Александр Штейнберг

Елена Мищенко

В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

Попытки Кабанова и Северова возглавить кафедру оказались малоуспешными, от их услуг институтское руководство отказалось, и ему через полтора года после зловещей космополитической кампании осенью пятидесятого опять вернули руководство кафедрой. Только теперь он именовался так – и. о. заведующий кафедрой архитектурного проектирования профессор Яков Аронович Штейнберг. Приставку и. о. Министерство высшего и среднего специального образования поставило на всякий случай, а вдруг начнется новая кампания, а мы, как видите, это предусмотрели, мы ему не совсем смогли доверить кафедру. В Академии он продолжал работать тоже и как член-корреспондент, т. е. как член Совета, и как заместитель директора института архитектуры сооружений. Таким образом, первая половина дня у него обычно проходила в институте, вторая – в Академии, или наоборот. Удалось сохранить на кафедре только Онащенко, Каракиса – опытного архитектора после экзекуции уволили.

В этот день на одиннадцать часов была назначена оценка курсовых проектов четвертого курса. Тема была довольно интересной – клубы и дома культуры. Когда он прибыл на кафедру, все уже были в сборе, студенты уже расставили свои проекты на досках в первой комнате. С его прибытием Михаил Наумович выставил всех студентов и закрыл двери. Оценка обычно проводилась коллегиально. Первым высказывался руководитель студента, представившего проект, а потом совместно его обсуждали и оценивали. После этого Клара Георгиевна ставила оценку в виде цифры и расшифровки. Например, 5(отлично). Архитекторы – народ умелый, и удалось засечь пару случаев, когда тройка на проекте превращалась в пятерку в зачетке. Рядом с оценкой он ставил свою подпись.

Эта процедура продлилась до часу дня. Студентов впустили на кафедру, где он обычно задерживался на полчаса, чтобы ответить на возникшие вопросы. Вопросы, как правило, были однотипными. Вот и сейчас прозвучало: «Почему мне тройка, когда я выполнил все по заданию?».

– Потому что в вашем проекте много ошибок, – стал терпеливо объяснять он, – которые бы не позволили построить это здание. Потому что из зала на шестьсот мест у вас два выхода и оба на уровне последнего ряда, что запрещено пожарными нормами, потому что артистические помещения проходные, потому что клубная часть не имеет связи со сценической, потому что у вас нет авансцены, потому что у вас не предусмотрено пространство для размещения софитов, потому что в сценическом портале нет заплечиков для укрытия занавеса, потому что на фасаде у вас нарисованы не обычные люди, а лиллипуты высотой метр двадцать, и вообще потому что вы не консультировались у вашего руководителя, что исключило бы эти ошибки, и не показывали проект в карандаше на просмотре, прежде чем его красить. Но обратите внимание, что мы поставили вам тройку с плюсом, что означает, что эти ошибки поправимы. Если вы их исправите, и руководитель будет ходатайствовать за вас, мы сможем повысить оценку. – Он знал тяжелое положение многих студентов и не хотел лишать их стипендии.

Закончив объяснения он начал спускаться по лестнице с третьего этажа. Его не покидала одна мысль. Он всегда старался быть объективным во время оценок проектов. А сегодня он словил себя на том, что кроме качества проектов он внимательно смотрел на фамилии студентов. Сейчас придирались ко всему. Это был курс, на котором еще занимались евреи. На втором курсе, где занимался сын – Александр, евреев уже не было, за исключением самого Шуры. А время было очень тревожное в этом отношении. После кампании борьбы с космополитами ситуация в этом направлении постепенно накалялась. Все знали по чьей команде проводилась эта кампания, хотя официальных письменных распоряжений на эту тему «великий вождь и учитель» никогда не давал. Ходили слухи, что великий актер Михоэлс был убит. Были арестованы все члены Еврейского Антифашистского Комитета. Их пытали в течение четырех лет и в июле этого года состоялся процесс, после которого их всех, кроме академика Штерн, казнили. Шли аресты и увольнения крупных ученых, работников искусств, журналистов. Большинство из них обвиняли в шпионаже и связи с сионистским движением. Как добивались их признания, все хорошо знали. Летели головы, и каратели не обращали внимания ни на звания, ни на заслуги. В это же время, как он понимал, с целью прикрытия интернациональных взглядов вождя, отдельных евреев поощряли, вручали им сталинские премии. И все чувствовали, что это только начало, что следует ждать еще более страшных событий.

Ему даже не с кем было поговорить на эту тему. Иосифа Каракиса уволили с его кафедры. На соседней с ним кафедре рисунка не было ни одного еврея. Брата Михаила наградили званием профессора и тут же выпроводили на пенсию, что не помешало руководству Союза Художников тут же исключить его из своего союза «за формализм».

Он спустился на первый этаж и натолкнулся на полковника Тутевича – секретаря партийной организации института. Тутевич курил возле лестницы.

– А, Яков Аронович! – он простер руки, как для объятий. – Я как раз собирался с вами переговорить. Давайте присядем, если у вас есть для нас пара минут, – возле лестницы стоял блок стульев из зала. – Ничего, что я курю? Вы, насколько я знаю, не курите.

– Да. Б-г миловал.

– На вас тут не надует? Чтобы вы не застудились из-за меня.

«Что-то слишком много заботы о моем здоровье, – подумал он. – Это не к добру. Очевидно предстоит крайне неприятный разговор».

– Я, знаете ли, вот о чем хотел с вами переговорить. Вы же знаете, когда возник вопрос о назначении заведующего кафедрой архитектуры, я поддержал вашу кандидатуру. «Как же, как же, – подумал он. – Ты сам организовывал всю эту травлю космополитов, ты обзывал меня беспаспортным бродягой и почему-то наймитом, ты требовал избавить институт от Штейнбергов и Каракисов с их прозападными двурушническими идеями. А сейчас наедине ты, оказывается, лучший друг». Так вот, к нам в партбюро поступили тревожные сигналы о том, что политико-воспитательная работа на вашей кафедре находится не на должном уровне.

– От кого поступили?

– Я вообще не обязан вам об этом говорить, но учитывая мое хорошее отношение к вам лично, скажу. От работников нашей ведущей кафедры – кафедры марксизма-ленинизма. «Довольно мутный адрес», – подумал он.

– И в чем же заключается наш низкий политико-воспитательный уровень?

– Дело в том, что у вас на кафедре нерегулярно проводятся политзанятия, что очень существенно в настоящий период, когда очень обострились противоречия, когда противостояние разных систем столкнулось, и постоянно выявляются двурушники, что работают на западные режимы. Сейчас главное – сознательность и дисциплина. Без них не может жить социализ и тем больше не построишь комуниз (эти слова он говорил почему-то без завершающего «м»). Вы же знаете, что только на Украине был арестован и обезврежен ни один десяток представителей образованных людей, сотрудничавших с американскими и израильскими спецслужбами. Империализ не дремлет. Озверевшие представители капиталистичного мира не могут простить нам наших успехов, особенно после войны. Так что вопросам политико-воспитательной работы, особенно среди вас – интеллигенции, партия уделяет сейчас очень много внимания. Недоработки в этой области сразу же дают о себе знать. Вот и на вашей кафедре тоже есть такие неприятности, на которые нам дают сигналы…

– Так. И в чем же они заключаются?

– Да все в том же, в низком уровне сознательности, и нет дисциплины как надо. Возьмем, например, ваш доцент Онащенко Василий Моисеевич. Его, как вы помните, судили у нас в зале за космополитические настроения, но обошлись с ним мягко – оставили в институте. И что же я теперь узнаю. Он грубо консультирует студентов, называет их жлобами. А ни для кого не секрет, и вы, я надеюсь, знаете, что среди них есть члены партии. Так что выходит – это он наших коммунистов называет жлобами? В этом еще неплохо было бы с ним разобраться. В общем мы поставили этот вопрос на партбюро, пока что в рабочем порядке, и решили направить к вам наших представителей для проверки политико-воспитательной работы и регулярных проведений политических занятий, проверки политических знаний личного состава кафедры. И что это на самом деле? Приказ есть приказ. Назначили занятия, пригласили лектора с кафедры марксизма, и не может быть никаких самоотводов. Если хотите, ознакомьтесь, как у нас на военной кафедре. Все посещают, никакие причины ни на кого не действуют. Так что вы подготовьтесь – скоро зайдут к вам проверяющие.

– И что же, собственно, я должен подготовить?

– А вы вот взяли бы – не поленились и зашли бы к нам на военную кафедру. У нас политико-воспитательная работа на очень высоком уровне. Политзанятия ведет полковник Бобылев. Он отличный специалист.

– А что он преподает?

– Он преподает уставы. Знаете ли он большой специалист по этому вопросу – шутка ли тридцать лет караульной службы.

– А, тогда другое дело! Постараюсь воспользоваться вашим советом. Спасибо.

– Или возьмем, к примеру, вашего лаборанта Михаила Наумовича. Пожилой человек, а тоже никакого понятия. Попросил его наш офицер на неделю эпидиоскоп показать новые виды вооружения, а он говорит: «Без письменного распоряжения Арбузова не дам. Вы нам, – говорит, – сорвете занятия по истории искусств». Что важнее? – спрашивается. Тот ему популярно объясняет, что он, наверное, забыл, что мы воспитываем офицеров, а он ему отвечает, что мы воспитываем архитекторов. Что это такое? Как это называется? Настоящая грубость по отношению к старшему составу. За это в армии наказывают. И вы поставьте ему на вид. В общем, готовьтесь. Сейчас, как вы видите, нет никакой кампании, но нам нужна общая сознательность и дисциплина. А космополитизм уже пора изжить, – добавил он ни к селу, ни к городу. – Подтягивайтесь.

В это время закончилась третья пара, и студенты повалили к раздевалке. Увидев его, они расступились (с тех пор как у него украли пальто на кафедре, он стал оставлять его в гардеробе).

На улице, несмотря на осенний антураж, ярко светило солнце. Скверики возле института были покрыты яркожелтыми листьями. На их фоне выделялись почерневшие почти голые деревья. Воробьи хлопотливо завершали свои осенние дела.

«Хорошая пора для этюдов», – подумал он. И действительно, у забора отделявшего табачную фабрику от института пристроился какой-то студент с планшетом в руках. Возле стены института собралась группа студентов-старшекурсников. Один из них – низенький и худенький, прислонил осенний этюд к стене, и они его энергично обсуждали. – «Знакомый студент, – вспомнил он. – Это же Огарков. Отличный акварелист». Он его как-то застал в туалете рисующим вид из окна и спросил.

– Почему вы выбрали такое некомфортное место для творчества?

– Ну что вы, здесь наоборот очень удобно. И тепло, и есть на чем сесть (он указал на подоконник) и какой вид… Правда из дамского туалета вид еще более живописный, но вы ведь сами понимаете…

В это время у стены института выступал один из его оппонентов:

– В общем неплохо. Но в то же время композиция получилась какой-то незаконченной. Я бы переставил это дерево к краю. И не все в гамме. Вот небо тут немного диссонирует с этой церковью.

«Почему активно критикуют всегда те, кто сами ничего не умеют, – подумал он. – Этот критик ни одного проекта прилично не покрасил. Нужно вступиться». – Он подошел к ребятам.

– Добрый день. Очень удачный этюд, молодой человек. Это ваш? Вы должны его обязательно представить на осенней выставке в институте. Она намечается через месяц. Особенно удачно решена композиция, чувствуется осенняя воздушная перспектива. Хорошо взята цветовая гамма. Так что, поздравляю. Успехов вам. Главное все время работать, чтобы не потерять ту отличную форму, которую вы уже набрали. (К сожалению, забегая вперед, скажем, что этот талантливый акварелист скоро погиб из-за нелепой случайности).

В это время на ступенях перед институтом появилась маленькая фигурка человека с большим портфелем. Он снял пенсне, протер его, близоруко посмотрел по сторонам, надел его опять и помахал ему рукой. Это был Эйнгорн – доцент с кафедры математики, которую так не любили студенты-архитекторы, к которым, тем не менее, этот математик относился довольно благосклонно.

– Здравствуйте, Яков Аронович. Куда вы направляетесь?

– Я собирался в Академию – это на второй трамвай.

– Жалко, нам не по пути. А я на троллейбус, на ту сторону Брест-Литовского шоссе.

– Ничего. Я вас провожу, если не возражаете, – и они двинулись к мосту на Воздухофлотском шоссе, под которым был переход к троллейбусной остановке.

– Должен вам сказать, – начал Эйнгорн, – что ваш сын единственный из архитекторов, кто согласился взять тему по математике для доклада на научной конференции. Причем тему непростую, связанную с теорией детерминантов.

– Да, да. Я видел он исписал целую тетрадку какими-то формулами. Лучше бы походил на этюды. Нет, я не против. Математика архитектору тоже нужна. Я сам когда-то грешил этим делом – занимался теорией перспективы. Я хотел спросить вас о другом. Только что у меня была малоприятная беседа с нашим парторгом. Обстановка сейчас, как вы знаете, крайне напряженная. Антисемитизм все растет и растет, поощряемый на самом верху.

– Как мне не знать! Моего приятеля – еврейского поэта-лирика, скажу вам по секрету, арестовали. Он был тихий мягкий человек. Скажите мне, пожалуйста, ну какой ущерб государству может нанести поэт-лирик. Слава Б-гу у нас на кафедре пока это не чувствуется. Наш заведующий кафедрой Юрий Дмитриевич Соколов не только крупнейший алгебраист. Он настоящий русский интеллигент и ненавидит антисемитов. Только благодаря этому у меня и Корнблюма нет никаких неприятностей, потому что у нас на кафедре есть юдофобы, как и на других кафедрах у нас на Пироговской. А как обстоят дела в вашем корпусе на Брест-Литовском?

– У нас этого добра хватает. Вы же помните публичное избиение космополитов в нашем здании. Тут главное, чтобы все это не пошло дальше. Ходят уже слухи о более страшных делах, например, о депортации. От них все можно ожидать. Вы же помните, как лихо расправились с крымскими татарами и некоторыми национальностями на Кавказе.

На другой стороне шоссе грохотал дизель-молот. На троллейбусной остановке стояло несколько человек. Они, стали за ними и он резко переменил тему беседы:

– Слышите, как грохочут? Где-то все-таки решили забить сваи. Здесь будет жилая застройка с магазинами на первых этажах до самого Евбаза. Я был на совете в Управлении по делам архитектуры, и представьте себе, несмотря на настроения, о которых мы говорили, все выступающие называли площадь Евбаз, а не площадь Победы.

– Я бы не отказался от квартиры в таком доме. Хороший район и напротив института.

– Хороший на первый взгляд. Рядом шумное магистральное шоссе. Но не это самое неприятное для проектировщиков и строителей. Самое неприятное – геология. Мне говорил Дранников – наш корифей в этой области, что тут проходит подземное русло реки Лыбедь, и, кроме того, линзы и карсты. Те фундаменты, которые ставят здесь, могут не выдержать. И тогда стены треснут. Здесь нужно было бы давать, как он считает, свайное основание или опрокинутый стакан. Видите, очевидно послушались. Где-то работает дизель-молот. – В это время подошел девятый троллейбус, – знаете, я наверное проедусь с вами до Владимирской, а там пройдусь пешком.

Он вышел из троллейбуса на углу Владимирской и прошел в Николаевский садик. «Сейчас он как-то по другому называется, – вспоминал он, – ах да, Шевченковский парк. Здесь же до войны в 39-м поставили памятник Шевченко». Он любил этот парк. Это был один из немногих уголков, где полностью сохранился старый Киев. Здесь приятно было вспомнить молодость. Было довольно прохладно, но он все-таки сел на скамейку и стал осматриваться вокруг. Деревья почти полностью облетели, так что все здания вокруг парка были видны. Вот первая гимназия, так хорошо и так страшно описанная Булгаковым. Напротив строгим темнокрасным пятном смотрелся университет. Он вспомнил, что университет построил Викентий Иванович Беретти, а гимназию – его сын Александр Викентьевич. Вот так получилось, что династия архитекторов создавала этот ансамбль. Сильные были мастера. К сожалению, никого из них он уже не застал. Александр Беретти умер за год до его рождения в 1895-м. Он это хорошо запомнил, так как работал в Академии над темой «Ампир в архитектуре Киева».

