— …Что? Вы говорите об угрызениях совести? О, Боже, зачем мне испытывать угрызения совести? Фред, вы ведь только что сказали, что и сами не страдали от этих угрызений? Друг мой, ведь я же прямо невероятно невинна!..

— …О, конечно, я выйду вторично замуж. Это совершенно неизбежно. Но тем хуже придется моему второму мужу. Справедливость восторжествует — та самая справедливость, которую постоянно провозглашают болтуны, в минуту опасности укрывшиеся в Бордо! Справедливость, которая есть не что иное, как комбинация несправедливостей, уравновешивающих друг друга…

— …Итак для меня, бедной маленькой француженки, верный идеал — стать американкой. Там, за океаном, женщины поработили мужчин. Это ведь общепризнанная истина.

— …Арнольд Флеминг? Как? Вы еще помните это имя? Значит, вы читали на фронте мои письма, бедный мой Фред? Вы прочитывали их до конца? Честное слово, вы льстите моему тщеславию… Да, да, Арнольд Флеминг… Выйду ли я за него замуж?.. Знаете, как поется в известной песенке:

«Я хочу —

Но хочет ли он?..»

Она сидела совсем близко к его кровати. Вдруг он приподнялся и, слегка дрожа всем телом, схватил ее за плечо.

— Изабелла, — воскликнул он, прерывая ее безотрадные рассуждения, — Изабелла!

Он глубоко вздохнул, потом добавил глухо:

— Изабелла, прошлого уже нет… И мне кажется порой, что эта ужасная, невообразимая война сотрет былое со всего лица земли и обновит мир. Зачем шевелить старые раны? Сейчас все равно, как если бы никогда ничего не было. Хотите, постараемся все забыть? Все забыть — вместе?

Она не освобождала своего плеча, а только склонила голову в сторону, словно желая лучше разглядеть его:

— О, — сказала она, — мой бедный, бедный друг! Неужели вы все еще мечтаете об этом?.. Все еще?

Она медленно покачала головой справа налево:

— Это невозможно, Фред! Слишком поздно, — я уже сказала вам. Да, может быть, война многое обновляет, я не спорю! Но она не воскрешает мертвых, она не омолаживает стариков. Я, может быть, сумею заново устроить свою жизнь, но не на старых основаниях! Это было бы невозможно!

Она почувствовала, что пальцы его сжимаются на ее плече.

— О! — воскликнула она опять и еще сильнее наклонила голову, — Вы не должны огорчаться по этому поводу. И сама я тоже не хочу огорчаться. Да, если вы хотите, я согласна стать вашей любовницей…

Он тотчас же снял руку с ее плеча:

— Моей любовницей? Нет, Изабелла, не любовницей, а женой. Об этом я всегда мечтал с детства, когда думал о вас. Есть образы, которые нельзя загрязнять.

Она сильнее покачала головой:

— Я понимаю вас. Но это невозможно! Совершенно невозможно! Поймите и вы: в нынешнем своем состоянии, Фред, я опустилась очень низко, но все же не настолько, чтоб испытывать постыдное желание мучить даже вас. А это, без сомнения, случилось бы, если бы я ответила вам согласием. Фред, только в романах дама с камелиями возрождается под действием любви чистого юноши. В жизни неизбежно происходит обратное. Фред, я не хочу этого. Предоставьте меня моей участи.

Она решительно поднялась со своего места. Фред никогда впоследствии не мог забыть этого твердого и вместе с тем умоляющего взгляда, которым она смотрела на него, медленно отступая к двери…

Но достигнуть этой двери ей не пришлось: когда, на расстоянии двух шагов от нее, Изабелла снова пристально посмотрела на него, раздался стук. Дверь медленно открылась: вошла сиделка, а за нею новая посетительница, вся в черном, с лицом, покрытым густой вуалью. Праэк, тоже глядевший в сторону двери, с первого же взгляда узнал госпожу Эннебон…

Тремя часами раньше, по странной случайности, которая так часто руководит судьбою людей, госпожа Эннебон, при выходе из церкви Сан-Никола ди Гардоннере, встретила аббата Мюра, военного священника, покинувшего свой участок фронта в Артуа, чтоб на следующий день, по выполнении возложенной на него миссии к архиепископу парижскому, вернуться на место службы.

Аббат Мюр был прекрасно осведомлен об опытах профессора Шимадзу, о которых уже начинали толковать в армии. В связи с этим он знал также о судьбе Фреда Праэка и Поля де Ла Боалль. Он поделился этими сведениями со своей бывшей прихожанкой, — конечно, со всеми предостережениями, которых требовало христианское милосердие, но вполне твердо и без колебаний: он понимал, что для госпожи Эннебон лучше узнать правду теперь же от него, чем впоследствии из другого источника, в более жестокой форме. Конечно, удар этот страшно поразил несчастную. Священник не мог сделать для нее ничего более утешительного, чем проводить ее до дому и поручить заботам ее прислуги, которой приказал немедленно вызвать врача. После этого он сразу удалился, так как характер его не позволял ему уделять большее внимание этому горю, которое он, при своем сочувствии к несчастной женщине, строго осуждал.

Лишь только госпожа Эннебон вновь обрела способность двигаться и говорить, она бросилась в гостиницу «Астория», где, как указал ей аббат Мюр, находился Фред Праэк. Несчастная ничего на свете не желала, как вечно мыкать свое горе, отыскавши человека, который стал бы шевелить нож в ее ране… Она хотела услышать подробный рассказ о своем несчастье.

Госпожа Эннебон вошла в палату. Фред Праэк, увидевший и узнавший ее первый, сделал сначала неудачную попытку жестом остановить Изабеллу де Ла Боалль, позвать ее обратно, подальше от двери… Но было уже поздно, и он безмолвно стал смотреть на новую посетительницу.

Изабелла де Ла Боалль, удивленная выражением лица Праэка, поняла, что случилось что-то неожиданное, но совершенно не подозревала, в чем эта неожиданность могла заключаться. Еще взволнованная последними словами, которыми она обменялась с Фредом Праэком, она не сразу обернулась к двери, а продолжала ласково улыбаться своему старому другу. Потом она закрыла лицо довольно прозрачной вуалью и тогда только взглянула на дверь.

Мать и дочь встретились глазами.

Раздался крик, дрожащий и глухой. Это крикнула госпожа де Ла Боалль, увидевшая мать впервые после тридцати месяцев добровольной разлуки. Кровь прилила к ее сердцу и, шатаясь, она отступила на два шага, задев кровать Фреда Праэка.

Но госпожа Эннебон не кричала: широко раскрытыми глазами она смотрела на свою победоносную соперницу, которая не плакала, несмотря на гибель Поля де Ла Боалль.

Это продолжалось десять, двадцать, тридцать секунд. Потом, закачавшись вперед и назад, госпожа Эннебон упала навзничь.

Возникло волнение. Дверь оставалась открытой. На шум сбежались сестры и сиделки. Госпожа Эннебон неподвижно лежала на полу. Фред Праэк, забыв про свою разбитую ногу, сидел, приподнявшись на кровати, словно желая броситься на помощь к этой женщине, причинившей ему когда-то столько горя.

Но Изабелла де Ла Боалль молча и неподвижно смотрела на мать, лежавшую у ее ног.

Кто-то кричал:

— Помогите!

Фред Праэк, почувствовавший вдруг острую боль в ноге, вспомнил о своем действительном положении и снова опустился на кровать.

— Изабелла! Ваша мать! — крикнул он только.

Изабелла де Ла Боалль сделала большое усилие над собой. Она приблизилась к матери на один шаг, наклонилась над ней, протянула руки…

Но прежде чем прикоснуться к госпоже Эннебон, она вдруг выпрямилась, словно руки ее дотронулись до раскаленного железа.

— Нет! — воскликнула она. — Я не могу!

И с прежней неутолимой ненавистью в сердце она бросилась за дверь…

Глава тридцать восьмая

Она больше не возвращалась. Ни разу. Никто не знал о ней ничего.

О госпоже Эннебон было известно, что только у себя дома, на рю Серизоль, она снова очнулась и долго еще после этого была больна.

Фред Праэк покинул «Асторию» спустя три месяца, сильно хромая на одну ногу.

И еще много месяцев прошло, все более долгих и томительных…

Глава тридцать девятая

В это утро, 17 сентября 1919 года, ровно через семь лет после свадьбы Поля де Ла Боалля с Изабеллой Эннебон, колокола старой церкви в Сен-Жак де Люз снова торжественно звонили по другому поводу: баскский городок справлял мессу за упокой души своих земляков, павших за родину в течение пятидесяти двух месяцев войны. И снова толпа взрослых парней в черных беретах и гордых дев с точеными лицами, не говоря уже о стариках и старухах, более многочисленных, чем прежде, наполняли главную улицу городка, которая за минувшие семь лет не изменилась нисколько.

Перико Арагуэс, испанский художник, стоял возле входа в церковь, когда вдруг увидел своего старого приятеля, владельца небольшой усадьбы в окрестностях городка, Рамона д’Уртюби. Несмотря на давно минувший четвертый десяток, Рамон д’Уртюби проделал всю кампанию с начала до конца в пехотном полку в качестве добровольца и чудесным образом за все время не получил ни единой царапины. Возвратившись недавно на родину, он сразу же вернулся к своим старым привычкам, словно эти пятьдесят два месяца войны были продолжительным, но уже забытым сном. И, конечно, он согласился играть на органе во время торжественной мессы, как делал это в старину в других примечательных случаях.

— А! — воскликнул Арагуэс на манер приветствия. — Старый органист — и ты здесь? Ну и великолепно! Если ты подумаешь на своем насесте о всех тех, кого мы знали прежде и кого больше никогда не увидим, тебе нетрудно будет сыграть сегодня с подобающей грустью.

Баск, который только что улыбался своей обычной простодушной и ласковой улыбкой, стал сразу серьезен и мрачно покачал головой. Да, список убитых и пропавших без вести был велик, и никогда еще главная улица городка не заполнялась таким большим количеством женщин и девушек в трауре. Даже с худощавого лица старого Арагуэса исчезла усмешка: казалось, он тоже считал своих старых друзей, тех, которые не вернулись оттуда…

— А знаешь, что я скажу тебе, — заметил вдруг Уртюби, дотрагиваясь концом пальцев до своей поседевшей бороды. — Мертвые — это еще не самое страшное, по-моему. Все живущее, в конце концов, обречено на смерть — немножко раньше или немножко позже, не все ли равно? Но есть калеки, слабосильные, беспризорные! Вот это ужасно! Они не для того родились на свет, чтобы так продолжать свою жизнь.

— Молчи! — сказал ему Арагуэс.

Действительно, в этот момент к ним подходил некто с палкой и костылем… Это был Фред Праэк, который не мог исцелиться совершенно от злой пули, полученной там «на фронте», когда испытывал вместе с профессором Шимадзу его знаменитые японские шелковые панцири, отвергнутые французской парламентской комиссией только потому, что они не закрывают колен.

Кстати сказать, невольно вспоминаются слова Надара, который еще в 1865 году писал, что будь оконное стекло изобретено в современной Франции, это изобретение, наверное, было бы отклонено и даже запрещено парламентской комиссией, к полному разорению изобретателя, по той неопровержимой причине, что оконное стекло может быть разбито.

Фред Праэк, опираясь на палку и костыль, крепко пожал, одну за другой, протянутые ему четыре руки.

— Я знал, что встречу вас здесь обоих. Я главным образом из-за вас сюда и пришел. Я немножко устал, потому что от гаража до церкви довольно далеко. Я оставил автомобиль, как всегда, у Гариспа.

— Отчего ты не держишь шофера? — спросил Перико Арагуэс.

— Оттого, что я могу великолепно управлять им одной ногой, — спокойно ответил Фред Праэк. — И оттого, что, управляя им самостоятельно, я чувствую, что еще наполовину жив.

— Ты богатый дурак, — заявил Перико Арагуэс, нарочно стараясь быть грубым.

Но эта грубость не подействовала на Праэка.

— Богат я действительно, не спорю, — возразил Фред Праэк. — И, пожалуй, глуп, согласен! Но вы сами должны признать, что я больше чем наполовину умер. Мне еще не минуло и тридцати лет, Арагуэс! А вам, кажется, шестьдесят…

— Пожалуй, будет и побольше шестидесяти.

— Ну вот видите! А из нас двух теперь молодые девушки заглядываются на вас, а не на меня.

— Ну, — меланхолически возразил испанец, — в любви заглядывание не самое важное…

Потом вдруг продолжал:

— Кстати, дорогой мой, помнишь, как семь лет тому назад мы стояли здесь втроем — ты, я и этот музыкант? Можно было бы подумать, что ничего с тех пор не изменилось…

— О, — воскликнул Уртюби. — Очень многое изменилось с тех пор. Помнишь, семь лет тому назад этот бедняк Поль де Ла Боалль женился…

— Да, да, да, — перебил его художник, пожимая плечами. — Кто умер, тот не вернется — и нечего о нем рассуждать. Ты ведь сам только что сказал это.

При этом он украдкой взглянул на Фреда Праэка, который все еще стоял молчаливо и неподвижно. Слишком молчаливо и неподвижно! Перико Арагуэс не ошибался: мысли Фреда Праэка просвечивали сквозь его молчание. Художник пожал плечами и попытался нарушить это молчание.

— Кстати, о людях, погибающих случайно… Некоторые из них лучшей участи и не заслуживают… Слышали ли вы о том, как погиб тесть этого бедняги Ла Боалля?.. Да, да, тот самый полковник Эннебон, о существовании которого ты семь лет тому назад и не подозревал, мой милый Рамон. Так вот, этот полковник успел стать бригадным генералом, затем дивизионным, потом командующим армией и, наконец, правой рукой верховного главнокомандующего. Это был замечательный чудак. Для него не существовало никаких задержек, когда дело касалось карьеры и почета. В живости ума и в твердости воли ему никоим образом нельзя было отказать… Ну а теперь слушайте внимательно! Итак, генерал Эннебон только что был назначен начальником… не помню уж чего… Во всяком случае этот пост имел огромное значение. И парижские заправилы рассчитывали на него. Он уже, так сказать, попал ногой в стремя, и я готов поручиться, что ему удалась бы любая затея, если бы он только захотел. Через две недели он мог бы стать верховным главнокомандующим и хозяином всей страны. Кто знает? Быть может, в таком случае война кончилась бы раньше. И во всяком случае мы увидели бы его в Елисейском Дворце или в Лувре… Он, действительно, был в состоянии спасти нас от парламента, как он уже спас нас от пруссаков… Но слушай дальше: генерал Эннебон, отправляясь в свою главную квартиру, садится в специальный поезд, поданный ему на Северном вокзале. В Бурже вдруг остановка. Ночь, кругом темно. Остановка затягивается. Генерал открывает окно, смотрит направо, смотрит налево — ничего не видать вокруг. Он посылает адъютанта узнать, в чем дело. Адъютант уходит и тоже не возвращается назад. Генерал теряет терпение и открывает дверцу вагона, чтоб сойти вниз, — по ошибке не в сторону станционной платформы, а в обратную. Не рассчитав высоты, он падает на землю и ударяется головой о рельсу соседней колеи. Он оглушен ударом и на минуту теряет сознание… Во всяком случае, он не в состоянии тотчас же подняться. Тридцатью секундами позже по колее проносится поезд дальнего следования и обезглавливает генерала… Конец карьере этого человека, который приносил в жертву своему честолюбию и собственную жизнь, и жизнь близких людей, — и все это ради такого конца…

— Одним мертвецом больше или меньше… — сказал Фред Праэк, который все еще стоял неподвижно, опершись на палку и костыль.

— Кажется, мне уже пора войти в церковь, — прошептал Уртюби и сделал шаг в сторону паперти.

Арагуэс задержал его на мгновение:

— Ты будешь импровизировать?

— Нет, я никогда больше не импровизирую, особенно при таких случаях… Я знаю похоронный марш, который приличествует великим мертвецам больше чем все, что когда-либо написали или напишут лучшие композиторы мира.

Он вошел в церковь.

Тогда Фред Праэк, который все еще не двигался с места, — ходьба, действительно, утомляла его, — наклонил голову в сторону Перико Арагуэса и спросил:

— Перико, откуда вы получили эти сведения об обстоятельствах смерти генерала Эннебон?

— Да это уже давно всем известно, — сказал испанец. — Об этом говорят решительно все, только газеты молчат…

— Но мне помнится, я как-то читал…

— Что генерал Эннебон умер славной смертью от ран, полученных в бою, и так далее и так далее?.. Да, да, конечно, газеты писали так по просьбе военного министерства. Это как раз то, что во Франции именуется свободой печати. Но надо быть такими дикарями и отшельниками, как Уртюби и ты, чтобы до сих пор не знать того, что случилось на самом деле.

Фред Праэк молча задумался. Арагуэс ласково потрепал его по плечу:

— Вот видишь, мой дорогой, в конце концов все они стали несчастными из-за своих авантюр. Не думай об этом слишком много!

Фред Праэк слегка повел плечом, на котором еще покоилась рука Арагуэса, и тихо спросил:

— Госпожа Эннебон… Вы знаете?..

— Что она поступила в монастырь?.. Да, знаю.

— Это тоже исход…

— Гм… — пробормотал Арагуэс. — Пожалуй!

— А она?.. Изабелла?

— Изабелла?.. Вот о ней я не знаю ничего.

Фред Праэк тоже не знал… Изабелла де Ла Боалль исчезла с его горизонта в тот самый далекий уже вечер, когда она посетила его в парижской гостинице «Астория», превращенной в военный госпиталь. Она спаслась оттуда отчаянным бегством, оставив госпожу Эннебон на полу в беспамятстве. Никаких вестей от нее больше не было. Никто не знал, как сложилась ее дальнейшая судьба. И что произошло с этим молоденьким американцем, о котором она рассказывала Фреду? Последовал ли он за нею, женился ли на ней или потерял ее из виду? Фред не знал о ней ничего и не хотел ничего знать. Видеть ее он тоже не хотел.

Через широкую входную дверь продолжали входить в церковь мужчины и женщины — обитатели Сибуры и Сен-Жак де Люз. Почти все баскские семейства были представлены здесь в полном составе, ибо трудно было найти среди басков семьи, не потерявшую своих сочленов в этой ужасной войне. Вся улица буквально влилась в церковь. И Перико Арагуэс, который обычно очень редко посещал богослужения, сделал шаг в сторону паперти.

Он спросил Праэка:

— Ты тоже пойдешь?

Но Фред Праэк посмотрел на свой костыль:

— Нет! На галерею мне тяжело будет подняться.

— Ты прав, — сказал Арагуэс и тоже остался перед церковью, рядом со своим другом.

В это мгновение оба заметили спину молодой и изящной женщины, направившейся в церковь. Перико Арагуэс обратил на нее внимание главным образом из-за ее одежды, которая выделяла ее среди остальных женщин: на ней было белое платье под легким пальто из полосатого шелка — белого с черным. Фред Праэк заметил ее по другой причине… Он схватил Арагуэса за руку:

— Вы видели?

— Что?.. На кого-то похожа?

Фред Праэк закусил губу и сказал коротко:

— Ни на кого. Я ошибся.

Оба умолкли: через полуоткрытую дверь церкви до них донесся жалобный звук органа, ожившего под пальцами Рамона д’Уртюби.

За первой пронзительной жалобой последовало тяжкое молчание. Потом раздались глухие звуки, напоминающие бой старинных барабанов и удары деревянных копий о кожаные щиты. И вслед за тем — торжественное рыдание: казалось, вся земля оплакивала павших героев. То — в своих «Сумерках» — рыдал Вагнер над бездыханным телом Зигфрида…

Перико Арагуэс одним пальцем тронул Фреда Праэка.

— Да, — сказал он, весь погруженный в величественную музыку, — Уртюби прав… Эта песня «приличествует великим мертвецам».

Фред Праэк наклонил голову.

— Пойдем, — сказал Арагуэс.

Он потащил Праэка на площадь Людовика XIV, опасаясь за своего увечного друга, который мог жестоко пострадать от давки при выходе из церкви.

На углу площади и главной улицы городка они увидели длинную и необыкновенно элегантную машину, ожидавшую кого-то возле тротуара.

Шофер в белой ливрее разговаривал с лакеем, в почти такой же ливрее. Разговор их происходил по-английски, причем носовые звуки выдавали американский диалект.

Уртюби скоро догнал своих друзей, и теперь они сидели втроем на террасе дома Людовика XIV. Им подали андалузский амонтильядо, напоминавший манцанилью. Молча они глядели на площадь и улицу, по которым еще протекала волна возвращающихся из церкви. Жители Сибуры направлялись к своему мосту, чтобы перейти на другой берег Нивели. А жители Сен-Жак де Люз, прежде чем разойтись по домам, стали безмолвно прогуливаться под чинарами, которые уже пестрели желтыми пятнами цветов. Было тепло, хотя небо оставалось еще почти зимним — медно-серебряным. Блестящая и всегда влажная зелень экскуаллерий сверкала бриллиантами в бронзовых лучах солнца.

Как вдруг тот автомобиль, роскошь которого поразила уже многих на площади их скромного городка, тронулся… Медленно обогнув площадь Людовика XIV, он покатил к Сибурскому мосту в сторону испанской границы. В автомобиле сидела та самая женщина в белом платье и полосатом пальто, которую Арагуэс и Праэк заметили раньше при входе в церковь. Рядом с нею сидел ее спутник — застенчивый, скромный и внимательный. Его едва можно было заметить, до такой степени он был заслонен ею.

Фред Праэк, первым узнавший в этой красавице-американке Изабеллу, оказался единственным из них, троих, кто при этом, хотя бы внешне, сохранил спокойствие.

Изабелла де Ла Боалль — или, быть может, теперь уже Изабелла Флеминг, — более красивая, чем прежде, но и более грустная, свесила за окно своего закрытого экипажа обнаженную руку, на которой сверкал огромный бриллиант. Глаза ее еще более чистые и изысканные, чем бриллиант, глядели рассеянно вдаль, — так смотрят, когда ничего перед собой не видят… Однако взгляд ее был полон горькой решимости.

— Вот — женщина!.. — как всегда с чувством и как всегда, забывая предысторию человеческих отношений — хотя бы и историю своего лучшего друга, — возносясь к небесам, воскликнул дворянин-музыкант д’Уртюби. — Женщина, которая несомненно начинает новую жизнь. Она подобно той женщине, похищенной Зевсом Европе, оживотворит все своей красотой там, в Америке!

— Она?.. — Арагуэс покачал головой и крепко сжал локоть Фреда Праэка, своего друга. — Она еще более мертва, чем я… старый пачкун полотен. Но знаешь, что я тебе скажу, милый мой баскский аристократ… — Испанец положил другую свою руку на плечо Уртюби. — Ты сегодня играл этот марш не столько для убитых, сколько для раненых, калечных и увечных, для тех, кто так много страдали и теперь еще продолжают страдать. Наверное, сегодня я сам заговорил также возвышенно, как обычно ты… Спасибо тебе за твое сердце, друг мой, оно сказало о главном!

И для старого художника как бы вновь зазвучал этот марш. Казалось, к небу возносились все чувства любви, принесенные в жертву войне, все прерванные войною великие начинания, энергии, скошенные на полном цвету. Это был плач о том, что могло бы быть… Да, могло бы! Но чего уже никогда не будет.

ПЯТЬ РАССКАЗОВ

МАНОН

Перевод В. Вальдмана

Наконец, когда танец окончился и азартно стремительная цепь фарандолы расплелась у лестницы, ведущей в игорный зал… Моя дама, одна из многих здесь таинственных незнакомок, задыхаясь, сорвала маску.

— Манон!

— Ну, конечно же, я, — проговорила она. — Неужели вы не узнали моего голоса?

Вместо ответа я инстинктивно отступил назад…

Волны «Золотисто-желтого и лилового» маскарада [35] бились вокруг нас, сверкая и переливаясь яркими тонами желтого атласа и лилового бархата. Воздух был напоен ароматом опьяняющих духов. Десять тысяч электрических лампочек, увитых гирляндами цветов, создавали иллюзию солнечного света, более яркого, чем настоящий. То здесь, то там мелькала ослепительная белизна обнаженного плеча. То здесь, то там руки без перчатки сверкали искрами своих отполированных ногтей и драгоценных камней. Здесь было царство роскоши! И вдруг мне представилась другая картина, так мало похожая на эту: камера каторжной тюрьмы, жуткие, мрачные стены: сенник на полу; кувшин с водой. Сквозь закрытое решеткой окошечко льется холодный свет и освещает желтое, поблекшее лицо заключенного, печальная слава которого прогремела так далеко. Его имя — Ульрих Вейер… Ульрих Вейер, бывший любовник Манон, человек, ставший вором и убийцей, — из любви к ней…

Контраст между любовником, одетым в тюремную куртку, и его возлюбленной, в бальном наряде, очаровательной, прекрасно вписывающейся даже глазами золотистого цвета в этот почти великосветский «праздник цикломена и лютика»… был мучительно ужасен. Я отступил и молчал…

Манон не покраснела, и я видел, как дрогнули слегка ее брови, и чуть-чуть потемнело прозрачное золото ее глаз.

— А… — произнесла она упавшим голосом. — Вы думаете о нем!

Я наклонил голову.

— Ну, что ж, тогда прощайте! Пожалуйста, не беспокойтесь, провожать меня не надо… Насколько мне известно, я не обвиняемая, и мне не нужен судья, особенно такой судья, как вы!..

Она гордо повернулась ко мне спиной.

Но я опомнился и догнал ее.

— Манон, простите меня… Я не имею ни права, ни охоты судить вас, и я искренно сожалею, что невольно вас оскорбил… Обопритесь на мою руку… Здесь жарко, и вам, наверно, хочется пить…

Она пожала плечами и позволила увести себя.

В баре было почти пусто: оркестр удерживал в зале танцующих. Услужливый бармен сбил для нас два коктейля. Манон, втягивая через соломинку напиток, оперлась головой на свою тонкую руку.

— Я не сержусь на вас, — сказала она вдруг. — Я напрасно обиделась раньше: вы похожи на всех остальных людей и так же несправедливы, как и они. Э, да я к этому уже привыкла…

— Я несправедлив?

— Да, вы несправедливы. Вы считаете меня ответственной за преступление, совершенное Вейером?..

— Ответственной… Это, пожалуй, слишком сильно сказано.

— Простите, вы считаете меня ответственной и полагаете, что я его сообщница. Я эту песенку знаю наизусть. Сколько раз мне пришлось выслушать это обвинение после того, как адвокат в черной и председатель суда в красной тоге публично бросили мне его в лицо в переполненном публикой судебном зале, под злобный смех всей аудитории, которую так легко натравить на беззащитную женщину, на девку!..

Презрительные огоньки загорелись в ее прекрасных, неподвижно смотревших вдаль глазах. Я почувствовал сострадание:

— Манон, все те, кто оскорбляли вас, совершили подлость и низость. Вы, несомненно, были не столько виноваты, сколько несчастливы. Ваш любовник был арестован, ваша жизнь разрушена, а тут еще ужасная слава вокруг вашего имени…

Она с горячностью перебила меня:

— Перестаньте говорить жалкие слова! Мой любовник был арестован? Моя жизнь разрушена?.. Да кто вам сказал, что я по этому поводу пролила хоть единую слезинку? Кто вам сказал, что я любила Ульриха? Может быть, эта катастрофа явилась бы для меня избавлением, если бы бессмысленное осуждение, которым меня преследовали люди, не измучило и не затравило бы меня, не заставило бежать, покинуть город, где я жила, и переменить имя. Между тем ведь я не была виновна! Это ведь он был шулером, вором и убийцей. А его жалели. Его почти оправдывали. Позор, стыд — все было для меня!..

Я в свою очередь пожал плечами:

— Для него же была — каторга, Манон! Умоляю вас, не забывайте этого! Ульрих Вейер обесчестил себя, я с этим согласен, но вы… вы не имеете права бросать в него камнем. Ульрих Вейер любил вас и из-за любви к вам опозорил себя…

— Он любил меня? Он? Да бросьте говорить такие вещи! Он никогда никого не любил, кроме себя самого!

Она в волнении опрокинула свой, наполовину еще полный стакан. Льстивый бармен поспешил приготовить новый коктейль. Манон выпила его залпом.

— Вы ничего не знаете, — говорила она снова. — Вы ничего не поняли.

Она говорила почти шепотом.

— Выслушайте меня. А потом… Ну да, может, вы и потом… останетесь в числе тех честных людей, которые презирают девку после того, как провели с нею ночь…

Я родилась в провинции. Мои родители были обеспеченными людьми. Вас не может интересовать их имя, общественное положение, а также и причина, по которой я покинула их, когда мне едва лишь исполнилось шестнадцать… Я постараюсь рассказывать возможно короче, не останавливаясь на описании начала моей карьеры и моих первых приключений. Я перехожу прямо к делу. Вы познакомились со мной, когда мне было двадцать лет. В то время я была счастлива, как только может быть счастлива такая женщина, какой я была: молоденькая женщина полусвета, достаточно красивая и веселая, чтобы не знать недостатка ни в любовниках, ни в приятельницах, ни даже в друзьях. Я приняла вас первый раз в хорошенькой вилле, где я тогда жила. Там все было просто, но изящно. Я была дочерью буржуа, и вкусы у меня были довольно скромные. Мои любовники платили мне добросовестно, и все их даяния в сумме давали мне возможность жить вполне удовлетворительно. Жизнь, которую я вела, мне нравилась. Я любила веселиться, любила смеяться, ужинать, танцевать и щеголять новыми платьями. Я любила своих любовников. Любила менять их. Свобода казалась мне всегда самым драгоценным благом. Если я бросила своих родителей, то, конечно, не для того, чтобы вдали от них вести такую жизнь, как они!

Однажды вечером я познакомилась с Вейером…

Случилось это на студенческом балу. Я танцевала с ним. Я понравилась ему, и он сказал мне об этом. Он не был мне неприятен. Он был довольно красив, глаза у него были большие, а руки маленькие. В общем, он казался элегантным и корректным. Я никогда не требовала большего. Он попросил разрешения проводить меня. У меня не было других знакомых на этом вечере… Я согласилась.

Мы провели вместе очень приятную ночь. Почему бы мне в этом не признаться?

На другой день он был влюблен, а я влюблена не была. Он отказался уйти. Мне было немного досадно, но что же я могла поделать? Не могла же я выгнать его. Он умолял меня на коленях. Я дала себя уломать. Он остался.

Он оставался неделю, месяц, два месяца. Я начинала его ненавидеть. Он следовал за мною всюду, как тень. Он стерег меня. Он точно водил меня на веревочке. Он сопровождал меня к модистке и к портнихе. Он торчал около меня, когда я одевалась, когда я выходила, когда я гуляла, когда я гримировалась, когда я купалась, когда я спала. За все время нашей связи у меня никогда не было ни одного дня, который я могла бы провести в одиночестве, ни одного часа, когда я чувствовала бы себя свободной. Конец балам, ужинам, конец веселым вечеринкам, интригующим выдумкам и затеям, конец новым увлеченьям, конец всему новому — всему тому, что я любила, что меня влекло и заставило покинуть родительский дом! Я вела жизнь дамы из общества. Ульрих был мужем, тюремщиком. Я чувствовала себя так, как запертая в клетку.

Я уже не говорю о ревности, скандалах и сценах…

«— Ты меня больше не любишь! Ты меня обманываешь! Я тебя убью!..»

Любить? Да я никогда и не любила! Обманывать его? Я охотно сделала бы это, но как? Быть убитой я вовсе не хотела и боялась этого. Через два месяца я ему сказала, что больше так не могу. Я ему с места в карьер объявила, что мне такая жизнь надоела, и я твердо решила порвать с ним.

— Почему?

— Потому!

— Ты бросаешь меня ради другого?

— Пожалуй…

— Кто? Клянусь тебе, что я его убью!

Убить? У него только это слово и было на языке. Не могла же я назвать ему имя первого встречного, чтобы он пошел и укокошил его.

Я завела другую песенку:

— Я не бросаю тебя ради другого, но мне нужны деньги!

Отчасти это было правдой. Он заставил меня закрыть двери для всех, а та жизнь, которую я вела, требовала не меньше тридцати или сорока луидоров в месяц… О, вы видите, в то время я была очень скромна!

— Тебе нужны деньги? Хорошо, я дам их тебе.

И он стал давать мне деньги.

Я не этого ожидала. Я надеялась, что он не даст мне денег и уйдет. Меня охватила злоба.

— Ах, так ты, значит, богат? Ну, ладно, голубчик, ты будешь платить, ты будешь дорого платить! Ты крадешь мою свободу, мою радость, мой покой? Хорошо! Я украду твое состояние!

И я стала требовательной. Сначала я еще стеснялась. Честное слово, дорогой мой! По природе своей я была деликатна и бескорыстна. Многие продажные женщины таковы, многие… Гораздо больше таких, чем вы думаете! Но от этого можно себя отучить. И я отучила. Мне стали нужны драгоценности, кружева, соболя. Он не торговался. Наоборот. Он толкал меня на все большие траты. Скоро я поняла его расчет. Эта новая для меня роскошь должна была крепко приковать меня к моему ярму. Ясно! Тридцать луидоров в месяц я всегда могла найти, а вот триста луидоров — это уже другое дело! Если Вейер уйдет, что будет со мной? Как сразу найти, чем платить за квартиру, прислуге, поставщикам? И речи больше не было о моей маленькой вилле, — мы жили в особняке!

Тогда меня охватила настоящая глубокая ненависть к этому человеку, сумевшему навязывать мне свое общество и медленно, обдуманно, постыдно обратившему меня в рабство. От всей души я желала ему разорения и смерти. И все-таки, клянусь вам своей жизнью, я ни разу не покушалась причинить ему зло. И каждый раз, как я ставила ему ультиматум «плати или убирайся», я всегда в глубине души надеялась, что он платить не станет и уйдет от меня. И я заранее радовалась при мысли о долгах, затруднениях, неприятностях, которые тогда обрушатся на меня! Я радовалась даже судебному приставу и полиции, этой ужасной полиции, которая публичной женщине кажется более жесткой, чем каторга для каторжников, — я и ее готова была вынести… Да, я радовалась этому! Все, все, что угодно, лишь бы быть свободной! Но я не добилась свободы! Он платил, он продолжал платить до конца…

В конце концов я уже перестала бороться. К чему? Мое бессилие угнетало меня. Ульрих Вейер связал меня по рукам и ногам, я не видела возможности освободиться от него. Женщина не может освободиться от цепей, налагаемых мужчиной. Я принадлежала ему, и он не отпускал меня. Я принадлежала ему, — и этого с него было довольно. Он мог, когда хотел, ласкать меня, обнимать. Хотела ли я этого или нет, но он всегда добивался того, чего желал, — удовлетворения своей страсти. Именно только своей страсти. Я не сопротивлялась. Женщине так трудно противиться мужской силе. Для этого нужно мужество, которого у нас нет. Я уступала, как уступают другие. И в этой гнусной борьбе я утратила последние остатки стыдливости, достоинства, чести и гордости. Ничто не способно так принизить, как необходимость терпеть поцелуй, который вам противен. А я… я терпела эти поцелуи в течение двух лет!

Но в тот момент, когда я серьезно стала подумывать о самоубийстве, разразилась катастрофа… Благословенная катастрофа! В один прекрасный вечер, в первый раз с тех пор, как началось то, что он называл «нашей любовью», Ульрих Вейер не вернулся домой. Его арестовали. И я узнала правду, о которой никогда даже и не подозревала. Чтобы покрывать наши расходы, несчастный сначала стал играть и плутовать в игре, затем красть и, наконец, убил, когда его накрыли при краже. Его судили и приговорили к каторге. Я ненавидела его еще тогда, когда считала его честным человеком, — согласитесь, что не стану же я его оплакивать, зная, что он бандит!

Но общественное мнение заставило меня вспомнить об обязательности лицемерия. Я давала показания перед судом присяжных и не сочла при этом нужным разразиться рыданиями, как не сочла нужным надеть традиционный вдовий наряд. Следовательно, я была бессердечной и бездушной тварью, да еще преступницей, больше виновной, чем сам Вейер. Ну как же… Да, он украл, он убил, но — для кого? Для меня! Ради моих туалетов, моих бриллиантов, для того, чтобы дать мне роскошь. Ну, конечно, для меня! Все кричали об этом.

Глупцы! Глупцы вы все! Вейер крал и убивал ради себя! Ради одного себя! Ради того, чтобы удовлетворить свой чудовищный эгоизм, свой деспотизм, свою похоть! Ради того, чтобы наслаждаться роскошью, которой он меня окружил, и мною, одетой в богатые наряды рабыней!

Никто этого не понял. Меня проклинали, осыпали оскорблениями, травили и гнали. Мне пришлось бежать и вдали начать строить свою жизнь сначала…

Мне все равно. Наверно где-нибудь существует высшая справедливость, раз я снова свободна, весела, окружена поклонниками, как прежде, и даже стала изящнее, «элегантнее», может быть, благодаря роскоши, которой окружал меня Вейер… Наверно, существует справедливость, раз даже вы, несколько минут тому назад оскорбивший меня, сейчас целуете мои руки…

ЯПОНСКАЯ КУКЛА

Генриетте Роджерс

Перевод Г. Павлова

Она бесшумно отворила дверь прихожей и проникла в библиотеку, как мышка. Он писал. Он не видел ее и не слышал. Теперь он был в плену у нее. Он почувствовал на своих веках надушенные пальцы и на затылке сладкий укус поцелуя. Перо, выпавшее из рук, оставило на белой бумаге большое черное пятно.

Спросила она, не сомневаясь в его ответе.

— Кто это?

Он закинул руки назад и в свою очередь овладел ее головой — ее своенравной золотистой головкой.

— А!.. Это маленькая фея, которая приникает в замочную скважину… Это добрая дама — благотворительница, приносящая милостыню бедняку, которого она избрала. Это кровожадная вакханка: она выдавливает глаза своему несчастному любовнику и оставляет синяки на его шее…

Он высвободился, схватил ее в объятия, овладел ее губами.

— Это моя возлюбленная любимая, любимая, любимая…

Она сняла шляпку, бросила ее на письменный стол и прежде всего поспешила к зеркалу, чтобы наскоро поправить волосы.

— О, кокетка! Ты очень красива, могу тебя заверить… Иди сюда. Иди, сядем на диван…

Она подошла… И они нежно обнялись, соединив руки и сплетая пальцы. Крепко прижав голову к теплой груди, в которой чувствовалось биение сердца, она оставалась неподвижной, свернувшись подле него.

Диван занимал всю глубину библиотеки, и драпировки уединяли его, отдаляли, образуя как бы отдельную комнату, как бы альков, темный и мягкий, душистый и сладострастный. С потолка свешивались лампы из мечети, разливавшие аромат мирра. На стенах маски далекой Азии смеялись своим вечным смехом.

Объятия любовников становились все более крепкими. Уста, жаждущие друг друга, сливали свои короткие вздохи. Белокурая головка мало-помалу запрокинулась назад, гибкая талия согнулась, и тело покорно уступило жадным рукам. Она медленно опустилась навзничь, среди мягких подушек. И руки их, все еще сплетенные, случайно наткнулись на предмет, забытый на этих подушках: на маленькую японскую куклу, куклу из фарфора и ткани.

— Ах! — воскликнула молодая женщина.

Ее пальцы коснулись маленького холодного лица. Ей стало страшно. Она нервно выпрямилась, схватила куклу и рассмеялась.

— Какая забавная рожица! Это похоже на тебя: купить такого уродца!

Но он протестовал.

— Это не уродец. Это молодая гейша, которая приехала в гости во Францию. Молодая гейша, весьма почтенная особа. Я ей был представлен третьего дня, в одном очень приличном салоне, на улице Канон… Она созналась мне, что сильно скучает в нашей стране, слишком экзотической для нее. Я ей предложил приют у меня. Она согласилась не без некоторого жеманства. И я ее привез, после того как оставил в руках одной старой дамы в залог три франка семьдесят пять сантимов, для выкупа паспорта, вероятно. И таким образом мадемуазель Митсуко — ее имя Митсуко — Митсуко Сан! — гримасничает теперь на моих коврах.

— Ты баловник!

Она смеялась, показывая прекрасные зубы. В ее проворных, озорных руках японская кукла прыгала, кувыркалась…

— Перестань! Оставь ее в покое. Это не потаскушка из Мулен Руж. Ее надо уважать. Это гейша. Она не прыгает, как коза или блоха. Она танцует гармонично, серьезно, священнодействует, как жрица… Она жрица и есть… Посмотри на ее прекрасные длинные руки, посмотри на ее печальные и насмешливые глаза… Прошлую ночь мне было скучно. Она меня искусно развлекала своими затейливыми гримасами и своей двусмысленной улыбкой. И мы беседовали в молчании, в то время как я выкурил четыре пачки турецких папирос. Она рассказывала мне самые философские и самые редкостные истории, и в благодарность я спел ей три песенки…

Она смеялась больше.

— Мне ты никогда не пел песенок…

— Разумеется, нет. Это — для гейш. Тебя обнимают… вот так… тебя ласкают… вот так…

— Оставь.

Она оттолкнула его рукой, которая вдруг задрожала. И она оперлась локтем на подушку и щекою на сжатый кулак.

— Послушай: хочешь сделать мне удовольствие?.. Большое, большое удовольствие? Спой и мне тоже песенку.

— Нет.

— Спой, я тебя прошу… Одну только маленькую песенку!.. Ты видишь, я нетребовательна. Песенку, какую ты захочешь… Но спой! Как ты пел для куклы…

— Нет. Я тебе сказал: «это — для гейш»… И потом, кроме шуток, ты хорошо знаешь, что я не пою никогда… Разве что, когда я один, совсем один…

— Или когда ты с гейшей?

— С гейшей, да.

Теперь смеялся он. Но в больших карих глазах, отливавших золотом, под тонкими бровями, уже нахмуренными, его мужская веселость не находила отклика.

— Ты злой. Ты меня не любишь.

— Сумасшедшая!

— Молчи! Оставь меня. Я не хочу, чтоб ты ко мне прикасался. Нет, ты меня не любишь. Ты меня хочешь, больше ничего.

Ты меня хочешь, потому что мое тело хорошо пахнет и потому что у меня нежная кожа… Потому что я хорошо умею целоваться… Да, я для тебя только красивый зверек, годный для того, чтобы его ласкать, чтобы обладать им… И ты меня не любишь. Ты любишь ее, эту дрянь! Ты ее любишь, ты ей поешь песенки, ты ей рассказываешь сказки, ты ей говоришь все, чего не говоришь мне, и ты слушаешь ее, ты ею восхищаешься… Ты ее любишь, да! Ты ее любишь, несмотря на ее противные узкие глаза и ее противный черный парик.

Хищные пальцы яростно терзали странную соперницу. Клочок вырванных волос отлетел.

— Ты сумасшедшая! Не рви же эту куклу, пожалуйста.

— Ты видишь, ты видишь, ты любишь ее… Ну, хорошо! Подожди немного…

— Перестанешь ли ты, наконец?..

Он поймал на лету два кулачка и вырвал бедную гейшу из жестоких когтей.

— Ай! Ты мне сделал больно! Невежа!

Он ее держал за руки, он боролся с нею, и он оказался сильнее. Вне себя она разжала руки, выронила куклу и хотела ударом каблука размозжить ее голову. Более проворный, он нагнулся, оттолкнул маленькую ногу, спас жертву на краю гибели и быстро, на вытянутой руке, вынес ее за пределы досягаемости.

— О! О! О! Дай… Дай!.. Дай сию минуту!

Она прыгала перед ним, стараясь поймать его руку, вне себя от злости, что была слишком маленькой. Он не уступил.

— Ни за что.

Она топала ногами.

— Дай, или я тебя исцарапаю!

— Царапай.

— Дай, или я уйду.

— Уходи!

Слово упало между ними, как холодный душ. Они стояли лицом к лицу, с поднятыми кулаками, оба готовые к борьбе. Они замолчали, они опустили руки.

Она продолжала смотреть прямо в глаза ему взглядом, в котором мольба мало-помалу сменила гнев. Но он не выпустил японской куклы, торжествующей победу…

Тогда, медленно, побежденная женщина отступила. Диван, которого не попирали более гибкие тела, выглядел таким унылым. Шляпа с большими цветами печально легла на волосы цвета солнечного сияния. Длинные шпильки два раза укололи голову, потому что злополучные лапки дрожали…

— Сумасшедшая! Чего ради…

Он сделал к ней шаг. Он протянул руку, чтоб ее удержать.

Стоя на пороге, она окинула взглядом куклу, которую он продолжал держать в руке.

— Дашь ты мне?..

Но он упорствовал в своей гордости, в своем решении рассудительного мужчины, который не уступает.

— Нет!

Платье прошуршало, дверь стукнула. И с покинутым любовником осталось только маленькое личико из фарфора, продолжавшее улыбаться своей неизменной улыбкой, насмешливой и печальной.

СТЕНА

Перевод В. Вальдмана

I

Когда маленькой Нектар минуло десять лет, и она усвоила предметы, преподаваемые в армянской школе в Кади-Кей, родители отдали ее Перуц-Ханум, знаменитой артистке турецкого театра, чтобы Нектар у нее научилась плясать.

И маленькая Нектар, после тяжелых и утомительных лет учения, стала Нектар-Ханум, танцовщицей, певицей и драматической актрисой. Эти три ремесла составляют на Востоке одно целое.

Ее отец сказал: «Для нее это подходящее ремесло, потому что она красива и гибка. Она будет зарабатывать много денег не только в турецких театрах, но и в гаремах, куда ее будут приглашать турецкие дамы в качестве учительницы пения и из желания насладиться ее красотой».

А мать добавила: «Не считая того, что в театре ее смогут видеть во время представления многие мужчины, христиане и турки, и они дадут еще больше денег за право провести с нею ночь».

II

Отец и мать Нектар жили в маленьком деревянном домике, подобном всем домам армян из беднейшей части населения. Они были бедны, но жили, не обременяя себя излишней работой: как ни мало было у них денег, но они отдавали их в рост туркам, обычно уже немолодым и небогатым, но вдруг загорающимся для таких, вне своего дома, удовольствий, за которые в их возрасте «вне своего дома» надо было платить…

У маленькой Нектар были сестра и брат. Сестра была уже большая и имела ребеночка, но не знала, от кого он. Брат был моложе; он бегал по улицам и зарабатывал металлические монетки, сопровождая туристов, посещавших большое кладбище в Скутари Азиатском.

Они жили все вместе дружно и счастливо.

III

В течение всех лет своего учения и даже позднее, когда, став великой артисткой и звездой, как Перуц-Ханум, она пела и плясала в театре, Нектар всегда, когда только это оказывалось возможным, садилась за стол вместе со всей своей семьей. Она добросовестно приносила домой все заработанные ею деньги. Она выполняла все, чего желали от нее ее родители…

IV

Перуц-Ханум скоро горячо привязалась к своей ученице.

Перуц-Ханум было сорок лет. Это была очень полная армянка, когда-то бывшая красавицей. Она и сейчас еще обладала своеобразной прелестью и обаянием, и публика в театре встречала ее восторженно. В Турции, как и в странах, населенных франками, артисток ценят особенно тогда, когда они вполне созреют. Их красота и талант, под угрозой надвигающейся старости, кажутся хрупкими, трогательными и особенно драгоценными.

Нектар-Ханум хотя была молода и стройна, но зато была послушна и старательна, и поэтому она начинала завоевывать себе имя у знатоков. Перуц-Ханум гордилась свое ученицей и, кроме того, находя ее красивой, обучала с удовольствием всему, что любят дамы, живущие в гаремах. За этими уроками обычно происходили длинные беседы. Обе они были одинакового происхождения и получили одинаковое воспитание, и мысли, которыми они с обоюдным удовольствием обменивались, были почти тождественными у обеих женщин.

V

Театр Гассана-Эффенди, где выступала Перуц-Ханум, представлял собой красивый круглый балаган, сколоченный из полированных досок, с рядом решетчатых лож для турецких дам. На сцене представлялись веселые комедии, а в качестве интермедий ставились танцы. Танцовщицы медленно покачивались, держась то вдвоем, то одна за другой, усиливая сладостную прелесть пляски страстными напевами, то жалобными, то дикими.

VI

Нектар-Ханум вызывала уже восхищение своей поразительной красотой раньше, чем оценили ее развивающийся талант. Зрители выражали свое одобрение, каждый по обычаю своей страны. Турки громко смеялись и хлопали в ладоши. Греки связывали вместе двух белых голубей и бросали их на сцену. Франки, когда бывали в театре, стоя, кричали «браво» и, вырвав из петлицы цветы, бросали их к ногам артистки. Часто те, кто были особенно сильно увлечены, мусульмане и христиане, ждали у маленькой выходной дверки. Но наученная Перуц-Ханум и всегда осторожная Нектар-Ханум, не слушая никого, спешила к своей арбе [36] или каику [37]: потому что лишь жены какого-нибудь паши не имели права следить за своими мужьями… К тому же, не она, великая Нектар-Ханум, а ее брат, знающий, несмотря на свои небольшие годы о том, как часто самоуверенность мужчины не в ладу с содержанием его кошелька, охлаждал ее поклонников ценой и названием дорогой гостиницы…

VII

Дело происходило иначе, когда приглашение исходило от турецких дам, видевших Нектар-Ханум из глубины своих решетчатых лож и увлекшихся ею.

Турецкие дамы открыто посылали прислужницу постучать в дверь армянского домика в Кади-Кей. И прислужница, вполне официально, передавала поклоны от гаремных дам и приглашение явиться завтра или послезавтра в такой-то час в гарем и дать урок танцев.

Турецкие гаремы тщательно закрыты решеточками, сделанными из перекрывающихся деревянных пластинок. Ни вы, ни я никогда не узнаем, что там происходит.

VIII

И понемногу Нектар-Ханум стала знаменитостью, хотя ей было всего девятнадцать лет. Не покидая театра Гассана-Эффенди, в котором она была второй звездой, уступая только своей возлюбленной учительнице, Перуц-Ханум, Нектар-Ханум иногда плясала и пела и в других театрах, чтобы заработать побольше денег, и возбуждала соревнование антрепренеров.

IX

Однажды вечером она плясала в Пере, в театре, посещаемом иностранцами. Здесь все, было иначе, чем в Скутари или Стамбуле. Во время антракта женщина, прислуживающая при артистических уборных, пришла сообщить ей, что один из зрителей пожелал обладать ею:

— Он не стар. Он — из Франции. Он заплатит столько, сколько ты захочешь.

Нектар-Ханум подумала, что франки лучше турок, потому что их женщины не так ревнивы, и опасность не так велика.

— Он говорит по-турецки, знаешь… — настойчиво говорила женщина, хотевшая заработать бакшиш. — Он отлично говорит по-турецки.

X

Нектар-Ханум назначила свидание иностранцу в турецком доме на улице Абдула. Это был дом, полный таинственности, которым посетители пользовались для своих самых секретных похождений. У него было два выхода, дававшие возможность выйти на два различных темных перекрестка. С другой стороны, здесь мог проходить мимо каждый, не обратив на себя ничье внимание, так как через эти перекрестки вел кратчайший путь, соединявший две самые шикарные улицы: улицу Сира-Сельви и улицы Перы.

Нектар-Ханум вовсе не нуждалась в таких предосторожностях, чтобы встретиться с иностранцем. Но Перуц-Ханум говорила ей не раз, что влюбленные больше всего любят таинственность, хотя бы и совершенно излишнюю.

XI

В комнате, устланной циновками и увешанной коврами, переходящими в низкие тахты, Нектар-Ханум и иностранец пытались беседовать…

Иностранец действительно прекрасно говорил по-турецки.

— Когда вы танцевали, — сказал он галантно, — мне казалось, что передо мной вьется бабочка или стрекоза.

И он наговорил ей много любезностей, на которые Нектар-Ханум ответила тоже комплиментами. Но он захотел потом объяснить ей, почему он находил ее красивой и считал большой артисткой, и Нектар-Ханум не могла никак понять его: похвалы были совершенно невпопад, он восхищался совсем не тем, чем надо, и умалчивал о главных достоинствах. Впрочем, она не испытывала удивления, зная по опыту, что все иностранцы таковы, и вежливо благодарила его, кланяясь по-турецки и прикладывая руку к груди, к губам и ко лбу.

XII

…Они сплелись в объятиях на низком диване, подарили друг другу наслаждение, но в пароксизме страсти она восклицала: «Аман, аман, аман», как шепчут все анатолийские женщины, а он шептал непонятные слова на незнакомом ей языке.

XIII

Они отдыхали. Он попросил ее остаться обнаженной и принять позу, принимаемую ею во время одного танца. Она согласилась, хотя ей была непонятна эта прихоть.

«К чему это теперь? — думала она. — Ведь он не нуждается в возбуждающих средствах, он не старик…»

XIV

И вдруг иностранец заплакал.

Маленькая девочка, — говорил он сквозь слезы, — между твоим телом и моим нет сейчас даже самой легкой преграды, и несколько минут тому назад мы слились воедино, опьяненные лаской. Между тем, наши души есть и будут всегда бесконечно чужды и никогда не поймут друг друга. Между нами нет ничего общего, и эта мысль наполняет меня печалью.

— Ах, маленькая моя… — говорил он. — Только потому, что наши матери зачали нас на разных берегах океана и убаюкивали нас разными колыбельными песнями, только потому, что нам выдумали богов, непохожих друг на друга, только поэтому между нами выросла стена во сто раз более неприступная, высокая и страшная, чем все стены Китая.

XV

Нектар-Ханум слушала очень внимательно. Но поняла она только, что у иностранца на душе какая-то печаль. Тогда, чтобы утешить его, она обняла его снова своими гибкими и стройными руками.

XVI

Дни уходили за днями, и Нектар-Ханум плясала в разных театрах. Несколько раз иностранец приглашал ее в турецкий дом на улице Абдула. Она охотно соглашалась, не чувствуя к нему отвращения. Да, кроме того, он хорошо платил.

Но теперь они обменивались только коротенькими, вежливыми фразами. И их ласки были безмолвны. Иногда, снисходя к его просьбе, она оставалась обнаженной и принимала свои красиво-изогнутые позы. А он смотрел на нее с грустью.

XVII

Однажды иностранец прислал к ней старуху, прислуживающую при артистических уборных:

— Ханум-Эффенди, твой друг, франк, просит тебя прийти к нему петь и плясать в присутствии каких-то важных господ, приехавших из его родной страны и навестивших его в Стамбуле.

Нектар-Ханум часто плясала в гаремах перед турецкими дамами. Но танцевать в гостинице перед франками — это нечто новое… Она забеспокоилась.

Но как раз к этому времени дожди попортили деревянный домик в Кади-Кей, и родители Нектар-Ханум горько жаловались на свою бедность. Нектар-Ханум назначила цену и потребовала, чтобы ей было уплачено вперед. Отец Нектар-Ханум на другой день велел заново покрасить свой дом красной и желтой краской.

XVIII

В назначенный час Нектар-Ханум, одетая в свой самый лучший и пестрый костюм, вошла в залу, где ее ожидали франкские господа.

Их было четверо, нет, восемь человек: с франками были их дамы. Франкские дамы были красивы и не носили покрывал.

Одна из них взглянула на Нектар-Ханум странно спокойными черными глазами… И Нектар-Ханум почудилось, точно глаза эти пронзают ее, как мечи: наверное, эта чужестранка была давней дамой ее, Нектар-Ханум, франкского друга…

Она вздрогнула, но все же постаралась совладать со своим волнением и отвесила самые церемонные поклоны. Потом, согласно обычаю, царствующему в гаремах, подошла к этим дамам, не носившим покрывал, и протянула им руку. Но сердце ее замерло, когда она коснулась руки той, глаза которой все глубже проникали в нее и точно ранили ее душу… И она ощутила странное удивление, почувствовав, что эта рука, такая нежная, горячая и живая, подобна ее собственной руке.

XIX

Нектар-Ханум плясала.

Она пустила в ход весь свой талант, всю свою грацию. Сама не понимая почему, она хотела принести в дар чужестранке свое искусство и свою красоту!

Ее пляски были красивы и казались дикими. Этим пляскам ее научила Перуц-Ханум, и каждая деталь в них была тщательно продумана, рассчитана и заучена. Но это так резко отличалось от всех тех танцев, которые танцуют в стране франков, что казалось импровизацией.

Она, в неудержимом порыве, бросалась вперед и внезапно, точно оборвав движение вперед, замирала в позе, полной красоты и неги, а через мгновенье уже снова уносилась куда-то. Она кружилась в неудержимом вихре и вдруг останавливалась, упираясь руками в бедра, и ее гибкие бедра плавным покачиванием дополняли прерванный ритм… Она останавливалась неподвижная, точно высеченная из мрамора от ног и до пояса, и только верхняя часть туловища извивалась и выгибалась, потом одни только груди, потом шея и, наконец, головка с лукавой улыбкой на устах. И вдруг, точно оживая, она, вся охваченная ритмичным движением, уносилась в бурной пляске.

Она пела, танцуя. Она пела какие-то безумные чувственные и волнующие песни. Она пела мягким, точно слегка охрипшим голосом, похожим на голос женщины, истомленной ласками. И в этих песнях были поцелуи, ласки, страстные объятия. Но это не казалось бесстыдным, потому что каждый звук был исполнен страстью, почти торжественной и таившей в себе нечто мистическое.

XX

Нектар-Ханум плясала очень долго. Перед этой чужестранкой она готова была плясать целую ночь, плясать целую жизнь!..

Вдруг она вспомнила о том, что так нравилось ее другу, франку, во время их любовных свиданий. Тогда, не раздумывая, в инстинктивном и неудержимом порыве, она повернулась лицом к чужестранке и замерла в своей самой красивой чарующей позе, точно вся принося себя в дар.

XXI

Ей было очень жарко. Мелкие капельки, точно жемчужинки, блестели на ее висках.

Французские господа осыпали ее похвалами, выражавшимися в самых любезных словах.

Чужестранка, в свою очередь, заговорила, улыбаясь, на своем непонятном языке.

— Что она говорит? — спросила Нектар-Ханум, замирая.

Ее друг, франк, перевел:

— Она говорит, что Нектар-Ханум прекрасно танцует и очень красива, что она очень нравится ей…

— Но почему… Она не говорит — почему?

Иностранец тихонько покачал головой:

— Маленькая девочка, маленькая девочка, существует высокая стена…

XXII

Когда ее друг, франк, провожал ее до выхода на улицу, он спросил, согласна ли она встретиться с ним сегодня вечером.

— Нет, — ответила она. — Завтра только, если вы хотите…

И она побежала к своей арбе и, рыдая, поспешила в объятия Перуц-Ханум, которая убаюкала ее, лаская и шепча нежные армянские слова…

КОГДА РУКИ ГРУБЕЮТ…

Перевод Г. Павлова

I

В парке великобританского посольства в Терапии, летней резиденции всех европейских посольств в Турции, супруга посла леди Грей, давала большой ночной праздник. Весь дипломатический корпус был там, все знатные европейцы, а также — офицерский состав всех военных миссий.

Под скалой, увенчанной кипарисами и зонтичными соснами, была устроена украшенная цветами сцена, — и дипломатические секретари, офицеры и их жены, с удовольствием задиравшие ноги, сыграли «Сон в летнюю ночь», с балетом, — сыграли прескверно. Но освещенный луной парк был такой чудесной декорацией, что, по мнению всех, игра была превосходна.

И очевидно, так было суждено, чтобы в этот вечер кресла госпожи де Ромэн и лейтенанта флота Пьера Вилье оказались рядом.

II

У нее были волосы цвета чистого золота и глаза креолки, глубокие, как колодцы. Пьер Вилье в лунном свете не разглядел больше ничего. Сам он был обыкновенным крепким тридцатилетним мужчиной, в хорошо сшитом платье. Когда «Сон в летнюю ночь» окончился и они пошли гулять вдвоем по парку при свете звезд, я готов был бы держать пари на сто против одного, что эта прогулка не окажет никакого влияния на их судьбу.

И я проиграл бы…

III

— Не правда ли, — начал Пьер Вилье, чтобы прервать молчание, — не правда ли, эта старая мадам Каймак была сейчас очень комична в своей розовой и голубой кисее?

— О, — прошептала госпожа де Ромэн, — как вы могли даже вспомнить об этой бедной женщине в такую ночь?

Он тотчас же замолчал, очарованный тем, что она освобождала его от шаблонных слов и что она умела любить молчание. Рука об руку они поднялись на самую высокую террасу. Теперь, когда на сцене погасили лампионы, ночной парк был гораздо красивее.

Она указала рукой по направлению к Босфору, слабо светившемуся, похожему на неподвижную реку.

— Сейчас ваш каик пересечет эту зеркальную гладь, чтобы отвезти вас на корабль.

Он указал на топовый огонь вдалеке.

— Вон там… И как это часто со мной бывает, я вернусь сегодня печальный.

Она боялась услышать банальность. Но, случайно, он был очень искренним человеком.

— Печальный, — повторил он, — потому что я снова буду один, после того как видел здесь столько плеч, прильнуть к которым было бы наслаждением, и слышал биение стольких сердец, разгадать которые так бы хотелось.

Она была удивлена. В первый раз мужчина говорил ей о нежности, не называя ее имени в качестве прямого дополнения к своим нежным словам. Но она была и тронута вместе с тем, потому что этот человек, не разыгрывавший влюбленного в нее с первого взгляда, быть может, не лгал, жалуясь на свое одиночество.

Она не удержалась и ответила:

— У других больше причин быть печальными. Сейчас они возвратятся домой не одни, но не найдут там ничего, кроме ледяного равнодушия, худшего, чем одиночество. Вам, по крайней мере… Вам никто не помешает, когда вам захочется плакать.

IV

Госпожа де Ромэн была женой богатого старика. У нее были роскошные бриллианты, платья от Дусе, великолепный автомобиль, вилла на Босфоре и особняк в Париже, на авеню Анри Мартен. Все это, впрочем, было собственностью ее супруга, за которого она вышла совсем нищей.

Родители ее были знатны, с большими связями, но бедны, как Иов. И в день свадьбы, расходясь из церкви, все друзья говорили в один голос, что эта малютка устроилась как нельзя более ловко.

На самом же деле ловким оказался господин де Ромэн. В пятьдесят лет он сделался обладателем девятнадцатилетней женщины, прекрасной, как заря, мягкой, как шелк, чистой, как дитя, и нежной, как свежая булочка.

Впрочем, все эти ценности не упоминались в брачном контракте, и потому госпожа де Ромэн не чванилась ими. Задача мужа, который попытался бы внушить ей любовь к себе, оказалась бы очень легкой.

Господин де Ромэн об этом не думал.

Вначале он грубо третировал жену, восстановил ее против себя; затем, пресытившись ощущениями, в которых ему не хватало красного перца, он обратился к другим… Но другие нас не касаются.

У госпожи де Ромэн, конечно, не оказалось бы недостатка в утешителях, если бы муж не внушил ей надолго отвращения к так называемой любви. Она жила в своем особняке на авеню Анри Мартен или в своей вилле на Босфоре действительно в большем одиночестве, чем лейтенант Пьер Вилье на своем корабле.

V

Вначале, как водится, Пьер Вилье и госпожа де Ромэн были самыми идеальными друзьями, — и только.

Дружба их была восхитительна. В силу романтического исключения, случай свел два существа, скроенных по одной мерке. Она и он были людьми в тысячу раз более благородными, чистыми и пылкими, чем огромное большинство дам, проживающих в особняках на авеню Анри Мартен, и господ, которые обычно встречаются на борту броненосцев Республики.

VI

Но очевидно и то, что в один прекрасный вечер Пьер Вилье и госпожа де Ромэн перестали быть идеальными друзьями.

Это случилось на Босфоре, точнее говоря, в каике. Каик — это очень длинная турецкая лодка; управляемая двумя или тремя гребцами, она скользит по воде быстрее полета чайки. Два пассажира могут поместиться в ней, если они прижмутся друг к другу. В каюте, представляющей собой нечто вроде постели, они ложатся рядом на персидские ковры и подушки; но постель эта самая безгрешная в мире, потому что на ней нельзя пошевельнуться без риска опрокинуть каик, переворачивающийся при самом слабом толчке.

Однажды большое общество обедало на вилле в Буюк-Дере. Буюк-Дере находится недалеко от Терапии, но дорога, огибающая очень глубокий залив, бесконечно длинна. Каики же пробегают это расстояние морем по прямой линии менее чем в полчаса.

В полночь де Ромэн приказал подать свою карету. Он любезно предложил в ней место Пьеру Вилье.

— Мы довезем вас до места, откуда вам будет рукой подать до вашего корабля.

— Благодарю вас, — отвечал Вилье. — У меня есть каик.

Он указал на тонкий нос лодки, протянувшийся вдоль набережной.

— Вы доедете гораздо скорее нас, — тихо сказала госпожа де Ромэн. — И как должно быть хорошо дышать ночным воздухом на Босфоре!

— Сударыня, — предложил Пьер после некоторого колебания, — у меня двухместный каик; если вы не боитесь…

Господин де Ромэн подумал, что сможет выкурить сигару, если будет в карете один.

— Разумеется, — поддержал он, — если это вам доставит удовольствие, моя дорогая…

Он помог жене сойти по ступеням пристани. Пьер Вилье, который уже сел, принял ее на руки и осторожно уложил на цветной ширазский ковер, — осторожно, потому что бывали случаи, когда каики перевертывались у самой набережной от неловкого движения пассажирки.

Гребцы (их здесь называли «каикджи») в белых кителях и красных фесках — еле шевельнули длинными веслами, и каик стрелой полетел по черной воде, усеянной отражениями звезд.

Пьер Вилье и госпожа де Ромэн не обменялись ни единым словом. Но на полдороге голова госпожи де Ромэн, наклонившаяся под влиянием загадочного импульса, оказалась возле плеча Пьера Вилье и прикоснулась к нему.

Aman!.. dikat ediniz!.. effendim!.. — произнес, напоминая об осторожности, один из каикджи.

Чтобы восстановить равновесие, Пьер Вилье также наклонил голову к своей спутнице, и так как он был выше ее ростом, его губы коснулись волос цвета чистого золота.

Так они плыли две долгие минуты. Ночь была интимнее, чем альков. Наконец голова побежденной госпожи де Ромэн запрокинулась, горячими взорами призывая взоры друга. И голова Пьера Вилье неосторожно приподнялась навстречу этому взору. Каик снова затрепетал.

Aman!.. effendim!.. — еще раз сказал каикджи.

Но на этот раз ни она, ни он не услыхали…

VII

Сходя в Терапии, она дрожала так, что споткнулась о ступени, и ее ослабевшие колени подогнулись.

Никогда больше вы меня не увидите, — сказала она на прощание. — Я умираю от стыда!

Разумеется, на следующий день он постучал у ее дверей и был принят.

VIII

Пятнадцать дней спустя они стали любовниками. Как это случилось? Ни он, ни она этого не знали.

IX

Целый месяц они жили, как влюбленные во времена легенд. В лесу, принадлежавшем некогда великому визирю Сулеймана, их свидания напоминали сказки фей.

Не знаю, сколько часов они провели на маленьком островке среди пруда, созерцая в зеркальной воде свои лица, прильнувшие одно к другому.

Они отрывались от этого зрелища, только когда в них поднималось желание. И потом приходили в себя, на турецкой траве, которая пахнет розами, в тени фисташковых деревьев, благоухающих ароматом воска.

X

Однажды вечером, когда они сидели на своем островке и она давала ему целовать ладони, он вспомнил гимны Хризиды…

«Твои руки, — сказал он, — две лилии, и пальцы твои как пять лепестков…»

Руки у нее в самом деле были нежные и прозрачные, жизнь сохранила их от грубой работы, от которой руки грубеют, делаются жесткими и уродливыми.

«Твои руки, — продолжал он, — отражение твоей души, чистой и пламенной…»

XI

В то время в Константинополе жила одна особа, посредственная во всех отношениях, кроме злости. Ее звали мадемуазель Гютен. Ей было двадцать девять лет, она не была замужем. Выходя из себя при виде того, что приближается четвертый десяток, а мужьями обзаводятся молодые, она утешалась тем, что подсматривала за другими женщинами и была счастлива, если ей удавалось поймать их на каких-нибудь шашнях.

Окно ее дома выходило на Босфор. Целые часы простаивала она перед ним, зоркая, как паук в своей паутине, и эти часы летели незаметно, если хоть раз в день ей удавалось поймать в поле зрения своего бинокля каик, в котором пара любовников считала себя скрытой от всех посторонних взглядов.

Скоро мадемуазель Гютен установила, что госпожа де Ромэн выходит очень рано из своей виллы, уезжает одна в каике и возвращается домой очень поздно.

«Гм, гм!» — подумала мадемуазель Гютен.

Бинокля оказалось достаточно для того, чтобы уследить за этими таинственными прогулками; мадемуазель Гютен заменила его густой вуалью, зонтиком и четырехвесельным каиком, гребцам которого были даны инструкции следовать на некотором расстоянии за каиком госпожи де Ромэн.

По дороге мадемуазель Гютен заметила издали каик Пьера Вилье, по-видимому, направлявшийся параллельным путем.

«Гм, гм!» — подумала мадемуазель Гютен.

Едва успев вернуться домой, мадемуазель Гютен занялась устройством маленького, совсем маленького пикника: она предполагала пригласить всего четырех подруг с их четырьмя поклонниками.

Себе самой она, в качестве устроительницы, выбрала солидного кавалера, вполне достойного быть предводителем этой компании, — пятидесятилетнего господина де Ромэна.

— Главное, никому ни слова! — предупреждала она. — Вы понимаете, слишком многим захотелось бы участвовать. Мы будем веселиться, как сумасшедшие.

— Куда же мы поедем? — спросил кто-то.

— К принцу Персинэ и принцессе Грации.

XIII

На островке посреди пруда Пьер Вилье сидел на дерновой скамейке. Его любовница лежала у его ног, прильнув к ним головой, и ее распущенные волосы цвета золота широкими волнами лились на траву.

Внезапно с противоположного берега прямо в лицо им раздался насмешливый голос:

— Ах, боже мой, мы нарушили покой этой пары!

Мадемуазель Гютен со своей свитой появилась у мостика, перекинутого на остров. Дерзкие девицы смеялись. Господин де Ромэн, покраснев, счел хорошим тоном смеяться тоже.

Любовники, захваченные, как солдаты в засаде, не сделали ни одного жеста, который был бы их недостоин. Поднявшись, выпрямившись во весь рост, они глядели прямо в глаза шпионам. Она, гордая и дикая, обняла его за плечи и прижалась к нему, он вынул записную книжку и стал вносить в нее имена, называя их вслух.

— Господин де Ромэн — один, господин д’Эпернон — два. Князь Чернович — три, капитан Форестье… А, вот это жаль: мне, очевидно, придется подать в отставку! И господин Жак Бриан — пять. Кажется, все? А теперь не угодно ли вам удалиться, господа? До скорого свиданья!

Оставшись одни, связанные отныне на жизнь и на смерть, они обнялись и слили свои уста так крепко, что из-за стиснутых зубов проступила кровь.

XIV

В тот вечер госпожа де Ромэн не вернулась в свою виллу в Терапии.

А на третий день в Константинополе состоялось пять дуэлей, причем, хотя и дрались на шпагах, ни одна из них не была до первой крови.

Та, из-за которой дрались, ждала до вечера в своем номере гостиницы, стоя у окна, прижимаясь лбом к стеклу, окаменевшая и смертельно бледная, но без единой слезы, без малейшего признака страха. Несмотря на то что шестьдесят раз в минуту ей чудилось, будто во двор вносят носилки…

Ночью он возвратился с рукой на перевязи. Он получил три царапины и нанес четыре удара шпагой, таких удачных, что двое из его противников были убиты.

Господин де Ромэн, единственный уцелевший, немного времени спустя добился развода — «по вине супруги, преступно нарушившей свою клятву»…

И так как скандал был слишком велик, то Пьер Вилье, уже не лейтенант флота — он испросил отставку по телеграфу, чтобы скорее иметь право драться, — и госпожа де Ромэн, уже не носившая более этого имени, покинули Константинополь, не думая вернуться туда.

XV

Сидя плечом к плечу в купе поезда, который уносил их к новой жизни, они составляли планы своего будущего.

— Не забывайте, дорогая, — сказал он для начала, — что я очень беден и что нам придется вести очень скромную жизнь.

Она улыбалась… Со времени опьяняющего торжества, охватившего ее в вечер пяти дуэлей, когда он вернулся к ней победителем, ничто на свете не могло, разумеется, затуманить сверкающей стали ее счастья. Она только сказала:

— Любимый, я думала, что хоть вы и не богаты, но совершенно независимы. Там вы вели шикарную жизнь.

Он усмехнулся:

— Жизнь, которая казалась такой… Роскошь для моряка — дешевый товар. Вспомните, я жил на корабле. У меня не было ни виллы, ни другой квартиры, а каик заменял мне карету и лошадей. Несколько счетов от портного, из магазина белья и ресторана — вот и все мои расходы. Я жил, не вынимая кошелька; все это было, конечно, очень скромно, — моя каюта была длиной в семь футов, а стол на корабле более чем прост. Но солдат в походе имеет право на минимальное излишество, а в глазах общества я и был не чем иным, как солдатом в походе.

Она кивнула головой:

— То же было и со мной: казалось, что я богата, на самом же деле я была бедна. Когда люди видели на моей шее жемчужное ожерелье, они не знали, что это ошейник рабыни и что он еще более, чем я сама, принадлежит моему господину. Теперь в ваших объятиях я оказалась голой, как нищая. Но вы все-таки любите меня и без жемчуга?

В этот вечер они не считали более.

XVI

Выяснилось, что у Пьера Вилье было всего полторы тысячи франков ренты. Жалованье офицера увеличивало его доходы вчетверо, но теперь жалованья не было. Он объяснил ей свое положение. Он рассчитывал, что вскоре найдет место, которое обеспечит им жизнь — очень, очень скромную.

— Быть богатым… — сказала она, пожимая плечами, — что это значит? Слуги, туалеты, свой дом! Мой любимый, за всю мою жизнь я знала только одну радость — радость наших свиданий в лесу. А туда… от берега моря… я приходила одна, пешком, в полотняном платье.

Она была так мужественна, что он перестал видеть препятствия, стоявшие на их пути.

XVII

Она оказалась права. Он получил в провинции место инженера. Они поселились в Вильфранше на Соне; в четырехэтажном сером доме сняли квартиру из четырех маленьких комнат: гостиной, столовой, кухни и спальни. Два окна выходили на улицу, два других — во двор, заключенный между четырьмя стенами, высокими, как в церкви.

Он работал по одиннадцать часов в день на заводе, где хрипели огромные машины. Завод находился так далеко от Вильфранша, что у него не было времени возвращаться к обеду домой. Они могли только ужинать вместе и спать.

Спать — только когда наступала ночь, когда нельзя было не спать из-за усталости. Прислуга была для них недоступной роскошью. Приходила только поденщица помогать в самой тяжелой работе. И та, которая прежде была госпожой де Ромэн, подметала комнаты и стряпала.

Их любовь была деревом с крепкими корнями: в этом узком церковном дворе она не зачахла.

XVIII

Прошел год.

Они уже не были похожи на двух романтических влюбленных, соединившихся так бурно там, в феерических декорациях Босфора, среди громких сцен, орошенных кровью. Обыватели маленького городка, они, как и все прочие, имели обывательский вид; им пришлось отказаться от замкнутого образа жизни. Господин Вилье, инженер-электротехник на заводе «Шаррьюэ и К^0», не мог гнушаться рукопожатием господина Дюрана, старшего бухгалтера, или поклоном инспектора колледжа господина Мартена.

— Как поживает ваша жена, господин Вилье?

Понятно, никто не сомневался, что они повенчаны. Однажды госпожа Дюран постучала в дверь.

— Вы позволите, по-соседски? Бедняжка, вы, должно быть, скучаете целый день, пока ваш муж на заводе…

Первым посетительницам госпожа де Ромэн — виноват, госпожа Вилье — инстинктивно отвечала:

— Очень любезно с вашей стороны, сударыня.

Но годом позже, под влиянием улицы, госпожа Вилье отвечала уже:

— Ах, голубушка, какая вы милая!

В канун Рождества госпожа Мартен, считавшая госпожу Вилье достойной дамой хорошего тона, и ее супруг, всегда помнящий о высоте своего положения, пригласили ее на семейный ужин!

Супруги Вилье ответили на это приглашение к себе…

XIX

Все их дни походили один на другой. Чуть свет они вставали вместе. Он нежно целовал ее в лоб. «Доброе утро, женушка!» Сначала он говорил это в шутку, насмешливо пародируя такие же слова, долетавшие до них сквозь тонкие стенки. Потом привык произносить их машинально…

Завтракали вдвоем, торопливо. Трамвай на завод проходил мимо ровно в половине седьмого. Молоко она ставила на спиртовку…

— Никогда не дуй на огонь — так можно потерять глаза!

Вдали рожок трамвая стонал в утренней мгле. Они поспешно целовались на прощание. И он опрометью сбегал по крутой лестнице.

Она принималась за домашнюю работу. Потом приходила служанка, и они вместе отправлялись на рынок. Возмущались, что масло подорожало. У обеих на руках висели плетеные корзинки.

Время после полудня проходило за шитьем. Госпожа Вилье, разумеется, шила все свои платья сама. Служанка помогала ей только строчить на машинке.

Вечером он возвращался усталый, весь в пыли. Суп ожидал их в тарелках, украшенных цветочками. Они болтали: недолго, потому что глаза слипались. Порой он вдруг умолкал на середине фразы и пристально смотрел на нее.

— О чем ты думаешь? — спрашивала она.

— Думаю, что если бы ты не встретилась со мной, ты обедала бы сегодня вечером в платье с декольте, между двумя черными фраками…

— Молчи, глупый!

Она его никогда ни в чем не упрекала и не сожалела ни о чем. Впрочем, их скромная жизнь не была жалкой. В конце каждого месяца, когда он приносил ей свои три сотни франков, у нее оставался еще нетронутый остаток. И каждую треть года купоны их скромной ренты составляли экономию в хозяйстве.

— Когда ты будешь получать триста пятьдесят франков, — сказала она однажды, — мы заведем постоянную прислугу. Тогда, мне кажется, нам всего будет хватать, чтобы чувствовать себя совсем хорошо. — И она мужественно улыбнулась…

XX

Однажды в июле завод стал из-за мелководья в Соне. Вода перестала поступать к турбинам, и регулирующий резервуар стал сухим.

— Придется подождать, — сказал Вилье заводчику. — Завтра утром у нас наберется сантиметров шестьдесят в резервуаре, и одну из двух машин мы сможем пустить в ход.

— Тем хуже, — отвечал заводчик. — Если так, отпустите людей и отправляйтесь домой до завтрашнего дня.

Вот почему в этот день Пьер Вилье вернулся домой в три часа дня. У него был ключ, он вошел без звонка. В гостиной никого не было, в столовой тоже. Он отправился на кухню.

Она была там. Стоя на четвереньках, она мыла пол, изо всех сил натирая мочалкой в зеленом мыле каменные плиты. Он обнял ее, притянул к себе ее раскрасневшееся лицо и поцеловал ее маленькие мокрые руки.

— Дорогая!

Вдруг улыбка погасла на его губах. Давно забытые, но сохранившиеся в глубине памяти, в нем прозвучали вдруг гимны Хризиды: «Твои руки — две лилии, и пальцы твои, как пять лепестков…»

…Бедные, бедные, бедные руки! Испорченные, изъязвленные грубой работой, мочалкой и мылом, жирной посудой и щелочью, которая разъедает, и плитой, которая пачкает. Бедные изуродованные пальцы, шершавые ладони — те, которые когда-то напоминали чашечку цветов, огрубелая кожа, когда-то напоминавшая алебастр. Огрубелые руки…

Он повторил, чувствуя, как тревога обдает его холодным ветром:

«Твои руки — отражение твоей души, чистой и страстной».

Душа… Она осталась прежней, не правда ли? Она не боится ни щелочи, ни жара, ни сажи. Одни только руки огрубели, душа осталась нетронутой.

Он всматривался глубже; одна за другой на поверхность его воспоминаний всплывали фразы, которые она произносила: короткие фразы, незначительные, сохраненные только памятью любящего; мимолетные слова, вырывавшиеся во время интимной беседы, обрывки мыслей; фразы прежние, фразы теперешние…

Прежде:

«Мне хотелось бы быть маленькой нищенкой, которая нам встречалась в деревне: она голодна, она почти голая — но она свободна, и когда ей захочется плакать, никто не заставит ее смеяться».

«Быть богатой — что это значит? Я была счастлива только в простеньком платье, на дерновой скамье, наедине с тобой…»

И в вечер пяти дуэлей, героически-мужественная и улыбающаяся:

«Добрый вечер! Как мило, что вы не дали мне обедать в одиночестве…» Она произносила эти слова, между тем как ее маленькая рука еще судорожно сжимала склянку с опиумом, готовая…

Теперь:

«Когда ты будешь получать триста пятьдесят франков, мы будем вполне счастливы».

«Подумай: мясо опять вздорожало на три су!»

«Я заходила днем к мадам Дюран. Очень симпатичная женщина…»

«Хозяйничаешь, чинишь белье, посмотришь в окно на соседей, — где уж тут выбрать время, чтобы почитать книжку?»

Все-таки, разумеется, это та же самая душа! Когда-то, чтобы последовать за ним, она прибегла бы к опиуму; теперь кинулась бы в Сону. Он был совершенно уверен в этом. Если так, что значат внешние перемены? Пусть новое платье сшито из грубой шерсти вместо шелка — не все ли равно, в какую бутылку налит дорогой ликер?

Он думал — и холод пробегал по его плечам:

«Мы сошлись, наперекор всем предрассудкам и правилам морали. Ради нашей любви мы перешагнули через два трупа. Вправе ли мы подменить эту любовь, вначале похожую на кровавую свадьбу Ромео и Джульетты, банальной супружеской нежностью каких-нибудь господина и госпожи Дени? Из этой женщины, которая была героиней поэмы, имею ли я право сделать домашнюю хозяйку? А я сам? Мы оба, когда-то в объятиях друг у друга, перед пятью возмущенными шпагами оправдавшие наш общественный протест сверхчеловеческой силой духа, — смеем ли мы сделаться мещанской и мелкой супружеской четой?

…Кажется — нет! Не смеем».

XXI

Они оживленно спорили, стоя друг против друга. На серых плитах мыльная вода испарялась, оставляя следы, похожие на плесень. Сначала она не соглашалась:

— Но если мы счастливы?..

Он возражал:

— Мы — убивали! Если это мы сделали для того только, чтобы быть счастливыми жалким счастьем всех этих Мартенов и Дюранов, то мы чудовища жестокости и эгоизма. Когда ставишь себя вне закона, надо быть выше закона.

Она молчала, потупив глаза.

— Мы имеем право на то, что свершили, — говорил он, — но лишь с тем, чтобы на развалинах прошлого воздвигнуть настолько яркое счастье, пред которым потускнело бы все, и наше преступление превратилось бы в любезность. Мы должны были оставаться героями. И вот жизнь низводит нас на уровень того человечества, для которого созданы законы.

Она подняла глаза.

— Что же делать? — спросила она.

— Что делать? — повторил он. — По-моему, обратной дороги нет. Жизнь затянет нас окончательно в тину. Мы не созданы для того, чтобы зарабатывать насущный хлеб. Мы перешагнули грань, разделяющую два класса человечества: низший, который живет, и высший, который грезит. Мы грезили! А теперь приходится жить…

Она размышляла, сдвинув брови, словно собираясь со своими мыслями, а быть может, и с мужеством. Он глядел на мыльные пятна на полу.

— Послушай… — сказала она вдруг.

Она начала говорить. При первых словах он вздрогнул, но она удержала его мягким движением руки, и он молча выслушал ее до конца.

Когда она кончила, он прошептал:

— Fiat voluntas tua![38]

Опустившись перед ней на колени, он поцеловал край ее платья.

XXII

На другой день Пьер Вилье уведомил письмом г. Шаррьюэ и К^0, что тому придется подыскать другого инженера.

Потом он поехал в Лион. Там он продал на бирже свои процентные бумаги, возвратившись в тот же вечер с тридцатью восемью билетами по тысяче франков в бумажнике. Это было все их состояние. Дома мебель была уже вынесена и чемоданы уложены. На дверях был наклеен билет. «Сдаются внаем четыре комнаты в четвертом этаже». Носильщик выносил багаж. Они отправились пешком — до вокзала было близко. Они не попрощались ни с кем. В конце улицы она обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на два маленьких окна. И, быть может, ей захотелось плакать. Но она не заплакала.

XXIII

Сразу же по их приезде в Париж, она выбрала у портних роскошные платья: в Париже они решили прожить целых две недели!

Каждое утро она посвящала много времени тщательному уходу за собой. Благодаря этому ее руки скоро сделались очень тонкими и чистыми — как будто руками статуи…

На пятнадцатый вечер они отправились на Восточный вокзал, где сели в тот же поезд, который два года назад умчал их из Константинополя во Францию, из грезы — в жизнь.

Они возвращались к грезе.

XXIV

Они приехали в ясное августовское утро. Босфор был окутан чадрой из золотистого тумана, и на глади моря солнце вышивало узор золотыми блестками.

Мечети, минареты, мраморные дворцы, окруженные деревянными шалашами, узнали и приветствовали их. Прежняя любовь — вечная любовь — смотрела на них из-за каждого поворота улицы.

XXV

Они остановились в Summer Palace, в самом лучшем номере. Наняли экипаж и лошадей, самых лучших, каких только можно было найти, наняли и шестивесельный каик.

Сезон был в самом разгаре. По воде сновали пароходы, полные цветных зонтиков и ярких летних шляп. По улицам мчались кареты и кавалькады. В долине Буюк-Дере скакали галопом играющие в поло.

Любовники заняли место среди этой блестящей жизни, озадачив всех своим появлением. В книге для приезжающих отеля они вписали в одной строке свои имена, прозвучавшие, как эхо былого скандала: «Пьер Вилье, госпожа де Ромэн». Да, здесь, в Константинополе, она не захотела быть просто госпожой Вилье…

И в первый же вечер они появились в большом зале ресторана, где сели рядом за усеянный розами стол: сели так близко, что плечи их соприкасались.

Их видели на другой день, видели каждый день, каждый час, за табльдотом, на прогулках пешком, в экипаже и в каике; всегда вдвоем, рука об руку, они озаряли землю своим сияющим сверхчеловеческим счастьем.

— Счастье в преступлении! — ворчали некоторые в первые дни.

Но люди искренне вскоре начали возражать:

— Пустяки, все мы поступили бы, как они, если бы у вас хватило мужества. Посмотрите на них: они и не думают раскаиваться!

XXVI

Два раза они совершили паломничество на кладбище Фери-Кею и усыпали могилы д’Эпернона и князя Черновича таким множеством фиалок, что из-под них не видно было земли. И все поняли, что это была дань благодарности тем, кто спаял их союз своей кровью.

XXVII

Они вновь посетили парк великобританского посольства, посидели у подошвы скалы, увенчанной кипарисами и зонтичными соснами. Был вечер, с азиатских холмов поднимались сумерки, и три звезды робко мерцали над Босфором. Под руку они блуждали по темным аллеям и с самой высокой террасы смотрели на неподвижную реку: это было то самое место, где родилась их любовь…

Они посетили также лес великого визиря. Много часов провели они на маленьком островке посреди пруда. Как прежде, он сидел на дерновой скамье. Она лежала у его ног, прислонясь к ним головой, и распущенные волосы широкими волнами лились на траву.

Быть может, непрошеные зрители подсматривали за ними и теперь. Но на этот раз даже улыбнуться никто не посмел.

XXVIII

Август протекал быстро. Осень надвинулась рано. Торопясь воспользоваться последними теплыми днями, все предавались развлечениям, устраивали праздники, гонки, охоты, балы под открытым небом, иллюминации.

Они тоже праздновали. Всегда вдвоем, презирая весь мир, они опьянялись все более и более апофеозом своей любви. Чтобы обедать с ним вдвоем, за их маленьким столом, украшенным как престол, она надевала платье императрицы. Для прогулок по воде они нанимали скрипачей, плывших в баркасе вслед за их каиком. Перед дверями их спальни они обновляли каждый вечер ковер из свежих роз.

XXIX

Настал сентябрь. В первых числах его праздновался день рождения падишаха. Босфор и Стамбул, Пера, Европа и Азия зажглись сотнями тысяч разноцветных огней. До шестого часа по турецкому времени все небо горело ракетами и солнцами. Но когда последний сноп фейерверка угас, луна поднялась кроваво-красная, предвещая зиму.

На другое утро госпожа де Ромэн, стоя у окна, слегка вздрогнула: со стороны Черного моря тянуло холодным ветром. Она отошла от окна. В гостиной ее ждал Пьер Вилье. Он подозвал ее бесконечно нежным движением. И, заключив в объятия, раскрыл перед ней бумажник.

Он был пуст…

Слив уста в поцелуе, любовники смотрели друг на друга. Он молчал, она нашла в себе силу улыбнуться.

XXX

Вечером, как всегда, они распорядились, чтобы был подан каик. Ветер стих, ночь обещала быть теплой.

По внезапной прихоти Пьер Вилье велел каикджи выйти на берег. Он взялся за весла сам; его любовница одна легла на корме.

Два лакея на набережной светили им факелами. Музыканты, настроив скрипки, ожидали сигнала… Но госпожа де Ромэн отослала их:

— Сегодня вечером — тишина!

Пьер Вилье налег на весла. Каик медленно поплыл в ночь. Они не разговаривали так же, как и в тот вечер, когда уста их в таком же каике слились впервые.

Кругом был глубокий мрак. Босфор расстилался, как гробовое покрывало, усеянное множеством серебряных слез — отражением звезд в воде.

Посреди пролива Пьер Вилье опустил весла. Северное течение уносило послушный каик к далеким берегам. Деревни Европы и Азии… Буюк-Дере, Терапия, Иени-Кею, Канлиджа, Бейкос еле виднелись вдали. И в пустынном просторе вод они были как бы в другом мире, отделенные бесконечными пространствами от мира живых людей.

Осторожно Пьер поднялся и перешел на корму каика. Мелкими шагами он добрался до устланной коврами каюты и сел рядом со своей любовницей.

Они молча обнялись. Каик, слегка вздрагивая, покачивался на волнах.

XXXI

…Громкий крик пронесся над водой: последний крик радости женщины. Потом они дружно налегли на борт каика. Каик поддался, опрокинулся, перевернулся…

И все было кончено.

ДАР АСТАРТЫ

Перевод Ал. Карасика

— Если ветер… зимой здесь жестокий… он срывается в бухту с Раза, с тех вон обрывов, так внезапно — и так за века много захлестнул здесь и опустил на дно кораблей — как раз тогда, когда уже перелетели с них душой на близкий берег… Так вот. Если этот ветер не вымел из-под моего черепа пыль минувших времен, пожалуй, этой осенью минет семь лет с тех пор, как я в первый раз поднимался по Римской лестнице, ведущей к Пропилеям Афинского Акрополя… В то время я был моряком, морским офицером, да, офицером. Вас удивляет это? Что делать, это так. Почему сейчас я не офицер? Почему я стал тем, что я есть… таким, каким вы меня видите? Собирателем водорослей и обломков погибших кораблей. Опустошителем этой бухты усопших. Однако, сударыня… Не слишком ли вы любопытны? Все это мое… не ваше дело.

Бухта?.. Да, по-видимому, она все также хороша. Почему — «по-видимому»? Потому что увидеть ее сейчас я попробовал вашими глазами. Совсем еще молодыми… Эту бухту, наверное, по-прежнему любят все, кто еще жив душой, все, кто — любит! И вот… В те ночи, когда светит молодая луна, здесь так много лодок с молодыми, с влюбленными… Но и тем, на дне бухты, что лежат под саваном липких водорослей, становится скучно лежать неподвижно, и они начинают шевелиться… подымаются, выплывают на поверхность и окидывают взглядом лодки, укачиваемые волной, лодки с живыми людьми, которые через миг станут мертвыми… Как только опрокинутся — лодки!.. Что ж, в других местах случаются вещи и похуже. Да… Уже семь лет исполнится осенью. Я тогда служил на «Коршуне» — яхте французского посла при Оттоманской Порте. Я был счастлив в то время. Или воображал себя счастливым — в конце концов это одно и то же — ибо я был молод!

…Это теперь «Коршун» на дне безвестной гавани, как в могиле. И женщина, которую я любил… И которая любила… да, да, сударыня, и она любила меня… умерла тоже. Если хотите взглянуть на ее могилу, поезжайте в Боканьяно, на Корсику. Там есть кладбище… Сейчас же у входа — черный камень под кипарисом… Высечено на нем… Нет, не могу выговорить — слишком нежное для меня имя. Для меня?.. Но почему его не оставить — живым? Да, да, вы правы: вам это надо знать, вы живы и молоды. Хотя, может быть, тем хуже это для вас… Но вы все-таки хотите знать? Что ж, слушайте. Садитесь вот здесь: я при этом хочу видеть ваше лицо… глаза… Да, так. Солнце тогда светило так…

Да, случилось это осенью, днем. Было еще жарко, хотя ветер изо всех сил дул на Афины. В воздухе носились тучи меловой пыли, и от нее стелился по городу туман. На Римской лестнице нам пришлось бороться с ветром, чтобы сохранить равновесие. Я шел первым. Клод шла позади меня, держась обеими руками за мою талию. Несколькими ступеньками ниже подымался Артус, он смеялся и, подшучивая над нами, говорил, что мы непристойно ведем себя: из-за ветра наша одежда тесно облегала наши тела… Артус был моим другом и другом Клод. Нашим общим другом. Другом — и только. Артус был благородным человеком, а Клод меня любила.

Наверху Римской лестницы нас встретили Пропилеи, похожие на прекрасных, позлащенных солнцем весталок, собравшихся у порога священного алтаря.

