Вячеслав Дыкин, Далия Трускиновская

Рижский редут (Братство Роченсальма)

Пролог

Сии воспоминания мои касаются непосредственно событий достопамятного 1812 года. Потому я не считаю нужным вдаваться в прошлое, в тонкости и перипетии российской политики предыдущего времени, когда корсиканский самозванец был могуч, а короны европейские так и сыпались к его ногам. Довольно того, что прошлое это было и оставило в душе моей след весьма болезненный. Многое осталось для меня неизвестным и непонятым навеки. Я не царедворец, интриг придворных и политических тонкостей не разумею и разуметь не желаю. Решения покойного государя нашего оспаривать не могу, сколь бы ни были они для меня неприятны. И объявляю сразу, что недоброжелатели государя союзника во мне не сыщут.

Считаю недостойным долго рассказывать об обидах своих, однако придется вкратце упомянуть о них, чтобы стало понятно, почему в начале войны я состоял при вице-адмирале Николае Ивановиче Шешукове.

Коли кому не угодно тратить время на описание ранней юности моей, тот пусть, перелистнув страницы, сразу приступает к последним строчкам сего пролога и к убийству племянницы ювелировой. Но пусть потом не жалуется, ежели что осталось непонятным.

Смолоду я, не отличаясь здоровьем, имел склонность к занятиям умственным, особливо же к языкам. Ровесники мои ненавидели всеми фибрами души латынь и древнегреческий, они бы и от уроков французского шарахались, как черт от ладана, когда французский не был бы в употреблении в свете. Я же находил особое удовольствие, когда, занимаясь переводами, выискивал самое подходящее слово или распутывал заковыристую фразу так, что на русском языке она звучала красиво и складно. Особливо же мне нравилось подбирать соответствующие поговорки, и, бывало, что вся наша дворня (не столь уж великая) вместо своих прямых дел бродила в задумчивости, припоминая русскую пословицу, чтобы наилучшим образом передать французскую. Длилось это, пока не приходила матушка и не разгоняла доморощенных моих толмачей в девичью или на кухню.

Матушка моя происходила из древнего рода и гордилась прадедами своими, что сиживали в Боярской думе еще при государе Михаиле Федоровиче. Она была безмерно предана своей родне, и редкий день в нашем доме не гащивала какая-нибудь из ее многочисленных тетушек и кузин. Так познакомился я со своим дядюшкой Артамоном Вихревым.

Родство это чрезвычайно забавляло матушку, потому что Артамон, ее кузен, формально будучи мне дядюшкой, был моложе меня на полгода. Будучи одних лет и одинакового воспитания, мы подружились, и именно Артамон сманил меня бежать в Роченсальм, когда нам не исполнилось и четырнадцати.

Роченсальм, наша морская крепость у берегов Финляндских, волновал нас несказанно. Это было место величайшего поражения нашего флота в войне со Швецией, хотя незадолго до того там же мы одержали значительную победу. После того как мир со Швецией заключили, покойная государыня, понимая шаткость и непрочность этого мира, стала действовать сообразно латинской поговорке: «Si vis pacem, para bellum», что означает: «если хочешь мира, готовься к войне». Для защиты финляндских шхер со стороны Швеции близ устьев пограничной реки Кюмени основан был город Роченсальм, при котором учрежден огромный порт для гребного флота.

Укреплять Роченсальм послали фельдмаршала Александра Васильевича Суворова. Это была унизительная для него, как он полагал, должность – нечто вроде инженер-инспектора по фортификации. Но он отнесся к поручению со всей ответственностью и составил план, который государыня немедленно одобрила. Прошло полтора года – и на северо-западном рубеже нашем встала мощная крепость с фортами Ликкола, Утти, Озерный; на нескольких островах, ее окружающих, возведены были сильные укрепления для русского шхерного флота. Шведская крепость Свеаборг имела достойного противника и соперника, ей противопоставленного.

Семейства наши дали флоту немало доблестных офицеров, и мы росли с сознанием того, что сами пойдем служить во флот. Путешествие в Кронштадт было для нас делом обыкновенным, но Роченсальм казался едва ли не землей обетованной. Крепость, которую строил сам Суворов, у которой разыгралось столько морских сражений, находилась к тому же и в пределах досягаемости.

Я неоднократно сомневался в успехе экспедиции нашей, на что Артамон решительно отвечал:

– С нами Бог и андреевский флаг!

Против этого возразить было нечего. Коли мы твердо решились стать моряками, то должны верить и в морские присловья.

Дядюшка мой Артамон все устроил наилучшим образом. Мы запаслись провиантом, скопили немного карманных денег и однажды ночью, выбравшись тайком из спален наших, отправились служить Отечеству. Самое занятное – что, прячась в трюме за ящиками, до Роченсальма мы все-таки добрались. Там и были изловлены.

По виду нашему матросы поняли, что мы из благородного сословия, и отвели нас к старшим офицерам. Мы же, очень этой бедой возмущенные, клялись, что откроем имена наши одному лишь контр-адмиралу Шешукову. Мы знали, что он буквально на днях назначен был командиром Роченсальмского порта.

С адмиралом нам посчастливилось несколько раз видаться при его наездах в столицу, мы оба были ему представлены и полагали, что он двух таких молодцов навеки запомнил. Но Николай Иванович нас в лицо конечно же не признал, и пришлось нам перечислять всю нашу родню прежде, чем он нам поверил.

К счастью, кто-то из общих знакомцев, отправлявшийся в тот день в столицу, не только опознал нас, не только отвез письмо от Шешукова матушке моей, но и сам доставил его, и в тот же день, воспользовавшись связями своими и покойного батюшки, она взошла на борт судна, плывшего в Роченсальм. Там ее тут же принял господин Шешуков.

Матушка моя первым делом поведала контр-адмиралу про мое слабое здоровье и успехи в занятиях, после чего он призвал меня к себе.

– Друг мой, – сказал Николай Иванович. – Я уважаю твое стремление послужить государю и Отечеству во флоте, но не всем же лазить по реям и держать штурвалы. Считай, что я принял тебя на службу, но отправил, как это часто делается, в долгосрочный отпуск для постижения наук. Мне сказывали, про твою способность к постижению языков. Именно во флоте ты найдешь ей достойное применение. Время ныне беспокойное, нам предстоит отчаянная борьба с французским и турецким флотом в Средиземном море, и офицер, знающий языки турецкий, новогреческий, италианский и аглицкий, помимо французского, будет необходим более, чем ты сейчас можешь себе вообразить. Ступай же и учись прилежно! Настанет час – и ты еще повоюешь под командованием моим!

Так и вышло, хотя менее всего мы оба могли предвидеть, при каких обстоятельствах вновь встретимся.

Нас с Артамоном разлучили, и я отправился в столицу зубрить турецкий язык. Артамон же вскоре поступил в Кронштадтское штурманское училище, открытое незадолго до того по воле покойного императора Павла.

В 1805 году мне исполнилось восемнадцать лет. Я был молод, хорошо образован и без памяти влюблен. Избранница моя была двумя годами меня моложе и отвечала мне пылкой взаимностью. Родители ее смотрели на это, я бы сказал, скептически, полагая, что их красавица-дочь составит себе более выгодную партию. Они помышляли о деньгах, я же вообразил, будто, добившись славы, смогу получить руку Натали. И тут, как нарочно, начались военные сборы. Наконец-то знания мои потребовались Отечеству, и я оказался в составе эскадры контр-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина, которая шла в Средиземное море воевать с французами.

Радость моя была безмерна, тем более что предстояло воевать вместе с моим беспутным дядюшкой. Разумеется, мы с Артамоном встречались и после побега в Роченсальм, но прежней дружбы не получилось – я несколько завидовал ему, что он уже сейчас являлся человеком флотским, а он глядел на меня свысока, потому что я, увлеченный занятиями моими, сделался, по его мнению, совершенно сухопутным человеком. Сам же он вел себя, как надлежит бравому моряку, и шестнадцати лет от роду был с большим шумом изловлен пьяный на квартире известной петербуржской девицы вольного поведения и препровожден обратно в Кронштадт, после чего за ним там следили особенно строго.

Артамон прижал меня к широкой флотской груди и тут же познакомил со всеми приятелями своими. Среди них оказался и Алексей Сурков, третий наш родственник (дальний, приходившийся дядюшке моему кузеном, а мне, как ни странно, племянником). Тут бы я мог долго описывать, как осваивался на судне и как новые мои друзья устраивали мне всяческие подвохи. Одна лишь история, как мне рекомендовали подать прошение контр-адмиралу о переводе моем из толмачей в судовые кранцы, дает полное представление о шутках, кои в ходу среди флотских.

Здесь не место для подробного рассказа о наших военных действиях, для этого требуется иное перо и иной склад ума. Скажу лишь, что Сенявин честно делал все то, что от него требовалось по обстоятельствам, кои сперва благоприятствовали нам, а потом переменились. Мы вынуждены были отказаться от плодов наших побед в угоду – чему? Политическим реверансам, которых мы тогда не понимали и понимать не желали.

Я вернулся в Отечество свое девятого сентября тысяча восемьсот девятого года. Покинул же я его десятого сентября тысяча восемьсот пятого. Четыре года, день в день, провели мы в плавании, сперва столь успешном, потом столь тягостном. Последнюю часть пути я перенес плохо – здоровье мое ослабело от плохого питания и от переживаний душевных. Мы возвращались, как побитые псы, и оттого меж нами не было более согласия.

Прибыв в Ригу, я едва добрался до известного трактира «Отель де Пари», где снял комнату и первым делом написал письма в Санкт-Петербург. Состояние мое не позволяло сразу двинуться в путь, хотя душа летела и рвалась к Натали. Артамон, бывший куда бодрее меня, на другой же день уехал, взяв письма и назначив мне свидание через две недели в Летнем саду. Сурков отправился вместе с ним. Я остался лечиться и сгорал от нетерпения.

Наконец пришло письмо от матушки. Она писала, кроме всего прочего, что Натали сделала удачную партию и вышла замуж за человека богатого и светского. Ничего в том удивительного, как я потом понял, не было – я пропадал невесть где четыре года, а девичья молодость длится недолго. Но в разум я пришел уже потом.

Легко вообразить мою растерянность, отчаяние и все те проделки, на которые способен влюбленный и отвергнутый чудак, начитавшийся впридачу «Страданий бедного Вертера» сочинителя Гёте, ставшего тогда образцом для подражания всем молодым болванам, коих обманули легкомысленные красотки. Пистолеты лежали на столе моем, я три, не то четыре раза переписал завещание и выстриг себе сбоку препорядочный пук волос, чтобы после смерти моей он был послан в черном конверте счастливой изменнице и навеки смутил ее покой.

Тогда-то и пришел ко мне посыльный от г-на Шешукова. Николай Иванович незадолго до того получил чин вице-адмирала и был назначен командиром Рижского порта. Читая бумаги, присланные с английского транспорта, он нашел в списках мое имя и приказал меня сыскать.

– Ну, вот мы и встретились, – сказал он, когда я пришел к нему в кабинет. – Видит Бог, не так я представлял себе эту встречу. Но я рад, что ты вернулся целым и невредимым. Что ты собираешься делать? Очевидно, вернешься в Санкт-Петербург?

– Скорее я поеду в Камчатку, к алеутам или к антиподам, – отвечал я. – В Санкт-Петербург меня доставят разве что связанного по рукам и ногам или же в гробу.

В тот миг устами моими говорил треклятый бедный Вертер, который ни в какой службе, очевидно, не состоял и никакого долга перед Отечеством знать не знал. Но вице-адмирал уже по пылкости моей догадался, в чем моя беда.

– Камчатка далеко, а ты оставайся-ка здесь, – предложил он. – Мне нужен человек, знающий языки и надежный. Здешние толмачи, может, и хороши, но я не желаю, чтобы меня дурачили, покамест я здесь не обживусь и не пойму, кто чего стоит. Полагаю, со временем смогу позаботиться о твоей карьере.

Я сгоряча помышлял уйти в отставку и покинуть флот навеки, но предложение Шешукова мне понравилось. Я поступил под его начало и остался в Риге.

Вот как вышло, что к лету 1812 года я состоял при командире Рижского порта и был доволен своим положением.

Моя рижская жизнь, как я и надеялся, со временем принесла мне успокоение и забвение. Я даже не стал поддерживать переписки с былыми товарищами моими, включая дядюшку Артамона и племянника Алексея Суркова. Я не хотел давать себе ни малейшего повода для воспоминаний. Хотя время было неспокойное и все мы ждали войны, я после морских моих похождений и аглицкого плена ощущал себя погруженным в приятный сон, моля Бога о том, чтобы он подольше не кончался. Я жил в окружении простых и добродушных людей, хорошо справлялся со своими обязанностями и не раз удостаивался похвалы вице-адмирала.

Да, пожалуй, я верно сделал, что сравнил свое меланхолическое состояние со сном – рано или поздно я должен был проснуться.

Глава первая

Это случилось 14 мая 1812 года.

Я жил тогда в премиленьком старинном доме на улице Малярной. Когда-то тут стояла крепостная стена, и хозяин нарочно водил меня в погреб поглядеть на ее остатки. Собственно, сперва здесь селились маляры, и потому улица называлась Малярной, но потом, как я понял, земля в городских стенах подорожала, иметь здесь дом стало недешевым удовольствием, и Малярную начали осваивать люди зажиточные. И хозяин, герр Шмидт, первым делом попытался меня убедить, будто название переведено на русский язык неверно, на самом деле следует говорить – улица Художников.

Помещение это мне присоветовал кто-то из таможенных чиновников, и он же договорился с хозяином. Когда я отправился знакомиться, то сразу отмечал все достоинства и недостатки будущего жилища. Оно находилось далековато от порта, но в тихом месте. Сама улочка имела хорошо коли полторы сажени в ширину. Прежде всего меня удивили двери дома – они были выкрашены в голубую краску и отделаны деревянной резьбой, тоже крашеной, но уже в белый цвет, в подражание лепнине. Тут тебе и завитки, и вазоны с цветами, и ленты с бантами, – словом, все, что в понятии простодушного бюргера означало хороший вкус.

Мне предложили комнату с маленькой прихожей во втором этаже, куда можно было попасть и с улицы, и со двора. За небольшую сумму хозяева взялись кормить меня завтраками и ужинами, а также я мог им отдавать белье в стирку. Тогда-то я и узнал такое здешнее лакомство, как бутерброд. Это была своего рода диковина для человека, который совсем недавно ел жареных осьминогов вблизи острова Наксос.

Единственным недостатком жилища моего была близость ювелирной мастерской. Ювелиры – народ хитрый и имеют дело с сомнительной публикой, покупая краденые драгоценности и переделывая их на иной лад. Об этом мне как-то сгоряча поведала фрау Шмидт сразу после кратковременной ссоры с женщинами из многолюдного семейства ювелира. Время от времени на улице под ювелировыми окнами устраивались то серенады со свистом и выкриками, то побоища – когда полиция, устав гоняться за призраками, собиралась наконец сделать засаду. Но сам хозяин мастерской, герр Фридрих Штейнфельд, производил наилучшее впечатление – как всякий зажиточный, толстый и умеющий быть благодушным немец.

Именно он первый отвел меня в «Лавровый венок» – весьма достойный трактир по соседству, где подавали пиво светлое и темное, с горячими колбасками. Там собирались по вечерам мои почтенные соседи, и таким образом я, можно сказать, был введен в высший свет Малярной улицы.

Поселившись в Риге, я сперва запрещал себе вспоминать про плаванье. И мне это успешно удавалось, пока я не оказывался за обеденным столом или в том же «Лавровом венке». Казалось бы, столько лет пролетело, а недоставало мне жареных орешков, к которым я тогда пристрастился. А вот сладости восточные я именно с тех времен и невзлюбил – в Санкт-Петербурге, мальчиком, ел рахат-лукум и не смущался его приторностью, на островах же отказывался их брать, невзирая на дешевизну. Зато пришлись мне по сердцу крупные и мясистые оливки с Наксоса и греческий овечий сыр, и то и другое было в меру солоноватым.

После скудного пайка, который получали мы на проклятом Портсмутском рейде, меня изумило рижское изобилие мясных и рыбных блюд. Это был подлинный гастрономический разврат – я едва опомнился. Почти отвыкнув от простой и здоровой русской пищи, я привыкал понемногу к пище немецкой. Но в ней мне недоставало овощей, которые у греков употребляются в изобилии, и пряностей, и ароматных трав, а наипаче всего – оливкового масла, его на островах разве что ложками не хлебают, особливо же, масла первого отжима, то есть наилучшего. Мясо же, как я мог заметить, греки едят раз в неделю, не чаще, и дня два в неделю на столе бывает рыба, хотя рыбная ловля – одно из основных занятий островитян.

14 мая 1812 года я вернулся домой довольно поздно и принес из порта немалый моточек контрабандных кружев в подарок свояченице ювелира, хорошенькой вдовушке Анхен. Вдовушка сия скрашивала мое уединение обыкновенным для дам ее возраста способом. Когда наступала ночь, она бесшумно перебегала двор и поднималась ко мне, на рассвете же уходила. В такие экспедиции она пускалась не чаще двух раз в неделю, потому что была очень рассудительна и осторожна. Анхен хотела выйти замуж, но не за русского офицера, православного и дворянина, брак с которым невозможен, а за немецкого мещанина, человека своей веры. Поэтому проказы свои она тщательно скрывала. Я же, повторяю, пребывал в некой дремоте души. В Риге я не знал ни одной девицы, способной пробудить во мне истинное чувство, и решил положиться в сем вопросе на волю Божию – когда настанет час, суженая моя явится сама, и все решится моментально.

Анхен все не шла, и я забеспокоился было, но, выглянув в окно, увидел, что у ювелира горит свет. Возможно, кто-то из домочадцев заболел, верней всего, что маленькие дети. Анхен неизменно помогала за ними ухаживать.

Она пришла незадолго до полуночи, взволнованная и заплаканная, от объятий моих увернулась, села на самый краешек постели и рассказала, что в доме беда – племянница ювелира, что жила в семье, найдена убитой.

Я знал эту ювелирову племянницу, пухленькую и розовощекую, неизменно веселую и опрятную, истинное сокровище даже для почтенного полноправного немецкого бюргера, не говоря уж о простом обывателе-айнвонере. Лет ей было чуть поболее двадцати, и мы, встречаясь на улице, всегда обменивались улыбками, я делал небольшой поклон, она – обязательный для немки книксен.

– Как же это могло случиться с бедной Катринхен? – спросил я с искренним волнением.

– Ах, милый Сани, это уму непостижимо – ее закололи кинжалом…

– То есть как это – кинжалом? – Такая смерть показалась мне совершенно неподходящей для мещанской девицы, она скорей приличествовала трагической героине из пиесы господина Сумарокова или того же Шиллера. – Не путаешь ли ты, душенька, кинжал с обычным ножом?

– Я не знаю… Полицейский чиновник герр Вейде сказал, что кинжалом, – смущенно ответила она. – Откуда мне в этом разбираться? Но, милый Сани, я хочу с тобой посоветоваться. Мне кажется, я знаю, кто убил нашу Катринхен.

Я был польщен, что Анхен в таком серьезном деле предпочла меня более опытному по житейской части ювелиру.

– И кто же это? – напрямую спросил я.

– Я скажу – но дай слово, что ты не станешь смеяться над бедной девушкой и плохо о ней говорить.

– Клянусь честью, – тут же отвечал я.

Казалось бы, имея такое обещание, можно сразу же назвать злополучное имя. Но нет – Анхен плакала, успокаивалась, порывалась убежать и тут же возвращалась. Наконец она призналась: девушку, возможно, заколол ее любовник.

– Как такое может быть? – спросил я, немало удивленный. “Ты хочешь сказать – поклонник?

По здешним нравам, у девицы из хорошей семьи не могло быть любовника – иначе ей было место в Ластадии, предместье, где селились зимующие в Риге моряки и, разумеется, ублажающие их жрицы любви.

– Нет, он всего от бедной Катринхен добился… Если люди узнают, это будет стыд и позор для всей семьи! У нас еще две девицы на выданье, кто же их возьмет после такого скандала?

Ювелирово семейство действительно изобиловало невестами. Сам герр Штейнфельд имел двух дочек-подростков, четырнадцати и пятнадцати лет, при них состояла его незамужняя сестрица Эмилия – возрастом около тридцати, а то и более, но у нее уже завязалось «кое-что», как сказала Анхен, со вдовым пивоваром, и главное для нее было – не спугнуть хорошего жениха. Если не считать покойной Катринхен, в семье жили Анхен, сводная сестра жены ювелировой, и Доротея – дальняя родственница, тоже не первой молодости, но вполне способная выйти замуж и нарожать детей.

– Откуда же ты знаешь, что он всего добился?

– Она мне рассказала, когда я застала их вместе на Ратушной площади, где они сговаривались. Она сама не своя сделалась, только о нем и думала. Мне кажется, она даже рада была, что я все узнала, – теперь она могла говорить со мной о своем красавчике. Он ведь был хорошенький, как куколка…

– Но зачем же такие страсти, если этот красавчик мог посвататься и жениться?

– Посвататься он мог… – тут Анхен вздохнула. – Фридрих никогда бы не отдал Катринхен за поляка. Он очень не любит католиков.

– Стало быть, они встречались тайно?

– Да, Сани…

Я не любил, когда она меня так называла, но сам был виноват – здешние немцы не знают русского языка, и Анхен в самом начале нашей нежной дружбы спросила, как ей называть меня ласкательно по-русски. Меня же дернул черт рассказать, что матушка звала меня Саней, Санюшкой, в отличие от жившей в нашем доме старшей кузины Александры – та у нас была Сашетт. Анхен поняла так, что воспоминание о матушке должно быть мне приятно во всякую минуту жизни моей, даже самую страстную, и, слегка переделав имя, постоянно употребляла его, когда мы были наедине.

– Почему же ты решила, что девушку убил непременно этот поляк?

– Ах, Сани… Наверно, мне следовало сразу рассказать обо всем Фридриху, и Катринхен осталась бы жива… Я никогда не прощу себе этого… – бормотала Анхен. – Фридрих отослал бы ее из Риги, он бы что-нибудь придумал, но не допустил, чтобы дочь его любимой сестры, умершей родами…

Тут Анхен, невзирая на скорбное свое настроение, подробно изобразила мне ювелирово родословное древо. Я не возражал – рассказывая, она успокаивалась, а я за два года нашей дружбы довольно к ней привязался, чтобы отнестись с пониманием. И потому кое-что в рассказе пропустил мимо ушей. Тем более что я приготовил ей угощение – крендель и чарочку ее любимого алаша. Алашем, или же более значительно, алаш-кюммелем, в Риге называли сладенький тминный ликер, любимое лакомство здешних кумушек, и герр Штейнфельд даже рассказывал мне, в каком лифляндском поместье нарочно для этой надобности выращивают отборный тмин.

Наконец выяснилось – убитую девушку днем нашли под самой крышей торгового склада. Я всегда удивлялся названиям здешних каменных амбаров: склад Голубя, склад Верблюда, склад Слона. У нас бы их именовали по прозванию хозяина, но тут полагали, что хозяин может за год смениться хоть трижды, хоть четырежды, а каменные хоромы никуда не побегут – останутся на месте и потому должны иметь постоянное имя. Оно подтверждалось раскрашенным резным портретом животного или иным знаком над воротами склада.

Роковым местом оказался склад Голубя – по рижским понятиям далековато от Малярной улицы, но город сей, вернее, собственно Рижская крепость, был невелик. Его легко можно было пересечь быстрым шагом из конца в конец, от Карлова бастиона до Цитадели, за четверть часа, коли не меньше, и горожане мерили расстояния по-своему.

– А они при мне поминали этот склад, – горестно сказала Анхен. – Вот теперь никто и не понимает, как Катринхен там оказалась. Ведь ясно же, что ее не затащили насильно – платье ее цело… и криков никто не слышал…

– Так надо же строжайше допросить хозяина и работников! – воскликнул я. – Выяснить, кто имел ключи от склада, всех перебрать!..

– Сегодня и хозяина, и работников расспрашивали. Но знаешь ли, что оказалось? Ночью склад был открыт. Со вчерашнего дня туда сгружали мешки с продовольствием, с крупами.

Я покивал – это звучало правдоподобно. Город готовился к войне. Собственно говоря, он уже года два к ней готовился, с того дня, как наш инженер-генерал-майор Опперман получил предписание подготовить план укреплений Риги. Война с Бонапартом стояла у порога – и тем печальнее казались рижские бастионы, построенные более полувека назад. Те, что обращены были в сторону Санкт-Петербурга, не имели особого значения – неприятеля мы ждали совсем с иной стороны. А те, что глядели на юг и на запад, повреждены были от наводнений, особливо валы Цитадели.

Опперман все распланировал разумно – как выяснилось впоследствии, он правильно оценил необходимость во флоте, без коего оборона Риги ненадолго бы затянулась.

Сейчас куртины, бастионы и равелины укрепили, на что пришлось употребить секвестированный лес, купленный несколько лет назад нашими вратами-англичанами и хранившийся на рижских складах. Гарнизон наш пополнялся, в случае войны следовало ждать беженцев из Курляндии, и купцы в больших количествах запасали провиант.

– Выходит, минувшей ночью Катринхен ушла на свидание и была убита на верхнем ярусе склада? – уточнил я.

– Да, там под самой крышей есть каморка…

Тут надобно объяснить устройство этих самых птичьих и звериных зданий. Они все имеют высоченные черепичные крыши, и у каждого яруса есть выходящая во двор дверь. Выходящая, но не ведущая – потому что лестница при ней не состоит. Эти двери расположены в торце здания, одна над другой, а возле самой крыши устроена лебедка, чтобы поднимать груз на нужную высоту, где его принимают и относят в глубину помещения работники. Когда поздно вечером, уже при фонарях или факелах, идет работа, действительно можно легко проскользнуть в склад и по внутренней лестнице забраться наверх. А если даже девица и кричала – то за общим шумом ее могли не услышать.

– Темное дело, – произнес я. – Может быть, ты все же расскажешь полицейским про этого поляка?

– Нет, Фридрих никогда мне этого не простит, он выгонит меня… А ты же знаешь, он держит меня из милости, вместо няньки для детишек, и каждый раз, как выпьет, кричит на меня и требует, чтобы я поскорее выходила замуж… Что же будет, когда я опозорю семью?

– Катринхен ее и без тебя довольно опозорила.

– Но об этом никто не знает!

– А как по-твоему, что могут предположить полицейские, найдя под крышей склада, в укромной каморке, тело красивой девушки без всяких следов борьбы? – спросил я. – Только то, что ее зазвал туда любовник.

– Но доказать этого они не могут!

– Какая же еще может быть причина?

– Не знаю! Ее могли убить на улице и принести туда…

– и втащить на самый верх? Очевидно, этот убийца днем трудится силачом в балагане и знаменит любовью к тасканию тяжестей!

Мы едва не поссорились. О нежной страсти уже и речи не было. Анхен еще немножко поплакала, я отдал ей моток кружев и проводил вниз. На прощание она все же поцеловала меня в щеку, поплотнее завернулась в шаль и ушла. Я же поглядел, как она впотьмах, безошибочно зная дорогу, перебегает через двор, и вернулся к себе в смутном состоянии души – мне было жаль соседку, мне было жаль и Анхен. Только вот рыдать я не мог – не мужское это дело, хотя в романах кавалеры и проливают слезы. Но я, едва не отправившись на тот свет по стопам «бедного Вертера», уже не имел к романам особого доверия. Они мне даже сделались неприятны – я ни слышать, ни читать про чью-то любовь уже не мог.

По какой же причине безымянный поляк додумался заколоть любовницу свою, совершенно безобидную, смешливую и ласковую девицу? Вряд ли она упрашивала его жениться – она знала, что дядя ее за католика не отдаст. Или же упрашивала – да еще умоляла увезти ее из Риги туда, где их не поймают? Мало ли кого о чем просит любовница – это еще не повод доставать кинжал…

Вдруг меня осенило. Племянница ювелира могла знать нечто важное о его тайных сделках. Ничего удивительного в том, что хитрый поляк сделал Катринхен своей любовницей единственно с целью вызнать ювелировы тайны, не было – а потом, раздобыв нужные сведения и боясь разоблачения, он преспокойно заколол девушку и смылся…

Коли так, ювелир тем более не пожелает, чтобы в его делишках кто-то копался. Он достойно похоронит покойницу – тем все и завершится. Возможно, он сам уже сообразил, кто мог бы оказаться убийцей, и предпринимает свои шаги.

Так я успокаивал себя в ту ночь, не ведая, что смерть Катринхен станет однажды ключом к разгадке важнейшей тайны.

На следующий день работы в портовой канцелярии у меня было мало, я пошел прогуляться, имея цель совершенно невинную – посмотреть на склад Голубя. К сожалению, человеческое любопытство тянет именно в те места, где случилась беда и пролилась кровь. Я не собирался искать там следов преступника – просто неведомо, зачем хотел видеть это место.

Амбар стоял за реформатской церковью на узкой улочке, причем торцом именно к улице. В первый этаж вели огромные дубовые ворота, над ними, одна над другой, были двери четырех ярусов. Над ними на высоте пятого яруса нависала лебедка, лепившаяся к стене под крышей. Сам пятый ярус был, видимо, невысоким чердаком, к которому и принадлежала каморка, где убили ювелирову племянницу. Каменный медальон над огромными воротами изображал сидевшего на ветке голубя. Голубь имел довольно хищный вид, как если бы готовился клювом и когтями оборонять амбар.

Вся эта улица занята была такого рода строениями, всюду кипела бурная и шумная деятельность, так что крик девушки вряд ли привлек бы внимание.

– Любопытствуете насчет товара, ваша милость? – услышал я по-русски и повернулся к неожиданному собеседнику.

Это оказался знакомец мой, купеческий сынок Яков Ларионов, плечистый и красивый детина. Познакомились мы презанятно – в здешнем Гостином дворе, куда я забрел из любопытства, он схватил за шиворот воришку, норовившего лишить меня кошелька. Тогда я уже начал понимать, что Рига – отнюдь не такова, какой прикидывается пред доверчивым путешественником.

Разглядывая из окошка своей комнаты, черепичные крыши и шпили готических церквей, которые восхищали меня, равно как и узкие улицы, и дома старинной архитектуры, я полагал, что поселился в городе Совершенно немецком. Я вообразил было, будто перенесся в Средние века, и если б тогда же уехал в Санкт-Петербург, рассказывал бы в светских гостиных сказки о рижском неувядаемом Средневековье.

Но когда я стал делать прогулки по городу, то обнаружил, что в нем звучит не только немецкая, но и польская речь, а на вывесках кроме немецких, есть буквы, знакомые мне по давним попыткам изучения древнееврейского языка.

Полагал я также, что русскую речь услышу здесь, главным образом в Цитадели – крепости, пристроенной к Риге с севера еще при шведах и служившей для нужд гарнизона, ибо сам город был мал и тесен и казармы в нем строить негде. И оказался кругом неправ – среди офицеров было множество природных немцев, говоривших по-русски так, что не всегда я мог разобрать их рацеи. Но, к большому моему удивлению, обнаружил я в Риге место, где сочинитель Карамзин, буде бы он собрался написать еще одну повесть о похождениях боярской дочери, набрал бы немало старинных русских словечек. Это было Московское предместье или, как тут говорили, Московский форштадт.

Как именно вышло, что там поселились русские купцы-староверы, я не знаю. Беседуя с ними, я не совсем понял, когда шведский король, которому Рига принадлежала до того, как в тысяча семьсот десятом году от Рождества Христова ее взял государь император Петр Великий, позволил им тут селиться. По словам купцов выходило, что прадеды их жили тут чуть ли не спокон веку. Но рижские бюргеры все же считали их чужаками, не позволяли селиться в городских стенах и не принимали в гильдии. Были и притеснения по торговой части.

Они же обосновались в Московском форштадте, а поскольку им сперва запретили торговать и держать свои товары в городе, то они выстроили знатный Гостиный двор, деревянный, но весьма просторный. Русские купцы держали всю торговлю лесом, льном и зерном – то есть товаром, что шел на плотах и стругах из России. Среди них было немало и трактирщиков, и владельцев бань. Самые известные и богатые огородники тоже оказались из русских.

Позднее государыня Екатерина, узнав про их положение, указом своим открыла путь ихним товарам в город. Постепенно вышло так, что купцы стали и полноправными гражданами Риги, но, будучи староверами, держались своих собратьев и жили вместе с ними. Это было разумно – равноправия хватило ненадолго. Но амбары свои они сохранили.

Так что в городских стенах преимущественно звучала речь немецкая, польская, иудейская, а также иногда латышская. Как во всяком месте, где происходит такое сожительство языков, они принялись меняться словами, так что с непривычки разобрать бойкую речь уличного торговца бывало затруднительно. Хотя немецкий язык был мне знаком – не изучая его особо, я наловчился в свое время беседовать с живущими в Санкт-Петербурге хорошенькими немочками. Наняв себе учителя, я вскоре выучился и писать. Не поручусь за блестящую грамотность и хороший слог, но писания мои и речь здешние немцы превосходно понимали.

Разумеется, турецкий язык на службе моей был совершенно бесполезен, но с английским приходилось иметь дело. Кроме того, мне показался любопытным язык местных жителей, которых многие мои товарищи-офицеры называли чухонцами, а староверы – латышами. Я обнаружил в нем немало переделанных на местный манер русских слов.

Но вернемся к купеческому сынку Якову Ларионову. Ему страх как любопытно стало, что я, состоя при канцелярии военного командира порта, могу высматривать среди амбаров. Расспросы его были шутливы, но сквозила в них и легкая тревога – вряд ли найдется где купец, чья совесть ангельски чиста перед законом. Протрудившись в порту с осени 1809 года, то есть более двух лет, я уже наслышался про их проказы.

Ларионов же впридачу к суетливости своей обладал тонким и пронзительным голосом. Чтобы зазывать народ в лавку, оно, может, и неплохо, но когда сей голос, перекрикивая уличный шум, врывается тебе в ухо, то чудится, будто он производит в голове разрушения почище пушечного ядра.

Кое-как отделавшись от купеческого сынка, я прогулялся туда и обратно, задрав голову и размышляя – должен ли там, наверху, находиться человек, который заведует лебедкой, или довольно того, что снизу тянут за веревки. Но место это для прогулок было совсем неподходящим – тут едва ли не вплотную стояли склады, а поскольку разгрузка велась прямо на улице, то подъехавшая фура вынудила меня уйти подальше.

Вечер был хорош, и я вздумал пройтись, чтобы нагулять себе аппетит к ужину. В Риге тогда не имелось достойного променада – поневоле вспомнишь добрым словом Невский прошпект и Летний сад. Променадом считалась Яковлевская площадь неподалеку от Рижского замка, но уж больно много народу там теснилось, она скорее напоминала ярмарку в воскресный день. Слоняться по набережной, спотыкаясь о всякую дрянь, оставшуюся от разгрузки судов, я не желал. К тому же из-за менял там царил шум хуже, чем на рынке. Их столики в несколько рядов стояли у плавучего моста, а вокруг толпился народ и порой слышался такой визг, что хоть уши затыкай. Тут меняли российские деньги на иностранные – главным образом наши ассигнации на прусскую и голландскую монету, а пока по милости Бонапартовой не пришлось нам поссориться с англичанами – и на английскую.

Особого выбора не было – я отправился на бастионы, Банный и Блинный.

Уразумев, что с севера и востока нападение более не грозит, рижские обыватели тут же нашли бастионам употребление – понастроили сараев и прочих хибар, а некоторые и домашнюю птицу развели, в городском рву вокруг одетых камнем равелинов плавали утки, ныряя и весело трепыхая крылышками. Противоположная сторона десятисаженного рва зеленела свежей от близости воды травкой, а за контрэскарпами и гласисом я мог сверху видеть, прогуливаясь, сперва сады и огороды, принадлежащие жителям Петербуржского предместья, а затем и сами деревянные одноэтажные дома. Во рву отражалось синее, уже почти летнее небо, утки, торопливо проплывая, оставляли за собой веера водных струй, а мемеканье пасущейся на бастионе козы добавляло пасторального благодушия в сей фортификационный пейзаж.

Хотя два года назад Опперман ругался с магистратом из-за сараев и хибар на бастионах и неоднократно требовал их снести, но все уперлось в святыню рижских бюргеров – частную собственность, и от сей нелепой архитектуры город поныне до конца не избавился. Да это что – оказалось, что и широкая полоса земли по ту сторону рва, меж контрэскарпами и гласисом, тоже принадлежит кому-то из горожан, а как сие получилось – понять было уже невозможно.

Напротив бастионов, на эспланаде, унтер-офицеры обучали новобранцев, и до меня доносились их неразборчивые голоса. Команды отдавались по-немецки, и это было еще одной бедой. Мало того, что гарнизон все еще невелик, хоть и усилен множеством неопытных рекрутов, так еще и офицеров недостает, и русского языка офицеры наши почти не знают, а солдаты немецкому еще не обучены. А для защиты задвинских укреплений, которые сейчас возводились, нужны были опытные солдаты.

У меня имелось с собой чтение – старый выпуск журнала «Московский зритель», найденный мною в канцелярии. Сев на какой-то перевернутый ящик, я лениво просматривал строки, не вникая в их смысл, пока не вспомнил, что в мае месяце темнеет поздно и я рискую пропустить время ужина. Благо от бастиона до Малярной улицы было очень близко – на ужин я успел и двойную порцию сладких блинчиков с вареньем получил.

Через два дня Анхен снова навестила меня. Она всей душой желала примирения, я также, и потому меж нас не было промолвлено ни слова о загадочном совратителе-убийце. Только недели две спустя, вновь принявшись оплакивать родственницу и подругу, Анхен обмолвилась о поляке:

– Этот проклятый Жилинский…

– Я полагаю, герр Штейнфельд так этого дела не оставит, – сказал я. – Может статься, он сообразил, в чем дело, и, не желая привлекать лишнего внимания полицейских, сыщет Жилинского сам, да сам же и покарает.

– Сыскать его нелегко, – отвечала Анхен. – Коли бы он был из рижских жителей, Фридрих бы добрался до него в два счета, довольно было бы обратиться к менялам, с самыми приличными из которых Фридрих приятельствует.

Эти менялы знали всех, и их все знали. Дураком следовало быть, чтобы усомниться в их связях с преступным миром.

– Но откуда Фридрих мог бы узнать про Жилинского? – спросила далее простодушная Анхен. – Катринхен так хорошо и долго все скрывала…

– Если узнала ты, то могла узнать Эмилия или Доротея, – возразил я. – И шепнуть потихоньку герру Штейнфельду. Сдается мне, что он догадывается, почему убили его племянницу, он ведь человек ловкий и хитрый…

– К тому же проклятый Жилинский бывает в Риге наездами. В последний раз он появлялся тут зимой, это я знаю точно. Потом Катринхен ждала его ближе к лету, – добавила Анхен.

– Не поведала ли она тебе, откуда он родом?

– Он приезжал в Ригу из Митавы, но живет он там или также бывает случайно – я не знаю.

– И она не знала?

– Ах, Сани, ну разве девушка станет расспрашивать любовника о делах его?

Я только вздохнул – уж лучше бы девушки имели более практический склад ума. И невольно вспомнил романтическую Натали, которая клялась в любви небогатому офицеру, уходящему в длительное и опасное плавание, а в мужья себе избрала светского и чиновного старца, владельца многих имений.

Но тут же мной овладело сомнение – Натали была светская барышня, полагавшая, будто булки растут на кустах, но Катринхен воспитывалась в той среде, где не знать цен на зерно и новостей с биржи постыдно. Странно, однако, что она, даже пылко влюбившись, не догадалась ничего разведать о любовнике своем.

Я стал размышлять об этом, и занятная мысль родилась у меня. Возможно, хитрый поляк, обхаживая девушку, имел в виду склонить ее к побегу, но с условием, что она прихватит с собой немалую часть сокровищ Штейнфельда. Поэтому Катринхен и не рассказывала Анхен о любовнике слишком много. Потом же между ними возникла ссора, и пылкий поляк схватился за кинжал… позвольте, а какого черта он вообще носил с собой кинжал?.. Стало быть, он готовился к убийству?

Может, она уже успела передать ему какие-то деньги и драгоценные вещицы? И он, решив, что этого довольно, убил девушку и скрылся? Тогда становится понятно, почему при нем той ночью, когда он заманил Катринхен в амбар, был кинжал или нож, или чем он там нанес смертельный удар.

Я не полицейский, не сыщик, и отродясь не доводилось мне ловить убийц, тем более умозрительно. Однако жизнь моя в Риге была скучновата, и я невольно обрадовался событию, которое дало пищу для ума, да простит меня за это Бог.

И вот что еще я смог вывести из таких предпосылок: красавчик-любовник, возможно, хотел ограбить Штейнфельда и домогался помощи любовницы, она же, испугавшись, грозилась на своего избранника донести. Очевидно, ювелир был предупрежден, что готовится ограбление, и потому не стал говорить полицейским слишком много, чтобы не спугнуть воров и поставить на них ловушку.

Эта история занимала меня несколько дней…

Глава вторая

Война с Францией, которую столь долго ждали, началась через месяц. Войско Бонапартово форсировало Неман, а в конце июня стало доподлинно известно, что одна из колонн его движется к Митаве, чтобы, взяв город, направиться к Риге. Это был так называемый десятый корпус маршала Макдональда, в состав коего входили седьмая французская дивизия барона Гранжана, состоявшая преимущественно из поляков, баварцев и вестфальцев, а также двадцать седьмая прусская дивизия во главе с одряхлевшим генералом Гравертом.

Вице-адмирал Шешуков этим известием сильно обеспокоился.

– Война – как зима, – сказал он мне, когда я принес ему переведенные с немецкого бумаги. – Казалось бы, каждому дурачку на церковной паперти ведомо, что в ноябре выпадет снег. И у всякого здравомыслящего человека должны быть наготове шуба, шапка и теплые сапоги. Ан нет! Люди таращатся на первый снег, как если бы с неба упали живые лягушки, кричат «ахти, батюшки мои, зима!» и спешат в меховые лавки, потому что шубы поедены молью. Вот, гляди…

Он подвел меня к окну, выходившему на причалы. Я увидел разномастные пришвартованные суда и расхаживавших с гордым видом представителей всех родов войск российских. Это были отставные военные, которые, как стало известно о начале войны, достали из сундуков свои старые мундиры и пошли служить в роту охраны порта. Разве что кивера на всех были одинаковые – с бляхой, на которой можно было разобрать рижский герб.

– Еще когда господин Барклай изволил нас инспектировать весной, было говорено, что коли по плану Оппермана для обороны Риги надобны канонерские лодки, то самое время ими озаботиться. У нас – считай! – всего шесть, нужно хотя бы вчетверо больше.

– Опперман рассчитал, что хватит двенадцати, – напомнил я.

– Что он смыслит во флоте?! Ну, положим, решение о том, что строить их на месте незачем, было верным. У нас тут и строить их некому, и сажать на них некого. Но за это время их вполне можно было привести из Роченсальма, чтобы они уже стояли тут в полной готовности. Зима, черт бы ее побрал! Треклятые немцы дождутся, пока на том берегу явятся вражеские батареи, и тогда лишь примутся ахать: ах, ужас, ахти, война! Фон Эссен спятил, коли полагает, будто город готов к обороне. Боеприпасы и амуницию завезли, на долгую осаду хватит, а новобранцы не обучены и с сараями до сих пор чертовня какая-то!

Те хибары, что украшали бастионы, наконец-то снесли, но у магистрата явилась новая головная боль – строения в предместьях. Многие следовало убрать, ибо под их прикрытием противник мог добраться до самых валов Рижской крепости и Цитадели. Но всякая собачья конура кому-то да принадлежит. Надо было установить хозяина, произвести оценку постройки, и лишь потом снести ее с лица земли. Как и следовало ожидать, у многих зданий формально не нашлось хозяев – так что и разрушить их не могли. Такого в Риге, где властвовал немецкий порядок, быть не могло – однако ж было!

Николай Иванович еще долго ворчал на фон Эссена, хотя прекрасно знал – тот сменил на комендантском посту князя Лобанова-Ростовского всего лишь в конце апреля, когда даже не было толком известно, с кем мы имеем дело, и «Примерный журнал осады Риги», присланный нам Барклаем, составлялся на том основании, что Бонапарт, напав на нас, обойдется без помощи прусской армии. А он не обошелся – и генерал Граверт с маршалом Макдональдом уже двигался к Митаве. От Митавы же до Риги рукой подать – даже с обозами не более трех дневных переходов. А известно, что Бонапарт не больно любит обременять войско обозами. Он убежден, что армия на марше сама себя как-нибудь прокормит.

– Хорошо хоть, Левиз вернулся в строй, – сказал наконец он, произнося эту фамилию на французский лад, с ударением на последнем слоге. – На него вся надежда. Вон, даже поставили командовать отдельным отрядом. Эх, кабы не стоял над ним фон Эссен… Ну, ступай.

Я покинул кабинет, Шешуков же остался у окна, с тоской глядя на опустевший порт. Он сделал все, что мог, все мелкие лодчонки привел в боевую готовность. Он был опытным командиром, наш добрый Николай Иванович, он командовал фрегатом «Слава» в бою со шведами у Гогланда, командовал «Болеславом», обороняя Поркалауд, за что получил «Георгия», а золотую шпагу – за Ревельское и Выборгское сражения. Он и Роченсальм сумел от шведов отстоять, будучи его командиром, пока мы маялись в Лиссабоне. Он умел командовать флотилиями, но сейчас оказался почти безоружен.

Эти лодчонки и шесть средних канонерских лодок составляли все наши военно-морские силы. Эскадра Сенявина сгнила на Портсмутском рейде, немногие корабли и фрегаты, назначенные для возможной обороны столицы, стояли в Кронштадте, а шхерный флот – в Роченсальме. Эскадра же адмирала Тета, в которую входило восемь линейных кораблей, отправлена была в Северное море, где вместе с нынешними нашими союзниками-англичанами блокировала французское побережье.

Война начиналась для нас, моряков, крайне бестолково.

Да, я все еще считал себя моряком. Очевидно, я еще не получил довольно неприятностей, мне мало было лиссабонского и портсмутского сидения, я недостаточно повредил себе здоровье за четыре года пребывания в составе сенявинской эскадры. Мне, как мальчишке, еще мерещился далекий и неприступный Роченсальм с гаванями, полными военных кораблей. Мне снились товарищи мои, с которыми плавал я в Эгейском море, я тосковал по Артамону и Алеше Суркову, по другим молодым офицерам, с которыми подружился, и болезненно ощущал свое одиночество. Тогда при любых обстоятельствах мы составляли братство. Теперь же я остался один – словно спасся при кораблекрушении, погубившем всех моих товарищей.

Я был самым нелепым созданием в свете – сухопутным моряком. И прекрасно сие осознавал!

Сухопутным моряком стал сейчас и вице-адмирал Шешуков – но Николаю Ивановичу было под шестьдесят, в такие годы как раз и следует осесть на берегу и исполнять такой долг перед Отечеством, который не мешает врачевать былые раны и старческие недомогания. Я же был слишком молод – мне исполнилось двадцать четыре года. И здоровье мое в Риге поправилось, чего, кстати говоря, не произошло бы в Санкт-Петербурге, рижский климат оказался куда более здоровым. К тому же доктор посылал меня на воды в Бальдон, езды туда от Риги часов восемь, и если бы не жалкие домишки, где приходилось ютиться нам, хворым, сей курорт мог бы прогреметь на всю Европу. Я вставал в шесть часов утра, шел пить воду и брать ванны, после чего сытно завтракал – эти целебные воды пробуждали во мне неслыханный аппетит. Неизменных карточных игр и всеми обожаемого бостона я избегал – охотнее уединялся с книжкой, немецкой или французской, в какой-либо беседке и набивал себе голову знаниями вплоть до вечернего купания.

Сейчас многое из этого я использовал для важного дела. Шешуков неспроста отпустил меня пораньше – о моих талантах толмача уже знали в Рижском замке, и еще Лобанов, будучи военным губернатором Риги, распорядился давать мне для перевода на немецкий новейшие труды наших знатоков военного дела, чтобы офицеры-немцы, плохо знающие русский язык, имели возможность с ними ознакомиться. Сейчас я возился с «Правилами для артиллерии в полевом сражении» графа Кутайсова, только что полученными из столицы.

По пути домой мне было не миновать Рижского замка. Когда проходил я по замковой площади, меня окликнули из отряда всадников, что собрался у ворот. Я повернулся, один из офицеров сделал мне знак, и я подошел поближе, к самой будке часового.

– Вот тот самый Морозов, Федор Федорович, – сказал офицер, представляя меня командиру своему. – На ловца и зверь бежит!

Я поглядел в лицо командиру, представительному мужчине лет сорока пяти, со строгим лицом и выдающимся подбородком, изобличавшим недюжинное упрямство, и узнал генерал-лейтенанта с диковинной для здешних мест фамилией – Левиз-оф-Менар. Наши офицеры произносили ее, как Шешуков, с ударением на последние слоги, считая, очевидно, французской. Но я, изучая английский язык и беседуя с английскими офицерами, знал, что так могут звать шотландца. Федор Федорович и был, как я потом узнал, из дворянского рода, что переселился в Лифляндию еще при шведах, а его родовые владения находились где-то под Вольмаром.

О нем ходили диковинные истории. Этот офицер в двадцать четыре года награжден был золотой шпагой «За храбрость». Сказывали, в кампанию 1806 года он накануне битвы подцепил горячку. Его сильно лихорадило, а предстояло сражение; Федор Федорович приказал привязать себя к лошади, чтобы во время боя не свалиться без памяти под копыта, и уцелел. Также он то ли три, то ли четыре раза уходил в отставку, причем по болезни, и вновь возвращался в строй.

– Я слышал о ваших способностях, Морозов, и собирался уж посылать за вами, – сказал, глядя на меня сверху, генерал-лейтенант. – Зайдите ко мне в канцелярию, там оставлен на имя ваше пакет. В нем «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения», перевести на немецкий надобно срочно. Мой отряд готовится выступить навстречу противнику, и я желал бы снабдить своих людей сим сочинением господина Барклая де Толли. Я читал – оно весьма разумно. Едем, господа.

Он говорил по-русски с забавным произношением, однако ж четко и уверенно. И я был ему за это премного благодарен – а вот пришли к нам служить прусские офицеры, недовольные вынужденным союзом своего короля с Бонапартом, так те и вовсе по-русски ни слова не понимали.

Я вошел в Северный двор, поднялся в канцелярию и получил пакет. Офицеры, мои ровесники, которых я встретил в Рижском замке, были заняты лишь одним – расположением и маневрами армии нашей, причем казалось, дай им волю, и все невыгодные позиции обратятся тут же в выгодные, отступление прекратится, и Бонапарт будет сметен с лица земли. Они и меня хотели втянуть в свои прожекты и дивились моей меланхолии. Я-то уже познал, что есть поражение, причем поражение незаслуженное! Сенявин и все мы одержали множество побед для России – а что из этого вышло?

Тогда, в 1805 году, Россия, Англия, Австрия и королевство Неаполитанское заключили союз против Франции и обязательства свои исполняли. Мы защищали Ионические острова, нашу базу в Средиземном море, и препятствовали захвату Греции Бонапартом. Для меня это была жизнь привольная и радостная. В тамошнем климате здоровье мое поправилось, я свел знакомство со многими черногорцами, сторонниками нашими, и прилежно учил их язык.

Примерно через год Турция, подстрекаемая Бонапартом, объявила войну России. Сенявину было велено, по нашему разумению, избыточно много: блокировать Египет, защищать Корфу, препятствовать сообщению французов с турками, занять главные пункты в Греческом архипелаге, в том числе Родос и Митилену, готовить суда к приему и высадке пехоты, а наипаче всего – стараться захватить Константинополь, он же Истанбул. Коли пытаться все сие осуществить разом, это был бы вернейший путь к погибели нашей. Разрозненные отряды и суда эскадры перебили бы поодиночке.

Беда, сказывают, не ходит одна. В столице забыли, что британцы, даже заключив союз, любят загребать жар чужими руками. Адмирал Дукворт не пожелал соединиться с Сенявиным и попытался захватить Константинополь ранее нас. Его эскадра как-то проскочила Дарданеллы и внезапно явилась у стен турецкой столицы. Начались переговоры, и хитрые турки столь успешно затянули их, что выиграли время и усилили свои укрепления в проливе. Дукворт ретировался с позором, неся значительные потери. А мы, подойдя к Дарданеллам, обнаружили, что прорваться не сможем, и поняли, что взятие Константинополя откладывается до морковкина заговенья. Дукворт, коему вновь было предложено объединиться, отказался и весной ушел к Мальте.

Сенявин решил блокировать Дарданеллы. Для устройства базы мы взяли остров Тенедос и бывшую на нем крепость. Задачей нашей было не пропускать никого через пролив и по мере сил уничтожать турецкий флот. Долго это продолжаться не могло – на нас вышла большая турецкая эскадра. Как оказалось позднее, в экипажах были французские офицеры. С ней мы управились молодецки, три корабля подбили, остальные бежали назад. Из тех трех один все же улизнул, а два выбросились на берег. Я в сражении у Дарданелл, а позднее и в сражении у Афона находился на флагманском корабле «Твердый» под контр-адмиральским флагом. Командиром был капитан Малеев. Дядюшка мой Артамон был на «Урииле» под командованием Бычевского, а третий наш родственник Алексей Сурков служил на «Ретвизане».

Славные наши победы известны всем, кто сохранил хоть несколько памяти. Конец им положил позорный для России Тильзитский мир с Бонапартом. Контр-адмирал наш получил предписание прекратить военные действия и немедленно передать Ионические и Далматинские острова и провинцию Каттаро Франции, а Тенедос – Турции и возвращаться в Россию. Кроме того, ему сообщили о возможности войны с бывшей союзницей нашей Англией и приказали избегать встреч с ее флотом.

Мы были молоды и горячи, сведения из России имели самые невразумительные. Мысль о том, что победы наши оказались напрасны, была нестерпима. Мы мучительно пытались понять, где корень бед, отчего треклятый Бонапарт сумел навязать государю нашему такую блажь, как отказ от всех завоеваний в Средиземном море. Вся беда в том, что мы-то честно исполняли свой долг и видели необходимость отыскать того внутреннего врага, который исполнить долг перед Отечеством не пожелал.

Мы рвались в бой, а нас силком возвращали домой, изгоняли из Средиземного моря не как победителей, а как побежденных, англичане же, натворившие столько бед, теперь торжествовали, видя покорность нашу.

В октябре мы пришли в Лиссабон, предполагали починить там потрепанные суда, но остались чуть ли не на год. Город вскоре был занят французами, а английская эскадра, подоспев, блокировала его с моря. Так мы оказались меж двух огней. Честь и хвала контр-адмиралу нашему – он, как и мы, не принял в душе мира с Бонапартом, он предвидел, сколько бед принесет России корсиканец, и желал сохранить для трудных времен свою эскадру. Тут я умолкаю и не скажу дурного слова о покойном государе, хотя указ Сенявину об исполнении всех предписаний, которые от его величества императора Наполеона посылаемы будут, подписан был его рукой.

Мы сидели взаперти, как нашкодивший кот в чулане, пока англичане не вошли в Лиссабон. Они понимали, что без боя мы не сдадимся, а бой будет жестоким. Их адмиралу Коттону пришлось подписать с нашим контр-адмиралом особую конвенцию – по ее условиям мы должны были в целости и сохранности плыть в Англию и там пребывать до заключения мира меж Англией и Россией после чего нам, победителям турок, дозволено будет англичанами, позорно от тех турок бежавшим, наконец вернуться домой.

За месяц мы добрались до Портсмутского рейда и встали там на мертвый якорь. Замирением не пахло. Наконец чуть не год спустя дипломаты добились того, чтобы экипажи всех судов транспортами доставили в Ригу. Суда наши остались гнить в Портсмуте.

И мог ли я объяснить молодым офицерам, что щеголяли в новеньких мундирах и сверкали орлиными взорами, каково мне теперь – мне, познавшему горький вкус поражения и предвидящему новые бедствия?