«Говорят, что чертежи университета, выполненные Беретти, хранятся в библиотеке Алешина, – вспомнил он. – Интересно, где Павел Федотович мог их достать? Библиотека у него вообще великолепная». Он видел только часть ее, когда был у Алешина дома на Большой Житомирской в доме врача. Остальная часть размещалась в подвале. Этот многоквартирный дом оригинальной формы с полукруглым курденером был построен по проекту Алешина. Его квартира имела уникальные интерьеры и мебель, сделанные также по его проекту. Он собрал одну из лучших библиотек в городе. Окна его квартиры выходили на Большую Житомирскую. «Когда проходили праздничные демонстрации, – вспомнил он, – колонны демонстрантов формировались на улице Артема, и, прежде чем выйти на Крещатик, проходили мимо этого дома. Павел Федотович высовывался в окно, а проходившие мимо сотрудники проектных институтов выкрикивали лозунги в его честь. Он на них никак не реагировал, тем более, что разогретые горячительными напитками архитекторы выкрикивали иногда и не очень корректные лозунги. Например: «Слава нашему кице-президенту!» У Павла Федотовича были пышные усы, лихо торчавшие в разные стороны, что давало острякам повод так фамильярно называть вице-президента.

Кстати нужно будет предупредить членов кафедры, чтобы они активнее участвовали в этих демонстрациях, а то у Тутевича появится новый повод для обвинения нашей кафедры в низком уровне политико-воспитательной работы. Вот на демонстрацию седьмого ноября почти никто из наших не пришел. Раз Тутевич сегодня затеял со мной эту неприятную беседу, значит, в партийных кругах опять готовится какая-то кампания.

Павел Федотович крепко приложил руку к этому кусочку Киева. Здесь его здание президиума Академии наук, и Педагогический музей, и обе библиотеки: центральная и университетская. Эти библиотеки он делал вместе с Осьмаком. Вообще, как я помню, он не очень жаловал соавторов. Но Осьмак был старше его и считался тогда крупной фигурой в архитектуре. Василий Александрович очень интересно проводил занятия. Самому не верится, что я слушал его лекции, еще когда учился короткое время в Политехническом институте.

Здесь каждый уголок наполнен историей нашей культуры – вздохнул он. – Вот слева идет уютная улица Чудновского. Я ее еще помню как Терещенковскую. На ней расположены и русский музей, и музей западного и восточного искусства. Честь и хвала славным семействам Ханенко и Терещенко, собравшим великолепные коллекции живописи, которые легли в основу русского и западного музеев. Сейчас их имена никто не вспоминает. Даже улицу переименовали. Долго не могли найти название: то Герцена, то Чудновского. Да и как могли оставить название улицы Терещенковская, данное ей в честь крупных сахарозаводчиков?»

В парке было необычно пустынно. В дальнем углу напротив дома Морозова стояли столики и за ними сидели, нахохлившись как вороны, пенсионеры шахматисты, игравшие несмотря на холод. Он прошел мимо них. Ниже дома Морозова располагалась когда-то редакция газеты «Киевлянин», которой руководил Шульгин – тоже большой антисемит.

Он бывал в этом районе довольно часто. Дело в том, что два первых объекта, которые ему заказали после войны – это были поликлиники Четвертого управления Лечсанупра, то-есть барские поликлиники для Совмина и ЦК. Одна из них размещалась на Тарасовской недалеко отсюда, а вторая совсем рядом на Пушкинской. Это не были новые объекты – это была реконструкция приспосабливаемых зданий, но уж очень суровый был заказчик, так что приходилось ездить на авторский надзор, на планерки и совещания регулярно. Он делал архитектурные чертежи, конструктивную часть делал его старый приятель по проектированию санатория «Украина» в Гаграх – Вербенко, а технологию специалисты из Гипроздрава. На очередном совещании главный врач поликлиники представил его всем ведущим докторам и сказал:

– Вы, Яков Аронович, сейчас получите перечень телефонов ведущих специалистов и сможете обращаться к ним по любому возникшему вопросу. Вы, коллеги в свою очередь, можете обращаться к авторам со своими пожеланиями.

Как только они вышли, Вербенко отвел его в сторону и сказал:

– Яша, не вздумай послушаться его совета. Как только ты выслушаешь первого из них и что-нибудь сделаешь по его пожеланию, на тебя навалятся все и сьедят. Каждый захочет вместо своего отделения создать дворец – висячие сады Семирамиды. С любыми пожеланиями тут же отправляй к технологам. Там народ тертый – они их вернут с неба на землю. Да и жаловаться на технологов не принято, а архитектора каждый готов сожрать. Так что, если тебе нужно с кем-то из врачей посоветоваться – выбери одного. Я бы порекомендовал Марка Евсеевича. Он старый опытный терапевт, пользующийся общим уважением и знающий потребности всех других врачей.

С тех пор он стойко соблюдал советы Вербенко и обсуждал предложения докторов, только относящиеся к покраске интерьеров, а подробнее беседовал только с Марком Евсеевичем…

Особенно запомнилось ему последнее совещание. После него они вышли на площадь Толстого вдвоем с Марком Евсеевичем и не договариваясь, завернули в Шевченковский парк. Первым заговорил доктор:

– Вы, очевидно, знаете, что крупные писатели, поэты, актеры и ученые – члены еврейского антифашистского комитета, три года назад были арестованы. Подозреваю, что их нет уже в живых. Я несколько дней назад приехал из Москвы. Там у меня много приятелей и коллег – ведь я закончил Московский медицинский институт. У меня есть приятели и в Кремлевской клинике. Это то же ведомство, что и у нас, только рангом выше. Очевидно очередь дошла и до нас.

– Вы не пожалеете, что так откровенничаете со мной?

– Это, в принципе, не играет никакой роли. Дело в том, что бывают ситуации в которых любой нормальный человек способен оговорить другого даже не имея никакой информации, и винить его в этом нельзя. Я выражаюсь довольно туманно, но надеюсь, что вы меня понимаете. Должен же я с кем-нибудь поделиться. Лучше это сделать с вами, чем с кем-нибудь из коллег. Так вот, московские врачи, как я почувствовал, в полной растерянности и недоумении. На эти темы они, естественно, стараются не говорить. Но я так понял, что арестованы крупнейшие светила медицинской науки – в том числе те, которые лечили и консультировали самых высоких наших руководителей. Это Вовси, Виноградов, Егоров, Этингер, Фельдман, Коган. Арестован даже начальник нашего верховного ведомства, то-есть Лечсанупра Кремля – Бусалов. Но это касается не только нас. Говорят, что раскрыты еврейские заговоры на Московском автомобильном заводе и в Московском метрополитене. Идут аресты крупных инженеров. Я думаю, как это всегда бывает, что такая ужасающая провокационная волна докатится и до нас. Так что я хотел вас предупредить. Будьте очень осторожны, не ведите ни с кем бесед о своих знакомствах с крупными деятелями, особенно евреями, если таковые еще остались, бесед по национальному вопросу. Постарайтесь не вступать в контакты с моими коллегами по четвертому управлению и, пожалуйста, постарайтесь забыть обо всем, что я вам сейчас говорил. Я думаю, что нас ожидают в ближайшее время очень сложные события и перемены. Как врач могу вам только пожелать – будьте здоровы.

Все это он вспоминал, выходя из Шевченковского парка на площадь Толстого. Да именно здесь, он услышал эти страшные слова. Он прошел немного вперед по улице Толстого. Напротив возвышался открытый пару месяцев назад многозальный кинотеатр «Киев». «Почему людей так сьедает честолюбие, – подумал он. – Такие были друзья-приятели Онащенко, Таций и Чуприна. А сейчас, когда открыли кинотеатр, каждый из них жалуется мне при встрече на своих коллег. Никак не могут договориться, кто главный автор. Владимир Владимирович Захарченко, который был главным конструктором этого проекта, говорил мне при встрече, что работал, в основном, с Чуприной. Онащенко, общаясь со мной на кафедре, уверял меня, что все сделано по его эскизам, а мой сосед Таций, когда выпьет, а он это дело любит, говорит, что он этим самозванцам морду побьет. Насколько все это смотрится мелким на фоне той беседы, которая состоялась на этом же месте с Марком Евсеевичем.

Наверное все-таки стоит зайти на Пушкинскую. Там уже начались отделочные работы. Как бы чего непридвиденного не случилось».

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КИСИ

После выписки из больницы я неделю проболтался дома и наконец решился пойти в институт. Нужно было нагонять своих приятелей по многим предметам: курсовой проект по архитектуре, задание на пересечение тел по начерталке в виде плаката (такова была идея Колотова – этот плакат освобождал от зачета), «тысячи» по языку, задание по статике сооружений – в общем дел хватало. Нашего преподавателя по языку я не застал, и тысячи мне разрешили сдавать Ямпольскому – заведующему кафедрой иностранных языков. Ямпольский, кроме языков, преподавал еще сопромат и статику сооружений. Я зашел в аудиторию, в которой секретарь кафедры назначил мне встречу, тихо уселся за свободный стол и стал слушать с большим интересом. В аудитории сидело человек десять, очевидно, хвостистов. Ямпольский поочередно подходил к каждому из них и начинал беседовать. У некоторых были приготовлены книги, у других чертежи. Ямпольский довольно сильно заикался. Но не это, естественно, вызвало мой интерес, а фантастические возможности этого преподавателя. Я приведу содержание его бесед с бедными студентами-хвостистами, не передавая дефектов его речи, чтобы не снизить впечатление от его эрудиции.

– Так, так, молодой человек. На каком языке будете сдавать тысячи? На немецком? Зер гуд. Гутен морген…

Со следующим. – Это расчет двухконсольной рамы? А вы знаете, молодой человек, что у вас неправильно построена эпюра моментов?

Очередной студент. – У вас что? Тысячи по-английски? Good morning! How are you? Чудесно. Джек Лондон. Это я допускаю, хотя лучше технический текст. Но позвольте – это же адаптированный текст. Бог с вами. Я могу у вас его принять только в том случае, если вы сдадите на одну тысячу больше.

Следующий. – А ну-ка, разверните ваш лист, так чтобы он не скручивался. Расчет фермы. Чудесно. Сбор нагрузок и эпюры. Вот что я вам скажу, молодой человек. Математика, конечно, наука абстрактная и оперирует формулами, но нужно не терять представление о самых элементарных бытовых вещах. Смотрите что вы сделали. Расчет при различных нагрузках, эпюры, отлично. Варианты нагрузок. Снег слева, хорошо, снег справа-тоже неплохо, снег с двух сторон – чудесно. Ветер слева – хорошо, ветер справа – тоже неплохо, ветер с двух сторон… Что же это за ветер такой, что за муссоны или пасаты, которые дуют на вас сразу с двух сторон? Придется переделать, пока никто не видел, а то засмеют. Нет, нет, дома. Вы же уже подобрали сечения двух поясов фермы под этот сумасшедший ветер.

Очередной желающий. – А где же ваша книга или проект? Вы хотите сдавать румынский? А как ваша фамилия? Гульпа? Слышал. Вы молдаванин? Насколько мне известно, румынский не входит в перечень рекомендованных иностранных языков, так же как и польский и болгарский. А разве у вас в школе не было иностранного языка? А, английский.

У вас его плохо преподавали и давали больше румынский? Ладно. Я могу предложить вам следующий вариант. Вы идете в библиотеку и берете что-нибудь легкое на итальянском. Скажем сказки, «Чипполино». Или, например, у Джанни Родари есть симпатичная книжка «Джельсомино в стране лжецов». Я думаю, что, зная хорошо румынский, вы с помощью словаря сможете их легко перевести, и я приму у вас итальянский.

Наконец подошла моя очередь. – Вы что сдаете? Английский? Что это за книга? «Sun and Shadow» «Солнце и тень». Автор Марсель Бройер. Что-то я не слышал такого писателя.

– А он не писатель. Он архитектор – один из организаторов Баухауза.

– Интересно. И где вы только достаете эти книги?

– Это из библиотеки Академии архитектуры. Мне ее дала Мария Федоровна под расписку и страшную клятву.

Разобравшись с Ямпольским и сдав ему свои «тысячи», я отправился на кафедру физкультуры выяснять с ними отношения. На втором курсе занятия у нас были факультативными, я ходил на гимнастику, но, естественно, влезать на турник после операции мне не разрешили. С кафедрой физкультуры у меня были сложные взаимоотношения, вернее не с кафедрой а с ее заведующим с оригинальной фамилией Добрыйвечер. После ликвидации курсовых газет я оказался в институтской юмористической газете «Дробилка». И так как на кафедру было много нареканий, то мне приходилось писать на эти темы стихи и делать карикатуры. В основном это были безобидные шаржи больше не на Доброговечера или Добрыйвечера (никто не мог точно сказать, как он склоняется), а на нашего проректора по админхоз Арбузова. Шаржи такого типа:

Нам Середенко рассказал:

«Вошел я в зал,

Как только на паркет я стал,

Паркет отстал,

И вентилятор смолк в тиши,

Хоть не дыши,

И, как пословица гласит,

Топор висит».

То-есть все нападки, в основном, на хозяйственников. На этой почве мы даже раззнакомились с Добрымвечером и он сам старался поставлять нам материал, так как эти публикации оказывали свое действие. К ним привыкли. И когда в одном из номеров не оказалось ничего о спортивной кафедре, Евстифеев послал меня к ним. Заведующий кафедрой уехал на какие-то соревнования, Сидоров нарисовал на него великолепный шарж, а я написал:

Без Доброго без Вечера

Сказать о спорте нечего.

Этот невинный шарж почему-то произвел на него крайне негативное впечатление. При встрече он на меня кричал: «Так что, по-твоему, на кафедре ничего не делается, по-твоему на кафедре бездельники, которые в мое отсутствие черт-те чем занимаются? Ничего, еще посмотрим. Ты еще придешь сдавать к нам зачет».

Когда я робко протиснулся в зал, Доброговечера не было, но был Юзеф – наш тренер по гимнастике, человек крайне доброжелательный. Он посмотрел мою больничную справку, взял зачетку и поставил «зач.», сказав при этом: «Не переживай, ты бы все равно сдал».

Разделавшись с побочными хвостами, я засел за проект. Это был первый проект настоящего здания, а именно: «Двухэтажный усадебный жилой дом».

Все свободное время у меня уходило на роман с Кирой и подготовку новогоднего капустника. Кира, как я и ожидал, для начала устроила мне небольшой обычный скандальчик.

– Почему я узнала о твоей операции только на третий день, когда позвонил мне Толик? Я даже не могла тебя навестить, так как ты этого не хотел.

– Почему это я не хотел? Я как раз очень хотел (Я-таки попросил Толика позвонить ей и рассказать о моих неприятностях, но зная ее характер, сказал ему: «Если она скажет, что хочет прийти, расскажи ей, как меня найти, а если спросит, должна ли она идти ко мне, ответь ей, либо – как хочешь, либо – не обязательно. Я понял, что она озвучила второй вариант).

– Я не знаю почему ты не хотел, но догадываюсь. Очевидно тебя посещали другие твои, более сердобольные дамы, и ты не хотел, чтобы я с ними столкнулась.

Меня, действительно, дважды посещала Ася по собственной инициативе, и я не очень хотел, чтобы в нашей дружной жизнерадостной палате кто-то стал бы при всех выяснять со мною отношения, а Кира была очень склонна к такому веселому времяпрепровождению. Но я об этом, естественно, умолчал.

В десять вечера, препроводив Киру домой, я усаживался за написание капустника для новогоднего вечера. К Новому году мы всегда готовились активно: делали светогазету с текстами и с музыкой, репетировали инсценировки. Вот эти скетчи на институтские темы я писал с большим удовольствием. От участия в них на сцене я отказался после плачевного опыта нашего поступления, вернее поступления моих приятелей в студию МХАТ в прошлом году. Но все-таки меня уговорили участвовать в одном из скетчей. Когда я его рассказывал и показывал, наш режиссер Сергей сказал, что у меня все отлично получается, и никого другого он искать не будет.

