Александр Штейнберг

Елена Мищенко

ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

ВЫБОР ТЕМЫ

Кандидатский минимум я сдал легко. Наступило время выбора темы диссертации. Я не знал, что выбор темы – это очень серьезное дело. И не так выбор темы, как выбор названия диссертации. Все три мои руководителя относились к этому спокойно. То, что я выбрал инсоляцию в архитектуре, как тему своей работы, их устроило.

Евгений Иванович Катонин – академик, мой основной руководитель, консультировал меня дома. Он внимательно меня выслушивал, говорил, что он в этих вопросах мало разбирается («свэт, цвэт, солнце – это очень специальные тэмы» – чувствовался ленинградец), и начинал мне рассказывать о том, как он проектировал Фрунзенский универмаг в Ленинграде, как делал эскизы декораций к спектаклям в Александринском театре, как руководил кафедрой графики в Академии художеств, как его эвакуировали во время блокады в Ташкент, как он там, прийдя в себя, начал работать над литографиями на восточные темы. Он рассказывал мне про свой казус с памятником Революции на Крещатике, когда его позвали для одобрения, а он предложил убрать солдата и матроса, как фигуры не имеющие отношения к памятнику, и как кричал инструктор ЦК «Уведите академика». Все это было необычайно интересно, хотя никакого отношения к моей диссертации не имело.

Я с удовольствием слушал его рассказы. В его кабинете стояли два старинных печатных станка для гравюр и литографий. Один небольшой, а второй огромный, неподъемный, с большим бронзовым колесом пресса. Он несколько раз пытался показать мне, как крутится это колесо, но оно почему-то не крутилось. Он даже подарил мне свой альбом с литографиями на узбекские темы с очень трогательной надписью. Литографии были блестяще выполнены. В конце концов он преподнес мне старый литографский камень, на котором остались следы печати рекламных объявлений то ли «Нивы», то ли «Журнала для всех». Я его еле дотащил домой и не знал, что с ним делать. Все это мне очень нравилось, но опять-таки никакого отношения к моей диссертации не имело.

Вторым моим руководителем был Александр Иванович Маринченко – кандидат архитектуры, руководитель отдела в Академии архитектуры. Когда я пришел к нему на консультацию и изложил выбранную мною тематику, он сказал:

– Это хорошо, что вы занимаетесь изучением природных факторов в архитектуре. Я сам уделяю много внимания этим факторам. Я, например, развожу пчел. У меня пять уликов. Это очень полезные насекомые.

Я пытался вернуться к своим делам, но он упорно продолжал рассказывать о своем увлечении:

– Вы знаете, если у меня где-то заболит, я тут же прикладываю пчелу, она меня кусает в это место, и боль через полчаса проходит. Очень полезно.

– Александр Иванович, вы же специалист по школам, ведете школьный сектор. Мне сказали в мединституте, что инсоляция в школьных зданиях это один из основных факторов, влияющих на здоровье детей.

– Здоровье детей? Да, вы знаете, многие этого не понимают. Например мои соседи по даче без конца жалуются, что мои пчелы кусают их детей. Я им говорю, что это полезно, а они мне кричат, что поставят вопрос об исключении меня из кооператива.

При этих консультациях, носивших сугубо научный характер, он смотрел только прямо. И если я садился сбоку от его стола, то получалось, что он смотрит мимо меня и обращается совсем не ко мне. Однажды я решился и спросил его, почему он, когда говорит, не смотрит в мою сторону. На это он ответил:

– А чего вертеть головой туда-сюда? В этом нет ничего полезного.

Впоследствии мне объяснили его сослуживцы, что после инфаркта он старается не делать лишних движений и не оборачивается к своему собеседнику.

В общем я понял, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих и бросился к своему консультанту Семену Семеновичу Познанскому в медицинский институт. Он консультировал меня в музее истории медицины, расположенном в корпусе на Пушкинской, куда я пробирался по широкой темной лестнице, заткнув нос, преследуемый страшной вонью вивария из подвала. Как я уже писал в «Лысом-1», при первом посещении меня сопровождали реплики студентов, стоявших на лестнице, привыкших ко всему и жующих бутерброды в этом страшном амбре:

– Где тут у нас музей истории медицины? Тут ходит экспонат разыскивает.

Зато Семен Семенович принял меня весьма радушно. Он был человеком восторженным, и каждая моя проработка вызывала у него бурю эмоций. Когда я сделал расчет инсоляции, необходимой для санации помещений, он с энтузиазмом кричал:

– Теперь мы покажем этим неучам, создающим нормативы, что солнце нам необходимо, во всяком случае не меньше трех часов в день.

Когда я просчитал вредный эффект солнечного облучения, он с не меньшим энтузиазмом провозглашал:

– Теперь мы им покажем, что значит избыточная инсоляция.

Когда я сделал чертежи установки «фиксированное солнце», он тут же позвал электриков и смонтировал эту установку у себя на кафедре. Провожая меня в Москву на первую встречу с коллегами, он наставлял:

– Покажите им все, что вы разработали. Они сразу поймут, насколько это серьезная работа и не смогут не поддержать вас. Я даже думаю, что они с вашей помощью внедрят это в своем институте.

Бедный, бедный простосердечный энтузиаст Семен Семенович. У него были приличные связи в медицинском мире и бесконечная вера в людское взаимопонимание и поддержку. Оказалось, что все это совсем не так. Хорошо, что перед отъездом мне удалось побеседовать с Дмитрием Ниловичем Яблонским.

– Ничего из разработанных вами инструментов и расчетов вы им не показывайте. Скажите, что вы начинающий аспирант и расскажите о своей работе в общих чертах. Посмотрите на их реакцию.

Дмитрий Нилович как в воду глядел. Когда меня приняли в профильном институте, я рассказал в общих чертах о своей работе. Первая реакция руководителя отдела была следующей:

– А почему вы вдруг в Киеве начали заниматься этими вопросами? Да у вас и соответствующего оборудования нет. Это наша тематика. Если ваши руководители заинтересованы в этой теме, они должны приехать к нам, чтобы проконсультироваться с нами по этим вопросам.

Дальнейшие высказывания тоже не отличались доброжелательностью.

Только потом я понял, что чем уже и спокойнее тема, тем легче она проходит в Москве. Хорошо идут темы такого типа: «Организация гардеробов в общественных зданиях Украинской ССР», «Бани в сельской местности Украины» и т. д. Но иногда чрезвычайная узость темы приводит к непредвиденным последствиям.

Однажды позвонили мне из Академии и сказали, что завтра состоится предварительная защита диссертации Кучеренко. Я знал этого молодого человека. Он был очень трудолюбивым аспирантом и обладал чудесной графикой. Мне интересно было посмотреть его иллюстративный материал. Тема у него была узкая: «Планировка и оборудование сантехнических помещений в общественных зданиях». Предварительная защита проводилась в здании Академии на Большой Житомирской в малом зале. Когда я прибыл туда, планшеты уже были развешены на стене. Выполнены они были отлично с цветными вставками и великолепными шрифтами. Все это делалось от руки – персональных компьютеров еще не было.

Ведущий защиту Михаил Игнатьевич попросил соискателя уложиться в пятнадцать минут, а оппонентов в пять минут. Доклад прошел спокойно, оппоненты были доброжелательны.

– Ну, я думаю что работу можно одобрить и рекомендовать к защите. Возможно есть какие-нибудь замечания. Кто хочет высказаться? – спросил ведущий, и тут началось.

– Как это одобрить? – вскочил архитектор Корженко (особой этикой в научных спорах он не отличался). – Так-таки рекомендовать? Одобрить эту порнографию? Вот вы тут сидите, уши развесили, планшенты не рассмотрели. А гляньте-ка что на них написано да нарисовано. Вот, планшет номер три, «Определение параметров сантехнических приборов». Красиво написано. А под ним что написано да намалевано? Возможный угол разбрызгивания при уринации лиц женского пола. Что же это за лицо нарисовано? Это же не лицо, а задница (тогда еще не применяли неформальной лексики в дискуссиях). Нарисована на разрезе и в плане. Вот два полушария. Это же порнография.

– Так я же пунктиром, – робко сказал соискатель. В зале прошли смешки.

– Пунктиром, штрихпунктиром, какая разница?! Порнуха, она порнуха и есть. Идем далее. Возможный угол разбрызгивания при уринации лиц мужского пола. Вот силуэт мужчины. Правда, не очень четко нарисован источник уринации, но он легко воспринимается.

– У вас слишком богатое воображение, – сказал Михаил Игнатьевич. В зале уже стоял хохот.

– При чем тут воображение? Порнуха! Посмотрите дальше. Возможные отклонения при одновременной уринации и дефекации лиц мужского пола. Это у этого лица в виде задницы отклонения? Это у соискателя в мозгах отклонения. А вот планшет. Принятые обозначения сантехнических помещений для посетителей. Что это? Нарисовано лицо неопределенного пола на горшке.

– Да это международное обозначение санузлов для инвалидов, – чуть не плача сказал докладчик. Зал уже ржал вовсю.

– А кому это надо такое обозначение? Что, бедный инвалид не человек, он должен идти искать где нарисован этот тип на кресле-качалке? Есть хорошее обозначение – мэ и жэ – всем понятно. Сквозь общий хохот прорвался местный остряк:

– Это как тот армянин, которого вытащили из женской уборной и который оправдывался: «Здесь же написано – мэ для мадам, жэ для жентельмен».

Михаил Игнатьевич уже тоже улыбался.

– Не переживайте. Выбросите кусок первой главы. У вас и так диссертация слишком толстая. А для разрядки расскажу вам историю, о которой говорили в прошлом году, когда ввели аттестацию. Никто не хотел идти в аттестационную комиссию первым. Уговорили уборщицу. Через пять минут она выскочила. «Ну как?» «Проскочила» «А какие вопросы?» «Да как обычно – два по специальности и один по политике» «А что именно?» «Что такое два нуля мэ, что такое два нуля жэ и что такое два нуля нэ?»– народ продолжал смеяться.

– А что такое два нуля нэ? Я такого в литературе не встречал, – туповато промолвил соискатель.

– Вам же сказано – один вопрос по политике – Организация Объединенных Наций – эрудит вы наш.

После этого шоу я стал задумываться – стоит ли мне закапываться в медицинские расчеты (эритемальная доза, антибактерицидный эффект и т. д.). Еще тоже обвинят в чем-нибудь нехорошем. Однако сейчас мне было не до этого. Подвалила масса проектной работы и к тому же начались командировки.

КОМАНДИРОВКИ

На первых порах я ездил в командировки довольно редко, потом, когда мои объекты начали строиться, я стал ездить часто. Первые командировки были, как правило, связаны с жалобами.

Как-то вызвал меня к себе Сергей Константинович и говорит:

– Пришла на нас кляуза в ЦК, что типовой клуб с залом на 300 мест сделан с грубейшими ошибками, и построить его невозможно. Я тебя прошу – поедь и разберись. Если действительно так – виновных накажем. Поэтому я не хочу посылать авторов – мне нужен независимый эксперт. Зайди только в издательский отдел – там у нас куча писем от этого заказчика. Письма заковыристые, а Ковальчук был хорошим партизаном, а в этой казуистике он не очень. Разберись.

Я отправился к Ковальчуку. Это был простоватый, довольно добродушный дядька. Я был с ним в хороших отношениях. Он мне периодически подбрасывал оформительские халтуры. Он рекомендовал меня в «Политиздат», где я делал шрифтовые обложки (компьютеров еще не было), строго соблюдая бесчисленные невыносимые цветовые каноны: красный – праздники, красный и черный – траур, красный и желтый – антирелигиозная литература, коричневый – фашизм, желтый с голубым – украинский национализм и т. д. Мои обложки нравились худредактору, но он всегда при этом говорил.

– Оно, конечно, все правильно и красиво, комар носа не подточит, но как же я заказчикам доложу – серо-сиреневый, голубовато-серый, кремово-охристый – не поймут. Начальство у нас солидное: и обком и даже ЦК – им нужно докладывать четко: красный, синий, желтый.

Партизанские методы Ковальчука неплохо действовали в борьбе с начальством и с типографиями, но в архитектурно-строительных делах он был не силен. Когда я рассказал ему суть дела, он вручил мне несколько писем и при этом пробурчал:

– Пишут всяческую ахинею, филологи ср-ные, а толком ничего объяснить не могут.