Акрополь… Вы знаете его музей? Восточней всех храмов — маленький музей, где мирно покоятся останки лучших произведений древности, вырытых случайно из земли того же Акрополя, когда производили раскопки под плитами Парфенона. Вы это знаете? Хорошо. Но под этими плитами была сделана таинственная, чрезвычайно таинственная находка: двадцать две статуи, большие, почти невредимые, все статуи женщин, все из терракоты, все раскрашенные, все одухотворенные красками жизни… Двадцать две женщины воскресли из мертвых, с улыбкой на устах вышли из своих могил, засыпанных землей и песком. Но эти женщины не были ни богинями, ни королевами: они не были покрыты тканями как Гера или Афина, они не были обнажены, как Афродита: они были одеты, они были в элегантных костюмах, сделанных по последней моде эпохи… Да, ни малейшего сомнения — они были причесаны, завиты, нарумянены, под глазами синева, губы красные, ни диадем, ни корон, ни скипетров… Это были простые смертные, женщины и только, такие же как та, что слушает меня… Светские дамы… красивые, очень красивые… посмотрите как-нибудь — они стоят этого… да очень красивые… манящие, увлекающие, умеющие любить и того, кто любит, и того, кого любят, прекрасные любовницы, нежные возлюбленные… словом, парижанки, парижанки первобытных Афин. И эти прелестные дамы, в возрасте около двух тысяч лет, казались живыми: их чувственный ротик смеялся прямо в лицо смущенным археологам… Что делали эти разодетые афинянки под священной землей Акрополя? По какому праву они находились там?

Предполагали, что эти двадцать две статуи просто-напросто портреты двадцати двух женщин, которые пришли с мольбой к Богине и в благодарность за милость, оказанную им, — по обету, как говорится у нас, принесли ей в дар свои изображения. В самом деле, все двадцать две статуи протягивали вперед правую руку, как будто предлагали свой дар навсегда. Предполагали, что некогда в этих протянутых руках лежали ожерелья, браслеты, кольца и золото и тысячи разных сокровищ, которыми покупали благосклонность Астарты… Да, той самой… Богини любви у древних финикян, дочери рожденного их же молитвами астрального божества Аштарта. Да, да, его… «Порога жизни!» Чтобы она — родилась… упросили они Аштарта вступить в брачный союз с Венерой. Но… Бог смерти в любви мог помочь людям лишь тем, чем они в любви были сами… Хотя потом эллины и призывали Астарту покровительствовать материнству — хотели так, по-земному, преодолеть в любви Аштартов порог… Но эти статуи, эти двадцать две дамы, видимо, пришли просить Астарту о другой любви. Не для материнства… Помните, как они одеты? Ну прямо — «дамы полусвета», прелестницы, гейши…

Ого… Вас удивляет, что я, морской крот, знаю все эти вещи?.. Да, знаю. Слишком любопытны, сударыня… Тем хуже для вас…

Но когда Клод, Артус и я сам проникли в музей Акрополя, двадцать две статуи, кружком расставленные в зале, лукаво посмотрели на нас своими бойкими глазами… И от взгляда их… как странно… всем нам стало страшно.

Артус первый преодолел свой страх. И приблизившись к самой большой из статуй, возвышавшейся над ним с своего пьедестала, он мигнул ей глазом, прямо посмотрев ей в лицо, странное, насмешливое, сладострастное… Но через секунду Артус отшатнулся от нее:

— Она дышит!..

Клод задрожала. Я обнял ее. Мы подошли. Правда, статуя дышала. Я видел отчетливо, что ее изящные груди колышут ткань… Не ткань, конечно, а терракоту… Да, я видел это, как вижу теперь зеленых утопленников, выплывающих в новолуние на поверхность воды из бухты Усопших. Но помню, что в те времена мне мало было видеть: я не верил своим глазам. Я искал объяснения.

— Игра света… Солнечные лучи падают на нее из окна… это ясно.

Но Артус прервал меня:

— Нет, дорогой… Она жива. Это значительно яснее всех твоих объяснений. Богиня в благодарность за приношения, которые давала ей рука, вдохнула в нее бессмертие. И, смотрите, вот доказательство: приношения нет уже в правой руке, богиня его взяла!

Он приблизился на шаг к статуе…

— Как бы то ни было, — сказал он, — ты, услышанная некогда Астартой, помолись теперь за меня, за меня, ныне взывающего к тебе самой… Вот мой дар, удостой меня, прими его в твою протянутую руку и поднеси богине. Пусть она дарует мне, что некогда даровала тебе: любовь всех существ, которых коснется мое желание.

И, сняв с руки турецкое tesbi — мусульманские четки — в тридцать три крупных зерна — сняв это тесби, сделанное из перламутра и купленное им неделей раньше в Чарчи Стамбула, — он опустил его нежно в руки статуи. Тесби из перламутра упало в ее нежную ладонь и заиграло своими переливами в ее тонких накрашенных пальцах.

Тому прошло семь лет, а я все еще помню, с каким непониманием пожал я тогда плечами…

Солнце стало клониться к закату, мы спускались с лестницы вниз. И не знаю почему — нами овладело молчание, всеми тремя. Точно печать легла на наши уста.

Снизу мы видели Огненного Колченосца и его смертоносные стрелы, видели, как он надел свою красную маску, как зашел за вершины холмов и как погрузился в море.

Гребни аттических гор четким пепельным силуэтом выступали на фоне кровавого неба. И вдруг ночь одним прыжком перескочила через сумерки из Азии в Европу и повисла над Грецией.

Ночь не была, конечно, черной: стало сине, светло-сине кругом; наступила греческая ночь, ночь озаренная…

Смотрите, смотрите: вот вода у подножья Раза — она зеленая, она черная. А там вода цвета неба, а небо цвета молока… Я это видел, я… Собственными глазами, а теперь…

Мы уже пообедали, но молчали как немые… Статуя, несомненно, обрекла нас на молчание… Я вспомнил, что сегодня полнолуние и что в первый же день нашего прибытия в Афины мы решили в лунную ночь осмотреть Акрополь. Для этого необходимо особое разрешение, выдаваемое не знаю кем. Но в гостиницах имеется всегда целый запас подобных разрешений, предназначенных для туристов. Я поднялся из-за стола, чтобы купить такое разрешение в конторе гостиницы. Клод и Артус остались.

Когда я вернулся, они все еще сидели. Мне показалось, что их стулья не находились на прежних местах. Но не придал особого значения.

Мы вышли вместе.

Луна стояла уже высоко, яркая… яркая… старый мрамор, более белый, чем под лучами солнца, отражал переливы лунного сияния. Театр Диониса приковал нас к месту… Античные ложи, расположенные полукружием перед опустевшим оркестром, казалось, поджидали слушателей Орестеи или Прометея… Быть может, сейчас начнется представление далеких призраков… Быть может, тени актеров времен Эсхила, на один вечер поднявшись из глубин Гадеса, перескажут сейчас зрителям, что теплые лучи солнца нежат лаской и что мертвый Ахилл не стоит живого погонщика волов.

Мы зашли на минуту. Клод села в одну из лож. Артуре сел рядом. Я стоял. Над нами высилась гигантская масса Акрополя. Подняв голову, я заметил колоннаду Парфенона, венчающую крутой утес.

И в этот момент я подумал, как легко, перегнувшись оттуда, проследить всех, кто был здесь, кто вступил в театр Диониса, подглядеть малейший жест, сквозь ночной покров более блестящий, чем дни нашей Бретани.

— Посмотрите, посмотрите, как чернеет вода в подножии Раза…

Да, я подумал, что это будет легко… Подумал без всякой задней мысли… Откуда могла взяться задняя мысль?

Но, когда я захотел выйти из театра Диониса, спуститься по Римской лестнице и подняться к храмам, Клод сказала, что она устала, и Артус сказал тоже, что он устал… Они остались сидеть на прохладных мраморных скамьях, хотели отдохнуть, поджидая моего возвращения. Я продолжал путь один.

Внизу сторож открыл мне решетку и, с трудом шагая, пошел за мной. Это был жалкий нищий, с седой бородой, с сгорбленной спиной. Из жалости я бросил драхму в его шапку. Он решил, что я хотел остаться один, чтобы по обычаю украсть какой-нибудь обломок капителя или карниза. Он почтительно поклонился мне, стараясь беззубым ртом изобразить улыбку благословляющего сообщника, и спустился.

Меня встретил Пропилей, похожий на весталок, залитых лунным сиянием и собравшихся на пороге темного алтаря… Но ночью они казались печальными. И белоснежный мрамор их плакал незримыми слезами…

Я пошел вперед… Бескрылая Победа… Эрехтейон более древний, чем Гомер… Парфенон, божество…

А потом музей… маленький музей… восточней всех храмов. Я вошел в музей… зашел в его залу… Честное слово, я не думал ни о чем, ни о чем… я все забыл…

Но статуи сейчас же поглядели на меня. И я увидел их глаза, светившиеся, как фосфор. Самая большая статуя насмешливо захохотала. Я услышал этот хохот, видел, как волнуется ее шея. А когда луч лунного света вошел за мной и заиграл на ее изящных грудях, я заметил, как мерно колыхался от дыхания ее корсаж. Была ночь, и на этот раз я не пожимал плечами. Правая рука статуи все еще держала в своих изящных, накрашенных пальцах тесби Артуса… перламутровые зерна переливались странным светом…

Я не двигался. Страх медленно разливался по всему моему телу. Мне казалось, что зерна тесби время от времени позвякивали, ударяясь друг о друга… позвякивали так, как будто статуя, довольная подарком, благосклонная к дарителю, подбрасывала их и снова сжимала, наслаждаясь лаской прохладного перламутра.

Тогда холодная дрожь пробежала по моему телу. В один миг, в ничтожную долю секунды, жуткая уверенность проникла в мой мозг — уверенность, что Астарта услышала и вняла мольбе Аргуса: уверенность, что Артус в эту минуту, когда позвякивают перламутровые зерна его дара, получает все, что просил, получает вопреки, быть может, своей воле, — он мой верный друг, от моей Клод — от той, кого коснулось его желание несколько часов назад, когда дул ветер, а он поднимался за нами по Римской лестнице и — видел ее, Клод, облепленной одеждой так, будто она была обнажена… Обнажена — для него!

А… Смотрите, смотрите: вот зажигаются маяки на берегу, на вершине утеса… Смотрите. Смотрите! У подножия Раза поднимается туман, туман, который сейчас же погасит огонь маяков… Ага. Сегодня ночью будут гибнуть корабли: туман сгущается, ночь темнеет. Какая черная ночь!

А над Акрополем ночь была светлая, светлая…

У колоннады, на краю утеса… я перегибался все больше и больше… Подо мной, в темной бездне ночной равнины, театр Диониса сиял, как белый полудиск луны… И я увидел…

Я увидел Клод и Артуса, они были друг подле друга… Я видел, как переплелись их руки и соединились их уста. Страшный магнит притягивал мои глаза, мои плечи, все мое тело… и тянул вниз, за перила, с утеса, в ночную бездну, в мрачную пропасть… тянул с непреодолимой силой.

Вас удивляет, конечно, что я не упал?.. Меня также. Но, видите, я перед вами.

…Почему все потом так случилось?.. Быть может, потому, что когда я скользил уже вниз… Я услышал… я услышал за спиной… насмешливый хохот… Да, хохот, сударыня… Хохот статуи! Тогда я повернулся и побежал в музей… Я понял… наконец.

Тот же луч луны ласкал изящные груди, и также колыхалась ткань от бессмертного дыхания… В протянутой руке по-прежнему звенели перламутровые четки. Но я ударил своей палкой эту руку. Я вырвал у нее злополучный дар. А из своего кармана я вытащил другое тесби… из слоновой кости, вот это… Мое тесби, купленное мной, мной самим, в Чарчи Стамбула — купленное для Клод, и бросил его в пустую ладонь, не говоря ни слова. Ибо, клянусь вам, я хотел, да я хотел, молить Астарту, но не мог; сдавило горло, ни звука не вылетало…

Все… Уходите.

Что еще? Вы спрашиваете, что было дальше? Вы хотите знать? Это все.

Внизу Римской лестницы я увидел Клод. Она была одна, шла мне навстречу… бледная, испуганная, потому что Артус… Конечно, Артус простудился в театре Диониса, схватил лихорадку и лежал там без сознания. Пришлось послать в гостиницу за людьми и носилками…

А когда много времени спустя он пришел в себя, он и часа не захотел оставаться в Афинах, уехал. Может быть, он жив и сейчас. Кто знает…

Перламутровое тесби?.. Что сталось с ним? О, тесби это спит мертвым сном… вот тут… в этой черной воде у подножия Раза… под цепким саваном морских трав… И зеленые утопленники в лунные ночи позвякивают его зернами… Я слышу, как они звенят… Да, слышу… Ведь я собиратель водорослей и обломков. Я — опустошитель «бухты Усопших»…

Роман. Перевод А. Ющенко. Под редакцией М. Лозинского.

ТОМА-ЯГНЕНОК (корсар)

Книга первая

ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

I

Звонили к полуденной молитве, когда с моря донесся отдаленный пушечный выстрел. И дозорные на башне Богоматери подали сигнал о том, что в северо-западном направлении показался корсарский фрегат, держа путь к рейду. Такое событие, разумеется, не представляло чего-нибудь необычного в Сен-Мало. Однако же всех привлекало поскорее полюбоваться благородным видом отважных малуанских кораблей, возвращающихся победителями из дальних походов, — и не успела еще эта новость разнестись по городу, как уже весь праздный народ очутился за городской стеной и толпился на Старой Набережной, откуда можно было скорей всего заметить возвещенный фрегат, как только он обогнет форты.

Тут было много всякого народа: во-первых, разная сволочь, которая всегда стекается в изобилии туда, где можно поротозейничать, руки в боки, не слишком себя утруждая; затем много моряков, готовых на время оставить свою жвачку и стаканчик, чтобы со знанием дела оценить маневр своего же приятеля и сородича-моряка; потом горожане, арматоры (судовладельцы), поставщики и просто почтенные жители знатного города, богатство которых смело пускалось в морские приключения, принося большие доходы и еще большую славу; наконец, опередив всех, протиснувшись сквозь толпу в первые ряды, чуть не падая в воду своими деревянными башмаками и босыми ногами, женщины и дети, бледные, с пристальным взором, с искаженными тревогой губами и бровями: матери, сестры, жены, невесты и малыши ушедших в поход и медлящих с возвращением мужчин.

Между тем фрегат, идя бакштаг под марселями, уже подошел к Терновому Камню. Теперь на нем протравливались шкоты и он начал спускаться под ветер, готовясь пройти фордевинд между мысом Наж и Эпероном, так как бриз задувал с юго-запада тепловатыми и крепкими шквалами.

Прошло четверть часа. Со Старой Набережной ничего еще не было видно. Как вдруг авангард ребятишек и их матерей закричал от нетерпения: грот-рея фрегата высунулась из-за Эперона наподобие длинной кулеврины среди пушек, ощетинивших бронзовыми стволами гранитный бок бастиона. Вслед затем, мало-помалу отделяясь от высокой рыжей стены, показался белый парус. И весь фрегат выступил из пролива.

Тогда кто-то из кучки именитых горожан обратился к самому невнимательному своему соседу — толстому арматору в простой серой одежде, с красным лицом под круглым париком — и дружески хлопнул его по плечу:

— Эге! Жюльен Граве, приятель! Поглядите-ка получше, что за судно идет, потому что, клянусь Богом, это ваше. Ну да, или на меня затмение нашло, или это судно не что иное, как ваша «Большая Тифена».

Жюльен Граве, сразу выйдя из состояния безразличия, подался вперед, наморщил лоб и сузил свои и без того маленькие глаза:

— Что вы, — сказал он, едва взглянув, — вы шутите, господин Даникан? На моей «Большой Тифене» рангоут по меньшей мере на двадцать футов выше, чем на этом фрегате. Тут, видно, плотник без зазрения совести поубавил мачтового леса!

Но кавалер Даникан, статный и крепкий мужчина гордого вида, шпага которого приподымала край его одежды из тонкого, красиво расшитого сукна над шароварами модного покроя, в ответ только улыбнулся и сделал в воздухе резкое движение рукой:

— Жюльен Граве, приятель! Всмотритесь лучше, всмотритесь!.. Тут поработали ядра Рэйтера, поверьте!..

Действительно, благословенный тысяча шестьсот семьдесят третий год еще не наступил, и неприятельские эскадры голландцев все еще крейсировали почти без всякой помехи в Северном море, в Ла-Манше, в Атлантическом океане и даже в Средиземном море. Правда, за последние четыре или пять месяцев, что король выигрывал битву за битвой в Нидерландах, во Фландрии и даже за Рейном, — побежденные, опустошенные, даже затопленные Соединенные Провинции на суше были сведены на нет. Но совсем не то было на море. И хотя уверяли, что господин Кольбер день и ночь трудится над созданием флота для королевства, однако он этого еще не достиг. Так что ремесло корсара было опасным, как никогда. И часто отважный грабеж товара с неприятельского судна обходился дороже, чем мирная его покупка на рынке.

Между тем арматор Жюльен Граве, снова забеспокоившись, внимательнее рассматривал будто бы ему принадлежащий фрегат, огибавший тем временем Равелин [39], так что нельзя было еще сказать, хочет ли он выкинуться на прибрежную отмель Доброго Моря [40] у самого подножья стены, или подальше от города, посреди бухты, на пески острова Тузно.

— Горе мне! — вдруг возопил Жюльен Граве. — У вас ястребиные глаза, Даникан!.. Это мой корабль… но в каком виде, Господи Боже мой!..

Всеобщий гул покрыл восклицание судовладельца. «Большая Тифена» обогнула Равелин и правила к Доброму Морю. Не больше ста саженей отделяло ее от Старой Набережной; из опасения камней, расположенных неподалеку от Северной Башни Больших Ворот, фрегат тщательно избегал уклонений влево; поэтому он повернулся левым бортом, и корма его оказалась так близко, что можно было рассмотреть все подробности: от бизань-русленей до гакаборта. А тут было поистине чему удивиться: весь борт был пробит, изрублен, изрешечен, от абордажных сеток до ватерлинии представляя собой какое-то деревянное кружево, и казалось, что волны забавляются, свободно вливаясь в эти зияющие дыры и, очевидно, попадая оттуда прямо в трюм, к великому изъяну для груза и к великому вреду для самого судна.

— Горе мне! — без конца повторял арматор, сжимая кулаки, весь бледный. — Горе мне! Новенький корпус, из лучшего дуба!.. Сдохни от чумы все голландские крысы!.. Вы посмотрите на этот растерзанный гальюн, на эти подпертые мачты! Вы только взгляните на эту отвислую корму, на этот фок, через который ветер проходит как через решето!..

Действительно, фрегат здорово потрепало; сомнительно было даже, чтобы нашлись плотники, которые могли бы привести его в порядок. Куда ни поглядеть, нельзя было найти места шире четырех квадратных футов, где бы не было следов от ядер или картечи. И поистине то был знатный бой, из которого он вышел победителем.

Победителем: на трех его мачтах развевалось знамя малуанских корсаров, доблестное знамя — голубое, пересеченное белым крестом, где на червленом поле вольной части блистает серебряный шествующий горностай, — эмблема вечно девственного города.

В то время как «Большая Тифена» проходила мимо Старой Набережной, бриз заколыхал эти три флага и развернул их на солнце. Самый большой из них — стяг, подымаемый в бою, — не избегнул, подобно фрегату, грубого прикосновения вражеского железа и свинца. Его флагдук обратился также в кружево — драгоценного плетения алансонское или английское кружево.

Невзирая на это, Жюльен Граве охал все пуще. Кавалер Даникан нетерпеливо схватил его за руку.

— Эй, приятель!.. На сегодня хватит слез!.. Посмотри-ка лучше на эту материю, что теребится там на корме. Я охотно куплю ее у вас, если ваш убыток вас разоряет! И отсчитаю вам чистоганом пятьдесят луидоров!

Не успел арматор ответить, как в толпе поднялось новое волнение. Фрегат, миновав Старую Набережную, начал подготовку к осушке и стал по очереди убирать остатки парусов. Между тем голос капитана настолько ясно выделялся, что его можно было слышать и по ту сторону городской стены; к тому же, когда убрали контрабизань, то отовсюду стали видны шканцы, с которых раздавалась команда.

Из уст в уста пронеслось одно имя — имя этого капитана; его было слышно и было видно, но он оказался не тем, кого ожидали.

— Тома Трюбле!.. Тома Трюбле!..

Сразу же Жюльен Граве забыл и Даникана, и его пятьдесят луидоров и его флагдук. Вдруг онемев, нахмурив брови, он растолкал соседей и пробрался в первые ряды толпящегося народа:

— Да, — пробормотал он, воочию убедившись. — Да… командует Трюбле… Но… в таком случае…

Он не договорил. В корабельном списке, скрепляемом подписью арматора, и который он, Жюльен Граве, подписал несколько недель тому назад, Тома Трюбле не значился капитаном фрегата. Он даже не значился помощником…

Жюльен Граве вытер рукой вспотевший лоб и огляделся. Внезапная тишина наступила на Набережной. А в толпе женщин и детей, в смятении толпившихся у воды, как будто странная зыбь колебала спины и плечи. Прошла долгая минута — «Большая Тифена» успела только отдать свой большой якорь и распустить блинд. И вот раздался пронзительный крик — первый крик вдовы, а за ним послышались отчаянные рыдания сирот…

Жюльен Граве поспешно протолкался назад, к кучке горожан и именитых лиц. Он сказал:

— Не угодно ли вам, господа, пройти со мной? Я прежде всего встречу своего капитана, затем сделаю чиновникам Адмиралтейства заявление о призовом грузе, если есть таковой… В чем я сомневаюсь. К сожалению, не похоже на то, чтобы мой корабль озолотился!.. Пойдемте! Вы будете свидетелями…

Пройдя ходом Ленного Креста, а затем улицами Бэрери и Орбет, они достигли Больших Ворот — между тем как за ними уже не сдерживаемый плач и стон возвещали всему городу о трауре по новым малуанцам, погибшим на море, после стольких других…

II

Ялик причалил к песчаной отмели севернее Равелина, и оба гребца взяли весла на прикол, чтобы держаться носом к волне. Тома Трюбле бросил румпель, перешагнул обе банки и выпрыгнул на берег. Не доходя до свода бастиона, он остановился и поднял глаза. Над внешней аркой Равелинский Спаситель простирал свои бронзовые руки. Сняв шляпу и сложив руки, Тома опустился на колени и набожно помолился.

Только трижды повторив заключительное «аминь», решился он переступить городскую черту.

Дорога, ведущая в город, за первым же сводом круто поворачивала во внутренний двор. Посреди этого двора Тома снова остановился и снова снял свою кожаную шапку. Но на этот раз он не стал низко кланяться: Тома Трюбле не привык гнуть спину, разве что перед Богородицей да перед ее сыном, ибо Тома Трюбле был благочестив.

Здесь же не в религии было дело. На ступеньках, ведущих в зал собраний, стоял в ожидании своего капитана Жюльен Граве. А вокруг, вместе с Жюльеном Граве, поджидало еще с десяток почтенных граждан.

Подойдя ближе, Тома прежде всего заметил своего второго крестного отца [41], Гильома Гамона, господина де ла Трамбле, затем Жана Готье, который в то время строил свой особняк на улице Викариев, и Пьера Пикара, а также кавалера Даникана и еще нескольких других арматоров-судовладельцев. Тома Трюбле почтительно направился к ним и у ступенек остановился.

Судовладельцы в молчании поджидали моряка и, когда он приблизился, все разом обнажили головы, — не без веской к тому причины.

Левая рука Тома Трюбле висела на перевязи, и свежий шрам пересекал его широкое лицо от уха и до середины лба. Щеки его, обычно красные, казались поэтому бледными и помертвелыми. Большой и толстый от природы, он казался теперь, из-за своих ран, еще толще, еще больше, еще сильнее, как бы преувеличенным во всех размерах, огромным даже, и величественным. Поистине, казалось, что его обширное тело, так жестоко отделанное битвами, переполнено воинской славой. И хотя Тома Трюбле был весьма низкого происхождения, а по званию всего лишь боцман фрегата из самых захудалых, однако же богач Жюльен Граве, владелец двадцати других и лучших судов, приветствовал Тома Трюбле, держа в руке свою фетровую шляпу.

— Тома Трюбле, — сказал он, следуя обычаю, которого никто бы не решился нарушить, — Тома Трюбле, да сохранят нас обоих Спаситель и Пресвятая Богородица! Вот вы и вернулись милостью Всевышнего. Нет ли чего примечательного в шканечном журнале?

Левым кулаком он упирался в бедро. Перо его шляпы касалось земли. Своей здоровой рукой Тома Трюбле покачал собственную шапку, украшенную всего только двумя матросскими ленточками.

— Сударь, — произнес он не сразу, — в журнале, можно сказать, ничего особенного…

Он остановился, чтобы перевести дух. Видимо, Тома Трюбле не слишком был силен в красноречии и, верно, чувствовал себя лучше в деле.

Затем он повторил:

— Ничего особенного, значит… кроме…

Он опять остановился, глубоко вздохнул и затем выпалил залпом:

— Ничего особенного, кроме того, что мы напоролись на паршивца Голландца и его потопили, как и следует быть, а также, что капитан Гильом Морван, и потом помощник Ив Ле Горик, и семнадцать других еще… их нет в живых. Вот и все, сударь.

Кожаная шапка с длинными лентами описала на вытянутой руке две почтительные кривые — по одной на каждое из произнесенных имен, — и снова водрузилась на рыжем и курчавом парике Тома Трюбле. Тома Трюбле, уважив мертвых, почитал неприличным продолжать свое приветствие живым.

Арматор, однако же, продолжал расспросы:

— Тома, сынок, расскажи подробнее! Что это был за Голландец?

Тома Трюбле энергично тряхнул головой:

— Паршивец, сударь! Гильом Морван, как его увидел, вообразил, что это какой-нибудь купеческий корабль, благо они, желая действовать исподтишка, припрятали батарею под парусину. Мы тогда бросились их догонять. И на расстоянии, как бы сказать, двух мушкетных выстрелов, на паршивце отдали каболки, которыми был принайтовлен парус, и открыли бортовую артиллерию.

— Ну и тогда?

— Тогда чуть было не вышло дело дрянь: потому что Гильом Морван не зарядил наших орудий, кроме двух погонных пушек. Да, вдобавок, у того были восемнадцатифунтовые, и числом двадцать четыре [42], что давало ему двенадцать выстрелов по правому борту, против наших восьми, да еще двенадцатифунтовых. Ну, тогда понятое дело…

— Продолжай, сынок.

— Нас порядком потрепали, сверху донизу, сударь. Я к самому важному бросился, стало быть к орудиям, чтобы вытащить пробки [43], изготовиться, зарядить, и все… А тем временем Голландец нам влепил два бортовых залпа, да так метко, что когда я снова выбрался на шканцы, то увидел, что нам срезало брамселя и фор-марсель. Наши начали сдавать. Иные попрыгали в люки, чтобы спрятаться в трюме. А один дурной… нет нужды его называть, чтобы не позорить его семью, так как он малуанец… один дурной, стало быть, теребил фал для спуска флага [44]. Первым делом я двинулся к нему и строго с ним поговорил пистолетной пулей в голову… Так уж нужно было… верно говорю…

— Хорошо, милый мой. А дальше?

— Дальше-то… да все так же! Гильом Морван и Ив Ле Горик уже свалились. Пришлось мне принять команду. Поэтому я решил пристать к Голландцу, благо он продолжал нам всыпать, сколько мог, в самое брюхо двойными залпами, а мы слишком слабо отвечали. Так бы долго мы не протянули, сударь.

— Я то же говорю. Только как же ты пристал, парень?

— На одном руле [45], раз все постарались забраться поглубже в трюм. Я чуть ли не один и был на палубе. Но как только мы встали борт к борту с неприятелем, я живо выгнал всех наверх…

— То есть?

— Гранатами, черт побери! Которые я им побросал на головы! Этак ребятам стало жарче снизу, чем сверху. Вылезли, поверьте. И в такой ярости, что стало совсем просто двинуть их на того. Тем более, что это племя канониров и не подумало даже бросить свои пушки, чтобы нас встретить. Им кроме банников [46] нечем было и крыть, можно сказать. Живо все кончили.

— Опять скажу — хорошо! А призовое судно?

— Потоплено, сударь. Рук не хватало, чтобы его увести. У нас и так было семнадцать убитых, как я докладывал вам, да сорок — сорок пять раненых, из которых добрая половина либо изувеченных, либо выведенных из строя. К тому же приз стоил гроши: никакого груза и старый корпус.

— Сколько пленных, Тома Трюбле?

Тома Трюбле, переступая с ноги на ногу, покачал свое грузное тело и улыбнулся:

— Чего, сударь?.. Какие там пленные? Во-первых, не хватало помещения. А потом ребята слишком перетрусили — теперь это приводило их в смущение. Невозможно было оставить на «Большой Тифене» свидетелей такой штуки — как малуанцы попрятались в трюм от неприятеля. Никак невозможно! Потому, когда топили Голландца, я не обращал внимания на его экипаж. Ну и вот. Что об этом толковать.

— У них были шлюпки?

— Да… поломанные чуточку… Но они сколотили вроде как бы плот… И потом они всегда отлично плавают, эти голландские крысы…

Тома Трюбле от души рассмеялся.

Арматоры тоже смеялись. Только один Жюльен Граве возразил для проформы:

— Все же, милый мой Тома…

Но господин де ла Трамбле, старший среди всех, положил ему на плечо руку.

— Э, приятель!.. Или вы позабыли, как флиссингенцы захватили нашу «Лилию» в прошлом году? А как они поступили с пленными, эти флиссингенцы? Просто подвязали им камни к пяткам и побросали за борт на стосаженной глубине, — под тем предлогом, что флаг будто бы сперва был спущен, потом снова поднят… Как будто не случается никогда картечи перерубить фал!

— Да! — подтвердил Жан-Готье.

И Пьер Пикар презрительно закончил:

— Бог ты мой, сколько препирательств!..

— Право, больше слов, чем людей потонуло!..

— Уж не боитесь ли вы, господа, что у голландцев мамаша помрет.

Они остановились на ступеньках, ведущих в залу собраний, в южном углу двора Равелина. В это время на башне Больших Ворот два раза ударил колокол «Хоремма». Тогда Жюльен Граве, сойдя со ступенек, подошел к своему капитану, чтобы дружески взять его под руку.

— Тома Трюбле, — сказал он, — Тома, сынок, ты честно поступил, и я за это ценю тебя. Теперь пора, ступай в Адмиралтейство. Мы постараемся, если возможно, добиться, чтобы не тянули с осмотром [47]; надо поскорее отпраздновать на берегу достойным образом победное возвращение наших славных малуанцев. Исполнивши эту обязанность, мы с тобой поговорим, о чем надлежит…

Они тронулись в путь, и остальная компания последовала за ними.

Однако же, когда они прошли главный свод между двумя большими башнями и ступили на малуанскую мостовую, Тома Трюбле вдруг оставил руку своего судовладельца и обернулся, глядя на городскую стену.

В противоположность бронзовому Христу, водруженному над внешней аркой, лицом к рейду, гранитная Богоматерь высилась над внутренней аркой, лицом к городу. И Богоматерь эта — Богоматерь Больших Ворот, которую попы называют также Богородицей Скоропомощницей, — наверно столько сотворила чудес кончиком своего мизинца, сколько все святые в самых святых местах не сотворили и не сотворят всеми своими разукрашенными мощами…

Вот почему Тома Трюбле, не заботясь о почтенных гражданах, терпеливо его ожидавших, одним взмахом руки скинул шапку, башмаки, фуфайку и штаны и затем в одной рубашке, опустившись голыми коленями на твердую мостовую, с шеей, повязанной ремнем от кинжала, три раза подряд прочел Богородице все, какие только знал, молитвы, исполнив таким образом добросовестно обет, который он тайно принес в самый разгар недавнего боя, в тот самый миг, когда, казалось, все погибло и когда он решил, что одна лишь Богоматерь Больших Ворот способна вышней силой восстановить почти безнадежное положение, разбить уже торжествующих голландцев и даровать искромсанным малуанцам уже, казалось бы, невозможную и чудесную победу.

III

Мало Трюбле, держа в руке кочергу, наклонился над тлеющим очагом и стал мешать угли. Обнаженные головешки затрещали, и снопы искр полетели в широкое отверстие трубы. Мало Трюбле уселся в кресло, положив свои большие и узловатые руки на резные дубовые ручки. Несмотря на четыре свечи в железном подсвечнике, в нижней комнате было темно.

— Гильемета! — позвал Мало Трюбле. — Сними нагар!

Гильемета живо поднялась исполнить приказание. Отражение четырех огней заплясало в глубине ее светло-голубых глаз; чистое золото ее заплетенных в косы волос ореолом сияло вокруг ее головы.

Оправленные свечи шире раздвинули вокруг себя светлые круги и к самым стенам отогнали темноту. Вся нижняя комната стала видна — от светлого пола и до темных балок потолка.

Комната была прекрасная и почти новая. Оба шкафа и резной деревянный баул казались обстановкой богачей, однако окно, хотя и очень широкое и высокое, и в нем было много стекол, и все целые, было завешено простыми белыми занавесками. На лоснящемся дубовом столе сотрапезников ожидала кварта свежего вина и четыре кружки. Однако мужчина в комнате был только один — Мало Трюбле, отец и глава семейства. Тут же находились и две женщины — Перрина, его жена, и Гильемета, его дочь; одна шила, другая пряла.

— Мать, — заговорил снова Мало Трюбле после небольшого молчания, — взгляни, который час на кукушке?

Кукушка была рядом с прялкой. Ее деревянный циферблат едва выделялся на почти такого же цвета деревянной стене. Перрина Трюбле должна была встать, чтобы разглядеть стрелки.

— Десятый час уже, — разобрала она наконец.

Она говорила сиплым голосом, издававшим ряд прерывистых и дрожащих звуков, без всякой певучести. А между тем она вовсе не была стара. Но жене рыбака, матери шести сыновей и четырех дочерей, сорок пять лет давят голову и плечи, как девяносто. Мало Трюбле, узнав который час, нахмурил брови.

— В мое время, — произнес он, — дети больше поторапливались, чтобы провести у родителей первые посиделки после похода.

Гильемета подняла глаза от работы с видимым желанием возразить отцу. Но из уважения к нему промолчала.

Тогда, немного погодя, мать решилась выступить на защиту запаздывавшего сына:

— Парня, может быть, задержал хозяин со своими бумагами. Теперь не то, что раньше: напачкают бумаги больше, чем аптекарь, когда счет подает.

Малоразговорчивый Мало Трюбле медленно повел плечами и сначала ничего не ответил. Но минуты продолжали свой бег; кукушка пропела десять с половиной. И тогда Мало Трюбле, рассердившись уже не на шутку, заворчал:

— Сейчас «Хоремма» прозвонит тушить огонь. Порядочные люди никогда не сидят дольше!

На этот раз ни мать, ни дочь ничего не решились сказать. Только Гильемета поднялась, тихонько подошла к окну и раскрыла форточку, чтобы посмотреть на улицу.

Улица эта, Дубильная улица, называвшаяся так потому, что ее населял почти весь цех кожевников, очень узкая, извилистая и черная, как сажа, была в эту пору совсем пустынной из конца в конец. Высунувшись из окна Гильемета могла различить справа высокий фасад нового дома, который ради каприза арматор Ив Готье, младший брат арматора Жана, выстроил вдалеке от зажиточного квартала, на краю улицы Кузнецов; каковая улица упиралась в Дубильную улицу, как упираются друг в друга две планки угольника. Все огни были в этой стороне потушены. Налево улица три раза подряд изгибалась так круто, что нельзя было видеть даже улицу Вязов, хотя она и была совсем рядом. Напряженно вглядываясь в темноту, которая с этой стороны была не так густа, потому что свет, падавший из невидимого окна, плясал по стенам и даже по гранитной мостовой, Гильемета чутко прислушивалась к отдаленным звукам, так как столь долгожданный Тома Трюбле, возвращаясь, не мог миновать улицы Вязов.

Однако Гильемета не только ничего не разглядела, но ничего и не услыхала, кроме ослабленного расстоянием, смутно доносившегося обычного шума кабаков, которые все были расположены вокруг Больших Ворот, стало быть на расстоянии семи-восьми кварталов от тех мирных домов, среди которых находился дом Трюбле.

И Гильемета собиралась уже закрыть форточку, как вдруг откуда-то послышался явственный топот сапог по мостовой. В то же время и посвистывание, в такт шагам запоздалого путника, прорезало ночную тишину.

Гильемета, услышав эти шаги и эту песню, одним прыжком очутилась посреди комнаты, хлопая в ладоши и крича от радости:

— Отец, отец! Не сердитесь! Вот он!..

Она звонко смеялась, настолько же шумная, если не больше, насколько перед тем была тихой и смирной, сидя за иголкой. Так что старый Мало, снисходительный к молодости своей последней дочери, усмехнулся в свою седую и жесткую бороду:

— Да ты его хоть видела, стрекоза? Почем ты знаешь, что это твой брат, а не какой-нибудь другой пропойца, выставленный из кабака?

Но она возмутилась, почти забывая, с кем говорит:

— Тома, — сказала она, — Тома Трюбле, пропойца? Те, кто так говорят, оскорбляют вашего сына и вас вместе с ним, отец!

Она гневно трясла головой, и ее белокурые косы, как неистовые змеи, плясали по спине.

— Тома выставить из кабака? Скорее он сам разгонит весь кабак в один миг! Ведь так, отец? Или вы один во всем городе не признаете своей собственной крови? Уж не позвать ли сюда голландцев за него заступиться?

Она остановилась передохнуть. Но старик не рассердился.

— Ладно, — сказал он, — мир!

Он скорее был доволен. Он чувствовал в ней родную дочь. И чтобы она ни сказала, он горячо любил свою кровь, кровь Трюбле, красную и быстро закипающую. Почти нежно толкнул он круглое плечо, вырисовывавшееся под голубым праздничным платьем.

Для встречи своего брата Тома, которого она обожала так, как каждая сестра обожает своего брата, пока не начнет обожать возлюбленного, Гильемета разукрасилась, как могла.

— Мир! — повторил Мало Трюбле. — И прежде всего поди открой ему, чтобы он не слишком долго ждал, раз ты хочешь, чтобы ему здесь оказывали такие почести!

Она бросилась отворять… И вот корсар сидит во втором кресле, по другую сторону очага, лицом к отцу. А Перрина и Гильемета, замыкая между ними полукруг, сидят, изображая удовольствие на лице и не осмеливаясь рта раскрыть, чтобы лучше слышать мужские голоса — один голос старый, сильный еще и сухой, а другой — молодой и звонкий; оба обменивались вопросами и ответами с той сердечностью, которой надлежит связывать отца и сына. Нет, парень не был виноват в том, что столь придирчивое Адмиралтейство до захода солнца не разрешало экипажу сойти на берег и отправиться, по обычаю, бросить маленький дрек, взятый с судна, на пороге первого же кабака, что возле Больших Ворот, чтобы затем, на том же самом пороге, каждому выпить залпом по полной кружке за здоровье короля. Какой же капитан мог без ущерба для собственного достоинства оставить своих людей, не выполнив как следует этот обряд?

— Так как же, — спросил Мало Трюбле, — ты и впрямь теперь капитан, не достигнув еще и двадцати трех лет?

Но тут Тома нахмурил брови.

— Как сказать! — сказал он, как любят говорить нормандцы: мать его, Перрина, была из Сен-Васта, и Мало, часто заходивший туда во время рыбной ловли, взял ее оттуда. Тома, стало быть, был лишь наполовину бретонцем.

Но Мало, тот ни в какой мере не был нормандцем. Хитрить он не умел, а брал только упрямством; зато уж упрям он был основательно!

— Как сказать! — повторил он слова сына. — Что значит «как сказать»? Я такого языка не понимаю! Капитан ты или нет? Сын, отцу надо отвечать или да, или нет.

Мгновенно вспылив, Тома сжал было кулаки. Но сейчас же укротил себя усилием воли, залившим краской щеки и обагрившим свежий шрам на лбу.

— Отец, — сказал он изменившимся голосом, — вы правы! Но мне самому Жюльен Граве не сказал ни да ни нет…

Глаза Тома Трюбле — стальные глаза того оттенка, который принимает океанская волна под грозовой тучей, — сверкали. В них отражались догорающие угли, и казалось, что зрачки корсара мечут красное пламя.

Также рассердившись, но на этот раз уже не на сына, Мало Трюбле нахмурил свои щетинистые брови.

— Бог ты мой! — сказал он. — А за это чем заплатит Жюльен Граве?

Он направил свои два пальца на рассеченное лицо и руку на перевязи.

— О, — произнес Тома презрительно, — об этом кто же заботится? К тому же, оба паршивца, которые меня ударили, уже на том свете.

— Господи Иисусе! — вскричала Перрина Трюбле, и материнские глаза ее расширились от ужаса. — Скажи, сынок, своей старухе: рука твоя неужто сломана?

Но Тома, у которого гнев остыл, звонко расхохотался.

— Какое! Кость слишком тверда! Голландская сечка об нее зазубрилась. Успокойтесь и вы, мать Перрина, и наша Гильемета тоже: оторвало кожи не больше, чем пистолетной пулей; мяса под ней и не задело… Да не плачьте же! А что касается тех, кто меня убьет, то я вам вот что скажу: их отцы и матери пока что еще и не путали своих башмаков!

Четыре свечи в железном подсвечнике не настолько ярко светили, чтобы можно было с уверенностью разглядеть его широкое лицо, такое красное обычно. Что бы Тома ни говорил, все же он потерял по крайней мере две полные пинты крови. Одни только материнские глаза не обманулись. И Перрина Трюбле, боясь рассердить сына, больше не говорила о нанесенных и полученных им ударах.

Поговорили об отсутствующих, потому что в те времена редкое малуанское семейство бывало все в сборе. Впрочем, Тома незачем было расспрашивать ни о брате Жане, ни о брате Гильоме, ни о брате Бертране, ни о брате Бартелеме; все четверо были, как и он, моряками, и все четверо в ту пору плавали в дальних водах. Из пяти сыновей Трюбле (шестой погиб при кораблекрушении) Тома позже всех покинул Сен-Мало; «Большая Тифена», вооруженная лишь для нападений вблизи европейских портов и никогда не ходившая дальше мавританского берега или Мадеры, не проплавала и трех полных месяцев, как закончила, известным нам уже образом, свою кампанию — гораздо быстрее, чем рассчитывал ее арматор.

Так что Тома, знакомый с обычаями, и не спрашивал новостей про других родных, кроме только трех своих сестер, которые были старше Гильеметы и все замужем: две в Сен-Васте за свояками нормандцами, а третья в Фау в дальних местах, в самом центре нижней Бретани. О последней ни Мало, ни Перрина никогда ничего, кроме неопределенных слухов, не знали. О первых тоже не много бывало известно с тех пор, как Мало, разбитый болезнями и к тому же достаточно обеспеченный долей своих сыновей в добыче корсаров, продал сети и барку и навсегда отказался от рыбного промысла.

— И вот, сын мой Тома, — в заключение сказал Мало Трюбле в ответ на расспросы корсара, — наша большая семья стала теперь маленькой до той поры, пока не угодно будет Владычице вернуть сюда твоих трех братьев. Ничего! Нас четверо, и четыре полные кружки ждут на столе! Это настоящее вино с островов, которое досталось Гильому и Бартелеми, когда они, тому уж скоро семь лет, взяли на абордаж испанский галион. Ты тогда был еще желторотым птенцом. Теперь и у тебя выросла борода. За твое здоровье, сынок!

Встав, Тома чокнулся своей кружкой о кружку отца. В это самое время кто-то снаружи три раза постучал во входную дверь.

IV

Было уже далеко за десять, и на башне Больших Ворот колокол «Хоррема» давно отзвонил к тушению огней. Правду говоря, много малуанцев, нисколько об этом не заботясь, продолжали самовольно сновать по городу, как будто ночь и не наступала. Но эти полуночники, презирающие закон и неоднократные запреты его высокопреосвященства и магистрата, ограничивали обычно свои прогулки одними только кабацкими улицами; Дубильная же улица была не из их числа.

Услышав, что стучат в дверь, и рассудив, что час был неподходящий для приличных приемов и посещений, Мало Трюбле недолю колебался.

И прежде, чем подойти к двери и раскрыть решетчатое окошечко, он спокойно снял со стены висевший там длинный мушкет и зажег у него фитиль.

— Кто стучит? — спросил он, ко всему готовый.

Но в ответ послышался отчетливый голос:

— Ваш кум, дружище Трюбле, ваш кум и сосед, проживающий, вы знаете где, — на улице Викариев.

Удивленный Мало Трюбле убрал мушкет. Тома, стоявший рядом с отцом, взглянул на него вопросительно.

— Открывай! — приказал старик.

В отверстие открытой двери показался высокий силуэт здорового мужчины приятного вида, левая рука которого покоилась на эфесе длинной шпаги. Тома не мог удержаться от удивленного восклицания.

— Ба, — произнес он, разинув рот, — господин кавалер Даникан!

Готье Даникан, господин де Клодоре, младший брат господина де Л’Эпин, сын которого сделался впоследствии маркизом де Ландивизно, маркизом де ла Тебоде и графом дю Плесси д’Алиг, конечно, не был самым богатым среди малуанских арматоров, — далеко нет! — но бесспорно он был самым предусмотрительным, самым смелым и самым удачливым из всех. Младший в семье, хорошего рода, но плохо обеспеченный, отнюдь не желая прозябать в качестве блюдолиза у старшего брата, он смело рискнул своей скудной законной долей, заменившей ему все полученные и ожидаемые наследства, с ранних пор пустив ее в море — все до копейки, — и очень кстати. Он же, видя, что судьба сразу вознаградила его отвагу, повторил то же самое — рискуя на этот раз не только основной ставкой, но и барышом, — потом снова повторил. И все настолько удачно, что менял торговлю на каперство, когда мир сменялся войной, — причем и то и другое обогащало сундуки предприимчивого кавалера. Готье Даникан, несмотря на свою молодость, стал числиться среди самой зажиточной буржуазии Сен-Мало; и надо было ожидать, что богатство его будет все расти и когда-нибудь затмит самые давние и блестящие состояния не только города, но, может быть, и всей области.

Он вошел в комнату, улыбаясь до ушей. Тотчас же четырьмя любезностями, ловко пущенными по четырем направлениям, он угодил всей семье: отцу, матери, дочери и сыну. Теперь он осушал свою кружку, восхищаясь качеством славного вина, некогда взятого на галионе испанского короля.

— Черт возьми, кум Трюбле! Осталось ли у вас достаточно этого чудного зелья, чтобы попить его так, как надо будет пить в день свадьбы вот этой прелестной девочки?

— Всего лишь с полбочонка, сударь.

— Не беда! Тома позаботится о том, чтобы достать новый запас в Руйтеровских камерах!

И давай что есть мочи хохотать, хлопая парня по плечу.

Он болтал в этом роде, много разговаривая и ничего серьезного не говоря. Однако все ждали, прекрасно зная, что умный человек, а кавалер Даникан был четырежды умен, понапрасну не побеспокоит в такой поздний час, чтобы только попить вина с островов да поговорить о том о сем. Готье Даникан действительно, поболтал ровно столько, сколько требовалось вежливостью.

— Кум, — сказал он вдруг, — я не думаю, чтобы тут были лишние, даже если нам захочется вдруг посекретничать, — он посмотрел в сторону Перрины и Гильеметы.

Мало тут же хотел отослать жену и дочь спать.

— Да нет же, — возразил Даникан, — Мало Трюбле, вы меня не поняли. Я ничуть не хочу лишиться удовольствия видеть лицо благоразумной дамы и личико умненькой девушки. Отнюдь нет! Я просто хотел всех предупредить, что надо держать про себя то, о чем я буду говорить, и что то, что я скажу, одинаково всех нас касается, и мужчин и женщин, если только с моей стороны нет ошибки или неразумения.

Он отстегнул и положил свою шпагу на стол, с таким видом, словно хотел расположиться поудобнее для долгого разговора. Потом, опершись на локти и обернувшись на этот раз к Тома Трюбле, он посмотрел ему в глаза — взглядом колючим, как бурав.

— Тома, — сказал он затем без предисловий, — Тома, моряк! Скажи мне откровенно, не нарушая, понятно, клятв и чести: что тебе только что сказал Жюльен Граве, твой хозяин? Что ты ему ответил? И о чем вы между собой сговорились?

Он не спускал глаз с корсара. Трудно было бы лгать под надзором этих глаз, которые вам пронизывали зрачки и шарили у вас в башке, как будто подбирая отмычку к самым сокровенным вашим мыслям.

Но Тома Трюбле и не собирался врать. Гнев его, только что с трудом заглушенный, снова хлынул от сердца к горлу. Сначала он не мог даже слова произнести и начал заикаться. Под стиснутыми кулаками затрещали ручки кресла.

Готье Даникан невозмутимо наблюдал эту ярость.

— Малец, — сказал он, помолчав немного, — успокойся и отвечай мне. Не стыдись и не смущайся! Я уже знаю или догадываюсь, что ты скажешь. Потому что… к чему нам лицемерить… Я видел Жюльена Граве после того, как он виделся с тобой. Так что ничего нового ты мне не откроешь.

Тома Трюбле, у которого под нахмуренными бровями сверкало гневное пламя, подвинул вопрошающее лицо к кавалеру.

— Да, — подтвердил Даникан. — Твой арматор чересчур плутоват: он насмеялся над тобой, не правда ли? Скажем лучше — хотел насмеяться? Ну, сынок, смотри, не сломай кресла! Ты не баба, нечего стонать и кричать. Скажи мне определенно, как обстоят дела? Поставил ты свой крест под контрактом?

— Нет, — выговорил наконец Тома.

— Прекрасно! Ну а по рукам вы еще не ударили?

— Нет еще!

— Слава Богу! Ты, значит, свободен! Эта балда, которая мешкает, чтобы побольше выиграть, проиграет — или я дурак! Теперь поговорим — пора! Эта якобы новая «Большая Тифе на» прогнила насквозь? Я так и знал!.. Какой корабль хочет Жюльен Граве снарядить вместо нее?

— Свою «Галантную».

— Свою «Галантную»? Неужто «Галантную», которая еще старше лет на пятнадцать по крайней мере? Уж ты мне поверь. Мой дед помнит, как ее спускали, а это было при покойном короле, да сохранит его Господь в своем царстве. Черт возьми!

Пропади они пропадом, эти жадюги и скупердяи, которые все норовят на обухе рожь молотить!.. «Галантную»! Да ведь ты, Тома Трюбле, будешь на ней по двенадцать часов в сутки проводить у трюмной помпы, а остальное время молиться своему святому угоднику, чтобы он сохранил тебя от свежей погоды!

Тома только молча пожал плечами. Готье Даникан говорил правду и, видимо, не ждал ни одобрения, ни возражений. Впрочем, он уже продолжал, в то время как все остальные молчали:

— Кроме того, ты этой скорлупой и не будешь командовать. Нет, паренек. Ты будешь ею командовать, это говорю тебе я, если Жюльен Граве еще не решился тебе этого сказать. На этой сверху донизу прогнившей «Галантной» ты будешь помощником, только и всего; помощником, с правом на восемь долей [48]. И знаешь, какого капитана?

Тома Трюбле поднял брови.

— Старого Франсуа Кентена, который за всю свою жизнь не мог выйти из Доброго Моря, чтобы не задеть по пути все суда, какие только стоят на якоре от Равелина до Таларов!.. Да, милый мой, и такому человеку ты будешь подчиняться, ты, Трюбле, который на самого Рэйтера нагнал бы страх! Ты спросишь меня, почему? Потому что Жюльен Граве боится тебя, ему страшно раздуть сверх меры твою храбрость и твою отвагу, потому что он войны не любит, а ты ею чересчур увлечен, на его взгляд. Так и есть!.. Сделай он тебя капитаном, ты бы слишком хорошо дрался, ты слишком бы многих тузил, и тебя бы порядочно тузили. А Жюльен Граве трясется за свое дерево, за свой трос, за свою парусину. Он не прочь заработать, твой хозяин. Но он боится рисковать. А в руках такого петуха, как ты, слишком уж не поздоровится его дереву, парусине и тросу. Вот Франсуа Кентен и будет всегда при тебе, чтобы загораживать от тебя дичь своей благоразумной трусостью. И, будь уверен, он тебя избавит от многих тревог! Например, большие призы уйдут у тебя из-под носа!.. Большие призы, гм… это пахнет порохом, а Франсуа Кентен последит за тем, чтобы избежать перестрелок… Зато ты наверстаешь потерянное на мелкоте. В Зейдерзе селедочников довольно…

Мало-помалу, в продолжение этой речи, кровь отливала со щек Тома Трюбле. И Тома Трюбле, побагровевший было от мужественной ярости, стал теперь мертвенно-бледным, таким бледным, каким его сделали недавние раны — еще бледнее, пожалуй; он даже позеленел — до такой степени, что Даникан, не перестававший за ним наблюдать, скоро решил, что вместо отхлынувшей крови теперь уже только желчь и прочая ядовитая влага бешено струятся по жилам у Тома. И тогда, смело открыв все свои карты, как ему было свойственно, Готье Даникан, господин де Клодоре, судовладелец из Сен-Мало, разом оборвал свое многословие и, встав во весь рост, положил широкую свою ладонь на плечо корсара Тома Трюбле.

— Товарищ! — сказал он. — Поговорили и довольно! Твой Граве, его «Галантная» и Франсуа Кентен — все это для тебя не годится. Мне думается, я прав? Другие люди, другие предложения тебе больше подойдут, я уверен. Что скажешь?

Сделавшись сразу спокойным и внимательным, Тома Трюбле взглянул на Даникана.

— Да! — продолжал кавалер. — Закончу: другие люди — это я, другие предложения — это мой фрегат «Горностай». Брось ты своего скрягу и переходи ко мне! Такие ребята, как ты, мне нужны. А такие арматоры, как я, нужны тебе.

Он посмотрел прямо в глаза корсару и усмехнулся в свой длинный ус, подстриженный по моде последнего царствования, заметив, что Тома Трюбле, только что полный ярости и плохо владевший собой, все же, как только понадобилось обсудить важное дело, разом обрел свою осторожность, свой здравый смысл и даже свою полунормандскую хитрость.

— Как сказать! — произнес он спокойным и ясным голосом. — Господин кавалер, вы, конечно, оказываете мне большую честь. Я не стану отрицать разницы между вашим «Горностаем» и «Галантной» Жюльена Граве. Договоримся, однако же, если угодно, потому что всегда следует договориться. Прежде всего: что именно вы мне предлагаете?

Даникан опустил на стол сжатый кулак.

— Я предлагаю, — сказал он, — тебе, Тома Трюбле, бывшему боцману «Большой Тифены», что на службе у Жюльена Граве, перейти на службу ко мне, Готье Даникану, капитаном, с правом на двенадцать частей, и хозяином, вслед за Богом, моего фрегата «Горностай», вооруженного для крейсерства; каковой фрегат, в девяносто футов по длине киля, несет двенадцать восемнадцатифунтовых орудий и сто человек команды.

Тома Трюбле тоже встал. Он посмотрел на своего отца Мало, потом на свою мать Перрину. После чего снова повернулся к кавалеру Даникану.

— Слово крепкое? — коротко спросил он.

— Крепкое, — молвил Даникан. — И в доказательство — вот тебе моя рука, которая стоит клятвы. Теперь все решено и Бог нам на помощь! Если хочешь — по рукам, не хочешь — не надо. Ни то, ни другое нас не поссорит.

— Пресвятая Дева Больших Ворот! — сказал Тома Трюбле. — По рукам!

Со всей силой хлопнул он по протянутой руке.

V

— Капитан, — произнес кавалер Даникан, — капитан, слушай и запомни то, что я тебе скажу, так как у нас, начиная с завтрашнего дня, больше не будет времени вволю поболтать: я хочу, чтобы наш «Горностай» был в воскресенье готов к походу. Сосчитай по пальцам: у тебя четыре дня в распоряжении.

Тома Трюбле прикинул на пальцах и покачал головой.

— Как далеко подвинулось вооружение?

— Все готово, и фрегат мог бы поднять якорь с первым же приливом, если бы мне заблагорассудилось. Твой помощник разворачивался, как мог. А он человек с большими возможностями, — это Луи Геноле, сын кузнеца, что кует решетки. Ты его знаешь, Тома. Он тебя тоже знает, любит тебя и готов тебе повиноваться.

Старый Мало удивленно поднял голову и посмотрел на судовладельца.

— Луи Геноле? — спросил он. — Маленький Луи помощником? Не слишком ли он молод?

Но Даникан ударил ладонью по эфесу шпаги, продолжавшей лежать на дубовом столе, и шпага издала воинственный звук.

— Молод? — произнес он. — Молод? Ну, конечно, кум! Слава Богу, что он молод. Потому что судьба — все равно что гулящая девка, и только молодые умеют ей вовремя задрать юбку. Эх, Мало Трюбле! Не думаешь ли ты взаправду, что нужны седые бороды, чтобы ходить по волнам, и что только умудренная старость способна на воинские безумства, которые множат наше богатство? Ну, нет! Твой сын и сын Геноле — вот кто мне нужны! И кроме нескольких старых морских волков, которым нипочем взять горошинку с нок-реи в непогоду, мне не надо людей старше этих молодцов на моем «Горностае», потому что когда мой «Горностай», закончив кампанию, вернется в Сен-Мало, он должен быть доверху набит золотом!

Снова ударил он по эфесу своей шпаги и, посмотрев в глаза корсару, снова улыбнулся от удовольствия; глаза эти, словно заранее отражая блеск обещанной добычи, пылали рвением и алчностью.

— Итак, — продолжал кавалер, — докончим наш разговор. Фрегат в полной готовности, способен на любую работу; команда набрана, и ты будешь ею доволен. Впрочем, если тебе на борту что-нибудь окажется не по душе, то у тебя четыре дня в распоряжении, и ты двадцать раз успеешь все перегрузить и все перевернуть. Делай по-своему, это тебя касается. Клянусь Богом, ты хозяин на своем судне. Но смотри, чтобы в воскресенье, с утренним приливом, все были на своих местах. Тот трус, который отрекается!

— Да, — сказал Тома.

Он размышлял. Помолчав, он спросил:

— А место назначения от меня будет зависеть?

— Нет, — молвил Даникан.

Снова наступило молчание. Кавалер вглядывался в лица внимательных собеседников и старался взглядом проникнуть в глубину обращенных на него четырех пар глаз.

— Ба, — сказал он наконец, — другие… и Жюльен Граве в особенности… постарались бы напустить здесь туману — побольше, чем осенью бывает на Ла-Манше… Но чего мне таиться, раз все мы пятеро здесь присутствующих только выиграем, если сумеем молчать? Нет, капитан Трюбле, место назначения будет зависеть не от тебя, так как я его уже выбрал. Но не бойся! Если я выбрал, так, значит, знал, что выбрать. Сын мой, я тебя не пошлю в Зейдерзе ловить селедочников, и чтобы тебя самого там словили. Рэйтер король знает, что делает, когда воюет с Соединенными Провинциями не в Голландии, а в Эльзасе и даже в Германии. Черт возьми, почему мне, худому смерду, не следовать его примеру? И наш «Горностай» не станет стеречь голландских крыс у выходов из их норы. Никак нет! Эти прощелыги кичатся тем, что они «морские возчики», сами себе придумали название. На всех океанах лавируют их корабли, причем с таким гонором, как будто вся соленая вода им принадлежит, и губят пиратством торговлю других стран… Разве я не правду говорю? Я, например, не слышал что-то, чтобы в Вест-Индии было много голландских земель, и все-таки, презирая договоры, всюду развевается трехцветный флаг и дерзко покрывает иные грузы, которые должны бы принадлежать или нам, подданным короля Франции, или нашим друзьям, подданным королей Испании и Англии. Тома Трюбле, ты прежде всего должен прекратить это бесчинство.

— Стало быть, в Индию? — спросил Тома.

— Да, в Вест-Индию, к Антильским островам. Вот куда я тебе приказываю держать курс, как только выйдешь из фарватера. Ты должен бросить якорь у острова Тортуги. Если ты это сделаешь, ты выполнил мое приказание; остальное зависит от тебя. Там хорошенько разберись в обстоятельствах и помни общее мое наставление: опустошать вражеские трюмы и набивать свои собственные.

Снова воцарилось молчание. Нахмурив брови, старый Мало старался представить себе эти почти сказочные Антиллы, куда он никогда не добирался даже в самых отчаянных своих рыболовных предприятиях. Обе женщины слушали в смятении. Дочери уже чудились попугаи, обезьяны и другие неслыханные птицы и звери, населяющие острова, которых Тома, очевидно, привезет десятками; мать, своими материнскими глазами, видела бури, кораблекрушения, людоедов, акул, лихую горячку. Что касается Тома, то он обдумывал про себя слова кавалера, весьма их одобряя. Тома Трюбле был человек осторожный. И Готье Даникан с минуты на минуту все больше в этом убеждался. Постучав недавно в дверь, арматор явился, собственно, за тем, чтобы связать со своей судьбой судьбу храброго молодца, чья недавняя победа наполняла восхищением и гордостью весь Сен-Мало. Но удача, как всегда, баловала Даникана: упомянутый молодец, помимо всего прочего, оказался ловким и хитрым. Каждое его слово служило тому порукой, каждое молчание тоже.

Теперь он осведомлялся, задавая вопросы короткие и ясные.

— Что, сударь, ждет меня там хорошего и дурного? Я хочу знать, чтобы лучше вам послужить, так как мне незнакомы те широты.

Готье Даникан кивком одобрил своего капитана.

— Конечно, ты прав, что расспрашиваешь. И мне бы многое хотелось знать, чего я не знаю, чтобы тебя научить. Не беда! Ты и сам там научишься. Самое важное вот что: в Американской Индии есть, как я тебе говорил, французы, англичане, испанцы, которые имеют право там быть, и голландцы, которые этого права не имеют. Там есть много обширных земель: остров Сан-Доминго, полуфранцузский-полуиспанский, остров Ямайка, уже лет двадцать принадлежащий англичанам, и Куба. Но я тебе назвал Тортугу. Остров этот, как меня уверяли те, кто там бывал, в смысле размеров почти что нуль, и, может быть, Сен-Мало показалось бы на нем теснее, чем в кольце своих стен. Впрочем, кому важны размеры отчего дома? Мы, малуанцы, хорошо это знаем: город наш невелик, а слава о нем гремит повсюду. Точно так же и остров Тортуга превосходит своей известностью Ямайку, Сан-Доминго и Кубу, вместе взятые. Вот почему, сын мой, ты прежде всего бросишь якорь в этом благословенном месте — в настоящей столице Антильских островов, чтобы собрать там справки и обучиться, как ты того желаешь, всем полезным вещам.

Тома, кивая головой, в свою очередь одобрил своего арматора.

— Я полагаю, — сказал он, — что Тортуга эта принадлежит французам?

— Да, — сказал Даникан, — король держит там губернатора: губернатор его величества над островом Тортуга и побережьем Сан-Доминго.

По последним сведениям, какие я имел, должность губернатора занимал господин д’Ожерон, о котором отзывались с похвалой. Это было в 1666 году, когда губернатор Мартиники, мой родственник, приезжал ко двору, чтобы по требованию господина Тюренна дать отчет в своем управлении. С тех пор не знаю… Еще бы! Тортуга — остров французский, может быть, даже в большей степени, чем многие другие земли, подчиненные королю… хотя в тех местах не всегда в точности подчиняются королю…

Тома Трюбле вопросительно взглянул на Даникана.

— Не всегда в точности! — повторил судовладелец. — Пусть это тебя не удивляет, капитан! Тортуга, во-первых и прежде всего, владение и родина корсаров, и притом корсаров отважных среди отважных. Эти ребята имеют право на некоторое снисхождение его величества, и они им пользуются. Поступай, как они, я жаловаться не буду.

Большое и румяное лицо, на котором, как свежая кровь, выступал косой шрам, нарисованный голландской саблей, расплылось неожиданной улыбкой. И Тома Трюбле продолжал расспросы:

— Кто же они, эти корсары с Тортуги?

— Они флибустьеры, — ответил кавалер Даникан. — Флибустьеры! Запомни это слово: флибустьеры! А тех, кто так называется, ты быстро узнаешь…

Кавалер уже встал и пристегивал портупею. Надев шпагу, он проверил, хорошо ли она вынимается из ножен. Несмотря на стражу, дурные встречи не были редкостью в ночном городе. Завернувшись в плащ, Готье Даникан оставил правую руку свободной — на всякий случай…

— За сим, — сказал он, — до свидания, дорогие хозяева, покойной ночи всем вам и да хранит вас святой Винцент, патрон нашего города. Мало, сосед мой, мы попьем другого винца, не хуже этого, когда сын твой вернется с островов. Госпожа Перрина и вы, моя прелесть, целую ваши руки. А тебе, друг мой, скажу: до завтра, если угодно Богу!

И вышел.

VI

Тишина и сон царили теперь в доме на Дубильной улице.

Тома и Гильемета, как и подобает детям, первыми поднялись по деревянной лестнице, ведущей в их комнаты. Перрина последовала за ними. И, наконец, Мало, глава семейства, потушил последнюю свечу в железном подсвечнике и тщательно проверил, все ли в порядке со стороны входа: замок и засовы.

После чего все погрузилось в молчание. Невзирая на это, немного позже, легкий шум возобновился в спящем доме: легкий шум шагов — осторожных и тихих, таких приглушенных, что они не потревожили сон стариков. Желтый луч, падавший из ручного фонаря, осветил нижнюю комнату. Тома и Гильемета — она в нижней юбке, он совершенно одетый, готовый шататься где угодно, — веселые и лукавые заулыбались друг другу. Не в первый раз покровительствовала сестра ночным похождениям брата. Когда ему еще не исполнилось двадцати лет — а Гильемете в то время не было пятнадцати, — уже тогда Тома каждую ночь удирал, чтобы таскаться по кабакам, а также и по другим местам, о которых он не говорил Гильемете. Понятно, не в вечер такого дня — дня, бывшего свидетелем того, как он променял на шляпу с пером и шпагу свой боцманский серебряный свисток, — не в такой вечер капитан Тома Трюбле стал бы вместе с курами укладываться спать, не совершив сначала прогулки по городу и не пожав руку добрым приятелям и однокашникам.

— Ладно же! — сказала Гильемета. — Смотри только не шуми, когда вернешься. Ты узнаешь мое окно? Брось в него горсть песку, я тебя услышу и побегу тебе отворять.

— Экие дела! — беспечно сказал Тома. — Лучше не запирайся на засовы. Я с собой возьму ключ, и все будет в порядке.

— Ну нет! Тут шатается слишком много всякого сброда… Слишком много бродяг, вроде тебя, дурной!

Она засмеялась, погрозив ему пальцем.

— Признайся, ты разве не забирался в чужие дома, разбойник?

Он схватил ее за руки и насильно поцеловал в обе щеки.

— Вредная девчонка! Ты знаешь, что это только ради шутки.

— Как бы не так! — сказала она. — А когда старик Дюге, который этого ведь не знал, взялся за мушкет, так это тоже в шутку один из вас проткнул его шпагой? Ведь это ты был…

— Ты у меня замолчишь?

Он душил ее в объятиях, продолжая покрывать поцелуями ее лицо, одновременно ругая ее и называя потаскушкой.

— Лжешь! — возмутилась она, потом спросила с любопытством: — А эта Анна-Мария, которую ты соблазнял, как ты теперь с ней? Ты к ней пойдешь?

Она презрительно сжала губы.

Анна-Мария Кердонкюф когда-то была ее подругой и приятельницей. Но Анна-Мария поддалась уговорам Тома. Была ли то добродетель или ревность, но Гильемета, ничего не имевшая против того, чтобы Тома был возлюбленным всех других женщин и девок [49], ей не известных, нашла очень дурным, что Анна-Мария стала любовницей Тома.

— Отвечай же! — сейчас же вскипела она. — Пойдешь ты к этому отродью?

Тома поломался.

— Если захочу, — сказал он. — Ты тоже хороша. Чего ты на нее нападаешь? Что она тебе сделала?

Гильемета всем своим видом выразила крайнее презрение.

— Мне? — прошипела она, вытянув губы. — Мне? Анна-Мария? Что бы она могла мне сделать? Или ты воображаешь, что я с ней разговариваю? Святые великомученицы!.. Да ни одна из нас, кто хоть чуточку себя уважает…

Но Тома насмешливо ее прервал:

— Ну да, болтай! Стану я тебя слушать!.. Ты забыла, что вас с ней было водой не разлить. А теперь она у тебя черна как сажа. Это уж не без причины. Вы что, вцепились друг другу в волосы, и тебе верно попало?.. Она больше тебя и толще, Анна-Мария…

В ярости Гильемета со всей силы его ущипнула.

— Мне попало? Мне? Ей-Богу, ты не в своем уме. Да я ей ногтями глаза выцарапаю и заставлю прощение просить, твою потаскуху! Приведи ее сюда, если хочешь ее посмотреть слепую!..

— Тише, крикунья! Замолчишь ли ты, наконец? Покричи еще, и тогда кое-кто другой за тебя возьмется.

Он показал пальцем на деревянную лестницу и расположенную над ней дверь в комнату стариков. Гильемета смущенно опустила голову.

— Дура ты, дура, — ласково сказал он. — Да нет, не пойду я к ней, к Анне-Марии.

— Верно? — недоверчиво спросила она.

— Так же верно, как воскресная служба. Ты же знаешь, тебе я нечасто вру…

— Значит, она тебе больше не нужна?

— Нет! Мне нужна другая…

— О! — сказала она, и радуясь, и сердясь. — Этому я еще могу поверить… Но бабник же ты!.. Ладно, я тебе на этот раз прощаю… Уж очень мне интересно будет посмотреть на рожу той, когда она узнает!

— Она не узнает.

— Как же! Да я сама ей скажу, когда встретимся у колодца!

— Вот сплетница! Уж больно ты любишь шишки да царапины!..

— А сам-то!

Стоя друг против друга, они залились смехом.

Гильемета не могла успокоиться:

— Скажи-ка… Кто это, новая-то твоя?

Но Тома насмешливо свистнул.

— Кто? — сказал он. — А та, к которой я пойду… и которая мне не прожужжит ушей, как ты, болтунья! Ну, теперь довольно. Дай пройти, мне пора… Уже первый час, никого не останется в кабаке!

Она за него уцепилась:

— Скажи кто?.. А то не пущу…

Он поддразнил ее:

— Береги лучше юбку!.. Я сам тебя не пущу…

Красная, как мак, она вырвалась сильнее, чем стоила эта шутка.

— Иди, дурной!.. Вот тоже… видали вы такого пирата?

— Замолчишь ты, балаболка?

Насильно ее поцеловав, он захлопнул за собой дверь.

VII

В кабаке у Больших Ворот матросы Жюльена Граве все еще пьянствовали. Все были налицо. Входящего Тома Трюбле со всех сторон встретили криками.

— Будьте здоровы! — сказал он, отвечая всем сразу. — Вот и я опять, как обещал. Где бы тут присесть?

Он перелез через две скамейки и через стол. Плащ свой вскинул на плечо. Ножнами своей шпаги он задел чей-то стакан и опрокинул его.

— Смотри-ка, Трюбле! — вскричал сидевший за стаканом. — Твоей шпаге пить захотелось.

Трюбле засмеялся. В дальнем углу кто-то, сидевший за столом с несколькими собутыльниками, поднялся с табурета.

— Шпага? — сказал он. — Так, стало быть, мы теперь уже дворяне?

Тома Трюбле, успевший сесть, сразу вскочил.

— Кто меня задевает? — сухо спросил он.

Ho тот предпочел благоразумно промолчать. Тома снова занял свое место. Матросы поднимали вокруг него стаканы.

— Трюбле, матрос! Ура! Выпей за наше здоровье!

Он выпил. И пока служанка подавала новую кружку, он сделал вид, будто портупея ему мешает, и, отстегнув ее, положил шпагу на стол, как при нем это давеча сделал кавалер Даникан.

— Черт побери! — выругался он. — Хочет она пить или нет, а за эту рапиру тоже стоит раздавить стаканчик; это та самая, которую носил покойник Гильом Морван, наш капитан. И поистине он хорошо ею владел.

— И ты тоже! — закричали ребята. — Ура! Этот стакан за рапиру!

Иные сказали: «За рапиру Гильома Морвана», а иные: «За рапиру Тома Трюбле». Довольный Тома ударил рукой по стальному эфесу, по-прежнему подражая Даникану.

— Так-то, — сказал он, поглядывая в дальний угол. — Шпага стала моей, как вы все подтвердили, по праву наследства. И как Гильом ею владел, так буду владеть ею и я — капитан, как и он…

Он громко произнес надменный девиз, который герцогиня Анна высекла на границе своего замка:

— И «кто бы ни роптал — так будет! Я так хочу!»

Послышались новые восторженные крики. Один из рьяных матросов со всей силы ударил кулаком по столу.

— Ура! — завопил он. — Эту чашу за Тома, капитана!

Чей-то голос, трудно было разобрать откуда, спросил:

— Капитан? Да будто бы?

— Да, капитан! — властно сказал Тома. — «Кто бы ни роптал…»

Но никто не роптал, совсем напротив. Во всей кучке матросов с «Большой Тифены» поднялось шумное ликование.

— Правильно сделано! — кричали со всех сторон. — Командуй, капитан! Бей голландцев! Да здравствует король! Тома, бери нас к себе на судно, мы твои люди.

— Черт меня побери, — воскликнул Тома, — если я не заберу вас всех, доказавших свою храбрость!

— Когда ты снимаешься с якоря? — спросил один из самых трезвых.

— Завтра, если захочу! — решительно ответил Тома.

В это время среди тех, кто пил в дальнем углу кабака, разгорелся спор:

— Да сиди ты! — советовал один из них другому, тот самый, что недавно издевался над шпагой Тома Трюбле. — Сиди и подожди немного. Не видишь разве, он пьян?

— Да, — подтвердил еще один. — И смотри, пьяный, он зол как собака. Так же, как его отец, и все в их доме, когда напьются.

Но вставший не слушался товарищей.

— Как собака или кошка — мне все равно. Ты разве не слышал, что он намерен завтра сняться с якоря? Я сегодня же с ним поговорю, и, пьяный или трезвый, он меня выслушает.

— Винцент, ты с ума сошел! Чего ты? Незачем искать ссоры…

— Я и не думаю ссориться. Нет, клянусь Богоматерью, я не ищу ссоры!

Продолжая стоять, он высвободился из рук, пытавшихся его удержать. И, подойдя к столу, за которым сидели ребята с «Большой Тифены», он придвинулся к Тома Трюбле и положил ему руку на плечо.

— Тома! — окликнул он его глухим и немного хриплым, но четким голосом.

Сразу наступило молчание. Человек, обратившийся к Тома, говорил негромко. Тем не менее его хорошо расслышали, может быть, из-за странного его голоса. И как только он его окликнул, все пьяницы тут же прекратили крик и пение, так как для всех стало явной и неожиданной очевидностью, что не время горланить и что должно произойти что-то важное.

Тома Трюбле разом повернулся на своем табурете. Побеспокоенный таким образом в разгаре пьянства и среди своих матросов, он готов был по своей природной вспыльчивости броситься на незваного собеседника. Он вскочил, сжав кулаки.

Но увидев подошедшего и узнав его, Тома сразу утих, расхохотался и снова уселся.

— Вот как? — сказал он. — Это ты, Винцент Кердонкюф? Чем ты там занят в своем углу; отчего не идешь сюда, выпить с нами?

Успокоенная толпа громко выразила одобрение. Один только Винцент Кердонкюф не вторил ей.

— Тома, — сказал он, — ты, я знаю, хороший товарищ, и я тебе благодарен. Но сейчас нам с тобой совсем не время пить, у меня к тебе дело, и важное дело. Ты не сказал ли только что, что завтра, может быть, снимешься с якоря и выйдешь в море?

— Да, сказал.

— Так, значит, нам с тобой надо сегодня поговорить с глазу на глаз, и, если угодно Богу, по-дружески.

Тома, как ни казался он только что горластым и крикливым, на самом деле не выпил и четверти того, что ему надо было, чтобы хоть немножко захмелеть.

— По-дружески? — повторил он еще суше Винцента. — По-дружески? Винцент, приятель, раз это так, а я надеюсь, что это так, на кой черт прерывать наш вечер и уходить из этого места, где вино совсем недурное? Подходи лучше, садись сюда и выкладывай свою историю!

Винцент Кердонкюф отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал он, — это невозможно, Тома. Только мы двое, ты да я, и никто больше, должны знать эту историю. И я тебе повторяю: пойдем со мной куда сам скажешь, но только один, как и я.

Тома, ничего больше не возражая, но так резко, что толкнул стол и опрокинул множество стаканов, поднялся с места.

— Черт возьми! — воскликнул он, глядя на своих матросов. — Я не часто скрытничаю перед этими вот людьми. И все мне свидетели, что и на этот раз, если я играю с ними в жмурки, так не по своей воле.

И, как и следовало ожидать, никто не опроверг его слов, а некоторые даже довольно громко заворчали, причем один даже крикнул:

— Накласть в рот Рэйтеру и всем, кто нам мешает, и здесь, и всюду.

— Ну, ну, тихо! — приказал довольно вяло Тома.

Чуточку язвительно Винцент Кердонкюф выразил ему свое восхищение.

— Приятель Тома, тебя здорово любят…

Готовый, наконец, перешагнуть через стол, чтобы последовать за «своим приятелем Винцентом», Тома Трюбле не забыл опоясаться шпагой — шпагой покойного Гильома Морвана, капитана, — и опять-таки точно таким же манером, как это сделал кавалер Готье Даникан в доме старого Мало…

VIII

Тома Трюбле, шедший впереди, выйдя из дверей кабака, тотчас же остановился и повернулся к следовавшему за ним Винценту Кердонкюфу:

— Ну? — спросил он, готовый начать беседу.

Но Винцент Кердонкюф показал рукой на дальний конец улицы.

— Пойдем дальше, — сказал он. — Здесь слишком много ушей, которые могут нас услышать…

И действительно, Большая улица была веселой улицей. Здесь укрывалась вся ночная жизнь Сен-Мало, здесь, когда погасят огни, встречались и сходились для потехи, безобразий, пьянства и потасовок скверные банды добрых приятелей — ужас мирных граждан и главная забота городской стражи. Широкая и почти прямая улица эта была хороша на вид и ничуть не походила на те опасные закоулки, которые встречаются в других городах и правильно именуются «горячими переулками». Но не всяк монах, на ком клобук. И Большая улица Сен-Мало, хоть и казалась с виду честной и порядочной, однако насчитывала от городской стены до ограды Орденского Капитула десятка два дверей, всегда открытых настежь, ночью и днем, для этих добрых приятелей, постоянно готовых опорожнить бутылку, связаться с девками, зайти в игорный притон и, в конце концов, перерезать друг другу горло.

— Пойдем подальше, — предложил Винцент Кердонкюф.

— Пойдем подальше, — согласился Тома Трюбле.

Они прошли всю Большую улицу до ограды Капитула, затем, повернув направо, прошли улицей Ленного Креста, затем улицей Святого Жана до самой стены Трех кладбищ. Винцент хотел идти дальше, по направлению к северной стене, но Тома решил, что ходьбы достаточно.

— Какого черта! — сказал он. — На мой взгляд, тут уже нет ни злонамеренных глаз, ни злонамеренных ушей.

Действительно, место было совсем пустынное. К тому же здесь кончался обитаемый город; поверх низких домов коротенькой улицы Красной Шапки Кердонкюф и Трюбле могли видеть зубцы башни «Кикан-Груань» и слышать грохот морских волн.

— Говори же, если хочешь говорить! — воскликнул Тома уже насмешливо. — Или ты предпочитаешь перелезть через эту стену, чтобы побеседовать подальше от всякой живой души?

Он указал на кладбищенскую стену, которая была значительно ниже стены Капитула.

— Нет! — сурово ответил Винцент Кердонкюф. — Если ты желаешь меня выслушать, нам будет и здесь хорошо.

— Говори, — повторил Тома Трюбле.

Они стояли посреди мостовой, лицом к лицу. Вокруг, в тени черных домов, тесно прижавшихся друг к другу, было совсем темно. Но кладбища были похожи на три сада, и луна, хоть и стояла низко, струила свои лучи между тисами и ивами. От низкой стены не падало тени, так что улица тоже была освещена. Тома и Винцент, пройдя совсем темными улицами, теперь ясно, как днем, различали друг друга.

И тогда Винцент Кердонкюф заговорил.

— Тома, — сказал он без всякого предисловия. — Тома!.. Сестра моя Анна-Мария… что ты с ней сделал… как собираешься с ней поступить?

Голос его, хотя и хриплый и почти дрожащий от волнения, прозвучал все же со страшной силой. Тома, захваченный врасплох и растерявшись, отступил на шаг.

— Твоя сестра? — спросил он, как будто не понимая. — Твоя сестра? А что? И что общего между мной и ею?

Но Кердонкюф резко придвинулся к Трюбле и схватил его за руки крепкой хваткой.

— Молчи, Бога ради! — закричал он со стремительной и буйной силой. — Молчи, если не хочешь врать! Я все знаю: сука мне все сказала… и в тот день я не пожалел ее шкуры! Я и сейчас не понимаю, почему я ее не убил… Впрочем, все равно: теперь дело тебя касается, а не ее. Тома, ты ее взял и взял невинной. Так отвечай же: как ты теперь намерен с ней поступить?

Он не выпускал рук Тома из своих. Тома, впрочем, и не пытался высвободиться.

— Почем я знаю? — произнес он в замешательстве с досадой. — Почем я знаю, в самом деле? Винцент, выслушай теперь ты меня и не сердись, потому что в этом деле нам с тобой гнев не поможет. Твоя сестра с тобой говорила? Тогда и мне нет нужды молчать. Ну да, я ее взял. Но не силой. Бог ты мой, совсем нет! Клянусь тебе, что, напротив, она была очень податлива. Ты лучше спроси ее, кто из нас за кем первый гонялся. Вот, стало быть, во-первых… Кроме того, я про это дело не болтал. Ни один сосед ничего не знал. Так в чем же беда? Винцент, приятель, подумай о том, что Анна-Мария не единственная, у которой я отнял невинность. Но все они молчали и умно поступали; ни одна не пострадала, и все, кто только хотел, хорошо пристроились. Что тебе еще надо? Твоя сестра сделана из того же теста, что и другие. Оставь ее в покое и не изводись из-за этого. Это ее касается, а тебя не касается ничуть.

Тома Трюбле, высказавшись таким образом, глубоко вздохнул и, довольный тем, что сказал все, что надо было сказать, рассмеялся.

Это была длинная речь. Тома Трюбле совсем не был речист, разве когда злился. А сейчас этого не было. Поэтому он принужден был останавливаться, и умолкать, и пыхтеть от сильного смущения. Винцент Кердонкюф, молчавший и суровый, дал ему договорить; он слушал его, но, пожалуй, не слышал, весь погруженный в какую-то мрачную задумчивость. Оба они все еще были сцеплены между собой: руки одного судорожно сжимали руки другого. Но ни Тома, ни Винцент этого как будто не замечали.

Итак, Тома Трюбле, кончив свою речь, засмеялся. Винцент Кердонкюф, неожиданно выйдя из задумчивости, заметил этот смех и в тот же миг стал похож на быка, увидевшего красную тряпку. Такая ярость потрясла его с головы до ног, что он сделал нечто вроде прыжка, споткнулся и чуть не упал. Трясущийся во рту язык не мог произнести ни звука. Он только заикался, до боли сжимая исступленными пальцами руки смеющегося Тома, который сначала опешил, однако же скоро заартачился.

— Эй! — повторил он, повышая голос, — эй, приятель… Пусти, да пусти же меня!.. Черт возьми, пустишь ли ты меня, скотина?

Началась борьба. Тома, конечно, был сильнее. Но взбешенный человек стоит троих. Винцент не сдавался и не выпускал добычи. Не будучи в силах освободиться, Тома резким усилием схватился за рукоять своей шпаги и снова выругался.

— Будь ты проклят, Винцент! Если ты меня не выпустишь, я тебя убью!

Винцент заметил движение его руки. Он дико вскрикнул, выпустил Тома, отскочил назад и выхватил шпагу, — все в мгновение ока. Обнаженная шпага засверкала под луной. Это был длинный и твердый клинок, хорошая боевая шпага, а не парадная игрушка, каких, впрочем, горожане Сен-Мало и не признавали, оставляя эту роскошь на долю дворян и не считая нужным надевать оружие, когда оно им не было нужно. Тома увидел острие на расстоянии каких-нибудь шести дюймов от себя. Тем не менее он не вынул собственной шпаги из ножен и даже скрестил руки на груди, сделавшись сразу очень спокойным, как всегда перед лицом настоящей опасности. Вытянув руку вперед и согнув колени, Кердонкюф готов был броситься на него. Тома остановил его, засмеявшись снова, но уже по-иному.

— Ну, сударь! — сказал он презрительно. — Твоя сестра порадуется, когда ты меня убьешь!

Кердонкюф отступил на шаг и опустил руку. Все так же презрительно Тома продолжал:

— Если ты хочешь меня зарезать, ладно! Если нет, скажи, чего ты хочешь! Ты меня расспросил, и я тебе ответил. Теперь я тебя спрашиваю, а ты отвечай!

Но Винцент Кердонкюф не в состоянии был сразу заговорить. Он продолжал тяжело дышать и заикаться. Наконец к нему вернулась способность говорить.

— Сестру… — сказал он. — На сестре… женишься ты или нет?

Тома Трюбле по-прежнему стоял скрестив руки на груди.

— И это все? — ответил он холодно. — Это все, что ты желал изречь? Нечего было и огород городить… Женюсь ли я на Анне-Марии, ты хочешь знать? Нет. Я на ней не женюсь. Впрочем, я ей столько же нужен, как и она мне. Между нами кончились всякие глупости. И я тебе уже сказал и снова повторяю: ты, Винцент, в это дело не вмешивайся! Твоя сестра выйдет замуж, за кого пожелает. Она смазливая девчонка, богатая, и, уверен, дурного про нее никто не скажет! Я же ни на ком не женюсь. Такова моя причуда, и это разумно: жениться — не дело для корсара.

Винцент снова поднял руку. Тома снова увидал направленное на него острие шпаги. Но невозмутимо и отчетливо он повторил:

— Нет! Я на ней не женюсь! Нет и нет!

— Берегись, — пробормотал Винцент, дрожа всем телом.

Но Тома начинал терять терпение.

— Берегись-ка сам! — резко ответил он, все еще стараясь сохранить спокойствие. — Берегись, потому что я не люблю угроз. И, клянусь Богом, ты зря мне угрожаешь!..

Почти против воли, Винцент напряг левую ногу и вынес правую вперед, как делают дуэлянты, начиная фехтовать.

Полусогнутая рука его медленно распрямилась, и, так как Тома не отступил, шпага достигла подставленной груди и коснулась камзола.

Тогда они разом вскрикнули. Винцент произнес почти нечленораздельно:

— Женись на ней или умри!

Тома, слишком долго сдерживаемый гнев которого разом прорвался, вскричал, как разрывается граната:

— Убирайся с моей дороги или оставайся тут навсегда!

То, что затем последовало, длилось не дольше минуты.

Винцент сделал выпад, Тома отскочил в сторону, но успел получить царапину в плечо. Шпага Винцента сверкнула красным. Тогда Тома взревел от ярости и, выхватив шпагу из ножен, тем же взмахом отразил рапиру противника, вытянул руку и всадил свой клинок на три фута в правый бок Винценту, который без единого звука повалился наземь, как оглушенный бык.

IX

— Пресвятая Дева Больших Ворот! — вскричал Тома, держа шпагу в руке.

С опущенного к земле острия, капля за каплей, стекала темная кровь. На мостовой лежало, запрокинувшись, тело Винцента Кердонкюф со сложенными накрест руками.

— Пресвятая Дева Больших Ворот! — вторично произнес Тома.

Он машинально вытер окровавленное лезвие. Вложив шпагу в ножны и опустившись на колено, он склонился над своим противником.

— Без сомнения, он умер…

Было похоже на то. Рана была двойная: рапира вошла с правого бока под мышкой и вышла через левое плечо. Кровь текла густым ключом из обеих ран.

— Умер.

Тома, приподнявший покрывшуюся уже мертвенной бледностью голову, выпустил ее из рук. Очевидно, это сотрясение сдвинуло какую-то внутреннюю пружину, потому что посиневшие веки вдруг приоткрылись и в потускневших зрачках слабо затеплилась жизнь. Измученный Тома Трюбле снова склонился к неподвижному еще лицу. Тогда бескровные губы зашевелились, и Винцент Кердонкюф очень тихо заговорил:

— Тома Трюбле, ты меня прикончил. Но я честный человек. Я тебя сам вызвал. Иди же с миром, так как я тебе говорю: ты не повинен в моей смерти.

Он закашлялся, и кровь окрасила его губы; на минуту они стали похожи на губы живого человека. Видя это, Тома заклинал его молчать, так как было ясно, что каждое слово, исходящее из этого кровавого рта, приближает и без того близкую смерть.

Но Винцент все же снова заговорил. Он сказал:

— Тома Трюбле, на сестре моей Анне-Марии ты женишься?

В почти потускневших глазах теплилась жгучая тревога. Тома невольно поднял в удивлении брови. И Винцент ответил на его немой вопрос, с усилием, от которого на окровавленных губах появился черноватый сгусток.

— Да! Я не хотел тебе говорить… И был не прав… отчего теперь и умираю!.. Тома Трюбле, Анна-Мария, сестра моя… она в положении… четыре месяца… и ровно столько прошло со времени твоего отъезда… Тома Трюбле… клянусь Богом, который сейчас будет меня судить… Анна-Мария, сестра моя… Ты один ею владел. Да, кроме тебя, тебя одного… она со всеми хорошо себя держала. Тома Трюбле, женишься ты на ней?

Снова глаза его помутнели. На этот раз Винцент Кердонкюф взаправду умирал. Тома Трюбле почувствовал, как во все тело его проникает большое смятение. Надломленная, растворенная, размягченная воля его не выдержала мольбы этого полутрупа. Последним усилием Винцент Кердонкюф, опираясь обеими руками о мостовую, тянулся к Тома Трюбле, у которого все тело сжимало, как щипцами, от усталости, которой он не мог больше противиться. Тома уступил. Наклонив голову в знак согласия, он произнес:

— Хорошо. Ступай же и ты с миром, Винцент. Потому что, если верно, что у сестры твоей из-за меня ребенок, как ты говоришь, я действительно женюсь на ней, клянусь в том Равелинским Христом и Богородицей Больших Ворот. Иди с миром, Винцент, если ты мне прощаешь от чистого сердца.

— Аминь, — попытался сказать умирающий.

Но ему это не удалось. Второй сгусток крови, больше первого, застрял в горле и душил его. Из обеих ран текло уже меньше крови. Она остановилась, а руки, опиравшиеся о землю, подались, и тело, лишенное поддержки, грузно рухнуло. Легкая дрожь пробежала по его членам. Потом все стало недвижимо.

И Тома, обнажив голову, перекрестился, прежде чем благоговейно начал те немногие молитвы, которые помнил об усопших.

Через час луна, стоявшая теперь высоко, ярко посеребрила все Доброе Море. И Тома Трюбле с городской стены, возвышавшейся над Старой Набережной, искал глазами среди всех этих мачт — целого леса — свой новый фрегат, «Горностай», стоянку которого указал ему Готье Даникан. Он нашел его.

— Так! — сказал он тогда. — С моей стороны, полагаю, было очень умно, что я ударил по рукам с кавалером!

В мощных руках Тома Трюбле бренные останки Винцента Кердонкюфа без особого труда перешли по ту сторону невысокой ограды Трех кладбищ. Теперь, значит, труп был там, где и следует быть трупам. А кусты, в которые Тома его положил, скроют его до поры до времени. Однако же ненадолго. Теперь было не так, как в старину: нынешний магистрат поднимал всякий раз много шума вокруг убитого, хотя бы и честным образом, в открытом бою.

Для Тома Трюбле, оказавшегося, правда, при самозащите, убийцей, это не предвещало ничего хорошего.

Но на темной воде, по которой луна разбросала свое новенькое серебро, четыре мачты «Горностая», перекрещенные десятью реями, покачивались весьма приветливо. И Тома Трюбле, взглянув на них, еще раз улыбнулся.

— Нет, не в воскресенье, — прошептал он, — а завтра же… завтра же, да, с вечерним приливом… если угодно будет моему святому угоднику, я снимусь с якоря!

В это время прозвонил колокол «Хоремма». И час был очень поздний. На песчаном берегу, осушенном отливом, сторожевые псы Сен-Мало ответили колоколу протяжным завыванием. И Тома снова начал креститься, так как ему почудилось, что собаки воют об убитом Винценте Кердонкюфе.

Но собаки, вволю поскулив, замолчали. И Тома Трюбле вздохнул:

— Не повезло парню, упокой его, Господи!

Ибо Тома Трюбле, корсар, не был ни жесток, ни черств сердцем.

Книга вторая КОРСАРЫ

I

Сигнальщик, забравшийся в «воронье гнездо»[50] над фор-брам-реями, обозрев горизонт, нагнулся к палубе фрегата и закричал, держа руки наподобие рупора.

— Земля! На три румба впереди по левому борту! [51]

В общем это составляет четверть от полчетверти окружности — четверть от половины прямого угла, — долю, легко определимую на глаз.

Услышав это, баковый, с топором в руке, бросился с бака к грот-люку, через который также со всей силы закричал, так чтобы всем было слышно — от батареи и до нижнего кубрика.

— Земля впереди, по левому борту! Земля!..

После чего все сбежались, и многие матросы взобрались на ванты, чтобы лучше видеть.