С пакетом в руках я отправился домой, теперь у меня не было вопросов, как провести вечер. В канцелярии я запасся бумагой и, перекусив в «Лавровом венке», сел за работу. Труд свой я отложил, когда уже стемнело, встал, потянулся и пошел затворить окошко. Ранним утром бывало свежо, и я не хотел проснуться от озноба. Окно я затворял левой рукой – правая была в чернилах, а мне уже как-то досталось от хозяйки моей, фрау Шмидт, за перемазанный подоконник.

Тут на лестнице послышались шаги, и вскоре в дверь мою постучали трижды.

– Входите, – сказал я, недоумевая: кому это понадобился в такое позднее время?

Хозяева мои, добропорядочные немцы, спать ложились рано, а те загадочные господа, что крутились вокруг мастерской герра Штейнфельда, вряд ли забрели бы ко мне на чашку чая, хотя смысл в таком визите имелся – окно мое выходило не на Малярную улицу, а на двор, и при желании можно было что-то разглядеть в ювелировых окнах.

Дверь отворилась, и вошли двое мужчин в надвинутых по самые брови круглых шляпах и длинных темных гарриках. Один решительно вышел на середину комнаты, другой остался у дверей.

На столе моем стоял двусвечник, и света, чтобы разглядеть лица гостей, не хватало, равным образом и они меня не видели – свечи находились между нами.

– Что вам угодно, господа мои? – спросил я строго.

Тут следует сказать, что я за два с лишним года рижского житья хороших знакомцев так и не завел. Сперва я пребывал в меланхолии и не понимал, что сам из нее не выкарабкаюсь, а лишь еще глубже увязну. Так я отпугнул даже тех немногих гарнизонных офицеров, которые рады были бы предложить мне партию в бильярд, и в итоге снискал репутацию гордеца и неисправимого одиночки. Вот и вышло, что некому было явиться ко мне поздно вечером, хотя бы лишь за тем, чтобы распить пару кружек пива или глиняный пузырек славного рижского бальзама Кунце.

– Месье, – обратился ко мне первый из гостей по-французски. – Вы ли господин Морозов?

– Да, я зовусь Александр Морозов, – отвечал я. – А с кем имею честь беседовать?

– Александр… – произнес тонкий голосок, который я и шесть лет спустя узнал немедленно. – Сашенька…

– Натали?! – воскликнул я.

Это была она – в мужском наряде, смертельно перепуганная. Я кинулся к ней, она ко мне, мы обнялись. Первые слова наши были бессвязны и нелепы, потом я даже припомнить их не мог. Наконец я усадил Натали на один из двух своих стульев, на другой уселся было сам, но она удержала меня.

– Это Луиза, мой друг, – сказала Натали, указав на второго господина в гаррике, который молча стоял у стенки, не вмешиваясь в наши речи. – Если бы не Луиза – я не оказалась бы здесь, благодари ее, друг мой, она – мой добрый ангел, она вырвала меня из ада!

Ангел, снявши шляпу, оказался особой крепкого сложения, несколько мужеподобной, с широкими бровями и даже с небольшими усиками, как часто бывает у средиземноморских жительниц. Черные волосы этого ангела были коротко острижены, падали на лоб и спускались на щеки, давая иллюзию бакенбардов. На вид я бы дал этой Луизе лет тридцать пять, может, чуть поболее.

Уже и явление одной женщины в мужском наряде было удивительно, а две сразу – это превосходило всякое воображение.

– Но как ты оказалась здесь? – спросил я наконец. – Для чего этот маскарад? Или ты не знаешь, что вот-вот начнется война? Все, кто только может, уезжают из Риги.

– Именно поэтому мне удалось добраться до тебя. Дороги заполнены, на них царят суматоха и беспорядок, поэтому мы с Луизой смогли миновать петербуржскую заставу без подорожной. Неужто ты еще не понял, что я убежала от господина Филимонова?

– От какого господина Филимонова? – в совершеннейшей растерянности переспросил я.

– Ах, не заставляй меня называть это чудовище мужем моим! – пылко воскликнула Натали.

И я вспомнил, что невеста моя уж по меньшей мере четыре года как замужем.

Она изменилась. Я не мог бы сказать точно, что именно в ее чертах стало другим – но пусть подтвердят мое наблюдение мужчины, умеющие по лицу отличить девицу от дамы. Есть некая разница – иной взгляд, иная складка губ, возможно. К тому же Натали спрятала волосы под шляпой, на лицо ее падали тени, и она выглядела старше своих двадцати двух лет. Я заметил, что убранные назад волосы многих женщин старят, поэтому дамы и девицы норовят выпустить локоны на лоб и на височки. Мою Натали я помнил именно такой – в ореоле светлых кудряшек, сзади же волосы собраны, чуть приподняты и плотно приколоты к затылку, так что казалось, что она коротко, словно мальчик, острижена. Даже ее белое платьице, низко вырезанное, чем-то смахивало на рубашечку дитяти.

Этот образ был со мной в плавании, он не покидал меня в гавани Лиссабона и на Портсмутском рейде. Но в памяти моей Натали безмятежно улыбалась, сейчас же при первом неловком слове повышала голос, сердилась, во взгляде была злость. Эту перемену совершило в ней замужество.

– Прости, – сказал я. – Менее всего я желал обидеть тебя. Я просто пытаюсь понять, как тебе удался этот побег.

– За все благодари Луизу! Я упросила ее сопровождать меня, и она совершила невозможное – мы обе здесь, с тобой!

– Да кто ж эта Луиза?

– Моя горничная!

Я посмотрел на француженку – она совершенно не походила сейчас на горничную из приличного дома. Скорее уж она – в темном гаррике с тремя пелеринками и со шляпой на коленях, взгляд исподлобья – смахивала со своими усиками и широкими бровями на контрабандиста.

Луиза сидела за столом напротив Натали и смотрела сквозь нас так, словно бы спала с открытыми глазами. Понимала ли она русскую речь, я по ее неподвижному лицу определить не мог.

– Ты ничего не понял, Сашенька, но я сейчас объясню, – сказала, наконец сжалившись надо мной, Натали, я же стоял перед ней, как школьник, не выучивший урока. – Господин Филимонов ревновал меня ко всему на свете, он, кажется, и к лакею Ивану ревновал… ты помнишь Ивана Семеновича?..

– Как не помнить? Матушка твоя сказывала, что ты выросла на руках у старика.

– Она и сама у него на руках росла. Ему лет не менее, чем башне Вавилонской, он ледяной дворец государыни Анны помнит и место показывает, где тот стоял. А господину Филимонову и Иван не угодил. Когда мы в гости к матушке приезжали, я Ивана поцеловала, да как не поцеловать – он нам всем уж родной стал. А господину Филимонову, изволите видеть, не понравилось!

Тут я несколько смутился. Почтенный лакей Иван Семенович, помнится, и в годы нашей с Натали нежной страсти был весьма неопрятный старичок, утративший большинство зубов, что в его годы и неудивительно. Должность его состояла в том, чтобы сидеть в привратницкой и покрикивать на молодых слуг. Я бы тоже не пришел в восторг, видя, что супруга моя нежно ласкается к этому патриарху дворни.

– Всякий выезд наш в свет завершался ссорой, – продолжала Натали. – Каждый, кто говорил мне обычные в свете слова о красоте моей, сразу делался врагом нашего домашнего очага! Наконец вздумал господин Филимонов, что мы во избежание ссор будем жить в деревне. Ты подумай, Сашенька, в деревне! Где он будет целыми днями зайцев стрелять, а я – сидеть у окошка, с тоской глядя на двор в ожидании, не подерутся ли мальчишки и не упадет ли, поскользнувшись, баба с полными ведрами! Я прожила с ним в этой хваленой деревне два лета – увольте! Но его намерения были основательны – он даже нанял Луизу…

Вот это меня удивило – на что французская горничная в деревне? Я задал вопрос и получил ответ, который свидетельствовал о том, до чего может довести женатого человека ревность.

Луизу он отыскал в модной лавке, куда заезжал за Натали. Когда супруга, недовольная семейной жизнью, ради утешения накупает себе множество безделушек, это может стать поводом для раздора. Но Луиза, видя, что муж выговаривает жене, а жена собралась разрыдаться, очень ловко повела дело. Как-то она сумела подольститься к господину Филимонову и показала, что знает толк в драгоценных камнях. Завязалась беседа, в которой Луиза явила хорошие манеры и ловкость воспитанной барыни. Господин Филимонов подумал несколько и вскоре предложил француженке пойти в горничные к его жене. Обязанность ее состояла в том, чтобы, поселившись вместе с госпожой своей в деревне, выписывать туда все модные новинки, командовать сенными девками в важном деле изготовления платьиц и салопов, развлекать Натали беседой и сопровождать ее при поездках к соседям. Луиза, подумавши, согласилась, и в несколько недель сделалась совершенно незаменимым человеком в доме. Но отъезд в деревню пришлось отложить – близость войны была очевидна, а в такую пору лучше не путешествовать, но сидеть в столице вблизи государева двора и следить за событиями. Меж тем отношения между супругами делались все хуже, и все чаще Натали доставала из тайника в комоде пачку моих писем, которые она, став невестой, не уничтожила, а бережно сохранила. В один прекрасный день она показала эти письма Луизе, которая, столько лет прожив в России, научилась неплохо объясняться по-русски, и даже читать.

Я не хочу сказать, что все письма мои были писаны по-русски, более половины, помнится, я по-французски сочинил. Но по злой шутке судьбы Натали не имела способностей к языкам. Столько, сколько нужно знать для обхождения с кавалером в бальной зале, она заучила, а прочитать красиво написанное письмо без чьей-то помощи не могла. Поэтому я писал по-французски только простые записочки, когда же хотел объясниться в нежных чувствах более красноречиво, переходил на русский.

Меж тем началась война. Господин Филимонов додумался наконец до того, что сам поедет в армию, запишется в ополчение, а молодую супругу переселит к своей матушке, чтобы та за ней как следует присмотрела. Натали пришла в отчаяние, и мысль о побеге, что зрела уже некоторое время, обрела свое воплощение…

– Но что же будет дальше? – спросил я. – Вы с господином Филимоновым повенчаны, любой полицейский вправе взять тебя за руку и отвести к законному твоему супругу. Я уверен, что тебя уже повсюду ищут…

– Как ты пуглив! – отвечала она. – Моряку ли, воевавшему с турками, слышавшему гром ядер и видевшему потоки крови, так бояться? Твоя матушка читала мне письма, что ты писал на палубе, под выстрелами, одной рукой держа перо, другой – пистолет!..

Я почувствовал, что краснею. Кажется, в письмах я был не в меру восторжен и описывал жизнь свою чересчур яркими красками. Насчет пера и пистолета я пошутил, это было накануне первого в моей жизни большого морского сражения у Дарданелл, и я завершил письмо очень красиво – тем, как жду начала славной битвы с оружием в руке. Я понятия не имел, что эти слова будут так чудно перетолкованы.

– Не спорь со мной, я решилась, я на все готова, потому что люблю тебя и проклинаю день, когда согласилась стать женой господина Филимонова! – воскликнула Натали. – Я проехала шестьсот верст в мужском наряде, чтобы только быть с тобой! И никогда более не разлучаться!

Она вскочила и бросилась мне на шею. Я обнял ее не менее пылко, кося глазом в сторону Луизы. Сдается, что француженка и не такое видала. Ее лицо не изменилось.

– Я все это понимаю и преклоняюсь перед твоим мужеством! Но посмотрим на вещи практически. Это чужой нам город, где тебя не знают, но и я тут никого не знаю. Те русские купцы, что живут в Московском форштадте, староверы и очень беспокоятся, чтобы поменьше иметь дел с еретиками. Они даже держат особую посуду на тот случай, если в дом зайдет человек не их веры и попросит напиться…

Тут ступеньки лестницы заскрипели, Натали отпрянула от меня, а Луиза быстро надела шляпу.

Дверь отворилась. На пороге стояла Анхен и с большим недоумением глядела на моих гостей.

Я растерялся. Всякий более опытный мужчина непременно нашел бы, что соврать, я же молчал.

Анхен оказалась сообразительнее меня. Она не знала, кто эти люди, что летним вечером находятся в помещении, не снимая гарриков, и очень кстати подумала первым делом о своей репутации.

– Господина хотел видеть герр Вайсдорф. Приходил дважды и просил в любое время, когда господин явится домой, передать, чтобы завтра господин перед службой заглянул в мастерскую примерить сапоги, – сказала она, сделав маленький изящный книксен.

Эти немецкие книксены были на Малярной улице в большом ходу – иногда двух десятков шагов до своей двери не пройдешь, чтобы с тобой не поздоровались таким манером три или четыре девицы.

– Хорошо, милая Анхен, – по-немецки ответил я. – Благодарю тебя. Спокойной ночи.

Никакого Вайсдорфа я, разумеется, не знал.

– Спокойной ночи, – пожелала и она, сделала прощальный книксен и выскочила за дверь. Но шагов на лестнице я, как ни вслушивался, не уловил. Похоже, моя прелестница не прочь была немного подслушать у двери.

Она мало что поняла бы по-русски и ни слова по-французски, но женский голос она отлично бы признала. Поэтому я прижал палец к губам, всем видом своим показывая Натали и Луизе, чтобы они молчали.

Натали удивилась – она по простоте душевной не поняла, что ее могут подслушать. Луиза же, более опытная, повторила мой жест и кивнула. После чего она по-французски тихонько подсказала мне мои дальнейшие действия, за что я был ей крайне благодарен.

– А теперь, господа мои, я провожу вас. В Риге много пришлого народа, улицы в ночное время сделались беспокойны, – громко и внятно сказал я по-русски. – Подождите, покамест я не заряжу пистолеты.

Мне хотелось показать Натали, что я готов вступить ради нее в любое сражение. И наградой мне был пламенный взгляд.

Мы вышли на Малярную улицу и, молча ее пройдя, свернули на Большую Королевскую. Там лишь я позволил дамам заговорить.

– Где вы оставили ваши вещи? – спросил я.

– Луиза отыскала трактир, – Натали повернулась к француженке, ожидая от нее дальнейших объяснений.

– Я остановила носильщика и спросила у него, где можно снять комнату недорого, – по-французски ответила Луиза. – Он проводил нас к знакомцу своему.

– И вы не побоялись оставить там вещи?

– Вещей у нас немного. Все, что лишь возможно было, мы обратили в драгоценности и деньги, а также купили оружие, – тут француженка достала из-под широкого гаррика и показала мне пистолет. – Мы рассудили, что вещи можно приобрести и в Риге. Вы должны найти для нас более приличное помещение.

Если бы тогда я догадался спросить у нее, на каком языке разговаривала она с носильщиком! Если бы она мне ответила! Если бы я хоть удивился тому, что две женщины, доверившись какому-то незнакомому носильщику, спешат тайно поселиться в любом месте, куда бы он их ни отвел! Многих наших бед, не говоря уж о лишней суете, удалось бы избежать. Но мне тогда и в голову не пришло, что рижские носильщики не знают французского языка.

– Я отпрошусь на службе и схожу в Московский форштадт. Может статься, купцы посоветуют мне, у кого снять чистую комнату. Если вас будут искать, то первым делом пройдут по гостиницам. Точно ли никто не догадался, что вы уехали в Ригу? – спросил я.

– Боюсь, что догадаться нетрудно, – мрачно отвечала Луиза. – И тем важнее для нас хорошо спрятаться.

– А ты будешь нас каждый вечер навещать, – добавила Натали. – Когда же война кончится, мы найдем способ жить вместе. Я даже вот что придумала – я погибну на войне! Мы все так устроим, чтобы господин Филимонов получил извещение о смерти моей!

– О Господи… – прошептал я.

Нам только этой глупости недоставало. Но мысль о том, что я вновь буду встречаться с моей Натали, заглушила доводы рассудка, и я вместо того, чтобы образумить мою любимую, спросил, как они с Луизой отыскали мое жилище на Малярной улице.

– Нас твоя матушка надоумила. Ты же писал ей, где поселился, и так обрисовал свою голубую дверь с белыми вазонами и лентами, что спутать было невозможно.

Выходило, что Натали, уже выйдя замуж, бывала у матушки и расспрашивала обо мне. С одной стороны, это звучало утешительно, а с другой – матушка, узнав, что ко мне сбежала от супруга замужняя дама, в восторг не придет и может даже как-то подучить господина Филимонова, где ему искать беглянку. Открытая связь с замужней уже достаточно опасная вещь, а женитьба на разведенной – лучший способ для офицера погубить свою карьеру, и матушка сделала бы все возможное, чтобы нас разлучить.

Все смешалось в моей голове – прекрасные воспоминания и возникшие тревоги. А рядом шла Натали в тяжелом суконном гаррике почти до пят, скрывавшем ее тонкий и женственный стан.

К удивлению моему, Луиза нашла жилье в городских стенах, на маленькой Конюшенной улице, неподалеку от Карлова бастиона. Если вспомнить, как переполнена была Рига беженцами из Курляндии и армейскими чинами, то ей неслыханно повезло. Так я и сказал, но она даже не улыбнулась.

– Вряд ли я найду вам пристойное жилье в самом городе, скорее уж в Петербуржском форштадте… – начал было я и осекся, форштадты рижские находились под угрозой. При опасном приближении противника их решено было сжечь.

– Мне хотелось бы жить неподалеку от тебя, Сашенька, – тихо сказала Натали и неприметно пожала мне руку.

– Возьмите, – произнесла Луиза, протягивая мне замшевый мешочек, смахивавший на кисет для табака. – Обратите это в деньги и устройте нам приличное жилье. Пока не сделаете этого, не появляйтесь тут. Нужно соблюдать осторожность.

Это был приказ – и самый голос изобличал особу, которая родилась с желанием приказывать. Менее всего эта Луиза походила на приветливую и льстивую девицу из модной лавки.

Натали протянула ко мне руки, чтобы обнять, но спохватилась – хотя стемнело и улочка была сейчас пустынна, но горело несколько фонарей и кое-где выставленные на окна свечи. Странные мысли пришли бы в голову добродетельному бюргеру, увидь он, как обнимаются и целуются в уста двое молодых мужчин.

– Чуть не забыла, господин Морозов. Там среди прочего есть медальон, в нем вставлена миниатюра. Извлеките ее; вы, мужчины, умеете это проделывать более ловко, чем мы, женщины, – добавила Луиза и как-то криво усмехнулась. – И при встрече верните мне. Она мне дорога. Коли будете нас спрашивать – мы поселились под именем Гамбсов, я герр Генрих Гамбс, а это мой брат Пауль. Пойдем, сударыня.

Она произнесла имена несколько на французский лад – «Анри» и «Поль».

Луиза постучала в окошко, почти сразу же дверь отворилась, и француженка увела в дом свою русскую хозяйку.

Я неторопливо пошел обратно. Слишком многое следовало обдумать, и я оказался у знаменитой голубой двери, когда она была заложена засовом. Пришлось стучать в окошко.

Хозяин в ночном колпаке с заметным неудовольствием впустил меня.

– Я должен был проводить двух приятелей моих, которые в Риге едва ль не первый день и рисковали заблудиться, – объяснил я.

– Что ж это они прибыли, когда началась война и всем следует, наоборот, уезжать подальше? – спросил хозяин.

– Прибыли по служебной надобности, герр Шмидт.

Он дал мне свечу в подсвечнике, чтобы я не сломал себе шею, поднимаясь наверх, и вернулся на супружеское ложе.

У себя в комнате я высыпал на стол содержимое замшевого кисета. Это были украшения, золотые кольца, серьги, браслеты. Одну пару серег я знал – ее праздничные, девических времен, надеваемые на балы и в театр. Перстенек тоже был мне известен, я видывал его, когда украдкой целовал ей руку. Я понял: господин Филимонов ограничивал Натали в деньгах, и она принуждена была продавать драгоценности, полученные в приданое. Кроме того, там оказались жемчуга, на мой взгляд, очень дорогие, и старинная золотая брошь в два вершка высотой, изображавшая букет роз, с рубинами, изумрудами и бриллиантами, и прочие безделушки немалой цены. Возможно, Натали получила их в наследство от покойной бабки, которая ее очень любила.

Я принял решение ни в коем случае этих вещиц, хранивших воспоминания безмятежной нашей юности, не продавать. Деньги у меня имелись – жалование мое было более чем достаточно, траты невелики, а кое-что я успел отложить.

Однако, чтобы не ссориться с Натали, нужно было показать вид, будто драгоценности проданы. Для этого следовало вынуть из медальона миниатюру, о которой говорила Луиза. Я достал перочинный ножик, открыл его и залюбовался женским лицом.

Это была дама или девица лет двадцати, со светло-каштановыми кудрями, выступавшими из-под белого с красным шарфа, небрежно намотанного на голову в виде тюрбана. Платье низко вырезанное, совсем простое, без кружев и без прикрывавшей грудь косыночки-фишю. Взгляд у девицы был гордый, да и весь ее облик излучал высокомерие. Я вгляделся, пытаясь понять, отчего сложилось у меня такое впечатление, и решил, что виноваты поворот головы, задранный подбородок и нос с отчетливо видной горбинкой.

Следовало спрятать драгоценности. В мое отсутствие фрау Шмидт сама прибиралась в комнате, и такая находка вызвала бы у моих хозяев совершенно излишнее любопытство; с другой стороны, таскать мешочек с собой я не хотел, памятуя о случае, когда меня чуть не обокрали. Я стал искать тайник.

Комната моя была обставлена просто – стол, два стула с прямыми спинками, кровать, этажерка с книгами, комод, маленький шкаф, рядом с коим висели на гвозде укрытые простыней моя шуба, теплый сюртук и положенная по уставу серая шинель с медными пуговицами. Имелись еще таз на табурете и подвешенный над ним медный рукомойник, а рядом – туалетный столик, застланный чистой белой салфеткой и маленькое зеркало на стенке. На салфетке я разложил все содержимое своего походного несессера – щетки для волос, зубов и ногтей, ножнички, бритву с состоящей при ней плошкой, гребенки, помаду, без которой волосы мои торчали дыбом, флакон с туалетной водой, коробочку с мылом.

Украшали мое жилье картинка, изображавшая букет полевых цветов, и подвешенный на гвоздик магнит в медной узорной оковке, который подарил мне дядюшка мой Артамон. Внизу безделушка имела острый крючок. Посреди неуклюжих завитков обрамления стояли два медных человечка, одетые, надо думать, по моде времен государя Петра Великого. Один, повыше, держал в руке кувшин. Другой, пониже, – фонарь. Между ними произрастал цветок величиной с порядочную сковородку. Артамон утверждал, что это Молиеровы Дон Жуан и Сганарель; Дон Жуан идет к даме с кувшином вина, а Сганарель с фонарем его сопровождает. Если учесть, что дам мы не видали месяцами, шутка получалась весьма печальная.

Магнит был предметом на судне необходимым. От количества железа и чугуна на корабле, а также после бурных гроз компасы начинали безбожно врать, и приходилось заново магнитить стрелку. В мирной жизни я пользовался дядюшкиным подарком отнюдь не по назначению, а просто цеплял к нему записки с напоминаниями, самому себе адресованные.

Поразмыслив, я засунул кисет в потайной карман теплого сюртука, рассудив, что при уборке фрау Шмидт вряд ли туда заберется.

Разумеется, в ту ночь заснул я лишь перед рассветом. Припомнилось все – и первый наш поцелуй, и острый приступ горя, когда я узнал о свадьбе Натали. Одновременно я строил планы: коли она до такой степени несчастна в браке, что убежала от мужа, то, значит, всей душой желает развестись и обвенчаться со мной. То, что это супружество ставит крест на моей карьере, меня мало беспокоило – я не мог отречься от любимой женщины, которая мне доверилась, и выполнил бы свой долг перед ней любой ценой. Я просто не знал, как следует добиваться развода, хотя подозревал, что репутация дамы для этого должна быть безупречна.

Совсем было задремав на мысли о репутации, я вдруг ахнул: что, коли у Натали есть уже ребенок, а то и двое? Если она более четырех лет замужем, то это – дело вполне возможное. Тяжко же нам придется, коли мы вздумаем соединиться…

Глава третья

Я понятия не имел, где поселить Натали с Луизой. Более того, я не знал, к кому в этом городе следует обращаться, чтобы мне порекомендовали недорогое и приличное жилье. Сам я поселился на Малярной улице при содействии знакомца моего, таможенного чиновника. Разумеется, зайди я на полчаса в канцелярию порта или таможни, мне тут же присоветовали бы хороших домовладельцев. Но я был убежден, что Натали и Луиза не сумели хорошо спрятать свои следы. Если родня чудовища, каковым изобразила мне Натали господина Филимонова, сообразит свести концы с концами и проведает, что бывший жених беглянки служит в Риге, то первым делом начнут домогаться правды от меня и моих сослуживцев.

Рига была переполнена людьми всех званий. Рижский гарнизон рос, как на дрожжах: если при моем прибытии в Ригу там было едва ли десять тысяч человек, то теперь – не менее двадцати тысяч. Жители форштадтов кинулись спасаться под защиту городских валов и пушек, пройти по улицам сделалось невозможно от тесноты. Да еще преисполненные гордости, маршировали взад и вперед бюргерские роты, то бишь отряды военных граждан. Они были составлены из потомственных рижских жителей, а город, как изволил выразиться Шешуков, сто лет пороху не нюхал. Сии роты годились разве что для несения караулов, заготовки продовольствия и присмотра за тем, как в городе исполняют приказы коменданта.

Как и во всяком городе накануне осады, слухи метались один другого причудливее. Одни кричали, что на выручку к нам спешат морем англичане и шведы, другие клялись, что армия русская разгромлена, а Бонапарт завтра к обеду будет в Москве, и обыватели рижские дружно лазили на высокие колокольни – высматривать французов, наступающих с суши, или паруса, летящие к нам по морю. Когда же этих добровольных и бестолковых наблюдателей с колоколен сгоняли, они бежали к заставам, ложились наземь, благо погода стояла сухая и лужи отсутствовали и, приложив ухо к земле, слушали: нет ли вдали пушечной канонады. При этом они громко клялись лечь костьми за родной город, после чего, посчитав, что долг исполнен, и отряхнув штаны, прекращали проказы свои и бежали домой – грузить имущество на телеги, пока еще есть возможность убраться из Риги.

Герр Штейнфельд, с которым я столкнулся день спустя на углу Малярной и Кузнечной улиц, был сильно озабочен. Он являлся главой преогромного семейства, состоящего главным образом из женщин, и намеревался в случае серьезной опасности отправить их всех, включая мою Анхен, в Дерпт.

– Мы хоть и не знаем тягот осады, однако не глупы, – сказал он мне. – Коли по городу будут палить из пушек, ядра понаделают беды – ведь дома стоят очень тесно. С другой стороны, остающимся в городе бюргерам и обывателям предписано запастись провиантом на четыре месяца. А провиант, кстати говоря, сразу же, как стало известно о войне, вздорожал. Представляете, сколько мешков с мукой и крупами мне пришлось бы покупать? К тому же, как прикажете запасать молоко, сметану и коровье масло для маленьких детей? Теперь же я останусь в доме с двумя подмастерьями, и втроем мы не пропадем.

Все бы ничего, да только я наблюдал позапрошлой ночью в окошко, как из мастерской через двор проносили к герру Штейнфельду те самые мешки, которые его так перепугали. Я мало смыслю в тайных приработках ювелира, но тут догадался: в случае, ежели осада затянется, мой любезный сосед будет не просто торговать исподтишка своими припасами, но выменивать их на золото и драгоценные камни. Голодные люди позабудут о цене своих сокровищ, а в мирное время окажется, что герр Штейнфельд неслыханно разбогател.

Мой квартирный хозяин герр Шмидт тоже мудрил на свой лад – он затеял возню в том самом погребе, где таилась каменная стена невесть которого века. Судя по грязной лопате, которую он позабыл под лестницей, герр Шмидт собственноручно закапывал в погребе самое ценное свое имущество.

– Как же вы, герр Штейнфельд, отправите женщин с детьми одних? На дорогах Бог весть что творится, – сказал я, прежде всего обеспокоившись судьбой Анхен. Она не была мне ни женой, ни невестой, но я менее всего хотел, чтобы с ней приключилась какая-нибудь беда.

– Вам точно известно, герр Морозов?

– Точно, герр Штейнфельд! – соврал я, полагая сие пресловутой ложью во благо, за которую и батюшка на исповеди не слишком корит.

– Так я договорюсь, пожалуй, с Гольдштейном, который также отправляет жену и дочерей! Надобно, чтобы они ехали все вместе.

– Вам следует составить… – тут я задумался, подбирая слово, наконец сказал по-русски «караван» и объяснил ювелиру, что это такое. В результате я узнал, что и булочник Бергер также посылает свое семейство в Дерпт.

Из этого следовало, что и у Гольдштейна, и у Бергера освобождаются комнаты!

Расставшись с Штейнфельдом, я побежал к Бергеру на Большую Песочную и очень разумно с ним уговорился. До того, как его семейство двинется в дорогу, Натали и Луиза могли пожить в чердачной комнатке, чтобы не проворонить комнату большую и светлую на третьем этаже, которую он мне почти обещал. Я насильно всучил ему задаток и той же ночью привел своих подопечных. При этом я нес саквояж Натали, а Луиза свои вещи тащила сама и без малейшего видимого усилия.

Обе они были в мужской одежде, в длинных гарриках, и я отрекомендовал их хозяину приятелями своими, Генрихом Гамбсом и его младшим братом Паулем. Бергер был подслеповат, в лица не вглядывался, и переселение прошло благополучно. Я заплатил хозяину вперед, а Натали и Луизе сказал, что это – из денег, вырученных за продажу одной из безделушек, и что я буду искать хорошего покупателя, благо время терпит и голодная смерть никому из нас не грозит.

Далее жизнь моя временно раздвоилась.

Днем была война. Придя с утра в портовую канцелярию, я узнавал новости. Как всегда, лучше прочих разбирались в стратегии и тактике чиновники, не державшие в руках ничего острее перочинного ножичка. Эти яростные критики, кстати говоря, изрекали много верного. Когда фон Эссен отправил Левиз-оф-Менара с его полевым отрядом провести разведку боем, даже канцелярский истопник знал: выходить навстречу противнику следовало не одним отрядом, а всеми силами рижского гарнизона, иначе Макдональд, чьи силы по сведениям разведки неизмеримо превосходили наши, разобьет нас в пух и прах. Отряд, впрочем, был не мал – четыре батальона, четыре казачьих сотни, но всего десять пушек. Формально он мог бы противостоять Граверту, с которым ему предстояло сразиться, хотя уступал прусской дивизии по численности. А на деле эти четыре батальона являлись не боевыми подразделениями, а учебными командами, состоявшими из необстрелянных солдат. Отправлять их в такое дело – значило сильно рисковать.

– Как ни доблестен Лезь-на-фонарь, а добром это не кончится, – заявил истопник, иностранных языков не знавший и знать не желавший, а приспосабливавший немецкие и прочие слова к русскому наречию как Бог на душу положит.

Это был обычный российский инвалид, неведомыми путями оказавшийся в Риге и пристроенный на хорошую службу. Собратья его, ставшие здешними будочниками, зимой, случалось, и насмерть замерзали в дощатых своих полосатых будках, а наш Агафон сидел в тепле. Ему же принадлежало гениальное сочинение: «Барон фон Эссен умишком тесен», которое мы постарались разнести по всему городу.

Порт и таможня состояли в некоторой оппозиции к Рижскому замку и потому критика всех действий фон Эссена была любимейшим нашим занятием в краткие свободные минуты. Любопытно, что предшественника его князя Лобанова-Ростовского теперь вовсю хвалили, хотя еще в апреле честили в хвост и в гриву. Он и точно был самолюбив, коли на кого озлится – то надолго, и Николай Иванович нашел этому изрядное объяснение.

– Все, кто мал ростом, злопамятны и рвутся к власти, взгляните хоть на Бонапарта, не к ночи будь помянут, – говаривал он. – А князь еще и нерусских кровей. Кабы татарских – полбеды, татары много славных родов нам дали, а он, чего доброго, прижит матушкой своей от лакея-калмыка, достаточно взглянуть на его рожу… Однако говорят, что в битвах он себя не щадил, вот и докопайся тут до истины…

Позднее выяснилось, почему его у нас забрали и дали нам фон Эссена. Князь был сделан военным начальником в губерниях от Ярослава до Воронежа и успешно сформировал две дивизии резервного войска, за что сподобился высочайшей благодарности.

Итак, Левиз-оф-Менар был отправлен навстречу Макдональду, и это занимало меня днем, вплоть до позднего вечера, а с наступлением темноты мир мой преображался. Я прокрадывался к Бергеру на чердак, а затем и в комнату на третьем этаже, где ждала меня моя Натали, уже в дамском платье из голубенького муслина, что шел к ее глазам, в красивой шали на восточный лад, с золотой каймой и кистями, длиной в три человеческих роста, в которую она трогательно куталась. Луиза так и осталась в мужском костюме, который, как я понял, был ей весьма привычен. Выходя из дому, она надевала коричневый сюртук и серые панталоны. Если учитывать, что Рига сильно напоминала Ноев ковчег, где всякой твари по паре, и для полноты картины недоставало лишь турок в шароварах и фесках, то Луиза не привлекала к себе избыточного внимания. Ей как-то удавалось казаться мужчиной и проходить сквозь толпу, избегая подозрительных взглядов.

Несколько вечеров провели мы вместе, причем пределом моих мечтаний было прикоснуться к руке Натали. Нам обоим было страх как неловко за встречу, когда мы бросились друг другу в объятия, и Натали всем своим видом говорила мне: друг мой, я не такова, нам следует заново привыкнуть друг к другу, а спешить решительно некуда… Я же не желал оскорблять ее естественную для женщины стыдливость.

Она хотела, чтобы мы сотворили из комнатки подобие салона. Оказалось, моя Натали всю жизнь желала стать хозяйкой литературного салона, чтобы у нее собирались по четвергам поэты и музыканты. Взять эту публику мне было негде, и я додумался – принес ей старый «Вестник Европы», где напечатана была баллада Жуковского «Людмила», и взятый у фрау Шмидт томик стихов Бюргера с балладой «Ленора» на немецком языке. Жуковский использовал «Ленору» для своей «Людмилы», и я предложил Натали сравнить обе баллады. Заодно она имела бы случай поупражняться в немецком языке, который знала еще хуже французского, то есть – из рук вон плохо.

Натали же принялась читать балладу вслух с неизъяснимым выражением – как если бы каждое ее слово относилось ко мне, бросившему свою невесту ради военного похода на произвол чудовища Филимонова:

– «Где ты, милый? Что с тобою?

С чужеземною красою,

Знать, в далекой стороне

Изменил, неверный, мне;

Иль безвременно могила

Светлый взор твой угасила».

Так Людмила, приуныв,

К персям очи преклонив,

На распутии вздыхала.

«Возвратится ль он, – мечтала, —

Из далеких, чуждых стран

С грозной ратию славян?»

Она произносила стихи с томным видом, возводя взор горе, и я испытывал подлинные угрызения совести. Однажды на глазах Натали даже слезы показались. Это было, когда она произнесла слова горестной Людмилы:

– Что прошло – невозвратимо;

Небо к нам неумолимо;

Царь Небесный нас забыл…

Мне ль он счастья не сулил?

Где ж обетов исполненье?

Где святое провиденье?

Нет, немилостив Творец;

Все прости; всему конец».

И далее стихи были еще более трагичны:

– «Рано жизнью насладилась,

Рано жизнь моя затмилась,

Рано прежних лет краса.

Что взирать на небеса?

Что молить неумолимых?

Возвращу ль невозвратимых?»

Сейчас мне даже кажется потешным, что мы едва ли не рыдали, читая балладу, тогда однако ж нам было не до шуток, и явление загробного жениха Людмилина нисколько нас не забавляло. Будь моя судьба менее удачлива, этим женихом мог бы быть я сам. Теперь-то мы веселимся над неизменным «Чу!» господина Жуковского, но тогда я читал с замиранием в голосе:

Чу! в лесу потрясся лист.

Чу! в глуши раздался свист,

Черный ворон встрепенулся;

Вздрогнул конь и отшатнулся…

Тут нужно еще вообразить себе комнатушку, озаряемую одной-единственной свечой, и силуэты высоких остроконечных крыш в окошке, и все то, что с легкой руки сэра Вальтера Скотта теперь зовется местным колоритом.

Но я не мог оставаться в этой комнатке до рассвета, и не только из приличия, но и из соображений безопасности принужден был бежать к себе на Малярную улицу. Повторяю – в городе оказалось множество пришлого народа, и если раньше я мог, поднатужившись, признать каждого, кто встретился бы мне за полсотни шагов от дома, то теперь уж нет.

Анхен была сильно озадачена моими ночными возвращениями. Она пыталась перехватить меня утром, но я отговаривался тем, что спешу на службу.

Это уже все длилось более недели, дней восемь, во всяком случае, когда соседке моей удалось застать меня вечером дома – я заходил за обещанными Натали книгами.

Это был печальный день – стало известно о неудачной разведке боем. Безрассудство фон Эссена не смог поправить даже такой прекрасный командир, как Федор Федорович Левиз-оф-Менар.

Он занял, как донесли гонцы, очень удачную позицию у Гросс-Экау. Шешуков, желая восстановить ход сражения, расстелил на столе карту, и я отыскал нужное место. Там сходились пути на Бауцен, Митаву и Ригу. Ожидали стычки с Гравертом, в донесениях шпионов наших прочие Бонапартовы полководцы не упоминались, но другой генерал Макдональда, некто Клейст, подошел к нашим позициям с другой стороны. Полнейший разгром был неминуем, но Левиз-оф-Менар ловким маневром переиграл противника. Граверт, желая отрезать его от Риги, сосредоточил главные свои силы к северу от Гросс-Экау, а наши ночью пошли в штыковую атаку и прорвались на юг.

Чем все это кончится – мы понятия не имели, и потому разошлись вечером по домам в тягостном состоянии. Из-за неосмотрительности фон Эссена мы могли потерять и четыре батальона пехоты, и четыре казачьих сотни, не говоря уж о пушках.

Единственное, чего мне недоставало, так это ссоры с моей прелестницей.

Я не стану повторять тех упреков, которыми Анхен осыпала меня. Это были обычные упреки женщины, любовник которой ей неверен. Худо другое, она оказалась не в меру сообразительна и объявила, что один из гостей моих – переодетая женщина. Это было уж вовсе некстати – тем более, что женщиной она назвала не Луизу, которую могла разглядеть лучше, а Натали, стоявшую в дальнем и углу комнаты. Мне только этого недоставало.

– Погоди, милая Анхен, не кричи, ты переполошишь герра Шмидта с его фрау, и что же они подумают, услышав твой голос из моей комнаты? – спросил я.

– Пусть думают, что им угодно! – отвечала строптивая Анхен. – Я полагала, что нашла в тебе друга и советчика, ты же…

– Ты нуждаешься в совете? – спросил я, подходя к этажерке.

Взгляд мой невольно упал на магнит, подаренный Артамоном, и я подумал, что мог бы развлечь Натали этой игрушкой, цепляя к ней иголки и наперстки. Поэтому я присовокупил магнит к книжкам.

– Да, но я уж не знаю, снизойдешь ли ты…

Мы с Анхен были близки около двух лет, это налагает известные обязательства.

– Ступай домой, – сказал я. – И попозже возвращайся! Я схожу отнесу книги и скоро буду назад.

– Я в таких жертвах не нуждаюсь! И коли ты разлюбил меня!..

Тут упреки были продолжены, причем довольно громко. Я тоже невольно повысил голос. Кончилось тем, что я попросту сбежал.

Натали сразу поняла, что я взволнован, и кинулась утешать меня со всем пылом влюбленной женщины. Как только Луиза, видя наши возбужденные лица, деликатно покинула комнатку, мы поцеловались – и беседа тут же зашла о нашем будущем. Наконец прозвучало слово «повенчаемся», и произнесла его она.

Беседа эта занесла нас в такие дали, что я почувствовал себя крайне неловко.

Не хочу хвалиться своими победами, но и до Анхен я знал женщин, и ни одна не соглашалась быть моей подругой лишь потому, что рассчитывала на брачные узы, а только в порыве пылкой страсти. И я знал, что женщинам нравится то, ради чего, собственно, мы и добиваемся их благосклонности. Оказалось – я имел дело с женщинами распущенными и развращенными, так сказала мне негодующая Натали, когда я заикнулся о том, какое нас с ней ждет блаженство. А женщина порядочная либо вообще не говорит об этой стороне жизни, либо употребляет слова «делать гадости».

Это меня совершенно изумило, и я, кое-как успокоив свою невесту, осторожно спросил ее – как же она собирается жить со мной и рожать мне детей?

Оказалось, к этому вопросу Натали отлично готова!

– Сашенька, я читала «Наставления женатому духовенству», мне матушка Ксения давала, я выпросила! Там все так разумно! Священник, который уж точно живет по-христиански и соблюдает все посты, может сближаться с женой только восемьдесят два раза в год. Если ты прибавишь роды, беременность, кормление, то найдешь, что в течение трех лет священник сближается с женой только тридцать раз в год. Это менее трех раз в месяц! И когда мы поженимся, мы будем поступать, как они!

Услышав эту арифметику, я содрогнулся. Меня поразило, до чего же может довести молодую, красивую и пылкую женщину отвращение к мужу – Натали даже взялась за математические расчеты.

– Но я не знаю так хорошо священников, и когда моя обожаемая Натали будет мне принадлежать, я чаще буду доставлять себе блаженство, – запинаясь, возразил я, – величайшее, когда любят, как я люблю тебя, безумно.

– Но, Сашенька, мы будем счастливы и без того, что ты зовешь блаженством!

Будущее, которое и без того казалось мне смутным и полным тревог, обернулось совсем неожиданной стороной – то единственное, что оправдывало бы наш союз, если не в глазах света, то хоть в глазах друзей наших, оказалось из этого союза изъято и выброшено, как ненужный и отвратительный хлам.

Не желая ссориться с любимой, я стал развлекать ее магнитом и связанными с ним историями. Я рассказал, как после бурной грозы у Ионических островов компасы наши размагнитились, зато дивным образом намагнитились пушки, так что к ним стали прилипать железные предметы, и мой удалой дядюшка Артамон, которого Натали хорошо знала, развлекался тем, что лепил к пушечным бокам все, что полагал железным, пока не утопил свои карманные часы.

Июльские вечера долги – я не сразу сообразил, что ночь уже наступила. А когда я вспомнил, что дома меня ждет Анхен, то засуетился и весьма неуклюже откланялся.

От Песочной улицы до Малярной бежать вроде и недалеко, но выбрать самый короткий путь мудрено – так причудливо загибаются улицы. Я спешил к себе, моля Бога, чтобы Анхен дождалась, иначе наутро она подстережет меня и поднимет шум. В громкости ее голоса я уже убедился.

Голубая дверь с белыми вазонами и лентами оказалась открыта. Очевидно, герр Шмидт, измученный земляными работами, позабыл задвинуть засов. Это было весьма удивительно, но не сверхъестественно, суматоха в городе царила такая, что и более серьезные материи легко забывались. Я вошел – и тут же получил сильнейший удар в грудь.

Треснувшись затылком о косяк, я еле устоял на ногах и чудом не вывалился на улицу. Что-то живое и очень подвижное проскочило мимо меня и кинулось наутек.

Никаких сложных размышлений по этому поводу у меня не возникло. Это мог быть разве что вор – но я несколько секунд был не в состоянии бежать вдогонку.

Соображение вернулось ко мне быстро – я вспомнил, что дверь моей комнаты надежно заперта, и один ключ у меня, второй у фрау Шмидт. Запирать двери в этом доме любили и гордились заведенными порядками. Если герр Шмидт, услышав возню чужого человека в прихожей, не поднял тревогу – значит, вор проник совсем недавно, может, всего несколько минут назад, и еще ничем не успел поживиться. Утешив себя этой мыслью, я наощупь стал подниматься по узкой и кривой лестнице.

Когда до двери моей оставалось три ступеньки (я знал это точно, потому что вел им счет), нога моя встала на некую плотную массу, гуляющую под подошвой сапога, так что я принужден был ухватиться за перила. Затем я, нагнувшись, ощупал этот предмет и понял, что наступил на человеческую руку. Рука была прохладна, мягка и на пожатия мои не отвечала.

Она оказалась обнажена по локоть, с нежной кожей, и я догадался, что на ступеньках лежит женщина. Это могла быть только Анхен – она обыкновенно приходила ко мне в потемках через двор и заднюю дверь, и было несколько случаев, когда она ждала меня, тихонько сидя на лестнице и оставаясь незаметной для семейства Шмидт. Я встряхнул ее – она не шелохнулась.

Вдруг я понял, что Анхен сидит как-то странно – не могла ее рука оказаться ниже ног!

Я видывал мертвые тела во время нашей средиземноморской экспедиции, я и раненых перевязывать помогал. Но это было мужское дело – война, и то, что гибнут молодые и здоровые мужчины, казалось трагичным, но естественным. Я и сам мог погибнуть в любой миг морского сражения, а уж Артамон с Алешкой Сурковым – и подавно.

Ощупав Анхен, я понял, что она лежит на ступеньках вниз головой, не свалившись вниз лишь потому, что лестница узка, крута и загнута странным образом. Понял я также, что она мертва.

В голове у меня помутилось. Решив, что убийца ее, который выбежал из моего дома несколько минут назад, не успел далеко уйти, я кинулся в погоню.

Он побежал в сторону Большой Королевской улицы, а куда делся дальше – Бог весть. Но на углу Большой Королевской и Известковой была будка, я мог расспросить будочника! Повернувшись на лестнице, я неверно поставил ногу и так ловко сверзился, что выломал балясину перил и произвел грохот, особенно звучный в ночной тишине.

Из комнат герра Шварца послышался недовольный голос, но мне уже все было безразлично – я должен был поймать и предать в руки правосудия ту черную тень, что, отпихнув меня, выскочила из дверей и пропала. В том, что это убийца, я не сомневался. И иных мыслей у меня в голове не было, если бы я верил, что Анхен еще можно спасти, то конечно же никуда не побежал бы.

Бегать ночью по рижским улицам – сомнительное удовольствие, они вымощены округлыми камнями, которые с наступлением темноты делаются почему-то еще и скользкими. Я все же примчался к ближайшему будочнику, которого знал и всегда, проходя мимо, здоровался с ним, а он делал мне «на караул» своей огромной алебардой и молодецки ухмылялся. Звали его Иван Перфильевич, и он, коли не врал, служил еще в шведскую войну у адмирала Грейга.

Будочник, как и положено при его ремесле, мирно спал, а по аромату, его окружавшему, нетрудно было догадаться, что за снотворное он употребил. Я растолкал Ивана Перфильевича, еле удерживаясь от искушения отлупить этого доблестного стража порядка его же дурацкой алебардой, но ответа на свои вопросы не получил.

Тут надобно сказать, чем я был вооружен.

Уходя от Натали, я взял с собой магнит. Он был довольно тяжел, чтобы проломить самый прочный череп. И я по наивности полагал, что убийца подпустит меня достаточно близко, чтобы я мог с ним посчитаться, да еще будет стоять столбом, ожидая возмездия.

При этом я почему-то забыл, что на боку у меня, как у всякого морского офицера, висит кортик. Я так привык цеплять его, одеваясь утром, что в глубине души, видимо, считал уже не оружием, а предметом туалета.

Провидение, как выяснилось позднее, было ко мне благосклонно – я от волнения оставил магнит в будке и направился обратно, хотя и не прямиком. Я обежал окрестные улицы – по Известковой до Кузнечной, по Кузнечной до Ткацкой, и вернулся домой по Королевской.

Там уже было шумно. Герр Шмидт, вооружившись тростью со стальным набалдашником, вышел в прихожую, осветил ее и обнаружил тело Анхен. Он принялся звать супругу свою и соседей, сбежались люди, и к моему приходу многие даже стояли на улице в шлафроках, ночных колпаках и с фонарями. Среди них я узнал и ювелира Штейнфельда, и старших женщин из его беспокойного семейства – ювелирову сестру Эмилию и родственницу Доротею.

Вся эта толпа добропорядочных немцев накинулась на меня с криками, рукам, однако ж, воли не давая – за избиение офицера, да еще в военное время, им бы крепко досталось. Но из воплей я понял, что эти безумцы обвиняют в убийстве Анхен меня. Это было совершенно нелепо, но перекричать их я не мог.

К тому же руки мои были выпачканы в крови – ощупывая Анхен, я менее всего беспокоился о чистоте.

Особенно старались женщины. Напрасно я полагал, будто визиты Анхен ко мне остались в тайне – Эмилия и особенно Доротея, подсматривая за молодой своей родственницей, догадались о нашей нежной дружбе. И из их речей я понял, что к Анхен хотел посвататься почтенный бюргер, знавший еще ее покойного мужа, и она этим сватовством была довольна. Так что, будь я ревнив, имел бы основание, чтобы проучить неверную.

Наконец герр Шмидт сумел кое-как угомонить соседей.

– Мы посадим этого господина в подвал, а утром вызовем сюда квартального надзирателя, – сказал он. – В подвале мы поставим стул и дадим ему одеяло, так что здоровье его не пострадает и никто нас ни в чем не упрекнет. Герр Штейнфельд, вам придется забрать тело бедной Анхен…

– Нельзя забирать тело с лестницы, квартальный надзиратель должен видеть, как произошло убийство! – сразу возразил кто-то из толпы.

– Мы все видели, как лежала Анхен, мы ему расскажем! – пообещал герр Штейнфельд. – Я не могу допустить, чтобы моя родственница лежала мертвой на лестнице в таком непристойном виде!

– Квартального надзирателя надобно вызвать спозаранку, и мы все пойдем в свидетели! – так наставляли соседи герра Шмидта и герра Штейнфельда. – Надо дать ему денег, чтобы он поскорее покончил с этим делом и позволил похоронить Анхен. Бедный герр Штейнфельд, бедная Эмилия, бедная Доротея, еще не успев опомниться от смерти Катринхен, должны вы хоронить еще одно невинное создание! Квартальный надзиратель недолго будет искать убийцу!

Спорить с этими людьми было бесполезно. Я смирился и позволил препроводить себя в подвал, искренне надеясь, что квартальный надзиратель разберется, что к чему.

В подвале у меня был сосед – имени не припомню, слуга герра Шмидта. Жил он там на законном основании: будучи беглым латышским крепостным и сумевши добраться до Риги и поступить в услужение, он права на иное жилье не имел. Да и это его положение можно было счесть счастьем, уже его дети, если бы он их завел, могли стать рижскими обывателями, а жестокий помещик, им покинутый, вовеки не добился бы его возвращения. Постелью ему служили две охапки соломы, заправленные в холщовый мешок, укрывался он преогромным облезлым тулупом.

Добрый герр Шмидт, пусть и был сердит, дал мне два одеяла и даже знаменитый рижский бутерброд с коровьим маслом и нарезанной кружками копченой колбаской. Стул приставили к той самой знаменитой стене, что осталась от допотопных рижских укреплений.

Сосед мой, весьма недовольный, постарался поскорее лечь спать. Вставать ему приходилось очень рано. Он не имел никакого желания со мной беседовать, как равным образом и я. Тем более что на его наречии я знал хорошо если сотню слов, а он по-немецки – и того меньше.

Мне уже доводилось спать сидя, так что я, хотя и полагал бодрствовать до утра, оплакивая бедную Анхен, все же заснул.

Последняя моя мысль была о Натали.

Глава четвертая

Дай Бог здоровья соседу моему – проснувшись спозаранку, он зажег какую-то лучину и увидел, что я опасно накренился на своем стуле. Пока он пытался выровнять меня, я проснулся.

Данный мне герром Шмидтом бутерброд я есть не стал, а положил в маленькую нишу, обнаруженную в стене. Из чувства благодарности я предложил слуге разделить со мной трапезу, но он с испугом отказался. Бутерброд являлся лакомством господским, а слуг кормили куда как проще, кашей и горохом, а из рыбы – салакой, селедками и дешевой лососиной, которой на рынках было предостаточно.

Слуга выбрался из погреба, а вскоре вывели и меня.

Когда меня, отсыревшего и зевающего, привели на допрос, квартальный надзиратель герр Блюмштейн сидел в гостиной герра Шмидта со сладким кренеделем в руке, а фрау Шмидт наливала ему горячий и крепкий кофей.

Уже по одному тому, что меня кофеем не угостили, стало понятно, что подозревают ни на шутку.

Квартальный надзиратель был упитанный и несколько угрюмый немец лет сорока с небольшим, с тяжелым и малоподвижным лицом. Судя по взглядам и суете фрау Шмидт, ей он представлялся писаным красавцем. Облик и поведение герра Блюмштейна совершенно соответствовали не только городу, но даже части и кварталу, в котором он служил.

Рига, а точнее – Рижская крепость, которую я попросту называю Ригой, вытянулась вдоль Двины, а на части и кварталы делилась поперек. Границей между первой и второй частью служила Известковая улица. Каждая из частей делилась, как полагается, на два квартала. Сам я жил в первом квартале второй части.

Как во всяком городе, у нас тут водилась своя аристократия, для которой имели значение и улицы, на которых положено ей проживать, и даже, сдается мне, стороны этих улиц. Оба квартала первой части, расположенной к северу от Известковой улицы, как раз считались аристократическими, там проживали дворяне и высокопоставленные чиновники (ведь в первую часть входил Рижский замок, там же на Яковлевской улице располагалось Дворянское собрание), а также самые богатые купцы. Оттого публика на улицах была почище, и даже полицейские гляделись статными молодцами.

А вторая часть, к югу от Известковой улицы, имела ранг пониже, особливо второй ее квартал, где стояли каменные амбары, вместо Рижского замка у нас тут были главным образом склады и богадельни, и квартальный надзиратель герр Блюмштейн просто не мог выглядеть таким же франтом, как в первой части.

Блистать манерами в его обязанности также не входило.

Меня прямо спросили, заколол ли я длинным ножом фрау Анну Либман, и я отвечал, что не убивал ее, да и длинного ножа у меня нет, что всякий может подтвердить. Затем квартальный надзиратель спросил меня, как я провел вчерашний вечер. Я отвечал, что, придя со службы, отправился на прогулку и вернулся поздно вечером, когда стемнело. Далее его интересовало, как я обнаружил мертвое тело. Я и это ему рассказал со всеми подробностями, которые счел значительными.

Задавая эти вопросы, герр Блюмштейн держал кофейную чашку в руках, и по одному тому, как его толстые волосатые пальцы поставили ее на белоснежную скатерть, я понял, что сейчас начнется нечто весьма неприятное.

– Есть ли люди, которые подтвердят, что герр Морозов прогуливался по городу? – спросил квартальный надзиратель.

– Я никого из знакомых не встретил, но меня многие соседи знают и, если видели, то подтвердят, – отвечал я.

– Как можно гулять, не раскланиваясь со знакомцами своими?

– Я размышлял.

– Это плохо, герр Морозов. Почтенная фрау Шмидт убеждена, что вы, вернувшись со службы, из дому более не выходили.

Бюргерша, стоявшая возле стола, дважды кивнула с большим достоинством. Ее губы, обычно изображавшие широкую улыбку, были скорбно поджаты, а в руке имелся наготове платочек на случай, если речь опять зайдет о бедной Анхен и правила хорошего рижского тона потребуют промокнуть уголки глаз. На самом деле она соседку не любила – как может не любить завистливая от природы пожилая дама, еле сбывшая замуж двух некрасивых дочек, молодую и хорошенькую женщину, да еще и уличенную в тайной связи с постояльцем.

Эта новость сильно меня озадачила. Подумав несколько, я вспомнил, как было дело.

– Я после службы пришел и поднялся наверх за книгами. Фрау Шмидт видела, как я поднимался, и мы друг друга приветствовали. Она стояла у дверей с соседкой, фрау Адлер.

– Это верно, – вставила моя квартирная хозяйка. – Фрау Адлер также видела молодого человека. И она подтвердит, что он явился в седьмом часу вечера.

– Взяв книги, я спустился вниз, но никого у двери уже не застал, – продолжал я. – Дверь была открыта, и я вышел.

– Очень плохо, герр Морозов, – честно сказал квартальный надзиратель. – Очень, очень плохо. Никто не видел, как вы изволили выйти из дома. Стало быть, вы остались в своей комнате, куда к вам пришла фрау Либман.

Логика герра Блюмштейна меня потрясла. Я даже не нашелся, что ответить.