Я принялся за письма. Действительно их содержимое напоминало бред. (сохраняю редакцию).

«Уважаемые товарищи проектировщики! Мы порешили будувать клуб по вашему проекту № 224-36. У нас был один толстый альбом чертежей на украинском языке, который нам оставили шабашники после того как вырыли котлован с траншеями, но рыли очень медленно целое лето и мы их выгнали и отдали строительство колхозной бригаде. Потом мы заложили фундамент. Альбом к этому времени сильно потрепался. И мы заказали у вас еще пять экземпляров альбома, чтобы и для нас, и для сантехников и для электриков, и сделали предоплату полностью. Вы нам прислали эти альбомы на русском языке с таким же номером и с такой же картинкой на обложке. Когда мы начали ставить стены на русском языке на фудаменты на украинском, у нас ничего не получалось. Мы решили поставить стены на украинском. Теперь мы стены уже поставили и хотели ложить панели перекрытия. Что же оказалось, дорогие товарищи? Оказалось, что панели на русском сильно большие и вылезают за стены на украинском наружу. Так что мы сделали вывод, что в проекте много ошибок. Просим вас приехать и все их исправить, так как стройка стоит, и мы будем жаловаться начальству».

Я отправился в архив к нашей охальнице Люде.

– Людочка, найди мне, пожалуйста, клуб 224-36.

– О, и ты туда же. Что этим мудакам еще надо? Уже четвертый человек ищет этот клуб, который аннулировали сто лет назад. Да я выкинула его к едрене…

– Как же быть, Людочка?

– Ну хрен с тобой, Саша, только как для тебя. Я тебе дам этот дерьмовый альбом, только ты его не зажиливай, потому что его начальство периодически требует.

Я разобрался в этой каше довольно быстро. Старый экземпляр клуба был, действительно, выпущен на украинском языке. Потом его корректировали, добавив к номеру букву «к» и заменив пролет в клубной части с шести метров на 6,4 метра. Все было ясно и можно было бы ответить письмом, но кляуза висела на контроле. Пришлось ехать на место, под бурные возмущения строителей тыкать бригадира в злосчастную букву «к» на обложке альбома, успокаивать, что так получится даже лучше, так как появится естественный карниз, который придется просто оформить, а если не захотят, то использовать эти панели на школе, а сюда заказать новых десять штук длиной 6,4 метра. Потом, естественно, пришлось пить водку с председателем и бригадиром, обсуждать последние новости, петь песни и после этого писать протокол.

– Тiльки не треба писати, що ми не розiбралися, – забеспокоился бригадир.

– А я и не пишу, – ответил я миролюбиво. – Я только написал, что есть отступления от проекта, так как стены выполнены по проекту номер такой-то, а перекрытия по проекту номер такой-то, что вполне допустимо. А будете сдавать, там уж пусть архстройконтроль посмотрит, чтобы ничего не упало.

С клубами периодически возникали сложные ситуации, которые приходилось разбирать на местах. Одна из них началось так. Зашла к нам в мастерскую секретарша Лидия Федоровна, подошла к Анатолию Васильевичу и сказала.

– Косенко вызывают в ЦК на два часа. Сейчас его нет, но он звонил и просил передать вам, чтобы вы тоже были готовы. Партбилет у вас с собой?

– Он у меня всегда с собой. А в чем, собственно, дело?

– Там будет совещание по проектированию и строительству клубов.

– А что конкретно?

– Конкретно и сам Сергей Константинович не знает. Главное, чтобы он после этой поездки не стал опять хвататься за валидол, как после выступления Ивана Николаевича насчет зонтиков.

– Долго вы меня еще этими зонтиками шпынять будете, – раздалось из угла бурчание Ивана Николаевича.

– А вы как думаете – такое не скоро забывается, – и она снова повернулась к Анатолию Васильевичу. – А вы, я надеюсь, не предложите вместо строительства клуба с целью экономии купить каждому колхознику по балалайке, а то директору влепят второй выговор.

Анатолий Васильевич кисло улыбнулся:

– Не бойтесь, не предложу.

На следующий день мы узнали, о чем шла речь на этом совещании. Говорили, что клубы мало строят, потому что они дорогие, что во всех клубах дорогостоящие колоннады, что пора кончать с излишествами, что чем меньше новых клубов, тем больше молодежи засасывается в секты и молельные дома.

Через два дня состоялось аналогичное совещание в Министерстве культуры.

Сергей Константинович потащил меня на это совещание.

– Пойди и выступи, а то я твоим руководителям не доверяю. Один всегда молчит, а второй придумывает какие-то дикости вроде зонтиков. Скажешь, что дороговизна клубов вызвана не так излишествами, как огромными накладными расходами строительных организаций. Совещание проводит сам министр культуры товарищ Безклубенко. Не вздумай острить на эту тему, а то у меня будут неприятности.

Совещание было довольно представительным. Сидели «клубники» из разных проектных и научно-исследовательских институтов, чиновники всяких рангов из министерства сельского хозяйства, министерства сельского строительства и строители – всего человек сорок. Зал был неуютным, узким и очень вытянутым. Никто не стремился в первые ряды. Открыл совещание какой-то чиновник из Минкульта. Он поцокал ногтем по микрофону, убедился что тот молчит и начал:

– Товарищи! Садитесь, пожалуйста, поближе, а то у нас микрофон не работает.

– Он не только Безклубенко, но и Безмикрофоненко, – сострил кто-то в задних рядах.

– Тут не до шуток. Поближе, товарищи, поближе. А то заду не будет слышно (тут я окончательно понял, что нахожусь в Министерстве культуры). Вопрос у нас сегодня очень серьезный. Товарища Безклубенко вызвали в ЦК, так что он прибудет позднее. А сейчас я предоставляю слово докладчику – товарищу Кривенко.

Докладчик низенький, полный, с большим заемом на голове пробрался к трибуне, надел очки и вытащил пачку листков из папки. Из задних рядов опять раздалось. «Хана! Часа на полтора». Товарищ Кривенко обвел строгим взглядом аудиторию и начал иносказательно.

– Дорогие товарищи! Кто-то не хочет работать, а у нас из-за этого неприятности. Вчера меня вызывали в ЦК. Оказывается, во многих селах Украины, и, в частности, в Киевской области, действуют секты. Народ с удовольствием идет в молельные хаты вместо того, чтобы приобщаться к культуре. Молельные хаты и молельные дома сектантов появились в сотнях наших сел. Сельские жители, в том числе молодежь, прямо после сельхоз работ, а в некоторых случаях вместо, идут не в клубы, чтобы вместе петь хором наши советские песни, и не в драмкружки. Нет! Они идут в другие места. Они идут в специальные хаты, где заправляют чуждые нам уголовные элементы. Там их охмуряют баптисты, адвентисты седьмого дня, трясуны и прочие выродки. И, напившись там различных нехороших напитков, они как под наркозом устраивают оргии, трясутся – все трясутся, и мужчины, и женщины, и старики, и дети, и занимаются разными непристойными вещами, даже сексом, вместо того чтобы культурно проводить время. – Здесь его рассказ достиг пределов драматизма. Он так проникся ужасами сектанского засилия, что, говоря о трясунах, выскочил из-за трибуны и выполнил что-то вроде танца живота, правда, не очень удачно. – А все это из-за чего? Есть мнение, что из-за того, что в селах нет клубов. А почему нет клубов? А потому, товарищи архитекторы, что вы не разработали хороших проектов этих клубов. Так что я попрошу вас немедленно приступить к решению этого вопроса. Разрабатывайте проекты хороших, дешевых клубов, иначе у руководства ваших институтов будут большие неприятности.

Затем, как и полагалось в те годы, он вылил очередной капитальный ушат грязи на головы всех архитекторов без разбора. Выступившие за ним чиновники полностью поддержали выступавшего и добавили свой ушат на головы моих коллег.

После этого попросил слова представитель министерства сельского хозяйства. Он опоздал, и поэтому не знал ситуацию. Начал он стандартно:

– Товарищи! Я, как представитель министерства сельского хозяйства, должен вам сообщить, что мы думаем по этому вопросу. Вот тут товарищ Безклубенко говорил за клубы.

– Товарищ Безклубенко тут ничего не говорил, – раздраженно ответил ведущий. – Его здесь нет.

– Ну вот тут товарищ докладчик говорил за культуру на селе, за клубы, за дома культуры.

– Что вы все за да за. Мы все за культуру. Говорите по существу.

– Я недавно работаю в министерстве, но с этим вопросом хорошо знаком. Я приступил к обязанностям в сентябре. Со время приступления прошло всего три месяца, но я уже объездил…

– О каком преступлении вы говорите? Высказывайтесь яснее.

Так, через пень колоду, шло это совещание. В основном, чехвостили архитекторов. Когда дошла очередь до проектантов, Сергей Константинович вытолкнул меня.

– Действительно, нет хороших, современных проектов клубов, – начал я. – Мы остались без клубов, как считает министр Безклубенко, – раздались смешки. (Я как раз ничего к министру не имел – он считался маститым киноведом, но его фамилия уж очень не подходила к такой проблеме). – Но давайте, товарищи, вспомним классиков марксизма, – я решил подкрепиться идеологией. – Есть социальный заказ. А есть официальный. Художник, почувствовав социальный заказ, может создать картину на нужную тему, скажем «Молодежь на новостройке». Нам же, архитекторам, недостаточно социального заказа, чтобы сделать проект. С нами работает много специалистов других специальностей. Нам нужен официальный заказ. А кто у нас заказчик? Госстрой. Вот туда и обращайтесь, а не нападайте на нас. А как только поступит заказ, мы его с удовольствием выполним и т. д.

В конце этого совещания постановили – выехать на места и изучить передовой опыт строительства клубов, построенных умельцами без проектов. На наш институт выпало три таких поездки на самострой, одна на нашу мастерскую и, естественно, на меня.

Дело было зимой. Ехать ужасно не хотелось. Тот же Ковальчук подал мне хорошую идею.

– Ты позвони, или давай я сам позвоню в газету «Радянська Украïна». Скажу им, что наши специалисты выезжают туда в связи с решением ЦК КПУ по вопросам проектирования клубов. Давай мне адрес, а я наведу шороху, что это сложный случай, связанный с самостроем, и он находится под контролем ЦК. Может быть тебя хоть назад привезут по-человечески.

Ехать пришлось на электричке с пригородного вокзала. Я подошел к этому, только сейчас приведенному в порядок, вокзалу, и стал в очередь за билетом. Тут мое настроение улучшилось, так как с этим местом было связано одно очень забавное воспоминание. Была у меня знакомая пианистка из консерваторских по имени Надя и по прозвищу Надя-крокодил. Прозвище не очень тактичное, но оно к ней ужасно подходило. Когда она улыбалась, она открывала свой довольно широкий рот, так что видны были все ее тридцать два разнокалиберных зуба. Она к этому прозвищу привыкла и не обижалась. Отличалась она крайней непосредственностью. В прошлом году Надя ездила в Москву на стажировку в Гнесинку. Как раз в это время заканчивали новую ветку метро, и она знала, что к ее приезду станция «Вокзальная» должна быть готова. Когда она по приезде вышла из здания вокзала и пересекла Вокзальную площадь, то увидела над одноэтажным павильоном большую букву «М». Надо сказать, что напротив здания вокзала находился большой подземный вокзальный туалет, а буква М в данном случае означала мужское отделение.

Наташа зашла в приветливо открытые массивные двери под буквой «М» и начала спускаться вниз по леснице, приговаривая на ходу: «Не успели открыть, а уже запакостили, завоняли. И к чему эта провинциальная экономия? Не могли уже сделать эскалатор. Ведь станция «Вокзальная». Люди идут с тяжелыми чемоданами». Встречные смотрели на нее удивленно. Наконец один пожилой мужчина не выдержал и схватил ее за руку.

– Девушка, вы это куда?

– Да я только посмотреть.

– Ну если только посмотреть, да и то ненадолго. А то у вас могут быть неприятности.

– Вслед ей послышалось: «извращенка, и даже не стесняется!»

Надя ничего не поняла. Внизу она наткнулась на уборщицу.

– А ты куда прешь?