Со времени ухода из Сен-Мало прошло ровно два месяца вдали от берегов. А два месяца на переход в полторы тысячи морских миль, отделяющих остров Тортуга от Сен-Мало, срок небольшой. Это доказывало, что «Горностай» очень быстроходный парусник.

Тем более что Тома Трюбле, получивший от своего арматора и от некоторых старых малуанцев, ходивших в этих широтах, хорошие наставления, постарался выбрать лучший путь, который никоим образом не совпадал с кратчайшим. Обогнув Бретонские острова, он двинулся сразу на юг, миновав Испанию, Португалию и по очереди опознал все африканские острова: Мадеру, Канарские и архипелаг Зеленого Мыса. И только тогда, при попутном пассате, переменил он галсы, направил курс фрегата на запад и пересек океан с востока на запад, оставляя далеко к северу ненавистное Саргассово море, и, наконец, на сорок пятые сутки пристал у одного из Наветренных островов. Какого? Это было безразлично. Еще пятнадцать дней «Горностай» подымался, при переменной погоде, вдоль островов Девы, мимо Пуэрто-Рико и, наконец, прошел Сан-Доминго. Но вот наступил шестидесятый день. И показавшаяся земля не могла быть ничем иным, как Тортугой — конечной целью и завершением длинного перехода.

В это время открылась дверь на ахтер-кастеле, и капитан Тома Трюбле с помощником Луи Геноле вышли оттуда. Они прошли вдоль всей палубы и по трапу правого борта поднялись на бак. Там они оба приложили руку к глазам, чтобы как следует рассмотреть показавшуюся землю. Вокруг, насторожившись, ожидала команда. Трюбле и Геноле были из тех начальников, которых подчиненные уважают.

— Это тот самый остров, — произнес Тома через минуту.

— По-моему, да, — подтвердил Луи Геноле. — Совершенно так описал нам его вид старый Керсэн, который провел здесь четыре года.

Представлявшийся же вид оказался очень отдаленной землей на фоне голубого горизонта; и сама она казалась голубой и почти прозрачной. Но несмотря на расстояние, глаза моряков уже различали зубчатые очертания горной цепи, обрывистой с северной стороны и отлого спускающейся к югу.

— В этих водах, — заметил Луи Геноле, — глаз различает так далеко, что это прямо удивительно. Лопнуть мне на этом месте, если у наших берегов самый зоркий марсовый только бы догадался на таком расстоянии, что там земля!

— Известное дело! — подтвердил Тома Трюбле.

После этого он замолчал и молча продолжал смотреть.

«Горностай» шел полный бакштаг, под всеми парусами, кроме брамселей, которые иногда бывает трудно подобрать достаточно быстро, когда плаваешь в широтах, где часты неожиданные шквалы. С таким вооружением «Горностай» шел со скоростью не меньше восьми узлов, тщательно отмеченных по лагу, и Тортуга постепенно поднималась из воды.

Голубоватая земля становилась зеленой, того зеленого цвета, полного оттенков и бархатистости, которого нигде в мире, кроме Антильских островов, не найти. И среди этой редкостной и прекрасной зелени, истинного очарования глаз, можно было теперь разглядеть много разбросанных белых точек. Вся гора была ими усеяна. И это создавало на бархатном фоне лесов и лугов впечатление тончайших кружев, какие носят знатные господа как нарядное украшение поверх своих шелковых кафтанов.

— Ишь ты! — сказал тогда Луи Геноле, показывая пальцем на остров, — Видно, этот поселок — поселок богачей. То, что там виднеется, — это, очевидно, прекрасные дачи и загородные замки, удобно расположенные на вольном воздухе и приятные для жилья.

— Да, — сказал Тома Трюбле. — А сам город находится ниже, совсем у моря. Вот он появляется, и гавань также.

Видно было только полукруглую бухточку, вдавшуюся в берег, и выстроившихся по краю этой бухточки тридцать или сорок безобразных строений, больше похожих на сараи, чем на человеческое жилье. Но слева внушительно глядела прочно построенная батарея, и огонь четырех ее больших бронзовых пушек должен был хорошо перекрещиваться с огнем из высокой башни, видневшейся справа. Так что порту Тортуги нечего было опасаться вражеского нападения; хоть и слишком открытый с моря, он, при такой защите, готов был в любое время его отразить.

— Лучшего нам ничего и не надо, — решил Тома, все осмотрев. — Луи, изготовься к отдаче якоря и, прежде всего, поубавь парусов. Я вернусь в рубку, ты знаешь за чем.

Геноле кивнул.

— Есть, — коротко ответил он.

Они направились к корме. И капитан вернулся в свою кают-компанию, тогда как помощник взошел на ют у гакаборта, откуда удобнее распоряжаться работой и где надлежит быть, чтобы сразу охватить глазом все десять рей на четырех мачтах.

Сидя в своей кают-компании и приподняв тяжелую крышку капитанского сундука с двойным запором, Тома Трюбле искал среди судовых бумаг самую важную, ту, которую он собирался вскоре представить господину д’Ожерону, губернатору. Так как по последним сведениям, полученным кавалером Даниканом из Версаля, все тот же господин д’Ожерон, что и в 1666 или даже в 1664 году, и до сей поры управлял Тортугой и побережьем Сан-Доминго, на службе у короля и у господ из Западной кампании.

— Кажется, эта, — пробормотал наконец Тома.

Он развернул грамоту. Она была написана на пергаменте и с государственной печатью зеленого воска на двух шнурах. Тома, хоть и плохо, но читать умел. Он начал по складам:

«КАПЕРСКОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

От Людовика Бурбона, а также графа де Вермандуа, адмирала Франции, всем тем, кому сие предъявлено будет.

Как данное нам королем повеление заботиться о защите верных моих подданных и о безопасности морской торговли…»

Потом, пропустив несколько строк:

«… А по сему, дали мы Тома Трюбле, капитану легкого фрегата, именуемого «Горностай», в сто шестьдесят тонн или около того, с такой командой, и столькими орудиями, снарядами, пороховыми и другими боевыми и жизненными припасами, какие для его снабжения понадобятся, власть и полномочия гоняться за пиратами, корсарами и другими бесписьменными людьми, а также за подданными Соединенных Провинций Нидерландов и другими врагами Королевства, их хватать и уводить в плен с их кораблями, оружием и прочим, что у них найдет, в каком бы месте их ни встретил…»

Он остановился, вскинув голову.

— Вот это хорошо!

Снова пропустил целый раздел и прочел дальше.

«…C тем, чтобы упомянутый Тома Трюбле поднимал в бою только свой малуанский флаг, голубой, пересеченный белым крестом, с серебряным шествующим горностаем на червленом поле в вольной части; а равно с тем, чтобы он исполнял сам и людей своих заставлял исполнять морские уставы и регламент его величества лета Господня 1669…»

Сворачиваемый пергамент зашуршал.

— Да, — сказал с довольным видом Тома, — мы по всем правилам корсары.

Луи Геноле, стоя на юте вблизи румпеля, отдавал приказания:

— Нижние паруса крепить! Марсовые наверх!

Его бретонский голос, сухой и в то же время певучий, далеко разносился и ясно был слышен вплоть до верхних брамселей.

— Изготовить якоря!

Вахтенные канониры побежали снять найтовы с якорного каната, тогда как люди наверху носились по пертам под нижними реями.

— Паруса на гитовы! Берегись концов!

На «Горностае» все маневры исполнялись с той скоростью и точностью, которая так восхищает на судах королевского флота.

— Вниз!

Марсовые кубарем слетели по вантам. Нижние паруса были убраны. Командир прошел по палубе до трапа, ведущего на ахтер-кастель, и снял шапку, чтобы доложить:

— Изготовились к отдаче якоря.

На что помощник ответил кивком головы. Его силуэт на юте с правого борта вырисовывался неподвижно и властно. Он был невысок и не очень широк в плечах, а его белые и гладкие щеки и его длинные волосы, совсем черные, походили на щеки и волосы девушки. Но твердый и проницательный взгляд всегда пламенных глаз отнимал всякую нежность у этого молодого лица с чистыми очертаниями.

Несколько позже, в то время, как «Горностай» огибал восточную оконечность Большого Порта, Тома Трюбле присоединился к своему помощнику на юте. И они казались рядом: один — тщедушным ребенком, другой — большим и сильным бойцом. На самом деле один стоил другого, и баковые — все очень послушные, почти робкие — хорошо это знали.

— По-моему, — сказал Трюбле, — здесь будет якорная стоянка. Луи, вели взять глубину.

Один из рулевых вытравил двенадцать сажень лот-линя и закричал:

— Пронесло!

— Не беда, — сказал Трюбле. — Вот недалеко стоит бриг на якоре. Луи, придержись немного.

Сейчас же Геноле привел к ветру.

— Брасопь назади! Полегоньку, под ветер руля!

Фрегат послушно повернул к земле. И лотовый, продолжавший с размаху кидать свой лот, закричал на этот раз:

— Достал дно! Десять сажень по левому борту, десять!

— На якорях, «товсь»! — скомандовал Тома Трюбле и повернулся к помощнику.

— Ступай на бак, я сейчас прикажу отдать якорь, — приказал он ему.

Таков порядок, что помощник должен находиться на носу, когда бросает якорь. Этот момент наступил.

Трюбле, оставшийся один, посмотрел на паруса. Фрегат шел под одними марселями и бизанью, делая уже малый ход. Трюбле решился.

— Взять на гитовы все паруса! — закричал он.

Снова бросились молодцы. По светлой еловой палубе затопали босые ноги.

— «Товсь»! Убирай!

Все три марселя разом сложились, словно три пары крыльев.

— Пошел брасы! Спускайся!

Быстро вытянутые брасы и топенанты заставили реи упасть на свои места под марсами. Тома, довольный, посмотрел на мачты, освобожденные от парусов, и, напрягая голос, чтобы слышнее было канонирам, столпившимся у якорного каната на носу, закричал:

— Хорошо ли изготовились к отдаче якоря? По правому борту! Отдать якорь!

И якорь плюхнулся в воду с шумным всплеском.

Минуту спустя рулевой крикнул Тома Трюбле:

— Капитан! А, капитан! С того вон брига нам вроде как бы вельбот шлют…

II

— На шлюпке!..

Вахтенный, с короткой пикой в руке, встретил положенным возгласом подходивший вельбот. Но с вельбота, длинного четырехвесельного яла, никто не ответил; только один человек встал и в знак мирных намерений помахал шапкой с развевающимися лентами.

Ял уже подошел к борту фрегата. Человек, махавший шапкой, принялся кричать:

— На фрегате!.. Подайте конец!

Хриплый голос звучал чуждо.

Команда, которая оставалась на своих местах, оглянулась на капитана, стоявшего на трапе, ведущем на ют.

Тома наклонил голову, и пока молодцы, скорые в выполнении команды, подавали конец, сам спустился на палубу и пошел встретить ял. Приехавший, ухватившись за конец, карабкался по нему, ловкий, как обезьяна. Тома сердечно, как должно, подошел к нему, едва тот ступил на судно, и протянул ему правую руку, не забывая, впрочем, держаться левой за рукоять одного из пистолетов, заложенных за поясом.

— С прибытием! — крикнул иностранец.

У него тоже за поясом торчало два пистолета: он взял их оба за стволы и протянул Тома Трюбле в знак дружбы и союза. Потом он повторил:

— С прибытием!

После чего началось объяснение.

Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый из-за длинной бороды, которую он красил в ярко-красный цвет на манер некоторых краснокожих, из какого-то дикого и варварского кокетства, был капитаном и владельцем брига, стоявшего близ «Горностая»; этот бриг, довольно жалкий, носил название «Летучий Король» и вооружен был всего лишь восемью маленькими пушками. Слабость уже мало смущала Краснобородого, который привык твердить своей команде, что пятьдесят лет тому назад весьма знаменитый Петр Легран, с четырьмя всего пушками и двадцатью восемью флибустьерами, взял на абордаж вице-президентский галион, на котором было триста девяносто шесть человек и пятьдесят четыре бронзовых орудия. Чем крупнее неприятель, тем крупнее добыча; чем меньше команда, тем больше доля каждого. Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, уроженец Бристоля и флибустьер, часто изрекал эти истины и еще следующую: что умирают только раз, живут только раз, и что надо быть круглым дураком, чтобы отказаться от хорошей жизни, боясь худого конца.

Довольно высокий и толстый, хотя в обоих отношениях значительно уступая громадному Тома Трюбле, он никому не уступил бы в храбрости, решимости и мужественной гордости. И двадцать сражений, превосходно выдержанных на суше и на море, показали всем американским землям, каков человек был Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый.

Тома Трюбле, который обо всем этом ничего пока не знал, не ошибся, однако же, и оценил флибустьера по достоинству. Чтобы почтить его, отыскали в камбузе самое старое вино и подали его в чистом виде в самых больших кружках. Четверти часа не прошло, как уже оба капитана были лучшими друзьями и хлопали друг друга по ляжкам.

— Алло! — вскричал, наконец, Эдуард Бонни, вперяя в Тома Трюбле острый взгляд своих глаз, которые у него были так же черны, как борода красна.

— Алло! Старый товарищ! Такой парень, как ты, да с такой бородой, не приходит к здешним берегам, чтобы собирать какао, табак или кампешевое дерево, разве только чтобы снять их с испанских судов, идущих из Новой Испании. Или я ошибаюсь? Пропади я пропадом, если ты не такой же корсар, как я флибустьер! А корсар и флибустьер могут столковаться и спеться. Ударим по рукам, матрос, и я тебе расскажу, какую штуку мы с тобой выкинем, как честные Братья побережья.

— Посмотрим! — ответил предусмотрительный Тома Трюбле. — Все это хорошо, мой друг! Но что ты толкуешь про испанцев и про Новую Испанию? Ну да, я корсар, и готов с тобой плавать вместе, но только против одних голландцев, врагов короля Франции, а не против других народов, нейтральных, союзных или дружественных. В доказательство вот тебе мое каперское свидетельство. Я был бы пиратом, если бы ослушался. Прочитай пергамент.

— Алло! — закричал Краснобородый. — Что же ты думаешь, я читать умею? Дудки! Но, наплевать! Голландец, испанец, дурак папист, дурак кальвинист, телячья шерсть, бычий волос, да где тут разница? Ты с ума не сошел, приятель? Что же, ты один, один среди всех здешних французов и англичан, будешь показывать спину шайке кастильских обезьян, которые без милости и пощады жгут наши хижины и вешают наших людей, пока не настанет наша очередь вешать их людей и жечь их жилища?.. Клянусь их окаянной Божьей Матерью! Тома Трюбле, малуанский капитан, или ты с нами, или против нас. Если с нами — давай руку. Против — черт меня подери! — я тут же отправляюсь на свое судно, чтобы драться с тобой сейчас же и насмерть!

Не отвечая, Тома отступил на шаг. Краснобородый, переведя дух, начал снова, уже значительно понизив голос:

— Да что там! Тебя смущает этот кусок ослиной кожи? Матрос, когда ты немного поживешь среди нас, ты перестанешь интересоваться друзьями и врагами твоего простака короля. Тебе хватит собственных врагов и друзей. Но оставим это пока что. Все это можно устроить. Господин д’Ожерон, губернатор — ловкий человек, и я не сомневаюсь, что он быстро достанет тебе другое свидетельство, получше твоего, в котором тебе будет дан приказ гоняться не только за голландцами, но и за испанцами. Если так случится, пойдешь ты со мной?

Тома внимательно осмотрел его с ног до головы и смерил долгим взглядом.

— Да, — сказал он затем своим громким и решительным голосом. — Я охотно войду с тобой в компанию, если получу на то разрешение от господина д’Ожерона, которого я сегодня же хочу посетить. Но что это за комбинацию ты мне предлагаешь, и какое еще свидетельство мне могут дать, кроме этого?

Тогда Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, залился звонким смехом и пустился в подробные объяснения.

Не с сегодняшнего дня началась эта бесконечная война между Флибустой и испанскими колониями в Новой Индии. Давно уже, лет пятьдесят назад, если не больше, никого уже нет в живых, кто бы мог вспомнить, когда именно, буканьеры, то есть охотники за буйволами, сами подвергшиеся жестокой охоте со стороны испанцев на собственной охотничьей территории, впервые отомстили за себя, в свою очередь напав на испанцев и учинив страшную резню. В те времена, предшествовавшие настоящей Флибусте, буканьеры — люди дикие и простые, принужденные к войне грубым нашествием, — не заботились еще ни о политике, ни о дипломатии. Им мало было дела до того, что их враги — подданные католического короля. Они не задумывались над тем, что сами они — подданные христианского короля. Их притеснениям они отвечали тем же: око за око, зуб за зуб; их били, они убивали, остальное их не касалось.

Но однажды положение вещей несколько изменилось. Повоевав достаточно долго и на суше и на воде и привыкнув иметь дело все с одним и тем же противником — испанцами, — флибустьеры, преемники и последователи буканьеров, неоднократно испрашивали и получали помощь и одобрение различных народов Европы, последовательно враждовавших с Испанией. То были, в разное время, народы: португальский, зеландский, английский, но особенно часто, и почти неизменно, французский, ибо французы много лет подряд оставались самыми упорными врагами испанцев. К тому же флибустьеры не забывали, что они сами большей частью были французами, пока не сделались флибустьерами. И некоторые из них надеялись вернуться на старую родину, как только составят себе состояние. Так что, после множества приключений всякого рода, они все решились просить себе для убежища Тортугу у французского губернатора, господина кавалера де Пуанс, который начальствовал в то время над островом Святого Христофора в качестве генерала Мальтийского ордена.

Так теперь обстояли дела во Флибусте. Более зависимая, чем раньше, полностью подчиненная воле короля Франции, она все же пользовалась многими вольностями. И среди последних самой ценной для нее было право сражаться во всякое время с собственными врагами, даже если они уже переставали считаться врагами короля Франции в силу какого-нибудь мирного договора, подписанного где-то там в Европе.

В подобных случаях обязанность губернаторов Тортуги состояла в том, чтобы каким-нибудь образом сохранить видимость законности.

Господин д’Ожерон довел до совершенства необходимые для этой цели приемы, которые у разных его предшественников уже были достаточно изощренными. В текущем тысяча шестьсот семьдесят втором году он применял следующее: выдавал корсарам каперские свидетельства, написанные от имени короля Португалии, в то время воевавшего с Испанией, — безусловно подлинные, которых у него был неисчерпаемый запас. Бог его знает откуда.

— То же самое он сделает и для тебя, Тома Трюбле, — сказал в заключение своего объяснения англичанин — флибустьер Краснобородый. — Не сомневайся в этом и отправляйся к нему поскорее. Для начала тебе надлежит отсалютовать ему семью пушечными выстрелами, как полагается. Я же вернусь на своего «Летучего Короля», а с тобой давай сговоримся сняться послезавтра, с восходом солнца. К чему терять время? Одного дня тебе хватит на приемку воды и провианта, потому что наш поход продлится не больше двух недель.

В то время, как вельбот англичанина отваливал от борта «Горностая», загремел первый салют.

И Краснобородый, сидевший на руле, весело мотнул красной бородой — на борту этого окаянного малуанца не мешкали, чтобы притащить все, что нужно для выстрела.

Между тем Тома Трюбле и рядом с ним Луи Геноле смотрели в сторону порта. При звуке выстрелов жители, выйдя из домов, собрались на берегу. Вскоре один из них, лучше одетый и в шляпе, украшенной перьями, отделился от других и подошел к самому морю.

При последнем выстреле он поклонился, сняв шляпу. И ребята с «Горностая» больше не сомневались в том, что это, как и было на самом деле, господин д’Ожерон, губернатор короля и господ из Вест-Индской Компании над островом Тортуга и побережьем Сан-Доминго.

III

— Знайте же оба, — объяснил капитан Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, обращаясь к Тома Трюбле и его помощнику Луи Геноле, — знайте, что меньше чем в четырехстах милях отсюда на вест-зюйд-вест, если пройти Ундуэрденским проливом и миновать остров Ямайку, открывается и врезается в материк залив, весь покрытый островами и называемый Гондурасским заливом. Неподалеку оттуда находится страна Кампече, которая составляет часть богатейшего королевства в Новой Испании, полного золота, серебра, кошенили, драгоценных деревьев, превосходного табаку и того самого какао, из которого делают шоколад, целебный напиток.

Здесь находятся цветущие города и укрепленные порты, из которых главным является Веракрус. И, конечно, нам в таком виде, каковы мы сейчас, имея всего два судна с едва ста шестьюдесятью матросами, было бы опасным и тяжелым предприятием атаковать один из мощных городов. Я все-таки предложил бы вам это, не будь ничего лучшего, и я уверен, что вы бы согласились, зная, что вы люди, достойные Флибусты. Но, слава Богу, нам незачем подвергаться такому риску, чтобы как следует обогатиться. Так вот, слушайте меня оба: в глубине этого Гондурасского залива находится устье реки, которую мы, авантюристы [52], называем рекой Москитов. Так вот, в этой самой реке, которая вполне судоходна, испанцы каждый год вооружают и экипируют гукар в семьсот или восемьсот тонн, годный для всякого рода транспорта, и паташу для защиты гукара и для самостоятельной перевозки более ценных и менее громоздких товаров, которые предпочитают не грузить на гукар, например, драгоценных металлов. Вам, конечно, известно, что гукары — это большие суда с тупым носом и кормой, впрочем довольно хорошо вооруженные, как это нужно, а паташа — это просто дозорный или сторожевой фрегат. Что касается случая, который нас интересует, то мне известно, что в этом году гондурасский гукар несет пятьдесят шесть орудий, а паташа всего сорок, но большого калибра. Всего девяносто шесть пушек против наших двадцати восьми. Стороны, можно сказать, почти равны. На нашей будет перевес, если, как я надеюсь, мы захватим сначала гукар, а потом паташу, попав на них порознь и не разъединяясь сами. Таков мой план.

— Он нас устраивает, — ответил без колебания Тома Трюбле, говоря за себя и за Луи Геноле.

После чего Краснобородый, покинув «Горностай», возвратился на своего «Летучего Короля». Затем оба судна, снявшись с якоря, вместе отошли от острова Тортуга.

Теперь они стояли у острова Роатана, одного из островов Байя, чтобы пополнить запас воды и не пропустить выхода паташи и гукара, которые должны были, выйдя из устья, приблизиться к Роатану, прежде чем подняться к северу, чтобы обогнуть мыс Коточе, что является самым коротким путем в Европу. И Тома Трюбле вместе с Луи — в своей кают-компании, с глазу на глаз, — кончали свой полуденный обед, состоявший из солонины, очень жесткой, сушеных турецких орехов, которые моряки называют фасолью, и сухарей, еще тверже мяса. Закончив есть, Тома, добрый католик, запел хваление Захарии, потом Magnificat. А Луи, ему подпевавший, добавил еще Miserere. Они поступали так, как принято поступать на всех христианских корсарских судах, чтобы освятить всякую трапезу. Помолившись оба таким манером, они дружелюбно взглянули друг на друга.

— Нравится мне это, — сказал капитан. — Когда поешь такие песни, что поют у нас в церквах, то родина кажется ближе.

— Да, — сказал Геноле.

Он больше ничего не прибавил. Лоб его озабоченно нахмурился.

— Что с тобой? — спросил Трюбле, внимательно глядя на него.

— Ничего.

— Будет! А я тебе говорю — что-то есть.

— Да нет же.

— Есть! И, разрази меня Бог, по-моему, нам с тобой нехорошо таиться друг от друга.

— Ладно, — сказал Геноле. — Если ты так дело повернул, так я тебе расскажу. Потом сердись, если хочешь. Со мной то, что, по-моему, все это предприятие негоже для добрых католиков. Тома, капитан… послушай… и после сам поразмысли: мы с тобой честные и добрые католики, так что мы тут делаем в компании с этим англичанином, нехристем, наверное, и гугенотом, если не хуже? Зачем нам гнаться за испанцами и драться с ними, добрыми и честными католиками, как и мы, и подданными короля, у которого с нашим королем сейчас дружба. Порядочное ли это дело? А потом кто для нас, малуанцев, привычные враги? Кто поклялся в случае, если им удастся захватить наш город, не оставить в нем камня на камне, чтобы отомстить за все поражения, которые они терпели при своих набегах на нас? Ты знаешь кто, Тома? Это англичане, а вовсе не испанцы. И раз ты требуешь, я тебе скажу откровенно: не нравится мне видеть у себя на траверзе английское судно в дружбе с нами.

— Терпение, — сказал Тома Трюбле. Он налил себе и своему помощнику две полные чаши того рома из сахарного тростника, который продается по всей Америке и которым они запаслись в Тортуге.

— Терпение! — повторил он. — Сперва выпей-ка это!

И сам опрокинул свою чашу.

— Луи, милый мой, — начал он, — я не сержусь и с тобой согласен. Англичане? Ты думаешь, я их больше твоего люблю? Придет их черед, будь покоен, служить мишенью для наших пушек. Но пока что же делать, как не стараться прежде всего обогатить нашего арматора и самим обогатиться. Теперешний наш поход нам в этом поможет. Не все ли нам равно, будут ли такие-то гугенотами, а такие-то католиками, эти врагами, а те друзьями, раз у нас есть против них каперское свидетельство, по надлежащей форме составленное? Эх, будь что будет! И пусть скорее наступит день, когда мы сами будем арматорами, судовладельцами, вольными поступать, как нам заблагорассудится, и драться, с кем пожелаем!

Он снова наполнил обе чаши. Но Луи Геноле пить не стал.

— Ну, что с тобой еще? — опять спросил Трюбле. — Говори, приятель, и облегчи свое сердце!

Тогда помощник понизил свой голос.

— Тома, — сказал он, бросая направо и налево нерешительные, пожалуй, даже робкие взгляды, — Тома, ты хорошо и смело говорил. Но не забудь, что нечистый умеет расставлять нам соблазнительные ловушки. А это разве не одна из них? Святая Анна Орейская! Послушай меня, Тома…

Он еще более понизил голос, и Тома вдруг вскочил и с беспокойным взглядом ухватился обеими руками за святые образки, висевшие у него на шее.

— Послушай меня, Тома. Я тогда еще был совсем мал, мать моя повела меня раз на паломничество в Плугену. Тому уже лет двенадцать. Дело было осенью, и начинало темнеть. Плугена, если знаешь, высоко в горах, среди леса. Там есть речки, много речек. Но их почти не видно, такие они узкие, сжатые прибрежными дубами и кустарниками, растущими между дубов, и мхом, стелящимся под кустарником. Я тебе все это рассказываю, чтобы ты хорошенько понял, что можно упасть в эти речки, и не подумав даже, что перед тобой вода.

Так вот! Моя мать, стало быть, тащит меня за руку, не по слишком-то проторенной тропке, в самой глубине леса. И уж чего-чего, а наверно, в том лесу леших было немало. Но все-таки мне не было страшно, совсем не было страшно, можешь мне поверить… да, по правде сказать, нам с тобой сейчас страшнее… и это потому, что мать моя была женщина отважная. Держась за ее руку, я бы пошел хоть на шабаш колдуньи, если бы не уважение мое к моим заступникам, святому Иву и святому Людовику…

Но погоди! Вдруг мать моя останавливается и не движется больше, обратившись, как бы сказал наш священник, в соляной столб. Я на нее смотрю и вижу, что она прислушивается. Я тогда тоже начинаю слушать и слышу… Тома! Так же верно, как мы здесь с тобой вдвоем… я слышу: плюх! плюх! плюх!.. Да, как будто белье полощут…

Тома перекрестился нервным движением.

— Русалки? — спросил он, побледнев.

— Знал ли я тогда, — сказал Геноле, — что такое русалки? То были они, однако же, да. И вот как я в этом убедился: сейчас же мать моя выпустила мою руку, сделала шаг вперед, другой, третий, наклонилась, словно вглядываясь в даль, потом одним прыжком отскочила и, схватив меня снова за руку, бросилась бежать со всех ног, торопя меня, что есть мочи, прочь от того места, куда мы шли, не смея ни продолжать нашего пути, ни даже оглянуться назад. Все остальное случилось как по-писаному.

— Она скончалась в том же году? — спросил Трюбле.

— В тот же месяц, — ответил Геноле. — Ты видишь, это верно были «они», стирали, должно быть, ее саван при лунном свете… Теперь вот что я тебе скажу, и это ты запомни, Тома Трюбле, капитан! Конечно, я был в ту пору клоп, да еще, пожалуй, самый несмышленый на нашей улице, а все-таки, услышав русалочий «плюх, плюх, плюх», я помню, что, как и сейчас, ощутил между лопатками и оттуда сверху донизу, по всей спине… холод, который пронизал меня вдруг до мозга костей, такой холод, что зимняя изморозь после него показалась бы горячими угольями… Да! Вот так и в то утро, в утро нашего прихода к Тортуге, как только я увидел этого Бонни Краснобородого, да разразят его Господь и святые угодники… и каждый раз, как после того дурного утра, этот самый Бонни Краснобородый всходил к нам на корабль-так вот опять, так же ясно, я снова почувствовал тот же страшный холод, не забытый мной с самой той русалочной ночи, тот же холод смертного греха или смерти, тот же холод осужденной души и погибели. Тома, Тома! Все это приведет к большой беде!..

Тома Трюбле снова дважды перекрестился. Он думал.

— Ба! — сказал он наконец. — Будь что будет! Все-таки разница большая между русалками — опасными, как всем известно, привидениями, до такой степени, что никто никогда не мог их увидеть и остаться в живых, и тем, про кого ты говоришь, — человеком из мяса и костей, который каждый день видит много всякого народа и никому не причиняет этим вреда.

— Как знать! — сказал Луи Геноле. — Если предположить, что это злой дух и что всюду, где пройдет, он оставляет как бы некое проклятое семя, то, может быть, это семя не сразу произрастает.

— Луи, — сказал Тома, — ты очень набожен, я за то тебя люблю. Но здесь мы не у себя и, кроме как в наших краях, где бродят колдуны-оборотни, никогда, никто и нигде не встречал злых духов, которые бы жили настоящей жизнью. Тем паче злых духов, которые бы принимали вид честных капитанов-корсаров, с кораблями, пушками и командой, ищущих помощи и союза для захвата добычи, им самим непосильной.

— Ладно! — сказал Луи Геноле. — Я буду рад, если ошибался, и буду рад, если от Краснобородого нам ничего не будет, кроме добрых испанских монет.

В то время как он договаривал эти слова, отдаленный и глухой пушечный выстрел легонько качнул на киле «Горностай». В один миг капитан и помощник вскочили и выбежали из кают-компании. Пушечный выстрел был условлен между ними и Краснобородым, чтобы дать знать о выходе паташи и гукара.

Тут же матросы начали лазить по вантам среди мачт; каждому хотелось первому увидеть врага, пока еще невидимого. Но Тома Трюбле разом остановил начинающийся беспорядок одной своей командой, крикнув полной грудью:

— Боевую тревогу пробить!

IV

Нельзя было назвать это большим или очень упорным сражением. Правда, гукар и паташа вдвоем насчитывали втрое больше пушек, чем могли выставить сообща «Горностай» и «Летучий Король». Да и порознь каждый из них все еще был гораздо сильнее обоих корсаров, вместе взятых. Но можно по-разному сражаться. Испанцы — народ мирный, горожане, купцы или торговые моряки не слишком-то умели владеть оружием и полагались только на отряд солдат, имеющийся на борту. Солдат этих было немного. К тому же пляшущая палуба корабля была менее им привычна, чем их неподвижный пол, который моряки называют «Коровьей палубой». Это отразилось и на их огне. Наоборот, корсары стреляли чудесно. Гукар, жестоко обстрелянный своими двумя противниками, сдался в мгновение ока. Паташа, увидев это, хотела уйти в открытое море. Но «Горностай», лучший ходок, настиг ее в то время, как «Летучий Король» сменял команду на первом призовом судне. И тут матросы Трюбле оценили по достоинству умение своего капитана. В самом деле, Тома, оставаясь все время за кормой испанца, подвергся огню из одних только ретарадных орудий, а сам, то спускаясь, то приводя к ветру, раз за разом расстреливал ее бортовыми залпами. Попав в такое положение и не смея подражать тактике корсара из опасения быть взятой на абордаж, паташа скоро примирилась со своей судьбой. Не прошло и двадцати минут, как поспешно стали спускать кормовой флаг Кастильи и Леона. Тогда «Горностай» обогнал сдавшегося врага и пристал к нему нос к носу, из осторожности. Тома, перескочив на борт своей добычи, принял шпагу побежденного капитана, стоявшего среди пяти или шести десятков убитых, растерзанные внутренности которых устилали шкафут.

Начался дележ добычи.

Оказалось, что на борту гукара победителям досталось двадцать тысяч стоп бумаги и большое количество полотна, саржи, сукна, тесьмы и других материй. Все это стоило денег. Но корсарам трудно было этим воспользоваться. Поэтому на «Летучем Короле» решили побросать за борт все, что они завоевали ценой собственной крови, ибо многие из них были ранены, а иные убиты. Напротив, паташа оказалась загруженной одним чистым серебром в слитках. И хотя его было меньше чем они ожидали, все же эта добыча была гораздо ценнее и удобнее для сбыта.

Тогда среди команды малуанцев разгорелся спор. Одни, основываясь на договоре, заключенном «Летучим Королем» и его капитаном, хотели оставить англичанам часть слитков, приходящуюся на их долю. Другие, ссылаясь на то, что «Горностай» один атаковал и захватил паташу, считали, что с «Летучим Королем» надо произвести раздел одного только гукара, взятого соединенными усилиями обоих корсаров.

Слово за слово, спор перешел в ссору и чуть не кончился еще хуже. С обеих сторон послышались угрозы. Между тем Тома Трюбле и Луи Геноле все еще оставались на борту паташи, где приводили в порядок добычу и запирали пленных в надежное место.

Вдруг, когда меньше всего этого ожидали, на «Горностае» раздался пистолетный выстрел. Луи Геноле, следивший в это время за тем, чтобы люк, куда столкнули ватагу еще целых и невредимых испанцев, был хорошо задраен, поднял голову и навострил уши. Тома Трюбле, более подвижный, выскочил из трюма, наполненного серебряными слитками, где он был занят оценкой добычи, и побежал по трапам на фор-кастель паташи, чтобы лучше разобрать, что происходит на борту его фрегата.

Он действительно разобрал; он разобрал, что экипаж разделился на два лагеря и готов перейти в рукопашную. Стрелявший, едва не задевший своего товарища, стоял посреди палубы, а пистолет еще дымился у его ног, так как он бросил его, торопясь обнажить палаш.

— Эй, вы! — крикнул Тома Трюбле. Перепрыгнув с бака на бушприт, с бушприта на блинд-рею, пользуясь каким-то топенантом, обрубленным снарядом, на котором он раскачался, как на качелях, чтобы, зацепившись за снасти, в две секунды оказаться на собственном борту, он попал в самую гущу свалки. Ему надо было быть, если можно так выразиться, хорошим канатным плясуном, так как оба судна, все еще связанные несколькими энтер-дреками, просто стояли на плаву друг возле друга, но не были хорошенько сошвартовлены. Так что команда, увидев вдруг своего капитана ближе, чем ей того хотелось, была поражена и удивлена. Стрелявший, который только что орал и махал высоко поднятым палашом, первый опустил руку и замолчал, оставшись с разинутым ртом.

— Что это? — сказал Тома. Он побледнел от сдерживаемого гнева. Но овладел собой. За три с лишним месяца, протекших со времени выхода из Доброго Моря и до сегодняшнего сражения, которое было первым сражением «Горностая», на его корабле ни разу не поднималось мятежа. Так что матросы, хоть и хорошо знали своего Трюбле и чувствовали, что он сумеет, когда понадобится, наказать как должно, никогда до сих пор не имели случая убедиться в его строгости. Они приготовились к худшему и сначала готовы были успокоиться, видя его таким бесстрастным и не возвышавшим даже голоса.

— Что это? — повторил Тома Трюбле все тем же сдержанным голосом.

Кто-то, успокоенный этим хладнокровием, решился выступить немного вперед и разъяснить положение вещей. Он был из того лагеря, который требовал раздела с англичанами всей добычи. Стрелявший матрос был из другого лагеря. Слыша объяснения своего противника, матрос этот, забыв даже вложить в ножны свой палаш, также выступил вперед и начал возражать.

Тома Трюбле, слушая их, казалось, не сердился. Однако же он не ответил ни слова ни тому, ни другому. И оба, обеспокоенные таким молчанием, скоро начали запинаться и, наконец, умолкли.

Тогда Трюбле, взглянув на них, спросил:

— Это все? — Они утвердительно кивнули головой, испытывая все больший страх, и не без основания.

Не без основания! Ибо Тома, не шелохнувшись ни вправо, ни влево, обеими руками взялся за рукоятки обоих пистолетов, заложенных у него за поясом. И вдруг, выхватив их разом и направив в обе стороны, он выстрелил из них обоих так быстро, что послышался один лишь звук, и так метко, что оба матроса с раздробленными черепами упали.

Тогда Тома Трюбле, скрестив руки, отступил к груде коек и, опершись на нее, повернулся лицом к своему экипажу. Никто не шелохнулся, и все смотрели на него с ужасом. Он вскричал:

— Ребята! Я убил двоих! Я убью и двадцать, и сорок! Но знайте, что пока я жив, я не потерплю на своем судне ни одного смутьяна! Мой пистолет не погрешит против всех, кто погрешит против меня. Все по местам! А что до раздела добычи, то я один над ней хозяин и сам решу, как мне заблагорассудится.

Оба трупа валялись в крови. Он указал на них пальцем.

— Эту падаль сейчас же повесить за шеи к реям! Так каждый узнает мой суд, скорый и справедливый. Ступайте!

Матросы не стали мешкать.

Тома Трюбле, оставшись один на палубе, поднял сначала глаза, чтобы самому посмотреть на то, что он назвал скорым и справедливым судом. В таком положении и застал его Луи Геноле, в свою очередь возвратившийся с призового судна, на котором сменил, как должно, команду.

Гнев Тома походил на те спокойные реки, уровень которых поднимается понемногу, незаметно для глаз, и которые, однако же, вздуваются сильнее, чем стремительные потоки, и, наконец, разливаются с большей яростью и заполняют землю широко и надолго. Так и теперь, гнев Тома Трюбле продолжал усиливаться и расти, хотя всякий признак мятежа уже испарился. И когда Луи Геноле, подойдя к нему, счел наилучшим выразить свое одобрение словами:

— Конечно, ты правильно поступил!

Тома ответил ему только каким-то глухим рычанием:

— Молчи!

И помощник замер рядом с капитаном, не смея дышать. Лишь спустя долгий промежуток времени, Тома, обуздав свою ярость, смог произнести несколько слов, обращаясь к Луи:

— Как ты думаешь? Не лучше ли было бы повесить их дюжину?

— Брось! — сказал Луи. — У нас всего-то сто человек. К тому же они храбро сражались сегодня и заслуживают снисхождения. Не забудь, что они бунтовали не против тебя.

— Черт возьми! — закричал Трюбле, — Если бы это когда-нибудь случилось, то я бы вот этой самой рукой поджег бы крюйт-камеру.

— Ладно! — одобрил Геноле спокойно. — Однако же как ты решил относительно раздела добычи? Видишь, флибустьер подымает паруса и направляется сюда.

Он прибавил сквозь зубы:

— Я говорил, что этот паршивец принесет нам несчастье!

Он перекрестился. Тома Трюбле размышлял.

— Относительно раздела добычи вот как, — сказал он наконец. — Она нам одним принадлежит, так как мы одни ее добыли. Но, с другой стороны, Краснобородый нами руководил в этом деле и должен быть за это вознагражден. Поэтому вот как я поступлю: одну треть этого серебра мы оставим нашему судовладельцу, одну треть нашему поставщику, рассчитав, сколько мы истратили в Тортуге и в других местах. Остающаяся треть — треть наша с тобой и наших людей; из нее я оставлю только твою и мою долю, а все остальное отдам англичанину вместе с самой паташей в придачу. Это ему будет хорошей платой за труды, а нашим ребятам хорошим наказанием за их мятеж. Поэтому, если хотят разбогатеть, им надо будет еще посражаться.

Так и было сделано, как сказал Тома Трюбле. И никто не посмел ворчать на «Горностае». Все прочие немало восхищались. Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, довольный своей долей, повсюду расточал похвалы малуанцам, а больше всего их начальнику. Вся Флибуста узнала об этом деле. И с этого дня началась великая слава Тома Трюбле, которая скоро распространилась на все Антиллы.

V

За один этот 1672 год «Горностай», крейсируя туда и сюда по всем вест-индским водам, не без пользы для себя захватил четыре голландских коммерческих корабля, а именно: «Крокодила», груженного какао, захваченного у побережья Курасао, «Мозу», полную кружев и других изделий, которую он захватил, когда она шла из Нидерландов, «Драка», возвращавшегося в Роттердам и попавшегося Тома Трюбле недалеко от Пуэрто-Рико, и «Мартена Харпетсзона Тромпа», который принужден был спустить флаг ближе, чем в миле от острова Орубо, где он, конечно, мог бы найти поддержку, так как этот остров принадлежал Соединенным Провинциям. Впрочем, надо признать, что на двух последних кораблях добыча была невелика. Но «Горностаю» больше посчастливилось при захвате пяти испанских кораблей. Он захватил: «Город Кадикса», полный табаку и серой амбры, который всего три дня как отошел от Сан-Франциско на Кампече и проходил Флоридским проливом; «Дорадо», представлявший собой просто большую баржу, но сильно нагруженную кошенилью, ценным и негромоздким товаром; «Милость Божию», вышедшую из испанской Малаги и везшую в изобилии андалузские вина и всякого рода материи в Сан-Кристабаль де ла Гавана; «Эспаду», груженную ценным лесом, а также имевшую некоторый запас серебра в слитках, добытого в мексиканских рудниках; и, чтобы закончить самым лучшим, — «Армадилью» — фрегат, вооруженный двадцатью четырьмя пушками и защищавший в устье реки Ача четырнадцать баркасов, ловивших жемчуг, которым Тома Трюбле также завладел. Действительно, добыча жемчуга была здесь очень велика; испанцы разрабатывают этот промысел с помощью индейцев-водолазов, которые находятся у них в рабстве, и добычу свозят в Картахену Индийскую. Промысел этот длится с октября по март, так как в эти зимние месяцы ветры и течения слабеют на всем этом побережье. Вот почему Тома Трюбле поторопился напасть на «Армадилью» в феврале, к концу ловли. И, таким образом, досталось ему много жемчуга: несколько мер маленьких жемчужин и не так много крупных, но в достаточном количестве, чтобы составить весьма значительное состояние. Когда «Горностай» после такой удачи возвратился к Тортуге, многие были восхищены, и больше всех господин д’Ожерон, губернатор. Он сам, впрочем, находил в этом свою выгоду, так как, выдав кораблю одно из каперских свидетельств, он получал причитающуюся ему долю добычи.

Но он ее заслуживал больше, чем кто другой, потому что он был человек щедрый, всегда угождал корсарам и сколько мог старался их всем снабдить. Все матросы малуанского фрегата оставались им довольны всегда и при всех обстоятельствах.

Наступили следующие годы: 1673, 1674, 1675, бывшие не менее доходными. Мало-помалу, все арматоры Испании и Соединенных Провинций узнали, каковы были «Горностай» и его капитан. Всюду, где интересовались американской торговлей и вообще всем, что касалось Вест-Индии, прошел слух о том, что там появились, рядом с настоящими флибустьерами, другие, еще более опасные корсары, выходцы из Сен-Мало, которые крейсируют по всем Антиллам от Веракрус до Маракайбо и от Наветренных островов до Гондурасского залива, так что ни одно торговое судно не решается уже выходить в море. На самом же деле, эти корсары, чудившиеся каждому капитану дюжинами, благо у страха глаза велики, сводились все к одному Тома Трюбле. Сам же Тома Трюбле, говоря правду, лучше всех умел во всякое время года появляться как раз там, где можно было всего основательнее поживиться, и, имея один только фрегат, работал за десятерых. Таким образом, он превосходно оправдывал и тот ужас, который внушал всем своим противникам, и то доверие, которое продолжал ему оказывать его арматор, кавалер Даникан, и здесь оказавшийся столько же догадливым, как и всегда.

Несколько раз в течение этих четырех лет экипажу «Горностая» представлялся случай возвратиться в Сен-Мало, и возвратиться богатыми. Однако Тома Трюбле ни разу не захотел им воспользоваться. Не то чтобы он уже проникся к своей беспокойной жизни той великой страстью, которую к этой самой жизни испытывают авантюристы Флибусты, которые, отведав раз соленой воды, сражений и грабежей, ни за что уже не бросают и продолжают с переменным счастьем нападать на торговые корабли до самой своей смерти. Тома Трюбле не был еще этой породы, хотя был храбрым, как они, и воинственнее их всех. Будучи в этом отношении малуанцем, он и во всем остальном оставался им и мечтал об ином конце, а не о таком, какой обычно ожидает лучших флибустьеров, а именно смерть от вражеского огня, стали или веревки. Тома для себя, для своего помощника и для своих людей желал, напротив, мирной кончины в собственной кровати, под простыней из тонкого полотна и среди огорченных родных, что также не лишено приятности. Кроме того, он желал, чтобы это случилось как можно позже и чтобы перед этим он и его близкие успели вволю попользоваться сокровищами, храбро и законно накопленными.

И тем не менее, хотя это желание прекрасно можно было согласовать с наездами, время от времени, на далекую родину, чтобы испытать удовольствие самому выгрузить на набережной Доброго Моря добытые на войне товары, а также позвенеть большими монетами, захваченными на испанских судах, по столам веселых малуанских кабаков, тем не менее Тома Трюбле все не возвращался; и вот уже шел четвертый год этой долгой кампании. Десять раз уже «Горностай», корпус которого бывал запачкан и отягчен после этих бесконечных переходов раковинами и водорослями, принужден был килеваться, как того требовали путешествия к Южным Кайям, таким именем называются островки у побережья Кубы, где под самым носом у испанцев, которые ни черта не видят, фрегаты Флибусты занимаются мелким ремонтом, потому что это самое удобное место из всех Антилл и единственное, где море спокойное. И всякий раз после каждого килевания «Горностай» уходил снова, направляясь к новым приключениям, из которых многие были весьма прибыльны.

Тем временем поле действия корсаров значительно расширилось: действительно, король принялся воевать уже не только против Голландии, но против почти всей Европы: с конца 1672 г. против Испании; вскоре затем с Данией; потом с курфюршеством Брандербургским и, наконец, с Империей. С тех пор каждое замеченное судно не могло быть вражеским, если только не несло французский или английский флаг. И Тома счел удобным и выгодным гнаться за каждым попавшимся парусом, избавляя себя от труда вытаскивать подзорную трубу и таращить глаза, чтобы распознать цвет и рисунок флагдука. Работа стала легче и удобнее. И даже наиболее нетерпеливые, наиболее жаждущие возвращения домой матросы соглашались, что это веская причина продолжать и дальше крейсерство, которое шло все успешнее.

Тома, впрочем, был не только храбрый, но и рассудительный человек. Если он не прекращал своей кампании и не устремлялся к родному дому даже после крупнейших захватов, то от этого ничьи интересы не страдали — ни арматора, ни поставщика, ни команды. По недостатку терпения и заботливости флибустьеры часто упускают из рук плоды блестящих предприятий. Их лень, их нежелание помочь друг другу служат тому причиной. Их обычная расточительность тоже им вредит. Когда они привозят свой товар в какую-нибудь страну, то купцы остерегаются платить им настоящую цену, и они, как по неотложной нужде в деньгах, так и по своей беспечности, соглашаются на самую низкую оценку или же в ярости выбрасывают за борт весь свой груз.

Тома, неплохой финансист, всегда получал барыш со своей добычи. Никогда не чувствуя недостатка в деньгах и поддерживая среди своей команды самую строгую дисциплину, он всегда отказывался от невыгодных предложений и дорого продавал свой товар. Получив деньги, он шел к господину д’Ожерону, который всегда охотно давал ему векселя, оплачиваемые во Франции; и, таким образом, кавалер Даникан, не двигаясь из Сен-Мало, мог легко получать свою долю приза и оценивать по достоинству успехи своего фрегата и счастливую мысль, которая у него появилась, когда он назначил Тома Трюбле капитаном.

Лета Господня 1676 года в один из весенних вечеров «Горностай» в поисках приключений, крейсировал в открытом море. И так как погода была хорошая, море спокойное и бриз небольшой, то капитан Тома Трюбле и Луи Геноле, его помощник, отдыхали, поужинав, в кают-компании на ахтер-кастеле. Через кормовые порты, широко открытые вечерней прохладе, проникали последние солнечные лучи. Небо, усеянное облаками, напоминающими маленькие красноватые островки, плавающие в синеве, отражали огни заката, а море, от самого края воспламененное готовым упасть в него солнцем, кружило вокруг фрегата пляшущие волны, похожие на огненные языки.

— Вот, — сказал Тома Трюбле, смотревший через один из портов, — вот зрелище, которое малуанские глаза редко наблюдают с наших городских стен.

Он часто вспоминал отчизну и, как бы для оправдания своего упорного нежелания туда возвратиться, пользовался также всяким удобным случаем, чтобы отдать предпочтение различным местам, куда его заводило крейсерство, перед своей отчизной, которую он, однако, любил горячей любовью.

— Правда, — сказал Луи Геноле в ответ, — правда, что у нас солнечные закаты не так великолепны. А потом я не думаю, чтобы у нас в Сен-Мало погода была сейчас хоть вполовину столь хороша, как здесь. Однако же, по-моему, дождь на родной земле не хуже, а даже лучше солнца в стране изгнания.

Ни разу себе не позволив из дружбы и дисциплины в чем бы то ни было противоречить своему начальнику, Луи Геноле, истый бретонец, часто горевал о том, что он так давно разлучен с родной Бретанью. И одна мысль о сырых долинах и густых туманах, стелящихся над вереском, сжимала ему сердце грустью и сладостной тоской.

И вот, вспоминая, как моросит в Бретани дождь, о котором он без устали сожалел, Луи Геноле не смог удержать навернувшихся на глаза слез и, чтобы скрыть их от взглядов Тома, поспешно подошел к одному из ближайших портов, делая вид, что погружен в созерцание неба и моря. Тома однажды увидел, что он плачет.

— Луи, — позвал он. — Луи! Пойди сюда!

Луи, осушив слезы, повернулся к капитану и попытался улыбнуться.

— По чести, — начал Тома, — я не хочу быть злым. Что говорить, Луи, я сильно к тебе привязан. Ты был для меня, для всех нас, для нашего предприятия, целых четыре года самым храбрым и исполнительным помощником. За три доли лучшего приза я бы не согласился, чтобы у тебя в сердце таилась хоть капля грусти или гнева, исключая гнев против врагов короля и Сен-Мало. А я вижу, что ты грустишь, и тому должна иметься причина. Расскажи мне о своем горе, чтобы не было его и у меня, потому что я страдаю за такого человека, как ты! Так ну же, говори! Или это в самом деле тоска по родине тебя так сильно гложет? И не от того ли ты начинаешь отчаиваться, что тебе так захотелось повидать родную колокольню?

Он встал перед Геноле, который был ниже его на целую голову, и положил свою большую руку на тщедушное плечо помощника. Луи Геноле, когда-то такой нежный и щуплый, с длинными черными волосами и атласными щеками, похожими на волосы и щеки девушки, конечно, значительно окреп и загорел, столько проплавав и в штиль, и в бурю и выдержав столько сражений, где порох все время обжигает вам лицо. Все же он по-прежнему был тонок и хрупок, особенно по сравнению с Тома, который был все такой же толстый, большой и крепкий, даже сверх меры.

— Говори! — повторил Тома Трюбле.

Но Луи Геноле сначала не захотел ничего отвечать.

— Тома, — сказал он наконец. — Кто из нас не хотел бы повидать родную колокольню? Но если мы однажды утром четыре года тому назад миновали Эперон и вышли из Доброго Моря, то это для того, не правда ли, чтобы прийти в эти воды искать счастья? Кто же из нас станет жаловаться, раз счастье нам улыбнулось и мы вот-вот станем богачами?

Тома, услыхав эти слова, покачал головой.

— Луи, — сказал он, — из нас двоих только я наполовину нормандец с материнской стороны, и, однако же, из нас двоих именно ты ведешь себя сейчас совсем как чистокровный нормандец и отвечаешь «как сказать!». Луи, я сейчас видел на глазах твоих слезы. Без лишних слов скажи, в чем твое горе? Я же знаю, черт возьми, что вот уже скоро четыре года, как мы покинули наш город для того, чтобы разбогатеть, но я также знаю, что за эти четыре года представлялось много случаев, которые нам было бы легко использовать, чтобы с почетом вернуться домой, а потом мы могли бы снова сюда прийти и еще более округлить наш капиталец. Жалеешь ли ты об этих случаях? Скажи мне, брат Луи! Я тебя считаю своим христовым братом и братом по пролитой крови, потому что не раз, когда мы бились рядом, одна и та же сабля или пика царапала нам кожу. Скажи мне свою печаль, и пусть Богоматерь Больших Ворот откажет мне навсегда в своей помощи, если ты не останешься сегодня мною доволен!

Ободренный такими словами, Луи наконец решился.

— Брат Тома, — начал он. — К чему столько слов? Я знаю, что ты меня любишь, и я люблю тебя тоже. Я знаю, что ты хороший человек, такой же умный, осторожный, как и храбрый. Не я один, но и многие другие ребята на судне тоскуют по отчизне. И ты это понимаешь. Не раз после стольких хороших призов, после всего этого жемчуга с «Армадильи», и стольких больших кораблей, нами побежденных, ты ни разу не счел случая подходящим, чтобы нам возвратиться домой, значит, они в самом деле были плохи. Все мы терпеливо ожидаем того часа, который ты назначишь. И по самой букве того закона, который делает тебя здесь нашим единственным хозяином после Бога, ты имеешь больше прав, чтобы скорее других высказывать свое желание вернуться.

— Господь наш и Спаситель! — вдруг вскричал Тома, раскрывая объятия. — Поди сюда, я обниму тебя! Брат мой, Луи, ты, конечно, лучше меня, добродетельнее и благочестивее, и я это знал. Но я буду вечно хранить в памяти, с какой душевной добротой ты ко мне относился, несмотря на то, что я был к тебе часто несправедлив и зол.

Ей-Богу, пусть я умру без причастия, если когда-нибудь забуду, какой братской любовью и теплой благодарностью я тебе обязан!

Он замолчал на минуту, чтобы поцеловать в обе щеки Луи Геноле.

— Теперь, — сказал он, — слушай. Да, много случаев нам представлялось вернуться в отчий дом, и почти все они были не плохи, а хороши. Если я все же не захотел их использовать, несмотря на заведомое желание всей нашей команды, то это потому, что у меня самого есть веские причины оставаться подольше на море, как вот сейчас, и вернуться в Сен-Мало тогда только, когда все там забудут мои прежние дела. Так как, скажу я тебе, Луи, эти дела не послужат к моей чести и достоинству. Я от тебя ничего не скрою — за три дня до нашего ухода, четыре года тому назад, я в поединке убил человека и перебросил его труп через ограду одного из кладбищ, примыкающих к ограде Орденского Капитула. И по различным сведениям, которые с тех пор дошли до меня оттуда, я знаю, что этот поступок, произошедший без свидетелей, недоброжелатели называют убийством и преступлением и что, если я вернусь теперь, он будет поставлен мне в вину, несмотря на все наши богатства и всю нашу славу, купленную такой дорогой ценой. Теперь ты все знаешь! Но наплевать! Если даже мне суждено одному остаться на Тортуге и сделаться родоначальником потомства флибустьеров, я клянусь тебе своим местом в раю, что в первый же благоприятный день ты, Луи Геноле, сам отведешь «Горностай» в Доброе Море и затем вернешься за мной, если захочешь!

Дав такое клятвенное обещание, он рассказал Геноле, во всех подробностях о трагическом приключении и обстоятельствах, при которых пал Винцент Кердонкюф. Но в своем рассказе он все же скрыл истинную причину раздора, а именно, случай с сестрой покойного, будто бы беременной. Тома, впрочем, ничего и не знал о том, что потом с ней случилось.

Между тем Геноле внимательно слушал.

— Этот Винцент, — спросил он, когда Тома закончил свой рассказ, — этот Винцент Кердонкюф… не был ли он братом той Анны-Марии, о которой много болтали в связи с тобой, Тома?

— Он самый, — ответил Тома, сильно покраснев.

— В таком случае, — продолжал Геноле, — не перестанет ли семья покойного тебя преследовать, если ты женишься на сестре и взамен убитого брата сам войдешь в семью?

— Но, — возразил Тома, — разве за меня, невзирая на мои обагренные его кровью руки, отдадут его сестру?

— Это вопрос, — сказал Луи Геноле. — Однако, если верить сплетням, девчонка была очень влюблена в тебя?

— Прошло четыре года, — сказал Тома.

— Это правда, — согласился Геноле. — Любовь может угаснуть в четыре года, так же, впрочем, как и ненависть. Самое верное средство узнать это досконально, это отправиться посмотреть на месте. И если ты хочешь, чтобы я отвел фрегат в Сен-Мало, а сам останешься здесь, пока я не вернусь за тобой, то мне будет очень легко разузнать там обо всем и затем передать тебе.

— Так и сделаем, если будет угодно Богу, — сказал в заключение Тома. — Подождем только нового случая захватить ценную добычу и наполнить ею трюм, а там назначим день твоего возвращения.

Пока они так беседовали, солнце погрузилось в море, и ночь, быстро наступающая в тропиках, сразу охватила небо и море. После чего квартирмейстеры стали свистать «койки наверх», как это делалось каждый вечер, после чего все свободные от вахты матросы могут подвешивать свои койки и ложиться. Но сначала все выстроились позади грот-мачты, чтобы вместе помолиться, как всегда молятся моряки на море перед сном. И когда все уже были в сборе и факельщики из уважения подняли свои факелы над головой, Луи Геноле, исполнявший также обязанности судового священника, подошел к трапу на ахтер-кастель и благоговейно прочитал «Отче наш» и «Богородицу», дабы освятить сон «Горностая» и охранить его на эту ночь от бури и кораблекрушения.

VI

— Подождем, — обещал Тома Трюбле, — подождем только нового случая захватить ценную добычу и наполнить ею наш трюм.

Но такие случаи каждый день не встречаются. В это лето Господне 1676 года Флибуста достигла полного расцвета, и даже сам губернатор д’Ожерон принял участие в погоне за врагами короля, чтобы подать пример всем отважным людям и очистить, как он говорил, Вест-Индию от всех флагов, кроме флага с лилиями.

Шесть месяцев тому назад коалиция авантюристов атаковала Курасао, придя на помощь королевской армии, руководимой начальником Мартиникской береговой стражи. И среди корсаров становилось модным объединяться вместе, чтобы производить нападения на неприятельские острова и города, за невозможностью с выгодой для себя нападать, как бывало раньше, поодиночке, на торговые суда. Все это доказывало, что испанцы и голландцы, которым надоели тяжкие потери, понесенные ими по вине корсаров, стали сокращать свою торговлю, едва решались пускаться в море и отправляли теперь всего одно судно туда, где раньше у них ходило обычно четыре. От этого страдало и ремесло корсаров.

В течение двух месяцев «Горностай» крейсировал повсюду, не встречая мало-мальски стоящей дичи. Наконец, заметив по уменьшению хода, что необходимо произвести килевание, Тома решил уже направиться к Южным Кайям, как вдруг, огибая мыс Тюбирон, являющийся западной оконечностью Сан-Доминго, фрегат, по какой-то чудесной случайности, напал на то, что он так долго и тщетно искал.

Было раннее утро. Сигнальщик, только что забравшийся в «воронье гнездо», закричал вдруг оттуда, что впереди по правому борту виден парус. Несколько матросов бросились на ванты фок-мачты и стали тоже пялить глаза. Вскоре и они увидели его. Парус оказался недалеко. Но он еще плохо освещался восходящим солнцем и неясно выделялся на фоне крутого и темного берега. Луи Геноле, быстро направивший в ту сторону свою подзорную трубу, объявил, что там, действительно, виден корабль, идущий правым галсом — как шел и «Горностай» — и, очевидно, с таким же намерением — обогнуть мыс Тюбирон.

— Какого рода судно? — спросил Тома Трюбле, сходивший в этот момент с полуюта.

— Очень большое, — сказал Геноле.

— Тем лучше! — вскричал Тома. — Значит и добыча будет больше!

Однако же Луи Геноле не отпускал своей трубы. Он внимательно разглядывал эту добычу.

— Что тебе видно? — спросил его Тома.

— Я вижу, — ответил он через минуту, — я вижу очень глубоко сидящее судно, выкрашенное в красный, желтый, синий и белый цвета, и вижу рангоут в полном порядке и новые паруса на нем.

— Неужели? — сказал Тома. — Уж не военное ли это судно?

— По-моему, да, — сказал Геноле.

Он передал подзорную трубу Тома. Тома, в свою очередь, тоже посмотрел.

— Великолепно! — воскликнул он, когда кончил смотреть. — Сегодня, если будет угодно Богу и нашим святым заступникам, мы будем богаты. Однако нам незачем торопиться: эти от нас не ускользнул. Поэтому нам надо немного подкрепиться перед сражением, это нам придаст сил и облегчит победу.

Предложение встретило большое одобрение, и команда отправилась в камбуз за едой. Оставшись один со своим помощником, Тома вдруг положил ему руки на плечи.

— Брат мой, Луи, — сказал он торжественно, — нас ожидает опасное приключение, и все, что мы до сих пор делали, в эти четыре года, по сравнению с ним вздор и пустяки. С этим судном нам придется повозиться.

Не возражая ни слова, помощник утвердительно кивнул головой.

— Ты видел не хуже моего, — продолжал Тома, — что это злосчастное судно — линейный двухпалубный корабль, и едва ли я ошибусь, сказав, что тряпка, которую он поднял на грот-мачте, означает присутствие какого-то важного лица на борту. Какого-нибудь адмирала, наверно. А мы не больше, как жалкое суденышко, желающее закинуть сеть на столь крупную рыбу.

— Да, — молвил бесстрастно Геноле.

— Ты тоже так думаешь? — спросил Тома, вглядываясь в бледное лицо помощника, который казался всего спокойнее в минуты самой большой опасности. — Ты тоже так думаешь? Так не кажется ли тебе, что нам лучше отказаться от этой затеи? Или ты согласен и на этот раз поставить все на карту вместе со мной?

— Решай, — сказал Геноле, — я подчиняюсь!

Тома осматривал пустынный горизонт.

— Если бы еще какой-нибудь флибустьер проходил мимо, — пробормотал он, — с ним можно было бы заключить союз… Отчего с нами нет отважного Краснобородого?

Услыхав это ненавистное ему имя, Геноле молча перекрестился. Тома опустил в нерешительности голову.

— Луи, — сказал он наконец, — отвечай! Как ты мне посоветуешь?

— Никак! — ответил Луи Геноле своим бесстрастным голосом. — Делай, как знаешь. Ты начальник.

Из грот-люка выходили матросы. Некоторые еще жевали остатки сухарей, которые они, для скорости раскрошив об коленку, напихали в рот. Тома внимательно смотрел каждому из них в лицо. Двадцать сражений уже было выиграно благодаря мужественной храбрости этих малуанцев. И не было во всех западных водах ни одного капитана, ни испанского, ни голландского, который бы не дрожал всем телом при одном упоминании «Горностая», «фрегата дьяволов», как все его называли. Воинственная гордость наполнила сердце капитана. Он стоял посредине трапа, ведущего со шкафута к ахтер-кастелю. Соскочив на палубу, он подбежал к матросам и, взяв двоих за руки, крикнул изо всей мочи:

— Братья побережья! Слушайте все меня. Нас здесь всего сотня, а врагов, может быть, тысяча. У нас двадцать восемнадцатифунтовых пушек, у них пятьдесят или шестьдесят двадцатичетырехфунтовых или тридцатишестифунтовых. Под ударами их ядер наши тонкие борта полопаются, как каштаны в огне, а наши ядра не повредят даже их обшивки, мощной, как стена. Так вот. Благоразумно и осторожно было бы отступить и дать этому кораблю идти своей дорогой… хотя бы он был весь набит золотом, от кильсона до бимсов онер-дека. Это один из галионов Новой Испании, по счастью, отставший от своей эскадры. Я говорю, по счастью, так как, очевидно, это святое провидение послало его на благо храбрецам, которые нападут на этот корабль, и на позор трусам, подобным нам, если мы дадим ему удрать. Я все сказал. А вы что скажете?

Ошеломленные матросы хранили молчание, бросая косые взгляды на своего капитана. Но двое из них, успевшие рассмотреть испанский галион, с возмущением обернулись к товарищам и закричали так же громко, как кричал Тома:

— Трусы и изменники те, кто боится напасть на корабль, полный золота!

И мгновенно тот же крик повторился на всем фрегате, и вся команда бросилась на палубу:

— К бою, к бою!

Тома, красный от восторга, выпустил из рук матросов, которых он держал.

— Итак, — спросил он, — вы все, сколько вас ни есть, хотите драться?

Они завопили все разом:

— Хотим!

— Ладно! — сказал Тома. — Луи Геноле, пойди сюда!

И когда помощник подошел, объявил:

— Ты мне свидетель и все вы мне свидетели вместе с ним, что я клянусь Равелинским Христом, Богоматерью Больших Ворот, святым Мало, святым Винцентом и святым Фомой убить собственной рукою всякого, кто отступит в этом бою!

Многие перекрестились, так же, как это недавно сделал Луи Геноле. Эта клятва их пугала. Никогда Тома Трюбле не решался произносить такую ужасную клятву. Он не призывал без причины святых Мало и Винцента, заступников малуанского города, и никогда попусту не клялся Равелинским Христом, который лучше даже Богородицы Больших Ворот охраняет моряков на море, но и строже карает их за клятвопреступление.

Тома между тем, подняв правую руку, плюнул на палубу для большего подтверждения своих ужасных слов. После чего скомандовал:

— Под ветер руля! Вытянуть шкоты! Браги и булины прихватить! Отдать, вытянуть и поднять верхние паруса! Если мы упустим этого язычника, не пить мне больше вина!

VII

Галион шел правым галсом, стараясь держаться ближе к берегу. Очевидно, он намеревался, обойдя мыс Тюбирон, уклониться еще больше к северу и подняться, с попутным ветром, к берегу острова Куба, быть может, к ближайшему от Сан-Доминго порту — Сантьяго. Довольно свежий и устоявшийся бриз с норд-оста позволял сохранять тот же галс при наполненных парусах. Но пока что стесняемый берегом галион был несколько связан в своем маневре. Иначе «Горностай», бывший у него под ветром, едва ли мог бы сблизиться с ним.

Тома Трюбле, лавируя так, чтобы скорее перерезать путь врагу, прежде всего принялся за тщательный осмотр всего фрегата. И, подготовив все, что нужно для сражения, он позаботился о том, чтобы протянуть длинную парусину над батарейными портами от кормы и до самого носа. Весьма остроумная военная хитрость, так как «Горностай» с замаскированными таким образом орудиями ничем не отличался теперь от купеческого судна, разве только своими парусами, высокими и новыми парусами корсарских судов, привыкших полагаться во всех случаях прежде всего на свою скорость — как для бегства, так и для погони. Но этого уже нельзя было скрыть. И Тома, молясь только Богу, чтобы испанец этого не заметил, постарался напротив развернуть сколько было можно всю эту белую и непомерно большую парусность и наполнить каждый ее вершок ветром, чтобы не потерять ни одного узла этой драгоценной скорости.

Между тем галион, казалось, не замечал еще фрегата. По крайней мере, он не показывал виду, что фрегат его сколько-нибудь беспокоит, и продолжал идти все тем же галсом, под теми же парусами, марселями, фоком, блиндом и контр-бизанью. Да и ничего не было удивительного в том, что такой корабль — линейный корабль первого или второго ранга — не удостаивал даже малейшим вниманием судно трижды или четырежды слабейшего типа и, по всей видимости, лишенное артиллерии. К тому же никто из малуанских матросов не показывался на палубе. Один только Тома Трюбле был виден около руля, рядом со своим рулевым. В этом заключалась еще одна предосторожность, принятая им: поместив команду в кубрик, он, с одной стороны, благоразумно скрывал от своих матросов превосходящие силы врага, а с другой стороны, усыпляя бдительность неприятеля, скрывал и от него настоящие свои силы. И все же, несмотря на столько мудрых мер предосторожности, Тома, увидев ближе огромные размеры галиона, снова усомнился в успехе. Нормандская кровь в нем снова заговорила. Ничуть, впрочем, не теряя мужества, он пересчитал все орудия галиона, сравнив их число со своей скудной артиллерией. На этом тщательном и осторожном расчете Тома построил свой план сражения. Достаточно было одного бортового залпа галиона, чтобы уничтожить фрегат. Лучшая тактика заключалась в том, чтобы избежать этою залпа. Это было возможно при том условии, если подойти к врагу спереди, заставляя его сражаться, стоя к фрегату носом, лишенным, как всегда и во всем мире, орудий. Однако же необходимо было также избежать и абордажа, по крайней мере, в начале боя, потому что сто человек, как бы храбры они ни были, не могут равняться с пятью или шестью сотнями. А возможно, что команда галиона была еще многочисленнее.

Тома продолжал смотреть. Не больше тысячи саженей отделяло оба судна друг от друга, и огромный корпус испанца горой поднимался из воды. Его ахтер-кастель возвышался над морем больше чем на сорок футов, а двойной ряд его батареи с гладкими и блестящими пушками блестел на солнце, как строй зеркал. Это действительно был хороший, очень хороший линейный корабль. Гондек его был выкрашен в черный цвет, скер-дек в синий, с золотыми девизными поясками, а мидель-дек был телесного цвета. Закрытые ставни пушечных портов были ярко-красные, так же, как и все внутренние убранства кастелей и межпалубного пространства. И каждая краска была недавно наложена, казалась новой и блестящей. А над корпусом паруса четырех мачт возвышали до самого неба свою снеговую пирамиду.

Наконец тысяча саженей обратились в пятьсот, потом в двести, потом стали меньше ста. Фрегат уже обогнал галион. Тома, увидев корму противника, еще сильнее придержался к ветру, чтобы занять, как он хотел, положение прямо перед вражеским носом. Такой маневр ясно говорил о враждебных намерениях фрегата. Испанский капитан сразу сбросил свое оцепенение. Придержавшись сам, чтобы избежать ловушки, он живо поднял большое кастильское знамя и подкрепил его пушечным выстрелом. Это служило приглашением корсару показать свой флаг. Но Тома Трюбле, считая, что этому еще не время, не захотел этого сделать, так же, как не захотел обнаружить свою батарею, все еще хитро прикрытую парусиной. Поэтому он, не колеблясь, поднял красивый кастильский флаг, совершенно подобный флагу, поднятому на линейном корабле, затем спустил свои бром-брамселя на гитова брамселя, как бы для того, чтобы отсалютовать кораблю и сблизиться с ним настолько, чтобы можно было переговариваться. Для того чтобы еще лучше отметить свои мирные намерения, он не забыл взять в руку рупор и даже приложить его ко рту, повернушись к галиону. Впрочем, он ограничился лишь жестом и ничего не сказал, не зная, о чем говорить. Но испанец поддался на эту удочку и оказался настолько глуп, что потерял все это драгоценное время, которое Тома, в свою очередь, сумел использовать.

Действительно, в следующую минуту «Горностай», неожиданно обрасопив передние реи, стал поперек галиона и лег в таком положении в дрейф. Остальное потребовало времени меньше, чем нужно даже для рассказа. Парус, скрывавший батарею, был сорван; испанский флаг соскользнул с кормового флагштока и его сменил страшный малуанский флаг — голубой, пересеченный белым крестом, червленый в вольной части. В жерлах пушек, направленных на линейный корабль, блеснуло десять огненных языков, и бортовой залп, просвистев среди мачт и снастей, как рукой снял пирамиду парусов, возвышавшуюся над галионом, которая вмиг растаяла и рухнула, как снег на солнце. Тогда на вражеском судне, с одного конца до другого, поднялся яростный воинский клич, и много вооруженных солдат бросилось к борту, чтобы сражаться мушкетами, раз ни одно из их прекрасных бронзовых орудий не могло ответить корсару. Но молодцы «Горностая» не страшились никакого орудия, ни в испанских, ни в любых других руках. К тому же, рассеянные по всему фрегату, под защитой портовых ставней и коек, сложенных в кучу, стреляя не торопясь и не приходя в ярость, они имели решительное преимущество перед испанскими солдатами, которые столпились на носу своего корабля, открытые вражеским выстрелам, мешая друг другу и рыча от ярости. Так что через несколько мгновений палубак и шкадук галиона оказались сплошь усеянными трупами, тогда как на борту корсара все еще были невредимы.

Видя это, матросы Сен-Мало решили, что победа обеспечена, и даже трое или четверо смельчаков решились крикнуть: «На абордаж!» Это могло бы кончиться для них плохо, так как Тома Трюбле не любил шутить с дисциплиной. Он ставил безусловным требованием, чтобы во время боя ни один рот, кроме его собственного, не издавал ни звука. На счастье смельчаков, возвысивших голос, Тома, задерживаемый на ахтер-кастеле желанием руководить сражением с более высокого места, не слышал их криков. И пришлось уже Луи Геноле, следившему за мушкетной стрельбой, навести порядок, что он и сделал со своем обычной умеренностью, размозжив пистолетным выстрелом всего лишь одну голову. Все же этого оказалось достаточно для водворения порядка. И сражение продолжалось без всяких инцидентов.

Стрельба с галиона постепенно затихла, после того как почти все солдаты, рассеянные по всему огромному судну, пали под выстрелами корсаров. И огонь с фрегата также прекратился, так как малуанским молодцам уже не в кого было стрелять. Испанец стоял неподвижно, как будто после кораблекрушения. Из его шингатов и ватервейсов стекали маленькие красные ручейки, и море вокруг окрашивалось в пурпур. Тома, видя столько крови, решил, что враг близок к сдаче. И, решившись тогда ускорить событие, он собственными руками взял у рулевого румпель и стал им так управлять, что «Горностай» столкнулся с галионом и слился с ним такелажем, вражеский бушприт при этом проскочил в грот-ванты фрегата. Тогда Тома Трюбле, бросив румпель с криком: «Братья за мной!» — держа саблю в одной руке, пистолет в другой, кинжал в зубах, первый бросился на абордаж.

Однако же на галионе было гораздо больше пятисот или шестисот человек: солдат и матросов. Галион, как потом выяснилось, грузился в Сиудад-Реале, очень богатом городе Новой Гренады. Он держал путь к Севилье в Андалузии, имея на борту, кроме большого числа разного рода пассажиров, две отличные роты испанской инфантерии, т. е. около четырехсот прекрасно вооруженных пехотинцев. К ним надо было присоединить еще и команду, т. е. триста сорок матросов, восемьдесят добровольцев, сто десять солдат и сто четыре сухопутных и морских офицера и унтер-офицера разных чинов. Общее их число превосходило тысячу бойцов, большая часть которых была готова сражаться до последней капли крови. Мушкетная стрельба корсаров в начале сражения вывела из строя не больше ста пятидесяти человек, что совсем немало, если вспомнить, что у малуанцев было меньше ста стрелков.

Поэтому, едва Тома Трюбле в сопровождении тридцати матросов, ступил на вражеский бак, как из трех широко раскрытых люков, служивших для прохода на верхние и нижние батареи, хлынуло три потока вооруженных людей, которые, как горящая лава стали растекаться по всему галиону и со страшной яростью бросились навстречу нападающим. Без сомнения, как ни храбры были корсары, они не выдержали бы этого натиска, если бы их счастливая звезда и Пресвятая Дева, к которой они благочестиво взывали, не дали им, по счастливой случайности, большого преимущества в позиции: действительно, испанцы могли достигнуть бака или фок-кастеля только очень узкими проходами, справа и слева от фок-мачты. Эти проходы, и всегда-то настолько узкие, что в них трудно было развернуться четверым, были в данное время прекрасно забаррикадированы всем тем такелажем, который упал под ударом корсарских пушек: реями, парусами, связками троса, кучами снастей и разными обломками. Это создавало нечто вроде блиндажа, к которому Тома и его молодцы поспешили прибавить в качестве фашин те пять или шесть десятков трупов, которыми усеян был весь бак.

И тогда началось чудовищное сражение.

Толпа испанцев, вне себя от злобы и жажды мщения, тем сильнее разъяренная, что поневоле так долго сносила смертоносный огонь корсаров, не будучи в состоянии действенно отвечать, и вынужденная в бессилии видеть, как падают в ее рядах один за другим храбрые товарищи, с такой стремительностью и с такой отвагой бросилась на приступ бака, что, казалось, никакое укрепление не выдержит подобной атаки. Но за простой баррикадой, образованной упавшим такелажем и трупами убитых, стоял Тома со своими молодцами. И первый натиск, как он ни был ужасен, оказался начисто отраженным. Корсаров уже было не тридцать, а шестьдесят или восемьдесят, так как Луи Геноле, быстрый как молния, увидев опасность, которой подвергались его капитан и братья по оружию, бросился им на помощь со всем, что оставалось здорового на борту «Горностая». И теперь, на этом узком пространстве вокруг фок-мачты галиона, малуанцы продолжали сражаться, один против десятерых, веря в свою победу.

И она осталась за ними. Кто сможет передать, ценою каких подвигов? Кто сможет изобразить небывалое зрелище, которое представляли эти два человека — Тома Трюбле и Луи Геноле, — из которых каждый защищал один из узких проходов, каждый командовал и руководил горсточкой своих товарищей, имея против себя несметную толпу врагов, беспрерывно нападающих, беспрерывно отражаемых, снова кидающихся в атаку, снова отбрасываемых, в то время как трупы их образовали уже целый холм у подножия блиндажа, растущий с каждым приступом. После многих тысяч смертоносных ударов холм из трупов сделался выше блиндажа, защищавшего бак. И испанцам для сражения надо было бы тогда перелезать через него. Но они потеряли мужество, и тогда сами малуанцы, увлеченные собственной отвагой, победно перескочили через это препятствие и обратили в бегство перепуганного врага. Открытые еще люки поглотили отступающие толпы испанцев. И Тома, и Луи, продолжая убивать, увлекли своих матросов в погоню за беглецами. Палуба огромного корабля превратилась в арену ужасной бойни, по которой текли кровавые потоки. И Луи Геноле, два раза поскользнувшийся и упавший в эту густую кровь, бежал теперь обагренный с головы до ног. А Тома Трюбле, сломавший об испанские кости три шпаги, кинжал и рукояти всех своих пистолетов, взмахивал теперь двумя огромными топорами и сражался так, как сражаются дровосеки против дубов.

VIII

С оборванного фала флагштока галиона упал огромный кастильский флаг. И Тома Трюбле, ужасный в своей победе, растоптал блестящую ткань. Осторожный перед битвой и яростный во время сражения, он как всегда опьянялся мало-помалу воинственным пылом и становился похож в конце концов на неукротимого тигра. Даже разгром врага не мог остановить его ужасных порывов. По-видимому, все уже было кончено: победители занимали палубу корабля и батареи; сбившиеся в кучу побежденные теснились в отчаянии на дне трюма, откуда слышались бессильные стоны ужаса вперемежку с мольбами и криками о пощаде. Но тем не менее непреклонный Тома Трюбле продолжал громить гранатами эти жалкие остатки испанского экипажа. В то же время раненых на палубе беспощадно добивали и бросали за борт вместе с трупами. Избиение не прекращалось. Один только Луи Геноле, скрестив руки и опустив голову, не принимал в нем участия и прогуливался в стороне по фор-кастелю галиона, все еще сцепленного своим бушпритом с фрегатом. Иногда Геноле осматривал небо и горизонт вокруг себя, как будто следя за погодой или появлением новых врагов. Действительно, помощник, внимательный, как и всегда, в то время, как остальные упивались резней, стоял на страже.

Наконец бойня прекратилась. Из тысячи воинов, числившихся когда-то на галионе, оставалось не больше трехсот. Убедившись в том, что у них не осталось оружия, их, как баранов, загнали в глубокий трюм — их последнее убежище. Часовые, с мушкетами в руках, были поставлены сторожить все выходы на палубу, которые, ради большей безопасности, закрыли железными решетками. После этого все, казалось, было в порядке. И Тома Трюбле, все еще дрожащий и размахивающий двумя окровавленными топорами, решил, что для окончательного овладения побежденным судном надо пойти в кают-компанию ахтер-кастеля и забрать судовые бумаги и другие документы, которые там должны находиться.

Он отправился туда в сопровождении нескольких матросов.

Но едва только они приоткрыли дверь в кают-компанию, как оттуда раздались крики ужаса и взвизгивания, с несомненностью доказывавшие присутствие в этом месте большого количества женщин. Действительно, их было там немало. И много мужчин вместе с ними, голосов которых не было слышно по той причине, что они кричали не так громко. Это были пассажиры и вообще все те, кто не принимал участия в сражении. После первого же выстрела все они попрятались сюда и стояли, столпившись, вокруг человека с длинной бородой, фиолетовая сутана которого и аметистовый перстень достаточно ясно определяли его ранг и положение. Действительно, он величественным жестом остановил натиск корсаров и потребовал от них уважения и почтительности, на которые имеет право его высокопреосвященство архиепископ Санта-фе де Богото, ибо это был не кто иной, как он. И это в честь его галион поднял на грот-мачте архиепископский флаг, который Тома принял за флаг какого-нибудь испанского адмирала.

Тома с поднятыми кверху топорами продвигался вперед, а за ним четыре его корсара. При виде архиепископа они сразу остановились, отчасти от изумления, отчасти от настоящего страха. Действительно, все они были хорошие христиане и благочестивы, и одна мысль о кощунстве приводила их в трепет. А может ли быть худшее кощунство, как поднять руку на священника, помазанника Господня. Тома поспешно преклонил колено и, забывая даже выпустить из рук свои топоры, попросил у прелата благословения, как единственное средство уничтожить самую тень того греха, который они чуть было не совершили. И архиепископ, у которого как будто гора с плеч свалилась благодаря этой почтенной просьбе, восхищенный тем, что имеет дело с католиками — людьми гораздо менее суровыми по отношению к священникам, чем гугеноты, и легче ублажаемыми, — поспешил сначала благословить всех тех, кто этого желал, а затем предложил корсарам большой выкуп, при условии, чтобы с ним и его паствой хорошо обращались. Говоря это, он указал на свое стадо, плачущее и кричащее у его ног.

— Черт возьми! — вскричал тогда один из корсаров, не менее довольный и успокоенный, чем сам архиепископ. — Черт возьми, вот уж святой человек этот поп. Даром нас благословил, да еще хочет отсыпать нам монет!

— Молчи! — закричал ему прямо в лицо Тома Трюбле. — Молчи, окаянный! И не кощунствуй, или я убью тебя!

В первом своем порыве Тома действительно не помышлял о том, чтобы отягчить свою совесть выкупом, который предлагал архиепископ, как не помыслил и о том, чтобы запятнать свои руки кровью слуги Господня. Но из-под шкуры доброго христианина, превыше всего заботящегося о спасении своей души, выглянуло острое нормандское ушко. И не успел его высокопреосвященство закончить своей речи, в которой он предлагал корсарам, как цену за свободу, все свои доходы за целый год (т. е. четырнадцать тысяч испанских дукатов, или двадцать одну тысячу французских ливров), как уже Тома, перестав заботиться о возможном грехе и охваченный вожделением при одном упоминании о ливрах и дукатах, поторопился прекратить разговор, чтобы не заключить невыгодной сделки и оставить себе возможность умело поторговаться. Поэтому он предложил прелату, столь же твердо, сколь и почтительно, отправиться пока что в свое собственное помещение и позволить ему обсудить сначала дела его паствы, которой, впрочем, нечего было опасаться чего-либо дурного.

И когда архиепископ, без особых препирательств, повиновался, корсары занялись его стадом.

Это приключение длилось недолго; однако же достаточно, чтобы утихомирить ярость и жажду крови у корсаров. Было очевидно, что, получив благословение святого человека, нельзя было думать о продолжении резни. Мирные пассажиры воспользовались этим почти чудесным успокоением победителей. Снова открыли один из трюмных люков. И пассажиры устремились в него, довольные уже тем, что где-то, хотя бы в трюме, им дают приют. Но когда они там очутились и стали друг друга искать и пересчитывать, то оказалось, что не хватало нескольких женщин.

Не впервые молодцы «Горностая» находили себе женщин на захваченных ими кораблях.

Обычно это не вызывало беспорядка. Купеческое судно редко защищалось против корсаров и большинство призов добывалось без единого выстрела. В этом случае захватчики вели себя довольно тихо. И женщины, если только там были женщины, платили затем выкуп, так же, как и мужчины, или не платили, смотря по тому, были ли они, подобно мужчинам, богаты или бедны. Конечно, случалось также, что и насиловали двух-трех девиц. Но дальше дело не шло. Большая ошибка, в которую часто впадают сухопутные люди, думать, будто матросы, в особенности те, кто давно ходит по морю, одержимы сладострастием и чуть ли не мучения испытывают от долгого воздержания. Совершенно напротив: ничто так не успокаивает плоть, как бесконечные скитания между небом и водой, со святой усталостью во всех членах от отданных, вытянутых, крепленных, брасопленных и взятых на гитовы парусов и с целомудренным поцелуем морского бриза на лице.

Но на этот раз дело обстояло иначе. Кровавая битва, выигранная с таким трудом, разожгла кровь бойцов и взволновала их чувства. Как только они увидели перепуганных и кричащих женщин, жавшихся около его высокопреосвященства архиепископа Санта-фе, у корсаров явилось страстное и грубое желание овладеть этими женщинами. Как только архиепископ удалился, все пассажиры мужского пола попали в свой загон, и каждого матроса невольно потянуло задержать ту из пленниц, которая показалась ему всего милее или была всего ближе, и толкнуть ее в первый попавшийся темный угол. И Тома Трюбле, который в других обстоятельствах наказал бы такой поступок немедленной смертью, Тома, поддаваясь всеобщей заразе, поступил так же, как и его матросы.

Он придавил своей большой рукой плечо стройной черноволосой девушки, которая держалась в стороне от подруг, в глубине кают-компании, и которая одна, может быть, из всей толпы не закричала, когда корсары вломились в дверь.

Уже начались крики, более приглушенные, из всех темных углов, куда матросы затащили своих женщин.

Тома Трюбле вдруг задрожал от желания и из багрового стал сразу бледным. Черноволосая девушка, сама бледная как смерть и все такая же молчаливая, своими черными, широко открытыми глазами глядела ему в глаза. Она была высока ростом и очень красива, с золотистой матовой кожей. Своими маленькими и острыми зубами она покусывала нижнюю губу. От укуса выступило немного крови.

Тогда порывистым движением Тома Трюбле, уступая страсти, бросился на свою жертву, опрокинул ее, придавил к земле и наклонился над ней…

Но она отчаянным усилием вырвалась, поднялась на ноги и хотела бежать.

Он снова поймал ее, удержал. Но она опять вырвалась и, изменив тактику, решила встретить его. За поясом корсара был заткнут кинжал. Ей удалось им завладеть. Угрожая, замахнувшись кинжалом, она готова была нанести удар. Но он, конечно, шел на нее, хохоча грубым смехом. Тогда, отступив еще на шаг, она обратила кинжал против собственной груди. И закричала громким голосом, путая французские и испанские слова.

— Подойди, и я убью себя! И пусть тогда Смуглянка из Макареньи проклянет твою мать, твою сестру и твою жену и задушит их во время сна!

Тома Трюбле, который не знал, что значит Макаренья, а также Смуглянка из Макареньи, удивился этим странным речам и испугался их, решив, что это какая-нибудь магическая формула колдовского заклятия или порчи. И он оставил смуглую девушку, даже оттолкнул ее, боясь действия заклинания. Они долго стояли так друг против друга в полутемной кают-компании среди стонов насилуемых женщин: она — продолжая размахивать кинжалом, с диким и страшным взглядом и окровавленным ртом; Тома — перед ней, сжав кулаки, с искривленными губами, с сумасшедшим взглядом, готовый на нее броситься, и не смея, взбешенный, разъяренный и робкий в одно и то же время…

Книга третья

ЗАВОЕВАННЫЙ ГОРОД

I

В тот же вечер Тома Трюбле, капитан, сказал Луи Геноле, помощнику:

— Брат, Господь послал нам тот случай, которого мы дожидались. Когда я давеча, желая подогреть храбрость наших ребят, кричал им, что галион полон золота, я сам не подозревал, что на нем его столько. Теперь мы богаты, так богаты, что было бы грешно не оградить нашего богатства от возможных случайностей. Даже если бы мы каперствовали двадцать лет, и больше того, даже если бы мы исходили все моря, никогда уже нам не встретить такого приза. Поэтому нам нужно, по-моему, двинуться к Тортуге; до нее не больше полутораста миль, и мы их сделаем в два счета. Там мы как-нибудь обмачтуем наш корабль. Ты примешь его, оставишь на нем сколько надо будет матросов и отправишься, как только можно будет, в Сен-Мало. Так как только в Сен-Мало мы сможем извлечь настоящий барыш из этого чудесного груза.

— Так мы и сделаем, — ответил Луи Геноле, — это мудрое решение.

Галион мог еще идти под остатками нижних парусов, а этого было вполне достаточно для такого короткого перехода. Впрочем, «Горностай» должен был идти все время рядом и в случае надобности, мог взять его на буксир, потому что надо сознаться, что никогда еще, на памяти корсаров никто не захватывал столь сказочного приза. По самому грубому подсчету, одного только награбленного металла, как в слитках, так и в чеканке, было на сумму до четырехсот сорока трех тысяч ливров, считая, как обычно, ливр серебряного лома равным десяти пиастрам. К этому надо было прибавить много драгоценных камней, среди которых некоторые были замечательной красоты: драгоценнейшие ткани; ценное дерево; пряности; много продовольствия; напитки; боевые припасы; словом, вдоволь всего, чтобы навечно обогатить, как сказал Тома, весь «Горностай», от капитана и помощника до молодых матросов и юнг включительно, не говоря о поставщике и арматоре.

— Ах ты, черт! — повторял Тома, очень довольный. — Брат мой Луи, тебе предстоит блестящее, триумфальное возвращение в Доброе Море; наши земляки глазам своим не поверят, когда ты, уехав помощником на довольно-таки жалком легком фрегате, вернешься капитаном линейного корабля первого ранга!

Но Луи Геноле с грустью взглянул на своего начальника.

— Все это для меня хорошо, — сказал он. — А для тебя?

— Для меня? — повторил Тома, сразу сделавшись серьезным.

Они сидели вдвоем, с глазу на глаз, запершись в кают-компании. Тома все же понизил голос, раньше чем ответить.

— Ты же знаешь, что я не хочу появляться в Сен-Мало, пока не буду уверен в том, что могу сделать это безнаказанно.

Но Луи Геноле покачал головой.

— Неужели ты думаешь, что тебе нельзя вернуться теперь, когда ты богат и покрыл себя славой? И неужели сестра Винцента Кердонкюфа… царствие ему небесное… не рада будет выйти за тебя замуж, чтобы добиться почета, иметь собственный дом и набитые дукатами сундуки? Ведь все это тебя ждет, как только «Горностай» выкинется на пески Тузно!

— Как сказать! — задумчиво сказал Тома.

Поначалу он с удовольствием и охотой слушал своего помощника. Но при имени убитого им человека сразу нахмурился. И в то время, как Луи Геноле все еще продолжал говорить про сестру Винцента, Тома с некоторым замешательством смотрел на запертую дверь в каюту, где помещалось его собственное капитанское ложе. Геноле поймал этот взгляд.

— Кстати о девках, — продолжал он, приняв озабоченный вид, — что ты намерен делать с той? — Он показал пальцем на дверь каюты.

Тома нахмурил брови и опустил глаза.

— Почем я знаю? — сказал он нерешительно.

— Зачем ты ее запер здесь, на нашем судне и в собственной каюте?

— Почем я знаю?

Оба они довольно долго молчали. Затем Тома, уступая главной своей заботе, спросил у Луи:

— Послушай, ты набожнее меня и рассудительнее… Что, по-твоему, колдунья она или нет?

— Почем я знаю? — ответил в свой черед Геноле.

Но на всякий случай перекрестился.

Действительно, несколько часов тому назад Тома Трюбле, как только галион был приведен в порядок, велел перевезти на «Горностай» черноволосую девушку, оказавшую ему такое решительное сопротивление при захвате призового судна.

Почему? Он и сам этого хорошенько не знал, что и подтвердил только что совершенно искренне в разговоре с Луи. Может быть, из-за неудовлетворенного, страстного, исступленного желания, может быть, из-за страха, суеверного страха: по-прежнему загадочная «Смуглянка из Макареньи» продолжала странным образом волновать Тома, тем более что и Луи Геноле, которого он на этот счет несколько раз расспрашивал, не знал, что ответить, и сам забеспокоился.

— Испанцы, — заметил он проницательно, — большей частью добрые христиане и католики. Но среди них все же встречается много безбожников, вроде цыган, мавров, жидов и даже некромантов. Если твоя девка из их числа, то нам всем придется об этом пожалеть.