Скетч был простым как мычание. Тема, как всегда, наиболее злободневная – экзамены. На сцене стояло несколько столов (аудитория) и стол преподавателя. Сидело несколько студентов готовящихся к ответу. За столом преподавателя сидел студент, загримированный под Василия Ивановича Сьедина – нашего преподавателя истории искусств. Заходил очередной студент (то-есть я), брал билет, зачитывал (все как обычно) и садился за первый стол, который на три четверти был повернут к залу. И вот тут все начиналось. В столе верхний ящик был набит книгами – здоровыми фолиантами по истории искусств, но этот ящик не имел задней спинки и был открыт в сторону преподавателя. И когда преподаватель кричал «Виноват! (любимое выражение Василия Ивановича). Спрячьте книгу!», я отвечал «У меня никакой книги нет», проталкивал ее (книгу) в ящик поглубже и она падала на пол рядом с преподавательским столом. На вопрос «Вы готовы?» я отвечал «Еще нет» и брался за очередную книгу. Все эти реплики обыгрывались, и в результате у стола преподавателя образовывалась куча книг и т. д.

В этом скетче Сергей и уговорил меня играть во второй раз в жизни после провальной премьеры «Красного галстука». Мне Светлана сделала волосы дыбом, закатали один рукав пиджака, перевели набок галстук и в таком диком виде я вышел на сцену, услышал «Тяните билет, молодой человек», вытянул билет, хрипло произнес «Билет номер 13» и сел за первый стол. Тут же я обнаружил, что стол набит книгами, но задняя стенка стоит на месте, и никакой дырки там нет. Я повернулся к Сергею, который стоял за занавесом и довольно внятно произнес:

– А где же стол с дыркой?

– Стол с дыркой забрал Арбузов. А вместо него поставил новый, – сообщил Сергей зловещим шепотом.

– Виноват! Перестаньте болтать – заявил псевдо Василий Иванович.

Никто ничего не понял. Я не знал, что делать, и начал вытаскивать книги на стол.

Псевдосьедин понял, что ситуация выходит из под контроля и начал импровизировать.

– Виноват! А это что за книги?

– А это не мои, – ответил я. – Это из библиотеки.

– А, тогда другое дело, – ответил он невпопад и уселся за стол.

Надо было что-то делать. Я подвинул один том к краю стола, и он упал. Псевдосьедин не прореагировал. Я сбросил второй том.

– Перестаньте смотреть в книгу, – наконец произнес он – заглянув в приготовленный текст.

– А я не смотрю, – ответил я, спрятав одну из книг в стол. В это время упал третий том.

– Перестаньте швырятся книгами. Вы готовы?

– Еще нет, – сказал я и достал очередную книгу

– Вы же не тот том взяли, – вдруг заявил он, – у вас же вопрос по барбизонцам. А вы вытащили книгу по Ренессансу.

– А я все равно не понимаю, – тут написано по-немецки (импровизировать так импровизировать).

– Это плохо, но не страшно. А вы смотрите на картинки.

– Картинки красивые, – я понес уже полную ахинею.

– Так вы готовы?

– Еще нет.

Когда я посбрасывал все книги и делать больше было нечего, я сообщил, что я готов.

– Ах, готов! Тогда соберите книги и отнесите их в библиотеку.

– А я не могу их нести, я после операции, – ответил я совсем уж ни к селу ни к городу.

– Ну тогда давайте зачетку.

– Зачем?

– Бог с вами! Поставлю вам зачет. С литературой вы уже прилично поработали.

Не знаю почему, но наше провальное выступление было принято залом с большим восторгом, наверное потому, что Василий Иванович был похож, и полная абракадабра наводила на веселый лад. Грянула музыка, и Василий Иванович сам потащил книги за сцену.

После всех выступлений были танцы. Я решился уже поплясать. Кира была весьма мила и совсем не выясняла отношения.

Новый год встречали у моей хорошей приятельницы Инны Немчиновой. Было весело. Вообще новогодние праздники прошли отлично. На центральных площадях поставили елки. Играли оркестры: «Вьется легкий пушистый снежок, голубые сияют огни, и мы мчимся с тобой на каток, как в веселые школьные дни». На коньки и на лыжи мне пока становиться не разрешили. Но зато мы гуляли с приятелями по Крещатику, перебираясь от одной площади к другой, и кружились в вальсе несмотря на холод и действительно «легкий пушистый снежок». Те, кто уж очень сильно замерзал, могли зайти на площади Калинина в винный магазин рядом с Домом учителя и выпить сто грамм венгерского рома.

В общем, праздники прошли весело. И после праздников сохранилось приподнятое настроение. Как вдруг ГРЯНУЛ ГРОМ. То-есть мы знали о различных сложностях нашей жизни. Но такого никто из нас не мог себе предположить, и от этого становилось еще страшнее.

Что мы читали в газетах: СООБЩЕНИЕ ТАСС

«13 января 1953 года. Хроника.

Арест группы врачей-вредителей.

Некоторое время тому назад органами госбезопасности была раскрыта террористическая группа врачей, ставивших своей целью, путем вредительского лечения, сокращать жизнь активным деятелям Советского Союза…

Документальными данными, исследованиями, заключениями медицинских экспертов и признаниями арестованных установлено, что преступники, являясь скрытыми врагами народа, осуществляли вредительское лечение больных и подрывали их здоровье.

Следствием установлено, что участники террористической группы, используя свое положение врачей и злоупотребляя доверием больных, преднамеренно, злодейски подрывали здоровье последних, умышленно игнорировали данные объективного обследования больных, ставили им неправильные диагнозы, не соответствующие действительному характеру их заболевания, а затем неправильным лечением губили их.

Преступники признались, что они, воспользовавшись болезнью товарища А. А. Жданова, неправильно диагностировали его заболевание, скрыв имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжелому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища Жданова. Следствием установлено, что преступники также сократили жизнь товарища А. С. Щербакова, неправильно применили при его лечении сильнодействующие лекарственные средства, установили пагубный для него режим и довели его таким путем до смерти.

Врачи-преступники старались в первую очередь подорвать здоровье советских руководящих военных кадров, вывести их из строя и ослабить оборону страны. Они старались вывести из строя маршала Василевского, маршала Говорова, маршала Конева, генерала армии Штеменко, адмирала Левченко и др. Однако арест расстроил их злодейские планы, и преступникам не удалось добиться своей цели.

Установлено, что все эти врачи-убийцы, ставшие извергами человеческого рода, растоптавшие священное знамя науки и осквернившие честь деятелей науки, состояли в наемных агентах у иностранной разведки. Большинство участников террористической группы (Вовси, Коган, Фельдман, Гринштейн, Этингер и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой якобы для оказания международной помощи евреям в других странах. На самом же деле эта организация проводит под руководством американской разведки широкую шпионскую террористическую и иную подрывную деятельность в ряде стран, в том числе и в Советском Союзе. Арестованный Вовси заявил следствию, что он получил директиву «об истреблении руководящих кадров СССР» из США от организации «Джойнт» через врача в Москве Шимелиовича и известного еврейского буржуазного националиста Михоэлса. Другие участники террористической группы (Виноградов, Коган М. Б., Егоров) оказались давнишними агентами английской разведки.

Следствие будет закончено в ближайшее время»

(ТАСС)

Теперь всем нам известно, что означали слова «признались» и «сообщили следствию», под какими пытками их получали. Я привожу здесь почти полностью сообщение Телеграфного Агентства Советского Союза, чтобы читатели, уже не заставшие эти кошмарные события, могли почувствовать в полную силу всю абсурдность этого бредового документа, всю безнаказанность деяний КГБ, всю ужасающую сущность этого произвола Советской власти.

Я упустил перечень имен арестованных и брошенных в застенки КГБ к следователям палачам известных медиков, но это все были имена крупных ученых.

И начался великий плач – плач сынов Израиля, великий плач в семьях врачей – светил медицинской науки и в семьях простых врачей, которые ожидали чудовищного погрома, санкционированного советским правительством во главе с нашим «отцом всех народов».

КОНЕЦ «ОТЦА ВСЕХ НАРОДОВ»

А что же знали мы – студенты в это время.

Что мы пели:

На просторах родины чудесной,

Закаляясь в битвах и труде,

Мы сложили радостную песню

О великом друге и вожде.

А. Сурков

…Я такой другой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

В. Лебедев-Кумач

От края до края по горным вершинам,

Где горный орел совершает полет,

О Сталине мудром, родном и любимом

Прекрасную песню слагает народ.

М. Инюшкин

Что мы читали в газетах:

ПОДЛЫЕ ШПИОНЫ И УБИЙЦЫ ПОД МАСКОЙ ПРОФЕССОРОВ-ВРАЧЕЙ

Сегодня публикуется хроника ТАСС об аресте врачей вредителей…

Кому же служили эти изверги? Кто направлял преступную террористическую и вредительскую деятельность этих подлых изменников Родины? Какой цели хотели они добиться в результате убийства активных деятелей Советского государства?

Установлено, что все участники террористической группы врачей состояли на службе у иностранных разведок, продали им душу и тело, являлись их платными агентами…

Опираясь на группу растленных еврейских буржуазных националистов, профессиональные шпионы и террористы из «Джойнт», по заданию и под руководством американской разведки, развернули свою подрывную деятельность на территории Советского Союза…

Разоблачение шайки врачей-отравителей является ударом по международной еврейской сионистской организации. Теперь все могут видеть, какие «благотворители» и «друзья мира» скрываются под вывеской «Джойнт»…

Воротилы США и их английские «младшие партнеры» знают, что достичь господства над другими нациями мирным путем невозможно. Лихорадочно готовясь к новой мировой войне, они усиленно засылают в тыл СССР и стран народной демократии своих лазутчиков, пытаются осуществить то, что сорвалось у гитлеровцев – создать в СССР свою подрывную «пятую колонну». Достаточно напомнить об открытом и циничном ассигновании американским правительством ста миллионов долларов на подрывную террористическую и шпионскую деятельность в странах социалистического лагеря, не говоря уже о том, что на эту цель тайным путем расходуются сотни миллионов долларов, американских и английских…

Товарищ Сталин неоднократно предупреждал нас о том, что наши успехи имеют и свою теневую сторону, что они порождают у многих наших работников настроения благодушия и самоуспокоенности. Такого рода настроения далеко еще не преодолены…

Разоблачение шайки врачей-отравителей является сокрушительным ударом по американо-английским поджигателям войны. Поймана и обезврежена их агентура. Перед всем миром вновь предстало истинное лицо рабовладельцев-людоедов из США и Англии.

Советский народ с гневом и возмущением клеймит преступную банду убийц и их иностранных хозяев. Презренных наймитов, продавшихся за доллары и стерлинги, он раздавит, как омерзительную гадину…

Газета «Правда» 13 января 1953 г.

Я не привожу полностью текст этой эмоциональной статьи. В выражениях, как мы видим, автор не стеснялся: человекообразные звери, врачи-убийцы, платные агенты, подлые убийцы, гнусные выродки, рабовладельцы-людоеды, наймиты и наконец омерзительные гадины. Это лишь некоторые характеристики ученых с мировым именем в области медицины. Воистину «великий и могучий русский язык», так лихо использованный руководителями центральной прессы под руководством «отца народов».

Что мы прочитали потом:

«Лучше всего выразил свое отношение к этому сообщению обозреватель английского радио… Он комментировал это сообщение наиболее вероятной реакцией любого англичанина, если бы он услышал по радио сообщение о том, что король Георг умер не от болезни и глубокой старости, а был умерщвлен своим врачом – известным ученым. Англичанин воскликнул бы: «Произошло ужасное несчастье: к микрофону пробрался сумасшедший…»

Профессор Я. Л Рапопорт, один из переживших арест

Что мы не могли прочитать нигде:

В начале пятидесятых было принято решение депортировать советских евреев на восток. Для подготовки акции была создана комиссия, подчинявшаяся лично Сталину… Для размещения евреев строились барачные комплексы лагерного типа… Одновременно по всей стране составлялись списки «лиц еврейской национальности»… Высылка намечалась на март 1953 года. Суд над врачами-вредителями Сталин назначил на 5–7 марта, публичную казнь – на 11-12-е. Затем предполагалось провести многотысячные митинги с требованием покарать всех пособников «убийц в белых халатах». Антисемитская истерия, достигшая эпогея, должна была вылиться в «стихийные» погромы. В этот момент, по замыслу Сталина, обнародовалось открытое письмо к нему от виднейших советских евреев с осуждением «врачей-убийц», как извергов рода человеческого, и с просьбой переселить евреев в отдаленные районы страны, чтобы спасти их от гнева народа.

Cогласно утвержденному Сталиным сценарию доехать до места назначения предстояло не более чем половине депортируемых. На пути следования предусматривались нападения на эшелоны «народных мстителей».

Сталин был чересчур умен и хитер, чтобы отдавать такие приказы в письменном виде. Никаких документов на этот счет он не подписывал, все распоряжения отдавались только устно. Однако нет таких секретных положений подобного масштаба, которые со временем бы не засветились.

Доктор исторических наук, известный историк и политолог, специалист по Холокосту и истории нацистского режима, Самсон Мадиевский приводит перечень документов, на основании которых он восстановил этот сценарий. Показания Н. Н. Полякова, приведенные в книге Шейниса «Провокация века». Свидетельство Н. А. Булганина в беседе с доктором исторических наук Я. Я. Этингером (сб. «Хроника дела врачей»). Рассказ И. Эренбурга писателю Ю. Бореву о беседе с Н. С. Хрущевым, пересказавшим разговор со Сталиным о предстоящей депортации (Ю. Борев «Сталиниада») и др.

Самое страшное во всей этой акции мракобесия состояло в том, что поднялась огромная волна бытового антисемитизма, антиеврейская истерия. В больницах и поликлиниках увольняли врачей евреев. В регистратурах поликлиник постоянно возникали разговоры такого типа:

– К какому врачу вы меня записали? К Фридману? Это чтобы он мог угробить моего ребенка? Ах, вы можете поменять. На кого? На Вайнштейна? Сами идите к нему. Он же отравит мою девочку. Немедленно поменяйте мне врача на нормального специалиста, иначе я буду жаловаться. Сионистка!

В домоуправлениях появились странные люди вручавшие управдомам не менее странные заявления.

«Я проживаю в городе Киеве по ул. Саксаганского №… в кв. 21. В нашей квартире кроме моей семьи проживает еще семья Соколовых (2 человека) и Райзманов (3 человека). Я настаиваю, чтобы после отьезда семьи Райзманов, их комнату передали нам, так как сейчас наша семья из трех человек живет в одной комнате. План квартиры прилагается.

Жилец квартиры № 21 Пелипенко».

– Позвольте, но от Райзманов ничего не поступало насчет отьезда и выписки.

– Что вы мне тут прикидываетесь? Что вы не знаете, что они уже последние считанные дни проживают в Киеве? Скажите лучше прямо, что за переоформление комнаты нужно заплатить. А то «не собираются, не уезжают». Да кто их будет спрашивать?

Эта истерия продолжалась почти два месяца – пятьдесят дней. За увольнением медиков последовали увольнения работников других специальностей. Специалистов евреев, или как говорили «некоренной национальности», не брали на работу. В проектных институтах тоже начались увольнения. Нас студентов некоренной национальности на архитектурном факультете было очень мало, и наши сокурсники относились к нам по разному: кто-то смотрел волком, а кто-то выражал соболезнование.

Я такой другой страны не знаю,

Где так вольно дышит человек.

В институте, как впрочем и во всех учреждениях, прошел митинг. Проклинали врачей-отравителей, американских империалистов и их пособников – сионистов. Стремились к тому, чтобы выступали преподаватели-евреи. Отцу каким-то чудом удалось избежать этой «почетной» миссии.

Наконец 5 марта 1953 года драгоценная жизнь «отца всех народов» прекратилась. По этому поводу в институте тоже был митинг, только траурный. Митинг вел Тутевич – секретарь партийной организации института. Он произнес слова «митинг, посвященный самому трагическому событию в жизни нашей страны – смерти нашего вождя и учителя товарища Иосифа Виссарионовича Сталина считаю открытым» каким-то надтреснутым голосом, и слезы брызнули из его глаз. Он плакал навзрыд, и действительно, по-настоящему. Он очевидно что-то предчувствовал и поэтому точно знал, почему он плачет. Парторг был одет в парадную военную форму с полным набором орденов. «Настоящий полковник», как поется в песне.