– Да я только посмотреть.

– Ну и дывысь, колы прыспычыло. Мени не жалько.

– Что же у вас тут такой полумрак, – проговорила Надя, достала из сумочки очки и начала разглядывать интерьер и посетителей. Очевидно то, что она увидела, произвело на нее слишком сильное впечатление. Вверх по лестнице Надя неслась вприпрыжку, подвывая: «А где же метро?».

Сердобольная уборщица ожидала ее у входа и вовсю улыбалась:

– Ну шо, не спондравылось? Ты скажы, якого тоби потрибно, то я тоби пидберу. Ха-ха-ха.

Надя-крокодил после этого случая три дня заикалась.

В электричке я старался не заснуть, чтобы не проехать свою станцию. Я сидел и вспоминал другие эпизоды из жизни Нади. Она была девушкой весьма оригинальной. После окончания консерватории ее направили во вновь организованную музыкальную школу, которой никак не могли придумать громкое название. Дело в том, что имена известных украинских композиторов почти все были задействованы. Кто-то предложил назвать ее «Школой имени Могучей Кучки». И кратко, и сильно, и в то же время сразу отмечается память пяти великих композиторов: Балакирева, Мусоргского, Бородина, Кюи, Римского-Корсакова. Директору это название очень понравилось. Однако в райкоме оно вызвало массу сомнений. Инструктор райкома Голованюк был чужд романтики.

– Что это еще за кучка такая? Кто, кроме вас, о ней что-то знает. Да и звучит как-то противно, не музыкально. Это для дворницкого коллектива подошло бы – они этими могучими кучами занимаются. Но и они выбирают названия покрасивше. Вот в нашем районе, например, кооперативное предприятие коммунального хозяйства «Чайка». А вы со своей кучей.

– Можно взять не только украинских и русских композиторов, – робко сказал директор, – например Шопена.

– Ты бы еще предложил Мендельсона. Возьми – музыкальная школа имени Лысенко.

– Так их уже и так две.

– Ничего страшного. Третья музыкальная школа имени Лысенко.

И «3-я музыкальная школа им. Лысенко» начала свою бурную деятельность. В этом году она справляла свой юбилей – один год существования этого мощного коллектива. Проводился он в ресторане «Столичный» в 12 часов дня. Поскольку у Нади не было постоянных поклонников, она пригласила меня.

– Почему так рано? – поинтересовался я.

– Так у нас же вечерняя школа. Юбилей, так сказать, без отрыва от производства.

Банкет шел в отдельном зале. Столы были накрыты весьма обильно. Вел это мероприятие сам новый директор (старого убрал райком после истории с названиями). Он проработал всю жизнь в военном духовом оркестре, служил между барабанами и тубами и особой изысканностью не отличался. Когда мы пришли, основные здравицы уже закончились, и директор перешел на начальственный тон.

– Убедительная просьба, товарищи, укреплять дисциплину. А то некоторые наши сотрудники, понимаешь, особенно клавишники, начали праздновать юбилей еще вчера вечером. Это недопустимо. Я проходил мимо некоторых классов и слышал оттуда в промежутках между этюдами на аккордеоне играли «Мурку», произносили кавказские и еврейские тосты и цокались гранчаками. Двери были заперты. Я понимаю, что юбилей, поэтому ломать двери не стал, но завтра мы разберемся. А сейчас, у кого пустые бокалы – доливайте, а то шото все скисли, как неродные. У меня к вам есть мощный тост. У всех нолито?

Он поправил галстук, приосанился и торжественно произнес:

– Давайте выпьем за музыканта. Не за великих – о них и так много говорено-переговорено. А еще больше написано в разных книгах и в журнале «Советская музыка». А я хочу, чтоб мы выпили за простого советского музыканта, не заслуженного и не народного, а за того, который каждый божий день бегает как заяц с концерта на радиозапись, с утренника на спектакль, со спектакля на другую запись, забегая по дороге еще на уроки. И так весь божий день в потрепанном пальто, прохудившихся туфлях с галошами со стареньким футляром для скрипки в руках.

В это время распахнулась дверь, и в комнату вбежал маленький, лысенький человечек в потрепанном пальто, в галошах и со стареньким скрипичным футляром в руках. Раздался гром аплодисментов и веселый жеребячий смех. Я был поражен – неужели специально придумали такую мизансцену к этому тосту. Совсем уже походило на цирк. Между тем человечек, услышав аплодисменты, сначала остановился в полной растерянности, потом на цыпочках прошел к столу в районе директора, деловито отодвинул тарелки, уложил скрипичный футляр и осторожно его открыл.

– Неужели он будет играть на скрипке в пальто и в такой неподходящей обстановке? – спросил я у Нади.

Она промолчала. Человечек между тем осторожно вынул из футляра четыре бутылки водки, облегченно вздохнул и произнес: «Вот, пожалуйста. Еле достал!», закрыл футляр и чинно удалился.

– Матвей Исаакович, куда же вы? Присядьте с нами, – позвал его директор.

– Нет, мне осталась еще одна ходка.

В наступившей тишине бутылки мгновенно распределили между жаждущими в разных концах стола. Надя мне объяснила, что Матвей Исаакович это заместитель директора по административно-хозяйственной части, которому выделили на банкет весьма скромные суммы. И поэтому напитки он сам доставлял челночным методом в сугубо музыкальной таре.

В это время электричка подошла к моей станции. Я вышел на перрон. Это была обычная поселковая станция с типовым маленьким вокзальчиком, голубоватым домиком уборной и корявой грунтовой площадью. На площади разместилась чайная и грубо сколоченный прилавок, на котором две бабы разложили свой нехитрый товар – грудки картошки, вязанки лука и чеснока, морковку и буряки. Бабы сидели на магазинных ящиках и о чем-то болтали. Я отправился прямо к ним:

– Здравствуйте! Не расскажите вы мне, как добраться до колхоза «Путь к коммунизму?».

– О, це вже вы дуже невдало прыихалы. Автобус тилькы пишов. А слидуючий аж через чотыры годыны.

– А может быть как-нибудь другим транспортом можно добраться?

– Э, хлопець, вы не в Кыеви. У нас тут такси не бувае.

– Та шо ты кажешь, Прокоповна? Он бачишь биля чайной стоить полуторка. Це колхозна, а Василь, значить, у чайний. Вин тебе и выдвезе.

В чайной было всего три посетителя. Так что найти Васыля не было проблемой. Он заявил, что только поснидае, и тут же едет в колхоз. Снидал он капитально: Борщ, гуляш и два компота. Через полчаса мы уже подъехали к центру поселка. Возле клуба стоял «Москвич-408», из которого сразу вышел мужчина и поздоровался со мной.

– Вы из института? Очень приятно, я из газеты. Директора клуба уже нашли, он пошел за ключами. Вы отсюда в Киев? Я вас подвезу, и вы мне все по дороге расскажете. А в двух словах – в чем дело?

– Обычный самострой, говорят, что положительный пример. Сейчас посмотрим. – На фасаде было выложено стандартное панно с рабочим и колхозницей (время космоса еще не подошло). А в остальном это был все тот же многострадальный клуб № 224-36.

В это время появился директор клуба. Это был пожилой человек в ватнике, ушанке и сильных очках. Мы познакомились. С его лица не сходила преданная улыбка.

– Вы знаете, клуб у нас замечательный. Многие приезжают посмотреть, перенять опыт. Ведь это мы сами строили без всяких проектных институтов. И должен вам сказать клуб получился лучше чем те, что делали по проектам и к тому же дешевле.

– Вы нам и интерьеры покажете?

– Чего показать?

– Ну, внутренние помещения.

– Конечно, с удовольствием. Вот я и ключи взял.

Он отпер входную дверь, зажег все возможное освещение и мы начали осмотр. Да, это был типовой клуб, выполненный аккуратно, только с немножко покалеченной планировкой. Мы прошли в зал. В зале стояли немного перекошенные пакеты стульев.

– А что вы стулья к полу не привинчиваете?

– А зачем их привинчивать? У нас народ честный – он чужого не возьмет.

– Да не в том дело. Вы представляете себе, если в темном зале какой-нибудь идиот крикнет «Пожар», что произойдет с этими стульями а заодно с вашим честным народом.

– Это у нас предусмотрено. Во-первых, у нас таких идиотов нет, во-вторых, у нас в зале курить запрещено. Даже штрафы ввели. Зато мы можем убрать стулья и организовать в зале танцы.

– Так у вас же пол наклонный.

– Это в проекте был-таки пол наклонный. Но мы его выровняли и теперь у нас часто проходят танцевальные вечера.

– Так значит, все-таки, был проект. И вы в нем выровняли пол, так что видимость значительно ухудшилась.

– Какой-то один старый потрепанный проект тут оставили шабашники, но мы им почти не пользовались. А на видимость никто не жалуется.

– Я вижу у вас еще есть балкон. Можно посмотреть?

Мы поднялись на второй этаж. Здесь не успели улучшить проект. Пол на балконе шел ступеньками, стулья были привинчены к полу.

– А что, у вас только один выход с балкона в этот узкий коридор?

– А зачем нам больше? На балконе всего 70 стульев.

– А пожар может быть в этом узком коридоре?

– Надеюсь, Б-г милует. Что вы все пожар да пожар. А что же вы предлагаете?

– А вы найдите старый проект и увидите, что с балкона есть второй выход на наружную пожарную лестницу. Очевидно, у вас достаточно хорошие отношения с пожарником. Вобщем, подумайте обо всем этом, пока не пришло начальство из пожарной инспекции, – у них большие штрафы. Кстати, ни пожарной, ни санитарной инспекции здесь и слыхом не слыхивали. А на первом этаже должны быть большие санузлы. А я смотрю– вместо них рисовальный и шахматный кружки. Рисование и умственные игры – дело полезное, но у людей бывают и другие потребности.

– Ах, это вы насчет этого. Это у нас все предусмотрено. Мы даже на правлении колхоза рассматривали, и все постановили, что такие неприятные помещения нам в клубе не нужны. А вы, как выйдите, то справа увидите сортиры – мужской и женский, кажный на 10 мест, так что гуляй не хочу.

От обеда мы отказались. Корреспондент был за рулем, а он отлично понимал, что значит колхозное застолье. На обратном пути я рассказал ему все об этих самостроях. Я сказал, что в отчете похвалю их за качество строительных работ и поругаю за отступление от пожарных норм. А насчет санитарных норм – это дело тонкое. Я вспомнил, что год назад мы с комиссией от Союза архитекторов посетили одно экспериментальное село. Пока наши коллеги рассматривали клуб и школу, Иван Лазаревич Дабагян – главный архитектор Киевской области предложил мне сьездить с ним на очистные сооружения.

– Ты не кривись – это же первый опыт – по последнему слову сантехники. На эти сооружения подключены клуб, школа и несколько жилых домов.

– Да что там смотреть? Ну, отстойники, ну фильтры. Что мы, архитекторы, в них понимаем?

У него была своя машина. Мы сели и поехали. Проехали несколько километров. Сооружения, действительно, были сделаны аккуратно. Все вокруг чистенько, никакого запаха. Из сторожки вышел дед. Поздоровались.

– Вы тут работаете?

– Ну?

– И как идет работа?

– Та яка тут робота? Ничого не робыть.

– Что-то испортилось?

– Та ни, що вы кажете?

– А почему же не работает?

– Дык зробылы их два годы тому, для начальства, для школы, для клуба та на декилька новых хат. А до села далеко. Ось за два роки гимно ще до нас не прийшло, а де воно блукае, мы цього зараз не знаемо. Може прийде ще через рик, а може ни.

– Так что в отношении пожарных норм, – закончил я свой рассказ, – их заставят сделать, как полагается, а с санузлами – дело проблематичное.

По мере разработки новых объектов география командировок стала расширяться: Симферополь, Николаев, Херсон, Тернополь, Кировоград, Донецк, Днепропетровск – то-есть почти все областные города Украины. Появились поездки и за пределы Украины. Наиболее привлекательными были командировки на различные симпозиумы и конференции, организуемые московским начальством. Они стремились проводить эти мероприятия в городах, куда так просто не выберешься. Так мне удалось побывать в Ташкенте, Самарканде, Бухаре, Ереване, Кишиневе, Минске. Но такие командировки не всегда оканчивались благополучно. Однажды меня вызвали в Госстрой и предложили поехать в Кокчетав на конференцию по строительству экспериментально-показательных поселков.