Упомянутая девка, пока истинная природа ее оставалась невыясненной, была заключена в собственной каюте Тома. Но Тома к ней пока не являлся. Он, видимо, не спешил с этим и не торопил с окончанием работ, связанных с захватом корабля. К тому же требовалась осмотрительность, и надо было принять еще много предосторожностей. Сражение было кровавое. Из девяноста двух человек, бывших на фрегате перед нападением на галион, тридцать человек было убито, а восемь получило такие тяжелые раны и увечья, что надолго выбыли из строя, не говоря уже о легких ранениях, никого не удивлявших, так как не было почти ни одного матроса, который бы в этом деле не пролил крови, много или мало. Поэтому Тома, располагая всего пятьюдесятью четырьмя матросами, но решив во что бы то ни стало сохранить свой приз, даже если бы ему пришлось бросить ради этого «Горностай», приказал тридцати шести матросам, кому выпало по жребию, отправиться на галион, чтобы дать ему настоящую команду, и поручил Луи Геноле ими распоряжаться. Итак, на фрегате оставалось всего восемнадцать человек. Всякое восстание пленников на корабле было бы легко подавлено. Что же касается возможной встречи с каким-нибудь неприятельским судном, то восемнадцати бойцов с одной стороны, так же как и тридцати шести с другой, было слишком недостаточно для обслуживания артиллерии фрегата и галиона. Тома, однако же, надеялся, что в этом случае их флаг — малуанский флаг — наверняка защитит их от нападения и что мало найдется таких отважных голландских и испанских крейсеров, которые бы решились выступить против двух противников столь внушительного вида, ничем не обнаруживающих своей действительной немощи и слабости.

Пока что, во всяком случае, нечего было бояться такого рода опасности, так как бриз, как это часто случается в Антиллах, сначала затих с заходом солнца, а потом совершенно прекратился. Так что сейчас мертвый штиль, наверное, остановил все суда на море. Поэтому оба корабля, стоя неподвижно рядом, в центре пустынного горизонта, находились пока в полной безопасности. И Луи Геноле мог без опасения спустить свой вельбот и отправиться поужинать с Тома Трюбле, чтобы лучше и удобнее столковаться друг с другом о том, что надлежало предпринять в дальнейшем. Одержав так удачно победу, надо было ее также удачно использовать. Поэтому оба капитана тщательно обсудили и рассмотрели как следует все возможные случайности.

Тома Трюбле и Луи Геноле долго молча глядели через открытые порты на неподвижный океан и усеянное звездами небо. Луна струила по черной воде узкий ручеек ртути.

— Брат мой, Тома, — сказал вдруг Луи Геноле, — тягостно мне и грустно оставлять тебя одного в этой стране, полной зловредных и скверных людей, и уходить без тебя к нашей милой Бретани, где так много прекрасных церквей и столько чудотворных святых.

— Увы! — молвил Тома, покачав головой.

Он смотрел на ночное море. Еле заметное дуновение сменило полный штиль.

— Брат мой, Тома, — продолжал Луи Геноле. — Ты можешь на меня положиться, я все сделаю по твоему желанию и вернусь сюда как можно скорее, чтобы принести тебе добрую весть, которой ты ждешь и которая позволит тебе наконец вернуться без страха и риска домой. Но будь уверен, что как я ни стосковался по давно покинутой родине и как ни рад буду возвратиться в наш город, да еще с таким почетом благодаря твоей доблести, все же мне будет грустно, что не со мной мой первый товарищ и начальник, когда мы бросим, как водится, самый маленький наш дрек у порога кабака Больших Ворот и когда потом мы затеплим наши свечи у соборного алтаря для благодарственной мессы, которую мы отслужим!

— Увы! — повторил Тома.

Тот, кто увидел бы его сейчас, сокрушенного и меланхоличного, с крупными слезами в светлых глазах от печали по милой Бретанской отчизне, которую Геноле ему напомнил, тот бы не узнал в этом простодушном и жалостливом парне свирепого корсара Тома Трюбле, более страшного для вражеских купцов, чем бури и кораблекрушения…

Немного позже вельбот Луи Геноле возвратился с фрегата на корабль; так как бриз настолько окреп, что наполнил, хотя и вяло, паруса обоих судов, то надо было пользоваться даже самым маленьким порывом ветра, чтобы поскорее достигнуть Тортуги.

Тем не менее Тома не захотел взяться сам за простое управление и ограничился тем, что дал свои наставления боцману. Тома остался в кают-компании и, облокотясь на нижний косяк порта, следил за уходящим вельботом помощника. Весла равномерно опускались в темную воду, и в поднимаемой пене плясал таинственный свет…

Когда вельбот скрылся из виду, а на палубе «Горностая» утих топот босоногих матросов, брасопящих паруса, и замолк всякий шум, тогда в глухой тишине уснувшего корабля Тома выпрямился, отошел от порта, отцепил один из фонарей, висевших на бимсах кают-компании, и направился к запертой двери в капитанскую каюту.

Перед тем как войти, он приостановился, но всего лишь на мгновение…

II

Каюта была невелика, фонарь осветил ее всю. Желтый свет отразился от деревянных окрашенных стен. По закопченному потолку заплясали тени. Блеснула медь иллюминатора.

Тома Трюбле бесшумно закрыл дверь и поднял фонарь, чтобы лучше видеть.

Две скамейки, шкаф, прикрепленный болтами в углублении внутренней обшивки между двумя шпангоутами, и койка составляли все убранство. Койка, узенькая кровать, стояла против шкафа и, подобно ему, была прикреплена болтами к стенке. Лежа на этой койке, со связанными грубой прядью пенькового каната руками и ногами, спала пленница, очевидно, обессиленная усталостью и страхом. Свечной огарок, поднятый над ее лицом, не разбудил ее.

Она была прекрасна. Сон успокоил черты ее лица, недавно встревоженного и ожесточенного, и обнаружил ее юный, почти детский возраст. Вероятно, ей было лет шестнадцать. Может быть, и меньше. Но янтарный цвет ее кожи, твердые линии рта, четкие очертания носа с нервными ноздрями, иссиня черный цвет волос — все отнимало у красивого лица детскую невинность и мягкую нежность. Тома, пристальнее вглядевшись в спокойную энергию этого девичьего лица, снова усомнился, может ли простая дочь мужчины и женщины таить в себе столько явной воли. И нет ли здесь скорее какой-нибудь чертовщины и колдовства. Невольно он поднял глаза к большому деревянному распятию, висевшему над кроватью — единственному украшению каюты, суровой, как келья монаха; прибитая у подножия креста раковина заменяла кропильницу, и Тома никогда не забывал подлить в нее несколько капель святой воды, которые он брал из большой бутыли, освященной перед отъездом из Сен-Мало, по великой милости, высокочтимым епископом Никола Павильоном. Но под божественным изображением, под водой, очищающей от грехов, колдунья не могла бы так безмятежно спать. Ради большей предосторожности Тома опустил в раковину пальцы правой руки и окропил спящую. Она вздрогнула, но даже не вздохнула. Одержимая бесом, конечно, стала бы корчиться, словно пронзенная каленым железом. Бесспорно и ясно было доказано: в пленнице не было ничего дьявольского.

Сразу осмелев, Тома положил сильную руку на нежное плечо. Внезапно разбуженная девушка сразу вскочила, но все же не вскрикнула: видно, она была не из тех бабенок, что визжат и пищат по всякому поводу и без повода. Связанные руки очень стесняли ее. С большим трудом ей удалось облокотиться. И все время она не спускала глаз с Тома, который, снова растерявшись, не знал, что сказать, и довольно долгое время молчал.

В конце концов он все же заговорил. Своим грубым малуанским голосом, ставшим под действием штормов в открытом море еще более хриплым и густым, он сказал:

— Кто ты? Как твое имя и где твоя родина? Откуда ты ехала и куда направлялась, когда я взял тебя в плен?

Но она не отвечала, продолжая по-прежнему пристально смотреть на него.

Погодя, он снова начал свои расспросы.

— Как тебя зовут?

Она молчала. Он добавил, говоря громче:

— Ты не понимаешь меня?

Она даже головой не покачала. Ни да, ни нет. Смущенный, он несколько секунд колебался. Но вдруг вспомнил.

— Ты меня понимаешь, раз ты давеча со мной говорила! — закричал он рассерженно.

В нем снова пробудилось любопытство.

— Эта Смуглянка из Макареньи, которую ты тогда призывала на помощь, кто она?

Сжатые губы скривились полуулыбкой высшего презрения. Но по-прежнему ответа не последовало. И тотчас же презрительное лицо, лишь на миг переставшее быть бесстрастным, сразу обрело всю свою невозмутимость.

Мало-помалу в сердце Тома, успокоившегося и похрабревшего, поднимался гнев. Рука его грубо тряхнула нежное плечо. Он закричал:

— Тебе что, язык надо развязать? Смотри! Я сумею это сделать! Недолго ты у меня будешь немую корчить, мавританка ты эдакая и язычница!

Но на этот раз она вскочила, странно задетая этим оскорблением, и, в свою очередь, закричала:

— Неправда! Ты соврал своим собачьим языком, собака, собачий сын, вор, еретик. Я христианка по милости Всемогущего Господа нашего и предстательством нашей Смуглянки! Да! И уж конечно лучшая христианка и католичка, чем такой разбойник [53], как ты!

Смутившись, он ответил не сразу. Тогда она приказала тоном королевы:

— Развяжи эту веревку!

И протянула ему свои связанные руки. Подчиняясь какому-то таинственному внушению, Тома Трюбле, корсар, повиновался.

Когда девушка почувствовала, что руки ее свободны, она слегка сжала свои очень тонкие пальцы, как бы для того, чтобы восстановить в них свободное кровообращение. После этого она хотела было начать сама развязывать канатную прядь, опутывающую ей ноги. Но, сейчас же опомнившись, только показала пальцем на завязанный узел Тома:

— Развяжи еще эту веревку! — приказала она еще повелительнее.

И Тома опять-таки повиновался.

И вот она непринужденно сидела на кровати, как в удобном кресле, а Тома Трюбле стоял перед ней. Теперь она задавала Тома Трюбле вопросы, и Тома Трюбле покорно ей отвечал.

Она начала свой допрос так же, как и он хотел было начать:

— Кто ты? Как твое имя? Где твоя родина?

И он на все это ей ответил, и его гордость мужчины и господина не восстала против такой странной перемены ролей. Она же — пленная, побежденная, во власти победителя — без волнения услышала страшное имя, наводящее ужас на всю Вест-Индию: Тома Трюбле… Но теперь, быть может, меньше его презирая или довольная тем, что ей удалось так скоро укротить такого врага, она стала отвечать, хотя и еле-еле, на вопросы, которые он снова начал, почти застенчиво, ей задавать.

Ее зовут Хуана. Ей семнадцать лет. Она родом из Севильи, чистейшей андалузской крови. Дочь гидальго, с гордостью объявила она. В Севилью она направилась на галионе, чтобы выполнить данный ею обет, и затем должна была снова вернуться в Вест-Индию, где живет вся ее семья. Как имя этой семьи? Это слишком благородное имя, чтобы произносить его в этом разбойничьем вертепе. Ее родители — знатные господа в прекрасном городе, откуда вышел галион, — Сиудад-Реале, в Новой Гренаде, в таком богатом и могущественном городе, что ни один из европейских королей не мог бы ни купить его, ни завоевать. И конечно же, гораздо почетнее быть губернатором этого города или наместником, чем таскаться по морю с бандой диких пиратов, грабя и избивая честных людей на каждом встречном корабле.

Не обращая внимания на оскорбления, Тома спросил:

— А твои родители ехали с тобой? Взял я их в плен? Или убил?

Но она залилась горделивым смехом:

— Сумасшедший!.. Если бы они были здесь, так это они бы тебя взяли в плен и тут же повесили бы на твоей собственной рее. Двадцать таких бандитов, как ты, не испугали бы ни моего отца, ни моего брата, ни такого храбреца, который будет моим мужем.

Тома узнал всегдашнее испанское хвастовство, которое он привык неизменно встречать всегда и всюду. Призвав собственную гордость, он пожал плечами.

— Ни один человек твоего племени, — проворчал он, — никогда не встречал меня без страха и горя!

И так как она еще громче засмеялась, желая скрыть свою ярость и обиду, он решился взглянуть ей в лицо.

— Если б они были такими храбрыми, твои земляки, ты разве была бы здесь? В сегодняшнем бою я победил их больше тысячи, а моих молодцов было меньше ста!

Она раскрыла рот, чтобы ответить, но он решительно приказал ей молчать.

— Молчи! И помни, что ты моя пленница.

Она проглотила обиду. И они оставались так друг против друга, онемевшие, полные ненависти…

Потом она сделала над собой усилие и снова заговорила. Она сказала:

— Мой отец заплатит тебе большой выкуп за меня, и ты сможешь удовлетворить свой пиратский аппетит!

Но он возразил, смотря на нее сверху вниз, со странным выражением в своих больших глазах цвета бегущей воды:

— А кто тебе сказал, что я приму выкуп за тебя?

Впервые он увидел, как она вздрогнула.

— Тогда, — сказала она, — что же ты намерен со мной сделать?

Он колебался несколько долгих секунд, и щеки его побагровели. Вдруг он бросился на нее, как пьяный, подмял ее под себя, сжимая до боли ее плечи в своих мощных, как тиски, матросских руках, и опрокинул ее на койку, крича:

— С тобой вот что я сделаю!

Он воображал, что сейчас же ею овладеет. Но она не поддавалась, как не поддалась и раньше, сжимая ноги и отворачивая голову, чтобы избежать и поцелуев и объятий. Он боролся некоторое время, выпустив одну ее руку, чтобы обхватить ее за талию, и продолжал мять это нежное тело своими стальными пальцами. Но девушка сопротивлялась с такой гибкостью, что его грубые нападения оставались безуспешны. И, наконец, она сумела так воспользоваться своей свободной рукой, что он сразу зарычал от боли: она ударила его в самое чувствительное место.

— Потаскуха! — закричал он, ослепленный яростью и болью. — Сука! Потаскуха! Ты не долго будешь торжествовать! Ты будешь моей, или я подохну, клянусь Пресвятой Девой Больших Ворот! Хотя бы мне для этого пришлось принайтовать тебе руки и ноги к четырем углам койки и так вытянуть найтовы, чтобы тебя живой четвертовать.

— Посмей! — закричала она, сверкая глазами. — И твоя Дева, как ее там, собачья дева, дева язычника, не одолеет Смуглянки из Макареньи, которой я посвятила свою девственность и которая ее защитит против всех разбойников твоей породы!..

Она перевела дыхание. Она задыхалась от борьбы, и грудь ее тяжело вздымалась, приподымая черную шаль, завязанную по севильской моде, крест-накрест над юбкой. Затем она продолжала уже более спокойно, но не менее решительно:

— Невинна я, и останусь невинной, знай это! Мое благородное тело не для мужика! Ты меня не возьмешь ни силой, ни хитростью. Если ты выпустишь меня на свободу, ты получишь большой выкуп! Если нет, то ничего не получишь: ни денег, ни меня! Так и знай!

Он стоял теперь в глубине каюты, скрестив руки, превозмогая свою боль. Невозмутимо выслушал он вызов пленницы. И очень холодно ответил:

— Сама ты вот что знай: я здесь владыка, я один, после Бога; я всегда поступал и буду поступать так, как мне заблагорассудится. Ты моя пленница и моя раба; пленницей моей и рабой ты и останешься, овладею я тобою или нет, безразлично. Никогда я не возвращу тебя твоим родным.

Она вскочила на ноги, прошла три шага ему навстречу, почти коснулась его и, смотря ему прямо в глаза, крикнула:

— Тогда тем хуже для тебя!

Он ответил:

— Тем хуже для тебя самой!

Затем он вышел, оставив ее одну в каюте, и снова запер дверь за собой. А сам отправился спать в пустую теперь постель Луи Геноле.

III

Спустя три дня, при восходе солнца, фрегат, в сопровождении галиона, бросил якорь в гавани Тортуги под защитой пушек западной батареи и высокой восточной башни. На берег высыпало множество народа, чтобы полюбоваться небывалым призом и подивиться тому, как двадцатипушечный корсарский фрегат захватил линейный корабль, в четыре раза лучше вооруженный и в десять раз более сильный по типу. Особенно поражались, что после такого сражения, поневоле упорного, у «Горностая» не было ни одной порванной снасти, ни одной пробоины в корпусе. И присутствовавшие здесь флибустьеры, так же, как и все другие моряки, привычные к морским битвам, чувствовали, как в их сердцах возрастает уважение, которое они давно питали к Тома Трюбле и его потрясающему искусству в боях.

Господин д’Ожерон, губернатор, не стал даже дожидаться, пока победитель явится к нему с визитом и засвидетельствует свое почтение. Он поторопился подъехать сам на своем вельботе к борту «Горностая» и радостно бросился в объятия Тома, приветствуя его и от собственного имени, и от имени короля, который не преминул бы возрадоваться, увидев, что один из его подданных, гражданин доброго города Сен-Мало — столь славного и верного — одержал такую победу над врагами государства. После чего покрытые славой Тома Трюбле, Луи Геноле и несколько их товарищей по оружию отправились вместе с губернатором торжественной процессией поблагодарить, как должно, Бога, в часовню, заменявшую на острове и церковь, и собор. Тома пожертвовал этой часовне все то, что вез с собой на галионе испанский архиепископ: богатые облачения и церковную утварь. Что касается самого архиепископа, то его заставили присоединиться к процессии и даже стать во главе ее, самому совершить богослужение и пропеть Те Deum в ознаменование поражения его сородичей. Он выполнил все это самым учтивым образом.

Позже все перешли к менее важным делам. Вопрос о пленных пока был отложен; удовольствовались тем, что свезли всех на берег и поручили их охрану господину д’Ожерону, который наполнил ими свои тюрьмы, а самых здоровых поставил работать на своих плантациях. Все это до той поры, пока не определится общая сумма выкупа. С одним только архиепископом из Санта-фе обошлись очень милостиво: его выпустили на свободу и даже отвезли с почетом в испанский порт Сантьяго, на остров Кубу; архипастырь был этим очень тронут, хотя и заявил, что его без ножа зарезали, потребовав с него выкуп в шестьдесят шесть тысяч испанских дукатов, равных ста тысячам французских ливров, и не уступая ни единого су, вместо того выкупа — в пять раз меньшего, — который он вначале предлагал. Настоятели, каноники, архидьяконы и священники, сопровождавшие его преосвященство, были все задержаны на Тортуге в качестве поручителей за выкуп; исключение сделали только для прелестного мальчика из церковного хора, которого архиепископ очень настойчиво и усиленно просил оставить при нем «для помощи в богослужении», как он говорил. На это охотно согласились, тем более что господин д’Ожерон через свою тайную разведку узнал, что этот столь любимый маленький певчий не кто иной, как собственный сын прелата. Порядочные люди посовестились бы отнять ребенка у отца, тем более что не было никакой необходимости прибегать к такой строгой и жестокой мере.

Между тем починка галиона шла своим чередом. На Тортуге не было недостатка ни в мачтах, ни в реях, ни в оснастке всякого рода. Весь попорченный или разрушенный малуанскими ядрами такелаж был очень скоро восстановлен. Не прошло и двух недель, как в одно прекрасное утро к Тома Трюбле явился Луи Геноле с отчетом: все закончено и галион может хоть сейчас поднять паруса: все на месте до последнего гвоздика. Оставалось, значит, решить только вопрос о команде.

— Капитан Луи, — произнес Тома, — я хочу предоставить это на полное твое усмотрение, что и естественно, не правда ли?.. Ведь ты для нашей обоюдной пользы отведешь во Францию наш приз. Как ты думаешь, какая должна быть команда на таком корабле?

Луи Геноле покачал головой.

— Капитан Тома, — сказал он, — господин Кольбер, знающий толк в этом деле, не пустил бы в море корабль такого тоннажа меньше, чем с двумястами пятьюдесятью матросами и ста двадцатью солдатами, должным образом внесенными в корабельный список.

— Я с тобой согласен, — подтвердил Тома.

— Но у нас, — продолжал Геноле, нет ни двухсот пятидесяти матросов, ни ста двадцати солдат. У нас осталось, считая всех, кто хоть на что-нибудь способен, пятьдесят четыре годных человека. Не могут ведь идти в расчет наши восемь раненых и увечных, которые сейчас не в силах даже шкота вытянуть.

— Да, — сказал Тома. — И хотя пятьдесят четыре славных малуанских молодца стоят во время абордажа ста двадцати солдат и двухсот пятидесяти матросов, и даже больше, на галионе это узнали, если не знали раньше, — однако же правда и то, что для управления парусами четырех мачт, из которых самая высокая в тридцать пять саженей, и для обслуживания шестидесяти четырех пушек в четырех батареях, по два на каждом лаге, пятьдесят четыре молодца составляют всего лишь пятьдесят четыре молодца, или сто восемь рук для работы. У тебя совсем не будет лишних, брат мой Луи! Поэтому бери всех! И оставь меня одного на нашем «Горностае». Меня одного хватит, чтобы уберечь его в этой надежной гавани. Впрочем, в случае надобности, кто мне мешает набрать себе бравых авантюристов Флибусты. Не многие откажутся заключить договор с Тома Трюбле.

И в самом деле Тома Трюбле был прав: пятидесяти четырех человек, даже и корсаров, было далеко не достаточно для того, чтобы прилично обслуживать галион. Поэтому было бы крайне непредусмотрительно снимать хотя бы одного из этих пятидесяти четырех. А с другой стороны, «Горностай», стоя на якоре в дружеском порту и под защитой береговых батарей, мог ничего не опасаться.

Все же Луи Геноле долго не соглашался со справедливыми доводами Тома. Он был слишком хорошим моряком, чтобы оспаривать их благоразумие, и возражал лишь против того полного одиночества, в котором останется Тома Трюбле, очутившись совсем один на пустом фрегате, подобно сторожевому псу, забытому на цепи во дворе покинутой хозяевами усадьбы. Часто случалось, что таким же точно образом флибустьеры покидали на каком-нибудь пустынном острове своих начальников, оставляя им только ружья, пистолеты, сабли и немного пороху и свинца, когда эти начальники были почему-либо неугодны этим флибустьерам. Простительно ли было такое варварство по отношению к лучшему и храбрейшему во всей Америке капитану-корсару, когда только что этот капитан так обогатил и прославил весь свой экипаж.

Но Тома только смеялся в ответ на эти соображения. Наконец он хлопнул Геноле по плечу и властно заставил его замолчать.

— Брат мой, Луи, — сказал он, — я знаю, что ты меня любишь, и я вижу твое огорчение. Но знай: я все же поступлю по-своему и все будет сделано так, как я решил! Впрочем, чего тебе бояться: ведь ты сам вернешься через шесть-семь месяцев, как только доставишь в надежное место наш груз. Черт возьми! Тебе лишь остается решиться, а я бьюсь об заклад, что к заветному дню твоего возвращения буду еще толще, жирнее, живее и крепче здоровьем, чем сейчас.

— Это возможно, — озабоченно пробормотал Луи Геноле, — но телесное здоровье не самое важное!..

Тома, сам озабоченный, нахмурился и перестал смеяться. Тем не менее резким движением руки он отвел неприятное предположение и не позволил его высказать…

И, как того хотел Тома, на следующей неделе галион снялся с якоря и поднял паруса, направляясь к милой Франции; все до единого пятьдесят четыре матроса «Горностая» ушли на нем. А «Горностай» остался. И Тома Трюбле, капитан, стоя на ахтер-кастеле, смотрел поверх гакаборта, как удаляется его экипаж, который он столько раз водил к победе и который, покидая его, приветствовал его такими криками и так размахивал шапками, что корсару мог бы позавидовать любой командующий эскадрой или вице-адмирал королевского флота в день блестящего генерального сражения.

IV

Отныне много дней и много недель, год, быть может, или больше, Тома Трюбле, подобно отшельнику, должен был вести уединенную жизнь на своем фрегате, где под его начальством влачила свое существование лишь та горсточка калек и инвалидов, которая не могла отплыть на борту галиона и продолжала кое-как лечить свои плохо заживающие раны.

Сам Тома, здоровый и сильный — он не раз бывал ранен в бою, но всегда легко, — казалось, не очень-то годился для ремесла сиделки, на которое был обречен силой обстоятельств. И немало удивились бы флибустьеры и другие жители Тортуги, когда узнали про странное решение самого знаменитейшего из американских корсаров, про это истинное отречение, на которое он пошел. Многие сначала вовсе не хотели этому верить, объявили все вздором и утверждали, что никогда великий Трюбле не отпустил бы своего помощника и своей команды одних на борту призового судна, которое ни команда, ни помощник, конечно, не захватили бы без него. Кто поверит тому, что такой человек остался на фрегате, виднеющемся вон там на рейде со срубленными мачтами, сложенными реями и в таком, поистине, состоянии, что скорее ему нужен сторож, а не капитан. Пришлось, однако же, покориться перед очевидностью после того, как несколько рыбаков и матросов, проходя на шлюпках невдалеке от «Горностая», не раз видели Тома Трюбле собственной персоной, слоняющегося, как неприкаянная душа, по своему ахтер-кастелю от правого борта к левому и от левого к правому или целыми часами молча созерцающего море, опершись о какой-нибудь поручень или протянутый леер. Тогда стали еще больше удивляться. Но скоро распространился слух, что это странное уединение, сменившее четыре года непрерывной деятельности, не без тайных причин. Стало известно, что Тома Трюбле выбрал себе среди пленных, взятых на борту галиона, молодую испанскую даму, красивую, говорили, как Божий день. И один из племянников губернатора, только что закончивший свое обучение и не забывший еще его азов, очень кстати упомянул о Ганнибале: и наслаждениях древней Капуно.

— Понятно! — решили все наконец. — Любовь — великая сила! Наш Тома, подобно многим славным бойцам, воюет теперь в стране любви!..

Если уж говорить о войне, то эта война, уже наверное, могла почитаться одной из самых трудных, какие только приходилось вести Тома.

Действительно, пленница Хуана ничуть не смягчилась, и время тут не помогало. Терпение, так же как и насилие, ничего не могли поделать с этим неодолимым упрямством, с этой испанской спесью, обратившейся в добродетель, и в яростную притом добродетель. И с той и с другой стороны положение оставалось без перемен. Пленница жила в каюте Тома, а Тома в каюте Луи Геноле. Впрочем, ни она, ни он почти не выходили из своих берлог. И увидев их рядом, трудно было бы сразу решить, кто у кого в неволе. Тома каждый день входил к Хуане и старался развлекать ее разговорами. Предлогом его посещений была учтивая заботливость о самочувствии молодой девушки. Говоря правду, оно на самом деле беспокоило Тома, который даже велел купить и подарил своей пленнице невольницу-индианку. И Хуана приняла подарок все с тем же видом королевы.

Вопрос о любви совершенно отпал, по крайней мере на словах, потому что с глазу на глаз Тома и Хуана продолжали оставаться противниками. Один, готовый к нападению, другая — к защите. Но Тома, уже дважды отброшенный — и мы знаем, как решительно, — еще не решался на третий приступ. Так что, оставаясь оба начеку и не показывая своих когтей, они довольно вежливо вели беседы. Хуана, предпочитавшая первое время молчать, вскоре решила, что лучше будет говорить, чтобы сильнее подавить врага всеми преимуществами, которые она перед ним имела или делала вид, что имеет. Таким образом Тома узнал тысячу мелких происшествий, подробностей и анекдотов, всегда чрезвычайно благоприятных для его пленницы, и мог вволю удостовериться в том, какая она знатная дама, по крайней мере, если верить ее словам. Сказать по правде, это величие никогда не производило на Тома того впечатления, какого хотелось бы Хуане.

Хуана, по ее собственным словам, родилась в Севилье семнадцать лет тому назад. В этом-то великолепном городе, самом обширном и знатном во всей Испании и даже во всей Европе — так утверждала Хуана, — впитала она с молоком кормилицы то исключительное и ревностное благоговение, которое она никогда не переставала выказывать великой и могущественной Мадонне, покровительнице Севильи, Макаренской Богоматери, которую там называют попросту «Нашей Смуглянкой», по той причине, что изобразивший ее благочестивый мастер сделал ее красивой черноволосой андалузкой. Тома был очень рад этому объяснению, получив наконец уверенность в том, что эта Смуглянка, недавно так его беспокоившая, была не кем иным, как испанской сестрой доброй малуанской Богородицы Больших Ворот. В Севилье родители Хуаны занимали одно из первых мест — опять-таки по ее словам. А так как слишком многочисленное население Севильи стремилось время от времени покинуть андалузскую землю и эмигрировать в поисках счастья в Новый Свет, то ее родители, столь высокопоставленные, соблаговолили в один прекрасный день возглавить эту эмиграцию и повезти всех желающих в Вест-Индию. Таким образом, из Испании выселилось несколько тысяч мужчин, женщин и детей, поклявшихся, что сумеют создать где-нибудь в глубине Америки новый город, больше, сильнее и богаче даже самой Севильи. И они сдержали свою клятву: не прошло и десяти лет с того времени, а созданный ими город, Сиудад-Реаль Новой Гренады — город, совсем еще юный и не достигший полного своего расцвета, — уже слыл одним из самых славных городов Вест-Индии. Хуана, собственными глазами наблюдавшая его рост и почитавшая себя — искренне или нет — как бы его государыней, не переставала восхищаться великолепием этой подлинной столицы. Там только и были, что «монументальные постройки, гражданские и военные укрепления, форты, крепости, цитадель, редут, ратуша, губернаторский дворец и великолепные особняки, украшенные гербами», а в особенности много там было «часовен, монастырей, семинарий, базилик, был собор и архиерейский дом в виде пышного замка. Прекрасно мощенные улицы сияли чистотой во всякое время года. Дома, постоянно окрашиваемые заново, являли взору тысячи нарядных цветов, на которые светлое солнце Америки накладывало шелковистый лак своих лучей, как солнце Испании на занавеси и драпировки, которые протягивают в Севилье от балкона к балкону в дни торжественных праздников. Вокруг умело обрабатываемые поместья полны были бесчисленных садов и огромных, чрезвычайно плодородных полей, где собирали лучшие фрукты, снимали богатейший урожай. Стада паслись в степях, по сравнению с которыми все луга Франции и других стран показались бы пустынями и болотами». Бесспорно, гордая барышня, державная властительница или почти что так, столь замечательного рода, имела право смотреть свысока на этого простого и грубого матроса, Тома Трюбле, рожденного в бедном краю, затопленном дождями и туманами, Тома Трюбле, который вместо предков перечислял одни только свои подвиги. Так что время от времени Хуана, решив вдруг, что слова ее пробили брешь в упорной воле корсара, прерывала себя посреди какого-нибудь удивительного рассказа и заводила свою старую песню:

— Видишь, какой выкуп ты теряешь из-за своего упорства? Ну! Отвези меня в Сиудад-Реаль и положись на щедрость моих родных! Не то…

Но тогда взгляд Тома под пушистым сводом его нахмуренных бровей сверкал таким грозным блеском, что девушка, внезапно робея, несмотря на всю свою кичливость не смела даже закончить начатой фразы и замолкала.

Она вознаграждала себя в другие часы. И часто Тома приходилось склонять голову и отступать перед своей пленницей. Хуана оказывалась даже сильнее в те минуты, когда Тома готов был ее считать слабой и беззащитной.

В самом деле, почти каждую ночь Тома Трюбле, мучимый бессонницей покидал свою койку и свою каюту и шел, полураздетый, бродить по палубе. Тропическая жара не имеет конца и пыл ее опасен как с утра до вечера, так и с вечера до утра. Тома, задыхавшийся в своей запертой каюте, бродил от юта до бака, чтобы освежиться хоть легким ночным бризом. Но все было напрасно, так как мертвый штиль давил в это время море. И тяжелый аромат деревьев и цветов с острова, густыми волнами клубившийся над водой, как бы сливался с неподвижным воздухом, тяжелым, как туман, отягчая его еще больше и делая почти невозможным для дыхания. Тома метался еще некоторое время, созерцая то молчаливый и замерший океан, то совсем темный берег, то усыпанное алмазами небо, где струился Млечный Путь, как широкий жемчужный поток в берегах из самоцветных камней. Жгучая ночь наполняла тогда горячей лавой жилы корсара. Он возвращался вдруг в ахтер-кастель, затем решительным жестом человека, внезапно принявшего решение, толкал дверь каюты, где спала Хуана…

Но спящая Хуана не просыпалась. И Тома, остановленный этим нежным сном, который какая-то таинственная сила заставляла его чтить, стоял на пороге, не смея ступить шагу. Тщетно на смятой постели простиралось пленительное тело, почти без всякого покрова, иногда больше чем наполовину обнаженное. Тщетно сжимался красный рот. Тщетно раскидывались по воле случая руки и ноги пленницы, словно для того, чтобы казаться и невиннее и соблазнительнее…

Тома, побежденный, укрощенный каким-то неведомым Богом, покровителем этой невинности, подвергаемой таким опасностям, быстро закрывал полуоткрытую дверь и возвращался к собственной постели…

V

Как-то вечером жители Тортуги увидели причаливающую к пристани шлюпку, на которой сильными взмахами греб одинокий гребец. Удивленные прохожие стали останавливаться на набережной, потому что своим внешним видом этот гребец не был похож на индейского рыбака — из тех, что снабжают колонию морскими черепахами и ламантинами, усладительной пищей; также и шлюпка не походила на туземную пирогу, выдолбленную в стволе акажу. Мужчина выскочил на берег, сильной рукой вытащил на него свой ял и направился к городу. Тогда, увидев его вблизи, жители узнали Тома Трюбле.

В течение шести недель Тома Трюбле, замкнувшись в своем уединении на борту фрегата, не желал его нарушать даже для того, чтобы запастись на берегу свежими продуктами, довольствуясь солониной из камбуза или той рыбой и дичью, которую ему доставляли редкие торговцы, отваживающиеся продавать свои товары судам, стоящим на рейде. В течение шести недель размеры палубы «Горностая», казалось, удовлетворяли корсара в его прогулках, тогда как четыре года кряду все великое Антильское море не могло вместить его неустанных походов. И, без сомнения, Тома Трюбле, радуясь этому отдыху после стольких забот, продолжал бы им наслаждаться и не ступил бы ни разу на берег до конца своего добровольного изгнания, если бы презрение и черствость пленницы Хуаны не ожесточили его в конце концов настолько, что гнев отвергнутой любви переполнил его до краев.

И тогда он решил найти себе более широкое поле, чтобы, яростно снуя взад и вперед, вдоль и поперек, как-нибудь облегчить себя и рассеять.

И вот флибустьеры и другие обитатели острова видели в тот вечер, а потом и в другие вечера, как Тома Трюбле носится туда и сюда по городу и за городом, поднимаясь до вершины горы, по склонам которой расположились дачи самых знатных жителей, а иной раз уходил и дальше, в глубину тех диких северных лесов, где уж не встретишь ни полей, ни плантаций. Тома бродил повсюду тем же скорым и неровным шагом и всюду с тем же лицом, лицом человека, поглощенного каким-то суровым раздумьем. И только глубокой ночью странный любитель зарослей и лесов, скорее измученный, чем успокоенный, он возвращался к берегу, отыскивая свой ял, спускал его на воду и возвращался к своему плавучему жилью…

И вот однажды, когда Тома, прогуливаясь таким образом, шел от пристани, поднимаясь по первым, очень крутым улицам дальних кварталов, кто-то, выйдя из низкого дома с большой вывеской, громко воскликнул, заметив его:

— Ура! Старый товарищ, ты ли это? Окаянная Матерь Божья! Провалиться мне на этом месте, если это мне привиделось и это не мой Брат Побережья и моряк Тома Трюбле передо мной! Ура! Такую встречу надо отметить! Входи в кабак, брат Тома, и уважь меня, не то я подохну!

Тома узнал Эдуарда Бонни, по прозванию Краснобородый.

По-видимому, дела английского флибустьера шли сейчас не блестяще. Это доказывало его платье: штаны его были сплошь заплатаны, а камзол — такой старый, что нельзя было угадать его первоначального цвета. Впрочем, Краснобородый и не скрывал своей бедности, и первым долгом рассказал Тома с большими подробностями, прерывая свою повесть звучными раскатами смеха, как кораблекрушение лишило его «Летучего Короля», напоровшегося на подводную скалу у мыса Мансанильи, и как испанцы из Колона, которых он в свое время хорошенько пограбил, подло отомстили ему, перерезав из его гибнувшей команды всех, кого только могли поймать. Один он, Краснобородый, спасся и, оставшись гол как сокол, достиг Тортуги после Бог знает скольких злоключений. Здесь он находился уже около месяца без единого гроша, но по-прежнему отважный, по-прежнему решительный, словом, по-прежнему такой же флибустьер.

— Кастильская обезьяна дорого заплатит мне за мой бриг и еще дороже за моих Братьев Побережья! — заявил он, с силой ударяя Тома по плечу. — Матрос, можешь мне поверить: за каждого зарезанного своего брата я зарежу не меньше десяти противников этой вот самой рукой, а за каждую погибшую доску сдеру с них не меньше фунта золота.

После этих слов оба, Краснобородый и Тома, вошли в кабак, вывеска которого, украшенная железным флюгером, приятно поскрипывала под южным ветром. Было жарко, «дорла была удобная», как говорят моряки, то есть в глотке пересохло. За столом, который Краснобородый только что оставил и к которому он теперь подвел Трюбле, два пустых кувшина ясно доказывали, что флибустьер упорно старался одолеть эту засуху. Но два новых кувшина, которые он поспешно заказал, доказывали также, что он считал недостаточным это первое усилие. И действительно, оба новых кувшина мгновенно иссякли, подобно роднику в летний зной.

— А ты как, брат Тома? — спросил тогда флибустьер. — Как теперь идут твои дела? Я слышал, что ты теперь так же богат, как я беден, и поздравляю тебя как хороший и честный товарищ; мне также известно, что ты отправил в Европу со своей командой и со своим помощником значительную добычу, которую недавно захватил! Ладно! А с тех пор? Правда ли, как повсюду уверяют, что ты остался в одиночестве на своем «Горностае», чтобы хорошенько насладиться любовью и ласками какой-то красотки, которую ты сделал своей невольницей? Если да, то не красней и давай сюда руку — никто лучше Краснобородого не понимает нежных чувств, и я тебе сейчас дам тому основательное доказательство.

С этими словами, не дав Тома времени ответить, он снова встал и, подбежав к дверям кабака, выглянул на улицу. И, должно быть, он увидел на ней то, что искал, так как сейчас же начал кричать во все горло.

— Алло! Рэк, старый товарищ! Сюда, внучек! Отводи руля, бери все паруса на гитовы и отдавай якорь у этой двери, так как я в этом кабаке выпиваю в компании с Братом Побережья, которого я тебе хочу представить и которого ты, ради меня, полюбишь!

Он воротился в сопровождении привлекательного юноши, у которого не было ни бороды на подбородке, ни усов над губой; скинув шляпу на стол, молодой человек обнажил свои прекрасные светлые волосы, которые были у него порядочной длины и которые он ничем не смазывал, а напротив — давал им свободно падать на шею и на плечи.

— Алло! — закричал в свою очередь вновь прибывший голосом довольно свежим, хотя и несколько надтреснутым. — Алло! Бонни, старый матрос! Ты уже напился, да еще без меня! Ты в этом раскаешься, окаянная скотина! Кто этот человек?

— Этот человек Тома! Да, Тома Трюбле, о котором я тебе много раз говорил и который…

— И который, конечно, не нуждается в том, чтобы такой болтун, как ты, что-нибудь добавлял к его имени. Замолчи ты, ради господней требухи! Капитан Тома, давайте руку! Вы мне нравитесь, клянусь честью Мэри, и я ваша покорнейшая служанка.

Таким образом Тома, крайне изумленный, узнал, что матрос Краснобородого был женщиной.

Женщина эта носила имя Мэри Рэкэм, и хотя ей было не больше двадцати лет, она уже порядком понюхала моря, так что не была уже новичком ни в военном, ни в морском ремесле. Однако, хоть она и была храброй и смелой, как ни один флибустьер, хоть и носила одежду другого пола — как из-за удобства, так и по склонности к ней, — все же оставалась настоящей женщиной, со всеми страстями, порывами, а также слабостями и капризами обыкновенной женщины. И, не теряя времени, она это доказала так, что у Тома не осталось на этот счет никаких сомнений: повернувшись к Краснобородому, она яростно на него напала, произнося ужасающие кощунства и упрекая его в том, что он строил глазки какой-то трактирщице, обещая ему сто тысяч ударов ножом в живот, если эта трактирщица в ответ на его взгляды даст сдачи хоть одну улыбку.

— А тебе-то что? — сказал Краснобородый, хохоча во все горло. — Ты разве моя законная жена, я тебе разве клялся в верности, что ты так ревнуешь?

Мэри Рэкэм мгновенно выхватила из-за пояса нож и воткнула его в стол: острие вонзилось в дерево по крайней мере на два дюйма.

— Мне что? — возразила она, и ее вздернутая губа обнаружила белые зубы. — А то что мне не нужно мужских клятв, ни поповских молитв, чтобы удержать свое добро. И вот, что за меня постоит…

Она показала пальцем на вонзившийся в стол нож.

Тома галантно вытащил его и передал ей. Однако ему пришлось употребить всю свою силу, чтобы сделать это сразу, так сильно ткнула ножом эта дама.

— Вот черт! — сказал он восторженно. — Это не похоже на работу спустя рукава. Мне бы хотелось иметь помощь этой руки при абордаже!

Польщенная возлюбленная Краснобородого ударила кулаком по плечу Тома.

— Клянусь господней требухой! — вскричала она. — Я хочу такой абордаж! Я буду ему рада, если мы будем драться плечом к плечу! Капитан Тома, я сказала тебе, что ты мне нравишься, а мое слово верное! Слушай же: когда я надую этого борова Бонни… А это, наверно, будет скоро, потому что дьявол меня опоил или ослепил в тот злосчастный день, когда я взяла себе в любовники эту скотину! Когда я его надую, говорю я, то это будет — если найду тебя в своих водах на расстоянии пушечного выстрела, — с тобой, да предпочтительно перед всеми другими ребятами.

На что Краснобородый ответил такими раскатами смеха, что действительно чуть не лопнул.

С того дня Тома отказался от одиноких прогулок, которые и до сих пор не давали ему ни малейшего удовлетворения. Он нашел лучшее развлечение в обществе веселого флибустьера и его воинственной подруги, а также и других авантюристов, которые, подобно Краснобородому, не имели сейчас ни гроша, шатались по всем кабакам острова, чтобы использовать тот небольшой кредит, который им еще предоставляли. Тут пили вперемешку люди самые необычайные и самые разнообразные. Тома Трюбле отметил среди прочих одного француза, родом с острова Олерона в провинции Они; француз этот, воспитанный в духе, так называемой реформированной религии, сохранял в силу этого кажущуюся строгость нравов, весьма близкую к ханжеству, но был ничуть не менее храбр и отважен, чем любой католик. Другой француз, родом из Дьеппа, что в Нормандии, был до того толст, что его можно было счесть калекой, хотя на самом деле никто не мог сравняться с ним в живости каждый раз, когда надо было устремляться навстречу ударам и особенно, когда надо было на один удар ответить десятью. Третий молодец своеобразием превосходил даже первых двоих: это был венецианец, называвший себя дворянином и всегда прибавлявший к своему имени сэр, то есть господин, на венецианском наречии. Этот дворянин уверял, что происходит из семьи патрициев, чуть ли не дожей. Он именовал себя Лореданом; впрочем, это громкое имя, имя древнего дожа, шло к редкой красоте его лица, к тонкости его рук, к гордой и мягкой грации его походки. В остальном этот Лоредан — принц или мужик, безразлично — был настоящим флибустьером, и из лучших, хотя, в противоположность нормандцу из Дьеппа и гугеноту с Олерона, так же как и почти всем их товарищам, он не был в прошлом моряком и начал плавать уже возмужалым. Детство его и юность составляли настоящий роман, такой, что ни один из написанных господином де Скюзери не был и вполовину столь романтичен. Не было такого ремесла, в котором Лоредан-флибустьер не упражнялся бы, должности, которой бы он не занимал, авантюры, которой бы не испытал на суше и на море, в лагерях, городах и при дворе, словом, всюду, где должным образом ценят хорошую шпагу, которая не залеживается в ножнах.

Эти люди и стали отныне привычным обществом Тома Трюбле, который по-прежнему жил на борту «Горностая» и ежедневно сносил гордые речи и резкости севильянки Хуаны, но который отныне стал каждый вечер причаливать к берегу на своем яле, чтобы разыскать в каком-нибудь городском кабаке шайку праздных флибустьеров, выпить с ними и повеселиться — на самом деле, или для виду. Впрочем, никто из этих людей и не подозревал, чтобы у Тома — Тома Трюбле — короля корсаров, могло быть хоть малейшее основание не считать себя счастливейшим из смертных, а тем более, чтобы в вине и роме он мог искать забвения от обид, причиненных ему пленницей, которая в представлении всех авантюристов, людей малочувствительных и не склонных подчиняться владычеству какой бы то ни было женщины, очевидно, была покорной служанкой такого бойца, как Тома Трюбле — служанкой и рабой, послушной малейшим прихотям своего господина, всем его сладострастным и прочим фантазиям. Они бы не мало удивились, если бы узнали, что в действительности не было ничего подобного…

VI

Тома Трюбле уже дважды пытался взять приступом добродетель или мнимую добродетель своей пленницы Хуаны. И дважды был он отражен самым решительным образом, — так решительно, что он откладывал и переносил с недели на неделю свою новую атаку. Первые две последовали на протяжении всего нескольких часов — одна на борту галиона, в тот день, когда его взяли на абордаж, другая на борту «Горностая», в ночь того же самого дня. Но с тех пор сто новых дней и сто новых ночей сменили друг друга, потому что прошло уже три полных месяца, как Луи Геноле ушел из гавани Тортуги, увезя на своем корабле всю прежнюю команду Тома Трюбле и оставив Тома Трюбле почти одного на разоруженном фрегате, — сто дней и сто ночей, за которые этот Тома Трюбле, с глазу на глаз со своей пленницей, имел сто и двести раз достаточно времени, чтобы раздразнить до неистовства свое плотское вожделение к этой пленнице, свою досаду отвергнутого любовника и свою злобу за многочисленные унижения, оскорбления и пренебрежение с ее стороны. Однако же Тома Трюбле все еще сдерживался, подавлял свой гнев и пыл и проявлял бесконечное терпение, как испытанный тактик, потому что на этот раз он решил бороться наверняка, прекрасно сознавая, что новая неудача была бы решительной или потребовала бы для своего исправления чрезвычайных и титанических усилий.

Без сомнения, грубая сила одолела бы сопротивление слабой женщины, почти еще ребенка. Но Тома, хоть сначала и счел было это самым верным путем, хоть и угрожал девушке, что так и сделает, вскоре отказался от выполнения этой угрозы. Одно дело — изнасиловать женщину во время первого приступа ярости среди захваченного города или на палубе корабля, взятого на абордаж, и совсем другое — спокойно привязать эту самую женщину к четырем углам кровати и овладеть ею без препятствий и не торопясь. Тома тем более не мог решиться на такое запоздалое насилие, что чрезмерное самолюбие пленницы позволяло всего опасаться, если подвергнуть его столь жестокому унижению. Не раз Хуана клялась, что не переживет своего бесчестия, как она высокопарно выражалась. И Тома охотно верил тому, что она в самом деле способна убить тебя, лишь бы только доказать искренность своих слов.

Наступил, однако же, и день третьего боя, так долго откладываемый и оттягиваемый. И Тома Трюбле, который столько времени ждал, чтобы лишь в удачный миг завязать сражение, имея все преимущества на своей стороне, вдруг забыл всякую осторожность, в одну минуту потерял достижения трех месяцев и, выйдя из терпения, перестал что-либо соображать. Это случилось во время одного из тех церемонных разговоров, которые происходили у него с Хуаной и которыми она пользовалась, чтобы постоянно раздражать его тысячью дерзостями. Снова речь зашла о Сиудад-Реале Новой Гренады. И Хуана, продолжая распространяться все с тем же самодовольством и даже тщеславием о пышности этого города, который она почитала как бы собственным владением, заявила вдруг, что Тома сможет скоро сам убедиться в действительности этого великолепия, ни с чем в мире не сравнимого.

— Как сказать, — молвил Тома, не сразу заметив, к чему она ведет. — Как сказать! Как же это я увижу?

— Увидишь собственными глазами! — сказала она.

Они говорили друг другу «ты». Но это обращение на «ты» в устах Тома было лишь привычкой, свойственной моряку из морской семьи, который никогда особенно не церемонился с женами и дочерьми своих приятелей моряков, тогда как Хуана, говоря ему «ты», делала это с пренебрежением дворянки, обращающейся к мужику, или хозяйки, отдающей приказание лакею.

Между тем Тома снова спросил:

— Но как же это я увижу собственными глазами?

— Ты увидишь, — был ответ, — ты увидишь собственными глазами, когда мой отец, мой брат и мой жених, придя сюда, чтобы освободить меня, уведут тебя пленником в Сиудад-Реаль и повесят на виселице у Больших Ворот!

Тома был из тех людей, что не слишком-то беспокоятся из-за пустых угроз.

Хуана скоро рассердилась, видя его невозмутимость.

— Или ты воображаешь, — раздраженно сказала она, — что они потому до сих пор не явились, что боятся тебя и твоих людей? Если бы они знали, что я здесь, они сейчас же поспешили бы сюда и ты давно был бы в их власти, даже если бы им пришлось завоевать всю Тортугу, чтобы тебя схватить.

Тома только засмеялся. Вконец выйдя из терпения, девушка сжала кулаки.

— Ах, ты сомневаешься? — презрительно прошипела она. — Разбойник! Ты очень умно и осторожно поступил, спрятав меня здесь и спрятавшись сам, чтобы избежать справедливой мести моих родных!

Продолжая смеяться, Тома пожал плечами.

— Нельзя сказать, чтобы я очень прятался, — сказал он, — вся Америка знает, что я здесь, на своем собственном фрегате, и что я здесь один! Моим врагам остается только прийти сюда за мной.

Хуана, в свою очередь, пожала плечами.

— Будто ты такая важная птица, — сказала она, издеваясь, — что каждый знает, где ты, не дожидаясь, пока ты объявишь это. Чего ты лжешь? Если бы твои враги, как ты говоришь, пришли бы за тобой сюда, кто же защитил бы тебя против них. Не твоя ли Богородица, как ее там, богородица язычников, собачья богородица, которая, наверно, спит с дьяволом!

Кощунство возмутило Тома еще больше, чем это сделали бы двадцать оскорблений.

— Молчи! — приказал он, сразу рассердясь. — Богородица эта, перед которой ты недостойна даже встать на колени, уж наверно стоит твоей цыганской Смуглянки, которая может спать с кем хочет, а все же не помешала тебе попасть в мои руки!

Вне себя от этих слов, пленница так и подскочила на месте.

— Сам молчи, нечестивец! — завопила она. — Моя Смуглянка спасла от тебя больше, чем меня саму: она спасла мою девственность, заставив тебя уважать ее, несмотря на всю твою силу и все твое распутство и несмотря на распутную поддержку твоей собственной Богородицы, богородицы развратной и непотребной.

Оскорбление ударило Тома Трюбле, уже разъяренного, как курок ударяет в огниво заряженного мушкета. В тот же миг ярость самца буквально ослепила Тома Трюбле. И тогда-то он и потерял в одну минуту достижения трех месяцев. Действительно, Хуана, вызывающая и насмешливая, стояла перед ним, подбоченясь и сразу обретя все свое хладнокровие, тогда как Тома его потерял. Трюбле видел ее перед собой в позе женщины, ради вызова отдающейся и уверенной, что ее не посмеют взять. Задетый за живое, он решился. Он бросился на нее, как уже бросался два раза. И был так стремителен, что опрокинул ее на постель и упал на нее раньше, чем она успела опомниться. Но нелегко осилить сопротивляющуюся женщину, если только не употребляешь бесчеловечной жестокости. А Тома еще не дошел до этого, так как при первом же крике пленницы он ее выпустил, разжал пальцы, которыми давил нежный живот. А в такой битве самца против самки, тот, кто раз отступил, тот побежден. Выиграв одну отсрочку, Хуана сумела выиграть и другие. Крича, как будто с нее живьем сдирали кожу, как только она чувствовала, что положение ее становится опасным, она таким образом заставляла почти оцепеневшего любовника постепенно терять все достигнутые им преимущества. Исход такой борьбы не подлежал никакому сомнению. Через пять минут Тома поднялся разбитый наголову и отступил. Хуана, едва освободившись от сжимавших ее объятий, также поднялась и одновременно с Тома вскочила на ноги. Она испытала страх. Но победа вернула ей смелость, и она разразилась пронзительным смехом.

— Я говорила! — закричала она. — Я говорила, что твоя Богородица, богородица подворотен и перекрестков, не одолеет моей Смуглянки из Макареньи… моей Смуглянки, которая сохранит мне мою девственность, так как я теперь же дала обет пожертвовать ей, как только вернусь в Сиудад-Реаль, платье из золотой парчи…

Тома выходил уже из каюты. Услышав эти слова, он повернулся как ужаленный.

— Клянусь Богом! — проворчал он, стиснув зубы. — Я беру обет и на свой счет! Аминь! Я сам заплачу за платье из золотой парчи для Смуглянки! Но Смуглянка на меня не рассердится, если, чтоб снять с нее мерку, я переменю ей сначала часовню?

Хуана, раскрыв рот, оторопев, сразу прекратила свои издевательства.

— А впрочем, — закричал Тома Трюбле, в свою очередь разражаясь смехом, — впрочем, если Смуглянка рассердится, то Богородица Больших Ворот сумеет испросить мне прощение…

Дверь с шумом захлопнулась за ним.

VII

В кабаке под вывеской «Танцующая черепаха», где в этот вечер выпивали Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, Мэри Рэкэм, его любовница, венецианец Лоредан, флибустьер с Олерона, уроженец Дьеппа и много других авантюристов — все люди известные, — Тома Трюбле, войдя внезапно, произвел сенсацию, так как в противоположность обычному своему поведению, которое часто бывало резким, но все же оставалось спокойным, Тома Трюбле на этот раз шел воинственными шагами и бросал вокруг себя свирепые взгляды. Дойдя до скамейки, он скорее упал на нее, чем уселся; заметив кружку, только что наполненную вином, он схватил ее и опорожнил одним глотком, причем никому не пожелал хотя бы доброго вечера. Удивленные флибустьеры прервали собственное пьянство и молча разглядывали прибывшего.

Тома, кончив пить, разбил яростным ударом кружку о стол.

— В чем дело? — решилась спросить Мэри Рэкэм, более скорая на язык, чем мужчины.

Но Тома ничего не ответил. Скорее всего, он и не расслышал адресованного ему вопроса.

— Братья Побережья! — закричал он вдруг, обводя всех присутствующих взглядом, сверкавшим, как молния. — Братья Побережья! Вам не надоело, как мне, протирать штаны о кабацкие скамейки и опорожнять кошельки, не зная, когда вам придется снова их наполнить! Если да — вы мои люди, а я ваш! Ну, допивайте кружки и очистим стол. Теперь слушайте меня все: кто из вас согласен подчиниться мне, как капитану, и подписать со мной договор на прекрасную и превосходную экспедицию, которая нас обогатит на веки вечные, если будет угодно Богу и нашим святым заступникам.

За мертвым молчанием, которым были встречены первые слова этой речи, последовала неистовая суматоха. Вскочив, как на пружинах, флибустьеры вопили от восторга, потрясая мушкетами, так как их обыкновением было не расставаться с ними нигде: ни в бою, ни в кабаке. В течение целых пяти минут шум был такой, что нельзя было расслышать ни одного слова. Но в конце концов пронзительный голос Рэкэм перекрыл хор остальных.

— Ура! — закричала она. — Клянусь господней требухой! Капитан Тома, я хочу быть в этой экспедиции твоим матросом, если ты мне не откажешь! И я последую за тобой всюду, и пойду, куда ты пойдешь, на жизнь и на смерть, и даже в самое пекло ада!

Остальные, вопя и ругаясь, вторили ей. Тома, с гордостью вспоминая, как недавно собственная его команда на «Горностае» поднимала такой же невероятный шум в часы, предшествующие каждому выигранному сражению, почувствовал и на этот раз, что его сердце наполняется воинственной и торжествующей радостью. И только обождав довольно долгое время, ударил он кулаком по столу, чтобы водворить молчание. И, добившись его, спросил:

— Кто-нибудь из вас знает хоть понаслышке или потому, что сам там побывал, некий город в королевстве Новой Гренады, который называется Сиудад-Реаль?

— Я, — ответил венецианец Лоредан, поднимаясь со своей скамьи.

И так как он пил в самом конце кабака, он подошел к Тома и уселся прямо за тот стол, за которым сидел капитан. Обрадованный Тома ударил его по ляжке.

— Итак, — сказал он, — ты, брат Лоредан, знаешь Сиудад-Реаль в Новой Гренаде?

— Да, клянусь святыми Марком и Львом! — подтвердил венецианец. — И, кроме того, заметь, брат Тома, что я знаю его не понаслышке, а потому, что часто в нем бывал, я, сэр Лоредан из Венеции, флибустьер.

— Черт возьми! — выругался восхищенный Тома. — Вот проводник, который нам нужен. Приятель, расскажи-ка нам про этот город, о великолепии которого столько говорят, и скажи нам все, что ты знаешь о нем. А вы все, Братья Побережья, слушайте обоими ушами: так как, говорю я вам, именно Сиудад-Реаль я намерен взять приступом и предать его огню, мечу и разграблению.

И в тот же миг раздался гром восторженных восклицаний. Не много флибустьеров ясно себе представляли, каков этот Сиудад-Реаль, но все слышали о нем, как об очень богатом городе и, стало быть, годным для грабежа.

Между тем Лоредан-венецианец ждал, пока стихнет общий крик. Затем он заговорил своим обычным голосом, очень мягким и ровным.

— О Сиудад-Реале в Новой Гренаде, — сказал он, — я все знаю. Не только знаю в нем по названию каждую улицу, каждую площадь и каждые ворота, но также много раз осматривал укрепления, форты, крепости, замок и редут, так как я не был в нем простым путешественником, который придет, поглядит и уйдет, а жителем и даже гражданином. Мне случилось даже быть офицером того гарнизона, который держит в Сиудад-Реале король Испании.

Утверждение это, хоть и странное, не удивило флибустьеров. Флибустьеры видели все, всем занимались и не находили ничего особенного в том, что один из них когда-то был хоть бы и испанским офицером. Один лишь Тома Трюбле удивленно приподнял брови. Но это ничуть не смутило Лоредана.

— Так вот, — продолжал он спокойно, — что нам теперь важно знать касательно Сиудад-Реаля. Сиудад-Реаль превосходно укрепленная крепость и способна выдержать несколько месяцев осады. Чтобы захватить его по всем правилам, необходим флот, а также армия. Флот должен состоять из восьми или десяти линейных кораблей, так как фронт, обращенный к морю, включает восемь или десять хороших батарей последнего образца, из которых каждое стоит корабля — вот что касается флота. Армия должна состоять, по крайней мере, из шести тысяч человек, так как гарнизон крепости насчитывает три тысячи пятьдесят солдат, из которых каждый сражается за зубчатой стеной и поэтому стоит двоих незащищенных — это насчет армии. Кроме того, Сиудад-Реаль окружен большим валом с бастионами, куртинами, люнетами и рвами глубиной в пятнадцать футов и брустверами толщиной в семь футов. Снаружи находится несколько отдельных фортов, числом десять. Заняв форты и укрепленный вал, осаждающие встретят пять обнесенных окопами монастырей, образующих второй укрепленный пояс города. Две тысячи четыреста монахов составляют там настоящий гарнизон, так как губернатор испанского короля дал им восемьсот мушкетов и тысячу шестьсот пик. Я там был, когда их раздавали. Когда будут заняты, в свою очередь, и монастыри, останется еще цитадель, или замок, с очень высоким редутом посредине, фланкируемым четырьмя сторожевыми вышками. Пятидесяти человек внутри достаточно, чтобы задержать пять тысяч, пока главнокомандующий вице-королевства не поспешит на помощь из Санта-фе де Богота во главе двадцати тысяч солдат, которыми он командует. Между Санта-фе и Сиудад-Реалем меньше ста миль.

И Лоредан-венецианец, проговорив все это, небрежно подбоченился и замолчал.

Среди флибустьеров послышалось легкое роптание. Конечно, никого не пугали размеры опасности. Но перед нагромождением стольких препятствий некоторые, прикинув небольшие силы, имеющиеся для их преодоления, начали сомневаться в успехе дела. Но тогда раздался голос Тома Трюбле. И голос этот прозвучал так холодно и спокойно, словно Тома Трюбле не слышал ни слова из грозных пояснений Лоредана-венецианца.

— Брат, — говорил Тома Трюбле, — брат Лоредан, ты совершенно ничего не говоришь о том, что нас единственно интересует! Ну-ка, я тебя спрошу! Правда ли, что Сиудад-Реаль, как меня уверяли, один из самых богатых городов Америки?

— Конечно! — сказал Лоредан.

— Правда ли, что его церкви, часовни, монастыри и другие благочестивые здания наполнены статуями и образами, которые в большинстве своем сделаны из литого золота и серебра?

— Правда!

— Верно ли также, что в Сиудад-Реале находятся обширные склады, доверху наполненные драгоценными слитками, а также рубинами, гранатами, изумрудами, агатами, а также и другими драгоценными камнями, кораллами, кошенилью, индиго, табаком, сахаром, серой амброй, красным деревом, кожами, какао, шоколадом?

— Да!

— И правда также, что в этом городе простые мещане богаче, чем в других местах старшины, купцы и нотабли города?

— Без сомнения!

Обеими руками Тома Трюбле ударил по столу.

— Ну вот! — закричал он с восторгом. — На кой черт говорить об укреплениях, куртинах, люнетах, бастионах и крепостях? Какие флибустьеры станут заботиться о такой чепухе!.. Слава Богу! Слушайте меня все хорошенько: клянусь здесь Равелинским Христом и Пресвятой Богородицей — раз Сиудад-Реаль богат, значит, Сиудад-Реаль будет наш, или я в нем погибну!

Из присутствовавших флибустьеров ни один не отступил, ни один не отклонил чести сопровождать Тома Трюбле в задуманной им экспедиции, которая обещала быть одной из самых отважных, какие только предпринимались когда-либо Флибустой. В кабаке «Танцующая черепаха» собралось двадцать шесть молодцов, которые все сейчас же подписали с большим воодушевлением договор, составленный по всем правилам, так что ни один законник не изготовил бы его в лучшем виде, ибо Тома Трюбле продиктовал его слово за словом Лоредану-венецианцу, который умел писать и написал его очень четким почерком. Затем бумага в течение трех дней оставалась на столе в кабаке, приколотая собственным кинжалом Трюбле и стилетом венецианца, как двумя воинственными гвоздями. И каждый флибустьер, бывший в то время на острове, имел возможность слышать его содержание, которое многие доброжелатели, достаточные грамотеи, читали и перечитывали всякому вновь прибывшему. Так что к вечеру третьего дня Трюбле и Лоредан, придя вытащить свои кинжалы и забрать договор, нашли под ним сто шестнадцать имен и сверх того двести двадцать крестов, перемешанных с этими ста шестнадцатью именами. Все вместе составляло, стало быть, триста тридцать шесть честных ребят, умеющих или не умеющих подписываться, но зато умеющих драться. Сливки Флибусты вступили в это дело целиком, довольные как командиром, так и предприятием.

Что касается договора, то Тома подиктовал его так, как он приведен ниже, заботясь о том, чтобы согласовать обычаи авантюристов со своими личными интересами малуанского капитана и с некоторыми таинственными планами, которые он лелеял касательно города, столь хваленного пленницей Хуаной, и касательно жителей этого города…

Так вот что продиктовал Тома и что записал Лоредан.

«ДОГОВОР

Договор заключается между Братьями Побережья, кои эти строки подпишут, чтобы повести экспедицию против Сиудад-Реаля в Новой Гренаде, руководимую Тома Трюбле, капитаном и командующим, имеющим в качестве помощников Эдуарда Бонни, по прозванию Краснобородый, Лоредана-венецианца, авантюриста из Дьеппа, авантюриста с Олерона, Мэри Рэкэм, женщину-корсара, и других, если таковые его подпишут. Из сих Тома Трюбле назначает одного вице-адмиралом флота, другого контр-адмиралом, по своему выбору, и сам вступает в командование сухопутной армией, как только армия эта сойдет на берег.

Флот состоит из легкого фрегата «Горностай» и всех других кораблей, которые будут захвачены в пути. Ввиду того, что упомянутый фрегат, будучи предоставлен командующим, не является общим достоянием состава экспедиции, настоящим устанавливается, что первый захваченный корабль будет отдан командующему в уплату за его риск, с двумя лишними долями, сверх его собственной в придачу.

Каждый из помощников получает две доли при разделе. За отличие им присуждается вознаграждение, с общего согласия.

Тиммерману тысяча золотых за работу при килевании.

Тому, кто убьет первого врага, тысяча золотых.

Тому, кто первый взберется на городской вал, тысяча золотых.

Тому, кто сорвет испанский флаг с крепости и водрузит на ней французский или малуанский, тысяча золотых.

Увечные получают:

За потерю глаза — тысячу золотых. За оба глаза — шесть тысяч. За потерю руки или кисти руки — полторы тысячи. За потерю обеих — четыре тысячи. За потерю ноги — две тысячи. За потерю обеих ног — шесть тысяч. Здесь отмечается, что цифры эти, в восемь раз или десять раз превышающие обычно принятые, таковы в силу опасности предприятия. Всякие особые вознаграждения вычитаются из добычи до ее раздела, каковой затем производится по числу установленных сим договором долей.

Командующий покупает на свои средства весь порох для пушек и получает еще две доли сверх своих за эту статью.

По взятии города ни один авантюрист не может ничего присвоить себе из добычи: ни денег, ни невольников. Но каждый, признавший среди пленных своих личных врагов, может убить их собственной рукой, если пожелает.

В удостоверение чего прикладываем руку и даем клятвенное обещание быть до победного конца добрыми Братьями Побережья».

Хуана-испанка не мало удивилась, услышав поутру на «Горностае» шум, производимый первыми прибывшими флибустьерами, которые начали уже загружать трюм и батарейные палубы всем, что могло понадобиться для вооружения фрегата. И Хуана, слишком гордая, чтобы выказать свое любопытство, не желая ни сама увидеть, ни расспрашивать кого бы то ни было, ожидала посещения Тома Трюбле, убежденная, что все узнает из уст корсара. Но этого не случилось, ибо Тома не посетил своей пленницы ни в этот день, ни в последующие. И когда неделю спустя «Горностай» снялся с якоря под крики своей новой команды, пленница Хуана, пленница все более и более, и, так сказать, пленница тайная, еще не знала, зачем и куда направляется «Горностай», увозя на своем борту, кроме невидимого капитана, кроме неизвестных матросов, молодую девушку в большом смятении.

VIII

Берег, видимый довольно хорошо и с правого, и с левого борта, тянулся за длинной полосой рифов, на которых бушевало море. Позади меловой стеной поднимались утесы. А за утесами, вдали, вздымались высокие горы, со множеством острых пиков и обрывистых склонов. Впереди залив переходит в устье. Здесь впадала в море река, о присутствии которой можно было догадываться по разным низеньким островкам, подобным тем, которые образуются вблизи Сен-Мало, в устье Раисы, наносами речного ила. На двух из этих островов виднелись высокие здания правильной формы, слишком еще далекие, чтобы их хорошо рассмотреть. За ними виднелись другие строения, еще более смутные. Но несколько колоколен, возвышающихся над ними, доказывали, что эти строения и есть город Сиудад-Реаль Новой Гренады, раскинувшийся на берегу своей реки Рио-Гранде, подобно тому, как Севилья раскинулась на берегу своей Рио-Гвадалквивир… Тома Трюбле вспомнил эти слова Хуаны.

Ничтожный и одинокий «Горностай» отважно продвигался вперед под всеми парусами. Со времени ухода с Тортуги не было взято ни одного приза. Фрегат по-прежнему полностью нес на себе свой воинственный груз — триста тридцать шесть флибустьеров, решивших победить или погибнуть. Конечно, это было много, и все же это было ничего, если принять во внимание число противников, которых надлежало победить, и силу укреплений, которые надо было одолеть. Тома Трюбле, сосчитав по пальцам, прикинул соотношение того и другого, и определил, что каждому авантюристу придется побороть сорок или пятьдесят противников. Такой подсчет в день атаки галиона вызвал в нем колебания. Но тогдашний Тома Трюбле и Тома Трюбле теперешний, очевидно, были уже совершенно разные люди, потому что тот, который теперь прогуливался по своему ахтер-кастелю, переходя от одного борта к другому нервными шагами и смотря вперед с каким-то яростным нетерпением, не колебался совершенно и даже время от времени смеялся смехом диким и как бы сумасшедшим — смеялся над теми опасностями, навстречу которым он шел.

— Эти камешки, — заявил Лоредан-венецианец, говоря со своей обычной беспечностью, — эти камешки, которые вы видите вон там на островах устья, это все крепости, будто бы возбраняющие неприятельским эскадрам приближаться к Сиудад-Реалю. Их всего шесть, и от первой до последней придется пройти фарватером около двух миль. Та, что ближе всего к нам, на три румба впереди по левому борту, называется фортом святого Иеронима. Это, собственно говоря, батарея, окруженная стенами с парапетом, если я не запамятовал, шириной в пять футов, с гласисом в три с половиной фута. Здесь имеется восемь железных пушек, стреляющих двенадцати- восьми- и шестифунтовыми ядрами, с караулом в пятьдесят человек. Вторая крепость, святой Терезы, оснащена двадцатью пушками. Это совершенно новое сооружение с четырьмя бастионами и сухими рвами. Кроме артиллерии, в ней имеется десять органных орудий, каждое по двенадцать мушкетов, девяносто ружей, двести гранат и соответственное количество пороха, свинца и фитиля. Далее идут платформа Непорочного Зачатия и платформа Спасителя…

— Достаточно, — перебил Тома Трюбле. — Занять все эти плохенькие укрепления мы, конечно, можем! Но это большая возня! Разве нет пути, ведущего ко рву самого города, помимо устья?

— Возможно, — беззаботно произнес венецианец. — Но я никогда не слышал о таком пути.

Все помощники Тома толпились вокруг Краснобородого, уроженца Дьеппа, Олеронца и Мэри Рэкэм, которая все так же носила мужское платье и ругалась, и клялась одна за четверых флибустьеров, вместе взятых, и даже похуже.

Тома, размышляя, устремил пристальный взгляд на серую линию крепостей и вдруг решился, не спросив ни у кого совета.

— Пленных! — сказал он внезапно. — Пленных, вот что нам надо. Если путь, который мы ищем, существует, мы таким образом его узнаем, или я не я!

Стремительный, он сам бросился к румпелю и отвел руль, как было нужно, чтобы править прямо на форт святого Иеронима.

— Эта развалина, — продолжал он, — не выдержит и одного нападения. Караул насчитывает всего пятьдесят ружей, это нам только на зубок. Если они сразу сдадутся — пощадим их! Если будут сопротивляться — убьем эту сволочь, кроме десяти, двенадцати негодяев, которые послужат нам проводниками.

— А если они не захотят? — спросил авантюрист из Дьеппа.

— Не захотят? Кишки дьявола! Не захотят, так их повесят, и не за шею, а за кое-что другое!.. — ответила Мэри Рэкэм, хохоча во все горло.

— Захотят! — уверенно произнес Тома Трюбле.

И Братья Побережья еще лишний раз полюбовались на искусство маневрирования своего капитана и командующего. Фрегат так тонко лавировал, что пристал левым бортом во время отлива всего в ста саженях от форта святого Иеронима, но все же вне обстрела испанских пушек. Дело в том, что в море выдавалась песчаная коса, к северо-востоку от верка, и бойницы восьми орудий не были рассчитаны для нападений на эту косу. В этой-то защищенной зоне и остановился «Горностай». И сто флибустьеров, заранее намеченных Тома и лично им руководимых, могли, таким образом, достигнуть гласиса без боя.

Тогда осажденные заняли свои бойницы и стали стрелять из мушкетов, но довольно вяло, так как с первого же выстрела ответ авантюристов, стрелявших, как ни один солдат в мире, сшиб всех испанцев, головы которых хоть сколько-нибудь возвышались над стеной. Не успели четверо из них свалиться, как остальные уже старались просто высовывать одни только мушкеты на вытянутых руках, стреляя как попало, лишь бы не подставлять под пули собственную шкуру. Эти плохо направленные выстрелы не могли причинить флибустьерам большого вреда. Все же они скоро привели Тома в раздражение. Соскочив в ров во главе двух десятков своих людей — остальные продолжали защитную стрельбу, — он влез по живой лестнице, втихомолку перебрался через стену и один вскочил в укрепление. Через мгновение половина его людей присоединилась к нему, и этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы шесть испанцев, пораженных абордажным палашом корсара, очутились на земле. Уцелевшие, думая, что видят черта, побросали оружие. Большую часть этих несчастных сразу же прикончили. Тома вспомнил тут, что ему нужны пленные, и приказал пощадить необходимых ему восемь человек, которых со связанными руками немедленно отвели на фрегат. Во время сражения начался прилив, и «Горностай» был уже на плаву в стороне от косы, готовый двинуться к новым победам…

Но раньше, чем распустились паруса, уроженец из Дьеппа, ведавший рулем и парусами, направился к Тома Трюбле узнать, на какой курс лечь, раз для того и взяли форт, чтобы «достать языка» и узнать из уст испанцев, какой путь наименее труден.

Но Тома, по своему обыкновению, вышел из битвы, кипя мрачной яростью. Сначала он был раздражен оказанным сопротивлением, затем трусость врага обратила это раздражение в гнев. Наконец, взобравшись сам на стену и лично приняв участие в битве, он сильно разгорячил себе кровь; и последовавшее избиение не только не успокоило этого дикого волнения, но, напротив, усилило его до исступления. Победителю потребовалось даже некоторое усилие, чтобы перестать убивать и дать пощаду восьмерым пленникам, которых он хотел взять в проводники.

Поэтому, как только уроженец из Дьеппа спросил его, куда держать путь, Тома, разразившись хохотом, с глазами, светящимися, как раскаленные угли, громовым голосом отдал приказание вывести упомянутых пленников на палубу фрегата и выстроить их в шеренгу позади грот-мачты. Множество флибустьеров собралось вокруг. Тогда Тома, заметив авантюриста с Олерона, говорившего по-испански не хуже испанского короля, приказал ему объяснить понятным образом пленным, какой услуги от них ожидают, а именно сведений, как провести армию к городу, избегая огня укрепленных островов.

Так и сделал олеронец. Но речь его не увенчалась успехом. Пленники, переглянувшись, объявили в один голос, что с них требуют как раз того, что неисполнимо, потому что единственным доступным путем к Сиудад-Реалю служит фарватер реки — фарватер, находящийся под последовательным обстрелом остальных пяти верков.

Выслушав этот ответ, Мэри Рэкэм повернулась к Тома Трюбле и усмехнулась.

— Не говорила ли я тебе, черт подери, что они ничего не скажут? — сказала она. — Живо! Повесь их и ступай себе дальше! Довольно время терять!

Но Тома, красный как огонь, заткнул ей рот.

— Молчи! Я тебе сказал, что они заговорят! Погоди!

Пленники с беспокойством смотрели на капитана. Не говоря ни слова, он подошел к первому из них и обнажил саблю.

— Вот еще! — произнесла Мэри Рэкэм, хохоча еще громче. — Уж не думаешь ли ты, что они лучше заговорят, когда ты снимешь с них башку.

Но больше она ничего не успела сказать, так как под ударом Тома первая голова, срубленная одним взмахом сабли, полетела как камень из пращи и расшиблась о палубный пояс у самых ног Мэри Рэкэм.

Семеро живых еще испанцев завопили от ужаса. Не без причины. Тома все так же молчаливо, с таким же багровым лицом, уже подходил ко второму. Тот невольно отступил, собираясь бежать, но Тома успел дважды ему всадить в живот и грудь ту же самую окровавленную еще саблю. Испанец упал замертво.

Третий, видя это, крикнул: «Пощади!»

Столь же глух, как и нем, Тома разрубил его пополам, от плеча до пупка. После этого он с любопытством пошарил кончиком сабли в этой мерзости, как бы ища чего-то и не находя. Труп уже больше не вздрагивал.

Тома направился к четвертому пленнику.

Тот бросился на колени, а за ним и все уцелевшие его товарищи. Все вместе, отказавшись умолять дальше своего палача, они принялись молить Бога.

Тогда Тома, остановившись против четвертой жертвы, вместо того, чтобы ударить, вложил саблю в ножны.

Дрожа от надежды, несчастный поднял голову. Но коротка была его радость.

— Трос! — приказал Тома, заговорив наконец.

Два флибустьера принесли несколько раскрученных канатных прядей.

— Свяжите вместе эти вот две руки и эти две ноги. Три выбленочных узла и один бабий узел!

Это было исполнено.

— И бросьте его за борт!

Стон приговоренного заглушили волны.

Из восьми пленников осталось четверо.

— Вот этот человек!.. — начал Тома, разглядывая того, чья была очередь умирать.

Он запнулся, повернул голову и посмотрел на Мэри Рэкэм.

— Ты, — снова заговорил он, обращаясь к ней, — ты что это там говорила давеча? Что нет хорошего пути, ведущего в Сиудад-Реаль?

Он повернулся на каблуках и смерил взглядом дрожавшего испанца, готового заговорить.

— Хорошего пути, — повторил Тома, — я сейчас узнаю, и даже три или четыре. Но этот человек, наверное, не знает ни одного!

За поясом Тома торчало два пистолета. Он схватил один из них и поднес его к лицу пленника.

— Путь… — заикнулся пленник, как будто уже заранее мертвый.

— Он не знает ни одного! — повторил Тома, спустив курок.

Мозг разлетелся брызгами.

— А этот человек, — начал Тома, подходя к тому, за которым стояли еще двое.

Это был мулат, полукастилец-полуиндеец. Он упал ниц.

— Senor capitan! — закричал он в отчаянии. — No me mateis! Yo os dire la verdad![54]

— Ба! — сказал Тома, скрестив руки.

Он не на мулата смотрел, а на Мэри Рэкэм.

— Есть путь, путь верный, — утверждал мулат, все еще говоря по-испански, как будто всякий другой язык, кроме его собственного, даже жаргон флибустьеров, который понимают и на котором говорят по всей Америке, выскочил от ужаса из его памяти.

— Говорил я тебе? — повторил Тома, обращаясь к Мэри. — Говорил я тебе, что дорога есть?

— Этот путь идет вдоль западных гор. В двенадцати милях выше города Рио-Гренаде можно перейти вброд. Перейдя с левого берега на правый, вы можете вернуться к Сиудад-Реалю степью, без малейшего препятствия.

— Конечно, этот путь, — сказал Тома, по-прежнему обращаясь к Мэри Рэкэм, — может таить засаду…

— Не думай этого, сеньор капитан! — закричал мулат, — Никакой засады! Я говорю тебе правду!..

— Но если бы оказалась засада, — продолжал Тома, — то тем хуже было бы нашим трем проводникам, с которых я живьем сдеру кожу своим собственным ножом…

— Пусть будет так, сеньор капитан! И если все пойдет хорошо, тогда пощада, не так ли?

— Тогда пощада, ладно! — пообещал Тома.

Он подошел к женщине-корсару и ударил ее по плечу.

— Ну что, заговорили они? Да или нет? Как тебе кажется?

Он смеялся смехом судорожным и страшным.

— Требуха господня! — выругалась Мэри. — Ловкий парень наш командующий! Крепок, как ягненок, клянусь честью!

— Ура ягненку Тома! — сейчас же закричал Краснобородый.

Двадцать флибустьеров повторили этот крик.

— Ура, Тома-Ягненок!

Все еще смеясь тем же чудовищным смехом, Тома-Ягненок протянул правую руку флибустьерам, как бы принимая прозвище.

— Ягненок! Ладно! — сказал он. — Пусть же отныне я буду Ягненком! А теперь вперед! Лево руля и правым к западу! Повезем шкуру Ягненка волчатам Сиудад-Реаля!

IX

Подойдя на расстояние ста саженей к крепостному валу, Тома Трюбле, по прозванию Тома-Ягненок, движением руки остановил отряд добровольцев, во главе которых стоял сам. И, поднявшись во весь рост над высокой травой, он подошел еще шагов на тридцать поближе, чтобы в точности оценить вражескую позицию. Один за другим раздались три мушкетных выстрела — часовые на бастионах были бдительны. Просвистела также стрела, так как среди осажденных было немало индейцев. Но Тома не обратил внимания ни на стрелу, ни на пули. Всегда презирая опасность, он старался только получше рассмотреть расположение окопа, чтобы сознательно выбрать место атаки.

Город этот, Сиудад-Реаль Новой Гренады, был построен на плоскогорье с крутыми обрывами со всех сторон, за исключением стороны, обращенной к реке. Здесь склон опускался почти полого, заканчиваясь пристанью, у которой суда могли грузиться и разгружаться под защитой нескольких больших крытых батарей над самой водой, составлявших морской фронт крепости. Выше и ниже этой крепости два высоких бастиона замыкали сухопутный фронт. Полукруглый вал, связывавший эти бастилии между собой, зазубривал как бы самый откос плоскогорья, служившего подножием городу. В любой точке этого превосходно сделанного укрепления приступ был более чем труден.

Впереди рва возвышался парапет высотой в сажень, прорезанный каменными казематами. Наконец, различные заграждения окончательно затрудняли доступ к главным укреплениям с верхушки крепостного вала; многочисленные батареи во все стороны наводили орудия. А поверх этих батарей ничего не было видно, кроме нескольких колоколен: настолько высота крепостной стены превышала высоту любого дома и любого здания в городе.

Снова раздалось три мушкетных выстрела — часовые успели перезарядить ружья. Пуля выбила камень из земли в двух шагах от невозмутимого Тома. Наконец, Тома, увидев все, что он хотел видеть, отступил, уводя своих добровольцев. Сидевшие в казематах испанцы издали поносили его, называя щенком и вызывая его начать приступ. Он же, спокойно удаляясь, рассмеялся.

Благодаря пленникам форта святого Иеронима, оказавшимися хорошими проводниками, ни высадка на левом берегу Рио-Гранде, ни путь вдоль гор, с севера на юг, ни переход реки вброд повыше города не представляли ни малейшего затруднения. Всего сорок флибустьеров осталось по жребию на борту «Горностая», который во избежание нападений со стороны испанских кораблей и брандеров, ушел в море и крейсировал теперь среди залива. Тогда сухопутная армия, численностью около трехсот бойцов, обошла укрепления устья и неожиданно появилась перед Сиудад-Реалем, под самыми его стенами. Большой был выигрыш в том, что, таким образом, дело обошлось без всяких сражений и, следовательно, без всяких напрасных потерь; и в довершение успеха флибустьеры, как бы обойдя своих врагов, занимали теперь единственную дорогу, по которой Сиудад-Реаль мог бы выслать гонцов и просить помощи либо в Панаме, либо в Санта-фе де Богота. Так что можно было свободно продолжать осаду, не боясь нежелательного вмешательства.

Впрочем, в намерения Тома не входило затягивать дело. Он заявил об этом самым решительным образом, отвечая авантюристу с Олерона, который спросил:

— Кто-нибудь из нас знает толк в траншеях, саках, редутах и прочих кротовых работах, годных для взятия крепости по всем правилам искусства?

— К чему нам какие-то правила и какие-то кротовые уловки? — презрительно возразил Тома. — Разве мы не годны на то, чтобы брать неприятеля приступом, а испанцы — на то, чтобы сдаваться?

Лагерь был разбит на вершине холма, на расстоянии меньше полумили от крепостного вала. Вокруг этого лагеря было расставлено восемь постов главного караула, и все городские ворота, во избежание случайностей, находились под тщательным наблюдением летучих отрядов. Кроме того, время от времени посыпались разведки волонтеров, достигших непосредственно самых подступов рва. Надо было возможно скорее обнаружить — если оно существовало — слабое место укрепленного пояса, раз уж Тома толковал о приступе. Впрочем, для скорейшего достижения цели Тома не щадил ни себя, ни других. И, как мы видели, он лично провел одну из этих разведок, ту самую, после которой сейчас возвращался в лагерь.

— Ну, — крикнул ему Краснобородый, командовавший главным караулом, имея Мэри Рэкэм в качестве помощника. — Ну, что же? Генерал Ягненок, нашел ты подходящее для приступа место?

— Как сказать! — ответил осторожный Тома. — Сейчас мы об этом потолкуем в совете.

И, как будто набрав воды в рот, он продолжал путь, вошел в лагерь и направился к своей палатке.

В лагере палаток было немного. Большинство флибустьеров, сыновей и потомков буканьеров былого времени, кичились тем, что спят на ветру лучше и крепче, чем любой горожанин в своем алькове. Без лишних церемоний они завертывались в какое-нибудь одеяло, часто в свой деревенский плащ, сшитый из козьих шкур, и подкладывали под голову свою левую руку. Одни только начальники, чтобы подчеркнуть свое достоинство, да немногие солдаты, самые богатые и желавшие показать свое богатство, захватили с собой среди скромного багажа экспедиции, которого едва хватило для нагрузки двух десятков черных рабов, прислуживавших при армии, столько обожженных кольев и смоленого холста, сколько нужно, чтобы дать убежище человеку. Штук шестнадцать или двадцать таких палаток было раскинуто в центре квадратной площади, занимаемой армией. Палатка Тома, во всех отношениях схожая с другими, отличалась только длинным копьем, которое он сам воткнул в землю перед дырой, служившей входом, и к которому привязал малуанский флаг — знамя, присвоенное экспедиции.

Итак, откинув холст, одно полотнище которого ниспадало в виде полузакрытой двери, Тома, нагибаясь, вошел в свою палатку, слишком низкую для того, чтобы в ней ходить выпрямившись…

Женщина, испанка Хуана, сидевшая в глубине палатки, опершись подбородком о колена и зажав руки между ног, подняла на него глаза.

Ибо Хуана тоже входила в состав сухопутной армии.

Во время высадки на левый берег Рио-Гранде Тома, к удивлению всех флибустьеров, приказал высадить — «волей или неволей», так он сказал — пленницу, запертую до тех пор в его собственной капитанской каюте. Впрочем, Хуана не сопротивлялась и даже не задавала вопросов, хотя с большим любопытством смотрела вокруг себя, пока ее везли в яле с корабля на берег, быть может, она узнавала окрестности своего Сиудад-Реаля, которым она так сильно гордилась. Во всяком случае, она этого ничем не обнаружила.

После чего целых четыре дня, от того берега, где они высадились, и до самого городского вала, Хуана шла среди флибустьеров, по-прежнему не произнося ни слова, по-прежнему ни на что не жалуясь. К тому же никому не приходило в голову открыть рот, чтобы что-нибудь ей сказать, и Тома не больше, чем другим. Он, впрочем, ни разу не нарушил своего молчания, которое хранил по отношению к пленнице с самого начала экспедиции. И даже здесь, в конце пути, перед Сиудад-Реалем, накануне вступления в него с оружием в руках, он упорствовал в этом молчании и даже ни разу не переступил порога своей собственной палатки, вплоть до этой минуты.

Так что он входил сюда в первый раз. И Хуана, удивленная, хотя нисколько не обнаруживая этого, подняла на него глаза…

Они долго молча смотрели друг на друга, он и она.

Затем Тома, не опуская взгляда — две недели неограниченной власти, повелительно осуществляемой, вернули его сердцу былую отвагу, — резко спросил ее:

— Знаешь ли ты, где находишься?

Она с презрением пожала плечами, показывая, что ей все равно, быть ли здесь, или там, или еще где-нибудь.

— Ладно, милочка! — сказал он усмехаясь. — Тебе наплевать, не так ли? Ладно, ладно! Во всяком случае, видишь ты вон тот угол палатки? Немного погодя приложи к нему ухо и слушай хорошенько, потому что там, за стеной, я буду сейчас держать совет. И как бы мало в тебе не было любопытства, пусть я попаду в лапы самому главному дьяволу в аду, если тебе не занятно будет послушать наши рассуждения!

Продолжая смотреть ей прямо в глаза и хохоча все громче, он, пятясь задом, вышел из палатки. Холщовая дверь опустилась за ним.

Вскоре звук трубы огласил весь лагерь, и начальники собрались вокруг малуанского флага, знамени армии. Тома, главнокомандующий, стоя поджидал своих помощников, опираясь обеими руками о копье, древко знамени.

— Братья Побережья, — сказал он, когда они все были в сборе, — я сейчас рассмотрел вблизи крепостной вал, ров и прочую ерунду: заграждения, казематы, батареи, бастионы, кавальеры, люнеты, куртины, патерны и остальной вздор, со всех сторон окружающий Сиудад-Реаль. Знайте, что все в прекрасном состоянии и что осажденные, по-видимому, весьма высокомерно полагаются на свои стены. Это не беда! Мы все-таки будем сегодня же ночью в сердце города, если Пресвятая Дева Больших Ворот, в которую я верю, удостоит принять обет, мною приносимый: построить в ее честь часовню на острове Тортуга сразу же после возвращения и отдать в эту часовню все самое ценное и прекрасное, что нам удастся награбить в здешних церквах, аббатствах, обителях и монастырях.

— Решено и подписано! — сейчас же согласился авантюрист из Дьеппа, добрый католик; между тем как гугенот с Олерона, слыша, как поминают и славят Пресвятую Матерь Божью, презрительно плюнул. Но он не посмел возразить, потому что пылающий взор малуанца устремился на него, полный опасной угрозы. Ну а Лоредан-венецианец, тот, по обыкновению, улыбался, всегда готовый одобрить все, что не вредило его собственным интересам. Точно так же не возражали и Краснобородый, и Мэри Рэкэм, с той только разницей, что англичанин не улыбался, а заливался во все горло, а женщина-корсар, серьезно занявшись новым толедским кинжалом, впервые попавшим в ее руки, не слышала ни слова из его речи.

Так как никто не вымолвил ни звука, Тома продолжал:

— Раз мы в этом сошлись, перейдем к дальнейшему. Братья Побережья, как я уже вам говорил, нам придется перелезать высокие стены, перепрыгивать широкие рвы. Несмотря на это, мы наверняка будем завтра в Сиудад-Реале, раз мы решили там быть. На этот счет не может быть никаких сомнений. В средствах недостатка не будет. Кто из вас посоветует лучшее?

По-прежнему никто не издал ни звука. Внимательно слушая, заранее повинуясь и доверяя, флибустьеры ожидали приказания корсара.

— Отлично! — гордо произнес Тома. — Чего вы не знаете, то знаю я! — И он вытащил из-за пояса длинную стрелу с колючим острием, ту самую, которую давеча пустил в него, в Тома, чуть его не задев, один из индейцев, защитников вала.

Тома высоко поднял эту стрелу, выставляя ее всем напоказ.

— Вот что послужит нам и лестницей, и перекидным мостом, если угодно будет Спасителю и его Пресвятой Матери.

Стрела была цела, кроме острия, которое сломалось, ударившись о камень. Крайне изумленные авантюристы подошли поближе, чтобы получше рассмотреть эту оперенную палочку, которую им назвали «лестницей» и «перекидным мостом»…

— Ладно! — первая прервала молчание Мэри Рэкэм, насмешливо тронув пальцем затупившуюся стрелу. — Ладно! Клянусь господней требухой! Вот уже один ров засыпан, а стена пробита. Вперед же! Нечего болтать: город взят!

Тома молчал. Гугенот с Олерона, любопытный, как все еретики, стал расспрашивать:

— Каким образом эта стрела…

Ответ последовал надменный:

— Раз я ручаюсь, то мне кажется, этого достаточно. Вот что, довольно болтовни, обсудим дальнейшее. Теперь твой черед, брат Лоредан, подумай вот о чем: ночь будет темная и безлунная; сумеешь ли ты все-таки, когда укрепленный пояс будет взят, провести нас, несмотря на темноту, по запутанным улицам, переулкам и перекресткам.

— Не лучше и не хуже, чем среди бела дня, — заявил венецианец. — Нам, очевидно, придется с большой поспешностью занять прежде всего защитные укрепления: замок и редут, а также казармы…

— Представляешь ли себе, — спросил Тома, — какого порядка и плана нам нужно в этом отношении придерживаться?

Лоредан-венецианец задумался.

— Представляю, — сказал он наконец. — Прежде всего и самым спешным образом нам нужно будет не захватывать, а поджигать. Так как нам будет поистине необходимо не разъединяться друг с другом, раз мы и вместе-то не слишком многочисленны… Итак, мы подожжем несколько зданий, которые я сумею отыскать без затруднения, если бы даже ночь была темнее ада. Затем, не задерживаясь у домов и складов — о штурме их порознь не может быть и речи, иначе мы бы сразу оказались рассеяны и ослаблены, — мы бросимся прямо к цитадели, захватим ее и в ней засядем. Очевидно, там будут в сборе все главнейшие неприятельские начальники, и они сразу попадут в наши руки. Солдаты, лишившись, таким образом, командиров, долго не выдержат. И мы, задолго до восхода солнца, овладеем городом. Главное — стараться избегать во время наших поджогов зубчатых монастырских стен, осада которых, не имея никакого смысла, будет нам стоить больших потерь и драгоценного времени, если не хуже. Но это уже мое дело — быть хорошим проводником и пройти, сторонясь монахов, без злоключений.

— Хорошо, — сказал Тома.

Он минуту колебался, как будто размышляя. Потом изменившимся голосом, более тихим, странно ускоряя слова, он повторил слова Лоредана:

— Так, значит, в цитадели мы найдем всех главных начальников, вельмож города… Брат Лоредан, что ты о них знаешь? Кто они и как их зовут?

Мэри Рэкэм, не стесняясь, опять стала издеваться.

— Ей-Богу! — воскликнула она. — Вот уж, действительно, важно, зовут ли кастильских обезьян Карлосами, Антонио или Хосе…

Бесстрастный Тома, казалось, не слышал ее. Впрочем, Лоредан, всегда учтивый и любезный, не замедлил ответить.

