Александр Штейнберг

Елена Мищенко

ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

ЗАМЕТКИ В БЛОКНОТЕ РЕДАКТОРА РУССКОЯЗЫЧНОЙ ГАЗЕТЫ

И реклама, и объявления были самыми разнообразными: различных размеров, в различных шрифтах, на русском и на английском, в прозе и в стихах, правдивые и довольно сомнительные, кричащие, взывающие, уговаривающие, пугающие и заискивающие. Недаром этот раздел во всех газетах сопровождался примечанием: «За содержание рекламы и объявлений редакция никакой ответственности не несет». Рекламировались врачи всех профилей, юристы, магазины, рестораны, кафе, бани, прачечные, чистки, реалстейты. Объявления тоже принимались на самые различные темы: спрос труда, занятия, купля-продажа, деловые браки и просто браки, знакомства-дамы, знакомства-кавалеры, услуги, перевозки, рент, собаки и кошки… Некоторые из них носили довольно оригинальный характер. Я их приведу:

Мы работаем только для Вас! Самое главное

ВАШ УСПЕХ:

халатность врачей, неквалифицированное медицинское обслуживание,

отравление некачественными продуктами, травмы, укусы собак. (хорош успех).

* * *

ГРАНДИОЗНОЕ ПРАЗДНИЧНОЕ ШОУ. ПАРАД ЗВЕЗД

И тут же:

ГЕМОРРОЙ ИЗЛЕЧИМ!!! (Создается впечатление, что парад посвящен именно этому достижению).

* * *

РАСПРОДАЖА КАРНАВАЛЬНЫХ КОСТЮМОВ

Есть в продаже костюмы пирата и патриция. Пират – размер сорок восемь, шея сорок один, ожерелье – веселый Роджер (череп с костями). Патриций – безразмерный, типа тога.

* * *

КАРТИНЫ, КАРТИНЫ, КАРТИНЫ

Продаются картины, написанные маслом настоящими мастерами. Картины на разные темы – Венеция, пейзажи, море, натюрморты, восход, закат, ОБНАЖЕННЫЕ КРАСАВИЦЫ и другие.

КАРТИНЫ НОВЫЕ В ПРЕКРАСНЫХ РАМАХ И ФАБРИЧНОЙ УПАКОВКЕ.

ВСЕ КАРТИНЫ НАРИСОВАНЫ ХОРОШИМИ ИЗВЕСТНЫМИ ХУДОЖНИКАМИ.

Цены как для быстрой продажи.

(Скромный конкурент аукционам Кристи и Сотби)

* * *

В некоторых газетах смешанная реклама, которая привлекает своим разнообразием:

НЬЮ-ЙОРК. ЛИНКОЛЬН ЦЕНТР ВИРТУОЗЫ МОСКВЫ. ВЛАДИМИР СПИВАКОВ

Билеты у Фиры тел. 267-964-32…

И в той же рамке:

ГОСПОДА! НЕ ТЕРЯЙТЕ НАДЕЖДЫ!!

ГЕМОРРОЙ ИЗЛЕЧИМ!!!

Тел. 267-374-75…

Ищем кокер-спаниэля с хорошими документами.

Мальчика. ДЛЯ ВЗАИМНЫХ ИНТИМНЫХ ОТНОШЕНИЙ.

Кастрированного не предлагать!

ФИРМА «НАДЕЖДА». ПЕРЕВОДЫ В СТРАНЫ СНГ.

У НАС САМЫЙ БЫСТРЫЙ БИЗНЕС.

ВАШИ ДЕНЬГИ ЗАБИРАЕМ У ВАС ПРЯМО ИЗ ДОМА,

КАК ТОЛЬКО ВЫ ПОЗВОНИТЕ

(Предложение, напоминающее грабеж. Такая реклама и такое название наводят на размышления – деньги у вас отбирают, остается только надежда).

* * *

Срочно требуется работник для кровельных работ. Знание английского не обязательно. Опыт не обязателен. Тел. 215-346-2…

УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПРОСЬБА К ПЬЮЩИМ – НЕ ЗВОНИТЬ!

(Такой страстный призыв – представляю, сколько человек у него попадало с крыши)

* * *

УБИРАЮ ЖИВОТ И БЕДРА! ПРОСТО И НАДЕЖНО!!

ЗВОНИТЕ ПРЯМО СЕЙЧАС!!!

(Прямо какой-то членовредитель)

* * *

У НАС ЕСТЬ БЛЕСТЯЩИЕ ИДЕИ НАСЧЕТ ВАШИХ ПОТОЛКОВ.

Лаковые, сатиновые, под мрамор, под гранит, впервые – под джинсу.

* * *

В ресторане «Версаль» празднует свое 10-летие и представляет новую программу

«ПОЮ ДЛЯ ВАС НА УРА»

АЛЕКСЕЙ ВОЛЕРИАНОВ

ведущий солист Кировоградского театра

(не слишком ли юный солист?)

* * *

ЕСЛИ У ВАС ДИАБЕТ, ОСТЕОПОРОЗ, НАРУШЕНИЯ

ЩИТОВИДНОЙ ЖЕЛЕЗЫ, ПОЛИКИСТОЗ ЯИЧНИКА

И НАРУШЕНИЕ МУЖСКОЙ ПОЛОВОЙ ФУНКЦИИ

ПРИХОДИТЕ К НАМ СЕГОДНЯ ЖЕ!

МЫ ВСЕГДА БУДЕМ ВАМ РАДЫ!

Тел. 215-712-3…

(удивительное радушие)

НОВИНКА!!! НОВИНКА!!!

Боли в спине, боли в ногах, травмы,

потеря трудоспособности

(хорошенькие новинки)

Физиотерапия и реабилитация

Тел. 215-442-2…

* * *

Встречались в газетах и оригинальные сочетания:

МЫ СКОРБИМ

О БЕЗВРЕМЕННО УШЕДШЕЙ ИЗ ЖИЗНИ

МАРИИ БОРЩЕВСКОЙ

Семья Голдман

Мы всегда рады будем разместить в нашей газете и вашу рекламу.

Многие рекламодатели, особенно медики и формацевты не ограничивались прозой:

БЕТРОМ ЗАЛЕЧИТ ВАШ АРТРИТ,

И ВАС МГНОВЕННО ИСЦЕЛИТ!

БУДЕТЕ ЕГО ИМЕТЬ -

ПЕРЕСТАНЕТЕ БОЛЕТЬ!

(Такая высокая результативность – «мгновенно» очень привлекает).

* * *

ПРОПАЛА СОБАКА —

КОККЕР-СПАНИЭЛЬ.

ОДИН ОШЕЙНИК СТОИТ 200 ДОЛЛАРОВ. СУКА.

* * *

ПРЕДЛАГАЕМ КЛИЗМУ «ТРИУМФ». УСПЕХ ПРЕВОСХОДИТ

ВСЕ ВАШИ ВОЗМОЖНЫЕ ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ

* * *

ВЕТЕРИНАРНАЯ ПОЛИКЛИНИКА

Лечим болезни и травмы

всех видов домашних животных

Говорим с клиентами на английском,

русском и украинском языках.

(Это очевидно для собак и кошек полиглотов).

Вообще следует отметить, что составление активной стенобитной рекламы очень увлекательное дело. Хочется попробовать что-нибудь придумать самому. Например:

Впервые в Америке! Только в нашем экскурсионном бюро!

Туристическое агентство «Моисей» приглашает на пешеходный тур по Египту.

В программе тура – хождение по пустыне, хождение по морю, яко по суху, золотой телец и лекции со скрижалями. В стоимость путевки входят завтраки – в меню постоянно манна небесная. Спешите делать заявки, так как количество мест ограничено.

Тут я должен сделать небольшое лирическое отступление. Есть открытия, которые продвинули развитие человеческого общества намного вперед. Это открытие парового двигателя, электричества, открытие бензинового двигателя, пороха (хотя трудно утверждать, что оно дало только положительные результаты). Самым значительным из этих изобретений считается открытие колеса, хотя никому не известен этот великий изобретатель, облаченный в зверинные шкуры. А может быть это был плод коллективного творчества, и дружный коллектив авторов-неандертальцев потом скандалил, устанавливая меру авторского участия.

Некоторые авторы считают, что весь прогресс человечества был создан тремя яблоками: яблоком, подаренным Евой Адаму, яблоком, стукнувшим бедного Исака Ньютона по голове и яблоком, изобретенным Стивом Джобсом.

Так вот, я бы причислил к великим открытиям папку с ботиночными тесемками. Сколько я ни перебирал после приезда в Америку бесчисленные органайзеры в специальных магазинах Steple и Office Max, начиная от тоненьких бюваров до целых чемоданов с многочисленными отделениями, какие бы блестящие умы ни изобретали изощренные формы файлов для складирования документов, они не могли найти решение, которое бы заменило это идеальное канцелярское изделие. Огромные армии чиновников и прочих бюрократов ежедневно аккуратно складывают в эти папочки разные бумажки, не подозревая великого значения этих файлов. Мне могут возразить: а как же скоросшиватели, которые есть у всех чиновников. Извините! Скоросшиватель, конечно, изящная штука, но… Не во всяких документах можно пробивать дырки, нельзя калечить дыроколами фотографии и схемы, кроме больших документов есть и малые – всякие там квитанции, билеты, чеки. Папочки с тесемками универсальны. Ими пользуются и чиновники, и инженеры, и экономисты, и ученые, и безусловно архитекторы. В такие папочки с тесемками, предусмотрительно привезенные мной из Киева, я собирал редакционные документы: вырезки из газет, заявки на объявления и на рекламу.

ПОРТРЕТ НЕИЗВЕСТНОГО МУЖЧИНЫ

Наша редакция размещалась, как я уже говорил, в бейсменте (цокольном этаже) Мишиного дома. У Мишы с Софой был твин – так называют в Америке спаренный дом. При этом твин удачный. Гараж в нем выходил прямо на улицу. Так что с тыльной стороны не было драйвея (места для парковки и вьезда в гараж). Это позволило сделать в бейсменте (цокольном этаже) нормальное окно и самостоятельный вход. Там и размещалась наша редакция. Я приходил туда к десяти часам утра. Майкла, как правило, уже не было дома – он где-то скитался якобы по делам, вызывая у Софы большие сомнения. Софа создавала одновременно газету и обед. Запахи упорно спускались к нам из кухни. Так что сразу по приходе я мог уже определить, какое меню сегодня будет представлено на трапезе у хозяев. Мила встречала входящую Софу ехидным вопросом:

– Вы что, Софочка, перешли на диету?

– С чего это ты взяла?

– Я же чувствую, что вы варите бульон.

– Не бульон, а настоящий еврейско-американский чикен-нудл суп, амиго.

Софа или София, как она любила чтобы ее называли, была дама убедительной комплекции и энергичного темперамента. При этом двигалась она весьма активно. У нее были небольшие усики. Она любила яркие одежды, солидный макияж и неформальную лексику. В свое время она окончила институт иностранных языков по специальности переводчика с испанского. Но поскольку общение с испанцами совсем отсутствовало, а в посольский корпус у нее не было доступа по известным причинам, она поменяла профессию и устроилась секретарем-машинисткой на кафедре то ли философии то ли истории (я точно не понял) учительского института. Были тогда такие институты на Украине. И если абревиатура такого института в Луганске была ЛУИ, то в некоторых городах она имела весьма сомнительный вид. Но не будем углубляться в эти дебри. Софа не имела ни малейшего понятия в вопросах философии, но тем не менее вполне устраивала заведующего кафедрой, который по ее словам хоть и человек импозантный, но был дуб-дубарем. Она ему подходила по двум причинам: во-первых, она печатала протоколы заседания кафедры и прочих собраний без черновиков и вообще каких-бы то ни было подготовительных документов, так как чувствовала, что нужно шефу, во-вторых, она с увлечением занялась расхлебыванием всех внутрикафедральных интриг.

В Америке Софа поначалу пристроилась в магазинчике готовой одежды. Русского хозяина привлекло ее знание испанского. Он рассчитывал на испаноязычную клиентуру, которая имелась в этом районе. Однако вскоре обнаружилось, что ее испанский словарный запас беднее даже чем у людоедки Эллочки – в памяти осталось не более десятка слов, среди них слово амиго, которое она постоянно употребляла по делу и без дела. Ее торговая карьера оказалась весьма недолгой. После этого она уговорила Мишу заняться извозом пожилых евреев-эмигрантов в Атлантик-Сити. Они – эти клиенты, хоть и стремились в город греха, но, как правило, не играли, зато получали за приезд в этот игорный центр по двенадцать долларов, и ездили туда как на работу. Но здесь конкуренция была весьма серьезной. И Софа с супругом ее не выдержали. Дело в том, что для такого бизнеса нужно иметь постоянную клиентуру, а стало быть, ездить каждый день. А Майкл этого не хотел. Его активность спортивного репортера этого не выдерживала. Шляться по бордвоку в течение восьми часов независимо от погоды он не мог больше двух дней в неделю. Клиенты скоро разбрелись, и бизнес закрылся. И тогда Софа решила издавать русскоязычную газету.

– Пэрдонэ, – а чем мы хуже других, амиго, – взывала она к Мише. – Сейчас все равно никто не платит за статьи, а Интернет все равно один на всех. – Мучас грасьяс Америке, что у нас есть компьютер.

Моя супруга называла Софу Орантой. Поводом для этого послужила ее любовь к имени София и ее девичья фамилия – Киевская. Икона именно такого типа украшала центральный неф знаменитой Софии Киевской. Софа, услышав это прозвище выразила некоторые сомнения. «Уж слишком это отдает церковщиной, прямо пахнет ладаном, амиго. А впрочем, как хотите – звучит красиво».

Проблемы у нас появились после выхода восьмого номера газеты, то-есть буквально через два месяца после начала ее существования. В этот день я, как всегда, пришел на работу к десяти часам. Миши и Софы не было. В комнате сидела только Мила. У моего стола меня ждал посетитель. Это был пожилой еврей, облаченный в советский штучный пиджак и бейсболку с эмблемой клуба «Eaglеs».

– Вы ко мне? У вас что – объявление?

– Нет. Я принес стихи для публикации в вашей газете.

Следует отметить, что весьма значительная часть русских эмигрантов, до отьезда с территории СССР не подозревавшая о своих поэтических талантах, по приезде в Америку лихо переключилась на поэзию. Они осаждали местные русские газеты своими виршами весьма сомнительного качества, заполоняя рубрику «Творчество наших читателей».

– Вы что – поэт?

– Вообще-то я на Украине был инженером по холодильным установкам, и у меня просто не было времени заняться стихами. Но здесь я почувствовал в себе способности к поэзии.

– Да! Как много русская литература потеряла Блоков и Бальмонтов в связи с огромной занятостью советских инженеров и младших научных сотрудников. И много у вас стихотворений?

– Вообще много. С этими восемьдесят четыре. И только несколько из них не очень удачные. Я уже собрал достаточно, чтобы издать книгу. Но вам я принес только три. Мне очень хочется увидеть их напечатанными.

Он выложил на стол листки бумаги с аккуратно переписанными от руки строчками.

– Позвольте, а почему все три посвящены одной и той же Розалии Бирон? Это что – ваша муза или дама сердца?

– Да что вы? Я же порядочный человек. Это моя супруга. Я Евгений Бирон.

– И что же, все стихи, которые вы подготовили для своей будущей книги, посвящены ей одной?

– Нет, не все, только лирические. И вы знаете, они-таки получились удачно. Она от них в восторге.

– Дай Б-г, чтобы наши читатели пришли бы в такой же восторг, как ваша благоверная. Только в таком виде я их не могу принять. Отпечатайте на компьютере и перешлите нам по электронной почте. Наверное у ваших детей или знакомых есть компьютер?

– У моего зятя есть компьютер. Но я не хочу его просить. Он с моей супругой в очень сложных отношениях.

– А вы не ставьте посвящения. Мы сами его поставим.

После ухода этого плодовитого поэта начались звонки, причем звонки крайне неприятные. Большинство из них начинались словами: «Вы что там с ума сошли или больные на всю голову? Вы хоть иногда читаете то, что у вас печатается?…» и т. д.

В это время появилась Софа.

– Здравствуйте, Софочка! А где Майкл?

– Буэнас тардес. Майкл помчался на блядки, (нужно отметить, что лексикон многих русских эмигрантов, когда они переходили на родной язык, отличался определенной вольностью). Он мне забивает мозги, что ездит за рекламой. А возвращается в восторженном состоянии и без всякой рекламы. А я ему говорю: «Ола. В гробу я видела такую рекламу. Ты только скажи мне, как ее зовут и кто она, и вы вместе с ней получите по первое число».

Высказывания Софочки носили, конечно, более откровенный характер, но как писал Александр Сергеевич: «Как бы это объяснить, чтоб совсем не рассердить богомольной важной дуры – очень чопорной цензуры». Поэтому мы даем ее монолог в сокращенном варианте.

– Софочка, тут приходил один поэт. Принес стихи.

– И ты их взял? Но компрендо! – Она посмотрела листки. – А, опять этот Псевдобайрон.

– Нет, он не Байрон, он другой, еще неведомый изгнанник, – перефразировал я классика.

– Почему неведомый? Еще какой ведомый. Нудный и бездарный, но кляузный чудак на букву «м». Поэтому иногда и печатаем. Он всем нашим эдиторам надоел как горькая редька, он сидит у нас как кость в горле. Опять с посвящениями своей Розочке? И опять жаловался на своего зятя?

– Точно. Откуда вы все знаете?