– Там нужно будет выступить, – сказал мне Скуратовский, – и поэтому я решил послать вас. У вас язык лучше подвешен, чем у моих деятелей, да и материалы есть готовые.

Я подготовил все заранее. Взял билеты на самолет из Борисполя во Внуково и с большим перерывом билет на самолет из Домодедово до Кокчетава. В Москву мы прилетели вовремя. Я спокойно уселся в автобус и прибыл в Домодедово за пять часов до вылета. Погода была отличная, но обстановка в аэропорту мне сразу не понравилась. Что-то настораживало. На табло были написаны отсрочки рейсов, но незначительные – в основном на 2–3 часа. Было очень много народа. Все стулья, скамьи и кресла были заняты. Зал гудел. Я сдал свой портфель в камеру хранения и пошел выяснять отношения в справочное бюро. Оказалось, что Средняя Азия и другие регионы, на которые была направлена основная деятельность Домодедово, не принимают самолетов по погодным условиям. «Почему же вы не перенесете рейсы с вечера на утро, скажем, часов на восемь, чтобы люди смогли спокойно отдохнуть в Москве, – задал я резонный вопрос, – или предоставили бы гостиницу на несколько часов? Люди тыняются как сомнамбулы». «Гостиница маленькая, только для летного состава, есть комната матери и ребенка, но вы не мать и не ребенок, так что устраивайтесь как можете». Некоторые отчаявшиеся пассажиры устроились прямо на полу, подложив под голову чемоданы.

Но самое интересное началось часов в десять вечера. У многих пассажиров с восточной внешностью я видел большие рулоны, обернутые в несколько слоев бумаги и целлофана. В десять часов вечера они как по команде начали разворачивать эти рулоны. Это оказались туркменские и таджикские ковры. Они на них укладывались спать. Зал принял совершенно другой вид. Пустое пространство у касс и стоек регистрации стало походить на декорацию к сказкам «Тысячи и одной ночи». С утра вся эта компания выстраивалась в очередь возле отдела упаковки. Через плечо как бревна они несли свои ковры. Их там опять тщательно упаковывали до текущего вечера. На ночь какая-то сердобольная москвичка выделила мне кусочек скамейки «на посидеть». Она же мне поведала душераздирающую историю современных среднеазиатских кочевников. Количество ковров в доме определяло материальное благосостояние его хозяина. Ковры эти продолжали ткать на различных предприятиях в Средней Азии, но на месте их запретили продавать. Их переправляли в Москву. Но основными потребителями этой роскоши оказались все те же узбеки, туркмены и таджики. И вот потянулись ходоки из различных азиатских городов и сел в Москву за коврами. Кому это было нужно – понять было невозможно. Так как это были простые ковры, а не ковры-самолеты, им приходилось сутками торчать в Домодедово в ожидании обычного самолета.

Я трезвонил в Госстрой раз шесть семь в день – меня просили потерпеть, так как конференцию не отменили. Завершились третьи сутки моих бессонных бдений. Было пять часов – рабочий день шел к концу. Я опять позвонил в Госстрой и сообщил, что выступить я все равно уже не успею, даже если мне сейчас подадут самолет, что завтра конференция закрывается.

– Ну ладно, – сказал Скуратовский, – даем отбой. Берите билет на самолет и летите в Киев.

– Черта с два, – сказал я, – я сейчас же еду на Киевский вокзал и беру любой билет на поезд. Я готов сейчас спать на боковой третьей полке.

Так бесславно закончилось мое посещение Кокчетава.

Наиболее интересными были командировки в Москву. Я не очень ее любил за постоянное столпотворение, за дикие трудности с гостиницами. Но в Москве всегда были интересные выставки, новые спектакли и старые музеи. Можно было зайти в архитектурную лавку при МАРХИ, посмотреть новые издания и прибарахлиться на склейки и краски в макетной мастерской.

Одна из таких поездок особенно хорошо мне запомнилась. Эта командировка была связана с проектированием экспериментальных школ. Мне нужно было согласовать задание на проектирование этих школ. Я выписал командировку и зашел к Сергею Константиновичу.

– Чего это ты в Москву вдруг собрался? А, с экспериментальными школами. Боюсь, что мы надолго завязнем с этим экспериментом. А к кому ты едешь?

– В Минпрос к Беручану, в ЦНИИЭП к Багдасаряну.

– Постой, ты едешь в Москву или в Ереван? Ну ладно. Тогда получишь еще одно задание. Зайдешь в ЦНИЭПграждансельстрой и отдашь наши проекты жилых домиков для Ксаверовки. Кравченко даст тебе координаты.

– А к кому я должен зайти?

– К Нине Мамиконовне Сагомонян. Да, действительно, получается как в Ереване.

В Москву я прибыл первым поездом вовремя и тут же отправился по делам. Надежды на гостиницу, как всегда, не было и приходилось рассчитывать на слабые шансы наших покровителей.

В административных учреждениях, размещаемых в старых зданиях, всегда присутствует один и тот же дух. Это и обстановка, и отношение к посетителям, и даже запахи. Эти помещения впитывают пыльное амбре старых застоявшихся папок с бумагами, запах табака вперемешку с женскими духами, запах котлет с чесноком, пятикопеечных пирожков и третьесортного кофе. Да это и не мудрено. Помещения тесные, битком набиты сотрудниками и даже выплеснувшиеся в коридоры. При этом каждый сотрудник стремится присовокупить к своему столу еще одну, а если удастся, и две тумбочки. В этих столах и тумбочках собраны массы папок и скоросшивателей с бумагами. Кроме того, в них обязательно квартирует кипятильник, большая чашка, пачка чаю, баночка с сахаром, застарелая пачка печенья, коробочка с леденцами, и конечно же объемистый завтрак, завернутый сначала в кальку, а сверху в синьку. У дам, кроме того, масса баночек и футлярчиков с косметикой, зеркальце и маникюрный набор. Все сотрудники, независимо от пола, должны быть готовы к непредвиденному авралу, если поступит информация, что в один из ближайших магазинов прибыл дефицит, да и просто, чтобы даром не ходить в перерыв. Поэтому у каждого есть в тумбочке кошелки и авоськи – нехитрое изобретение советского быта.

Именно в такое учреждение я и попал. Пробираясь по широкому коридору среди однотумбовых и двухтумбовых столов, я выяснил, где находится УКС, пробился в этот УКС и узнал, что мне нужно обратиться не к начальнику, а к даме, сидящей в дальнем углу. Почему-то люди, к которым приходит большинство посетителей, размещаются в самых дальних и труднодоступных местах.

Даму, которую мне рекомендовали, звали Нина Михайловна. Это была полная, немолодая крашенная блондинка. Она отнеслась ко мне весьма доброжелательно.

– Вы уже где-то остановились? Ах, нет? Прямо с поезда? И вы говорите, что шансов на гостиницу нет? Посидите тут пятнадцать минут, я подойду к начальству. Может быть, что-нибудь устроим.

Действительно, она явилась довольно быстро с какой-то бумажкой в руках.

– Поезжайте на ВДНХ, там есть гостиничный комплекс «Колос», найдите корпус номер три, подойдите к администратору и скажите, что вы от Евгения Марковича. Там ваша фамилия записана.

Честно говоря, я этого не ожидал. Я был в таком восторге от произошедшего, что вытащил из портфеля коробку конфет «Вечерний Киев» и преподнес ее Нине Михайловне.

– Ну, это вы напрасно!

– Ничего не напрасно. Вы попробуйте. Выпьете в перерыв чай с нашими конфетами.

– Тогда мы сделаем так. Вы сейчас поезжайте в гостиницу и устраивайтесь. Я думаю, что часа два вам вполне хватит. А когда вернетесь, будем пить чай вместе. Свое задание на проектирование оставьте мне. Я надеюсь, вы привезли несколько экземпляров. Нам эти бумаги тоже нужны. Пока вы будете ездить, я напишу вам свои замечания.

И я отправился в «Золотой колос». Корпус номер три произвел на меня приятное впечатление просторным вестибюлем с мягкими креслами, о чем я не преминул сообщить администратору.

– А это наш новый директор, – сообщила мне она, – он ввел у нас в вестибюле «зал ожидания». Вы платите полтинник в сутки, располагаетесь в кресле и можете ожидать пока освободится номер. Но я вам скажу, что свободных номеров у нас нет и не предвидится.

– Я к вам от Евгения Марковича. У вас записана моя фамилия. – Я протянул паспорт.

– Номеров у меня все равно нет. У меня есть только одно место в комнате на восемь человек.

Я был рад и этому, быстро оформился и поднялся на третий этаж. Там я понял, что это за комната на 8 человек (таких не проектируют, а гостиница вроде бы почти новая). Они отгородили вестибюль третьего этажа, дежурную выселили в коридор, а в образовавшемся помещении поставили 8 коек. Да, действительно, директор здесь – человек изобретательный.

Когда я вернулся в УКС, время шло к перерыву. Нина Михайловна сказала мне:

– Ну как? Удалось устроиться? Евгений Маркович у нас маг и волшебник. Заключение, в основном, готово, замечания не принципиальные, но получить его вы сможете только завтра, так как его должен подписать шеф. Так что завтра часов в 12 приходите. А насчет чая… Вы знаете, тут рядом с нами есть очень недорогой и вполне приличный ресторанчик, который днем работает как столовая. Мы там обычно обедаем. Вы же еще не ели?

Я не возражал. Во-первых, я действительно был голоден, во-вторых, я чувствовал себя обязанным Нине Михайловне, в-третьих, нужно было укрепить знакомство. Мы оделись и вышли на улицу. Снег, который, наверное, не убирали уже неделю, почернел, и в нем были протоптаны довольно узкие пешеходные тропы. Я взял даму под руку, и мы отправились в обещанный недорогой ресторан. Я вел светскую беседу о новинках московской театральной жизни, с которой я успел познакомиться за это утро в метро. Снег на протоптанной дорожке уплотнился до состояния льда и был довольно скользким, так что я вел свою даму весьма осторожно. Но на одном из крутых поворотов ее занесло, и она поскользнулась. Несмотря на приложенные титанические усилия, я не смог ее удержать, и она рухнула на спину. В этот момент я тоже поскользнулся, тоже потерял равновесие и бухнулся на живот почтенной дамы. То ли от напряжения, то ли от сильного удара дама издала не совсем приличный звук невероятной трубной силы. Я совсем растерялся и, лежа на даме притих, не двигаясь и не зная, как на это реагировать. Через три минуты я услышал снизу мрачное контральто:

– Е… твою мать! Да слезешь ли ты когда-нибудь? – почтенная дама легко перешла на ты.

Обедал я в районной диетической столовой, выстояв длинную очередь. После этого я отправился в театральную кассу и после длительной торговли, вырвал билет в филиал МХАТа на «Записки Пиквикского клуба» с Кторовым в роли Джингля. В нагрузку мне дали два билета: на узбекский хор и на какой-то ансамбль песни и пляски. Я прошелся по Кузнецкому, посмотрел выставку, зашел в букинистический и в Книжную лавку архитектора. Возвращаться в гостиницу не хотелось, было уже поздно, а ехать нужно было далеко. Я прошел на Горького, поел блинчики на втором этаже напротив телеграфа, зашел на переговорную, позвонил в Киев и отправился в театр.

Когда я приехал в гостиницу, несмотря на то, что было уже довольно поздно, у моих сожителей проходило бурное застолье. Трое сидели вокруг стола, трое на кроватях, на столе стояли бутылки и нехитрая закуска на бумажках – колбаса, сыр, соленые огурцы. Обстановка была фривольная. Большинство собутыльников сидели в майках и трусах. Они, естественно, потребовали, чтобы я тут же присоединился. Отказываться было неудобно. Я извинился, что не могу внести свой пай, так как не был к этому готов.

– Ничего страшного! – воскликнул полный лысоватый мужчина. – Меня зовут Петрович. У нас – толкачей здесь в Питомнике все общее. А как ты – совсем молодой, попал в толкачи?

– Я не толкач – я архитектор, я в Москве в командировке.

– Все мы здесь командировочные – торчим по месяцу безвылазно.