— Сиудад-Реаль, — пояснил он, — не особенно благородный город. И населен он в основном простонародной сволочью, пришедшей из Испании вслед за солдатами, которых король испанский некогда сюда послал. Впрочем, эта сволочь очень быстро и скандально обогатилась торговлей и разработкой рудников. Но от этого она не перестала быть сволочью, и в городе, таким образом, нет ни именитых горожан, ни тем паче знати. Единственные подлинные начальники и вельможи — это те, которых сюда назначает король, а именно: губернатор по имени дон Фелипе Гарсиа, — если только его не сменили за эти два года, чего я не думаю, так как он только что приехал тогда; советник, по имени дон Педро Иниго, и прокуратор, по имени Луис-Медипа Соль — оба последние для гражданских дел; для военных в распоряжении у губернатора находятся несколько капитанов пехоты, но не думаю, чтобы я знал кого-нибудь из них, потому что отряды, стоящие в Новой Гренаде, часто меняют свою стоянку, и те, которые сейчас занимают Сиудад-Реаль, стояли, наверное, в Санта-фе или в Маракайе в то время, когда я был здесь в последний раз.

Тома, слушавший его самым внимательным образом, продолжал расспросы:

— У этого губернатора, советника и прокуратора есть, конечно, жены и дети… с которых мы можем получить более значительный выкуп.

— Нет, — ответил Лоредан. — Ни один испанский чиновник или дворянин не привез бы свою семью в город, населенный одними проходимцами. Все, мною названные, живут холостяками.

Тома, как бы удивленный, поднял брови:

— Неужто?.. А не забыл ли ты упомянуть еще какого-нибудь начальника?

Лоредан, поразмыслив, вскинул вдруг плечами.

— Ах, чтоб тебя! Конечно! Клянусь львом! — сказал он, презрительно смеясь. — Я чуть не забыл много начальников, а этими начальниками нельзя пренебрегать, раз дело идет о получении выкупа, потому что все они богаты. Хоть и населенный, как я только что сказал, одним простонародьем, Сиудад-Реаль все же город чванный и неугомонный, поэтому, опасаясь волнений или даже мятежей, испанский король дал недавно этим мужланам право выбирать себе для внутреннего управления алькада, сержантов, приставов и четырех офицеров милиции — этих лиц они всегда выбирают среди самых зажиточных. Алькад, насколько помню, именовался тогда, или, вернее, заставлял себя именовать, как вельможу, хоть таковым и не был: дон… дон Эприко… Эприко… Алонсо… Клянусь львом, забыл… Эприко, пожалуй… ну да… дон Эприко Форос… или Перес… Словом, что-то в этом духе… У него, верно, были жена и дети, доказательством чего служит обстоятельство, что он сделал одного из своих сыновей офицером милиции и прочил свою дочь за какого-то Якобле Идальго, также офицера милиции… Девчонку звали Хуана, насколько мне помнится, и дон Фелипе Гарсиа, губернатор, разговаривая как-то со мной, сказал мне, что она красива…

— Все, значит, к лучшему! — оборвал Тома рассказ венецианца. — К лучшему, да! И добыча превзойдет наши скромные ожидания вдвое или втрое…

Он опять говорил торопливо, словно теперь особенно спешил покончить с этим вопросом об испанских начальниках. И снова голос его изменился, стал надменным и твердым, когда он вновь обратился ко всему совету, желая закончить обсуждение.

— Братья Побережья, — сказал он, — все предусмотрено, разойдемся. Но в полночь пусть каждый будет на ногах, вооружен и готов к приступу. А пока вот приказ, который всем вам даю я, Тома-Ягненок, командующий армией: велите своим добровольцам собрать как можно больше стрел, которые не преминут метать в изобилии индейцы, состоящие на кастильской службе, чуть только мы их заденем. Затем пусть очистят все окрестные хлопковые плантации и соберут пушистые волокна, так как все это нам, как вы увидите, сегодня понадобится. А теперь, Богу слава! И да хранит он нас!

Тогда все удалились. Тома остался один, он стоял, все еще опираясь обеими руками на копье, служившее древком малуанского знамени, знамени армии. Немного погодя, он сделал несколько шагов и взглянул по направлению к входу в свою палатку, словно собираясь войти туда. Однако же он этого не сделал и только уселся в задумчивости рядом. На его широком, властном лице играла жестокая, заранее торжествующая улыбка…

X

Темной ночью флибустьеры бесшумно подошли вплотную к первым палисадам. Порывистый ветер, сухой и жгучий, шелестел листвой и высокой травой. Легкий топот идущего войска сливался с этим шелестом и до того в нем терялся, что ни один из пяти-шести десятков испанских часовых, стоявших на валу, ни о чем еще не догадывался.

Теперь Тома Трюбле, по прозванию Тома-Ягненок, шедший, как и следовало, во главе своих солдат, остановился, увидев, что подошел на нужное расстояние, чтобы начать выполнение своего боевого плана. По его команде, почти беззвучно произнесенной, пятьдесят авантюристов, выбранных среди самых метких стрелков, стали заряжать свои мушкеты, но странным способом: вместо пули каждый вкладывал одну из имевшихся у него стрел, привязав предварительно к камню этой стрелы полную горсть пушистого хлопка, которым были набиты их карманы, после чего все одновременно высекли огонь, подожгли эту горсть хлопка, нацелились на укрепления и все как один выпустили свои пятьдесят зарядов. В тот же миг пятьдесят огненных линий прорезали ночную тьму. Одни вонзились в гауптвахты, караулки, будки и всякие другие легкие бараки, там и сям размещенные на бастионах и куртинах; другие били дальше и сильнее, попадая в город. И тотчас же занялось множество пожаров повсюду, куда попадали эти адские головни.

— Что я говорил? — громко вскричал гордый Тома.

Общий клич раздался в ответ. Не надо было больше прятаться и молчать: жаркий ветер раздувал огонь, охватывающий все, что может гореть; по пылающему валу бегали куда попало ослепленные ярким светом испанцы, и флибустьерам уже нечего было опасаться. По ту сторону рва часовые, приставленные к казематам и к парапетам, также начали волноваться и стали отступать к эскарпу. Их превосходно было видно, так как их черные силуэты отчетливо выделялись на фоне пылающей крепости, и было на редкость приятно подстреливать их в ту самую минуту, когда они появлялись на откосе, готовые соскочить с контр-эскарпа, крича благим матом, чтобы им открыли ход в канонир. Тут флибустьеры славно поработали мушкетами: настолько, что не прошло и четверти часа, как не осталось в живых ни одного врага вне городской стены. Увидев это, Тома закричал изо всех сил:

— Братья Побережья, вперед! На приступ!

И снова армия ответила единодушным торжествующим кличем:

— Ягненок! Ягненок! Ягненок!.. Вперед! Братья Побережья! На приступ! На приступ!

Они двинулись… Укрепленный пояс был захвачен с первого же натиска, осаждающие взбирались один на другого по живой лестнице быстрее, чем мы с вами успели бы сделать глоток воды. Потом авантюристы, устремившись все сразу за Тома, Лоренданом-проводником, дико помчались среди огня, крови, обломков, трупов с развороченными кишками и мозгами в уже наполовину завоеванный город.

Через час все было кончено. Почти без боя шесть или семь построек, казармы, оружейные склады, ратуша, которую кастильцы называют ayuntamiento, книжная лавка, переполненная лишним хламом, разные склады и всякие мастерские — все это было основательно поджарено по благоразумному совету венецианца. Ни один укрепленный монастырь не преградил им дорогу. И в самом конце длинного ночного пути, по тридцати переулкам, уже и извилистее любого тупика Сен-Мало, армия, наконец, уперлась в закрытые ворота, за которыми находился ров с поднятым откидным мостом. По ту сторону, во мраке, высилась стена барбакана [55]. Ни ворота, ни ров не задержали флибустьеров. Тридцать солдат, найденные в барбакане, были повешены для примера, и армия ринулась дальше. От барбакана к замку вел ступенчатый подъем, по которому быстро вскарабкались захватчики; и не успели растерявшиеся защитники опустить решетку, как уже Тома первый бросился в укрепление и заработал саблей. И враги вновь разбежались. Тогда вся армия присоединилась к своему начальнику, который, по обыкновению, не получил ни малейшей царапины. И, казалось, они в самом деле победили. Большая часть крепости была захвачена. Плацдарм был свободен и беззащитен. Оставалось только раскусить и проглотить редут — в качестве десерта к этому знатному ужину, так быстро и прожорливо истребленному.

Тогда Тома Трюбле, по прозванию Тома-Ягненок, обтерев о штаны свои руки, красные от вражеской крови, повернулся вдруг к своим, разыскивая взглядом английского флибустьера Краснобородого.

— Брат Бонни, — сказал он, увидев его; голос его звучал хрипло, как у пьяного, — брат Бонни, женщина здесь?

— Ну да, провались я на этом месте! — выругался флибустьер. В тот же миг два черных невольника вышли вперед, таща за нежные, связанные и скрученные руки женщину, о которой шла речь, Хуану.

По приказанию командующего пленница сопровождала армию в течение всего штурма. Таким образом, она собственными глазами видела всю победу авантюристов, все поражения испанцев, словом, весь разгром, развал и гибель этого города — почти родного ей города, который она так часто и с такой гордостью превозносила и который считала навеки неприступным, — этого города, который триста босяков, триста разбойников взяли и завоевали, проглотили — без боя, с ходу, шутя.

И в то время, когда черные невольники, приставленные к ней, подталкивали ее или переносили от одного препятствия к другому, среди стольких горящих зданий, стольких нагромождений человеческих трупов; в то время, как она не переставала видеть во главе этих неотразимых флибустьеров того страшного человека, который их вел, она, Хуана, разбитая от усталости, полумертвая от ужаса, чувствовала, как мало-помалу ее покидает все ее былое мужество и вся ее кичливая гордость, и становилась жалкой, безжизненной вещью, бессильной, безвольной, почти бесчувственной…

Среди обширной палаты, расположенной перед плацдармом, в толпу окровавленных и ужасных авантюристов, к ногам начальника бросили негры эту безжизненную вещь, Хуану. Она не издала ни стона, ни крика. Полулежа, в распростертой позе обессиленного существа, она не двигалась с места, устремив на Тома Трюбле расширенные и тусклые глаза. Тот, еще опьяненный битвой и торжеством, пошел прямо на нее и придвинулся вплотную.

— О! — закричал он. — Вот и ты, девственница! Ладно! Знаешь ты, где сейчас находишься? Полно! Не ломай голову! Я сам тебе скажу: ты в Сиудад-Реале Новой Гренады, в Сиудад-Реале, который я взял; ты в замке Сиудад-Реаля! Гляди: вот плацдарм, вот редут! Гляди, гляди же! Мавританская колдунья! Там, в этом редуте, укрылись твои отец, брат, жених, еще живые, и ты знаешь, что мне известны имена всех троих. Теперь смотри сюда! Сюда! На перила этого балкона! Здесь я сейчас повешу твоего жениха, брата и отца! Клянусь Богом, который тому свидетель, клянусь Богоматерью Больших Ворот, удостоившей меня победы, и клянусь Равелинским Христом!

Он повернулся к своим флибустьерам, слушавшим его с большим изумлением:

— А теперь Богу хвала! Братья Побережья, вперед! На редут! Все ступайте за мной, до самого конца!

Он схватил веревку, которой были связаны руки пленницы. И, увлекая ее за собой, бросился на плацдарм с саблей наголо.

Как ни мало времени потерял таким образом Тома в разговорах, неприятель поторопился использовать эту задержку. Ворота редута были теперь открыты. И в то время, как флибустьеры, выскочив из первой половины крепости, бросились, наконец, на плацдарм, бегом направляясь к этим воротам, оттуда вырвался вдруг отряд, отряд решительный, ринувшийся им навстречу. И одновременно разразилась сильнейшая мушкетная стрельба, извергаемая всеми окрестными бойницами, всеми амбразурами, всеми зубцами. Такая стрельба, что армия Тома, не успев даже ответить, потеряла тут больше народа, чем за все время с начала приступа на крепостной вал. Мгновенно завязалась отчаянная борьба. На пороге редута появился старый вельможа, гордого вида, одетый в черный бархат, очевидно, немощный или увечный, его вынесли в кресле два лакея; восклицая громким голосом, он воодушевлял своих солдат к борьбе. Все они с чрезвычайным подъемом старались изо всех сил. И если бы не бесподобное мужество флибустьеров и их несравненное умение владеть оружием, то эти испанцы, наверное, одержали бы верх.

Но едва опомнившись, Тома и его флибустьеры быстро начали снова одолевать. Пока у них падал один, шесть врагов валились наземь. И теперь, когда все перемешалось, защитники, стрелявшие сверху, прекратили огонь, боясь задеть своих же соотечественников. Краснобородый, уроженец из Дьеппа и авантюрист с Олерона, нещадно колотя направо и налево и рассекая толпу испанцев, уже достигли ворот редута и уцепились за них, чтобы их нельзя было захлопнуть. Мэри Рэкэм, которая дралась еще яростнее, чем мужчины, подскочила к старому вельможе, сидевшему в кресле, и пригвоздила его свирепым ударом шпаги. Это был сам губернатор Сиудад-Реаля, дон Фелипе Гарсиа. И, увидев его мертвым, защитники потеряли мужество. Многие побросали оружие, взывая к милости и пощаде, между тем как другие разбегались во все стороны, впрочем без особой надежды на спасение.

Тогда победители флибустьеры стали входить в самый редут. Большинство бросилось на приступ верхних этажей, взбегая по лестницам, взламывая двери и транки, обходя сзади сидевших за амбразурами и бойницами, убивая их на ходу и устремляясь дальше. Лоредан-венецианец, самый ловкий и самый проворный из всех, первый достиг площадки, над которой развевалось королевское знамя Кастильи, и, сорвав его, водрузил на его место белый флаг, флаг Флибусты, который он намеренно захватил, обернув его вокруг себя в виде пояса; флаг, который вся армия, едва его увидела, встретила долгим победным кличем. Впрочем, несколько флибустьеров, отделившись от товарищей, остались на нижних этажах, а иным пришла даже мысль спуститься в подземелье. Повсюду перекрещивалось множество сводчатых ходов, со множеством окованных железом дверей. За некоторыми из этих дверей, когда их взломали, оказалось немало врагов-солдат и милиционеров, которые не оказали большого сопротивления. Так, сверху донизу, редут переходил в руки авантюристов, и повсюду слышались одни лишь жалобы и мольбы, сменившие недавние воинственные клики.

Тома Трюбле, несколько стесненный в движениях своей пленницей, которую он все еще волочил за собой, поднялся только на первый этаж и сейчас же остановился, как только ему представилась возможность немедленного боя. Ступеней на пятьдесят выше плацдарма виднелось довольно обширное помещение в виде площадки; сюда выходили три двустворчатые двери, которые, очевидно, вели в самые важные комнаты. Увидев это, Тома бросился вперед.

Плечом и кулаком он толкнулся в среднюю дверь. Она не поддалась. Это была тяжелая дверь из толстого дуба, сколоченная большими гвоздями. Тома отступил на шаг, озираясь в поисках чего-нибудь вроде тарана. Ничего не находилось. Но по стенам висели военные трофеи, и среди них было несколько абордажных топоров. В это же время черные невольники, приставленные охранять Хуану, не пожелав ее покинуть даже после того, как Тома лично взялся за нее, подошли к нему, ожидая распоряжений своего господина. Движением руки он приказал им подать ему один из трофейных топоров и вооружиться так же и самим. После чего они все вместе ринулись на непокорную дверь, которая на этот раз не выдержала и разлетелась на куски. Тотчас же Тома, увлекая Хуану, ринулся с поднятым топором в пробитую брешь. И оба невольника отважно последовали за ним.

За дверью помещалась узкая и длинная комната, и в этой комнате за столом сидели рядом трое мужчин, вооруженных шпагами и пистолетами. Все трое были великолепно одеты. И как только Тома увидел этих людей, он почувствовал уверенность, уверенность полную и безусловную, хотя и необъяснимую, что это отец, брат и жених Хуаны, как на самом деле и было. Тогда он двинулся на них. Но Хуана, узнав их, вскрикнула так пронзительно, что Тома невольно остановился и повернул голову к своей пленнице.

Это было для него несчастием, так как на крик Хуаны ответило шесть пистолетных выстрелов. Все три испанца разом вскочили и выстрелили каждый из двух пистолетов. Убитые на месте негры повалились друг на друга. Тома, с простреленным бедром и разодранным левым плечом, все же двинулся вперед и ударил топором с такой силой, что до самой шеи рассек голову первому из трех своих противников. Двое других, отступив на шаг, выхватили шпаги. Тома повернулся к ним, размахивая окровавленным топором. И так грозен был его взгляд, что они, даже вдвоем против одного и невредимые, сначала не смели на него напасть. Секунды четыре все оставались на месте, неподвижные, в нерешительности.

Но тогда Хуана, выйдя, наконец, из своего оцепенения и увидев, что из простреленного бедра и раненого плеча ее злейшего врага струится кровь, видя также, как дрожит топор в его ослабевшей руке, слишком поспешно сочла Тома побежденным. Заранее торжествуя, она разразилась пронзительным смехом. Смех этот подстегнул Тома, как удар кнутом по лицу. Он сразу бросился вперед, взмахнул рукой и ударил. Обе направленные на него шпаги задели его, но не сильно, так как оба противника отскочили назад, уклоняясь от топора. Один из них не избег все же его и упал с развороченной грудью. Оставался последний. Но Тома, почти обессиленный, уже нетвердо держался на ногах, с трудом поднимая отяжелевший топор, тогда как испанец легко, как соломинкой, играл своей рапирой длиной в четыре фута.

Тома, теряя силы, споткнулся. Он готов был уже упасть, и испанец был уже совсем рядом, чтобы воткнуть ему прямо в сердце свой клинок, когда Хуана снова разразилась своим ужасным смехом. И опять Тома подскочил, как умирающий конь, поднятый вонзившейся в него шпорой. Испанец тщетно сделал выпад: шпага, воткнутая в тело Тома до эфеса, не остановила последнего порыва корсара; топор, быстрый как молния, оказался проворнее шпаги. Алькад — это был он — рухнул первый. Тома свалился на его труп. И осталась одна Хуана.

Много времени прошло. Застыв, словно окаменев, Хуана не двигалась с места. Глаза ее, расширенные от ужаса, смотрели на груду этих людей, только что живых и сильных, а теперь готовых служить пищей червям.

Очень много времени прошло, пока, наконец, пленница решилась подойти, посмела наклониться, посмела рукой дотронуться до этих тел.

Трое уже холодели. Этим ничто уже не могло помочь. Четвертый был еще теплый, не только теплый — горячий. И это был Тома. Несмотря на свои пять ран, Тома не был еще мертв, только без сознания; и его пожирала горячка.

Тотчас Хуана выпрямилась, приняв мрачное решение. В двух шагах от нее валялся кинжал без ножен, выскользнувший, вероятно, у кого-то из-за пояса. Хуана схватила его, вернулась к Тома…

Но не ударила… Она занесла руку, и рука ее упала бессильно. Неведомая всемогущая сила разжала ее стиснутые пальцы, вырвала из руки кинжал. Обезоруженная, она глубоко содрогнулась всем своим существом. Между тем ни гнев ее, ни ненависть не ослабели. Человек, лежавший здесь, в ее власти, взял ее в плен, потом грубо притеснял и неволил, потом унижал; это он только что убил на глазах у нее ее жениха, отца, брата… Она ненавидела его… Да. Но убить его, нет… она не могла…

Она не могла… Он слишком был силен, слишком храбр, слишком прекрасен, лежа так, в крови, победителем, на этой груде вражеских трупов.

И вдруг Хуана опустилась на колени перед этим человеком — перед Тома-Ягненком, ее господином — и, разрывая его одежду, запачканную кровью, разрывая также собственное платье тонкого полотна… она стала перевязывать его глубокие раны…

Роман. Перевод А. Ющенко. Под редакцией М. Лозинского.

РЫЦАРЬ

СВОБОДНОГО МОРЯ (корсар)

Книга первая

КОРОЛЬ

I

Через шесть месяцев после захвата Сиудад-Реаля флибустьерами Тома-Ягненка, Луи Геноле — бывший на «Горностае» помощником того Тома, который был всего лишь Трюбле, — как-то вечером снова пристал к берегам Тортуги на совершенно новом корсарском фрегате, доставившем его прямо из Сен-Мало.

Как только отдали якорь, Луи Геноле с беспокойством навел подзорную трубу: «Горностай» ли это все еще там покачивается на плехтовом канате? И все ли цело и невредимо на этом жалком суденышке, так давно уже разоруженном и заброшенном? Ибо Луи Геноле так думал.

Но приятно же было его удивление: «Горностай», стоявший все на том же самом месте, принарядился. Рангоут его был в полном порядке, а корпус заново покрашен. На кормовом флагштоке развевался великолепный малуанский флаг; и это еще было не все, — на топе грот-мачты красовался еще один горделивый знак, — знак своеобразный: Луи рассмотрел большой кусок флагдука, заканчивающийся двумя косицами; все это ярко-красного цвета, а посередине что-то вроде барана или ягненка, как будто вытканного золотом.

— Это что ж такое? — спрашивал себя Геноле, тараща глаза.

Потом он пожал плечами. Долго ли узнать, что это такое, — стоит только съездить посмотреть.

— Вельбот! — приказал он.

И прежде даже, чем нанести, согласно этикету, визит господину д’Ожерону, по-прежнему управлявшему от имени короля Тортугой и побережьем Сан-Доминго, Луи Геноле отправился с визитом к Тома Трюбле.

Тома Трюбле, или Тома-Ягненок, ждал этого посещения, стоя у выхода к трапу и топая ногами от нетерпения. Он еще издали заметил приближение своего бывшего помощника, и сердце его билось, так как он не переставал горячо любить его. Как только Луи Геноле взобрался по трапу, он схватил его и стал обнимать и целовать изо всех сил. Так что у того дух захватило, и он даже не сразу мог вскрикнуть. Наконец он вскрикнул. И не без причины! Тома, этот Тома, которого он снова видел, не был больше прошлогодним Тома. Тома, переменившийся с головы до ног, производил впечатление родовитого вельможи, в шляпе с тройным галуном и гигантским красным пером, в пышной одежде из синего бархата, шитой золотом по всем швам; эта одежда спускалась ему ниже колен. В довершение всего два невольника-метиса в костюме ливрейных лакеев, точно две тени, следовали за упомянутым вельможей. Разинув рот, Луи разглядывал своего бывшего начальника. И для первого приветствия у него не нашлось сказать ничего другого, как:

— Тома, ты великолепнее и наряднее, чем в Светлое Воскресение.

— Ба! — молвил Тома, хохоча во все горло. — Разве ты не знаешь, брат мой Луи, что в твое отсутствие, — которое, видит Бог, показалось мне длиннее сорока постов, вместе взятых, — я, Тома, стал очень богат и очень славен? Ты только послушай! Адмирал флота, генерал армии, губернатор города… словом, чуть ли не принц или король!.. Я всем этим был!.. И доказательство тому — мое монаршее знамя, которое еще развевается вон там… Взгляни!.. Да, всем этим я был, брат мой Луи: император, почитай! Но люблю тебя тем не менее от всего сердца!

Он снова обнял его, — с такой нежностью, что добрый Геноле, затисканный и зацелованный, почувствовал, что все беспокойства и сомнения покидают его сердце.

— Итак, — сказал в заключение Тома, развернув от начала до конца свою изумительную повесть, — итак, город был, можно сказать, взят, я же лежал недвижим и более чем наполовину мертвый. Тогда-то, брат мой Луи, поверишь ли, девка сама, хоть я и был в ее власти, не только меня не прикончила, как я бы, наверное, сделал на ее месте, но перевязала мои раны! Мало того: перевязав их, она стала меня лечить, ухаживала за мной, глаз не смыкала, пока я спал и бредил, — одним словом, вылечила меня… И клянусь тебе, что никакая сиделка или сестра милосердия не была бы так искусна и внимательна! Так что вот как дела теперь обстоят: все худое между нами позабыто, и воцарилась любовь.

— Бог ты мой! — пробормотал изумленный Луи Геноле.

Он невольно перекрестился. Приключение казалось ему и необычайным, и непонятным; что-то тут было нечисто…

— А добыча, ты себе и представить не можешь! — продолжал корсар. — Ею нагрузили, кроме «Горностая», еще восемь больших судов, захваченных нами в самом порту Сиудад-Реаля, из которого они не посмели выйти — трижды глупые трусы! — боясь, что наш фрегат настигнет их в открытом море. Из этих-то восьми кораблей четыре самых прочных и лучше всего построенных были специально предназначены для металла, как в слитках, так и в чеканке. Серебром нагрузили целых три корабля, золотом, камнями, кружевами и дорогими тканями — четвертый. Наш венецианец Лоредан, парень догадливый, захватил среди багажа свои большие весы, которые нам очень пригодились… Брат! Чистое золото весило двадцать тысяч шестьсот марок [56], серебро — шестьсот тысяч, даже больше! Я уже не говорю тебе о какао, кошенили, кампешевом дереве, разной мануфактуре, муке, оливковом масле и об отличном вине, которого мы забрали восемьсот бочек и которое, конечно, очень помогло мне вернуться к жизни, так как в течение всего грабежа я, как уже говорил тебе, был почти что при смерти, и подруга моя, Хуана, ни днем ни ночью не отходила от моего изголовья. Однако же это не помешало Флибусте поступить по отношению ко мне благородно: старый товарищ Краснобородый, вице-адмирал флота и генерал-лейтенант армии, а стало быть, главный после меня начальник, заявил в совете во время дележа, что ввиду блестящей победы, мною подготовленной и одержанной, а также ввиду тяжких ранений, полученных мною в бою, недостаточно вознаградить меня пятью долями, причитающимися мне по договору; и что он, Краснобородый, полагает справедливым уделить мне еще пять. Что все и одобрили громкими криками. Так что в день моего выздоровления, — а мы уже тогда две недели как вернулись в Тортугу, — несколько человек явились ко мне с торжественным визитом и выкатили мне три славных бочонка, полных золота, а в этих бочонках побрякивало и позванивало семьсот двадцать шесть тысяч французских ливров, да, кроме того, поднесли еще мешочек с такими жемчугами и драгоценными камнями, каких нет и у его величества нашего короля! С этого дня Хуана носит на шее ожерелье из тридцати бриллиантов. Господин д’Ожерон, как только увидел эти бриллианты, так сейчас же предложил мне за них, если я соглашусь их продать, тридцать тысяч экю!

— Бог ты мой! — восторженно повторил Луи Геноле.

Затем он раскрыл рот, как бы собираясь заговорить, но снова его закрыл, ничего не сказав. Тома, впрочем, и не ждал ответа. Проворно вскочив, — они разговаривали, сидя за столом в той самой кают-компании «Горностая», где столько раз и прежде беседовали по душам, — Тома подбежал к шкафчику и достал два стакана и кувшин.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Вот то самое вино, которое мы добыли в Сиудад-Реале. Отведай-ка его и скажи свое мнение. Я готов подохнуть, если нам теперь не подобает выпить за наше свидание и за возвращение на эту Тортугу!

Он наполнил два стакана до краев. Луи Геноле взял свой стакан и поднял его.

— Я, — сказал он, — хочу выпить за твое возвращение к нам, Тома, — за твое возвращение в Сен-Мало!

И он до капли осушил стакан.

Затем Луи Геноле поведал свои собственные похождения. Они не были сложны. Окончив рассказ, он заключил его следующими словами:

— Еще до того, как ты взял Сиудад-Реаль, и даже до того, как ты захватил наш галион, твои подвиги широко раскрыли тебе старые ворота нашего города. Конечно, Кердонкюфы долго кричали о мести и отрицали, что их Винцент пал в честном поединке. Но болтовню их скоро уняли. По мере того, как к нам на родину доходили слухи о всех твоих сражениях и о всех твоих захватах, по мере того, как у нашего арматора, доброго кавалера Даникана, сундуки наполнялись золотом, которое он получал по твоим векселям, все лживые наветы стали заглушаться, а твоя доблесть начала входить в поговорку. С этой минуты было решено и признано, что тебя можно обвинять, в худшем случае, за несчастливый, но честный удар шпагой. А потом, когда я сам возвратился в Доброе Море на нашем галионе, весь народ громко сокрушался о твоем отсутствии: тебя ожидало три сотни славных ребят, и они плакали горькими слезами, что не могут понести тебя на руках.

— Ай-ай-ай! — молвил Тома не без горделивости.

— Также и Кердонкюфы не только не станут к тебе придираться, но почтут за удовольствие стать твоими друзьями, можешь быть уверен: а еще приятнее им будет с тобой породниться, если только ты согласишься жениться на Анне-Марии; да ведь ты, кстати, еще не знаешь, что случилось…

— Молчи!.. — прошептал Тома, вдруг остановив его резким жестом, которого Геноле сначала не понял.

Но в то время, как они оба молчали, — Луи удивленный, Тома озабоченный, — открылась дверь капитанской каюты, и из нее вышла прекрасная дама.

Это была Хуана собственной персоной. Она появилась разодетая и разукрашенная самым богатым образом, в юбке из великолепной переливчатой тафты, в парчовой мантии, приоткрытой над кофточкой из тонких фламандских кружев. Что же касается лица, то Геноле должен был откровенно признаться, что никогда не видел ничего подобного, в чем была бы хоть половина этого блеска и очарования. А стан был поистине станом королевы.

— Ага! — воскликнул Тома, сразу повеселев при виде ее, — вот и она, легка на помине! Подойдите, моя радость, и позвольте вам представить моего брата и лучшего друга, о котором я столько раз вам говорил. Это он самый, Луи Геноле, только что вернувшийся из нашего Сен-Мало.

Луи немедленно отвесил учтивейший поклон, удивляясь, про себя, что Тома научился выражаться с таким изяществом. Дама же ответила реверансом. После чего непринужденным тоном, как будто говоря о чем-то заранее условленном, о чем-то бесспорном и давно предрешенном, она сказала:

— Ах, я в восторге, что вижу вас, и мы поистине с нетерпением вас ждали… Привезли ли вы нам добрые вести, на которые мы рассчитываем? И скоро ли мы сможем, уже без затруднений, отправиться в ваш город, который мне так хочется узнать и полюбить?

II

— Итак, — спросил попозже Луи Геноле, — ты забираешь эту испанку с нами на родину?

— А что же делать, как не брать ее с собой? — ответил Тома Трюбле, по прозванию Ягненок.

И ни тот, ни другой больше не разжимали рта на этот счет, прекрасно зная оба, что отныне слова ни к чему и что тайная воля, очевидно, более сильная, чем воля их обоих, — даже их троих, — направляет их поступки.

Действительно, возвращение приближалось. Еще неделя, и «Горностай», наполнив паруса, радостно поплывет к Сен-Мало.

Луи Геноле уже упорно работал над вооружением. Предусмотрительный, — настоящие моряки, пожалуй, предусмотрительнее самого провидения, — он позаботился привезти двойную команду на том новом фрегате, из Франции. Благодаря этому этот новый фрегат мог бы продолжать каперство в вест-индских водах, на преуспевание кавалера Даникана, его арматора, тогда как «Горностай» мог вернуться, увозя обратно вместе с Луи, снова в качестве помощника, также и Тома, снова в качестве капитана. Так как исключительно ради того, чтобы привезти домой Тома, Луи согласился еще раз покинуть свою милую Бретань, где теперь, благодаря звонким денежкам, добытым на галионе и в прочих местах, он обзавелся собственным домишком и земелькой. Тщетно сметливый судовладелец, по достоинству ценивший таких ребят и очень бы желавший сохранить для себя этого нового капитана, почти уже знаменитого Луи Геноле, соблазнял его, как только мог, всякими обещаниями, лестными и заманчивыми. Луи Геноле согласился лишь на то, чтобы отвести на Тортугу новый корабль, оставить его там в распоряжении другого капитана, нарочно для того принятого на судно, и сейчас же вернуться назад на старом «Горностае». Не рассчитывая на большее, кавалер Даникан одобрил этот план. К тому же он был слишком порядочный человек, чтобы не сделать от всего сердца удовольствие этим молодцам — Трюбле и Геноле, — которые так ему помогли — он сам это говорил и всюду подтверждал — стать тем, что он был в настоящее время: самым богатым из всех богатых малуанских арматоров.

— Как же это так, милейший Луи, — заметил он все же, — ты дважды пересечешь воды океана с той только целью, чтобы захватить оттуда нашего Тома? Тебе не кажется, что он и один сумел бы вернуться?

— Конечно, господин! — ответил Луи Геноле, комкая в руках свою широкополую шляпу. — Он, конечно, прекрасно бы сумел. Но я дал клятву, и если я не поеду, то нарушу ее.

Действительно, эта далекая и странная Тортуга внушала ему большие сомнения. Нельзя было быть спокойным там за тело и душу, и для одинокого Тома это, бесспорно, было нежелательным местопребыванием. Луи Геноле в течение своего двойного путешествия туда и обратно не спал спокойно и двух ночей в неделю, беспрестанно тревожимый сновидениями, в которых с бедным Тома случались тысячи событий, одно страшнее другого.

В конце концов то, которое с ним произошло на самом деле, могло, пожалуй, напугать не хуже всякого другого…

Однако же Луи Геноле ревностно работал, и под его руководством «Горностай» быстро оживал. Новый экипаж, малуанский от первого до последнего человека, был вполне удовлетворителен, как своей дисциплиной, так и старательностью. Это все был народ мирный, набранный специально для того, чтобы привести фрегат домой, и который, не будучи причастен к корсарству, отнюдь не был обуреваем жаждой приключений. Это было не то, что флибустьеры, и Тома с некоторым презрением относился к этим добродушным ребятам, простоватым и покладистым бретонцам, которые беспрекословно исполняли все приказания и при всяком случае готовы были поджать хвост. Луи на это не жаловался, так как это давало большой выигрыш во времени, позволяя ему закатывать им двойные наряды, увеличивать число береговых работ, заставлять их трудиться и в трюмах, и на мачтах, одним словом, без зазрения совести пользоваться этими незлобивыми матросами, и он гонял их до бесчувствия, чтобы в самом спешном порядке приготовить все для предстоящего отплытия в Сен-Мало.

Что касается Тома, то он в этом отношении не проявлял никакого беспокойства, и, предоставляя другим полную свободу действий, проводил последние дни своей американской жизни в приятных прогулках по острову, а последние свои ночи в еще более приятных кутежах, на которые созывались авантюристы всей округи. Хуана не пренебрегала этим веселым обществом и охотно председательствовала в этих ночных бдениях. Кичась своими богатыми нарядами, она находила удовольствие, соединенное, правда, с тайным презрением, в обществе многочисленных дам, никогда не упускающих случая присоединиться к флибустьерам, пока у них есть деньги, и превосходно умеющих выманивать большую часть этих денег в свою пользу; откуда и обилие драгоценностей и красивых платьев. Захват Сиудад-Реаля пышно набил все карманы, так что на Тортуге царила изумительная роскошь несколько недель подряд. И все это тратилось на знаменитое пьянство и распутство, с целым океаном вина, стекавшего алыми волнами на шелка, бархат, кружева и золотые вышивки. Сюда примешивалась также и игра, и нередко, в силу чудесных особенностей ландскнехта [57], флибустьеры усаживались за карточный стол богатыми и вставали из-за него бедняками. Что, впрочем, мало их трогало, раз море-то в конце концов оставалось на месте, а на море неприятельские корабли; значит, все проигравшие неминуемо должны были вернуть свой проигрыш, либо игрой, либо на поле брани. Следствием этого являлся самый яростный картеж среди самых царственных оргий…

Один лишь Геноле не принимал ни в чем участия и, упорно оставаясь на фрегате, с еще большим усердием старался ускорить его вооружение, с каждым днем подвигавшееся вперед…

Наконец, наступил час того отплытия, которому надлежало быть последним в эту долгую и плодотворную кампанию «Горностая». Лето Господне 1677 года близилось к концу. Тома и Луи, капитан и помощник, осенью 1672 года вместе покинули Сен-Мало, отправляясь искать богатства и славы в страну Флибусты. Правда, богатство и славу они нашли. И это было достойной наградой за столько лет тяжелой работы…

Этот час, наконец, наступил. Это было на исходе прелестного октябрьского вечера, а октябрь на Антильских островах в сто раз светлее и теплее, чем в наших краях июнь, июль и август. Уже накануне Тома и Хуана начали прощаться со всеми своими друзьями и товарищами по войне и веселью. Прощание это было долгое. Луи Геноле с большим трудом его прекратил полтора дня спустя, когда решил, что нельзя больше откладывать отход.

Наконец, после некоторых затруднений, вельбот все же отошел от берега и высадил на корабль капитана с его подругой. После чего помощник поспешно принял командование, поднял последний якорь, заставил выбрать все шкоты, поднять все паруса, обрасопить все реи и, наконец, взял курс на норд-вест с тем, чтобы, обогнув Багамским проливом острова Люкайо, достигнуть, таким образом, попутных ветров и течений, ведущих из Америки в Европу. Тогда «Горностай», вполне послушный своим брасам, булиням, шкотам и галсам, стал весело разрезать спокойные воды, тогда как на западе экваториальное солнце, готовое спуститься за горизонт, зажигало пожар в небе, на земле и на море своими светозарными лучами.

Стоя на ахтер-кастеле, Тома и Хуана наблюдали этот торжественный заход царственного светила. По правому борту, на потухшем уже востоке, Тортуга раскинула свои берега, зеленее изумруда. Вдали, среди покрывающихся ночной тьмой нагорных лесов, разбросанные там и сям жилища всеми своими ослепительными окнами отбрасывали к западу, подобно молниям, последние окровавленные солнечные стрелы. Это было редкостное зрелище. И Хуана, судорожно ухватившись обеими руками за планширь, жадно смотрела, с горящими глазами.

Закончив свой маневр, Луи Геноле подошел к капитану и, радуясь тому, что находится в пути, в приятном обратном пути, ударил его по плечу. Тогда Тома Трюбле, по прозванию Ягненок, принялся хохотать и протянул руку к удаляющемуся уже берегу.

— Брат мой Луи, — сказал он, — поверишь ли? Расставаясь со всем этим, я готов жалеть!

Но Хуана, продолжавшая любоваться зрелищем, судорожно повела плечами и, как бы с усилием оторвавшись от планширя, повернулась к своему любовнику.

— О, — молвила она, — мы вернемся!

III

Целых две недели лавировал «Горностай», ложась то правым, то левым галсом поперек Багамского пролива, который далеко не широк и отнюдь не безопасен, так как с севера он ограничен множеством подводных рифов, а ветры там крайне непостоянны. Луи Геноле, прошедший его уже раз из конца в конец, во время отвода во Францию некогда захваченного галиона, к счастью, знал все его опасности и изгибы. Он и проявил себя хорошим лоцманом, и, благодаря его бдительности, не случилось никакой беды. В конце концов опознали мыс Песчаный, которым заканчивается испанский полуостров Флорида, и на семнадцатый день плавания миновали его. После этого Луи Геноле сейчас же повернул к северу, чтобы должным образом обогнуть последние вест-индские острова — Большой Абако и Большую Багаму.

Цвет моря тогда переменился и из зеленого сделался синим. Матросы удивились этому. Но Луи Геноле посмеялся над ними и порадовался, хорошо зная, что такова должна быть примета, предвещающая близость удивительно теплого течения, проходящего через Атлантический океан, от американских берегов до испанских и английских земель. «Горностай», понятно, почувствует себя в нем как нельзя лучше.

Четыре дня спустя ветер внезапно переменился с восточного на западный и сильно посвежел. Чистое небо покрылось густыми облаками, и порывистые шквалы следовали друг за другом без перерыва. Луи Геноле закрепил брамселя, подобрал бизань, взял рифы. И снова порадовался. Все эти перемены происходили в свое время и в таком порядке, как он это предвидел. Под одними марселями, нижними парусами и блиндом, «Горностай» шел в полный бакштаг скорее, чем когда-либо ходил, гоняясь на всех парусах за богатым испанским или голландским кораблем. Вскоре жара прекратилась, и все море покрылось туманом. Малуанцам, полной грудью вдыхавшим влажный бриз, показалось, что Бретань уже близка…

Однако же много еще дней протекло, и каждый вечер Полярная звезда поднималась капельку повыше над горизонтом…

Между тем Тома Трюбле, по прозванию Ягненок, нисколько не беспокоился ни о каких-то там течениях, ни о каких-то там бризах, и еще меньше о звездах, полярных или тропических. Тома Трюбле, по прозванию Ягненок, пока помощник его и команда работали с полным рвением над тем, чтобы обеспечить фрегату хорошее плавание и изготовиться ко всяким случайностям, сам довольствовался тем, что пил, ел, спал, а главное, предавался самым сладостным утехам в обществе подруги своей, Хуаны. Луи Геноле, с болью и грустью отмечал эту перемену в привычках и характере того, кого он некогда знавал столь деятельным и сильным, как в работе, так и в сражениях; он не мог не видеть здесь влияния таинственного колдовства и всякий раз крестился при виде испанки и сильно подозревал ее в том, что она-то и была той проклятой колдуньей, которая навела эту порчу…

По правде говоря, тут действительно было колдовство, — но колдовство скорее небесного, чем дьявольского происхождения, раз дело шло просто-напросто о любви, о любви пылкой, страстной и ненасытной, которую утолить было невозможно, раз колдун, сотворивший это колдовство, был не кто иной, как маленький стрелок Купидон, который безо всякого страха и почтения к такой мишени, страшно глубоко вонзил свои стрелы в почти невинное сердце корсара, сердце, бесспорно лучше вооруженное против целой вражеской эскадры, чем против карих глаз и белой кожи прекрасной женщины, когда-то презрительной, теперь покорной и влюбленной, — влюбленной страстно, — опытной в утонченных ласках.

Прошло много дней…

Наконец Луи, заставлявший ежечасно бросать лот, решил, что земля должна быть недалеко. Взяв высоту Полярной, он даже объявил по окончании вычислений, что землей этой, вероятно, является остров Уэссан, — Эсса, по-нижнебретонски. После чего матросы заспорили о том, кому забраться в «воронье гнездо», чтобы добиться парусиновой рубахи, которую капитан обязан дать тому, кто первый усмотрит французский берег при возвращении из кампании или каперства. Но никто из них не добился упомянутой рубахи, ввиду того, что судьба уготовила «Горностаю» пристать вовсе не у Уэссана и еще менее того у Сен-Мало…

Действительно, под утро пятьдесят шестого дня, считая с того времени, когда судно снялось с якоря у Тортуги, — а пятьдесят шестой этот день приходился на канун сочельника, — сигнальщик заметил вдруг много парусов, видимых прямо по носу; ему казалось, что паруса эти идут полным ветром, держась на ост, подобно самому «Горностаю». Луи Геноле, уверенный в скорости своего фрегата, — тем более, что они быстро нагоняли замеченные корабли, — не побоялся приблизиться к ним. Видя это, один из них отделился от других и лег в дрейф, как бы поджидая фрегат. Вооружившись подзорной трубой, Луи легко узнал королевский корабль, — корабль короля Франции, — как по аккуратному такелажу и двойной крытой батарее, так и по прекрасному белому с лилиями флагу, поднятому на топе грот-мачты. Через некоторое время удалось прочесть название этого линейного корабля, — он именовался «Отважным», — потом разглядеть стоявшего у гакаборта с рупором в руке гордого дворянина, который, казалось, командовал королевским экипажем.

Малуанский фрегат тоже лег, в свою очередь, в дрейф, как только корабли сблизились настолько, что можно было хорошо слышать друг друга. И человек с рупором начал говорить, задавая принятые на море вопросы:

— Эй, на фрегате!.. Кто вы? Откуда и куда идете?

На что Луи Геноле ответил, не таясь. И произнесенное имя Тома Трюбле произвело хорошее действие, так как дворянин, услышав это имя, сделался учтивее, чем это бывает обычно у господ офицеров королевского флота, когда они опрашивают обыкновенных корсаров.

— Я, — крикнул он, — кавалер д’Артелуар, командир его величества на этом корабле в сорок четыре орудия. Но вы-то, разве вы не знаете, что ваш Сен-Мало тесно блокирован голландскими эскадрами, которые заняли весь Ла-Манш, от Уэссана до Па-де-Кале? Так что мы, два командира королевского флота и командующий эскадрой, сопровождаем этот караван из тридцати двух купцов, чтобы вести его в любой французский порт, если есть хоть один, свободный от неприятельской блокады.

Очень изумленный, почти сбитый с толку такими новостями, Луи Геноле хранил молчание. Слова кавалера д’Артелуара, благодаря рупору, звучали громко и ясно, и вся команда «Горностая», столпившаяся позади помощника, слышала их. Луи, не поворачивая головы, услыхал встревоженное перешептывание.

Кавалер д’Артелуар снова поднес рупор к губам.

— Я не думаю, — закричал он снова, — чтобы вам удалось прорвать неприятельскую блокаду и войти без помехи в Сен-Мало. Но вы можете воспользоваться караваном и его прикрытием. Нас три корабля его величества, — «Француз», под флагом господина де Габаре, командующего нашей эскадрой, «Отважный» и «Прилив». Сто шестнадцать пушек. Этого хватит, с Божьей помощью!

Тут на плечо Луи Геноле опустилась тяжелая рука Тома Трюбле, по прозванию Ягненок; он вышел из ахтер-кастеля, привлеченный необычайным шумом. Повернувшись лицом к капитану его величества, он поклонился, и перо его фетровой шляпы довольно горделиво заколыхалось под дуновением бриза. Затем стал кричать так громко, что его чудесно слышали на обоих кораблях, несмотря на большое еще расстояние и несмотря на то, что он-то никаким рупором не пользовался.

— На корабле! — воскликнул он. — Господин кавалер, я, Тома, капитан, охотно принимаю ваше любезное предложение и присоединяюсь к вам, конечно, не для того, чтобы меня защищали, а чтобы защищать вместе с вами ваш караван и защищать также честь короля нашего Людовика. Будет сто тридцать шесть орудий вместо ста шестнадцати. Этого хватит, с Божьей помощью!

И он гордо надел шляпу, в то время как кавалер д’Артелуар снимал свою, в свою очередь довольно низко кланяясь.

IV

Жестокий бриз дул с веста. Большие волны цвета морских водорослей бежали по морю, сотрясая корабли и подвергая их сильнейшей качке, боковой и килевой. Тяжелые тучи покрывали небо, над водой стлались полосы тумана. На востоке бледная заря боролась с темной еще ночью.

— Бог ты мой! — пробормотал Луи Геноле, осматривая горизонт. — Если только погода сейчас не прояснится, голландским часовым не удастся нас заметить. Но самим-то нам удастся ли заметить вход в Гавр, весь усеянный мелями и банками?

Он некоторое время колебался, потом, решившись вдруг, спустился с мостика в кают-компанию и постучал в дверь капитанской каюты, где спали Тома и Хуана.

Это было в рождественское утро. И уже два долгих дня караван, окруженный тремя королевскими кораблями и «Горностаем», подобно блеющему стаду, окруженному четырьмя овчарками, — пробирался среди неприятельских крейсеров, пользуясь попутным ветром. В это лето Господне 1677 года, подходившее к концу, французские эскадры, под началом господ Вивона и Дюкена, начисто вымели все неприятельские суда из Средиземного моря; впрочем, Средиземное море недурно почистили уже в 1676 году, благодаря нашим победам при Агосте и Стромболи, где грозный Рэйтер нашел свой конец. В Антиллах господин граф д’Эстре, командовавший силами Атлантического океана, также выиграл под Табаго большое сражение. Но эти-то победы и лишали кораблей все наши северные и западные берега. И адмиралы Соединенных Провинций, уже победившие нас года четыре тому назад при Вальхерене, пользовались этим, чтобы упрочить свой прежний успех. Шестьдесят их кораблей крейсировали теперь по Ла-Маншу, и нелегко было господам де Габаре, д’Артелуару и де Росмадеку — так именовался командир «Прилива» — отвести в надежное место свой караван под носом у неприятеля, столь чудовищно превосходившего их числом.

Командующий эскадрой после совещания, устроенного им на своем корабле с остальными капитанами, взял курс прямо на норд-ост, чтобы поскорей приблизиться к английскому берегу и затем пойти вдоль него на расстоянии пушечного выстрела. По всем признакам надо было думать, что неприятельские крейсера расположились скорее во французских водах; маневрируя таким образом, караван судов мог надеяться, что останется до последней минуты незамеченным и, пожалуй, захватит неприятеля врасплох, неожиданно прорвав их блокаду. Что касается места назначения, то господин де Габаре решил достигнуть, если возможно, Гавра: действительно, порт этот лежит у открытого и доступного моря и ограждается мелями, которые голландские корабли стараются обходить подальше; кроме того, большие приливы там бывают чаще, чем во всех других портах Ла-Манша. Луи Геноле, осведомленный об этом выборе, со своей стороны весьма его одобрил. Что же касается Тома, то он, очевидно, еще не знал о нем, так как ни разу не выходил из своей каюты после переговоров, с корабля на корабль, с капитаном «Отважного».

Но в это время господин де Габаре дал сигнал каравану и прикрытию с помощью белых и красных огней сразу повернуть на восемь румбов вправо. Это доказывало, что Гавр уже близок. И Луи Геноле, не сомневаясь в этом, не пожелал терять ни минуты и побежал предупредить капитана, который, без сомнения, как ни беспечен он был до сих пор, должен был принять горячее участие в сражении, если оно случится…

Вот почему Луи Геноле стучал теперь в дверь каюты, где спали Тома и Хуана.

Почти тотчас же Луи услыхал, как в запертой каюте засуетились, затем, меньше чем через минуту, раскрылась дверь, и появился Тома. Одетый в одну лишь сорочку и штаны, он и в этом небрежном наряде являл пышное великолепие: сорочка его была вся разукрашена кружевами, а штаны расшиты наподобие хоругви. Как бы то ни было, узнав Луи, он вышел из каюты. И даже закрыл за собой дверь, переступив порог.

— В чем дело? — спросил он, глядя на Геноле.

— Сражение, надо полагать, близко.

— А! — молвил Тома.

Несколько секунд он оставался в раздумье. Затем, пожав плечами, круто повернулся, раскрыл дверь, вошел в свою каюту и больше из нее не выходил…

Вернувшись на мостик, опечаленный своим одиночеством, Луи Геноле поборол гнетущую тоску, сжимавшую его сердце. Вокруг за это время ничего не изменилось. Конвоируемые суда шли в беспорядке под всеми парусами, а прикрывающие корабли, боясь опередить купцов, которые никогда не бывают такими ходоками, как военные корабли, взяли на гитовы блинд и брамселя. «Горностай», еще быстроходнее, чем все три королевских корабля, поспевал за ними под одними марселями.

Не видно было ни неприятельских судов, ни берега. Полосы тумана по-прежнему стлались над водой, и бриз, хоть и сильно задувал, не рассеивал их, так как стоило отойти одной, как набегала другая. Однако же, как ни редки были просветы, они попадались и длились достаточно долго, чтобы приоткрыть порой кусочек горизонта. И Луи неизменно торопился направить туда свою подзорную трубу, с которой он не расставался.

— И на этот раз ничего, — пробормотал он.

Особенно на западе силился он что-нибудь увидеть вопреки туману. Это была наветренная сторона, и Луи, взвешивая вероятные возможности атаки, боялся, как бы голландские крысы не пришли оттуда.

«Море здесь пошире, — думал он, так как оно простирается отсюда до Катантена, по крайней мере, на сорок пять-сорок восемь миль [58]. А сорока пяти-сорока восьми миль глубокого моря хватит, чтобы разместить не одну эскадру. Если бы двенадцать-пятнадцать кораблей напали на нас с той стороны, то, идя полный бакштаг, они имели бы кроме того выигрыш в направлении ветра…»

Вдруг он прервал свои вычисления.

— Ого! — проговорил он вслух. — Это что же такое? Батюшки, сколько флагдука! Эти господа из королевского флота не могут и часа прожить, не расцветивши флагами свои фалы!

Головной корабль господина де Габаре — «Француз», шедший на четверть мили впереди, поднял, действительно, много флагов, подавая сигналы двум своим конвоирам: «Отважному» и «Приливу». В то же время он дал три орудийных выстрела, белоснежные дымки от которых смешались с грязным туманом. И, очевидно, это означало весьма решительное приказание, так как Луи Геноле увидел, как оба корабля, таким образом призываемые, сейчас же подняли все паруса и направились прямо к флагману.

Неуверенный в том, какое положение надлежит занять ему самому, Луи увидел, что к нему подходит «Прилив», который собирался пройти за кормой у «Горностая»; он подошел к нему довольно близко, чтобы поскорее выбраться на ветер. На мостике стоял сам командир, кавалер де Росмадек. Заметив Луи Геноле, он поднес рупор к губам, желая его окликнуть.

— На корсаре!.. Голландцы здесь на вест-зюйд-весте. Мы завяжем с ними бой, чтобы выиграть время. Вы же, конвоируемые суда, уходите и правьте прямо на зюйд. Гавр уже недалек!

«Прилив» уже поспешно удалялся. Луи оценил его взглядом. Это был гораздо более слабый фрегат, чем «Француз» и «Отважный». Те были линейными кораблями, и один вооружен был сорока семью, другой сорока четырьмя пушками. На «Приливе» же их было всего двадцать четыре, и меньшего калибра. «Горностай» со своими двадцатью медными орудиями почти не уступал ему.

— За кого он нас принимает, этот франт? — заворчал Луи крайне обиженный. — Не воображает ли он, что больше нас понюхал пороху? И знает он или нет, почему Тома Трюбле всего лишь третьего дня согласился присоединить нашего «Горностая» к королевской эскадре?

Рассуждая так, он подошел к рулевому. Затем, взявшись сам за управление, он положил руль под ветер и приказал вытянуть шкоты. Тотчас же послушный «Горностай» лег бейдевинд и также стал быстро приближаться к флагманскому кораблю.

Покинув мостик, Луи Геноле еще раз возвратился в кают-компанию. Он даже вплотную подошел к двери капитанской каюты, но постучать в нее не решился и, наконец не слыша в каюте ни звука, повернулся и на цыпочках удалился.

Но в ту самую минуту, когда он поднимался по трапу ахтер-кастеля, слух его поразило подобие грома, разразившегося вдалеке. И Луи, как пришпоренный, подскочил и в тот же миг снова очутился на мостике. Тут, озираясь во все стороны, он сначала не заметил неприятеля. Но зато он увидел, что флагманский корабль окружен облаком дыма, так же, как и присоединившийся уже к нему «Отважный». Очевидно, голландцы были уже близко, и оттуда их уже заметили…

В шести кабельтовых впереди «Горностая», «Прилив» продолжал идти тем же галсом, чтобы встать за линейными кораблями. Луи не менял галса в ожидании дальнейших событий.

Событие наступило. Из редеющего, полупрозрачного тумана, скользившего широкими спиралями, почти сразу показалось одно, два, три, шесть, восемь, девять высоких белесоватых очертаний, подобно ужасным призракам, внезапно восставшим из моря — голландские корабли. Не успел Луи их хорошенько сосчитать, как уже пять из этих судов бросились влево, навстречу двум кораблям короля Франции, тогда как остальные четыре, сделав поворот вправо до фордевинда, в беспорядке, каждый сам по себе, выбирая по собственному желанию курсы и маневры, бросились все четверо наперерез отступавшему каравану.

Но раньше чем это сделать, этим четырем голландцам — охотникам за беззащитными купцами — надо было все же развязаться с более благородным, хотя почти таким же слабым противником: действительно, маленький фрегат «Прилив» храбро бросился наперерез, преграждая путь голландским кораблям. Но между фрегатом и четырьмя кораблями было такое же соотношение, как между тщедушным ребенком с деревянной саблей и пращей и четырьмя здоровыми солдатами, драгунами или мушкетерами, в полном вооружении. Четырем голландцам — боевым судам с тремя батарейными палубами — кавалера де Росмадека с его ореховой скорлупой хватило бы лишь на закуску.

Надлежало ли «Горностаю» путаться в это заведомо гиблое дело, и не лучше ли было присоединиться к флагману, который, по крайней мере, не преминет оказать решительное сопротивление своим противникам? Луи Геноле колебался.

Но в это время с той и с другой стороны начался бой. И Луи, храбрый, как и всегда, то есть до излишества, сейчас же забыл всякие расчеты и всякую осторожность и инстинктивно бросился к ближайшему орудию. Приблизительно в полуторах милях «Француз» и «Отважный» сражались правым лагом; «Прилив» был не дальше мили прямо по носу. Подняв все паруса, «Горностай» бросился на помощь королевскому фрегату, который уже слабел под огнем своих страшных противников.

V

— Правый борт, товсь! — скомандовал Луи Геноле, подойдя на четыреста сажень к неприятелю.

Левобортные канониры оставили свои орудия и побежали на помощь к товарищам у правого борта, чтобы ускорить работу.

— По мачтам! — скомандовал Луи.

Стрельба на потопление линейных кораблей не стоила выеденного яйца: жалкие снаряды «Горностая» лишь оцарапали бы эти корпуса из толстого дуба, слишком крепко построенные и обшитые. Тогда как удачный залп по мачтам, направленный чуточку повыше борта, разом сбрасывая на палубу мачты, реи, паруса и снасти, с одного маху превращает могучий трехпалубный корабль в развалину.

— А теперь, ради всех святых, целить метко, комендор!

Луи Геноле помолился Господу Богу. Это бывало так редко, что команда заволновалась. Головной голландский корабль был уже на расстоянии выстрела.

— Бортовой залп! — крикнул Луи.

Десять пушечных выстрелов прозвучали как один.

Секунд двадцать царила кромешная тьма; густой дым окружал весь фрегат. Задохнувшись, Луи начал кашлять. Но пока он старался наклониться над полубаком, напрягая, как только мог, зрение, чтобы все-таки рассмотреть маневр неприятеля, на полуюте под резкими шагами заскрипели доски, и повелительный голос покрыл пушечный грохот:

— Спускаться! Чертова перечница!

Луи, подскочив от буйной радости, обернулся и увидел Тома.

Услышав голос капитана, — хозяина после Бога, — рулевой и крюйс-марсовой непроизвольно повиновались. Сразу же, несколько отойдя от ветра, «Горностай» в четверть минуты удвоил, потом утроил скорость. Не успели истечь эти пятнадцать секунд, как ужасный грохот от соединенной пальбы всех шестидесяти тяжелых орудий разом потряс воздух, и вихрь огромных ядер прожужжал, как прожужжали бы сто тысяч майских жуков, летящих сплошным роем; линейный корабль ответил всем своим ужасным бортовым залпом. Но залп этот пролетел вдалеке от цели и только изрешетил воду, упав частым градом за кормой фрегата, на расстоянии верных тридцати саженей, так как «Горностай» был еще, к счастью, закрыт завесой собственного дыма, и голландские канониры, которые могли видеть свою мишень лишь сквозь густое облако, иначе говоря, совсем не могли ничего разобрать, хотя бы даже клотика на мачте, навели свои орудия наугад и выстрелили наугад же, полагаясь на скорость, которую эта мишень, сейчас невидимая, только что на их глазах развивала. Таким образом, хитрость Тома увенчалась полным успехом.

Итак, на сей раз «Горностай» вышел невредимым из этого дыма, который так хорошо его защитил. И глазам Тома представилось поле битвы. По левому борту виднелись убегавшие в смятении конвоируемые суда, смочив до нитки все свои паруса [59], чтобы бежать поскорее. С правого борта господа де Габаре и д’Артелуар храбро сражались, задерживая около своих двух кораблей всю свору тех же пяти противников, которые на них напали впятером против двоих, «чтобы разом покончить», и из которых теперь ни один, после обмена двадцатью или тридцатью залпами, не смел отстать ни на шаг от своих четырех товарищей, из боязни, что как только их останется всего четверо вместо пяти, их мгновенно победят и принудят к сдаче. А недалеко от «Горностая» четыре других голландца старались еще пуще маневрировать с целью настигнуть коммерческие суда. Но из этих четырех один, самый крупный, все еще задерживался храбрым «Приливом», а другой, — тот, который только что дал залп по «Горностаю», — скрывался пока в облаке собственного дыма, как это недавно было с фрегатом. Оставались, значит, два последних, которые управлялись так, чтобы пройти впереди «Горностая».

— Смотри, — сказал Тома, пока канониры перезаряжали пушки, — что это там водрузили эти паршивцы на топе своей грот-мачты?

Луи направил туда свою подзорную трубу.

— Бог ты мой! — вскричал он.

— Говори! Что это?

— Бог ты мой!

— Да что же, черт подери?

— Метла!..[60]

Тома, побледнев от злости, два раза перевернулся на месте, как бы ища где-нибудь скорой мести. Наконец, подняв глаза к своей грот-мачте, он крикнул:

— Спаситель Равелина! Где мой личный флаг?

— Твой флаг? — спросил Геноле.

— Да, черт тебя подери! Мой ярко-красный, мой кроваво-красный флаг, чтобы крикнуть этим мерзавцам мое настоящее имя. Поднять его сейчас же!

Два молодых матроса, перепуганные взглядом капитана, бросились к ящику с флагами. Через секунду упомянутый «Ягненок», которого все одиннадцать провинций страшились больше чумы и тяжкой смерти, развевался по ветру.

— Лево руля! — вопил Тома в ярости. — Изготовиться к повороту! Вытянуть бизань-шкоты, блинд на гитовы!

И экипаж повиновался, оторопев. Даже Луи Геноле сначала ничего не понял в этом странном маневре, ставившем «Горностая» на довольно долгое время против ветра, лишая его хода и затрудняя управление, — и все это ближе кабельтова от носа обоих голландцев, которые еще не вступали в бой. Они как раз подходили, идя борт к борту, фордевинд, под новенькими парусами, надутыми, как полные бурдюки, и при каждом ударе килевой качки их решетчатые помосты на гальюнах обдавались морской пеной. Можно было уже рассмотреть черные жерла их пушек, направленные вдогонку. Еще одна минута, и они бы опередили фрегат, взяв его между двух огней, раздробив его своими тройными залпами, в четыре или пять раз более сильными, чем его одиночные залпы, — залпы слабенького фрегата.

Но Тома опять командовал:

— Заряжать по правому борту! Комендоры, смелее! Полный ход назад! По-прежнему по мачтам! И верно наводить! Марсовые левого борта, по вантам! Право руля! Потравить, блинда-шкоты! Бизань на гитовы! Комендор, товсь! Бортовой залп!

На этот раз команда поняла. Поднялся восторженный крик, покрывший грохот орудий. Тома-Ягненок не сделал поворота на другой галс! Он только притворялся и еще раз надул врага! Голландцы, видя неподвижность фрегата, не придержались к ветру, чтобы помешать его маневру, и, не придержавшись, не успели вовремя открыть своих батарей. «Горностай», выпустив залп, переходил теперь на правый галс и бросился под бушприт одного из судов, вместо того, чтобы пройти между обоими. Из-за дыма судно это почти ничего не видело, разве только огонь. И оно налетело на фрегат с такой силой, что разбило об него свой блинд, ватерштаги и гальюн и, кроме того, разнесло штаги, ванты и фардуны. Его фор-марсель упал вниз, увлекая за собой брамсель, грот-марсель и даже крюйсель, — иначе говоря и весь рангоут, главной составной частью которого является бушприт, без которого все остальное рушится. «Горностай», впрочем, тоже сильно пострадал от такого столкновения, так как все три его марселя также обрушились. Но тем не менее за ним оставалось большое преимущество: прицепившись, как сейчас, к носу судна, он мог пользоваться против него всеми орудиями правого борта, стоило их только перезарядить; оно же не могло бить по нему ни одной своей пушкой.

Тома, смеясь, как он умел смеяться, во все горло и с торжествующим лицом, широко разевая рот и скаля зубы, сказал Луи:

— Не правда ли, этот корабль также попадет в наши лапы, как тот, набитый золотом, галион?

Луи кивнул.

— Да! — сказал он. — Но на этом корабле не такое золото, чтобы нас обогатить.

— Конечно! — ответил Тома, продолжая смеяться. — Скорее он разбогатеет, если, паче чаяния, ограбит нас!

Он захохотал еще громче, затем подошел к малуанским канонирам, возившимся над картузами и снарядами.

— Живо! — крикнул он. — Давайте залп! Затем хватайте все топоры, пики и палаши! Я вам отдаю на растерзание этого голландца, ребята! Берите его!

Но, говоря так, он думал, что обращается к своим недавним флибустьерам или к прежним корсарам; и те, и другие с одинаковой радостью сражались вдесятером против ста, и те, и другие одинаково готовы были или победить, или погибнуть. Но теперешний его экипаж был другого рода: хорошие ребята, правда, и малуанцы, но все же они мирные ребята, торговые, а не военные моряки. Поэтому, когда Тома предложил им взять на абордаж корабль втрое больше, чем фрегат, они заколебались.

И Тома заметил их колебание. Одним прыжком отскочил он к груде абордажных сеток и, прислонившись к ней спиной, оглядел всех своих матросов. Два стальных пистолета блестело в его вытянутых руках.

— Собаки, трусливые собаки! — завопил он, страшный в своей ярости: — Слушайте меня! Вы беднее Иова, — я богаче Креза. У вас здесь, кроме собственной грязной шкуры, ничего нет, — у меня, в капитанском рундуке, семьсот тысяч ливров золотом. Ваши жены и девки в тепле, в ваших деревнях, — моя здесь, со мной, а кругом свищет картечь! Однако это я только что пожелал вступить в этот бой, в котором лично я ничего не могу выиграть и могу лишь все потерять. Но теперь вы будете драться, клянусь в этом своим кровавым флагом, который вьется там! Собаки, трусливые собаки! На абордаж! На абордаж, или я, я сам, вот этими руками…

Он не договорил. Глаза его, метавшие молнии, говорили за него, а поднятые в обеих руках пистолеты самым понятным образом пояснили угрозу.

В это время несколько голландских матросов, выбравшись из груды парусов и снастей, свалившихся на палубу, стали собираться на баке и открыли по матросам «Горностая» энергичную стрельбу из мушкетов. При первом же залпе упало четыре малуанца. Очутившись между этими мушкетами и пистолетами Тома и воочию убедившись таким образом, что смерть повсюду и что, стало быть, остается, волей-неволей, победить или умереть на месте, кроткие бараны вынуждены были прийти в ярость. Нагнув головы, рыча от страха и от гнева, они бросились на приступ корабля, огромный корпус которого возвышался над фрегатом. По счастью, обвалившийся и спутавшийся рангоут образовал как бы сходни. И морякам нетрудно было перебраться на вражеский корабль. Не прошло и четверти минуты, как Тома, оставшийся один на опустевшей палубе, увидел, что ребята уже на неприятельском баке и в яростном отчаянии дерутся с голландцами.

Тогда Тома, на время успокоившись в этом отношении, взобрался на кучу каких-то обломков и осмотрел поле битвы…

Положение не ухудшилось. Напротив, Тома увидел прежде всего конвоируемые суда, продолжавшие отступать и значительно теперь удалившиеся. Их можно было уже считать спасенными, так как бой еще продолжался около господина де Габаре, по-прежнему задерживавшего своими двумя кораблями пятерых голландцев, из которых ни одному еще не удалось высвободиться из этих крепких объятий. А с другой стороны, из прочих четырех неприятельских судов, атаковавших «Прилив» и «Горностай», тоже ни одно не было в состоянии успешно преследовать удачливый караван: каждый фрегат сцепился корпус к корпусу, с двумя противниками, а оба остальных, получившие по залпу с «Горностая», метко направленному в рангоут, потеряли — кто грот, кто фок-мачту и слишком ослабили свой ход, чтобы считаться опасными преследователями. Несчастный «Прилив», по правде сказать, был в тяжелом положении, потому что его командир не сумел так удачно, как Тома, взять на абордаж голландца. Но, как ни казался он теперь разбитым и побежденным, выдержав на таком близком расстоянии ужасный обстрел противника, королевский фрегат все же так крепко сплелся и как бы спутался со своим противником, что тот на добрый час времени не мог рассчитывать освободиться от него и возобновить погоню.

— Все идет наилучшим образом, — крикнул развеселившийся Тома, обращаясь к Луи, все еще стоявшему на своем посту у гакаборта рядом с рулевым…

В то время, как он это кричал, открылась дверь ахтер-кастеля и появилась Хуана.

Прекрасная Хуана, в своем лучшем парчовом платье и так причесанная, напудренная и накрашенная, словно она собралась на бал, а не на сражение, очень спокойно вышла на палубу. Везде раздавались выстрелы. Пули, гранаты и картечь свистели повсюду. Но, очевидно, при осаде Сиудад-Реаля девушка привыкла к этой музыке, так как ничуть не обратила на нее внимания и с презрительным видом подошла к Тома, у которого дух захватило от волнения, когда он увидел, какой опасности она подвергается.

— Ну, — сказала она, — вы еще не кончили? Неужели вы еще не захватили это судно?

Тома, неподвижный и как бы окаменевший, пристально смотрел на нее. Она пожала плечами и сделала скучающую гримасу.

— Как долго! — продолжала она. — Какое жалкое сражение! Вы-то, прежде всего, что вы тут один делаете?

Он снял свою шляпу с пером, низко поклонился и бросил ее на землю.

— Я иду, — коротко ответил он.

И размеренным шагом, так же, как шла она, он направился к неприятельскому кораблю и поднялся на него, — не торопясь, спокойно, не вынимая шпаги из ножен.

Как раз в этот миг голландцы, объединившиеся наконец и выпутавшиеся из баррикад, образованных упавшим такелажем, начали теснить с барабанным боем малуанских ребят, которых было втрое меньше. «Горностай», в свою очередь, не на шутку рисковал быть взятым на абордаж.

Но на фор-кастеле, позади готовых бежать матросов, внезапно выросла фигура Тома…

Он крикнул:

— Ягненок пришел на подмогу! — И, сменив свое спокойствие на самую ужасную, самую смертельную ярость, он кинулся в гущу врагов и таким отчаянным образом стал рубить и колоть их, что даже храбрейшие из них отступили, и картина боя сразу переменилась. Тома, опьяненный пролитой кровью, увлекая своих, в одно мгновение одержал верх. Как недавно на галионе, он вскоре оттеснил побежденных спереди назад и затем спихнул их в беспорядке с палубы в грот-люк, куда они все устремились, вопя от ужаса.

И сам он устремился туда за ними, продолжая кричать во все горло:

— Ягненок на подмогу! Ягненок! Ягненок!

VI

В тот же вечер, при заходе солнца, городское население Гавра, привлеченное на свои стены и молы гулом отдаленной канонады, увидело редкую и славную картину: фрегат, почти совсем лишенный рангоута, еле-еле входящий в порт под несколькими лоскутками парусины, и на буксире у него два линейных корабля, оба оголенных, как понтоны. Это была какая-то тройная развалина, передвигавшаяся с большим трудом. Но над этой развалиной развевалось тридцать флагов, продырявленных насквозь наподобие тонких кружев, — тридцать героических флагов, которыми адмирал-победитель торжественно расцветил свои победоносные обломки. Горожане, крича от восторга, скинули свои шляпы в знак приветствия этим флагам. То были королевские флаги, из белого атласа с вышитыми золотыми лилиями, то были малуанские флаги, синего флагдука, окровавленные червленой вольной частью и то был, выше всех других, подобный огненному языку, колеблемому вечерним ветром, великолепный лоскут темного пурпура, на котором сверкал среди сотни дыр таинственный геральдический зверь, которого гаварские жители приняли за льва.

Так достигла защищенного порта, вслед за спасенным караваном, отныне знаменитая эскадра под командой храброго адмирала де Габаре, у которого снарядом оторвало правую руку, но которому не суждено было умереть от столь почетно полученной раны.

Одного «Прилива» не было, увы, налицо; он совсем изнемог в столь неравном бою, который так долго выдерживал против самого сильного из неприятельских кораблей. Так кончился бой. Усталые и измученные четырьмя часами упорной борьбы, видя что от них ускользнул тщетно преследуемый караван, голландцы отступили в полном порядке, довольствуясь скромным успехом: победой восьмидесятипушечного трехпалубного линейного корабля над двадцатьючетырехпушечным фрегатом. Сами они, впрочем, пострадали гораздо сильнее, потеряв тот линейный корабль, который Тома взял на абордаж и затем сжег, опасаясь, что его снова отберут. А остальные их восемь кораблей все получили сильные повреждения: поломки мачт и рей, пробоины, оторванные гальюны, развороченная корма. Сражаться дальше было бы невозможно таким растерзанным судам. Таким образом, господа де Габаре и д’Артелуар остались непобежденными после отступления неприятельской эскадры. Но корабли их, в сто раз больше развороченные, чем голландские корабли, никогда бы не смогли достигнуть берегов Франции, если бы Тома-Ягненок, победитель, освободившийся с помощью пожара от своего приза, не соорудил себе как попало брифак и не подал своих буксиров обоим командирам королевского флота.

Темной ночью «Горностай», а за ним «Отважный» с «Французом» миновали входную эстакаду, которую им смогли открыть, так как вода перестала прибывать. И командир арсенала позволил им всем троим отшвартоваться в надежном месте, каждому на четырех перлинях.

Луи Геноле получил, наконец, возможность вволю отдышаться и отдохнуть, так как с самой зари он только и делал, что от работы переходил к сражению и от сражения опять к работе. Как только неприятель был разбит, Тома сейчас же снова заперся в своей каюте, в обществе своей милой. Ни она, ни он не получили ни малейшей царапины за все время сражения, хотя и бесстрашно подвергали себя опасности. Особенно это можно сказать про Тома, нырявшего в неприятельские ряды подобно пловцу, ныряющему в воду, опустив голову; можно было в самом деле сказать, что имя это: «Ягненок», восклицаемое им наподобие воинственного клича, служило ему своего рода талисманом.

— И мне бы хотелось, — бормотал озабоченный Геноле, удалившийся теперь в свою каюту, куда ему был подан скудный ужин, так как он с с утра еще ничего не пил и не ел, — и мне бы хотелось быть вполне уверенным, что в этом талисмане не замешан нечистый…

В то время, как Геноле рассуждал так сам про себя, невдалеке на набережной послышались голоса и один из них, повелительного тембра, стал окликать «Горностай». Открыв свой иллюминатор, Луи заметил небольшую кучку людей, часть которых освещала себе путь фонарями.

— На берегу! — крикнул он в свою очередь. — Кто идет? Что вам надо?

Мужчина в большой шляпе подошел к краю пристани:

— Мы офицеры и матросы с «Француза», — ответил он, — которого вы только что любезно привели на буксире. И наш командующий эскадрой, здесь присутствующий, желал бы немедленно переговорить с господином Трюбле, или Ягненком, капитаном этого фрегата.

Луи, привыкнув к темноте, разглядел четырех матросов, которые несли на плечах нечто вроде носилок.

— На берегу! — снова окликнул он. — Нет ничего проще. Подать вам вельбот?

— Никак нет, — ответил мужчина в большой шляпе, — наш флагман тяжело ранен и все равно не может им воспользоваться. Но, будучи в таком состоянии, он просит капитана Трюбле, по прозванию Ягненок, принять его извинения и соблаговолить лично сойти на берег.

— Ладно, — молвил Луи. И побежал сказать Тома.

Тома, раздосадованный тем, что его оторвали от интимных занятий, которые он, очевидно, больше ценил, чем беседу со старым, выбитым из строя флагманом, счел все же неучтивым заставлять долго ждать этих именитых людей, явившихся к нему с визитом. Поэтому он поторопился и вскоре с большим почтением отвешивал поклон благородному инвалиду, который лежал без движения в глубине своих носилок. Тома увидел дворянина с жесткими седоватыми усами и с бледным лицом, но все же энергичного и решительного.

Тогда этот дворянин, господин де Габаре, с большим трудом приподнявшись и облокотившись на свою единственную руку, заговорил:

— Сударь, хоть мне и ампутировали только что руку, я решил сегодня же принести вам свою горячую благодарность за энергичную помощь, которую вы оказали мне и моей эскадре. Без вас, без вашего фрегата, Бог его знает, где носился бы сейчас мой корабль.

Не ответив ни слова, Тома вторично поклонился. Такие похвалы, невзирая на его настроение, приятно щекотали его самолюбие.

— Так вот, сударь мой, — продолжал адмирал, — я ваш покорный слуга и рад тому, что кроме того, я ваш должник. Говорите же и располагайте мною. Я пользуюсь некоторым влиянием и был бы счастлив сделать вам что-нибудь приятное. Чем я могу вам служить?

Он смотрел Тома прямо в глаза. Но Тома, частью от удивления, частью от смущения, по-прежнему не разжимал рта.

— Ну ладно, — сказал господин де Габаре, который хотел было улыбнуться, но сделал только гримасу, так как обрубок его правой руки причинял ему сильную боль, — я знаю, где ваше чувствительное место. Вы, сударь, — корсар, и этот фрегат, которого вы намедни с таким благородством не щадили на благо короля, очевидно, и составляет ваше главное богатство. Ежели так, то не беспокойтесь. Его величество не потерпит, чтобы храбрый человек понес какой бы то ни было ущерб, сражаясь ради спасения чести королевской эскадры. Клянусь святым Людовиком, моим благородным патроном! От имени короля я покупаю у вас ваш «Горностай» и заплачу вам вдвое против того, что он вам самому стоил новенький, при покупке.

На этот раз Тома уже не мог не ответить.

— Господин адмирал, — сказал он, в третий раз снимая шляпу, — сердечно вам признателен. Но прежде всего фрегат этот не мой, и я всего капитан его на службе у своего арматора, господина кавалера Даникана, который чрезвычайно богат. Да я и сам достаточно богат, даже больше того, так как, не говоря о прочем добре, добытом прежде на войне, у меня здесь, в рундуке, в моей каюте, больше семисот тысяч ливров золотом, звонкой монетой, которые одному мне принадлежат и никому другому.

— Семьсот тысяч ливров! — воскликнул в недоумении господин де Габаре.

— Ровно столько, — горделиво подтвердил Тома.

Своей единственной рукой командующий эскадрой покрутил седой ус.

— Семьсот тысяч золотых ливров! — повторил он вполголоса, почти недоверчиво, — Откуда же у вас, сударь, такое сокровище?

Тома горделиво подбоченился.

— Из Сиудад-Реаля Новой Гренады, — ответил он, — из Сиудад-Реаля, испанского города, который я в свое время взял приступом вместе с моими друзьями флибустьерами и который я как следует разграбил. Сейчас там камня на камне не осталось.

Слово «флибустьеры» произвело свое действие. Господин де Габаре перестал сомневаться. Но тем более поразился. И посмотрел на корсара вытаращенными от удивления глазами.

— Так. значит, сударь, — сказал он медленно и торжественно, — у вас было намедни на вашем фрегате, так же как и сейчас, семьсот тысяч ливров собственных ваших денег? И, несмотря на это, вы, нимало не колеблясь, приняли участие в опасном бою, от которого легко могли бы уклониться, если бы того пожелали? Клянусь честью! Вы поступили храбро! Потому что вы крупно рисковали в этой игре… Побежденный, взятый в плен, вы бы все сразу потеряли, и свободу и богатство… А может быть, у вас есть жена и дети, которые ждут вас дома, в Сен-Мало, и рассчитывают, что вы им привезете это богатство…

— Побежденный? Взятый в плен? — повторил Тома, осмелившийся захохотать во все горло. — Эх, господин адмирал, что это за звери такие? Про них ни я, ни моя команда ничего не слыхивала за все пять лет, что мы гоняемся по всем морям за врагами короля!.. Что касается того, чтобы иметь детей, то у меня их нет; что же до того, чтоб жену иметь, так жена у меня, с Божьей помощью, есть, но только не дома в Сен-Мало, потому что она спит тут же, в моей собственной каюте, и давеча получила свою долю в нашем сражении…

Старый флагман подскочил на месте, словно хотел выпрыгнуть из носилок.

— Как? Что? — воскликнул он. — Ваша жена, сударь, была у вас все время на судне? Вы атаковали неприятеля, имея ее рядом с собой?

— Ну, конечно, — ответил Тома, — она даже надела, ради издевки над этими голландскими крысами, самое лучшее свое парчовое платье, на голову ей пошло два фунта пудры и по два фунта румян на каждую щеку!

Господин де Габаре снова улегся на носилки.

— Сударь, — сказал он просто, — королю это будет известно.

VII

Миновав главные ворота, карета покатила по мелкому песку величественной аллеи. Тома, наклоняясь к окну, увидел повсюду высокие стволы парка, похожего на лес. Оголенные от листьев деревья покрылись инеем. Белые, замерзшие лужицы блестели там и сям на черной земле. Переплетающиеся ветви нежным кружевом затянули небо. На одном из перекрестков мраморный бассейн мелькнул своими фонтанами, которые сложным водопадом рассыпались среди плавающих льдинок. Подальше три ручные лани, заслышав приближение лошадей, перестали щипать траву, но не убежали. Здесь царило большое великолепие, строгое и спокойное. И Тома, хотя и очерствел в многолетнем плавании, грубом, даже диком, был как-то особенно тронут этим.

Он замолчал, не зная, что сказать, или не решаясь говорить. И продолжал безмолвно смотреть на покрытую инеем чащу, на все еще зеленеющий плющ и на статуи, разбросанные кое-где по строгим уединенным аллеям.

Тогда командующий эскадрой, господин де Габаре, полулежавший в глубине кареты рядом с Тома, возобновил разговор, прерванный при въезде экипажа в королевский парк.

— Сударь мой, — сказал он с той изысканной любезностью, которую всегда проявлял к Тома, — вы приезжаете сюда впервые.

Мне крайне лестно, что на мою долю выпала честь служить вашим проводником. Мы уже в самом Сен-Жермене, и вы скоро увидите замок и террасу, всеми признаваемые за истинное чудо. 3-го сентября сего 1678 года исполнится тридцать лет с того дня, как в этих прекрасных покоях родился наш король. Хоть я и был порядочным молокососом в то уже отдаленное время, но вспоминаю это так, как будто это происходило вчера… Увы, сударь! Куда нашему времени равняться с тем! Конечно, мне и в голову не приходит осмелиться хоть сколько-нибудь критиковать блестящие действия, знаменующие нынешнее царствование. Но величие современности не изгладит из моей памяти прелести былого… Вот! Полюбуйтесь на замок, который там прячется среди лип, взгляните на террасу, к которой мы подъезжаем, и скажите мне, найдете ли вы что-либо подобное во всем мире? Но должен вам сказать, сударь, по секрету, что его величество не любит Сен-Жермена… Он предпочитает ему преплачевную местность, безводную и в то же время болотистую, под названием Версаль, ради которой Сен-Жермен рано или поздно будет покинут! Согласитесь, сударь, что это запустение будет печально и что старики вроде меня, хранящие здесь самые дорогие воспоминания молодости, будут вправе огорчиться, когда не найдут уже среди этого благородного убранства королевской роскоши и великолепия, которые вы скоро увидите…

В это время карета, круто завернув за угол пышной эспланады, остановилась. Командующий эскадрой вылез из нее, опираясь единственной своей рукой о плечо Тома, который и сам сошел вслед за ним.

— Вот мы и приехали, сударь, — сказал господин де Габаре, отпуская карету. — Как раз сюда придет сейчас король, и я буду иметь удовольствие представить вас ему, согласно его монаршего приказания. Это не замедлит случиться, так как мы не на много раньше явились, чем было назначено, а в мире нет никого, кто был бы так точен, как его величество. Ни ветер, ни дождь, ни холод, ни жара не могут помешать ему гулять каждый Божий день в своих садах и угодьях. Во всяком случае, мы издали увидим приближение кортежа, и вам ничто не мешает пока что полюбоваться этим прекрасным видом.

Действительно, с высоты террасы можно было окинуть взглядом несравненную по великолепию и разнообразию равнину. Широкая река чертила по ней серебристые излучины, и Тома узнал от господина де Габаре, что река эта и есть та самая Сена, которая орошает Париж. За ней, возвышаясь над лесами, виднелись деревенские колокольни. А еще дальше, за поросшей лесом горой, скрывалась столица, куда Тома приехал позавчера и благодаря которой уже два дня ходил как обалделый, — до такой степени эта столица сбила его с толку своей изумительной протяженностью, множеством встречающихся там людей и неслыханным шумом, который там творится… Поистине, даже сама Вест-Индия меньше отличалась от Сен-Мало, чем Париж…

Вдруг Тома почувствовал, что из головы у него вылетели разом все мысли, как улетает стая чаек при звуке пушечного выстрела: господин де Габаре с живостью притронулся к его плечу, прошептав одно лишь всесильное слово:

— Король!

Невольно Тома скинул шляпу. Командующий эскадрой стоял уже с непокрытой головой. Блестящий кортеж быстро выходил из замка. Там виднелись лошади, кареты, лакеи и беспорядочная толпа людей, шумно суетившихся, как бы стремящихся окружить небольшую группу великолепно разодетых вельмож, которые шли во главе кортежа в сопровождении пикета мушкетеров и конвоя его величества. Блистали красные плащи, расшитые крестами, сверкало золото галунов и позументов. Тома, глядевшему с открытым ртом и бьющимся сердцем, показалось, что солнце вдруг прорвало серую завесу облаков и рассыпало свои лучи по всему парку и дворцу.

Кортеж приближался к террасе. Тома начал различать лица. Среди придворных, шедших впереди, выделялась одна фигура, выше, плотнее и величественнее других. Тома вздрогнул, узнав надменные черты, проницательный взгляд, гордые линии носа. Это был король, совсем такой, как на изображавших его монетах и картинах, которые Тома нередко разглядывал, совершенно не предполагая, что когда-нибудь удостоится великой чести встретиться лицом к лицу с оригиналом этих портретов, самих по себе столь чтимых народом…

Король приближался. Господин де Габаре потеснился к краю террасы и должен был сделать знак Тома, который от волнения оставался в самом центре ее, как раз на пути короля. Глубокая тишина нарушалась лишь хрустом гравия под ногами идущих. Ибо ни один придворный не раскрывал рта, и даже птицы в парке, как бы из уважения к царственной особе, таинственно замолкли.

Выбрав удачный момент, находясь в шести шагах от его величества, господин де Габаре отвесил церемонный поклон. Тома, поупражнявшийся в этом деле, также поклонился, сохранив ровно столько хладнокровия, сколько надо было, чтобы не забыть, что ему надлежит в точности подражать каждому жесту старого адмирала, дабы не погрешить против этикета. И король весьма вежливо дотронулся до своей шляпы и остановился.

Остальное показалось Тома каким-то сновидением, от которого сохраняется смутное, но неизгладимое воспоминание. Господин де Габаре обратился с приветствием к королю, и из всего этого приветствия Тома не расслышал ни звука. Но когда король заговорил, он внезапно обрел слух, и каждое слово королевского ответа навсегда запечатлелось в его памяти. Король сказал:

— Мне всегда приятно видеть своих храбрых подданных, столь доблестно защищающих от всех моих врагов славу моего оружия и честь Франции.

Немного погодя, король добавил:

— Это и есть тот герой-корсар, о котором вы мне говорили? Да, у него бравый вид! Но правда ли, что он совершил все те чудеса, о которых вы мне докладывали? Быть может, вы, по своей скромности, приписали ему много подвигов, за которые, по справедливости, надо благодарить вас?

На сей раз Тома разобрал слова адмирала.

— Государь, — возразил тот, — я готов присягнуть, клянусь распятием! Господин этот, капитан малюсенького фрегата, привел в негодность три больших голландских корабля, из которых два вскоре бежали перед ним одним, в то время как он брал на абордаж и поджигал третий; после чего, перевооружив, насколько это было возможно, свой же фрегат, сильно пострадавший, смею вас уверить, ваше величество, он, не колеблясь, снова бросился в самую гущу сражения на помощь и спасение нам, господину д’Артелуару и мне. Да разразит меня небо, если я сказал хоть одно слово неправды!

— Я не сомневался в вашей искренности, — молвил король, — но для меня было большим удовольствием еще раз послушать повторение всего этого.

Он посмотрел на Тома. И под огнем этого державного взгляда Тома почувствовал, что ноги его подкашиваются и вся кровь от головы отливает к сердцу.

— Сударь, — продолжал король, обращаясь прямо к Тома, — сударь, я знаю, что вы человек с достатком и что вы руководствуетесь не корыстью. Однако же мне хотелось бы отметить, насколько я вас ценю. Скажите же мне, сударь, до сей поры вы не были дворянином?

Тщетно пытался Тома ответить. Слова застряли в его пересохшем горле. И, кланяясь так же, как кланялся господин де Габаре при каждом своем ответе королю, он мог лишь покачать отрицательно головой.

— Отныне вы являетесь таковым, — сказал король.

Он сделал знак одному из вельмож, стоявшему за ним с непокрытой головой. И тот, приблизившись, склонился до земли, подавая его величеству пергаментный свиток, который король собственноручно передал Тома.

— На колени! — успел вовремя шепнуть ему господин де Габаре.

И Тома, смущение которого все возрастало, преклонил оба колена вместо одного.

— Для чести дворянства людям вашего достоинства надлежит быть благородными, а не разночинцами. Помимо этой грамоты, которой я вас жалую, я вас награждаю, сударь, чином капитана, дабы вам не иметь впредь другого арматора, кроме меня. Остальное — ваше дело! Знайте лишь, что от вас самих зависит не останавливаться на столь прекрасном пути, ибо флот наш еще терпит немалую нужду в хороших флагманах, каким был вчера господин де Габаре, а также и в хороших помощниках главнокомандующего, каковым он стал сегодня…

Господин де Габаре отступил на два шага, чтобы отвесить королю более низкий поклон. И, кланяясь, он снова шепнул Тома, все еще стоявшему на коленях:

— Благодарите! Благодарите короля!

И Тома, тщетно разыскивая во всех извилинах своего мозга такое приветствие, которое разом бы выразило его восторг, его гордость и безмерную признательность, переполнявшую ему сердце, ничего не мог найти. Но, желая все-таки ответить, как-то передать волновавшие его беспорядочные чувства, он откашлялся и, наконец, закричал почти во все горло:

— Государь! Государь! Ваше величество прекрасно поступили!..

Книга вторая

СЛИШКОМ ТЕСНОЕ ГНЕЗДО

I

Уютно развалившись в новом кресле, Мало Трюбле протянул руку к дубовому столу, чтобы взять свою кружку, еще наполовину полную. Андалузское вино сверкало чистым золотом, и, выпив его, старик Мало подумал о том, что это жидкое золото в точности похоже на мягкое золото волос Гильеметы, сестры Тома, вышивавшей подле отца; похоже также на звонкое золото, которым наполнен подвал его дома. И, возликовав до самого мозга своих полувысохших костей, Мало Трюбле стукнул опорожненной кружкой об стол.

— Ну, — сказал он, — Гильемета! Небось, ты довольна: ты теперь так разоделась в золото, что даже подкладка твоего чепца блестит!

Но Гильемета только молча покачала головой, причем нельзя было понять, что она хочет этим выразить, и сделала вид, что вся ушла в свою работу.

Мало Трюбле обратился тогда к своей благоверной, которая пряла, по своему обыкновению, у большого занавешенного окна.

— Мать! — сказал он. — Погляди-ка время на кукушке.

Перрина Трюбле встала, чтобы получше разглядеть стрелки на потемневшем циферблате.

— Скоро шесть, — сказала она.

— Час добрый! — молвил старик еще веселее. — Тома не замедлит сейчас явиться, а мне не терпится поужинать, так как я, ей-богу, проголодался.

Но Гильемета опять иронически покачала головой. Она очень сомневалась, чтобы Тома опоздал не на много. И не без причины…

Действительно, за тот месяц, что Тома, вернувшись в Сен-Мало, снова занял свое место у домашнего очага, он перестал церемониться со старыми семейными обычаями, которые в былое время соблюдал гораздо строже. Старый Мало, полный снисхождения к этому сыну, вернувшемуся со столь доблестной славой и столь жирной добычей, охотно давал ему поблажку. Но, как это ни странно, как раз Гильемета, бывшая когда-то брату такой хорошей сообщницей в шалостях и проказах, стала теперь, наоборот, выказывать строгость и жеманство и сердилась, видя его более независимым и взрослым, чем бы ей хотелось…

Между тем здесь требовалось некоторое снисхождение. Шесть лет сражений и побед наилучшим образом объясняли, отчего Тома-Ягненок не был вылитым Тома Трюбле былого времени. И весь Сен-Мало охотно принял это объяснение.

Надо сказать, что Тома ничем не пренебрегал вначале, чтобы выказать себя с самой выгодной стороны перед своими согражданами. Отчасти, конечно, тщеславие, но также и расчет. Парень недаром был наполовину нормандцем. И прежде всего сам день его возвращения был, бесспорно, великолепным и выигрышным днем.

«Горностай» вошел в Гавр на Рождество 1677 года, но в силу известных нам уже повреждений, провел целых три месяца в ремонте, тимберовке, обмачтовании и прочем под осторожным руководством верного Геноле. Все это в то самое время, когда Тома, вызванный ко дворцу, получал там блистательные доказательства монаршей милости. После чего, когда все вошло в обычную колею, — то есть, когда Луи заново отремонтировал фрегат, а Тома с Хуаной, своей милой, хорошенько поразвлекались в самых лучших харчевнях этого столь приятного города Гавра, — капитан и помощник сошлись на том, что не стоит ждать мира, хоть все и уверяли, что он близок, а надо снова отважно пуститься в плавание, чтобы пройти в Сен-Мало под самым носом у голландцев. Менее храбрые призадумались бы в этом случае, так как семьдесят кораблей Соединенных Провинций владели еще Ла-Маншем, имея во главе одного из сыновей старого Тромпа. Кроме того, англичане также впутались в войну и присоединили свои эскадры к голландским, — из зависти и ненависти к великому королю. Но англичан или голландцев и даже коалиции англичан с голландцами было недостаточно, чтобы стеснить свободу движений Тома Трюбле, по прозванию Ягненок, при возвращении его после шестилетнего отсутствия к себе на родину. И «Горностаю», сделавшемуся после недавнего килевания таким хорошим ходоком, как никогда, было также наплевать на грузные линейные корабли, как свинье на апельсины.