– Так об этом знает весь их дом Советской Армии, сидящий на восьмой программе. Это тот, что на Бастлетон напротив бывшего Алика и баптистской церкви. Миленькое соседство для правоверных евреев. Они от этого поца бегают, как от чумы, потому что он всем хочет почитать свои вирши и пожаловаться на зятя и на свою мымру дочку.

«Дом Советской Армии» не имел никакого отношения к армии, а тем более к советской, просто на его фасаде стояли буквы СА, означавшие, очевидно, инициалы хозяина. Но его населению, состоявшему преимущественно из русских эмигрантов, такое ностальгическое название очень импонировало. Они это название лелеяли, вспоминая времена молодости, и даже день красной армии – 23 февраля встречали с особым шиком, приглашая в общедомовую гостиную старого аккордеониста-певца, исполнявшего, в основном, еврейские пасхальные песни.

– У вас сегодня на обед свиные отбивные? – прореагировал я на распространившиеся с ее приходом запахи. – А как же с национальными заповедями?

– Нас не обучали на Украине этим условностям, и к тому же мне сказал Моня (хозяин магазина), что это свинина кошерная.

– Хау ю дуинг! Я опоздал. Пришлось драйвать назад домой, я не взял кеш и не мог офордать гэс – Это появился дизайнер Изя. Он считал, что русская речь, пересыпанная английскими словами, больше походит на американскую.

– Хорошо, что ты пришел, – приветствовал его я. – Не хотел без тебя говорить. У нас большие проблемы. Меня все утро матюкают по телефону. Возьмите последний номер газеты и откройте на двадцать третьей странице. Нашли?

– Но компрендо, – сказала Софа. – Ну и что?

– А вы читайте!

– Оформляем студенческие визы F-1 и M-1. Нормальная реклама.

– Нет, ниже.

– Так ниже некролог.

– Его и читайте.

– «Скорбим о безвременно ушедшей от нас Марии Моисеевне Ройзман. Память о тебе, дорогая Муся, будет жить в наших сердцах. Дети, внуки, соседи по апартменту «Дипломат».

Над некрологом красовался портрет незнакомого бородатого мужчины. Очевидно его взяли из какого-то юбилейного поздравления.

– Звонили уже дети и внуки, и соседи из «Дипломата» тоже звонили, и возмущенно вопили: «Это издевательство! Это кощунство!» и другие слова покрепче. Я им отвечал: «Извините. Это ошибка нашего нового неопытного сотрудника. Мы ее исправим. В следующем номере будет разьяснение».

Софа повернулась к Изе:

– Мамма миа! Что ты наделал? В Советском Союзе тебя бы выгнали с работы и из партии.

– Я не был ни партийцем, ни комсомольцем, ни пионером. Вы мне дали текст с подколотой пикчерс. Я их что, читаю? При этом сайз этой пикчерс был такой маленький, что я боялся, что умерший не будет похож на живого. Но он оказался похож, только не на того человека. А куда вы смотрели?

– Да! Куда ты смотрел, амиго? – это уже ко мне.

– А я вычитывал верстку без иллюстраций.

– Надо дать опровержение. Деньги уже взяли, амиго. Сейчас же напиши и отдай Миле. Пусть всунет в новую верстку.

– А что писать?

– Так и пиши. Ун минуто… Некролог о смерти М. М. Ройзман, напечатанный в восьмом номере нашей газеты, считать недействительным.

– Чушь какая-то. Выходит, что дорогая Муся ожила.

– Си. Тут что-то не так. Значит нужно написать: «Помещенный над некрологом М. М. Ройзман портрет мужчины с бородой не является ее портретом». Совсем ерунда. А что, если так, амигос: «В некрологе М. М. Ройзман в восьмом номере нашей газеты была допущена ошибка. Приведенный на портрете мужчина не имеет к ней никакого отношения». Это уже звучит совсем как какая-то сплетня. А что это за мужчина вообще? Может быть он имеет к ней прямое отношение. Может быть кто-то перепутал и дал портрет ее мужа или бойфренда?

Кто-нибудь знает, кто это такой, и как он сюда попал? Кто брал этот некролог? Это опять майкловы майсы, чтоб ему провалиться! А может быть не акцентировать на нем внимание? Написать, скажем так: «В некрологе М. М. Ройзман случайно приведен портрет другого пола с бородой».

– Какой это еще пол с бородой? – не выдержал я.

– Да сами придумайте наконец-то. Почему все я?

В итоге мы написали:

В некрологе М. М. Ройзман, опубликованном в восьмом номере нашей газеты, случайно вместо почившей приведен портрет незнакомого мужчины. Приносим свои извинения родственникам.

Редакция.

Как мне потом сообщили, родственники и соседи по апартменту «Дипломат» все равно остались недовольны:

– Почему незнакомого? Очень даже знакомого! Это же Моня из квартиры 12в, у которого месяц назад был юбилей. Вместо Мани похоронили Моню. Ничего себе свободная пресса в нашей коммьюнити!

Для нашей газеты это было начало конца. Нам боялись давать не только некрологи, но и юбилейные поздравления, которые были, в основном, большими и со стихами (очевидно Псевдобайрона или его коллег по дому Советской армии, как например):

С юбилеем поздравляем,

Счастья в жизни Вам желаем,

Будь счастливым навсегда

И на долгие года.

Переспорить автора этих стихов, доказывая ему, что «навсегда» исключает «долгие года», было невозможно. Но тем не менее эти панегирики были хорошим подспорьем нашего хиреющего издания.

Через месяц Майкл сообщил нам, что «в связи с матегиальными тгудностями мы будем сокгащаться до одного газа в две недели», а еще через месяц газета закрылась. Я вернулся к старой работе восковщика в ювелирном бизнесе.

СНОВА ЗА БЕНЧЕМ

Бенчем (bench) назывался верстак за которым работали ювелиры и восковщики. Работа восковщиков заключалась в вырезывании из специального воска моделей ювелирных изделий. Она была иногда интересной, но, в общем, весьма однообразной. Особенно малопривлекательной и напряженной она была перед Рождеством, когда заказывалась масса namerings, namependants и nameearrings (именных колец, кулонов и серег). Заказчики не отличались большим разнообразием воображения, и все как один стремились либо увековечить собственное имя в золоте, либо преподнести подарок, увековечивающий имя их близких в драгоценных материалах. Это было в какой-то мере удобно. – Забыл имя непритязательной случайной приятельницы, заглянул ей в ухо, и нет проблем. Я сидел по много часов в органайзере с мощными линзами, поскольку работа была хоть и скульптурной, но уж очень мелкой, поистине ювелирной. Моими постоянными инструментами были ювелирный нож, бормашина с набором сверл, паяльник и ригель, нехитрый инструмент, определяющий размер колец. Особенно кропотливым было выполнение малых namerings. Для того чтобы изготовление такого колечка было выгодным по расходу золота, вес модели должен был быть не больше 0,1 грамма, т. е. оно было тонюсеньким-тонюсеньким. И в то же время оно должно было иметь приличный вид.

В тот же вечер я созвонился с Борисом и на следующий день отправился в его мастерскую резать и паять воск. Она располагалась, как и подавляющее большинство ювелирных мастерских и магазинов в Downtown (в центре города), на улице Sansom, между Седьмой и Восьмой стреет. Эта золотая улица всегда имела жизнерадостный вид – яркие витрины магазинов сияли камнями, ювелирными изделиями и всякими удивительными часами. Браслеты и ожерелья висели на белых и черных пенопластовых и гипсовых манекенах. Посетителей в будние дни было немного, по улице шныряли приказчики из магазинов. Полиция проявляла к этому кварталу особое внимание – там всегда дежурило два полисмена, прогуливающихся вдоль Sаnsom, подозрительно рассматривающих праздношатающихся. Периодически они гоняли водителей, желающих пристроиться в неположенном месте.

Я доехал до терминала на улице Франкфурт, бросил машину в переулке и пошел к метро. Я не любил ездить в центр на машине по 95-й дороге. Продолжительность поездки была такой же, как и на метро, но сидя за рулем не почитаешь и не попишешь, не посмотришь по сторонам, а в метро – пожалуйста (эта линия – наземная). Кроме того, в центре было плохо с парковкой и жалко было пятнадцати долларов. Напротив входа в терминал стояла длиннющая очередь, яркая, многоликая, болтливая и очень разнообразная. Она тянулась целый квартал по Франкфурт и заворачивала в переулок. В очереди слышны были клокочущие скороговорки испаноязычных, громкая речь афроамериканцев, птичьи рулады азиатов. Русских евреев, ведущих себя более скромно, можно было сразу определить по советским кепкам и пиджакам вместо принятых здесь курток. Это была очередь за пособием по вэлферу, тогда еще не было велферных дебет-карт.

Я прошел в метро, доехал до Восьмой стрит и вышел через огромный супермаркет «Геллери» на Маркет стрит. На многострадальном углу Маркет и Восьмой шла очередная стройка – мощные экскаваторы копали котлован. Еще при мне здесь стоял симпатичный многоэтажный жилой дом в стиле модерн начала ХХ века. Его снесли. Новый хозяин участка не стал долго думать на архитектурные темы, заасфальтировал участок и сделал открытый паркинг. Это было выгоднее – место было бойкое, и с первого же дня деньги потекли к нему широким ручьем. Так и стояло здесь чистое поле, заставленное машинами и обрамленное корявыми боковыми слепыми безоконными фасадами примыкавших к паркингу жилых домов. Зрелище в центре города, скажем прямо, малоприятное. Теперь новый мэр решил устроить здесь Диснейлэнд. Ему хотелось, чтобы все привлекательные сооружения города находились рядом с Сити Холлом, и он бы мог наблюдать за ними из окна своего кабинета (стадион, Диснейлэнд, тюрьма, прокуратура и т. д.). С архитекторами и градостроителями он не советовался принципиально. Забегая вперед скажу, что все-таки нашлось пару толковых людей, объяснивших ему всю абсурдность этой затеи, и котлован стали лихорадочно засыпать.

В остальном здесь ничего не поменялось. На моем пути стояли все в тех же точках три хомлеса. Просить милостыню напрямую не разрешалось и они бренчали бумажными стаканчиками с мелочью и гнусавили «ченьдж, ченьдж, ченьдж…», в закутке у паркинга двое ханыг, сидя на парапете, пили что-то из бутылки, тщательно завернутой в оберточную бумагу. В мастерской встретили меня приветливо, Борис загрузил работой, я напялил бинокулярные линзы, отрезал один сантиметр восковой трубки для очередного кольца, прошелся внутри широким бором и начал вымерять на ригеле нужный размер.

В это время вбежал крайне возбужденный хозяин одного из магазинов со срочными заказом. Чувствовалось, что он заполучил солидного заказчика. Все взаимоотношения были построены на честном слове. Хозяин магазина всучил Борису конвертик с картинкой изделия, вырезанной из рекламного буклета фирмы Cartier. Он подсовывал клиентам каталоги солидных фирм и гарантировал, что изготовит кольцо или кулон не хуже. Клиентов это привлекало, так как покупка этого изделия непосредственно в фирме стоила во много раз дороже. В конвертике были драгоценные и полудрагоценные камни, необходимые для изготовления пронг. Он быстро объяснил Борису, что он хочет, и начал длительный азиатский торг по срокам изготовления.

– Этот нэклас нужно сделать на пятницу.

– Так пятница же послезавтра.

– Ты пойми, – кипятился он, – я еле уговорил кастомершу. Она хотела получить его завтра. Я уже зачарджал с нее депозит (взял аванс), а это такая дама, что она может сразу сунуть заказ еще кому-нибудь.

– Так мне же нужно его откестать (отлить) и заполировать. А я сегодня не ставлю печь.

– Так поставь. Я тебе принес еще пару нэймрингов.

– Так я же еще их не резал.

– Так порежь! У меня и так не хватает времени, мне нужно будет еще дать сэтеру, заправить камни – я уже договорился с Алексом.

– Но это же невыносимые сроки!

– В общем, договорились (разговор слепого с глухим).

Посетитель убежал в страшном возбуждении (хозяева ювелирных магазинов всегда возбуждались, когда появлялся реальный заказчик). Борис спокойно бросил конвертик в общий бокс для заказов и сказал:

– В воскресенье будет время, я посмотрю, что они там накуролесили.

– Так он же просил на пятницу, – вмешался я.

– Увидишь, он скоропостижно исчез и раньше следующего вторника или среды не появится. Это он всегда торгуется на всякий случай.

Борис был опытный психолог. В общем, потекла обычная трудовая жизнь. Вслед за нервным ювелиром появился спокойный и улыбающийся китаец Ли Чанг. У него, очевидно, не было причин особенно нервничать. Он был владельцем всего этого четырехэтажного здания, в котором разместились всякие ювелирные мастерские, и просторного ювелирного магазина на первом этаже. Бизнес у него процветал, за хорошими камнями он специально летал в Голландию, где отлично делали огранку. Борис арендовал у него помещение. Недавно Ли Чанг сделал в своем магазине ремонт. Материалы завозили со двора и тихонько разгружали, поставив «на шухере» несколько китайцев. Ни одного рабочего мы ни разу не видели, да и почти не слышали. По-английски они не говорили. Это были нелегалы и, естественно, не члены профсоюза. Работа их стоила раз в пять дешевле чем у профессионалов. Ли Чанг боялся неприятностей и демонстраций, которые устраивали профсоюзные деятели у входов в офисы, где работали непрофессиональные строители. Демонстранты надолго отпугивали клиентов от дверей магазинов.

В свое время его очаровали интерьеры казино в Лас-Вегасе, и он решил, что сделает не хуже. Зал оказался забит разнообразными орнаментами, китайскими иероглифами, вазами, искусственными цветами яркой расцветки и лихой рыночной живописью, а на сводчатом потолке парили нарисованные облака и птицы. И вот в этих облаках, как ангел – посланник божий, парил сам хозяин – его кабинет сделали между этажами. В его магазине работали только родственники. Но он никому не доверял, а родственникам тем более, и поэтому сделал свой кабинетик со стеклянными стенками и с входом с промежуточной площадки лестницы. Этот кабинетик располагался под потолком, и он мог следить за всем, что происходит в магазине.

Ли Чанг принес Борису очередной заказ и тут же стал излагать все ужасы своей эмиграции, как он бежал из Тайваня, как они с женой почему-то пробирались часами по пояс в ледяной воде, спасаясь от пограничников. При этом они не смогли ничего взять с собой. У них ничего не было. Только у супруги был один камешек в интимном месте. В каком именно – мы не стали уточнять. И вообще, сочувствие мы выражали весьма условно, так как это на моем счету был уже третий вариант биографии, но говорят, что их было значительно больше. Было и бегство из Сингапура в трюме парохода, было и бегство из плена без уточнения, какого плена и в какой войне. В общем, это был человек, обладавший богатой фантазией. Оканчивались все эти воспоминания хэппи-эндом.

– И вот благодяря непосильному труду я за пять лет стал владельцем этого здания и этого магазина. Как вам это нравится?

Нам это очень понравилось, мы его поздравляли и жали руку. Звучало это отрадно, но малореально. Тем более, что было непонятно, какой непосильный труд можно использовать в таком ювелирном бизнесе как у него – сидеть целый день в магазине, чесаться и ждать клиентов – и при этом заработать на этом непосильном труде миллионы. На ум приходили другие варианты его биографии, больше связанные с всесильными китайскими триадами и отмыванием юаней, цзяо и, естественно, зеленых. Хоть у него и не было явных признаков причастности к этим, таким организованным и сплоченным китайским организациям – он не имел татуировок в виде черепов, драконов и кобр, но тем не менее мы понимали, что так просто миллионы бедным китайским беженцам, приехавшим нищими, несчастными и мокрыми от длительного сидения в воде, в Америке не выдают.

Кроме того, мы ему сообщили, что нам нравятся его успехи, но нам очень не нравится то, что он ночью заложил дверь из нашей мастерской на лестницу в здании, и мы теперь должны бегать в туалет по пустячному делу, выскакивая на улицу и входя в его владения через другую дверь. Да и дверь там не всегда открыта. Он записал нам код своего парадного подьезда, а от обсуждения этого вопроса уклонился, заявив, что ему некогда с нами беседовать.

На прощание я дал ему буклет с моими картинами. Он задержался и внимательно их рассмотрел. А потом отметил несколько, относящихся исключительно к еврейской тематике: «Шафар», «Массада», «Менора-семья». Я был удивлен таким выбором и поинтересовался уж не принял ли он иудаизм. На это он ответил, что как был буддист, так им и остался, но к тому же он еще и католик. Сочетание необычное. Это была дань американским приоритетам – в то время еще не начался отхожий, очень выгодный промысел, построенный на том, что большинство католических ксендзов с помощью еврейских адвокатов обвинялись в педофилии. У азиатов всякое сочетание может быть – в Японии, например, одни и те же солидные люди исповедуют одновременно и буддизм и синтоизм. После этого он показал пальцем на «Шофар», где был изображен молодой еврей, трубящий в шофар на фоне Стены Плача, и спросил:

– А сколько будет стоить этот индеец, играющий на трубе?

– Пятнадцать сотен (до двух тысяч долларов американцы оперируют сотнями).

– А сколько часов вы этого индейца рисовали?

– Часов десять.

– Сто пятьдесят долларов в час? Неплохо. Зачем же вы сидите тут согнувшись над этим бенчем, или картины у вас не всегда так хорошо получаются?

– Да, хорошо получаются довольно редко, да и с индейцами в Филадельфии сейчас перебои.

Он ушел от нас в полном недоумении.