В процессе беседы выяснилось, что все они толкачи, что в их функции входит выбить лимиты: у одного на станки, у другого на машины, у третьего на бумагу и т. д.

– Ну, братцы, пора закругляться. Кончай симпозиум – убирай посуду. А где Мантуля?

– Да он пошел подышать свежим воздухом – он же контуженный.

Ночью я проснулся от сильного храпа и довольно громкой беседы.

– Слушайте. Это же Мантуля храпит? Точно!

– Да что вы, братцы, я же не сплю!

– Да точно, храп идет из твоего угла. Кто же это? А ну-ка, Толик, зажги свет.

Свет зажгли. Храп, действительно, шел с кровати Мантули. Но храпел не он. Из под мантулиного одеяла торчала растрепанная женская голова с открытым ртом и выделывала рулады.

– Да ты что, совсем спятил? – прокричал Петрович. – Гони ее в три шеи, пока мы тебя не заложили. Лихо ты расслабляешься, контуженный.

Девица при всех стала одеваться, бормоча себе под нос что-то непристойное. Мантуля, сильно хромая, пошел провожать даму. Вслед ему прокричали:

– Возьми трешку для швейцара, а то он ее не выпустит, да сам не выходи, а то назад не впустят.

На следующий день я отправился к Нине Михайловне. Прощание было довольно холодным.

– Заключение получите в канцелярии, командировку отметите там же.

Остальные поручения я выполнил за два дня и отбыл в Киев. Там меня ждали многочисленные интересные дела.

В дальнейшем большинство моих командировок было связано с Восходом. В Крым я ездил обычно раз в две недели, а, бывало, и чаще, уж слишком много влиятельных организаций курировало этот объект, и кляузы сыпались одна за другой. Когда же пошло строительство Дворца культуры, то я не вылезал из стройки. Объект стоил пять миллионов рублей, по тем временам очень большие деньги. Вывели коробку, смонтировали ультрасовременное сценическое оборудование и мощные кондиционеры. Я уже потирал руки, так как стройка была поистине уникальна. Но тут грянула перестройка. К чему она привела – знают многие жители Крыма. Пошли издержки демократии. Вырубили виноградники. Искалечили институт виноделия, уничтожили селекционную генетическую лозу, директор института виноделия не выдержал и покончил с собой. Экономика Крыма была подорвана. Крупные стройки стали замораживать. На мои письма в Крым из Филадельфии никто не отвечал. Наконец мне удалось уговорить моего бывшего коллегу великолепного архитектора Юрия Михайловича Ржепишевского заехать в Восход и сделать фотографии Дворца культуры. Эти фото и комментарии к ним произвели на меня ужасающее впечатление. Коробку этого недостроенного огромного здания стали растаскивать. Разбирали кирпичные стены, альминские блоки, железобетонные и металлические элементы, даже тележки от поворотного круга на сцене и те кто-то утащил. В общем – полная разруха, и, что самое печальное, что эта разруха в самом центре благоустроенного поселка. Все это было потом, а мы, дорогой читатель вернемся в 60-е годы.

ПОЛИКЛИНИКА УЧЕНЫХ

Шел 1961 год – год страшных юбилеев. Двадцать лет с начала самой ужасной войны. Двадцать лет со дня дикой расправы над мирными жителями в Бабьем Яру. Трагедию Бабьего Яра активно замалчивали, на месте расстрела упорно продолжали сооружать парк культуры и отдыха. Евреев, приходивших на это место в годовщины расстрела, чтобы помянуть своих близких, помолиться за усопших, прочесть Кадиш – поминальную молитву, хватали на месте, сажали в воронки, отвозили в районные суды, где их приговаривали к пятнадцати суткам за нарушение общественного спокойствия.

Шел 1961 год – четвертый год моей самостоятельной деятельности. Начало года вышло очень насыщенным. Во-первых, у меня были интересные объекты – типовой и экспериментальный кинотеатры. Во-вторых, я познакомился с ребятами из Купы, у которых была масса любопытных мероприятий. В третьих, я стал готовиться к поступлению в Союз архитекторов. Поступал в Союз я в феврале. Само поступление было для меня несложным и прошло гладко. Нужно было быть автором не менее трех построенных, или типовых, или экспериментальных объектов. У меня их было намного больше. С большинством членов правления я был знаком, с некоторыми через отца, с некоторыми по совместной работе. Архитекторам Милецкому и Гопкало я рассчитывал и проектировал солнцезащиту для их киевских зданий. Характеристики мне дали достаточно хвалебные. Их написали наш директор Косенко и наш архитектурный лидер Панько, несмотря на наши с ним конфликты на почве настольного тенниса (см. «Лысый-1»).

Союз архитекторов сулил нам определенные льготы: участие в некоторых заказных конкурсах, лишние двадцать метров жилой площади (их никто не давал, но и отбирать, если они были, вроде бы тоже не могли). Союз имел три дома творчества – в Суханово под Москвой, в Зеленогорске под Ленинградом и в Гаграх – в Абхазии. И, наконец, члены Союза прикреплялись к поликлинике ученых – достаточно престижному лечебному учреждению. Членский билет я получил ко дню Советской Армии, к 23 февраля. Это было очень удачно, так как не надо было организовывать специальную традиционную вечеринку. Сразу после этого я пошел оформляться в поликлинику ученых.

В поликлинику мы пришли вместе с Виктором – моим старым приятелем-коллегой-юзом, с которым мы вместе поступили в Союз. В регистратуре нам сказали, что мы для начала должны пройти общее обследование у пяти врачей. Но нам повезло – группа молодых людей из Академии наук проходила в эти дни ежегодные профилактические обследования, мы могли к ним присоединиться. Нам дали бегунки. Процедура эта была очень морочливая. Настоящие больные, сидевшие на стульчиках в коридоре, или стоявшие у дверей кабинетов, защищая эти двери от резвых посетителей, встречали нас крайне неприветливо.

То и дело слышались заискивающие голоса:

– Я на медосмотр. Мне буквально на пять минут.

– Всем на пять минут. И так уже два часа торчим. Два доктора наук пролезли без очереди.

Тут оживился пожилой лысый мужичок:

– Я тоже доктор наук. Мине положено тоже на прием без очереди.

– Мине, мине, – прошипел со злобой типичный замученный кандидат, закрывая своей хилой грудью двери и сразу переходя на ты. – Сразу видно, какой ты сильно ученый. На прием без очереди будешь ходить к своим приятелям, а здесь люди лечиться пришли. А ну-ка покажи бумагу – какой ты доктор.

– Дык что я с собой все дипломы должон носить?

– Должон, должон! А если нету диплома, сиди в уголочке тихо и не кашляй, в смысле не выступай. А то вообще в конце очереди поставим. Мы по лысине в академики не принимаем.

Конец этой острой научной дискуссии я так и не услышал, потому что подбежал Виктор.

– Я тебе занял очередь к урологу в двадцать седьмой кабинет. Она уже подходит.

Через десять минут я оказался в кабинете уролога. Он производил впечатление мягкого обходительного человека.

– А, здравствуйте, здравствуйте. На что жалуетесь?

– Ни на что. Мне, собственно, нужно пройти медосмотр.

– Чудесно. Ну а как вообще ваши успехи?

– Спасибо. Все в порядке. Проектирую различные здания, занимаюсь научной работой.

– Хорошо. Рад слышать. Ну а как вы писаете?

– С большим увлечением.

– Чудесно. Тогда мы только потрогаем вашу простату и все. Это совсем не больно. Опустите брюки и все, что под ними, и станьте на коленки на эту кушетку. Так сказать, в позу инфлягранти. Нагнитесь, – лопотал он, натягивая резиновую перчатку. – Чудесно. Сейчас я слегка потревожу ваш анус, но это совсем не больно, – сказал он вводя палец.

В это время открылась дверь, вошла полная дама с тетрадкой в одной руке и ручкой в другой и спокойно воззрилась на наши упражнения.

– Софья Михайловна, – заверещал мой лекарь. – Почему вы вошли без стука?

– Это вы мне? Интересно! Если я к каждому буду стучать да разрешения просить, то вы все здесь с голоду поумираете. Лучше слушайте сюда внимательней. Есть два разных пайка. Набор номер один: кура потрошенная второй категории, полужирная бройлерная мороженная, мука пшеничная второго сорта один килограмм, крупа перловая – один килограмм. Консервы овощные ассорти – одна банка.

– Доктор! Может быть вы вытащите палец?

– Молодой человек, не мешайте. Паек номер два: свиная тушенка – одна банка, макароны – один килограмм, рыба мороженная – один килограмм, крупа перловая – один килограмм, кабачки консервированные – одна банка.

– Доктор, может быть хватит меня мучить?

– Молодой человек, не встревайте, я сказала. Да что это вообще за вид? Да как вы смеете при женщине? Постыдились бы. А ну, немедленно оденьте штаны. А вам, доктор, я даю на размышление десять минут. Паек номер один – сто двадцать четыре двадцать, паек номер два – сто тридцать восемь сорок.

– Номер один, – пропищал посрамленный доктор.

– Чтоб деньги были через полчаса. Вот здесь распишитесь. Да не этой рукой берите тетрадь, а то мне неприятно. А вы, молодой человек постыдились бы. Еще лыбится. Наверное, кандидат наук. Не забудьте, доктор, занести деньги, – и дама гордой походкой покинула кабинет.

Я оделся.

– Ну и как, доктор, все это понимать?

– Понимаете ли, Софья Михайловна человек, конечно, грубый, но мы стараемся этого не замечать. Она очень полезная и практичная женщина. Вот она нам пайки достает, дефицитные товары.

– И кто же сия благородная дама, хозяйственник?

– Вообще-то она числится стоматологом, но у нас она увлекается другим. Она очень энергичная дама. Вот маршрутное такси пробила для нашей поликлиники, она много для нас делает. А у вас, молодой человек, кажется все в порядке. Но, если хотите, я могу еще раз проверить.

– Нет, спасибо. Я получил массу удовольствия от этой процедуры в первый раз и особенно – от комментариев продуктово-стоматологической дамы.

После всех этих обследований я получил доступ к корифеям медицины в поликлинике ученых и право вызывать своего участкового ученого врача.

FAMILY DOCTORS

В Америке с этим делом все обстоит совсем не так. Никаких участковых врачей, скитающихся от одного больного к другому, тут нет. Здесь действует система family doctors (семейных докторов), причем каждый сам себе выбирает доктора. На первых порах мы не очень себе представляли как это сделать. Знакомые порекомендовали нам врача, офис которого размещался очень далеко. Но без family doctor здесь не обойтись, так как без его рецептов не получишь ни одного лекарства, и даже permit и license на вождение автомобиля без его справки не дают. Мы побыли у него недолго, так как не только license на вождение автомобиля, но и самого автомобиля, чтобы добираться к нему, у нас не было.

Наконец мы нашли врача, офис которого размещался в двух кварталах от нашего дома, и у которого (что немаловажно) была не очень большая клиентура. Это была хрупкая, сухонькая женщина неопределенного возраста. Когда мы попытались вдвоем с супругой войти в ее кабинет, она заявила, что осмотр проводит только индивидуально. Первой зашла моя супруга, пробыла там недолго, и наступила моя очередь. Поскольку все анкеты мы заполнили предварительно, особых вопросов у нее не было, и она предложила мне раздеться для осмотра. Я снял рубашку и майку, она меня послушала и предложила тут же снять все остальное, то-есть брюки и трусы.

– С какой целью? – удивился я. – Вы же не уролог и не дерматолог.

– Я ваш family doctor и поэтому я должна знать все о своих пациентах.

Следует отметить, что вторую часть осмотра она провела намного медленнее и тщательнее, чем первую. Слава Б-гу, ее внешние данные не вызывали больших эмоций, так что эта процедура прошла более-менее спокойно. После этого она посмотрела список лекарств, прописанных нам ее предшественником, и сократила его до минимума, убрав все необходимое. Она всего боялась: она боялась выписывать лекарства, она боялась подписывать справки, она боялась давать направления в случае необходимости к другим врачам. Единственное, чего она не боялась, это производить осмотры всего чего надо и чего не надо. Это было очень неудобно. Выпрашивание утомляло. И мы отправились на поиски нового врача.