Ан-нет, полковник-то оказался совсем не настоящим. И звание, и имя парторг присвоил себе в конце войны, прихватив при этом все необходимые документы. Как оказалось в скором времени, он был простым сержантом, и совсем не Тутевичем. Уж не поэтому ли он так горько плакал – заканчивались его счастливые времена, когда он менторски вычитывал профессорам за их политическую близорукость. Потерял он и военную кафедру, и высокое звание секретаря партийной организации института и попал под следствие.

Хоронили Сталина 9 марта в день рождения Молотова и освобождения из ссылки его жены Полины Жемчужиной. Сталин не преминул забрать с собой в могилу еще некоторое количество своих сограждан, приехавших в Москву попрощаться с ним. Кроме «ходынки», прошедшей во время прощания, были еще жертвы. Например устроили автоаварию известному французскому общественному деятелю Иву Фаржу, приехавшему в Советский Союз для получения Сталинской премии и проявившему большой интерес к делу врачей.

И, наконец, 4 апреля газеты сообщили нам следующее:

СООБЩЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР

Министерство внутренних дел СССР произвело тщательную проверку всех материалов предварительного следствия и других данных по делу группы врачей, обвинявшихся во вредительстве, шпионаже и других действиях в отношении активных деятелей Советского государства. В результате проверки установлено, что привлеченные по этому делу (идет перечень известных имен и званий) были арестованы бывшим Министерством государственной безопасности СССР неоправданно без каких-либо оснований.

Проверка показала, что обвинения, выдвинутые против перечисленных лиц, являются ложными, а документальные данные, на которых опирались работники следствия, несостоятельными. Установлено, что показания арестованных, якобы подтверждающие выдвинутые против них обвинения, получены работниками следственной части бывшего Министерства государственной безопасности путем применения недопустимых и строжайше запрещенных советскими законами приемов следствия.

Что это за приемы, каким пыткам подвергались крупные ученые в застенках КГБ в этом сообщении не говорилось. Великая героиня сталинской эпохи Лидия Тимашук – была разжалована, и у нее – инициатора дела врачей, в тот же день особым указом отобрали Орден Ленина. Антисемитская истерия немного поутихла. Мы возвращались к своим запущенным за это время курсовым проектам и заданиям.

ИЗДЕРЖКИ ТЕХНИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА

Все архитектурные проекты мы выполняли на деревянных досках или фанерных подрамниках. Для этого на них натягивалась акварельная бумага или Гознак. Все проектные задания по другим предметам выполнялись на чертежных досках с роликовыми рейсшинами на обычном ватмане. Все расчеты мы делали вручную. Арифмометров в институте не было, счетные машинки (калькуляторы) еще не изобрели, или изобрели, но до нас они еще не дошли. Умножать и делить на счетах – было довольно трудоемко и неудобно. Так что мы использовали счеты только для сложения и вычитания, а множили и делили в столбик. Если не требовалась особая точность, мы считали на логарифмических линейках. Этот подарок англиканского священника Уильяма Отреда успешно использовался инженерами в течении трех столетий вплоть до появления калькуляторов. О компьютерах мы в то время вообще ничего не знали. Слово «кибернетика» трактовалось в философском словаре как лженаука, и в наших филосовских учебниках пояснялось, что некий лжеученый Винер пытается провести параллель между человеком и машиной, в то время, как человек – это венец творения, а роботы это лишь машины им созданные, и поэтому любые заявления о том, что машина может иметь интеллект, противоречат нашей славной марксистской науке.

Однако в это же время именно в Киеве академик С. А. Лебедев и тогда еще не академик В. М. Глушков уже работали над электронно-вычислительными машинами. Я и не предполагал, что в скором времени мне посчастливится прослушать блестящий курс лекций Виктора Михайловича по основам кибернетики. Именно тогда я услышал из его уст оригинальный афоризм «Математика – это наука, которая не знает, чем она занимается; кроме того математика – это наука, которая не знает верно ли то, что она вычисляет. Кто с этим не согласен, может не посещать вторую половину курса – теорию предикатов».

Конечно, даже предположить, что когда-нибудь у нас будет Интернет и персональные компьютеры, мы не могли даже в самых смелых мечтах. Компьютеры появились в нашем проектном институте до нашего отьезда в Америку, но мы не могли себе позволить обзавестись такой игрушкой для дома.

По приезде в Америку у нас тоже не было денег на такое дорогое удовольствие. Поэтому мы писали на обычных пишущих машинках. Причем пишущую машинку с английским шрифтом мы приобрели довольно скоро. Машинка была отличная, с экраном и с памятью. Однако печатать на ней статьи для русскоязычных газет мы естественно не могли. Уже значительно позже, когда у нас появился и компьютер, и интернет, мой коллега – Леня, имевший компьютер в Киеве, но не имевший русского шрифта, писал мне письма на русском языке, но латинскими буквами. Когда одно из таких писем увидела знакомая американка, она пришла в ужас. Там было написано: «Poslezavtra ya yedu v komandirovku v Dnepropetrovsk». «Он либо сумасшедший, либо шпион. Это же явный шифр. Таких длинных слов не бывает». Так что машинку с русским шрифтом пришлось тоже купить. Это была старенькая заслуженная кляча «Reinmetal». У нее не было таких явных дефектов, как у машинки Остапа Ибрагимовича, то-есть ярковыраженного армянского акцента. Но зато у нее были свои особенности – у нее западала буква «а», так что когда нужно было что-нибудь быстро напечатать приходилось «а» заменять на «о», и текст приобретал окающий русский зауральский характер. «В омериконских гозетах нопечотоно стотья о Лос-Вегосе…»

Когда у нас появился первый компьютер, все сложности печатанья отпали. А когда мы освоили Интернет, жизнь преобразилась. Сразу оживилась переписка с нашими приятелями и на Украине, и в России, и в Германии, и в Израиле. Правда, Интернет не все приняли однозначно. Когда я позвонил одному из своих друзей, то трубку сняла его дочка – девушка образованная, окончившая современный театральный институт. Я ей сказал:

– Милочка! Здравствуй, дорогая! У вас же есть компьютер. Почему же вы до сих пор не заведете Интернет? Мы бы смогли с вами переписываться, обмениваться новостями и чувствовать себя в постоянном контакте с вами, вместо того, чтобы сидеть и ждать вашего ответа по почте две или три недели.

– Дядя Шура, – ответила она, – поймите наше положение тоже. Да, мы действительно купили компьютер. Но вы же наверное слышали, что в них – в этих компьютерах заводятся вирусы, а сейчас, говорят, еще какие-то жуки, а у нас в доме дети. Так что мы себе этого позволить не можем.

– А, ну тогда другое дело, – вежливо посочувствовал я, так как понял, что ее глобальная эрудиция опровергнет любые мои доводы, – при детях, конечно, пользоваться компьютером опасно. Тогда позови к телефону папу. (Тут же вспомнилась запись из Ильфовского дневника: Он был настолько некультурен, что представлял себе микроба в виде собаки. Точность этой фразы не гарантирую, но смысл приблизительно такой, и он абсолютно соответствует Милочкиному представлению о компьютерах.)

С появлением компьютера и Интернета появились другие хлопоты. Если на первых порах все было в порядке, то с расширением результатов научно-технического прогресса появились проблемы с провайдерами, жестоко борющимися за рынок, и одна из основных – это проблема, связанная с перемещением representatives в неведомые дали. Наш шарик оказался не таким уж большим. Поиски дешевой рабочей силы привели предпринимателей в далекие страны, а современные средства связи позволили подключить непритязательных аборигенов к компьютерному процессу, в том числе и к Интернету.

Когда пропадает почта или приходит не туда, или заедает Интернет, мы звоним провайдеру и начинаем выяснять с ним отношения. Беседе предшествует бравурная жизнерадостная музыка, подключенная собеседником. После этого representative обволакивает вас вежливостью. Он этому хорошо обучен и в первую очередь благодарит вас от всей души за звонок. Вы вежливо осведомляетесь, где он находится, потому что понять его трудно. Это или Джакарта, или Калькутта, или еще более дальние города и страны.

При этом ему – представителю провайдера, кажется, что он говорит по-английски, а не на хинди, урду, малайском или каком-нибудь другом наречии. Его собеседник не разделяет эту точку зрения и его энтузиазм.

Понять такого representatives могла только моя супруга Леночка. Многолетняя работа на радио отточила ее слух, а филологическое образование дало возможность о многом судить по интонациям собеседника. Однажды, когда прервалась связь с интернетом она позвонила провайдеру. После многочисленных рекомендаций собеседника (кликай то, кликай это, попробуй так, попробуй сяк), разобрать которые было довольно трудно, он перешел на русский язык, да еще с некоторым еврейским акцентом. Он четко выразил странную в данной ситуации мысль: «Виля – мать Бети». Леночка проверила, не подсоединился ли кто-то к нашему телефону. Нет, это был таки он. По нашей просьбе он многократно и громогласно повторил все ту же фразу «Виля – мать Бети», не имеющую никакого отношения к их беседе. После десятого повторения (representatives народ настойчивый) и просьбы дать spell, то есть побуквенное написание его мысли, до Леночки доехал ее глубокий смысл. Фраза эта означала «Will much better» (вил мач бетер), что означает – будет намного лучше. Обещания своего этот оптимист так и не выполнил.

Когда такие консультанты чувствуют, что не могут помочь (а они знают, что разговор мониторится), они начинают говорить все тише и тише в надежде, что собеседник не выдержит, повесит трубку, перезвонит и попадет к другому консультанту. Несложная восточная хитрость – мол, телефон виноват, а я готов помогать вам всеми силами.

И, тем не менее, мы были счастливы. Интернет открыл нам целый мир общения и информации, а компьютер создал возможность не только писать и читать, но и рисовать, чертить и вычислять. Но вернемся к нашему повествованию. Пока что в строительном институте, после всех ужасных событий, связанных с «гуманными» действиями нашего дорогого провительства во главе с ныне почившим вождем и учителем проходил траур. Мы, погрустив в меру о нем, бросились лихорадочно добивать запущенные проекты. Расчеты, как я уже говорил, мы выполняли вручную. Расчеты по военной кафедре – по фортификации и минному делу, можно было производить на логарифмической линейке. Здесь этой точности вполне хватало. Все основные расчеты были сведены в готовые формулы. Подставил исходные данные, вычислил результат, и ответ готов. И это было логично. Какой же офицер инженерных войск станет на фронте заниматься под пулями и снарядами сложными вычислениями? Вообще военная кафедра была своей особой частью нашей студенческой жизни.

ВЗВЕЙТЕСЬ СОКОЛЫ ОРЛАМИ, ПОЛНО ГОРЕ ГОРЕВАТЬ…

В нашем архитектурном корпусе строительного института на Брест-Литовском шоссе были две лестницы: правая и левая. У каждой из них были свои преимущества и недостатки. Менее привлекательной была левая. Возле нее на первом этаже размещался осколок кафедры физики для скромных нужд архитекторов. На втором этаже – деканат, который мы предпочитали обходить стороной (кто не без греха), и на третьем этаже большая амфитеатральная аудитория, в которой шли лекции по дифференциальному и интегральному исчислению (само это название вызывало у архитекторов жгучую неприязнь). Зато на первом этаже была бухгалтерия, и рядом с лестницей размещалась касса, где мы получали, в случае благополучного окончания весенней сессии без хвостов, свое пособие для неимущих студентов – стипендию. Касса была общей для студентов и преподавателей, и в назначенную дату – пятого числа каждого месяца, возле нее всегда толклась кучка студентов. Преподавателей мы, естественно, пропускали без очереди.

Однажды я стоял перед нашим любимым окошечком, когда появился заведующий кафедрой металлических конструкций. Это был очень пожилой высокий мужчина, но он всегда был строен, подтянут и ходил четким молодым шагом. Я пропустил его вперед. Он взял у кассира ведомость зарплаты, долго ее просматривал и вдруг произнес.

– Что-то я запамятовал. Как же моя фамилия?

– Жудин, – услужливо подсказал я.

– Благодарю вас, молодой человек, – вежливо ответил пожилой профессор.

Не знаю, была ли это правда или шутка, но, как мы убедились впоследствии, это не мешало ему мгновенно ловить ошибки в наших проектах.

Правая лестница была для меня значительно приятнее. Наверху был актовый зал, наполовину забаррикадированный дипломантскими, которые вызывали у нас неподдельный интерес и куда нам рано или поздно придется переселиться, наша родная кафедра архитектурного проектирования и кафедра рисунка с пресловутым Антиноем. На втором этаже размещались кафедра архитектурных конструкций, кафедра начертательной геометрии, или начерталки, как мы ее ласково называли (тоже, скажем прямо, не подарок) и святая святых – дирекция нашего института. И, наконец, первый этаж принадлежал богу Марсу – это была военная кафедра. Здесь нас студентов, вернее, мужской личный состав, делали саперами – младшими лейтенантами.

В этот день я спускался как раз по этой лестнице. Я шел легко и уверенно, так как только что сдал сопромат на пятерку, тот самый страшный экзамен, о котором говорили, что если ты сдал сопромат, можешь жениться. Дверь военной кафедры была приоткрыта, я заглянул туда на радостях и тут же наскочил на майора – лаборанта кафедры. Весь остальной состав кафедры были полковники, а заведующий кафедрой генерал-майор.

– Иди, иди, нечего тебе тут делать.

– Да я только узнать, когда мы отбываем и куда нас повезут.

– Пойди лучше повтори уставы и проверь экипировку перед военной службой. Готовься к мобилизации через десять дней. Вон на дверях висит объявление. А куда вас повезут служить – это не твоего ума дело – это военная тайна.

Нам предстояла после экзаменов служба – военная практика в лагерях – три недели после второго курса и три недели после четвертого в звании рядовых. Насчет военной тайны он мне, конечно, прибрехнул. Я уже знал, что мы едем в Кальное – это недалеко от Киева по Днепру. Там на сборы формировались роты от всех институтов, где были военные кафедры, присваивающие звание. К лагерям готовились заранее. На проходивших сейчас экзаменах наш вид вызывал удивление у наших преподавателей. Вот еще только полчаса назад я услышал от преподавателя, щедро наградившего меня пятеркой:

– Извините, молодой человек, за нескромный вопрос. Это что, такая форма особого протеста, или просто неуважение к моему предмету? Я имею в виду, что уже двенадцатый студент заходит ко мне на экзамен небритым.

– Нет, здесь нет никакого протеста. Просто нам объявили, что в лагерях нам разрешается носить усы, и все начали их отпускать еще до экзаменов.

Моего приятеля Толика, носившего бороду, предупредили, что это запрещено уставом и что он должен ее сбрить до отьезда, иначе сразу попадет на гауптвахту. Второй формой массового психоза были тельняшки, которые разрешили носить вместо маек. За ними все наши сокурсники гонялись, хотя уже стояла жара, и тельняшки были намного менее комфортны, чем майки. Только что мне сообщили адрес магазина на Артема, где еще сохранились тельняшки, и я тотчас же туда отправился. Возле магазина была большая арка проезда во двор, под которой я обнаружил удивительную сцену. В арке стояли двое наших сокурсников – Вася и Сергей. Сергей был одним из самых низеньких наших ребят, а Вася наоборот, – одним из самых высоких. Так вот Сергей натягивал тельняшку, очевидно только что купленную, прямо на рубашку. При этом тельняшка опутала всю его фигуру, опустилась ниже колен и превратилвсь в платьице.

– Что же делать, – со слезой в голосе вопрошал Сергей. Они же там все одного размера.

– Подумаешь проблема, – отвечал долговязый Вася. Возьмешь ножницы, отчекрыжишь полметра. Еще на стильные трусы хватит.

– А что же делать с рукавами? – рукава были тоже до колен.

– Тоже отрежешь – сделаешь гетры.

– А зачем мне гетры?

– Когда будешь играть в футбол, прикроешь ими щитки.