После его ухода я устроил себе перерыв на ланч и вышел на улицу Сэнсом. Ярко светило солнце. Когда я зашел в мастерскую, я увидел очередного посетителя Это был Джейкоб, молодой человек, державший вместе с отцом ювелирный магазинчик в Нью-Джерси. Джейкоб, а попросту Юра, приехал из Одессы. Какие могут быть увлечения у молодого одессита, получившего свое воспитание в недрах «нашей матери Молдаванки»? Естественно, – коллекционирование огнестрельного оружия. На эту тему, как всегда, он и вел беседу.

– Садись, Алекс, послушай, – заявил он как хозяин. – Тебе это тоже не завредит. Хоть ты, говорят, и профессор. Но в советских каледжах за эти вещи никто не беседует.

Я рассказываю Борису за мою коллекцию, чтобы, дай Б-г, мне никогда не приходилось ее применять в нашем бизнесе, а только развлекаться в тире. Аминь! Мне сдается, что наша профессия стоит по риску на третьем месте после полицейских и журналистов, а может даже на втором. Вы же знаете, что Моню с Джермантауна две недели назад шлепнули прямо на паркинге. При этом на него кто-то явно навел, так как при нем был саквояж с сэмплами с его шапа. Так вот, эта моя коллекция на прошлой неделе пополнилась сногсшибательным парчезом. Мне удалось приобрести по ризонэбл прайсу браунинг девятимиллиметрового калибра модификации 71-го года. Это потрясающая машина. Для вас, не тянущих в истории, могу сообщить, что с шата из этой игрушки началась первая мировая война. Именно из нее прикончили знаменитого старикашку Эрцгерцога Фердинанда. Конечно, не из этой модели, а из предыдущей, но это не принципиально. Вот вам, пожалуйста, мизерная Бельгия, маленький Бенилюкс. О них только и вспоминают, когда толкуют за драги да за проституток. А такую штуку соорудили!

Но, конечно, я больше всего уважаю германские огнестрелы. Я имею и вальтер и парабелум. Кстати, темнота, вы знаете, откуда явилось название парабелум? Есть такая латинская поговорка, дай Б-г память, чтобы не переврать. Си вис пасем, пара белум. Хочешь мира – готовься к войне. Да и откуда вам знать латынь, вы и по-английски тянете с большой напругой.

– А где же твой патриотизм? Почему ты пренебрегаешь американским оружием?

– Ну что ты! Я с большим уважением. Моя коллекция началась с элементарного кольта.

– А как ты относишься к советскому оружию?

– Ну что тебе сказать? Макаров мне не очень смотрится по дизайну. А ТТ был у меня в Одессе. У нас на Молдаванке у многих чуваков были заныканы стволы. Правда, на моем был сточен боек, да и затвор заедало, но если его вынимаешь, любой дрейфит. К сожалению, перед отьездом пришлось его толкнуть почти задаром. Ой, я тут с вами точу лясы, а у меня миллион дел.

Юра покинул нас. Полчаса мы сидели спокойно, обрабатывая свои восковые миниатюры, как вдруг услышали громогласные возгласы, которые начались еще до того как посетитель влетел в нашу дверь.

– Шалом, шалом, шалом! Хай! Хау ар ю! Ма шломха! Ма нишма! Эрев тов! Здрастите! Хау ю дуинг? Привьет! Хелло, гайс!

Это был Шамес. Он приехал в Америку из Израиля, поэтому его английская речь изобиловала словами из иврита, а иногда и русскими, которым его обучили заказчики. Шамес был очень разговорчив. Он беседовал с какой-то панической поспешностью, иногда перебивая сам себя. Он был чрезвычайно религиозен, ходил в кипе и любил читать проповеди. Шамес был хозяином ювелирной мастерской, в которой, несмотря на его приверженность иудаизму, работали исключительно китайцы, с которыми он объяснялся, в основном, на пальцах. У него были свои ювелиры, сетеры, полировщики. Но когда появлялась необходимость сделать восковую модель и откестать ее, он обращался к Борису.

– С чем пожаловали, – поинтересовался Борис, прерывая эту бесконечную тираду приветствий.

Шамес уселся на стул, воздел очи горе и произнес тоном синагогального ребе:

– Говорил Бог, обращаясь к Мозесу: «И сделай венец из чистого золота, и сделай на нем надпись, как на печати «Святыня Богу». Тора, глава Шмот-Тецаве. Впрочем, вы этого не поймете. Вы не настоящие евреи, как и все американцы, а тем более русские. Короче ани царих, мне нужно сделать пенден (кулон), – и он положил на стол Борису конвертик с наклеенным на нем рисунком, взятым из какого-то флаерса крупной фирмы.

– А что имел в виду господь, – поинтересовался Борис, – когда говорил из чистого золота, наверное 24-ю пробу? И что, надпись действительно «Святыня Богу»?

– Бог не занимался такими мелочами как проба, а все детали вы найдете в конверте. Посмотри внимательно. Аколь беседер? Все в порядке? – Он опять уселся на стул, и стало ясно, что он скоро не уйдет.

– Давай договоримся, что ты сделаешь мне это на среду. Леат-леат! Не торопись! Но раш, как говорят американские евреи, когда им нужно отдавать долги или расплачиваться!

– На среду мы тоже не успеем. Ты же видишь, какая это сложная форма. Здесь над одним воском придется сидеть целый день.

– Хорошо. Тогда давай договоримся так. Ты едешь домой на машине в Норд-Ист. Чтобы заехать ко мне, ты должен сделать небольшой крючок. Так вот, ты будешь завозить меня домой после работы каждый день, пока не сделаешь этот пенден.

– Договорились. Только вам это невыгодно. Я же еду в семь, а вы заканчиваете в шесть.

– Ничего страшного. Так я посижу еще часик. Йофи! Прекрасно! А теперь я хочу вернуться к тому, что я говорил, что американские евреи не евреи. Их нельзя понять, то ли они гои, то ли евреи. Вот вам, пожалуйста, пример. Я встретил моего соседа (этому соседу было посвящено много проповедей) две недели назад. Он считает, что он добропорядочный еврей. У него хорошая семья – четверо детей (создавалось впечатление, что Шамес с соседом устроили небольшое соцсоревнование – у Шамеса было пять детей). Так вот, встречаю я его. И что бы вы думали он выгружает из машины? Никогда не догадаетесь. Кристмас три. Да, да, кристмас три (елку). «Кому ты, – спрашиваю я, – это несешь?». Он говорит «Домой. Дети это очень любят». Я говорю: «Ты что, с ума сошел? Кристмас три на хануку в дом? Какой же ты еврей после этого? Немедленно выкинь ее». А он отвечает: «Ни за что». «Тогда, – говорю я, – я побеседую с рабаем, чтобы тебя не пускали в синагогу». «А я и не собираюсь ходить в вашу синагогу. Я в ней не могу даже помолиться со своей женой. У вас женщины должны молиться отдельно. Отдельно гварим, отдельно нашим. Я сейчас езжу в синагогу в Элкинс-Парк». Вот такие религиозные евреи у вас в Америке.

– Ну и чем же все это кончилось?

– Кончилось весьма печально. Я, конечно, поговорил с рабаем. Рэбе есть рэбе. Рабаи не любят конфликтов. Знаете, что он мне ответил? Вы даже не представляете, что он мне ответил. Он сказал: «У разных людей есть разные традиции. Мы в это дело не вмешиваемся».

– В синагоге, где была моя последняя выставка, – вмешался я, – на такие дела вообще не обращают внимания. Это реформистская синагога – Кенесет-Израель, одна из самых больших в Филадельфии. На субботнюю службу люди приходят всем семейством без кип и таллесов. Даже рабаи не соблюдают этих условностей. Кроме кантора поет хор с профессиональным регентом, играет орган – в общем целый концерт.

– Вот вам пожалуйста. Йофи! Чудесно! Так как это называется? – и с криком «Ле-итраот, шалом! Ол зе бест», – он покинул нашу мастерскую.

О цене, как правило, не говорили. Во-первых, существовала негласная такса разных видов работ, во-вторых, мастер назначал, как правило, ризонебл прайс – разумную цену, иначе он терял клиентов.

Домой возвращались втроем на Бориной машине. Шамес щебетал всю дорогу, не давая никому и рта раскрыть.

Все вечера уходили на живопись. У меня уже было около десятка выставок. Я перепробовал все техники живописи и графики: и акварель, и уголь, и гуашь, и темперу, и пастель, и акрилик, и масло. У каждого из них были свои преимущества. Акрилик был хорош для изображения архитектуры, но плохо подходил для портретной живописи. Масло хорошо было в портретной живописи, пейзаже и натюрморте, но становилось трудным в архитектурных пейзажах. Акрилик и темпера быстро сохли в считанные минуты, а в масле на это уходили дни и т. д.

И конечно же, тянуло назад, в архитектуру. Я перечитывал лекции Фрэнк Ллойд Райта: «Пусть никто из вас не вступает в архитектуру ради того, чтобы заработать себе на жизнь, если вы не любите архитектуру, как живой принцип, если вы не любите ее ради нее, готовитесь быть верным ей, как матери, другу, самому себе».

Я не совсем был согласен с Мастером. Большинство крупных архитекторов и любили архитектуру, и зарабатывали с ее помощью себе на жизнь, даже если приходилось идти на определенные уступки заказчикам и сильным мира сего. Любовь к архитектуре и гонорары архитекторам ни в какой мере не противоречат друг другу.

В архитектуре я пока выполнял временные работы: цветные перспективы к проектам американских архитекторов, конкурсы, публикации статей об американской архитектуре. Иногда появлялись необычные заказы. Так, например, директор музея одной из крупнейших синагог Филадельфии «Кeneseth Israel», о которой я говорил Шамесу, миссис Джудит Маслин заказала мне занавес с изображением синагог мира (Европы, Азии, Америки). Работа была очень интересной. Тут я еще раз убедился, что у евреев, в отличие от других конфессий, основа религии это не храм, не здание – это Тора. Потому все синагоги в стилевом отношении были разными, они отображали архитектурные особенности той страны, где они были построены и того времени, когда их возводили.

Я остался верен архитектуре, своему выбору, который я принял сорок пять лет назад.

КИСИ

Во многом на мой выбор повлияли фотографии конкурсных работ, которые отец выполнял в конце двадцатых – начале тридцатых годов. Отцу удалось разыскать некоторые журналы этих лет. Эти конкурсы: театр массовых действий в Харькове, Правительственный центр в Киеве а также конкурсы на проект Дворца Советов, поражали своей грандиозностью. Кроме того из некоторых книг мне удалось познакомиться с запрещенной западной архитектурой этих лет, работами Корбюзье, Райта, Гильберсеймера. Производили сильное впечатление огромные альбомы (инкварто и инфолио) старинной архитектуры. В общем решение было принято окончательно и бесповоротно – я буду архитектором.

Я подал документы в КИСИ. Не буду описывать переживания вступительных экзаменов, столкновение с Даниленко, махровым антисемитом с кафедры математики, казус с благородным доцентом с кафедры начертательной геометрии Янушевским, которого я на экзамене облил тушью, а он все равно поставил мне пятерку, десятичасовое потение на экзамене по рисунку. Многое из этого описано в первой книге «Лысого». Наконец последнее переживание – на подгибающихся ногах я подхожу к дверям института, возле которых вывешенны списки принятых, и лихорадочно ищу свою фамилию. Ура! Есть! Бегу к ближайшему телефону-автомату, чтобы позвонить домой.

Впереди месяц беззаботного отдыха. Я – студент! Хочется хвастаться, но большинство приятелей разьехалось поступать в институты в другие города: в Полтаву, во Львов и даже в Свердловск. Устал – не так от нагрузок, как от переживаний. Даже на пляж не хочется. Зашел в парикмахерскую на Большой Житомирской (это был тот самый счастливый период, когда я еще не был лысым). Даня, на удивление, был свободен. Я попросил его обслужить по полной программе. Гулять так гулять! Не удержался и похвастался своими успехами. Он тут же заявил: «Не сомневайтесь, молодой человек, сейчас вам соорудим архитектурную прическу». Из парикмахерской я отправился домой. Из здания присутственных мест пожарные выкатили машину и стали обливать ее из брандспойтов. Напротив, из тринадцатой женской школы, выпорхнула стайка малолетних девиц в коричневых платьицах и белых передниках. Я удивился, почему они явились в школу во время каникул. Возле дома меня встретил Толик и предложил идти во двор поиграть в футбол настоящим мячом. Поиграть футбольным мячом хотелось, но, во-первых, было слишком жарко, а во-вторых, солидность студента не позволяла мне поддаваться дворовым шалостям. Дома я впервые за этот месяц вооружился беллетристикой – взял любимые «Посмертные записки Пиквикского клуба» и завалился на диван.

В это время постучала в двери вездесущая Надежда Петровна: «К телефону!». В тот период у нас был настенный телефон – один на всех соседей. Звонил Граф:

– Привет! Срочно нужно встретиться.

– Поздравь меня! Я поступил в КИСИ на архитектурный.

– При чем тут КИСИ? Я тоже поступил в университет на журналистику. Но есть дела поважнее. Я жду тебя в скверике напротив Богдана (имелся в виду памятник Богдану Хмельницкому).

– А в чем, собственно, дело?

– Потрясающая новость. Выходи – расскажу.

Пришлось одеваться и идти на улицу. Скверик напротив памятника Богдану Хмельницкому уже привели в нормальный вид. За ним после войны стояли развалины, на которых мы летом играли в осаду Берлина, а зимой сооружали трамплинчик для лыж, и которые разобрали пленные немцы. Сейчас здесь окончили строительство жилого дома. Граф сидел на скамейке, по привычке подогнув под себя ногу. Перед ним лежала шахматная доска, на которой он передвигал шашки, что-то тихо приговаривая. При подходе я обнаружил, что он просто ругался. Увидев меня, граф вскочил.

– Поздравляю, товарищ зодчий. О, да ты даже постригся по этому поводу. Теперь у тебя вид опрятный и аккуратный, как сказал отец сыну, отрубив ему голову, чтобы излечить от косоглазия. – В беседах друг с другом мы любили пользоваться цитатами из любимых книг. «Пиквикский клуб» в этом деле занимал почетное место.

– Я тебя тоже поздравляю. Чего ты поднял такую панику? Выкладывай, да поскорей, как сказал отец сыну, проглотившему фартинг, – ответил я, стараясь не остаться в долгу. – И вообще ты в своем уме? Что это ты затеял играть с самим собой да еще с таким остервенением?

– Да нет, я разбираю партию, которую продул сегодня Файвишевскому. Он по привычке все время звонил и забил мне голову. – У Графа был первый разряд по шашкам, что, конечно, тоже сыграло роль при поступлении в университет.

– Ты же тоже любишь звонить!

– Да разве его перезвонишь? Он начинает звонить, как только ты делаешь первый ход. «Это ход? Это ты называешь ход, дворовой маэстро? Он же – этот ход, если его можно так назвать, сразу проигрывает». И пошло-поехало. А как только ты открываешь рот, он кричит: «Звон дает! Невозможно работать». А самое обидное, что играли «под интерес», и я на этом деле потерял полтинник.

– Ради этого ты меня вытащил из дому в эту жару?

– Нет. Дело значительно серьезнее. Ты даже представить себе не можешь. Нам повезло. Сейчас в Киеве гастролирует МХАТ.

– Я знаю. Так ты что – хочешь пригласить меня в театр?

– Не в том дело, темнота. Они объявили прием в школу-студию МХАТ. Вступительный экзамен состоится через неделю. Мы сегодня играли блицы на Ленина в доме профсоюзов, я увидел там объявление и уже все разузнал. Мы будем пробоваться. Виктора я уже уговорил. Ты будешь третьим. За компанию – веселее.

– Не хочу я поступать ни в какую студию. Я только сегодня поступил на архитектурный факультет КИСИ, к чему я так стремился, и меня совершенно не привлекает актерская карьера.

– Я подозревал, что ты зажатый ограниченный человек, но я постараюсь расширить твои узкие шоры. Ты даже не представляешь, что значит быть слушателем школы-студии МХАТа. Это актеры, которые играют на сцене с сильнейшими представителями артистического клана, под руководством гениальных режиссеров, играют не какие-нибудь «Вас викликае Таймыр», а лучшие пьесы Островского и Чехова. Это люди, которых знает вся страна, которых показывают по телевизору, перед которыми преклоняются бесчисленные поклонницы, которых девушки носят на руках и которых приглашают в лучшие дома Москвы и Ленинграда. Перед актерами МХАТа открываются все двери, им завидуют все актеры Советского Союза. Они являются законодателями мод и покорителями женских сердец, они выбирают себе невест из самых красивых женщин страны, их любят все…

– Остапа понесло, он со вчерашнего дня еще ничего не ел, поэтому красноречие его было необыкновенно. Можешь не уговаривать, я уже все решил для себя.

– Ну хорошо, – вдруг неожиданно согласился он, – тогда пойдешь с нами на эту экзекуцию. Так сказать группа поддержки.

– А откуда ты взял, что у тебя есть актерский талант? Ты даже в школьных спектаклях ни разу не выходил на сцену.

– Темнота. Все очень просто. Я все продумал. Экзамен, или проба, или собеседование, не знаю как они это называют, состоит из трех элементов: монолог, басня и танец. Я уже беседовал с Борей – он же на втором курсе института имени Карпенко-Карого. Тут главное – показать раскованность. Я беру монолог Репетилова из «Горе от ума» Грибоедова, басню Михалкова «Заяц во хмелю», вмазываю сто пятьдесят коньяку, закусываю мускатным орехом, чтобы духа не было, и тут же вхожу в роль. А танец в такой ситуации сам получится.