Офис нового нашего врача размещался не так близко, но у нас были уже и license и машина. Давидович был пожилым, весьма симпатичным мужчиной и опытным врачом. Его офис занимал в старом моле длинное узкое помещение. Офис был аккуратно оформлен и имел необычную планировку. Вначале размещалась приемная, где сидела секретарша. Вслед за этим помещением слева шел коридор, а справа был нарезан ряд помещений: администрация, смотровая, кабинет врача, еще одна смотровая, процедурная и т. д. Но перегородки, разделявшие эти помещения, не доходили до потолка, они были высотой два метра. Поэтому акустика его офиса была похожа на акустику общежития им. монаха Бертольда Шварца, то-есть все произносимое в одном из пеналов легко можно было услышать в другом. Это создавало оригинальный эффект.

Например, во время одного из посещений мы, ожидая врача в его кабинете, стали свидетелями такой беседы.

Пациент: Доктор, у меня началась аритмия.

Доктор: Я не слышу сейчас у вас аритмии. Но раз вы так говорите, то мы поставим вам монитор на сутки, чтобы более четко определить картину.

Женский голос: Зачем мониторить? Дай ему направление к Штерну – он хороший кардиолог, а пока выпиши ему метопролол пятьдесят.

Доктор: Не мешайте работать! Но вам действительно нужно обратиться к кардиологу, я дам вам направление, а пока попринимать метопролол два раза в день по 25.

Женский голос принадлежал его супруге – Розалии Семеновне. Она сидела в комнате администрации и вела денежные дела, но параллельно принимала активное участие в лечении. Следующий больной был в дальней смотровой и оттуда мы услышали еще более увлекательный диалог.

Доктор: Вы пользовались мазью, которую я вам приписал?

Пациент: Да, я мазался две недели, но сейчас прекратил.

Д: Почему?

П: Потому что у меня член стал голубым.

Д: Как, голубым?

П: Так, голубым. Совсем голубым, как небо.

Розалия Семеновна: Я тебе говорила. Перестань рекомендовать эти пальметные-шмальметные и прочие мази. Выпиши ему фломакс ноль четыре и все. У него же простатные проблемы.

Д: Не мешайте работать. Но, наверное, так будет правильно. Я вам выпишу фломакс, а вы возьмите аппойнтмент у меня через две недели.

К сожалению, мы пробыли у Давидовича всего два года. У него начались проблемы с прокуратурой, связанные с лечением после аварий. Очевидно, Розалия Семеновна занималась этими делами тоже с большим увлечением. Офис им пришлось закрыть.

Наш новый доктор пользовалась большой популярностью. У нее было очень много пациентов, что нас немного смущало. Но мы решили, все-таки, остановиться на ней, так как у нее была проверенная репутация. У Анны Красовской всегда в офисе была масса народу. Она не ограничивала количество своих пациентов. Злые языки даже утверждали, что по четвергам к ней пациентов завозят автобусом. У нее работал дружный и малоуправляемый женский коллектив – пять помощниц: регистратор, менеджер, лаборантка и еще две сотрудницы. Это, наверное, и привлекало пожилых эмигрантов, так как очень напоминало районную советскую поликлинику. Все сотрудники офиса имели прямой доступ в кабинет врача независимо от того, что там происходило. Двери кабинета врача были постоянно открыты в приемную, а сам врач беседовал одновременно и с пациентом и со своими помощницами. В приемной всегда было много посетителей.

Когда мы открывали дверь в этот офис, мы сразу слышали:

– Где карточка Шнеерсона? Кто взял карточку Шнеерсона? Я же сегодня только ее видела. Почему ее нет на полке?

По непонятным причинам бесследно исчезали карточки того из пациентов, которые пришли на прием. Впрочем, через час карточка находилась и, как правило, у того работника, который ее так громогласно разыскивал.

Через открытую дверь кабинета виден был доктор и слышна его яркая речь:

– Марк! Что же это вы нас расстраиваете? Так что, вы говорите, у вас болит?

– У меня начались желудочные боли.

– Ай-яй-яй. Ну ничего – это мы вылечим. Таня! Принеси мне карточку мадам Кипнис. Почему она говорит, что ей выписали не ту дозировку? Соедините кто-нибудь меня с аптекой.

– Да, Марк, вы нас сильно огорчили. Так что вы говорите – поднялось давление?

– Нет, с давлением у меня ничего. А вот боли в желудке.

– Я вам выпишу лекарство.

– Вас к телефону (голос из приемной).

– Да, я вас слушаю. Как не покрывается лекарство? Сейчас разберемся. Марина, дай мне карточку Шмуклера.

– Она куда-то девалась.

– Как девалась? Он же вчера у меня был.

– Так, наверное, она у вас и осталась.

– Сейчас разберемся и поменяем лекарство. Да, Марк, вы нас огорчаете. Так какое лекарство вы просили выписать?

– У меня желудочные боли.

В это время врывается менеджер с криком:

– Подождите минутку, пациент. Какая у Штерна страховка? Вы знаете, меня совсем задолбал этот Штерн. За него не хотят платить, а он к нам ходит как в синагогу почти каждый день. Нужно выяснить.

– Валя, какая у Штерна страховка?

– Я уже выясняла, – кричит Валя из своей комнаты через приемную. – У него хорошая страховка – Медикер, но он почему-то ее до сих пор не активировал.

– Так позвоните ему! Я же не могу сама все делать.

Менеджер: Так кто же за него платить будет?

– Спросите у него. Кто платить будет? Пушкин? Дайте мне закончить с больным. Марк, вы нас сильно огорчили. Но ничего, мы вам поможем. Так на что вы жалуетесь?

– Я же уже говорил – боли в желудке…

А в это время в приемной идет обычная светская беседа, к которой пациенты привыкли в советских поликлиниках.

– Вы знаете, я пойду перед вами, так как вы пришел после меня. O’key?

– Это я пришел после тебя? Вы приехал на той же машине, что и я.

– Зато я раньше расписался.

– Твой сигнатур меня не интересует. Я просто не расписываюсь, как ветеран. А вошел я в офис раньше тебя. И бросьте свои одесские штучки.

– Это вы бы бросил свои кишиневские штучки!

В это время в приемной появляется медсестра, пожилая крашенная дама и, как всегда, начинает с накатанного монолога:

– Что интересно, все говорят, что у меня золотые руки. Я даже не знаю почему. Я ничего такого особенного не делаю. Только беру кровь на анализ и делаю уколы. Но они считают, что я это делаю великолепно, что у меня золотые руки. Здравствуйте, Тася. Ну как ваш муж?

– Его же забрали в госпиталь и сделали операцию.

– Да, да, конечно. Как только мы узнали, что его забрала амбуланс, я вместе с доктором созвонились с госпиталем и мы договорились, что его будет оперировать лучший хирург. Там их три, но нам удалось договориться с лучшим.

– Вы знакомы с хирургом?

– Мы же коллеги. Итак, кто следующий на флушат?

После этого бедная Тася будет говорить с большим восторгом, как продвинулась наша Ревека: «Всего десять лет назад мы с ней вместе ходили на курсы английского, а теперь она водит знакомство с крупными американскими врачами». А пока что ее собеседница повернулась к ней и заговорила шепотом:

– Те еще «золотые руки». Ты посмотри на мои руки. Она мне неделю назад брала кровь и колола раз десять – исколола всю руку до локтя, никак не могла попасть. После этого мне позвонила Марина и сказала: «Ой, вы сейчас смеяться будете, но ваш анализ крови оказался как у покойника. Придется вам прийти еще раз». Я уже приготовилась к тому, что и левую руку она мне покалечит.

И опять крики:

– Где карточка Смоленского? Научитесь класть карточки на место.

После нескольких лет длительных высиживаний в этом офисе, нам пришлось опять идти на поиски нового фэмили доктора. Может быть нам до этого просто не очень везло. На самом деле, в Америке много хороших врачей. Но мы все чаще вспоминали нашу Валентину Васильевну, которая и в дождь и в снег – в любую погоду приходила к нам домой по первому зову, и как могла помогала. Это был наш участковый доктор Визерина из поликлиники ученых, доступ к которой я получил в марте.

БЫЛ МЕСЯЦ МАРТ

Начало марта прошло в праздниках. 8 марта праздновали в Купе. Для них эта дата была юбилейной. На это мероприятие каждый из мужчин должен был приготовить блюдо своими руками (попытки использовать для этого кулинарный магазин строго карались). После застолья и дегустации проводился конкурс на приготовленное блюдо с призами. По рекомендации Надежды Алексеевны я изготовил салат оливье с яблоками и с сыром. Мне вручили первый приз – сиденье для унитаза. В то время, когда все мы жили в коммунальных квартирах и пользование этими предметами было сугубо индивидуальным, в этом был смысл. Света, которую я привел на это мероприятие, пригласила меня, Игоря и еще пару человек на жареного гуся.

В субботу вечером мы собрались у Светы, родители которой уехали на дачу с ночевкой. Гусь пах невероятно. Запахи неслись на подходе к дому. Гусь, правда, оказался большой курицей, но из уважения к Паниковскому, мы продолжали называть ее гусем, тем более, что место это было недалеко от того, где он начал свою творческую деятельность в качестве слепого.

Когда мы расправились с холодными закусками, мне поручили торжественно внести в столовую коронное блюдо. Должен признаться, что я не оправдал возложенных на меня надежд. Я споткнулся о порог. Блюдо я удержал, но весь жир выплеснулся на паркет. Света была в ужасе. После уборки на полу осталось большое темное пятно. И все мы бросились его скрести. К столу мы вернулись в два часа ночи. Естественно, наше застолье затянулось почти до утра. Оставшиеся пару часов мы подремали у Светы, и рано утром отправились домой. Когда Игорь подходил к своему дому, на балкон выскочил его папенька – человек весьма остроумный, и начал кричать: «Хорош гусь! Хорош гусь?…», то в вопросительной, то в восклицательной форме, так что было непонятно – относится ли это к прошедшему застолью, или к самому Игорю.

Об этом Игорь рассказал мне на следующий день в воскресенье. Мы обменялись впечатлениями, и я сообщил, что у меня много дел, что завтра начинается трудовая неделя, и поэтому от развлечений на сегодня я отказываюсь. С утра я накормил отца моим премированным салатом. Не имея опыта, я изготовил его много, так что дома еще осталось достаточно. Отец был поражен моими кулинарными способностями, так как он сам никогда не выходил на кухню. После этого я поспал пару часов и отправился на работу. Была хорошая весенняя погода. Перед входом в Софиевское подворье толпились туристы. В самом подворье их было еще больше, они бегали вокруг Софии и щелкали фотоаппаратами. Перед туалетом дамы выстроились в жиденькую очередь, и каждый раз нервно вздрагивали при громких криках экскурсоводов. В общем, было довольно оживленно.

Меня окликнул кто-то из знакомых работников Софии. Но мне было не до этого. У меня шел очень интересный объект – широкоэкранный кинотеатр. Тогда это было в новинку. Шеф мастерской, в которой работали электрики и механики, сумел пробить нам экскурсию в Мариинский дворец, где сейчас находилась правительственная резиденция и где был смонтирован первый широкоэкранный кинотеатр. Мы с большим удивлением взирали на большой зал (мест на 300), в котором был ровный пол, что не допускают нормы, и стояло четыре столика с полукреслами, осмотрели киноаппаратную. После этого я блистал такими терминами, как анаморфотная оптика, проекторы КПТ-3 и т. д. Я должен был все приобретенные знания реализовать в новом проекте. Я сделал эскизы нескольких вариантов проекта – планы, фасады и даже рисунки интерьеров. К девяти часам вечера я запер мастерскую, отдал ключи Мильштейну и отправился домой. Завтра предстоял новый рабочий день. Я не представлял еще себе, каким страшным будет этот день и какие дикие сюрпризы он нам готовит.

На следующее утро я явился в мастерскую, полный радужных предвкушений грядущего дня – демонстрация эскизов, согласование моих проработок с технологами. В приемной ощущалось необычное движение. В кабинет директора то заскакивали руководители мастерских, то выскакивали из него. Моего шефа не было на месте.