Молодец Вася! На все у него есть ответ. А у меня в голове тут же родилась подтекстовка для карикатуры к будущей светогазете.

«И стоит Сергей в тельняшке,

Как в смирительной рубашке».

Светогазета на тему лагерей потом вышла самой большой и самой интересной из всех наших светогазет. Особенно тепло она была встречена нашим дамским коллективом, который в силу определенных обстоятельств не мог принять участия в наших военных учениях. Вообще, воспоминания о лагерях еще долго жили в нашей памяти.

Курсы военных дисциплин нам читали полковники: Чукарев, Гулько, Севериновский. Все они, как и заведующий кафедрой генерал-майор Савич, были одинаково маленького роста, но с бравой выправкой. Выделялся среди них крупной фигурой только полковник Малышев. Читали нам они фортификацию, минное дело, тактику и уставы. Мы проектировали мосты, переправы, блиндажи, доты и другие фортификационные сооружения. Оценки ставили довольно либерально. Минное дело мы, слава Б-гу, изучали только теоретически. Полковник Гулько очень плохо слышал – это, очевидно, были последствия его увлечения собственным предметом – «минирование и разминирование».

– Сапер ошибается один только раз, – любил повторять он, – это вы должны твордо усвоить.

Он вообще почему-то любил заменять е на о.

– Совремонная война должна вестись с применением совремонных технических достижений.

– Все три взвода стрелковой роты одновремонно продвигаются вперед и занимают новый рубеж…

В случае успешного выполнения курсовой, он говорил:

– Вам четворка.

Его глухоту безбожно использовали наши отчаянные остряки. Во время лекции кто-нибудь из них поднимал руку.

– У вас вопрос?

– Да! (громко, а дальше уже тише) Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана?

При этом он протягивал руку к схеме, на которой полковник показывал расположение минного поля. Внешне выглядело так, как будто студент действительно заинтересовался этой схемой.

– Подойтите поближе и говорите громче и творже. А вы чего улыбаетесь? Здесь ничего смешного нет. Ситуация очень опасная и сложная. Берите пример с Соболева, – говорил он указывая на остряка. Вот курсант серьезно относится к излагаемому материалу. И перестаньте все писать.

– Так мы же ведем конспект.

– Никаких конспектов. Первое – материал секретный. Второе – вам всем будут выданы необходимые пособия. Вы видели когда-нибудь офицера на фронте под минометным огнем с конспектом в руках?

Наши бравые полковники сопровождали нас в лагеря. В лагерях, где собрались группы от всех институтов, наша рота была привелигированной. Офицеры ждали нас – архитекторов, их простые солдатские души стремились к прекрасному. Они хотели заставить нас рисовать, рисовать и еще раз рисовать весь солдатский десятичасовый рабочий день – рисовать картины и плакаты, писать лозунги, оформлять офицерские планшеты и книжки, рисовать карты, украшать клуб и т. д. Конечно, было намного приятнее сидеть в тенечке у офицерской палатки с кисточкой в руках, чем ползать по пластунски по земле на солнцепеке. В первый же день, когда нас построили, наш бравый ротный – капитан Саенко скомандовал:

– Архитекторы! Три шага вперед. Так. Пятнадцать человек. Диктуйте ваши фамилии… Станьте в строй. Рота! Равняйсь! Смирно!

– Товарищ капитан, – прокричал кто-то. – А какие претензии к архитекторам? За что нас?

– Разговорчики в строю! Как обращаетесь?

Первый день был бурным. Получение обмундирования, обучение заворачиванию портянок, разбивка на отделения и устройство в палатках. Численности отделений не соответствовали количеству наших ребят на курсах. Слава Б-гу наша пятерка приятелей – Женя, Виктор, Толик, Володя и я оказались в одном отделении и в одной палатке.

Только на следующий день мы узнали, что наша профессия является преимуществом, а не недостатком. Однако на самоокапывание начальник сборов Агабабян заставил пригнать всех. Жара была приличная – 30 градусов в тени. Копали без особого энтузиазма, благо грунт был песчаный. Мучались без воды и мечтали о ней. В первый день с трудом добрались до лагеря и набросились на воду. О еде и думать не могли. На второй день немного пообвыкли и после трудов праведных набросились на борщ. Этот борщ и послужил причиной инцидента с курсантом физкультурного института, подробно описанного в «Лысом-1». Окончательная разборка и наказания за такие глобальные инциденты проводились на утреннем разводе. Все курсанты поротно (т. е по институтам) выстраивались на специально расчищенном плацу в каре, и полковник Агабабян зычным голосом (а глотка у него была луженая) произносил краткую речь, посвященную какому-нибудь событию предыдущего дня, если таковое произошло. Здесь же он и произнес свою знаменитую сентенцию:

– Необразованные темные китайцы едят четыреста блюд из червяков, а в нашем полку нашелся солдат, который не смог сьесть одного червяка и начал бунтовать. Позор!

После зачитывания приказа о наказании раздавалась команда:

– Полк! Слушай мою команду! Равняйсь! Смирно! Слева поротно в дистанции одного линейного первая рота прямо, остальные направо и т. д.

Наши полковники относились к нашим солдатским тяготам по-разному. Наиболее либеральным оказался тот, кого мы больше всего опасались – полковник Малышев. Он устраивал нам довольно частые перерывы в работе, периодически разрешал нам посидеть в тени, порассказывать анекдоты, которые сам слушал с восторгом и хохотал от души, расстегивать воротнички в строю в жаркие часы и делать всякие прочие недозволенные шалости. Перед приближением обеда он строил нас тоже без особых строгостей и начинал командовать вполголоса:

– Равняйсь! Смирно! Прекратить болтовню и смешки в строю. А над чем вы там опять смеетесь? Что, удачный анекдот?

– Да нет, тут у Дмитрука…

– Что у Дмитрука?

– Эрекция.

– Что это еще за дирекция? Рядовой Матвиенко доложите.

– Да у него поднялся…, как бы это сказать, активный боевой дух.

– Смутно докладываешь. Рядовой Семененко – доложите.

Рядовой Семененко был чужд излишних интеллигентских расшаркиваний и поэтому тут же объяснял значение этого медицинского термина более доходчивым языком из военно-полевого лексикона.

– Теперь понятно. Дневальный, журнал (дневального от основных занятий не освобождали), – ему подали журнал. – Значит так – Дмитруку по фортификации двойка.

– За что это мне двойка? Что я такого сделал?

– А ты что – не понял? объясняю для всех. На занятии по фортификации, таком, как у нас проходило сегодня, нужно думать о том, как обустроить долговременную огневую точку, а не о бабах. А если тебе уже невтерпеж и появились чуждые мысли про твою дирекцию, мысленно повторяй про себя: «Затвор карабина состоит из следующих частей: стебель, гребень, рукоятка…». Многим помогало, как рукой снимает.

Такие жизнерадостные диалоги, дозволенные полковником, снимали усталость, разряжали обстановку, воспринимались весело и сопровождались дружным ржанием.

А вообще дисциплина в лагерях была строжайшая. Даже в туалет, расположенный за пределом лагеря, по утрам ходили строем. Не всем удавалось вписаться в такую жесткую систему. Поздно вечером начальник сборов Агабабян выводил своих штабных подчиненных на охоту. Одного нашего сокурсника они-таки попутали, когда он недалеко от палатки занимался таким невинным делом. Наутро ему было приказано отнести бегом свое ночное произведение на саперной лопатке за километр от лагеря под присмотром старшины. После этого инцидента мы вели себя крайне осторожно, а наша основная походная солдатская песня суворовских времен была откорректирована. Вместо обычного:

Взвейтесь соколы орла-а-ами,

Полно горе горева-а-ать,

То ли дело под шатра-а-ами

В поле лагерем стоять,

Последние две строчки пели так:

Кто наделал под шатра-а-ами

Будет утром кросс сдавать.

Так рифма получалась даже лучше. Полковник Малышев не возражал. Он сказал, что в таком виде песня даже приобрела воспитательный смысл, что нам-разгильдяям здесь в лагерях необходимо.

Вообще, в строевых песнях, которых наш запевала Анатолий тут же изучил великое множество, не очень обращали внимание на содержание и стилистику. Старшина во время перехода кричал:

– Чего приуныли? Кто запевала? Рядовой Дейнека? А ну, запевай что-нибудь веселое. Например «Я моряк». И тут же Толик начинал во всю силу своих легких выводить грустные и, по-моему, бездарные слова этой походной песни, полностью лишенные всякой жизнерадостности:

Ты моря-ак уходишь в сине море,

Оставля-аешь меня в горе,

А-а я буду плакать и рыдать

Тебя мой ми-ылый вспоминать

(Все) По морям, по волнам,

Нынче здесь, завтра там и т. д.

Инцидент с ночной неудачной вылазкой нашего коллеги по пустячному делу не был забыт, но включая его в будущую светогазету, имя героя я, конечно, скрыл из этических соображений. Начальник сборов не преминул высказаться о происшедшем инциденте на следующий день на утреннем построении. Он, как всегда, использовал эпическую форму изложения.

– Некоторые наши курсанты еще не привыкли к нашим четким правилам дисциплины и личной гигиены, за что были наказаны. Еще раз напоминаю, что курсанты находиться в позе орла могут только в отведенных для этих занятий специальных помещениях независимо от времени суток. Проверять буду лично, даже ночью.

Вообще, ночи у нас проходили весело. Палатка была большой, но в ней размещалось двенадцать солдат, так что лежали мы впритык и поворачиваться на другой бок нам приходилось по команде.

Рисование спасало нас от многих тягот. Мой сокурсник Дима делал офицерскую книжку для командующего, который, якобы, обещал приехать на наши сборы с проверкой. Дима открыл изящный способ сачкования. В течение пяти дней он филиграннейшими надписями и рисунками заполнял страницы, вызывая восторг у наших бравых офицеров, а на шестой день, якобы, случайно переворачивал бутылочку с тушью и заливал всю свою работу. Так как приказ он все равно должен был выполнить, то Дима начинал рисовать все сначала. После второго раза ему сообщили, что в случае аварии в третий раз, он останется на повторные лагерные сборы. Пришлось книжку все-таки закончить. Правда, он это сделал за день до окончания сборов. Я работал с Димой в одной штабной просторной палатке, только я рисовал карты для наших занятий по тактике.

Основным развлечением была периодическая перебранка в соседней роте, расположенной вблизи этой палатки. Ротным там был, как сейчас говорят, лицо кавказской национальности. С утра начинались споры. Мы слышали:

– Сейчас разойдемся и через полчаса приходи на построение.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться.

– Обращайся!

– Разрешите пойти в медпункт.

– Если сильно больной, можно. А что там еще стряслось?

– Живот болит.

– Болит живот? Три наряда вне очередь.

– За что? Я же болен.

– Молчад! Все курсанты кушал вечером одно и то же и утром кушал одно и то же. Ни у кого не болит, у тебя болит. Кушал то, что не положено. Три наряда.

– Да нет! Я вам сейчас все объясню.

– Молчад! (пауза)

– Почему молчижь?

– Просто у меня…

– Молчад! (пауза)

– Почему молчижь?

– У меня уже давно больной…

– Молчад! (пауза)

– Почему молчижь!

– Язва!

– Кто язва? Ты почему ругаешься?

– Да нет, болезнь у меня такая – язва.

– Почему сразу не сказал? Нет справка, нет болезнь. Мобилизовали в лагерь, значит нет такой болезнь. Ладно – иди лечись. Чтобы за полчаса вылечился.

Был на нашем курсе один армянин – Авет Багдасарян, очень общительный и дружелюбный парень. В один прекрасный день, когда нам полагалось время отдыха после обеда, Авет подошел ко мне и говорит:

– Слушай, Саша, пошли со мной немножко выпьем, немножко покушаем. Там мои приятели приехали ко мне проведать.

– Как это им удалось, – я был крайне удивлен, – ведь территория лагеря охраняется от посторонних. Каждый день выставляют наряды.

– Та, подумаешь охраняется, всегда можно договориться.

Мы пошли в лес, прошли метров двести, на поляне его ждали два приятеля – армянина. Познакомились. Они тут же организовали нехитрую скатерть-самобранку с выпивкой и закуской. Машины поблизости не было, так что как они добрались, я так и не понял. На мои вопросы они отвечали уклончиво:

– Найти лагерь было просто, а вот найти Аветиса при таком большом количестве солдат, это-таки было тяжело.

Мы выпили, закусили, поболтали о том, о сем, порассказывали о нашем солдатском житье-бытье, распрощались и пошли назад к палатке. И тут обнаружилось, что Авет без пояса. Он уверял, что где-то повесил пояс на сук, так как он ему надоел, но на какое дерево, вспомнить не мог. Наши поиски не принесли никаких результатов. Он подпоясался какой-то веревкой, отрезанной от фала в палатке, и этого никто не обнаружил на вечерней поверке, поскольку стемнело. Зато на следующее утро отсутствие пояса сразу увидели и Авета отправили на гауптвахту. Однако когда мы вернулись к обеду в лагерь, то у палатки нас встретил сияющий Авет с новым поясом.

– Авет привет!

– Привет! Авет.

– Как тебе удалось уйти с гауптвахты?

– Да мне ребята привезли справку от врача, что мне нельзя брить голову, а на гауптвахту с прической не принимают.

– А откуда пояс?

– Там же на гауптвахте купил у старшины.

Не знаю, насколько его рассказ был правдоподобным, но Авет был парнем находчивым и всегда легко ориентировался в сложных ситуациях.

Единственные трудные учения, от которых нас не спасало рисование, это были ночные марш-броски с переправами. Будили нас среди ночи по тревоге, полусонных заталкивали в БАВы (большие водоплавающие автомобили) и везли всю ночь невесть куда. Под утро предстояла переправа с форсированием водной преграды сходу, захватом противоположного берега и устройства на нем плацдарма с огневыми точками. Следует отметить, что поездка проходила без особого комфорта. Те, кто рассчитывал доспать по дороге, не смогли оправдать своих надежд. БАВ тащился по ухабам всю ночь, нас в кузове было достаточно много, так что сидели мы, как сельди в бочке, или точнее, как сигареты в пачке. Кузов был зачехлен брезентом снаружи, так что для удовлетворения некоторых интимных нужд пришлось просто проковырять в этом брезенте дырочки. Призыв старшины чувствовать себя бодрее и петь не вызывал особого восторга. Пели вразнобой и скоро этот нестройный хор совсем зачах.

Однако этот переезд наложил свой отпечаток на репертуар нашего запевалы. В его репертуаре была патриотическая песня «Бородино» по Лермонтову – наша гордость: «Скажи-ка дядя ведь не даром Москва спале-е-е (Москва спале-) нная пожаром…». Один куплет этой песни мы чуть-чуть переделали после этого марш-броска, да простит нас Михаил Юрьевич за такую вольность.

И только небо за-асветилось

Все с шумом вдруг

(все с шумом вдруг) зашевелилось

На БА– (на БАВе) на втором.

Наш старшина рожден был хватом,

И то не смог

(и то не смог) бороться с матом,

Произносимым тем солдатом,

Что спал в углу сыром.

(в скобках вторые голоса)

При исполнении этого куплета в дальнейших наших походах старшина настораживался, но уловить суть изменений не мог и поэтому смирился. Даже БАВ его не смущал. Он только бормотал: «Откуда в старинной песне взялся старшина».

«Небо засветилось» с помощью ракет, так как прибыли мы к водной преграде еще до рассвета, и это привело к совершенно непредсказуемым результатам. Был в нашей роте курсант Абраша Марксман – добродушнейший человек с многообещающей фамилией

(Марксман – по английски меткий стрелок, что-то вроде снайпера). Он был очень эрудированным человеком, ставшим впоследствии отличным архитектуроведом. Но личностью он был сугубо партикулярной, слабо воспринимающей романтику лагерной военной жизни «под шатрами». Таких бывалые вояки определяют сразу. Опыт с подобными солдатами у нас был, и опыт довольно печальный.