Мы с ним поболтали еще полчасика, и все-таки решили идти на пляж. По дороге сьели пару пирожков и выпили по стакану газировки в пирожковой на Крещатике рядом с Ломбардом, в который с утра уже стояла очередь. Потом спустились через Пионерский парк к причалу. Пешеходного моста еще не было, и переправляться на Труханов остров нужно было катером. Вещи на пляже засунули в рублевые гардеробные шкафчики, выкупались и улеглись на песок. Юра зубрил с выражением монолог Репетилова, а я лежал и вспоминал мое первое и единственное выступление на сцене.

Меня тогда засунули в модный в те годы детский спектакль «Красный галстук» на роль отца непутевого главного героя, который в трудную минуту повел себя крайне аполитично, и швырнул общественности свой пионерский галстук, за что был строго осужден и приятелями и родственниками. Подготовка шла чудесно. Я выучил свою роль раньше всех и говорил ее без запинки с большим выражением. Спектакль был показан на вечере в честь Октябрьских праздников. На меня напялили очки и седой паричок. И вот в самый напряженный момент, когда я в ужасе произносил зловещую фразу: «И ты посмел кинуть товарищам свой пионерский галстук», я посмотрел на моего «сына», который был солидным лбом выше меня ростом. Он впервые надел на себя короткие штанишки, стоял и глупо улыбался. Меня разобрал страшный смех. Этот смех передался и ему. И вот в эту трагическую минуту мы стояли на сцене и дико хохотали держась за животы. С меня даже сполз парик. После этого всем участникам спектакля вручили грамоты, кроме нас двоих. Режиссер спектакля с нами перестал разговаривать. А злопамятная и злоязычная Зопа не преминула мне заметить: «чего же еще от тебя оставалось ожидать». На этом моя театральная карьера закончилась.

Экзамен в студию МХАТ проходил в небольшом зале на втором этаже. Перед ним было фойе, где сидели молодые люди, рвущиеся на подмостки. Они нервничали в ожидании экзекуции, на которую их вызывали по одному. Здесь же сидели и мы втроем. Заглянув в дверь зала, мы увидели комиссию. Предсказания Графа, что актеров МХАТа все знают, не сбылись. Мы не узнали никого. В это время телевидение только появилось на свет божий. Ждать пришлось долго – хмель у Юры прошел и появилась крайне неприятная дрожь. Граф и это предусмотрел. У него с собой было… Он побежал в сортир и для верности добавил еще сто пятьдесят. Его начало развозить. И в это время его вызвали. Дальнейший ход событий мы восстановили частично по его рассказу, сильно скорректированному Виктором, подглядывающим в дверную щель.

Монолог прошел средне. Граф громко объявил:

– Монолог Репетилова из одноименной пьесы Грибоедова «Горе от ума».

– Почему одноименной? – спросил кто-то из комиссии, – это что, пародия?

– Неважно, – бодро ответил Граф, расстегнул пиджак, забросил на плечо галстук и начал читать:

«Барон фон Клоц в министры метил,

А я к нему в зятья,

Женился, наконец, на дочери его,

Приданого взял шиш,

По службе ничего».

При произнесении слов «Приданого взял шиш» он скрутил большую дулю и предьявил ее председателю комиссии.

– Не надо так натурально, – отшатнулся тот. – Достаточно. Давайте лучше басню.

– Михалков «Заяц во хмелю» – опять громко объявил Граф. – Только уж вы меня, пожалуйста, не перебивайте.

– Постараемся, – заверил председатель.

С басней все вышло еще хуже. Он дошел до слов:

«И оттолкнувшись от стола с трудом,

Сказал: «Пшли домой»,

«А ты найдешь ли дом, —

спросил радушный Еж, —

Поди как ты хорош».

Он действительно оттолкнулся от стола с трудом, потерял равновесие и рухнул. Слова «Сказал «Пшли домой» он уже произносил лежа. За него кончил один из членов комиссии:

– «А ты найдешь ли дом, – спросил радушный еж, – поди как ты хорош», – и помог ему подняться.

Когда Юру выводили, он сопротивлялся и кричал:

– Я еще танец могу! Только с партнершей. Па-де-де! Без партнерши никак нельзя. И где вы видели па-де-де без де.

Выводивший вызвал:

– Следующий – Лубянский!

– Он не явился, он заболел, – хрипло прокричал Виктор и побежал вслед за Юрой.

На этом наши пробы проникнуть в актерскую среду закончились.

Отец был рад, что я не посрамил нашего семейства и поступил на архитектурный. Он переживал, что никак не может повлиять на результаты моих вступительных экзаменов даже в ситуации полной несправедливости, как это произошло на математике, так как любое его вмешательство после обвинений в космополитизме повлекло бы к большим неприятностям и для него и для меня. Он настолько обрадовался моему успеху, что обучил меня песенке его студенческих лет, которую они распевали во время учебы в художественном институте – бывшей бурсе в 20-е годы. Только он предварительно взял с меня слово, что я не буду следовать примеру героев этой песенки. Песенка была очень простой и пелась на мотив «Мурки»:

В трудные минуты

Бог создал институты,

И Адам студентом первым был,

Ничего не делал,

Ухаживал за Евой,

И Бог его стипендии лишил.

От Евы и Адама

Пошел народ упрямый,

Пошел неунывающий народ.

Студент бывает весел

От сессий и до сессий,

А сессии всего два раза в год.

Приближалось первое сентября. Нужно было готовиться к суровым будням. И они – суровые будни, скоро наступили. Первого сентября нас собрали в большой аудитории на третьем этаже. К нам пришел декан Черныш и выступил с довольно странной речью. Он сказал о большом значении архитектуры в развитии нашего общества, сказал о великих задачах, стоящих перед советскими архитекторами в деле создания городов и поселков, жилых домов и общественных зданий для советских людей. В общем говорил он до неприличия банально. И вдруг последовал крутой переход. Он порекомендовал нам побыстрее и поближе познакомиться друг с другом и сообщил, что райком партии пошел нам навстречу и с этой целью а также с целью активизации трудового воспитания переносит начало наших занятий на 11 сентября, а на эти десять дней отправляет нас в колхоз на уборку урожая. Сейчас к нам придет руководитель нашей группы и объяснит нам, когда и откуда мы отправляемся, и что нам нужно с собой иметь. Так что наше архитектурное образование началось в колхозе.

Занятия на первом курсе пролетели быстро. Потение над курсовыми работами по введению в архитектуру, проектные недели перед сдачей курсовых, когда мы не спали и не брились, листы с отмывками дорического, ионического и коринфского ордеров, фасады памятников архитектуры и их перспективы – все это занимало наше основное время после лекций и надолго оставалось в памяти. Я до сих пор могу рисовать грузинские орнаменты, которые мне пришлось изучить при выполнении фасада церкви Никорцминда в Грузии, и помню наизусть латинскую надпись на арке Тита в Риме, перспективу которой я должен был построить.

Мы недосыпали, так как вечером тянуло гулять, а утром приходилось вставать ни свет, ни заря. Удавалось часто подремать на первых парах, на истории искусств и истории архитектуры. Занятия проходили в темноте, так как на экране наш бессменный лаборант кафедры архитектурного проектирования Михаил Наумович показывал с помощью эпидиаскопа картинки из книг. Лекции эти сначала читал Зуммер, потом великолепный и фанатичный искусствовед Василий Иванович Сьедин. В какие-то минуты он пробегал между рядами наших парт (кресла с откидными досками) и командовал «свет!». Зажигался свет, он ошалело смотрел на сонного студента и кричал «виноват!». Студент тоже ошалело смотрел на него, так как не мог понять в чем виноват Василий Иванович. Но тот уже продолжал: «А сейчас я вам покажу еще более интересную картинку – это работа блестящего испанского живописца, а какого – вы должны уже угадать сами. Интересно!». И вот тут уже пробуждались все.

Вступительные экзамены на архитектурный факультет сдавало сто тридцать абитуриентов, приняли двадцать пять. Тем не менее во втором семестре наша группа насчитывала уже двадцать восемь человек. Какие-то из поступивших набрали одинаковое число баллов, кого-то перевели из других институтов. Нам этого не говорили, да и мы в это дело не вникали. Все поступившие были довольны тем, что они прошли. Однако на очередном собрании наш декан Черныш сообщил, что в нашей группе есть перебор, и поэтому неуспевающих будут отчислять. При этом он сказал, что нерадивость студентов будет определяться не курсовыми работами по «введению в архитектуру», а кафедрой рисунка и живописи. Это был хороший стимул. Все лихорадочно ринулись заниматься рисунком.

Кафедрой рисунка тогда заведовал Петров, получивший бразды правления у моего дяди Михаила Ароновича, отправленного на пенсию еще до моего прихода в КИСИ во время кампании борьбы с космополитами, хоть он к ним не принадлежал (от евреев, занимавших высокие посты избавлялись так, на всякий случай). Непосредственно вели занятия по рисунку Горбенко, Шерстюк и Ульянов. В этот день должны были поставить новое задание, то-есть новую голову. На первом курсе нам ставили классические гипсовые головы (Антиной, Сократ, Венера, Аполлон…). Я, наученный горьким опытом, пришел в институт очень рано, минут за двадцать до начала занятий. Дело в том, что когда ставили предыдущую постановку (голову Антиноя), я прибежал в последнюю минуту и должен был поставить свой мольберт в четвертом ряду, далеко от натуры. Это затрудняло рисование, особенно если учесть, что в нашей группе было несколько очень крупных дам, стремящихся захватить места в первом ряду. Тем не менее оказалось, что я и тут опоздал. Лучшие места в первом ряду уже захватили эти крупные дамы и не только они. Лучшие места – это «профиль» и «три четверти» натуры. Остался «голый фас». «Голый фас» всегда смотрелся менее интересно и менее выразительно, а рисовать его было намного труднее. Выбор у меня был такой: или «фас» в первом ряду, или «три четверти» во втором. Я выбрал второй ряд. Сейчас кудрявая голова Давида смотрела на меня немного сбоку и, как мне показалось, с некоторым осуждением. Рисование в первых рядах обладало еще одним преимуществом (как нам казалось) – к нам реже подходили преподаватели и черкали рисунок, так как не очень удобно было пробираться между мольбертами.

Появление Юрия Михайловича Петрова никого не волновало, так как он никогда не садился за мольберт, а больше внимания уделял теоретическим вопросам.

– Давайте, молодой человек, отойдем от вашего мольберта и посмотрим, правильно ли вы использовали основные принципы построения античной головы и т. д.

Горбенко и Шерстюк были отличными рисовальщиками, и они, как правило, помогали исправить рисунок. А вот Ульянова боялись. За две недели до этого он подошел к моему соседу – рисующему студенту Алексею и сказал:

– А ну-ка, пустите меня на пару минут на ваше место. Давайте вместе посмотрим построение. Где ваша резинка? Карандаша мне не надо – у меня есть свой. – И он выхватил из кармана мягкий карандаш – 5в и начал наносить на рисунок толстые жирные линии построения.

Алеша побледнел. Из двенадцати часов, отведенных на этот рисунок прошло уже восемь. Он только что окончил тщательную штриховку одной щеки Антиноя твердым карандашиком, и был очень доволен этой работой – щека лепилась. И тут вдруг на серенькой тщательной штриховочке появились грубые черные линии.

– Что вы делаете, – пролепетал Алеша. – Вы же мне испортили рисунок.

– Да бросьте вы! Не испортил, а исправил. Если бы вы этот рисунок довели до конца, ваш Антиной стал бы похож на бабу, и вы получили бы в лучшем случае тройку. А так, даже если вы не успеете довести рисунок до конца, но верно проведете его построение, так как я его подправил, вы получите четверку. Так что не морочьте голову, а садитесь работать, а я на оценке объясню, что произошло.

Ульянов сдержал свое слово. Он был скульптором, и поэтому его отношение к рисунку было несколько другим. Он не любил сладеньких тщательных штриховочек. Зато формы и пропорции он чувствовал отлично. И Алексей действительно получил четверку, хотя рисунок он не успел довести до кондиции.

Я наколол лист бумаги на мольберт, написал в нижнем правом углу свою фамилию и курс, поставил мольберт и стул поудобнее и отправился покурить.

Когда я вернулся и сел на забронированное место, рисовальный класс был уже заполнен. Я не спешил начинать рисунок. Я благоговел перед листом чистой бумаги, на котором должны были появиться сначала прямые линии, потом кривые, потом прорисовка, потом лепка светотени и потом из листа бумаги появлялась объемная голова, уничтожая его чистоту и плоскость. Лист бумаги переходил из двухмерного пространства в трехмерное, объемное. В этом было особое таинство.

Я встал и прошелся посмотреть как начинают рисовать другие студенты. В каждой группе есть свои корифеи. У нас такими корифеями были мои близкие приятели Володя Тихомиров и Виктор Стариков. Я подошел к Володе, который уже успел наметить наружные контуры будущего рисунка четкими прямыми линиями.

– Ишь ты, все линии как под линейку. Ну и рука же у тебя.

– Это не играет роли, не бери в голову, – ответил он. – Это просто границы рисунка, предел дозволенного. Все эти линии сами уйдут, как только пойдет настоящий рисунок.

В эту минуту в рисовальный класс вошел Юрий Михайлович и потребовал тишины. Говорил он всегда тихо, мягко, завораживающе.

– Товарищи студенты, будущие коллеги. Ваш глубокоуважаемый декан сообщил мне вчера отрадную весть, что вы собираетесь активизировать свои занятия по рисунку. Это чудесно. Мы на кафедре посоветовались и решили порекомендовать вам заниматься не только академическим рисунком в классе, но и делать наброски в натуре. Это могут быть наброски карандашом или самопиской (так называли тогда авторучки, а фломастеров еще не было). Тематика набросков может быть самая разнообразная. Используйте пребывание в самых разных местах: на улице, во дворах, в парках и скверах, в зоопарке, в цирке, на пляже и так далее. Каждый понедельник вы будете приносить эти наброски на занятия и показывать их членам кафедры. За это вы будете получать соответствующую отметку. Нет, не пугайтесь, не оценку в зачетку, а просто отметку типа зачтено, не зачтено, или плюс, минус. А лучшие наброски мы рекомендуем на ежегодную выставку студенческих работ. Есть вопросы?

– Так это что, мы должны заводить специальные альбомы?

– Рисуйте на чем угодно: хоть в альбомах, хоть в тетрадях, хоть на обратной стороне использованных для печати листов, хоть на обоях. Только ставьте, пожалуйста, свою подпись или инициалы ручкой, а то у нас уже есть печальный опыт, когда нерадивых студентов пытались выручать их товарищи, отдавая им свои наброски после просмотра.

– Так я все-таки не понял, – выступил дотошный Алеша. – Это вы рекомендуете, так сказать как пожелание, или это обязательно?

– Это пожелание, которое вам следует выполнять обязательно, – сказал Юрий Михайлович уже менее ласковым голосом. – И обсуждению оно не подлежит.

После этого началась наша охота за набросками. Оказалось, что все не так просто. На улице рисовать было некого – объекты просто уходили. Во дворах изображаемый объект тут же подходил к тебе и начинал выяснять «За каким чертом тебе понадобилось мое изображение. А ну, вали отсюда, пока не дал по шее». В скверах люди, увидев, что их рисуют, отворачивались или пересаживались на другую скамейку. Для пляжа еще было рано – холодно. В общем, из всех возможных вариантов оставался один беспробойный – зоопарк. Там натурщики были более покладистыми. Но там в выходные дни было слишком много народа. И мы вчетвером решили раз в неделю отправляться после занятий в зоопарк.

Оказалось, что рисование различных животных имеет свои особенности. Наиболее комичные и более всего похожие на нас обезьяны вообще не поддаются изображению из-за своей невероятной подвижности. Наиболее грозные животные, наоборот, очень легко позировали. Так что мы часто стояли у клеток с хищниками, со львами и тиграми. Легко рисовались экзотические птицы, несмотря на свою подвижность. У них был настолько простой силуэт, что схватить его можно было буквально «налету» (прошу прощения за каламбур). Всякие пеликаны, журавли и цапли рисовались в одну минуту. Фламинго с его ярко выраженным еврейским профилем, вечно торчавшие в воде и не боявшиеся артрита, тоже схватывались мгновенно.

У парнокопытных были различные нравы, но, в основном, спокойные. Эффектнее всех получался верблюд, особенно его голова, которая в отличие от большинства животных, несла всегда какое-то характерное сугубо человеческое выражение: то неподдельную скорбь, то невероятную горделивость.

СОФИЯ КИЕВСКАЯ

Рисование парнокопытных, птиц и хищников дало нам очень много. Мы стали храбрее. Расправившись с хищниками, мы перешли на простых смертных. И глаз стал намного острей, и рука намного тверже – дрожь, сопутствующая начинающим, прошла. И этой же весной мы начали писать акварельные этюды. Специальных занятий по живописи у нас, к сожалению, не было. Так что мы учились в музеях, по книгам, друг у друга и конечно же? у корифеев.

Сначала мы не решались усаживаться с этюдниками на улице. Всегда находились добровольные искусствоведы, любители живописи и просто комментаторы. В таких случаях лучше было отмалчиваться и в дискуссии не вступать. «Вот тут справа ты пропустил дерево. Хорошо, что я заметил» «Так оно мне не нужно по композиции» «Так ты что, абстракционист?» «Нет, я реалист» «Ну так и рисуй, что видишь, а что не видишь, мы подскажем» «Не мешайте работать» «Ишь ты, какой гордый. Ему дело говоришь, а он в бутылку лезет. Пикассо долбаный». И пошло-поехало. Поэтому первые этюды мы писали просто у меня на балконе. С моего балкона открывались замечательные виды. В одну сторону старые дома и живописные крыши вплоть до Владимирской горки с голубоватым куполом костела на углу Трехсветительской и Костельной. В другую сторону, в пятидесяти метрах от балкона, возносилась огромная колокольня Софии Киевской и видна была часть заповедника. Прямо перед нами был памятник Богдану Хмельницкому. В дальнейшем робость прошла, и мы стали писать этюды всюду, не обращая внимания на любопытную публику и на реплики прохожих.