– И вы громко ссорились с фрау Либман. Фрау Шмидт слышала ваши голоса.

– Да, фрау Либман и я громко разговаривали, но это не было ссорой, – возразил я, уже зная, что соседи могли наплести полицейскому чиновнику. – У нас были особого рода отношения… и фрау Либман показалось, что я обратил внимание на другую женщину… Но она ошиблась. И я, не желая продолжать этот разговор, взял книги и ушел.

– Но вас никто не видел уходящим.

– Я в том не виноват. Послушайте, герр Блюмштейн, вам бы лучше расспросить женщин в доме герра Штейнфельда! Они непременно видели фрау Анну вечером, после моего ухода!

– Это хорошая мысль. Что вам было известно о сватовстве Карла Шнитке к фрау Либман?

– Решительно ничего.

– То есть вы не были возмущены тем, что фрау Либман хочет выйти за муж за герра Шнитке?

– Я был бы только рад, если бы такая приятная и достойная фрау вступила в законный брак! – отрубил я. – А теперь могу ли я позавтракать и уйти на службу? Мой прямой начальник вице-адмирал Шешуков будет очень недоволен, не найдя меня в канцелярии.

– Ступайте, – подумав, разрешил квартальный надзиратель. – Но знайте, что я еще буду беседовать с вами об этом деле, герр Морозов, и не пытайтесь скрыться.

– Я сам хочу, чтобы это дело поскорее прояснилось, – отвечал я, и тем допрос закончился.

Фрау Шмидт, не глядя на меня, предложила герру Блюмштейну еще сладких сухариков к кофею, а я пошел к себе в комнату, куда по условию нашего с ней уговора мне должны были подать завтрак.

По дороге в порт я немилосердно костерил добродетельных бюргеров, заставивших меня провести ночь в сыром погребе.

Уже на Замковой улице я вдруг обернулся.

Квартальный надзиратель сопровождал меня, даже не пытаясь это скрывать. Он шествовал за мной саженях в двух, не более. Мне оставалось лишь ускорить шаг и пересечь Замковую площадь едва ли не бегом. На Цитадельном мостике я обернулся. Герр Блюмштейн остался возле замковых конюшен – сопровождать меня до самого порта он не стал.

Я пошел медленнее – и только теперь осознал всю сложность своего положения в полной мере.

Квартальный надзиратель, расспросив семейство Штейнфельдов, может догадаться, кто и почему убил бедную Анхен (тут память моя достала из своих сундуков и показала ее лучший портрет, с золотящимися кудряшками; волосы Анхен имели именно такой цвет от природы и вились сами, без папильоток). Тогда он перестанет меня преследовать. Но может и не догадаться. В самом деле, мог ли быть враг у молодой, несколько легкомысленной женщины? Последние два года она постоянно меня навещала, и если бы в ее прошлом имелся ревнивый злодей, он бы уж давно дал о себе знать.

В чем и перед кем провинилась моя Анхен, которая не желала ни богатств, ни славы, а просила у Бога лишь немного любви флотского офицера и потом – немного любви почтенного бюргера, чтобы родить детей и найти счастье в материнстве? Она не раз говорила мне о будущих детях, эти младенцы стояли между нами непреодолимой преградой: стать моей женой Анхен не могла, а рожать незаконное дитя не желала, да и я тоже не стремился поскорее стать отцом.

Впрочем, она ведь хотела просить у меня совета. Что-то случилось – а я, занятый мыслями о Натали, даже не прислушался к Анхен.

Я обозвал себя дубиной стоеросовой и, уже подходя к порту, додумался до неприятной вещи: если герр Блюмштейн не догадается, кто убил Анхен, то начнет докапываться, где и как я провел вечер. Если бы я не сказал ему о своей прогулке и о книгах! Я мог бы заявить, что сидел в своей комнате и преспокойно читал, а потом, услышав шум на лестнице, увидел упавшую Анхен и убегающего убийцу! Теперь же я выставил себя в самом дурном свете – прогулка с книгами подмышкой в поисках лавочки под деревом посреди переполненной людьми и скотом Риги выглядела совершенно несуразно.

В порту мне сразу же рассказали новости. Левизу удалось вывести немалую часть отряда. Он возвращался к Риге, а пруссаки висели у него на плечах.

– Я спорить готов, что наш гениальный комендант не отдал приказа разобрать наплавной мост сразу после того, как Федор Федорович проведет по нему пехоту и проскачет последний казак. Тришка, где треуголка моя? – Николай Иванович решил сам навестить фон Эссена в Рижском замке, благо идти было недалеко. – Морозов, ты пойдешь со мной, прочитаешь мне донесения внятно и вразумительно.

Предполагалось, что я, читая глазами по-немецки, произносить буду по-русски.

Я рассчитывал по дороге рассказать Шешукову о случившейся со мной неприятности, но за вице-адмиралом увязалось немало народу со своими заботами и вопросами. Наши шесть канонерских лодок и прочие мелкие суда находились в боевой готовности, но, чтобы выводить их и выстраивать живой стеной вдоль Двины, требовался приказ Шешукова, приказа же пока быть не могло – он знал о положении дел слишком мало.

Дела же обстояли прескверно. В замке мы узнали о потерях – шесть сотен убитых, да три сотни попали в плен. Фон Эссен не желал слушать упреков, на все у него был один ответ: пушек-де у Граверта и Клейста втрое больше.

Следующее, чего нам следовало ожидать, – это появление вражеских разъездов на левом берегу Двины. Там у нас были укрепления, но оборонять их с новобранцами фон Эссен не решился. Именно это мы обсуждали со штабными офицерами, пока начальство за закрытыми дверями ругалось и искало выход из положения.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Если пруссаки, никем не остановленные, подойдут к самому берегу и сумеют поставить там свои батареи, Рига пропала! Город не выдержит настоящего обстрела!

Что такое пушки, я знал не по рассказам. Я был в сражении у Дарданелл, я был в сражении у Афона, я видел, как далеко летит пушечное ядро и какие разрушения оно производит.

– Как будто у нас пушек нет! – возразил мне приятель мой, адъютант полковника Третьякова, начальника Рижского артиллерийского округа, по фамилии, кажется, Смирнов. – С весны стоят на новых лафетах и платформах, тяжелые – на главном валу, легкие – на равелинах. Да вот хоть на бастионе Хорна!

Этот бастион, примыкавший к Рижскому замку, был один из четырех, глядевших на реку. И мы поспешили туда – причем с необъяснимой радостью и азартом, как будто наше присутствие на бастионе обеспечивало городу непробиваемую защиту. Очевидно, мы просто не могли больше находиться в помещении, меня, во всяком случае, штабная обстановка просто раздражала.

Из рук в руки переходил бинокль – мы старались высмотреть, не покажутся ли вдалеке казаки Левиза. Но взоры наши упирались в здания Митавского предместья. Вдруг Смирнов закричал: он высмотрел, как из-за угла появляется колонна пехотинцев.

Левиз-оф-Менар и его офицеры замыкали отступающий отряд.

– Брошу все к чертям, переведусь к Левизу! – услышал я за спиной. – Один он только и есть у нас настоящий командир!

Колонна приближалась к наплавному мосту. Несколько всадников промчались вдоль нее, подбадривая солдат. И на мост наши пехотинцы взошли, чеканя шаг, ровным строем, как если бы возвращались с победой. Мост слегка колыхался, и мелкие волны, гонимые от устья, били в почерневшие торцы бревен. Лица солдат были грязны и суровы, это были уже лица видевших смерть воинов – хотя самому старшему из солдат я не дал бы более двадцати пяти лет. С нашей стороны к мосту уже катили повозки – чтобы принять раненых и тотчас везти их в лазарет.

Я вспомнил о начальстве своем и побежал в замок, искать Шешукова. Обнаружил я его уже в Северном дворе. Он был сердит, как и всегда после разговоров с фон Эссеном.

– Где тебя черти носят! – напустился он на меня. – Беги скорее в порт, у тебя ноги долгие, голова легкая! Прикажи найти старшину перевозчиков! Чтоб к моему приходу стоял у двери! Мост разбирать пора, выдвигать лодки – принимать тех, кто застрял в дороге!

Мы вышли на Замковую площадь и почти одновременно с нами на ней появились всадники – Левиз-оф-Менар со своими офицерами. Они торопились к замковым воротам.

– Федор Федорович! – закричал Шешуков. – Что там, как там?

– Неприятель в пятнадцати верстах от Двины! – отвечал Левиз-оф-Менар. – Ночью, того гляди, подойдет вплотную! Потом поговорим, Николай Иванович, потом!

Его гнедой конь держал морду чуть ли не у колен – так устал за эти несколько суток, но командир держался в седле прямо, даже чуть более прямо, чем полагалось бы на марше, не желал уронить своей шотландской гордости. Так он и въехал под высокую арку замковых ворот.

– Господи Иисусе, дождались… – пробормотал вице-адмирал. – А ты чего стоишь, Морозов?!

Я побежал к Цитадельному мостику.

День был столь заполнен новостями, что я просто-напросто забыл о бедной Анхен. Кабы не война, я непременно сидел бы один в своей комнате, вспоминая все хорошее, что было с ней связано, тоскуя и сокрушаясь, статочно, пролил бы немало слез – я не утратил способности плакать и знал это про себя. Пишу это не затем, чтобы оправдаться. Всякий, побывавший на войне, поймет меня и без таких объяснений.

Были посланы люди в Митавское предместье, на левый берег Двины, чтобы поторопить обывателей перебираться в крепость. Потом весь вечер разбирали мост и отгоняли плоты выше по течению, туда, где обычно причаливали приходившие из верховий Двины струги. Там их вытаскивали на берег.

У левого берега стояли лодки перевозчиков на случай, если вернется еще кто-то из отряда Левиза или же какой-нибудь растяпа-обыватель не успеет уйти вовремя через мост. Наконец Митавское предместье подожгли.

Лето выдалось сухое, а на левом берегу стояли еще и большие склады мачтового и корабельного леса, вот все это и заполыхало с поразительной силой и быстротой. Мы в порту смотрели на этот пожар молча и молились в душе, чтобы Господь уберег от огня правобережные предместья и саму крепость. Вскоре левый берег сделался пустынен – никто уж не мог подкрасться к реке незаметно.

Тогда только я отправился домой.

Идя по Замковой улице, я едва не свернул на Большую Песочную. Меня неодолимо влекло к Натали. И пусть мысли мои были об Анхен, пусть обстоятельства ее смерти и допрос, произведенный квартальным надзирателем, требовали размышлений, – я невольно стремился туда, где Натали, как ручеек пролитой воды находит на наклонной доске единственное подходящее ему русло.

А между тем я не имел права появляться у своей невесты – за мной могли следить, да и не только, меня могли случайно увидеть входящим в дом булочника Бергера люди, которые догадаются рассказать об этом квартальному надзирателю Блюмштейнуу, те же соседи с Малярной улицы, к примеру. Но я должен был как-то предупредить ее о своих неприятностях, чтобы Луиза нашла другое жилье. Как его искать, когда каждый угол в Риге занят беженцами, я понятия не имел. И способа предупредить беглянок тоже не находил.

Войдя в прихожую своего жилища, я столкнулся с фрау Шмидт.

– Вас ждет наверху герр Вейде, – сообщила она, делая обязательный неглубокий книксен.

– Кто сей господин, фрау Марта?

– Наш частный пристав, герр Морозов.

Очевидно, герра Блюмштейна сочли недостаточно ушлым, чтобы расследовать смерть Анхен, подумал я. И поднялся к себе в комнату.

Там уже горели на столе две свечи в подсвечнике, лежала раскрытая книга – судя по виду, один из тех старых московских журналов, что я раздобыл в портовой канцелярии.

Мне навстречу встал из-за стола мужчина, вид которого вселил в душу мою неосознанную тревогу. На вид ему было лет около тридцати – то есть маловато для частного пристава. Он был высок ростом – выше меня по меньшей мере на полголовы – сутуловат, с маленькой и аккуратно причесанной головой, с мелкими и незначительными чертами лица. Не знаю, смогу ли дать полное понятие о его внешности, если скажу, что голова эта казалась вырезанной из кости и надетой на длинную палку.

– Добрый вечер, герр Морозов, – негромко сказал частный пристав. – Позвольте представиться – Николаус Вейде. У меня к вам вопросы. Надеюсь, что получу на них правдивые и благоразумные ответы.

Он, видать, был из тех, что поднимаются вверх по служебной лестнице решительно и быстро, ибо ничего иного в их жизни нет – только чины и труд, труд и чины. Сам я не охотник гоняться за чинами, и потому таких людей обыкновенно побаиваюсь. Да, не знав страха перед пушечными ядрами, я боялся тех, для кого я – ступенька, тех, кто поставит на меня ногу, поднимаясь наверх, даже не обеспокоившись, что там хрустнуло под жесткой подошвой.

– Охотно отвечу, потому что хочу поскорее избавиться от нелепых подозрений, – сказал я, садясь к столу. – Спрашивайте, герр Вейде.

– Как вы понимаете, я днем собрал кое-какие сведения об этом деле. Я беседовал с женщинами из семьи герра Штейнфельда. И они рассказали мне все, что знали о бедной Анхен… – тут он замолчал, внимательно на меня глядя.

– Я не намерен оправдываться, – отвечал я. – Наши с покойницей отношения называются попросту незаконным сожительством. Я ее ни к чему не принуждал, она приходила сюда добровольно.

– Катрина Бюлов тоже приходила сюда добровольно?

Я не сразу понял, о ком речь.

– Простите?

– Племянница герра Штейнфельда, дочь его сестры, которую нашли убитой четырнадцатого мая на чердаке амбара Голубя.

– Герр Вейде, эта девица сюда ни разу не приходила! Вы можете спросить фрау Шмидт, которая всегда дома и наблюдает за порядком.

– Фрау Шмидт объяснила мне уже, что к вам в комнату можно попасть двояко – с улицы и через двор, причем дверь, ведущая во двор, открыватся почти бесшумно, и фрау даже не всегда слышала, как к вам приходят ваши соседки.

– Как же она может утверждать?..

– Она не слышала стука двери и шагов на лестнице, но голоса сверху до нее доносились.

“То есть ежели фрау Марта слышала неразборчивые голоса, то это означает присутствие в комнате моей Катрины Бюлов?

– Герр Морозов, – проникновенно сказал частный пристав. – Я пришел сюда в надежде, что вы дадите разумное объяснение многим странным вещам, которые удалось мне обнаружить. Я не хотел прежде времени поднимать шум, опасный для вашей репутации, и докладывать начальству моему о поимке преступника. Согласитесь, мало приятного ждет меня в случае ошибки – ваш патрон вице-адмирал так этого не оставит. Разве не так?

– Вы правы, – согласился я. – Спрашивайте, я отвечу.

По дороге домой я заготовил весьма правдоподобное объяснение тому, что пришел после службы за книгами. Я придумал, что будто бы собирался отнести их приятелю своему по его просьбе, но совсем забыл, что приятель, казачий урядник Соколов, отправился в составе Левизова отряда проводить разведку боем. Так что мне пришлось, оставив книги в казармах Цитадели, совершить прогулку в одиночестве. С Соколовым мы и впрямь менялись порой книжками, об этом все знали, и он бы охотно подтвердил мои слова.

Но вранье мое не потребовалось – обвинение, изобретенное частным приставом, было куда страшнее смехотворных упреков в глупом блуждании по городу с книгами под мышкой.

– У Катрины Бюлов был любовник. Сами понимаете, для девицы из порядочной семьи это позор. Когда старшие женщины догадались и стали ее расспрашивать, она назвала вас, герр Морозов.

– Меня? Но это же ложь! – воскликнул я. – Уже около двух лет мы с Анной Либман…

– Женщины мне и это объяснили. Сперва, поселившись в доме герра Шмидта, вы соблазнили Катрину Бюлов, потом переметнулись к Анне Либман. Заметьте, я вас ни в чем не упрекаю, до ваших мелких грешков мне дела нет. Я просто излагаю события в их последовательности, – заметил герр Вейде. – Катрина Бюлов затаилась, но лелеяла месть. Когда стало ясно, что к ее сопернице Анне собрался посвататься богатый человек, Катрина пригрозила, что расскажет ему о грехах Анны. Анна пожаловалась вам. Замужество это много для нее значило, да и вы, как человек порядочный, хотели хорошо выдать замуж любовницу вашу. Поэтому вы, пообещав Катрине Бюлов, что дружба ваша возобновится, заманили ее в амбар Голубя и закололи.

– Складно… – помолчав, сказал я. – Весьма складно.

– Да, я сам так считаю. Пока история похождений ваших получается связной. Далее – у вас начались ссоры с Анной. Возможно, вы хотели, чтобы нежная дружба продолжалась и после ее свадьбы. Возможно, была еще одна причина, более основательная. Тут я утверждать не берусь. Последняя ссора произошла вчера вечером. И вы, не сдержав ярости, убили бедную Анну. Герр Морозов, я буду рад услышать ваши опровержения.

– Все неправда, кроме того, что я соблазнил Анну Либман, – сказал я. – И никто не мог слышать нашей ссоры в тот вечер по той причине, что мы не ссорились. Я пошел прочь, а она вернулась домой.

– Ее весь вечер не было дома, – возразил Вейде. – Мне это подтвердили родственницы. Надо полагать, она все же была у вас.

Эти слова прозвучали столь весомо, что я даже поверил частному приставу. В голову мне пришла странная мысль, что, если Анхен наловчилась открывать дверь моей комнаты? Она действительно, не желая объяснять родственницам причин своего дурного настроения, могла прийти ко мне и преспокойно сидеть у окошка с рукодельем, дожидаясь моего возвращения. Но доказать это совершенно невозможно. Потому я перешел в наступление на частного пристава уже на другом фланге:

– Помилуйте, какой резон был бы мне убивать ее дома, если я присмотрел столь подходящее место, как амбар Голубя, к которому обыкновенно и близко не подхожу?

– Очевидно, все же подходите. Я посылал туда своих людей. В день после убийства вас видели бродящим у амбара Голубя, – сказал он.

– Не я один любопытствовал поглядеть на место, где свершилось преступление.

– Откуда же вы знали о преступлении?

– Мне сказала Анна Либман.

– Которая мертва и не может подтвердить слов ваших.

– Это правда.

– Правда и то, что преступника всегда манит на место его злодеяния.

Тут я не нашелся, что ответить и лишь развел руками.

– Я бы поверил в прогулку ради любопытства, герр Морозов, но вспомните, о чем вы расспрашивали прохожих и работников, разгружавших фуру с провиантом.

– Я расспрашивал работников?

– И прохожих. Мои люди выяснили это совершенно точно. Вы пытались вызнать у них, не найдены ли рядом с телом улики, позволяющие полиции напасть на след убийцы.

– Я расспрашивал про улики? – переспросил я в полнейшей растерянности.

Вдруг я понял – это обычная полицейская провокация, чтобы загнать меня в угол.

– Да, и пытались также узнать, когда и кем найдено тело. Вас опознали не только по мундиру вашему, а также по русской речи.

– Дешевые кундштюки, герр Вейде! – воскликнул я. – Достойные балагана, что стоит за эспланадой! Никто не мог вам этого сообщить, поскольку я никого не расспрашивал!

– Увы, такой человек есть, и его показания уже записаны нашими канцеляристами, – печально произнес герр Вейде. – Коли угодно, я вам их покажу.

– Они еще не доказывают моей причастности к убийству. Многие почтенные горожане приходили узнать подробности – не так часто случается в Риге столь жестокое убийство! У вас нет никаких доказательств! – я начал горячиться. – И заколоть Анхен Либман, к которой я был искренне привязан, я не мог!

– Я ведь говорил, что для убийства фрау Либман у вас была и более основательная причина, чем ревность. Коли угодно, я назову ее, – и тут частный пристав непонятно откуда добыл небольшой пистолет и наставил на меня. – Вы уж простите, но я произвел в комнате вашей тщательный обыск.

Я был как можно более аккуратен и все имущество ваше расположил в прежнем порядке. Но в теплом сюртуке, что висит под простыней, я обнаружил спрятанные драгоценности на немалую сумму. Я показал их герру Штейнфельду, и он их опознал. Эти драгоценности были украдены у него, но он не знал, кто из домашних постарался, и подозревал одного из подмастерьев своих. Теперь же ясно, что сделала это Анна…

– Ложь! Низкая, подлая ложь! – закричал я, поняв, что попал в страшную ловушку.

– Не кричите, герр Морозов. Если вы можете объяснить все это так, чтобы я поверил в вашу невиновность, то объясняйте, – холодно сказал полицейский, целясь мне в грудь. – Если же нет – эту ночь вы проведете в полиции, в особом помещении, и далее, поскольку вы на службе, судьбу вашу будут решать господин обер-полицмейстер и господин комендант. Говорите же! Я сделал для вас все, что мог, я дал вам возможность оправдаться без того, чтобы докладывать об этой истории начальству вашему.

Я мысленно проклял ювелира. Видя, что все грехи падают на мою голову, он решил поживиться на моем несчастье.

– Итак, я жду объяснений, – преспокойно произнес герр Вейде. – С чего вам угодно будет начать? Может быть, для вашего удобства, начнем с драгоценностей? Как они к вам попали и почему находились в столь неподходящем месте?

– Насчет места – неужто вам непонятно? Фрау Шмидт, делая в моей комнате приборку, всюду сует свой нос, и у нее есть ключ от комода. Это разумная предосторожность, прятать дорогие безделушки. А что до них – думаю, герр Штейнфельд непременно сказал, будто их взяла Анна Либман и отдала мне, потому что я сумел ее разжалобить.

– Да, примерно так он и выразился.

– Но нет ли в этом нелепицы? – спросил я. – Допустим, Анна отдала мне эти вещицы. Это свидетельствовало бы о ее страстной любви ко мне. Но тогда она вовеки не согласилась бы выйти замуж за богатого бюргера – как, бишь, его звали?

– Его звали Карл Шнитке, он состоит в цехе портных, как и отец его, и дед. Лучшей партии вдовая фрау и вообразить бы не сумела.

– Я не представляю, для чего она могла бы отдать мне украденные у своего свояка драгоценности.

– Фрау Либман жила в доме герра Штейнфельда из милости и своих денег почти не имела. Ей было бы стыдно выходить замуж с пустыми руками. Она просила вас продать эти вещицы как бы от себя, – тут же объяснил мне эту интригу частный пристав. – А теперь я хотел бы знать ваше мнение.

– Мое мнение таково – герр Штейнфельд врет. Он к этим драгоценностям никакого отношения не имеет.

– Хорошо, ваше слово – против его слова. Кто из друзей ваших подтвердит, что видел у вас эти вещицы до того, как вы сошлись с фрау Либман?

– Никто не подтвердит. Но у меня есть мысль! – я встал и достал из комода миниатюру, которую вынул из медальона, но забыл отдать Луизе. – Герр Вейде, пусть герр Штейнфельд скажет, какой портрет находился в украденном у него медальоне! Вот он, я сжимаю его в кулаке. Вы ведь обратили внимание, обнаружив драгоценности, что в медальоне нет портрета?

– Дайте сюда портрет! – приказал частный пристав.

Я по природе доверчив, но тут вся подлость натуры человеческой предстала предо мной наяву.

Это сговор! Если бы Вейде был честен передо мной, он оставил бы портрет мне, даже не попытавшись на него взглянуть. Сейчас же он протянул руку. Нетрудно вообразить себе и дальнейшее – он перескажет приятелю своему Штейнфельду, что изображено на миниатюре, и у них будет одной уликой более. И частный пристав, раскрыв разом нынешнее и давнее преступление, удостоится похвал и наград!

А кто удобнее на роль убийцы, чем человек, чужой в городе? Конечно же Шешуков постарается меня выручить – но он ведь может и поверить уликам!

К счастью, при мне был кортик – какое ни есть, а оружие. Я заметил, что вооруженный мужчина рассуждает совсем не так, как безоружный, и клинок, даже короткий, придает особую уверенность в себе.

Эти кортики, которые навязало нам Морское министерство лет десять назад, напоминали скорее детскую игрушку. Длиной они не более девяти вершков вместе с рукоятью из слоновой кости – судите сами, хорошо ли они были против кривых и длинных турецких сабель. Кортики наши имели, впрочем, перед ними одно неоспоримое преимущество: они не стесняли передвижений в тесных каютах, кубриках и в узких коридорах, не мешали при скором спуске по трапу. Однако семь вершков лезвия – это не для боя, и даже портупеи, украшенные позолоченными львиными мордами, нас не радовали, малые дети мы, что ли, которым нужны такие забавы?

Очевидно, мысль моя была уловлена хитрым Вейде, но не сразу – сперва он понял, что я не собираюсь отдавать ему портрет, а затем, переходя в наступление, выложил свой главный козырь:

– А кстати о длинном клинке, которым были заколоты обе женщины, – нельзя ли взглянуть на ваш кортик, герр Морозов?

Я несколько мгновений смотрел на него в недоумении – он полагал, будто я совершил эти злодеяния офицерским кортиком? И вдруг я понял, что оружие мое действительно очень подходит для короткого и проникающего вглубь, до самого сердца, удара.

Но это было оружие морского офицера, побывавшее в бою вместе со мной, и я не мог допустить, чтобы рука частного пристава, замаранная подачками и явной взяткой хитреца Штейнфельда, прикоснулась к нему.

– Извольте! – сказал я, перекладывая миниатюру в левую руку, правой берясь за рукоять, и далее действовал по наитию.

Я сделал шаг вперед, словно бы и впрямь желая отдать Вейде оружие мое, одновременно потянул кортик из ножен и получил возможность кулаком, в котором был зажат эфес, и предплечьем резко и сильно ударить частного пристава в бок. Можно сказать, всю душу вложил в этот удар, он же не ждал подвоха, отлетел в сторону, и путь из комнаты моей оказался свободен.

Я сбежал по узкой лестнице не менее быстро, чем носился по трапам «Твердого» и выскочил на Малярную улицу. Вейде, разумеется, погнался за мной, но я был моложе и быстрее. К тому же я знал, куда бежать, – к кварталам каменных амбаров, где очень легко запутать след.

Мне удалось оторваться от моего преследователя, и я, убедившись, что в ближайшие часы ничто мне не угрожает, пошел шагом, обдумывая свое нелепое положение. И чем дальше я уходил от Малярной улицы, тем больше возникало в голове моей доводов в пользу бегства.

Если б Вейде всерьез за меня взялся, ему удалось бы разозлить меня, – я не вспыльчив, однако и не кроток, так что мог бы сгоряча брякнуть лишнее. Всплыли бы загадочные книги, которые я неведомо куда уволок, началось бы разбирательство – где же я провел время после ссоры с Анхен – и частный пристав, ухватившись за какую-нибудь мою обмолвку, мог докопаться до Натали и Луизы.

Это сразу в какой-то мере оправдало бы меня – явилась бы на свет причина ссоры моей с покойной Анхен, явилось бы и то, как ко мне попали драгоценности. Но именно такого исхода я никак не мог допустить. Разоблачение Натали погубило бы ее в глазах света, да еще она оказалась бы впутана в дело о двух убийствах. Следовало выкарабкиваться так, чтобы о моей невесте никто и никогда не узнал.

Я решил, что ранним утром проберусь в Цитадель, а оттуда в порт, проникну к Николаю Ивановичу и покаюсь ему во всех своих грехах. Он любит меня и непременно что-то придумает. Ему я, пожалуй, скажу всю правду – пожурит да и простит, сам ведь был молод, а губить честь женщины для офицера – последнее дело…

Следовало позаботиться о ночлеге.

Ночи были теплые, и даже усевшись на каменную скамью, я чувствовал бы себя лучше, чем в погребе герра Шмидта под одеялами. В случае, если ко мне привяжутся мазурики, я отогнал бы их кортиком. Но все-таки хотелось бы переночевать под крышей, и я остановился посреди узкой улицы в глубокой задумчивости. Я чувствовал, что такая возможность есть – и она действительно вскоре явилась.

Глава пятая

Я оказался за реформатской церковью, среди амбаров. Там жили обыватели-айнвонеры – по сути, те же добропорядочные немцы, но только или недавно перебравшиеся в Ригу и не имеющие дедушки-рижанина, или происходящие от незаконного сожительства. Сейчас именно тут теснились беженцы.

Положение этих беженцев было незавидно – они знали, что Московское предместье в случае наступления неприятеля решено сжечь, но фон Эссен колебался, и бедняги то прибегали с узлами и коробьями под защиту рижских стен, то возвращались обратно. При этом в городе ночевали и те, кто не имел такого права в мирное время.

Эта суматоха непонятным мне образом возбудила в людях самые низкие страсти. Мужчины, не знающие, где проведут следующую ночь, сгорающие от беспокойства за свою судьбу, почему-то делались легкой добычей жриц любви, которые перебежали сюда из Ластадии и ютились чуть ли не по десять нимф в одной комнатушке. Так что, пока две-три красотки принимали там кавалеров, остальные шатались по улицам, хватая проходящих за руки и уговаривая пойти с собой. Впотьмах они могли перепугать своими приставаниями до полусмерти.

К счастью, наши жрицы любви были дамы образованные – знали не только по-немецки, но и по-английски, и по-русски. Поэтому мои резкие слова поняли сразу и единственно верным образом.

Они-то и навели меня на мысль понаблюдать, куда ведут и откуда выпускают кавалеров. Оказалось, что иная прелестница согласна расположиться и на мешках в амбаре. Я в свете фонаря увидел большие дубовые ворота приоткрытыми и, недолго думая, вошел.

Внутри было не совсем темно – где-то горела свечка. Сложенные стеной мешки подступали к самому входу, я заметил дорожку меж ними, откуда шел свет, раздавался смех, и здраво рассудил, что здешний сторож, очевидно, выгородил себе нору, где устроил ложе и даже, возможно, сдает его за небольшое вознаграждение. Забавно, подумал я, как простой люд извлекает выгоду из войны и осады города. Не только каждый чердак и подвал – каждый угол в тесном дворе приносит, возможно, прибыль, потому что в нем сложено имущество беженцев и мужчины спят поверх узлов, охраняя их.

Я прошел дальше, достиг стены и едва не рухнул в другой проход. Там бы я и остался сидеть, пристроившись на туго набитом мешке, возможно, даже задремал бы, но тут разумная мысль посетила меня: хотя грузы и поднимали лебедкой на верхние ярусы каменного амбара, но где-то же должна быть и лестница, вряд ли ее намертво заложили мешками с провиантом и фуражом.

Лестницу я нашел и полез во мрак, размышляя, какой именно провиант хранится в мешках и лубяных коробах. Во время плавания я пристрастился к ржаным сухарям, и если бы удалось их тут раздобыть, они составили бы мой ужин. По милости герра Вейде сладких блинчиков фрау Шмидт мне сегодня не досталось. Лестница с веревочными перилами казалась мне бесконечной, и лишь упершись головой в крутой скат, я понял, что впотьмах благополучно миновал дверцы, ведущие на ярусы амбара и поднялся под самую крышу.

Пошарив по стене, я отыскал дверцу и оказался в помещении, более всего напоминавшем шалаш, наподобие тех, в которых я еще ребенком прятался вместе с дворовыми ребятишками; мы мастерили их из палок и старых рогож на заднем дворе. Оно было сравнительно широким и долгим, во всю длину гребня крыши. Туда и свет проникал. Удивительным образом тех лучей, что просачивались сквозь щели деревянных ставен, хватало, чтобы произвести дислокацию.

К некоторому моему удивлению, я обнаружил под самым скатом, близ окошка, сенник – так у нас называли мешок из грубого холста, набитый сеном и служивший вместо тюфяка. Если сено свежее и ароматное, то это даже приятно. Но в этом грязноватом мешке сено оказалось старое, свалявшееся. Выбирать не приходилось, я лег, даже не разуваясь, и тут меня ждал еще один сюрприз – между сенником и скатом крыши было спрятано сложенное в длину одеяло. Положительно, каморки эта служила чьим-то жилищем, но хозяин припозднился, и я решил, что при его появлении уж как-нибудь договорюсь.

Теперь следовало позаботиться о миниатюре из медальона Луизы. Я очень не хотел ее повредить, поэтому завернул в платок и спрятал в высокую офицерскую двууголку.

Устроившись поудобнее, я помолился на ночь, как учили матушка с няней, и довольно скоро заснул. Сказывалась дурно проведенная в подвале ночь.

Но перед сном я еще успел побороться с собой и запретить себе думать про обиды. Хотя мысли эти меня порядком одолевали.

Люди, с которыми я прожил под одной крышей почти три года и полагал, что нажил себе в них добрых приятелей, оказались враждебны мне, причем враждебны исподтишка. Фрау Шмидт ни разу не сказала мне, что наши с Анхен голоса ее раздражают, она даже не намекнула, что ее немецкая нравственность страдает от моего романа, но стоило мне попасть в беду – она тут же все припомнила. Равным образом соседи тут же ополчились на меня, хотя все это время были беспредельно любезны. Герр Штейнфельд водил меня в «Лавровый венок» и угощал пивом с колбасками…

Теперь только я понял, до какой степени чужой этому городу, чужой невзирая на то, что хорошо говорю по-немецки и даже читаю в подлиннике Бюргера и Шиллера. Очевидно, нужно было не валять дурака, поселившись на Малярной улице, а искать себе уголок в Цитадели. Там мне никто бы не стал приносить по утрам горячий кофей со свежими крендельками – да никто бы и не налгал на меня сперва квартальному надзирателю Блюмштейну, потом частному приставу Вейде.

Но я, выбирая Малярную улицу, тем и руководствовался, что не желал быть среди своих. Во мне опять-таки говорила обида, как и во многих участниках сенявинского похода, да еще другая обида – на мою Натали. Я не хотел, чтобы меня каждый вечер легко отыскивали гарнизонные офицеры, заманивая длительной, на всю ночь, игрой в фараон и вином, да еще и несли при этом чушь. Я и обычного биллиарда не желал. А желал я одиночества, которое в силу характера переносил легко и находил в нем свои приятные стороны.

Вот и нажил неприятностей на свою голову…

Мне снился сон, столь похожий на действительность, что я ощущал на щеках брызги ледяной воды.

Я стоял на палубе небольшого суденышка, которое в самую дурную погоду шло по волнам Финского залива. Ветер задувал сбоку, срывая с плеч тяжелый плащ, в который мне никак не удавалось завернуться толком. Лицо мое было мокрым, водяные струйки затекали за пазуху. Двууголку свою я придерживал рукой и, жмурясь, смотрел вдаль.

Буро-серые волны колыхались, движения я не ощущал – ни сзади, ни спереди не виднелось ничего, что послужило бы ориентиром. Я следил бы за облаками – но небо было ровного блеклого цвета. Понемногу оно светлело – и вода также менялась, теперь она отливала бирюзой. Я сильно беспокоился – я уходил от некой погони, которая во сне имела смысл, своих героев и свои особенности, но наяву все это развеялось, и в памяти остался только дождь над Финским заливом.

– Роченсальм, Роченсальм! – звал я, словно надеясь голосом приблизить его неприступные форты – Елизаветинский, Екатерининский, Слава… Там я нашел бы спасение!

И вдали возникло в тумане темное пятно – это несомненно были стены из камня. На их фоне я заметил белое пятнышко, оно росло – к моему судну шел одномачтовый йол. Радость охватила меня, не только я приближался к Роченсальму, но и он – ко мне… и солнце, солнце пробилось, зазеленела морская вода!..

Проснулся я оттого, что кто-то стал по мне шарить. Я встрепенулся и сел, ища рукоять кортика.

– Мать честная! – услышал я на чистом русском языке.

– Ты кто таков? – задал я вполне резонный вопрос, и тоже по-русски.

– А ты кто таков?

– Я человек пришлый, искал, где бы переночевать. Вижу, ворота отворены, зашел, полез повыше.

– Ишь ты! Думал, в такое время тут пустое место найдется? Проваливай, покуда цел!

Голос показался мне знакомым, но разбираться я не стал.

– Тут двоим места хватит! – возразил я незримому русскому человеку.

– Сказано тебе – проваливай!

Доводилось мне сталкиваться с людьми, которые проявляют свой сварливый нрав лишь тогда, когда чувствуют полнейшую безнаказанность. Сперва я по молодости и незрелости характера от их выпадов терялся, но старый матрос на «Твердом» научил меня уму-разуму. Он внушил мне, что чем мягче обращаешься с подобными скотами, тем более дури забирают они себе в голову, поэтому отпор следует давать сразу и сурово.

– Сам проваливай, скотина, – отвечал я незнакомцу, и отвага моя подкреплялась тем, что я уже держался за рукоять кортика.

– А вот как заеду в ухо! – пообещал русский человек.

– А сдачи не угодно ли? – спросил я.

Драка в темноте – сомнительное удовольствие, к тому же я вовсе не желал убивать владельца сенника и одеяла.

– Да шел бы ты!.. – и русский человек бойким своим тенорком указал мне то направление, что в дамском обществе повторить невозможно.

Однако он не знал, с кем связался.

Я уже говорил об интересе своем к словесности. Во время нашей средиземноморский экспедиции я многого наслушался. В частности, было нечто вроде игры, не знаю, как назвать это иначе. Некоторые унтер-офицеры составляли себе целые монологи длительностью до пяти минут, в которых пикантные выражения ни разу не повторялись. Такая особливая жутковатая поэзия, имевшая даже некоторый смысл. У матросов часов не водится, а, допустим, спуск шлюпки на воду должен осуществляться в определенный срок – вот длительность сего поэтического экзерсиса такому периоду и соответствовала, что было весьма удобно.

Будучи вынужден постоянно слышать такие речи, я сперва смущался, потом лихой мой дядюшка Артамон, нахватавшийся всякой дряни в Кронштадте, высмеял меня – и мне пришлось заучить кое-какие перлы, чтобы и он, и племянник мой Алексей Сурков оставили меня в покое.

– Ого! – произнес незнакомец, выслушав меня. – Какого ж черта ты, соленая твоя душа, сюда забрался?

Русский человек опознал во мне моряка, и я уж решил, что мое ремесло вызвало у него хоть толику уважения. Но не тут-то было!

– Господин Морозов? – вдруг спросил русский человек. – Так вот ты где скрываешься?! Убийца! Караул!

Он так завопил, что у меня уши заложило.

Теперь уж обстоятельства были против меня. Незримый русский человек голосил, призывая всех, кто его услышит, лезть сюда, под самую крышу и вязать убийцу.

Я растерялся и выхватил из ножен кортик. Сейчас, по прошествии времени, я признаюсь откровенно – обнажил клинок я от испуга. Я уже знаю, что ничего постыдного в таком страхе нет, но несколько лет мне было стыдно за свои поспешные действия. Я не любил вспоминать ту ночь, и отталкивал от себя мысли, что наводили на неприятные воспоминания.

Впрочем, даже теперь, через полтора десятка лет, я не могу восстановить точно, как вышло, что в нашей драке я нанес крикуну удар кортиком в бок. Услышал ли я перед этим встревоженные голоса снизу, или же они дошли до моего сознания уже потом, вспомнить не удается – да и не имеет это значения. Важно иное, откатившись от раненого, я впал в совершеннейшую панику. По лестнице уже спешил какой-то басовитый детина, возглавляя, как мне с перепугу показалось, целую армию, способную связать меня и доставить в полицейскую контору.

Мало мне было тех двух убийств, которые приписали мне полицейские, так теперь явилось еще и третье! И тут уж моя вина несомненна!

Стараясь оказаться подалее от своей жертвы, я отступил к окошку, забранному деревянным ставнем. Каким-то чудом я вспомнил про блок лебедки, расположенный под самым скатом крыши, и даже то, что, высунувшись в окошко, я могу достать до веревки. Распахнув ставень, я выглянул вниз и увидел, что на улице пусто.

Тут я благословил своего шалого дядюшку, который умело карабкался по вантам и преподавал мне это искусство, чтобы исцелить меня от страха высоты. Сунув кортик в ножны и нахлобучив двууголку, я захватил оба свисающих с блока конца толстой веревки, кое-как выбрался в окошко и соскользнул вниз с ловкостью, которая меня самого поразила. Высота была порядочная – около трех саженей. Хотя я после военной экспедиции должен был бы знать, на что способен человек, спасающий свою жизнь.

Коснувшись подошвами гладких округлых камней мостовой, я кинулся наутек.

Пробежав с четверть версты и сделав несколько поворотов, я перешел на шаг и попытался понять, куда это меня занесла нелегкая. Но во мраке все узкие улочки одинаковы, всюду – высокие стены и маленькие окошки каменных амбаров, и я побрел наугад. Время было, как я понял, предрассветное. Жрицы любви угомонились наконец, и все полуночники давно уж спали. Один я шел по городу в полнейшем отчаянии.

До сих пор история моя была хоть и неприятна, хоть и страшна, но не содержала в себе ничего мистического. Меня оговорили люди, которым я не сделал ничего плохого, я сбежал от частного пристава и ударил кортиком незримого русского человека. Все это было очень плохо для меня, и изрядно взбудоражило душу. Теперь мне недоставало лишь явления нечистой силы или призрака, чтобы с полным правом лишиться рассудка.

И это случилось.

Сперва я даже не понял, откуда доносятся странные звуки. Походило на то, что глубоко под землей засело в норе чудовище и испускает особый ритмический гул. Пройдя еще немного, я осознал: это хор, но надежно укрывшийся, устроивший спевку в погребе. Наконец я понял, что именно поют эти диковинные певцы. Слов я разобрать не мог, но мелодию знал отлично.

Они исполняли марш Бонапартова войска! Под рижскими улицами, амбарами и жилищами почтенных бюргеров звучала «Марсельеза»!

Первая моя мысль была: бежать к Ратушной площади, туда, где за зданием ратуши расположена полицейская контора, рассказать о странном явлении и показать место, откуда «Марсельезу» слышно лучше всего. Когда в городе, который вот-вот окажется в осаде, звучит неприятельский марш – вряд ли это к добру.

Но вторая мысль словно бы схватила первую за шиворот и удержала на месте. Появись я в полиции – первым делом схватили бы не загадочных певцов, а меня самого.

Положение мое было незавидно. Тот, кого я ткнул в бок кортиком, мог при последнем издыхании назвать прибежавшим снизу людям мое имя. Да он и называл его довольно громко во время нашей драки. Если бы в полиции вздумали меня обыскать, то первым делом явилось бы, что кортик мой в крови, и ножны также выпачканы кровью. Я мог выбросить кортик, но оружие морского офицера, найденное в таком виде на улице, сразу же понесли бы в часть, и оно попало бы к частному приставу Вейде, моему недоброжелателю.

Дорога в полицию была закрыта, но при мысли о предательстве в рижских стенах я пришел в несвойственную мне ярость. Следовало что-то предпринять!

Мысли мне в голову приходили самые разнообразные, и самая разумная – написать письмо благодетелю моему и начальнику, вице-адмиралу Шешукову, изложив все события правдиво. Вот только боялся я, что упоминание звучащей из-под земли «Марсельезы» заставит Николая Ивановича усомниться в моем здравом рассудке. А если бы я вдобавок описал то ощущение соприкосновения с потусторонним миром, которое возникло у меня в темном переулке, Шешуков поставил бы мне диагноз не хуже санкт-петербуржского профессора медицины…

Идти в порт я побаивался. Может статься, там-то меня и будут ждать с утра полицейские, если выяснится, что я заколол на чердаке неведомого склада ни в чем не повинного человека. Они решат, чего доброго, что убивать людей на чердаках – излюбленное мое занятие. Так что вся надежда на письмо.

Я даже придумал, где бы мог заняться сочинением сего послания.

В Петербуржском предместье Риги, на Лазаретной улице с незапамятных времен стоял госпиталь. Мне доводилось бывать в нем сразу после возвращения моего из Англии, когда я, уже определившись в толмачи к вице-адмиралу, некоторое время хворал. Когда-то он был Георгиевским, но уже с сотню лет, как стал просто гарнизонным. Недавно его перестроили, воздвигли новый каменный корпус, и я позапрошлым летом, как его открыли, вместе со многими рижанами ходил поглядеть на здание, план коего составил знаменитый архитектор Федор Демерцов. Увидевши длинное одноэтажное здание, имевшее более трех десятков окон по фасаду, в восторг я не пришел. Прочие строения госпиталя так и были оставлены деревянными. Деревянным был и храм во имя иконы Божией Матери «Живоносный источник», возведенный еще, кажись, при государыне Анне Иоанновне для нужд госпиталя. Храм этот в Риге очень любили, но я сам хаживал туда редко, предпочитая Алексеевскую церковь в крепости.

В госпитале я знал несколько человек, к кому мог бы обратиться за бумагой и пером. И они выдали бы мне письменные принадлежности, не задавая особых вопросов. Сейчас там явно царила суматоха – все еще привозили раненых из Левизова отряда, к тому же, и казаки, посылаемые в разъезды, возвращались порой изрядно поцарапанные. Никто бы не удивился, обнаружив в длинном коридоре госпиталя офицера из портовой канцелярии. Наверняка нашелся бы и знакомец, предполагавший после оказания помощи вернуться в крепость. Да и незнакомец бы сгодился – повторяю, город был до того невелик, что расстояние до порта от Рижского замка, тем более – от любого здания в Цитадели, составляло несколько минут пешего ходу, и считать доставку письма значительной услугой никто бы не стал.

Обдумывая все это, я шел очень медленно, а в ушах моих понемногу угасала загадочная «Марсельеза».

Хочу отметить, что, перебирая возможности, я ни разу не унизился до того, чтобы искать спасения на Песочной улице у Натали и Луизы. Что бы со мной ни случилось – это мое дело, а ставить под удар двух беззащитных женщин я не имел права. Меня могли выследить случайно – и что сталось бы с бедной Натали?

Очевидно, Господь сжалился наконец надо мной и послал мне мудрую мысль. Я решил рассказать о «Марсельезе» доброму будочнику Ивану Перфильевичу.

Поплутав немного, я выбрался на Кузнечную улицу и поспешил к ее пересечению с Известковой, откуда мог увидеть полосатую будку моего приятеля. Даже если бы дневальным в это время суток был не он, а его товарищ, бывший артиллерист Онуфриев, тоже невелика беда – и Онуфриев также меня приветствовал, когда я рано утром и вечером проходил мимо.

Мне повезло – в будке сидел Иван Перфильевич, и мне даже удалось довольно легко растолкать его.

– Ахти, господин Морозов! – воскликнул доблестный страж порядка. – А вас ведь ищут! Фриц прибегал, посыльный из части, о вас расспрашивал. Да я не выдал! Нет, говорю, ничего не знаю, ничего не замечал! Мы, флотские, должны заодно держаться.

Я подумал, что если бы он рассказал, как я минувшей ночью пытался гнаться за убийцей Анхен, может, было бы неплохо.

– Иван Перфильевич, сделай доброе дело, – сказал я. – Как сменишься с поста, дойди до части, найди ну, хоть квартального надзирателя, скажи – кто-то под каменными амбарами засел и по ночам поет «Марсельезу». Скажи – незнакомый-де господин тебе сообщил.

– Что поет? – переспросил будочник. – Каку-таку силезу?

Мне пришлось потратить несколько времени, чтобы обучить его этому слову.

– Ох, не донесу я до части, – затосковал Иван Перфильевич, – вылетит из дырявой башки…

– Ну, скажи попросту – марш, с которым Бонапартово войско ходит в атаку. А про меня молчи.

– Да вижу уж, что в беду попали… Господин Морозов, а ведь с вас причитается! – воскликнул будочник. – Я пропажу вашу подобрал!

– Какую еще пропажу?

Он торжественно вручил мне магнит, позабытый в будке прошлой ночью. Я повесил на палец подарок моего шалого дядюшки, пожелал будочнику приятных сновидений и двинулся к Карловым воротам. К утру, когда их отпирали, по обе стороны собиралось немало народу – одни жители Московского форштадта, проведя ночь за городскими стенами, хотели попасть в дома свои и собрать еще несколько узлов имущества; другие жители того же форштадта, напротив, шли с мешками и тачками в город; местные огородники везли и несли товар на продажу; из крепости доставляли на подводах смолу в бочках, деготь, скипидар, чтобы подготовить дома в предместьях к сожжению. Я мог бы выйти и Известковыми воротами, но там желающих покинуть крепость или вернуться в нее было не в пример меньше: если верить обещаниям фон Эссена, огонь, пожравший в стратегических целях Митавский форштадт, угрожал только Московскому форштадту, но пока еще не Петербуржскому.

– С нами Бог и андреевский флаг! – сказал мне вслед Иван Перфильевич.

Я невольно усмехнулся. Конечно же я, как всякий офицер, крещенный в православии, знал молитвы, ходил в церковь, а за тем, чтобы мы исповедовались и причащались, следило начальство. Но, видите ли, молитва хороша перед боем, а в бою звучит именно это:

– С нами Бог и андреевский флаг!

Так утверждал мой восторженный дядюшка Артамон, увлекая меня в бегство. И его слова подтвердились в плавании по Средиземному морю. Более того – и помолившись, и получив благословение у судового батюшки, в последнюю минуту, уже спускаясь в шлюпки, чтобы с боем высадиться на побережье острова Тенедос, наши матросы восклицали, крестясь:

– С нами Бог и андреевский флаг!

И взяли ведь Тенедосскую крепость, и сделали ее нашей главной базой! Это было в марте тысяча восемьсот седьмого года. Точно то же я слышал и в мае, в ночном бою у Дарданелл, когда наши корабли, нарушив строй, прорезали линию противника и, паля с обоих бортов, показали туркам, что есть отличная боевая выучка матросов и канониров.

Помахивая магнитом, я дошел до ворот и покинул Рижскую крепость, оставшись незамеченным. После чего я, углубившись в Московское предместье, сделал немалый крюк и вышел к госпиталю.

Возможно, тут у дотошного читателя, а тем паче читательницы, возникнет вопрос: как так получилось, что я, будучи человеком возвышенных чувств, все это время почти ни разу не вспомнил о покойной Анхен? Я сам впоследствии пытался в этом разобраться со всей возможной честностью, без всякой жалости к себе. И впрямь – мы долгое время были близки, я искренне к ней привязался, но, когда ее убили, не оплакал ее и даже, кажется, не сожалел о ее гибели так, как полагалось бы.

Я пробовал найти себе несколько оправданий.

Пока я гнался за предполагаемым убийцей и отвечал на обвинения соседей, мне было не до сожалений. Потом, в погребе, мне хватало размышлений о собственной горестной судьбе – увы, себя я тогда жалел более, чем ее. И основания для этого имелись. Потом меня отвлекло ремесло. Потом вывел из себя Вейде с его хитроумным обвинением. То есть голова моя была постоянно чем-то занята – и мысль об Анхен там уже не помещалась.

Возможно, я даже винил бедную женщину в том, что из-за ее смерти на меня свалилось столько неприятностей. Это звучит совсем не по-христиански, но чувство недовольства у меня тогда возникало, его я запомнил отчетливо. Хотя вряд ли оно могло служить оправданием.

Кроме того, я был молод и до сих пор никем и никогда в преступлениях не обвинялся. Не совру, если скажу: меня всегда любили. Столкнувшись с тем, что есть люди, не пылающие ко мне добрыми чувствами, я и удивился, и смертельно обиделся. Возможно, это затмило ту обязательную скорбь, которую должен ощущать любовник по своей покойной любовнице.

Кажется, однако всеобъемлющего оправдания мне не существовало в природе. И лишь потом, с течением времени, я стал ловить себя на том, что, увидев девицу или даму с такими же золотистыми колечками волос, как у Анхен, я невольно поворачивался и провожал ее взглядом. Как будто в душе у меня после смерти моей бедной подруги осталось некое пустое место, и я, сам себя обманывая случайным сходством, пытался хотя бы умозрительно это место заполнить, воскресив в памяти Анхен – кокетливую и деловитую, разговорчивую и ласковую…

Идя Московским форштадтом, я видел готовые к сожжению дома, в том числе и огромный Гостиный двор. Жители с хмурыми лицами развешивали по стенам просмоленные веревочные венки, полученные от полицейских. Я наслушался ругани в адрес фон Эссена с его штабом; хотя рижские бюргеры и айнвонеры, а вместе с ними и русские купцы содрогались при мысли, что Рига будет насильственно отделена от России и тем завершатся сто два года ее процветания. Но мысль о гибели имущества, которое не удалось перевезти в крепость, всех сильно раздражала.

Участь Риги в случае победы Бонапартовой была бы незавидна. Город перешел бы либо к Польше, либо к Пруссии, существовала и другая неприятная возможность – остаться вольным городом наподобие Данцига, которому вольность вышла боком, он заплатил за нее рабством, бедностью и нуждой.

Я невольно прислушивался к речам и услышал немало разумных тактических соображений.

– Предместья можно пожечь и тогда, как войдет в них неприятель! – восклицало лицо духовного звания, коли судить по его поношенному подряснику и скуфеечке. – Тогда ему более будет причинено вреда!

– Они могли бы предоставить нам телеги, чтобы вывезти имущество из города, а также дать нам охрану, – вторил ему купчина в синей поддевке и в высоких сапогах, что было верным признаком старовера, – или же позволить все сложить в крепости, хоть бы и на малой парадной площади, поставив там сараи. Не станут же теперь проклятые немцы устраивать парады!

– А можно было на стругах отправить добро вверх по реке, сопровождая по берегу казачьей конницей, и там уж, выгрузив у Икскюля, развезти по баронским усадьбам, – советовал другой стратег, в коем я по русской речи, простой мужицкой рубахе, перехваченной тканым кушаком, широким плечам и мощным рукам опознал старого плотогона.

– А, может, обойдется? – неуверенно спросил малорослый парнишка в поддевочке, и тут же получил от купчины весомый подзатыльник – то ли за необоснованную надежду, то ли за то, что мешается в разговор старших.

Я прошел мимо, помахивая своим магнитом.

Дорога к госпиталю заняла около часа, и я вышел к нему почему-то со стороны кладбища. Там я увидел свежевыкопанные могилы и тяжко вздохнул – не всех раненых, кого привезли из-под Экау, удалось спасти.

В госпитале кипела работа, звучала главным образом немецкая речь, я несколько удивился, увидев молодые лица докторов. Потом выяснилось, что студенты Дерптского университета, обучавшиеся медицине, во главе со своим профессором Эльспером вступили в ополчение, и часть их была направлена в Ригу. Я нашел знакомца своего, старого полкового фельдшера, славившегося умением излечивать грудные болезни. Он устроил так, что я вскоре примостился на подоконнике с пером и бумагой.

Писал я долго и старательно, обдумывая каждое слово. Менее всего я хотел разжалобить Николая Ивановича своими горестями. Кроме того, следовало растолковать, почему я сбежал от частного пристава Вейде, да так, чтобы у вице-адмирала не возникло желания задавать мне вопросы. Раньше я хотел поведать ему про Натали, но сейчас, сидя в госпитале, передумал – во всяком случае, писать о ней было бы верхом нелепости. Письмо могло оказаться где угодно. Я решил, что расскажу о Натали при личной встрече – и то, если буду полностью уверен в благожелательном отношении к себе господина Шешукова. Все ж я не только был несправедливо обвинен в двух смертях, но и действительно заколол, в лучшем случае, тяжело ранил напавшего на меня человека.

Драку на амбарном чердаке я также хотел изобразить правильно, чтобы не выглядеть забиякой и показать, что иного способа справиться с незнакомцем я не имел. И, наконец, я назвал фамилию фельдшера, оказавшего мне покровительство, чтобы ответное письмо было доставлено на его имя.

Затем я стал искать, кому бы доверить послание.

Как я и полагал, в госпитале находились казаки, что привезли своих раненых товарищей, а теперь собирались обратно в крепость. Я окликнул одного, показавшегося мне знакомым, и назвал имя приятеля своего, казачьего урядника Соколова. Это сразу расположило ко мне собеседника, и я вручил ему письмо, поручив передать господину вице-адмиралу в собственные руки.

Казаки ускакали, а я растолковал старому фельдшеру, насколько голоден, и получил на кухне миску пресловутого госпитального габерсупа и хороший ломоть хлеба. Оставалось ждать какого-либо ответа от вице-адмирала.

Скажу сразу – никакого ответа я не дождался.

Глава шестая

Пожалуй, я прямо сейчас опишу, что произошло в кабинете Николая Ивановича Шешукова, чтобы стало ясно, какую роль сыграло в моей судьбе злосчастное совпадение.