Как правило, мы тренировались на бросок гранаты с деревянными болванками, имитирующими гранату. Но одно задание, более приближенное к боевой обстановке, заключалось в том, что все отделение сидело в окопе, а один из нас должен был бросить на приближающегося противника боевую гранату по всем правилам, выдернув чеку, чтобы она разорвалась где-то на расстоянии. Бросить гранату предложили одному из наших сугубо гражданских ребят – Боре. Дело-то, вообщем, безопасное: все сидят в окопе пригнувшись, а граната разрывается так, что мы даже ее не видим. Однако лихой пехотинец Боря выдернул чеку и то ли от волнения, то ли от неумения бросил ее так, что она ударилась тут же о бруствер и покатилась назад в окоп, прямо к нам. Бывалый старшина успел выбросить ее назад, она взорвалась в воздухе, а мы потом два дня заикались.

Учитывая этот печальный опыт, полковник Чукарев решил не рисковать и попросил Абрашу быть во время переправы при нем, никуда не отходя – кто его знает, а вдруг рядовой Марксман потеряется или утонет. Он переправился вместе с бравым Абрашей на другой берег заранее, и чтобы как-то приобщить Абрашу к нашим военным действиям, дал ему ракетницу и приказал:

– По моей команде «Огонь!» выстрелишь из ракетницы, дав сигнал к переправе.

Абраша стоял недалеко от Чукарева в позе Наполеона, вооруженный ракетницей, обуреваемый чувством гордости за такое ответственное поручение. Шутка ли, он командует переправой. И когда, наконец, прозвучала команда «Огонь!», Абраша, преисполненный боевого рвения, повернулся на голос командира и выстрелил. Ракета воткнулась полковнику Чукареву в щеку, зашипела и задымилась. Опять спас положение все тот же многоопытный старшина. Он выдернул ракету и она взорвалась в воздухе, обозначив таким трагическим путем начало нашей переправы. Полковника срочно отправили в санчасть, и он в результате получил памятный шрам на лице на всю жизнь. Природа Абрашиной фамилии прояснилась.

Наш заведующий военной кафедрой генерал-майор Савич не принимал участия в лагерных сборах. Очевидно не позволяла субординация. Ведь сам начальник сборов, на которые сьезжались все институты – полковник Агабабян, наводивший страх на всех студентов и заставивший одного из них проделать кросс с малоприятной ношей на саперной лопатке, был ниже его по званию. Зато лекции нашего генерала мы вспоминали с удовольствием.

Он появлялся в аудитории точно по окончании звонка, подходил к столу и хорошо поставленным командирским голосом произносил:

– Тэ-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-эрищи студенты! (фермато длилось около минуты, мы вскакивали). – Прошу садиться!

Читал он нам фортификацию. На одной из лекций он объявил:

– Сегодня будут практические занятия. Каждый из вас получит задание, посчитает и запроектирует либо мост, либо укрытие.

Тут же раздался ноющий голос из задних рядов:

– Как же можно и рассчитать и запроектировать объект за одну пару, всего за полтора…

– А вы что, молодой человек, в первый раз на моих занятиях? (голос тут же затих). Я уже не раз объяснял вам ситуацию. Представьте себе, что над головой рвутся снаряды и свистят пули. Это вам не кафедра железобетонных конструкций. Здесь нет возможности заниматься творчеством. Все сведено в таблицы и схемы, приведенные в инструкции. Подставляйте значения в формулы и считайте. Считать только на логарифмических линейках. Никаких бумажек. – Прошло 15 минут и раздался возглас:

– Товарищ генерал, а вот у меня тут есть синус. Где я его возьму?

– Какой угол падения снаряда?

– Тридцать пять градусов.

– Синус равен ноль целых пятьсот семьдесят четыре тысячных, – генерал отвечал не задумываясь. – Три знака после запятой по точности достаточно.

– А у меня тангенс угла сорок градусов.

– Ноль целых восемьсот тридцать девять тысячных.

Игра увлекла. Вопросы сыпались со всех сторон. Ответы поступали мгновенно. В перерыве мы помчались в библиотеку за известными таблицами Брадиса, чтобы проверить данные генерала. Все сошлось точно. Мы были поражены. Уважение к нашему бравому генералу повысилось на много порядков.

Когда же нужно было сдавать проекты по фортификации, возникла не совсем приятная ситуация. Их сроки совпали со сроками сдачи архитектурных проектов. Поэтому половина группы (мужская) не успела закончить проекты по фортификации в срок. Генерал назначил опоздавшим новые сроки. Мы явились к нему на кафедру в назначенное время. В аудиторию нас впускали по одному. Первым стоял Дима, я был вторым. Дима выскочил через три минуты совершенно обескураженный. Я в это время пытался выравнять лист, на котором был вычерчен проект, так как он был скручен в рулон. Дима успел мне сказать «Не надо!», и я вошел в аудиторию. Я подошел к генералу и начал опять разворачивать рулон, он тоже сказал мне «Не надо!», взял у меня трубу, прищурившись посмотрел в нее на свет и провозгласил:

– Вам четверка! Давайте зачетную книжку.

– Но почему четверка? – не выдержал я.

– Поймите, молодой человек. Даже если мы посмотрим ваш проект и определим, что он выполнен идеально, я вам все равно выше четверки не поставлю, так как вы сдали его не в срок. А то, что вы работали, и на листе что-то есть, я увидел. Так что не будем терять время – зовите следующего.

Этот случай напомнил мне историю, рассказанную внучкой блестящего математика академика Дмитрия Александровича Граве, моей хорошей знакомой, певицей Тамарой Калустян. Граве был не только автором многочисленных книг и учебников по теории чисел и групп, крупнейшим алгебраистом, автором «Энициклопедии математики», он был основателем крупнейшей математической школы, из которой вышли многие блестящие математики. После революции он преподавал в Киевском университете. Общаться со студентами он привык у себя на кафедре или в аудиториях. Но вот однажды к нему домой на улицу Рейтерскую, где он занимал квартиру на третьем этаже, явился великовозрастный бородатый студент. Войдя в кабинет, он сообщил, что пришел сдавать зачет по математике.

– Почему же вы не подошли ко мне на кафедре и не договорились о времени зачета? Я, как правило, дома ни зачетов, ни экзаменов не принимаю.

Не раздеваясь (а дело было зимой) бородатый студент вынул зачетку, положил ее на стол, вынул пистолет и сказал:

– Товарищ профессор, к зачету я не готов, но мне нужна положительная оценка.

– Я надеюсь, молодой человек, что оценка «отлично» вас устроит? – спросил спокойно Дмитрий Александрович, поставил в зачетной книжке жирную пятерку, расписался, взял зачетку двумя пальцами, подошел к окну, открыл форточку и выбросил ее на улицу. – А теперь попрошу вас покинуть мой кабинет.

– Премного благодарен, – воскликнул студент, спрятал пистолет за пояс, выскочил из квартиры и бегом помчался по лестнице вниз.

Возвращаясь к нашей военной кафедре, я должен сказать, что скромное звание младших лейтенантов мы зарабатывали честным пятилетним трудом.

Уже потом, много лет спустя, когда я со своим семейством перебрался в квартиру на улицу Щорса, меня вызвали в мой новый районный военкомат. Поскольку каждые три-четыре года нас вызывали на переподготовку, я был готов к тому, что меня пошлют опять на две недели на Западынку, слушать одни и те же лекции, спускать понтоны, стрелять на стрельбище из пистолета и марать карты на занятиях по тактике. Занятия эти проводились зимой в понтонном полку, в здании клуба, которое не топилось. Температура в аудитории была минусовая, но бравые офицеры полка приходили на занятия и снимали шинели, оставаясь в одних кителях. Правда, к концу занятия лица их приобретали синий оттенок, и указка дрожала в руках. Мы, отправляясь на эти занятия, напяливали на себя все, что только могли. Чтобы попасть на Западынку, спускались на фуникулере на Подол и потом трусились около часа на двух трамваях. От последнего трамвая бежали к проходной понтонного полка бегом, чтобы не опоздать. В первый день нас предупреждали, что за три опоздания пойдет бумага в районный военкомат, и виновный будет направлен на повторную переподготовку.

И, тем не менее, там было весело. Встречались старые знакомые, с которыми не виделись с институтских времен. Капитан, преподававший тактику, всегда разыгрывал одно и то же шоу. В конце лекции он говорил:

– Вот мы с вами часок позанимались, а сейчас я покажу вам кино. Какое кино вы хотели бы посмотреть?

Все знали, что у него только два кинофильма: «Стрелковая рота в обороне» и «Стрелковая рота в наступлении». Но тут поднимался длительный невообразимый шум. Заказы были самые неожиданные: «Девушка моей мечты», «Два бойца», «Джордж из динки джаза», «Багдадский вор», «Тарзан», «Сестра его дворецкого», «Подкидыш», «Огни большого города», «Серенада солнечной долины» и т. д., кто во что горазд.

Капитан стоял молча и улыбался. Потом он поднимал руку и говорил:

– Мы учтем в дальнейшем все ваши пожелания, а сегодня лучше посмотрим не менее увлекательный фильм «Стрелковая рота в обороне».

После кино к трамваю бежали тоже бегом, на сей раз чтобы согреться.

Вот и сейчас я шел в военкомат, обдумывая, стоит ли мне сейчас идти на переподготовку, или попросить перенести на месяц, пока не сдам проект моей многострадальной экспериментальной школы в Демидове. Один раз у меня такой вариант прошел с помощью слезного письма нашего директора. Однако разговор принял совсем другой оборот. Я зашел в двенадцатую комнату, как было указано в повестке. За столом сидел пожилой капитан и жевал бутерброд. Я отрапортавал:

– Товарищ капитан, младший лейтенант Штейнберг по вашему приказанию прибыл.

– Ну садись, если прибыл, – сказал он миролюбиво, отложил газетку с бутербродом, покопался в шкафу, вытащил папку с моим личным делом и открыл ее.

– Так, так. Что же это у вас получается? Очень слабо продвигаетесь по службе, товарищ младший лейтенант. Это никуда не годится.

– Не было прецедента.

– Чего, чего?

– Служить не приходилось.

– Ну, это не страшно. Это мы быстро поправим. С этим вопросом мы можем вам помочь. Как раз в саперах у нас сейчас есть потребность. Хотите сейчас пойти служить, – сказал он улыбаясь, – или повремените?

– Большое спасибо за предложение. Но пока повременим. Мне достаточно сборов раз в три года на Западынке.

– Не хотите, не надо. Я не настаиваю. Но продвигаться по службе вы должны.

Я спорить не стал, хотя слабо себе представлял мою воинскую карьеру и особенно продвижение по этой линии при моей сугубо мирной работе. Однако, независимо от меня, моя карьера развивалась с головокружительной быстротой. Через месяц я получил повестку в военкомат, где в торжественной обстановке объявили, что мне присвоено звание лейтенанта. Еще через два месяца мне пришла новая повестка, и я стал старшим лейтенантом. Через два месяца после этого мне опять пришла повестка, но я уже не пошел в военкомат, так как испугался, что с такими темпами я скоро смогу стать генералом, а это опасно – потом могут расследовать это дело и разжаловать меня в рядовые.

Вообще, чересчур пристальное внимание военкомата было чревато малоприятными последствиями. Особенно мне не понравился намек капитана, что он может мне помочь с прохождением срочной службы. Некоторые мои знакомые влипали в это дело, и выбраться из него было очень трудно. Могли заставить служить все 25 лет, как это случилось с моим приятелем Саней Гальпериным.

Первым из знакомых архитекторов, мобилизованным после института оказался Юрий Иванович Химич – аспирант моего отца, талантливый архитектор-художник. Попал он в воинскую часть, расквартированную в Крыму. Он приложил все усилия, чтобы избавиться от воинской службы, то-есть, несмотря на многочисленные взыскания, мало занимался прямыми обязанностями, а все свое время тратил на написание этюдов. Он не просто рисовал ежедневно, а делал по два-три этюда каждый день. Когда его уволили в запас, он позвонил своему учителю – моему дяде Михаилу Ароновичу и попросил о встрече, чтобы показать свои этюды. Дальше разговор со слов Михаила Ароновича проходил так:

– Приезжайте, Юра, и привозите этюды. Можно прямо сейчас. Я с удовольствием их посмотрю.

– Это не получится. Я хочу пригласить вас к себе.

– Вы, Юра, намного моложе меня, и вам значительно легче выбраться ко мне. Тем более вы у меня давно не были и сможете увидеть мои новые картины.

– К сожалению, мне будет тяжело это сделать. Дело в том, что этюды, написанные мною за время службы, весят более сорока килограмм. Мне даже пришлось брать на вокзале грузчика специально, чтобы дотащить мои этюды до такси.

Для Химича это начало стало большой ступенькой в мир искусства. Он стал одним из сильнейших мастеров акварельной и темперной живописи, одним из немногих архитекторов, принятых в Союз художников, и заслуженным деятелем искусств Украины.

Вторым моим знакомым, попавшим на срочную службу был архитектор Меляницкий. Он служил в Киеве в том самом полку на Западынке, где мы проходили сборы. Он тоже бросил все свои силы на этюды. В редкие свободные от службы часы он ходил по приемным своих начальников, расставлял в них свои этюды и доказывал, что его место не в армии, а среди архитекторов и художников. Как он говорил мне впоследствии, ему удалось взять их измором. Его часто наказывали за нарушение субординации, его не любили профессиональные военные, но в конце концов все-таки отпустили.

Саня Гальперин вырваться не мог, так как попал на службу в Байконур. Но к этому мы еще вернемся. А пока я находился в скромном звании рядового, прошедшего лагерные сборы с большой перспективой получить через два года звание младшего лейтенанта.

БЫЛО ДЕЛО ПОД ПОЛТАВОЙ

Вернувшись после лагерных сборов домой, я никого не застал. На столе лежала записка от отца, в которой он сообщал мне, что его аспирантка из Полтавы Вера Васильевна порекомендовала ему для отдыха живописное село под Полтавой, где она обычно отдыхает с семьей, и что они с мамой и Ириной поехали туда, что адрес и рекомендации, как туда добраться, он пришлет в письме. Действительно, в почтовом ящике было два письма с подробным описанием маршрута и даже рисунком. Из этих писем я понял, что смогу провести с ними где-то дней десять. Но я не спешил. Я с удовольствием завалился с книгой на диван. После деревянного настила в палатке в Кальном, где я спал три недели прижавшись к Виктору, который дышал мне в ухо, и Жене, которому я дышал в ухо, этот родной диван показался мне раем. Я решил побыть дома денька два и после этого отправиться к родителям. Я чувствовал себя свободной птицей, так как моя привередливая подруга Кира уехала на практику.

В Полтаву я ехал на поезде, из Полтавы в село добирался автобусом. В селе я нашел их довольно быстро. Там информация распространяется мгновенно. Все встречные знали, где отдыхает профессор из Киева. Мой вид вызвал у родственников удивление. Я загорел в лагерях, отпустил усы, которые оказались почему-то рыжими. Волосы были густыми и всклокоченными (тогда я еще был волосатым). В общем, как поется в песне: «на побывку едет молодой солдат».

Началась вольная беззаботная жизнь – сон на сеновале, купание в озере, загорание на маленьком пляже и бурный кратковременный роман.

С Галей я познакомился на пляже возле озера. Она пришла с несколькими сельскими девочками. Галя командовала своими приятельницами, так как она была самой старшей и кроме того, считала себя городской. Она, действительно, жила в Полтаве, куда приехала из села. Это чувствовалось по говору. Она говорила по-русски, но при этом очень мягко, по-полтавски, произносила букву «л».

– Я вобще польтавськая, а в сельо приехальа навестить дядьев.

Загорая на песке, я выслушал сентиментальную историю неопытной девушки, попавшей в коварные сети города, полного всяческих соблазнов.

– Я приехальа в город к родственникам после школьы, к двоюродной сестре с мужем. Они там работали на кагатах, ну разбирали да паковали овощи. Они меня и устроили присльугой к одним людям – там были муж, жена и сын-студент. Хорошие люди. Вот говорят, все евреи плохие, даже в газетах весь прошлый год писали, моль предатели да изверги, так ты этому не верь. И среди евреев есть хорошие люди.

Я спорить не стал.