– Шото там такое непонятное происходит, – сообщил мне Фима. – Якобы где-то какая-то сильная авария. Надеюсь, шо не на нашем объекте. Но раз Сергей Константинович все время кого-то требует на ковер, значит шото связано с нашим институтом. Но ты пока не бери в голову, рисуй свои блоки-головоломки. Когда надо будет, нам скажут.

Появился шеф. Я сообщил ему, что сделал эскизы кинотеатра, и до того, как их показывать в мастерской, хочу подьехать к технологам на улицу Чекистов и согласовать планировку.

– Пока никуда не езжайте.

– Почему? Что-то случилось?

– Да. Скоро узнаете.

Через час нас собрали в первой мастерской. Это была самая большая комната в институте. Парторг зачитал список сотрудников (в основном молодежь). Сообщил, что произошла авария в районе Куреневки, что часть территории засыпана влажным грунтом, что все перечисленные товарищи должны завтра утром явиться в рабочей форме, чтобы помочь расчистить эту территорию, что нам будет подан автобус, который отвезет нас туда, и там нам укажут место и объем работы. По всем вопросам обращаться только к нему. О том, что мы там увидим не распространяться во избежание паники.

На следующее утро у дверей института нас уже поджидал автобус. Выехав из Софии, мы поехали по улице Артема на запад. Ехали долго. Я подошел к шоферу:

– Степаныч! А почему ты не спустился на Глубочицу? Там до Куреневки ближе, и дорога не так загружена.

– Там сейчас черта лысого подьедешь – все завалено сплошным болотом. Там только военная техника продирается. Да и дорога тут лучше. А тебе что – не терпится? Сиди себе спокойно, да и смотри в окошечко. Твое дело – телячье.

– А что говорят – много ли жертв?

– Да страшное дело! В официальной сводке 120, а вражьи голоса говорят 10 тысяч. А вот сейчас сам увидишь, что там делается.

Нас высадили на улице Мельника, дали лопаты и провели к одной из террас сбоку от яра, где была застройка. Военные расчищали немного подсохший грунт. Работали бульдозеры и экскаваторы с обратной лопатой, которые черпали снизу тестообразную массу и загружали в ЗИЛы. Нас поставили расчищать уголки, куда не добиралась техника. Представившаяся картина была страшной и запомнилась нам навсегда. В грунтовой массе торчал перевернутый трамвай с выбитыми стеклами, покареженные машины и перекошенные киоски. Ниже стояло двухэтажное здание, первый этаж которого на три четверти был затоплен. Оттуда доносились глухие удары. Я спросил у одного из солдат, что там колотят. Он мне ответил, что там вскрывают полы, что с вечера слышен был стук по перекрытию снизу и что там очевидно остался кто-то в живых.

Журналисты впоследствии назвали эту катастрофу Помпеей ХХ века. Любопытно, что первые правдоподобные публикации, посвященные этому событию, появились только в 1991 году, то-есть через тридцать лет.

В эти дни мы все были очень подавлены. Собрались у Толика-Бороды только в следующее воскресенье. Взяли водки, чтобы помянуть погибших. Обсуждали прошедшее событие. Толик поведал много интересного. Он в это время работал в Киевпроекте в мастерской Милецкого. Милецкий рассказывал, что их геологи, работавшие в этой зоне, всю прошлую неделю говорили о том, что пульпа дышит, что она стала совершенно неустойчивой. В пятницу мэра города Киева Давыдова поставили об этом в известность и сказали, что необходимо немедленно прекратить работу земснарядов и предпринять какие-нибудь меры для избежания срыва пульпы. Он ответил, что работы будут продолжаться и незачем сеять панику. И вот в понедельник на рассвете эта трагедия произошла.

И только через 30 лет мы узнали подробности этой трагедии. Пульпа, попадавшая в овраг по трубопроводу, попросту смешивалась с водой. Глинистые стены Бабьего Яра плохо впитывали воду. И в результате скопилось почти четыре миллиона кубометров жидких глинистых масс. Жители близлежащих домов неоднократно пытались обратиться к городским властям о подтоплении – но их и на порог Горсовета не пускали. Некомпетентность чиновников и тогдашнего мэра Киева Давыдова и явились основными причинами катастрофы.

С 1957-го года стали поступать сигналы об аварийном состоянии «канавы Бабьего Яра». Но на них никто не реагировал. В марте 1961 года начали приходить письма от простых киевлян, которые увидели ручейки, текущие по дамбам, но на них никто не отвечал. И вот 13 апреля в 8.30 дамбы не выдержали. Лавина мокрого грунта объемом 700 тысяч кубометров шириной 20 метров и высотой 14 метров сползла по оврагу и покатилась по улице Фрунзе. Она все сносила на своем пути – более пятидесяти одно и двухэтажных жилых домов, два общежития, переворачивала автобусы и троллейбусы, наполненные людьми, спешащими на работу, разрушила трамвайное депо, затопила стадион «Спартак», уничтожила массу людей. Эта волна грязи ничего не щадила – она несла трупы и остатки гробов с близлежащих кладбищ. 25 гектаров оказалось под трехметровым слоем пульпы. Потоп продолжался всего полтора часа, но его последствия были катастрофическими. Волна серьезно повредила два завода и еще ряд организаций, уничтожила врачей и больных клиники № 15, семь трамваев, троллейбус, рейсовый автобус и большое количество пешеходов.

С целью избежания политической окраски этого жуткого события были запрещены гражданские панихиды на предприятиях, покойников хоронили на разных кладбищах города и области.

Мы ожидали, что эти события заставят наше руководство по другому взглянуть на Бабий Яр, что международный резонанс заставит их вспомнить о страшных событиях 1941 года. Резонанс, действительно был огромным. Но прошло еще долгих пять лет, пока украинское правительство, наконец, решилось ставить мемориал жертвам Бабьего Яра.

Как показали дальнейшие события, никакого мемориала строить они не собирались, но конкурс, все-таки, был объявлен. Конкурс приурочили к 25-й годовщине событий Бабьего Яра. И тут я понял, что недаром поступил в Союз архитекторов. Я уже был достаточно крепко связан с Союзом, и руководство меня рекомендовало для участия в заказном конкурсе на проект мемориала в Бабьем Яру. Эпопея этих конкурсов, в трех из которых я принимал участие и получал награды, подробно описана в «Лысом 1». Однако строить Мемориал и не думали. Я покидал Киев в 1992 году. Конкурсы не принесли никаких плодов – Бабий Яр был заброшен, зарос густым кустарником. Памятник, возведенный недалеко от этого места, не имел никакого отношения к Холокосту. В общем, все произошло так, как было написано в пророческом стихотворении поэта Заславского. Вот строки, которые он написал в 60-м году:

Бывал я молод и бывал я стар,

Я умирал прилюдно и в пустыне…

Еще я шел по Львовской в этот Яр,

Где памятника нету и поныне.

БЕСПЛОДНЫЕ ПОПЫТКИ УВЕКОВЕЧИВАНИЯ

Но эпопея с этим самым страшным местом Холокоста продолжалась и после моего отъезда в эмиграцию и приняла совершенно ненормальные формы. Через десять лет до меня донеслась весть – снова конкурс на Бабий Яр. Я даже сначала обиделся. Почему никто из коллег не дал мне знать? Потом пришла весть, что это конкурс на еврейский общинно-культурный центр. Я сначала никак не мог связать эти два понятия. Потом, когда я смог ознакомиться с некоторыми положениями этого конкурса, я был очень удивлен и расстроен. Все вернулось на круги своя. Самая крупная трагедия Холокоста опять остается без мемориала. Более того, на этом месте предлагается создать культурный центр (уже создавали парк культуры и отдыха), где люди смогут заниматься танцами, спортом и прочими развлечениями. Здесь вы будете оплакивать 200 000 безвинно погибших и здесь же будете развлекаться. Не хочется плохо думать об организаторах конкурса, но на ум приходит уже известная схема – здесь вы будете жить, здесь вы будете хоронить ваших мертвых, здесь же будете учиться и развлекаться (это схема черты оседлости).

В большинстве городов Европы и Америки культурно-просветительные центры расположены в различных районах городов. Кстати, к ним есть доступ для лиц любой национальности, их не связывают с мемориалами. Мемориалы – это трагическая память истории. И их возведено большое количество в местах значительно меньших трагедий, чем 200 000 безвинно погибших, в назидание грядущим поколениям, во избежание повторения подобных трагедий. Этот центр «Наследие» после длительных дискуссий был переименован сначала в «Мемориально-просветительский» потом в «Мемориально-общинный». В мае 2002 года подвели итоги. Этот конкурс выиграли израильские архитекторы Ульрик и Даниэла Плезнер. Однако ни проектирование, ни строительство этого центра за этим конкурсом не последовало.

Начались бесконечные дебаты: можно ли строить на этом месте. И где это место, можно ли в мемориальном центре предусматривать кафе? Можно ли делать кружковые и спортивные помещения, и, наконец, какая из многочисленных еврейских организаций будет курировать это проектирование и строительство? Представители всемирной организации «Джойнт» были в полном недоумении: почему предлагаемые ими 50 млн. долларов для строительства мемориалов на Украине не используются?

В это время в Нью-Йорке по инициативе писателя Александра Бураковского была создана инициативная группа «Save Babiy Yar», которая в свою очередь активно обсуждала вопросы проектирования и строительства центра «Наследие». Затем был создан Международный Мемориальный Совет по увековечению памяти жертв Холокоста на Украине – ММС. Этот Совет в 2007 году объявил конкурс на проекты мемориала в Бабьем Яру. Однако привлечь украинское правительство к решению этого вопроса им не удалось, и ММС вынужден был сообщить, что подготовленный им конкурс не состоится.

В 2008 году надежда на создание мемориала совсем погибла, так как правительство Украины подготовило указ о передаче заповедника «Бабий Яр» в ведение УИНП – Украинского института национальной памяти. Вот, вкратце, продолжение многолетней истории попыток соорудить мемориал погибшим в Бабьем Яру.

Но и на этом история не закончилась. С 1-го июня 2010 года была объявлена регистрация архитекторов, скульпторов и художников, желающих принять участие в новом конкурсе на создание проекта мемориального комплекса «Бабий Яр». Программу этого конкурса мне прислали коллеги из Киева. Когда я прочитал программу, я понял, что этот конкурс ждет та же судьба, что и все предыдущие. Сразу настораживал состав жюри. Если в первом конкурсе в 1966 году жюри в основном состояло из представителей общественности, ударников коммунистического труда, директора музея Ленина, секретаря ЦК ЛКСМУ, чиновников и т. д. (из 20 членов жюри было всего 5 архитекторов), то в жюри этого конкурса 2010 года из 11 человек был всего один архитектор – Бабушкин. Зато почти все остальные были представителями различных еврейских общественных организаций: президенты, вице-президенты, исполнительные директора и т. д.

И все это не могло не сказаться на программе. Место расстрела так и не уточнено (а у специалистов существуют на этот счет разные мнения), состав и площади помещений и зданий предложено выбирать самим авторам, что опять приведет к самым различным мнениям на этот счет. В программе очень тщательно указано в виде каких файлов должен быть подан материал, размеры шрифтов, количество пикселей в горизонтальных и вертикальных форматах PDF файлов, виды и цвет шрифтов, размеры кодовых слов. Однако ответов на самые принципиальные вопросы, по поводу которых не могут договориться проектанты, в программе обойдены.

Естественно, это не могло не отразиться на самом конкурсе. Размещение конкурсных работ на сайте намечалось на 20 августа 2010 года. Оно так и не появилось. Выбор участников второго этапа – сентябрь 2010 года так и не произошел. Я сейчас пишу эти строки в августе 2011 года, а информация об этом конкурсе отсутствует.

В это же время так называемый «Заповедник Бабий Яр» оказался насыщенным самыми разнообразными мемориальными сооружениями:

Менора в Бабьем Яру,

Крест в память о 621 расстрелянном члене ОУН,

Крест в память о расстрелянных провославных священниках,

Памятник советским гражданам и военопленным солдатам и офицерам Советской Армии,

Памятник расстрелянным детям,

Стелла в память гастарбайтеров,

Памятник жертвам Куреневской трагедии,

Памятник расстрелянным душевнобольным,

Крест в память немецких военнопленных.