Я уверен – получи вице-адмирал мое письмо так, как было задумано, и имей он возможность прочитать его в одиночестве, он непременно пришел бы мне на помощь, может статься, отправился к фон Эссену, и общими усилиями отцы-командиры нашли бы выход из положения. Впоследствии, когда мы с Николаем Ивановичем встретились, он подтвердил это и сообщил мне кое-какие подробности.

Воля Божья была такова, что казак с моим письмом явился в порт несколько минут спустя после частного пристава Вейде. Он страстно желал поскорее окончить свое поручение и умудрился проскочить к вице-адмиралу без доклада. Вейде в тот миг находился в кабинете.

– Чего тебе надобно? – спросил Шешуков.

– От господина Морозова к вашему высокопревосходительству пакет! – браво отрапортовал казак и удалился, весьма довольный содеянным.

– Морозов пишет вам, господин вице-адмирал? Сие прекрасно! – с тем частный пристав протянул руку за письмом.

Он уже успел доложить о том, что на меня пало вполне обоснованное подозрение в двух убийствах и что скрываюсь я неспроста.

Николай Иванович, убежденный, что я в этом письме объясняю подоплеку своих дел и привожу достойные оправдания, письмо вскрыл и стал читать вслух. Тут и выяснилось, что меня впору обвинять в третьем убийстве, к огромному удивлению и вице-адмирала, и частного пристава.

Шешукова Вейде несколько побаивался и потому предложил такое решение: послать за мной людей туда, где я скрываюсь, доставить меня не в часть, а в порт, к прямому моему начальству, и задать все вопросы в присутствии вице-адмирала. Вейде понимал, что Шешуков будет меня защищать, но решился на это, убежденный, что три убийства – слишком веский аргумент даже для самого благорасположенного командира.

И далее частный пристав сам себя перехитрил. Ему следовало согласиться с вице-адмиралом, который предлагал послать за мной кого-то из служащих канцелярии на бричке. А Вейде по немецкой своей подозрительности предположил, что канцелярские чиновники – мои приятели, они предупредят меня о беде, дадут мне возможность скрыться, а потом доложат, что сыскать меня не удалось. Поэтому он отправил за мной полицейских, да еще со строгим наказом – хоть из-под земли откопать, а привезти.

Прибыв на Лазаретную улицу, полицейские устроили настоящий переполох. Дело в том, что гарнизонный госпиталь представлял собой в некотором роде городок, со своим храмом и кладбищем. Полицейские принялись с большим шумом искать моего приятеля-фельдшера. Служители побежали по дорожкам, громко выкликая его имя.

Я находился в храме Пресвятой Богородицы «Живоносный источник». В моем положении лучшее, на что я мог употребить свободное время, была молитва. Она оказалась услышана – при выходе из храма я увидел служителей, разыскивавших фельдшера. Я остановил одного и расспросил. Так я узнал, что в госпиталь пожаловала полиция, и сразу сообразил, кто ей на самом деле надобен.

Отчаяние мое было велико: выходило, что единственный мой защитник предал меня. И куда теперь деваться – я понятия не имел.

Разум подсказывал, что наилучшее решение – идти в порт, прямо к Шешукову, и клясться в своей невинности. Но даже если бы я сам не рассказал про Натали, полицейские, проверяя каждое мое слово, добрались бы, чего доброго, до той беседы с подлецом Штейнфельдом, в которой шла речь о пустующем жилье в домах его знакомцев и родни. А поскольку во всем мною сказанном стали бы искать повода для обвинения, то частный пристав Вейде вполне мог бы отправить своих людей к булочнику Бергеру на Большую Песочную. Ибо Вейде весьма неглуп…

Натали, разумеется, подтвердит каждое мое слово – и те три часа моей жизни, что вызывают у полицейских подозрение, получат разумное объяснение. Но тогда разом явится и причина для убийства – ревность. То, что Анхен, ревнуя меня, могла узнать о моей новой избраннице сведения, которых никто знать не должен, могло бы послужить отличным поводом вонзить ей в сердце кортик.

Все оборачивалось против меня. И я, заскочив за церковь и сбежав через госпитальное кладбище, понятия не имел, куда деваться дальше.

Наконец мне пришло в голову бежать в Ревель к Сенявину. Но денег на такое путешествие я при себе не имел, а идти пешком за три сотни верст, или сколько там набегало, было опасно – в военное время народ настороже, и господина во флотском мундире, который путешествует пешим порядком и без багажа, могли живо скрутить и препроводить в ближайшую полицейскую часть.

Я вообразил себе эту картину – и тут меня осенило, ведь мундир ко мне гвоздями не приколочен!

Имевшихся при мне денег вполне хватило бы для небольшого маскарада. И я даже знал, где могу приобрести кафтан и штаны местного жителя – в рыбацком поселке, на несколько верст ниже по течению за Цитаделью. Мне как-то доводилось там бывать, и я знал, что рыбаки, народ ушлый, не станут задавать опасных вопросов. С другой стороны, Вейде вряд ли додумался бы искать меня у рыбаков.

Называлось это селение, если память мне не изменяет, Меленгравен, то бишь Мельничная канава. Очевидно, там имелась мельница, которой я не приметил. Я решил, что пешком доберусь туда без особых затруднений. Но пришлось огибать городские луга, куда жители предместий выгоняли свой скот. Война войной, но коров требовалось и пасти, и кормить, и доить. Так что я, сделав немалый круг, подумал, что доберусь до рыбацкого селения уже ближе к вечеру. Однако сбился с пути, слишком рано свернув влево и вышел к Двине раньше времени.

На берегу, к немалому моему удивлению, толпились люди. Я подумал было, что на берег выкинуло утопленника, так что и подходить не стоит. Но какая-то сила влекла меня к самой воде, как если бы в ней заключалось мое спасение. Я обошел толпу, вышел к полосе темного влажного песка – и увидел суда, шедшие от устья к Цитадели и Риге.

Это была целая флотилия!

Впереди вертелась пара шлюпок, на которых постоянно замеряли глубину и криком передавали ее на борт трехмачтового красавца, являвшегося, судя по всему, флагманским судном флотилии. На его грот-мачте развевался контр-адмиральский штандарт – голубой косой крест на белом поле, с красной полосой понизу. За парусником двигались, не соблюдая строя, разномастные гребные суда с низкой осадкой, тоже, впрочем, оснащенные мачтами. А на мачтах – одинаковые белые вымпела с голубыми крестами.

– С нами Бог и Андреевский флаг… – невольно прошептал я.

Это шло наше спасение – канонерские лодки с Роченсальма!

Мы ждали их с особым нетерпением.

С тех пор как Левизов отряд после неудачной разведки боем вернулся в Ригу, мы со дня на день ждали появления на левом берегу серьезных сил неприятеля, а не просто разъездов, с которыми схватывались пикеты наших отчаянных казаков. Если бы врагу удалось установить напротив Рижской крепости и Цитадели свои батареи, судьба города и его защитников была бы решена в несколько дней. Узкие улицы и тесно стоящие дома обратились бы в гору дымящихся развалин и погребли под собой множество обывателей и военных.

Неведомо, долго ли продержался бы Рижский замок и была бы в том нужда – погубив Ригу, лишив ее возможности сопротивляться, неприятель наладил бы в удобном месте, выше по течению, переправы и, оставив русский гарнизон в тылу, двинулся бы на север, к Санкт-Петербургу.

Наши шесть канонерских лодок, как бы ловко ни расставлял их вице-адмирал, не могли отогнать огнем серьезных сил противника. Хотя бы потому, что орудия они несли маломощные, а прусский корпус Граверта, возглавляемый Макдональдом, должен был иметь при себе основательную полевую артиллерию.

Флотилия, растянувшись по меньшей мере на милю, неторопливо поднималась вверх по течению. Войди она в устье реки чуть раньше – могла бы использовать верховой норд-вест. Сейчас он стихал, и главным средством продвижения были длинные весла. Тем более что мачты у гребных судов все-таки коротковаты, чтобы поймать парусами верховой ветер.

Две шлюпки скрылись из глаз, медленно проплыл левый борт парусного судна, насчет коего я впал в большое сомнение – раньше мне такие вроде не встречались. Оно со своими тремя мачтами и бушпритом было бы исправным фрегатом, кабы не десять пар весел. Очевидно, сидя в Риге, я пропустил какие-то важные перемены в делах флотских. На корме судна я прочитал его название – «Торнео».

Эти суда шли из Роченсальма, и, значит, на них могли оказаться давние мои товарищи по сенявинской экспедиции!

Когда нас доставили английскими транспортами в Ригу, а корабли наши остались гнить на Портсмутском рейде, Санкт-Петербург получил самое нелепое воинство, какое только можно вообразить, – моряков без кораблей. Многие из них были отправлены в Роченсальм, где стоял наш шхерный флот, который строили по примеру шведского. Очевидно, и парусно-гребная диковина, проследовавшая мимо меня, по замыслу своему тоже шведского происхождения.

Но мне были безразличны затеи кораблестроителей – я сердцем почуял, что в дюжине саженей от меня плывут СВОИ.

Далее я пошел берегом, стараясь не отставать от «Торнео».

Я видел и даже слышал, как на борту судна, принимая сообщения со шлюпок, передают их далее, для записи в судовой журнал и по промерам выверяют курс. Казалось бы, Двина исхожена вдоль и поперек, в счастливые мирные годы с правого берега мы не могли разглядеть левый из-за мачт и парусов, промеры должны быть известны, и все же я испытывал особое удовольствие от того, что все делается правильно, на военный лад, – я, по сути своей человек мирный, хоть и в мундире.

Так я дошел до порта, наблюдая за движением трехмачтового судна и канонерских лодок. По команде, поданной с флагманского корабля, они приотстали, оставляя ему место для швартового маневра. К тому времени все, кто был в порту, и главным образом рота горожан в двести человек, набранная из добровольцев для его охраны, выбежали к причалам. Прискакали и офицеры из Цитадели. Я, не замешиваясь в эту толпу, глядел, как щегольски матросы берут паруса на гитовы и бык-горденя, чувствовалась отличная выучка. Когда реи были обрасоплены, судно начало швартовый маневр на веслах, вот где они прекрасно пригодились, и я уже начал смиряться с диковинным обликом флагманского корабля: фрегат – не фрегат, галера – не галера.

Четкие команды и мастерство матросов сделали свое дело, и судно застыло примерно в восьми саженях от назначенного причала. На берег полетели и были ловко подхвачены выброски, за ними потянулись швартовы. Корабль медленно и очень аккуратно подтягивался к причалу, и на левый его борт вывешивались кранцы. Слово сие я после смехотворной истории с прошением о моем переводе в судовые кранцы, запомнил навеки, и мне до сих пор неприятно было видеть эти большие мешки, набитые свалявшейся пенькой.

Почти сразу с борта на причал подали сходни. Группа офицеров, все с золотыми эполетами, в темно-зеленых мундирах с золотым шитьем, сошла на берег и для меня пропала из виду. Я догадался, кто эти люди. В письмах из столицы речь шла, что из Рочерсальма на помощь нам придет гребная флотилия во главе с контр-адмиралом Моллером, стало быть, один из офицеров он, а встречать его непременно явятся из Рижского замка фон Эссен со свитой и вице-адмирал Шешуков, которому теперь не до меня – нужно принять и разместить множество народа. Мы ждали этих лодок, но имели смутное представлениео том, сколько человек пополнения прибудет на них в Ригу.

Когда парусник пришвартовался, к причалам стали подходить и остальные суда флотилии, в том числе и те, что я сразу не заметил – с английским флагом, который их матросы называли «Юнион Джек». Это были суда эскадры контрадмирала Мартена, присоединившиеся к нам. Позднее они едва ли не перовыми ушли осаждать Данциг.

После того как начальство уселось в брички и укатило в Рижский замок, куда быстрее было бы добраться пешком, начали швартоваться канонерские лодки. Сперва более крупные, они заняли все причалы, затем и средние, и мелкие, и йолы – они швартовались прямо к крупным. На берег сходили солдаты и матросы, все пространство порта вмиг заполнилось толпами людей, и я страстно желал поскорее оказаться среди них, приступить к поиску знакомцев, к расспросам, но боялся – канцелярские чиновники, не все дружески расположенные ко мне, и могли навести на меня полицию.

Народу на берегу теснилось превеликое множество – сбежались и уличные торговцы, норовящие втридорога сбыть товар свой, и любознательные горожане, и плотогоны со струговщиками. Этих можно было только пожалеть.

Здоровенные молодцы, пригнав весной и в начале лета свои плоты и приведя струги, обыкновенно нанимались в порт, разгружать и грузить корабли, и на прочие работы, где требовалась недюжинная сила. Летом их набиралось столько, что коли посчитать – получалась четверть всего рижского населения. Все они были крепостные на оброке и, когда кончалась навигация, а случалось это здесь уже поздней осенью, покупали женам с детишками вкусные рижские пряники и пешком шли вверх по Двине, к своим домам. Сейчас же они оказались в положении известного рака на мели – работы им не было, возвращаться домой без денег они не смели, и с надеждой глядели на подходящие суда – глядишь, кому и потребуются их руки.

Я замешался в их толпу и стоял у причалов до позднего вечера. В порту все еще оставалось много народа, подходили новые канонерские лодки и йолы, экипажи сходили на причалы, всякий раз заново начиналась суета с размещением и кормежкой. Иных строили и вели в Цитадель, иным приказывали оставаться на лодках, иным ставили палатки. Тут же выяснялось, что палаток не хватает, что на лодке есть больные, еще какие-то сюрпризы являлись во всей красе – а я слушал голоса и ждал.

Я угодил в очень неприятную историю, но что поделаешь – жить-то как-то надо. И спать стоя, как лошадь, я не умел. Поэтому пришлось, пренебрегая страхом быть пойманным и выданным охране, дождаться сумерек и пробраться на такую канонерскую лодку, где экипажа нет, только вахта.

Я подкрался к лодке, стоявшей подальше и пришвартованной лагом, выждал, пока вахтенный матрос уйдет на нос перемолвиться словечком с другим вахтенным, осторожно ступил на борт, по скамье перешел к другому борту, где впритык стояла еще одна, и так, стараясь не делать шума, добрался то ли до третьей, то ли до четвертой, но не до крайней скамьи – на крайней паруса не убирали, а мне требовалась именно та «колбаса», которую скатывают из парусины, чтобы приспособить ее для ночлега.

Спрятаться было несложно. Около кормовой надстройки эта «колбаса» и нашлась, она имела вид лежащей на боку большой бочки. Сдвинув ее, я высвободил край и забрался меж слоев чуть влажной парусины, ощутил давно знакомый легкий запах смолы, которой была пропитана ликовка шкаторин, и вспомнил фрегат «Твердый».

Одно воспоминание повлекло за собой другое, и я стал понемногу выкарабкиваться из глубин отчаяния моего, словно бы двигаясь на маяк надежды. Уже в смутном состоянии меж сном и явью я увидел себя в Эгейском море, в компании Артамона и Алешки Суркова. Нас отпустили на сушу, и пока матросы носили ведрами родниковую воду, мы из баловства полезли вверх по вырубленным в камне высоким ступеням, по которым островитяне пешком не ходят, а въезжают на маленьких осликах.

Мы остановились на скале, куда забрались из какой-то странной причуды. Она возвышалась над морем примерно на тридцать сажен. Я подошел к краю и увидел внизу полоску ослепительно белого песка. Это было даже несколько странно для островов – здесь чаще встречался песок искрасна-черный, и Сурок как-то выдумал, будто виной тому давно погасшие вулканы и их темная лава, наподобие той, из которой состоит остров Санторин, – красная, коричневая и серая.

Море до самого окоема было лазоревым – того изумительного цвета, что на картинах покажется неправдоподобным жителю Севера. Мечтая с Артамоном о дальних плаваньях, мы верили, что есть на свете моря с такой водой, отражающие роскошное южное небо, и вот сейчас стояли, наслаждаясь пейзажем. Сурок взял с собой подзорную трубу с дальномером, он дал мне ее, и я водил окуляром вправо и влево, пока не замер, умчавшись мысленно в далекие края, в столицу, к Натали. Ровный и неумолчный стрекот цикад тому способствовал. Я мечтал вернуться сюда вместе с ней и показать ей всю эту суровую и дивную красоту.

– Молчи и не двигайся, – вдруг произнес Артамон. – Замри…

Я скосил на него глаза и увидел, что дядюшка мой улыбается, как дитя.

– Не спугни, – попросил стоявший чуть ниже Сурок. – Сколько живу – впервые вижу…

Оба они глядели на подзорную трубу. Оказалось, что на нее уселась цикада и отважно смотрит на меня большими, удивленно вытаращенными глазами.

Цикады обыкновенно прячутся в листве, где совершенно не видны, или сидят на стволах деревьев. Там их при желании можно разглядеть. Но чтобы цикада среди бела дня уселась на подзорную трубу? Это было диво. И я, очень медленно отведя оптическое орудие от лица, любовался ее прозрачными крылышками, невольно вспоминая при этом все, что помнил из древней греческой словесности – про то, как эти занятные создания, похожие на огромных мух, сажали в особые маленькие клеточки и держали в домах так, как мы держим чижиков и щеглов; и как в Гомеровой «Илиаде» галдящие илионские старцы сравнивались со скрипучим хором цикад…

Артамон и Сурок молчали, боясь шелохнуться. Мы доподлинно были сейчас как дети, которым показали диковинку. А ведь нам с Артамоном уже стукнуло девятнадцать, а Алешке – все двадцать. Мы уже побывали в морских сражениях, и спршивали с нас давно как со взрослых людей – нельзя же держать офицеров за младенцев.

Наконец она улетела, и с нас словно сошел морок, который навело это странное создание. Первым рассмеялся Артамон и потребовал трубу, чтобы тоже насладиться видом бескрайнего моря, а Сурок, хлопнув меня по плечу, позвал вниз, купаться в холодной воде, которую я страсть как не любил. Но теплая водичка осталась в Средиземном море, тут же дули ветра с севера, очень сильные, не хуже балтийских, особенно по ночам.

Я вспомнил тот остров (название его пропало из памяти бесследно, да и немудрено – мы много где причаливали, чтобы запастись водой и свежим продовольствием); я вспомнил лица товарищей моих, такие разные, но в тот миг тишины одинаково ребяческие; я вспомнил, как был счастлив в те дни, как весь мир принадлежал мне – и море, и острова, и огромные звезды ночью, и далекая прекрасная Натали. Делать этого не следовало, я лишь затосковал с новой силой, как тоскует всякий, кто вдруг остро ощутил свое одиночество. Но усталость уже одолела меня, я уснул и проспал до утра, когда пришли матросы, чтобы размотать парус и просушить его на солнышке от утренней росы.

Тут-то меня и обнаружили!

Матросы, не найдя сразу командира лодки, привели молоденького мичмана, который первым делом заподозрил во мне французского шпиона. Но сам он решать мою судьбу не мог. Было еще слишком рано для обращения к начальству, и он оставил меня в кормовой пристройке под охраной двух матросов, а сам пошел совещаться с товарищами. Я слышал его бодрый голос – он перекликался с соседними лодками, заодно узнавая новости: кто еще успел прийти за ночь.

– Что, и Вихрев уже здесь? – радостно закричал он в ответ на слова, которые я плохо расслышал. – А где пришвартовался? Что? Там?

Артамон здесь, в Риге! Это была лучшая новость за все последние дни, и я возблагодарил Господа. Следовало как можно скорее его отыскать, но что я сказал бы сердитому мичману? Я был уже до такой степени запуган, что боялся назвать вслух свою фамилию.

Господь сжалился надо мной – я понял вдруг, как мне следует поступить. Ведь у меня есть магнит, Артамонов подарок, который я всюду таскал за собой, усугубляя этим нелепость своего положения: нарочно же не придумаешь такое – убийца с магнитом! Я стал громко призывать мичмана, и он с большим неудовольствием подошел.

– Христа ради, мичман, отнесите господину Вихреву эту вещицу! – взмолился я, протягивая магнит. – Он должен ее признать! Он будет вам безмерно благодарен!

Молодой человек посмотрел на меня весьма недоверчиво, но взял магнит и послал с ним юнгу, а сам ушел, обменявшись сперва взглядом с матросами.

– Сиди, барин, и не пробуй сбежать, – предупредил меня статный детина, косая сажень в плечах. – Поглядим еще, каков ты русский офицер.

– Дело военное, – добавил его товарищ. – А неприятель хитер, может и лазутчика подослать.

– Какой я лазутчик, вы что, не слышите – русским языком же с вами говорю! – воскликнул я.

– Мало ли, что языком. В душу-то к тебе не заглянешь! – отрубил детина, и далее мы сидели на скамье молча.

Я уж забеспокоился не на шутку – мало ли, что в шхерном флоте служит Вихрев, не обязательно это должен быть мой бешеный дядюшка Артамон. То-то удивится лейтенант, получив непонятно зачем магнит в медной оковке…

Но ожидание мое завершилось полным триумфом – я издалека услышал зычный голос любезного дядюшки, окрепший и в пассатах Средиземного моря, и в ледяных ветрах финских шхер.

– Где этот господин?! Подать мне его сюда! – кричал Артамон, путешествуя с лодки на лодку. – Подать сюда старого интригана!

Я увидел его статную фигуру, что вдруг воздвиглась на борту соседней с нами канонерской лодки наподобие памятника на постаменте, с раскинутыми для объятия руками, я узнал его широкую радостную улыбку и наконец вздохнул с облегчением – в мире был только один человек, который сейчас поверил бы мне безоговорочно, и он огромным прыжком, удивительным для его мощного телосложения, перескочил ко мне.

Мы обнялись.

– Молчи, ради Бога, – шепнул я ему. – Не называй меня ни по имени, ни по фамилии…

– Спасибо, товарищ, – сказал Артамон мичману. – Ты славно сделал, что не доложил об этом повесе начальству. Не иначе, он обрюхатил чужую женку, хорошенькую немочку, и прячется тут от разъяренного мужа. Я его знаю, он на такие штуки горазд!

Матросы невольно рассмеялись – и судьба моя была решена, меня отдали в полное распоряжение моему отчаянному дядюшке, который вряд ли выдумал чужую женку, а, статочно, сам побывал в подобной переделке.

– Мы придумаем, как отвести гнев начальника, которому нажаловался рогатый супруг, – продолжал Артамон. – А пока я заберу его к себе. Надобно выждать время, чтобы страсти остыли.

– А меня обнять не угодно ли? – спросил, перескакивая с борта на скамью другой мой родственник, Алексей Сурков.

– И ты здесь! – воскликнул я. – Братцы мои, ведите меня куда-нибудь, поесть дайте! Только не зовите по имени…

– Какой я тебе братец?! – взревел Артамон. – Тамбовский волк тебе братец, а я твой почтенный дядюшка! И я уже почти готов лишить тебя наследства!

Одна из двух канонерских лодок, которыми командовал Артамон, пришвартовалась далее прочих, почти в протоке меж берегом и Андреасхольмом. Туда меня и повели, причем Артамон и Сурков ругались немилосердно – я и раньше был слабым прыгуном, а спокойная жизнь в канцелярии и вовсе сделала из меня труса – я доподлинно боялся прыгать с борта на борт. Теперь, вспоминая об этом, я заливаюсь натуральным румянцем – надо ж довести себя до такого плачевного состояния…

– Угомонись, Артошка, давай сядем там, где нас никто не услышит, и я все тебе расскажу, – сказал я. – Сурок, это и к тебе относится.

– Морозка, ты и вообразить не можешь, как я тебе рад! – отвечал мой племянник Алексей. – Сегодня днем я покажу тебе одну штуку. Я перенял замысел у господ англичан, а плотники в Кронштадте за небольшие деньги сколотили мне это диво. Песок на берегу вполне для нее подходит…

– Сурок, ты со своей штукой стал пугалом всей флотилии, – вмешался Артамон. – С тобой уже разговаривать боятся – о чем тебя ни спроси, ты непременно расскажешь про свой селерифер.

– А ты, Артошка, со своими амурными подвигами осточертел не только офицерам, но и матросам, и мне верно сказывали, что ты пытался поделиться ими с коком Петровичем, да тот половником отмахался! – тут же парировал Алексей.

Я смотрел на них обоих с восторгом.

Они немного изменились – Артамон раньше не был столь мощен и плечист, да и брюшко наметилось, а у Суркова, сдается, потемнели волосы, раньше совершенно белесые, и усмешка стала уже не столь мальчишески простодушной. Но это были они – мой Артошка, мой Сурок, и я знал, что они на все пойдут, чтобы выручить меня из беды.

Мы устроились на корме, под навесом, откуда Артамон тут же прогнал своих подчиненных, и я, грызя сухари в ожидании завтрака, довольно бессвязно рассказал им свою историю, сперва сообщив, что обвиняюсь в трех убийствах, затем оплакав Катринхен и Анхен и, наконец, изложив точку зрения моих треклятых соседей и частного пристава Вейде. С некоторым трудом они разобрались и выстроили события в прямой последовательности.

– Но где же ты провел тот вечер? – резонно спросил Сурков. – Неужто Артошка прав, и ты совратил замужнюю женку?

Я порядком смутился – в мыслях моих так ведь оно и было…

– Рассказывай, Морозка, все, как на духу, – велел Артамон. – Чтобы тебе помочь, мы должны знать правду и отпустить тебе твои грехи, иначе никак.

– Дайте сперва слово, что будете молчать, как двухнедельные утопленники, – велел я.

– Буду молчать, как судовой якорь, когда его спускают в воду, – тут же обещал Артамон.

– Буду молчать, как пушечное ядро в трюме, – сказал Алексей. – Вот те крест!

Оба перекрестились, даже не спросив, что это за роковая тайна.

Я вздохнул и решился.

– Натали в Риге.

– Какая Натали? – недовольно спросил Артамон и вдруг понял: – Твоя Натали?!.

Он во время нашего плавания, наблюдая, как я пишу ей длинные письма, и даже давая смехотворные советы, в уме своем, очевидно, уже поженил нас. И даже зная правду, не мог отречься от этого заблуждения.

– Этого не может быть! – воскликнул Сурок. – Я встречал в Кронштадте две недели назад тетку Анну Ивановну, она ничего не сказала, и Филимонова в Ригу, кажись, ни за чем не посылали…

– Она сбежала от своего Филимонова…

– К тебе? – хором спросили мои родственники.

– Ко мне… – сдается, я произнес это таким тоном, каким сообщают о смерти близкого родственника.

Некоторое время они молчали, увязывая в умах своих явление Натали с моими приключениями.

– Кто еще знает, что она здесь? – первым спросил Сурок. Он всегда был самым сообразительным из нас троих.

– Никто. Или же… или же тут какая-то злодейская интрига! – воскликнул я.

В самом деле, тот, кто мог бы идти от самого Санкт-Петербурга по следу Натали, имея поручение разлучить нас навеки, статочно, не погнушался бы убить Анхен. Есть такие умельцы, что обстряпывают запутанные семейные дела. Я, оказавшись единственным обвиняемым, был бы лишен чина, угодил за решетку, и следующая моя встреча с Натали произошла бы разве что на том свете. Как говаривал отставной канонир, нанятый мне в домашние учителя математики и геометрии: что и требовалось доказать…

И кто бы мог дать такое поручение? Да только один человек на свете!

Видимо, не зря бедная Натали называла супруга своего не иначе как чудовищем.

Я немедленно изложил своим родственникам эти домыслы, и они признали – весьма похоже на правду. Особливо Артамон уверовал в то, что муж Натали составил такую злодейскую интригу. У молодых людей есть нечто вроде своей мифологии, в которой хромой ревнивец Вулкан, выслеживающий по закоулкам свою легкомысленную супругу Венеру, соотносится со всеми законными мужами, сколько их есть на белом свете.

– Братцы, я полагаю, первым делом нужно спровадить Натали обратно в столицу, – сказал Артамон. – Тогда у нас будут развязаны руки. А теперь нам придется все время помнить, что она здесь и мы рискуем навести на нее полицию.

– Где ты ее спрятал? Я пойду к ней, объясню твое положение и сумею ее убедить вернуться домой, – предложил Сурок.

– Нет, ни за что! Если ее драгоценный супруг был настолько ловок, чтобы подстроить все мои неприятности, то что ее ждет в столице? Он найдет способ проучить Натали за побег!

– Но как ей удалось добраться до Риги без подорожной? – разумно спросил Сурок. – Да еще в военное время?

– Она приехала в мужском платье, да не одна, а с горничной-француженкой, – объяснил я. – Горничная – особа в годах, опытная, и нашла способ добраться до Риги.

– Откуда взялась эта француженка? – продолжал расспрашивать Сурок.

– Ее… Царь Небесный! Ее же приставил к Натали Филимонов! – осознав это, я ужаснулся. Очевидно, интрига была еще сложнее, чем я предположил.

– Кажется, он вздумал избавиться от своей молодой жены, – хмуро сказал Артамон. – Коли так, Натали нужно надежно спрятать, да не в Риге! У нее непременно должна быть московская тетушка. У каждого человека есть московская тетушка.

– Мы отрезаны от Москвы, – возразил я и в нескольких словах объяснил положение наших и вражеских войск.

Конечно, можно было бы отправить Натали в Москву через Псков, да ведь невозможно выправить ей бумаги. На московском тракте, может статься, сейчас не до бумаг – но там то и дело появляются вражеские партии, и нам постоянно доносят о попытках наладить переправы.

Формально Рига не так уж была нужна маршалу Макдональду – он вполне мог двинуться на Санкт-Петербург и обойдя ее, для этого довольно устроить переправу где-нибудь у Якобштадта, куда он и повел свои силы от Бауцена. Было у него на уме и устроить стремительный штурм Двинска (он же Динабург, совершенно русский город в верхнем течении Двины). Через Двинск он, возможно, собирался идти на Санкт-Петербург. По последним сведениям, предмостные укрепления наша армия удержала, но для чего? Ведь сама Двинская крепость так и осталась недостроенной и совершенно не годилась для обороны.

А если глядеть стратегически (стратегию нам преподали позднее, и это рассуждение нам с Артамоном и Сурком тогда не пришло в головы), то Бонапарт хотел взять Ригу для того, чтобы французские корабли беспрепятственно входили в Двину и снабжали свои части, вошедшие в Россию, всем необходимым. Известно же, что доставка водой обходится дешевле всего. Более того – то, что нам удалось удержать Ригу, в известной мере способствовало полному поражению неприятеля осенью двенадцатого и зимой тринадцатого года. Его части при всем желании не могли бы уйти от преследования водным путем.

Но вернемся на Артамонову большую канонерскую лодку, вернемся к тому утреннему часу, когда я воссоединился со своими родственниками.

– Я охотно поделился бы с ней своими тетушками, кабы от этого была польза. Вот смотрите, братцы, что получается. Твою Натали выманили из дому, смутив ей душу воспоминаниями о тебе, – стал рассуждать Сурок. – Единственные, кто знают о цели ее побега, – ты и француженка. Для прочих она пропала из столицы бесследно, понимаешь? Эта француженка подкуплена!

– Но если так – почему они оказались в Риге? Если Филимонов хотел, чтобы Натали пропала бесследно, она могла пропасть по дороге, – возразил я.

– Что-то помешало этому. А потом твой враг придумал обвинить тебя в убийстве твоей любовницы… – Сурков задумался. – Нет, что-то у нас концы с концами не сходятся… Что она представляет собой, эта француженка?

– Опиши ее в двух словах, – потребовал Артамон. – Скажи о ней главное.

– Она сильно смахивает на переодетого мужчину, – подумав, отвечал я. – На невысокого такого, коренастого француза, причем далеко не красавца… И силищи необычайной – запросто несла два тяжелых саквояжа…

– Этого еще недоставало! – Алексей даже вскочил. – Если так, то не она ли, опередив тебя, прибежала в твой дом и заколола эту немочку?

– Как она могла знать, что Анхен придет ко мне? – спросил я. – Как она вообще могла что-то знать про Анхен? Разве что…

Я вспомнил, как Анхен ворвалась в комнату, когда Натали и Луиза пришли ко мне. Француженка по неловкому вранью бедной моей подруги могла догадаться, что дело нечисто. Француженка… или француз?..

Артамон и Сурков устроили мне строжайший допрос, пытаясь по моим описаниям определить, женщина Луиза или же переодетый мужчина. Я пока еще видел в ней коренастую черноволосую женщину средних лет, стриженую, с фигурой плечистой и несколько мужеподобной, однако при всех положенных округлостях. Артамон сообщил мне, что именно округлости – самое легкое в маскараде, были бы хлопчатая вата и тряпки.

– Я, братец, столько особ раздел до самого райского вида, что уж разбираюсь в их хитростях лучше всякой модной торговки! – объявил он. – А кстати, как тут насчет скоромного? Я неделю постился, от самого Роченсальма!

Мы с Сурковым переглянулись – вот уж воистину, предмет первой необходимости. Следовало как-то отвадить блудливого дядюшку от этих мыслей.

– Девиц много, да они тебе не по душе будут, – сказал я. – Они разве что для английских моряков на зимовке годятся, а русскому офицеру – только плюнуть да прочь пойти.

– Как так? – возмутился Артамон. – В столице все самые знаменитые девки – из Риги!

– Ну, ты подумай, мудрая твоя голова, неужто Рига – поле без конца и края, где эти девки растут, как капуста? Каждый год в ремесло идет сколько-то девок, допустим, сотня или две, – сказал я. – И сразу же самые красивые и способные отбираются хозяевами своими, сажаются в сани и отправляются в Санкт-Петербург! Ты же сам знаешь, среди жриц любви более всего немок. Так столичные – самые лучшие, а у нас тут остаются те, что попроще.

– А вот любопытно, почему именно немки идут в это ремесло, – задумчиво произнес Сурков. – Морозка прав – в столице именно они и процветают…

Я сам задавался этим вопросом и спрашивал покойную Анхен. Она мне все и растолковала.

– Источник зла кроется в самой добродетели, братцы. Молоденькая немочка до крайности простодушна и привязчива, и коли кто начнет за ней увиваться – легко верит всем клятвам. А есть такие господа, что этим и промышляют. Собьют девку с пути, а потом ей одна дорога – к сводням, в веселые дома.

Когда я произнес это, в голове моей закопошилась некая мысль, ожило воспоминание, что-то произнес голос Анхен и пропал. Это касалось как раз господ, увлекающих здешних девиц на путь порока… что-то такое было сказано…

– Вон оно что, – произнес Артамон. – Плохо дело. Как же быть, братцы? Молчи, Сурок, тебе этого не понять! Тебе не с девкой любиться охота, а с селерифером!

Сурков, высунувшись из-под навеса, глядел, что делается на берегу. Там были разведены костры, и повара с провиантских судов варили кашу для матросов, а по Двине шли вверх под парусами новые канонерские лодки. Очевидно, эти переночевали на побережье милях в двадцати от речного устья и спозаранку двинулись в путь.

– Хорошо, что подсказал, – не оборачиваясь, поблагодарил Сурок. – Покамест еще непонятно, чем мы тут занимаемся, я велю матросам вытащить селерифер и тут же его опробую. Но сперва надобно раздобыть для Морозки матросский наряд. Его мундир мы спрячем, а самого переоденем, и я возьму его к себе на лодку – как будто поменялся людьми с тобой. А сам отдам тебе своего Мишку Чемоданова…

– Что?! – дядюшка мой явил вид совершеннейшей ярости, лучше любого актера на сцене. – Чемоданова?!. Ты меня со свету сжить решился?

– Яже с ним как-то управляюсь.

– Так я отдам тебе своего Гаврилу…

– Лучше я повешусь!

Они стали бурно обсуждать перестановки в командах своих лодок, необходимые, чтобы мое появление выглядело более или менее естественным, и запутались. Я же чувствовал, что смерть моя близка – отродясь я так долго не голодал. Но завтрак мой был отложен до той поры, как удастся перерядить меня матросом.

Наконец все образовалось, и я в куртке и панталонах из полосатого, синего с белым, тика предстал перед дядюшкой Артамоном и племянником Сурковым. Оба хохотали до упаду, так что я даже сам развеселился и поверил в благополучный исход этого предприятия.

– Ну, брат, матрос из тебя никудышний, достаточно взглянуть на эти белые ручки, отродясь не державшие ничего тяжелее перочинного ножичка, – сказал Артамон. – Ну да ладно. Я даже готов тебе позавидовать – в такую жару твой мундир куда удобнее моего.

И точно, в середине июля суконный мундир – вещь обременительная, это я по себе знал.

Затем состоялось внедрение мое в команду. Артамон привел меня к матросам с канонирами, собравшимся вокруг котла с кашей, и держал перед ними такую речь:

– Голубчики мои, вот этого орла, прозванием – Печкин, я выменял на нашего Гаврилу Медного Лба, да еще с придачей…

Громкий и дружный смех был ему ответом.

– Прошу любить и жаловать, – продолжал Артамон. – А коли кому сей размен не по душе, то я и его на что-либо полезное выменяю, отправлю, ну, хоть к тому же Пустохину…

Тут смех прекратился, и я понял, что неведомый мне Пустохин у матросов особой любовью не пользуется.

– Я сказал, а вы поняли, – завершил Артамон. – Садись, Печкин, ешь. Дайте ему кто-нибудь пустую миску и ложку.

Сурков, бывший при этом представлении, дружески пихнул меня локтем в бок и скрылся. Как оказалось, он послал одного из своих подчиненных на провиантское судно, и там в зачет каких-то давних договоренностей выдали для меня необходимое – и ложку, и одеяло, и сундучок для имущества.

Так я из мичманов (таково было мое скромное звание) стал матросом шхерного флота.

Глава седьмая

В порту творилась сущая неразбериха, канонерские лодки и малые парусные суда все шли и шли. Караван, как выразился племянник мой Сурков, растянулся на всю Балтику, и когда гемам «Торнео» швартовался у причалов Рижского порта, последний йол еще только отходил от Роченсальма.

– Гемамы мы позаимствовали у шведов, – объяснил Сурков. – В шведскую войну они хорошо себя показали в шхерах, как и канонерские лодки, а чем твоя Двина с ее островами и рукавами меж них отличается от шхер? Та же узость протоки и та же короткая волна. Но «Торнео» хоть строили из хорошего леса и спустили на воду четыре года назад, а наши корыта?

– Это не лодки, – подтвердил Артамон. – Это черт знает что, а не лодки. Вообрази, в начале марта – этого марта, а не прошлогоднего! – пишет наш посол из Стокгольма, что будто бы эскадра французских канонерских лодок может, перейдя в Балтийское море, очень хорошо прикрыть левый фланг Бонапартовой армии, когда начнется война. Государь, при всей своей нелюбви к флоту, всполошился и велел построить за два месяца шесть десятков канонерских лодок, чтобы было что противопоставить Бонапарту. И как ты полагаешь, из чего принялись их строить, коли лес загодя не запасли и не выдержали?

– Из сырого леса, – отвечал я. – Это даже толмачу понятно, не токмо что моряку.

– Чуть не вся Моллерова флотилия такова! Тут нам, брат, за шведами не угнаться. У них судно из сухого леса двадцать лет прослужит, а эти корыта – хорошо, коли шесть. И то уж диво, что они, груженные до того, что вода до уключин доходила, совершили такой переход, и ни одно не развалилось. Зато что ни день – то из столицы новый указ о поддержании воинского духа!

– Хорошо хоть деньги на флот давать стали, – и Сурков вздохнул. – Обстоятельства вынудили. Не любит наш государь флота…

Мы некоторое время помолчали.

Я знал, о чем думал Артамон – он сожалел, что родился слишком поздно. Говорить дурно о государе он не мог – но по-своему протестовал против такого отношения к флоту, мечтая о тех временах, когда флот творил чудеса при матушке Екатерине. Эти мечты в детстве нашем сливались воедино с мечтами о Роченсальме. Нам чудилась дивная морская крепость, где стоят у длинных причалов боевые фрегаты, корветы и линейные корабли; крепость, к строительству коей руку приложил Суворов; крепость, где служба прекрасна, командиры предусмотрительны и отважны, матросы ловки, словно белки, и сильны, словно медведи; крепость, стоящая, как в сказке, сразу на всех рубежах Отечества – где в ней нужда, там она и является…

Что я в воображении своем держал именно такой образ Роченсальма – неудивительно, ибо я его никогда не видал и мог сочинять сколь угодно прекрасным, по своему разумению. Но и оба моих родственника были об этой морской крепости примерно того же мнения, хотя служили там несколько лет. Для меня она являлась чем-то вроде воздушного замка, для них – местом, где их приютили и дали им возможность снова служить Отечеству. А это много значит.

Более того, я чувствовал, что у них уже образовались тесные отношения с теми из офицеров, кто дальше Балтики не плавал, а начал службу в шхерном флоте и там же полагал ее завершить, вплоть до отставки. Братство, которое возникает между флотскими, было мне известно, я только немало месяцев прожил вне любых подобных отношений – не считать же родственником Николая Ивановича Шешукова! И мной владела легкая зависть: они-то, Артамон с Сурком, все это время провели среди своих…

Честно сказать, мы двигались к Большой Песочной, но не так, как следовало бы, идя прямо от порта: сперва берегом вдоль укреплений Цитадели, потом по мостику через ров и мимо гауптвахты – на Замковую площадь, вдоль стены Рижского замка – к началу улицы. Я до полусмерти боялся встретить кого-либо из знакомцев или, не дай Господь, полицейских, знающих меня в лицо.

Мы пошли на двух йолах разведать, каковы острова и протоки меж ними выше Риги по течению. Это было необходимо не потому, что командиры рижских канонерских лодок соврали бы роченсальмцам, а просто есть вещи, которые необходимо видеть своими глазами. Даже если морскому офицеру выданы точные карты, все равно следует сверить их с действительным расположением островов и уточнить расстояния. Тем более что Двина по этой части отличалась непостоянством – то намывала островки, то, напротив, размывала их вовсе, то просто меняла их очертания.

С собой мы взяли двоих опытных плотогонов и с их слов, продвигаясь по реке, записали много любопытного.

Расстояние было невелико – всего-то около шести морских миль против течения. Но предстояло обогнуть с полдюжины островов. Из проток между ними при западном и югозападном ветре следовало ожидать шквалов. Конечно, можно ориентироваться по дыму от рыбацких коптилен на Газенхольме, но это будет только верховой ветер. Остальное можно определить, только предварительно пройдя маршрут и сделав соответствующие пометки на карте.

Я до сих пор не плавал вверх по реке и с любопытством глядел на острова. Нетрудно было предположить, что они окажутся столь же плоскими, как и равнина, по коей протекает Двина. Невольно пришли на ум острова Эгейского моря, их имена, пробуждающие в памяти воспоминания о великом слепце Гомере: Имброс, Лемнос, Самофраки, Тазос, Керкира…

Это было прекрасное время, хотя я запретил себе вспоминать о нем, но красота и спокойствие тех дней жили в памяти наподобие мечты об утраченном рае. Фрегаты наши шли по лазоревому морю под всеми парусами. Стоя на носу «Твердого» у фальшборта и придерживая двууголку, я наблюдал, как острова неторопливо проплывали мимо – один широкий, с изрезанными берегами, наводящими на мысль о финских шхерах, разве что вода была невозможного для шхер яркоголубого цвета, другой узкий и длинный, а большинство резко вырастало из воды и возносило ввысь каменистые свои утесы. Острова на Двине зеленые, они покрыты деревьями, лугами и пашнями, греческие же острова издали гляделись желтыми, словно бы бесплодными, но солнечным утром казались золотыми. И зелень их была иной, я сразу узнавал ее, серебристую зелень оливковых рощ. Все было иным… но какие-то ощущения все же возвращались…

Дойдя до Даленхольма, мы повернули назад и вошли в протоку, отделяющую Россбахсхольм и Звирденсхольм от Большого и Малого Любексхольмов. Напротив северного мыса Звирденсхольма Артамона, Суркова, меня и еще двух матросов с лодки Артамоновой высадили на берег, и мы оказались в Московском форштадте. Оттуда мы через Карловы ворота попали в Рижскую крепость и пошли по Господской. А товарищи Артамона и Суркова, командиры канонерских лодок Бахтин и Разуваев, отправились далее, вниз по течению, к порту.

Теперь лишь мы могли поговорить о наших делах. Но начали почему-то с «Торнео» и с контр-адмирала Моллера. Я беспокоился, что он примется делить власть с Николаем Ивановичем и, поскольку немец всегда русского по этой части обойдет, сумеет обвести вокруг пальца моего начальника. Хотя Шешуков не пришел мне на помощь в трудную минуту и даже навел на меня полицейских, я на него зла не держал – военное время к злопамятности, как мне кажется, не располагает. Но Сурков меня успокоил, Антон Васильевич Моллер был доподлинно боевым офицером, Служил он не только на Балтике, но и на Каспии, командовал бомбардирским ботом «Моздок», фрегатом «Архипелаг», на котором участвовал в операциях против французских портов, фрегатом «Нарва» и, наконец, пушечным линейным кораблем «Мстислав». На счету Моллера были также голландская экспедиция и последняя шведская война, в которой он уж командовал эскадрой, за что его и произведели в контр-адмиралы. Последние два года он был командиром Кронштадтского порта и директором штурманского училища.

От Моллера мы перешли к его флагманскому судну и насилу вспомнили, для чего идем сейчас по Риге сплоченным отрядом, причем я помещен в середку, в полном соответствии с приказом Бонапарта, якобы оглашенным во время его египетской кампании:

– Ослов и ученых – в середину!

Задача наша была такова: я хотел показать моим друзьям дом, где поселилась Натали, чтобы они осторожно отыскали ее и передали ей немного денег. Не столько, сколько я выручил бы за драгоценности, но хотя бы в количестве, достаточном для жизни в осажденном городе, где провиант будет день ото дня дорожать.

– Это уже более походит на улицу, – сказал Артамон, увидев Большую Песочную. Что и неудивительно для человека, жившего в столице и в Кронштадте, где улицы проложены по линеечке. Совсем прямой я бы Большую Песочную не назвал, но ширины она, по рижским понятиям, была изрядной.

Мы прошли до ней до Пивоварной улицы, и я уже приготовился незаметно показать нужный дом, как вдруг спрятался за мощную Артамонову спину, потому что едва нос к носу не столкнулся с Луизой.

Француженка, по обыкновению своему одетая в мужское платье, очевидно, опаздывала. Спустившись с трех гранитных ступенек и счастливо миновав столкновения с двумя флотскими офицерами, один из которых – сущая гора, она устремилась в сторону Пороховой башни и свернула вправо.

Я тихонько объяснил родственникам, кто сей ловкий и быстроногий господин.

– Ишь ты… – прошептал Артамон, глядя ей в спину. – А сюртучишка-то широкий, шире, чем надобно…

– Надобно пойти за ней следом, – прошептал Сурков. – Мало ли куда собралась…

– За ним следом, – так же шепотом возразил Артамон. – Не видишь, что ли? Дамы так не ходят!..

– Молчите вы! – призвал я их к порядку, к большому удивлению матросов, Гречкина и Свечкина.

Надо заметить, что Артамон взял их в команду именно за комическое сходство прозваний, переманив с других лодок, и, назвав меня Печкиным, как дитя, этой своей затеей наслаждался.

Дядюшка мой сделал верное замечание – при ходьбе дама должна сообразовываться с шириной своего платья, а теперь они как раз все носили узкое. Походка Луизы свидетельствовала, что панталоны ей привычнее юбки.

Между нами вышел небольшой, но яростный спор, тем более сердитый, что ругались мы шепотом. Следовало быстро решить, посылать вслед за Луизой матросов, включая меня, или же не посылать. Я утверждал, что, коли Луиза доподлинно мужчина и злодей, она живо обнаружит следующих за собой троих полосатых бело-голубых чудаков, что из этого выйдет – одному Богу ведомо. Артамон, которому мы с Сурком то и дело порывались зажать громогласный рот, твердил, что в городе полно разнообразных чудаков, включая англичан, присоединившихся к флотилии Моллера, и не одни Гречкин со Свечкиным – другие матросы с канонерских лодок тоже наверняка шастают по улицам, поэтому на них уже не обращают внимания.

– Мы ж не на селерифере собрались преследовать это злокозненное существо! – сказал он наконец.

Но пока мы пререкались, Луиза окончательно пропала из виду, да и немудрено исчезнуть в узких улочках, переполненных народом.

– Натали сейчас одна, – сказал Сурков. – Лучше всего будет, если я пойду к ней и уговорю ее съехать с этой квартиры, расписав твое, Морозка, бедственное положение. Ведь если тебя примутся искать всерьез – то и до Натали доберутся. Я пообещаю ей, что оставлю тут наших людей ждать Луизу, и мы доставим твою красавицу в новое жилище, о котором француженка никогда и ничего не разведает…

– И где ж ты собираешься нанять ей квартиру? Город переполнен, каждый день приходят новые беженцы, и каждая крысиная нора сдается втридорога, – возразил я. – Нет, предупредить-то ее нужно, а также передать ей деньги, и сам я туда идти не могу – не дай бог, нарвусь на домохозяина… Но следует ли ее пугать? Если Луиза до сих пор не причинила ей зла, то, может, жизнь Натали вне опасности?

– Гляньте, кого черти несут, – негромко произнес Артамон с превеликим неудовольствием в голосе.

Я повернулся и увидел офицера, что неторопливо шел по середине Большой Песочной, разглядывая богатые дома и вывески лавок. Он был среднего роста, худощавого сложения, темноволос и темноглаз, с лицом сухим, спокойным и строгим, и имел странную примету – глаза его, глубоко посаженные, казались обведенными темными кругами. Возраст его я определил бы лет в тридцать пять, не более, и не по лицу, а скорее по легкой походке – старики так не ходят.

– Ишь, променад совершает, – добавил Сурков. А матросы, Гречкин с Печкиным, тоже нехорошо переглянулись.

– За что вы его невзлюбили? – спросил я.

– Спасу от него нет, – отвечал Сурков. – Он мне на учебных стрельбах канонира чуть до гроба не довел – так его разнес по кочкам, что бедный мой Степаныч едва не плакал. Я спрашиваю – за что?! Он отвечает: было бы за что, убил бы. Вот такой шутник. Померещилось ему, будто Степаныч не туда картузы с порохом положить собрался.

– За то ему и чины нейдут, – злорадно заметил Артамон. – Господь-то сверху все видит! Как он смолоду в сержанты попал – так в сержантах и скончается! И будет на том свете чертей гонять, чтоб они котлы свои до блеска начищали!

– Кой черт занес его во флот? – жалобно спросил Сурков.

Матросы закивали головами, словно присоединяясь к сему вопросу.

– Ему бы в Морском корпусе надзирателем служить. Или в Инженерном училище недорослям арифметику преподавать, – продолжил мысль Сурка мой недовольный дядюшка.

– Тут ты к нему, Артошка, несправедлив. Он, сказывали, аналитическую геометрию учил, в фортификации лучше нас всех разбирается, – вступился за сержанта Сурков. – Но к недорослям его допускать опасно, он их одними своими злобными взорами с ума сведет, калеками сделает. Его надобно перевести с флота на Сестрорецкий завод – наблюдать за отливкой орудий. Там от него более всего пользы будет.

Я понял, что этот грозный сержант – главный над канонирами, и молча посочувствовал моим родственникам.

– Вообще непонятно, как во флот взяли поляка, – заметил Артамон. – Хочешь верь, Морозка, хочешь нет, а его звать Вячеславом.

– Это старое русское имя, – возразил я. – Оно лишь похоже на польское.

– И прозвание у него также нерусское. Слыхал ли ты когда фамилию Бессмертный?

– Как?.. – я ушам своим не поверил.

– Бессмертный. Нарочно не придумаешь! Его наши канониры Кощеем Бессмертным прозвали! Правда, похож?

Я рассмеялся – действительно, лицо было своеобразное.

– У поляков такой фамилии точно нет, – сказал я. – Так что ошиблись вы, братцы.

– Поляк, – насупился Артамон, и я понял, что спорить тут бесполезно.

Сержант Вячеслав Бессмертный прошел в сторону Пороховой башни, а мы принялись судить да рядить, как же быть дальше. Прежде чем что-то предлагать Натали, нужно было придумать, где ее спрятать. Мы с Артамоном перебрали все возможные и невозможные места, включая и русскую богадельню в Московском форштадте, Сурков же думал, думал и додумался.

– Мне вот что на ум пришло, братцы, – сказал он. – Есть место, где Натали точно искать не будут, и оно пустует!

– Что ж это за место? – несколько удивившись, спросил я.

Ведь я провел в этом городе три года и сейчас не мог ничего изобрести, а Сурок побывал тут лишь проездом, сойдя на берег с английского транспорта, дня два отдохнул – и помчался в столицу.

– Твое бывшее жилище. Погоди, Морозка, я все объясню!

– Да уж сделай милость, – произнес Артамон. – Уж больно чудная затея.

– Ты сбежал оттуда совсем недавно и хозяин не знает, вернешься ли ты. Стало быть, комната твоя свободна. Это – во-первых. Во-вторых – Луиза, если она что-то замышляет против Натали, там ее искать не догадается.

– Мы не знаем, что известно о Морозкиных подвигах Луизе, – заметил Артамон. – Мне в голову пришла мысль получше. Я подкараулю эту вашу Луизу и совращу ее с пути истинного. Тогда-то многое и выяснится!

– А коли она – мужчина?! – воскликнул изумленный Сурок. – Ты же сам утверждал!..

– Ну, так это первым делом и обнаружится. А коли баба… Влюбленная баба, было бы вам известно, от любовника секретов не держит.

– Влюбленная?.. – хором переспросили мы.

– А что тут удивительного. Против меня еще ни одна не устояла. Уж не знаю, почему, но так оно и есть, – с неподражаемой скромностью сообщил Артамон. – Ну а коли мужчина – свяжу и принесу на лодку. Там мы с ней… с ним живо разберемся.

– Она доподлинно мужчина, – твердо сказал Сурков. – И вот вам доказательство. Столкнувшись с тобой, Артошка, она не окаменела, не вытаращила глаза, не залилась румянцем или хоть, на худой конец, не покрылась смертной бледностью. Она просто проскочила мимо и ушла, не оборачиваясь. Для женщины сие невозможно! Стало быть…

Свечкин с Гречкиным еле сдержали смех, да я сам я прыснул, как девица.

Кое-какие основания для хвастовства у моего дядюшки имелись. За время, потребное, чтобы прошагать Господскую улицу из конца в конец, я сам не раз замечал взоры горожанок, направленные на его огромную статную фигуру. По рижским понятиям он считался жених хоть куда – упитанность тут веьсма ценилась. Да и лицо у него было славное – с правильными чертами, с темными живыми глазами, с замечательной улыбкой и круглое, словно бы для образца взяли тарелку.

Я, к сожалению, не так быстр умом, как Сурков. Мои приключения меня напугали, привели в отчаяние и только. Я еще не настолько от них опомнился, чтобы начать сопоставлять подробности. Конечно же я пытался это сделать, но взаимосвязи между событиями не обнаружил, и все их участники были пока что сами по себе – и подлый ювелир Штейнфельд, догадавшийся, как поживиться на моей беде, и дурак герр Шмидт, и явно подкупленный ювелиром частный пристав Вейде, и бедная Анхен, и незримый русский человек, получивший от меня удар кортиком.

А вот Сурок сообразил, что все не так просто.

– Первое, что мы должны установить, – не состояла ли эта Луиза в сношениях с твоим квартирным хозяином или с проклятым ювелиром, – сказал он. – Если Филимонов приказал ей впутать тебя в дело об убийстве, она должна была собрать сведения о тебе. Либо она имела эти сведения изначально и знала про Анхен еще в Санкт-Петербурге, либо она выяснила правду о тебе, уже прибыв с Натали в Ригу, что вероятнее. Что скажешь, Морозка?

– Скажу, что ты сам себе противоречишь, Сурок. Нельзя помещать Натали в мой дом, зная, что хозяин его или Штейнфельд, возможно, виновны в смерти Анхен. Неизвестно, как они с Натали обойдутся. Тогда уж больше смысла поселить там человека, который покажется им вовсе посторонним и сможет разведать…

– Меня! Я этот человек! – громко завопил Артамон. – Я там поселюсь!

Сурков только рукой на него махнул.