– Да. Добрые были они. С их сыном у меня однажды случилось. Дело молодое. Так они и врача оплатили и в медицинское училище устроили. Так что я теперь учуся, и на будущий год кончать буду. Обещали на работу в Польтаве оставить.

Галя оказалась намного опытнее меня, так что роман развивался стремительно. На третий день моего пребывания в селе произошло колоритное событие, которое надолго остается в памяти.

– Ты чего дельаешь завтра? – спросила Галя, когда я пришел на пляж.

– Да вот писать этюд собрался.

– Приходи завтра часам к пяти до крайней хаты на нашей улице. Видел там ставили стропильа и крыли дах сольомой? Там у дяди Кирильа завтра хату мазать будут, так всех пригльашали. Как ты мазать не умеешь, так приходи попозжее. Я там обязательно буду. Тетя Клава два ведра самогона ставит и закуски бабы готовят.

Мазать хату – это, оказывается, был традиционный ритуал. Плотники готовили каркас стен, обшивали шалевкой и ставили крышу. Накануне умельцы замешивали в корытах глину с соломой. Рано утром в пять часов собиралось все работоспособное население, перемешивали раствор, давали еще какие-то добавки и делали («мазали») стены, то-есть возводили набивные стены дома. Часам к четырем все было готово. К этому времени хозяева выставили из погреба два ведра самогона на импровизированный стол и приготовили нехитрую закуску (домашние соления, овощи, рыбу, домашнюю колбасу…). Пиршество продолжалось полночи. Я вернулся к себе на сеновал к четырем часам. Благо родители спали внизу в комнате, так что оправдываться мне не пришлось.

Через несколько дней я покидал гостеприимное село. Галя взяла мой телефон, а своего адреса и телефона не дала.

– У меня в Польтаве жених, так что ты меня не разыскивай, а твой телефон на всякий сльучай у меня есть.

В чем заключается этот всякий случай я не понял. Я взял с собой в Полтаву три планшета для этюдов, но написал только один, и то не оконченный, на берегу озера.

В Киеве нужно было нагонять пропущенное время и писать этюды. К сожалению, никого из моих ребят в городе не было. Ходить на этюды всегда приятнее в компании. Обычно ходили мы втроем с Юрой Паскевичем и Толиком (Батей). Ходили мы осенью и даже зимой. Толик был афишей нашей компании – пышная борода и яркое пончо. С собой брали чекушку «Московской» за 14 рублей 90 копеек для того, чтобы добавлять в воду, если она замерзнет. Но так как до этого никогда не доходило, то эту чекушку мы после завершения этюда выпивали.

Мы тогда для каждого этюда наклеивали лист бумаги на деревянный подрамник, предварительно намочив бумагу и намазав края мучным или крахмальным клеем. Когда она высыхала, то натягивалась как струна. На ненаклеенной бумаге рисовать было невозможно – она коробилась. Ученик отца – архитектор Лебединский, приехавший из Германии, рассказывал, что там выпускают такую бумагу, которая не коробится, и ее можно не наклеивать на подрамник. Мы в это не очень верили. В Москве в архитектурном институте столяра освоили изготовление респираторов (по-моему это название они взяли для солидности – респираторы предназначались для других целей). Это были такие двойные рамки, между которыми зажималась мокрая бумага, и высыхая, натягивалась. Я попросил одного приятеля, ехавшего в Москву, купить мне такую штуку. Респиратор мне не понравился: во-первых, на него расходовалось много бумаги, во-вторых, они изготовлялись малого формата.

Я показал этот респиратор отцу, он взял его и сказал, что покажет Тышко – может быть тот освоит изготовление этих респираторов размером 40х60. Тышко – макетчик Академии отличался тем, что у него были золотые руки и весьма упрямый характер. Его золотые руки использовали все архитекторы, которым он делал великолепные рейсшины и угольники из груши и других крепких пород дерева. Упрямый характер привел к совершенно непредсказуемым результатам. Однажды Академия устроила воскресную экскурсию в зоопарк. Все сотрудники толпились у клеток обезьян, пернатых и прочей приятной живности и подкармливали их разными сладостями. Он же пошел к гиенам и шакалам. Когда он протянул шакалу кусок бутерброда, тот отхватил ему полпальца. В больнице, когда ему сделали местный наркоз и хирург сказал, что следует забрать косточку из второй фаланги, он категорически отказал. Пришлось натягивать мясо и зашивать.

После этого у него начались боли в этом пальце. А так как он признавал лишь один метод лечения болей с применением горячительных напитков, то он постоянно испытывал недостаток в материальных средствах. Поэтому он и взялся за изготовления лекал из черного пластика, рейсшин и угольников из дерева (прозрачного плексиглаза тогда еще не было). Отец считал, что респираторы он сможет изготовить тоже.

А пока я изобрел простой метод подготовки к этюдам. Я брал рижский резиновый клей и наклеивал по контуру лист бумаги на подрамник, не увлажняя его. Во время работы с акварелью, бумага немного коробилась, но после высыхания натягивалась. Я спешил поделиться новой находкой с приятелями, но в Киеве в это время никого из них не было.

МУКИ ТВОРЧЕСТВА

О наших походах на этюды на Днепр, на Труханов остров, в Лавру, в Софию я с удовольствием и грустью вспоминал в эмиграции. Кое-какие этюды мне удалось привезти с собой. Когда я отсылал в Штаты папки с ватманом, я вкладывал среди листов бумаги пару этюдов. Приемщице было лень просматривать все листы, и этюды уходили с посылками. В Америке я с утра до шести работал, дабы снискать хлеб насущный. В семь приезжал домой, обедал, и усаживался за свой рабочий стол. С восьми вечера до часу ночи – это было мое время. Я писал на бумаге и на холсте с большим удовольствием. В это время я не зависел от капризов хозяев и заказчиков – я делал то, что мне хотелось.

На первых порах я работал исключительно акварелью. Вот тут я пожалел, что в свое время не пристраивался к сильнейшим акварелистам, с большинством из которых я был хорошо знаком: с Зарецким, Скугаревым, Ежовым, Химичем. Виктор Осипович Зарецкий (не путать с известным художником Виктором Ивановичем Зарецким, жившим с ним в одно время) обладал многочисленными талантами. Он великолепно играл на рояле известные мелодии и собственные импровизации. Как-то к нам в гости пришел композитор Илья Катаев. В это время у нас был Виктор. Он сидел за пианино и музицировал. И сколько потом мы не уговаривали Илью, что Виктор не знает ни одной ноты и музицирует по слуху, он так и не поверил. Он сказал нам, что так играть может только профессиональный композитор, и что мы его обманываем. И в акварельной живописи Виктор был так же талантлив. Писал он легко и очень сочно. После выставок он свои картины дарил, а когда появилась возможность продавать – продавал. Жаль, что большую часть своего таланта он растратил на отчеты в научных отделениях разных институтов. Он был частым гостем в нашем доме, но я так и не выбрался с ним на этюды ни разу, а жалко. Мой приятель Женя Соболев пристроился к Вадиму Скугареву, и его этюды сразу стали классом выше.

Юрий Химич, Вадим Скугарев, Валентин Ежов – великолепные акварелисты были старше меня. Они закончили КИСИ еще до моего поступления. Но я, тем не менее, был с ними хорошо знаком и мог поработать вместе с ними. Я тогда не представлял себе, что живопись может стать одним из основных моих занятий. Когда я бывал у своего дяди профессора живописи Михаила Штейнберга, я с большим сочувствием смотрел на него. После увольнения из института и исключения из Союза художников он остался фактически один и целые дни работал над натюрмортами и пейзажами. Я думал, как тяжело живется художникам, которые работают в одиночку, и насколько интереснее быть архитектором, который всегда работает в коллективе. Однако судьба подготовила мне этот путь тоже – путь художника-одиночки. Я очень благодарен судьбе, что она дала мне возможность поработать с такими талантливыми архитекторами-художниками как Паскевич и Оловянников, которые блестяще владели акварелью, гуашью и темперой.

Когда я смотрел выставку Валентина Ивановича Ежова в Союзе архитекторов, я не мог удержаться, чтобы не высказаться перед своими коллегами:

– Акварели Валентина Ивановича выполнены великолепно. Но глядя на них думаешь о том, как постепенно сдают свои позиции наши архитекторы. Когда Ежов поступал в аспирантуру, он сдавал экзамен по рисунку и живописи и в аспирантуре занимался по этим предметам, совершенствуя свое мастерство. Когда я поступал в аспирантуру, я тоже сдавал аналогичный экзамен, но в аспирантуре уже не было таких занятий. В наши дни архитектор, поступающий в аспирантуру сдает только специальность, философию и иностранный язык. Рисунком и живописью уже не интересуются.

В Филадельфии я столкнулся впервые с акриликовыми красками. Я увидел несколько работ, выполненных акриликом, и решил попробовать эти краски. Меня поразила их невероятно разнообразная богатейшая палитра и большая стойкость. Акриликовые краски отлично ложились на загрунтованный холст. Кроме того, акрилик был хорош для выполнения архитектурных городских пейзажей.

Таким образом через полгода я уже владел всеми возможными medium (техниками): уголь, карандаш, сепия, акварель, гуашь, пастель, темпера, масло. Когда наш дом посетила директор музея Kenеset Israel Джудит Маслин, ей очень понравились многие мои работы, но она была удивлена некоторыми моими действиями. Она не могла понять, зачем я наклеиваю бумагу на подрамник и почему я делаю эскизы на склеенных флаерсах. Она сказала:

– В Америке акварельную бумагу никто не наклеивает, так как бумага и холодного и горячего прессования не деформируется в процессе работы, и никто не экономит простую бумагу для эскизирования, так как она имеется в достаточном количестве и стоит дешево.

Я заранее прошу прощения у читателя, так как здесь мне придется повторить рассказ о некоторых событиях и расширить его, так как эти события сыграли очень важную роль в моей жизни. В следующий свой приход миссис Маслин принесла мне большие листы акварельной бумаги 22 на 28 инчей и кое-что для натюрмортов: декоративные тыквы, кукурузу, чеснок. А также серебрянные кубки, подсвечник, стеклянный кувшин и фарфоровую салонку.

– Эта посуда не американского происхождения. Эти старинные кубки и подсвечники приобрел наш музей у эмигрантов из Европы. Они дадут вам возможность написать натюрморт Shabbat dinner. Я отложил четыре листа ватмана для триптиха «Бабий Яр», который давно задумал, и написал не один а четыре натюрморта: «Shabbat dinner. Winter», «Shabbat Dinner. Spring»… в общем для всех времен года. Чтобы отразить время года, я добавлял к натюрморту разные фрукты, а на заднем плане рисовал соответствующий пейзаж.

Натюрморты понравились Джудит, и она предупредила, что через пару месяцев она проведет выставку под названием The Spirit Within: Here and Now (Внутреннее духовное начало: здесь и теперь), где хочет показать работы русских эмигрантов, и что основной упор хочет сделать на моих работах, особенно относящихся к Холокосту, которые я обещал выполнить в ближайшее время. Я, потупившись, сообщил ей, что у меня нет средств на окантовку работ в приличные рамы.

– Пусть это вас не беспокоит, – сказала Джудит, – синагога поможет вам в этом вопросе, а когда вы продадите какие-то свои работы, вы вернете ей свой долг. Мы вам полностью доверяем в этом деле.

Я засел за работу над триптихом «Бабий Яр». Когда я сказал своему коллеге Блайвайсу, что работаю над этим триптихом, что работы здесь очень много, что композиция раскрывается на пяти листах, он удивился:

– Ты что-то путаешь. Ведь триптих потому и называется триптихом, что он состоит из трех картин.

Я ничего не путал – так было задумано. Кроме трех картин «Канун Бабьего Яра», «Трагедия Бабьего Яра», «Кадиш» (они подробно описаны в «Лысом-1») я написал еще две узких работы для вставок между ними. На них были изображены расколотые стелы из грубого гранита, в основании которых горела поминальная свеча. Когда мы привезли этот триптих в синагогу в неокантованном виде и разложили на полу, вокруг собрались посетители – местные пожилые евреи, которые никогда не сталкивались с ужасами фашизма, и начали плакать. Нас это очень тронуло. Синагога взяла на себя окантовку триптиха, а Джудит сказала, что он будет выставлен в центре экспозиции. Она также спросила меня, готов ли я предложить цены за мои работы. Я, конечно, потупился, так как совершенно не представлял себе, как их нужно ценить. Она приободрила меня:

– Не смущайтесь, это одна из составных частей артбизнеса. Я приглашу мисс Лин. Она отличный скульптор, и, кроме того, у нее лайсенс (диплом) профессионального эпрайзера.

Мисс Лин я оценил в первый же день выставки. Она дала цены всем моим работам. При этом почти все натюрморты шли в одной цене, а один из них на сто долларов дороже. И вот в самом начале выставки я увидел на этом натюрморте бирку со словом «Sold» (продан). Я поинтересовался у Джудит, кто первым купил мою работу. Она ответила: «Мисс Лин». Натюрморт был несложным, но насыщенным. На нем был изображен фрагмент стеллажа со старыми книгами и стеклянная ваза с двумя розами. Этим поступком мисс Лин продемонстрировала нам свою объективность.

После закрытия выставки главный раввин Маслин собрал совет синагоги. Они постановили принять нас с супругой в синагогу без денежного взноса, купить у меня триптих «Бабий Яр» и выставить его в вестибюле синагоги. Следующая субботняя служба была посвящена трагедии Бабьего Яра и этому триптиху.

Мы не были знакомы с религиозными обрядами на Украине. Но эта синагога была реформистской, и мы любили приходить сюда, так как атмосфера там была очень теплой, и убранство интерьеров приятное и торжественное. Особенно интересно было в праздничные дни. Там выступал кантор с великолепным голосом в сопровождении хора, ансамбля и органа.

Вслед за этой выставкой, с помощью Джудит, нам удалось устроить еще две выставки: одна в Pеnn State University, вторая – в центральной библиотеке Норд-Иста. В университете картины для выставки отбирал профессор, заведующий кафедрой архитектуры. Я немножко удивился результатами его отбора. Уж слишком разные работы его заинтересовали. На мой вопрос относительно выбора он ответил.

– Понимаете, в чем дело. Вы архитектор, и это чувствуется во многих ваших работах. У нас эту выставку будут смотреть студенты-архитекторы, которые предпочитают делать свои проекты, уткнувшись в дисплей компьютера, и, когда нужно организовать хорошую подачу, они тоже ищут ее в программе АutoCAD. Я хочу, чтобы они увидели, что архитекторы могут и должны владеть и углем, и акварелью, и темперой, и акриликом. Я поэтому выбрал ваши работы так, чтобы они все отличались друг от друга по технике исполнения.

Эти три выставки послужили мне большой моральной поддержкой. Джудит Маслин дала толчок моей живописной деятельности. На этих выставках я почувствовал в посетителях интерес к моему творчеству. Я уже знал, что независимо ни от чего я буду продолжать заниматься живописью.

В это время появились уже первые публикации о моих выставках. Это были газеты «Philadelphia Inquire», «Jewish Exponent» и русскоязычные газеты. Но я все ждал рецензию в каком-нибудь профессиональном издании. Наконец появилась статья в журнале «Art Metters», написанная профессиональным искусствоведом и журналистом Линдой Дормонт. Статья была очень доброжелательной. Этой статье предшествовала наша с ней беседа.

– В ваших картинах, посвященных Филадельфии, вы пользуетесь необычными приемами. У вас на одном холсте и интерьер, и экстерьер памятников архитектуры и фрагменты.

– Да, если это нужно для выразительности, я на одном холсте даю несколько песпективных изображений с несколькими фокусами, я трансформирую изображаемые объекты, я выделяю необходимые фрагменты, вводя новые ракурсы.

– Так значит вы трансформируете натуру?

– Да, это так.

– И в то же время вы даете реалистическое изображение натуры. Значит вы трансреалист.

В своей статье Линда Дормонт впервые назвала стиль, в котором были выполнены мои основные работы, «трансреализмом». Она это объясняла тем, что я в больших работах беру реалистическую основу, но трансформирую ее, вводя новые ракурсы и перспективы, чтобы достигнуть достаточной выразительности. «Такая стилизация не мешает реалистическому восприятию изображаемых предметов, но в то же время все эти трансформации усиливают эффект, производимый картиной».