И вот сейчас, когда я уже повидал много городов, я понял, что не смог бы назвать город, который дает столько возможностей и разнообразия художнику для этюдов, как наш родной город Киев. Если хочешь писать пейзажи с далями, уходящими в дымку, выбирай любое место на склонах Днепра. Если хочешь писать склоны с красивым силуэтом города, можешь выбрать место на Трухановом острове. Если хочешь писать воду, иди к Днепру. Если хочешь писать зелень – выбирай любой парк: Пионерский, Первомайский, Голосеевский, Владимирскую горку. Если хочешь писать старинную архитектуру – тебя ждут комплексы Киево-Печерской лавры, Софии Киевской, Выдубецкого монастыря, Растреллиевской красавицы Андреевской церкви, Кирилловская церковь. Если хочешь писать яркую толпу с художниками и народными мастерами, иди на Андреевский спуск. Если тебя интересуют старые улички – иди в район Гончары-Кожемяки. В Киеве есть все: и старые кривые улички, и роскошные фасады модерна, и озера, и горы, и парки, утопающие в зелени, и удивительные архитектурные памятники всех эпох.

Сейчас мне даже трудно понять, почему мы каждый раз так долго выискивали место для рисования – это элементарное занудство. Решающее слово всегда было за Юрой Паскевичем – он был самым сильным акварелистом среди нас. Но для меня самым дорогим местом среди всех этих заманчивых площадок оставалась София Киевская. И не потому, что она была рядом с моим домом. С Софией была связана вся моя жизнь. В течении сорока пяти лет я бывал в Софийском подворье: многие годы – ежедневно, многие годы – почти каждый день, а в остальное время – хоть раз в неделю.

Софию я помню с детства. Еще в 44-45-х годах мы залезали на могучие каштаны у стены заповедника и смотрели, как ассирийцы играли на площади Богдана Хмельницкого в футбол. Игра шла на булыжной мостовой – площадь еще не асфальтировали. Приближаться мы не решались, так как заправлял игрой здоровый хулиган Пиня. Мы его просто боялись. Однажды в кинотеатре «Комсомолец Украины» он подошел ко мне в фойе перед сеансом, взял за руку и сказал: «Стой, еврейчик, возле меня». Я не понял в чем дело. В это время открыли дверь в зал, потушили свет в фойе, он схватил меня двумя руками за горло и начал душить. Я даже не мог крикнуть. Фойе опустело, и к нам в полумраке, выпучив в ужасе глаза, двинулась билетерша. Он бросил меня и ушел в зал. Отрыжка Бабьего Яра! И сколько их было, этих отрыжек.

Во дворе на Золотоворотской мы играли в волейбол на спортивной площадке. Играли навылет; команды по шесть человек более – не менее – устоялись. Периодически на площадке появлялся здоровый великовозрастный бугай Васька-штырь. На нем всегда были кавалерийские широкие галифе и смазные сапоги гармошкой. Он подходил к какому-нибудь из игроков и говорил «Ты, еврейчик, иди погуляй, дай русскому партизану поиграть». Играть он не умел, но его боялись. За голенищем у него была финка, которую он неоднократно демонстрировал. Если кто-нибудь ему говорил: «Чего ты лезешь, Васька, ты же не умеешь играть», он вяло отвечал: «Молчи, еврейчик, тебя бы к нам в лес, там бы я посмотрел, кто из нас что умеет. Ты, наверное, и шмайсера настоящего не видел – могу показать». В его партизанское прошлое никто не верил, больше верили в его бандитское настоящее. Это были открытые отрыжки Бабьего Яра. Были и скрытые до поры до времени.

В нашем доме в подвале жило две семьи. Во время оккупации они переехали на второй и третий этажи и присвоили себе оставленное хозяевами добро. После возвращения жильцов дома из эвакуации их вернули в подвал, но отобрать награбленное удалось не всем. Это подвальных жителей озлобило, но они молчали до поры до времени. Там было два здоровых мужика. Они помогали нам с отцом пилить и колоть дрова, естественно, за деньги. Каждому члену-корреспонденту Академии привозили дрова для буржуйки в 1945-м году в виде трехметровых бревен и кроме того, каждому из них выделили во дворе дровяной сарай. Козлы мы с отцом сколотили, но с распиловкой у нас дело двигалось слабо. Отец сговорился с Михаилом (одним из подвальных) на определенную сумму, и они нам распилили и покололи дрова. Таскал дрова на четвертый этаж я сам. Это продолжалось до тех пор, пока нам не провели газ в печи. Кроме того я должен был, как и все ученики, два раза в неделю приносить в школу два полена.

Он же – Михаил, за отдельное вознаграждение пробовал чинить нам крышу, так как она постоянно текла. Тут он не очень разбирался, и эти починки вручную ничего не давали. После каждого сильного дождя и во время оттепели у нас намокал потолок, и мы с отцом лезли на чердак и выставляли на чердаке старые тазы. Наш чердак постепенно превратился в большой аквапарк. Зимой, во время оттепели я пару раз вылезал через слуховое окно на крышу и прочищал лотки и воронку, забитые снегом. Но когда однажды отец вылез на крышу и увидел хилое ограждение, за которое я держался, состоящее из проржавевшей трубы и редких стоек, он мне эти эксперименты запретил. Я ходил по ближайшим мусоркам и собирал старые тазы и балии для нашего аквапарка.

Когда началась бурная антисемитская сталинская кампания по делу врачей, и пошли репрессии, они (подвальные жители) зашевелились. Мы с моим дворовым приятелем Толиком слышали, как Михаил по пьянке беседовал со своим напарником: «Скоро освободятся квартиры на третьем и четвертом. Надо бы сходить в домоуправ и дать заяву, пока не поздно». «Так давай походим по квартирам и посмотрим, будто мы из жэка. Я лучше бы забил себе хавиру на втором». «Не, на втором никого не тронут. Там евреев нет. Там академик Заболотный, да Иванченко. Нужно на третий». Все это были отрыжки Бабьего Яра.

Кстати, в 50-м крышу кое-как подлатали, а через некоторое время мы увидели, как на крышу прибыла целая бригада с металлоконструкциями. Я об этом немедленно сообщил отцу. Отец обрадовался: «Наконец-то мы избавимся от потеков и сможем сделать в квартире ремонт». Восторги, как оказалось, были преждевременными. Эта бригада работала целый месяц, и в результате установила на нашей крыше световую рекламу:

«Не оставляйте детей одних.

Дети балуются,

Пожар от них!»

В. Маяковский

Установили и ушли. Кому нужна была эта бесцельная огромная реклама – непонятно. Они пробили нашу многострадальную крышу, чтобы закрепить рекламу к стропилам, и ушли навсегда. Горячий призыв насчет балованных детей сиял голубыми и розовыми буквами в ночи, призывая к ответу неизвестных и безответственных родителей. Вот после этого крыша потекла по настоящему. Тут уже никакие тазы не помогали. Мы помчались в домоуправление. Посещение управдома тоже не принесло особых результатов. Он туманно пояснил.

– Понимаете, заказчиком тут выступал УКС Горисполкома (на кой черт понадобился Горисполкому этот страстный призыв), а исполнителем СМУ Киевэнерго. Так что сейчас найти крайнего не удастся. А у меня ремонтные лимиты этого года исчерпаны. Так что уж вы как-нибудь… А в будущем году подремонтируем.

Благо наш дом был под эгидой Академии. Они нам и залатали эту несчастную крышу. Но на этом дело не кончилось.

Периодически с этой рекламой происходили различные мелкие чудеса. Она была неоновой и время от времени тухли отдельные буквы. Сначала потухла «д» в детях и они стали какими-то неизвестными «ети». Потом пропали два последних слова и реклама стала непонятной, но угрожающей: «… ети балуются, пожар». Эти дефекты починили. Но после этого пропало первое «не», и реклама стала совсем бессмысленной: «оставляйте детей одних и т. д.»

Это, конечно, было не так страшно. Значительно серьезнее такая неприятность была в мебельном магазине на Красноармейской, когда на огромном заглавном щите над входом в слове «мебля» потухла буква «м», что удалось сфотографировать моему приятелю. Но тем не менее, в самом центре города, на площади Богдана Хмельницкого призывать людей устраивать пожары с помощью несознательных детей было по меньшей мере несерьезно.

Но вернемся в Софию. Как это ни странно, но в Софиевское подворье никогда не ходили местные бандюки, ни Пиня, ни Васька-штырь, ни Бараны, ни другие. То ли их смущало это святое место, то ли им не по душе была чистота и ухоженность заповедника. Поэтому, когда у нас появился первый настоящий футбольный мяч, мы ходили играть в Софию. Мяч достали Юлику Синкевичу (нынче известному скульптору). Играли мы втроем на одни ворота. Юлик, Витя Каневский и я. Витя Каневский был моложе нас на три года, по нашим тогдашним представлениям совсем «шкет». И этот шкет играл так, что мы с Юликим представляли одну команду, он другую, и он нас обыгрывал. Так что уже в детские годы в нем были заложены блестящие способности, выведшие его впоследствии в легендарного футболиста – капитана Киевского «Динамо».

В Софиевское подворье приятно было заходить. Я знал здесь каждый уголок, каждую абсиду храма, каждую тропинку, каждое дерево. От одной мысли, что эти стены возводились 1000 (тысячу) лет назад, у меня проходил мороз по коже. Это трудно было себе представить. Они, эти стены, стояли нетронутыми тысячу лет, и я думал, что если бы каменщики клали их в прошлом году, они вряд ли выглядели бы более прочными. Скорее наоборот.

Я знал наизусть все уголки и детали и Софиевского собора, и Колокольни, и Митрополичьего дома, и Трапезной, и Хлебной, и брамы Заборовского, и Братского корпуса, где были мастерские, и Бурсы, где размещался республиканский архив, и даже внутреннего двора, где раньше были монашеские кельи, а сейчас жили простые советские сотрудники Академии. София была хороша во все времена года: и весной, когда появлялась первая зелень, и летом, когда цвели свечки каштанов и даже зимой, когда все было белым: и стены храма и земля, покрытая снегом. Но красивее всего она выглядела осенью с желтыми и красными листьями кленов и каштанов в гамме с золотыми и зелеными куполами и куполками собора.

В Софии я чувствовал себя как дома. Да и вокруг была масса знакомых. Иногда появлялся Георгий Игнатьевич Говденко – директор Софиевского заповедника, наш сосед, да, да, тот самый, который каллиграфическим почерком выполнил плакатик в нашем домашнем санузле: «Товарищи! Соблюдайте чистоту!», так жестоко отредактированный моим приятелем – известным художником Бобровниковым, дополнившим классический текст легкомысленной добавкой «и будьте бдительны». Георгий Игнатьевич был интеллигентным тихим человеком, бесконечно влюбленным в историю архитектуры. Впоследствии его сменила строгая дама – Валентина Никифоровна Ачкасова.

В промежутках между экскурсиями из собора выходил общительный научный сотрудник и экскурсовод Радченко. Он был человеком увлекающимся, и его никогда не смущало, если кто-нибудь предлагал ему рюмку коньяка. И когда впоследствии, во время работы в Софии, у меня появлялось свободное время, я приглашал его в винный магазин на Большой Житомирской. В период между двумя рюмками, когда посетители делали паузу и выходили покурить, он крайне увлекательно излагал нам историю всех фресок Софиевского собора. Возле этого магазина всегда собиралась приятная компания. Было пару композиторов из нового композиторского дома, построенного на улице Софиевской, пару архитекторов из Академии, иногда заходил чемпион СССР по шашкам Марат Михайлович Коган и т. д. Каждый рвался рассказывать свою историю. Радченко всегда начинал с классического «Анна русская – королева французская», изображение которой он якобы нашел на фресках собора. Музыканты возмущались кознями Союза композиторов и всегда заканчивали одним и тем же всем надоевшим анекдотом: «Что такое трико на веревке? Это союз украинских композиторов. Штогаренко, Филипенко и Довженко держатся за Веревку». Марат Михайлович вспоминал свой исторический матч с Капланом на звание чемпиона Союза и особенно седьмую партию, где он попал в цейтнот.

Все пути киевских архитекторов проходили через Софиевское подворье, так как крупные проектные институты были рядом, а в Метрополичьем доме была роскошная архитектурная библиотека, и сидело все руководство Академии. Еще до исторического материализма, то-есть до появления Госстроя Украины, командовало архитектурой Управление по делам архитектуры и его начальник Остапенко. Я, еще будучи школьником, был с ним знаком, и часто видел его в Софии, так как это управление было тоже там, рядом с Южной башней.

В подворье я встречался с такими архитектурными тузами, как президент Академии Заболотный, академики Елизаров, Добровольский и Катонин.

Я хорошо помню, как по двору частенько бегал и зычно командовал Израиль Яковлевич Каневский – наиболее активный хозяйственник Академии – отец трех моих знакомых – моего близкого приятеля, ставшего тренером сборной Украины по гребле Лени Каневского, легендарного футболиста Вити Каневского и лучшего киевского макетчика Валеры Каневского. Озабоченно ходил по двору лысый человек в рабочем комбинизоне, с карманами, набитыми инструментами – Шамсутдинов – главный электрик Софии. Мы его в свое время познакомили с профессором Киевского художественного института Ирфаном Гафаровичем Шемсидиновым и приготовились послушать, как они будут говорить по-татарски. Но оказалось, что у них разные татарские языки (один из крымских татар, другой из казанских). В Филадельфии мне пришлось работать в одной мастерской с ювелиром, который оказался его внуком (как тесен мир).

Если идти от Хлебной в сторону Митрополичьего дома, то слева находился яблоневый сад, созданный еще в сорок пятом по инициативе президента нашей Академии Владимира Игнатьевича Заболотного. Сад был огорожен, так как в него пробирались пацаны за яблоками. Я в этих набегах участия не принимал, хотя считался специалистом по этому делу – за эти грехи меня дважды хотели исключить из пионерского лагеря «Смена». Но здесь я боялся скомпрометировать отца.

Зато рядом с садом находился небольшой домик, который всегда привлекал меня к себе – это были керамические мастерские Академии. Здесь были созданы образцы всех орнаментированных плиток, которыми облицовывали строящиеся здания на Крещатике. Но не это привлекало больше всего в этих мастерских. Там было много невероятно яркой и красивой поливной керамики. В мастерской сидел Емельян Железняк – народный мастер и крутил на станке удивительные кувшины и тарелки. Впоследствии я познакомился с некоторыми работниками этой мастерской. Руководила ею блестящий мастер и тонкий художник Нина Ивановна Федорова. В этом небольшом домике работали отличные художники и керамисты: Грудзинская, Мешкова, Жоголь, Гаркуша, Шарай, Инна Коломиец – очень сильный скульптор, впоследствии мой соавтор в конкурсе на проект мемориала в Бабьем Яру… Здесь выполнялись прекрасные керамические панно для интерьеров многих зданий в Киеве и вообще на Украине. Здесь делалась керамика для оформления речного вокзала, Дома кино, гостиниц «Киев» и «Русь», кинотеатра «Украина», метро «Крещатик».

При оформлении магазина «Молоко» на Крещатике Оксана Аркадьевна Грудзинская изготовила оригинальные, очень красивые керамические светильники. Но они оказались слишком тяжелыми, и их не выдерживал подвесной потолок. Пришлось сделать новые, более скромные. Когда я был в мастерской Оксаны, она подарила мне один из них первой формовки (крупный, тяжелый с декоративными цветами). Я купил большой штатив, усилил его, подвесил на цепях керамический светильник и получился торшер, который впоследствии вызывал зависть у моих приятелей.

В керамической мастерской работали талантливые художники. Там долгие годы изготовляла, красила и обжигала свои шедевры моя приятельница, которую я знал еще с институтских лет, блестящая художница Людмила Ивановна Мешкова. Их было три сестры, и все они учились в нашем родном КИСИ. Люся училась работе с керамикой у Нины Федоровой. Но она пошла дальше. Она стала основателем нового направления в изобразительном искусстве – керамической живописи. Ее керамические плиты привлекают невероятной живописностью и легкостью – некоторые из них смотрятся прямо как акварельные. Она получила всемирное признание. Ее персональные выставки проходили в Москве, Париже, Брюсселе, Лейпциге, Тбилиси, Вильнюсе и всюду они были приняты «на ура». Но недаром говорят «нет пророка в своем отечестве». На Украине у нее не было ни одной персональной выставки до 2008 года, хотя она делала великолепные панно, керамические плиты и тарелки, в основном, для оформления киевских зданий.

Людмила создала галерею невероятно выразительных портретов: режиссера Сергея Параджанова, актера Ролана Быкова, музыканта Мстислава Растроповича, режиссера Отара Иоселиани, архитектора Кендзо Танге и многих других. Причем большинство этих портретов были выполнены в таком трудном материале, как керамика. Все эти портреты глубоко психологичны и обладают удивительной энергетикой. Кроме большой выразительности, эти портреты обладали удивительным сходством (и внешним, и внутренним). Я смог это оценить, так как с Параджановым был лично знаком и бывал в мастерской у великого Кендзо Танге.