– Если Луиза действительно в сговоре с ювелиром и с Шмидтом, то сейчас ей решительно незачем являться на Малярной улице, – сказал он мне. – Ты же гонялся за ней впотьмах, и она вправе опасаться, что кто-то из соседей ее видел. Это в случае, если она действительно совершила убийство…

– Братцы, я сейчас же иду на Малярную улицу, – перебил его Артамон. – Вы подумайте – комната в тихом месте, куда можно будет приводить миленьких немочек! Не на лодку же мне их приглашать! И не в Цитадели же с ними любезничать!

– И что ты скажешь Шмидту? – спросил я.

– Он по мундиру моему догадается, что я моряк из флотилии Моллера. Я же скажу ему только то, что ты в эту комнату, скорее всего, уже не вернешься, и сделаю значительный вид. Он побоится меня расспрашивать и даже оставит твое имущество в полном моем распоряжении – мало ли что, а неприятности ему не нужны. Разве не разумно?

– Да нет же, миленькие немочки подождут! Там нужно спрятать Натали – и чтобы она не выходила, пока мы не поймем, кого Филимонов дал ей в камеристки! – возразил Сурков.

– Да хватит вам ссориться, – вздохнул я. – Первым делом вам надобно пойти на Малярную улицу и вселиться в мою комнату, покамест она свободна и вещи не пропали. А потом уж будем решать, кому в ней жить!

– А Морозка дело говорит! – заявил Артамон.

Свечкин с Гречкиным уже и без того догадывались, что мое внедрение в экипаж канонерской лодки – штука загадочная. Теперь же они окончательно в этом удостоверились. И Сурок первым это понял.

– Христа ради, молчите, братцы, обо всем, что вы случайно увидели или услышали, – сказал он матросам. – Тут такая каша заварилась, что невинного человека могут в каторгу сослать. Где тут ближайший православный храм?

– Алексеевский, – ответил я. – К нему можно удобно дойти по Малой Замковой.

– Пойдем ли мы в храм, чтобы вы перед образами обещались молчать? – спросил Артамон своих матросов. – Или прямо тут побожитесь, что никому в команде ни единого слова не скажете про товарища вашего Печкина?

Они побожились, а далее мы увидели небольшой отряд матросов, быстрым шагом возвращавшихся из Риги в порт, и разделились. Я с Гречкиным и Свечкиным, замешавшись в полосатую толпу, направился к мостику через ров между Цитаделью и Рижской крепостью, а родственники мои пошли искать Малярную улицу. Когда я вспомнил, что просил их отнести Натали хоть немного денег и едва не хлопнул себя по лбу за несносную забывчивость, они были уже далеко.

Мы шли мимо Цитадели и видели, что там – великая суета, артиллеристы занимают места на бастионах у орудий, слышны команды пехотинцам. Похоже, лодки пришли вовремя, вот теперь только и начинается для нас война, подумал я. Из переклички артиллерийских офицеров выяснилось: в замок пришло очередное донесение о том, что неприятель выше по течению налаживает переправы, и потому вот-вот начнут жечь Московский форштадт.

В порту обнаружилось, что контр-адмирал и вице-адмирал получили из Рижского замка приказ выходить и двигаться вверх по течению. Оба, и Шешуков, и Моллер, были тут, каждый со своей свитой, и я проскочил мимо Николая Ивановича, старательно отворачиваясь.

Когда Артамон и Сурков прибежали к своим лодкам, первые суда уже выстраивались на фарватере, и помощники моих родственников пребывали в некоторой растерянности, не видя своих командиров.

– Сговорились, – кратко бросил мне запыхавшийся Артамон. – И задаток дал. По местам, молодцы! Сегодня увидим мы занятное зрелище – и будь проклят тот, по чьей милости оно состоится!

Он имел в виду грядущий пожар предместий.

– А это еще вилами по воде писано, – тихонько возразил я. – В самом начале военных действий был переполох – враг идет, спасайся кто может. На десятый день после того, как объявили военное положение, майор Анушкин, командующий кавалерийским отрядом в разведке, донесение прислал, весь Рижский замок в ужас привел. Видел-де он уже у самой Митавы прусские колонны и через полчаса они непременно будут у рижских ворот, хотя он, Анушкин, приказал зажигать за собой мосты! А это наши казаки стадо быков к Риге гнали, быки пыль подняли непроглядную…

– И что ж?

– Разозлил фон Эссена до чрезвычайности. Когда все выяснилось, фон Эссен велел отдать его под суд за то, что опозорил мундир свой и шпагу, да заодно две губернии перепугал.

– На сей раз, сдается мне, то были не быки. А вы чего встали?! – накинулся Артамон на матросов и гребцов. – По местам, живо! Гречкин, Свечкин, Печкин, вы пока останьтесь!

Решив, что таким ловким маневром он не вызовет у команды подозрений, сообщая новости лишь мне одному, Артамон продолжал:

– В замок прискакал главный курляндский лесничий, герр Ренне, или как там его. И доложил, что неприятель переправляется через Двину в семи верстах выше Риги.

– Когда? – сразу спросил я.

– Вот! И я сразу, услыхав, подумал: когда? Спросил у товарищей, и мне тут же ответили: и часу не прошло. Вот те раз, подумал я, мы ж ходили на йолах до самого Даленхольма, никакой переправы не видали! А это никак не семь верст, это чуть ли не пять морских миль! Побежали мы с Сурком к Моллеру, он сам в недоумении. Говорит, я здешних дел еще не знаю, но коли фон Эссен отправил проверить донесение не абы кого, а начальника своего штаба подполковника Тидема-на с отрядом, то положение нешуточное.

– Черт знает что… – пробормотал я. – Не сошел же фон Эссен с ума…

Лодки, причаленные одна к другой, разъединялись, со всех сторон звучали громкие командирские голоса:

– Весла – на воду! И – раз! И – два!..

С лодки на лодку понеслась весть – прискакал гонец, неприятель точно форсирует Двину! И из Цитадели уже выходят три батальона пехоты, чтобы прибыть к переправе разом с лодками!

– Бред сивой кобылы, – пробормотал Артамон. – Но если так, мы с ними славно переведаемся! Семь верст, коли верить картам, это где Фогельсхольм и Малый Любексхольм жмутся к правому берегу, а к левому – Люцаусхольм. Занятное место для переправы! Что ж, они так и будут, как козы, скакать с острова на остров?!

Я отродясь не хаживал на канонерской лодке, а для Артамона это уже было дело привычное.

Западный ветер благоприятствовал нам. Вытянувшись на якорях на середину реки, канонерки в полветра двинулись против течения к Даленхольму.

Не желая мучиться с лавировкой, вся флотилия сперва по возможности прижалась к наветренному берегу. Неприятность была только одна – постоянно налетавшие из-за деревьев шквалы, требующие предельного внимания от рулевых и шкотовых матросов. Чтобы уберечься от излишнего крена и рысканья, шкотовым матросам велено было держать шкоты на руках, на некоторых канонерках даже взяли рифы или держали паруса в потравку.

Сложнее всего было заходить в протоки – там начиналась лавировка с метанием от берега к берегу и бесконечными поворотами, шверт то и дело чиркал по дну. Канонирам, и того веселей, приходилось постоянно уворачиваться от пролетавших над головами реев и следить за орудиями, чтобы они оставались в мало-мальски горизонтальном положении.

Через несколько часов, обшарив все протоки и никого не обнаружив, флотилия повернула обратно.

– Самый бестолковый рейд, какой только можно вообразить, – сердился Артамон, когда с борта на борт полетел приказ поворачивать к Риге. – Целый вечер толчемся на здоровенных корытах в протоках, где только на яликах ходить. И что-то рановато темнеет, братцы…

– Душно, небо тучами обложено, быть ночной грозе, – сказал Свечкин.

– Быть грозе… – подтвердил кто-то у меня за спиной.

По течению идти стало не в пример легче. Я пошел на нос к канонирам смотреть, как приближаются черные шпили рижских церквей. Вдруг на Карловом бастионе громыхнула пушка. Это был один-единственный выстрел, и он еще не означал приближения противника – он означал сигнал зажигать Московский форштадт.

Когда мы прошли почти весь Газенхольм, предместье уже полыхало.

Вслед за Московским форштадтом вспыхнул Петербуржский, где к сожжению намечались не все дома, а лишь часть. Обыкновенный перед грозой сильный ветер обратился в сущую бурю и понес клубы дыма и горящие щепки прямо на рижские бастионы и равелины. Стало светло, как днем, и жители, стоя на тридцатифутовых стенах, каждую минуту ожидали, что начнутся пожары и в самой Рижской крепости. А коли так – город беззащитен перед вражеским приступом.

Некоторые лодки направились к порту и пришвартовались у Андреасхольма, подальше от горящего Петербуржского предместья. Мы отошли к левому берегу и пережидали эту беду, чтобы ветром к нам не принесло огня. Я задремал и проснулся на рассвете, когда пожар уже стихал – тем более, что по приказу фон Эссена были высланы пожарные команды. Когда же мы вернулись в порт, то узнали скверные новости.

В Рижском замке состоялся военный совет, на коем фон Эссен узнал о себе много любопытного и неприятного. Контрадмирал Моллер, хоть и происходил из лифляндского рода, рижанином себя не считал и имел свою точку зрения на кое-какие здешние безобразия. Шешуков поддержал его. Николай Иванович, собственно, и принес в порт новости, которые вскоре дошли до нас, а именно: в Рижский замок прибыл гонец, посланный курляндским лесничим Ренне неведомо откуда, он-то и доложил о переправе. Явились законные вопросы – где нелегкая носила Ренне после того, как он сообщил фон Эссену о переправе, какого черта он вообще убрался из замка, с какого перепоя померещилась ему очередная несостоявшаяся переправа и почему гонцом своим он избрал местного крестьянина, явившегося на собственном низкорослом коньке. Более того, мы решительно отказывались понимать, где бродил весь вечер Тидеман со своей свитой и казаками. Пройти семь верст вниз по течению, чтобы убедиться в отсутствии вражеской переправы, можно и пешком весьма скоро, а Тидеман был верхом, на хороших конях. То есть уж за два-то часа он мог обернуться!

– Всякие беспорядки бывают на войне, но это уж всем беспорядкам беспорядок, – заключил Сурков. – Будь я на месте маршала Макдональда – послал бы взвод инвалидов к южному мысу Люцаусхольма даже не переправу налаживать, а просто возить взад-вперед бревна на телегах. Этот взвод оттянул бы на себя всю рижскую пехоту, конницу и флот, а тем временем я бы распорядился быстро выдвигать артиллерию и ставить батареи на левом берегу, супротив Рижской крепости и Цитадели! И некому было бы отогнать меня – потому что все канонерские лодки дурью маются у Люцаусхольма!

– Эта нелепость выйдет фон Эссену боком, – добавил Артамон и ведь как в воду глядел!

То, что город зажгли на ночь глядя, было еще не самой скверной промашкой фон Эссена. Дернул его черт с утра отдать приказ объявить, что жители форштадтов могут спокойно возвращаться в свои дома, а потом, когда они таки вернулись, после прибытия загадочного гонца от Ренне – рассылать полицейских и солдат, чтобы гнать обывателей обратно в крепость. И то еще неизвестно, всех ли предупредили. Плохо иное – новости в маленьком городе разлетаются быстро, и рота охраны порта, набранная из горожан, тут же разнесла весть, что никакой переправы не было, что лодки вернулись, даже издали не видав неприятеля, и пожар оказался напрасным. Другое дело, что рано или поздно предместья, очевидно, пришлось бы сжечь, но толпа обыкновенно не видит дальше собственного носа, и к Рижскому замку повалили возмущенные горожане.

Тут сделалось известно, что в Петербуржском форштадте от переменившегося ветра занялись и сгорели дома, которые не были назначены к сожжению и потому жители их не покинули. Непонятно откуда понабежала всякая шваль и принялась поджигать строения с целью пограбить. Меж горящих зданий метались погорельцы, отстаивая свое имущество, завязывались драки, кого-то в суматохе удалось пленить, но не нашлось полицейских, чтобы сдать им преступников, и горожане привели их с собой связанных.

Толпа, разозленная не на шутку, стояла перед воротами на Замковой площади, люди кричали: «Убийца! Поджигатель!». Они были страшны – в грязной одежде, в повязках, прикрывающих ожоги, женщины с ревущими детьми на руках; Боже упаси когда-либо в жизни держать ответ перед такой массой людей! В основном толпу составляли латыши и русские – они-то главным образом жили в предместьях.

Стояли среди них и студенты-волонтеры из Дерпта – гарнизонный госпиталь также сгорел, как и милый моему сердцу храм «Живоносный источник», и юноши эти, воспитанные в покое и довольстве, всю ночь спасали раненых и доставляли их в крепость. Более всего мне было жаль их – они за одну эту ночь поняли, что такое война и как мало значит в ней подвиг человеческой души, если командиры гроша ломаного не стоят…

Фон Эссен к обывателям не вышел – да и потом едва ль не прятался от рижан. Особливо когда стали известны цифры: сгорело около восьми сотен зданий, без крова осталось чуть ли не семь тысяч жителей предместий, немногим меньше, чем население всей Рижской крепости. Убытки от пожара и считать боялись – впоследствии оказалось, что почти семнадцать миллионов рублей.

– Как все нелепо, – сказал я Артамону и Суркову. – А я-то хотел показать вам староверческие кварталы Московского форштадта, сводить вас в Гостиный двор! Нет больше Гостиного двора…

Тут некое воспоминание потревожило меня, да и пропало. За что-то в памяти моей цеплялся Гостиный двор, вернее, что-то цеплялось за него, словно бы рыболовным крючком.

– Скверно вышло с мародерами, – сказал Сурок. – Ну вот куда их теперь девать?

По розыску явилось, что к разграблению домов приложили руку русские плотогоны. Понять, почему так вышло, мы могли. Здоровые мужики оказались без работы, а значит, и без заработка, многие попросту голодали, им даже не на что было вернуться домой, да они и боялись возвращаться без денег. Вот и нашли способ разжиться…

Сурок, в противовес своей язвительности, иногда вдруг бывал не в меру жалостлив, то и дело пытался приютить на судне какую-то живность. Но порой его жалость была такова, что не хотелось давать ей возможность расти и шириться – вот как сейчас. Оттого, что плотогонов пожалел командир двух канонерских лодок, им не полегчает. Кормить за свой счет ораву в три тысячи глоток, коли не более, и похитить из тюрьмы несчастных мародеров мой племянник все равно не может, а все прочее, увы, лишь сотрясение воздуха.

– Как бы то ни было, а надобно срочно вселяться в твою комнату, Морозка, – вспомнил Артамон. – Если я не появлюсь сейчас же, твой Шмидт решит, что я утоп на отмели у Любексхольма и следует срочно искать другого постояльца. Сейчас такая комната лучше акций и ценных бумаг!

И он поспешил на Малярную улицу, предупредив нас с Сурковым, что сразу же вернется.

– Эк ему не терпится заманить в комнату хорошенькую немочку, – ухмыльнулся Сурков. – А знаешь ли что? Пока его нет, я велю вытащить на берег селерифер! То-то ты удивишься!

И я понял, что никакая война полностью не подчинит себе человека. Только что он был мрачен, осознавая ее ужасы, и вот он уже бежит по своим смешным делам, вот уже отдался своим веселым заботам. Очевидно, иначе ему на войне никак не выжить, подумал я, вот ведь и сам я, обвиненный в двух убийствах и совершивший третье, не рыдаю в отчаянии круглосуточно, а премило катаюсь на йоле и канонерской лодке, получая огромное удовольствие от уроков обращения с парусами. Жизнь такова и спасение наше в том, чтобы не видеть в ней трагедии господина Сумарокова, иначе и впрямь ткнешь в себя кинжалом, даже не дожидаясь пятого действия.

Глава восьмая

Селерифер племянника моего оказался престранным сооружением.

Вообразите себе выкрашенную в красный цвет доску, длиной около двух аршин, шириной в четыре вершка и толщиной в один. К ней приспособлены сзади и спереди деревянные рога, а меж этими рогами – колеса, наподобие колес для брички. То есть когда колеса, схваченные этими рогами, стоят на земле, как им полагается, доска немного возвышается над ними. Посередине устроено сидение – старое седло, прочно привязанное к доске. А спереди из доски торчит штырь непонятного назначения.

– Каково? – спросил Сурок. – У англичан это любимая забава.

– А как прикажешь забавляться? – осторожно спросил я.

– Да просто! Садишься в седло, как на лошадь, отталкиваешься ногами то справа, то слева. Когда селерифер разгонится, поднимаешь ноги и едешь!

– Куда?

– Куда хочешь!

Восторг в голосе племянника показался мне подозрительным; когда человек восклицает, выпучив глаза и прерывисто дыша, – жди беды. Потому я пригляделся к двухколесному диву внимательнее.

– Как же, если это твое чудище невозможно повернуть? Ты уж открыто говори – едешь по прямой, а если тебе навстречу телега, или человек, или лошадь, вся надежда на то, что они уступят тебе дорогу.

– Да мы с плотником Сидором уж думали об этом. Только голова нам все портит…

– Какая голова?

– Лошадиная…

Я понял, что мой язвительный дядюшка, высмеивая сурковский селерифер, не токмо что был прав, а еще и проявил деликатность.

– На что тебе лошадиная голова? – спросил я своего племянничка.

– Умные люди присоветовали. Сказывали – в Париже голову спереди ставят, и получается, вроде на лошади едешь. Но если поставить голову, то совершенно невозможно сделать устройство, чтобы переднее колесо поворачивалось. Вот в чем беда!

– На штырь, стало быть, насаживается лошадиная голова? – уточнил я.

– Да, только она покамест не готова. А конский хвост привязать можно, хвостом я уже запасся! Хочешь покататься?

Я, может, и рискнул бы, но на берегу вокруг нас собрались матросы и гребцы, делая насчет селерифера разнообразные замечания, порой весьма остроумные, жаль только, что все они забылись.

– А я прокачусь! – сказал мой отчаянный племянник и сел верхом на селерифер.

Место для такой поездки было выбрано, с одной стороны, подходящее – речной берег, где утоптанная земля граничила с мягким песком, так что, падая, Сурков не расшибся бы. С другой стороны, он рисковал заехать в реку.

Отталкивая попеременно то правой ногой, то левой, он покатил вперед. Сделав несколько таких шагов-прыжков, селериферный наездник поджал ноги – и тут только я понял главную беду этого сооружения. Оно нуждалось в рессорах или хотя бы в стременах – даже на мягкой земле Сурков, державшийся за штырь для лошадиной головы, подскакивал и шлепался обратно на седло весьма ощутимо, каково же было бы разъезжать по булыжным улицам Риги? Он отбил бы себе все филейные части, и не только.

Как я и полагал, добром это путешествие не кончилось. Берег не так ровен, словно его провели по линейке, Сурков, норовя хоть как-то повлиять на движение своего колесного средства, начал вздергивать вверх штырь, предназначенный для крепления лошадиной головы, полагая, что селерифер, вставший на одно колесо, удастся как-то повернуть.

На третьем рывке штырь остался у него в руках, а сам он чуть не вылетел из седла и не шлепнулся на мелководье, потому что селерифер таки заехал в воду, где и уткнулся в борт небольшой лодки.

Племянник мой замер на нем, со штырем в руках, задрав ноги в каком-то диковинном равновесии и просидел этак довольно долго, пока селерифер не стал крениться. К счастью, кто-то из гребцов его лодки, стоявший на берегу босиком, быстро забежал в воду, поймал своего командира и, взяв на закорки, перенес на берег, потом же вернулся за двухколесным чудищем.

К тому моменту, как он вкатил тяжелый селерифер на берег, я уже скорчился от смеха – как и все зрители этого представления. Как будто все мы, молодые балбесы, пришли сюда повеселиться; и жаркий летний день, и прекрасное синее небо, и ослепительные блики на воде, и легкий ветерок, пахнущий морем, к тому располагают; а война – где-то в ином государстве…

– Ну и не вижу в этом ничего смешного! – говорил красный, как рак, Сурков. – Всякое новое изобретение сперва проходит проверку! Почем вам знать, может, через десять лет все будут разъезжать на селериферах! Может, он и лошадей заменит!

Вообразив себе гусарский эскадрон с саблями наголо, летящий в атаку на двухколесных уродах, я опять зашелся смехом.

Сурков все не унимался и предпринял еще несколько попыток, причем последняя была вполне успешной. Он проехал с сотню сажен и остановился сам, более того – сошел с селерифера благопристойно, а не завалился вместе с ним наземь. Тогда только он угомонился и велел своим гребцам убрать двухколесное чудище.

– Поучусь еще немного, а там можно будет и по городу прокатиться! – гордо сказал он.

– Что останется от твоего гузна? – спросил, подходя, Артамон. – Ты месяц сидеть не сможешь, если попробуешь кататься по здешним мостовым. Морозка, мы сегодня ночуем на Малярной улице!

– Ты с ума сбрел! – отвечал я.

– Ничуть. Главное – пробраться тебе туда незаметно. И не родился еще полицейский, который догадается тебя там искать. Мои матросы отнесут туда твой сундучок вместе с кое-каким моим имуществом.

– Ты же собирался заманить к себе хорошенькую немочку! – напомнил Сурков.

– Ее сперва еще нужно отыскать, – загадочно сказал Артамон. – Сегодня мне с хорошенькими не повезло…

После вчерашнего нелепого рейда, пожара и утренних новостей всем, включая Моллера и Шешукова, было не до нас. Лодки благополучно пришли – и ладно, можно перевести дух до ближайшей тревоги. Артамон и Сурков наконец-то озаботились размещением своих команд в казармах Цитадели и в палатках, ходили ругаться насчет бани, в которой матросы и гребцы давно нуждались, и выполняли прочие командирские обязанности. А команды были немалые, на большой канонерской лодке – семьдесят человек, на средней – шестьдесят. Я все диву давался, как Артамон управляется с такой ордой. Насчет Сурка я не сомневался, этот одной своей вредностью экипаж целого фрегата будет в трепете держать.

Поздно вечером Артамон собрал целый отряд носильщиков – шесть человек, каждому дав в руки или на плечо какой-то предмет, сундук или баул, или скатанную шинель, или тюфяк. Эта комедия потребовалась, чтобы провести меня в мою же комнату. Не станет же герр Шмидт считать, сколько матросов вошло и сколько вышло. О том, как мне оттуда выбираться, мой глубокомысленный дядюшка конечно же не подумал. А мне так хотелось наконец-то лечь и как следует выспаться, что я тоже этим не озаботился.

Мы прошли по Малярной улице уже в полумраке. Мне все равно было крепко не по себе – хотя я знал, что в это время порядочные бюргеры уже в постелях, но мало ли кто вдруг высунется в окошко, да и частный пристав герр Вейде мог устроить какую-нибудь ловушку, полагая, что я приду за своим имуществом. Но мне повезло, хозяева оставили входную дверь открытой, и я оказался в своей комнате, которую фрау Шмидт уже приготовила для двух постояльцев. Кроме постели, там стоял топчан, покрытый тюфяками, застеленный чистейшим бельем и поверх оного – голубеньким покрывальцем, отделанным толстенькими кружавчиками домашней работы. Меня всегда поражало, сколько времени немки уделяют вязанию.

Артамон отпустил матросов, и мы остались втроем среди бестолково расставленного багажа.

– Ну, давай разбираться, что же произошло в ту ночь, когда убили твою красавицу, – сказал мой дядюшка. – Ты покажешь, где обнаружил ее, как она лежала. Но сперва расскажи внятно, как вы с ней встречались, какие знаки друг другу подавали. Я хочу понять, почему она прибежала к тебе ночью и получила удар ножом.

Я подвел друзей моих к окошку.

– Вот двор ювелира Штейнфельда, – показал я. – Вот окно Анхен. Она, глядя вверх, могла видеть, есть ли свет в моем окне, и тогда перебегала через двор.

Сурков высунулся, чтобы понять, как именно шла Анхен. Проход там был прост, два дома имели общий двор. Главное – идя, приходилось пригибаться, чтобы не быть замеченной из окон первого этажа, а потом сажени полторы пробежать и юркнуть в дверь.

– Зимой ей даже не было нужды тепло одеваться, – добавил я, – она просто накидывала шаль.

– Может ли быть, что твой злодей забрался к тебе в комнату и зажег свечу? – спросил Артамон. – Или же злодейка?

– Ключей от комнаты по меньшей мере два. Один у меня, второй у фрау Шмидт, которая приходит ко мне прибираться. Я допускаю, что есть и третий…

– Легко ли стянуть у твоей фрау Шмидт ключ, чтобы сделать копию? – продолжал допытываться дядюшка, а племянник мой Сурков достал перочинный ножик и стал ковырять им в замочной скважине.

– Прекрати, не то совсем сломаешь замок, – предостерег я.

– Я полагаю, человек, который нанимается Филимоновым, чтобы сплести вокруг его жены интригу, умеет и отмычкой пользоваться, – отвечал Сурок. – Гляньте, есть язычок – нет язычка, есть язычок – нет язычка! К тебе слишком легко залезть, Морозка. Твой ключ – одна видимость.

– Ах, черт, – пробормотал я. – Вот это новость…

– Остается только один вопрос: как мусью Луи, обогнав тебя, забрался в дом. Как он выманил Анхен – понятно, – сказал Артамон.

– Кто? – хором спросили мы с Сурком.

– Мусью Луи. Как же его еще называть? Тем более что он почти не притворяется женщиной, а расхаживает в одежде, свойственной своему полу.

Артамон был так убежден, что камеристка Натали – переодетый мужчина, что уже отказался звать его женским именем. Мы согласились, и «Луизы» более в наших разговорах не было.

– Ты шел самой короткой дорогой? – полюбопытствовал Сурок. – Странно все же, что он смог тебя настолько обогнать…

– Одному Богу ведомо, какая дорога тут самая короткая, – сердито отвечал я. – Улицы загибаются и пересекаются под невозможными углами, и ты, выбирая путь по Риге, двигаешься какими-то несносными зигзагами!

– Но ты же выбираешь короткий путь?

– Я выбираю путь, который кажется мне коротким! На самом деле он, возможно, не таков.

– Та-ак… – протянул Сурок. – Сдается мне, твой мусью Луи не впервые в Риге и знает все здешние закоулки получше тебя.

Я хотел было возразить – и вспомнил нашу первую встречу. Лишь теперь я наконец задался вопросом: на каком языке говорила мнимая камеристка с носильщиком, показавшим ей прежнее жилье! Сколько я мог заметить, носильщиками были латыши, знающие по-немецки довольно плохо. Они зазубрили названия улиц, это в лучшем случае. А «Луиза» должна была объяснить, что ей требуется недорогое и надежное помещение для двоих. При том сам мусью Луи, как я мог понять, немецкий тоже знал из рук вон плохо, зато прилично говорил по-русски… И еще одно соображение. Если две женщины поселяются в гостинице, то это им как-то гарантирует неприкосновенность, а идти вслед за первым попавшимся носильщиком в какую-то сомнительную хибару – немалый риск, тем более что одна из женщин молода и хороша собой. Очевидно, мусью Луи все же доставил Натали в хорошо ему известное местечко…

– Похоже, Сурок, ты прав.

– Мы должны поймать его в ловушку! – воскликнул дядюшка Артамон. – Я еще не знаю, как, но сделать это необходимо!..

Вдруг он решительно задул свечу.

– Ты что? – спросил Сурок. – Там, во дворе, кто-то есть?

– То-то и беда, что есть! Братцы, запирайте двери, сейчас к нам гости пожалуют!

Но Сурок, оставивший язычок замка торчащим наружу, впотьмах никак не мог водворить его на место и даже выругался самым моряцким образом. Я же встал за дверь, не желая, чтобы меня видели.

В оконное стекло ударил камушек.

– Вот чертова баба… – проворчал Артамон. – Сурок, ну что ты возишься! Запирай скорее! Не то так сундуком дверь загромоздим!

И он отправился впотьмах двигать сундук.

Я решительно ничего не понимал. Кто-то успел напугать моего отчаянного дядюшку до такой степени, что он сам готов от страха в сундук залезть. Он вез этот сундук по полу, сам себе шепча «Тихо, тихо!», и если бы я не скрывался, будучи обвинен в трех убийствах, то оценил бы комичность его положения и сам первый рассмеялся.

Паника наша оказалась напрасна – ни одна ступенька на лестнице не скрипнула. Очевидно, визитер, не получив ответа на свой камушек, отправился восвояси.

– И что все это означало? Признавайся, Артошка! – велел Сурок, который, как и положено в наше безумное время, был примерно на год старше меня, своего троюродного дядюшки, а, следовательно, старше и моего дядюшки Артамона.

– Да чего тут признаваться… Шагу нельзя по этой вашей Риге пройти – тут же найдется перезрелая девица и начнет к тебе приступаться с огненными взорами!..

– Эмилия! – воскликнул я.

Эта беда была мне известна.

Семейство ювелира Штейнфельда являлось настолько обширным, что я даже удивлялся, как оно все помещается в высоком и узком доме, к которому примыкала мастерская. Ювелир был женат и имел двух дочек, четырнадцати и пятнадцати лет, и троих сыновей, последний из коих еще не научился ходить. Очевидно, в целях похвальной экономии он не нанимал нянек, а поселил у себя в помощь супруге свою незамужнюю сестрицу Эмилию, дальнюю родственницу Доротею и мою бедную Анхен, которая приходилась сводной сестрой его жене. При таком ловком маневре он тратился только на питание для женщин, а каждая из них имела свои средства и берегла их в расчете на замужество.

Эмилия, полная тридцатилетняя немка, еще несколько лет назад бывшая хорошенькой переборчивой невестой и упустившая достойных женихов, в последнее время что-то по дурнела. Когда я поселился на Малярной улице, она принялась строить мне глазки, так что впору было съезжать. Делала она это весьма решительно, попадаясь мне то на улице, то у лестницы, то на самой лестнице, и только что не вылезала навстречу мне из моего моряцкого сундучка. К счастью, сыскался вдовый пивовар, и она рассудила, что этого жениха уж никак не упустит, отсюда и произошло вынужденное благоразумие. Но пивовар, видно, хлебнул горюшка с предыдущей супругой – в женихах-то он числился, а далее дело что-то не шло.

– Может, и Эмилия, – проворчал Артамон. – Когда я разговаривал с квартирной хозяйкой, она забегала, луковицу, что ли, попросить. И потом я столкнулся с нею уже на улице.

– Луковицу! – воскликнул я. – Она просто видела, как ты подходишь к дому! Луковицу! Да ты выйди наружу и оглянись – по городу маршируют чуть ли не поротно и повзводно русские огородники с плоскими корзинами на головах! И на корзинах, прямо тебе натюрморты в голландском стиле: морковка, лук, огурцы, зелень! Не заметил, что ли? Если встать на углу Малярной и Большой Королевской, за полчаса их насчитаешь не менее десятка. И заодно еще купишь в хозяйство много полезного.

– Русские огородники? – переспросил, заинтересовавшись, Сурков. – Как так вышло, что огороды держат русские?

– Понятия не имею. Эмилия могла приобрести свою луковицу в двух шагах от собственного крыльца, да еще устроив себе из этого развлечение, – недовольно сказал я, потому что сам в свое время не сразу разгадал ее девичьи уловки.

– Могла ли Эмилия свести дружбу с мусью Луи?

Этот вопрос моего племянника сильно меня озадачил.

Здешние немки держались достаточно высокомерно, когда речь шла о знакомствах с инородцами. Торговать – пожалуйста, строить глазки – сделайте милость! Сдать комнату они могли хоть эфиопу. Герр Шмидт в самом начале знакомства нашего, когда я сравнил Ригу с Вавилоном, отвечал:

– Подлинный Вавилон! У нас тут двадцать лет назад и башкиры стояли, после шведской войны. Они служили в Финляндии на границе. Я отлично их помню – с луками и стрелами, с карабинами, в широких зеленых штанах, в красных мундирах, шапки у всех лисьим мехом оторочены. Кстати говоря, славились добронравием!

Но приятельские отношения у немцев принято было заводить лишь с соплеменниками.

Вдруг меня осенило:

– Отчего бы и нет, ведь она видела перед собой мужчину, и мужчина, скорее всего, хотел ей понравиться. А у французов такие маневры замечательно получаются.

– Вот видишь, Морозка, не успели мы сюда переселиться, как уже поняли, каким путем мусью Луи проник в дом, – сказал Артамон.

– Итак, наш мусью Луи околачивался вокруг Малярной улицы, пока не высмотрел Эмилию и не понял, что от нее возможна польза. Затем он, обменявшись с Эмилией страстными взглядами, вступил в беседу и оказался во внутреннем дворе. Так он понял всю здешнюю географию. Может статься, Эмилия и впустила его той ночью, а он проскочил через двор, поднялся к тебе в комнату и зажег свечу, чтобы выманить Анхен.

– Он сильно рисковал, – отвечал я. – Каждая минута была на счету. А Эмилия, если бы ее поймали в доме с каким-то непонятным французом, имела бы превеликие неприятности. Ведь она могла провести его во двор только через дом. А дом Штейнфельда полон женщин и девиц, там вместе со служанками их чуть ли не десяток.

Я преувеличил, но сейчас это не имело значения, хватило бы и одной старухи Доротеи, чтобы поднять крик на весь квартал.

Некоторое время мы пререкались о действиях воображаемого мусью Луи, который должен был и Эмилию обольстить, и взбежать ко мне в комнату, и зажечь свечу, и дождаться там Анхен – а меж тем он не знал, где нахожусь я и когда изволю пожаловать в свое жилище, чтобы измазать руки в крови. Расстояния в Риге невелики, и кабы мы умели определять доли секунды, то они бы нам сейчас весьма пригодились. Но даже чудаки англичане не изобрели еще такого хронометра, и любитель странных приборов Сурок стал вдруг соображать, как бы этот хронометр мог выглядеть, за что и был нами осмеян. Особенно старался Артамон.

– Даже у моего брегета стрелки долю секунды показать не могут, – с гордостью объявил он, сам же брегет не показал, объяснив, что еще не достал его из своего багажа.

– Мне вот что на ум пришло, – объявил, обидевшись, мой любезный племянник. – Правду об этом деле знает только Эмилия. Она из страха никому ничего не расскажет – кроме любовника своего, который сумеет ее осторожно расспросить. Один из нас должен сделаться ее любовником!

При этом Сурок как-то подозрительно взглянул на меня.

– Побойся Бога! – воскликнул я. – Мне лишь этого сейчас недоставало! Чудом спасшись от полиции…

– И я не могу, отродясь не был дамским угодником, и с поручением таковым я не справлюсь, – как-то чересчур бойко добавил племянник, и от бойкости этой так и несло враньем. – Но среди нас есть человек, который привык шагать по телам рухнувших пред ним женщин. Я полагаю, и трех дней не пройдет, как он…

– Сурок, ты спятил! Ты видел ее? – напустился Артамон на Суркова. – Да ей по меньшей мере тридцать лет! И она страшна, как смертный грех!

– Артамошка, не вопи. Вот перед тобой Морозка, которого обвиняют в двух убийствах формально, а в третьем он сам себя обвинил, поскольку судьба того господина на чердаке нам пока неясна. Неужто ты не способен на подвиг во имя дружбы? – патетически провозгласил Сурок. – Тем более что ты Эмилии уже полюбился. Она, отдавшись тебе, первым делом похвастается своими победами – так и начнется разговор о нашем мусью Луи! Конечно же она скажет, что держалась стойко, как осажденная крепость, но тебе ведь не подробности грехопадения требуются, а сведения о треклятом французе…

– …который, возможно, все же окажется француженкой. И откуда это у тебя такое знание дамских повадок? – сердито спросил Сурка мой милый дядюшка.

Тот пожал плечами, из чего я сделал вывод, что и он зря времени не терял и в те годы, что мы не встречались, нажил немалый опыт. Хотя Сурок действительно не выглядел дамским угодником, вид он имел самый простецкий: курносый нос, забавно прищуренные глаза, и ростом тоже не вышел. Но Сурок наш всегда был наблюдателен и бесстрашен. Возможно, он знал нечто такое, что красавчику Артамону и в ум не всходило.

– Послушай, Морозка, расскажи-ка ты еще про эту Луизу, или Луи, черт его знает, кто он на самом деле! – попросил Артамон, не дождавшись ответа от Сурка.

– Я же рассказывал – тогда, на лодке.

– Тогда было впопыхах. А сейчас давай все, чин по чину, аккуратно.

– Чтобы ты шел совращать Эмилию во всеоружии, – вставил Сурок.

– Шел бы ты сам…

Дядюшка мой старался держаться гордо и даже презрительно, однако я видел, что он испуган. Я, никогда особой смелостью не отличаясь, авансы Эмилии принимал с раздражением, но без страха. А дядюшка что-то уж слишком забеспокоился.

– Артошка, пожалуй, прав, – пришел я на помощь дядюшке. – Тогда я и впрямь был слишком взволнован. Да и вам было не до разумных вопросов…

Я начал с того, как отворилась дверь и вошла мнимая Луиза в длинном гаррике. Тут же посыпались вопросы: как она держалась, не показался ли ее голос мне странным, нужен ли ей был гаррик, чтобы скрыть стан с округлостями? Я исправно отвечал, отметил грубоватый для женщины голос и совершенно не дамскую прямоту и уверенность речи; и далее, рассказывая о своих визитах к Натали, сам поразился тому, как мнимая Луиза старалась держаться в отдалении и от горящих свечек, и от меня, и не принимать участия в беседе.

– Он боялся, что ты его раскусишь! – победно воскликнул Сурок.

Племянничку непременно хотелось видеть в Луизе мужчину, и до меня лишь потом дошло, в чем тут загвоздка. Фальшивая Луиза была выше его на целый вершок, а он придавал таким вещам чересчур много значения и бессознательно не желал допускать, чтобы это плечистое существо, обогнавшее его в росте, оказалось женщиной. Я же смотрел на загадку сверху вниз и такими рассуждениями себя не обременял.

– Но позвольте, господа! Мусью Луи выполняет обязанности камеристки и живет в одном помещении с Натали! Как же Натали не догадалась?! – возопил Артамон.

Сурок хлопнул себя по лбу.

Тут действительно была неувязка – или же какая-то огромная, невероятная, прямо-таки вселенская ложь.

Я не ревнив, однако тут ревность огненной иглой пронзала мне сердце. Ведь Натали, приехав в Ригу ко мне – к мужчине, которого она якобы любила, – не позволяла мне вольностей, кроме совершенно невинных поцелуев в губы, давая мне понять, что Филимонов отбил у нее всякую охоту к материалистическим проявлениям любви. Что, если интрига сложнее, чем кажется на первый взгляд, секрет мусью Луи моей бывшей невесте прекрасно известен, а к побегу их вынудило то, что Филимонов раскрыл тайну их романа и собирался жестоко покарать совратителя? Не в Москве же им было прятаться – в Москве у нас у всех полно родни и Натали может быть узнана даже не тетушками или кузинами, а любой старой бабкой или дедом из дворни, живущими на покое и богомольно обходящими все окрестные церкви в самых глухих переулках и тупичках. В Риге же их доподлинно искать не станут, более того – простофиля Морозов поможет им скрыться, а далее… О! Далее мусью Луи, как истинный француз, убежденный в непобедимости своего императора, попросту дождется того, чтобы Макдональд захватил Ригу или хотя бы такой город в Лифляндии, куда ему с возлюбленной нетрудно будет перебраться! И тут уж парочка окажется в полной недосягаемости для рогатого супруга… с моей помощью, разумеется!..

Очевидно, все мои мысли и чувства тут же отразились на лице моем, потому что Артамон и Сурок сразу стали меня теребить, требуя объяснений.

Я, от возмущения ругаясь самым непотребным образом, изложил им ход своих мыслей.

– Проклятый француз! – воскликнул Артамон, а Сурок заявил:

– Теперь видишь, Артошка, как нам важно, чтобы ты расспросил Эмилию?

Артамон прямо зашипел, как змей. Эмилия почему-то внушала ему неподдельный ужас.

– А ты, Морозка, не отчаивайся! – сказал мне Сурок. – Может, все это еще окажется нашими нелепыми домыслами…

Он искренне хотел меня утешить, хотя сам уже был убежден в том, что мы имеем дело с мужчиной.

– Как же с домыслами, когда это чудовище носит на груди портрет своей любовницы! – воскликнул я. – Прежней, надо полагать! У него они не переводятся!

– Какой любовницы?! Какой портрет?! – загомонили мои родственники. – Ты про портрет ничего не говорил!

– Как не говорил? – мне казалось, что тогда, в лодке, я им обоим, хоть и бестолково, но изложил все свои похождения.

Портрет, вынутый из оправы, был завернут в платок, платок засунут в мою двууголку, которая вместе с мундиром пряталась в вещах Артамона. Мы зажгли свечку, вытащили платок с портретом и развернули. Сурок и Артамон уставились на миниатюру с превеликим любопытством. И то сказать – девица, на ней изображенная, была хороша собой.

– Экая заносчивая… – пробормотал Артамон. – И кто ж такова?

– Кабы я знал… Но эта девица имеет какое-то отношение к треклятой Луизе, или Луи, или я уж не знаю, кто этот оборотень!

И я рассказал, как меня просили сохранить портрет и вернуть его при встрече, я же вынуть-то вынул, а потом просто позабыл отдать, да и напоминаний не было.

– Узнаю тебя, Морозка, всегда ты был непредприимчив, – заметил Артамон. – Я бы уж не забыл осторожненько расспросить о портрете.

Сурков же, взяв миниатюру, уставился на нее, приоткрыв рот.

– Он – точно мужчина. Теперь я это понял окончательно. Говоришь, сам не мог вынуть портрета из оправы? Какая чушь! Просто он не хотел этим заниматься в присутствии новой своей любовницы! Она, видно, и знать не знала, что мусью Луи таскает при себе такой любовный сувенир! – Сурок просто кипел возмущением.

– Я собирался расспросить, но все время забывал портрет дома…

– Долгонько ж ты собирался! Сколько, говоришь, тому мусью Луи? – спросил Артамон, отнимая у Сурка портрет.

– Я его не крестил. На глазок ему уж немало, едва ль не ровесник матушки моей. Или чуть помоложе.

– И хранит в медальоне портрет девицы? Так это, может статься, его дочка, – Артамон уселся так, чтобы свечка получше освещала портрет в его огромной руке.

– На мусью Луи совсем непохожа. Я тоже сперва подумал было, что дочка. Чей еще портрет может таскать в медальоне пожилая особа женского пола?

– Да она красавица, – определил Сурков. – И никак ему не родня… Наш мусью брюнет, да еще и крепко сбитый брюнет, сдается, даже кривоногий. А тут – эфирное создание…

– Не такое уж эфирное, – возразил я, пылая желанием видеть в мусью Луи и в девице, с которой он был связан, сплошные недостатки. – Вон, в декольте, округлости – дай Боже! И плечи прямые…

Каюсь, я вечный поклонник атласных покатых плеч. И пышные формы меня мало прельщают. К тому же, тогда воображением моим владела Натали – тоненькая, изящная, с формами совершенно девичьими. И я не представлял, что возможно любить женщин иного сложения.

– Какие ж это округлости? Это светотень, – объявил Сурок, который время от времени хватался за акварельные краски и изображал плывущие парусники самым варварским образом.

Артамон, услышав умное слово, вгляделся в портрет настолько пристально, насколько позволяло пламя свечи.

– Сурок прав, по части бюста тут, сдается, большая недохватка. Да еще взгляд и вся повадка – как у гусарского корнета, что рисуется перед барышнями, – тут мой дядюшка тихо ахнул: – Полно, девица ли она?

– Ты о чем? – удивленно спросил я.

– Не мужчина ли это, наряженный в белое платьице? – пояснил свою мысль Артамон. – Мало того, что плечи широки, так еще и нос, и подбородок…

– А что, у женщины не может быть носа с горбинкой? И подбородок таков из-за поворота головы, – возразил я.

– Мужчина, – уверенно сказал Сурок. – Трудно ли обмотать голову полосатым шарфом и выпустить из-под него накладные кудри?

– Ты этак договоришься, что перед нами – вовсе плешивый мужчина! – одернул я племянника. – И будьте последовательны, господа. Если наш противник – женщина, то логично предположить, что она хранит в медальоне портрет мужчины. Но если наш противник мужчина, то, значит, на миниатюре – дама или девица!

– Какого черта ты, Морозка, остался в этой треклятой Риге? – наконец додумался спросить Артамон. – Почему ты не поехал с нами в столицу? Там ты уж как-нибудь пережил бы неверность своей красавицы, зато сейчас не влип бы в дурацкую историю!

– А вам не пришлось бы напрягать последние мыслительные способности, чтобы меня вытащить! – огрызнулся я, и он, право, заслужил такой злой ответ.

– Тихо! Тихо! – прикрикнул на нас обоих Сурок. – Давайте по порядку, господа. Допустим сперва, что это странное существо, мусью Луи, – женщина. Допустим! Сделаем такую гипотезу! Что тогда на портрете? Тогда это мужчина, переодетый в даму. Но в чем смысл такого маскарада? Кабы эта ваша Луиза была юной девицей и желала иметь при себе портрет своего кумира, не получая за него оплеух от маменьки, то вполне могла бы заказать миниатюру, на которой он изображен в дамском облике. Но она – допустим, всего лишь допустим, что она! она! – особа, сколько я мог понять, немолодая и совершенно свободная. Она-то ведь от мужа не удирала?

– Кто его разберет… – я снова стал вспоминать, говорила ли что о Луизе Натали, и оказалось, я не знаю даже фамилии француженки или француза, впрочем, она мне и не была нужна.

– Может, Луиза, если она все же дама, хранит портрет с тех времен, когда была юной девицей и боялась маменькиных оплеух? – предположил Артамон.

– Побойся Бога, Артошка! Разве двадцать лет назад дамы так наряжались? – воскликнул мой племянник как самый старший и лучше всех нас помнивший былые времена. – Портрету никак не более пяти лет.

– Коли ты такой умный, Сурок, что еще о нем скажешь?

– Работа тонкая. Ежели это девица, то, сдается, девица из знатного семейства…

– С чего ты взял?! – едва ль не хором закричали мы.

– Коли бы мещанка или купчиха – для такого случая все, что в шкатулке есть, на себя бы повесила, да еще велела бы художнику лишнего пририсовать. А тут, извольте видеть, даже ниточки жемчужной нет.

Мы переглянулись – похоже, Сурок был прав.

– Стало быть, горничная твоей Натали, взятая за ловкость из модной лавки, где она Бог весть чем промышляла, уж это я знаю доподлинно, какие в лавках дела творятся… – начал Артамон и, зацепившись за какое-то малоприятное воспоминание, замолчал.

– …или же скрывалась в модной лавке, переодевшись в юбку и чепец, – напомнил Сурок о том, что Луиза, скорее всего, окажется мусью Луи.

– …питает нежные чувства к аристократке или аристократу, для чего-то переряженному дамой, – завершил я. – Чушь какая-то, господа.

– Чушь и околесица, Морозка, – согласился Артамон. – И все же это ниточка, давай-ка размотаем клубочек. Прежде всего, когда и где мог быть нарисован сей двуполый портрет?

– Коему не более пяти лет, – вставил Сурков. – Стало быть, вопрос упрощается. Где жила мадам Луиза, или же мусью Луи, пять лет назад?

– Для этого нужно бы спросить у твоей Натали, когда она познакомилась с француженкой, – совершенно не щадя моих чувств, заметил Артамон.

Он называл Натали моей по старой памяти, как будто мы все еще сидели в кают-компании фрегата сенявинской эскадры.

– Очевидно, став замужней дамой и получив возможность тратить деньги в модных лавках, – вместо меня отвечал Сурков. – Когда ее выдали замуж?

И этот прехладнокровно бередил мою рану!

– Более четырех лет назад, – буркнул я.

– Из чего следует, что портретик сей был написан, скорее всего, с натуры в Санкт-Петербурге, – заключил Артамон. – Что нам это дает?

– Мне ничего. А вы из своего Роченсальма все-таки выбирались в столицу и бывали в свете, – сказал я. – По крайней мере вы всегда похвалялись своими светскими успехами. Статочно, знаете в лицо всех наших аристократок и аристократов. Вот и вспоминайте!

Родственники мои переглянулись.

– Морозка прав, – вдруг произнес Сурок. – Я видел очень похожее лицо… Дай Бог памяти… Я сопровождал кузин моих на бал… Но, господа, если это не мой бред, то история Морозкина становится совсем запутанной!.. Ежели так – то это девица… Но девица…

– Да уж говори, не томи! – воскликнул Артамон.

– Едва ли не родная племянница графа Ховрина…

– Что общего может быть у племянницы родовитого русского вельможи, чьи прадеды еще при царе Михаиле в Думе сидели, с французом, на коем, я уверен, клейма ставить негде? – возмутился Артамон.

– Вот и я понять не могу! Должно быть, меня все же подводит память, – пробормотал Сурок.

– Светотень тебя подводит, – буркнул я, попытавшись забрать у Артамона портрет. – Непохоже что-то, чтобы ее прадеды в боярской Думе сидели. Совершенно не русское лицо.

Я знал, что говорю. Живя в Риге, которая, как я уже говорил, сперва представлялась мне даже большим Вавилоном, чем Санкт-Петербург, я сперва путался, но в конце концов наловчился угадывать нацию по лицу и повадке, даже по каким-то подробностям костюма. Видя бородатого мужика в холщовых штанах и грязной рубахе, я по одним лаптям мог определить его происхождение: русские и белорусы плели их как бы по диагонали, лыко гляделось ромбами, а латыши и литовцы – прямо, лыко гляделось квадратами.

Далее мы запутались окончательно в своих расчетах и домыслах: что чему соответствует, ежели приобретение Филимонова, сделанное им в модной лавке, женщина или же, напротив, мужчина.

Сурок уж стал сердиться на бедную Натали, не умевшую отличить даму от кавалера.

– Перестань, Сурок, – сказал ему Артамон. – Тебе разве бабка наша Савицкая не рассказывала о кавалере д’Эоне? Он не одну даму вокруг пальца обвел! Его все фрейлины покойной государыни Елизаветы Петровны девицей считали! Да и он при них не чванился – раздеваясь до рубашки, их корсеты все перемерил! И то не догадались!

Прасковья Тимофеевна Савицкая была какой-то общей бабкой, и то, в восемьдесят лет, имеючи семерых или восьмерых детей, каждый из которых уже дожил до внуков, поневоле окажешься этаким патриархом женского пола. И Артамону, и Сурку она доводилась все же не родной бабкой, а чем-то вроде двоюродной. Молодежь ее любила и частенько приезжала послушать истории о былых дворах и занятных любовных интригах. Она же, воспитанная в старинных правилах, была с молодыми не просто снисходительна, а многих в большой беде умным советом выручала, обходясь при этом без нравоучений.

– Рассказывала! Да только всегда прибавляла, что обмануться было нетрудно. Она не только сама, своими глазами, видывала д’Эона при дворе, но и ночевала с ним в одной комнате. У него были белокурые шелковистые волосы, глаза светло-голубые и томные, талия – вот так перстами охватить можно! А мусью Луи? Да у него талия толще моей! У него, видать, уже брюшко, как положено человеку в годах, имеется!

– Как будто не бывает толстых дам! – возразил я. – Тут иное. Д’Эон умел изобразить даму, он изучил дамские повадки. Ему бы на театре играть – он ведь тем и понравился покойной государыне, что замечательно умел читать вслух, изображая голосом все чувства. Диво, что вообще дознались о его тайной миссии и о письмах французского короля, упрятанных в книжный переплет.

– А что, мусью Луи тоже умеет представить даму так, что нетрудно обмануться? – спросил Сурок. – Сдается, что нет… Хотя смешно было бы, если бы при своей плотной фигуре и вороных кудрях он вздумал бы изображать двадцатилетнюю белокурую резвушку…

Мы заговорили об актерском мастерстве, о знаменитой мадмуазель Марс, которую тоже эфирным созданием не назовешь, о статности, необходимой, чтобы не потеряться на сцене, и совершенно отвлеклись от моих невзгод.

Время меж тем бежало, было далеко заполночь, и мы уж собирались, умаявшись, располагаться на ночлег, как услышали во дворе шум не шум, шорох не шорох, однако что-то там происходило.

Задув свечу, я хотел было выглянуть в окошко, но сообразительный Сурок мне не позволил.

Он осторожно отворил окошко, и мы услышали невнятные голоса. Один был потоньше, другой погуще, но слов разобрать мы не сумели. Незримая парочка тихонько беседовала чуть ли не под моим окном.

Первая моя мысль была: как эти люди попали во двор?

Ночью и двери герра Штейнфельда, и двери герра Шмидта, выходящие на Малярную улицу, заперты. Это правило, которое соблюдается свято, особенно теперь, когда в городе столько пришлого народа. А после пожара в предместьях, сопровождавшегося мародерством, сильно напугавшим наших бюргеров, – тем более.

Если живущие в обоих домах мужчины хотят ночью побеседовать с женщинами, выходить во двор им незачем. Подмастерья ювелировы ночуют в мастерской, откуда ночью попасть в хозяйский дом и соответственно во двор им никак нельзя – двери на запоре. Штейнфельд сам как-то поделился своей заботой: в доме молодые девицы и вдовушка (тогда Катринхен и Анхен еще были живы), в мастерской – молодые парни, и приходится исхитряться, чтобы репутация девиц не пострадала.

Кто же тогда шепчется во дворе? И если человек посторонний – откуда он там взялся?

Я хотел было растолковать эти обстоятельства своим родственникам, но не успел: отчаянный Сурок перекинул ногу через подоконник и слетел вниз, прямо на незримых полуночников. Раздался вскрик, треск, топот.

– Держись, Сурок! С нами Бог и андреевский флаг! – воскликнул Артамон и прыгнул следом.

Глава девятая

Я, по правде сказать, растерялся. В последний раз я прыгал в окошко, пожалуй, лет десять назад. И Артамон, и Сурок были моряками, умели лазить по снастям, высоты не боялись, я же отнюдь не обладал подобной смелостью. Имелось и другое соображение – выскочив, я могу столкнуться с домочадцами герра Шмидта и герра Штейнфельда, выбежавшими на шум. И кончится этот подвиг утренним путешествием моим в часть, прямиком в объятия к господину Вейде. Если же Артамон с Сурком меня отобьют – заварится такая каша, что расхлебывать ее станут уже в Рижском замке, и неизвестно, чем она кончится для всех троих кашеваров…

Грохот и топот смолкли. Воцарилась тишина. В ювелировом доме зажглось окошко, и герр Штейнфельд в ночном колпаке, со свечкой, выставился наружу и стал исследовать пространство двора. Я, затаившись за оконной створкой, делал то же самое. Мало того, что не обнаружилось незримых шептунов – Сурок с Артамоном тоже куда-то пропали!

Минуту спустя отворилось окно прямо под моим, и герр Шмидт, тоже со свечой и в колпаке (я не видел его, но что же за бюргер без этого фланелевого убора, даже в середине июля?) высунулся и вступил в переговоры с ювелиром. Оба они были сильно озадачены. Их, сколько я понял, не то смущало, куда исчезли люди, а то, что этим людям потребовалось. Наконец ювелир не поленился спуститься вниз и обойти двор. Я следил за его маневрами.

Четыре человека как сквозь землю провалились.

– Проклятый Фриц! – сказал наконец ювелир. – За что же, спрашивается, я заплатил ему? Завтра же утром пойду и вразумлю его!

– Верно, любезный сосед, – согласился герр Шмидт. – В конце концов мы можем пойти и к господину директору. Этому безобразию нужно положить конец! Его маленький заработок приведет к большим неприятностям!

– И к господину директору, и к квартальному надзирателю. А сейчас я положу на подоконник заряженный пистолет, и если они вернутся – буду стрелять. Спокойной ночи, герр Шмидт!

– Будем молить Бога, чтобы этого не случилось. Спокойной ночи, герр Штейнфельд!

Соседи раскланялись, свечки погасли.

Я крепко задумался. Видимо, был третий ход во двор, и я даже сообразил, где может располагаться дверь – за сараем. Наверно, через этот ход, рассуждал я, припомнив странные прошлогодние события и крики во дворе, уже приходили всякие сомнительные личности, по моему соображению, сбывавшие Штейнфельду краденый товар. Но куда этот ход вел и где можно было оказаться, выбравшись из него, я понятия не имел.