И в самом деле, в конце концов миновали форты Колифише и Эпрон, не сделав ни единого выстрела, хотя два больших неприятельских крейсера упорно стреляли залпами перед Рансским камнем в целях лучшей блокады Сен-Мало. Тома, полный презрения, не соблаговолил показать им даже своего страшного, багряного флага.

И вот весь малуанский народ, сбежавшийся на призыв дозорных с башни Богоматери, мог, наконец, полюбоваться со Старой Набережной, почерневшей от восторженной толпы, на этого столь славного «Горностай», высокие почти легендарные деяния которого так долго не сходили со всех уст и всем прожужжали уши. Он и впрямь был тут, нарядный, расцвеченный флагами и, — как всем было известно, — прямо-таки чудесно набитый золотом. Вскоре появился и сам Тома, пристав на своем вельботе к песчаному побережью, что лежит к северу от Равелина. И все благочестиво порадовались, увидев, как он, перед тем как войти под свод бастиона, остановился у подножия большого бронзового Христа и помолился там, не торопясь, обнажив голову, опустившись на колени, не боясь испортить тонкий бархат своих штанов.

Как было не простить такому славному и храброму малому, столь набожному, доблестному и богатому, того, что он, как и в былое время — если не больше — остался кутилой, пьяницей, бабником и непомерно возлюбил кабаки? Избавили же его господа из Магистрата от всякого преследования по поводу кончины бедного Кердонкюфа, хоть тот и был убит на поединке без свидетелей!

А что касается Мало Трюбле, то он, конечно, не склонен был относиться к собственному отродью строже, чем остальные малуанцы. Вот почему он весьма усердно черпал терпение в кружках доброго испанского вина, которым был отныне полон его погреб, — он совершенно безмятежно услышал, как кукушка прокричала шесть часов, и не рассердился, что Тома все еще нет.

Гильемета же встала и, нарочно шаркая ногами, чтобы обратить на себя внимание, отправилась посмотреть поближе часовые стрелки резного дерева, как бы желая подчеркнуть, что настало время ужина. Но старый Мало становился глуховат, когда ему того хотелось, и отвернулся, смотря в другую сторону. Затем вдруг позвал дочь:

— Гильемета! Пойди-ка сюда! Прочитай мне пергамент.

Пальцем он показывал на висевшую в рамке на стене дворянскую грамоту, пожалованную Тома королем. По нраву было Мало Трюбле поглядывать на эту грамоту, украсившую его дом столь великой и заслуженной славой, и слушать чтение ее, до которого он был великий охотник.

Так что, волей или неволей, а пришлось Гильемете прочитать ее от начала до конца.

«Людовик, Божией милостью, король Франции и Наварры, всем, ныне и присно, желает здравствовать.

Как последние войны, кои вести нам пришлось, явили свету высокие достоинства и доблести господина Тома Трюбле, капитана-корсара славного и верного нашего города Сен-Мало; каковой господин Трюбле, посвятив себя морскому делу, захватил в вест-индских водах и прочих местах более ста торговых и корсарских судов, ходивших под неприятельским флагом, захватил также немало военных кораблей голландских и испанских, и, наконец, спас честь нашего оружия, сражаясь один против троих противников в бою, данном в первый день Рождества лета Господня 1677-е под Гавром де Грас, бою, выигранном отвагой и умелым маневрированием упомянутого Трюбле.

То, желая особо выразить свое удовлетворение его знатной и честной службой и явить всему свету нашу любовь и уважение к таким подданным, почли мы за благо возвести, и настоящей грамотой возводим, упомянутого господина Тома Трюбле в дворянское достоинство, со всеми прерогативами, связанными с этим званием, включая все сеньориальные права и обязанности, право суда по гражданским, уголовным и опекунским делам, и прочая, и прочая… И повелеваем упомянутому Тома Трюбле именоваться отныне: сеньор де л’Аньеле [61] — согласно прозвищу, которое он снискал и заслужил редкостными кротостью и человечностью, не менее, нежели отвага, отличавшими его в боях.

Гербом упомянутому Тома Трюбле, сеньору де л’Аньеле, иметь: червленый щит, окаймленный картушью, в коем три отделанных золотом корабля, идущих с попутным ветром по лазурному морю, и над ними золотой ягненок рядом с двумя лилиями; щитодержатели: два американских туземца, опирающихся на лазурные палицы, усеянные золотыми лилиями; щит увенчан короной из лазурной, золотой, зеленой, серебряной и червленой пернаток, с нашлемником в виде золотой лилии.

Итак, препоручаем возлюбленным и верным нашим советникам, членам парижского Парламента, распорядиться сие прочесть, обнародовать и занести в книги, в точности хранить и соблюдать, дословно и по существу, в отмену всех прочих, несогласных с сим, указов, постановлений, распоряжений и иных грамот. Ибо такова наша воля.

И дабы быть сему прочным и неизменным вовеки, повелели мы скрепить сие нашей печатью.

Дано в Сен-Жермене, в Генваре месяце, в лето Господне тысяча шестьсот семьдесят восьмое, царствования же нашего тридцатое».

Подпись:

«Людовик».

И пониже: «скрепил — Филиппо».

И рядом: «засвидетельствовал — Бушера».

И внизу: «читано в совете — Филиппо».

И скреплено большой печатью зеленого воска.

Гильемета замолчала.

— Ты ничего не пропустила? — спросил внимательно слушавший отец.

— Ничего! — сухо ответила она.

Мало Трюбле снова развалился в кресле. Кукушка пробила половину седьмого.

— Те, кто добивался таких грамот, — сказал старик, кулаками ударяя по резным дубовым ручкам кресла, — имеют право ужинать хоть на час позже, если им заблагорассудится!

II

Во всяком случае те, кто представлял себе Тома Трюбле, сеньора де л’Аньеле, — не видя его и не зная, где его найти, — кутилой, пьяницей и бабником, непомерно возлюбившим все малуанские кабаки, начиная с «Пьющей Сороки» и кончая «Оловянной Кружкой», те ни черта не видели и попадали пальцем в небо.

Впрочем, находились и другие люди, которые лучше себе рисовали положение вещей и не полагались на болтовню разных кумушек. Они лучше были осведомлены, — через самих матросов сошедшей на берег команды, — для них не было тайной, что в ночь по приходе «Горностая» в Доброе Море, от фрегата отвалил весьма таинственный вельбот и пристал к берегу у Равелина. Предупрежденные, очевидно, заранее часовые не чинили судну препятствий и открыли ему Большие Ворота. И Тома, — это он возвращался таким образом в город, — провел за собою, держа за руку, молчаливую и замаскированную даму; дама же эта, опять-таки по словам матроса, была не кто иная, как некая испанская или мавританская девица, которую корсар похитил некогда неведомо где и сделал своей подругой, столь горячо любимой подругой, что никогда с ней не расставался, таская ее повсюду за собою, даже в самой гуще сражения под смертоносным градом ядер и пуль, и под конец дошел до того, что привез ее с собой в Сен-Мало.

Что же касается остального, — а именно того, что сталось с упомянутой испанкой или мавританкой, где удалось Тома ее поселить, что намерен он был с ней делать теперь или, скажем, позже, в этом городе, достаточно неприязненно настроенном к иностранцам и кичившимся своей недоступностью и строгой нравственностью, — об этом никто не имел ни малейшего понятия.

Не подлежало, во всяком случае, сомнению, что, вопреки распространенному мнению, Тома отнюдь не пропадал во всех злачных местах Большой улицы, являвшихся некогда предметом его вожделений, и, несмотря на это, не менее часто уходил из родительского дома, расположенного, как известно, на Дубильной улице, отправляясь затем гулять в одиночестве вдоль городских стен, задерживаясь в самых пустынных местах, как-то: у Низких Стен, — между Билуанской башней и башней Богоматери, — и у Асьеты, — в конце улицы Белого Коня, что на полпути между упомянутой Бидуаной и Кик-ан-Груанем. Там он бродил с самым мрачным видом. И никто еще не решался беспокоить там его своим непрошеным присутствием.

Да, конечно, сеньор де л’Аньеле совсем уже не был похож на Тома Трюбле былых времен…

Тот, правда, грубоватый, но хороший товарищ и веселого нрава, оставил в Сен-Мало много верных друзей. Этот, резкий, мрачный, не желавший сдерживаться, за исключением тех редких часов, которые ему так или иначе приходилось проводить ежедневно в доме на Дубильной улице, пренебрегал всеми теми, кто прежде любил его; пренебрегал даже драгоценными ласками родных и близких, что сначала очень огорчало сестру его Гильемету, затем очень ее опечалило и, наконец, сильно разгневало. Ее всегда связывала с Тома горячая привязанность и взаимное доверие, как в малых, так и в крупных делах. У них с Тома не было тайн друг от друга. И вдруг после этого долгого отсутствия, во время которого сестра вздыхала не меньше, если не больше, чем вздыхают жены и возлюбленные, когда их покидают любовники и мужья, брат, вернувшись домой, коварно забыл свои былые ласки, не желая возобновлять прежней близости.

Этого он решительно не пожелал и притом с первого же дня по возвращении.

Действительно, как только он переступил порог отчего дома, Гильемета не замедлила броситься в объятия своего любимого брата, столь гордо возвратившегося в лоно семьи. И Тома не преминул ответить поцелуем на каждый ее поцелуй, объятием на каждое ее объятие. Но когда дело дошло до рассказов и передачи всех подробностей этой шестилетней кампании, со всеми ее случайностями и удачами, со всеми разнообразными ее приключениями, Тома вдруг уперся и тотчас же как будто воды в рот набрал. Гильемета не могла двух слов из него вытянуть.

Тщетно изощрялась она, требуя рассказов то о сражениях, то о штормах, затем настаивая на подробном повествовании о захвате этого Сиудад-Реаля, столь богатого и знаменитого, что слава о нем докатилась до Сен-Мало; каждый вопрос только усиливал молчаливость корсара. И в довершение всего, когда любопытная Гильемета затронула вопрос о его любовных похождениях и о прекрасных заокеанских дамах, Тома, внезапно разозлившись и почти рассвирепев, вскочил вдруг со стула и выбежал из комнаты, хлопнув дверью и громко проклиная женщин, их дурацкую болтовню и эту их страсть всегда воображать, что мужчине нечем заняться, кроме бабья и всякого вздора. На чем и прекратились окончательно все рассказы и беседы.

И Гильемета все еще не могла утешиться.

Последняя из десяти детей Мало и супруги его Перрины, Гильемета была много моложе своих трех сестер, которые все повыходили замуж, когда она сама была еще совсем маленькой девочкой; моложе также всех своих братьев, среди которых Тома, младший из шестерых, был все же на целых пять лет старше ее, поэтому детство Гильеметы было уныло. Не то, чтобы старики и старшие братья и сестры плохо с ней обращались, — нет, — но, будучи все старше ее, они не забавлялись и не играли с ней. Позже лишь Тома, — и то, только он один, — когда ему исполнилось пятнадцать лет, а ей десять или одиннадцать, обратил внимание на эту не по летам развитую и осторожную уже девочку, умевшую все вокруг себя заметить, вовремя промолчать и не выдать секрета. Тогда он живо обратил ее в свою союзницу и сообщницу, пользуясь ее услугами, которые она с полной готовностью ему оказывала, для того, чтобы ловко скрывать свои мальчишеские проказы. Так родилась между ними нежная дружба. И дружба эта была настолько сильна, насколько деспотична, по крайней мере, у Гильеметы, что та решительно отказывалась от замужества и не раз на коленях умоляла старого Мало не принуждать ее соглашаться на то или иное предложение, хотя бы и выгодное. Она не хотела мужа. Она не хотела, чтобы кто-нибудь заменил Тома в ее горячей привязанности, в ее пламенном доверии…

И вот теперь он сам, Тома, отвергал то и другое и, можно сказать, порывал с братской любовью былого времени. Ей, Гильемете, стукнуло уже двадцать два года. Скоро она станет старой девой. Уже никто из парней за ней не ухаживал…

Дошло до того, что глухая злоба стала мало-помалу наполнять ее сердце, и нередко, когда Тома уходил из дома на свои одинокие прогулки вдоль городских стен, ловила себя на том, что взгляд ее, провожавший брата, полон не только раздражения, но и ненависти…

III

Проглотив наскоро обед, Тома как раз удирал тайком из нижней комнаты. Старый Мало, засидевшись за столом, делал вид, что не замечает поспешного бегства парня; Перрина, быть может, и опечаленная в глубине души, тоже не решалась ничего сказать. Так что одна Гильемета, собравшись с духом, соскочила также со своего стула и живо бросилась к двери, преграждая, как бы невзначай, дорогу брату.

— Ты так торопишься уйти? — тихо сказала она ему. — Кто это каждый день так призывает и притягивает тебя подальше от нас?

Раньше чем ответить, он молча поглядел на нее.

— А тебе что за дело? — сказал он, наконец, тоже тихо, заботясь, как и она, о спокойствии отца и матери.

Гильемета нетерпеливо тряхнула головой.

— В былое время, — заметила она, — мне не нужно было бы и спрашивать, ты сам бы мне сказал.

Он пожал плечами.

— Другие времена — другие люди! — сухо отрезал он.

Она топнула ногой. Он остался спокоен, делая усилие над собой, чтобы не рассердиться.

— Вспомни, — продолжал он более мягко, — что целых шесть лет я жил, как хотел, никогда ни перед кем не отчитываясь. Я побывал у черта на куличках! Сколько раз не знал я, как быть, и из-за каждой безделицы мне приходилось работать до седьмого пота… И ни души кругом, кого бы спросить совета. Теперь я разучился болтать. Зато привык ходить один и бродить ради прогулки, куда глаза глядят. Я уже не в силах как-нибудь это изменить. Не огорчайся, — ни ты, ни я не можем здесь ничего поделать.

Проговорив это, он хотел открыть дверь, но Гильемета снова задержала его.

— Послушай, — сказала она, — я и сама теперь не люблю болтать. После твоего отъезда я, так же, как и ты, отвыкла от этого. Но, не тратя много слов, разве не могли бы мы, как раньше, делиться своими тайнами и помогать друг другу советами… Не смейся! Как ни учен ты, а век живи — век учись, и не так-то ты уж ловок, чтобы не влипнуть когда-нибудь!

Насмешливо смерил он ее взглядом.

— Я тебя знаю! — сказал он. — Ты не прочь подраться, да руки вот у тебя коротки! Только уж ты мне поверь, я столько вынес ударов, что кожа у меня затвердела. Лучше ты меня не задевай!

— Ладно! — сказала она сквозь зубы, нахмурив брови.

Он все же открыл дверь и ушел. Молча смотрела она ему вслед, и на губах у нее блуждала нехорошая улыбка.

Дойдя до конца Дубильной улицы, Тома свернул налево, на улицу Вязов и затем, в конце улицы Решетки, являющейся продолжением улицы Вязов, повернул направо, в Известковый переулок. Если бы кто-нибудь последовал за ним его извилистым путем, то догадался бы, что Тома направляется, по обыкновению, гулять вдоль городских стен; и действительно, он вскоре их достиг, миновав улицу Старьевщиц и башню Богоматери. И начал бродить здесь, как всегда, большими шагами, резкими и порывистыми.

Городские стены Сен-Мало являются, как известно, великолепнейшей каменной постройкой; и круговая дорога, проходящая под защитой их парапетов, поспорит, как место для прогулок, с любым местом в мире. Достойна удивления высота, на которой стоишь, смотря на песчаные берега под самыми стенами и на море за этими берегами, раскинувшееся под небесами чудесным зеркалом, то голубым, то зеленым, то серым. На сей раз, пока Тома, поднявшись по лестнице башни Богоматери, приближался к Бидуане и Асьете, весь небосвод покрылся большими облаками самых разнообразных оттенков и очертаний, и отражение их в воде одело ее в переливчатый и волнистый шелк, цвет которого менялся от мышиного до черноватого оттенка. Однако же, как ни прекрасно было это зрелище, Тома не удостаивал его ни единым взглядом. Он шел, опустив голову, с омраченным челом, как бы мучаясь докучливыми мыслями. Так миновал он Бидуанскую башню, не обратив даже внимания на часового, который с пикой в руке охранял подземный ход в пороховой погреб…

Но, пройдя еще пятьдесят шагов и далеко еще не доходя до Асьеты, Тома вдруг остановился.

Он как раз поравнялся с очень узким тупиком, известным малуанцам под названием улицы Пляшущего Кота. Этот закоулок, столь же пустынный, как и узкий, примыкал к самой городской стене, так что крайний его дом, построенный на косогоре, одновременно сообщался большой дверью с улицей и маленькой — с защитным валом.

Тома, остановившись, пристально смотрел, повернувшись спиной к морю, на окна этого крайнего дома.

Очевидно, он нашел в нем то, что искал, так как вдруг, торопливо осмотревшись кругом, — чтобы убедиться, что никто за ним не следит, — сошел по открытой лестнице с круговой дороги, пересек вал и принялся стучать в дверь этого маленького дома.

IV

Сидя у окна и смотря на море, Хуана хранила молчание.

Жилище ее возвышалось на сажень над городской стеной. Облокотись на подоконник широко раскрытого окна, она созерцала волнистые облака и отражающее облака море.

И когда Тома вошел, она не повернула головы, хотя очень хорошо его слышала.

Он все же подошел к ней, затем, сняв шляпу и поклонившись, как принято в благородном обществе, взял не поданную ему руку и поцеловал ее, ибо Хуана приучила своего любовника к такой учтивости, в которой, впрочем, он все еще проявлял некоторую неуклюжесть.

— Прелесть моя, — сказал он затем очень нежно, — прелесть моя, как чувствуете вы себя нынче?

Не говоря ни слова, она равнодушно покачала головой.

— Разве вам плохо здесь? — спросил Тома, снова целуя ее руку, которую еще не выпускал из своей.

Не будучи, правда, очень роскошным, помещение являло много удобств, — хорошие кровати, глубокие кресла, большие шкафы, наполненные очень тонким полотном. Тут можно было заметить различные ценные раритеты, свидетельствовавшие о незаурядном богатстве, — шелковую обивку на стенах и множество серебра искусной работы. Но все было такое разрозненное, что сразу видна была случайность подбора. Рядом с гобеленом ткачей его величества виднелся плохонький плетеный стул, и подле изящного позолоченного кубка — простой глиняный кувшин.

По правде сказать, прекрасной Хуане эта неравномерная роскошь была, по-видимому, безразлична. Уподобляясь в этом своим соотечественницам-испанкам, которые всегда обращают большое внимание на свои наряды и охотно пренебрегают столом и хозяйством, она бродила по своим неубранным комнатам, заботясь лишь о том, чтобы быть великолепно разодетой, как полагается накрашенной и по моде напудренной. Тома, тот иногда удивлялся этим привычкам, столь отличным от всего того, что он постоянно наблюдал в Сен-Мало, и в особенности не мог освоиться с манерой своей возлюбленной сидеть сложа руки и ротозейничать, тогда как мать его и сестра постоянно заняты были какой-нибудь работой.

Подумав об этом, он сказал:

— Я боюсь, что вам скучно во время моих долгих отлучек.

Она снова покачала своей тщательно причесанной головой и совершенно безразличным тоном ответила:

— Я не скучаю. Но скажите, — в вашей стране никогда не бывает солнца?

— Как бы не так! — уверил Тома. — Вот наступает прекрасный месяц май, всегда как нельзя более солнечный. Имейте терпение, моя прелесть!

С тех пор как любовь их помирила, а затем тесно связала между собой, они перестали друг к другу обращаться на ты, как будто слово «ты» годилось им только для раздоров. И действительно, между двумя даже пламенными любовниками меньше настоящей близости, чем между двумя смертельными врагами.

Между тем Хуана отвечала, впервые проявляя некоторую живость в ответе:

— Терпения у меня достаточно. Разве не прошло уже больше трех недель с тех пор, как вы меня привели в эту тюрьму, и я, ради вашего удовольствия, ни днем, ни ночью не выхожу из нее? Однако же вы обещали мне, что этому будет положен конец, и при этом скорый конец! Помните ли вы, по крайней мере, об этом и принимаете ли необходимые меры для ускорения?

На что Тома, в большом смущении не решаясь дать определенный ответ, пустился в туманные объяснения и нежные речи. Но видя, что Хуана настаивает, он скоро перешел от слов к действиям. И действия его оказались настолько красноречивы, что страстная Хуана благодаря им забыла на некоторое время не только свое вынужденное уединение, но также и свои наряды и свою прическу, немало пострадавшие от пылкой страсти корсара, которой, впрочем, вполне вторило бурное самозабвение его любовницы.

Ну, конечно! Тома сначала пообещал, даже поклялся, что это новое заточение, которому он должен был подвергнуть свою прежнюю пленницу, долго не продлится… «Ровно столько лишь времени, уверял он, сколько понадобится для того, чтобы расположить малуанцев и малуанок к хорошему приему иностранки, которой без этой предосторожности грозила бы опасность быть плохо принятой…»

Тома, предупрежденный Луи Геноле, считался и раньше с этой опасностью, но только вернувшись в Сен-Мало и снова соприкоснувшись с людьми и обычаями родного города, начал он понимать в полной мере непреодолимость этого затруднения. Действительно, в каком качестве и под каким именем представить строгим мещанам чванного своей добродетелью города иностранку, которую все не преминут назвать наложницей, а то даже шлюхой и потаскухой? По правде говоря, Хуана и была-то всего-навсего военнопленной. Матросы и солдаты расправляются, как хотят, с такими созданиями, это позволительно. Но они никогда не решаются привозить их с собою в свои дома и города. И Тома не закрывал глаза на то, что было бы чистым безумием надеяться на прием его любовницы именно в качестве любовницы, любым обществом из тех, что имелись в городе, хотя все они, даже самые чванные, приняли бы его самого с великим почетом. Что же касается того, чтобы ввести в свою семью испанку, даже как законную жену, как супругу, то об этом нечего было и думать. Что же тогда делать?

Смущенный Тома не мог прийти ни к какому решению. И часто не без горечи оценивал он ничтожность того действительного могущества, которого на самом деле достигает человек вместе с достижением столь вожделенных земных благ: богатства, славы, знатности и, наконец, открыто явленного монаршего благоволения. Все это у него было, у него, Тома, сеньора де л’Аньеле, которого король Людовик XIV пожелал видеть собственными очами и поздравить из собственных уст в своем сен-жерменском королевском замке. А какая польза от всех этих почестей? Нельзя даже открыто взять, признать и сохранить у себя любовницу по собственному выбору, не заботясь о том, что об этом скажут!

— Целовать — не значит отвечать! Тома, миленький, оставьте теперь мою грудь и скажите-ка мне по совести: скоро вы намереваетесь вытащить меня отсюда?

Так, снова переходя в атаку, говорила Хуана, тщательно поправляя прическу перед своим зеркалом, привезенным из Венеции и весьма прекрасным.

Тома крякнул.

— Гм! — сказал он нерешительно. — По совести… разве я знаю? Прежде всего надо разыскать другое жилье, получше этого чердака. Мне хотелось бы вам подобрать, моя прелесть, совершенно новый и красиво выстроенный особняк и хорошо обставить его. После этого мы подумаем о прислуге, затем о выезде с кучерами и форейторами. Всему свое время. Над нами не каплет. Кик-ан-Груань не в один день выстроилась…

Так говорил он и при этом радовался столь удачному, столь ловко придуманному предлогу. Чем можно лучше успокоить женщину, как не пообещать ей то, что больше всего ценится женщинами: лошадей, кареты, золоченые ливреи и собственный дом? А золота хватит, чтобы сдержать обещание.

Но Хуана пожала плечами. Венецианское зеркало по-прежнему отражало ее бесстрастное лицо, а гребень и пуховка все также старательно продолжали свое дело среди эбеновой, грациозно изваянной прически.

Она презрительно фыркнула:

— Ищите, что вам угодно, я не возражаю. Но есть другие заботы, более неотложные. Есть у вас здесь церкви и священники?

У меня большая потребность в религии, так как душа моя, наверное, черна сейчас, как сажа… И сколько воскресных дней провела я здесь без обедни? Кроме того, у меня очень сильное желание стать на колени рядом с вами, любовь моя, во время литургии…

Тома, никогда не помышлявший об этом, невольно подскочил на месте.

Хоть он и сам был очень набожен, ему и в голову не приходило, что его милой может вдруг понадобиться пойти на исповедь. Он очень страстно ее любил, но несмотря на это, — или, как знать, быть может, именно поэтому, — видел в ней просто-напросто настоящую язычницу, предававшуюся странному идолопоклонству, вроде ее почитания некой Смуглянки, столько раз призывавшейся ею на помощь и столько раз проклинавшейся им… язычницу, да, — или хуже того: создание полудемоническое, настолько странно сладострастное, настолько пылкое в утехах любви, что христианин подвергал некоторой опасности свою душу, прикасаясь своим телом к этому пылу. Луи Геноле, человек на редкость благоразумный, — недаром много, много раз крестился при виде той, кого он про себя называл колдуньей. И вот этой колдунье, или полудемоническому созданию, вдруг понадобились обедни и священники, исповеди и причастия, — ни дать, ни взять, как какой святоше, стремящейся каждый праздничный день подойти к алтарю.

— Ну что же вы молчите? — спросила Хуана.

Он не знал, что ответить. Данный случай был не только чрезвычайно странный, но и чреватый последствиями. Куда же ее повести, эту, еще никому не известную иностранку? К какому священнику? В какую церковь? Очевидно, только не в собор, куда собираются к воскресной обедне все местные кумушки, заранее навострив языки. И не в маленькие часовни при монастырях, куда допускается лишь ограниченное число привилегированных прихожан… Куда же тогда?.. К крепостной обедне, которая для всех доступна, но на которой встречаются лишь гарнизонные солдаты, так как им запрещено показываться на других обеднях, потому что ревнивые малуанские горожане потребовали этого запрещения, чтобы избавить своих жен от волнующего блеска мундиров королевской армии?

— Ну? — нетерпеливо повторила Хуана. — О чем вы размечтались, разинув рот?

Он опять ничего не сумел ответить. Тут она вспылила.

— В чем дело? — крикнула она. — Или ты меня стыдишься? Или я слишком безобразна или слишком плохого рода, чтобы появляться рядом с подобным тебе мужичьем перед твоей Богородицей Больших Ворот или, лучше сказать, — с Большой дороги, Богородицей пиратов и разбойников? Пес ты эдакий! Заруби себе на носу: в следующее же воскресенье ты отведешь меня за руку в самую святую твою церковь, или же, клянусь памятью моего отца, которого ты убил, — предательски, — ты раскаешься!..

Между тем как раз в этот день, а было это в пятницу, кладбищенские ворота были открыты согласно распоряжению господина епископа, желавшего, чтобы раз в неделю, а именно в пятницу— день, освященный страстями Господними — благочестивым малуанцам было предоставлено право и возможность помолиться на могилах своих близких. Вот через эти-то открытые ворота и вошла женщина, держа за руку ребенка. Женщина эта была скромно одета, в дрогетовой юбке и черном вдовьем чепце. Ребенок, небольшого роста, но очень стройный, живой и крепкий, не смеялся, однако же, и не резвился, а смирно держался подле матери. Оба они, не теряя попусту времени, прошли среди старых и свежих могил, как люди, хорошо знающие дорогу, и, наконец, опустились на колени перед бедным, почти жалким деревянным крестом, на котором написано было имя: Винцент Кердонкюф.

Женщина была Анна-Мария Кердонкюф, сестра покойного, а ребенок — незаконный сын Тома Трюбле, рожденный этой Анной-Марией, незамужней матерью.

Месяцев через пять после смерти злополучного Винцента, месяцев через пять, значит, и после отъезда Тома, капитана «Горностая», бедная Анна-Мария, обреченная с тех пор на долгое одиночество, — или навсегда, — родила этого незаконного сына, в лето Господне 1673-е, во вторую пятницу Великого поста…

Всякая девушка, которая споткнется и сойдет с прямого пути честной женщины, всегда дорого платит за свою слабость или глупость. Но Анна-Мария в данном случае поплатилась, по крайней мере, за четверых и двадцать раз готова была умереть от множества оскорблений, жестокостей и даже грубых нападок, которые градом сыпались на нее со всех сторон. Как она все-таки спаслась и не умерла сразу же от голода и холода, как вскормила своего ребенка, воспитала и обучила его, — пожалуй, лучше, чем своих законных отпрысков разные мещане и знатные дамы, должным образом обвенчанные, гордящиеся этим, и мужьям своим, и очень часто даже, наставляющие рога, — Бог ее знает и только он один!

Конечно, все вначале отталкивали ее, оскорбляли и показывали на нее пальцем. Отец ее и мать, люди добродетельные, поспешили выбросить ее на улицу, как только проступок ее получил огласку. Она ютилась, где могла, и родила на улице — как бездомная кошка или собака — так как родильные приюты, разумеется, строятся не для потаскух! Даже при этом бедственном ее состоянии прохожие отворачивались от нее. И только две монахини монастыря Богоматери совершили милосердный поступок и соблаговолили присутствовать при ужасных родах этой зачумленной. Ребенка же из большого снисхождения окрестил священник, понятно, что без церковного звона и подарков. После этого уже никто больше не беспокоился ни о матери, ни о ребенке.

Несмотря на это, мать выжила, сын тоже. Эта Анна-Мария Кердонкюф чего-нибудь да стоила. У нее не было недостатка ни в энергии, ни в решимости, и, кто знает? — ей, может быть, не потребовалось бы особенно благоприятных условий для того, чтобы сделаться самой порядочной из порядочных женщин у домашнего очага супруга, который бы очень гордился, и вполне справедливо, такой супругой. Рок судил иначе! Но даже низведенная до состояния полного ничтожества, каким становится, не имеющая мужа роженица, прежняя подруга Тома Трюбле сумела честно зарабатывать свой хлеб насущный, несмотря даже на то, что весь город всячески изощрялся, чтобы сделать его горше полыни.

Прошло пять лет горького одиночества. У Анны-Марии Кердонкюф не осталось больше ни родных, ни близких, ни друзей. Родители отвергли ее, запретив ей даже носить их имя, считая, что она марает его, и заставив ее при помощи господ из Магистрата, которые издали даже по этому поводу специальное постановление, именоваться просто Анной-Марией. Теперь Анна-Мария не принадлежала, стало быть, ни к какой семье, и, естественно, что каждый старался держаться от нее подальше. С какой стати стали бы посторонние принимать в ней участие и спасать погибшую дочь от справедливого гнева уважаемого родителя?

Впрочем, никого не удивляла такая суровость со стороны отца. В противоположность Трюбле, простым рыбакам, которые мало-помалу разжились благодаря каперству, Кердонкюфы были из старинного рода горожан, состояние которых, когда-то гораздо более значительное, теперь оскудело. Но, как это свойственно людям, гордость и тщеславие этого рода, близкого к упадку, возрастали по мере ослабления его денежного могущества. Так что дурное поведение несчастной Анны-Марии словно каленым железом прижгло уже задетое и страдающее самолюбие всех Кердонкюфов, имевшихся в наличии в Сен-Мало.

Хуже всего было то, что эти самые Кердонкюфы свысока относились к Тома Трюбле, отпрыску рыбачьего рода, когда он вознамерился, как уже известно, чуть-чуть поухаживать за их невинной еще Анной-Марией. Ухаживание это не могло, конечно, остаться незамеченным для зорких глаз сплетниц… И вот Кердонкюфы начали кочевряжиться. Так что парень обиделся, и презрение это к нему со стороны родных его возлюбленной, без сомнения, укрепило его в намерении окончательно порвать с девушкой. Гильемета Трюбле, сначала подруга, а затем соперница и враг Анны-Марии, позлорадствовала этому разрыву, которому и сама всеми силами способствовала. И Кердонкюфы, со своей стороны, ему порадовались, хотя им и было досадно слышать, как те же сплетницы запели другую песню и стали болтать повсюду, что сам же парень Трюбле послал к черту Кердонкюфскую дочку… Впрочем, они делали вид, что не замечают этих сплетен, твердя всем и каждому, что никогда девушка, подобная их Анне-Марии, такой благородной крови и происхождения, не удостоила бы даже вниманием этого беспутного малого, это ничтожество, возымевшее наглость поднять глаза на столь недосягаемую для него высоту. На что они и нарвались, потому что когда обнаружилась беременность Анны-Марии, они уже не посмели столь открыто себе противоречить, им уже нельзя было обвинять Тома и нельзя было, значит, требовать и удовлетворения. Раз дочь их совершила ошибку, она перестала быть их дочерью. Впрочем, что касается Тома, то месть Кердонкюфов должна была немедленно поразить его иным образом: раз Винцент умер, то не ясно ли, что убийца — Тома?

Так судили Кердонкюфы. По счастью, господа из Магистрата решили иначе.

И как всегда случается со всяким, даже запутанным делом, и это дело в конце концов постепенно устроилось. Тома, завоевав славу и богатство за океаном, прослыл в конечном счете таким молодцом, что всякие клеветнические толки на его счет заглохли. Винцент, ставший прахом, был забыт. И только самые застарелые и скверные городские сплетницы продолжали еще прохаживаться насчет Анны-Марии, — одной только Анны-Марии, — которая, впрочем, никогда и не выходила из своей конуры, разве что на прогулку со своим малышом, которого она тем сильнее любила, чем больше он ей стоил слез, и который становился славным человечком, умным и хорошим.

Так что и само возвращение сеньора де л’Аньеле не внесло сюда никаких перемен.

Итак, стоя у могилы Винцента Кердонкюфа, Анна-Мария молилась с большим усердием и сокрушением. Одна лишь, пожалуй, во всем Сен-Мало, — за исключением Тома, — знала Анна-Мария, что брат ее, здесь покоившийся, умер именно из-за нее. Ибо некогда, в день смертельной схватки, Винцент, отправляясь на поиски Тома, объявил это своей сестре, гордо похваставшись даже, что быстро исправит совершенную ею ошибку и без промедления приведет к провинившейся сестре этого мужа, с которым она слишком рано «сочеталась». Увы! Дело обернулось не так…

Итак, Анна-Мария теперь молилась, как привыкла молиться каждую неделю, умоляя Господа нашего Иисуса Христа и его Пресвятую Матерь простить побежденного поединщика, умершего едва ли не в смертном грехе. И ребенок тоже молился, по-детски часто крестясь то правой, то левой ручонкой. Наконец наступила минута, когда ему нечего было уже сказать, так как он два раза подряд повторил от начала до конца все свои молитвы. Он замолчал. И мать его, заметив это, взяла его к себе, сложила его руки между своими ладонями и стала шептать ему на ухо молитву, которую она, очевидно, тут же придумывала и которую он послушно повторял.

И вот эта молитва:

«Милый маленький Иисусе, сжалься надо мной, который, как и ты, родился без папы. Пресвятая Дева Мария, заступись за меня и попроси Боженьку, чтобы он дал мне кормильца, как дал твоему сыночку. Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».

VI

— Так, стало быть, — сказал Луи Геноле с несколько смущенным видом, — брата моего Тома, значит, нет дома?

— Нет! — ответил Мало Трюбле, радушно протягивая посетителю руку. — Брат твой Тома вышел. Но он наверняка вернется к ужину. И если ты его здесь не подождешь, то сестра твоя Гильемета ни за что тебе этого не простит, потому что она умирает от желания с тобой поболтать. Оставайся, братец, и положи-ка сюда свою шляпу, а то ты так вертишь ею в руках, что, пожалуй, пообтреплешь ей поля. Оставайся, говорю тебе! И поужинаешь с нами, развеселишь нас всех, и старых и молодых… У матери там петух варится в котле… Ей-богу, сынок, оставайся! А не то я рассержусь!.. В самом деле, разве ты нам не родной?

Луи Геноле, столь сердечно понуждаемый, остался.

Немного бывало гостей в доме на Дубильной улице. Благоразумные Мало и Перрина, хоть и разбогатели теперь, не захотели ни в чем менять свою прежнюю жизнь, сойдясь оба в том, что они слишком стары, чтобы заводить что-нибудь новое, как бы ни было оно, — или как бы ни казалось, — так и хорошо. Тома пусть поступает по-своему и сколько ему угодно изображает буржуа или даже вельможу. Отец же его и мать, родившиеся рыбаком и рыбачкой, так рыбаком и рыбачкой и помрут. Тем не менее из поздно пришедшего к ним богатства они извлекли наиболее существенное, — больше удобств и покоя, больше разнообразия в еде, вино лучшего качества, более мягкие постели. Но ничего больше. И в особенности ничего такого, что клонилось бы скорее к удовольствию посторонних, чем к удовольствию хозяев дома. Ни Мало, ни Перрина нисколько не заботились о том, чтобы видеть у себя в гостях теперь, когда они обзавелись деньгами, эту шутовскую клику, которая именуется хорошим обществом, — породу людей, которые, понятно, никогда бы и не подумали зайти на Дубильную улицу, пока Мало и Перрина были бедняками.

Поэтому в доме у них бывали одни лишь истинные друзья, друзья прежнего времени. И для них дверь была всегда широко открыта. И Луи Геноле, которого все почитали славным братом Тома и таким же Трюбле в сердце своем, как если бы он им был по кровному родству, доставлял им всегда большую и искреннюю радость каждый раз, как ему случалось постучать в дверь их дома.

Оставшись с глазу на глаз, или вроде того, — так как старик задремал, как всегда, в своем кресле, поджидая время ужина, — Гильемета и Луи могли вволю наговориться.

— Итак, — проговорила Гильемета после долгих расспросов все об одном и том же, — итак, вы не знаете куда отправляется Тома и где он пропадает столько времени, уйдя от нас один и в меланхолии?

— Не знаю, — упрямо повторил Луи.

Кое о чем он догадывался, но и самая строгая правдивость не обязывала его говорить о том, в чем он не был вполне уверен. С другой стороны, ему было неприятно, даже и с добрыми намерениями, выдавать тайны Тома.

Подозревающая что-то Гильемета, продолжала настаивать:

— Неужели вам, своему помощнику, Брату Побережья, он ничего не рассказывает?

— Ничего! — сказал Луи. И на этот раз он проговорил это с горечью, не ускользнувшей от внимания Гильеметы и уверившей ее в том, что он не лжет. Она сама слишком хорошо понимала, что можно грустить и печалиться, видя, что тебя изгоняют, лишая ответной нежности, из сердца человека тобой любимого, не давая больше проникать в его тайны, на что, казалось, ты был вправе рассчитывать.

— В таком случае, — сказала она, — раз вы скоро будете с ним разговаривать, расспросите его хорошенько и узнайте у него всю правду. Честью вам клянусь, что все это меня очень беспокоит, и даю голову на отсечение, что в этой тайне кроется немало худого!

На что Луи Геноле только покачал головой, так как и сам он не меньше был убежден в этом, не без основания, а даже, увы, с гораздо большими основаниями: разве не достаточно было одного присутствия Хуаны в Сен-Мало, чтобы предвидеть наихудшие бедствия?

Впрочем, Геноле, более проницательный, чем брат его Тома, — чего нельзя было ставить ему в особую заслугу, так как нехороший божок, стрелок Купидон, умеет ослеплять всех своих рабов без исключения, — Геноле, стало быть, не стал дожидаться возвращения в Доброе Море, чтобы прийти в ужас от бесчисленных препятствий, которые должно было встретить дерзкое намерение Тома — привести на лоно добродетельного и непорочного малуанского города Бог знает где подобранную девку-колдунью, может быть, и язычницу и, наверное, веселого поведения. Это было дело не только невозможное, но просто невообразимое. Но Тома, как и раньше, не спрашивал его совета. Один, тайком от всех, — тайком от Геноле даже, — высадил он Хуану под Равелином и провел ее в Большие Ворота. Хоть и обиженный втайне этим очевидным недоверием, которое выказывал ему таким образом столь любимый его брат, Луи тем не менее рад был, что благодаря этому освободился от всякого участия во всей этой истории: Тома, если станет раскаиваться, должен будет винить лишь самого себя в неприятностях и разочарованиях, которые не преминут скоро градом на него посыпаться.

Между тем Гильемета снова заговорила:

— Прежде, — сказала она, — он ни за что бы не скрыл от меня даже малейшего пустяка, а также и худшей неприятности. И вы можете спросить у него самого, пришлось ли ему хоть раз жалеть об этом, может ли он вспомнить хоть один промах или сплетню с моей стороны. Вы и сами досконально теперь зная все, что его касается, можете это подтвердить. Проведали ли у нас в городе хоть что-нибудь о всех тех дерзких проделках, виновника которых так часто бывало тщетно разыскивали господа из Магистрата и даже само его высокопреосвященство? Известно ли было хоть что-нибудь о случае с Анной-Марией Кердонкюф, который, однако же, настолько беспокоил самого Тома, что он не захотел вернуться в прошлом году вместе с вами из Америки и предпочел послать вас вперед, чтобы посмотреть, что сталось с матерью, ребенком и покойным братом?

Она долго говорила, и все в этом духе. Но Луи Геноле, сделавшийся вдруг внимательным, поднял голову.

— Что такое? — спросил он, когда Гильемета замолчала. — Что это за мать с ребенком, о которых вы говорили по поводу Винцента Кердонкюфа?

Ибо он совершенно не представлял себе, что Тома был отцом малыша Анны-Марии. Действительно, в свое время на Тортуге Тома рассказал ему все про старую ссору, кроме истинной ее причины. И Луи, который никогда бы не скрыл в разговоре с кем бы то ни было и малейшей капли истины и не воображал даже, чтобы Тома мог быть иногда не так щепетилен.

Гильемета смотрела на него, разинув рот.

— Что такое? — спросила она, до того удивленная, что заподозрила его в притворстве. — О чем это вы спрашиваете, прикидываясь, будто ничего не знаете? Или вы думаете, что мне неизвестна вся эта история? Я ее узнала гораздо раньше вас.

Но Луи Геноле, еще более удивленный, чем она сама, только развел руками.

— Я вас совершенно не понимаю, — сказал он.

Она в изумлении провела рукой по лбу.

— Не может быть!.. Вы в самом деле не знаете?

— Не знаю чего? — спросил Геноле.

— Да того, о чем вы спрашиваете! Ну, словом, эта мать и этот ребенок… да вы смеетесь надо мной! Раз Тома отправил вас вперед прошлым летом, из предосторожности…

— Он послал меня за тем, — объяснил Геноле, — чтобы посмотреть, прошло ли раздражение Кердонкюфов по поводу того поединка, что был шесть лет назад. Тут не было и речи ни о какой матери и ни о каком ребенке.

— Но поединок-то! — воскликнула Гильемета. — Ведь на этот поединок его вызвал Винцент из-за своей сестры Анны-Марии, которая была в положении!

Изумленный Геноле отступил на два шага.

— В положении… — повторил он. — В положении… из-за Тома?

— А то как же! — молвила Гильемета. — Из-за кого же больше?

С минуту они оба молчали. Потом Гильемета потребовала от него дальнейших объяснений.

— Однако же, — начала она, — как все это произошло? Вы же, очевидно, слышали историю с Анной-Марией, как ее выгнали родные?

— Конечно! — ответил Луи. — Но чего я не знал, так это того, что ребенок принадлежит Тома.

— Ну да! — сказала Гильемета. — Если сам Тома вам ничего не сказал, то вы, конечно, ничего не могли узнать от других, так как тайна эта хорошо хранилась. По правде сказать, вы первый, кому я открыла ее, да и то только потому, что воображала, будто вам все известно…

— Но она? — перебил ее внезапно Геноле. — Она-то, Анна-Мария, разве она тоже соблюдает тайну? И почему, ради всех святых?

— Почем я знаю? — равнодушно ответила Гильемета. — По глупости, наверно… да из страха, что у нее возникнут новые неприятности из-за неосторожной болтовни или, как сказать… из любви… Тома в свое время утверждал, что она горячо любила его… Во всяком случае, как ни была она порочна и распутна, Тома никогда не сомневался в том, что ребенок его… Но стоит ли так беспокоиться об этом отродье!

Луи Геноле, встав, ухватился за шляпу, лежавшую на ларе.

— Луи! Вы что это делаете? — спросила Гильемета.

— Я иду, — сказал он, — навстречу Тома, чтобы поскорей его увидеть.

VII

— Таким образом, — произнес Луи Геноле сурово, — женщина терпела все эти шесть лет известные тебе страдания, и, несмотря на это, она не выдала твоей тайны и выкормила твоего сына. Разве не правду я говорю?

— Да, — согласился Тома, смотревший в землю.

— Ты думаешь, — продолжал Геноле, — много женщин было бы способно на это? И не находишь ли ты, что сестра покойного Винцента Кердонкюфа гораздо более достойна, чем любая из наших горожанок, войти под руку с тобой в наш собор и там под звон всех колоколов на колокольне и при торжественной службе на главном престоле стать законной супругой Тома Трюбле, сеньора де л’Аньеле?

— Совершенно верно, — снова согласился без малейшего колебания Тома.

— Тогда, — сказал Геноле, — отчего же ты не отправишься сейчас же просить ее руки?

— Оттого, что я не люблю ее, — сказал Тома.

Он поднял голову и смотрел на Луи Геноле, который, очень удивившись его ответу и плохо даже понимая его, ничего сначала не сказал, погрузившись в раздумье.

Парень этот, — Луи Геноле, — не во всем походил на других. Сын честных родителей, обладавших известным достатком, — отец его, кузнец с улицы Решетки, никогда не нуждался в работе и понимал толк в красивых железных поделках, — Луи с детства больше интересовался отцовскими наковальнями и молотками, чем кубарями, волчками и юлами мальчишек его возраста. Позже, когда ему исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет, и девочки стали обращать внимание на его приятную внешность, на цвет его лица, белый, как чистая бумага, и на черные, как свежие чернила, волосы, сам он не обращал внимания на их заигрывания. Набожный пламенной набожностью, чувствуя непомерный страх перед адом и дьяволом, убежденный, что даже невинная женщина может погубить больше христианских душ, чем двадцать лукавых демонов, отрок остерегался отроковиц. И в то время, как его сверстник Тома, — более равнодушный к делам веры и с более горячей кровью, — многим уже лазил под юбки, включая и Анну-Марию, Луи, начинавший увлекаться морским делом, проводил все свободное от молитв, исповедей и прочих благочестивых упражнений время на стоявших в гавани кораблях. Таким образом, юношеские их годы сильно разнились между собой. Так что, когда каждому из них было около двадцати двух лет, и кавалер Даникан завербовал их обоих на «Горностай», то Тома в это время был уже распутнее немецкого рейтара, тогда как Луи еще не потерял невинности.

Такими они пустились в море, — в лето Господне 1672-е, такими же и вернулись из плавания, — в лето Господне 1678-е. Поэтому Луи, оставшись, говоря без прикрас, таким же дурачком в искусстве любви, по-прежнему даже не понимал, что значит любить. И спросив Тома: «Отчего же ты не женишься на Анне-Марии?» и получив ответ: «Оттого, что не люблю ее», он так же не понял этого ответа, как если бы Тома ответил ему не на чистом французском языке, а на ломаном наречии ирокезов.

Тем не менее хорошенько потрудившись, хоть и тщетно, над тем, чтобы проникнуть в глубокий смысл этих таинственных слов: «Я ее не люблю», Луи Геноле снова перешел в наступление.

— Что ж такого? — сказал он с большой простотой. — Разве не приходится в нашей жизни делать каждый день много такого, чего делать не хочется и чего, значит, не любишь? Это твоя обязанность, как порядочного человека, — жениться на этой женщине.

— Возможно, — согласился Тома. — Но что же поделать, если я не люблю ее?

Луи вспомнил очень кстати про ходячее мнение, которое ему приходилось слышать и которое он и воспроизвел:

— Сначала женись на ней, а там и полюбишь ее.

— О! — воскликнул Тома, воздев обе руки к небу. — Что ты говоришь, брат мой Луи? Вспомни, что мы с Анной-Марией уже раньше были влюбленными. Между нами тогда царила любовь. Она исчезла и, следовательно, никогда уж не вернется вновь. Кроме того, я люблю другую женщину и так сильно, что если бы мать моего сына хоть на каплю заподозрила это, то она сама бы отказалась выйти за меня замуж и предпочла бы уж лучше умереть.

— О! — в свою очередь воскликнул Луи.

Он не слишком удивлен был тем, что за всем этим скрывалась Хуана. Похитить супруга у супруги, отца у сына, — это явно было колдовством, не хуже всякого другого. А что Хуана была колдунья, в этом не было никакого сомнения. Эта-то колдунья и навлекла на Тома какую-то порчу или нечто в этом роде. Луи поспешно прочитал про себя молитву. После чего, набравшись смелости, вскричал:

— О, брат мой Тома! Неужели же какая-то мавританка, заведомо проклятая, не дает тебе ныне послушаться голоса чести и подвергает, таким образом, великой опасности твою душу?

Но Тома снова уставился в землю и не ответил на это ни слова.

Они шли рядом, наугад, по пустынным улицам, следя лишь за тем, чтобы не подойти слишком рано к дому Трюбле, так как им бы пришлось в него войти, потому что час ужина давным-давно пробил, а они оба предпочитали исчерпать этот разговор, дабы никогда больше к нему не возвращаться.

Луи между тем снова принялся за мавританку:

— Брат мой Тома, ответь мне ради Бога, скажи, не был ли я всегда предан тебе душой и телом и не требовал ли ты у меня, иногда даже против моей воли, совета каждый раз, как надлежало дать серьезное сражение или предпринять крупное дело? Разве я неправду говорю? Если правда, то заклинаю тебя всем святым!.. Понимаешь ты, что значит для девицы хорошего рода, достойной всяческого уважения, быть вытолкнутой, выгнанной на все четыре стороны из родного дома, подвергаться оскорблениям каждого встречного, служить посмешищем на улице и мишенью, которую может закидать камнями любой шалопай, удравший из школы? Брат мой Тома, подумал ли ты о том, что твоего малыша, в то время, как мать его, славная женщина, пробовала его укачать, нередко будил трезвон кастрюль и котлов, которыми стучали друг о друга, как стучат ими обычно у дверей размалеванных потаскух? Что сделаешь ты, чтобы искупить все это зло? И неужели ты хочешь, чтобы сын твой, плоть от плоти твоей, остался незаконнорожденным и даже не знал, что он твой сын, — сын Тома-Ягненка?

— Это еще не самое худое, — сказал Тома, как бы думая вслух.

Он едва слушал, — он вспоминал клятву, данную им в свое время готовому испустить дух Винценту Кердонкюфу… Христом Равелина и Пресвятой Девой Больших Ворот поклялся он — Тома — жениться на Анне-Марии, если только Анна-Мария от него беременна. И оказывалось, что это именно так: ребенок от него, — он сам ни минуты в этом не сомневался… Если он на ней не женится, то что же скажет Винцент Кердонкюф из глубины своей могилы? И что скажет гневная Богоматерь, и что скажет Христос, страшный для клятвопреступников?

— Да… есть кое-что гораздо хуже! — повторил Тома, вздрагивая всем телом.

— Матерь Божия! — взмолился Луи Геноле, разинув рот. — Да что же еще хуже-то?

Но Тома счел излишним отвечать. Он размышлял. Не было ли какого-нибудь средства? Не являлись ли деньги таковыми, — всемогущим средством, пригодным для излечения от всяческих страданий?.. В конечном счете, дело Анны-Марии представлялось пустяком по сравнению с делом Хуаны… Но даже и трудности, связанные с положением Хуаны, могли бы, пожалуй, получить благоприятный исход, — благодаря деньгам, должным образом истраченным. И едва ли больше потребовалось бы для того, чтобы сделать из сестры Винцента уважаемую горожанку, а из незаконного сына — молодца, который стоил бы любого другого. Оставались, правда, Христос и его Пресвятая Мать… Смилостивятся ли они, — всемогущие, благодаря свечам, обедням, милостыни, покаянию и прочим подходящим проявлениям благочестия, — если всего этого будет в изобилии?..

— Увы, — проговорил Геноле, сильно опечаленный, — брат мой Тома, я вижу, что ты озабочен и сумрачен, но все еще не можешь принять правильное решение. Мыслимо ли, чтобы какая-нибудь баба… Ах! Верно, лукавый следил за нами в тот день, когда мы погнались за проклятым галионом, на котором была эта Хуана…

— Да ведь я люблю ее, — сказал Тома.

VIII

В это воскресенье, на которое как раз приходилась Троица, викарий, во время торжественной мессы взойдя после чтения евангелия на кафедру с намерением начать, как обычно, проповедь, должен был, наверное, воздать хвалу Господу за обилие верующих, которые теснились в соборе и обращали к проповеднику свои внимательные и набожные лица. Правда, малуанцы и малуанки, добрые христиане и верные своим обязанностям благочестия, стараются никогда не пропускать воскресную обедню. Но торжественная служба с пышным хором в сопровождении органа и запутанной проповедью длится нередко целых два часа. А многим хозяйкам два часа могут показаться очень долгим сроком по причине обеда, который приходится в воскресенье стряпать точно так же, как и в будни, поэтому они предпочитают слушать обедню без пения, шестичасовую, для прислуги, или проповедническую, в семь часов. Однако же в большие праздники еда охотно приносится в жертву религии. И викарий, порадовавшись тому, что лишний раз смог в этом убедиться, начал проповедовать чуть ли не перед всем городом.

Нечего и говорить, что Тома был тут же, рядом с отцом и матерью, Мало и Перриной, и сестрой своей Гильеметой подле него, а также с братом своим Бертраном и братом Бартелеми, так как оба они воротились из недавнего похода к берегам Анголы. Все члены этой семьи держались гордо и очень прямо, как и подобает почтенным людям, богатым и уважаемым, насчет которых даже самые злые языки не смеют прохаживаться. И немало важных горожан потеснилось и отошло, чтобы дать побольше места этим Трюбле, являвшимся отныне настоящими буржуа, из самой лучшей буржуазии. Тома, осмотревшись вокруг, узнал своего крестного отца Гильома Гамона, господина де ла Трамбле, а также Жана Готье, и брата его Ива, и потом еще Пьера Пикара, — всех богатых арматоров; неподалеку стоял кавалер Даникан, которого двадцать предприятий, увенчавшихся полным успехом, бесспорно сделали настоящим королем каперства и торговли, а за ним прятался Жюльен Граве, который, благодаря своей скаредности настолько же оскудел, на сколько возвеличился кавалер Даникан. Одним словом, тут находился буквально весь Сен-Мало; и, сказать по правде, викарий мог гордиться столь обширной и прекрасной аудиторией.

Но будучи поистине святым человеком, одному лишь Богу приписал он заслугу в этом и ему лишь вознес хвалу. Перекрестившись и прочтя краткую вступительную молитву, он начал свою проповедь, возгласив в качестве введения во весь голос, который у него был громоподобный, Божественную заповедь, к коей хотел он в этот день привлечь внимание своей паствы:

«Не приемли имени Господа твоего всуе…»

Те же, кто в эту самую минуту посмотрел бы случайно на Тома Трюбле, сеньора де л’Аньеле, мог бы заметить, как он внезапно вздрогнул, — очевидно, по причине холодного ветра, подувшего на него из-за какой-нибудь плохо прикрытой двери или разбитого оконного стекла…

Далеко от кафедры, далеко также и от именитых особ, граждан знатного рода и от степенных женщин, — их жен, сестер, дочерей и матерей, — скромное существо, одетое во все черное, со вдовьим чепцом на голове, старалось остаться незамеченным, как бы прячась в тени колонны. И рядом с этим существом, — с Анной-Марией, бывшей когда-то Кердонкюф, а теперь просто ничьей, — стоял, держась за ее юбку, незаконный ребенок, родившийся у нее от Тома; ребенок, не имевший отца и для которого его безропотная мать и не ждала никакого отца.

Между тем проповедник находился уже в разгаре своего поучения:

— Так-то вот, возлюбленные братья, — говорил он, — вам надлежит ясно усвоить эти важные понятия! Не только лживые клятвы запрещает и осуждает Божественная заповедь, не только эти слишком ужасные преступления, осуждаемые даже язычниками и которыми, я уверен, ни один настоящий малуанец не осквернит свою душу… Но также и всю мелкую божбу и богохульство, из которых малейшее сильнее отягчает христианскую совесть, чем пески Сийона отягчаются башнями Кик-ан-Груань и Женераль, обеими сразу! Помните это хорошенько, братья мои, помните об этом непрестанно: одно лишь имя Господне, произнесенное понапрасну, подвергает нас самым ужасным пыткам чистилища! И я не хочу здесь даже и вспоминать о неимоверно худшем, тяжком и смертном грехе: ибо всякий, кто умышленно призовет Спасителя нашего Иисуса, или его Пресвятую Матерь, или кого-либо из преславных святителей, обитающих в раю, в свидетельство ложного, тот, — дважды лжец, перед Богом и перед своим ближним, — сейчас же после смерти отправится кипеть в дьявольском котле сатаны, всегда полном до краев горящей серой, расплавленным свинцом и тысячью других страшных составов… Навечно, о мои братья! Представьте себе беспримерный ужас этой длительности, не имеющей конца, по сравнению с которой сотни тысяч столетий поистине не длиннее одной секунды! Братья, да будет вам таковое спасительное устрашение могущественным препятствием к совершению греха, тем клином, который бы не выпустил из уст ваших, но заткнул бы вам в горло каждое лживое или неосторожное слово, которое вы бы покусились произнести!..

Так проповедовал с великим умилением и убедительным красноречием викарий. И все напрягали слух, чтобы ничего не пропустить из его поучения, как вдруг непривычное волнение пронеслось среди стоявших около боковой двери, через которую входят верующие миряне, ибо главным входом пользуются лишь его высокопреосвященство господин епископ, а также и другие церковнослужители, как из епископского дома, так и из Орденского Капитула. Итак, толпа верующих, стоявшая до сих пор неподвижно и в молчании, зашевелилась и стала перешептываться, потому что, в противность доброму порядку и благочинию дома Божия и несмотря на то, что торжественная обедня началась уже не менее как три четверти часа тому назад, какая-то дерзкая женщина распахнула обе обитые кожей створки деревянной двери и, расталкивая окружающих, продвигалась в центр храма, столь же нахально, как если бы еще не пелось Intrabo ad altarem Die. Шум был достаточно сильный, а суматоха достаточно заметная для того, чтобы со всех сторон, движимые любопытством, лица повернулись к тому месту, откуда исходила эта непристойная сумятица. Тогда Тома, также повернувшись, подобно своим соседям и соседкам, задрожал всем телом с головы до ног и сделался белее савана, — он увидел Хуану.

Несмотря на ясно выраженное ею желание и на все те угрозы, которые она по сему случаю изрекала, Тома никогда и в голову бы не пришло повести свою любовницу «за руку» — как ей бы того хотелось — в «самую святую из малуанских церквей». Легкомысленно положившись на старое изречение, по которому у баб семь пятниц на неделе, он тщательно остерегался в течение всей недели опасных тем о набожности, исповедях и молитвах. Впрочем, и Хуана больше к ним не возвращалась. Так что Тома, когда суббота миновала, решил, что дешево отделался и может быть спокоен; Хуана, как он был в том совершенно уверен, забыла про свою мимолетную прихоть.

Хуана же ничего не забыла, так как она никогда ничего не забывала. Но, чрезвычайно оскорбленная нерешительностью своего возлюбленного и уверенная в глубине души, что он в действительности стыдится ее, она решила «вывести его на чистую воду», отправившись одна туда, куда он не побеспокоился ее свести, и присоединившись там к нему на виду у всех, что она и сделала…

И вот она была здесь, в самой середине этого собора, полного именитых малуанцев, которые все заметили ее и продолжали ее разглядывать, удивляясь этому незнакомому лицу, порицая это шумное вторжение, которым так досадно потревожилась служба… С высоты своей кафедры викарий, дважды прервав свою проповедь, бросал на непрошеную гостью сердитые взгляды. И он комкал и сокращал заключение своей речи, видя, что рассеянная аудитория уже не слушает своего пастыря с прежней набожной сосредоточенностью…

Стоявшая возле Тома Гильемета тоже посмотрела в ту сторону, — и все поняла. Ревность ее, всегда готовая вспыхнуть с первого взгляда, почуяла в этой странной девушке, — слишком стройной и слишком смуглой, со слишком красными губами и слишком блестящими глазами, — соперницу и врага, воровку, присвоившую себе расположение и доверие Тома, которая, без сомнения, заставляла его, встречаясь с ним Бог знает где, каждый день покидать на долгие часы родительский дом…

Побледнев от с трудом сдерживаемой ярости, Гильемета украдкой поглядела на брата. Тома, стиснув зубы и нахмурив брови, не отводил больше взгляда от алтаря. Но надо было плохо знать его, чтобы ошибиться при виде свирепого и упрямого выражения этого взгляда, в котором Гильемета, лучше, чем в раскрытой книге, читала смущение, гнев, неловкость и смертельный страх…

Между тем торжественная служба подходила к концу. Обратившись лицом к верующим, пастырь пропел Ite, missa est. Затем, перейдя, согласно обряду, от посланий к евангелию, он начал заключительное: In principio erat veibum… А Тома, озабоченно размышлявший, не усматривал никакой возможности избежать, выходя из собора среди своих родных, встречи с Хуаной. Что она сделает? Какой устроит ему скандал? Он не смел и представить себе этого…

Священник, спустившись со ступенек, запел теперь Domine, fac salvum regem… и все молящиеся ему подпевали, как надлежало верным подданным, преданным своему государю.

И один лишь Тома молчал, столь сильно озабоченный, что забыл, — поистине впервые, — помолиться Богу о благоденствии и славе короля Людовика XIV, которого он, Тома, горячо любил.

Наступила, наконец, эта страшная минута. По выходе из дома Господня Тома, — принужденному следовать вместе с Бертраном, Бартелеми и Гильеметой за медленно шагавшими Мало и Перриной, — ничего не оставалось, как спуститься по улице Блатрери и подойти к арке, которая служит выходом из церковной ограды. У самой же арки стояла Хуана в ожидании своего возлюбленного.

Место было выбрано на редкость удачно, — весь город толпился вокруг. Нигде не мог бы разразиться скандал крупнее и опаснее. Уже много любопытных остановилось около этой странной девушки, которой никто до того не видел и о которой никто ничего не знал, начать хоть с того, что она тут делает, торча, как тумба, на углу улицы и дожидаясь — одному Богу известно, чего…

Вскоре те и другие узнали, чего именно.

Трюбле подходил к арке. Хуана живо выступила вперед, одной рукой отстранила стоявшего у нее на дороге Бартелеми и схватила за руку Тома, сказав ему настолько громко, что все с одного конца улицы до другого все до единого слова было слышно:

— Не пойдем ли мы домой, моя радость?

Народ, который толпился на мостовой, болтая и зевая по сторонам, в ожидании очереди, чтобы пройти тесным сводчатым выходом, внезапно замолчал. И наступила полнейшая тишина. В ту же секунду не осталось ни одного малуанца, который бы не сообразил в точности, в чем дело, кто такая Хуана, какие отношения соединяют ее с Тома и какое бесчестие должно от этого пасть на всех носящих имя Трюбле, начиная с Мало и Перрины и кончая Гильеметой и ее братьями. Действительно, все они, сколько их тут было, стояли ошеломленные и подавленные, как люди, которых поразил гром небесный. Никто из них не произнес ни звука. Это придало дерзости Хуане, которая не выпускала руки Тома, воскликнуть:

— Ну, что же? Идете вы?

Тогда Тома Трюбле, который до сих пор не вымолвил ни слова, подобно отцу своему и матери, и так же, как и они, остолбенел и оставался недвижим, вдруг очнулся и сделался самим собою. Все было безнадежно потеряно: скандал был публичный и такого свойства, что его в будущем нельзя было никогда загладить. Оставалось, значит, только идти напролом, гордо подняв голову, как это делают флибустьеры и корсары, идя в бой один против тысячи. Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле, выпрямился во весь рост и окинул толпу огненным взглядом. Затем обратился к своей любовнице.

— Эй, — крикнул он, и голос его прозвучал сухо и повелительно, как звучал на мостике «Горностая» в часы сражения. — Эй, ты! Кто тебе разрешил сюда являться? И с каких это пор ты поступаешь по-своему, не слушаясь моих приказаний?

Хуана, смертельно побледнев, отступила на шаг и раскрыла рот для ответа. Но не успела она сказать хоть слово, как Гильемета, неистово возрадовавшись нахлобучке, которой подвергалась соперница, разразилась пронзительным смехом. И Тома мгновенно набросился и на нее.

— Ты, — приказал он, — молчать! Или береги задницу. И не вздумай трогать эту вот, если тебе дорога твоя шкура!

Выставив когти, лицом к лицу, обе девушки, казалось, готовы были броситься друг на друга. Толпа, жадная до скандалов и лакомая до потасовок, уплотнилась вокруг них. Перепуганная старая Перрина обеими руками удерживала свою Гильемету. Но Мало Трюбле, выйдя внезапно из своего первоначального оцепенения большим усилием воли вернув себе достоинство отца и главы семьи, увлек за собой свою супругу.

— Жена, — сказал он, — ступай прочь отсюда!

Он посмотрел на Тома, — на самого дорогого своего сына… и старое родительское сердце болезненно затрепетало. Однако же он не колебался. Он повторил:

— Прочь отсюда, жена! Наше место у себя дома. Уходи прочь! И всем своим детям я велю идти за нами.

И он выпрямился, произнося последнее слово.

— А те, кто не пойдет за мной, больше не дети мне!

Бертран и Бартелеми поспешно повиновались. Гильемета стиснула зубы, но повиновалась тоже.

И все пятеро пошли прочь, не поворачивая головы.

Один Тома остался неподвижен. Он смотрел на Хуану.

Народ вокруг, думая, что он ее сейчас бросит, начал смеяться и издеваться над ней, отпуская множество шуточек, согласно достойному обычаю людей, которые торопятся оскорбить и унизить всякую несчастную женщину, как только увидят ее без защиты. Однако же в этом случае люди эти плохо рассчитали, так как Хуана не была еще в их власти. Тома был здесь. И достаточно было этих шуток и издевательств, чтобы снова вернуть его своей любовнице, несмотря на решительное приказание старого Мало. Видя стремительную поддержку корсара, насмешники, как по волшебству, снова сделались серьезными. Тогда Тома и Хуана, взявшись за руки, вместе прошли под аркой и отправились в сторону, обратную той, в которую ушли Трюбле…

Но, очевидно, было уже предначертано, что в этот день Тома-Ягненок должен встретить на своем пути все наихудшие препятствия. В то время, как он сворачивал, миновав арку, влево, на улице Ленного Креста, чтобы кратчайшим путем достигнуть улицы Пляшущего Кота, — раз отныне у него не было другого жилья, кроме дома Хуаны, — кто-то снова преградил ему дорогу, и этот кто-то был не кто иной, как Луи Геноле, который, затерявшись в толпе, наблюдал за всей этой сценой и, сообразив, что Тома таким образом порывает со всеми своими родными, инстинктивно принял некое решение.

Подойдя к Тома, он сказал ему:

— Брат, взгляни!

И Тома, посмотрев, увидел позади Геноле женщину, одетую во все черное, и ребенка, державшегося за юбку этой женщины — Анну-Марию и незаконного своего сына.

Ни она, ни он ничего не говорили, и Геноле не прибавил ни слова к тем двум, что произнес. Тома между тем, видя их троих, молча умоляющих его, почувствовал, что в груди у него сжимается сердце.

Там удалялась семья, которая была его семьей и которая, быть может, больше уж ею не будет… Но разве здесь не находил он новой семьи, которая не меньше той ему принадлежала и которая могла, в конечном итоге, заменить один домашний очаг другим… и даже, почем знать, вместо одного счастья дать другое?

Но вдруг Хуана, своими тонкими пальцами, — искусными в утонченных ласках, такими, что могут сломать мужскую волю, подобно тому, как ураган ломает тростник, — слегка сжала руку своего возлюбленного, желая увлечь его поскорей за собой. И этого оказалось достаточно: Тома, сразу откинув все сомнения, грубо оттолкнул Луи Геноле и, не глядя больше ни на мать, ни на ребенка, молча теперь плакавших, пошел от них прочь…

IX

И вот для Тома Трюбле, сеньора де л’Аньеле, началась странная жизнь, которой, пожалуй, ни один малуанец не испытал до него. Начиная с этого дня, Тома Трюбле так же перестал быть Трюбле, как прежняя его милая, Анна-Мария Кердонкюф, за эти шесть лет перестала быть Кердонкюф. Открыто и отнюдь ни от кого не прячась, Тома поселился на улице Пляшущего Кота. И никто больше не видел, чтобы он когда-нибудь посещал дом на Дубильной улице; этого больше не случалось. Впрочем, он знал, что мог встретить там только плохой прием, так как старый Мало был такого нрава, что все бы мог простить своему сыну, только не публичный скандал и ослушание на виду у всех. К тому же он и выразил это очень определенно, когда, собираясь пройти под арку на базарную площадь, в ту самую минуту, когда произошел роковой скандал, приказал всем своим детям следовать за собой, добавив решительным голосом, что «те, кто не пойдет за ним, больше не дети ему…»

Итак, между ними образовался ров. И ров этот, отделявший Тома от его семьи, отделил его вскоре и от всего города. Тома, почти не будучи больше Трюбле, сделался почти ничем в Сен-Мало.

Конечно, с Тома дело обстояло иначе, чем с Анной-Марией. Как бы то ни было, сеньор де л’Аньеле оставался все же видной персоной. Уличные мальчишки не смели бегать за ним по пятам. И каждый встречный горожанин почитал всегда за честь низко ему поклониться. Но этим и ограничивалась учтивость. И не было ни одного добропорядочного мужчины или женщины, кто бы хоть раз постучал в двери того дома на улице Пляшущего Кота, где Тома и Хуана продолжали жить в ожидании собственного особняка, который теперь Тома на самом деле старался приобрести. Ибо он все еще надеялся, что в конце концов ему удастся с помощью роскоши победить предрассудки своих сородичей и зажить в свое удовольствие среди них назло сплетницам и снова занять свое положение среди буржуазии, а главное, заставить всех примириться с Хуаной…

Хуана же, вначале упоенная победой, одержанной ею почти без усилий над всем семейством и над всей, так сказать, родиной своего возлюбленного, скоро заметила, что выгод от этой победы не было, однако же, никаких. Что может быть, в самом деле, проще? Положение ее ничуть не изменилось от того, что теперь Тома жил на улице Пляшущего Кота, вместо того, чтобы приходить туда в гости, как он это делал раньше. Правда, она могла теперь свободно выходить из дому. Но мало удовольствия гулять по улицам, когда встречные выражают вам одно презрение и никогда не уступают вам дороги, не говоря уже о вещах похуже этого. Благодаря многочисленным неприятным приключениям Хуане быстро опротивели ее одинокие прогулки. Два раза, между прочим, она столкнулась неудачно, носом к носу, с Гильеметой. И Гильемета, как никогда терзаемая ревностью, не упустила удобного случая изругать на чем свет стоит свою ненавистную соперницу, — при общей поддержке всех находившихся рядом зевак. Еще бы немного, и обе эти ссоры перешли в потасовку. Хуана, не склонная к терпению и, пожалуй, более воинственная, чем Гильемета, наверное, даже бросилась бы на нее первая, если бы не эти зрители, обступившие их обеих, зрители сплошь враждебные по отношению к иностранке, которые не потерпели бы, чтобы кто-нибудь задирал их землячку. Хуана вполне отдавала себе в этом отчет, — шансы ее на победу будут невелики, если наступит когда-нибудь день настоящей стычки. А рано или поздно стычка эта должна была произойти; действительно, сестра Тома ненавидела теперь своего брата со всей силой былой любви и поклялась дать ему самые яростные и самые вероломные доказательства этой ненависти.

Так что Тома, хорошо и надлежаще осведомленный об этом, предпочитал не спускать глаз со своей милой и по возможности сопровождать ее на прогулках. Это обеспечивало Хуане защиту от возможных оскорблений; кроме того, она была неравнодушна к почету, окружавшему такого спутника — бесспорно, храбрейшего во всем городе. Несмотря на это, стоило влюбленным появиться вместе даже в самом многолюдном квартале, как перед ними таинственно пустели улицы. Конечно, ни один малуанец не решался выказать непочтительность к корсару, однако ни один малуанец не хотел также кланяться беспутной девке…

Так что Хуана вела жизнь как бы зачумленной, и притом в стране, климат которой и небо ничуть не могли ее очаровать, ничем не напоминали ей, хотя бы отдаленно, ослепительное солнце Севильи, а тем паче солнце ее Сиудад-Реаля, полного света и тепла.

Поэтому Хуана, вспоминая в мечтах своих оба эти ослепительных города, вспоминая вместе с ними юность свою и детство, не менее ослепительные и особенно казавшиеся таковыми в силу своей отдаленности, сравнивая теперешнее свое положение с прежним, несравненно лучшим, начала впадать в дурное расположение духа…

Увлеклась она корсаром среди первобытного величия приступа и победы, в захваченном редуте. Там явился ей Тома адмиралом и главнокомандующим, окруженный столь великой славой, что даже коронованные государи ей бы позавидовали. Столь же прельщенная, как и устрашенная, Хуана послушалась тогда, скорее, голоса честолюбия, чем любви, последовав за грозным человеком, только что убившим всех ее родных и готовым заменить единолично всех их в ее сердце. В первую минуту она подумала, что, сделавшись подругой такого короля, короля в силу храбрости и могущества, она всюду будет королевой. И вдруг она не только не достигла трона, но была низведена здесь в такие условия, что их бы отвергла самая захудалая мещанка! Тома, правда, внушал ей надежду на счастливую перемену, но она что-то не видела наступления этой перемены… и, во всяком случае, долго еще нельзя было ни на что надеяться… Долго… а терпение не относилось к числу добродетелей Хуаны!..

Итак, расположение духа ее быстро переменилось, и не без причины. И Тома, который вначале страдал, видя свою милую недовольной и несчастной, вскоре стал страдать из-за того, что она делала его несчастным. Обычное полное согласие, которое создавала между ними любовь, сменила с этого времени привычка к ссорам и раздорам. Они снова стали говорить друг другу ты, — и не из-за более пламенной любви… Не то, чтобы они перестали любить друг друга! По-прежнему деспотичная страсть, более сильная, чем все их раздражения, бросала их друг другу в объятия, и они дошли до того, что стали предаваться страстным ласкам во время самых яростных своих раздоров. Но любовь эта, яростная и сварливая, судорожная и порывистая, — если и оставалась все еще страстью и даже племенной страстью, — конечно, давно перестала сопровождаться нежностью.

X

Прошел апрель, потом май и июнь, блистательные и сияющие, потом и август, нестерпимая жара которых измучила весь город с его жителями — мужчинами, детьми, женщинами, вплоть до сторожевых псов у ворот и пристаней. Одна лишь Хуана не испытывала этой тягости в силу своего почти тропического происхождения. И даже в то время, когда все бретонские спины обливались потом и поджаривались на солнце, как индюшки на вертеле, подруга Тома, ставшая на время сговорчивей и миролюбиво настроенной, находила самое большое удовольствие в том, чтобы жить полураздетой, ненасытно отдаваясь, в сладострастной праздности, «жгучим ласкам полуденной луны», как у нас говорится.

Но затем явилась осень с обычною свитой дождей, туманов и холодов. При первом же граде, забарабанившем по стеклам их дома, Хуана снова насупилась вместе с небом, из голубого сделавшимся темно-сером. Тома же, во избежание слишком участившихся с ее стороны злобных выходок, стал нередко удирать из дому и гулять в одиночестве вдоль городских стен, как он это и раньше делал, — в те времена, когда Сен-Мало еще и не подозревал о существовании этой столь раздраженной Хуаны… Увы! Времена эти безвозвратно миновали…

И вот, как-то вечером, во второй половине октября, Тома, гуляя таким образом, встретил Луи Геноле, который точно так же прогуливался. Это было недалеко от башни Богоматери, на Низких Стенах, тянущихся вдоль куртины над побережьем Скорой Помощи; на этом побережье в песок зарыты разбойники, убийцы и иные тяжкие преступники, павшие от руки палача. Тома, рассеянно смотревший на это печальное и сыпучее кладбище, не заметил Луи, который, подойдя неожиданно, обхватил руками своего старого капитана и нежно обнял его; так как Луи, невзирая на все, что произошло и могло еще произойти, хоть и не одобрял Тома, все же продолжал горячо его любить.

Впрочем, они часто виделись, так как Луи Геноле, единственный из всех добропорядочных малуанцев, никогда не переставал, пренебрегая общественным мнением, посещать дом на улице Пляшущего Кота. И надо было почитать это большой с его стороны заслугой, так как Луи Геноле, если и не боялся нисколько осуждения своих сограждан, то до крайности страшился лукавого, его сует, творений и ухищрений. И он не сомневался, что, заходя в дом такого, более чем подозрительного создания, как Хуана, от которого так и зашибало нос серным запахом, встречая упомянутое создание вблизи, говоря с ним, как ему волей-неволей приходилось, он подвергает свою душу величайшей опасности. Но Луи, хотя и устрашенный этим безмерным риском, все же предпочитал ему подвергаться, — при поддержке и покровительстве всех святых рая, — и не обрекать своего брата Тома его участи, которую он, Геноле, почитал со дня на день все более пагубной, — в смысле благочестия.

И вот, Луи и Тома разговаривали, облокотившись один возле другого на парапет куртины и смотря на море и бегущие по нему барашки, а также на зимнее небо, по которому проносились серые облака.

— Большие холода теперь уже не замедлят наступить, — сказал Геноле, говоря сначала о погоде, как принято для того, чтобы начать разговор.

— Да, — ответил Тома, испуская при этом глубочайший вздох, — и пойми, — продолжал он как бы в пояснение своего вздоха, — хорошенько, брат мой Луи, пойми, что в такие вот печальные и мрачные вечера я начинаю горько жалеть о наших блестящих днях былого времени и об этом тропическом солнце Антилл, которое постоянно украшало кровавым пламенем все небо и все море, в час своего заката…

Луи Геноле согласно кивнул в знак того, что прекрасно помнит это. Но ничего не ответил. Так что Тома пришлось одному говорить, что он и сделал после некоторого раздумья.

— Ну да! — начал он снова, как бы отвечая собственным мыслям. — Легко понять, что она не может привыкнуть к нашему суровому климату, столь отличному от родного ей и куда более неприятному…

Он не называл Хуаны, но Луи Геноле прекрасно понимал, кого он имеет в виду. Все же он остался нем, как прежде. И тогда Тома тоже замолчал и подпер лицо рукой, как будто собирался сказать что-то важное и не знал хорошенько, с чего начать.

— Наконец, однако же, рано или поздно, — сказал он вдруг с какой-то решимостью в голосе, — мне все же придется вернуться туда или поехать еще куда-нибудь. Так как, мне думается, не дело парню из Сен-Мало, не достигшему еще третьего десятка, прозябать всю свою жизнь в четырех стенах своего дома, будь даже этот дом велик и богат!

Вздрогнув, Луи Геноле облокотился на парапет и посмотрел в лицо Тома.

— Так ты, значит, снова хочешь пуститься в каперство? — спросил он его дрогнувшим голосом.

— Да! — отвечал Тома совсем тихо.

Он, действительно, хотел этого. Иначе говоря, Хуана, которой надоело подвергаться презрению малуанских мещанок, которой надоело также терпеть суровое бретонское небо, действительно хотела сразу от всего освободиться, возможно скорее покинув страну, которую она теперь ненавидела всей душой.

Ну а чего Хуана хотела, того же хотел и Тома. Чего бы ему еще желать?

К тому же, чего иного и желал он сам для себя, как не увидеть снова на устах своей милой эту алую улыбку, с которой собственная его жизнь была как бы связана, улыбку сейчас погасшую, увядшую и которая, казалось, могла снова расцвести лишь под жгучими лучами южного солнца. Сладострастного солнца, которое одно лишь способно взрастить и другие столь же пламенные цветы, — земной цветок андалузского граната и морской цветок океанского коралла…

— Здесь жить, — продолжал Тома, говоря с полной откровенностью, — я больше не могу! О, брат мой Луи! Вспомни наши добрые походы былого времени, вспомни эти славные годы боев и добычи, вспомни нашу тогдашнюю свободу, столь великую, что даже сам король на своем троне со скипетром в руке и в половину не так свободен, как мы были тогда! Разве это неправда, скажи? Разве не были мы между небом и водою, вне всяких законов и правил и подчинены лишь собственной воле? Или, правильнее говоря: господа всему, после Бога?.. Еще бы! Те, кто раз отведал этой вольной жизни, те уже не могут довольствоваться той жалкой жизнью, какую ведет обыватель в стенах мирного города.

Луи Геноле покачал головой. Многое можно было на это возразить. Но к чему? Тома был из тех неболтливых людей, которые говорят лишь решившись и даже твердо решившись действовать. В данном случае даже самые лучшие доказательства спасовали бы перед его решимостью…

И Луи Геноле, не тратя лишних слов, спросил:

— Раз ты отправляешься, то как ты отправишься?

Объяснение длилось долго. Тома, открывшись в самом главном, почувствовал душевное облегчение. И он предпочел ничего не замалчивать в своем проекте, ценя советы Геноле. Итак, он изложил ему во всех подробностях, каким образом кавалер Даникан, застигнутый врасплох мирным договором, подписанным пять недель тому назад королем и почти всеми его врагами, оказался в настоящее время обладателем шести легких фрегатов, разоруженных в Добром Море и которых он больше не мог использовать. Поэтому он хотел, если это возможно, продать их, хотя бы с убытком. Среди них находился и «Горностай». Тома подумывал о его покупке, совершенно уверенный в том, что кавалер ему, Тома, уступит его задарма, так как Готье Даникан был на редкость порядочный человек и всегда готов был сделать одолжение тем, кто в свое время хорошо ему послужил.

— Пусть будет так! — согласился Луи Геноле, оставаясь все же озабоченным, так как его мучило одно сомнение. Впрочем, он долее не мог сдерживаться:

— После того как теперь заключен мир с англичанами, голландцами, а также и с испанцами, что же ты будешь делать со своим фрегатом, если уж сам кавалер, несмотря на всю свою смелость, не решается с ним ничего другого сделать, как продать его по цене старого дерева? Не забудь, Тома, что теперь адмирал не даст тебе никакого каперского свидетельства.

— Ба! — молвил Тома, беззаботно смеясь, — конечно, король остается королем, но и Флибуста остается Флибустой. Что же ты думаешь, что наши старые приятели, Братья Побережья, — Краснобородый и его девка Рэкэм, так же, как и все остальные: уроженец из Дьеппа, венецианец, флибустьер с Олерона, — тоже подписали мир с кастильскими обезьянами? Не беспокойся, Луи! Оставь свои заботы и не отчаивайся. То, в чем нам откажет адмирал, то всегда как-нибудь сумеет нам разрешить господин д’Ожерон, хотя бы и от имени португальского короля!

На что Луи не нашелся что возразить. Действительно, разве не обстояло дело именно так семь лет тому назад? К тому же была ли хоть маленькая вероятность тому, чтобы в Нимвегене, где только что подписан был мирный договор, послы его величества, занятые таким большим числом ведущих между собой войну королевств и провинций, хотя бы вспомнили, что где-то на свете существует некая Тортуга?

Тома радостно продолжал:

— И представляешь ты себе, брат мой Луи, как мы снова теперь бросим якорь на рейде этой незабвенной Тортуги и нанесем весьма церемонно визит губернатору, уже не в качестве ничтожных капитанов на посылках у арматора и поставщика, как раньше, но как настоящие начальники и вельможи, которые сами себе и поставщики, и арматоры, и могут, наконец, равняться с теми прославленными флибустьерами, которые никому не подчиняются, даже самому королю!

На этом Тома закончил. И Луи, молчаливый и меланхоличный, подумал, что бесполезно было бы что-нибудь на это возражать и что, действительно, это заранее предрешенное дело.

Они снова стали прогуливаться, идя под руку куда глаза глядят. Наступало ночное время, но ветер не стихал. Соленые брызги больших волн перелетали через отлогий берег и мелким дождем падали даже на куртину. Луи, повернувшись лицом к морю, принялся дышать полной грудью, как бы желая наполнить свои легкие чистым дыханием этого целебного и бодрящего бретонского моря, которое больше даже, чем земля, было его подлинной и обожаемой родиной…

При сгущающейся темноте они, сами того не замечая, возвратились к башне Богоматери, где им надлежало покинуть городской вал и спуститься в город по ступенькам, выбитым в граните стены. Дойдя до этих ступеней, они остановились, чтобы бросить взгляд на благородный вид двух островков — Большого Бея и Малого Бея цвета водорослей и тумана — которые опоясало двойным кольцом белоснежной пены.

Луи, выпустив тут руку Тома, простер руки к горизонту.

— О, брат мой Тома! — воскликнул он, и голос его, обычно столь спокойный и сдержанный, дрожал и трепетал, подобно голосу влюбленной женщины. — О, брат мой Тома! Когда ты взглянешь в последний раз на все это, на родное наше, бретонское… что мне кажется красивее и отраднее, на мой бретонский вкус, чем всякие американские Тортуги, несмотря на их лазурные небеса и их огненное солнце… когда ты на все это взглянешь, взглянешь в последний раз, разве не разорвется твое сердце, переполнив грудь твою, и разве не утонут твои глаза в потоке слишком горьких слез?

Тома, внезапно вздрогнув, вытер себе рукой лоб, который вдруг увлажнился, покрывшись мелкими каплями холодного пота, и вслед за этим решительно произнес:

— Разве не покажется нам все это гораздо красивее и милее, когда мы снова сюда вернемся как настоящие и славные вельможи, столь богатые, столь могущественные и столь благородные, что каждый, волей-неволей, согнет перед нами спину и, встретив нас, опустится на колени?

Он снова взял под руку Геноле и, прижимая его к себе, властно и в то же время в какой-то тоске, сказал:

— Брат Луи, ты ведь знаешь, что ныне все мои близкие по плоти и крови, все мои родственники и свойственники, одним словом, все те, которых, однако же, я сделал тем, что они теперь есть: знатными, почитаемыми, уважаемыми и почтительно всеми встречаемыми… ты ведь знаешь, что ныне все они, сколько их ни есть, плюют на меня и отталкивают меня! Брат Луи, ты, который меня никогда не покидал в течение шести суровых лет войны и каперства… ты, который всегда бывал рядом со мной и своим телом старался меня защитить каждый раз, когда нас поливало частым дождем свинца и железа… ты, который и теперь, один во всем моем родном городе, не отталкиваешь и не плюешь на меня, но, напротив, еще нежнее меня любишь и еще с большей бдительностью и теплой любовью стараешься меня уберечь… так знай же, брат Луи, что отныне ты, ты один мне и отец, и мать, и брат, и сестра! И что мне не надо других родных, кроме тебя, тебя одного, Луи Геноле, моего помощника, моего матроса и настоящего моего брата и Брата Побережья!

Порывисто он сжал его в своих объятиях.

— О, брат мой, брат Луи! Я снова ухожу в море, чтобы сызнова пуститься вдаль и таким образом удалиться от злых людей и удалить от них мою любимую подругу. Брат Луи, брат мой, отпустишь ли ты меня одного туда, куда я отправляюсь?

Луи Геноле вздохнул; ибо с высоты этой куртины Богоматери, на которой они находились, он мог заметить, встав на цыпочки, поверх Пласитров и Известкового переулка, кровлю своего собственного родного дома, расположенного, как известно, на улице Решетки. И дом этот был очень дорог его сердцу, сердцу покорного сына и благочестивого малуанца. Тем не менее он и двух секунд не медлил с ответом. И когда Тома повторил:

— Луи, брат мой Луи, отпустишь ли ты меня одного?

Геноле, в свою очередь, ответил ему нежным объятием.

— Увы! — сказал он. — Ты же знаешь, что нет! Могу ли я?

Теперь между ними все было сказано. И никогда больше они не возвращались к этому. Верно, написано было на какой-то странице в большой Божьей книге, что Луи Геноле в течение всей своей жизни и даже при самой своей кончине не покинет своего капитана, и что Тома-Ягненок, снова отправляясь к далеким островам ради неведомых приключений и набегов, снова возьмет и сохранит Луи Геноле своим помощником, матросом, братом и Братом Побережья, — доколе Бог соизволит продлить тому и другому жизнь…

XI

И вот Луи Геноле, помощник, подобно тому, как он это уже не раз делал и раньше, стал подготавливать все необходимое для предстоящего похода «Горностая». И хотя он не забыл ни одной мелочи, а главное, постарался набрать команду из прошедших огонь и воду молодцов, не знающих страха любителей приключений, тем не менее он ухитрился сделать это так незаметно, что никто в городе вначале и не подозревал этого. В этом был свой очевидный плюс: так как вооружение корсарского фрегата в мирное время не могло не раздражать господ из Адмиралтейства; всяких же объяснений с упомянутыми господами надлежало избегать вплоть до того дня, когда бумаги «Горностая», оформленные любезной рачительностью славного господина д’Оже-рона, не доставили бы Тома и его команде право расхаживать по всем морям, имея в качестве груза двадцать восемнадцатифунтовых пушек, а вместо отборного провианта полную констапельскую здоровенных ядер новой отливки и порядочный запас огромных бочек с порохом…

Так что ни один малуанец не знал о том, что Тома-Ягненок принял решение снова пуститься в море. Одна лишь Хуана узнала об этом из собственных уст корсара, но можно было не опасаться, что она разгласит эту тайну. Геноле же ни слова не сказал даже своему отцу и матери, хотя это ему было нелегко, так как он был таким нежным и ласковым сыном, каких теперь, в наш развращенный век, уже не встретишь. Законтрактованным же матросам было поставлено условие не болтать под угрозой нарушения контракта. Так что если они и шептались, то с глазу на глаз и только при закрытых дверях в кабаке. Таким образом, тайна оттуда не вышла и осталась погребена в чашах, кружках, стаканах и бокалах. Горожане, дворяне и именитые лица ни о чем не были осведомлены, и семья Трюбле не больше других.

Таким образом, старик Мало и супруга его Перрина, совершенно не подозревая, что их парнишка, — которого они продолжали втайне любить, так же, как отец и мать блудного сына, — по евангельскому слову, — не переставали любить его, пока он путешествовал вдали от них, — их Тома точно так же находился накануне путешествия и должен расстаться с ними, не сказали ни одного родительского слова, чтобы задержать его, и спокойно оставались у себя дома, оба убежденные в том, что рано или поздно сыну надоест его поганая девка, и он, прогнав ее, вернется просить у них прощения, которое они охотно ему дадут. Они успокаивали себя таким образом, а впоследствии горько сожалели, что были недостаточно проницательны и недостаточно также снисходительны. Ибо Тома, страдавший, как известно, от своего отчуждения, от враждебности, которую выказывал ему весь город, был в таком состоянии, что малейшее проявление нежности со стороны родных, наверное, удержало бы его на берегу и привязало к отчей земле, дорогой все же его малуанскому сердцу. Но этого проявления нежности он так и не увидел…

Между тем Гильемета, неустанно следившая за своим братом и мавританской потаскухой, — как она с ласковой фамильярностью называла Хуану, — что-то учуяла. Служанки, которых она подкупала своими старыми лентами, платками, косынками и разными тряпками, донесли ей, что Тома купил «Горностай» у кавалера Даникана и что Луи Геноле его вооружает. Девки эти узнали все от своих любовников, либо матросов, либо служащих у поставщика, либо писцов у нотариуса, который выправлял договоры. Так что Гильемета, не сомневаясь в том, что новости эти, следуя одна за другой, предвещают немедленный отъезд корсара, могла бы, в свою очередь, предупредить об этом своих родных. И, пожалуй, она бы так и сделала, несмотря на то, что все еще сердилась на Тома, если бы, проходя однажды по Базарной улице, не восхитилась прекрасной гранитной постройкой, к крыше которой каменщики только что подвязали три цветущие ветки золотохвороста, в знак окончания ее. Порасспросив каменщиков, она чуть не задохнулась от ярости, узнав, что постройка эта, — роскошнейший особняк, — как раз позавчера передана новому владельцу и что покупателем и теперешним ее хозяином является не кто иной, как господин де л’Аньеле собственной персоной, который уплатил за этот дом ровным счетом четыре тысячи экю, — сумму, поразившую ротозеев, — так велика она была.

«Так значит, — тотчас же подумала исступленная ревнивица, так значит, эта шлюха чуть не негритянской породы скоро станет жить во дворце! А мне надо будет смотреть, как она из себя корчит принцессу, тогда как ее любовник, глупый рогатый Тома, по-прежнему будет досыта издеваться надо мной! Пусть лучше он завтра же уезжает на своем проклятом фрегате, увозя с собой мавританскую потаскуху, и пусть отправляется подальше, чтобы мне никогда не слышать больше ни про него, ни про нее!»

И так говоря, она тотчас же дала обет, посулив Богоматери Скоропомощнице поставить свечу белого воска в шестнадцать фунтов весом, при том условии, что Тома и Хуане не позволено будет во всю жизнь ступить ногой в роскошное жилище на Базарной улице.

Вследствие этого Гильемета решила никого не предупреждать о предполагаемом путешествии Тома из боязни, чтобы ему не воспрепятствовали. И, таким образом, Мало Трюбле с Перриной, и сыновья их Бертран и Бартелеми, и сын их Жан, только что вернувшийся из индийской кампании, — все до последней минуты оставались в неведении о близкой разлуке с сыном своим и братом. Благодаря этому ничего такого не произошло, что могло бы произойти для предотвращения этой разлуки или, по крайней мере, для того, чтобы смягчить ее и сделать не такой горькой…

Наконец приблизился назначенный день. Оставалось не больше недели. Луи Геноле проводил все дни на фрегате, чтобы лучше удостовериться в том, что все в полном порядке. Тома решил сняться с якоря в день святой Варвары, покровительницы бомбардиров и прочего народа, имеющего дело с порохом. Этот день, то есть 4 декабря, приходился в этом 1678 году на воскресенье.