Среди всех этих многочисленных памятников нет только одного – мемориала Холокоста, мемориала безвинно уничтоженным 200 000 советских евреев. Уже прошло 70 лет и всем стало понятно, что никакие отговорки не могут отложить память о таком гигантском трагическом событии, никакие причины не могут быть приняты во внимание. Этот мемориал просто не хотят строить.

Пришел 2011 год – год семидесятилетия страшного юбилея. Чем же встретили этот юбилей борцы за увековечивание мемориала в Бабьем Яру?

Пока ничем! Появилось, наконец, сообщение о победителе последнего конкурса. Сообщение большое, с подробным описанием проекта. Указаны имена и чины всех раввинов, курировавших конкурс и заседавших в жюри – имена авторов почему-то не указаны. Будем надеяться, что, все-таки, у организаторов и кураторов этих многочисленных конкурсов пробудятся какие-то человеческие чувства, и их активность переориентируется с провозглашения собственных заслуг на сооружение столь долгожданного мемориала. Настолько долгожданного, что о нем слышат уже три поколения. Дай Б-г им удачи.

МЕМОРИАЛЬНЫЕ СТРАСТИ

Через 70 лет мемориал в Бабьем Яру так и не появился. Уже были созданы мемориалы в память об этом кошмарном событии в других городах и странах, а в Киеве так и не смогли разобраться что нужно ставить, почему нужно ставить и где нужно ставить. Подсоединение еврейских общественных организаций только усугубило эту так трудно разрешаемую проблему.

Даже у нас в Филадельфии, как и в некоторых других городах, есть мемориальный памятник посвященный Бабьему Яру. В городе Денвере – столице штата Колорадо создан большой мемориальный парк «Бабий Яр» с очень интересным архитектурным и ландшафтным решением.

Но и в Америке, как показали дальнейшие события, есть люди, которые способны превратить трагедию в фарс. Обидно только то, что эти люди считают себя самыми активными борцами за увековечивание памяти трагедий Холокоста. Как же эти проблемы решаются здесь – рядом с нами. В конце 2009 года был объявлен конкурс на разработку проекта мемориала в Атлантик Сити в память о погибших шести миллионах евреев. Этот конкурс был организован Atlantic City Boardwalk Holocaust Memorial Inc., корпорацией, созданной в Атлантик Сити специально для увековечивания памяти о Холокосте, – организацией довольно солидной, в руководстве которой задействовано тридцать человек. Ориентировочная стоимость монумента составляла четыре миллиона долларов.

Это событие вызвало у нас, архитекторов, мощный прилив вдохновения, и мы тут же принялись за работу. У нас организовалась достаточно сильная бригада, в которую, кроме меня, вошли еще два высококвалифицированных архитектора-проектировщика с большим опытом архитектурной работы в Америке. Это Гедалия Винокуров, возглавляющий собственную проектную фирму, автор многочисленных жилых и общественных зданий в Пенсильвании, и Борис Камчатов, опытный проектант – член Союза архитекторов США и Украины. Мы были хорошо знакомы с предложенной тематикой, и поэтому с энтузиазмом принялись рисовать свои идеи, создали много эскизов, проектных предложений на тему мемориала.

Но чем больше мы вчитывались в программу конкурса, тем меньше становился наш энтузиазм. Сначала мы решили представить три варианта, потом два, потом один, и, наконец, вынуждены были отказаться от участия в конкурсе, несмотря на уже сделанные проектные проработки.

Я в своей жизни участвовал во многих конкурсах. На моем счету 29 премий, в том числе три из них за мемориалы, но с такой конкурсной программой я столкнулся впервые.

Для мемориала погибшим шести миллионам евреев была выбрана площадка на бордвоке – деревянной мостовой для прогулок отдыхающих и игроков казино. Мы были хорошо знакомы с бордвоком в Атлантик Сити. Он имеет небольшие выступы в сторону океана – площадки для отдыха гуляющих. Так вот, одну из площадок между двумя казино Sands и Taj Mahal, выделили для установки мемориала. Кроме того, что это место совсем не подходит для подобного сооружения, в программе был поставлен ряд условий, абсолютно не способствующих нормальному решению заданной темы. Не допускалось сооружения какого либо элемента, закрывающего вид на океан посетителям кафе и прочих мелких бизнесов на бордвоке, выдвигалось требование сохранить конструкцию и деревянный пол площадки, то есть создать мелкое сооружение на деревянном полу.

Это что касается размеров мемориала. Да Б-г с ними, с размерами, – эмоциональная сторона оказалась не намного лучше. Во-первых, программа требует поменьше трагедии, лучше чтобы она совсем не чувствовалась. Так и сказано: «Дизайн мемориала должен быть позитивным, он должен поднимать настроение». Позвольте, мы с вами уже это где-то встречали. Этого требовали советские чиновники в программе конкурса на мемориал в Бабьем Яру в 1967 году. Когда речь идет о великой трагедии, о каком приподнятом настроении мы можем говорить?! Во-вторых, программа требует не делать никакого особого упора на еврейскую тематику: «Мемориал должен связывать Холокост с другими случаями геноцида».

Организаторы конкурса оправдывают выбор площадки тем, что мимо нее проходит очень много народа – сотни тысяч посетителей казино. Используя эту логику, можно ставить мемориалы, например, на станциях метро, там ведь тоже очень много людей.

Во многих странах мира, в том числе и в Америке, стоят мемориалы, посвященные трагедии Холокоста: В Иерусалиме, Берлине, Братиславе, Харрисбурге, Лос-Анджелесе, Майами и многих других городах. Накоплен огромный опыт. Мемориалы выполнены из благородных материалов и с большим эмоциональным напряжением. Само значение слова «Мемориал» требует этого. Прочитав предложенную программу, представляешь себе нечто маленькое, незаметное, ни в коей мере не нарушающее морской пейзаж, желательно жизнерадостное и не сконцентрированное на еврейской тематике.

Хочется обратиться к устроителям конкурса: «Дорогие господа раввины и представители общественности! Может быть хватит прятать застенчивую улыбку, говоря о Холокосте? Может быть хватит стесняться, говоря о миллионах евреев, расстрелянных, заживо сожженных в крематориях, удушенных в газовых камерах, если вы хотите показать миру весь ужас этой трагедии и предотвратить ее повторение? Наверное, нужно говорить об этом в полный голос – так, как это сделали честные люди во многих городах Европы и Америки.

Опомнитесь! Если у вас возникла возможность высказаться на эту тему, то сделайте это в полный голос таким образом, чтобы каждый посетитель мемориала хотя бы отчасти почувствовал это так, как русский поэт Евтушенко:

И сам я, как сплошной беззвучный крик,

Над тысячами тысяч погребенных,

Я – каждый здесь расстрелянный старик.

Я – каждый здесь расстрелянный ребенок.

Тогда это можно будет назвать Мемориалом шести миллионам евреев, погибших от рук фашистов.

Все книги серии

TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 1

Книга 1. ЧЕРЕЗ АТЛАНТИКУ НА ЭСКАЛАТОРЕ

Книга 2. …И РУХНУЛА АКАДЕМИЯ

Книга 3. КАВКАЗСКАЯ ОДИССЕЯ И ГРАФ НИКОЛАЕВИЧ

Книга 4. ДОКУМЕНТЫ ЗАБЫТОЙ ПАМЯТИ

Книга 5. ОТ ЛАС-ВЕГАСА ДО НАССАУ

Книга 6. ТОКИО И ПЛАНТАЦИИ ЖЕМЧУГА

Книга 7. IF I’VE GOT TO GO – ЕСЛИ НАДО ЕХАТЬ

TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА – 2

Книга 8. БЕСПАСПОРТНЫХ БРОДЯГ ПРОСЯТ НА КАЗНЬ

Книга 9. ПЯТЫЙ REPRESENTATIVE

Книга 10. ПОРТРЕТ НЕЗНАКОМОГО МУЖЧИНЫ

Книга 11. В ПРЕДДВЕРИИ ГЛОБАЛЬНОЙ КАТАСТРОФЫ

Книга 12. МИСТЕР БЕЙКОН И INDEPENDENCE HALL

Книга 13. РАПСОДИЯ В СТИЛЕ БЛЮЗ

Книга 14. ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

Книга 15. НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА

«TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают:

Эти книги посвящены архитекторам и художникам – шестидесятникам. Удивительные приключения главного героя, его путешествия, встречи с крупнейшими архитекторами Украины, России, Франции, США, Японии. Тяготы эмиграции и жизнь русской коммьюнити Филадельфии. Личные проблемы и творческие порывы, зачастую веселые и смешные, а иногда и грустные, как сама жизнь. Книгу украшают многочисленные смешные рисунки и оптимизм авторов.

После выхода первого издания поступили многочисленные одобрительные, а иногда даже восторженные отзывы. Приведем некоторые из них.

Отзыв всемирно известной писательницы Дины Рубиной:

«Я с большим удовольствием читаю книгу «лысого» архитектора. Написана она легко, ярко, трогательно и очень убедительно. С большой любовью к Киеву, родным, друзьям и соседям. И ирония есть, и вкус. И рисунки прекрасные…

Прочитала вашу книгу! Она очень славная – хорошо читается, насыщена действием, целая галерея типажей, страшно колоритных: и друзья, и сослуживцы, и американцы (многое очень знакомо по Израилю), и чиновники. Огромный архитектурный и художественный мир. Я нашла там даже Борю Жутовского, с которым мы дружим. Словом, я получила большое удовольствие. Знание Киева, конечно, потрясающее. Причем это знание не только уроженца, но уроженца, который знает, что и кем построено. Так что книга замечательная. Сейчас она отправляется в круиз к моим друзьям…

К сказанному мною ранее нужно еще добавить, что книга очень хорошо «спроектирована» – обычно книги такого жанра уныло пересказывают жизнь и впечатления по порядку, по датам. Ваша же книга составлена таким образом, что «пересыпая» главы из «той жизни в эту» и наоборот, вы добиваетесь эффекта мозаичности и объемности, к тому же неминуемое обычно сопоставление «там» и «тут» тоже приобретает обьем, который еще и украшен такими редкими, опять же, в этом жанре качествами, как замечательный юмор, острый насмешливый глаз, общая ироническая интонация…»

Дина Рубина

(17декабря 2007 – 5 января 2008)

Книгу «Тake it easy или хроники лысого архитектора» я прочитал на одном дыхании. И только потом я узнал, что Дина Рубина очень тепло о ней высказалась, и порадовался тому, что наши эмоции по поводу вашего литературного творчества абсолютно совпали.

Книга действительно написана здорово, легко, озорно, информативно. Я вас поздравляю. Это хорошая книга.

Виктор Топаллер,

телеведущий (телепередача «В Нью-Йорке с Виктором Топаллером» на канале RTVI 12 июня 2010 года)

Прочел «Хроники лысого архитектора» залпом. Это было удивительное ощущение – я снова стал молодым, встретил старых друзей, которых, к сожалению, уже нет в наших рядах, вспомнил свои лихие студенческие годы, когда мы немало куролесили, за что и получали. Это удивительная книга настоящего киевлянина, человека, преданного архитектуре. Читая ее, ты грустишь и радуешься, заново переживаешь трудности и вспоминаешь все то хорошее, что связано с молодостью, творчеством.

Давид Черкасский,

народный артист Украины,

режиссер, сценарист, мультипликатор.

Очень хорошо, что Вы продолжили свою работу над «Хрониками лысого архитектора». Первую книгу с удовольствием читают все киевские архитекторы. Это одна из немногих реальных книг о нас с прекрасными деталями и тонким юмором. Даже пользуемся ею как руководством.

Сергей Буравченко

Член-корреспондент Академии архитектуры Украины

Об авторах

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.

Content

Александр Штейнберг
Елена Мищенко
ПОМПЕЯ ХХ ВЕКА

ВЫБОР ТЕМЫ

КОМАНДИРОВКИ

ПОЛИКЛИНИКА УЧЕНЫХ

FAMILY DOCTORS

БЫЛ МЕСЯЦ МАРТ

БЕСПЛОДНЫЕ ПОПЫТКИ УВЕКОВЕЧИВАНИЯ

МЕМОРИАЛЬНЫЕ СТРАСТИ

Все книги серии

«TAKE IT EASY или ХРОНИКИ ЛЫСОГО АРХИТЕКТОРА» читают:

Об авторах