Я почувствовал, что она меня поняла, и мне это было приятно. Это название стиля моих холстов я принял безоговорочно. Итак – да здравствует трансреализм! И я с удовольствием ввел это слово в свой профессиональный лексикон и поставил его где-то поблизости от моих любимых слов – «золотое сечение», «ряд Фибоначчи», «солнечные транспортиры» и «модулор».

ОТ ЗОЛОТОГО СЕЧЕНИЯ К МОДУЛОРУ

«Золотое сечение». «Золотая пропорция». «Божественная пропорция». «Золотое число». «Ряд Фибоначчи». Завораживающие еще со школьных лет названия. Как много в природе таинственного, сколько удивительного таят в себе числа. Бесконечные загадки. Никто не может определить, сколько существует простых чисел. Мощный компьютер может просчитать их ряд до миллиона, до десяти миллионов, до миллиарда… Но дальше все уходит в бесконечность, как бесконечна наша Вселенная. И узнать природу образования этих чисел нам не дано, как недоступно нам познание размеров Вселенной. Это все за пределами наших ощущений, за пределами нашего восприятия внешнего мира. Но человек всегда стремился познать как можно больше тайн природы.

Одна из таких тайн – золотое сечение. Уж что, казалось бы, может быть проще – как говорят теперь «проблема для чайников». Взяли любую величину – отрезок и поделили на две части так, чтобы меньшая величина относилась к большей, как большая ко всей величине. Просто. И цифры совсем простые: 0,618; 0,382. Но сколько тайн и сколько возможностей хранит в себе это «золото». А какие красивые математические обозначения этого соотношения – прямо орнаменты. Вот одно из них:

Ф =1+ __1____________________

1+ __1____________________

1+ __1____________________

1+__1____________________

1+…

На заре человечества лучшие умы были увлечены тайнами золотого сечения не менее, чем сейчас. Одни ученые мужи считают, что его впервые открыл в шестом веке до нашей эры Пифагор, правда не исключают, что он позаимствовал его у древних египтян. Уже стояли пирамиды, в гигантской массе которых застыло золотое сечение. Пифагор, как известно, был человеком скептическим и на вопрос царя Птоломея I указать простой путь в геометрии, в том числе и в вопросе золотого сечения, ответил, что то, что принято без доказательства, может быть отвергнуто без доказательства, что царских путей в геометрии нет. Так и остался Птоломей I некудышним математиком.

Другие авторы с пеной у рта доказывают, что золотую пропорцию открыл Эвклид за 300 лет до нашей эры, хотя и они все-таки не исключают, что она была им тоже позаимствована у египтян и вавилонян – ведь он был тоже эмигрантом и жил на чужбине в Александрии. Воспользовавшись тем, что Пифагор не оформил заявку на эту научную разработку, не застолбил ее в Бюро изобретений и открытий, Эвклид опубликовал ее в своих «Началах», что и позволило считать его автором этого изобретения. А поскольку геометрию в течении последних 2300 лет изучали не как сегодня – по Киселеву, который тщательно переписал ее с книг того же Эвклида, а по самому Эвклиду, то мы тоже можем считать его одним из первых и основных исследователей этого феномена. Древние греки обожествляли золотое сечение, считая его самой красивой пропорцией. Архитекторы и скульпторы упивались им. Многочисленные храмы строились на основе золотой пропорции, скульпторы создавали свои шедевры, поверяя их по «золоту».

Закончился золотой век античности и вместе с ним кануло в лету на долгие годы и золотое сечение. Хорошо еще, что Кампано в третьем веке сделал перевод «Начал» Эвклида. В мрачные времена средневековья, в монастырях Европы считанные образованные монахи изучили эти книги Эвклида, но из золотого сечения сделали тайну, секрет которой оберегали, и он был известен только избранным.

И вот на смену темному средневековью пришел просвященный век Возрождения, время блестящих гениев науки и искусства, и начался расцвет познания и изучения золотого сечения. Им занимались великие умы: Леонардо да Винчи, Лука Пачоли, Фибоначчи, Дюрер. В работах этих мастеров были проведены блестящие исследования, связанные с золотой пропорцией. Леонардо да Винчи, вооружив пером левую руку начал писать на непонятном языке справа налево книгу о геометрии. (Известно, что официальные документы он писал правой рукой слева направо, а собственные заметки левой рукой справа налево, так что никто в них ничего не мог понять). В этих тайных записях он большое внимание уделил золотому сечению. Но в это время ему принесли книгу Пачоли. Он прочитал эту книгу и понял, что Пачоли – великолепный математик, и он настолько блестяще исследовал этот вопрос, что возвращаться к нему нет смысла. Леонардо да Винчи загрустил, отложил перо, взял в руки кисть и пошел в мастерскую писать портрет Моны Лизы (Джоконду), не забыв при этом расчертить холст на золотые треугольники и определив на нем зрительные центры с помощью золотого сечения. Монах Луи Пачоли на этом не остановился и в 1509 году опубликовал в Венеции книгу «Божественная пропорция», которую с удовольствием иллюстрировал ему Леонардо да Винчи. (В те далекие времена на последней странице книги не писали – художник такой-то и не было копирайта, и поэтому в вопросах авторства рисунков мы просто поверили на слово одному из исследователей). Всему этому предшествовали труды еще одного великолепного математика, тоже монаха – Леонардо из Пизы, именуемого Фибоначчи (все-таки монахи были самыми образованными людьми, даже в периоды темной инквизиции). Ряды, открытые Фибоначчи, были построены тоже на золотом сечении, хотя он решал чисто практические задачи. Первая из них относилась к исчислению приплода кроликов, а вторая к необходимому количеству гирь для обвешивания покупателей – электронные весы еще не придумали. Казалось бы теория золотой пропорции была блестяще изучена. Но ушли в небытие светлые времена Возрождения, канули в лету красивые имена титанов науки и искусства: Микелоццо да Бартоломео, Джакомо Бароцци да Виньола, Леонардо да Винчи, Микельанджело Буонаротти (звучит как музыка), и эта «золотая» область науки заглохла аж до ХIХ века.

В наше просвещенное время за «золото» берутся все кому не лень, и физики, и лирики. Было бы трудно перечислить всех ученых, которые занимаются изучением «золота» в наше время. Их тысячи, причем из разных областей науки и искусства. Перечень их имен составил бы целые тома. Для того, чтобы активно отбиваться от скептиков, уверяющих, что кое-кто все цифры в мироздании подгоняет под «золото», они стали сбиваться в стаи, то-есть в Ассоциации. Созданы большие ассоциации объединяющие «золотых» ученых: очень большая ассоциация «Mathematical Fibonacci Association» работает в США с 1963 года и издает свой журнал, в котором с цифрами в руках члены ассоциации доказывают, что все в мире подчинено золотому сечению. Западное полушарие тоже не отстает. Международная ассоциация «Славянская золотая группа» действует с 1992 года и проводит почти ежегодные международные семинары в различных городах Европы. В этих ассоциациях принимают участие ученые из самых различных областей знаний: физики, химии, кристаллографии, биологии, медицины, изобразительного искусства, архитектуры, музыки. Их исследования показали, что золотая пропорция присутствует во всех окружающих нас предметах и явлениях. Ею пользовались при создании египетских пирамид и греческого Парфенона, в скульптуре Аполлона Бельведерского и Венеры Милосской.

«Золото» является одной из самых важных систем формообразования в природе. Оно участвует в пятиконечной звезде и в кристаллах, в фалангах человеческих пальцев и в ногах коня, в пропорциях человеческой фигуры и в расположении листвы в растениях, в форме яйца, в форме шишек, ананасов и кактусов, в паутине. Сплавы, подобранные по золотому сечению, обладают особыми свойствами. И, конечно же, в вопросах искусства, в теории прекрасного золотое сечение имеет особое значение. Это пропорции зданий и отдельных его частей, это в живописи композиция картин. Еще Леонардо да Винчи знал о существовании так называемых «зрительных центров» картин. Их четыре и они расположены в 3/8 от края картин. Золотое сечение было найдено и в кино и в музыке. Эйзенштейн, компонуя «Броненосец Потемкин», пользовался рядом золотого сечения. Оно найдено в музыке Баха, Моцарта и Бетховена. Оно вездесуще, поскольку это таинственная мера формообразования в окружающем нас мире.

Позвольте, – скажет нам удивленный и любознательный читатель, – уж не собираетесь ли вы вместо хроник лысого архитектора предложить нам лекцию по теории золотого сечения? И какое отношение имеет золотая пропорция к нашему герою?

Дорогой читатель, мы приносим вам свои извинения. Лекций мы, конечно же, читать не будем – не пугайтесь. А золотое сечение имеет самое непосредственное отношение к нашему Лысому. «Во-первых, это красиво», – как сказала одна бабушка, когда ее спросили, для чего евреи делают обрезание. Золотая пропорция считается символом красоты. Во-вторых, наш герой любит эту область знаний и даже написал книгу на эту тему, которую опубликовал в издательстве «Будiвельник», несмотря на конфликты по этому вопросу с главным редактором.

– Ты зачем голых баб рисуешь? Ах, чтобы показать пропорции! Так нарисуй одетого мужика и показывай на нем все, что хочешь, хоть золотое сечение, хоть серебряное.

– А что это у тебя за инвалид нарисован с клешней вместо руки? Ах, это рисунок Корбюзье! А ты возьми да исправь. Это он может там заниматься абстракционизмом, а ты советский архитектор.

– А что это у тебя за циркуль такой покареженный? Ах, это Помпейский циркуль. Что? Ему уже две тысячи лет? Ну за это время можно было бы и подправить. Подровняй рисунок.

И, наконец, в-третьих… Впрочем в-третьих это и есть самое серьезное.

Любой эмигрант, каким бы он ни был способным и уверенным в себе человеком, приезжая в другую страну, начинает понимать насколько круто изменилась его жизнь. Какие бы ни происходили крупные события в жизни человека, эмиграция, и только эмиграция делит жизнь человека четко на две части. Эти части бывают самыми разнообразными по времени. Они бывают равными и неравными. Легче всего дается эмиграция человеку средних лет, который приехал уже с готовым образованием и специальностью. Ему нужно «взять язык» и подтвердить свою специальность. Тяжелее приходится молодому человеку приехавшему в более юном возрасте. Ему нужно «взять язык», получить образование и специальность. Наш герой относится к третьей категории эмигрантов, приехавших в очень солидном возрасте. Но причем тут золотое сечение? Предоставим слово нашему герою.

Когда меня спрашивают, как мне живется в Филадельфии, я отвечаю, что хорошо, грех жаловаться. Но меня самого заинтересовала мысль, в каком соотношении я поделил свою жизнь. Продолжительность нашего бытия одному только Б-гу известна. Я решил условно взять максимально возможную продолжительность жизни архитектора. Примером послужили мне мой любимый зодчий Кендзо Танге и блестящий советский теоретик архитектуры Жолтовский – 92 года (кому не хочется быть долгожителем?) Я посчитал от этой цифры золотую пропорцию. Она показала цифру 57. В 57 лет я как раз начал оформлять выездные документы на ПМЖ (постоянное место жительства), или, как говорят американцы, – live for good в США. Вы скажете – совпадение. Конечно, совпадение. Вы скажете – случайность. Конечно, случайность. Но когда получается такая случайность – это уже интересно.

Недаром я столько лет увлекался золотым сечением. Оно и тут меня достало. В свое время я обратил внимание, что крупным архитекторам не хватает пропорций одного только золота. Жолтовский придумал функцию Жолтовского, Ле Корбюзье придумал красный и синий ряд модулора. Когда я просчитал и ту и другую величину, я пришел к выводу, что они идентичны, несмотря на то, что Корбюзье сидел за железным занавесом и его разработки недоступны были Жолтовскому, а Работы Жолтовского не публиковались на французском, так что позаимствовать друг у друга эти числа они не могли.

Ле Корбюзье считал, что применение одних только красивых пропорций недостаточно. У античных греков боги имели человеческую внешность, правда по вопросам роста богов были разночтения. Большинство верующих греков из уважения к богам считали, что их рост значительно выше человеческого. Поэтому в греческих храмах при входах делалась лестница из обычных ступеней (высотой 15 см) для людей и с огромными ступенями – для богов. В наши же времена все сооружения, несмотря на их назначение (и жилые дома, и общественные здания и храмы), создаются для людей. Поэтому Ле Корбюзье объединил золотые пропорции с человеческими габаритами.

Так появился его знаменитый «Модулор». Его символизировала человеческая фигура, да, да, тот самый «инвалид с клешней», который так не понравился нашему главному редактору. У меня в кабинете среди инструментов висит треугольник, на который нанесены красная и голубая шкала Модулора и инвалид с клешней, а на стене на пурпурном шнуре висит керамическая эмблема Модулора с коренастой символической фигурой, выполненная знаменитой художницей Людмилой Мешковой, о которой мы рассказали в главе о Софийском заповеднике.

Корбюзье провел блестящее исследование и написал капитальный труд – двухтомник «Модулор», за который Французская Академия наук присвоила ему звание доктора философии математики. Тем не менее для точного вычисления чертежа Модулора он пригласил крупного математика Р. Татона, который прислал ему все расчеты, связанные с чертежом архитектора. Корбюзье пишет: «Математик говорит: ваши исходные квадраты не являются квадратами; одна из сторон больше другой на шесть тысячных… В философии эти шесть тысячных имеют исключительно важное значение; повеяло свежим воздухом – это сама жизнь».

Я тут же вспомнил беседу с блестящим архитектором Константином Степановичем Мельниковым и произнесенный им афоризм:

– Напрасно, молодой человек, вы уделяете столько внимания математике. Все науки, связанные с прикладной математикой, крайне неопределенные и поверхностные, а архитектура – наука точная.

Как совпали их неординарные воззрения, несмотря на полное расхождение в творческих принципах. Мельников крайне недружелюбно относился к творчеству Корбюзье.

Когда Ле Корбюзье закончил свой финальный рисунок к Модулору, он написал под ним: «Этим рисунком, подтверждающим первоначальную гипотезу, я завершаю свое исследование Модулора. Могу только добавить: «здесь играют Боги, а я наблюдаю за этой игрой, благоразумно стоя в стороне от этого сада чудес».

Давайте же и мы, дорогой читатель, вместе с великим Маэстро тихонько отойдем в сторону от этого сада чудес, покинем эту удивительную область формообразования в природе и человеческом познании, потому что здесь все далеко не так просто, потому что здесь, действительно, играют Боги, и нам эти игры пока недоступны. Давайте тихонько покинем этот сад чудес, вернемся к нашему лысому архитектору и послушаем его рассказы о временах дальних и не очень, о забавах молодости и тяготах эмиграции, о жизненных колизиях и творческих порывах. Go ahead, Reader! (Вперед, читатель!)…

Все книги серии

TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 1

Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ

Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ

Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ

Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ

Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ

Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА

Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ

TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 2

Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ

Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE

Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL

Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ

Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА

«TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают:

Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов.

После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них.

Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной:

«Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные…

Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям…

К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…»

Дина Рубина

(17декабря 2007 – 5 января 2008)

Книгу «Тake it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали.

Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга.

Виктор Топаллер,

телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года)

Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством.

Давид Черкасский,

народный артист Украины,

режиссер, сценарист, мультипликатор.

Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством.

Сергей Буравченко

Член-корреспондент Академии архитектуры Украины

Об авторах

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.

Content

Александр Штейнберг
Елена Мищенко
В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В КИСИ

КОНЕЦ «ОТЦА ВСЕХ НАРОДОВ»

ИЗДЕРЖКИ ТЕХНИЧЕСКОГО ПРОГРЕССА

ВЗВЕЙТЕСЬ СОКОЛЫ ОРЛАМИ, ПОЛНО ГОРЕ ГОРЕВАТЬ…

БЫЛО ДЕЛО ПОД ПОЛТАВОЙ

МУКИ ТВОРЧЕСТВА

ОТ ЗОЛОТОГО СЕЧЕНИЯ К МОДУЛОРУ

Все книги серии

«TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают:

Об авторах