Девять же дней тому назад, в пятницу 25 ноября, Тома, пожелавший сам осмотреть своего «Горностая» сверху донизу, возвращался после этого в город в сопровождении Луи Геноле. Выйдя на берег у Старой Набережной, они, стало быть, направлялись к воротам Ленного Креста и неторопливо шли вдоль вала. Тома, беседуя, рассказывал Луи последнюю выходку Гильеметы: проследив тайком за возвращавшейся домой Хуаной, она вылила ей на голову полную лоханку грязной воды, загубив шелк ее платья.

Луи Геноле молча качал головой и смотрел в землю. Тома, в заключение, рассек воздух рукой, как будто фехтуя шпагой.

— Впрочем, — сказал он, — наплевать! Эта проклятая Гильемета мне теперь ни по чем, и ее ярость, смешная и преувеличенная, не может меня трогать, раз я не хочу больше, как говорил тебе, быть Трюбле, и отныне буду просто Ягненком. Я отвергаю тех, кто отверг меня. И если ты меня любишь, то никогда больше не говори мне о них ничего.

Они подходили к воротам. Луи Геноле вдруг остановился и посмотрел на Тома:

— И о других тоже? — спросил он серьезным и почти умоляющим голосом. — И о других не должен я тебе ничего говорить?.. О женщине в черном платье и о ее ребенке, который ведь и твой ребенок?

В глаза Тома, цвета изменчивой воды, внедрял он мольбу собственных глаз, цвета темной и неподвижной ночи.

Но Тома, ничуть не колеблясь, в свою очередь решительно взглянул на него и положил затем обе руки к нему на плечи.

— Упаси меня Боже, — сказал он, — платить кому бы то ни было злом за добро и смешивать в одну зловредную породу и добрых, и злых! Я принял решение относительно Анны-Марии и ее сына, и ты можешь его узнать: этот особняк, который я рассчитывал купить для себя лично и для моей подруги на одной из новых улиц города, я действительно купил и занялся теперь тем, чтобы хорошенько снабдить его хорошей и красивой обстановкой, хорошей и красивой посудой в шкафах, хорошим и красивым бельем на кроватях. Как только все будет готово, сейчас же совершу законным образом и дарственную запись на все это на имя своего сына, а также и его матери; она будет пользоваться пожизненным владением, он же получит его в окончательную собственность. Бумаги будут выправлены у нотариуса не позже завтрашнего дня. Сходи посмотреть эту «лачугу». Она совсем рядом с твоим домом, на Базарной улице, и ты можешь убедиться, что она весьма привлекательна. Отныне Анна-Мария будет в ней жить, имея достаточно денег, чтобы оплачивать все свои желания, всего иметь вволю, и сделается со своим сыном людьми с достатком. Пусть подохнет от зависти весь город, начиная с противной злюки Гильеметы!

Он снял руки с плеч Луи, отошел на три шага и, отвернувшись, докончил про себя, — втихомолку, не раскрывая рта, не шевеля губами и языком:

— И главное, пусть Равелинский Христос и Богоматерь Больших Ворот, которых я так неосмотрительно призвал в свидетели над телом умирающего Винцента Кердонкюфа, снимут с меня грех клятвопреступления!

Луи Геноле между тем от удовольствия и волнения расплакался вовсю. Затем, поразмыслив, сказал:

— Ах! Ты очень щедр и люб мне этим… Но хочешь — верь мне, хочешь — нет, а несмотря на всю твою щедрость, незамужняя мать предпочла бы вместо этого богатства отца для своего сына и мужа для себя…

Но Тома, вздрогнув, словно его задели за больное место, жестом остановил его. Затем бессильно опустил руки.

— Я не люблю ее! — повторил он еще раз неоднократно говорившиеся слова. И он походил на человека, удрученного, раздавленного непосильной ношей…

Они миновали ворота и ступили на уличную мостовую. Их поливал частый холодный бретонский дождь. Тяжело ступавший Тома скользил на размягченной уже почве; несколько раз Луи пришлось его даже поддерживать.

Когда они подошли к углу улицы Трех Королей, какая-то нищая, до ужаса старая и худая, протянула им свои скрюченные пальцы и попросила милостыни во имя великомученицы Екатерины, святой того дня. Тома, щедрый как всегда, бросил ей монету в шесть ливров. Тогда нищая, как бы ослепленная солнцем, согнулась в своих отрепьях для поклона так стремительно, что лбом ударилась в грязь, и поспешно схватила корсара за край его плаща.

— Бог в помощь вам, мой добрый господин! — кричала она, словно блеющая коза, — Бог в помощь вам! Пусть вернет он вам сторицей ваше щедрое подаяние! Конечно, Бог в помощь вам! Все-таки дайте вашу руку старой Марии Шенпердю, чтобы она попробовала вам погадать и предохранить вас, сколько можно, от скверных акул, врагов ваших… Ну, дайте же вашу руку, чтобы добрая старуха Мария прочитала по ней вашу судьбу от начала до конца: хорошее и дурное, дни и ночи, гогу и магогу, — как меня обучили этому египтяне.

Удивленный, встревоженный даже, Тома остановился.

— Египтяне? — переспросил он.

— Ну да, египтяне! — отвечала старуха, — египтяне, цыгане и сарацины, злые и нехорошие племена, укравшие меня у родителей, когда я была еще слабым ребенком. Но Пресвятая Дева Мария защитила меня, потому что я молилась ей, как только умела, а она моя заступница. И проклятые нехристи, державшие меня в плену, все перемерли, кто на виселице, кто на костре, а я — вот она, добрый мой господин!

Не колеблясь больше, Тома дал ей левую руку.

— Смотри на здоровье! — сказал он.

Упоминание Божьей Матери достаточно успокоило его сомнения насчет возможной греховности таких языческих действий. Геноле, напротив, враждебно относившийся ко всякому колдовству, поспешно отступил под самый навес соседнего дома и бросал на гадалку подозрительные взгляды.

— О! — воскликнула та, рассматривая вблизи широкую ладонь корсара, — вот уж подлинно знатная рука, добрый мой господин!

Она ее трогала концами своих пальцев, иссохших, как у старого трупа, поворачивая ее во всех направлениях и под всеми углами зрения.

— Я тут вижу много сражений, много побед и много славы, а также много золота и серебра… О! Возможно ли иметь такое счастье и преуспевать чуть ли не во всех предприятиях?.. А! Впрочем… позвольте… вам надо остерегаться брюнета… иностранца, падкого до разврата… вам надо беречься этого человека и беречь от него и свою хозяйку…

Тома размышлял, нахмурив брови.

— Иностранца? — спросил он.

— Ну да! — молвила старуха, — пройдоху, египтянина, цыгана, сарацина, кто его знает! И все же красивого малого, без сомнения… Берегитесь же его, это необходимо… Это здесь написано очень ясно…

— Дальше!

— Дальше… погодите-ка… Дальше… Эх, что же это мне мешает видеть ясно дальше?

Она вдруг выпустила руку, отскочила от Тома на небольшое расстояние и подняла на него внезапно встревоженный взгляд.

— В чем дело? — спросил удивленно Тома.

— Увы! — сказала она, — увы! Милости и пощады, если я завралась! Это не по моей вине… Это верно здесь написано… взгляните-ка сами: тут как будто бы облако какое, красное облако…

— Да что же, наконец?

— Кровь… Она сгорбилась и испуганно закрыла локтем голову. Тома, ожидавший худшего, разразился смехом.

— Кровь? — повторил он, — кровь у меня на ладошке? Черт побери! Да если бы ты и не увидела этого, старуха, так только сослепу. Я ее пролил больше, чем полагается, за своего короля. Не бойся и гляди сквозь это знатное облако. Что ты там видишь?

Но старуха отрицательно качала головой.

— Другая кровь, — сказала она, — не такая, как вы говорите, совсем другая.

— Ба! — воскликнул Тома, — а какая же?

Она снова взяла его руку, несколько ее наклонив.

— Кровь, — сказала она решительно, — кровь кого-то, кровь кого-то, кто здесь близко от вас… совсем близко, тут…

Тома невольно окинул взглядом пустынную улицу. Нигде не видно было ни одной живой души. Один лишь Геноле стоял здесь под ближайшим навесом. Тома проглотил слюну и снова храбро расхохотался.

— Тут, близко? — насмешливо воскликнул он. — Тут не много видно народа! Ну-ка, старая, надень очки и оставь в покое эту кровь, которая меня мало трогает. Продолжай! Что ты там еще видишь?

Немного успокоившись, она снова стала смотреть, подняв широко раскрытую руку и держа ее вертикально пальцами вверх.

— Ой! — бормотала она, все еще дрожа, — ой, кровь путает все знаки… Нет, погодите, становится понятнее… Вот, поглядите-ка еще, смотрите сами: вот эта извилистая борозда, такая глубокая и красная, которая проходит отсюда и до сих пор, — ну, так это как бы вылитая ваша судьба, — вы сами, иначе говоря…

Он наклонил голову и прищурил глаза, стараясь получше рассмотреть эту таинственную извилину, полную таких откровений…

— Я? — сказал он наконец. — Я? Это я сам, эта смешная извилина, которая ползет здесь изломами по моей ладони? Ну, ладно! В таком случае смотри же как следует и говори, — куда же, в конце концов, я приду по этой извилине?

В то время, как он произносил эти слова, старуха, все еще пристально разглядывавшая руку, вдруг задрожала и лицо ее исказилось, как бы испуганное неожиданным ужасным видением. Тома переспросил ее снова. Она, отвечая, начала заикаться, и голос ее, совершенно переменившись, стал глухим и невнятным.

— Очень высоко… — произнесла она.

— Очень высоко? — повторил Тома, инстинктивно взглянув на крыши. — Куда же это, очень высоко?

Она повторила без всяких объяснений:

— Очень высоко…

Шутя он спросил:

— К трону, стало быть?..

Она вся изогнулась, вдавив голову в плечи.

— Выше, — сказала она, — еще выше…

Удивившись этому, Тома повернулся к Луи с вопросительным взглядом. Но тут колдунья, у которой теперь стучали зубы, — от подлинного или поддельного ужаса, — вдруг бросилась в бегство, улепетывая так быстро, словно за ней по пятам гнались все черти ада…

Тома, впрочем, ее не преследовал.

— Глупости и ерунда, — сказал он только, очень разочарованный. Он снова взял под руку молчаливого Геноле, и они пошли, опираясь друг о друга с братской нежностью.

Десять дней спустя, когда они снимались с якоря, вышеописанная нищая колдунья с улицы Трех Королей, которую они, впрочем, больше не видели, а также и ее пророчество, столь необычайное, совершено вылетели у них из головы. И больше уж туда не возвращались довольно долгое время…

Книга третья

РЫЦАРИ ОТКРЫТОГО МОРЯ

I

В этот день «Горностай» отдал якорь в порту Тортуги. И тут же неподалеку стоял на якоре бриг, который именовался «Летучим Королем» и имел в качестве капитана флибустьера Эдуарда Бонни, по прозванию Краснобородый. Так что положение вещей как будто бы совсем не изменилось со времени первого прихода Тома в Вест-Индию, хотя приход тот произошел целых семь лет тому назад. И сам Тома, беседуя, как и во время оно, в той же кают-компании, с тем же Краснобородым, мог бы впасть в ошибку и подумать, что какая-то тайная магия перенесла его в самый разгар былых времен, если бы Краснобородый, собственной персоной, как только они осушили стаканы в честь своей встречи, не постарался поскорее разрушить столь поэтическую и романтическую иллюзию, доставив своему старому товарищу и Брату Побережья много доказательств того обстоятельства, — которое он, впрочем, считал плачевным и пагубным, — что они действительно живут в лето Господне 1679-е, а уж не в лето Господне 1672-е.

— Как же так? — спросил Тома, ничего не понимая. — Разве разница так уж велика? Какого черта нам беспокоиться, мне и тебе, что мы стали постарше, чем тогда? На таких ребят, как мы, возраст не влияет. И клянусь тебе, что я чувствую ровно столько же, как и раньше, твердости в поступи и меткости в стрельбе, к тому же еще чертовски длинные клыки!

— Алло, — крикнул Краснобородый, хлопая его по ляжкам со всего маху, — алло, товарищ! Вот таким я тебя люблю! Пропади я пропадом, если в недалеком будущем мы с тобой не отправимся вместе всадить эти проклятые длинные клыки в какую-нибудь испанскую шкуру! И сопляк тот, кто отречется! А все-таки ты уж мне поверь, внучок: теперь не то, что прежде, — далеко нет, — как ты сам скоро увидишь… Матрос, поистине я знавал время, когда Тортуга была кое-чем и когда Флибуста тоже кое-что собой представляла. Ну а очень скоро я узнаю время, когда Флибуста обратится в ничто, а Тортуга — в еще того меньше!.. Да! И пусть изъест им оспой все их потроха, требуху, всем тем, кто послужил этому причиной!

Тогда Тома, ни черта не понимающий в этих сетованиях, спросил:

— Всем тем? Кто же они? И что за причина, о которой ты говоришь? Заклинаю тебя всеми чертями адовыми, говори! В чем дело? Неужто же в этих водах кто-нибудь решится издеваться над такими людьми, как мы с тобой?

На что флибустьер, перейдя к подробным объяснениям, дал исчерпывающий ответ.

Совершенно правильно и правдиво было то, что Флибусте ныне грозило полное разорение, которого можно было бы избежать лишь ценой настоящей революции и тысячи перемен во всех обычаях и законах, принятых на Побережье. И причиной этого было не что иное, как тот всеобщий мир, который подписали восемь или десять месяцев тому назад король Франции, король Испании и республики Соединенных Провинций.

Совершенно исключительным было и противно тому, что всегда делалось в прошлое время, оба помирившихся государства, а вместе с ними и Генеральные Штаты Голландии, которые действительно втемяшили себе в голову распространить свой мир на все его части света и, в частности, на Америку совершенно так же, как на какую-нибудь Германию или Фландрию. Так что французские губернаторы на Антиллах, начиная с господина де Кюсси Тарена, преемника недавно умершего господина д’Ожерона, решительно отказывались в какой-либо мере поддерживать и помогать флибустьерам в их каперстве и различных предприятиях. Флибуста только-только еще могла рассчитывать на то, чтобы на нее хотя бы смотрели сквозь пальцы и чтобы ей позволяли пользоваться французскими рейдами и портами, без чего само существование авантюристов скорее сделалось бы невозможным.

— Пусть так! — перебил Тома, когда Краснобородый дошел до этого места в своих комментариях. — Но если бы даже случилось самое худшее, разве Флибуста не может обойтись без всяких одобрений, так же, как и без всякой поддержки? И ты сам, в свое время, разве не побуждал ты меня нападать на наших частных врагов, совершенно не заботясь о том, являются ли они врагами моего короля или нет, точно так же, как и твоего? Почему же теперь не то, что тогда?

— Черт возьми! Да оттого, что тогда мой король и твой тоже мало заботились о том, будут их слушаться за морем или нет!.. И потому, что отныне и твой король, и мой, — да будут они прокляты и тот, и другой! — требуют, чтобы даже здесь их окаянные приказания уважались. Так утверждал в разговоре со мной, с Бонни, или Краснобородым, сам злосчастный Кюсси, который теперь управляет нашей Тортугой, отказывая мне в каперском свидетельстве, которое я у него просил позапрошлый месяц для того, чтобы принять участие в некой экспедиции, организованной одним из наших Братьев, по имени Граммон, против побережья Куманы. И этот самый Кюсси не скрыл от меня, что очень скоро сюда явятся королевские эскадры, чтобы крейсировать вдоль и поперек по нашим водам и заставить нас, хотя бы даже силой, отказаться от наших авантюр и бросить привычную нам жизнь! Да! Все в точности, как я тебе передаю!

Тома, скрестив руки и нахмурив брови, слушал эти объяснения.

— А ну-ка! — сказал он вдруг. — Брат Бонни, прикинь-ка на пальцах, если сумеешь. Помнишь ты тот день, когда я уехал отсюда, возвращаясь к себе домой?

— Конечно, пропади я пропадом! — ответил Краснобородый. — Это случилось через несколько месяцев после взятия Сиудад-Реаля. А я купил этого нового «Летучего Короля» из своей доли в добыче, два года назад.

— Два года, — повторил Тома. — Два года назад я, стало быть, поднял паруса здесь, на Тортуге, чтобы отправиться, весь осыпанный золотом, к родному моему городу Сен-Мало. Ты думаешь, там я не мог бы продолжать жить спокойно и богато? Однако ж я возвращаюсь оттуда, чтобы жить здесь. Я возвращаюсь потому, что, испытав раз ремесло флибустьера, я чувствую, что мне уже невмоготу ремесло горожанина. Но, клянусь Богом, раз это так, то я хочу вести жизнь флибустьера, а не городского жителя. Поверь мне и ты, в свою очередь: ни Кюсси, ни его королевские эскадры, ни приказы самого короля не помешают мне, Тома, сеньору де л’Аньеле — я теперь ведь дворянин — нападать на тех, на кого я захочу, имея или не имея каперское свидетельство, безразлично!

Он начал отдуваться, совсем выбившись из сил, выпалив такую кучу слов одним духом. Затем, прервав вдруг одобрительные «ура!» английского флибустьера, захохотал во все горло.

— Чертова перечница! — вскричал он. — Послушай-ка, брат мой Бонни: в прошлом году этот самый король, которого ты там любезно отправляешь к черту, мой король Франции, Людовик Великий, за то, что я захватил, разграбил, разгромил, потопил и сжег сотню-другую неприятельских кораблей, — причем очень часто гораздо раньше объявления войны, как ты, конечно, не забыл, — за все это, стало быть, король Людовик потребовал меня ко двору и собственными своими монаршими устами премного хвалил, поздравлял, чествовал, ласкал и даже, в конце концов, сделал меня, как я тебе уже говорил, настоящим вельможей и настоящим дворянином, со всякими пергаментами, дворянскими грамотами, размалеванными гербами и прочей занятной дребеденью, какую только можешь себе представить! Так-то! И штука эта случилась всего год тому назад… Так заставишь ли ты или кто-либо другой меня поверить, что этот же король, так вознаградивший меня в том году, в этом году вздумает меня наказывать или порицать за те же поступки, за те же дела? Дудки! Меня не проведешь!

Он встал со стула и продолжал говорить, в то время, как Краснобородый, убежденный и восхищенный его доводами, мял ему бока неистово-ласковыми пинками.

— Итак, довольно слов! Для ускорения дела не пойду я с визитом к господину де Кюсси Тарену и ничего не буду у него просить, раз все равно он мне во всем откажет. Как только я возобновлю запас продовольствия и пресной воды, я снимаюсь с якоря, и с Богом! Ты, если хочешь, иди одним путем со мной. Что же касается моего выбора, то, раз король Франции не желает больше иметь врагов, то моими врагами будут все корабли и все нации, какие только возят по морю товары, за исключением только Франции, Флибусты и Англии. Вот распятие, а вот и Библия. Поклянемся, как полагается, во взаимной верности, если желаешь.

Краснобородый вытащил из-за пояса абордажный топорик и взял его в левую руку, лезвием кверху.

— Вот на чем, — сказал он, — желаю я поклясться. Ибо на этом, — на отточенной стали топора — будем мы отныне клясться, мы все, бывшие флибустьеры, которые переживут, если надо будет, Флибусту; и из авантюристов и корсаров, какими мы были, превратимся, если нас к тому принудят, в кавалеров Фортуны и в рыцарей открытого моря!

— Рыцари открытого моря, да будет так! — молвил Тома. И на лезвии топора он поклялся первым, — он, Тома-Ягненок.

II

Таким образом, с самого своего возвращения на Тортугу Тома-Ягненок на своем «Горностае» снова взялся за каперство и снова начал пенить американские воды, подобно тому, как и прежде он это делал, ничуть не заботясь о том, переменились времена или нет…

Подобно тому, впрочем, продолжали каперствовать и шнырять по морю и все прежние флибустьеры, по крайней мере те, кто до этого времени «избег бесчисленных опасностей столь пагубной жизни», как-то: штормов, подводных камней, канонад, перемежающейся лихорадки и прочих удовольствий в том же духе, незаменимых для спешного отправления живых людей на тот свет. Эти отважные люди, живучие, как кошки, также очень мало заботились о повелениях, приказах и запрещениях, которые стремились навязать им короли европейских королевств. Твердо решив ими пренебречь, чего бы это им ни стоило, хотя бы перехода из их теперешнего положения корсаров на положение пиратов, они удваивали тем временем свою отвагу и энергию, как бы насмехаясь над этими далекими королями, столь самонадеянно желавшими распоряжаться Флибустой. Так что Тома от мыса Каточе и до Порт-оф-Спэйна и от Флориды до Венесуэлы встретил, одного за другим, всех тех, кого он знал в былое время, и много раз для разных трудных предприятий, заключал он с ними союзы, подписывая договор или давая клятву на топоре. Все здесь были: уроженец из Дьеппа, пуще прежнего дородный и отважный; флибустьер с Олерона, все также приверженный к гугенотскому ханжеству; флибустьерка Мэри Рэкэм, которая по-прежнему не отставала от Краснобородого, хотя, как уверяли, много раз уже изменяла ему с венецианцем Лореданом, но все же продолжала плавать и сражаться с англичанином на его «Летучем Короле»; также и другие, которых Тома меньше знал или совсем не знал, но слава о которых достигла до его ушей. Это были: и француз Граммон, не так давно взявший приступом на Куманском побережье город Пуэрто-Кабельо, — завоевание, о котором Краснобородый отзывался одобрительно; и остендец по имени Ван Хорн, искусный мореплаватель; и голландец, или прикидывающийся таковым, называвший себя Лораном де Граафом, опытнейший артиллерист — словом, целиком вся Флибуста, которая, под угрозой скоро окончить жизнь по слишком уж миролюбивой воле слишком могущественных монархов яростно торопилась жить, вдвойне и втройне насыщая эту жизнь доблестными и удалыми подвигами.

Настолько и столь удачно, что разные губернаторы и наместники королей Франции и Англии, хоть им и было дано их властителями строгое задание искоренять всякое незаконное каперство и подчинить всех корсаров миру, не могли не поддаться восхищению перед изумительной храбростью и неизменно торжествующей энергией тех самых авантюристов, которых им надлежало уничтожить. Так что губернаторы эти, наместники, долгое время уклонялись от исполнения данных им приказаний и даже начали снова втайне потворствовать Флибусте. Один из них, господин де Кюсси Тарен, даже до того дошел, что возвратил нескольким французским капитанам старые каперские свидетельства, которые сначала сам отнял у них. Он рассуждал, будучи, подобно покойному господину д’Ожерону, человеком сердечным и милостивым к храбрым людям, следующим образом: «Таким способом, ценой небольшого зла можно избежать зла горшего, так как, без сомнения, эти непомерно воинственные капитаны не преминули бы заупрямиться и начать войну со всякими повелениями и против всяких приказов. И, не имея возможности убедить их вовсе не вести войны, я предпочитаю, чтобы они вели ее в качестве корсаров, а не в качестве пиратов. Ибо таким путем я сохраню его величеству храбрых подданных, которым он будет иметь случай весьма гордиться в тот день, когда враги снова принудят его взяться за оружие».

Итак, значит, с апреля месяца 1679 года по май месяц 1682 года, Тома, каперствуя по старому своему обыкновению и грабя все встречные корабли, не разбираясь попусту в цветах их флагов и в их происхождении, взял на абордаж двадцать испанских кораблей, восемь голландских, три португальских, два остендских, один датский, пять других еще национальностей и три, не причислявших себя ни к какой национальности. К этим судам, считавшимся вражескими, и общее число которых доходило до сорока двух, надлежит добавить четыре судна, сочтенных вначале дружескими (три из них шли под английским флагом, а четвертый под французским), но с которыми по разнообразным и прискорбным основаниям «Горностай» вынужден был вступить в бой. Все это составило ценную добычу и было с выгодой распродано частью на самой Тортуге, частью на рынках Ямайки, частью на Сан-Доминго и Сен-Кристофе. В качестве своей призовой доли Хуана смогла выбрать себе по своему желанию множество драгоценных камней и жемчугов, которыми она не преминула до такой степени разукраситься, что стала скоро походить, благодаря драгоценностям, которыми она была вся покрыта, на саму Смуглянку из Макареньи — предмет ее самого страстного почитания.

Ибо Хуана, по-прежнему любимая своим любовником, если еще не больше, продолжала жить, надменная и безразличная, на «Горностае», который теперь заменял ей родину и на котором она поистине играла роль хозяйки арматорши, оставляя на долю Тома лишь обязанности капитана или даже помощника.

Ей, Хуане, исполнилось только что двадцать лет. И возраст этот, равнозначный для женщин Андалузии двадцати пяти или тридцатилетнему возрасту наших француженок, — по той причине, что в южных странах более жаркое солнце заставляет скорее созревать всякое живое существо, — возраст этот довершал великолепный расцвет всех редкостных красот тела и лица, подобных которым Тома не видел никогда. По правде сказать, и без поэтического преувеличения Хуана за все время этих новых походов, бывших последними походами Флибусты, являлась столь блистательной и вожделенной всем взорам, ее созерцавшим, что скоро ей стал сопутствовать целый поток жгучих и диких страстей, поток, день ото дня все более бурный и широкий. И для того чтобы удержать и подавить эти страсти, нужен был тот глубокий ужас, в который одно лишь имя Тома-Ягненка повергало теперь всю Америку, вплоть до самых бесстрашных авантюристов.

Сам же Тома, как бы грозен он ни был и как бы ни становился все более грозен по мере того, как возрастало число его сражений, из которых ни одно никогда не было проиграно, оставался все так же порабощенным своей любовницей и с каждым днем все больше покорялся ей телом и душой. Дело тут было не только в красоте, хотя бы безупречной. Было нечто получше — или похуже: Хуана, ставшая теперь более страстной, более падкой до любовных утех, — выйдя из детского возраста и став женщиной, подобно праматери Еве, после того, как змей ее умудрил, — увеличивала и укрепляла с помощью множества тайных и сладострастных ухищрений ту деспотическую власть, которую она давно уже утвердила над корсаром и которая с каждым днем становилась все более тираничной.

Так, например, как уже ранее упомянуто, на самом деле она командовала «Горностаем», вместо и взамен Тома, сама и единолично решая, что надобно сделать то, а не это, что надо лучше туда пойти, а не сюда, что надо погнаться за таким-то парусом, замеченном на зюйде, а не за таким-то, усмотренным на норде, одним словом, уступая руководство делами лишь в минуту сражения, — после того, как заряжены пушки. Луи Геноле, который никак не мог примириться с такими неудобными фантазиями, с трепетом ждал всегда, что она пожелает взойти еще ступенью выше и потребует в один прекрасный день руководства и управления боем.

Его предположение совсем не было столь невероятно. Ибо Хуана отнюдь не была из тех боязливых бабенок, которых звук пистолетного выстрела повергает в трепет или даже в обморок. Совершенно напротив: странная девушка нигде не чувствовала себя так хорошо, как в самой гуще яростнейшей свалки. И все могли видеть ее под дождем картечи, очень спокойно прогуливающейся в великолепном наряде по ахтер-кастелю, подставляя с презрением свою открытую грудь смертельным ласкам пуль и жадно вдыхая грубый запах пороха.

Помимо этих прогулок, подруга Тома совсем не показывалась из своей каюты, где все ее время протекало в примерках и прихорашиваний, в ленивых мечтаниях и любовных делах. Ибо оба любовника, согласуя теперь свои взаимные и настойчивые желания, изнуряли друг друга, не зная ни отдыха, ни срока, яростно терзая свою плоть и кровь в похотливом исступлении, больше смахивающем на ненависть, чем на нежность. Нередко удивлялись матросы фрегата, видя, что их капитан спотыкается поутру, взбираясь по трапу, и торопится прислониться к поручням на мостике; тогда как мулатка — невольница Хуаны — улыбалась, замечая большие темные круги под влажными еще глазами ее госпожи…

Итак, три года и даже больше плавал «Горностай» таким образом, унося к тысяче случайностей и тысяче приключений своеобразное сочетание людей: остервенелых любовников, ко всему вокруг себя равнодушных, серьезного и набожного Геноле, имевшего рядом с ними вид святого, заблудившегося в аду, и несколько сот бравых малуанских молодцов, которые вначале были вольными корсарами и верными подданными короля, но вскоре снизились до Флибусты и продолжали, впрочем, снижаться и дальше благодаря сражениям, которые они вели в мирное время против флагов всего мира, благодаря также тому, что в их состав все обильнее вливались подкрепления в виде авантюристов всех наций… так как злокачественная лихорадка и вражеский огонь беспощадно косили их ряды; и отовсюду, с английских, голландских и даже испанских земель, а не только с французской земли, приходилось Тома-Ягненку набирать своих новых товарищей…

III

И вот, когда прошли эти три года, без того, чтобы какой-либо из них был отмечен среди других чем-либо особо примечательным, в мае лета 1682-го произошло событие незначительное с виду, но чреватое пагубными осложнениями.

Действительно, к этому времени Тома, возвращавшийся с килевания от кубинских Кай, заключил по всем правилам договор с некоторыми капитанами Флибусты, с тем, чтобы отправиться всем вместе на приступ города Пуэрто-Бельо, следуя в этом примеру английского авантюриста Моргана, который захватил его уже десять или пятнадцать лет тому назад и прекрасным образом обобрал его, продержавшись в нем целых десять месяцев под самым носом у президента Панамы, дона Хуана Переса де Гусмана. Столь славный пример достоин был подражания, и тут нельзя было не приобрести разом и славу и богатство. Действительно, Пуэрто-Белье является главным торговым центром на берегу Атлантического океана для тех американских владений, которые природа отвернула, так сказать, от Европы, обратив их к Южному морю, называемому также Тихим. Сюда-то именно и свозится перед отправкой в Испанию на галионах католического короля весь этот чудесный груз золота и серебра, который Мексика и Перу каждый год извлекают из своих неисчерпаемых рудников.

Итак, указанный договор был подписан на острове Бака, — что было удобнее, чем на острове Тортуга, так как губернатор Кюсси, управлявший последним, несмотря на то, что его первоначальная строгость мало-помалу смягчилась, всегда старался тем не менее противопоставлять широким предприятиям флибустьеров бесчисленные препятствия и затруднения; и самое простое поэтому было действовать без его ведома. Местом встречи назначили якорную стоянку островка Старого Провидения, расположенного, как известно, мористее Никарагского побережья, то есть как раз у выхода из Пуэрто-Бельо. Когда все было таким образом условлено, — и весьма благоразумно, — Тома 19 мая поднял паруса, под покровительством святого Ива, память которого приходится на этот день, и направил курс прямо к месту свидания, убежденный, что найдет там, ожидающими его, почти всех своих Братьев Побережья, большинство которых ушло на три или четыре дня раньше.

И действительно, когда 21 мая, после всего лишь трехдневного, как нельзя более удачного перехода, «Горностай» прямо направился по фарватеру к якорной стоянке, там уже находилось два больших корабля, и тот и другой под белым флагом [62], и тот и другой более сильного типа, нежели малуанский фрегат. И Тома, беспечный по обыкновению, не сомневался в том, что эти два корабля принадлежат капитанам Лорану де Граафу и Ван Хорну, принимавшим участие в экспедиции и действительно командовавшим двумя довольно крупными судами. Так что он порядком был удивлен, и неприятным образом, когда оба мнимокорсарских судна, спустив свои белые флаги, подняли вместо них кастильское знамя и в ту же минуту вступили в бой. По счастью, осторожный Геноле, более предусмотрительный, чем его начальник, заподозрил хитрость и, под предлогом отдачи салюта, очень кстати велел открыть констапельскую и созвал к пушкам всю орудийную прислугу. Так что «Горностай» не замедлил ответить на огонь испанцев. Тем не менее он все же оказался один, и в узком форватере, совершенно не допускавшем маневрирования, против двух значительно превосходивших его противников. Это была ловушка, устроенная по специальному распоряжению президента Панамы, каковой сановник, совмещавший должность главного управителя в области гражданской и главнокомандующего всеми испанскими силами, расположенными в Перу, поклялся государю, своему королю, что он либо освободит Америку от Флибусты, либо погибнет при исполнении своей задачи. Предупрежденный через шпионов о недавно задуманном походе на Пуэрто-Бельо, он задумал помешать его выполнению, послав к островку Старого Провидения сильную эскадру и поручив ей разгромить или разогнать одного за другим всех корсаров, которые туда явятся. Так, де Грааф и Ван Хорн уже принуждены были спастись бегством от нескольких линейных кораблей. Так, Тома, которому еще меньше повезло, оказался вынужден выдерживать неравный бой против арьергарда той же эскадры, то есть против двух судов, вооруженных вместе шестьюдесятью шестью пушками, тогда как «Горностай» их имел, как известно, всего двадцать.

Все же для авантюристов не было ничего особенного в том, чтобы драться одному против троих или четверых. Тома уже десять раз выходил победителем и при худших обстоятельствах. Отнюдь не удивляясь и в данном случае, он просто принялся за свое ремесло корсара, и испанцы скоро увидели, что они были весьма неосторожными, атаковав такого врага, не имея возможности противопоставить ему целый флот. Тщетно боролись они, отчаянно давая залпы, не успев хорошенько навести орудия. Меткий огонь малуанцев рубил их, как капусту. Напрасно вопили они во все горло, выкрикивая яростные «ура!», чтобы себя подбодрить. Тем убийственнее была работа, совершавшаяся на борту «Горностая», что она была безмолвна, как того всегда требовал строгий Луи Геноле. Наконец, самый крупный из кастильских фрегатов, лишившись рангоута, потеряв возможность управляться, почти неспособный уже к сопротивлению, обрубил свои канаты и понесся по течению к подводным камням у островка, о которые и разбился, довершив таким образом свою гибель; а спутник его, оставшись один и сочтя сражение безнадежно проигранным, спустил свой желто-красный флаг и сдался.

Тут и случилось одно непредвиденное происшествие. Команда «Горностая» спустила уже шлюпку на воду и стала перебираться на борт испанца. Его шкафут весь был усеян ранеными и умирающими. Обычай велит в таких случаях приканчивать всех пленных, вышедших из строя, дабы по возможности облегчить, как и должно быть, заботы победителей. С этой целью малуанцы начали добивать раненых уже врагов, постепенно выкидывая трупы через абордажные сетки. Как вдруг один из раненых, которого собирались прирезать, поднялся и, вырвавшись из державших его рук, поспешно бросился к ногам Тома.

— Senor capitan, — крикнул он на своем жаргоне, — no me mateis! Jo os dire la verdad!

A это была, слово в слово, та самая фраза, которую сказал перед захватом Сиудад-Реаля пленный мулат, послуживший, в конце концов, проводником. Тома, вспомнив это и к тому же заинтригованный этим словом, «verbad», означающим «правда», заподозрил какую-то тайну и захотел ее выяснить. Но на его прямой вопрос негр не отвечал ни слова, продолжая лишь обнимать ноги корсара, как бы заранее страшась того, что ему надлежало сказать. Негр этот был высокого роста и ранен был всего лишь мушкетной пулей в правую руку. Он трясся всем телом.

— К черту! — закричал Тома нетерпеливо, — Убейте его сейчас же, если ему нечего рассказывать! Эй! Подать сюда пистолет.

На этот раз негр заговорил, — и то, что он сказал, заставило всех вытаращить глаза; ибо, сначала выпросив себе пощаду ценой той правды, которую он откроет, он затем объявил, что его зовут Мохере, что по ремеслу он палач, — палач Панамы, — и взят он был на испанский корабль по личному желанию президента, который, нисколько не сомневаясь в том, что флот его одержит победу над флибустьерами, приказал не щадить таких разбойников и всех их повесить, а сеньора Ягненка выше всех остальных.

Матросы яростно кричали. Бесстрастный, хоть и побледневший сразу, Тома велел им замолчать. После чего, взглянув на все еще распростертого ниц негра-палача, сказал:

— Дарую тебе пощаду, дарую тебе даже свободу, но с тем условием, что ты отвезешь от меня письмо своему президенту, так как мне хочется дать ему знать о себе. Но только смотри получше на то, что здесь произойдет, чтобы дать ему верный отчет обо всем.

С этими словами он обнажил саблю, прекрасного закала и изумительно острую. Матросы, следившие взглядом за его движениями, увидели, что он подошел к люку. Здоровые и невредимые еще испанцы укрылись, как обычно, в глубине трюма.

— Все наверх! — скомандовал Тома.

Появился страшно испуганный испанец, и Тома ужасным ударом наотмашь снес ему голову. За первым последовал второй, и его голова тоже отлетела. Двадцать, потом еще сорок других поднялись один за другим, так как снизу они ничего не видели и не подозревали, какой им готовит прием при выходе из люка смертоносная сабля, обагренная кровью их товарищей, — и Тома, неутомимый, нанес двадцать, нанес сорок ударов. Наконец слетело пятьдесят три головы, — последние были скорее оторваны или отпилены, чем отрублены: но Тома все еще взмахивал все с той же яростью своей уже затупившейся, зазубренной и непригодной саблей. Но все было кончено, — последний пленник был мертв.

Корсары могли взирать на ужасную расправу. И как ни огрубели они, привыкнув к самой отчаянной резне, все же побледнели от какого-то скрытого отвращения. Тем не менее по знаку начальника, они без всяких возражений выкинули за борт все это изрубленное человеческое мясо. Потом один из них, бывший в свое время семинаристом или даже священником, как утверждали некоторые, и помнивший еще азы, приготовился писать по приказанию Тома письмо, которое негр-палач, единственный из всей вражеской команды оставшийся в живых, должен был передать своему президенту. Ни у кого, понятно, из присутствовавших для такого письма не было ни чернил, ни бумаги, ни пера. Но семинарист, недолго думая, живо смастерил себе из щепки перо и обмакнул его в разлитую на палубе кровь; и ни у одного писаря никогда не было ни такой большой, переполненной чернильницы, ни таких хороших красных чернил.

Что же касается бумаги, то матросы отправились поискать ее в сундуке у испанского капитана, также убитого, и как раз на патенте этого капитана семинарист и написал письмо, продиктованное Тома. И вот каковы были дословно выражения письма, которое президент Панамы счел нужным вручить королю Испании, «как ужасное доказательство наглости и зверства французских разбойников», и которое король Испании поместил впоследствии в свою королевскую библиотеку в Эскуриале, где всякий любознательный путешественник может его видеть и ныне.

«Мы, Тома, милостью Божией и его величества короля Франции, сеньор де л'Аньеле, а равно капитан Флибусты и Рыцарь Открытого Моря, господину президенту Панамы желаем здравствовать.

Настоящим доводим до сведения Вашего, что флот Ваш, посланный к островку Старого Провидения, дабы разбить и перерезать всех нас до единого против всяких правил, законов и обычаев честной войны, сам был разбит и побежден нами в честном бою, как сможет то засвидетельствовать освобожденный нами невольник; коего отсылаем Вам с этим посланием.

А как невольник этот признался нам и рассказал, что состоит на жалованьи у Вас в качестве палача, и как таковой, посажен на Ваше судно, чтобы выполнить тут свое ремесло палача — подло убивать и вешать за шею всех корсаров и флибустьеров, которых удалось бы Вашему флоту словить и взять в плен, если бы Бог ему даровал победу; и это вместо того, чтобы с почетом относиться к упомянутым корсарам и флибустьерам, как подобает христианским врагам, то посему и по этой причине, мы сами собственными руками и нашей саблей обезглавили всех изловленных нами и взятых в плен испанцев с упомянутого Вашего флота. Сие, как справедливое возмездие и согласно воле Божией, который ради того дал нам победу и отнял ее у Вас, хотя вы значительно превосходили нас и силой, и числом.

И как поступили мы при этой встрече, так будем поступать всегда и впредь при каждой предстоящей встрече, вознамерившись не давать Вам никогда пощады и перебить Вас всех, а также и Вас лично, если угодно будет Богу, подобно тому, как вы вознамерились нас убить, что Вы и сделаете, по нашему разумению, если сможете. Но этого не случится, потому что никто из нас никогда не достанется живым в Ваши языческие лапы.

Да будет так, ибо такова наша воля.

Невзирая на сие, да будет с Вами Бог.

Тома-Ягненок».

IV

И вот, таким образом, начиная с этого рокового мая месяца 1682 года, Тома-Ягненок, скорее по воле своих врагов, чем по своей собственной воле, и взаправду сделался рыцарем открытого моря и повел с упомянутыми врагами, вынудившими его к тому, уже не милостивую войну, но жестокую, то есть, не давая больше никому пощады: вешал, топил, расстреливал и обезглавливал всех побежденных, попавших в его руки, как раненых, так и невредимых. Тогда «Горностай», бывший до того времени кораблем честным, кораблем добрых христиан, соблюдавших, по мере сил, добродетели милосердия и прощения обид, стал вскоре чуть не дьявольской обителью, где властно воцарились сотни самых ужасных пороков и, кроме всего прочего, беспримерная свирепость, ненасытная до крови.

Ибо никакая чума, никакая оспа не столь заразительны, как подлинная лихорадка, сжигающая и пожирающая людей, погрязших в жестокости. Иные ребята, великодушные некогда и кроткие, так быстро привыкают к преступлению, общаясь с закоренелыми уже преступниками, что они и сами торопятся найти величайшее наслаждение в том, чтобы притеснять и мучить свои жертвы, собственными руками терзая их и даже разрывая на куски. И всякий, кто бы посмотрел, начиная с лета этого 1682 года, на команду фрегата, принадлежавшего Тома, команду, состоявшую еще главным образом из малуанцев, — все людей порядочных, рожденных в честных семьях, в лоне которых они вели себя нежными и почтительными сыновьями, — всякий, увидев их теперь, ставших совершенно подобными наихудшим разбойникам, наиужаснейшим диким зверям, наверное, решил бы, что такое дьявольское превращение целиком есть дело величайшего совратителя и похитителя душ, сатаны…

Буйной этой заразе не поддался один Геноле. Не в силах, однако же, сдержать ее или хоть сколько-нибудь утихомирить беспрестанно возобновляемые безобразия, услаждавшие всех его товарищей и совершавшиеся по личному приказанию Тома, не в силах также смягчить хоть немного сердце и волю самого Тома, который, однако же, еще любил его и называл братом, но никогда уже не спрашивал у него совета и дружески с ним не беседовал, — ибо Хуана не переставала стоять между ними, — Луи Геноле замкнулся, так сказать, в своей одинокой добродетели и стал жить среди свирепой орды, начальником которой он волей-неволей должен был оставаться, как живут в миру монахи и священники, никогда не отрывающие от креста своих благочестивых взоров…

Теперь на целые дни он запирался в своей каюте помощника, выходя из нее лишь для обходов и осмотров, которые он настойчиво производил по всему кораблю, стараясь, по крайней мере, поддерживать повсюду ту строгую дисциплину, без которой на море возможны лишь поражения и аварии. Но, совершив эту обязанность, Луи Геноле снова возвращался к себе и закрывал за собой дверь, чтобы не слышать больше вечного шума, раздоров, споров, богохульств, бесстыдных толков и прочих громогласных бесчинств, которые могли смутить его в молитвах. Ибо, запершись один в своей каюте, Луи Геноле теперь только и делал, что молился. Он молился весь день, или, по крайней мере, все свободные от вахты часы. Да и ночью он еще раза два набожно вставал с постели, чтобы спеть ночное бдение и утреню, при звуке корабельных склянок, отбивавших восемь, а затем четыре удара, что на морском языке означает полночь и два часа пополудни. Все это, чтобы лучше умолить Господа нашего Иисуса Христа, предстательством Пресвятой Богородицы, святых ангелов и архангелов, апостолов, великомучеников, словом, всех святых, больших и малых, о милости и сострадании к этим самым малуанцам, капитану и матросам, столь безумно предавшим свои души на растление лукавому. И Луи Геноле, для спасения этих душ, а также и ради спасения собственной души, подвергавшейся гибельной опасности в таком соседстве, без устали, сто раз твердил «Отче наш» и прочие молитвы, постоянно имея на теле власяницу и очень часто плеть в руке.

Несмотря на это и вопреки столь усердной набожности, помощник Тома оставался все тем же хорошим помощником и всегда суровым бойцом. Не было никого, кто бы так способствовал теперь, как и прежде, успеху сражений. Но стоило выиграть сражение, как он внезапно исчезал, с ужасом спасаясь от вида жестокой расправы и резни, торопясь поскорее пасть на колени перед своим распятием и молиться ему, как за палачей, так и за жертвы их…

В те же часы кровавых побед можно было, напротив, видеть, как Хуана, ублажала себя, по своему обыкновению, во время боя прогулкой среди ядер и пуль в самой гуще сражения, наслаждаясь созерцанием агонии приканчиваемых побежденных, улыбалась, облизывая острым языком своим красиво накрашенные губы, слыша вопли и рыдания страдальцев.

Она проходила, шагая среди крови и растерзанных тел, судорожно ступая в своих тоненьких башмачках, чтобы не запачкать их атласа или парчи. Она подходила к какому-нибудь умирающему, нагибалась, чтобы получше его разглядеть, и требовала, бывало, оружие, чтобы самой его добить, восхищая этим Тома, так как она была очень ловкой и сильной, и убивала, когда хотела, с одного удара. Но чаще всего она развлекалась медленной смертью своих жертв, изобретая иногда новые муки, длительные, живописные и замысловатые.

Так поступила она, ко всеобщей превеликой радости, при захвате купеческого судна из Кадиса, нагруженного индиго и кошенилью. Хотя это судно не оказало никакого сопротивления, но, конечно, послужило бы источником опасной болтовни, если бы хоть один из его матросов вышел невредимым из этой переделки. И вот в тот миг, когда собирались устранить эту опасность, Хуана, вдруг рассмеявшись, приказала корсарам выдвинуть наружу на корабле, через вырез в борту, ведущий к выходному трапу, длинную доску, наподобие сходен, — сходен, понятно, ни к чему не примыкавших, а лишь возвышавшихся над открытым морем, — затем приказала пленникам немедленно убираться по этим сходням, угрожая содрать с них живьем кожу и терзать калеными щипцами и расплавленным свинцом, если они будут мешкать. Только один заколебался и был мгновенно предан таким пыткам, что остальные поспешно бросились к сходням, предпочитая утонуть. И было очень забавно смотреть, как они тонут, так как матросы из Кадиса, хорошо плавая, долго держались на воде, раньше чем пойти ко дну, и, как Хуана это правильно предвидела, с ними за компанию вскоре стали плавать и акулы…

Но позже, когда покончено было с боями и сечами, когда призовые суда, должным образом разграбленные, начисто очищенные от своего экипажа и, наконец, подожженные, отходили по воле ветра и удалялись в ночь, наподобие огромных блуждающих факелов, озаряя море, прежде чем в него погрузиться, — тогда хмельная, пьяная пролитой кровью, со сладострастно раздраженными до предела нервами, Хуана, с внезапным нетерпением поспешно удалялась в свою каюту, бросив быстрый взгляд на Тома, служивший одновременно призывом и повелением…

И не было случая, чтобы Тома ослушался этого повеления…

В такие вечера победоносный и тоже опьяненный своей победой «Горностай» спешно выбирался в открытое море, — где нечего было больше опасаться, — и затем, в случае хорошей погоды, что почти всегда бывает в этих краях, вверялся океану, убрав все паруса, подняв на мачты тридцать огней из страха перед абордажем и принайтовив румпель, чтобы ни одному матросу не надо было беспокоиться насчет курса, вахты и маневрирования. И если какие-нибудь суда, проходя неподалеку, замечали вдруг этот вынырнувший из ночной тьмы или тумана странный корабль, весь освещенный, с которого неслись громкие крики, песни, смех и богохульства, — весь галдеж ста двадцати пьяных пиратов, продолжавших пить, играть и вопить до зари, — то перепуганные эти суда поспешно поворачивали и спускались до полного бакштага, чтобы скорей бежать, вообразив, что увидели призрачный корабль Летучего Голландца и его проклятую команду, которую даже ад, как известно, отказался принять…

V

В лето господне 1683-е, к концу весны, случилось, что капитаны-флибустьеры, Граммон, Ван Хорн и Лоран задумали напасть на город Веракрус, что в переводе значит «Истинный крест». Этот город, расположенный у Мексиканского залива, служит столицей королевства Новой Испании и является великолепным городом, построенным целиком из прекрасных тесаных камней, со множеством дворцов, особняков, садов, а также со множеством подвалов, и складов, и различных пакгаузов, в которых богатые испанцы бережно хранят свои сокровища. Бесспорно, взятие такого города могло сторицей возместить Флибусте неудавшееся прошлогоднее предприятие, направленное против Пуэрто-Бельо, когда панамский флот рассеял авантюристов, собравшихся ради этого похода у островов Святого Провидения, — неудача, за которую, впрочем, Тома-Ягненок отомстил, как уже известно, разгромив авангард этого же флота.

И на этот раз договор был подписан на острове Вака все по той же причине, — губернатор Кюсси, как и прежде, старался отбить у Флибусты охоту к грандиозным экспедициям… Мало того, сделавшись снова весьма придирчивым, он опять, как и прежде, начал упорно отказывать в выдаче всяких указанных грамот и каперских свидетельств и даже, из страха, что их дурно используют, простых разрешений на охоту и рыбную ловлю, облегчавших флибустьерам приобретение ими пороха, свинца и всяких боевых припасов. К тому же, дело было серьезное, четыре тысячи старых солдат стояли гарнизоном в Веракрусе, пятнадцать тысяч пехоты и кавалерии, расквартированных в окрестностях, могли в случае надобности явиться на помощь городу, потратив на это не больше полусуток. Капитан Граммон, главнокомандующий экспедиции, пожелал поэтому заручиться содействием всех доблестных людей, какие только могли к нему примкнуть, и, несмотря на такой большой приток народа, потребовал от каждого соблюдения строжайшей тайны.

Начальники-флибустьеры, держа военный совет перед тем, как сняться с якоря, были поэтому крайне удивлены весьма неожиданным появлением, прервавшим их в самый разгар обсуждения, господина де Кюсси Тарен, собственной персоной, который, Бог его знает каким образом, пронюхав все, совершенно неожиданно покинул свою резиденцию на Тортуге и отправился лишний раз сказать капитанам Флибусты, до какой степени он не одобряет этого нового воинственного проекта и какова на этот счет королевская воля, с каждым днем все более решительная и гневная.

По обыкновению учтивые и почтительные капитаны выслушали его. Они были здесь в полном составе, а именно: помимо трио — Граммона, Ван Хора и Лорана де Граафа, — Тома-Ягненок, Краснобородый, уроженец из Дьеппа, гугенот с Олерона и даже Мэри Рэкэм, одетая, как всегда, в мужской костюм. Из всех доблестных корсаров, которых когда-либо знавал Тома, один лишь венецианец Лоредан не откликнулся на призыв. Впрочем, больше года уже его нигде не было видно. И никто не знал, и Мэри Рэкэм не больше всех остальных, что случилось с этим странным человеком, одним из самых таинственных, каких знавала Флибуста.

Между тем господин де Кюсси Тарен говорил с большой убедительностью и красноречием. Напомнив сначала все услуги, которые он в течение стольких лет оказывал Братьям Побережья, и то, как он изощрялся для того, чтобы подольше отсрочить исполнение приказаний, идущих из Парижа и Версаля, он объявил, что далее невозможно вести дело таким образом и что король, твердо решив пресечь непослушание и заставить повсюду уважать мир, подписанный им с кузеном своим, королем Испании, только что принял грозное решение послать в Вест-Индию несколько своих фрегатов, которым надлежит действовать силой, если уговоры окажутся бессильны.

Услышав это, капитаны переглянулись. Они медлили с ответом, не решаясь на открытое возмущение и все же не желая отступаться от своих намерений. Наконец командующий Граммон как будто нашел лазейку:

— Эх, сударь, — сказал он, — как узнает король, что мы собираемся захватить Веракрус, когда даже собственные наши Братья не все об этом осведомлены? Этого не может быть. И я уверен, сударь, во всем этом вами руководит ваша, всем нам хорошо известная, душевная доброта, не терпящая и мысли о насилии, которым могли бы при данных обстоятельствах подвергнуться испанцы. Но, клянусь вам честью флибустьера, мы обойдемся без всяких насилий, потому что план наш так хорошо составлен, что мы окажемся победителями, не сделав ни единого выстрела, и испанцы даже и не заметят, как мы их разграбим и возьмем с них выкуп. Согласитесь, что лучше нельзя придумать.

Все поспешили громко расхохотаться. Но губернатор оставался строг.

— Шутки в сторону, — холодно сказал он, — король не хочет больше ни каперства, ни завоеваний. Мир есть мир. Такова его воля. И тем, кто дерзнет ее ослушаться, может не поздоровиться! Так и знайте.

Снова замолкли все капитаны. Даже сам Граммон смолчал, хоть он и был весьма речист и за словом в карман не лазил. Дело в том, что, откровенно говоря, волей короля мудрено было шутить. Одну минуту господин де Кюсси Тарен считал уж было себя победителем.

Но тут поднялся Тома. И все до единого посмотрели на него удивленно, так как Тома-Ягненок в таких собраниях мало или ничего не говорил, помимо исключительных случаев. Особенно за последний год нрав его, никогда не бывший очень веселым и склонным к болтовне, стал на редкость мрачным. И из всех собравшихся на совет, он один не раскрывал еще рта.

Однако же он заговорил своим грубым, несколько хриплым голосом. И никто не покушался его перебить, так как слава его была огромна; и никто из начальствующих флибустьеров, здесь присутствовавших, не посмел бы оспаривать у него первенства.

— Король, — сказал он, — принял меня самого, в свое время, в своем Сен-Жерменском замке и осыпал милостями. Понятно, стало быть, что я являюсь его подданным и всем сердцем стремлюсь за него умереть. Именно для того, чтобы дать ему достойное и кровавое доказательство своей верности, я и хочу поскорее водрузить его знамя в этом Веракрусе, которому надлежит быть французским, а не испанским, принимая во внимание, что такой великий король рожден, конечно, для того, чтобы повсюду быть властелином.

Восхищенное таким ответом, столь же прекрасным, как и находчивым, собрание разразилось единодушными аплодисментами. Один лишь господин де Кюсси не присоединился к общему одобрению. Он повернулся к Тома и с любопытством смотрел на него, ответив лишь жестом руки в виде приветствия. Но последнее свое возражение он пожелал адресовать всей Флибусте, дабы не длить сверх меры излишние споры.

— Господа, — сказал он, — я не намерен с вами препираться. Я хотел лишь довести до вашего сведения волю его величества. Итак, покончим с этим. Позвольте мне только еще раз воззвать к вашему благоразумию; заклинаю вас самих вернуться к исполнению долга. Так как я вижу уже королевский гнев, готовый пасть на ваши головы. И вы знаете, гнев этот разит быстрее и ужаснее грома. Прощайте, господа.

Он надел шляпу и ушел, оставив их еще более упорствующими в своих намерениях, хотя и несколько обеспокоенными такими угрозами. Но когда они остались одни, по уходе господина де Кюсси, Тома, недолго думая, и скорее всего инстинктивно, трижды воскликнул: «Да здравствует король!» и сейчас же вслед за тем издал не менее громкий возглас: «Вперед! На Веракрус!» И эти возгласы в таком сочетании настолько успокоили всю компанию, — хотя никто не отдавал себе отчета, как и почему, — что в тот же вечер, при попутном бризе, все подняли паруса и взяли курс прямо на мыс Каточе, который необходимо обогнуть, чтобы достигнуть Веракруса…

Неделю спустя они уже хозяйничали в городе, захваченном ими почти без единого выстрела, как шутя обещал это капитан Граммон господину де Кюсси Тарену. Только взятие крепости потребовало от них некоторых усилий. Несмотря на это, их потери составляли всего лишь семь убитых и одиннадцать раненых. Невероятный результат, достигнутый, конечно, прежде всего, благодаря главнокомандующему, сумевшему собрать под свое знамя столько храбрых и искусных капитанов, сколько никогда еще не встречалось при совместном заключении договора. Разносторонняя опытность Тома-Ягненка, приобретенная повсюду и особенно в Сиудад-Реале Новой Гренады, оказалась чрезвычайно ценной для хорошей подготовки атаки. Когда понадобилось уже не разглагольствовать, а драться, он дрался так и с таким безумием, что можно было подумать, будто на самом деле он ищет скорее смерти, чем победы.

VI

Захватив и разграбив Веракрус, флибустьеры поторопились уйти восвояси: добыча была значительная, и важно было свезти ее в надежное место, тем более что сигнальщики уже усмотрели появление испанского флота численностью в семнадцать военных кораблей, гораздо более сильных, чем суда флибустьеров, которых было всего восемь, и из них три барки без всякой артиллерии.

Тем не менее суда эти и барки прошли мимо испанского флота и не были остановлены, хотя флагман этого флота, конечно, не мог не заметить нагроможденное на палубах флибустьеров награбленное золото, серебро и драгоценные товары. Но на мачтах у этих флибустьеров развевались и полоскались от бриза грозные белые флаги, флаги одинаково принадлежащие как Флибусте, так и Франции, а также и другие внушающие страх цвета и эмблемы, как горностай малуанцев и некий кровавый вымпел, в середине которого красовался золотой ягненок. Кастильский народ, несмотря на его храбрость, мало соблазняло вступить в бой с этими флагами, слишком уже привычными к победе.

Таким образом эскадра флибустьеров беспрепятственно вернулась к якорной стоянке у острова Вака, от которого они отплыли так недавно. Тут поделили они добычу по всей справедливости. И тут же, не желая терять ни минуты, каждый начал всецело проматывать свою долю в кутежах, попойках и разгуле с девками. Действительно, к этому времени на острове Вака, хоть и сильно отстававшем во всех отношениях от Тортуги, было вдоволь всяких кабаков и домов разврата. И там все можно было купить, что по вкусу матросам и солдатам по части богатых украшений, нарядов, драгоценностей и прочих роскошных безделушек. Само собой, торговцы пользовались случаем набить карманы, и какой-нибудь отрез скверного атласа, стоящий во Франции один экю серебром, продавался обычно на острове Вака за десять — пятнадцать луидоров. Так что торговый народ наживался в Вест-Индии гораздо сильнее и вернее, чем корсары. Впрочем, это иногда сердило корсаров. И каждый год это кончалось, рано или поздно, тремя — четырьмя убитыми или ограбленными торговцами.

Итак, флибустьеры на сей раз тут же, на острове Вака, принялись за развлечения. А в этом деле переборщить было нельзя, если хочешь достойно ознаменовать столь высокий воинский подвиг. В течение двух недель все ночи напролет были предназначены питью и еде. После чего, утомленные обжорством и истощенные развратом, победители Веракруса своими осунувшимися и болезненными лицами стали похожи на подыхающих с голоду оборванцев.

Начальники, ничуть не меньше последних своих солдат, принимали горячее участие в этих грубых празднествах. Потому что подлинно все авантюристы между собой братья, как они и сами про себя говорят, то есть равны между собой, имея одинаковые вкусы и сходные суждения насчет всего. В тех же кабаках, в тех же веселых домах, что посещались самыми простыми матросами, сиживали за столом, не зазнаваясь, самые знаменитые капитаны, пили, пьянства ради, ту же сахарную водку и ласкали тех же распутниц. Тут встречались друг с другом Граммон, Краснобородый Лоран де Грааф. И Хуана пожелала, чтобы Тома водил ее туда.

Ибо Хуана охотно участвовала в самых грубых попойках. Немного похмелья ее не пугало. И она не могла насытиться своим положением королевы среди шумной толпы распаленных пьяниц. В особенности находила она скрытое наслаждение в том, чтобы чувствовать, как растет вокруг нее и бушует поток вожделения и страсти, постоянно возбуждаемый ее расцветшей теперь красотой. Она нисколько не боялась ссор и раздоров. Ей нравился вид крови. И ей случилось и самой ее пролить, — не только на палубе побежденного корабля, вслед за сражением…

Случилось это при обстоятельствах весьма страшных, о которых Тома впоследствии всегда вспоминал со смущением и неловкостью…

Захват Веракруса ознаменован был неожиданным происшествием, которое значительно способствовало окончательному успеху флибустьеров. В то время, когда они собирались пойти приступом на крепость после двенадцати часов безуспешной канонады, кастильское знамя вдруг спустилось, и на место его взвилось знамя Франции. Пораженные этим, вожди флибустьеров стали с осторожностью подходить к крепости, опасаясь западни. Но у подъемного моста их встретил человек, чей один лишь вид их сразу же успокоил и даже наполнил восторгом: ибо это был не кто иной, как венецианец Лоредан, их старый товарищ, о котором они уже больше года ничего не слыхали и который таким образом, не без блеска, возвращался в лоно Флибусты. Когда дело дошло до расспросов, он объяснил, что частное дело вынудило его прожить весь этот год в Веракрусе, изображая из себя мирного горожанина, но что, несмотря на это мирное житье, при первом же признаке атаки, как только он узнал своих Братьев Побережья, идущих на приступ укреплений, он и сам во мгновение ока стал снова Братом Побережья, весьма удачно пробрался в крепость и там, сбросив маску и очутившись среди гарнизона с обнаженной шпагой в руке, настолько его напугал, что тот сразу разбежался, крича об измене и врассыпную спасаясь через капониры. Таким образом, Лоредан-венецианец единолично завоевал и затем передал Флибусте крепость с ее сорока пушками. Откуда и великая слава ему, и жирная доля добычи.

И вот этот же Лоредан, возвратившись затем на остров Вака на корсарском судне, — он предпочел сделать переход на «Горностае», а не на «Летучем Короле» — также задержался на этом острове и вел тут самую развеселую жизнь. Хуана, весьма его заприметившая во время обратного переезда, старалась постоянно встречаться с ним, — в сопровождении Тома, — в каком-нибудь веселом месте на острове; и тогда начиналось разливанное море вина и рома. В обществе венецианца, красивого малого, столь же обходительного, сколь и храброго, подруга Тома расцветала и становилась радостной и веселой. Тома, без всякой задней мысли, радовался этому и сам.

Но наступил день, когда он перестал этому радоваться. На этот раз все пьянствовали в харчевне под вывеской «Серый Попугай», когда явились сюда поразвлечься также и другие их товарищи, среди которых были сам капитан Граммон, Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, и его женщина-матрос, Мэри Рэкэм, флибустьерка. Сначала все шло превосходнейшим образом, и все с величайшим дружелюбием перепились. К несчастью, обе женщины, как только опьянели, и та, и другая затеяли, как нередко бывает, ссору. И ссора эта быстро разгорелась по многим тайным причинам, а равно потому, что флибустьерка, гордясь своей мужской одеждой, принялась обзывать свою противницу рабой, годной только на роль потаскухи со своей подмалевкой вокруг носа и парчовой юбкой вокруг задницы. Тогда Хуана живо нашлась ответить, что, если уж говорить о потаскухах, так та, что спокойно сидит дома под присмотром одного лишь любовника, наверное, стоит той, что одевается мужчиной, чтобы свободно бегать, куда заблагорассудится, давая каждому себя щупать по всем закоулкам на поле сражений.

— Проклятая сука, — крикнула в ответ Мэри Рэкэм, — врешь, шлюха ты этакая!

Они обе вскочили, опрокинув свои табуреты. Лицом к лицу, с вызывающим видом, они площадными словами ругали друг друга. И тщетно пытались их успокоить Тома, Краснобородый, Лоредан и даже Граммон. Отрезвев теперь от избытка ярости, обе женщины, вместе и решительно, потребовали по праву, предоставленному всем Братьям Побережья, дать им разрешить спор, как им захочется, с тем, чтобы никто из Братьев не вмешивался.

— Клянусь господней требухой, — восклицала флибустьерка, обнажив кинжал, — пустите меня все, или я распорю кому-нибудь брюхо!.. Капитан Тома-Ягненок, я слишком тебя люблю, чтобы ободрать живьем твою девку. Не бойся! Я хочу только пометить крестом ее задницу, чтобы унять ее болтовню!

Хуана, до крови кусавшая своими маленькими острыми зубками нижнюю губу, также вытащила из ножен свой испанский кинжал с золотой рукояткой, который она всегда носила за поясом, скорее как украшение, чем как оружие. Она молчала теперь; ее черные глаза сверкали, как сверкает солнце, отражаясь в расплавленном дегте конопатчика. И взглядам четверых мужчин, свидетелей боя, вся настороженная, с напрягшимися мышцами, она являлась подобно перуанскому ягуару, готовому прыгнуть…

Поистине, это было удивительное зрелище — эта дуэль шароваров и юбки с треном! Впрочем, обе противницы разнились между собой и сами не меньше, чем их одеяния: хрупкая и тонкая испанка, с иссиня-черными волосами, великолепно зачесанными в высокий шиньон, который увеличивал ее рост на целый фут, и англичанка, до того сильная, что легко сгибала пальцами самые толстые золотые монеты, со светлыми густыми волосами, ниспадавшими на широкие, как у мужчины, плечи. Ясно, что шансы были не равны у этого крепкого вояки и у этой нежной, стройной женщины. Тома-Ягненок, видя это, попытался снова вмешаться. Но на этот раз Граммон благоразумно отговорил его:

— Разве вы не видите, — сказал он, — что если вы им сегодня помешаете, они подерутся завтра? Пусть лучше уж сгоряча дерутся, чем спокойно!

Впрочем, остальные пьяницы, сбежавшиеся со всех концов, уже составили круг и кричали: «Вольная игра!», что означало требование соблюдать закон флибустьеров и дать противницам поступать, как им заблагорассудится, ничем не помогая ни той, ни другой, разве только в конце, чтобы подобрать побежденную.

— Дорогу! — крикнула тут Мэри Рэкэм, отступая шага на три дня разбега.

И она бросилась на Хуану, направляя кинжал ей в лицо и стараясь схватить ее другой рукой, чтобы опрокинуть. Ибо она не хотела убивать, а только лишь пометить свою соперницу, как сказала уже Тома. На самом деле они действительно были соперницами, как это в следующую минуту обнаружилось.

Хуана, подбиравшая левой рукой складки своего трена, чтобы не споткнуться, наступив на него, дралась одной лишь правой рукой. Отскочив в сторону, чтобы избежать острия, направленного ей в глаза, она ответила косым ударом, разодравшим левую руку флибустьерки от локтя до кисти. Пораженная и сразу обезумевшая от боли и ярости, Мэри Рэкэм испустила такой крик, что многие сочли ее рану смертельной. Но в ту же секунду она снова ринулась на испанку, сделав три разъяренных выпада один за другим, которых Хуана избежала, лишь отступив, по крайней мере, на шесть шагов, не пытаясь даже отражать удары.

— Стой же! — вопила флибустьерка, нападая еще яростнее, с протянутым вперед кинжалом. — Стой, подлая тварь! Стой, воровка мужчин! Подожди, дай мне тебя выпотрошить! Подожди, чтобы я могла вытащить у тебя из живота все, что тебе туда впихивает твой венецианский распутник, который был моим…

Она бы, конечно, еще многое сказала. И уже трое мужчин: Тома, Краснобородый и Лоредан переглядывались, нахмурив брови. Но Хуана, в свою очередь опьянев от ярости, вдруг заткнула ей рот, слепо бросившись на нее сама…

Так вероломное и предательское оскорбление вдруг сплело этих диких соперниц, как чету обезумевших любовников. Они вцепились друг другу в волосы, и оба жаждущих крови клинка скрипели сталью о сталь, в то время, как разодранная рука Мэри Рэкэм обдавала красным дождем сплетенные между собой тела. Объятие длилось недолго. Хуана, вдвое слабее, чем Мэри Рэкэм, перегнулась вдруг, как сломанная тростинка, и упала навзничь, увлекая за собой флибустьерку. На этот раз ни та, ни другая не вскрикнули, и обе остались лежать на полу, так что все почитали их убитыми наповал, и ту, и другую. Но когда подняли эти сцепившиеся и спутавшиеся тела, то обнаружили, что одна лишь Мэри Рэкэм действительно мертва, пронзенная испанским кинжалом как раз под соском левой груди. Что касается Хуаны, то она просто потеряла сознание, сильно ударившись затылком об землю, и была почти невредима, — кинжал побежденной лишь оцарапал победительницу.

Тут, придя в себя через некоторое время, она увидела Тома, склонившегося над ней. Кабак опустел; все поспешили удалиться, и прежде всего Краснобородый и Лоредан.

Тома же пристально глядел на Хуану задумчивым и мрачным взглядом. Хуана, приподнявшись резким усилием, прежде всего окинула взглядом помещение, и, все еще с ненавистью в голосе, спросила:

— Мертва?

— Да, — сказал Тома.

Тогда она увидела его взгляд. И припомнила… Волна крови залила ей щеки, лоб, даже грудь. Она вся выпрямилась и вскочила. Вскрикнула:

— Ты не поверил?..

Но он не ответил ни слова и медленно отвернул голову. Она покраснела еще больше и секунды три оставалась в нерешительности. После чего, внезапно очень громко рассмеявшись, дотронулась до него пальцем, затем приказала, — повелительная и презрительная:

— Подними мой кинжал!

Он поднял. Языком она коснулась красного еще лезвия и, с видом лакомки, отведала крови. Затем, вложив кинжал в ножны и направляясь к двери, молвила:

— Так! Вернемся на корабль. Я устала. Идем!

Она ушла, не обернувшись. Он двинулся за ней.

VII

Последовавшие за тем недели Тома-Ягненок провел у себя на корабле, забившись в свою каюту, как раненый кабан в свою берлогу. Никто больше его не видел, ни мужчина, ни женщина, ни друг, ни недруг, ни даже матросы его команды, ни даже Луи Геноле, который от капитана своего и брата за целые два месяца не добился ни единого признака жизни, так же как смерти. Вести извне не достигали этой чуть ли не замурованной каюты. Тома совершенно не знал, что Краснобородый и Лоредан дрались на дуэли по обычаю флибустьеров и что венецианец выстрелом из мушкета прострелил англичанина насквозь, не убив его все же, настолько изумительные эти люди легко переносили свинец, железо, сталь и, не хуже слив и яблок, переваривали пули и ядра. Он, Тома, ни с кем не дрался и, верно, даже и не подумал об этом.

Он прожил нелюдимым, с глазу на глаз с одной лишь Хуаной, которую он принудил жить так же нелюдимо. И, действительно, ни разу за все это время не видела она человеческого лица, если не считать трех ее невольниц-мулаток. Да и то одну из этих невольниц Тома убил в минуту гнева и, убив ее, решительно отказался купить другую: «Довольно двух сводниц, и эти-то две лишние».

«Горностай» эти восемь недель стоял на якоре у острова Вака, ни разу не снявшись для каперства или крейсерства. И Луи, постоянно моля Бога о спасении их всех, не знал, радоваться ли ему столь долгой передышке от кровавых обычаев предшествовавших недель, или еще больше трепетать за будущее, опасаясь этого мрачного одиночества, в котором замкнулся Тома: ибо Тома, бесспорно, должен был когда-нибудь выйти из него, ужаснее и смертоноснее прежнего.

Так и случилось на самом деле, и именно так, как это и предвидел Луи Геноле. В некий сентябрьский вечер, — надо было справиться в календаре, чтобы отличить сентябрь от марта, так как все времена года одинаково жгучи и ясны в Вест-Индии, — в некий, стало быть, вечер, матросы, занятые по обыкновению выпивкой и игрой, сильно подивились, заслышав неожиданно голос капитана, которого мало кто решался ослушаться. Тома, повелительный, обуреваемый странной и внезапной торопливостью, распоряжался отходом. По его приказанию якорь был поднят, паруса выбраны, поставлены, реи обрасоплены, — и «Горностай» двинулся в путь. Через три дня на траверзе Кай де лас Досе Легвас попался им навстречу, был атакован и захвачен остендский трехмачтовик, груженный в Картахене Индийской и направлявшийся в Европу. И Тома проткнул своей собственной шпагой всех остендских парней за то, что один из этих пятнадцати перед тем, как сдаться, выстрелил из пистолета.

И в этот же вечер команда, распевая на палубе при лунном свете, снова увидела, как видела столько раз и раньше, как капитан и капитанова подруга, верно помирившись, — если только они вообще ссорились, в чем, в конце концов, никто не был уверен, — стоят вместе на юте, прислонившись к фальш-борту, и вместе смотрят на море. Их тесно прижавшиеся друг к другу тела, казалось, слились в одно…

Снова началась бродячая жизнь, жизнь самого что ни на есть открытого моря; жизнь свободных людей, — каковы флибустьеры, кавалеры океана, рыцари удачи…

Как это было и прежде, Хуана снова стала настоящим капитаном, а Тома настоящим помощником, хотя, пожалуй, помощником менее послушным, чем раньше, и иногда покушавшимся на неповиновение…

В остальном то был тот же Тома, только говорил он еще более отрывисто, еще более хрипло и для того лишь, чтобы отдать приказание, никогда больше не болтая ни с кем и не беседуя. Не видно было больше, чтобы он подходил к Луи Геноле и дружески с ним разговаривал, как в былое время. Всего лишь два-три раза, проходя случайно мимо помощника, он положил ему руку на плечо, не больше. И как-то утром, выйдя из своей каюты подышать первым утренним бризом, — матросы впоследствии припоминали это во всех подробностях, до того показался им этот случай удивительным, — он подошел к румпелю, где стоял Геноле, следя за компасом, внезапно обхватил его руками, обнял три или четыре раза, беспрерывно повторяя во время объятий: «О брат мой Луи, брат мой Луи!»… Но на этом дело и кончилось.

Между тем, вынужденный возобновлять запас воды и провианта, «Горностай» не мог обойтись без заходов в порты. Он несколько раз забирался в устья рек на побережье континента, где под прикрытием громадных американских акажу (тропических деревьев) кораблю легко можно было исчезнуть вместе со своим корпусом и рангоутом и наилучшим образом укрыться от всяких вражеских взглядов. Здесь живут некоторые племена индейцев, враждебные Испании, стало быть, расположенные к авантюристам и рыцарям моря. Племена эти охотно приносили им свою живность, дичь, рыбу и плоды и разрешали наполнять из своих источников бурдюки, анкера и бочки. Но много есть нужного для корабля, чего не найдешь у дикарей, например: парусов и снастей, всякого такелажа, запасных частей разного рода, солонины, сухих овощей, а также ядер, картечи, пуль и пороха. Так что Тома надо было, в конце концов, хотя это, видимо, мало ему улыбалось, взять курс на какую-нибудь цивилизованную землю. Больше не было таких портов, которые бы радушно приняли корсаров, и даже таких, которые бы не встретили пушечными выстрелами рыцарей открытого моря, репутация которых среди миролюбивых и домоседлых людей была, понятно, ненавистна. Итак, «Горностай» еще раз возвратился на Тортугу, единственное убежище, на которое можно было всегда положиться. Когда он стал здесь на якорь, прошло день в день ровно тринадцать недель со дня смерти Мэри Рэкэм, убитой Хуаной.

Большая часть капитанов-авантюристов, которые приняли участие в походе на Веракрус, находились в то время на Тортуге, иные потому, что, быстро обеднев благодаря кутежам, явились порасспросить о предстоящих предприятиях, в которых они бы могли заполучить новую добычу, другие, все еще богатые, потому что остров Вака скоро показался им скучным местом и они захотели щегольнуть последними своими пиастрами на глазах у этого губернатора Кюсси Тарена, который так отговаривал их от нападения на Веракрус. Так что, тоже бросив якорь между Большой Башней и Западной батареей, Тома узрел вокруг себя всю эскадру флибустьеров, которая четыре месяца тому назад плавала вместе с «Горностаем».

На берегу также все оставалось по-старому. И те же люди выпивали в тех же кабаках, распевая те же песни, ругаясь той же кощунственной бранью. Говорили лишь о призах, о каперстве, об авантюрах. Одним словом, все было, как раньше. И никто больше не смущался столь ясными и прямыми угрозами, которые привез в свое время на остров Ваку господин де Кюсси, а также и фрегатами, будто бы отправленными королем против Флибусты. Все изменения сводились к появлению нескольких новых Братьев, — свеженавербованных авантюристов, — да к некоторой убыли среди старых Братьев. Но это было обычное действие пушки, мушкета и абордажей. На это не обращалось ни малейшего внимания. Бедная Мэри Рэкэм была погребена в человеческой памяти глубже, чем под землей. Тома, снова ступив на землю, нашел Краснобородого и Лоредана совершенно примирившимися и в наилучших отношениях между собой. Краснобородый на три четверти оправился от раны, и хорошо еще, если он помнил, когда, как и от кого получил он эту рану…

Итак, в среду этого беспечного народа, жившего сегодняшним днем, не желая и не умея помнить вчерашний день, не желая и не умея позаботиться о завтрашнем дне, Тома и Хуана вернулись вместе. Ибо больше не было и речи об отшельничестве. И Хуана, как и в былое время, заставляла своего любовника водить ее по самым веселым кабакам и верховодила на всех попойках, даже и самых буйных, — столь же красивая и даже еще красивее, чем когда бы то ни было. И Тома следовал туда за ней и пил вместе с ней. Те, кто встречал их, удивлялся иногда, что он упорно молчит и никогда не принимает участия ни в разговоре, ни в пении. Но, если подумать, этому нечего было особенно удивляться, потому что он никогда и не был болтлив. Впрочем, он всегда был вежлив и обходителен и встречал людей приветливо, хотя, по-видимому, иной раз довольно плохо отличал их друг от друга.

VIII

Однако же фрегаты короля Франции, о которых столько раз возвещалось, наконец пришли. Их эскадра, в одну из этих ясных вест-индийских ночей, так озаренных звездами, что можно плавать увереннее, чем среди бела дня, вошла в пролив, отделяющий Тортугу от Сан-Доминго. При восходе солнца они уже были на месте, вытянувшись перед портом длинной колонной с правильными промежутками, как и надлежит военным кораблям. Тома увидел их через иллюминатор каюты, лишь только поднялся с койки. Их было пять; самый большой был вооружен сорока орудиями, самый слабый — четырнадцатью. Их залп всеми орудиями мог накрыть весь рейд и весь город. На корме они подняли флаг Франции, белого атласа, украшенный лилиями, на грот-мачте — королевский вымпел, лазурный и золотой.

В то время как Тома, вооружившись подзорной трубой, разглядывал этот царственный герб, являвшийся ему здесь, в веянии американского бриза, совершенно таким же, каким он видел его некогда на фронтоне Сен-Жерменского замка, большая четырнадцативесельная шлюпка отделилась от административного фрегата и направилась к берегу. На руле сидел королевский офицер. А впереди этого офицера — две важные персоны в больших пиках, восседая в кормовой рубке, являли вид значительных вельмож и весьма горделиво развалились на малиновых подушках. Все они прошли в каких-нибудь пятидесяти саженях от «Горностая». Один из вельмож в большом парике привстал со своей банки, чтобы разглядеть по пути корсара. Снова усаживаясь, он сделал знак рукой и произнес несколько слов, которых Тома, за дальностью расстояния, не расслышал.

Сразу же пополудни стало известно, что две эти персоны именуются господами де Сен-Лораном и Бегоном и что они являются комиссарами его величества, имея от него задание искоренить все злоупотребления, совершавшиеся как на Тортуге, так и на Сен-Кристофе и Сан-Доминго, и вообще где бы то ни было во французской Вест-Индии. Так начали осуществляться грозные предсказания губернатора Кюсси. Ибо в первую голову среди злоупотреблений, которые надлежало пресечь господам де Сен-Лорану и Бегону, стоял, бесспорно, флибустьерский обычай не различать войны и мира и пользоваться миром так, как принято пользоваться войной, избивая и грабя всякого рода врагов, действительных или мнимых. Не было сомнений, что комиссары короля пожелают немедленно с этим покончить.

Поэтому на следующий же день после прискорбного прибытия королевских фрегатов на «Горностае» состоялось подобие военного совета, как не раз уже бывало и прежде. Сюда сошелся весь цвет Флибусты — Эдуард Бонни, по прозванию Краснобородый, с другом своим Лореданом-венецианцем, затем флибустьер из Дьеппа, гугенот с Олерона, несколько видных англичан и один француз, весьма прославленный, по имени Гронье. Все они очень уважали Тома-Ягненка, почитая его одним из самых храбрых и неизменно счастливых во всем Братстве. Потому им и хотелось прежде всего узнать его мнение и обсудить всем вместе у него на корабле, какое надлежит принять решение, согласиться ли уступить или же решиться не уступать. Тома принял их с почетом, усадил вокруг стола в своей кают-компании за самыми большими кружками, наполненными лучшим его вином, и пошел в каюту кликнуть Хуану, дабы она приняла участие в этом обсуждении. Никто, впрочем, не счел это зазорным, ибо в глазах их всех Хуана была настоящей флибустьеркой, в особенности с тех пор, как все могли убедиться, что она владеет кинжалом, как противник, которого следует остерегаться.

Когда все осушили по кружке, чтобы как должно прочистить себе горло, Краснобородый взял слово и постарался ясно обрисовать положение вещей, бесспорно неутешительное: комиссары короля не успели сойти на берег, как отправились для переговоров к губернатору Кюсси Тарену и совещались с ним битых два часа единственно ради того, чтобы хорошенько осведомить его о неудовольствии его величества и о решении, им принятом, покончить во что бы то ни стало со всем, что касается Флибусты и флибустьеров. Все это стало известно благодаря самому же губернатору, который подробнейшим образом рассказал об этом многим лицам, а главное, нескольким авантюристам, с явным намерением, чтобы все и всюду знали все до последнего слова. К тому же королевские комиссары не задавались целью вести следствие о прежних проступках и преследовать корсаров за прошлое их каперство, несмотря на то, что посланники всей Европы осаждали короля своими жалобами по поводу каперства и корсаров. Но король, если и благоволил памятовать об услугах, оказанных ему в свое время этими же флибустьерами, и прощал им, таким образом, все проступки и даже преступления прошлого, зато приказывал быть беспощадным ко всякому, кто осмелится упорствовать теперь.

— И этот обормот-король, — закончил Краснобородый, ударяя рукой по столу, — вознамерился заставить нас сложить сейчас же оружие, сойти с наших кораблей и просить весьма униженно господина Кюсси благоволить оценить нас по достоинству и наделить нас землей, дав нам разрешение обрабатывать ее и возделывать в качестве мирных землепашцев!

Сказав это, он замолк и снова осушил свой стакан, вмещавший три четверти штофа. Этого было едва достаточно для того, чтобы более или менее утихомирить крайнее возмущение, которое его прямо-таки душило при этом названии «землепашец», произнесенном его же собственными устами.

Впрочем, все бывшие тут капитаны также возмущались, и Тома вместе с ними. Иные презрительно смеялись. Другие негодовали. Гугенот с Олерона, совещавшийся уже некоторое время шепотом с несколькими англичанами, вдруг громогласно вскричал, что он решительно отказывается повиноваться и, сверх того, отвергает свою принадлежность к французам, не желая больше числиться среди подданных, — лучше сказать рабов, — столь скверного властителя, идолопоклонника, деспота и тирана, фрегаты которого, впрочем, не настолько сильны и не настолько многочисленны, чтобы семьсот, восемьсот Братьев Побережья не могли походя, одним ударом, захватить на абордаж всю их эскадру.

Наступило молчание, так как заявление это было довольно дерзкое. И английские капитаны кивали уже головой в знак одобрения, как вдруг поднялся Тома-Ягненок, раздавив свой стакан судорожно сжавшимися пальцами.

— Клянусь Равелинским Христом! — торжественно поклялся он, — Я француз и французом останусь, стало быть, верным слугой своего короля, что бы он ни делал! Что же касается прохвостов, которые вознамерятся атаковать в моем присутствии его фрегаты или покусятся как бы то ни было на его флаг, прохвосты эти, будь они трижды и четырежды флибустьеры и Братья Побережья, конечно, встретят меня поперек своей дороги и с саблей в руке, если на то пошло!

Между тем мулатки-невольницы Хуаны, подававшие вино, поспешили принести своему господину другой стакан, полный до краев. Он схватил его и одним глотком осушил до капли. После этого, стоя лицом ко всем своим гостям, он крикнул во все горло, во всю силу своих легких.

— Да здравствует король!

И никто не нашелся ничего возразить.

Тома-Ягненок, крикнув это как верный подданный, уселся снова и больше не добавил ни слова; казалось, он снова погрузился в те странные и сумрачные размышления, которые были ему теперь свойственны. Флибустьер из Дьеппа, который, впрочем, только что ему вторил, крича, как и он: «Да здравствует король!» от чистого сердца, посчитал весьма необходимым все же получить некоторые разъяснения. Поэтому он обратился к Тома с вопросом, и вопрос его был достаточно последователен:

— Значит, ты, Тома-Ягненок, теперь вполне доволен, согласен принять волю короля Людовика, подчиниться его приказаниям и, стало быть, разоружить свой «Горностай?»

— Я? Нет! — возразил Тома, настолько ошарашенный, как будто он только что с луны свалился.

Тут он спохватился и, казалось, размышлял. Затем взглянув на Хуану, как бы спрашивая у нее совета, он пояснил, что, напротив, он твердо решил не повиноваться и самым почтительнейшим образом противиться всевозможным приказам, прошлым, настоящим и будущим; что он на этот счет будет поступать как ему заблагорассудится, будучи, конечно, хорошим подданным короля, верным, стало быть, и лояльным, но в то же время оставаться рыцарем открытого моря, свободным, стало быть, человеком.

— Свободным, — подтвердила очень спокойно Хуана.

Она впервые раскрыла рот. И все флибустьеры посмотрели на нее с вожделением, потому что она казалась красивее всех в мире, роскошно разодетая, напудренная, подкрашенная, с румянами на щеках и убийственными мушками, подперевшая подбородок сверкавшей драгоценными камнями рукой. Это не мешало ей, однако же, очень внимательно выслушивать все предложения, скорее как воину или капитану, чем как женщине; и лицо ее, оставаясь все таким же нежным и сладострастным до крайности, казалось сейчас еще более упорным и вдумчивым.

Между тем капитан Гронье, в свою очередь, взял слово. И стоило послушать то, что он говорил.

— Я француз и французом останусь, как и ты, — заявил он сначала, обращаясь к Тома-Ягненку, — французом и, тем самым, лояльным подданным короля Франции, ибо одно предполагает другое. По этой причине я не хочу никаких восстаний; тем более не хочу, что все они рано или поздно будут для нас гибельны. Разве нам неизвестно, что злосчастный этот мир, столь стесняющий нас, не может не уступить вскоре места войне? Король Людовик Великий — великий король, и даю голову на отсечение, что через три-четыре года он снова двинется на своих врагов, — стало быть и наших. Когда наступит это время, — тем из нас, кто сумеет дотерпеть, ничем себя не скомпрометировав, будет так хорошо, что и сказать нельзя! Остается, значит, выиграть самое большое четыре года. А чтобы их выиграть, вовсе незачем, поверьте мне, делаться нам пахарями. Нам представляется другой выход, и я хочу надеяться, что он хорош.

Он приостановился и обвел взглядом весьма внимательное собрание. Тогда Хуана, легче поддающаяся, как свойственно женщинам, любопытству, спросила его:

— И выход этот?..

— Вот он, — молвил Гронье, перестав колесить вокруг да около и спеша сделать удовольствие даме, — Братья Побережья, все мы, сколько нас ни на есть здесь, знаем, что существует огромное, даже безграничное море, которое мы называем Южным морем и которое омывает, помимо королевства Мексики и Перу, также на диво богатых, кроме нескольких других американских областей, не менее обильных, еще девственную до сей поры землю, землю сказочную, хоть и вполне реальную и которая весьма справедливо носит название Эльдорадо, ввиду того, что она содержит золото в таком изобилии, что жители ее имеют обыкновение пользоваться для своих надобностей, как в хозяйстве, так и в ремесле, утварью и орудиями, сделанными целиком из литого золота. Да! Там сплошь золотая посуда, золотые горшки, миски тоже золотые, кирки, заступы, лопаты, топоры и косы, пожалуй, даже сохи из золота, из чистого золота, самородного золота, без всякой примеси. И это не пустые рассказы, а, напротив, истинная, доказанная действительность. Теперь, Братья Побережья, слушайте меня хорошенько: Южное это море, омывающее Эльдорадо, король Испании объявил своей личной собственностью, и мирные договоры, те самые договоры, что король Франции вздумал соблюдать так строго, действительно называют это морем испанским и кастильским и предоставляют, в виде особой привилегии, одним лишь кораблям, плавающим под желто-красным флагом. Нечего, значит, опасаться, чтобы фрегаты с тремя лилиями когда-либо заплыли в эти столь запретные воды! Нечего опасаться, чтобы король Людовик, а также его комиссары и губернаторы почувствовали вдруг беспокойство по поводу начинаний, которые мы там предпримем, и мы, если мне поверят, подпишем все вместе договор на столь прибыльную и славную авантюру, что из простых флибустьеров поистине превратимся в Завоевателей Золота!

Он встал. Правой рукой он ударил по столу. Упало несколько стаканов, и потекло вино, что, как известно было старейшим членам Братства, надлежало толковать, как прекрасное предзнаменование.

Тотчас же поднялась суматоха. В восторге некоторые капитаны громогласно требовали чернил, перьев и бумаги, чтобы сейчас же подписать упомянутый договор. Среди них был уроженец из Дьеппа, и он один суетился за четверых. Другие, не столь поспешно дающие свою подпись, требовали дополнительных разъяснений. Спрашивали, например, про пути, ветра, время года. Один англичанин довольно рассудительно заметил, что, сколько ему известно, нет прохода, связывающего между собой Северное море, в котором они находятся, с Южным, куда предполагается попасть. Но на все возражения у капитана Гронье были готовые ответы, казавшиеся как нельзя лучшими.

— Те из нас, — сказал он, — у кого под ногами имеется хорошая верхняя палуба, подобная этой вот палубе, смело может направить курс к зюйду, миновать Оранжевый мыс и мыс Святого Роха и разыскать Магелланов пролив, открывающийся около пятидесятого градуса широты. После чего они снова поднимутся, взяв курс на норд, вдоль всей страны Чили. Я теперь же назначаю всем свидание под стенами самой Панамы, на апрель или май будущего года. Но для менее счастливых людей, к которым и я принадлежу, словом для нас, имеющих взамен кораблей и фрегатов лишь старые калоши и мокрохвостые скорлупки, будет разумно поскорее с ними разделаться: ибо с севера на юг мы пройдем пешком. Пешком, да! С саблей на боку, с мушкетом на плече. А впоследствии эскадры обоих вице-королей позаботятся, как должно, снабдить нас новыми судами, только что отстроенными Тиммерманами его величества короля Испании.

Между тем кто-то поддержал будущего командующего; и это был венецианец Лоредан, который до этого не вымолвил ни слова. Редкие же его познания во всем, касающемся Америки, придавали ему в таких случаях особый авторитет.

— От Северного моря до Южного, — сказал он, — надо считать, по прямой, двенадцать испанских лье, то есть пятнадцать лье французских, или тридцать — тридцать пять наших морских миль. Это, конечно, пустяк. Однако же мили эти будут усеяны препятствиями: реками, лишенными брода, непроходимыми лесами, горами и пропастями, а главное, индейцами Брави, опасными в искусстве метать издали свои отравленные и смертоносные стрелы. Что касается другого пути, — пути кораблей, — то мне однажды уже пришлось его проделать, и он действительно труден лишь при подходе к самому проливу, так как там царят обычно встречные ветры, дующие с большой силой.

Выслушав его, командующий Гронье спросил:

— А сам ты, брат Лоредан, какой из этих путей изберешь, чтобы достигнуть Южного моря?

— Я? — сказал он. — Увы! Южное море далеко, и мне, старику, невозможно покинуть это Северное море, на котором я провел свою молодость…

Он улыбнулся, и те, кто услышал его говорящим о своей мнимой старости, живо сообразили, что он насмехается над ними, так как ему было отнюдь не больше тридцати лет, и каждый волос на его голове был черен, как вороново крыло. Но так как он был весьма скрытен, то ему не угодно было оповещать всех о тех причинах, по которым он оставался в Вест-Индии и не желал присоединяться к экспедиции в Южное море.

Повскакав с мест, капитаны собрались кучками и спорили громко и шумно. Проект командующего Гронье собирал уже большинство голосов. Тем не менее некоторые капитаны определенно не высказывались, и Тома-Ягненок в том числе; он один оставался сидеть за столом и продолжал пить в молчании, озираясь вокруг рассеянным взглядом. Хуана его покинула, и, полуоткинувшись в амбразуре одного из портов, беседовала с Лореданом-венецианцем, также, очевидно, расспрашивая его об отказе, — отказе, удивившем многих флибустьеров.

Гронье тем временем подошел к Тома и положил ему руку на плечо.

— Капитан Ягненок, — сказал он ему весьма почтительно, — пожалуй, это самый грандиозный план, какой намечался со времени возникновения Флибусты! Как вам кажется? Что касается меня, то, по-моему, такая попытка должна увенчаться успехом, при условии, понятно, что мы сумеем использовать все возможности и ничего не упустим. Угодно вам выслушать меня на этот счет, вам, — славному Брату Побережья? Я, Гронье, буду командовать сухопутной армией, как я только что сказал, и поведу ее с севера на юг, сквозь болота и пропасти, сквозь испанцев и индейцев. И ясно, — такое командование не шутка. Флот, который будет плавать в Панамском зное, а затем среди Магеллановых льдов, должен руководиться с не меньшей энергией, и я бы хотел видеть его командующим самого искусного и самого достойного человека, какой когда-либо появлялся на море. Но к чему нам ходить вокруг да около? Такого человека я знаю. Это вы, Брат Ягненок! Решено ли это между нами, будете ли вы в этом деле моим товарищем, — командующим вместе со мной, как и я, равноправным со мной во всем? Войдем ли мы вдвоем, нога в ногу, для начала, в ворота столиц Панамы и Лимы и, в заключение, во врата обетованной земли Эльдорадо?

Он говорил довольно тихо, не желая быть услышанным подозрительными и завистливыми ушами. Тома, выйдя из задумчивости, взглянул ему прямо в лицо, затем встал и сделал несколько шагов, как бы колеблясь и не решаясь ответить. Гронье, следивший за ним взглядом, увидел, что он прошел недалеко от Хуаны, продолжавшей беседовать со своим венецианцем и даже смеявшейся не без кокетства. Впрочем, Тома, проходя мимо, не поднял даже головы, чтобы посмотреть на них.