Теоретически, поплутав в середке нашего квартала, можно было выйти кроме Малярной еще на три улицы – Большую Королевскую, Известковую и Валлштрассе, которая на русских картах Риги именовалась отчего-то улицей По-Валу. Она, как мне объяснили, тянулась вдоль давно снесенного старого вала, вот только название было дурацкое – отчего бы не назвать ее Бальной или Валовой?

Если бы я оказался на одной из этих улиц среди ночи, то довольно скоро бы уяснил свое местоположение и нашел дорогу домой. Но Артамон и Сурок были тут впервые в жизни, а ночью все рижские улицы удивительно походят одна на другую. И еще полбеды, если бы мои родственнички выбрались на свет Божий, если можно так определить мрак июльской ночи, кое-где разгоняемый фонарями, ближе к углу Большой Королевской или Известковой, растолкали будочника в его будке и спросили дорогу до Малярной. А если они выскочили на улицу По-Валу? Их может в поисках бог весть куда занести – и фонари, кстати, не везде горят.

В первые месяцы своего рижского житья я слышал дивную историю о рижских фонарях и частенько вспоминал ее, зимними вечерами возвращаясь со службы.

Лет то ли семьдесят, то ли восемьдесят назад магистрат издал распоряжение, чтобы у каждого рижского дома висел фонарь. Послушные бюргеры фонари приобрели и повесили, но светлее от того не стало. Магистрат изучил положение, и явилось, что ни в одном фонаре нет свечи. Издано было другое распоряжение – чтобы в фонари вставили свечи. Бюргеры и тут подчинились. Но в итоге несколько месяцев спустя потребовалось и третье распоряжение о том, чтобы свечки эти с наступлением темноты зажигались.

Историю о фонарях мне рассказали, разумеется, не герр Шмидт с герром Штейнфельдом, а русские купцы в Московском форштадте, потешаясь над немецкой скупостью.

Нужно было идти выручать Сурка с Артамоном, пока они не забрели неведомо куда. Прокрасться и выскочить наружу несложно. Даже если родственники каким-то чудом найдут голубую дверь с белой лепниной на Малярной улице, то примутся стучать в окошко. Им придется выдержать довольно странную беседу с герром Шмидтом, который самолично впускал их и процессию матросов с багажом в свое жилище. Очень сложно будет объяснить прыжок из окошка во двор – и не кончилось бы это выдворением столь замечательных постояльцев. А если они начнут плутать по закоулкам, то наверняка нарвутся на каких-нибудь сомнительных полуночников, может статься, даже вооруженных ножами. В Ригу по случаю войны понабежал опасный народ, взять тех же безработных плотогонов.

Тут передо мной встал вопрос: брать ли в эту вылазку мой кортик, который я сдал Артамону вместе с мундиром. Мне страх как не хотелось опять пускать его в ход, но с ним я бы чувствовал себя надежнее – и я откопал свое оружие.

Потом, выждав время, чтобы герр Шмидт с супругой опять заснули, я осторожно спустился вниз, выдвинул засов, коим при необходимости можно было убить слона, и, прикрыв за собой дверь, вышел на Малярную улицу. Поразмыслив и прикинув, я решил, что больше всего шансов у моих родственников выйти на Большую Королевскую улицу. К ней я и повернул.

Тут надо сказать, что Малярная – улица узкая, а Большая Королевская – раза в полтора ее пошире и освещается лучше. И потому человек, спрятавшийся за углом Малярной, плохо виден тому, кто идет, тем более, бежит по Большой Королевской.

Это я к тому клоню, что заметить-то фигуру в шляпе и длинном гаррике я заметил, но, имея в голове образ моих родственников, бестолково мечущихся по темным улицам, не придал ей значения. Тем более, что фигура обреталась, как я потом понял, возле угла Малярной и Большой Королевской – только не там, откуда выскочил я, а напротив, и темнота съела ее почти совершенно.

Я завертелся в поисках Артамона и Сурка, которых издали увидеть было бы несложно – их белые флотские панталоны отлично виднелись и во мраке. Пройдя мимо немецкого театра, сейчас удивительно тихого и мрачного, с черными окнами, я даже подбежал к будке, где честно спал будочник, и обозрел Известковую в обоих направлениях – и к Двине, и к укреплениям. Никаких белых панталон я на ней не обнаружил. Тогда я по Известковой, минуя любимое свое заведение «Лавровый венок», дошел до улицы По-Валу и тоже всю ее окинул взором, благо фонари все же горели. Людей разного сомнительного звания видел, белые панталоны опять же отсутствовали. Тогда я вернулся на Малярную уже с другой стороны, сделав круг, и снова пошел к Большой Королевской. На сей раз я не спешил – моей задачей было уже не столько разглядеть Артамона с Сурком, сколько дать им возможность увидеть мое бело-синее обмундирование, тоже хорошо заметное ночью.

Я хотел встать на углу и подождать – вдруг они тоже, вынырнув непонятно где, носятся по кругу? Тут-то я и увидел опять ту тень в глубине Малярной улицы, примерно там, где она утыкалась в Большую Кузнечную.

Расстояния в Риге невелики, и человек, стоявший там, где околачивалась эта тень в длинном одеянии, мог обозревать немалый кусок Большой Королевской, чуть ли не от Бочарной до театра.

Я заметил его, а он заметил меня. Но я был освещен, он – во мраке.

Кортик придал мне смелости – поняв, что этот господин тут кого-то ждет, я решился подойти к нему и спросить, не видал ли он двух морских офицеров, бегущих по улице. Мысль, что это может быть подчиненный герра Вейде, выслеживающий мою собственную персону, счастливым образом миновала мою дурную голову.

В оправдание себе могу сказать, что судьба моего шалого дядюшки и не менее безумного племянника волновала меня в тот миг так, что о горестях своих я забыл совершенно.

Словом, я устремился к этому человеку, он же несколько попятился, увидев меня. И вдруг пустился наутек, подхватив полы своего одеяния.

Не понимая, чем бы я мог его напугать, я встал как вкопанный, он же, добежав до угла Большой Кузнечной, обернулся, прежде чем скрыться.

Зрение у меня хорошее, а вот его подвела излишняя тревога, и он не заметил, что оказался под фонарем. Ему важнее было убедиться, что я его не преследую. Это был мусью Луи, или мадам Луиза, или черт с рогами – в своем длинном гаррике с многоярусным воротиком!

В Риге я видел множество всяких лиц и уже научился их классифицировать, но это не спутал бы ни с иудейским, ни даже с цыганским – уж больно оно было приметное.

Я даже не очень удивился тому, что это двоеполое существо бродит вокруг Малярной улицы. Сие служило подтверждением нашим совместным домыслам.

Конечно, следовало кинуться в погоню за мусью Луи, пленить его и, угрожая кортиком, доставить в такое место, где мы втроем могли бы его допросить. Бегал я, очевидно, быстрее него, был моложе и увертливее – но у мусью Луи, как я знал, под широким гарриком обыкновенно имелся при себе пистолет.

Конечно же Артамон и даже Сурков на моем месте догнали бы мусью Луи, здраво рассудив, что пистолет – это всего один выстрел, и даже два пистолета – это всего лишь два выстрела, от которых можно увернуться, зато потом противник почти безоружен, разве что возьмет пистолет за дуло, чтобы бить рукояткой. Но я, честно признаюсь, побоялся…

Потом я нашел себе оправдание: ночная стрельба уж точно разбудила бы и местных жителей, и будочника; окажись я ранен – первые лучи солнца застали бы меня в приятном обществе господина Вейде; отступить было верхом благоразумия. Но тогда мною владело не благоразумие, а скорее растерянность, я ведь сильно беспокоился о моих бешеных родственниках.

Я медленно пятился, не отводя взгляда от угла, за которым скрылся мусью Луи, и тут за спиной моей раздался крик:

– Держи мазурика!

Кричала глотка мощная и весьма к этому делу приспособленная, закаленная многими пронизывающими ветрами, да еще и на чистом русском языке. То бишь, вопил дядюшка Артамон и, судя по топоту, кого-то он преследовал.

К дядюшкиному крику прибавился еще голос, но уже немецкий. Я кинулся назад и увидел, что у театральных дверей творится какая-то лихая заваруха, а сами они распахнуты, и внутри, в большой прихожей, светло, как от одной сальной свечки. Разобраться впотьмах, кто тут кого бьет и сколько человек воюют, я не мог, а смахивало, что Артамон и Сурок – в меньшинстве. И я, остановившись шагах в десяти от свалки, заорал по-немецки:

– Полиция! Тревога!

Кто-то выбрался из побоища и кинулся удирать, еще один скрылся в распахнутой двери театра, но драка продолжалась. К счастью, мой призыв разбудил будочника Ивана Перфильевича, и бравый служитель закона уже торопился к нам со своей изумительной алебардой, достойной средневекового рыцаря.

Еще два человека забежали в театр, и его дверь захлопнулась.

На мостовой перед дверью стоял на коленях Артамон и придерживал поверженного врага. Верхом на другом враге сидел Сурок.

– Кого это вы изловили? – спросил я.

– А черт их разберет, – отвечал Артамон. – Надобно допросить. Впотьмах на нас кидались, сукины дети…

– К дверям не пускали, насилу мы прорвались, – добавил Сурок. – Вот сейчас и разберемся…

– Господа офицеры, – вмешался добрый Иван Перфильевич, – чего их допрашивать, и так все понятно! Жили они там, а вы их всполошили. Ну их к бесу!

– В театре, что ли, жили? – переспросил я. – Он же закрыт!

Это я знал доподлинно, потому что каждый день мимо него проходил. Собственно говоря, это был первый и единственный рижский клоб, или клуб, сие слово пишут по-всякому, под названием «Мюссе». Построил его и содержал своим иждивением барон Иван Федорович фон Фитингоф, ныне покойный. Там были залы для торжеств, для танцев и для театральных спектаклей, ставились хорошие пьесы – Лессинга, Шиллера, других немецких драматургов. В «Мюссе» рижское дворянство и господа купцы собирались уже двадцать лет, я тоже там бывал, но только ради пьес.

Сейчас по случаю войны увеселения отменили, клоб должен был стоять пустым, но, как растолковал нам Иван Перфильевич, прежде чем вернуться к себе в будку, сторож Фриц, видя нашествие в Ригу обывателей из предместий, не удержался и тайком сдал им театральные помещения под ночлег с условием, что они будут там сидеть тихо и не высовываться.

Ничего удивительного в том, что театр имел черный ход, нет. Странно было бы, если бы он имел одну лишь парадную дверь. И то, что ход этот выводил в глухой двор, меня тоже не смутило, – от квартирного хозяина я знал, что раньше на месте ювелирной мастерской располагалась конюшня и имелся выход на Малярную улицу, обычно закрытый дубовыми воротами. Возможно, именно так покидали театр артистки, не желавшие встречаться с публикой после спектаклей.

Тут я кое-что начал понимать. Возможно, мой квартирный хозяин знал про эту затею, отнесся благосклонно к желанию старины Фрица малость подзаработать, и только уговорился с театральным сторожем, что тот накрепко запрет ход, ведущий во двор. А сторож не выполнил уговора – и его наутро ждали страшные кары, не один лишь нагоняй от дирекции, но и изгнание постояльцев.

Доброта и разговорчивость Ивана Перфильевича имела материальные основания, он рассчитывал на нашу благодарность. и она воспоследовала – Артамон вознаградил будочника гривенником.

– Ступайте с Богом, а уж я вас колбасникам не выдам! – сказал тот, кланяясь.

– С нами Бог и Андреевский флаг, – отвечал Артамон, хлопнув его по плечу.

Иван Перфильевич вернулся в будку, а мы подтащили к фонарю пленников и, показав им острия кортиков наших во избежание крика, задали кое-какие вопросы.

Будочник оказался прав – это были два латыша, недурно говорившие по-немецки, из зажиточных, которых пожар лишил части имущества. Семьи свои они еще раньше отправили куда-то под Вольмар, это только у русских из Московского форштадта не нашлось родни в провинции, чтобы приютить хоть стариков и детей…

Латыши рассказали, что среди театральных постояльцев были и русские, и литовцы, и евреи, всего около десятка душ, причем кто-то прибежал из Петербуржского предместья на рассвете после пожара. Тут нам троим сделалось очень неловко, оказывается, мы невольно лишили крова несчастных людей. Я спросил о двери, ведущей во внутренний двор. Наши пленники ничего о ней не знали. Они в убежище свое попадали, по уговору, поздно вечером и должны были покидать его рано утром.

– Точно ли местные жители? – спросил подозрительный Сурок. – Без притворства?

– Сдается, да.

– Поговори с ними по-латышски! – потребовал Артамон, который еще толком не слышал этого наречия. Но я его не знал довольно, чтобы вступать в беседы.

Наконец мы отпустили бедняг, и они, постучав в дверь, были впущены.

– Черт знает что! – пожаловался Артамон. – Кабы я понял, что это театр! Уж не знал, что и думать!

– Я чуть не удавился, – добавил Сурок. – Ну, вообрази, Морозка, влетаем мы впотьмах неведомо куда, с потолка до пола тряпки пыльные натянуты, веревки какие-то вдоль и поперек, сволочи эти, Эмилия с кавалером, ускользнули! Они-то знают, где там какая дырка, а мы среди этой дряни мыкаемся, что-то рушится нам на головы, кто-то орет откуда-то! Конец света!

– Ход со двора, стало быть, ведет прямо за кулисы, – догадался я. – А теперь объясни, Сурок, Христа ради, для чего ты сверзился в окошко?

– Я хотел изловить этого треклятого мусью Луи, – отвечал он. – Мы были правы, чертов француз пришел к Эмилии!

– С чего ты взял?! – воскликнул я.

– А с того, что он ее тащил за собой, отбиваясь от нас весьма уверенно, кулаки у него каменные! И по имени ее назвал! Потом же они потерялись во мраке!

– Мы пытались схватить его хоть за одежду, но он как-то уворачивался, – добавил Артамон.

– Что касается его, он очень ловко выскочил из театра и встал поблизости. А чего ожидал, Бог его ведает, – сказал я. – Она же забилась в какую-нибудь театральную конуру.

– Почему ты решил, будто он чего-то ожидал? – спросил Артамон.

– Потому, что сам его видел, – и я указал место на Малярной улице, где стоял мусью Луи.

– И ты не изловил его?! – хором спросили мои родственники.

Я лишь развел руками.

– Пошли, – решительно сказал Артамон. – Может статься, он недалеко убежал. Я с ним, с сукиным сыном, переведаюсь и вдругорядь не упущу!

Мы прошли до начала Малярной улицы, свернули на Большую Кузнечную, прогулялись – никаких следов хитрого француза не обнаружили.

– Стало быть, тебя предала Эмилия, – рассуждал Сурок. – Может статься, ей заплачено. Или же мусью Луи ее совратил.

– Прямо тебе молиеровский Дон Жуан, – заметил Артамон. – На груди носит портрет одной прелестницы, в побеге сопровождает другую, в Риге первым делом совращает третью! Теперь, господа, надобно решить, как с ним поступить, чтобы не причинить вреда бедной Натали…

– Тише… – прошептал я. – Слышите?..

Или я от волнений принялся терять рассудок, или где-то под землей несколько мужских голосов пели «Марсельезу». Опять я не мог разобрать слов, но кто однажды слышал эту мелодию – тот ее уже вовек не забудет.

Родственники мои прислушались и встревожено переглянулись. Очевидно, кто-то уже готовился встречать входящую в Ригу Бонапартову армию хлебом-солью и французским гимном.

– Это что еще за меломаны? – спросил ошарашенный Артамон.

Подземная «Марсельеза» грозно гудела, как будто внизу образовалось тройное эхо. От нее мороз по коже продирал. И не у меня одного, моим родственникам тоже сделалось неуютно, как будто незримые враги окружили нас.

– Почем я знаю! Вы вот не верили, а они там, в погребах, поют, – сердито сказал я, справляясь с внезапным ознобом. – Только, сдается мне, вовсе не по-французски…

– По-немецки? По-латышски? – спросил Сурок. – И верно, ни слова не разобрать. Вот что, нужно найти этот подвал и выковырять из него сию новоявленную итальянскую оперу!

– Попытайся, – отвечал я ему. – Ты просто не знаешь, что Рига – вроде города на городе. Старые здания с кирпичными сводами понемногу ушли под землю. Вот мы стоим посреди улицы и стоим, возможно, на подвале, принадлежащем вон тому дому, это здесь дело обычное. А подвал сам по себе – палаты рыцарских времен, что тянутся на два десятка саженей, так что завершается он, возможно, уже на другой улице, и вход оттуда же. Пойдем отсюда, братцы… теперь-то вы мне верите?..

– Верим! – дядюшка похлопал меня по плечу.

– Потому что выдумать подземную «Марсельезу» невозможно. Да и голова у тебя не так устроена, чтобы чудеса придумывать, ты не сочинитель Жуковский, – добавил Сурок и я некоторое время шел молча, ломая голову, комплимент ли это или особо тонкая издевка.

«Марсельеза» становилась все тише – и настал миг, когда уже невозможно было понять, гудит ли она еще под землей, или только ее отголоски никак не перестанут звучать в головах наших. Неприятное, весьма неприятное чувство неопределенности – и мы старались его прогнать оживленной беседой. Идя к Малярной улице, мы толковали о завтрашних своих заботах. Тут между нами возник спор. Он был для меня не слишком-то комплиментарен.

Мой злобный дядюшка утверждал, что я беспомощен, как дитя, и оставлять меня без присмотра просто опасно – того гляди, мерзавка Фортуна прицепит ко мне и какое-нибудь четвертое убийство. Потому надлежит мне безвылазно сидеть в матросском наряде на Артамоновой канонерской лодке, ибо там меня полиция не достанет.

Мой не менее зловредный племянник смотрел на всю эту историю иначе. Он полагал, что я, влипнув в неприятности, должен сам, с его помощью, разгадать тайну убийства Анхен, выследить мусью Луи и докопаться до смысла его проказ. А для этого меня следует переодеть в местного обывателя, благо по-немецки я уже говорю сносно. И непременно пустить по какому-нибудь следу!

К настоящему соглашению они так и не пришли, коли их послушать, я одновременно должен был выполнять матросские обязанности на канонерской лодке и гоняться за мусью Луи. Но Артамон, разгулявшись, уже предлагал устроить разбойничью засаду прямо сейчас, схватить какого-нибудь зазевавшегося ночного пешехода и раздеть, а в вознаграждение дать ему сколько-нибудь здешних денег.

– Я придумал кое-что получше, – сказал Сурок. – Мы спозаранку заберемся в театр через тот ход, и если нас не удавят веревки и на головы нам не рухнут какие-нибудь деревянные развалины Рима или Карфагена, то мы просто купим запасные штаны и кафтан у кого-то из театральных жителей. Вряд ли они бежали от пожара с пустыми руками.

– Это хорошо, – согласился я, – и надо это сделать, пока немцы не нажаловались на сторожа Фрица театральной дирекции. Тогда ход закроют.

– Я же говорю – спозаранку!

– Ты не знаешь, во сколько встают эти голубчики! Меня иногда будит пронзительный крик «Пирк пиен!» Это значит, что по улице идет крестьянский мальчик, за спиной у него бочонок, в руках – другой, поменьше. Немецкого языка он не знает, но считать обучен. В большом бочонке у него свежее молоко, в маленьком – сливки, и хозяйки, уже одетые и причесанные, выходят к нему с кувшинами и кувшинчиками.

– Хозяйки? Не служанки? – удивился Артамон.

– Хорошая хозяйка держит лакомства под замком. А ну как служанка отхлебнет свеженьких сливок? Я к тому клоню, что мой repp Шмидт вполне может в этакую рань надеть парадный сюртук и отправиться в театральную дирекцию с кляузой. С него станется!

Мы решили, что Артамон с утра спустится к герру и фрау Шмидт, чтобы занять их беседой, пока мы с Сурком прокрадемся вниз, пройдем через двор и исчезнем в недрах театра.

У меня была одна мысль, которую следовало бы проверить.

Я вышел из дому по меньшей мере через десять минут после того, как Сурок с Артамоном выпрыгнули в окошко. И я примерно четверть часа метался по ночным улицам, пока они не выскочили из театральных дверей, отбиваясь от беженцев. Что-то у меня концы с концами не сходились. Мои отчаянные родственники старались не упустить мусью Луи, как же вышло, что он довольно скоро оторвался от них и совершенно бесшумно исчез из театра? И для какой надобности он стоял на Малярной улице, следя за дверями?

Понять, как быстро можно перемещаться по театру, есть ли там прямая дорога от черного хода к дверям, а также определить роль сторожа Фрица в ночной суматохе мы могли только утром.

Я заснул с этими мыслями и с ними же проснулся – мне грезились какие-то темные лестницы, по которым я носился, как ошпаренный, перепрыгивая через исчезающие прямо на глазах ступеньки, а мусью Луи шел по каким-то соседним ступеням неторопливо и самоуверенно. Я двигался так, что должен был бы его догнать, но лестницы разбегались в разные стороны. Наконец он повернулся ко мне и сказал: «Не трудись напрасно!», при этом у него была густая черная борода веником, как у деда-старовера, а в руке – пучок веревок.

Борода снилась неспроста.

Разбудил меня Сурок, несколько недовольный тем, что придется выходить из дому небритым. Морские офицеры всегда должны иметь чисто выбритое лицо, и мне моя щетина в последние дни тоже сильно досаждала. Но Артамон разумно заметил, что борода сейчас пойдет мне на пользу, раз уж предстоит маскарад.

Я полюбопытствовал, не сгонит ли он меня с лодки, если я буду на ней обретаться в матросском облике и при бороде.

Артамон торжественно пообещал, что всю ответственность за это безобразие берет на себя.

Итак, мой дядюшка отправился любезничать с квартирными хозяевами, а мы с Сурком выбрались во двор и пошли искать загадочную дверь, ведущую в клоб «Мюссе».

Двор, как и следует в старинном квартале, не был прямоугольным. Напротив, он имел форму причудливую. Я в нем совершенно не бывал, только иногда обозревал его сверху, и очень удивился тому, что из дома, где я живу, туда можно было попасть не через одну, а через две двери. То же касалось недвижимости герра Штейнфельда. Он занимал два здания, причем второе отводилось под мастерскую, лавку и жилище для подмастерьев. Оно перестраивалось совсем недавно, и ювелир говорил мне как-то, что между домом герра Шмидта и старой лавкой размещалась конюшня, которую он велел снести ради то ли постройки, то ли расширения мастерской.

Театральная дверь обнаружилась, как я и полагал, за сараями. Сараи эти имели жалкий вид, в них хранились не только дрова, но и давняя рухлядь, и я предполагал, что именно оттуда, а не из подвалов, осенью приходят в дом мыши. К великой нашей радости, запора на двери не оказалось, и мы вошли в темное помещение, настолько темное, что мы даже не прикрыли створку до конца, боясь свернуть себе шеи. Удивительно было, что ночью тут пробежало четверо человек – и никто ничего не поломал.

Я впервые попал в служебные помещения театра. Сурок поднял меня на смех: они с Артамоном, бывая в столице, считали долгом поволочиться за хорошенькими актерками и залезали для этого в самые непотребные места, какие только возможны в театре, после чего долго отчищали мундиры свои от пыли и грязи.

– Побойся Бога, Алешка, какие еще актерки в Риге? – спросил я. – Тут и самый разврат упорядочен, про всякую известно, в чьих любовницах она состоит или же за кем замужем.

– О Господи, куда ж тебя занесло… – пробормотал Сурок.

Мы оказались в зале, где, судя по всему, мастерили декорации – там стояли огромные рамы с натянутыми холстами, к стенам прислонены были плоские фанерные фигуры, и водилась также мебель диковинного вида. Налетев на кресло и хорошенько его ощупав, мы поняли, что столкнулись с троном, ибо спинку его венчала корона невероятного размера.

Окна этого помещения были закрыты ставнями. Мы раздвинули одни ставни и полюбовались холстами с пейзажами Китайского царства, с превеликим множеством пагод. Потом Сурок спохватился и начал меня торопить.

Насколько я знал внутреннее устройство театра, постояльцы сторожа Фрица прятались наверху. Если дирекция явится проверить, как блюдется порядок, она заглянет в помещения клоба и театральную залу, но вряд ли будет инспектировать актерские уборные. Мы нашли лестницу и полезли наверх.

Действительно, оказавшись в коридоре, мы услышали голоса. И тут Сурок мой додумался до того, что мне не следует показываться на глаза беженцам.

– Тебя ведь ищет полиция, – сказал он. – Мало ли что? Не хотелось бы, чтобы твой частный пристав имел возможность, допрашивая этих господ, опознать твою внешность и догадаться, что ты бродишь по городу, переодетый здешним мещанином.

– И так нетрудно сообразить, что я постараюсь избавиться от мундира.

– Береженого Бог бережет. Я сам сторгую тебе кафтан со штанами. А ты побудь-ка тут, на лестнице, да заберись повыше.

– Как же ты купишь мне одежду, не зная по-немецки и по-латышски? – спросил я.

– А как мы в Роченсальме разговариваем с чухонцами? Если я покажу на штаны продавца и достану деньги, переводчик нам уже не потребуется. Да заодно и дурацких вопросов мне не сделают!

Возразить было нечего. И впрямь, небритого русского матроса, что хорошо изъясняется по-немецки, всякий запомнит. К тому же мы с племянником моим похожего сложения, разве что я на полтора вершка повыше. Он, зная это, мог купить мне сносную одежду, в которой бы я безнаказанно и неприметно слонялся по Риге.

Пока Сурок стучался в уборные и, кое-как комбинируя известные ему два десятка немецких слов, вызывал наружу постояльцев, я и впрямь забрался повыше. Лестница, которую мы отыскали, была отнюдь не парадной, а узкой и крутой, для театральных служителей. Неудивительно, что она заканчивалась на чердаке.

Странно, что я не присел на ступеньках, чтобы спокойно ждать Суркова, а не поленился и забрался на чердак. В моем положении было не до мальчишеского любопытства и я не мог бы объяснить, воспоминания детства проснулись в душе или же я попросту задумался и не заметил, что лестница кончилась и передо мной дверь. А когда лестница уткнулась в дверь так, что на верхней ступеньке не устоять, если эту дверь не отворить, то что же мне оставалось?

Я и вошел.

Чердак театральный, как я и ожидал, представлял собой захламленное, плохо освещенное невысокое помещение под самой крышей со стропилами, почти такое, как каморка в амбаре Голубя, с крошечными окошками, которые с улицы почти не видны. Построен театр был тридцать лет назад – вообразите же, сколько на чердаке скопилось всякой дряни.

Всякий разумный человек, увидев это пыльное царство, шагнул бы назад, затворил дверь и порадовался тому, что не измазался по уши. Пыль там просто в воздухе висела. Я же вступил на чердак с глупейшим намерением – выглянуть в окошко. Мне было любопытно, что оттуда видно.

Стараясь не слишком вымазаться и все же подняв облачка пыли, я прошел вперед и увидел нечто странное.

В закутке, выгороженном таким образом, чтобы его нелегко было разглядеть от двери и в то же время, чтобы на него падал свет из окна, стояли две большие клетки с белыми голубями.

Глава десятая

Надо сказать правду – я из тех, кого Николай Иванович Шешуков пренебрежительно звал «простая душа», чтобы не произносить краткое и энергическое «дурак». Первое мое соображение было самым что ни на есть сентиментальным: кто-то из жителей предместья спас таким образом население своей голубятни.

В Риге не очень увлекались такой русской забавой, как разведение голубей. Эту птицу считали скорее созданной для обеденного стола, чем для приятного досуга. В летнее время, в хорошую погоду, идя рано утром в порт, я видел порой вдали кружащиеся над Петербуржским предместьем стайки.

Если вспомнить про случившийся накануне пожар, то первое, что придет в голову, – некий страстный голубевод успел собрать своих питомцев и доставить их загодя в безопасное место. А почему был избран клоб «Мюссе», я рассуждать уже не стал. Сейчас в Риге все перепуталось и смешалось, и если бы я обнаружил на театральном чердаке козу с козлятами, то не слишком бы удивился. Даже ежели бы мне навстречу вышел цыганский медведь с кольцом в ноздре – и то сыскал бы этому диву оправдание. Война удивительно учит искать оправдание самым нелепым вещам.

К окошку я не добрался – снизу донеслось:

– Морозка, эй! Живо сюда!

Я выскочил на лестницу и увидел Сурка с узлом в руке.

– Деру! – крикнул он и понесся вниз по лестнице.

Я зазевался и прямо перед моим носом из дверей четвертого этажа выскочил человек, желавший преследовать моего родственника. Он был вооружен изрядной дубинкой.

Очевидно, ярость ослепила его, или же он увидел во мне сообщника удирающего Сурка. Он замахнулся на меня своим оружием, но я успел уклониться, и дубинка со всего маху ударила по стене.

Такой удар опасен тем, что бьющий предмет может отскочить и крепко приложить владельца своего. Так оно и вышло. Дубинка к тому же, вырвавшись из неумелой руки, поскакала вниз по лестнице, а я, отпихнув забияку, – следом.

Нас сопровождала немецкая брань, хотя произношение было подозрительным – видно, этот человек заучил бранные слова так, как иной боцман старательно заучивает по бумажке большой морской загиб, чтобы со знанием дела командовать матросами при спуске баркаса.

Сурок ждал меня внизу, смеясь. И мы выбежали на двор, совершенно не опасаясь погони. В дом мы ухитрились проскочить незаметно.

– Ну-ка, что за добычу принесли вы? – спросил Артамон, забирая у Сурка узел и развязывая его.

– До чего же бестолковые эти господа! – весело рассказывал ему Сурок. – Я им и так, и этак, и деньги показал, и за штаны их подергал – ничего! Одно твердят: нихт, нихт! Ну ладно, думаю, была бы честь предложена… И, идя прочь, этак незаметненько прихватил с собой узел. Они даже не сразу сообразили за мной побежать.

– Так ты стянул это добро? – уточнил Артамон.

– Стянул, – преспокойно отвечал Сурок, улыбаясь невинно и радостно. – Ибо война!

Это было настолько созвучно моим утренним мыслям, что я ахнул.

– Что к берегу прибило, то и крючь, – пробормотал Артамон, и поступок моего племянника был оправдан окончательно.

– Деньги мы им передадим через старого дурня Фрица, – продолжал Сурок. – И что не пригодилось – оставим у Фрица. Ну-ка, что это я приволок?

Мы вытащили из узла вещи, довольно странные.

Почти новая коричневая шаль, отороченная атласной, причудливо сосборенной лентой, холщовый серый армяк, и при нем – рубаха с рукавами по локоть, какие в летнюю жару носят огородники, вышитая у ворота красненькими крестиками; черные женские туфли на каблучках, но совершенно неженского размера, Артамон даже приложил их к своему огромному сапогу, так разница была невелика; круглая красная шапочка, вышитая бисером; большое и тонкое белое покрывало. Нашлись и короткие штаны по колено из тонкого льна, и холщовые длинные штаны, почти по щиколотку, которые заправляют в сапоги или же поверх них наматывают онучи и прихватывают оборами лаптей; были мужские башмаки с серебряными пряжками…

– Как будто кто скидывал все это вместе впопыхах, когда дом уже горел, – заметил Сурок, добывая из кучи тряпья дорогую женскую душегрею, какие носят староверские жены.

Я подошел к окну и осторожно выглянул наружу. Мне очень не хотелось, чтобы обворованные театральные постояльцы нас выследили.

И точно – во дворе были люди. Они выглядывали из-за сарая, но интересовал их дом ювелира. Очевидно, они сочли, что похитили узел с одеждой ювелировы подмастерья, хотя это и странно – те-то как раз коренные немцы и они не стали бы объясняться, корча рожи и дергая собеседника за штаны.

– Ну, Морозка, выбирай, – сказал Артамон, протягивая мне черные туфли и красную шапочку.

– Шел бы ты, Артошка, с твоими пошлостями, – отвечал я. – Давай сюда армяк. В таких ходят огородники…

– С корзинами на головах? А корзины-то и нет! – возмутился Сурок.

Они устроили из моего переодевания настоящую комедию, которая чуть не превратилась в трагедию: фрау Шмидт, зная, что один из постояльцев не получил завтрака, уставила поднос тарелками и понесла его наверх. Мы еле успели затолкать вещи под кровать, а сам я, крепко напугавшись, встал за дверью. Зато потом, когда гроза миновала, я первый кинулся к столу и успел поесть, не дожидаясь, пока Сурок кончит обзывать меня обжорой, голодягой и ненасытной утробой.

Потом мы собрали полный наряд русского огородника – этот самый армяк, обшитый зелеными ленточками, широкий пестрый пояс, рубаху, штаны. Осталось только раздобыть онучи и лапти, на худой конец – опорки от простых сапог. Идти по городу босиком или же в своих офицерских сапогах я отказался наотрез. Первое было вовсе невообразимо, а второе – опасно. Поэтому я опять облачился в матросское одеяние, а маскарадный костюм превратил в небольшой сверток, чтобы взять его с собой, как будто я несу за господами офицерами их имущество. Обувь же я мог приобрести в порту – там поблизости околачивались безденежные плотогоны, и любой за гривенник охотно продал бы свои запасные лапти.

Далее Артамон с Сурковым спустились и зашли к квартирным хозяевам – поблагодарить за первый в их доме завтрак. Это дало мне возможность выскочить с моим свертком на улицу.

Я ждал родственников за углом, на Большой Королевской. Они явились быстро, оба взволнованные.

– Слушай, к ним какая-то тетка прибегала через двор! – сказал Артамон. – Вопросы какие-то задавала, да мы не все поняли. Потом фрау хозяйка нарочно нас медленно спросила – не слышали ль мы чего ночью во дворе?

– Так надобно было сказать, что умаялись и спали мертвым сном!

– Погоди, Морозка, не считай нас дураками. Мы так и сказали, да Сурок еще очень живо покойника изобразил, ручки на груди скрести. Да им не до смеха. У них девица из дому сбежала, кто-то ее сманил.

– Да там уж и бежать некому! – удивился я. – Одни старухи остались, да девчонки, да ювелирова брюхатая жена…

– Эмилия, – сказал Сурок. – Ну, как это прикажешь понимать?

– Не знаю, – честно отвечал я. – И сильно мне этот побег не нравится. Не нашлась бы и она на каком-нибудь чердаке с дыркой от кинжала.

Мы пошли в сторону Известковой, чтобы выйти на Сарайную и взять курс на Рижский замок.

– Как я понял, это доподлинно побег, ибо она взяла с собой какие-то вещи, – продолжал Артамон. – То есть после ночной суматохи она прокралась обратно, взяла вещи и вышла каким-то загадочным образом. Скорее всего, через театр, да разве же старый Фриц признается, что выпустил женщину? И так на него теперь все шишки посыплются.

– Сколько я ее знаю, двери ей не нужны. При нужде оседлает помело – только ее и видели, – заметил я, и это было не совсем шуткой. – Похоже, что злой рок решил избавить Штейнфельда от всех женщин, которые в его доме явно лишние. Очередь за старухой Доротеей.

И точно – Катринхен, племянницу ювелирову, давно следовало отдать замуж, а она все жила при родном дяде, пока не погибла. Анхен была сводной сестрой жены Штейнфельда и тоже слишком задержалась в его доме. Эмилия же, его родная сестра, и подавно в ее-то годы, должна быть замужем. Но ведь она не на шутку собралась за вдового пивовара – что ж тогда означает побег? Не пивовар же целовался с ней под моим окошком, а потом ее похитил?

– Нетрудно догадаться, кто этот злой рок, – заметил мой племянник. – Звать его мусью Луи. И все у нас сходится. Он пробрался к ней через театр, выманил во двор и стал уговаривать. Разумеется, уговорил! Потом, когда мы свалились на него, он кинулся бежать через театр, она же проскользнула к себе домой, собрала свои вещи и выбралась к нему через театр же. А он ее ждал – вот кого он ждал, Морозка! Все сходится!

– Боюсь, что впору заказывать по этой особе панихиду, – буркнул Артамон.

– Во всяком случае, шить ей подвенечный наряд пока не стоит, – сказал Сурок. – Хотя для чего ему ее убивать? Анхен он сгубил, чтобы навредить Морозке. Теперь Морозка достаточно оклеветан, чтобы у него что-то сладилось с госпожой Филимоновой, да еще и ударился в бега. Стало быть, поручение коварного мужа выполнено, можно и о себе позаботиться.

– А вот любопытно, знает ли мусью Луи, что проклятый ювелир объявил драгоценности Натали своей собственностью? – спросил мой дядюшка.

– Знает! Ибо сам ему сообщил, что в комнате хранятся драгоценности. Статочно, даже дал их описание, – не задумываясь, отвечал Сурок. – А потом они по-приятельски поделились добычей. Погоди… Если так – то, возможно, чертов мусью выманил Натали из Санкт-Петербурга единственно ради драгоценностей, а Филимонов тут ни при чем!

– Уж больно сложно – тащить бедняжку за шестьсот верст, хотя можно было их стянуть в ближайшей корчме, где они останавливались для ночлега, – возразил я. – Но, господа, мы еще не переправили Натали хоть немного денег. Сегодня же нужно что-то предпринять.

– Воображаю ее восторг, когда она увидит меня на пороге, – отвечал Сурок. – Нужно отправить ей конверт с посыльным.

– Морозка напишет записку…

– Обойдется без записки, пусть посыльный скажет, что от господина с Малярной улицы, – сказал Сурок. – Еще искать тут бумагу и чернила!

Мы шли по Большой Сарайной и действительно нигде не могли разжиться письменными принадлежностями, разве что заглянуть по дороге в аптеку Лебедя, но это было опасно – еще в пору своих хвороб я познакомился со всеми рижскими аптекарями, и, увидев меня в матросском обмундировании, хозяин Готлиб Преториус мог распустить совершенно ненужные сплетни. А я уже понял, что господа бюргеры рады всякой неприятности русского офицера, и с этим необходимо считаться.

Рига поднималась рано, и в этот час улицы были полны народа. Гарнизонные солдаты и офицеры, ремесленники и купцы всех мастей, женщины всех возрастов, наряды всех наций, представленных в этом торговом городе, – у моих родственников глаза разбегались. Я же, радуясь солнечному утру, не мог не затосковать о недавнем безмятежном времени, когда весело ходил по утрам исполнять свою должность.

Посыльного родственники нашли совершенно очаровательного – девицу лет четырнадцати, немочку, дочку пекаря, что выбежала на Большую Песочную с двумя корзинами, полными горячих и ароматных кренделей. Такой способ торговли был в Риге принят, вкусные кренделя разбирали мгновенно. Мы взяли три последних, а девицу отправили в дом Бергера. Бумагу, чтобы завернуть деньги, мы взяли со дна ее корзинки. Дождавшись ее возвращения, мы узнали, что Натали сидела в обществе черноволосого господина и не могла много разговаривать, однако ж просила, чтобы господин с Малярной улицы появился у нее как можно скорее.

– А черноволосый господин? – спросил Сурок.

– Тот молчал, герр офицер!

Потом, повернув к углу Большой Песочной и Большой Замковой, Артамон и Сурок заговорили наконец о делах служебных. Канонерским лодкам следовало совершать рейды по Двине, дабы воспрепятствовать переправе противника вблизи от Риги. Вблизи – имелось в виду расстояние от Московского форштадта до острова Даленхольм, самого большого из речных островов. Во время нашего рейда на двух йолах мы до него доходили, но где сказано, что неприятель должен форсировать Двину непременно между Даленхольмом и Ригой? Разумно рассуждая, это даже чересчур близко. Разглядев с башен Домского собора и Петровской церкви его суету на левом берегу, мы тут же вышлем против него и лодки, и пехоту, и конницу, и артиллерию. Стало быть, ему следует забраться в такое место, которое с башен не просматривается.

Поскольку Артамон с Сурком были нездешние, а карт при себе не имели, их стратегическая беседа меня крайне забавляла.

Мы дошли до пересечения Большой Сарайной улицы с Большой Песочной, когда беседа вдруг прервалась. Тут надо сказать, что чем ближе к порту, тем скромнее я держался, и уже шел не рядом со своими родственниками, а чуть позади, поскольку изображал лицо подчиненное, привлеченное для переноски свертка. Молчание длилось несколько секунд, после чего мой бешеный дядюшка развернулся и с искаженной физиономией понесся назад. Бегать он умел неплохо, невзирая на свою богатырскую стать, почти переходящую в преждевременную дородность.

– Что за черт! – воскликнул Сурок, оборачиваясь ко мне. – Он удирает, как будто повстречал самого нечистого со всей его свитой! Куда его понесло?

– Подождем, – сказал я. – Если он не соблаговолил крикнуть «За мной!», стало быть, отлучился ненадолго. Только отойдем немного, чтобы нас не снесли…

Мы встали на Большой Замковой, шагах в десяти от угла.

– Тут он нас обязательно увидит, – решил Сурок. – Вот ведь приспичило! Мало того, что мы в городе переночевали, так еще и тащимся в порт, как вошь по шубе. Не доложили бы Моллеру… добрые люди всегда найдутся…

– Ну, подумай, что там без вас может случиться? – спросил я. – Лодки поочередно будут вставать в цепь на реке, а это могут сделать при нужде и помощники ваши.

Но утешение вышло плохим – война оправдает многое, но не отсутствие командира на канонерской лодке.

Сурок беспокоился, переминался с ноги на ногу, рвался бежать в порт, а я успокаивал его всякими городскими историями.

– Ты давеча спрашивал, что за храм виден, с прямой высокой башней и с нашлепкой при ней, – сказал я. – Так это Яковлевский храм, он католический, по нему и улица названа Большой Яковлевской, она, по сути, – продолжение Сарайной. А знаешь, что это за нашлепка, вроде тех, что на рижских каменных амбарах? На амбарах они предназначены для лебедок, чтобы блок закрепить, а это сооружение? Не догадался?

– Ну? – спросил из любезности Сурок.

– Экий ты сердитый, Алешка. Это – колокольня. Прямо к башне пристроена. Только вот колокола там нет. И знаешь, куда он подевался?

– Понятия не имею.

– Когда еще в рыцарские времена его подвесили, монахи как-то хитро его закляли, и он принялся звонить сам, без звонаря. Проделывал он это в трех случаях. Первое – когда в городе совершалось страшное злодеяние. Второе – когда злодея вели на казнь. И третье – когда мимо храма проходила неверная жена. Как ты понимаешь, бедный колокол трезвонил без умолку. Наконец рижские жены сговорились, ночью сняли колокол и утопили его в Двине.

– И что, теперь мимо Двины не ходят?

Сурок был очень недоволен. Он ждал нагоняя от начальства – и нагоняй стал бы тем сильнее, чем позже мои родственники прибежали бы в порт.

Он стал прохаживаться вдоль домов, всем видом показывая нетерпение, и поравнялся с дверью. Тут дверь, к которой следовало подниматься по трем ступенькам, распахнулась, и из мрачных сеней вывалился Артамон – прямо на Сурка. Мой племянник еле устоял на ногах.

– Где она?! – вскричал дядюшка диким голосом, хватаясь за сурковское плечо. Его нисколько не удивило, что мы угадали, где ему будет угодно выскочить на улицу.

– Кто? – спросил озадаченный Сурок, заглядывая в сени.

– Не знаю! Но она, она…

– Идем в порт, по дороге расскажешь! – возмутился Сурок. – Изволь радоваться, Морозка, опять! Опять! Сил моих больше нет! Я сам эту чучелу сдам на гауптвахту!

– Тебе будет очень удобно это сделать – как пройдем улицу и выйдем на площадь, тут же ее и увидим, – отвечал я.

– Нет, господа, вы ничего не поняли! – продолжал бушевать мой дядюшка, влекомый в сторону гауптвахты, коей нам по дороге к порту было не миновать. – Это не приключение! Это она, она!..

– Я сыт по горло твоими дамами, девицами, амурами и приключениями! – выкрикивал Сурок, все ускоряя и ускоряя шаг. – Стоит тебе ступить на твердую землю, как тут же образуется «она», прямо материализуется из воздуха! Диво еще, что не стал ты подбивать клинья к фрау Шмидт!

Я вспомнил, с каким испугом отнесся дядюшка к взглядам Эмилии, и понял, что с этими амурами что-то неладно.

– Да стой ты! Стойте вы оба! – гаркнул Артамон так, что прохожие от нас шарахнулись. – Это знаешь кто была?

Он сгреб нас за плечи и подтащил к себе, чтобы прошептать с мистическим ужасом в голосе:

– Это была она…

– Да кто она? – хором спросили мы.

– Та, с портрета!

– С какого портрета?.. – спросил, ошалев, Сурок, и вдруг до него дошло.

– Это доподлинно она, братцы, – тихо и взволнованно заговорил Артамон. – Такое лицо навсегда в память врезается… Она, она… меня холодный пот прошиб, когда я ее узнал… Я – за ней, она – наутек, за угол, я на какого-то пузатого налетел, она – во двор, я – туда, тут какие-то двери, коридор темный, думал – за ней бегу, сам к вам выскочил… Чудеса! Она – прямо мне навстречу!.. Она – в Риге!..

– Погоди, – я стал понемногу приходить в себя. – Ты как бежал? Покажи хоть рукой!

Все мы трое повернулись к перекрестку, от которого ушли уже довольно далеко. По описанию Артамона вышло, что он пробежал с полсотни шагов по Большой Яковлевской и свернул налево, на Малую Замковую. То, что в Риге можно дворами выйти с улицы на улицу, меня не удивило. Зато озадачило другое:

– А знаете ли вы, братцы, что мы повстречали ее в трех шагах от жилища Натали?

Тут Сурок хлопнул себя по лбу, а дядюшка мой спросил:

– Какой Натали?..

– Тебя уже в смирительный дом пора, – объявил Сурок. – Есть в Риге такой?

– Есть, в Цитадели. Как раз по дороге в порт, можем отвести, – предложил я.

– В порт! – воскликнул Артамон и понесся в противоположную сторону, потому что стоял носом к тому перекрестку, где повстречал особу с портрета.

Ноги у него длинные – мы и ахнуть не успели, как он уже доскакал до перекрестка и устремился по Сарайной. Догнали мы его бегом, вцепились с двух сторон и развернули носом в нужном направлении, а после конвоировали, как беглого каторжника, только что не держа за шиворот, он же разглагольствовал про портрет.

Наконец мы оказались в порту и первым делом встретили там канонира Степаныча с лодки Сурка.

– Ваша милость, мы вас повсюду ищем! – сказал он, кланяясь. – Вам и господину Вихреву велено иттить к господину контр-адмиралу!

– А что я говорил?! – воскликнул Сурок. – Господа, мы доигрались! Морозка, ступай со Степанычем. Степаныч, если нас упекут на гауптвахту, спрячь этого орла хорошенько да делом его каким-нибудь займи.

Нагоняй они получили знатный – ушли, не сказавшись, заставили господина Моллера беспокоиться, пренебрегли своими обязанностями в военное время. Я в ожидании сидел на скамье Артамоновой лодки, на самой корме, и производил умственные расчеты.

Я привык к спокойной и размеренной жизни. Что делать, я по своей внутренней сути человек не военный. В Риге я почти обрел счастье – квартирные мои хозяева были любезны, тем более, что я соблюдал порядок и платил в срок, Анхен дарила меня любовью от всей души, на службе ко мне относились благожелательно, из столицы привозили книги, журналы и альманахи с новинками, я даже ходил в немецкий театр, а уж пиво здешнее и вовсе доставляло мне сущее блаженство. Если бы мне кто сказал, что это образ жизни почтенного ветерана, который сорок лет отслужил Отечеству, а теперь живет на покое, радуясь, что раны не допекают, и наслаждаясь тихим своим бытием, я бы, пожалуй, обиделся.

– Я хожу на службу, – отвечал бы я, – начальство мною довольно, и я никому ничем не обязан!

Повторяю, я словно бы спал, а проснулся в таких обстоятельствах, что хуже не бывает. Моя скромная и ласковая возлюбленная погибла, я оказался подозреваем и в ее смерти, и в смерти ее родственницы; сдается, прибавилось и настоящее убийство под крышей каменного амбара; люди, к которым я привык и не сомневался в их приятельственном отношении, явились злобными ненавистниками; исчезли драгоценности, цена коим тысячи рублей; я безмерно волновался за Натали, ставшую жертвой загадочного интригана, статочно, преступника и убийцы… Одно утешение – прибыли мои друзья-родственники, но и они не знали, как мне помочь. Они могли разве что спрятать меня и оказывать мне покровительство, но это ли сейчас требовалось?

Я должен был, прежде всего, вызволить Натали из рук проходимца; затем – восстановить свое честное имя.

Легко сказать! Если бы я твердо знал, с какой целью мусью Луи привез Натали в Ригу, заставив ее прихватить с собой драгоценности! Сейчас каждый мой поступок мог оказаться для нее губительным. Что же касается честного имени – я не мог открыто обвинить мусью Луи в убийстве Анхен, потому что сразу обнаружилось бы присутствие в Риге беглянки Натали. И как быть, я понятия не имел.

Кроме того, мои милые родственники сгоряча натворили дел. Черт их дернул прыгать в окошко, чтобы изловить мусью Луи! Да и меня черт дернул носиться ночью по улицам, разыскивая их. Теперь же мусью Луи знает, что мы проведали про его шашни с Эмилией, и похитил девицу он неспроста, она многое могла бы порассказать о смерти бедной Анхен. Может, и ее уже нет в живых, а где тело – неведомо.

Воровство, на которое отважился Сурков, мой беспутный племянник, сперва показалось мне забавным. Ну, унес человек у беженцев узел с тряпками, так если не посадят на гауптвахту, вернет и ненужные тряпки, и деньги за серый армяк с зелеными ленточками. Сейчас же до меня дошло – если театр стал одним из укрытий мусью Луи, то Сурок мог сильно разозлить француза, а ответным ходом станет извещение мусью Шмидта о безобразиях, чинимых его постояльцами. Вряд ли мои родственники сегодня пойдут ночевать в город, а если фрау Шмидт, прибираясь в моей комнате, найдет узел с загадочным тряпьем? Будет поднят шум на всю Малярную улицу: еще бы, русские офицеры непонятно зачем докатились до воровства!

Если бы я мог сам отправиться на Малярную улицу и вынести злосчастный узел! Но это невозможно. Мне остается лишь сидеть, забившись под навес на корме канонерской лодки, слушать плеск воды и оплакивать свое горестное состояние… Я действительно чуть не заплакал. Все сложилось самым нелепым образом, и как выпутываться, я не знал.

Потом пришли понурые Артамон и Сурок. Гауптвахтой им контр-адмирал пригрозил в случае, если безобразия повторятся. И теперь им следовало служить безупречно.

– Мало нам нагоняя, там мы еще встретили на обратном пути Канонирскую Чуму, – сказал Артамон.

– Кого?..

– Ну, Кощея. Гореслава Карачуновича, – добавил Сурок.

– Эк вы его…

– Видел бы ты, как он на нас глянул! Прямо как вслух сказал: а я, господа, знаю, что Моллер намылил вам шею! – всеми силами изобразил ехидство воображаемого сержанта Артамон.

– Так что не обижайся, Морозка, плохие из нас сейчас помощники, – честно сказал Сурок. – Мы тебя не выдадим, вот те крест.

Тут мои родственники как-то странно переглянулись.

– Да только что с нас толку, если мы теперь все время должны посвящать службе? – продолжал Сурок.

– Ты должен сходить ко мне и разобраться с узлом и деньгами, – напомнил я. – Иначе это плохо кончится.

Он сразу не понял, и я объяснил ему, в каком положении мы оказались из-за его удалой проказы. Сурок мой заметно смутился.

– Попробую вечером удрать, – сказал он. – Артошка, поможешь?

– А чего тут помогать? Надобно узнать точно, кто заступает на ночную вахту. – Артамон имел в виду, чьи лодки станут живой цепью на Двине от порта до Московского предместья, обороняя город от неприятеля, что в любой миг может явиться на левом берегу. – И поменяться вахтами. Возьмешь с собой ялик, ночью сплаваешь на берег…

– Ты из ума выжил, Артошка, – отвечал на это Сурок. – Да меня же пристрелят с бастионов, что глядят на реку! Нет уж, сегодня от тебя толку мало, у тебя одна девка с портрета в голове. Придется рискнуть и пойти городом. Я хоть вытащу из комнаты узел, коли он еще там, и отдам Морозке, пусть он подбросит в театр вместе с деньгами.

Они, разговаривая, старались не глядеть мне в глаза. Обоим было страх как неловко. Сперва-то они кинулись помогать мне и выручать меня из беды несмотря ни на что. Но оказалось, что на первом месте у обоих все-таки служба.

Я не мог их за это винить. Война есть война… на войне, как на войне… если бы не война, они бы вовеки не добрались до Риги… и они предоставили мне убежище…

Получалось, что я должен распутывать козни своих недоброжелателей один. И я собрался с духом, чтобы никак не показать родственникам свою растерянность. Прежде всего, я должен был как-то убедить их, что их совесть чиста.

– Главное – чтобы узла в комнате больше не было, – сказал я. – Остальное – не столь важно, и понемногу я разберусь… Но совершенно непонятно, как и кому его подбрасывать. Если сторожу влетело за постояльцев, то он их всех выставил и двери запер, что главные, что другие, через которые вы ходили.

– Странно, однако, что такое здоровенное здание пустует, а раненые, которых принесли из сгоревшего госпиталя, ютятся кое-как в Цитадели, – заметил Артамон.

– Это Рига, Артошка. Тут сараи насилу с бастионов убрали, потому что сарай – частная собственность. А театр принадлежит баронам Фитингофам, равно и дом с ним рядом. Заметил его, прекрасный дом, на фасаде мраморные болваны? Ну и кто на него посягнет, коли Фитингофы – знатнейший и богатейший род? Говорят, коли они захотят из Риги поехать в Санкт-Петербург, то им почтовые станции ни к чему, они могут всю дорогу менять лошадей в своих лифляндских поместьях.

– Дурной город, – буркнул Артамон. – У нас в столице князья и графы состязались бы, кто первый отдаст свой дворец под госпиталь.

Я только вздохнул.

– Слушай, Сурок, коли ты туда пойдешь – принеси портрет, – попросил Артамон, потупив ясные очи. – Он в верхнем ящике комода, кажется.

Мы с Сурком переглянулись, и он это заметил.

– Ну да, да! – завопил он, и голос его неожиданно сорвался на хриплый писк. – Я увидел ее, я ей в глаза посмотрел – и все!..

– Не ты ли, двух дней не прошло, искренне полагал ее мужчиной? – удивился Сурок.

– Я был дурак! Какой мужчина! Вы видели, что у нее за ножка? Что за подъем, что за щиколотка?! Ну конечно же вы не в состоянии оценить идеальную женскую ножку! Я бежал за ней, я видел…

– Вот потому-то и влетел не в те ворота, – отрубил Сурок. – И коли ты таращился лишь на ножку – может, то вовсе и не она была? Мало ли, какое бывает сходство?

– Она, – насупился Артамон. – Она, к несчастью моему… Слушай, Морозка, сыщи мне ее! Ничего для тебя не пожалею! Я-то на войне, но ты-то можешь свободно ходить по городу! Для того тебе Сурок и платье стянул!

– И что ты будешь делать, когда Морозка ее для тебя выследит? – спросил Сурок. – Явишься к ней с букетом просить ее руки? Ты что, забыл, что она – любовница проклятого мусью Луи?!

– Так уж и любовница! – возмутился мой дядюшка. – С чего ты взял?

– А зачем бы ему еще таскать ее портрет в медальоне? Да и сдается мне, что ты обманываешься. Это случайное сходство…

– Когда речь идет о мусью Луи, ничего не может быть случайным, – вмешался я. – Артошка прав, неплохо бы ее отыскать.

– Вот и ищи, – сказал Сурок. – Только не забывай приходить в порт к завтраку, обеду и ужину. Я скажу кашеварам, чтобы оставляли для тебя твою порцию довольствия.

– Но если я приду в порт, переодетый огородником, меня погонят в тычки, – напомнил я. – Надобно придумать место, где бы я хранил одежду и мог переодеваться, когда мне вздумается. И место это должно быть неподалеку от порта.

– Ничего нет проще! – воскликнул Артамон, и мы с Сурком опять переглянулись: сегодня дядюшка был мастером на безумные затеи.