В 1985 году она выиграла конкурс на выполнение панно для здания ЮНЕСКО в Париже, хотя в нем участвовали художники мирового класса, такие как Церетели и Глазунов. В 1985-87 годах она создала это огромное панно площадью 55 квадратных метров под названием «Земля, флюиды жизни и расцвета мирам Вселенной посылай». Это панно было с восторгом принято и заказчиками, и крупнейшими мировыми деятелями искусства. Люся получила звание народного художника Украины. В 2008 году, наконец, в Киеве ей предоставили возможность выставиться с персональной выставкой. Это событие было приятным, хоть пришло с большим запозданием. Очевидно, еще не научились ценить настоящих мастеров на Украине. Сейчас Людмила борется за свою мастерскую все в том же Софиевском подворье, где она проработала 40 лет. Ей назначают такие цены за рент этого маленького домика, которые оплатить практически невозможно, а официальные организации пока не стремятся оказать ей поддержку.

Как повторяется судьба киевских мастеров. Блестящие скульпторы и художники Ада Рыбачук и Володя Мельниченко стали свидетелями, как их огромное творение – Стена памяти на территории Киевского крематория была уничтожена по приказу киевских чиновников у них на глазах. Мы об этом писали в «Лысом-1». Презентация выполненного ими великолепного гобелена «Бабий Яр» происходила почему-то не в музее, а в посольстве Германии. Такая же ситуация возникла и у Людмилы. Одно из крупнейших ее творений «Хиросима-Чернобыль», выполненное по заказу правительства, панно площадью 25 квадратных метров, лежит всеми забытое в разобранном виде в мастерской. И сама мастерская, в которой находится несколько сот блестящих работ Людмилы, тоже находится под угрозой уничтожения. А саму Людмилу, выполнившую одну из сильнейших своих работ – керамические иконостасы и фасадные керамические панно для часовни Андрея Первозванного, забыли наградить, хотя наградили орденом Андрея Первозванного и строителей, и архитектора, и чиновников, мешавших, в основном. им работать. В связи с этим я не могу не вспомнить и судьбу своего дяди Михаила Штейнберга, профессора, заведующего кафедрой рисунка и живописи КИСИ. У него были выставки во многих городах, но в Киеве он так и не смог показать свои великолепные работы.

Керамическая мастерская в Софии славилась своей щедростью и была открыта для всех желающих. Сюда часто приходили архитекторы и научные работники, сотрудники Академии сначала «архитектуры», потом «строительства и архитектуры», потом института КиевЗНИИЭП. И, должен вам сказать, что почти никто не уходил оттуда с пустыми руками. В первой комнате стоял большой короб, наполненный «оберегами» – сувенирными керамическими изделиями, выполненными сотрудниками мастерской. Нина Ивановна Федорова раздавала их щедрой рукой. «Раз просят – значит нравятся наши работы», – говорила она. Почитателей было много. Особенно часто мастерскую навещали ее поклонники перед праздниками, и не бескорыстно. Оберег считался отличным подарком. И, конечно, среди них были собиратели керамики и просто люди нескромные. У нашей приятельницы – очень общительной архитектурной дамы – Евгении Скляровой дома на улице Карла Маркса (я с детства привык называть ее Николаевской) одна большая стена высотой четыре метра, так как дом был старым, была полностью завешена керамическими изделиями из мастерской Федоровой.

В моем доме на улице Knorr в Филадельфии в гостиной висят два больших керамических медальона с заоваленными краями, подаренных мне Людмилой Мешковой. Как мне удалось пронести их через таможню – сам не могу понять. Таможенник принял их за магазинные сувениры. Таможенница покрутила их в руках и только сказала: «И надо же вам с собой эту тяжесть таскать. Там этого добра пруд пруди!» Один из этих медальонов покрыт яркой глазурью, другой без полива. Выдержаны они в одном стиле. Оба обрамлены надписью, выполненной славянской вязью. Яркий медальон – это женский портрет. На нем надпись: «АННА ЯРОСЛАВНА – КОРОЛЕВА ФРАНЦИИ». На втором, матовом, стилизованно изображен первопечатник Иван Федоров, сидящий за станком, и надпись гласит: «КНИГИ СЕ БО СУТЬ РЕКИ НАПОЛНЯЮЩИ ВСЕЛЕНУЮ». Время от времени я гляжу на первопечатника и на эту надпись и понимаю, что эта надпись обязывает, что писать нужно даже лысому архитектору. Тогда и мой тонкий голос не сгинет в Лету, тогда и мой ручеек вольется в одну из рек, «наполняющи Вселеную».

Все знакомые архитекторы проходили через Софиевское подворье. Одни шли в библиотеку Академии, другие в экспертизу, третьи в президиум. Во время перерыва в заповедник выходили старшие и младшие научные сотрудники, корпевшие в библиотеке над своими научными трудами. Спускались из своей голубятни по ажурной лесенке редакторы и корректоры из издательства «Будiвельник». Иногда появлялся сам главный редактор. Он был человеком общительным и вступал в разговоры со всеми, выясняя на ходу политическую благонадежность собеседников. Он не был ни архитектором, ни филологом, но его истинные увлечения знали все авторы и поэтому вели беседы с ним крайне осторожно. Наконец в четверть второго на пороге Метрополичьего корпуса появлялась всеобщая любимица, фантастический эрудит и полиглот директор библиотеки Мария Федоровна Гридина – женщина, которую не могли испортить никакие возрастные изменения. Она одевалась всегда нарядно но строго – изящный костюм, белая кофточка с кружевами и очки в золотой оправе. Она была нашей соседкой и направлялась домой на обед. Я с ней чинно раскланивался и слышал в ответ:

– Саша, зайди ко мне после двух. Я получила новые итальянские журналы и хочу показать тебе кое-что интересное.

Во время своей работы в президиуме любил прогуляться по подворью Виктор Осипович Зарецкий – блестящий акварелист и большой любитель анекдотов. Он подходил всегда с одной и той же хохмой: «Давайте закурим». «Пожалуйста, но вы ведь не курите». «Благодарю, не курю, но одну спорчу». Он считал, что бросил курить, так как перестал покупать сигареты. Закурив он сообщал: «Могу продать новый анекдот…».

Естественно, самым моим любимым местом для этюдов стало Софиевское подворье. Только для работы мы выбирали не самые заметные места. Через это подворье иногда проходили наши знакомые корифеи акварельной живописи – Вадим Скугарев, Валентин Ежов, Виктор Зарецкий, Юрий Химич. На первых порах мы боялись показывать таким мастерам наши этюды – наш первый опыт.

Я был свидетелем всего процесса реставрации колокольни Софиевского собора, за которым мог наблюдать прямо с балкона. Я смотрел на это до тех пор, пока реставраторы не дошли до купола. После этого процесс реставрации стал еще интереснее. Была вызвана бригада альпинистов, они вышли на купол, сделали нижнюю обвязку из брусьев с металлическими креплениями, поставили стойки, сделали верхнюю обвязку. Вслед за ними вышли плотники и обшили досками огромную будку, в которой спрятался купол. После этого я не мог уже увидеть ничего. О дальнейшем рассказывал Радченко при посещениях злачного места на Большой Житомирской для изысканной компании во время перекуров. Он нам поведал, что во время накладки позолоты должна держаться постоянная температура. Для этого соорудили будку. Он рассказал, как готовят поверхность под золото, как потом покрывают малые участки мордон-лаком (мордуют) только на дневную норму покрытия золотом, как потом клеют золотую фольгу, как мастерам выдают дневную норму золотой фольги в книжечках и т. д. Когда сняли защитную будку, купол Софии произвел на нас сногсшибательное впечатление своим поднебесным сиянием, так что аж слепило глаза в солнечный день. Возле колокольни целый день копошились малые пацаны и подростки, так как кто-то пустил слух, что золотая фольга стала осыпаться и кто-то уже нашел золотые пластинки.

Когда я окончил КИСИ и получил первую работу, то наш проектный институт, как я уже писал, оказался тоже в Софии. В этот период я бывал в Софиевском подворье ежедневно. Туристы оккупировали обычно северную часть у центрального входа через колокольню. Здесь всегда было оживление, так как многие туристы стремилась запечатлеть собор со всех сторон. Но большая часть посетителей, получив десятиминутную передышку у экскурсовода, мчалась к туалетам, расположенным слева от колокольни. Я предпочитал южную часть комплекса у Метрополичьего дома. Здесь туристов, как правило, не было. В перерыв я там гулял и встречался все с теми же знакомыми архитекторами, художниками, конструкторами, издателями. Иногда слышался отборный мат, произносимый с особым чувством. По голосу и по изысканным оборотам речи я знал, что это вышел на прогулку мой однокашник – полиглот Виктор Арбатов. Он знал восемь языков, но при наплыве эмоций ими не ограничивался. Завидев меня, он уже издали кричал:

– Саша, привет! Ты знаешь, что эти мудаки выдумали? Оказывается, мне нельзя на официальных приемах иностранцев пить, ети иху… Ты понимаешь, им можно, хотя эти падлы ни уха ни рыла не тянут в наших беседах, а мне, который понимает и французов, и японцев, и косноязычных, и шепелявых, ни х… нельзя, чтоб им подавиться этой кислятиной. То «Алиготе», то «Ркацители». «Вы, – говорят, – и так уже взямши. У вас, – говорят, – начинается икота и отрыжка». А я говорю: «Это от вашего хренового пойла. Вы бы вместо этого уксуса поставили приличный коньяк. У меня от этой кислятины изжога». «А вы, говорят, тут не командуйте».

Тут Виктор взглянул на двери Митрополичьего, замолк и мгновенно исчез. В дверях появился стройный высокий красивый мужчина с седой прядью, в отличном костюме с гвардейской выправкой. Он обычно выходил, когда оканчивался перерыв, и зорким взглядом осматривал подворье – кто еще прогуливается. Это был пожизненно назначенный непотопляемый глава кадрового ведомства Павел Антонович Красковский. Он был начальником отдела кадров Академии архитектуры. Когда ликвидировали Академию, он стал начальником отдела кадров Академии строительства и архитектуры, когда ликвидировали и эту Академию, он стал начальником управления кадрами Госстроя Украины и т. д. Он подошел ко мне.

– Здравствуй, Саша! Ну как там поживает отец, как его самочувствие.

– А откуда вы меня знаете?

– Я всех знаю, такая у меня работа. А ты, по моим подсчетам, уже окончил институт и работаешь. Позволь полюбопытствовать – где?

– Вот здесь – в проектном институте.

– А, у Косенко, у Сергея Константиновича. То-то я тебя стал часто видеть. Ну что же, он мужик хороший, так что поздравляю. Но я бы на твоем месте подумал о переходе к нам в Академию. Можешь поговорить с Виктором Дмитриевичем (имелся в виду Елизаров – вице– президент). Ты же с ним, очевидно, знаком? Или с Михаилом Игнатьевичем (имелся в виду Гречина). У нас интересные объекты и мощные институты. Например, институт экспериментального проектирования. А ты, говорят, неплохо проектируешь. Так что есть смысл. Подумай.

– Да нет, я пока поработаю у Косенко.

– Смотри, не прозевай. Нам сейчас молодые сильные проектировщики нужны. Начинается мощная кампания борьбы с излишествами. Прошли конкурсы. А молодежь отстает. Вот смотри – конкурс на новые школы выиграл Каракис – пожилой архитектор, в прошлом космополит. Вот генеральский дом, который он построил на углу Рейтерской – отсюда он виден. Что он там наверху накрутил. Говорят, хотел поддержать тему Софии. А София стояла без этой поддержки тысячу лет и еще столько же стоять будет.

– Но ведь Иосиф Юльевич как раз и был представителем конструктивизма, или, если говорить сегодняшними терминами, строгой архитектуры без излишеств.

– Да, это так. Но нам нужна перспективная молодежь. А вообще, я бы на твоем месте (что-то он все хочет предпринимать на моем месте) серьезно подумал насчет аспирантуры. Зайди к Клименко. Он тут сидит в Митрополичьем доме. Он даст тебе анкетку. Заполни.

Поговоришь с ним насчет аспирантуры.

– В аспирантуру меня не примут. Я еще не отработал три года после института. Мне нужно еще год поработать.

– Да, это серьезно. Но ты все-таки возьми анкетку у Клименко и заполни. Если его не будет, возьмешь бумаги у Климентьева – это его зам. Оставь на всякий случай у нас свою анкету и по аспирантуре и по кадрам. А отцу передавай привет. Он тоже увлекался этим… конструктивизмом. У вас дома, небось, есть эти журналы, как их называли, «Нова генерацiя». (Начались невинные вопросики). Ты же знаешь, кто там печатался. Там не только архитекторы. Там печатались литераторы, буржуазные националисты, формалисты.

– Нет, у нас не сохранилось довоенных периодических изданий. Наш дом сгорел во время оккупации. У отца есть только один журнал «Социалiстичний Киiв», подаренный ему Заболотным.

– Это тот, в котором портреты Косиора и Постышева? (Все ему неймется)

– Нет, это тот в котором процесс над Бухариным.

– А зачем же он подарил его отцу?

– Там приведены материалы конкурса на проект правительственного центра в Киеве, который для меня тоже представляет большой интерес.

– Ну, если подарил Владимир Игнатьевич, там ничего плохого быть не может. Передавай привет отцу. Надеюсь, что у него со здоровьем все в порядке. (Конечно, как может быть со здоровьем не все в порядке после таких кампаний, как борьба с космополитизмом, антисемитская кампания 53-го года и начавшаяся кампания борьбы с излишествами).

– Да, все в порядке. До свидания.

Когда я подходил к своему подьезду, возле дверей на стульчике сидел президент нашей любимой, уже рухнувшей Академии архитектуры Владимир Игнатьевич Заболотный (вернее рухнувшей частично – теперь ее по указанию Хрущева сделали Академией строительства и архитектуры). Он теперь частенько сидел на этом месте.

– Здравствуй, Саша!

– Здравствуйте Владимир Игнатьевич. А мы как раз только что о вас говорили.

– Это с кем еще?

– С Красковским.

– Ты смотри, с ним особенно не откровенничай. А что он обо мне говорил?

– Что вы были хорошим президентом.

– Смотри ты! Обычно он хвалит только непосредственное начальство. Как там батька? (они с отцом были в приятельских отношениях, он в 1944 году вызвал отца в Киев одним из первых при организации Академии).

– Да ничего! Работает в КИСИ, руководит кафедрой, хотя ему вставили непонятное и. о.

– Что сделаешь, такие времена. Я ведь уже тоже не президент, а простой советский академик. Покомандовал одиннадцать лет и хватит. Теперь мне доверили только отдел изучения народного творчества и истории украинского искусства при президиуме Академии. Во всех строительных ошибках оказались виноваты архитекторы. Академией теперь командуют инженеры. А дело это непростое, ох непростое! Вот Комар продержался пять лет, и где он – нет его. Сейчас командует Бакума Павел Федорович – магнитогорский строитель. А меня для компенсации морального ущерба пристроили академиком во всесоюзную Академию строительства и архитектуры.

– Так, может оно и лучше, Владимир Игнатьевич? Меньше хлопот. Как ваше здоровье?

– Да вот хвораю. Сердце подводит. А где Ирина?

– Сестра в Днепропетровске. Отбывает с мужем трехгодичную трудовую повинность после окончания консерватории.

– Так ты с отцом вдвоем? Тяжело, наверное. Смотри, береги его.

К четырем часам на площадь Богдана Хмельницкого выводил последнюю группу туристов отец моего ближайшего друга Саши Скуленко и выстраивал их в каре лицом к присутственным местам, спиной к Софии. Из соседнего с нами подьезда выбегали фотографы (у них там в подвале была лаборатория) и делали групповые фотографии. После этого Иван Александрович прощался с туристами и спускался в фотолабораторию, где для него был накрыт фуршет между кюветами с проявителем и фиксажем. Злачные места он не любил посещать, так как был человеком аккуратным и, приняв соответствующую дозу, приходил домой ровно в шесть к обеду.

В этом подворье находилась моя первая работа – проектный институт с длинным названием. Размещался он в хлебной Софиевского собора и в соседнем здании неясного назначения, в котором на первом этаже жили люди, а на втором находилась наша мастерская. Сюда же, в полуподвальное помещение я вернулся через много лет, когда ринулся в архитектурную науку. Да, да, именно в то самое полуподвальное помещение, в которое заглядывал через окошко маленький Кацис, уговаривая меня посадить его соседку мадам Петросян в тюрьму за то, что она шваркнула его Раечку сковородой по голове. Да, да, тот самый полуподвал, о котором рассказывала на всех собраниях ледянящую душу историю моя сотрудница Зоя Петровна, как в него вбежал одичавший турист в поисках туалета и успел расстегнуть ширинку. Она требовала повесить над входом вывеску: «Это не туалет, а научное отделение». Об этом мы рассказывали в «Лысом-1».

Рядом с этим полуподвалом находился следующий, в котором размещалась мастерская великолепного и отважного графика Дядычко, к которому я заходил посмотреть его новые эстампы и выслушать рассказы об интригах Союза художников. В его отваге я смог убедиться, когда мы, разьезжая с экскурсией по Киевской области, зашли на территорию Васильковского храма. Шла вся наша группа, человек пятнадцать, впереди две наиболее энергичные дамы. И вдруг на них с воем выскочили два огромных пса. Все замерли. И тут вперед вырвался Дядычко, широко развел руки, пригнулся и с криком «А ну я вас!» пошел на них. Псы поджали хвосты и убежали.

– Как же вы так решились? – спросил я.

– Главное нападать первым, – спокойно ответил он. – Это у меня еще с войны.

И действительно, однажды я увидел, сколько у него наград. И то, он надел не ордена, а только колодки.