Но тут, как нарочно, голос Хуаны сделался громче, покрыв на мгновение тот гул, который производили флибустьеры, говоря все разом. Хуана, очевидно, одобрявшая венецианца Лоредана за то, что он не желал странствовать по Южному морю в поисках страны золота, говорила:

— Я, как и вы, сэр Лоредан, не поддамся на удочку, потому что надо быть безумным, нищим или трусом для того, чтобы плыть пять тысяч лье по соленой воде из-за жалкого страха перед пятью фрегатами…

Услышав эти бабьи речи, Гронье только пожал презрительно плечами. Но Тома, услышав или нет, — по-прежнему он не поднимал головы, — как раз в этот миг принял решение и дал ответ. И ответ этот, волею случая, — в то же время и таинственного, и полного иронии, — совпал с ответом, данным перед тем венецианцем Лореданом, и который он, Тома, конечно, и не слышал даже.

— Брат Гронье, спасибо вам! Вы оказываете мне большую честь… Но мне, старику, невозможно пускаться в столь далекое путешествие и покинуть это Северное море, ставшее мне родным…

IX

И вот на глазах у королевских комиссаров, под самыми пушками королевских фрегатов, начала организовываться эта Южная экспедиция, бывшая, как свидетельствует история, самой значительной из всех экспедиций флибустьеров. Однако же ни господа де Сен-Лоран и Бегон, ни губернатор де Кюсси Тарен ей отнюдь не препятствовали. Как совершенно правильно указал командующий Гронье, Южное море находилось вне юрисдикции и контроля Франции. И благодаря именно этому флибустьерская эскадра, предполагавшая туда отправиться на свой риск и страх и без каперских свидетельств, ускользала от всех репрессий со стороны Франции. Королю Франции было вполне достаточно того, чтобы упомянутая эскадра хорошо себя вела во все время перехода по Северному морю и не сделала ни одного выстрела, начиная от Тортуги и до Магелланова пролива. А дальше — Бог мой! — это было дело испанского короля, достаточно могущественного монарха, чтобы самому очистить свое Южное море от разбойников и пиратов, которым нравилось в нем крейсировать. Что касается этих разбойников и пиратов, — неважно было, англичане ли они или французы, так как оба правительства, и лондонское, и версальское, многократно заявляли, что они всячески порицают столь непокорных подданных и отказываются от них. К тому же, дабы еще больше успокоить на этот счет господ де Кюсси, Бегона и де Сен-Лорана, командующий Гронье по секрету обещал им всем троим отказаться, тотчас же по выходе из пролива, от своей национальности француза и спустить, следовательно, свой белый флаг, подняв другой, относительно которого его величество король испанский не будет иметь повода придраться к его величеству королю французскому.

— Какой же это флаг? — спросили удивленные королевские комиссары.

— Вот этот вот! — тотчас же ответил командующий флибустьеров, вытаскивая из кармана кусок свернутого флагдука, который он развернул у них перед глазами.

И все, кроме бесстрашного Гронье, вздрогнули: флагдук был черный, украшенный по четырем углам четырьмя белыми черепами.

Так, волей-неволей, установились тайные, но не лишенные учтивости, сношения между Флибустой и доверенными короля, — теми самыми доверенными, которым было строго наказано их владыкой обуздать и укротить эту самую Флибусту. Несмотря на это, хоть и казалось, что они смягчились и как будто даже отступились от своей первоначальной строгости, комиссары Бегон и Сен-Лоран упорствовали в своих миролюбивых намерениях и продолжали все также настойчиво стремиться к обращению американских корсаров в землепашцев. Их терпимость распространялась исключительно на покорных флибустьеров, уважающих волю короля, на тех флибустьеров, которые, благоразумно повинуясь, соглашались поскорее покинуть Антиллы и отправиться каперствовать настолько далеко, чтобы ни один отголосок их каперства не мог обеспокоить королевский слух. Но другие флибустьеры, не столь склонные к послушанию, не удостоились такого снисходительного отношения.

И Тома-Ягненок оказался в их числе.

По особой и в то же время гибельной милости, король Людовик не забыл капитана-корсара, представленного ему лет шесть тому назад господином де Габаре, ныне маршалом Франции. Король же Людовик Великий был, говоря без лести, поистине великий король. И если он никогда не забывал награждать своих достойных, то и не забывал также карать заслуживающих кары. Поэтому, когда в Версаль стали стекаться тысячи жалоб со стороны испанцев, вопивших о тысячах флибустьеров и рыцарей открытого моря, король, перелистывая дело с упомянутыми жалобами и диктуя свою волю господину Кольберу Сеньела, статс-секретарю морского ведомства, громко и почти горестно вскрикнул, заметив среди имен наиболее подозрительных обвиняемых этого самого Ягненка, им самим некогда возведенного в дворянское достоинство.

— Как? — молвил он, опечаленный, но твердый в своем решении. — Неужели столь достойный человек превратился из героя в разбойника и грабителя? Если это правда и за столь преступным заблуждением не последует скорое раскаяние, то этому заблуждению нет прощения! Прошлые наши милости, отнюдь не охраняя и не покрывая виновника, недостойного извинения, должны, напротив, обратиться против него и заслужить ему особое наказание!

Так что на полях «Инструкции господам комиссарам его величества, на коих возложена миссия в Вест-Индии» имя Тома-Ягненка было внесено, во всю длину, собственноручно упомянутым государственным секретарем, маркизом де Сеньела. Вот почему в первый же день их прихода на Тортугу, когда адмиральский вельбот отвозил их с корабля на берег, господа де Сен-Лоран и Бегон, заметив стоявший на якоре «Горностай» и узнав в нем чересчур знаменитый фрегат упомянутого Тома-Ягненка, также чересчур знаменитого, не смогли, ни тот, ни другой, сдержать тот жест, — жест удивления и любопытства, — который Тома, глядя в иллюминатор, заметил, как мы видели, как раз, когда они проплывали мимо, — никак, впрочем, не толкуя его, и тем более не подозревая, что этот жест опасный и чреватый для него угрозами…

А Южная экспедиция продолжала, стало быть, спокойно готовиться под благожелательным взором королевских комиссаров, под жерлами молчаливых пушек королевских фрегатов. Тома, со своего все еще стоявшего на якоре «Горностая», вволю мог наблюдать это странное зрелище. Но, несмотря на всяческие рассуждения, он никак не мог с ним освоиться; он даже упорно отказывался его понимать. Как же так? Господа де Кюсси, де Сен-Лоран, Бегон и их прихвостни после того, как сами же столь грозно метали против всяких флибустьеров и всяческой Флибусты гром и молнии, теперь, дивно успокоенные и смягченные, поддерживали это начинание флибустьеров и даже ему покровительствовали?.. Это не подлежало сомнению!.. И каждый день целые караваны шлюпок и плотов, дерзко груженные оружием или свинцом, или порохом в картузах и бочонках, приставали, отнюдь не скрываясь, к кораблям экспедиции…

Оглушенный этим, Тома не выдержал и нарушил, наконец, на один день свое молчаливое настроение. Луи Геноле, тоже очень удивленный, должен был прервать самую длинную из своих послеобеденных молитв, чтобы дать ответ корсару и обсудить с ним создавшееся положение.

— Пресвятая Дева! — гремел Тома. — Пресвятая Дева Больших Ворот! Все, значит, позволено этим людям, а мне ничего? Однако же, разве я так же, как и они, а они так же, как и я, не Братья Побережья и не рыцари открытого моря? Брат мой Луи, что скажешь? Разве король недостаточно справедлив, чтобы не потерпеть такого неравенства?

Геноле не знал, что ответить. Однако же он боялся всего самого худого. И, хватаясь за этот случай, который мог быть единственным, он обнял руками своего горячо любимого брата и убеждал его, плача и рыдая, отказаться от всего, повиноваться королю, — повиноваться тем самым Богу, который строго карает убийц и душегубцев.

— Не забудь: он сам сказал святому апостолу Петру: «Кто возьмется за меч, от меча погибнет».

— Повиноваться я не могу! — молвил Тома, потупив глаза.

Затем, тряхнув внезапно плечами, он вернулся к первой мысли:

— Нет, ты скажи! Ни черта не понимаю! Отчего позволено каперствовать в Лиме и Панаме и не позволено в Пуэрто-Бельо и Сиудад-Реале?

— Почем я знаю? — сказал Геноле. — Однако же, если так, отчего нам не двинуться тоже в Панаму или Лиму? И отчего ты не подписал договор с этим Гронье, который предлагал тебе такие отличные условия?

Тома снова опустил голову. Если он и не часто теперь откровенничал с Геноле, все же он постыдился бы солгать хоть единственным словом.

— Она не захотела, — пробормотал он.

И Геноле, услышав это, ничего больше не спросил. Тогда Тома бросился к нему и в свою очередь прижал его к груди.

— Увы! — добавил он, говоря очень тихо, как бы испытывая большое смущение. — Увы! Я люблю ее!.. Я люблю ее! А она… она… Ах, брат мой Луи, ты один у меня остался, ты один… оставайся со мной всегда, оставайся со мной!..

Пополудни же, съехав на берег вместе с Хуаной и переходя из кабака в кабак, так как Хуана пожелала немедленно разыскать разных веселых приятелей, среди которых числился и Лоредан-венецианец, Тома вдруг страшно рассвирепел, заметив нескольких довольно жалкого вида субъектов, которые следовали за ним по пятам, от двери к двери, очевидно, с намерением подслушать его разговоры и раскрыть его планы.

Он обнажил шпагу и бросился на них. Подлецы разбежались, подобно стае ворон перед орлом.

— В чем дело? — кричал он вне себя от ярости. — Что я, изменник или бунтарь? Черт возьми! Меня доведут до этого, если выведут из терпения!

Но Хуана, оставшаяся стоять на месте, презрительно усмехнулась.

— Никогда! — сказала она. — До этого тебя не доведут, поджавшая хвост собака ты этакая, умеющая только рычать, у которой ни одного клыка не осталось, чтобы укусить!

Она теперь презирала его и открыто им пренебрегала, упрекая его в излишней покорности велениям всяких Кюсси, Сен-Лоранов, Бегонов и прочих: все из-за того, что он еще не принимался за каперство с тех пор, как фрегаты короля сторожили Тортугу.

Оскорбленный Хуаной таким образом, он всегда становился смертельно бледен. Но и на этот раз он не сумел унять ее болтовню, как бы ему следовало это сделать, пятью-шестью оплеухами, которые бы ей свернули челюсть, или хорошей поркой, которая бы ей с пользой обновила кожу и заново отполировала задницу.

Итак, он миролюбиво к ней возвратился и стал лишь препираться с ней, подобно судебной крысе, которая спорит, желая выиграть заведомо гиблое дело.

— Кто же поджавшая хвост собака? — сказал он. — Я ли, которого дюжина шпионов не выпускают из виду, боясь, чтобы я не пошел, куда мне заблагорассудится? Или другие, хорошо тебе известные люди, которых все какие ни на есть губернаторы и комиссары ласкают и лелеют, как всякий может убедиться, каждый день прямо на рейде и среди бела дня?

Но она повернулась к нему спиной и не слушала больше. Лоредан вошел в кабак и в эту минуту садился за стол невдалеке от нее. Она подошла к нему и стала тереться об его плечо, подобно обезумевшей от страсти кошке, трущейся об кота.

— Уж вас-то, наверное, — сказала она затем, — вас-то, наверное, сэр Лоредан, никогда бы не посмели ласкать ни губернаторы, ни комиссары!.. И мухи не смеют жужжать слишком близко от вашей шпаги, которая так же длинна, как коротко ваше терпение!..

Она склонила голову набок, чтобы украдкой взглянуть на Тома. Тома не смотрел в ее сторону. Он пил, безмолвный, развалившись всем телом, медлительный в движениях. Она видела, как он проглотил одну за другой четыре больших кружки рома. Тогда она вдвойне осмелела и обнаглела. Она засмеялась громкими взрывами прерывистого и нервного смеха. Затем вдруг наклонившись, она поцеловала венецианца, прильнув губами к его губам…

Тома, опустив голову, упорно смотрел в землю.

X

В темной каюте дверь была заперта, иллюминатор задраен, — было невыносимо жарко. Тома, который не спал, обливаясь потом и почти задыхаясь, соскочил, наконец, со своей койки и бесшумно прошел в кают-компанию, а затем по капитанскому трапу на полуют. Он был полураздет. Ночной бриз заиграл в его распахнутой боевой рубахе, в парусиновых штанах, свободно свисавших с его голых ног. Он перешел с правого на левый борт, затем подошел к гакаборту и облокотился в самом дальнем конце его с наветренной стороны, лицом к морю. Небо сверкало звездами, и море, светящееся в глубине, как часто случается в тропиках, казалось, заключало в своих недрах мириады странных факелов, бирюзовое свечение которых, слишком отдаленное, колебалось, потухая и снова зажигаясь ежесекундно, по воле волн. Ночь была прекрасна и прозрачна, как алмаз.

«Черт возьми! — проворчал Тома, говоря сам с собой. — Не дурак ли я, что сплю закупоренный в этой адской каюте, когда здесь такая благодать…»

Он дышал полной грудью, и морской воздух, весь пронизанный солеными брызгами и полный также ароматов близкого берега, восхитительно обвевал ему виски, шею, грудь. Освеженный, он оставался тут, смотря на горизонт…

Королевские фрегаты стояли на якоре не дальше чем в одной миле. Но на них ничего нельзя было разглядеть, ни корпуса, ни рангоута. Мерцали только желтые и колеблющиеся штаговые огни. Да и то их можно было спутать с чуть померкшими звездами, утопавшими в мягком тумане, стлавшемся над самой водой. Тома сначала их вовсе не заметил. И даже когда пробило полночь, и адмиральская рында ударила восемь раз, а за ней последовали и остальные четыре, Тома, услышав этот слабый и хрупкий перезвон, подумал лишь о колокольнях родной Бретани, часто не настолько богатых, чтобы иметь большие колокола с хорошим, торжественным звоном.

Однако же мысли эти недолго его занимали, так как сигнальщики у шлюпбалок и трапов стали кликать смену вахты, как положено по уставу на судах его величества. Повторяясь, долгий этот крик полетел от фрегата к фрегату, разносясь по морю. Тут уж Тома ничего не оставалось делать, как только вспомнить стоявшую здесь эскадру, эту эскадру, которую он столько раз уже посылал ко всем чертям. И он нетерпеливо щелкнул языком.

«Стало быть, без устали и без конца эти пять проклятых посудин будут мне мозолить глаза и жужжать в уши и днем и ночью!..»

Пожав плечами, он отодвинулся от фальшборта и круто повернулся, не желая больше видеть упомянутые штаговые огни, им теперь запримеченные, оскорблявшие его зрение. Он отошел, ворча и сердито ругаясь, и пересек ют, шагая без разбора, но при этом он споткнулся о решетчатый люк кают-компании. И сразу оборвал свои проклятья, боясь быть услышанным, так как кормовые каюты приходились почти непосредственно под этим самым люком. А из этих кают, которых всего было четыре и которые все четыре выходили в кают-компанию, Хуана занимала самую просторную, тогда как остальные три занимали: одну — Тома, другую — Луи Геноле и последнюю — невольницы-мулатки, так как Хуана требовала, чтобы они всегда были у нее под рукой, по соседству, дабы являться по малейшему зову.

Споткнувшись, стало быть, о помянутый люк, Тома инстинктивно приостановился и машинально нагнулся, чтобы взглянуть в зияющее отверстие люка. В нем, понятно, ни зги не было видно. Но в нос ему ударило спертым воздухом, и он резко выпрямился. К тяжелым запахам, исходившим от сонного корабля, примешивался нервирующий аромат, — аромат Хуаны, который Тома различил бы среди тысячи других. И Тома, порывисто отскочив, отошел от люка, обошел кругом и снова оперся о фальшборт, на сей раз с подветренной стороны, лицом к берегу.

Там все огни были потушены. Берег не вырисовывался на потемневшем горизонте. Море там было спокойнее и казалось не таким светозарным. Неподалеку от «Горностая» был еле виден очень маленький, неподвижный ялик, хотя он довольно сильно покачивался, стоя, очевидно, на дреке и раскачиваясь на слишком коротком дректове. Тома, если бы напряг глаза, — а они у него были ясные и зоркие, — конечно, удивился бы, не заметив в этом ялике ни рыбака, ни гребца, словом никого, — так что это имело вид весьма таинственной шлюпки, покинутой, эдак, больше чем в миле от берега…

Но Тома не глядел ни на землю, ни на небо, ни тем более на какие-то шлюпки на воде. Тома, так низко опустив глаза, что они ничего не могли видеть, кроме отвесного борта фрегата, омываемого волнами, снова забылся в раздумье, бормоча сквозь зубы беспорядочные слова. Только вблизи можно было бы что-нибудь расслышать. Только раз уста его разомкнулись, произнося несколько громче:

— Шесть, семь, восемь… восемь ночей…

По-видимому, он считал, с каких пор Хуана вздумала спать одна в своей каюте, запираясь на замок, несмотря на чередуемые мольбы и угрозы. Это случалось и раньше. Однако же никогда еще Тома не чувствовал столько глухого гнева, столько подлинных страданий, — страданий сердечных и телесных, — тяготы и скорби отверженного… Ибо таков грозный Божеский суд, что часто ниспосылает он, уже на эту землю, тем, кого он отринет в судный день, ужасное предвкушение грядущих мук.

— Восемь ночей… — повторил Тома, по-прежнему склонившись над темной водой.

Обеими руками он ухватился за свои локти и так яростно стискивал пальцы, что ногти его, разодрав кожу, врезались в мышцы. Выступили капельки крови.

Но вдруг стиснутые пальцы разжались и раскрывшийся рот перестал издавать звуки. Тома, ухватившись обеими руками за доски планширя и всей своей тяжестью свесившись вниз, хотел, казалось, броситься в море. Он не упал, согнулся только дугой, чтобы получше рассмотреть поближе внешнюю обшивку судна.

Как раз под ним находился иллюминатор одной из четырех кормовых кают, — иллюминатор задней каюты по правому борту, каюты Хуаны. Иллюминатор же этот задраен был лишь наполовину, — верхний ставень был опущен, а нижний откинут. Тома теперь различал при свете звезд багряную окраску этого откинутого ставня. Впрочем, никакого подозрительного света в каюте не было видно. Но ему послышался слабый звук, — звук, не похожий на дыхание спящей, не похожий ни на один из тех дозволенных звуков, какие могут исходить из каюты одинокой женщины, независимо от того, спит она или бодрствует… Тома, уцепившись ногами за две переборки в фальшборте, перегнулся еще больше. И когда подозрительный звук повторился, ноги его и все свесившееся тело охватила такая дрожь, что и сам фальшборт затрясся и затрещал, — но этот треск заглушил непрерывный скрип такелажа, колеблемого бризом…

Ибо Тома услыхал не что иное, как звук поцелуя. Поцелуя, и еще поцелуя…

Тома, однако же, больше не дрожал. Из груди его вырвалось хрипение. И в то же время губы его, внезапно пересохшие, трижды пробормотали одно короткое слово: «Здесь!» Это было подобно стону, стону возмущения, смешанного с ужасом и отвращением. И Тома стал слушать дальше, совершенно уже недвижим, застыв в том грозном спокойствии, к которому приучены были его нервы ожиданием битв. Он продолжал слушать и продолжал слышать. Поцелуи учащались, — звучные, страстные, нескончаемые…

К ним вскоре прибавился некий стон, бесконечно сладостный и томительный, который хорошо был знаком Тома, который он узнал. И тут Тома перестал слушать. Медленным напряжением мышц он выпрямился, снова вскочил на полуют, отпустил фальшборт и, крадучись, бесшумно скользнул к капитанскому трапу и снова спустился в кают-компанию. Здесь все еще витал аромат Хуаны, еще сильнее даже ощутимый, — как бы недавно потревоженный, развеянный. Тома вздрогнул, но не остановился. Дверь его собственной каюты была полуоткрыта. Беззвучнее тени, он скользнул в нее. Ощупью, но по-прежнему совершенно бесшумно, отыскал он кремень, высек огонь и зажег свечной фонарь. Пламя осветило лицо пепельного цвета и глаза, горящие голубыми огнями раскаленных углей. В изголовье койки, рядом с обнаженной шпагой, лежало два стальных заряженных пистолета. Тома взял пистолеты, взвел курки, засунул один из них за пояс брюк, другой зажал в правой руке, указательным пальцем касаясь собачки, а левой рукой ухватил за кольцо свечной фонарь, подняв его на вытянутой руке, чтобы он лучше светил. После чего, выйдя из своей каюты и миновав кают-компанию, он направился прямо к каюте Хуаны. Без стука, подобно разъяренному жеребцу, рванул он дверь с такой силой, что вмиг раздробленная дверная створка рухнула внутрь вместе с засовом, замком, ключом, задвижкой и петлями, разлетевшимися в разные стороны.

И глазам его предстала каюта — на мгновение ока.

На мгновение ока — на время, достаточное для того, чтобы Тома мог разглядеть сбитую, раскиданную постель и на ней обнаженную Хуану в объятиях мужчины. Тома успел заметить тело этого мужчины, — тело худощавое и мускулистое, кожу — белую кожу, подобную женской коже, и одежду, состоявшую из одной лишь рубашки. Голова и лицо оставались в тени. Тома поднял пистолет.

Но быстрее молнии человек этот вырвался из объятий Хуаны, вскочил и отпрянул в сторону. Тома не спустил курок, желая бить наверняка. Тогда тот бросился на него и обеими кулаками ударил по рукам Тома, пытаясь его обезоружить. Это ему не удалось, потому что руки Тома были подобны тискам. Но фонарь, разбитый вдребезги, разлетелся, и свеча покатилась по полу. В тот же миг человек этот, бросившись снова вперед, повалился на пол, стараясь избегнуть выстрела, как стрела скользнул между ног Тома и выскочил из каюты. Но Тома, успевший обернуться, смутно различил его в слабом свете, проникавшем через решетчатый люк, — человек приближался к двери, ведущей в каюту Геноле. Тома выстрелил. Человек с шумом повалился.

И Тома, ослепленный снопом огня из пистолета, мгновение ничего не видел.

У ног его опрокинутая свеча еще не совсем потухла. Он схватил ее и поднял кверху. И тут у него вырвался крик изумления: человек снова стоял все на том же месте, — перед дверью Геноле. И он уже не убегал, оставаясь, напротив, недвижим, лицом к Тома. Тома схватил свой второй пистолет и двинулся вперед. Поднятая свеча бросала желтый свет. Вдруг Тома снова закричал и споткнулся, — оглушенный, обалдевший, вытаращив глаза: — человек этот был Луи Геноле! Луи Геноле, да. Никакого сомнения. Луи Геноле — в рубашке, с белой кожей, отсвечивавшей при огне, с крепкими мышцами, проступающими на тонком теле.

Тома подошел ближе. Луи Геноле не шевелился. Ни страха, ни стыда на спокойных чертах его лица. Тома, вне себя, вглядывался в него две-три секунды, потом, шепотом, как будто потеряв дыхание, произнес:

— Брат мой Луи, так, значит, и ты, как другие?.. — и порывисто нажал курок.

Луи Геноле широко открыл рот, изумленно раскрыл глаза и упал замертво. Пуля попала ему под самое сердце, перерубив на две части аорту. Брызнуло столько крови, что правая рука Тома, стоявшего шагах в трех, по крайней мере, оказалась залитой по самый локоть. И он выронил дымящийся еще пистолет и замер на месте, словно окаменев.

Тогда тишину нарушил звук очень мягких шагов. Подходила Хуана — обнаженная. Тома заметил ее. Она была бесстрастна, почти весела. Подошла. Глазами искала труп. Увидела. И живо подняла голову. Брови ее, поднятые на самый лоб, выдавали ее крайнее изумление. Она сказала, как бы не веря собственным глазам:

— Геноле? — И она осмотрелась вокруг.

Тома же пристально глядел на нее. И в эту минуту он со жгучей горечью жалел, что за поясом у него нет третьего пистолета.

Но в то время, как они так стояли, он и она, лицом к лицу, другой звук, четкий, хоть и отдаленный, заставил их вздрогнуть: всплеск от бросившегося с порядочной высоты в воду тела. И когда Тома услышал этот звук, для него это было как бы выстрелом мушкета в голову: он раскинул руки, замахал ими, дважды повернулся на месте и упал перед телом Геноле ничком…

…Тогда как Хуана вдруг разразилась торжествующим ужасным смехом.

Но даже и после этого смеха он ее не убил. Она повернулась, продолжая смеяться, к своей каюте. Из дверей она осмелилась ему крикнуть:

— Иди сюда!

Он пошел за ней, — не сразу, — он уже приподнялся на колени, опираясь на руку, но тут его блуждающий взгляд упал случайно на другую руку, окровавленную. И странным образом он вспомнил внезапно малуанскую колдунью, повстречавшуюся ему пять лет тому назад на улице Трех Королей близ ворот Ленного Креста. И он твердил себе, мрачный, в великом ужасе и великом отчаянии, тогдашнее предсказание, — осуществившееся: «На руке этой кровь… Кровь кого-то, кто здесь близко от вас… совсем близко, тут…»

XI

Он не убил ее ни в этот и ни в один из следующих вечеров. Он так и не убил ее никогда. Это подобно было ярму, которое она повесила ему на шею; это подобно было ошейнику, который она нацепила ему на шею. Ярмо плоти, плотский ошейник. Сладострастные узы, которых никакой волей уже не распутать.

Когда она звала: «Иди!» — он шел. Окровавленное тело Луи Геноле, — Луи, бывшего для Тома Братом Побережья, и братом, и товарищем, и еще много большим, бывшего ему настоящим отцом и матерью, и всей подлинной родней, братом, сестрой, другом, — словом, всем, всем решительно, — окровавленное тело Луи Геноле, несмотря на то, что Тома беспрестанно видел его во сне, подобно страшному призраку, — несмотря на то, что он безустанно плакал и рыдал всякий раз, когда возвращался этот призрак, — окровавленное тело Луи Геноле, невзирая на это, не послужило для Тома и Хуаны слишком длительным препятствием… Скажем лучше прямо и откровенно: в первую же ночь, последовавшую за ночью убийства, Хуана, дерзко открыв свою дверь, крикнула Тома: «Иди!» И в первую же ночь Тома пришел…

Когда он приходил теперь, когда он переступал порог этой каюты, которую она тем не менее продолжала часто запирать из смелой дерзости… или, может быть, из тонкого расчета, когда он входил наконец, она сначала как будто совершенно не замечала его присутствия. Она не смотрела на него и если пела, то не прерывала песни, причесываясь, не прекращала прически.

Порой она бывала одета в пышное платье, не успев еще снять своего дневного туалета. Ибо она, по-прежнему, больше всего на свете любила красивые материи и роскошные безделушки и посреди американских вод пыталась следовать изменчивой моде Версальского двора или, по крайней мере, тому, что она о ней узнавала или предполагала. Так всю свою жизнь тратилась она на пудру, румяна, мушки, мази, эссенции и духи. Но чаще всего Тома находил ее обнаженной, — обнаженной и лежащей на той самой койке, на которой так недавно он увидел ее также обнаженной… и вместе с кем-то еще…

Ей по нраву было в ту пору бесстрастно следить за вожделением этого человека, который был когда-то ее владыкой и сделался отныне ее обесчещенным рабом. Развалившись среди подушек, раскинув руки, разметав ноги, одну туда, другую сюда, она нарочно медлила, обсасывая какой-нибудь леденец или вдыхая запах смоченного фиалковой водой платка. Через некоторое время она, правда, отбрасывала духи и сласти, но для того лишь, чтобы зевнуть сладострастно, зевнуть, являя взору, подобно сладостному и запрещенному плоду, весь свой полуоткрытый рот: теплые и подвижные губы, острые зубки, искусный в лизании язык; затем, зевнув, вытягивалась и потягивалась всем телом, медленными движениями, открывавшими взору по очереди живот, спину, плечи, груди, бедра. И Тома, в лихорадке, но укрощенный, лицезрел все это, — не смея шевельнуть пальцем, моргнуть глазом, пока она его не позовет, — не позовет, как зовут собаку, резким и повелительным жестом.

И тогда они сплетались.

Даже сделавшись флибустьеркой после стольких битв и сеч, испытав столько разных климатов, посетив столько стран, она оставалась все той же андалузкой, все той же набожной богомолкой, преклоняясь у ног своей Смуглянки и моля ее ниспослать ей более пылкие страсти. И не раз, когда любовник обнимал ее, она его отталкивала, чтобы вместо лишней ласки крестным знамением осветить объятие.

Это было самое буйное, самое неистовое, самое дикое объятие, — и также самое искусное. Из этих рук, столь хрупких и бархатистых, из этих слабых рук с ногтями, подобными лепесткам роз, корсар выходил разбитый, изнемогающий, сонный, с омертвевшим телом, иссушенным мозгом. На растерзанной, смятой, опустошенной койке лежал он распростертый, подобно солдату, которого выстрел приковал к земле и который остается недвижим, сражен.

И тогда она, Хуана, склонившись над ним, не сводила с него странного взгляда…

Слишком женщина, слишком также гордая, чтобы притворно выказывать в объятиях мужчины сладострастие, которого она на самом деле не испытывала, она, случалось, оставалась в иные дни бесчувственной и холодной и отвечала взрывами смеха на рыдания и спазмы любовника. Но гораздо чаще она и сама распалялась в любовных играх, отдавалась им вся целиком, впиваясь пальцами в давящее ее тело, кусалась, царапаясь, рыча… чтобы, наконец, упасть с вершины миновавшего наслаждения в самую глубь той мрачной и немой бездны, в которую рушился в то же мгновение и сам Тома и где она уничтожалась рядом с ним, поверженная, как и он.

Она любила его, Тома, за то наслаждение, которое он ей доставлял и равного которому не сулил ей дать ни один мужчина, — хотя она небось занималась этим не раз, в остервенелых поисках, развратная потаскуха… Ни один мужчина, включая даже венецианца, хотя тот и был весьма изощренным и изобретательным любовником, подобно людям его расы. Но для нее, принадлежавшей к другой расе, простой и бурной, никакое изощрение, никакая утонченность не могли сравниться с силой, со всемогущей силой…

Она любила, стало быть, самого сильного. Но она также и ненавидела его именно из-за этой самой любви, ее обуревавшей, ее порабощавшей. Гордость пленницы, сделавшейся госпожой, уязвлялась этим. И порой она доходила до того, что начинала ненавидеть себя, упрекая себя, как за преступление и гнусность, за каждое испытанное наслаждение, за каждое вольное или невольное объятие, за каждый полученный и возвращенный поцелуй…

Тогда для того, чтобы искупить перед самой собой указанные гнусности и преступления, она удваивала свое презрение и жестокость, стараясь себя успокоить и убедить в том, что, несмотря на взаимное наслаждение, она все же оставалась королевой, а Тома — рабом. И она жадно хваталась за каждую возможность проявить эту свою царственность за счет раба — Тома…

Так, например, несколько дней спустя после смерти Луи Геноле, она заставила Тома сняться с якоря и поднять паруса прочь от Тортуги, с единственной целью нарушить составленный вначале Тома проект, заключавшийся в том, чтобы сняться одновременно с эскадрой флибустьеров, направлявшейся в Южное море, дабы остаться незамеченными королевскими чиновниками в путанице кораблей, снимающихся в таком большом количестве.

Но так как Хуана решила по-другому, «Горностай» снялся с якоря один, задолго до Южной экспедиции, и не стал прятаться…

XII

Через три недели, как раз в день своего возвращения на Тортугу, «Горностай» удостоился весьма неожиданного и странного посещения…

Вечерело. А Тома отдал якорь ровно в полдень. Когда солнце начало погружаться в западные воды, в порту отвалила шлюпка и тихонько направилась к малуанскому фрегату, — очень маленькая шлюпка с двумя веслами, на которых сидел всего лишь один негр. В этой хрупкой посудине плыл пассажир, который, видно, старался скрыть свое лицо, пряча его на три четверти под опущенными полями большой шляпы. Ночь, быстро спускавшаяся, как спускаются все тропические ночи, наступила раньше чем шлюпка подошла к корсару. Наконец она достигла его. Тома, случайно прогуливавшийся взад и вперед по ахтер-кастелю, услышал тут свое собственное имя, громким голосом произнесенное. Он посмотрел. Человек в низко опущенной шляпе разговаривал с вахтенным. Тома спустился навстречу посетителю в то время, когда тот поднимался по входному трапу. Они встретились на шканцах. И, крайне удивленный, Тома узнал тогда господина де Кюсси Тарена, губернатора короля и господ из Западной Компании, поставленных над Тортугой и побережьем Сан-Доминго.

Господин де Кюсси Тарен тотчас подмигнул ему и приложил палец к губам. Он не назвал себя вахтенному. Тома без труда почуял здесь какую-то тайну, и, не говоря ни слова, провел губернатора в кают-компанию. Там оба уселись и внимательно стали друг друга разглядывать, все также молча. Пораженный Тома не верил своим глазам: сам он ни разу не являлся с визитом к господину де Кюсси! Тем более странным и необычайным казался этот поступок столь важной персоны. Однако же он вскоре получил объяснение.

Действительно, вдоволь поколебавшись, подобно человеку, не знающему, с какого конца лучше начать очень серьезную беседу, королевский губернатор внезапно решился и взял некоторым образом быка за рога: без всяких витийств он с места в карьер стал допытываться у Тома, что делал «Горностай» в открытом море и не захватил ли он, случаем, какой-нибудь добычи, вопреки формальному запрещению его величества.

Быстрые глаза губернатора внимательно изучали лицо Тома. Тот после этого вопроса густо покраснел и уже собирался вскочить с места.

— Не обижайтесь на мой вопрос! — воскликнул тогда господин де Кюсси Тарен, удерживая корсара за рукав куртки. — Не обижайтесь! И умоляю вас, капитан де л’Аньеле, посудите сами, — одно мое присутствие у вас на корабле должно вас убедить в моих добрых намерениях. По чести, сударь, я пришел к вам ради вашего же блага. И не за мной дело станет, чтобы оказать вам ныне самую верную услугу!

Удивленный Тома снова опустился на стул. Господин де Кюсси пододвинул свой стул и протянул Тома широко открытую руку.

— Давайте руку и выслушайте меня! — продолжал он не без живости. — Выслушайте меня, и вы перестанете сомневаться.

После чего он стал увещевать Тома, довольно красноречиво, отметив сначала его редкостные достоинства, ряд его изумительных подвигов и доблестных поступков, поистине невероятных, которыми он в конце концов заслужил несравненную славу по всей Америке, с одного конца до другого. Невыносимо было бы думать, что столь честный человек, как капитан де л’Аньеле, рискует заслужить плохую благодарность за свою великую отвагу. И сам он, де Кюсси Тарен, благородный дворянин и честный солдат, поклялся предотвратить это зло.

— Вот как? — молвил Тома, ничего не понимая.

— Вот так! — подтвердил господин де Кюсси. — И теперь я перехожу к делу без дальних околичностей.

Он отстегнул две пуговицы и стал рыться в карманах, желая, видимо, найти что-то.

— Капитан де л’Аньеле, — продолжал он между тем, — вы помните, быть может, что мы уже однажды виделись с вами на острове Вака, накануне того похода, блистательного, но и прискорбного в то же время, который вы и товарищи ваши флибустьеры предприняли в прошлом году против Веракруса… В тот раз я пришел сам на ваше совещание сообщить вам категорические распоряжения его величества короля Франции. Мне помнится, что вы, сударь… да, вы лично, ответили мне весьма обходительно, — но с недоверием. Не правда ли, я не ошибаюсь? Заклинаю вас ответить мне без страха и вполне искренне.

Слово «страх» не относилось к тем, которые Тома мог слышать без гнева.

— Ну да, черт возьми! — сказал он резко. — Ничего в мире я, сударь, не страшусь, и вы не ошиблись. Только что вы назвали меня, сударь, честным человеком. Я действительно таков. И король тоже таков, я это говорю, так как знаю сам, разрази меня Бог! Поэтому я не верю и никогда не поверю, чтобы такой честный человек, как король, захотел угрожать, да еще жестоко угрожать, как мне хотят непременно внушить, такому честному человеку, как я, за какое-то затопленное испанское барахло или несколько вздернутых голландцев. В особенности после того, как этот честный человек послужил нашему честному королю так, как я!

Он гордо выпрямился на стуле, подбоченясь сжатым кулаком.

Но господин де Кюсси покачал головой.

— Капитан де л’Аньеле, — сказал он медленно и весьма торжественно, — король, конечно, как вы говорите, честный человек и было бы смертным грехом хотя бы усомниться в этом. Тем не менее он отдал упомянутые распоряжения, подписал приказы, которым вы не хотите поверить, и действительно грозит смертью каждому, кто пойдет ему наперекор. Всему этому есть доказательства. И я явился к вам на корабль с тем, чтобы принести вам эти доказательства, дать вам увидеть их собственными глазами и коснуться их собственными руками!

Он, вытащив наконец из камзола сложенную вчетверо бумагу, развернул ее и протянул корсару. Это было не что иное, как точная копия «Инструкции господам комиссарам его величества, на коих возложена миссия в Вест-Индии». Заинтригованный Тома начал не без труда разбирать первые слова, так как почерк был мелкий. По счастью, не успел он разобрать и полстрочки, как господин де Кюсси его перебил.

— Когда вы прочитаете, — сказал он с искренней печалью, — когда вы прочитаете собственными глазами, вы поверите… Сударь! Мне хотелось вас предостеречь и с этой целью показать вам ваше собственное имя, написанное здесь рукой самого господина Кольбера де Сеньела, стало быть, без сомнения, под диктовку короля.

Ошеломленный Тома подскочил как ужаленный.

— Мое имя? — воскликнул он.

— Ваше имя, да! — ответил господин де Кюсси Тарен. — Ваше имя полностью: Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле…

Он снова взял из рук Тома написанную, к прискорбию, столь мелко копию. Пальцем указал он на пометку на полях, действительно продиктованную королем Людовиком. И Тома мог вволю таращить на нее глаза.

— Ну? — спросил губернатор после минуты молчания.

Но Тома, прочитав, перечитывал и снова перечитывал. Последняя фраза особенно привлекала и удерживала его взор, подобно гибельному магниту:

«А буде за преступлением не последует скорое раскаяние, то былые наши милости справедливо обратятся против преступника и усугубят ему кару».

— Я полагаю, — добавил господин де Кюсси, — что вы больше не сомневаетесь?

Тома, наконец, опустил голову. Он не ответил. И, действительно, что мог он ответить? Верно, он больше не сомневался. Но так же верно было и то, что он плохо понимал.

Между тем губернатор короля поднялся с места.

— Господин де л’Аньеле, — сказал он торжественно, — имею честь откланяться, я удаляюсь. До губернаторского дома отсюда очень далеко.

Тома молча поднялся вслед за своим гостем и машинально отвесил ему поклон.

Господин де Кюсси Тарен, стоя со шляпой в руке, готов был переступить порог кают-компании. Однако же он остановился, как бы желая еще что-то добавить, и, наконец, достаточно неожиданно, закончил следующим образом:

— Сударь, благоволите еще раз выслушать мою просьбу: не забывать, что здесь дело идет о вашей голове. Те, кто отныне будет каперствовать, будут почитаться не корсарами, а пиратами. Да, пиратами! Сударь, это вот, больше всего прочего, мне и хотелось вам сказать. Прощайте, сударь.

Он вышел.

Сейчас же после того, как Тома проводил своего посетителя до выходного трапа, и тотчас же вслед за тем, как он остался один в кают-компании, широко открылась дверь, давно уже полуоткрытая, и из нее вышла подслушивавшая Хуана.

Тома сидел и размышлял. Она подошла к нему и ударила его по плечу.

— Так-с! — сказала она насмешливо. — Теперь мы стали паиньками, раз такова воля короля! Тома, дружок… где твоя соха?

Он не понял.

— Моя соха?

— Ну да, черт возьми! — сказала она. — Твоя соха! Ты разве не станешь хлебопашцем?

Он пожал плечами и не ответил. Она усилила натиск, оскорбляя его словами и жестами.

— Дело идет о твоей голове, мой Тома! Чтобы спасти такую голову, как твоя, — прекрасную голову, еще бы, — чего не сделаешь! Ну же! Грабли, борону, заступ, лопату! Когда слезаем мы на берег?

Он топнул ногой.

— Молчи! — прогремел он. — Кто говорит о том, чтобы слезать на берег?

Она прикинулась крайне удивленной.

— Как, сердечко мое, ты намерен ослушаться? Ослушаться этого доброго губернатора де Кюсси Тарена, столь верного твоего друга? Ты хочешь его огорчить? Неужели, против его желания, ты хочешь снова каперствовать?

Он отвернулся, склонив голову набок.

— Это-то нет, — сказал он, — не сразу теперь…

Она разразилась презрительным смехом.

— Трус! — крикнула она, перемежая крик порывами смеха. — Трус! О, я это хорошо знала!

Он подступил к ней, сжимая кулаки.

— Знала что?

Она перестала смеяться, посмотрела на него, — ее черные глаза метали молнии.

— Ты спрашиваешь? — крикнула она. — Ты смеешь спрашивать?

Он решительно тряхнул головой.

— Отвечай, шлюха!.. Ты знала что?

Она яростно сжала пальцы.

— Трус! — повторила она. — Я знала, что ты испугаешься и подчинишься, и что ты подожмешь хвост, трусливая собака! Я знала, что ты рад будешь спастись от войн и сражений, как ты всегда спасался от опасностей и опасных тебе людей, как ты спасался от…

Она остановилась, несмотря на свою дерзость, в нерешительности под ужасным взглядом корсара. Но тотчас же устыдилась своего колебания, ибо она была храбра.

— Как ты спасался от всех моих любовников! Как ты спасался…

Она не договорила. Впервые поднял он на нее руку. Он ударил. И удар свалил ее, с разбитым носом и окровавленным ртом.

Он бросился на поверженное тело и снова ударил, свирепый, опьяненный, готовый ее убить.

— Молчи! — вопил он. — Молчи!

Но яростным усилием она приподнялась на локтях.

— Трус, трус! — вопила она сильнее, чем он вопил. — Трус, ты меня хочешь убить, но не смеешь убить других! Трус, трус! Лучше удирай, спасайся, беги! Отправляйся пахать свое поле, поле, которое ты получишь от своего Кюсси ценой своей трусости! Трус, трус!..

Он все бил. Она снова упала, замолчав, наконец, обессилев и потеряв энергию, и вдруг зарычала от боли и ярости. Тогда он бросил ее, отпихнув бесчувственное тело ногой.

Но Хуана не потеряла сознания. И она услышала, как выскочив из кают-компании, он командовал своему экипажу, голосом, подобным раскатам грома и грохоту орудий.

— Свистать всех наверх! Всех наверх, черт возьми! По местам, сниматься с якоря!

Хотя наступила уже темная ночь и не было луны, «Горностай» через полчаса плыл под парусами.

XIII

Вернулся «Горностай» на Тортугу через семь дней…

В тот день устроен был праздник на королевских фрегатах. Начальник эскадры, человек знатный, принимал губернатора де Кюсси Тарена, а также обоих комиссаров его величества, господ де Сен-Лорана и Бегона, — хотя те и были простыми приказными; но на расстоянии полутора тысячи миль от Версаля можно было несколько поослабить этикет. На этот праздник была приглашена вся городская знать. Адмиральский фрегат, весь расцвеченный флагами и разукрашенный цветами и листвой, имел вид плавучего дворца. На ахтер-кастеле виднелась палатка из малинового отороченного золотом бархата, и в ней важно расселись приглашенные вельможи за длинным столом, заставленным превосходными винами, а также пивом, сидром, лимонадом и прочими подобными напитками, со множеством фруктов, печенья, шоколада, которыми все тешились всласть, осушая за здоровье короля бутылку за бутылкой. Так что до захода солнца и несмотря на то, что угощение было подано уже после полудня, всеми овладело буйное веселье; слышны были одни лишь песни, смех и радостный галдеж.

Тем не менее, вахтенная служба снаружи не ослабевала, и вахтенные сигнальщики направляли на горизонт свои подзорные трубы с той аккуратностью, которая привилась на кораблях его величества короля Франции благодаря указам господина Кольбера. Так что один из вахтенных начальников не побоялся явиться в самый разгар пиршества и притом прямо в бархатную, отороченную золотом палатку, чтобы доложить начальнику эскадры о появлении паруса, приближающегося к месту якорной стоянки.

Начальник эскадры как раз поднял бокал. Сама по себе новость не представляла ничего особенного. Он встретил ее шутливо.

— Черта с два! — сказал он, поднимая наполненный до краев стакан. — Парус этот, бесспорно, подходит к нам в добрый час! Добро пожаловать! Господа, выпьемте за этот парус!

Все выпили. Но вахтенный начальник, с шапкой в руке, вытянувшись в струнку, не уходил. И начальник эскадры это заметил.

— Ну, что еще? — спросил он. — И чего ты стоишь, милейший, будто аршин проглотил? Говори же, черт подери!

— Адмирал, — сказал моряк, — все насчет того паруса…

— Ну?

— Мне кажется, он как две капли воды похож на того проклятого корсара, который отсюда поднялся на той неделе…

— Эге! — вскричал адмирал, сделавшись вдруг серьезен, как на панихиде. — Ты хочешь сказать — «Горностай» Тома-Ягненка?

— Так точно, — ответил вахтенный начальник.

Имя это произвело магическое действие. Смолкли песни и смех. Господин де Кюсси Тарен побледнел. Господа де Сен-Лоран и Бегон подошли, прислушиваясь.

Начальник эскадры оставался, однако же, спокоен. Он даже пожал плечами.

— Ба! — сказал он, минуту помолчав. — Тома-Ягненок, или кто другой, нам на это наплевать! Пусть приходит, если это он. Впервые, что ли, «Горностай» отправляется в поход на восемь — десять дней, очевидно, с целью приучить к морю неопытный экипаж?

При слове «неопытный» губернатор де Кюсси покачал головой. Вахтенный же начальник продолжал между тем стоять перед начальником эскадры, разинув рот и не говоря ни слова.

— Ты еще не кончил? — воскликнул разгневанный адмирал. — Что тебе еще надо, морской жид, смоленый зад? Стаканом вина угостить тебя? Или пинком в задницу?

Такова игривая манера морских офицеров в разговоре со своими матросами. И у вахтенного начальника сразу развязался язык.

— Никак нет, адмирал, — ответил он, — Но дело в том, что корсарский фрегат на сей раз возвращается к якорной стоянке не таким, как обычно.

— А каким же? — спросил удивленный начальник эскадры.

Вахтенный начальник стоял у входа в бархатную палатку. Он протянул руку к западу.

— Не угодно ли будет вашей милости взглянуть…

Заинтригованные гости начальника эскадры вышли вместе с ним из палатки… И они увидели…

«Горностай» был уже недалеко. Под всеми парусами, так как погода была прекрасная и с зюйда дул легкий бриз, он направлялся прямо к якорному месту таким образом, что офицеры королевского флота могли видеть лишь топовый огонь корсара, скрывавший от них кормовой огонь.

Но этого было достаточно для того, чтобы довольно ясно разглядеть четыре реи фрегата, а именно: блинд-рею, фок-рею и фор-брам-рею. На восьми же ноках висели странные украшения. И когда начальник эскадры поднес к глазу подзорную трубу, которую поспешили принести ему от сигнальщиков, у него вырвался громкий возглас, возглас отвращения, ужаса почти…

Ибо гроздьями там висели тела казненных… Трупы испанцев, — теперь уже можно было узнать это по одежде, даже по чертам лица, — трупы пленных, развешенных на разной высоте, которых Тома-Ягненок привозил таким образом, вздернутых попарно, по трое, по четверо, на всех блоках своего рангоута…

Сделал он это ради бравады, — бравады высокомерной и дикой, — для того, чтобы заткнуть осыпавшую его оскорблениями глотку Хуаны. Ибо Хуана несчетное число раз все возвращалась ко всевозможным нападкам и поношениям, которыми уже вывела из себя своего любовника. С остервенением платила она ему сторицей за каждый удар, который он нанес ей во время их последней ужасной ссоры, и платила бесконечно худшей монетой презрительных насмешек и жестоких сарказмов. Так что Тома решил с этим покончить и вознамерился ей доказать исчерпывающим образом, что ни приказы его величества, ни советы губернатора де Кюсси, ни тщетное могущество пяти королевских фрегатов не превозмогут его собственной воли, — воли Тома-Ягненка!

Поэтому, отойдя от Тортуги западным фарватером, «Горностай» направился к Сантьяго на Кубе, с твердым намерением захватить там добычу, хотя бы для этого пришлось проникнуть в самый аван-порт под обстрел испанских батарей. Но судьба решила иначе, отбросив пришедшим с норда ветром фрегат к мысу Тюбирону, который является западной оконечностью острова Сан-Доминго. И как раз в том самом месте, где восемь лет тому назад захватом груженного в Сиудад-Реале галиона Тома-Ягненок положил прочную основу своей славе и богатству, торговое судно из Севильи, возвращаясь в Европу, полное кампешевого дерева и разных пряностей, злополучно подвернулось под руку рыцарям открытого моря. Опять-таки ради бравады и из пренебрежения к опасностям, о которых его предупреждал господин де Кюсси, Тома, атакуя это судно, вместо малуанского флага с багряной вольной частью, поднял зловещее знамя, воистину ставшее теперь его собственным, — черное знамя с четырьмя белыми черепами, помимо своего собственного пурпурного стяга с алым ягненком. Охваченный ужасом испанец в паническом бегстве открыл огонь из имевшегося у него фальконета. За что, в наказание, Тома-победитель, не задумался истребить весь этот злосчастный экипаж от первого человека до последнего, затем, все под хлещущим бичом насмешек Хуаны, впал в такое неистовство и ярость, что решил повесить эти трупы на всех своих реях, и верхних, и нижних, дабы так возвратиться и поскорее явить собственным очам королевских комиссаров этот страшный и дерзостный груз.

«Горностай» придержался между тем к ветру, желая, очевидно, выбрать поудобнее якорную стоянку. При этом он открыл в отдельности все свои четыре мачты глазам офицеров королевского флота, все еще толпившимся у входа в адмиральскую палатку. И из этой толпы, подлинно охваченной ужасом, раздался новый крик: так как на каждой из этих четырех мачт висел свой гнусный груз. Покачиваясь от бортовой качки среди надувшихся белых парусов, болталось сорок трупов, вздернутых за шею…

За общим возгласом последовал звон разбитого стекла. Начальник эскадры далеко отбросил от себя полный еще бокал. Повелительный, грозный, он скомандовал:

— На фал! Дать сигнал «Астрее»…

«Астрея» была самым слабым из всех пяти королевских фрегатов, вооружена всего лишь четырнадцатью орудиями и такого легкого типа, что походила скорей на одно из тех маленьких судов английской конструкции, которые начали тогда появляться на море и стали называться корветами.

Голос начальника эскадры раздавался так громко и отчетливо, что ни один из четырехсот матросов адмиральского фрегата не пропустил ни слова из отданного приказания:

— Дайте сигнал «Астрее» немедленно отдать шкоты, поднять паруса, подойти к пирату и привести ко мне вот сюда, на корабль, всю эту проклятую команду, скованную по рукам и по ногам…

Как бы невольно господин де Кюсси Тарен приблизился на шаг к начальнику эскадры и окликнул его, впрочем, почти шепотом:

— Маркиз…

Весь содрогаясь еще, адмирал королевского флота круто повернулся.

— Господин губернатор?

Но губернатор, опустив голову и нахмурив лоб, затаил, казалось, в себе те слова, что хотел было сказать.

И только после довольно продолжительного молчания заговорил он снова, но совершенно в другом уже тоне.

— Не будет ли «Астрея», — сказал он, — несколько слабым судном для такого поручения?..

Но начальник эскадры, чуть не задыхаясь, порывисто скрестил руки на груди.

— Что такое? Можете ли вы хоть на мгновение вообразить, что эти негодяи без стыда и совести осмелятся восстать против нас, слуг его величества?

Сигнальные флаги и вымпела уже трепал ветер. На «Астрее» послышался барабанный бой и завывание маневренного свистка…

А на «Горностае», не заботясь об управлении судном, Тома все еще сидел в кают-компании и рядом с ним Хуана, разрядившаяся в этот день в самое пышное свое платье из темно-фиолетовой тафты, вышитое золотом и снова, поверх, золотом по золоту расшитое, открывавшее белую шелковую юбку, великолепно разукрашенную прекраснейшим ажурным шитьем.

Они пили вместе, — оказавшись каким-то чудом в ладу между собой и любезничая друг с другом, — кардинальское вино, захваченное среди недавней добычи, как вдруг один из матросов, постучав в дверь кулаком, доложил капитану, что «треклятый королевский фрегат правит, как распутная девка, наперерез рыцарям открытого моря». После чего Тома тотчас же поднялся на мостик, и Хуана вместе с ним.

«Астрея» на самом деле правила так, как доложил матрос. Оставаясь еще пока под ветром у «Горностая», она приводилась к бризу так круто, брасопя до предела и втугую выбирая булини, что малуанский фрегат начинал уже чувствовать себя стесненным. Разделявшее оба судна расстояние было уже не больше трех-четырех сотен шагов.

— Ну, как? — заворчал один из канониров, глядя на Тома. — Не надо ли подрезать крыло этой злосчастной птице?

Он уже подходил к своему орудию и оттыкал жерло. Другие последовали его примеру. Уже неведомо кем люк констапельской оказался открыт.

Тома, нахмурив брови, разглядывал королевский фрегат. Хуана, стоя подле Тома, усмехалась.

И тут над водой пронесся протяжный крик. Поднеся ко рту свой рупор, капитан «Астреи» окликал корсарский фрегат. Внимательно вслушиваясь, рыцари открытого моря разобрали слова:

— На «Горностае»!

— Есть на «Горностае»! — отвечал Тома.

— Именем короля! Спустить флаг!

— А?

— Спустите флаг, вам говорят! Сдавайтесь!

Тома, пораженный, ожидавший всего, но только не этого, взглянул на свою грот-мачту, потом на корму. Тут еще развевалось черное знамя с четырьмя черепами, там — красный флаг с золотым ягненком.

Между тем офицер королевского флота, не уверенный в том, что его расслышали, повторял, крича еще громче:

— Сдавайтесь! Спускайте флаг!

И в ту же минуту команду корсаров охватило внезапное волнение. Ребята эти, за всю свою жизнь не испытавшие ни отступления, ни поражения, ни, тем паче, плена, разом расхохотались, торопясь в то же время занять свои места для боя. Все это было проделано так быстро, что Тома, вдоволь насмотревшись на свои развевающиеся флаги и перенеся вслед за тем взгляд на палубу фрегата, увидел его вдруг в полной боевой готовности для ответа огнем и мечом на дерзость королевского судна. Впрочем, нельзя было и сомневаться в том, что «Горностаю» достаточно было бы трех залпов, чтобы вдребезги разбить «Астрею». Бой между этими судами подобен был бы дуэли опытного преподавателя фехтования и жалкого ученика, впервые взявшего в руки шпагу.

— Спустить флаг! Именем короля, — крикнул все же еще раз капитан «Астреи».

Тогда Тома, рассмеявшись так же, как смеялась его команда, обнажил шпагу и направил ее на неприятельский фрегат. И он уже шевелил губами, чтобы приказать открыть огонь, как вдруг на том фрегате, также готовом сражаться и выполнить свой долг, на грот-мачте и на корме развернулись цвета французского королевства: белый атлас, украшенный лилиями, а посередине — королевский герб, лазурно-золотой…

Герб его величества, такой, каким Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле, узрел его когда-то и приветствовал, и почтил коленопреклоненно, когда этот самый герб развевался по ветру на королевском штандарте, горделиво развернутом над Сен-Жерменским замком…

Все матросы, рыцари открытого моря, впились глазами в капитана, ожидая малейшего его движения или слова, чтобы начать бой. И все, вытаращив вдруг глаза, стали их разом протирать, решив, что зрение у них помутилось.

Тома-Ягненок, увидев и признав флаг короля Франции, задрожал всем телом, потом бессильно уронил руку, опустил свою скорбную голову так низко, что подбородком коснулся груди, потом, наконец, выронил обнаженную шпагу, упавшую плашмя с унылым звоном. И в то время, как капитан королевского фрегата в последний раз кричал: «Именем короля», в то время, как изумленная Хуана испускала громкий крик, перешедший в яростный хохот, Тома-Ягненок, не желая сражаться против этого флага, не желая сражаться против королевских лилий, твердым шагом направлялся к фалу собственного своего флага и, выбирая к себе, собственной рукой, этот фал, повиновался, — убирал свои цвета, — сдавался…

Книга четвертая

ГРОТ-РЕЯ

I

«Выписки из протоколов канцелярии королевского суда французского Адмиралтейства по особому подотделу, отряженному на остров Тортуга».

Согласно выпискам из журнала допроса, снятого с главных начальников и вождей, обнаруженных при захвате легкого пиратского фрегата под названием «Горностай» из Сен-Мало, вооруженного двадцатью пушками, захвате, произведенном королевским кораблем «Астрея», принадлежащим к эскадре под началом господина маркиза де Плесси-Корлэ, командующего эскадрой. Каковой допрос снимали мы, мессир Ги де Гоэ-Кентен, кавалер, сеньор де Лоске, советник, судья гражданских и уголовных дел французского Адмиралтейства, подотдела, отряженного на Тортугу по приказу господ Сен-Лорена и Бегона, комиссаров короля, уполномоченных.

С каковой целью, явясь в дом господина Требабю, морского профоса в этом порту, где заключен капитан и главный начальник упомянутого пиратского судна, скованный по рукам и по ногам двойными кандалами, в присутствии вышеупомянутых королевских комиссаров, а также заместителя адъюнкт-советника, имея присяжным секретарем нижеподписавшегося Жозефа Коркюфа, в качестве письмоводителя, подвергли названного капитана пиратов, мужчину высокого роста, носящего белокурые бороду и парик, как ниже указано, допросу, после того, как, воздев десницу, он клятвенно обещал показывать правду сего тридцатого ноября, тысяча шестьсот восемьдесят четвертого года.

Спрошенный, как законом положено, от имени и прочего и прочего…

Отвечает: именуется Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле, дворянин, лет от роду около тридцати четырех, капитан флота его величества короля Франции, уроженец Сен-Мало, пребывающий на лично ему принадлежащем фрегате, именуемом «Горностай», исповедует святую католическую веру.

Спрошенный и пр.;

Отвечает: что его величество король Людовик Великий соизволил пожаловать ему дворянские грамоты в Сен-Жерменском королевском замке в лето тысяча шестьсот семьдесят восьмое, согласно коим названному сеньору де л’Аньеле гербом надлежит иметь червленый щит, обрамленный картушью, в коем три украшенных золотом корабля, идущих с попутным ветром по лазурному морю и золотым ягненком вверху, рядом с двумя лилиями; что его величество соизволил также пожаловать его тем чином капитана флота, каковой он и носит.

Спрошенный, о том, каким образом дворянин мог оказаться повинным в приписываемых ему деяниях, деяниях позорных как беспримерной жестокостью, так и неповиновением королю, нашему повелителю, стало быть, изменнических, отвергает это обвинение и утверждает, что изменником не был никогда, называя и провозглашая себя, хоть и верным слугою короля, но рыцарем открытого моря, стало быть, свободным якобы от всякого повиновения.

Спрошенный и пр.;

Отвечает: что двадцать первого сего ноября французского стиля встречен был перед входом в порт Тортуги, около пяти часов пополудни, королевским судном, типа очень маленького легкого фрегата или разведочного корвета; каковое судно, не дав никаких разъяснений, потребовало, чтобы он, Тома-Ягненок, сдался, и в подтверждение упомянутого требования подняло и водрузило королевский флаг. На что он, Тома-Ягненок, невзирая на бесспорное свое превосходство в силе по сравнению с упомянутым королевским судном, отверг все настояния своих сотоварищей, которые хотели, — возмутившись столь неучтивым обращением, — оказать сопротивление и вступить в бой, добровольно повиновался, спустив, как ему приказано было, флаг свой перед флагом королевским, — и все это единственно из уважения и почтения к его величеству.

Спрошенный и пр.;

Отвечает: что всегда и при всех обстоятельствах, как и в настоящем случае, проявлял величайшую покорность и глубочайшее уважение к королю Франции, которого будто бы любит горячей любовью и боготворит.

Спрошенный, о том, какие мог бы он привести доказательства мнимой покорности, когда как все до единого знают прекрасно, что, напротив, обвиняемый, а вместе с ним и его преступные товарищи продолжали каперствовать, пиратствовать и крейсировать на море после эдиктов короля, точно так же, как и до них, утверждает: что последний его поступок, упомянутый выше, достаточно ясно и вразумительно говорил за себя, — когда он, Тома-Ягненок, сдался по-хорошему, без единого выстрела, такому сопливому мокрохвосту, как этот, так называемый король, именуемый «Астрея», лишь только упомянутый мокрохвост поднял королевский флаг.

Спрошенный и пр.;

Отвечает: что судно его введено было в этот порт командиром вышепоименованного корабля «Астрея», на каковое судно он был переведен пленником двадцать первого числа сего месяца.

Спрошенный и пр:;

Отвечает: что сейчас же после спуска флага, он сам лично отдал приказание своим людям сложить оружие и не восставать ни против короля, ни против королевских приказов, будь они даже несправедливыми. Что к тому же, на сей предмет доказательством служит рапорт командира «Астреи», приложенный к делу. Что следовательно он, Тома-Ягненок, не считает себя ответственным за пару мушкетных и пистолетных выстрелов, произведенных по приказанию младшего помощника, выведенного из себя, и не без причины, помянутой вопиющей несправедливостью. Что во всяком случае, он, Тома-Ягненок, в течение своей жизни взявший на абордаж около четырех или пяти сотен кораблей, заявляет и утверждает, что сдача собственного его «Горностая» «Астрее» произошла без всякого сопротивления, о котором стоило бы говорить, имея в виду, что при наличии такого сопротивления «Астрея» была бы в настоящее время на берегу или на дне морском, а «Горностай» в открытом море и на свободе.

Спрошенный, о том, кто мог быть тем мятежным помощником, который приказал открыть огонь и оказался поэтому повинен в смерти тринадцати верных слуг короля, убитых в этом деле, отказывается отвечать. И отведенный затем в помещение, предназначенное для пыток, также упорствовал в своем отказе. И посаженный на скамью пыток, потом связанный, потом трижды поднятый на дыбу, упорствовал по-прежнему.

Спрошенный, о том, кто эта женщина, именуемая якобы Хуаной, которая найдена была на «Горностае» и взята в плен после того, как она оказала слугам короля самое упорное и преступное сопротивление и убила, либо ранила выстрелами из пистолета и ударами кинжала первых троих, хотевших ее схватить, отказывается отвечать. И отведенный и т. д., и трижды поднятый на дыбу, упорствует в своем отказе.

Спрошенный, о том, действительно ли эта женщина как сама она уверяет и чем похваляется, входит в состав пиратской команды «Горностая» и на самом деле служила у обвиняемого в качестве первого помощника или заместителя капитана, отказывается отвечать. И отведенный, подвергнутый пытке, и т. д., упорствует по-прежнему.

Спрошенный и пр.;

Отвечает: что за всю свою жизнь захватил такое большое число судов, что совершенно не в состоянии все их припомнить. Что, производя все эти захваты, множа их по мере сил своих, он по совести уверен, что тем отлично послужил королю, усматривая доказательство тому в тех почестях и милостях, коими осыпан был в Сен-Жермене и прочих местах королем, которого смиренно почитает владыкой своим и государем. Что захваты эти произведены были при наличии исправных каперских свидетельств, врученных обвиняемому либо от имени короля Франции, либо от имени иных монархов, действительно царствующих. Что эти каперские свидетельства, сказать откровенно, ныне уже просрочены, других обвиняемый представить не может. Но что сам он в этом неповинен, так как ни в коем случае не преминул бы исходатайствовать себе новые грамоты, если бы не был заранее предупрежден, что теперешние губернаторы перестали их выдавать и что флибустьеры стали обходиться без них.

Спрошенный о самых последних из его столь многочисленных захватов, о тех именно, какие обвиняемый произвел в течение последних своих походов, отказывается отвечать, уверяя, что запамятовал. И отведенный, подвергнутый пытке, и т. д., по-прежнему отказывается и упорствует. Спрошенный, о том, не по вине ли обвиняемого погибло множество испанских, голландских, флиссингенских, датских и португальских судов, без следа исчезнувших в последнее время; не пустил ли он ко дну эти суда и не расстрелял ли и не потопил ли людей, отказывается отвечать на приведенные вопросы, утверждая, что не может сказать определенно ни да, ни нет, а лгать не желает. И отведенный, подвергнутый пытке, и т. д., упорствует по-прежнему.

Спрошенный, о том, какая дикая и языческая жестокость заставила его вернуться из последнего похода с четырьмя десятками трупов врагов, или людей, за таковых выдаваемых, развешенных у него на рангоуте наподобие ужасных плодов среди ветвей фруктового сада, отказывается отвечать. И отведенный, подвергнутый пытке, и т. д., упорствует по-прежнему.

Спрошенный, ведомо ли ему, что каперствуя без должных свидетельств, разбойничая, грабя и убивая во время мира, он действовал как гнусный разбойник и пират, отвечает (с негодованием и яростью), что он, как был всегда, так и останется корсаром и рыцарем открытого моря, а не пиратом, ибо быть пиратом означает быть разбойником и мерзавцем, тогда как он, Тома-Ягненок, а также и все его товарищи, и женщина Хуана, о которой только что была речь, в особенности, никогда, напротив, не переставали быть, с Божьей помощью, честными людьми.

Таковы вопросы и ответы названного капитана или командира пиратов, каковой, по прочтении их ему вышепоименованным присяжным нашим секретарем, заявил, что признает оные содержащими правду и не требующими ни добавлений, ни сокращений и что оные подтверждает.

На подлинном руку приложил:

Тома-Ягненок. Гоэ-Кентен де Лоске. Сен-Лоран. Бегон. Арвю.

Ж. Коркюф».

Приложение

«Рапорт Луи Констана де Мальтруа, капитана флота четвертого ранга, командира королевского судна, именуемого «Астрея», господину де Плесси-Корлэ, начальнику эскадры, главнокомандующему.

Адмирал!

Имею честь представить вам, согласно вашему приказу, настоящий рапорт касательно проведенной мною именем короля поимки пиратского судна под названием «Горностай», легкого фрегата о двадцати пушках, под командой господина Тома де л’Аньеле и плавающего под черным с белыми черепами флагом и красным, расшитым золотом брейд-вымпелом.

Снявшись с якоря для производства этой операции тотчас же после того, как разобрали ваш приказ, переданный сигнальными флагами двадцать первого сего ноября, я немедленно привел судно в боевую готовность, продолжая править в бейдевинд, дабы выбраться на ветер неприятелю. В чем я преуспел раньше, чем он проник в мои намерения. Мне, однако же, показалось, что он тут принял некоторые меры защиты, но беспорядочно, без барабанного боя и свистков.

Оказавшись вскоре на расстоянии пистолетного выстрела, я поднял свой белый флаг и приказал отвести и протянуть блинд, чтобы подойти на абордаж. Поступая так, я крикнул пирату, чтобы он сдавался, сомневаясь, впрочем, в его повиновении, так как канониры его, привычные, видимо, к войне, — уже отомкнули и изготовили орудия. Тем не менее я ошибался, ибо капитан Тома-Ягненок, — которого я тут же приметил и опознал стоящим на своем ахтер-кастеле, — вслед за приказом моим собственноручно отдал фал от своего красного брейд-вымпела и брейд-вымпел этот спустил. Без сомнения, он здраво рассуждал, что его заведомо ждет проигрыш, ибо такого рода разбойничьи команды, Цезарю подобные по храбрости, когда речь идет о нападении на бедных безобидных купцов, живо показывают спины военным людям и сражаются с ними скрепя сердце, вяло, будь их даже трое против одного. Я, со своей стороны, несмотря на эту видимую покорность, распорядился все же, ради большей предосторожности, забросить энтер-дреки и собрал свои абордажные отряды, опасаясь какого-нибудь предательства. И хорошо сделал.

Действительно, когда я, минуту спустя, переходил со шпагой в руке на пиратское судно, дабы, согласно приказу вашему, его захватить, десятка два разъяренных молодцов бросились мне навстречу. Тут произошла довольно жаркая схватка, во время которой, с прискорбием должен вам донести, потери наши оказались весьма чувствительны, дойдя до одиннадцати убитых и двадцати одного раненого. Истины ради вынужден я даже заявить, что потери эти были бы еще значительнее и даже гибельными, если бы упомянутый капитан Тома-Ягненок не пришел нам добровольно на помощь, бросившись в толпу восставших, угрозами вынуждая их сложить оружие и повиноваться королю, что они в конце концов и сделали.

И вот тут-то и произошел странный случай, отчет о котором даст вам, быть может, возможность извинить растянутость этого рапорта.

Вышеописанное нападение было произведено слишком уж согласно, чтобы предполагать здесь одну лишь слепую ярость попавших в ловушку и восставших против своей участи бандитов. Эти пятнадцать-двадцать полоумных, которые бросились на меня и на моих людей, сделали это по настоянию и под руководством главаря, в начале схватки не показывавшегося. Но после того, как все бунтари до последнего сдались, главарь этот объявился, показавшись вдруг со шканцев и направляясь прямо к нам с парой пистолетов в руках. Вообразите же мое удивление, когда главарь этот оказался молодой и красивой дамой, весьма богато разодетой и которую я бы во всяком другом месте, конечно, принял бы за знатную особу. Не уверенный в том, что в данном случае собой представляла эта особа, я сделал навстречу ей два шага, желая спросить у нее объяснений. Сделать этого я не успел, ибо странная эта героиня без дальних слов прервала мою речь выстрелом из пистолета, прострелившим мне бедро, после чего выстрелила вторично в одного из моих мичманов, господина Дуливана, убив его наповал. Немедленно матросы мои ринулись на этого демона в юбке, со столь опасным искусством владевшего оружием, и вскоре его обуздали, хоть это и стоило жизни одному матросу, убитому насмерть кинжалом, который не сумели вовремя вырвать из столь опасной руки.

Закончив, наконец, это дело и связав, как должно, вышеуказанную девицу, — причем господин Тома де л’Аньеле выказал ей самое нежное внимание и ходатайствовал о том, чтобы не стягивать ее так туго веревками, в чем я ему отказал, — я смог, несмотря на довольно мучительные страдания от полученной раны, руководить все же управлением судна и вернуться к якорной стоянке, конвоируя захваченный приз, — не преминув сначала поднять обычный сигнал: «Приказ адмирала выполнен».

Засим, имею честь оставаться, господин маркиз, вашим смиреннейшим, покорнейшим и вернейшим слугой.

Подпись: Луи Константин де Мальтруа.

«Выписки из протоколов канцелярии королевского суда французского Адмиралтейства, особого подотдела, отряженного на остров Тортуга».

Согласно выпискам из журнала приговоров, вынесенных пиратам, пойманным на легком фрегате под названием «Горностай», захваченном и отобранном королевскими судами, упомянутые пираты обвинялись и уличены были в вооруженном нападении, по-пиратски, на множество торговых судов, в захвате команд, умерщвлении их, в завладении грузами и пр., вопреки всякой справедливости и вопреки должному повиновению указам всемилостивейшего нашего короля, короне его и его сану.

Вследствие чего, в отношении господина Тома Трюбле, или Ягненка, пирата и разбойника:

Именем его христианского величества, Людовика, короля Франции и Наварры, приговор, произнесенный упомянутому Тома Трюбле, или Ягненку, за преступления его, каковой согласно сему настоящий суд выносит, такой.

Вам, Тома Трюбле, или Ягненок, отправиться в то место, откуда вы явились, и оттуда будете вы отведены к месту казни, где повешены будете за шею, доколе не воспоследствует ваша смерть.

Да сжалится милосердный Господь над вашей душой!

В отношении женщины Хуаны, пиратки и убийцы:

Именем его христианского величества, Людовика, короля Франции и Наварры, приговор, произнесенный упомянутой Хуане за преступления ее, каковой согласно сему настоящий суд выносит, таков:

Вам, Хуана, отправиться в то место, откуда вы явились, и оттуда будете вы отведены к месту казни, где повешены будете за шею. Доколе не воспоследствует смерть.

Отметка на полях:

«Поелику осужденная, вышеупомянутая Хуана, потребовала осмотра повивальными бабками, дабы засвидетельствовать ее беременность, и нами на сей предмет наряжена была госпожа Мари-Жанна Бека, присяжная бабка; поелику упомянутая повивальная бабка вследствие сего проверила и клятвенно удостоверила, что осужденная на самом деле на третьем месяце беременности или около того, — суд приказывает отсрочить исполнение приговора.

Каковой приговор будет иметь место, как полагается, после родов, кормления и отнятия от груди младенца, — если не последует высочайшего помилования».

(Последние пять слов, — прибавленные, очевидно, к протоколу впоследствии, — написаны, по видимому, другой рукой и другими чернилами.)

II

Выйдя из дома господина Требабю, — хоть и закованный еще в цепи и ослепленный светом яркого солнца, — продвигался все же твердым и гордым шагом. И капеллану, взявшему его, по обычаю, под руку, — то был капеллан самого губернатора де Кюсси, — не к чему было поддерживать и направлять осужденного на смерть, так дивно пренебрегающего и жизнью и смертью. Сбежавшаяся толпами чернь, готовившаяся погорланить при появлении мрачного шествия и всячески поглумиться над тем, к кому недавно питала такой сильный и почтительный ужас, — чернь, вопреки всей низости и подлости своей, молча и в отупении взирала на столь великую скорбь, — скорбь, поистине торжественную.

Таким образом Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле, рыцарь милостью короля и рыцарь открытого моря, направлялся к виселице. И те, кто видел его в этот последний его час, не могли припомнить, чтобы знавали его более спокойным и решительным в те времена, когда он, бывало, сходил на берег после какого-нибудь победоносного похода, намереваясь бросить у ближайшего кабака якорь веселья.

Сто двадцать стрелков выстроены были во фронт. Другие сорок окружали осужденного. Двенадцать слуг при шпагах и мушкетах сопровождали королевских комиссаров, шедших во главе. Восемь тюремщиков с пистолетами и палашами сопровождали палача, шедшего в хвосте процессии. Наконец, четыре ефрейтора с саблями в руках окружали знаменосца, старавшегося поднять как можно выше знамя казни. Все вместе составляли настоящую армию. И так распорядился советник Гоэ-Кентен, судья по гражданским и уголовным делам, боясь бунта или заговора, который могли, пожалуй, составить друзья осужденного с целью вырвать его из рук правосудия. Двести вооруженных солдат — не слишком много, когда дело касается Тома-Ягненка.

Двадцать босых монахов, с веревкой на шее, факелом в руке, и темной кагулой кающихся на лице, распевали отходные молитвы. И так опять-таки распорядился советник Гоэ-Кентен, дабы внушить народу больший ужас и страх и дабы столь чрезвычайно торжественное повешение послужило разительным примером и до глубины души преисполнило каждого флибустьера праведного и спасительного трепета перед королем и его правосудием. Этой ценой должен был наконец установиться во всей Вест-Индии тот державный мир, которым его величество в своей королевской милости желал одарить вселенную.

Между тем искупительная, так сказать, жертва, Тома Трюбле, сеньор де л’Аньеле, направлялся к виселице. И капеллан, держа его под руку, старался вести с ним умилительную беседу, призывая его к чисто христианской кончине, благодаря которой, с Божьей помощью, даже худший из грешников, омытый от преступлений своих, может избежать кратчайшего даже пребывания в чистилище и с виселицы переселиться прямо в рай.

С учтивым сокрушением слушал Тома почтенного отца, но тем не менее не переставал озираться жадным взглядом человека, видящего окружающее в последний раз. А в ту минуту, когда духовник многоречиво расписывал ему неземные наслаждения, ожидающие на небе избранных, Тома, по-прежнему глядя направо и налево, заметил, что они как раз проходят мимо той харчевни «Танцующая Черепаха», где он в былое время вкушал наслаждения, хоть и вполне земные, но все же достойные некоторого сожаления. И так случилось, что трактирщик, — славный человек, — увидев своего старого знакомца и приятеля в печальном окружении осужденного, весьма учтиво вооружился большой кружкой чистого вина и хотел снести ее Тома для подкрепления. Но по злобной прихоти или излишней строгости стрелки этому воспротивились, и таким образом Тома был лишен этого ему налитого вина. И так как он чувствовал жажду, то рассердился.

— Сын мой, — сказал тогда капеллан с большой кроткостью, — пожертвуйте это Господу, это вам зачтется!

Так говоря, он прижимал к себе руку Тома, и Тома, уступая этому почти что нежному пожатию, сделал усилие, чтобы смирить свой гнев.

— Да будет так, раз это вам угодно, отец мой! — сказал он, немного помолчав, и чуть не вслух сказал себе: «Мне, впрочем, сдается, что я могу еще малость потерпеть жажду, так как то вино, что пьют в раю, надо полагать, получше вина из «Танцующей Черепахи».

Духовник, не расслышав, продолжал свои назидательные речи.

— Сын мой, — говорил он, — вы простили этому стрелку, лишившему вас питья. Слава Господу, милостиво давшему вам простить! Скажите же мне теперь: прощаете ли вы также всем вашим врагам, без исключения, все их проступки против вас?

— Ну да! — искренне молвил Тома и снова подумал: «Я не в убытке, если и враги мои также мне прощают! Ведь их проступки против меня словно тоненькая соломинка, а мои проступки против них подобны толстенному бревну…»

При этом он грустно улыбался, ибо в памяти его всплывали сестра его Гильемета и прежняя его милая Анна-Мария, а также малуанские горожане, и испанцы из Сиудад-Реаля, также и из Веракруса, и столько встреченных на море команд — и Хуана…

Мечтая и размышляя таким образом, Тома все шагал тем же спокойным шагом, нимало не задумываясь о пути, которым следовал. И поистине чудесно было видеть этого человека, — столь гордого некогда и упорного, — в такой мере успокоенным близостью смерти и как бы уже проникнутым величавой безмятежностью могилы.

Тем не менее, несмотря на равнодушие, которое он теперь выказывал ко всему мирскому, Тома удивился, когда его конвой, покинув улицы самого города, миновал склады и магазины порта и вступил на дорогу, окаймлявшую набережную. Обычно виселицу воздвигали очень далеко отсюда, на вершине небольшой горы, возвышавшейся над всей окрестностью. Изумленный Тома спросил капеллана:

— Где же, черт побери, — сказал он, — меня вздернут, отец мой?

Но духовник снова дружески пожал ему руку.

— Не все ли вам равно, сын мой? Помышляйте лишь о Боге, которого скоро узрите во славе его… И не смотрите туда! — поспешно добавил он в тот миг, когда Тома взглянул на море, желая рассмотреть там на якоре суда.

Добрейший отец хотел таким образом скрыть от его взора виселицу. Но Тома уже все понял, заметив прямо впереди шествия своего собственного «Горностая», отшвартованного четырьмя швартовыми у самого берега.

— Эге! — вскричал он невольно громче, чем того хотел. — Не на своей ли собственной грот-рее я сейчас запляшу гугенотскую пляску, подобно стольким испанцам на той неделе?

— Так точно, сударь, — ответил палач, заговорив впервые.

Он подумал, что осужденный спросил именно его, и, будучи по природе учтивым, не видел, отчего бы ему не ответить. К тому же Тома поблагодарил его кивком головы.

— Ей-богу! — молвил он, глядя и нимало не бледнея, на упомянутую грот-рею, к ноку которой помощники палача принайтовили уже тали. — Не скажу, чтобы это мне не понравилось. Итак, в это последнее путешествие я отправлюсь, как приличный путешественник, — из собственного моего дома!

Он все смотрел на грот-рею, как ни старался его отвлечь капеллан.

— Ей-богу! — повторил он, смеясь с великолепным презрением. — Не бывал я на таком празднике, в таком прекрасном месте, на такой высоте…

Но, произнося последние слова, он вдруг вздрогнул, и глаза его расширились. Из глубины его воспоминаний ему припомнилась малуанская колдунья, одно из ужасных предсказаний которой уже сбылось. И ему снова почудился старый дребезжащий голос, доносившийся к нему сквозь время и пространство, чтобы опять повторить ему, Тома, перед самой виселицей, непонятную тогда, теперь же значительную и грозную фразу:

«Ты кончишь очень высоко, очень высоко, выше, чем на троне…»

С этой минуты он до конца шел задумчиво, с опущенными глазами. И несколько раз с великой и мучительной горестью пробормотал он имя Луи Геноле…

Сходни, спущенные с судна на берег, открывали доступ к плененному фрегату. Тома проворно по ним прошел, несмотря на то, что ноги его были довольно тесно спутаны. И вздохнул свободнее, очутившись на этой палубе, — столь славном поле брани, так много раз видевшем его победителем.

Свершились, наконец, установленные церемонии. Заместитель адъюнкт-советника прочел приговор. Осужденный предан был в руки палача, который им и завладел.

Тома с полным равнодушием предоставлял вести себя. Но за минуту перед казнью появился некто, перед кем все почтительно расступились. И Тома, подняв глаза, узнал господина де Кюсси Тарена, которого великодушная жалость побудила присутствовать при последних минутах своего недавнего собеседника, коим он, как известно, постоянно восторгался за редкое его мужество, — столь, поистине редкое, что он, де Кюсси Тарен, бравый солдат и верный ценитель отваги, почитал его сверхчеловеческим.

Помощники палача расступились. Тома учтиво поклонился. И господин де Кюсси, бледный от волнения, схватил его закованные руки и сжал в своих.

— Увы! — сказал он, едва сдерживаясь, — отчего не поверили вы мне, когда я говорил вам…

Он не докончил. Но Тома во сто крат менее взволнованный, чем добрейший губернатор, сам договорил:

— Когда вы говорили мне, сударь, что я рискую головой? Пусть так! Но не печальтесь ни о чем: видно, не суждено мне было умереть смертью утопленника! Это не уменьшает моей к вам благодарности, поверьте, сударь.

Тут подошел капеллан и протянул Тома медное распятие:

— Приложитесь, сын мой, и доверьтесь его милосердию. Он простит вам, если и вы простите вашим ближним.

— От всего сердца! — заявил Тома, смотревший на губернатора. — Я прощаю даже королю, хоть он и жестоко обманул меня.

Палачу показалось, что время чересчур затягивается. Он кашлянул.

— Прощайте, господа, — молвил Тома, заслышав этот кашель.

Но господин де Кюсси снова взял его за руки.

— Господь мне свидетель! — сказал он, не сдерживая больше слез. — Я сейчас испытываю больше горя, чем вы сожаления и страха!.. Капитан де л’Аньеле, скажите мне, не хотите ли вы… чего бы то ни было… перед смертью?.. Честное слово де Кюсси, я бы отдал правую руку, лишь бы исполнить ваше желание!

Тома пристально поглядел ему в глаза, затем медленно покачал головой.

— О да! — промолвил он. — Но то, чего я желаю…

Он снова решительно покачал головой.

— Что же это? — спросил удивленный губернатор.

— Видеть ее!..

Он проговорил это так тихо, что господин де Кюсси не положился на свой слух и переспросил:

— Что?

— Видеть ее! — повторил Тома, все так же тихо и почти униженно. — Видеть ее, Хуану, мою милую… мать моего малыша…

Он узнал, что она тяжела.

— Клянусь спасением моим! — горячо воскликнул добрый губернатор, — Только и всего? Вы ее увидите, беру это на себя! До тюрьмы ее не будет и пятисот шагов…

Он поспешил распорядиться. И один из ефрейторов, захватив с собой двух стрелков, побежал к указанной тюрьме…

Палач между тем ворчал на такую задержку. И Тома, слыша это, пожелал вернуть ему хорошее расположение духа, настолько собственное его сердце переполнено было истинным ликованием при мысли увидеть сейчас снова ту, с которой он уже считал себя разлученным вплоть до страшного суда. Поэтому, оборотившись к палачу, Тома, без дальних околичностей, отдался в его руки и велел ему приступить к подготовительным церемониям, как будто бы пробил уже последний час.

— Таким образом, — сказал он ему, смеясь, словно речь шла об изысканнейшей шутке, — вы сможете отправить меня на тот свет проворнейшим образом, как только я пять-шесть раз поцелую прелестную красотку, которую жду. И не бойтесь, что я замешкаюсь: как только она заплачет, с меня будет довольно!..

Так, он потребовал, чтобы ему надели на шею роковую петлю и прислонили к абордажным сеткам лестницу. Вслед за тем остановился вблизи, поджидая.

Но вот он встрепенулся, и, несмотря на удивительное свое мужество, смертельно побледнел: ефрейтор возвращался, и оба стрелка также. Но Хуаны с ними не было.

— В чем дело? — закричал Тома-Ягненок, невольно сделав шаг вперед, насколько позволяли ему его ножные кандалы.

Ефрейтор снял шляпу, ибо лицо осужденного сияло в эту минуту грозным величием.

— Особа, — пробормотал он, — не пожелала прийти. Она сказала…

Запыхавшись, он приостановился. Тома повторил столь же бледным, как и сам он, голосом.

— Сказала?

— Она сказала: «Передайте ему, что мне до него нет дела. Так как, если бы он тогда сражался, как мужчина, то не подох бы теперь, как собака!»

Тома, онемев, отступил к лесенке. Палач, находившийся в шести футах от него, знаком подозвал своих помощников. Потихоньку, перебирая руками, выбирали они слабину у талей.

Тома тогда несколько раз сглотнул слюну. И ему удалось еще проговорить.

— Больше ничего, — прошептал он, — больше ничего она не сказала?

— Как же, — молвил ефрейтор, мявший в руках свою треуголку. — Как же!.. Она еще сказала…

— Сказала?

— Она сказала, что ребенок не от вас…

Без единого стона Тома-Ягненок вдруг склонился, поникая и сгибая тело под прямым углом, как это иной раз бывает со смертельно раненными людьми. Но тотчас же разом выпрямился, задел плечами виселичную лестницу, обернулся, влез на три ступеньки и спрыгнул в пространство. Канат, заранее выбранный и натянутый, сразу сломал ему шею.

1

Маркиз Иорисака.

2

Такова почтенная действительность.

3

«Зеркало — душа женщины, меч — душа воина». Японская пословица.

4

Иошивара — квартал чайных домиков и гейш.(Прим. пер)

5

Отлично.

6

Конфуций.

7

Идти медленно разрешается только знатным особам. Идти им навстречу быстро — знак почтения к ним.

8

Ритуал требует, чтобы даже в зале, устланной коврами, гостю предлагалась циновка.

9

Та-дженн — «важный человек», почетное обращение к знатным особам на уровне первых классов мандаринов (чиновников). Между тем как имя своего гостя хозяин попросту не может выговорить, так как в китайском языке нет равнозначного «льз».

10

Срединной (Центральной) империи (Китая).

11

Благовоспитанный китаец никогда не говорит о женщинах, разве только отвлеченно, например, цитируя изречение философа. Чеу-Пе-и одобряет сдержанность гостя, намекнувшего ему замаскированными словами на то, что женщины играли и продолжают играть в его жизни чрезмерную роль.

12

«Xоа-Ки» цветной флаг — пестрый флаг Америки.

13

Августейшая Высота (Хоанг-Чан) — одно из именований императора.

14

Западная сторона — сторона почетных гостей.

15

Красноволосый — Хуонг жао джен, прозвище англичан.

16

Оросы — русские.

17

Tа-Хио — «Великое учение», первая из четырех классических книг Срединной империи.

18

Ранний завтрак.

19

Число преувеличено. К тому же, вместе с военными кораблями «прошли» суда, везущие уголь.

20

«Мой дорогой» — с оттенком почтительности.

21

Аппараты для обучения меткой наводке и быстрому заряжению орудия.

22

Аппарат для измерения расстояния от орудия до цели, созданный английскими военными инженерами.

23

Это не случайная фраза персонажа моего романа, ее слышали в Японии и до меня… — (Примеч. авт)

24

Переносная рама, обтянутая бумагой.

25

Китайские книги, ставшие в древности одним из начал всей японской культуры.

26

Хуэи — древний философ, прославленный своей исключительной терпимостью. Чеу-Пе-и намекает здесь на одно событие из древних китайских летописей: Ванг-Леанг, несмотря на приказ главного воеводы, отказался везти в колеснице неумелого стрелка Хи. За что и удостоился похвалы, как поддержавший достоинство своей профессии, вопреки приказу, не повиноваться которому было опасно.

27

Китайская пословица.

28

Готова ли ванна?

29

Одно из имен Конфуция.

30

1905 год христианской эры по буддийскому календарю год змеи.

31

Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг. Нельсон.

32

Автор намеренно уходит от подлинных названий и некоторых имен, что дает ему возможность в художественном произведении сказать больше, чем в любой хронике.

33

Из старинной китайской книги «Мелкие правила большого благоприличия».

34

Рестораны в Париже.

35

В Ницце во время карнавала ежегодно устраивается большой маскарад, на который все посетители обязаны являться в костюмах заранее определенного цвета. Например, на маскараде, предыдущем этому, обязательные цвета были рубиново-алый и голубой.

36

Арба — турецкий экипаж.

37

Каик — лодка.

38

Да будет воля твоя! (лат.)

39

Большой бастион, теперь уже не существующий, прикрывавший Большие Ворота со стороны моря.

40

Доброе море, служившее собственно портом Сен-Мало, покрывало в 1708–1710 годах весь теперешний квартал Св. Винцента.

41

В то время было принято иметь двух крестных отцов вместо одного, чтобы придать больше пышности крестинам; понятно, эти крестные отцы выбирались среди знати или горожан, способных стать в дальнейшем хорошими покровителями новорожденному.

42

Тома Трюбле объясняет на сокращенном морском жаргоне, что голландский фрегат был вооружен восемнадцатифунтовыми пушками — пушками, стреляющими ядрами весом в 18 фунтов, — и что пушек этих было 24, то есть по 12 орудий с каждого борта, тогда как «Большая Тифена», значительно более слабая, несла на себе всего 16 пушек, стреляющих 12-фунтовыми ядрами, то есть имела по 8 пушек с каждой стороны. До последних времен парусного флота сохранялся обычай обозначать пушки не их калибром, в сантиметрах или миллиметрах, как это делается теперь — 305-миллиметровые орудия, а по весу снарядов, выраженному в фунтах.

43

Пробка — деревянная втулка, прикрывавшая пушечное жерло для защиты дула от дождя и пыли.

44

Спустить флаг — сдаться.

45

Приставали на абордаж, управляя одновременно рулем и парусами.

46

Банник — род метелки, которой чистились пушечные дула.

47

Ни один матрос с возвратившегося в порт корсарского судна не мог сойти на берег раньше, чем чиновники Адмиралтейства не посетят судно и не оценят груз, с целью избежания тайной разгрузки, уменьшавшей обманным образом долю короля.

48

При официальном разделе призов, треть всей добычи шла экипажу, треть арматору и треть поставщику. Треть, принадлежавшая экипажу, в свою очередь, делилась на доли, и каждый моряк получал либо одну долю, если он был матросом, либо половину доли, если он был молодым матросом, либо 2, 3 или 4 доли, смотря по тому, был ли он унтер-офицером или офицером. Что касается капитана, то он имел право на 12 долей, а помощник его на 8.

49

Девкa (garce) — обозначало на простонародном языке того времени просто молодую девушку и не имело порочащего смысла.

50

«Воронье гнездо» — из которого сигнальщик следил за горизонтом, а также за цветом воды, рифами и подводными скалами, — было простой бочкой, открытой сверху, которую крепили как можно выше на фок-мачте.

51

На три румба впереди по левому борту означает точку горизонта, находящуюся влево от того места, куда направляется судно, и на 34 градуса в стороне от него. Моряки, для удобства глазомерной оценки, делят окружность (360 градусов) на 32 румба, из которых каждый, следовательно, равняется 11 градусам и 15 минутам.

52

Флибустьеры сами себя называли авантюристами, и оба термина сохранены летописцами как синонимы.

53

В то время испанцы Нового Света называли всех флибустьеров и авантюристов разбойниками (Ladrones).

54

Господин капитан, не убивайте меня. Я скажу вам правду.

55

Так назывались укрепления, служившие для защиты ворот или моста. (Примем. пер.)

56

Марка того времени весила около двухсот грамм.

57

Ландскнехт — карточная игра.

58

Восемьдесят пять миль — девяносто километров.

59

Поливая старые паруса водой, заставляли ткань уплотняться и сильнее наполняться ветром.

60

Начиная с 1653 года, со времен войны с Англией, у голландцев вошло в обычай, победив неприятеля, поднимать на грот-мачте метлу в знак того, что они могут, если только пожелают, вымести с моря всех врагов.

61

Ягненок.

62

Флаг Флибусты был белый, в подражание французскому.

Content

Клод Фаррер
СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ
ТОМ 2

ДУША ВОСТОКА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

ПОХОРОННЫЙ МАРШ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

ПЯТЬ РАССКАЗОВ

МАНОН

ЯПОНСКАЯ КУКЛА

СТЕНА

КОГДА РУКИ ГРУБЕЮТ…

ДАР АСТАРТЫ

ТОМА-ЯГНЕНОК (корсар)

Книга первая ОРЛИНОЕ ГНЕЗДО

Книга вторая КОРСАРЫ

Книга третья ЗАВОЕВАННЫЙ ГОРОД

РЫЦАРЬ СВОБОДНОГО МОРЯ (корсар)

Книга первая КОРОЛЬ

Книга вторая СЛИШКОМ ТЕСНОЕ ГНЕЗДО

Книга третья РЫЦАРИ ОТКРЫТОГО МОРЯ

Книга четвертая ГРОТ-РЕЯ

1