Но это его предложение оказалось весьма разумным. Он предложил поменяться местами с командиром одной из вновь прибывших лодок, стоящей уже в протоке между правым берегом Двины и Андреасхольмом. Таким образом, он бы несколько усложнил себе жизнь, расположившись вдали от места, которое считалось военным портом, с его пристанью и служебными зданиями, но меньшая из двух его лодок стояла бы крайней, и я мог при необходимости, сделав круг и обойдя Цитадель, почти незаметно выходить к ней со стороны рыбацкого поселка.

Артамон пошел договариваться, а Сурок взял меня на свою лодку, чтобы я не болтался по порту и не нарвался на какое-нибудь начальство, способное задать вопрос, на который я не сумею ответить как должно.

На лодке он приставил меня к Степанычу, а тот стал обучать меня канонерскому делу. Пушки на лодках стояли разнообразные – и восемнадцатифунтовая на носу, и двенадцатифунтовая на корме, и еще по бортам трехфунтовые фальконеты. Но вся эта роскошь полагалась только большой канонерской лодке.

– Из фальконета при крене стрелять удобно, потому как стоит на вертлюге и на оба борта повернуть можно. А если пехоту на борт берем, то вместе с ней и на берег его можно отправить. Заряжать удобней, вверх дулом поставил и заряжай, – объяснял Степаныч, и я под его руководством проделал это упражнение. – Порох, конечно, должен быть сухой, а ядра – вот они, свинцовые. Можно палить и поверх голов, как из единорога, но толку будет мало, ядро маленькое. Зато из единорога при крене не постреляешь, потому как на лафете установлен…

Пожалуй, это все, что я тогда запомнил. Самым занятным мне показалось искусство наведения выстрелов по огню, а устройство орудийного замка для меня и по сей день – тайна несказанная, тут Степаныч только зря время тратил.

Это несколько отвлекло меня, но в душе поселилось весьма неприятное волнение, выражавшееся во внезапном ознобе. Я сознавал, что все мои действия напрасны, и я никогда уже не восстановлю свое доброе имя.

Я действительно не понимал, что же можно ради этого предпринять. И хождение вокруг Яковлевской церкви в надежде встретить девицу с портрета казалось мне глупой затеей, но ничего иного я придумать пока не умел.

Глава одиннадцатая

Переговоры насчет перемены места швартовки заняли какое-то время, потом обе Артамоновы и обе сурковские лодки встали на вахту, и я весь день провел, болтаясь посреди Двины и помогая матросам. Как это ни забавно, я, формально дезертировав из портовой канцелярии, на деле служил Отечеству куда более толково, чем если бы переносил с места на место глупейшие немецкие бумажки. Жаль только, что я не закончил перевод, обещанный Левиз-оф-Менару. Федор Федорович мне из всех наших полководцев нравился более всего.

Кроме того, я сделал ценное приобретение – боцман Митрофанов отдал мне свою запасную дудку. Она была весьма удобна для подачи сигналов, в порту эти дудки постоянно перекликались на разные лады, и голос лишней остался бы незамеченным. Так я мог подавать сигнал, что возвращаюсь, и, возможно, какие-то иные сигналы.

Наконец, когда почти стемнело, мы с Сурком отправились за ворованным узлом.

Господин Сурков, когда припечет, умеет быть весьма галантным. Он у нас не такой красавчик, как господин Вихрев, но сдается мне, что за время нашей разлуки он одержал поболее амурных побед, чем тот. Артамон шумен, пылок, порой откровенно безумен – вот вынь да положь ему девицу, в которую он чуть ли не по портрету влюбился и от вида ее ножек окончательно рехнулся. Сурок когда надо говорлив и язвителен, когда надо настойчив, и чувство страха ему неведомо. Похоже, что и любимое рижскими бюргерами чувство частной собственности – также. Я ждал на улице, пока он будил стуком в окно герра и фрау Шмидт, затем входил в приоткрытую дверь, потом выходил, и, к удивлению моему, его провожала со свечой одна лишь фрау, а он ухватился за ее пухлую ручку и говорил ей любезности по-русски, которых она не понимала, зато прекрасно сообразила, что ее совращают с пути истинного, и это в двух шагах от супруга, коий еще и заснуть не успел!

– Насилу отбрехался, – прошептал мой племянник, косясь на захлопнувшуюся дверь. – К ним опять полиция наведывалась, о тебе расспрашивала, не возвращался ли. К счастью, полицейские у нас дураки, не догадались спросить: а не занял ли комнату твою кто-то из моряков. А фрау Шмидт женщина сообразительная – побоялась, что ей велят выгнать новых постояльцев из жилища преступника, и промолчала о нас. А все потому, что у меня хватило ума дать ей щедрый задаток.

– Если ты еще чего натворишь, вас никакой задаток не спасет от позорного изгнания.

– Она расспрашивала, не знакомы ли мы с тобой да не знаем ли, куда ты подевался. Из слов я точно понял четыре – «Морозов», «полицай», «куда», «нихт, нихт!» Остальное была превосходная пантомима, и я также пантомимически отвечал ей, что герр Морозов мне неизвестен.

При этом Сурок показывал руками речь моей квартирной хозяйки. Он изображал пальцами по ладони быстрый шаг, потом кистью руки – мое исчезновение чуть ли не в высях небесных, потом – недоумение с выразительным пожатием плеч.

– Портрет для Артошки взял?

– Взял. Будет ему над чем страдать! В жизни еще не видывал такого страдальца!

– А что?

– А то, что вечно ему нужно такое, чего без дурацких приключений не добудешь. Помяни мое слово, однажды он по картинке влюбится в дочку китайского богдыхана и будет безмерно счастлив тем, что никогда в жизни ее не увидит! А меж тем он убежден, что женщины обязаны падать к его ногам. Нет у него разумного подхода к купидоновым шашням. Иногда в такую интригу ввяжется – диво, что его еще ни один муж не пристрелил…

– А ты?

– А у меня подход разумный. И будет об этом.

Мы для очистки совести подошли к театральным дверям и долго в них стучали. Нам никто не отворил.

– Сторожа, сдается, высекли – и он теперь будет блюсти порядок, – сказал недовольный Сурок. – Сидит там, как сыч в дупле, и так просто его не выманить… Как же теперь отдать деньги и избавиться от дурацкого узла?..

Тут перед носами нашими слетел сверху и грохнулся на каменную мостовую кусок черепицы.

– Господи Иисусе, а если бы по башке? – возмутился Сурок, я же задрал голову.

Нельзя сказать, что ночью в Риге так уж тихо. Слышны шаги прохожих, скрип дверей, грохот колес. Война не отменила самых низменных человеческих потребностей, и золотари со своими бочками протискиваются по узким улицам, окруженные облаком отвратительной вони. Время от времени где-то орут пьяные и побитые, визжат жрицы любви, наконец, вопят коты – и человек, взирающий снизу вверх на силуэты старинных кровель и яркую луну, рад бы помечтать о прекрасных рыцарских временах, но только слух и обоняние ему этого не позволяют.

Тем не менее мне показалось, будто наверху то ли скрипнуло, то ли крякнуло. Я еще больше запрокинул голову и стал отступать назад, но решительно ничего не разглядел. Окна клоба были беспросветно темны.

– Пойдем, – сказал Сурок. – Нам еще придется объясняться с караульными у ворот. Бери узел.

Мы выбрались из крепости и явились в порт. К счастью, там не спали – готовилась казацкая ночная экспедиция на левый берег, под нее назначены были самые большие лодки, туда по сходням заводили лошадей. Мы незамеченными прошли весь порт и отыскали Артамоновы лодки на их новом месте. Я подал сигнал, услышал ответный и простился с Сурком.

На следующий день я, уже переодетый огородником и снабженный деньгами («В разумном количестве, чтобы не вышло какого разврата!» – сказал Сурок) отправился бродить вокруг Яковлевской церкви в поисках Артамоновой зазнобы.

Разумеется, дело было не только в ее прелестных ножках.

Если Артамон не спятил и девица, за которой он погнался, действительно близко знакома с мусью Луи, то я мог обнаружить кое-что важное, позволяющее добраться до проклятого француза и вывести его на чистую воду. Кстати, когда мы с Сурком пытались выяснить, во что эта особа была одета, толку от моего очумелого дядюшки не добились: он помнил ее взгляд, решительный поворот головы, белую ручку, державшую корзинку, мелькание ножек под узким подолом платья. Разве что этот узкий подол что-то мог нам дать: простые женщины и девицы носят довольно широкие полосатые юбки, значит, подруга нашего убийцы и похитителя одевалась на модный лад. Артамон даже не понял, какой на ней был головной убор, чепец или шляпка. Он узнал легкие светло-каштановые кудри, которые назвал шелковистыми, узнал нос с горбинкой. Глаза он определил как темно-серые или синие.

Я человек мирный, хотя и принял участие в военном походе сенявинской эскадры. Но и мне, пока я слонялся по Большой Песочной, Яковлевской и обеим Броварным, лезли в голову такие планы военных кампаний, что хоть бы господину Барклаю де Толли впору. Я мечтал, что мы выследим эту загадочную особу, застанем ее вместе с мусью Луи, подслушаем их разговор, на каком бы языке они его ни вели, поймем, кем эти двое доводятся друг другу. А затем – о Господи, как же я был глуп! – похитим красавицу и вынудим ее помочь нам разоблачить француза.

Одновременно я думал и о Натали, сидевшей безвыходно в своем убежище и не имевшей от меня вестей. Осторожность подсказывала мне, что даже под видом огородника я не должен пытаться к ней проникнуть. Нельзя сказать, что я действительно сейчас тосковал о ней; долгая разлука почти истребила во мне юношескую страсть и то, что я считал возрождением былой любви, как-то уж очень скоро отступило под натиском моих нешуточных горестей и неприятностей. Но я должен был спасти Натали, которая опрометчиво примчалась ко мне в Ригу, спасти любой ценой, даже если в итоге мне придется подать в отставку и, дождавшись ее развода, жениться на ней.

О том, что нужно как-то возместить ей стоимость пропавших драгоценностей, я тогда и думать боялся. А ведь как ловко мусью Луи их у нее выманил! Он даже добавил к ним свой медальон, чтобы все выглядело безупречно. А затем через Эмилию дал знать Штейнфельду, что того ждет недурная пожива, и присовокупил описание колец, серег и браслетов. Конечно же Штейнфельд заплатил ему менее, чем стоят драгоценности, однако француз не был в проигрыше – он получил деньги, на которых не написано, за что они ему уплачены, Штейнфельд же явно имел навык в продаже краденого золота, серебра и камней.

Первые два дня я бродил довольно бестолково, исследуя окрестные улицы и предаваясь мечтаниям, но все же побывал в том проходном дворе, где Артамона обвели вокруг пальца. Со стороны Большой Замковой там было почтенное здание, построенное лет тридцать назад, не более, но со стороны Малой Замковой – дом, в котором, статочно, жили еще рыцари-крестоносцы. Я и раньше видывал эти три старинные здания, узкие, с маленькими окошками, с дверьми, как у каменного амбара, сбитыми из толстых досок и на огромных кованых петлях. При одной двери имелось крылечко с двумя каменными скамейками, очень древними, каких в Риге осталось уже немного. Каждое крылечко завершалось каменной плоской тумбой, на которой были вырезаны загадочные знаки.

Будь на моем месте Сурок – уж наверное попытался бы заговорить с хорошенькой служанкой, что развешивала во дворе выстиранное белье и старательно его караулила. Может статься, она узнала бы по описанию ту девицу с портрета (девицей ее считал Артамон). Но Сурок бы не смог договориться со служанкой, он не знал ни немецкого, ни латышского. Я же при нужде и по-латышски мог бы скомбинировать несколько фраз, но не умел знакомиться с девицами непринужденно и весело.

Эта молоденькая латышка (о том, что она – не немка, я догадался по головному убору, повязке с длинными концами, спадающими на косу; немка непременно надела бы чепец, упрятав в него волосы; да и обувь у девицы была простая, кожаные постолы, а не черные туфли) нечаянно навела меня на разумную мысль. Вернувшись в порт, я отыскал Сурка, и мы вдвоем отняли у Артамона его разлюбезный портретик. Мне он сейчас был нужнее.

Теперь я мог, обходясь немногими словами, показывать портрет и задавать вопросы. С другой стороны, меня одолевало сомнение: что если мой безумный дядюшка окончательно помешался и сходство ему лишь примерещилось? Тогда я вовеки не отыщу особу со стройными ножками.

Следующие несколько дней я расширял географию своих поисков и определял места, где имею шанс выследить драгоценную добычу. Дом, где я поселил Натали, и его окрестности сперва исключались полностью – не будучи знатоком дамских причуд, я все же полагал, что мусью Луи не захочет, чтобы похищенная им дама и дама с портрета случайно столкнулись. Если он привез в Ригу обеих, то, возможно, запретил незнакомке, пленившей Артамона, появляться на Большой Песочной улице. Потом я сообразил, что она может и не выполнить приказа – лицо на портрете отнюдь не свидетельствовало о кротости и покорности.

Я решил обходить окрестные церкви перед началом богослужений и после их завершения. Женщина по природе своей склонна к отправлению религиозных обрядов, это нас едва ли не под страхом понижения в чине отправляли на Великий пост говеть и причащаться. Церквей было несколько – Алексеевская, Яковлевская, пресловутый Домский собор и подальше, у самых набережных укреплений, англиканская кирха. Обойти их я мог за четверть часа, даже медленным шагом минут за двадцать.

Никакого опыта слежки я, разумеется, не имел, и полагаю, что выглядел весьма комически, прячась за углом Дворянского собрания и высматривая женщин-католичек, входящих в Яковлевскую церковь, которую, может, стоило бы называть костелом, но ее величина и древность как-то мешают мне употребить это слово.

Собственно, там я эту особу и обнаружил.

Прежде всего, должен сказать, что сходство с портретом было не абсолютным. Артамон также наврал насчет шелковистых каштановых волос – такими они ему примерещились, потому что он хорошо запомнил портрет. На самом деле волосы оказались рыжеватыми и вряд ли мягкими. Прочее соответствовало. Незнакомка, как мы и полагали, имела довольно высокий для женщины рост – пожалуй, вровень со мной. Движения у нее было легкими и плавными – сказывалось, что ее учили танцам. Одевалась она довольно богато – в белое кисейное платьице и в коротенький зеленый бархатный спенсер, поверх всего – тонкая шаль с восточным рисунком, какой недавно научились ткать и в России. На голове у нее красовалась шляпка, в левой руке – зонтик. Ее можно было бы принять за дочь купца средней руки, если бы не отсутствие драгоценностей. Почему-то дамы и девицы, собравшись в храм Божий, считают долгом обвешаться своими сверкающими сокровищами, эта же как будто нарочно от них избавилась.

Она прошлась взад-вперед, словно давая мне возможность разглядеть ее. Ножка действительно оказалась маленькая, с высоким подъемом. Когда я совершенно убедился, что это она, то совершил следующий маневр – продвигаясь вдоль стен, обошел ее и проскочил в церковь. Я не без оснований полагал, что ее привела туда не только богобоязненность.

И тут меня ждал немалый сюрприз.

Как и полагается, войдя в храм, незнакомка перекрестилась. Я видел ее спереди и потому обратил внимание на манеру, с которой она налагала на себя крестное знамение, а будь я сзади – мог бы и не заметить. Используя новомодное словцо, скажу так: она машинально перекрестилась на православный лад, справа налево.

Наше крестное знамение, даже если отвлечься от теологических рассуждений, гораздо удобнее католического – оно как бы само располагает вместе с опусканием руки поклониться. Незнакомка наша так и сделала, даже не сообразив, что отличается этим от прочих богомолок.

Тут я окончательно понял, что она пришла в храм по делу. Кроме того, я вспомнил слова Сурка – что вроде бы он встречал в петербуржском высшем свете очень похожую девицу, чуть ли не племянницу графа Ховрина.

При мысли, что девица знатного рода, воспитанная в лучших правилах, православная, оказалась в Риге, вдали от своих родных, загадочно связанная с французским мошенником, я пришел в ужас. Этого просто не могло быть, однако я своими глазами видел православное крестное знамение, совершенно невообразимое в католическом храме. Именно православное, а не старообрядческое, коли угодно, – чтение не настолько повредило мои глаза, чтобы я не мог различить двух перстов от трех.

В католическом богослужении я не разбираюсь, в храм католический зашел впервые в жизни, и потому не могу точно сказать, в котором месте службы наша незнакомка стала осторожно перемещаться по Яковлевской церкви. Я наблюдал за ней из темного уголка, с волнением предчувствуя какое-то тревожное приключение.

Она встала так, чтобы видеть кого-то из прихожан. Я сменил свой наблюдательный пункт, уставился в нужном направлении и узрел двух мужчин незаурядной внешности.

Оба они были усаты.

Усы в российской армии составляли привилегию кавалеристов, морской офицер обязан был бриться. Штатские господа также брились и завивали волосы, вошли уже в моду и бакенбарды. В Риге я встречал усачей не так уж часто.

Два молодчика, на которых глядела наша незнакомка, словно сбежали с картинки модного журнала. Вспомнил я также кукол, о которых рассказывала всеобщая бабка Прасковья Тимофеевна Савицкая. Во время ее молодости была такая забава как модные куклы. Их наряжали по последней парижской моде и сотнями рассылали по провинциальным городам для утехи щеголих и в помощь модисткам, мастерящим для них платья и шляпки.

Эти два красавчика были блистательно одеты, слишком блистательно для города, где ценят главным образом добротность и несминаемость. Кроме того, рижане предпочитали в одежде сдержанные тона, эти же господа смахивали на попугаев – один лимонно-желтый жилет того, что повыше, чего стоил! Оба были в сюртуках, не застегнутых сверху, чтобы щеголять роскошными жилетами, ослепительно белыми воротничками и пестрыми шелковыми галстухами. Оба держали в руках лоснящиеся круглые французские шляпы.

Когда мужчина, одетый таким образом, стоит в храме на видном месте, нет сомнения, что служба его мало беспокоит, а он пришел, чтобы встретиться с дамой сердца или же привлечь к себе внимание богатой и состоящей под строгим надзором девицы.

Незнакомка наша, сдается, и была той, для кого эти двое сюда явились. Они стояли не смиренно, как полагалось бы людям искренне верующим, а принимали позы. Один даже уперся рукой в бедро. Я недоумевал, что бы означала эта игра и какое отношение может к ней иметь мусью Луи, будь он неладен. Первым делом мне в голову пришел сюжет из дурного романа: что якобы девицу, им совращенную, он использует в виде приманки, чтобы заманивать богатых господчиков в тайные притоны. Однако незнакомка ни в коей мере не походила на совращенную девицу – в ее осанке и повадке чувствовался упрямый норов, она была горда той гордостью, что лучше всякого надзора уберегает женщину от дурных поступков. Или же – и тут я изругал себя за свою простоту – она наловчилась превосходно изображать гордость.

Изучая этих троих сомнительных богомольцев, я совершенно упустил из виду двери Яковлевского храма и не заметил, когда вошел еще один господин. Я увидел его, когда он уже подошел к усатым щеголям и вступил с ними в тихие переговоры.

Я по природе своей благодушен и терпелив. Одно то, что я в детстве и ранней юности превосходно ладил со своим буйным дядюшкой, от проказ которого стонали и маялись все гувернеры, много значит. К тому же я не придаю большого значения внешности человека. В русских пословицах, которые я так люблю, можно сыскать немало, подтверждающих мои взгляды, например: наплевать, что рожа овечья – была бы душа человечья.

Однако к роже мужчины, примкнувшего к двум щеголям, едва ли подходило прозвание овечья. Она была так темна, словно он провел всю жизнь под палящим солнцем, но не здешним – а ежели бы в аду существовало какое-то свое солнце, одновременно обжигающее и ледяное.

Мужчина явно был южанин. Во время похода я видывал похожих на него греков – таких же невысоких, плечистых, головастых и носатых. Но греком он, кажется, все же не был. Я бы счел его по комплекции и черным с проседью волосам за турка – но сладкие турецкие глаза я узнаю за три версты, именно по таким глазам легко опознать в любом обществе хохла с юга Украйны, и даже среди терских казаков они не редкость. Явилась следующая мысль: а не португалец ли сей господин? Но откуда бы взяться португальцу в Риге? И на иудея он совершенно не похож – слишком тяжелое и крупное лицо, к тому же, ни бороды, ни усов, ни примечательных пейсиков, хотя их-то как раз можно легко зачесать за уши. То есть господин был какого-то сомнительного происхождения, особливо же мне его взгляд не понравился.

Еще до морского похода (жизнь моя делились отчетливо на три части; первая – пролог, безмятежная юность, вторая – собственно поход со всеми его приключениями; третья – рижские бытие; и пролог мне уже виделся в розоватом сладостном тумане, хотя такой взгляд на юные годы должен бы прийти гораздо позже) мы гостили в подмосковной у кого-то из дальних родственников. Родственник был страстный охотник и любитель ставить опыты с животными. У него кошка и мыши жили дружно, имелся комнатный заяц – мастер барабанить в нарочно для того изготовленный барабанчик, а также на заднем дворе сидел в загородке ручной волк, выращенный из сосунка. Меня привели туда, поскольку родственник страстно желал похвалиться своим зверинцем. Волк неторопливо прохаживался – и вдруг поглядел на меня. Не желал бы я еще раз в жизни встретить такой взгляд. В нем горел немой вопрос: каким же из известных мне способов убить тебя наиболее надежно? Волк задал его с хваленым спокойствием английского кавалера, и я поспешил отойти подальше. Загородка загородкой, а бес его знает, какие хитрости зреют в волчьей голове.

Так вот, этот господин, который как раз был одет по-рижски, неярко и немарко, и застегнут на все пуговицы, и снабжен старинной тростью с костяной ручкой, взглядом своим сильно напомнил мне того ручного волка. Этот взгляд, внимательный, быстрый, спокойный и опасный, адресовался всем прихожанам Яковлевского храма, как будто кто-то из них представлял угрозу для господина с волчьей сутью.

Он вступил в краткие переговоры с двумя щеголями. Похоже, у них тут была назначена встреча для обсуждения насущных вопросов, причем, сколько я мог понять, он спрашивал, а они отвечали. Языка, на котором шла беседа, я разобрать не мог – читать по губам, как это делают глухие, еще не выучился, а звуки ко мне не доносились, их перекрывали аккорды органа, без коего у католиков богослужения не обходятся.

Я более поглядывал на незнакомку и обнаружил, что она сильно волнуется. Сам я знаю по себе, что избыточное волнение вызывает озноб, и у нее была та же беда – девица куталась в свою тонкую шаль, зябко поводя плечами. Попросту говоря, она ежилась – и не потому, что в храме прохладно. Наконец незнакомка стала отступать назад, она почти пятилась и оказалась у самого выхода.

Чем-то мне этот маневр не понравился. Я тоже стал отступать, норовя не упустить ее из виду.

В католических храмах, как и в православных, есть особый род богомольцев. Это старушки, которым уже в силу возраста и близости к могиле надо позабыть о былой бойкости и набираться понемногу смирения. Они же, напротив, набираются сварливости и изобретают какие-то особые приемы поведения в храме Божием. Причем еще друг у дружки все эти благоглупости перенимают. Наш корабельный батюшка рассказывал, как зять его, служивший в окраинном московском храме, как-то стал находить на известном месте, а был это подоконник возле особо почитаемого образа Николая-угодника, пироги и даже покупные бисквиты. При расследовании явилось, что почтенные простодушные старушки не уразумели слово «попечение», поминаемое в Евангелии и в молитвах. И слова «Отложите всякое попечение» поняли так: «отложите всякая – по печению». Вот и принялись откладывать, являя рвение не по разуму, и ежели бы батюшка со своим расследованием замедлил, они бы, чего доброго, изобрели и особый вид печения, и молитву, к нему прилагаемую, а тех, кто без лакомства в храм явился, изгоняли бы как еретиков.

В Яковлевском храме тоже была когорта старушек, соблюдающих некие правила и лучше Господа Бога знающих, кому можно присутствовать, а кому – нет. Заметив мои перемещения, они хором на меня напустились, причем явно наслаждались тем, что я, по их мнению, не знаю ни немецкого, ни польского языков. Да и может ли их знать огородник в сером армяке, чья физиономия покрыта щетиной?

Я отступал перед их змеиным шипом, пока не налетел на особо вредную старушку, и она двинула меня локотком в бок. Видимо, у костлявых старых ведьм локти с годами как-то затачиваются, наподобие казацких пик, и я чуть не вскрикнул.

Слова, которыми я ответил старушке, мне не хотелось бы лишний раз повторять. Я перенял их у герра Шмидта, который при мне уронил себе на колени кофейник с горячим кофеем. Они долго хранились в моей памяти без употребления, но наконец дождались своего часа. Я и сам не понял, как они у меня выскочили.

В общем, я ретировался из Яковлевского храма, едва ли не преследуемый разъяренными фуриями. И в притворе чуть не налетел на нашу незнакомку.

Она стояла, хмурая и сосредоточенная, губы ее шевелились – возможно, она произносила молитву, и молитву на церковнославянском языке! Иного я и предположить не мог, видя, как она крестится. То, что произошло далее, я могу описать очень скудно и скверно, потому что растерялся.

Очевидно, господин, похожий на грека, завершил свои переговоры и пошел прочь из храма. Увидев его выходящим, незнакомка наша устремилась ему навстречу.

О том, что в руке у нее был нож, я узнал только потом, а в миг нападения, так уж вышло, видел лишь лицо жертвы.

Человек, взглядом своим напомнивший мне волка, отшатнулся, и его лицо, способное внушать безотчетный страх, само исказилось страхом. Оно выглядело так, будто этот человек, пребывая в полной безмятежности и безопасности у себя дома, увидел вылезающего из стены выходца с того света. Затем он совершил какие-то быстрые движения и кинулся вперед.

Яковлевский храм возводили бог весть когда. Цифры над дверью «1225», бледно-жонкилевые на малиновом фоне, могли означать и начало строительства, и его завершение, или даже постройку иного храма, который впоследствии был увеличен в размерах и получил знатную башню – одну из трех известных рижских башен, увенчанных петухами. От времени храм осел, и в него уже следовало не подниматься, а спускаться по трем ступенькам. Человек, на жизнь которого посягнула наша незнакомка, перескочил их с легкостью и пропал.

Незнакомка отлетела в сторону, а нож, выскочив из ее руки, со звоном ударился о каменные плиты церковного пола.

Я еще не понимал, что это за движения и что это за звон. К сожалению, в решительные минуты жизни я становлюсь тугодумом. Я проводил растерянным взглядом убегающего человека и только тогда повернулся к незнакомке.

Она от толчка и удара упала на одно колено, шаль соскользнула на пол. Ее огромные глаза были распахнуты, и она тяжело дышала – как если бы в груди ее рождались рыдания. Вдруг она вскочила, оглянулась по сторонам, ножа не заметила и выбежала из храма. Вся это сцена не заняла и минуты.

Я увидел нож лишь потому, что он прилетел чуть ли не к моим ногам, обутым в новые лапти, сплетенные на русский лад. Я быстро подобрал нож, спорхнувшую с незнакомкина плеча шаль и тоже выскочил наружу.

Там я на мгновение ослеп и ошалел от жаркого потока солнечного света, пролившегося с небес на узкие рижские улицы. Потом я быстро свернул шаль, сунул ее вместе с ножом за пазуху, благословив того, кто придумал широкие запашные армяки, и завертелся в поисках незнакомки. От Яковлевской церкви можно выйти либо на Малую Замковую, либо на Монастырскую, но есть и другие возможности – скажем, забежать в дом Дворянского собрания или же проскочить дворами, которых я не знал, на Большую Яковлевскую. Я выбрал Малую Замковую только потому, что там я околачивался в последние дни и открыл для себя тот путь, которым пробежал мой очумелый дядюшка. Но на Замковой незнакомки не оказалось.

Не сразу дошло до меня, что она могла пуститься в погоню за человеком с волчьей сутью, причем безоружная. Хотя – кто ее разберет, может статься, у нее припрятан и другой клинок…

Если бы у меня хватило ума не метаться, как угорелая кошка, а подождать двух щеголей и выследить их! Но именно на это ума моего недостало. Я продолжал поиски и даже сделал то, чего делать не собирался, – дошел до дома, где поселилась Натали. Если незнакомка состояла в приятельских отношениях с мусью Луи, то могла в конце концов прибежать к нему. Неудачное покушение на такого господина, каковым являлся тот мужчина в церкви, могло повлечь за собой покушение удачное – мужчина мог сам выследить опасную незнакомку и убрать ее со своего пути.

Но поиски мои были неудачны – положительно, эта особа знала город лучше меня, хотя я прожил в нем столько времени.

Кончилось все тем, что я побрел в порт искать Сурка и Артамона.

Их лодки не стояли у причала, они отправились в очередной рейд, и что самое удивительное – флотилию вверх по Двине повел сам Николай Иванович Шешуков. А ведь и двух месяцев не прошло, как вице-адмирал жаловался мне на свои ревматизмы, не выносящие сырости! Очевидно, для одних война была оправданием, для других – исцелением…

Другие лодки стояли цепью на фарватере Двины, от Московского форштадта и острова Любексхольм до воображаемой линии, соединявшей построенные всего четыре года назад форт Кометский на левом берегу и Магнусхольмскую батарею на правом берегу. Несколько йолов возвращалось от устья – очевидно, их посылали в разведку. Кашевары развели на берегу костры. Пожилой лейтенант повел экипаж своей лодки в Цитадель, судя по сверткам, которые матросы и гребцы несли с собой, – в баню. Флотилия Моллера обжилась на новом месте и исполняла свой негромкий, но необходимый ратный долг.

Один я занимался неведомо чем, и это уж стало меня бесить. Я не видел для себя выхода из положения, не видел способов доказать свою невиновность, и воспоминания о бедном Вертере, который едва не послужил мне примером, вновь ожили в душе моей. Один пистолетный выстрел в сердце или в рот – и заботы мои останутся за гробовым порогом, а Господь лучше частного пристава Вейде знает о моих грехах…

Я честно признаюсь в глупостях, которые лезли тогда мне в голову. Я действительно не видел для себя спасения. А меж тем оно уже приближалось, и Господь послал мне помощь самым необыкновенным и причудливым образом.

Глава двенадцатая

Ночевал я на сей раз на берегу под старой лодкой. Завернувшись поплотнее в армяк и даже не разуваясь, я подмостил под голову шаль нашей незнакомки и, хотя проснулся от утреннего холода, чувствовал себя превосходно.

На рассвете вернулись и канонерские лодки, сопровождаемые йолами. Я встретился с Артамоном и Сурком, когда они сошли на берег, был немедленно препровожден на большую Артамонову лодку, где хранится мой матросский наряд, переоделся, с помощью Степаныча получил миску славной каши на завтрак, и лишь тогда смог без всякого беспокойства побеседовать с моими родственниками, сидя под навесом на корме.

– Ну, как, что? – начал Артамон. – Опять прошлялся впустую?!

– Вообрази, друг мой, что в поисках той особы мне пришлось забраться даже в католический костел, – сказал я Сурку, нарочито игнорируя грубость моего буйного дядюшки. – И отстоять мессу, исполняемую сплошь на латыни.

– Да это подвиг, Морозка! – отвечал Сурок, также не обращая внимания на Артамона. – И что, удалось тебе вспомнить хоть слово по-латыни?

– Я исправно перевел слова над входом. «Misericordias Domini in aeternum cantabo» – что означает по-русски «Милосердие Господне в вышних воспою».

– Хорошо тебе, ты хоть что-то из латыни помнишь! – позавидовал Сурок. – Вот как раз Божье милосердие было бы теперь весьма кстати. А чем ты питался, после мессы слоняясь по городу?

– Опять день зря прожит, – заметил Артамон, но мы единодушно не обращали на грубияна внимания.

– Мало ли разносчиков с пирогами? Ни в одно едальное заведение я заходить не стал, чтобы меня не запомнили, но пирогов поел вволю, запивая водой из колодцев. И веришь ли, никогда мне не доставляла столько удовольствия простая вода!

– Да, хорошая вода – знаешь сам, великое благо! Помнишь ли, как мы в походе запаслись водой на острове, дай Бог памяти… Самофраки!

– А знаешь ли, что говорят здешние жители про колодец на Ратушной площади? Что будто бы туда еще в рыцарские времена бросили большой слиток серебра, оттого она и чиста, и вкусна, и не передает заразы…

– Я убью вас обоих! – прорычал дядюшка. – Убью – и суд меня оправдает!

– Ты о чем? – спросил я, показывая высочайшую степень удивления. – О той рыжей девице с гасконским носом? Так вот, Алеша, я хотел бы завтра взять флягу и набрать воды на Ратушной площади, потому что в жару она особенно хорошо пьется…

– Какая еще рыжая девица? – спросил ошарашенный Артамон. – Александр, прошу тебя, оставь свои дурачества!

Когда дядюшка называет меня Александром, это вопль отчаяния. А я не жестокосерд, напротив, я мягок и благодушен. Именно поэтому я, хлопнув себя по лбу, воскликнул:

– Чуть не забыл! Она посылает тебе залог любви!

Тут уж и Сурок разинул рот.

– Залог любви? – вразнобой повторили оба.

– Да, как в рыцарские времена. Только тогда дама могла во время турнира оторвать у себя рукав и кинуть на ристалище, а теперь дамы уж не те и рукавами не бросаются, разве что платочком. Я тебе, Артошка, от нее платочек принес.

Шаль, плотно сложенная, была у меня за пазухой. Я расстегнул свою полосатую куртку и вытянул уголок. Артамон ухватился за него, потащил – и к тому мигу, как он, вершок за вершком, извлек у меня из-за пазухи все четыре аршина тончайшей, впору в обручальное кольцо протягивать, шерсти с восточными мудреными узорами, мы с Сурком уже едва не рыдали от смеха. Да и кто бы не зарыдал – надо было видеть, как с каждым аршином менялось лицо моего дядюшки.

Напоминаю любезному читателю, что самому старшему из нас незадолго до того исполнилось лишь двадцать шесть лет. И никакая война, никакие неурядицы с полицией, даже обвинение в трех убийствах, надо мной тяготевшее, не могли помешать нам от всей души смеяться в это июльское утро.

– Что это такое? Где ты это стянул? – спросил Артамон, распяливая на руках шаль.

– Это ее шаль, Артошка, честное слово!

Дядюшка мой посмотрел на меня очень недоверчиво и обнюхал ткань.

– Не из лавки, – пробормотал он, – там шали духами не прыскают…

– Рассказывай, – потребовал Сурок.

И я рассказал о своем приключении, показав еще и подобранный в притворе Яковлевского храма нож.

– Ничего себе девическая игрушка, – пробормотал Сурок. – Мало чем поменьше кортика…

– Не этим ли ножом убита твоя Анхен? – спросил Артамон.

Это был вопрос риторический – ответа на него никто из нас не знал.

– Ну и запутанное же дело, – вздохнул Сурок. – Мало нам было мусью Луи с его загадочными проказами, мало нам было твоей Натали, чей глупый побег стал виной всех твоих неприятностей, так прибавилась еще рыжая особа, ищущая убить какого-то турка…

– Точно рыжая? – недоверчиво уточнил Артамон.

– Художник ей польстил. Хотя, может, во мраке ее кудри и глядятся каштановыми. Не такая огненная, как лиса, но рыжинка весьма заметна, – безжалостно отвечал я. – Разлюбил бы ты ее, что ли, Артошка? А то твоя дурная голова моим ногам покою не дает.

Он покачал головой. И я его понимал – было в этой девице нечто притягательное. А он же еще как-то умудрился столкнуться с ней нос к носу и увидеть ее глаза. Я их тоже видел, они обличали такую страсть, такое кипение молодой крови, что впору разве прекрасной породистой арабской кобылке, а на этих кобылок мы в походе насмотрелись. Артамон и сам был таков – пылок и порывист, хотя непостоянен.

А вот Алешенька Сурков у нас иного склада – уж ежели пристанет к нему какая дурь, то надолго. Особливо дурь механическая. Мне следовало предвидеть, что неудачная проба селерифера не охладит Сурка.

После возвращения из рейда мои родственники продремали до обеда на лодке Сурка, я же решил остаться в порту и из любопытства помогал Гречкину со Свечкиным чинить такелаж. Лодки выдержали недельное плавание да еще успели походить по Двине, и бегучий такелаж требовал где – починки, а где – и замены.

Занятый этим делом, я, как мне казалось, походил на настоящего матроса.

Под чутким руководством опытных матросов я осваивал премудрости сплесневания канатов и заплетания коушей. Вроде все просто, а не так каболки в самом начале пропустил – и вся работа насмарку. Потом мы занялись парусами. Поизносилась ликовка на шкотовых углах, нужно было чинить – тут я познакомился с таким инструментом, как гардаман. Этакий наперсток, прикрепленный к кожаной рукавице, одевается на руку, и парусную иглу, вершков четырех в длину, проталкиваешь усилием ладони, а не пальцев. Я видел, как матросы управляются с гардаманом, еще когда плавал на «Твердом», и мне это ремесло казалось легким. Как же я ошибался!

– Ничего, ничего, – повторял Свечкин, усердно трудясь. – Война эта – ненадолго. Коли так дальше пойдет, то вся неприятельская рать к нам перебежит.

– С чего ты взял? – спросил я.

– А вчера вернулся из рейда господин капитан-лейтенант Сеславин и пленных привез. Они ходили морем к Шлоку, их заметили – да и на лодки попросились! Один офицер, два унтер-офицера и полсотни рядовых вместе с ружьями!

– Это, поди, пруссаки, – заметил я. – Они не хотят за Бонапарта воевать.

Потом Артамона и Сурка разбудил судовой плотник со вспомогательного судна флотилии. Он притащил почти готовую лошадиную голову для селерифера, с глазами, челкой и гривой, обтянутую жеребячьей шкурой, и хотел знать, надобно ли делать ее подвижной, чтобы поворачивалась направо и налево, не слетая при этом со штыря своего, или же надежнее будет закрепить ее намертво.

– А для чего ее двигать? – спросил Артамон. – Вот кабы от этого и весь самокат поворачивался! Так нет же – коли угодно свернуть, слезай и переставляй эту чучелу руками!

– А я видел, как англичане, накреняясь на ходу, меняли направление! – возразил Сурок, но как это у них получалось, он объяснить не мог.

Обсудив этот жизненно важный вопрос, мои родственники вылезли, потягиваясь, сполоснули рожи забортной водицей, обулись и принялись мечтать об обеде.

– Осада осадой, а сходить бы пообедать в приличное заведение, – сказал Сурок. – Щей тут, я чай, не варят, таких, чтоб ложка стояла, но хоть бы разварной говядины велеть подать, с соленым огурцом, с хреном. Или кулебяку порядочную. О жареном поросенке с гречневой кашей я уж молчу… Солонина казенная осточертела!

– Куда ты поведешь нас, Морозка? – тут же спросил Артамон.

– А некуда мне вас вести. Сам я заглядывал частенько в «Лавровый венок», но меня там знают и первым делом отправят гонца в полицию, – отвечал я. – Было одно премилое заведение в Митавском предместье, называлось «Иерусалим», его рижские бюргеры всем прочим предпочитали, и ехать недалеко – переправившись через мост, версты с полторы…

Лодки швартовались очень близко, малые – к средним и к большим, и перебраться с одной на другую было несложно. К нам приближался, совершая ловкие прыжки, приятель моих родственников, также командир канонерской лодки Павел Разуваев, и Артамон махнул ему рукой.

– Так едем! – воскликнул мой дядюшка. – Или нам не на чем переправиться? Возьмем йол, я сам стану к рулю, перерядимся горожанами…

– А докатим на селерифере! – подхватил Сурков. – Можно даже дорогих союзников с собой взять, развеяться. И Сеславина! Сеславина угостить! Заслужил! Первых пленных взял!

Тут он заметил наконец Разуваева и закричал:

– Сюда, Павлуша!

Артамон подтолкнул меня, чтобы я встал. Я же совершенно забыл, что играю роль простого матроса.

– Уймитесь, господа. Заведение было, но сгорело, – сказал я тихо. – Когда пруссаки ожидались с минуты на минуту, фон Эссен приказал жечь Митавское предместье. Вас тут еще не было. Видели б вы, как оно полыхало.

– Зато теперь на том берегу гладкое пространство, и к воде так просто не подберешься, а не то что батареи ставить, – весело отвечал Артамон. – Нет худа без добра!

Разуваев прыгнул к нам в лодку.

– Вот черт! – огорчился Сурков. – Где ж мне объездить селерифер?

– А есть ли в нем, как теперь выражаются, практическая польза? – спросил Разуваев. – Лошади он не заменит и далеко ты на нем не уедешь.

Он намекал на ту пробу, что была сделана селериферу на берегу и завершилась в воде.

– И я ему о том же толкую. Это изобретение разве что для Бонапартового войска подходит, – сказал Артамон. – У него в таких средствах передвижения большая нужда.

– С чего ты взял? – полюбопытствовал Разуваев.

– А суди сам. Бонапарт ведь собрался, завоевав Россию, идти воевать Индию? Про то тебе всякий скажет. А поскольку по дороге там горы, да еще высоченные, дай бог памяти, позабыл, как назывались…

– Да ты и не знал, – вставил Сурок.

– …а в горах лошадей кормить нечем, да и не любитель он таскать за собой обозы, то самое разумное – снабдить всю пехоту и кавалерию селериферами. Овса им не надобно, коновалы им не требуются. Главное, затащить их на горы, а уж оттуда, с диким гиканьем, на манер калмыцкой конницы, скатиться и ударить по Индии!

– Ты шутишь, Вихрев, а ведь наши-то отступают да отступают, – помрачнев, сказал Разуваев. – И коли Бонапарт нас одолеет…

– Тому не бывать! – воскликнул Артамон. – Типун тебе на язык!

– …то не пришлось бы нам по условиям мира идти в Индию сражаться за французов…

– Ни за что и никогда, клянусь кортиком, – отвечал Артамон. – Да мы свои лодки в Америку уведем, вот те крест!

– На веслах в Америку? Через океан? – переспросил Разуваев.

– Да, – кратко отвечал Сурок.

– Да, – сказал и Артамон. – Подумаешь, океан. С нами Бог и андреевский флаг! А под Бонапартом не будем. Однако надобно придумать, где бы пообедать. Кашевары молодцы, однако давненько я не баловался устрицами!

– И я велю матросам выгнать на берег селерифер. Хоть вдоль воды прокачусь, ноги разомну, – заметил Сурок. – И аппетит нагуляю! Разуваев, может, хоть ты подскажешь, где бы тут прокатиться без риска для жизни? Ты ведь уже успел прогуляться по городу?

Сурок в попытках найти подходящее место для катания на селерифере замучил меня вопросами. Он заикнулся даже о выгоревших улицах Московского форштадта, но тут я возмутился – там люди гибли, а он собирается валять дурака наподобие ярмарочного гаера! К тому же, диво будет, коли староверы, что бродят там, откапывая на пепелищах остатки своего имущества, его не поколотят; они по части развлечений весьма строги и видят нечистую силу даже в самоварах и кофейниках, а страшилище на колесах с лошадиной головой предадут сожжению, не задумываясь. В самой Риге я тоже не знал ни одного уголка, где Сурок со своим двухколесным чудищем мог бы появиться без риска для жизни.

У флотских в ходу весьма диковинные шутки, а лейтенант Разуваев, на беду, еще и умел произносить самую дикую ахинею с таким выражением, словно изрекает чистейшую правду.

– А ведь верно! Я, оказавшись в том месте, сразу про тебя подумал. Изволь, есть превосходное место тут неподалеку, – сказал он, – где можно неплохо разогнаться на твоем самокате и сподобиться многих восхищенных взоров. Полагаю, если ты, Сурков, там блеснешь, то наделаешь много шуму в здешнем свете.

– Ровная ли там почва? – первым делом спросил мой селериферный безумец.

И, услышав, что ровная, более уж не беспокоился, а закричал своим гребцам, чтобы сволокли на сушу селерифер и отыскали плотника Сидора, приставленного к канонерским лодкам. После того как удалось выдернуть из доски штырь, Сурок более не объезжал норовистый селерифер, если рядом не было плотника.

– Это часом не Яковлевская площадь? – спросил Артамон, проявляя неожиданную осторожность.

– Нет, отнюдь, – преспокойно и совершенно беззаботно отвечал Разуваев.

Наконец мы собрались, и Разуваев повел нас к обещанному месту. Нас набралось восемь человек, и мы составили престранную процессию.

Впереди шествовали офицеры – Вихрев, Сурков и Разуваев. Далее любимцы Артамоновы, Свечкин и Гречкин, сопровождали похмельного помощника судового лекаря – мой дядюшка, которому Сурков как-никак тоже отдаленным родственником приходился, намедни побожился, что приспособит к возне с селерифером негласный дуэльный кодекс: ведь при благородной дуэли обязан присутствовать доктор, а поединок Сурка с деревянным уродом – чем не дуэль? Затем я, играя роль простого матроса, вел за штырь селерифер. Мне помогал плотник Сидор, тащивший еще целый короб с инструментом своим. К сожалению, мы не попались на глаза никому из старших офицеров, чтобы тот, прикрикнув на нас, разогнал ко всем чертям нашу дурацкую колонну.

Разуваев привел нас на Замковую площадь. Она имели вид трапеции и в длину простиралась от рва, что отделял Рижскую крепость от Цитадели, до начала Большой Замковой улицы по меньшей мере на полсотни сажен.

По правую руку от нас располагались замковые конюшни и сам Рижский замок, точнее сказать, четырехэтажная пристройка к нему, сделанная при матушке Екатерине. В этой пристройке обитали и штаб, и канцелярия, и множество чиновников, там же где-то находились и апартаменты фон Эссена. Сама площадь была устроена сравнительно недавно, когда наконец убрали последние останки шведских военных складов.

– Ну, вот тебе превосходный простор, – произнес Разуваев, останавливаясь и обводя рукой площадь. – Главное, катить точнехонько посередке. Тут ты и в речку не свалишься, и прохожих не собьешь, им есть куда разбегаться. А если влепишься в стену замка – он уж как-нибудь устоит. Там стены саженной толщины. Я обещал привести тебя на подходящее место – и привел, воспользуйся же им в полной мере!

Сказав это, он уставился на Суркова со злодейским прищуром: как ты теперь, братец, выкручиваться станешь?

Племянник мой замер с полуоткрытым ртом. Действительно, место совершенно соответствовало всем обещаниям Разуваева. Оно было даже тем удобно, что на краю площади, у мостика, ведущего через ров в Цитадель, располагалась гауптвахта – так что после селериферной прогулки перед самыми воротами Рижского замка конвоировать ее участников будет недалеко…

Восхищенные взоры, и те присутствовали в большом количестве: вокруг замка и поблизости от Цитадели слонялось и околачивалось в надежде на поживу немало рижских прелестниц, мастериц платной любви. Они, скучая в перерывах между амурными своими сделками, были очень рады нечаянному развлечению.

Бродили тут также наиболее яростные из погорельцев, считавшие своим долгом приветствовать карету фон Эссена, буде он куда выезжал, истошными воплями «Убийца!» и «Поджигатель!» Кроме того, на площади хватало и вполне благопристойного народа мужеска полу: в замковый двор то и дело входили и въезжали офицеры, попадались и штатские. Словом, публика имелась, и можно было продавать билеты в кресла и в партер…

– Сурок, одумайся, – вмешался Артамон. – Отступить, видя нешуточную опасность, не грех, а кто вздумает тебя попрекать – с тем я сам переведаюсь.

– Оставь, Вихрев, – тоном светского повесы отвечал Разуваев. – Опасности тут никакой нет. Он же не станет нарочно гоняться за людьми на своей таратайке! Проедется разок-другой, помашет дамам ручкой – и пойдет прочь.

Сурков был, в сущности, пойман на слове – деваться некуда. Он отмахнулся от Артамона, перекинул ногу через красную доску, утвердился на седле, велел мне отпускать селерифер и отчаянно зашагал, все увеличивая и увеличивая шаги-прыжки, через небольшую, если по столичным понятиям, площадь.

Ему довольно было бы пересечь площадь – никто бы не посмел после того упрекать его в трусости. Мы следили за ним с надеждой, все это дело могло и обойтись, но вдруг хором ахнули.

Из-за Свинцовой башни замка появился конный казачий отряд. Мы со своего места не видели, сколько там, за башней всадников, разве что опознали их по синим чекменям и бородкам. Судя по всему, казаки назначены были сопровождать кого-то из штаба фон Эссена, они направили коней к Северным замковым воротам, но ехали шагом, стало быть, не примчались с донесением.

Это Сурка и спасло.

Обычно он, начиная движение на своем двухколесном уроде, смутно представлял, куда заедет, хотя должен был двигаться по прямой. И на сей раз он полагал, что, проехав мимо Рижского замка, угодит в створ Большой Замковой улицы, селерифер, не будучи более подгоняем его скачками, остановится, и Разуваеву уже не к чему будет придраться. Не тут-то было! Сурок, не умея повернуть разогнавшегося урода или хоть остановиться, забирал все ближе и ближе к стене, а передние из десятка казаков, увидев несущееся на них чудовище, даже не смогли толком осадить коней. Возле Свинцовой башни все они и сошлись – завопивший от ужаса Сурок на селерифере и казацкие кони.

Кони у казаков ко всему привычные – ни грома пушек, ни ружейной пальбы они уже не боятся. Но селерифер бедняги увидели впервые. А надобно знать, что лошади сюрпризов не любят и на всякий случай стараются держаться от них подалее. Тем более, ярко-красная новинка неслась на них непонятным образом, с воплем, размахивая человеческими ногами в белых панталонах.

Казаки заорали, управляясь со вскинувшимися на дыбки и заплясавшими конями, а самые сообразительные мигом вооружились нагайками. Несколько ударов пришлось по селериферу, один, как выяснилось позднее, по сурковской ляжке, а конское копыто, ударившее по доске как раз за седлом, придало двухколесному уроду несколько иное направление, и Сурок, дивом не слетев наземь, понесся по Большой Замковой, сопровождаемый незатейливой, но громкой и проникновенной казацкой руганью.

Мы опомнились наконец и побежали следом. Один лишь похмельный эскулап остался стоять на краю площади, хотя он-то и должен был, скорее всего, нам потребоваться. Впереди несся Артамон – он, при всем своем богатырском сложении, бегал отлично, – за ним, чуть приотстав, я, за мной Разуваев, и лишь за нами, соблюдая субординацию, Гречкин со Свечкиным и Сидор.

Сурка явственно заносило влево, и от него уже шарахнулся строй пехотинцев, еле успели отскочить две хорошо одетые дамы, рухнул наземь задетый им разносчик, торговавший пирогами с лотка. Навстречу же тащилась фура, и столкновение, казалось, неминуемым. Вдруг с правой стороны улицы к нему подбежал человек в темно-зеленом мундире и белых панталонах – наш, флотский! Он схватил Сурка примерно так, как кавалер даму в вальсе, и резким сильным движением поворотил его вокруг себя. Проклятый селерифер выскочил из-под моего ошалевшего племянника, проехал сам по себе до стены дома, ткнулся в нее и грохнулся на мостовую.

Мы подбежали и увидели черную дыру, в которую едва не влетел Сурок. Это было довольно большое подвальное окно, открытое для загрузки дров. А дрова везла фура, с которой наш родственник чудом не столкнулся.

– Благодарность наша, товарищ!.. – начал было Артамон и смолк.

Сурка держал в объятиях тот самый сержант Бессмертный, о коем родственники мои и вспомнить не могли без кислой мины, он же – Гореслав Карачунович, он же – Канонирская Чума.

– Тур вальса окончен, – сказал сержант, выпуская из своих объятий Сурка. – Честь имею!

Засим он высокомерно отряхнул свой мундир и ушел в сторону замка. Сурок глядел ему вслед, разинув рот.

– Ну, опомнился ты, или встряхнуть тебя хорошенько? – спросил я, уже мало беспокоясь, что подумают прохожие.

– Он назвал меня дураком! – воскликнул бедный мой племянник.

– Дурак и есть! – рявкнул дядюшка Артамон. – А второй дурак… Где второй дурак?!

Но Разуваев куда-то исчез.

– Он мне за это заплатит! – сказал Артамон. – За такое стреляются, черт возьми!..

– Нам сейчас только поединка недоставало, – отвечал опомнившийся Сурков. – Ты воображаешь, что сейчас начнется? Эта моровая язва донесет на нас – что будто бы из-за нас случился переполох на Замковой площади и чудом не пострадали лошади! Вот что значит кататься на недоделанном селерифере. Будь у него лошадиная голова – кони бы не испугались…

– Первым делом об этом донесут казаки, – заметил я.

Свечкин меж тем поднял и подкатил к нам селерифер.

– Казаки нас не знают, они нас никогда не видали, – возразил Артамон. – Сейчас прибыло столько флотских, да и пехоты, кстати, тоже, что запомнить все наши рожи может разве ангел небесный, а он, кажись, в казаках служить не нанимался. А вот Кощею Бессмертному мы прекрасно известны!

– Надо спасать селерифер! – всполошился Сурок. – Нам-то что, изругают и простят, а он в опасности.

– Вот и замечательно, – отвечал я. – Из-за твоего селерифера я бегал по Замковой площади самым дурацким образом. А если меня приметили и опознали?

– Так что же мы тут стоим? За мной! – приказал Артамон и устремился по Большой Замковой сам не ведая куда. Мы поспешили следом – он прав, надо поскорее убраться подальше от Свинцовой башни.

– Я буду только рад, если твое чудище разломают и употребят для костра! – говорил я на ходу племяннику своему. – Ты с ним или под суд попадешь, или на тот свет однажды отправишься!

Артамон заворачивал за все углы, что попадались ему навстречу, мы от него не отставали. Наконец он встал, повернулся к нам и спросил:

– Братцы, а куда это нас занесло?

– Тебе в плечах не жмет? – в свою очередь спросил я, сравнивая ширину улицы с богатырской статью своего дядюшки. Казалось, ему тут и повернуться-то опасно – не снес бы плечиком каменную стенку.

Это была улица Розена – даже в Риге, где далеко не всюду две кареты разъедутся, она считалась очень узкой.

– Жмет, – согласился он. – Я моряк, Морозка, и в этих каменных расщелинах чувствую себя препохабно. Ты-то поди, уж привык. Ты-то сам моряком себя никогда не считал.

– Ну что ты такое городишь? – с досадой спросил я. – Как будто я не был с тобой в походе…

– Но ты не моряк. Ты и в Роченсальм-то повлекся за мной потому, что я едва ли не за шиворот тащил тебя…

– Нашел время для мемуаров! – прервал его Сурок. – Нужно немедленно перетащить селерифер на Малярную улицу, вот что!

– Среди бела дня?! – хором спросили мы его.

Вообразив физиономию герра Шмидта, глядящего, как в дом к нему затаскивают и тянут вверх по лестнице двухколесного урода, я невольно расхохотался.

– Иначе он пропадет!

– Невелика беда! – буркнул Артамон. – Зато ты уцелеешь.

– Ступай, коли так! – выпалил обиженный Сурок. – Я сам доставлю селерифер на место!

Тут бы нам с Артамоном и сказать ему, что он может довести своего деревянного урода до Малярной улицы даже в одиночку; что это ярко-красное чудище – не особа королевской крови и в свите не нуждается; что Свечкина с Гречкиным вполне довольно, чтобы втащить селерифер по лестнице или хоть доставить его во внутренний двор, где затолкать в сарай. Но нет – мы потащились вместе с моим драгоценным племянником!

У меня хватило ума повести нашу нелепую процессию самым долгим и, как мне казалось, самым безопасным путем, не выходя ни на Ратушную площадь, где в это время дня был рынок, ни на Известковую улицу, ни даже на Господскую или Ткацкую. Я решил пройти сквозь ту часть города, где стояли каменные склады, и оттуда по Большой Кузнечной быстренько выйти к Малярной. То есть я выбрал улицы узкие и немноголюдные, где мало возможностей налететь на офицеров, гарнизонных или же морских.

Офицеров нам по дороге не попалось, и процессия наша как-то незаметно перестроилась. Узость улиц тому способствовала. Впереди шагали мы трое, переругиваясь по поводу селерифера. Сзади матросы катили его, замыкал колонну плотник.