И следующий полуподвал уже принадлежал нашему институту. Там было машбюро с самыми полными дамами, копирбюро с самыми аккуратными и тихими девочками. Оттуда частенько слышались тирады неформальной лексики, которым позавидовали бы биндюжники, произносимые нежным голоском нашей Люды – начальницы архива. В конце коридорчика стояло невыносимое аммиачное амбре наших синьковальных машин. Там работали Шура и Валерий. Шура была начальницей, и к ней приходилось часто обращаться с различными срочными просьбами. У нее было железное здоровье.

– Шурочка, миленькая! Я к вам опять с просьбой сделать сегодня два комплекта копий для заказчика. Шурочка, а чем вы тут дышите?

– Я уже шесть год как не дышу, только выдыхаю аммиак, как Змей Горыныч!

По другую сторону коридора размещался наш переплетчик и эрудит Миша.

– Миша, мне нужно сегодня шесть планшетов.

– Саша, ты же видишь, сколько на меня навалили. Так что не раньше, чем послезавтра.

– Миша, очень нужно, конкурс.

– Ладно, беги за бутылкой, я тебе дам планшеты из своих загашников. Стой! Куда ты побежал? Обожди минуту!

Миша вытаскивает из кармана кусок толстого картона. Это его «подкожные». Между двумя слоями склеенного картона разместились две двадцатипятирублевки, которые выковырять может только он с помощью специального приспособления.

– На, возьми.

– Слушай, ведь это я же тебе должен ставить.

– Саша! Какая разница. Ты мне, я тебе. Возьми одну, а закусь уже можешь за свой счет. Только раньше шести не приноси, а то я сорву выпуск проекта Головичу. Ты где жил до войны?

– На улице Новой между Заньковецкой и площадью Спартака, где театр Франка.

– Да знаю, знаю. Это рядом с Николаевской.

– Рядом с улицей Карла Маркса.

– А это одно и то же. Была Николаевская, стала Карла Маркса. Так что, тащи бутылку, расскажу тебе про эту улицу, а заодно про Меринговскую, про «Континенталь», да про цирк Крутикова, да про детский театр.

И я иду в магазин на Ирининскую. Когда вернулся, то увидел, что во дворе у ляды перед входом в подземный склад стоит Гаврилыч.

– Саша! – окликнул он меня. – Ты что, к Мише заходил за планшетами? (у него было удивительное чутье на такие вещи).

– Да! А как вы угадали?

– А я все вижу. Так надо же бумагу выписать, да я тебе отмотаю сколько нужно в случае чего. Договоримся!

– Да вроде пока не нужно.

– Ясно, это Миша из загашников. Ты все равно заходи завтра, потолкуем насчет планшетов. Ты же, я слышал, диссертацию делаешь.

Но все это было позже. А пока лето после первого курса прошло в практике, этюдах, пляжных развлечениях, вечерних гуляниях в парках с поцелуями и выяснениями отношений. Ничто не предвещало больших неприятностей. Впереди был второй курс, а вместе с ним уже и настоящие архитектурные проекты.

На втором курсе мы приступили к самостоятельному проектированию. Первая наша курсовая работа была предложена на выбор – либо автобусная остановка, либо вход в парк культуры и отдыха, либо фонтан. Большинство выбрало вторую тему. Я выбрал первую. Очевидно сказывалась робость перед самостоятельным проектированием – вход был слишком вольной темой – наиболее смелые решили даже побаловаться скульптурой. Просмотр наших эскизов производил довольно странное впечатление. Там, где были представлены входы в парк, шла сплошная классика в дорическом, ионическом и коринфском ордерах – прямо древняя Греция, фонтаны были украшены изваяниями в виде рыб, птиц и передовиков производства (у наиболее сознательных). Там, где стояли эскизы автобусных остановок, казалось, что мы попали на выставку кондитерских изделий, а именно – тортов. Тогда все мы были под сильным влиянием новой застройки Крещатика, и большинство студентов во всю использовали орнаментированную керамику, которая преподносилась почему-то как украинское барокко. Это была официальная точка зрения, мы же с помощью Василия Ивановича Сьедина усвоили, что украинское барокко имеет совсем другие стилевые характеристики. Классических решений по этой теме почти не было, и авторов проектов в классике считали консерваторами. О более современных стилях мы не могли и заикаться. Конструктивизм, функционализм и минимализм были просто запрещены. Моя остановка была тоже решена в керамике и оформлена различными орнаментами, картушами и барочным щипцом.

Обстановка в институте в это время была довольно сложной. На нашем факультете каждый курс выпускал юмористическую газету с карикатурами. Это были газеты с названиями из флоры и фауны – различные «перцы», «скорпионы», «комары», «горькие редьки» и т. д. Сюда же относилась и наша «Оса», которую делали я и Саша Катанский – замечательный карикатурист. Скандал разразился после выхода сделанной Сидоровым и Дахно огромной стенгазеты, изобразившей наше комсомольское собрание в виде «Вакханалии» Рубенса, и описанной в «Лысом-1», с нашим партийным руководством в виде козлоногих сатиров. Не пощадили и представителя райкома, изобразив его с симпатичной полуобнаженной нимфой – секретарем кафедры марксизма. Парторг Тутевич и главный марксист Дубина были в ужасе. Курсовые газеты запретили. Меня тут же забрал к себе аспирант Миша Евстифеев в институтскую газету «Дробилка».

За пределами института обстановка была намного сложнее. Шла плотная, нескончаемая волна антисемитизма, начатая еще в 1948 году в кампании борьбы с космополитами и набиравшая постепенные обороты к концу 1952 года. Шла она в двух направлениях. Первое – государственный антисемитизм, связанный с дискредитацией ученых и деятелей культуры и арестами крупных писателей. Еще в ноябре 1948 года по решению Совета Министров СССР был распущен Еврейский антифашистский комитет, а в декабре начались аресты. Были арестованы все члены этого комитета, а вслед за ними пошли аресты евреев – крупных деятелей культуры во всех городах, в том числе и в Киеве. В конце 1952 года пошли слухи о том, что всех членов ЕАК после пыток в застенках КГБ казнили. Параллельно с этим усиливался бытовой антисемитизм – неприязнь к евреям на всех уровнях. В воздухе попахивало погромами.

Тем не менее, институт жил своей жизнью.

ПЕРВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

После выполнения очередного проекта я усиленно взялся за подготовку праздничного вечера и новогоднего капустника, как вдруг случилось непредвиденное. Я попал в больницу. Боли в животе были настолько сильными, что пришлось вызывать «скорую помощь». Врач «скорой» – пожилой приятный дядечка называл все вокруг ласковыми уменьшительными словами: животик, аппендицитик, спазмочки, больничка, тройчаточка, коечка… Он дал мне тройчаточку, но, в общем, стало понятно, что у меня аппендицитик и что мне нужно в больничку. И они отвезли меня в Октябрьскую больницу. Там врач оказался не таким нежным. После осмотра и анализа крови он сообщил мне, что несмотря на то, что больница большая, мест у него нет, а тут все везут и везут, и все к ним, как будто у него не больница а постоялый двор. В общем, уложили меня в коридоре.

Лекарства подействовали, и я уснул, несмотря на оживленное движение по коридору. Утром боль вроде прошла, и я пошел искать свои одежки и какую-нибудь официальную солидную сестру для выписки. Наконец, нашел.

– У вас какая палата? Ах, нет палаты, ах в коридоре! В каком коридоре – правом, левом, лестничном? Ах, вы не знаете где право, где лево? Это очень просто. Сено-солома. Станьте спиной к лестнице – по правую руку будет правый. Понятно? Так, смотрим левый. Как, вы говорите, фамилия? Так, так, так. Есть! У вас в девять часов операция по поводу аппендицита, а вы тут гуляете как ни в чем ни бывало. А уже пол-девятого. Идите в операционную. Да, да, своим ходом. Прямо по коридору. Последняя дверь направо.

– Так у меня же ничего уже не болит!

– Это не играет роли. Сегодня не болит, завтра заболит, это я вам обещаю. Мы не можем вас возить туда-сюда. Раз приехал – значит режь. Вы же видите – и так мест нет. Так что идите спокойно и оперируйтесь. Через полчаса вы будете как огурчик.

В операционной тоже, очевидно, была напряженка с местами. Операции шли сразу на двух столах. Ловкая дама без особой застенчивости меня побрила, где надо, меня положили на стол, привязали руки и ноги, несмотря на мои высказывания, что я человек спокойный.

– Все так говорят, а потом устраивают такое, что мало не покажется.

Операция шла под местным наркозом. Предсказания предыдущей сестры не сбылись. Прошло полчаса, но конца не было видно. Через сорок пять минут, когда начал проходить наркоз, а мои юные хирурги начали о чем-то спорить, пришлось действительно поорать и потребовать какого-нибудь главного хирурга. Пришла солидная дама, успокоила меня, сказала, что она меня уже не покинет. Меня зашили и отвезли в палату. Палата была на шесть человек.

Говорили, что в странах дальних, в Европе и Америке больницы имеют палаты на двоих и даже на одного человека, что это сделано специально для создания комфортных условий больным. Не верьте этим разговорам. Какой может быть комфорт при таком одиночестве? Одна тоска и беспросветная скука как в телепередачах про посевные кампании. Советский человек не так воспитан. Он не может испытывать комфорт, находясь один в палате. Он воспитан в системе постоянного общения. Он привык к соседям, привык к теплой атмосфере коммунальных квартир с жизнерадостными ссорами, скандалами и последующими торжественными примирениями, с признаниями в любви, уважении и с распитием бутылки «Московской» на общей кухне под бравые тосты основного зачинщика-заводилы. И действительно, только подумайте, кому он будет жаловаться в тоскливой индивидуальной палате на свои боли, с кем он затеет спор о тяжелой судьбе профессионалов в капиталистических странах? С кем он будет ругаться из-за открытого окна, с кем он обсудит малосьедобные блюда больничной столовой, кому он откроет свою душу, кому пожалуется на деспотизм и низкую квалификацию своего начальника, кому пожалуется на лечащего врача, который дал непомогающее лекарство и сказал, что нужное лекарство еще не освоено Минздравом, с кем он обсудит грубое поведение и развязность дежурной сестры Нади, если он будет лежать в отдельной палате? Не с кем, тоска. Даже рассказать достаточно забытый «новый» анекдот некому, и не от кого услышать аналогичный. А без анекдотов выздороветь практически невозможно. Говорят, что смех лучшее лекарство при всех болезнях, конечно кроме поноса. Так что и не говорите на эту тему. Советский человек – человек общественный. А палата на шесть человек намного интереснее, чем на одного.

У нас в палате обстановка была достаточно теплой, а коллектив молодежный. Рано утром появлялась грубоватая Надя и провозглашала:

– Здравствуйте, мальчики. Ну – кому укольчики, свечечки, клизмочки, пилюльки, перевязочки? Что же ты, Николай голую задницу мне подставляешь? Я же пришла с термометрами мерять температуру, куда ты хочешь, чтоб я тебе его засунула? Ах, ты ждешь укол. Укольчик позже.

Тут вступает Миша:

– Надя, а как бы мне сегодня выписаться? Мне нужно позарез.

– Куда тебе выписываться? Ты же лежишь всего четыре дня. Еще не обвык. У нас люди просятся наоборот подольше полежать, отдохнуть, почитать, поболтать, за сестрами поухаживать. Вчера ты еще ныл, что у тебя боли. Подожди. Нужно чтобы зажил шов, нужно, чтобы отошли газы. Тебе же дали специальное лекарство.

– Да они все равно не отходят и с вашей жрачкой никогда не отойдут.

– Отходят, отходят, только тихо, ты просто не чувствуешь. А ты что, хочешь, чтобы гремело как салют победы на Красной площади?

– Нет, салютов мы не хотим, – это отозвался Андрей Петрович, самый старый наш сопалатник. – У нас уже был на прошлой неделе такой артиллерист по фамилии Пивень. Недаром дана ему была такая фамилия. Он всех будил. Салютовал здесь два дня подряд, еле сдыхались от него. И что вы все гадости говорите? Здесь же люди больные, их надо развеселить, развлечь.

– Чего это вы взьерепенились? Спрячьте усы под одеяло и помалкивайте. С женой своей будете развлекаться. Вам что оперировали? Грыжу. А для чего оперировали? Чтобы вы наконец смогли сами жену развлекать. А у меня на это нет времени. Пойду сейчас принесу укольчики.

Наша палата была весьма общительной. Текущую информацию мы получали по радио, а художественной литературой снабдила меня маменька в большом количестве.

Неприятности начались на третий день. После скудного завтрака я услышал голоса из коридора.

– Уважаемые дамы, что это вы тут симпозиум устроили в дверях? Очевидно, по эффективности использования клизм в предоперационный период. Уж не обессудьте, я прерву вашу увлекательную беседу, а ваш столик подвину. – По галантности и голосу я понял, что это Граф.

– Ишь ты, какой шустрый. Успеешь!

– Я пришел больного проведать, он ждет меня с нетерпением. Я ему нужен больше, чем ваши процедуры. Ну что вы тут делаете?

– Это я что делаю? Я уколы делаю. Снимай штаны и я тебе покажу что я делаю. – Это был голос нашей грубоватой Нади.

– Мадам, мое воспитание не позволяет мне обратиться к вам с аналогичным пикантным многообещающим приятным предложением. Поэтому позвольте мне пройти. – Да, это был голос Графа, и тут же появилась его плотная фигура, облаченная в белый халат настолько скромных размеров, что он нацепил его, не продевая руки в рукава, и завязал на плече подобно тому как свободные римляне носили тогу.

– Совершенно случайно узнал, что ты здесь развлекаешься. Я же тебя сто лет не видел. Вот тебе сок. Яблок я не достал – очевидно, уже не сезон. А вообще это идея – очень неплохой способ избавиться от грядущей сессии.

– Спасибо. С сессией у меня как раз все в порядке. А как твои успехи?

– Первый промежуточный зачет в этом году был с совершенно дурацким названием. «Введение в литературу. Введение». Я только на экзамене узнал, что это введение в литературоведение. Конечно, я кое-как отбрехался на свое «зачт.», но пришлось поклясться на толстом фолианте, что впредь я буду ходить на лекции.

– А что это у тебя за синяк под глазом?

– Да понимаешь, не успел я сдать этот зачет, как ко мне подошли двое преподавателей с кафедры физкультуры в спортивных костюмах и говорят: «Зачет ты вряд ли получишь, так как за весь семестр не был ни разу в спортзале. Если хочешь все-таки его получить, то слушай сюда. Мы тебе помогли с поступлением. Теперь выручай. У вас на факультете нет второй перчатки, а завтра университетская спартакиада. Так что ты будешь драться. Ведь ты же спортсмен. У тебя значок первого разряда». Я отвечаю: «Помилуйте, у меня даже звание кандидата в мастера, но это по шашкам». «Это не страшно, – говорят, – главное присутствие, а то на вашем факультете в основном бабы. Тебя сильно бить не будут. Немного накостыляют, зато принесешь одно очко. А правила в боксе простые – не бей ниже пояса. Если упадешь, на счет девять вскакивай». Пришел я на следующий день в спортзал, перебинтовали мне в раздевалке руки, натянули перчатки и выпустили на ринг. Когда я получил первый раз по морде, я подумал: «Ничего себе дебют». Мой спарингпартнер тоже, видать, был небольшой специалист. Он после каждого удара отдыхал, и я на рожон не лез. Когда я получил второй раз по морде, я подумал: «Хорошая все-таки игра шашки. Интересно, какой будет у нас эндшпиль». Эндшпиль не заставил себя долго ждать. Я один раз прилег отдохнуть в нокдауне, но в результате получил хороший бланж и грамоту за второе место – в моем весе было всего два участника.

– Считай, что ты легко отделался. Ты ведь всегда был альтруистом.

– Да, я этот бой засчитываю за два – первый и последний. А ты тут надолго разлегся? Я думал, мы с тобой нашу долгожданную встречу отметим в ресторане. Еще, наверное, открыта «Кукушка». Там чудесно. Золотая осень на Петровской аллее. Столик на открытой террасе. А если закрыта «Кукушка», можно будет пойти в коктейль-холл. Ты знаешь, там тоже сейчас хорошо. Играет ансамбль Фили Бриля. Наверху над баром очень уютно, а внизу даже можно танцевать. Причем, они играют джазовые мелодии. Но теперь я вижу, что ты нескоро выйдешь отсюда. Через сколько, через месяц?

– Ну я думаю, что не придется ждать так долго. Меня обещали выписать через две недели. А что это ты так разошелся? Ведь ты, небось, остался без стипендии? Коктейль– холл, «Кукушка»…

– Дело в том, что позавчера закончился зональный городской турнир. В последней партии я играл с неким Жорой Микельмахером. В митеншпиле у меня оказалась лишняя шашка. Мне было уже все равно – ничья или выигрыш. А ему позарез нужна была ничья, чтобы набрать бал. Вот этот Махер обождал, пока судья отойдет в дальний угол, посмотрел на меня внимательно и тихо говорит: «Предлагаю ничью и стол в ресторане». А я ему отвечаю: «Ничья, стол в ресторане, часы «Победа» и ненадеванный галстук». А он мне: «Ничья, стол в ресторане и часы». Я говорю: «Согласен. Поклянись». Он говорит: «Век бати-мати не видати». Откуда мне было знать, что он сирота. Я тут же провожу комбинацию, в которой теряю шашку, хватаюсь за голову и соглашаюсь на ничью. Так эта гнида говорит мне громогласно: «Еще посмотрим». Правда потом он мне сообщил, что это он произнес для конспирации. С часами он набрехал – у него их отродясь не было. А насчет ресторана обещал, что по первому моему слову мы идем кутить в «Кукушку». Это он наверное специально, зная, что «Кукушка» уже закрывается. Но я его все равно дожму. Я смотрю, ты здесь устроился довольно неплохо. И сокамерники у тебя довольно приличные.

– Да, тут неплохо, – вздохнул Миша, – но вырываться отсюда как-то надо.

– Чего это ты так рвешься домой? – поинтересовался Юра.

– Да не домой я рвусь. Меня ребята ждут-не дождутся на велотреке.

– Ты что, после операции собираешься участвовать в гонках? Ты что, псих?

– Да нет, я не псих, я тренер.

– О, на эту тему есть анекдот.

– Про тренера?

Приблизительно. Приходит женщина в сельский ЗАГС с дитём регистрировать. «А кто отец?», – спрашивают. «Да Мишка из Петровки». «Интересно получается. За один месяц Галка из Сосновки, Машка из Лебедевки, Валька из Семеновки, а теперь еще ты из Устиновки. И у всех отец Мишка из Петровки. Как же это так может получиться?». «Знамо как! У него же есть лисапет!» Вот такие вы все, велосипедисты. Юрины рассказы мои «сокамерники», как их называл Граф, слушали с удовольствием. Он тут же раззнакомился со всеми персонально. Миша ему пообещал устроить по блату симпатичный укольчик из рук гостеприимной Нади, Андрея Петровича он называл на вы и именовал Запорожцем за Дунаем за его усы.

– Ваша внешность, глубокоуважаемый Запорожец, напомнила мне сразу два анекдота. Первый совсем элементарный. Рабинович, вы очень похожи на мою Сару, вам бы еще ее усы. Второй несколько тоньше, но длинее, хоть он и английский. Заходит лысый джентельмен в аптеку и спрашавает фармацевта: «У вас есть средство для быстрого выращивания волос?» «Конечно, – отвечает тот, – вот отличное патентованное средство» «А вы мне гарантируете быстрый результат?» «Безусловно. Вот видите, возле дверей стоит усатый человек? Это моя супруга. Усы у нее выросли после того как я попросил ее открыть пробку в этой бутылке, и она это сделала зубами». Так что, дорогой Запорожец за Дунаем, несмотря на ваши пышные усы, придется еще проверить ваш пол и ваше право на пребывание в мужской палате. А то всякое бывает. Даже Папу Римского после неприятного инцидента, когда на этот пост пыталась пробраться дама, стали перед избранием проверять, сажая на высокое кресло с постаментом и заглядывая снизу, есть ли у него под рясой все, что положено для папы, а не для мамы.

У Графа, как и у многих квалифицированных шашистов была привычка непрестанно «звонить». Анекдоты из Юры сыпались один за другим, вызывая дружный жеребячий смех у всей компании. Смеялся даже Борис, которого оперировали накануне. Смеялся он тихо, держась за шов. Граф говорил без умолку. После анекдотов Юра сообщил, что он стал посещать лекции, и ему очень повезло, так как он сразу попал на очень симпатичного доцента по языковой кафедре. Этот доцент для того чтобы расшевелить студентов, перед вторым часом обычной пары, когда народ тянет ко сну, зачитывает фразы из творчества школьников, и читателей из собственной коллекции.

Тут Граф извлек из портфеля записную книжку и начал читать индеферентным голосом, что еще больше способствовало веселью нашей компании.

– Трактор мчался по полю слегка попахивая…

– Денис Давыдов повернулся к женщинам задом и выстрелил два раза…

– Вдруг Герман услышал скрип рессор. То была старая княгиня…

– Пьер Безухов носил панталоны с высоким жабо…

– Графиня ехала в карете с приподнятым и сложенных в гармошку задом…

Смех-штука заразительная. Постепенно он охватил всех, включая солидного и усатого Андрея Петровича.

– Суворов был настоящим мужчиной и спал с простыми солдатами…

– Гоголь одной ногой стоял в прошлом, другой вступал в будущее, а между ног у него была жуткая действительность…

– Гамлет сначала был, потом не был…

– На картине Репина «Запорожцы пишут» изображен запорожец лысый до пояса…

– Когда лед под крестоносцами треснул, они сильно обмочились…

– Дантес не стоил выеденного яйца Пушкина…

– Во двор вьехали две лошади. Это были сыновья Тараса Бульбы…

– Пьер был светский человек и поэтому мочился духами…

– Шелковистые белокурые локоны выбивались из-под ее фартука…

– У Онегина было тяжело внутри, и он пришел к Татьяне облегчиться…

– Петр Первый соскочил с пьедестала и побежал за Евгением, громко цокая копытами.

Некоторые из этих перлов мы знали, но все равно они вызывали дружный смех. Хохот достиг предельных децибелл. В палату стали заглядывать. Зашел наш лечащий врач. Очевидно, ей накапала на нас вездесущая Надя.

– Смех, – сказала доктор, – дело хорошее. Говорят, что он даже лечит, за исключением двух случаев: в послеоперационный период и при диарее. Так что попрошу вас быть поосторожнее.

Когда Граф ушел, бедного Борю пришлось отвезти в перевязочную – рихтовать швы. Вслед за этим явилась Надя и заявила:

– Чтобы я этого клоуна больше здесь не видела, а то он мне всех больных перекалечит. И чего это вы тут так хохотали? Что локоны выбиваются из под фартука? У меня тоже так. Я когда готовлю тоже набрасываю косынку на голову, чтоб волосы не мешали.

Граф больше не приходил. Зато пришли мои институтские приятели, принесли мне вишни и свежие журналы «Архитектура СССР» и «Архитектура и строительство Москвы». Вишни быстро слопали всем коллективом.

Впоследствии, попав в американскую больницу в Филадельфии, я с удовольствием вспоминал эти времена. Во-первых, потому что я тогда был значительно моложе (лет на пятьдесят), а во-вторых, потому что американские больницы, несмотря на свою невероятную дороговизну и не менее невероятную рекламу, производят весьма умеренное впечатление.

HOSPITAL – ЕСЛИ Я ЗАБОЛЕЮ, К ВРАЧАМ ОБРАЩАТЬСЯ НЕ СТАНУ

Все началось как и тогда – сильные боли. Вызвали скорую помощь (ambulance). В Америке на «скорой» не бывает врачей, к вам не приезжает добрый доктор Айболит, который улыбаясь осматривает вас и говорит ласковые слова: животик, аппендицитик, спазмочки, больничка… Приходят два здоровых амбала, один из которых шофер, а второй просто грузчик-санитар. Все по-деловому. «Что болит и в какую больницу поедем?» Всучили нитроглицерин, положили на носилки, несмотря на мои сомнения и просьбы поговорить с врачом, и повезли.

Привезли меня в emergency room, уложили на коечку, и стал я ждать. Каждые полчаса у меня брали кровь и мрачный санитар-индус мерял давление. Каждый раз он удивлялся, что оно у меня нормальное. После третьего раза у него заел автомат для измерения давления, и манжет нельзя было снять с руки. Я попросил его что-нибудь сделать, потому что автомат продолжал качать воздух и стало нестерпимо больно, на что в ответ услышал, что он позовет технишена. Он ушел и больше вообще не приходил. Кое-как мы с Леночкой оборвали шланги и сняли манжет.

Сделали кардиограмму. Появился доктор. Она сообщила, что скоро меня переведут в палату (это скоро состоялось через десять часов) и меня посмотрит кардиолог.

– Зачем мне кардиолог, если у меня хорошая кардиограмма, нормальное давление и пульс? – На этот вопрос мне не ответили.

Взамен индуса появилась совсем смуглая сестричка – довольно милая девушка – Маргарет. Она перевезла мою тачанку, оборудованную массой всяких примочек в другой бокс, где нормально работал манометр-автомат. Маргарет меня успокоила и чтобы как-то развлечь, сообщила сугубо конфиденциально, что знает много смешных русских слов, которым ее научил один клиент. Когда она начала их с выражением произносить, я понял, что все эти слова из неформальной лексики, и стал оглядываться по сторонам, так как появилось ощущение, что я попал в солдатский бордель. Передохнув, она сказала, что может еще, но я ответил ей, что меня ее выступление очень обрадовало, но пока достаточно. Когда она меня покинула, я попробовал подремать, но очень чутко. Моя настороженность была вызвана недавней публикацией, что в emergency room у клиента украли часы. Украл привезенный сюда же другой клиент. Санитар заявил, что больной сам их снял, однако родственники не поверили, так как клиент уже умер и следовательно не надевать не снимать ничего уже не мог. Приехала полиция и вора нашла.

В три часа ночи меня, наконец, отправили в палату. Палаты в этом госпитале были очень большими, хорошо оборудованными с просторными санузлами. Они были рассчитаны на двух человек и разделены занавесками. В палате было два огромных плазменных телевизора с ремутконтролями, но без наушников. Мой сосед афро-американец обрадовался компании, тут же включил телевизор на солидную громкость и стал слушать рэп. Мое предложение выключить телевизор сильно его удивило. Тогда я позвал nurse (медсестру) и попросил ее выключить телевизор. Она только поулыбалась и развела руками.

– This is private.

Я ей как можно мягче разьяснил, что сейчас три часа ночи, что люди здесь не совсем здоровые и что пора наконец ложиться спать.

– This is private.

Я понял, что ничего с этим пресловутым private и privacy сделать нельзя. А мой сосед к этому времени вошел в раж и начал подпевать. После пятого вызова я сообщил ей, что очень хочу побеседовать с ее начальством на эту тему.

– На какую тему?

– Насчет privаcy, насчет телепрограмм и насчет рэпа.

– Давайте я вас лучше переведу в другую палату

Я был счастлив, так как появилась надежда наконец отдохнуть. В другой палате моим соседом оказался пожилой кореец. Слава Б-гу, он спокойно спал. Но ровно в шесть утра он включил телевизор и стал смотреть подряд все спортивные передачи. Причем он плохо слышал. Поэтому вы сами понимаете… Беседа с ним оказалась не очень содержательной, так как он говорил по-корейски, думая что говорит по-английски, а я отвечал по-английски, который он принимал за русский. Он очень мило улыбался и отвечал «Раша, Раша, спасипо!».

Весь день и всю ночь меня пичкали пушечными дозами нитроглицерина и наркотиками. Меня смотрели доктора несколько раз, но каждый раз другие, так что уловить, кто из них лечащий, было невозможно. Зато каждый из них назначал свои тесты.

Тесты – это любимое занятие всех госпиталей и хороший источник дохода. Никакие уговоры насчет того, что этот тест я делал три дня назад, («мы доверяем только своим специалистам»), что этот тест вообще не относится к моей болезни, в расчет не принимаются.

После тестов я обратил внимание, что у меня добавились лекарства. По моему вызову пришла сестра – крупная индуска с черными как смоль распущенными волосами. Я уже не стал ее попрекать за то, что эти пышные волосы при нашем общении лезли мне в лицо, так как она стояла надо мной. Я с ней разговорился о своих делах. Из беседы с ней я понял, что меня лечили совсем не от той болезни. Доктор не появлялся. Я естественно поинтересовался у нее, что же у меня за болезнь.

– Зис из херня, – легкомысленно ответила она.

Меня не очень удивило ее глубокое знание русской ненормативной лексики. Я подумал, что у нее и у Маргарет были хорошие учителя. Меня даже не удивило четко произнесенная буква «р» в слове «херня», так как сестра была индуской, а в хинди буква «р» произносится твердо. Я помнил индуские памятники архитектуры, например Парашуранишвара. Меня только смутило очень легкомысленное, я бы даже сказал – панибратское отношение ко мне и к моему здоровью. Будучи полон сомнениями, я опять ей задал тот же вопрос и опять услышал в ответ: «Итс херня!», то-есть мягко говоря – это ерунда. Это уже немного успокаивало.

После ее ухода ко мне явился молодой медик, сообщил, что он гастроэнтеролог, что он предлагает мне сделать два теста, но так как они оба проводятся под наркозом, то он будет делать мне их сегодня и завтра. Я его поблагодарил, сказал, что посоветуюсь с врачом (с каким – я понятия не имел) и тут же увидел, что в дверях стоит еще один молодой человек и ожидает с нетерпением. Как только ушел гастроэнтеролог, этот молодой человек подошел ко мне, сообщил, что он уролог и что он решил сделать мне тест сегодня же. Я его тоже поблагодарил и как только от него отвязался, увидел еще одного претендента на мое драгоценное (скорее дорогостоящее) здоровье. От его услуг я сразу отказался, сославшись на тесты, и тут появилась новая очаровательная nurse. Она пришла с очередной дозой нитроглицерина в двух ипостасях – пилюлях и мази и с уколом морфина. Я отказался от этих благ наотрез.

– Но почему, это же вам доктор приписал.

– А в каком отделении я нахожусь?

– В кардиологии.

– А кто эти молодые доктора, которые меня осаждали до этого?

– Это наши residents (аспиранты). Очень грамотные специалисты.

– Да, и очень многообещающие. Теперь мне многое ясно. Так вот что, милая моя спасительница, эти лекарства не имеют к моим болям никакого отношения, – я пошел ва-банк, – так как у меня х-е-р-н-я. Я уже сьел килограмм нитроглицерина и больше есть его не буду.

Девица ушла обескураженной, а я понял, что нужно смываться. Позвонил сыну и попросил за мной приехать. Приехавшая Леночка начала оформлять мою выписку, а я сбросил с себя всякие трубки и засел подписывать кучу бумаг, в которых говорилось, что отныне я сам отвечаю за свое здоровье и благополучие. В этот момент опять явилась моя nurse с очередным уколом.

Это вышло совсем как у Гашека, когда сосед Швейка по госпиталю, симулирующий глухоту, изнемог от клизм и сообщил врачу, что случилось чудо и он неожиданно заговорил.

Врач сказал: «Выпишите его, только напоследок поставьте ему клистир, чтобы он потом не говорил, что мы плохо его лечили». Мне тоже попытались напоследок всадить укол морфина, но в неравной борьбе мне все-таки удалось отобрать у сестры шприц. На этом окончилась моя больничная эпопея. К этому следует добавить, что через неделю я оказался у своего семейного врача, рассказал ей о своих злоключениях и поинтересовался, что могла иметь в виду сестра, сказавшая мне «Итс херня». Доктор слегка покраснела и объяснила, что на английском действительно есть такая болезнь херня (hernia), или изофагитис – это подьем соляной кислоты в пищеводе.

Да, много странного в американских больницах. Я с удовольствием вспоминал теплую обстановку тесных палат Октябрьской больницы в Киеве. Воистину теплую. Уходя из американской клиники я поинтересовался у медбрата, одетого в теплый свитер и куртку:

– То что вы стремитесь, чтобы средняя температура у больных была 36,6 – это мне понятно, но почему средняя температура палат ночью 14 градусов?

– Так намного здоровее, – юмора он не понял.

– Но зато холод собачий – больные простуживаются.

– Зато гибнут микробы.

Но все это было потом. А пока я находился в Октябрьской больнице, где сестры не такие улыбчивые, как американские, и палаты не такие просторные. Здесь не было ни плазменных телевизоров, ни даже элементарных «КВН» с линзой и «Ленинграда». Здесь была сестра Надя – девушка грубоватая, но зато душевная, и компания очень теплая и общительная. Приехал проведать меня отец и привез мне любимую книгу Гика о пропорциях в архитектуре. Он рассказал мне, что следующим проектом у меня уже будет настоящее здание – усадебный жилой дом, и по этому поводу вручил мне альбомчик, карандаши и каталог жилых домов.

– Нечего просто так валяться. Попробуй пока поэскизировать. Здесь я вложил пару своих набросков на эту тему. Может они тебе пригодятся. У нас все было бы в порядке, если бы не твоя операция и мамино давление. Оно уже доходит до двухсот, и я договорился положить ее на недельку в стационар при четвертом управлении – у них сейчас открылся филиал на Пушкинской. Но это очевидно после твоей выписки – она очень хочет тебя увидеть и накормить настоящим домашним обедом.

Насчет все в порядке он несколько преувеличивал. После травли, связанной с кампанией по разоблачению космополитов, он сильно осунулся и стал немного замкнутым. Его восстановили во всех его должностях и званиях, но вся эта кампания наложила определенный отпечаток на его дальнейшие беседы с коллегами и знакомыми. Тем более, что в 1952 году обстановка опять начала накаляться.

Все книги серии

TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 1

Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ

Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ

Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ

Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ

Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ

Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА

Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ

TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 2

Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ

Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE

Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL

Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ

Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА

«TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают:

Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов.

После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них.

Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной:

«Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные…

Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям…

К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…»

Дина Рубина

(17декабря 2007 – 5 января 2008)

Книгу «Тake it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали.

Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга.

Виктор Топаллер,

телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года)

Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством.

Давид Черкасский,

народный артист Украины,

режиссер, сценарист, мультипликатор.

Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством.

Сергей Буравченко

Член-корреспондент Академии архитектуры Украины

Об авторах

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.

Content

Александр Штейнберг
Елена Мищенко
ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

ЗАМЕТКИ В БЛОКНОТЕ РЕДАКТОРА РУССКОЯЗЫЧНОЙ ГАЗЕТЫ

ПОРТРЕТ НЕИЗВЕСТНОГО МУЖЧИНЫ

СНОВА ЗА БЕНЧЕМ

КИСИ

СОФИЯ КИЕВСКАЯ

ПЕРВЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ

HOSPITAL – ЕСЛИ Я ЗАБОЛЕЮ, К ВРАЧАМ ОБРАЩАТЬСЯ НЕ СТАНУ

Все книги серии

«TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают:

Об авторах