– Вот тут, сдается, я впервые слышал ночью «Марсельезу», – прервав свою филиппику в адрес доморощенных Кулибиных российского флота, сказал я. – А может, и не тут.

“Ты не пытался найти тот амбар, где пустил в ход кортик? – спросил Артамон.

– Нет.

Я не мог и не хотел объяснять ему свое состояние. Мне казалось, что подойди я к тому амбару – что-то непременно меня выдаст. Очевидно, полицейские, утверждая, что убийца всегда приходит на место злодеяния, все же ошибались.

– Но странно, что русский человек вздумал выдать тебя полиции, – заметил Сурок. – И только потому, что ты занял его тюфяк и укрылся его одеялом.

– Очевидно, он был убежден в моей вине, – понуро отвечал я.

События той ночи были столь странными, что, если бы мне пересказали их как случившиеся с кем-то другим, половину я счел бы враньем.

– И ведь как ловко все сошлось на тебе, – сказал Артамон. – Включая кортик, которым ты мог нанести удары. Но если бы полицейские схватили тебя сейчас, то были бы рады обнаружить на тебе настоящий кинжал. Кстати о кинжале: как же она его прятала, идя по городу?

Тут бы мне послать дядюшку ко всем чертям, сухопутным и морским, развернуться и убраться подальше от Малярной улицы. Но я его пожалел, ему страх как хотелось еще поговорить о незнакомке, о ее красоте и ловкости, о тонком стане, который прекрасно гляделся в коротеньком зеленом спенсере, и изящнейших в мире маленьких ножках. Я начал сначала, с той минуты, как увидел ее возле Яковлевской церкви.

Рассказывал я это уже то ли в четвертый, то ли в пятый раз, и потому у меня выработались совершенно актерские ухватки. Подобные я наблюдал еще в походе, когда матросы в своем кругу, а офицеры – в своем, рассказывают одни и те же истории четыре года подряд, закрепив как раз те слова и жесты, что по душе слушателям.

Увлекшись, я не заметил, как мы подошли к углу Малярной и Большой Королевской. Свечкин с Гречкиным вели следом за нами селерифер, как конюхи ведут породистого и злого жеребца, вися на его удилах с двух сторон. За ними брел плотник Сидор со своим инструментом в деревянном продолговатом ящике с ручкой. Как оказалось, за Сидором на ту же Малярную свернул какой-то мужик с тачкой, а что было в той тачке – бог весть.

У дверей моего дома стояли герр Шмидт – я видел его лицо в профиль – и некий высокий господин. Господин говорил, герр Шмидт кивал, да еще с мрачным видом. Услышав заливистый и громогласный хохот Артамона, который в тот миг казался мне лучшим комплиментом моему ораторскому мастерству, господин повернулся, и я узнал частного пристава Вейде.

Хуже того, он узнал меня, невзирая на щетину в полпальца, покрывавшую мои щеки, и матросский наряд.

– Господин Морозов! – громко сказал он, устремившись ко мне. – Не вздумайте убегать! Вас-то мне и надо!

Глава тринадцатая

Мне очень хотелось бы с чем-то сравнить мой ужас при звуках голоса частного пристава, но ничего подходящего я даже припомнить не могу. Во время морского похода случались и шторма, и ночные грозы, и пуля однажды сбила с меня шляпу, и в любой миг турецкое ядро могло прошить борт «Твердого». И что ж? Поскольку все мы на корабле были в равном положении, ужас каким-то образом делился на всю команду и уменьшался, иногда и вовсе пропадал.

Сейчас беда грозила мне одному.

Я взглянул направо, налево – и кинулся назад, едва не сбив с ног Гречкина.

Тут надо отдать должное Сурку – он первый сообразил, от кого я удираю без оглядки, и помчался следом. А уж Артамон догадался последним.

Я проскочил и мимо селерифера, и мимо тачки, родственники мои также не задержались, разве что Артамон чуть помедлил – ровно столько, сколько надо, чтобы, повернувшись к матросам, крикнуть: «За мной!»

Но у матросов в руках был неповоротливый селерифер. Они боялись бросить двухколесного урода и зачем-то попытались его развернуть, хотя он и задом наперед должен ехать исправно. Тут-то они и налетели на мужика с тачкой.

Потом мы немало удивлялись тому, как идеально селерифер уперся в борт тачки, прижав ее к стене, и всю эту сложносочиненную конструкцию заклинило.

– За мной! – орал мой бешеный дядюшка, примерно так, как в Средиземном море.

Матросы, которым мы, понятное дело, ничего не объяснили, растерялись и перепугались. Они по натуре трусами не были, но когда прямое начальство с воплями улепетывает непонятно от чего, поневоле струхнешь.

Гречкин оказался по одну сторону от застрявшего селерифера, ближе к Большой Королевской, Свечкин – по другую, ближе к частному приставу. И грешно ругать матросов за то, что они, кинув селерифер на произвол судьбы, помчались наутек, Гречкин – вслед за Артамоном, Свечкин – мимо ошалевшего от таких страстей Вейде.

Частный пристав и герр Шмидт побежали ловить меня, но уткнулись в селерифер. Вейде встряхнул его и повалил, но так удачно, что колесо подмяло его ногу. Я не знаю, как они вдвоем разбирали эту французскую баррикаду, потому что опомнился и догадался поглядеть назад уже у Ивановской церкви. О ноге приставова нам сказал нагнавший нас Гречкин.

– Черт! – воскликнул Артамон. – Сто тысяч чертей! Вот это так реприманд! Ну, Сурок! Знал я, что твоя дурацкая красная таратайка натворит бед! Но чтоб таких?!.

– Мы пропали… – сказал Сурок. – Он нас всех троих видел вместе. И Шмидт видел! Сейчас они откроют комнату, найдут наши вещи…

“Да чтоб он сгорел, твой селерифер!..

– … пойдут в порт, прямиком к Моллеру…

– Да чтоб от него и золы не осталось!..

– …и селерифер тоже сразу опознают…

– Да чтоб он сквозь землю провалился – и он, и тот, кто его выдумал!..

Вот такую светскую беседу вели мои родственники, я же стоял молча, без единой мысли в голове. Я даже и представить не мог, что можно сделать в таком бедственном положении.

– … и Сидор потерялся! – завершил перечень неприятностей Сурок. – Ну, как его изловили? Он же сдуру все в полиции доложит – и номер лодки, и прозванье командира!

– Вам-то чего волноваться? – наконец спросил я. – Вас-то в чем обвинят? В том, что со мной случайно встретились в городе?

– Ты в матросском наряде, – сказал Артамон.

– Мало ли где я его взял?

Артамон и Сурок переглянулись, оба разом собрались было что-то сказать – да промолчали.

– Ступайте оба в порт, к Шешукову, – велел я. – Кайтесь в грехах, соврите что-нибудь… Может, он замолвит словечко перед вашим Моллером…

– А ты?

Ну что я мог им на это ответить? Из-за проклятого селерифера я оказался загнан в угол. Даже если родственники мои как-то выкрутятся, они уже не смогут мне помогать. И куда деваться – неведомо… хоть к противнику перебегай…

Эта мудрая мысль тоже пришла мне в голову, хотя никакого предательства я не замышлял, а скорее нечто героическое: перебежав, раздобыть важные для нас сведения, вернуться с ними, сделав этот подвиг оправданием себе, да чтоб сведения были государственной важности! Тогда герр Вейде уже не станет сообщать мне свое мнение об убийствах как единственно верное, а выслушает меня и постарается понять, что же там было на самом деле.

Мы стояли в узеньком крытом проходе у самых дверей Ивановской церкви, благо никто нам не мешал. Смотрели на башню Петровской церкви с неизменным венчающим ее петухом. Эти рижские петухи снизу казались крошечными, однако были величиной с хорошего бычка. Если бы крест – мне бы в голову пришли слова знакомых молитв, а то петух… Голова моя была совсем пустая…

– Позвольте, – услышал я русскую речь и повернулся.

По ту сторону прохода стоял сержант Бессмертный и явно собирался, потеснив нас, выйти к церковной двери.

– Извольте, – буркнул Артамон, подвигаясь; он, как самый крупный из нас, представлял главное препятствие для Бессмертного.

– Благодарю, господин Вихрев. Благодарю, господин Морозов.

Он произнес мою фамилию с казенной любезностью. Но знать ее он никак не мог! Мы не были знакомы – он не плавал с Сенявиным, а я не служил в Роченсальме!

Сурок потом рассказывал, что при звуках собственной фамилии я побледнел хуже всякого покойника.

Первым, кстати, опомнился Артамон.

– Вы обознались, господин Бессмертный, – брякнул он. – Никакого Морозова тут нет, а есть матросы с моей лодки Гречкин и Печкин.

– Да вот же он стоит рядом с вами, – сказал сержант. – И весьма недоволен тем, что я его узнал. Но стоять тут небезопасно. Вас, сдается, уже ищут во всех окрестных улицах. Ступайте за мной.

– Почему мы должны вас слушать? – сварливо осведомился Сурок. – Потому ли, что вы нас ловко выследили? Достойное занятие для офицера!

– Потому, что мне нужно с вами троими поговорить, – отрубил Бессмертный. – Предлагаю прекратить препирательства и идти со мной в безопасное место.

– Если это ловушка, то вы долго на свете не заживетесь, – пригрозил Артамон и добавил: – Семь бед – один ответ!

Бессмертный усмехнулся, но как усмехнулся! Я опять вспомнил того ручного волка в загородке, впрочем, был ли он ручным?

– Мне цыганка нагадала восемьдесят три года жизни в здравом рассудке, а сколько вне рассудка – того определить не смогла, – отвечал сержант. – Предлагаю не тратить зря драгоценное время. Идем, господа, туда, где нам не помешают.

И он пошел, не оборачиваясь, к Мясной улице. Словно бы ему безразлично наше решение, или же он был уверен, что мы послушаем разумного совета.

– Что мы теряем? – спросил я. – Да ничего…

И направился следом за Бессмертным.

Я нагнал его уже на углу Ивановской и пошел рядом, совершенно забыв, что одет матросом, а матросу такое панибратство проявлять не следует.

– На Швимштрассе есть погребок, – спокойно, как если бы мы продолжали приятельский разговор, сказал он. – Как отсюда идти – по правую руку. – Там целые подземные хоромы с выходом на Зюндерштрассе и, возможно, куда-то еще. Очень рекомендую.

– Вы раньше бывали в Риге? – спросил я.

– Да, разумеется. Замедлим шаг, иначе друзья ваши нас потеряют и будут метаться по городу, обнажив кортики, в уверенности, что я вас умыкнул. Что добром не кончится.

Именно так они бы и поступили, это я знал твердо. Но в голосе Бессмертного было что-то неприятное – ирония не ирония, издевка не издевка, я так и не определил.

Однако выбирать не приходилось, он явно хотел сообщить мне нечто важное. И я, приотстав, пошел за ним молча и смиренно, как обязан идти по чужому городу рядовой матрос за офицером. Вскоре нас нагнали мои родственники и Гречкин.

Погребок оказался в двух десятках шагов от угла Господской и Швимштрассе. Вход располагался не на улице, а в неком закутке меж домами, напомнившем мне пространство, что образуется, когда человек теряет зуб. Закуток был продолговат и снабжен коновязью – рядом укрепленных в стене железных колец.

За то немногое время, что флотилия Моллера обреталась в Риге, Бессмертный уже успел посетить его и возобновить какие-то давние знакомства. Хозяин, стоявший в глубине погребка, у пивных бочат, взгроможденных на скамью, поднял руку в знак приветствия.

– Сядешь тут, – сказал Бессмертный Гречкину, вручая ему кружку с пивом и указывая на длинный стол ближе к входу. – Если явится полиция – делай что хочешь, лишь бы полицейские занялись тобой и забыли, зачем пожаловали.

– Будет сделано, господин сержант, – отвечал Гречкин с неожиданным почтением.

Нас же Бессмертный отвел в дальний угол подвала, куда посетители забирались редко. Там было так мрачно, что нам на стол поставили отдельную свечку. Рядом располагалась дверь, через которую то и дело пробегали то хозяин погребка, то хозяйка, то девка-помощница, то верзила в длинном мокром фартуке, так что огонек свечи от сквозняка то и дело метался и чудом не угасал совсем. Однако дверь могла в случае неприятностей послужить для нас выходом наружу – так объяснил сержант.

Как выяснилось, Артамон и Сурок, пока шли в отдалении, сговорились. Когда мы вчетвером уселись за непокрытый стол в ожидании заказанного пива с закусками, Артамон ринулся в наступление так, как он мечтал ринуться на абордаж турецкого фрегата – да не довелось.

– Мы, господин Бессмертный, изволите видеть, родственники, все трое. И мы уже замечали любопытство ваше к нашим внутрисемейным делам, – начал он. – Мы сталкиваемся в этом городе так часто, что возникают забавные мысли – вы себя ведете как кавалер, преследующий хорошенькую мещаночку!

– Вы не похожи на хорошенькую мещаночку, господин Вихрев, – преспокойно отвечал Бессмертный. – Что же до господина Морозова, то он являлся для меня некоторой загадкой, которую я с Божьей помощью разгадал.

– Каким образом? – кратко спросил Сурок, двинув Артамона локтем в бок, как ему казалось, незаметно.

– Трудно ли было сообразить? – вопросом ответил Бессмертный. – Господин вице-адмирал нарочно вызывал к себе родственников господина Морозова, чтобы узнать, не появлялся ли он в порту. И они отговорились полным незнанием. Чуть ли не на Библии присягнули, так что господин Шешуков им, возможно, и поверил.

– Когда это было? – в полном изумлении спросил я. – Шешуков меня ищет? Артошка… Вихрев! Сурков! Вы скрыли это от меня!

– Как будто у тебя и без того мало неприятностей, – буркнул Артамон, избегая моего взгляда. – Кто-то ему донес о нашем родстве…

– Это было, когда нас вызвали к Моллеру, чтобы дать нагоняй за наше отсутствие, – объяснил Сурок. – Заодно и с Николаем Ивановичем познакомились. А вы, сударь, надо полагать, лицо, вхожее и к контр-адмиралу, и к вице-адмиралу? И они делятся с вами своими переживаниями по поводу Морозова?

Он постарался произнести это как можно язвительнее.

– Вряд ли господин Шешуков знает о моем существовании, – отвечал Бессмертный. – Все это нетрудно было сообразить. Частный пристав Вейде со своими людьми побывал у вице-адмирала и в канцелярии, об этом все толковали. Он искал господина Морозова и даже, сказывали, посылал своих людей за ним в гарнизонный госпиталь. Стало быть, дело серьезное, коли господин Шешуков не смог отстоять своего офицера. После чего на лодке господина Вихрева появился новый матрос, который почти не исполняет служебных обязанностей, а приходит и уходит, когда ему угодно. Мне потребовалось совсем немного – понаблюдать, как этот матрос развязно обращается со своим командиром.

“То есть вы следили за нами, – уточнил Сурок. – Молчи, Арто! Для чего и по чьему поручению вы это делали?

Сурок явно пытался подражать Бессмертному, хотя хладнокровие и высокомерный тон того были неподражаемы, ибо он не усвоил их, а получил в виде дара Божьего от рождения.

– Я люблю разгадывать загадки и решать задачки. В последнее время я был их лишен. И я весьма благодарен господину Морозову – он оживил мое скучное существование. Но сегодня я оказался на вашем пути по совсем иной причине.

– По какой? – хором спросили Артамон и Сурок.

– Видя, как вы устремились с самокатом не к порту, а от него, я понял, что вы ждете неприятностей из-за столкновения с казаками и хотите спрятать самокат, чтобы не лишиться его совсем. Единственное место, где вы можете его поставить, это жилище господина Морозова, унаследованное вами, господа, на Малярной улице…

– Как прикажете называть такую слежку?! – возмутился Артамон. – Может, вы еще и в комнату к нам поднимались подглядеть…

– Да будет вам, Вихрев! Больше бы вы хвастались Разуваеву и Бахтину, что завели прелестную комнатку в тихом месте, чтобы водить туда хорошеньких немочек! – прервал его Бессмертный.

И тут, как говорят литераторы, воцарилось молчание.

– Артамон, ты простая душа, – сказал я, когда оно уже превысило все допустимые сроки.

Бессмертный быстро глянул на меня, как мне показалось, одобрительно.

– Проще некуда, – буркнул Сурок. – Простите, Бессмертный, вышло недоразумение.

– Бог с ним. Когда я понял, что вы собрались спрятать свое сокровище на Малярной улице, то поспешил следом, зная… хм… зная простоту ваших душ.

Судя по всему, вице-адмиральское словечко сержанту понравилось.

– Я, видите ли, приходил раньше на Малярную улицу из любопытства – я хотел убедиться, что дом порядочный и что вы, Сурков и Вихрев, доподлинно заняли комнату Морозова.

– Вы что, делали вопросы? – изумился Сурок.

– Решительно незачем делать вопросы. Я убедился, что дом хороший, с приличными хозяевами, а все комнаты в таких домах по случаю осады и беженцев давно заняты. Вы же, едва прибыв в Ригу и не имея знакомств, могли попасть в это жилище только при подсказке Морозова. Но я о другом хотел сказать. На Малярной улице мне попались престранные личности, и я мог бы спорить на ящик лучшего французского вина, что они кого-то выслеживали. Разумеется, я подумал о полиции, которая никак не изловит Морозова… кстати, я не понял толком, в чем его обвиняют… Одним словом, я поспешил вперед, чтобы убедиться, что вас с вашим драгоценным самокатом не ожидают сыщики. Увидев, как полицейский беседует с квартирным хозяином, я стал искать вас, чтобы предупредить, и не рассчитал. Я полагал, что вы, попетляв в южной части города, придете с другой стороны.

– Вы хотели предупредить нас? – переспросил Артамон.

– Что же в этом странного?

Надо полагать, Бессмертный, он же Гореслав Карачунович, он же Канонирская Чума, немало допек командиров канонерских лодок своими придирками. Добра от него не ждали. Родственнички мои переглянулись так, как, видимо, переглядываются двое крестьянских детин, что впервые пришли в столицу на заработки и увидели, как по улицам водят слона; быть такой страшной носатой ушастой твари в природе не может, просто не должно, однако ж вот она, топает и на всех плевать хотела!

– А теперь, Морозов, расскажите, что с вами стряслось и почему вы скрываетесь, – предложил Бессмертный. – Я предчувствую тут неплохую задачку…

– Простите, не могу, – сказал я, подумав. – Или же могу рассказать примерно половину – но тогда вы, как частный пристав Вейде, тоже увидите во всем случившемся мою вину.

– А вторая половина, очевидно, связана с дамой?

– Да. И потому я должен молчать.

– Весьма похвально. Что же, тем любопытнее. Излагайте первую половину! Я, видите ли, мастак решать уравнения со многими неизвестными.

– Морозов, подумай хорошенько, – предостерег Сурок. – Если мы, зная все обстоятельства, не догадались…

Его слова нуждались в переводе на общепонятный язык: если я не догадался, потому что родич наш Вихрев и не пытался…

Тут наконец принесли четыре большие фаянсовые кружки с пивом, топорщившим пенные шапки. Артамон страшно обрадовался – здешнее пиво он оценил по достоинству, Сурок же остался к нему почти равнодушен. Толстая девка доставила нам блюдо с желтым вареным сыром, в котором виднелись семена тмина, это местное лакомство тоже не всем приходилось по вкусу, но я его ел охотно, оно напоминало мне ту заварную пасху, какой угощали меня в детстве, только она была куда как слаще.

Мы молча сдули пену и отпили. Мне следовало принять решение, и я, глядя, как неторопливо Бессмертный пьет свое пиво, его принял. Что-то в этом человеке было мне симпатично – возможно, его равнодушие к мнению окружающих. Я бы не мог спокойно сидеть в погребке с людьми, двое из которых с трудом скрывают свою вражду ко мне, я бы и не оказался в обществе таких людей! Он же видел во мне живую загадку – прочее его мало беспокоило.

Я поверил в то, что он способен решать загадки, а что до его прозвищ и стычек с канонирами – не моя забота!

– Извольте, я расскажу вам первую половину моих злоключений, – сказал я. – Несколько дней назад, поздно вернувшись домой, я столкнулся с человеком, убегавшим из дома на Малярной улице. Я поднялся к себе и у самой двери обнаружил убитой молодую женщину… мою любовницу… Я побежал за убийцей, не догнал его, вернулся, и был захвачен в плен квартирными хозяевами и соседями. Они утверждали, что я провел вечер с бедной женщиной, поссорился с ней оттого, что она собралась выйти замуж за другого, почтенного рижского обывателя, и заколол ее своим кортиком.

– А что, на кортике были следы крови? – полюбопытствовал Бессмертный.

– Нет, разумеется… Погодите, про кортик сказал уже частный пристав! Соседи просто кричали, что я убил Анхен. Меня до утра заперли в подвал, утром я имел беседу с квартальным надзирателем Блюмштейном. Вечером же ко мне пожаловал частный пристав Вейде. Он догадался увязать смерть бедной Анхен со смертью ее родственницы, случившейся в мае. Девушку нашли мертвой в каменном амбаре… это был склад Голубя… Она также оказалась заколота кинжалом…

– Если бы замужняя дама, чье имя вы готовы скрывать до гробовой доски, подтвердила, что вы провели вечер у нее, это спасло бы вас?

– Не знаю. Вряд ли.

– Доводилось ли вам когда убивать людей кинжалом?

– Да вы что, с ума сбрели?! – воскликнул Артамон.

– Нет, – сказал я, сам удивляясь своему спокойствию.

– А иным оружием?

– В походе мне доводилось стрелять из ружья. Убил ли кого – бог весть.

– Есть ли среди ваших приятелей врачи, имевшие дело с такими ранами?

– У меня есть знакомый фельдшер в гарнизонном госпитале, знаток грудных болезней. Но госпиталь сгорел, и где он теперь – понятия не имею. Других врачей я не знаю. А при болезни иду в аптеку, где покупаю бальзам Кунце.

– Видите ли, господа, чтобы бесшумно заколоть человека одним точным ударом, нужно быть мастером этого дела. Проще сказать, опытным убийцей, – произнес Бессмертный. – Или по крайней мере иметь наставника, который растолкует механику этого дела и даже поучит наносить удар на трупе в анатомическом театре. А также – быть уверенным в своем мастерстве и в своей внутренней способности лишить человека жизни. Тут я не вижу ни опыта, ни теоретических знаний. Поэтому я полагаю, что Морозов, скорее всего, девиц действительно не убивал…

– Ну, знаете ли, всему есть свой предел, – вспылил Сурок. – Я молчал и слушал, но ваши подозрения… подозревать Морозова!..

– Я хочу быть уверен в своем уравнении. Сейчас Морозов для меня – одно из неизвестных. Убедившись, что он действительно невиновен, я начну его использовать как величину, мне известную, – объяснил Бессмертный. – Не обижайтесь, Морозов, это необходимо. И пейте свое пиво.

– Вы еще не убедились? – сердито спросил Артамон.

– Еще нет.

Я смотрел на сержанта и думал, кажется, о том, что у него слабое здоровье, отсюда и худое лицо, вылепленное довольно причудливо, если глядеть в него прямо, то возраст владельца определишь лет в сорок, если же в профиль – то менее тридцати. Я управлял своими мыслями, заставив меня вспомнить о госпитале и о старом фельдшере, Бессмертный сам навел меня на медицинские соображения.

Некоторое время мы пили молча. Первым заговорил Бессмертный:

– Скажите, Морозов, есть у вас какие-то подозрения? Догадываетесь ли вы, кто мог убить обеих девиц? И считаете ли вы, что эти две смерти как-то связаны?

– Они, сдается, никак не связаны, потому что первую девицу, Катринхен, убил, скорее всего, ее любовник, и это было задолго до того… – тут я замолчал, едва не брякнув: задолго до того, как в Риге появились Натали и загадочный мусью Луи.

– А чем же пристав объяснил свое страстное желание непременно видеть вас убийцей Катринхен?

– Он нагородил вздора про ревность, но это еще полбеды. Нашлись свидетели, которые видели, как я на другой день после убийства Катринхен ходил вокруг склада Голубя и расспрашивал местных жителей, словно бы пытался понять, напала полиция на мой след или еще не напала.

– На редкость глупый образ действий, – заметил Бессмертный. – С вами как-то не вяжется. Стало быть, полицейский сказал, что вы, Морозов, в мае бродили возле амбара, где была убита девица, и беспокоили прохожих, тогда как вы этого не делали. Не показалось ли вам это странным?

– Показалось, разумеется! – воскликнул я. – Действительно, я там побывал, но никаких вопросов не делал!

– Побывали?

– Да, из любопытства. Мне самому хотелось разгадать эту загадку. Я должен был увидеть окошко той каморки, прилегающие к амбару улицы… Но клянусь вам – я обошелся без вопросов! Я… я не решался их задавать…

– Что же заставило частного пристава солгать?

– Он поставил мне ловушку. Он полагал, что, услышав про расспросы и про то, что обыватели меня узнали, я растеряюсь и признаюсь в убийстве Катринхен. А оттуда он уже легко перейдет к убийству Анхен.

– Морозов правильно рассуждает, – подал голос Сурок.

– Благодарю, Сурков, – Бессмертный сопроводил эти слова легким поклоном. – Но давайте взглянем на это иначе. Давайте примем, что герр Вейде никаких ловушек не расставлял, а говорил чистую правду. Почему? Потому, что люди, желавшие связать Морозова с двумя убийствами, могли подсунуть полицейским лжесвидетелей. Трудно ли за небольшое вознаграждение сказать квартальному надзирателю, что некий морской офицер бродил и делал подозрительные вопросы?

– Нетрудно, – согласился я.

– Значит, нужно найти тех людей, с коими беседовал ваш квартальный надзиратель Блюмштейн. Заодно и узнать, когда он с ними беседовал – в мае, когда обыватели могли вспомнить разве что зеленый мундир морского офицера и его рост, или же теперь – когда непостижимым образом на свет явилось его имя. И они выведут вас, господа, на след убийцы.

– Как? – спросил Сурок. – Они могут и сами не знать того, чье поручение исполнили.

– Но тот человек вряд ли, обращаясь к ним, был в маске и домино, как дама на придворном маскараде, – возразил Бессмертный. – У него есть лицо, стан, походка, одежда. Вы, господа, право, как малые дети. Вы за странными событиями никак не можете разглядеть людей, которые ими руководят. У вас, простите, отсутствует логика и нет ни малейшего понятия о стратегии и тактике.

Ответа на это заявление он ждал довольно долго.

Но нас, всех троих, смутил не упрек в отсутствии логики. Мы просто ошалели от мысли, что этот человек предлагает нам, троим офицерам русского флота, слоняться меж каменных амбаров и выспрашивать пьяный и наглый люд, который за гривенник побожится, что назвать мое имя попросил хоть фон Эссен, хоть китайский император.

– Хорошо, – сказал Бессмертный. – Вернемся к подозрениям. Скажите, Морозов, кто перед вами был любовником Анхен.

– Я ее не расспрашивал, – сухо отвечал я.

– Это надобно узнать. Может, имела место ревность – да только не ваша.

– Нет, нет! – воскликнул я. – Ревность тут ни при чем!

– Значит, вы кого-то подозреваете? – сделал вывод из моей пылкости сержант.

– Да! – честно ответил я.

– Морозка! – предостерег Артамон, словно испугавшись моей болтливости. Ведь, упомянув мусью Луи, я должен был бы рассказать и про Натали, иначе это убийство и впутывание меня в преступление не имели смысла.

– Это связано со второй половиной вашей истории? – спросил догадливый Бессмертный.

– Да. Простите, тут я ни слова не скажу.

– Да вы уж довольно сказали. Поскольку вы впутались в интригу с замужней дамой, ее родня, и, возможно, муж, решили покончить с вашими амурами таким жестоким способом.

То есть вы своим примером иллюстрируете присловье: ух, ух, не люби сразу двух, – холодным тоном, без признака улыбки на устах, произнес Бессмертный. – И коли так, недоброжелателям вашим легко удалось разлучить вас с дамой. Надо полагать, она замужем за титулованной или высокопоставленной, или просто очень богатой особой, раз о ее нравственности так пекутся.

Артамон и Сурок переглянулись – очевидно, и тут Бессмертный угадал. Сам я знал о Филимонове лишь то, что совершенно без просьб моих рассказала Натали. Расспрашивать о счастливом сопернике было бы ниже моего достоинства. То есть знал я о нем то, что он чудовище. А они явно что-то еще проведали, но из деликатности не затрагивали при мне эту тему.

Любопытно, что сержант никаких чудес, как штукарь на ярмарке, не показывал и живого голубя из пустой шляпы не доставал. Он рассуждал просто, но последовательно, и даже то, что он изначально имел подозрения на мой счет, тоже было необходимо для его логики. Он доказал мне самому, что я не убийца, хотя… Я вспомнил ночь в каменном амбаре, стычку с незримым русским человеком и тот удар кортика, который мог его погубить. Впервые мне пришло на ум, что тот человек остался цел.

– Что вы намерены делать? – спросил Бессмертный.

Я посмотрел на Сурка, потом на Артамона. Мы все трое подумали об одном и том же: хотя Бессмертный мог бы принести пользу при поисках мусью Луи, говорить ему о французе не стоит, тогда бы уж пришлось сказать всю правду о Натали. А мы даже теперь не теряли надежды, что удастся как-то скрыть от общества ее опрометчивый поступок и спровадить ее обратно в столицу.

– Надо как-то договориться с полицией, – ответил вместо меня Сурок, – и выручить селерифер. Бессмертный, вы можете что-то придумать, чтобы вернуть селерифер?

Это была явная и бесспорная победа сержанта – Сурок обратился к нему с просьбой!

– Пожалуй, да. Дайте мне точные приметы своего самоката.

– Выкрашен в красный цвет! – воскликнул Сурок. – Колеса – передние от брички! Седло гусарское, путлища обрезаны, ольстров нет, да и на кой они…

– Селерифер, говорите?

– Да! По английскому образцу наши плотники сколотили.

– Селерифер ваш я из полиции вызволю, но пока он останется у меня, – произнес Бессмертный скучным голосом. – Почему? Потому, что частный пристав может некоторое время спустя пожелать убедиться, что я ему не солгал. Это во-первых. Во-вторых – чтобы вы, Сурков, не наделали новых дурачеств и не влетели на своем самокате в губернаторскую карету. Кто вас надоумил разъезжать по Замковой площади?

– Я сам. Сам счел это место подходящим, – мужественно отвечал мой племянник, не желавший признаваться, что угодил в ловушку.

– На редкость подходящее место. Главное, и гауптвахта рядом. Итак, эту ночь самокат проведет в полиции. Наутро я отправлюсь туда и объявлю, что дал принадлежащий мне селерифер молодым офицерам покататься на берегу возле порта и был очень удивлен, узнав, что они ездили на нем в самом городе и имели столкновение с полицией. Далее я назову приметы и при необходимости выкуплю ваше имущество из плена. Тем более что и полицейским оно ни к чему. Вы же, господа, если до того дойдет, не забудьте подтвердить, что самокат с самого начала был сделан для меня и принадлежал мне. И людей своих предупредите.

– Когда же вы его мне вернете? – спросил Сурок.

– Когда война кончится.

Я невольно улыбнулся, сержант избавил нас от одной из многих забот и избавил мастерски.

– Вашу руку, Бессмертный! – вдруг заорал Артамон. – Теперь я вижу, что вы добрый товарищ и наш брат моряк! Верите ли – мне эта красная таратайка уже в страшных снах мерещиться начала!

Бессмертный усмехнулся.

– Сказывают, Вольтер однажды выразился так: если бы Господа не было, его следовало бы выдумать. А я выражусь сходным образом: если бы этого вашего селерифера, арестованного полицией, не было, то его следовало бы выдумать. Почему? Потому что благодаря этому странному изобретению я познакомлюсь, а, статочно, и полажу с частным приставом Вейде.

Глава четырнадцатая

О похождениях моих родственников в порту я знаю из их рассказа, в котором явно были какие-то забавные неточности. Я не уверен, что Артамон так вопил в кабинете Шешукова или на палубе «Торнео», стоя перед Моллером, как он изображал это мне, размахивая руками и отчаянно чертыхаясь. Равным образом я не могу представить, чтобы племянник мой Алексей Сурков, будучи лейтенантом, на равных обсуждал с вице-адмиралом и контр-адмиралом планы военных кампаний, поправляя их ошибки и делая им разумные замечания.

Однако других свидетельств у меня нет, и я поведаю о затее моих родственников так, как они сами мне доложили.

Положение их было малоприятным. Их встретили в обществе человека, которого военный командир порта считал дезертиром, а частный пристав – преступником, совершившим то ли два, то ли три убийства. Поскольку сей злодей являлся их родственником и приятелем, они непременно должны были знать, где он скрывается. А они не так давно уже успели соврать начальству, что понятия не имеют о его убежище и планах на будущее.

Война хороша тем, что от всего можно спрятаться, в том числе и от собственных командиров, а полиция – так та и вовсе останется с носом, коли хоть на полчаса зазевается.

После военного совета с Бессмертным Артамон и Сурок отправились прямиком в портовую канцелярию, где взяли десяток листов бумаги, несколько перьев, чернильницу, и забрались в тихий уголок. Таковой они отыскали в таможне – какие таможенные досмотры в военное время? Вдвоем они довольно быстро соорудили престранный документ, который сами назвали диспозицией и выписали это слово на первом листе каллиграфическими буквами с росчерками.

Затем они наскоро привели себя в порядок и отправились с этой «диспозицией» просить аудиенции у Моллера. Тот обретался на борту гемама «Торнео» и ничем особенным занят не был: война продолжалась без неожиданностей, шхерный флот нес вахты, курсировал по Двине, перевозил казаков туда и обратно, а противник еще не появился на левом берегу в такой близости, чтобы достать его пушечным ядром.

Адмиральская каюта, она же – командирская, располагалась в кормовой надстройке и занимала там почти все палубу. На гемаме это было, наверно, самое большое помещение, в котором не имелось орудий, зато находилось множество навигационных устройств и приспособлений. Слева и справа от входа, вдоль бортов, размещались собственно каюты адмирала и старшего офицерского состава. Средняя часть отводилась под офицерскую трапезу, в корме у самого транца стоял штурманский стол, окруженный держателями для навигационных карт и шкафами для инструментов. Моим родственникам уже доводилось тут бывать, контр-адмирал знал их в лицо, и они полагали, что будут со своей затеей приняты наилучшим образом.

Антон Васильевич фон Моллер, в отличие от большинства здешних немцев, превосходно говорил по-русски – недаром учился в Морском кадетском корпусе. Кстати сказать, он и по-английски хорошо объяснялся, поскольку в молодости для чего-то был командирован в Англию, позднее также там бывал, когда оба наших флота еще при матушке Екатерине объединились против мятежных французов, и теперь это пригодилось. Наших союзников-англичан, пришедших в Ригу вместе с Моллеровой флотилией, мало кто понимал, а сами они что-то выучили по-русски, но совершенно не разумели немецкого.

– Господин контр-адмирал! – обратились к нему мои родственники. – Мы прибыли сюда воевать, мы хотим воевать, и мы просим предоставить нам возможность воевать!

– Погодите, господа, всему свое время, – попытался унять их Моллер. – Мы только что освоились в новых условиях, и ваша прямая обязанность – исправно нести вахты и заниматься своими лодками, а не пропадать целыми часами в городе.

Это был строгий намек на тот нагоняй, которого дорогие родственники совсем недавно сподобились.

– Ваше превосходительство, извольте получить сию диспозицию, – сказали Артамон и Сурок. – В ней изложен план, при помощи которого мы сделаем Ригу недосягаемой для неприятеля!

План сочинили за четверть часа с одной-единственной целью – убраться подальше от частного пристава Вейде. Опасность подстегнула мыслительные способности моих родственников, и опять же они действительно желали принести пользу Отечеству, а не просидеть всю войну в рижских пивных погребках. Поэтому они, как потом со смехом рассказывали, сами несколько удивились своему сочинению – все в нем было разумно и пригодно к употреблению. Думаю, врут – если бы они валяли дурака при его сочинении, то и результат вышел бы соответствующий. А может, и не врут, теперь уже не разобрать.

Итак, они вручили изумленному контр-адмиралу свою «диспозицию» и настояли на том, чтобы он прочитал ее немедленно. Это я даже комментировать не берусь – впрочем, судя по дальнейшим событиям, Моллер действительно ее прочитал очень быстро.

Идея, видимо, пришла в голову Сурку, еще когда мы ходили на двух йолах вверх по течению Двины исследовать острова и протоки применительно к особенностям канонерских лодок.

Остров Даленхольм был самым большим из двинских островов и последним из них, далее выше по течению какие-то островки располагались, кажется, только возле Икскюля. Там спокон веку селились не только рыбаки, но и землепашцы. Насколько я знаю, едва ль не весь остров – родовое владение Левиз-оф-Менаров, а хозяином расположенной на нем усадьбы являлся брат нашего Федора Федоровича, запамятовал, как его звали. Сейчас по случаю войны часть построек разобрали и возвели укрепления на том берегу Даленхольма, что глядел на Курляндию.

И вот «диспозиция» предлагала перегнать туда часть канонерских лодок, устроив там базу, чтобы именно оттуда совершать рейды к Икскюлю, где условия для переправы противника казались вполне подходящими. Это давало большую экономию времени – не нужно тащиться на веслах против течения примерно пять миль. Для стоянки лодок мои родственники наметили два места. Основная стоянка могла быть возле самой усадьбы Левиз-оф-Менаров, а наблюдательные посты – на северной и южной оконечностях Даленхольма. Место возле усадьбы, в протоке между островом и курляндским берегом, было удобно во многих отношениях: закрыто почти от всех ветров, и течение в протоке тоже слабое. Опять же, в усадьбе можно устроить все необходимые канонерским лодкам службы. Единственное, в случае тревоги двигаться от этой стоянки на юг было затруднительно, слишком много пришлось бы маневрировать. Все это Сурок и Артамон сочинили и записали весьма убедительно.

Мои родственники вызвались добровольно переселиться на Даленхольм и нести там службу, сообщаясь с портом и контр-адмиралом посредством гонцов, а гонцами будут те самые лифляндские казаки, которые патрулируют правый берег. Также, обороняя Даленхольм, они могли при нужде оказать содействие поручику Шмидту и его людям.

По казачьей части у нас вообще было тогда большое разнообразие. Во-первых, егеря поручика Шмидта (отнюдь не родственника моего квартирного хозяина!), которые были пожалованы в казаки фон Эссеном. Поручик, вернувшись в строй, как многие отставные офицеры, совершеннейшим волонтером, решил набрать корпус добровольцев на свои средства и пожертвования от частных лиц, но додумался просить у фон Эссена не только оружия, но и фуража, как положено казачьему войску. Он, желая действовать со всей возможной скоростью, посадил своих добровольцев на коней и показал их фон Эссену. «Так это ж не егеря, а казаки!» – вспомнив прошение о фураже, воскликнул наш поджигатель. Таким образом отряд получил название Курляндского вольного казачьего корпуса, а также пики из рижского арсенала и пять тысяч рублей ассигнациями. Этот корпус неплохо действовал в Курляндии, но в нем было всего две сотни бойцов, впрочем, люди молодые, здоровые и деятельные – большинство составляли рижские приказчики и извозчики, привычные управляться с лошадьми.

Во-вторых, имелись лифляндские казаки. Этими казаками Рига была обязана курляндскому гражданскому губернатору Фридриху фон Сиверсу, успевшему убежать из Митавы в Ригу.

Он кинул клич и призвал лифляндских помещиков отправить на войну каждого двадцать пятого человека. Он даже заранее назал этих людей лифляндскими казаками. И что же из этого могло произойти? Вообразите себе лето, исход июля, сельскую страду в поместьях, до которых война, скорее всего, не докатится никогда. Кто ж добровольно отдаст государству молодых здоровых парней? С большим трудом собрали первую сотню. Когда Сивере приехал за ней в Вольмар, то ахнул – ему от всей щедрости лифляндской прислали мужчин, младшему из коих едва ли не пятьдесят лет, слабых и малорослых, также не было ни одной лошади моложе пятнадцати лет. И это войско он, сидя в Риге, собирался наскоро обучить верховой езде, владению пикой и атаке лавой! Добровольцы Шмидта хотя бы были неплохими наездниками и умели пользоваться оружием.

Ясно было, что совершать рейды в тыл врага лифляндское казачество не может. Его в конце концов частью направили чинить рижские укрепления (и с этой повинности оно понемногу разбегалось), частью – патрулировать вдоль Двины, чтобы при опасности неприятельской переправы поднять тревогу.

Было, разумеется, и некоторое количество настоящих казаков в отряде общего любимца Левиз-оф-Менара – тех, кто составляли славу казачьих полков, прекрасных наездников, которые на низкорослых и быстрых своих лошадках показывали чудеса ловкости в кавалерийской атаке и считались также мастерами рукопашного боя. Их-то как раз посылали в дозор, но если в регулярной армии дозорные составляли ведеты, растянувшись цепью, или выезжали небольшими пикетами, иногда даже попарно, то у казаков был в ходу более надежный способ – бекеты. Они отправлялись отрядами по шесть человек и при необходимости могли принять бой. Разумеется, казаки находились в отряде Левиз-оф-Менара, а также то присоединялись к отряду Шмидта, то по мере необходимости с ним разъединялись. Немало покатались их прекрасно обученные кони на наших канонерских лодках и транспортах через Двину!

Моллер изучил «диспозицию» и спросил моих родственников, сами ли они до этого додумались. Родственники побожились, что сами, умолчав о причине своей стратегической гениальности. Роль сержанта Бессмертного они также утаили, хотя он сделал немного – всего лишь присоветовал им придумать для себя такое занятие, чтобы исчезнуть из Риги.

Далее родственники кричали и шумели, требуя не скучных вахт на фарватере напротив Рижской крепости, с разглядыванием в подзорную трубу унылого и плоского, как тарелка, выгоревшего курляндского берега Двины, а живого и горячего дела. Они восклицали: «Отечество в опасности!» Они рвались в бой, они требовали достойного применения своей отваге и талантам, и коли они, поучая Моллера, как ему командовать флотилией, действительно устроили на флагманском корабле такой галдеж, то диво, что контр-адмирал не приказал скинуть их с палубы в воду, дабы остудить безумный пыл. Впрочем, я сам там не был и правды не знаю.

Каким образом они сманили Моллера на сушу и доставили во владения Шешукова, история также умалчивает. Сейчас, по прошествии времени, я уже не помню, когда именно большую часть канонерских лодок передали под руку Шешукова, сразу ли после прихода флотилии или немного погодя. Поэтому дальнейшие маневры Артамона и Сурка, имевшие для меня смысл во время их рассказа, теперь уже малопонятны, да и вспоминаются с трудом.

Помню, что у Шешукова в том момент находился визитер – Иван Иванович Бриземан, комендант Дюнамюндской крепости в устье Двины. Он также был славным боевым офицером и хорошо знал, что такое осада – во время кампании тысяча восемьсот седьмого года командовал сводным русско-прусским отрядом, оборонявшим Данциг. Он оказался в порту, чтобы уговориться о совместных действиях моряков и своего отряда, составленного из небольшого гарнизона Дюна-мюнде и охочих людей из рижской молодежи, которой тоже хотелось себя показать.

Почуяв в Бриземане союзника, Артамон с Сурком первым делом показали ему свою «диспозицию» и действительно обрели сторонника.

Теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что замысел базы на Даленхольме возник одновременно у нескольких человек, и Шешуков с Моллером сами, не устраивая военных советов с простыми лейтенантами, затевали ее устройство, когда примчались два молодых безумца, размахивая корявой «диспозицией». Только этим и объясняется скорость принятия решения.

Как позднее утверждали родственники, два события свершились одновременно: Артамонова большая лодка отчалила и вышла на фарватер, взяв курс на Даленхольм, а частный пристав Вейде явился еще раз беседовать с вице-адмиралом Шешуковым о моей скромной особе и о родственниках моих.

Откуда они это взяли – бог весть, хотя оно было бы весьма забавно.

Я с ними в порт, разумеется, не ходил. Сержант Бессмертный советовал мне провести дня два, не вылезая из погребка и скрашивая свое заточение пивом. Мне было стыдно в военное время сидеть без дела, и я прямо сказал ему об этом. Мы оба еще не знали, что изобретут мой дядюшка с моим племянником.

Оставив меня под землей и поручив заботам хозяина погребка, сержант отправился в полицию вызволять селерифер. Я же с горя отыскал длинную широкую лавку и лег спать. Это было лучшее, что я мог сделать. Добрая девка-служанка притащила свое большое зимнее покрывало, которое принято носить на плечах, скалывая впереди чем-то вроде круглой броши с блюдце величиной. Укрытый этим покрывалом, я проспал до вечера, потом сел, встряхнулся и понял, что более не усну.

Осада осадой, а в пиве рижские обыватели нуждались не менее, чем в мирное время, да и осада ведь толком не началась – никто еще не видел неприятеля с рижских бастионов и не слышал пушечного грома. Хозяин погребка выставил людей, которых считал посторонними, и оставил только надежных своих знакомцев, к которым и сам присоединился.

Моего знания латышского языка хватило, чтобы втолковать доброй девке: мне надобно выйти на Зюндерштрассе. Она, видя, что хозяин мне покровительствует, провела меня под краснокирпичными сводами, указала лестницу, и я действительно вышел из какой-то низкой заплесневелой дверцы прямо на улицу. Сто раз проходил я мимо этой дверцы и полагал, что она ведет всего лишь в дровяной подвал. Таким образом я покинул пивной погребок незаметно для хозяйских приятелей и отправился на прогулку.

Я рассказал сержанту Бессмертному не так уж много. Все, что могло привести его к Натали, я скрыл. Но сам-то я помнил про загадочного мусью Луи, статочно, преступника и убийцу. И помнил также про театр, где творятся странные вещи.

От Зюндерштрассе до Большой Королевской было не так уж далеко. Мне пришло в голову, что стоит побродить вокруг театра, внимательно приглядываясь к окнам. Я не верил, что старый хитрюга Фриц выпроводил всех своих постояльцев. То, что мусью Луи через театр проникал в наш двор и уходил обратно, говорило о его добрых отношениях с театральным сторожем или же о том, что сторожу хорошо уплачено. Значит, если окажется, что в театре ночью что-то происходит, я могу узнать немало полезного про подозрительного француза.

В морском походе иногда бывает не до развлечений, но чаще свободные от вахты офицеры не знают, чем себя занять. Затеваются долгие споры, чуть ли не теологические; у нас одно время любимым был вопрос, что первично, курица или яйцо. Жаль, что никто не догадался записать страстных речей в пользу курицы или в пользу яйца. Они посрамили бы самих изобретателей риторики Эмпедокла и Протагора из Абдеры. Слушая наших пылких философов, казалось, что каждый способен написать книгу не хуже «Риторики» Аристотелевой.

Так вот, моя ночная прогулка некоторым образом соответствовала тому спору. Я сам не знал, что в ней первично: желал ли я просто размять ноги и выбраться из сырого погреба и для того придумал себе наблюдение за театральными окнами, или же действительно собирался что-то обнаружить и потому отправился на прогулку.

Меня немного смущала та быстрота, с которой мусью Луи, промчавшись через театр, выскочил наружу. Я сомневался, что между черным и парадным входом был прямой и хорошо освещенный коридор, по крайней мере сам я, посещая в мирное время «Мюссе», его что-то не замечал. К тому же за французом гнались, хватая его за руки и за плечи, Артамон и Сурок, а он как-то уворачивался. Если бы он пробежал прямо, пусть даже в темноте, и, велев Фрицу отворить дверь, мгновенно оказался на Большой Королевской, то мои родственники вылетели бы вслед за ним. Стало быть, он воспользовался своим знанием закулисных лабиринтов. Я в театре бывал, и более того – живя в трех шагах от него, умудрялся туда опаздывать. Поэтому я знал, что за две-три минуты из-за сцены до входа не добежать. Была во всем этом какая-то неувязка, но я не мог понять, какая. Я просто чувствовал несовпадение обстоятельств.

Подходя к углу Малярной и Большой Королевской, я замедлил шаг и очень внимательно посмотрел по сторонам.

После приключения с селерифером Вейде мог поставить возле дома какого-нибудь ночного караульщика, которому велено выслеживать не меня одного, а всех троих. Статочно, и приметы ему частный пристав дал – уж Артамона-то он наверняка запомнил по росту и богатырской стати!

Оказавшись на перекрестке, я поглядел направо. Малярная улица была пуста, два фонаря хорошо ее освещали, что, впрочем, не означало подлинного безлюдья, караульщик мог сидеть на ступенях чьего-то крыльца, прижавшись к стене, прятаться за выступом или вообще выглядывать из раскрытого подвального окна. Я посмотрел налево, туда, где достопамятной ночью обнаружил стоящего мусью Луи. И тут же, отшатнувшись, попятился – там стоял человек в долгополом одеянии и круглой французской шляпе.

Спрятавшись за углом, я старался понять: может ли это быть полицейский соглядатай? Оттуда, где он обретался, Малярная улица просматривалась едва ли не из конца в конец, что удобно для наблюдателя. Опять же, он укрывал лицо – в маске он, что ли, был?..

До меня не сразу дошло, что этот человек стоял ко мне спиной. Я ведь и видел его всего одно мгновение.

Вряд ли служащий господина Вейде станет вести наблюдение, глядя в противоположную сторону. Таких гениев, у которых глаза на затылке, рижская полиция, кажется, не держала. Однако человек, слоняющийся поблизости от Малярной улицы и от немецкого театра с его странными постояльцами, в любом случае был мне подозрителен. Я решил сделать небольшой круг и зайти на Малярную со стороны Большой Кузнечной.

Хожу я быстро, расстояния в Риге невелики, и я оказался в том месте, где Малярная утыкается в Большую Кузнечную, очень скоро.

Мой загадочный лазутчик в длинном одеянии (в коем я наконец-то признал гаррик с многоярусным воротником) переместился поближе к моему дому. Он шел медленно, разглядывая стены, окна и двери, насколько позволяло слабое освещение. Оказавшись перед моей приметной дверью, он постоял несколько и, взойдя по двум ступенькам, постучал.

Тут от стены противоположного дома отлепились две фигуры. Они прятались за выступом. Дома в Риге хоть и старались строить по линеечке, но старые здания стояли криво, которое выдавалось вперед, другое отступало назад настолько, что можно было установить у входа каменную скамью, совершенно не мешавшую прохожим.

Ночного посетителя в длинном гаррике схватили сразу с двух сторон. И он закричал.

Это был женский крик!

Еще не поняв умом, но неким шестым чувством догадавшись, кто это может быть, я побежал на выручку.

Я по внутренней своей сути не боец. Боец у нас Артамон – ему только дай волю. Драться умеет и Сурок. Они намедни хвалились, что переняли у англичан какие-то удары их кулачного боя, нарекаемого бокс. Я ни у кого и ничего не перенимал. Весь мой боевой опыт – это беспорядочная стрельба по туркам во время морского похода. Но сейчас некогда было жалеть о прорехах в своих знаниях. Совершенно не беспокоясь, чем кончится мое вмешательство, я подбежал к полицейским соглядатаям, увлекавшим жалобно восклицавшую жертву прямо мне навстречу.

– Пустите ее, пустите! – закричал я по-немецки, вцепившись в руку захватчика и отдирая ее от вскрикнувшей добычи.

Результат был таков, что ее отпустили, но попытались поймать меня, потому что я-то им и был нужен. Узнать меня было несложно – я оставался в матросском наряде, да и небритое лицо мое освещал фонарь, подвешенный у дверей герра Шмидта. Но я увернулся от соглядатаев и кинулся наутек. С криками «Стой, герр Морозов, стой!» они за мной погнались.

Бегаю я и теперь неплохо. Тогда же я понимал необходимость увлечь за собой полицейских и даже готов был, высунувшись из-за угла, показать им длинный нос – лишь бы они забыли окончательно о своей пленнице. И я действительно заскочил за угол, но тут раздался выстрел.

Я пробежал еще несколько шагов, заскакал на одном месте, поворачиваясь, вернулся к углу, выглянул – и увидел, что один из соглядатаев лежит лицом вниз, другой же склонился над ним, а фигурка в гаррике и французской шляпе держит двумя руками только что выстреливший пистолет.

Клянусь, я в тот миг не только подумал, но и произнес вслух:

– О Господи, нам только этого недоставало…

Она, не опуская уже бесполезного пистолета, стала отступать в сторону улицы По-Валу, а я помчался что было духу к Бочарной, чтобы обогнуть квартал и перехватить ее, пока она еще чего-нибудь не натворила. Мне это удалось, и я нагнал ее, когда она, опомнившись, шла по ночной улице к Большой Песочной.

– Натали, Натали! – позвал я.

Она резко обернулась и воскликнула:

– Сашенька!

Мы устремились друг к другу, обнялись, и ее пробила крупная дрожь – держа ее в объятиях, я ощущал трепет и сжимал свою бывшую невесту все теснее.

– Я убила его, я убила его… – шептала Натали. – Я не хотела, ей-богу, не хотела…

Похоже, она была права или почти права. Будь рана легкой, полицейский служитель, склонившийся над поверженным, уж что-то бы ему говорил, а тот отвечал. И уцелевший полицейский, убедившись, что товарищ жив, преследовал бы меня изо всех сил.

– Нет, нет, что ты, этого не могло быть, – кинулся врать я. – Пуля ударилась в руку или в ногу, задела кость… может, ребро задела, да, скорее всего, ребро!.. От боли он лишился речи, но он жив, не бойся, как еще жив! Он уж, наверно, на ноги поднялся… идем скорее…

Следовало убраться подальше от Малярной улицы. Услышав выстрел, мои любознательные соседи наверняка выставились в окошки и переговариваются с уцелевшим соглядатаем. А может, и не рискнули – любопытство любопытством, но раз уж на улицах во время войны ночью начали стрелять, не схлопотать бы заблудшую пулю прямо в дурную голову…

Я буквально тащил на себе перепуганную Натали, я заставлял ее бежать, она же мне что-то взволнованно толковала про Луизу, да я не понял. Я прислушивался к ночным шумам и звукам, и при каждом намеке на опасность прижимал Натали к шершавым стенкам домов, чудом находя в них ниши, в которых располагались двери, и закрывал невесту собой. Пятна света от фонарей мы проскакивали, как если бы свет этот обжигал нас.

Каждый встречный, спешивший по своим делам, казался мне соглядатаем, предателем и самим Иудой. Ибо, будучи спрошен частным приставом Вейде, исправно опишет странную пару, что бежала ему навстречу едва ль не в обнимку – матроса и маленького господина в длинном гаррике. И опишет так, словно повстречал их в ясный полдень, а не ночью, во мраке.

Я опомнился уже перед Пороховой башней. Мы были совсем близко от ее жилища.

– Ступай к себе, – велел я. – Ступай и больше никуда не выходи!

– Нет, – отвечала она, прижимаясь ко мне, – я не пойду туда, я боюсь, там ведь та женщина…

– Какая женщина? – спросил я.

– Женщина, которую привела Луиза. Она немка, я ни слова не понимаю! Она лежит там, наверху, уже больше недели, лежит полумертвая, Луиза постелила ей на полу, я ничего не понимаю… Саша, я ее боюсь!

– Ту женщину?

– Нет, Луизу! Она все время куда-то уходит, а я сижу дома, в углу эта женщина, она хрипит, тебя нет, Саша, что случилось? Почему ты не приходишь?

Речи Натали были довольно бессвязны, но экстракт их оказался таков: накопилось столько вопросов и столько поводов для страха, что невеста моя вздумала самостоятельно меня отыскать.

О деньгах она молчала, а ведь именно этих расспросов я и боялся. Я прекрасно помнил, что должен принести ей кучу денег – или же вернуть драгоценности.

Остальное выглядело так. Мусью Луи, прекрасно игравший свою роль, с каждым днем делался все мрачнее и даже позволял себе плохо обо мне отзываться, поводом для этого стали деньги, которые я все никак не мог принести. Натали сперва изумилась этому, потом сделала своей «камеристке» несколько замечаний, наконец, прикрикнула. Мое отсутствие стало ее тревожить – ей все более казалось, что я попал в беду. Мусью Луи, успокаивая ее, сказал, что я, верно, днюю и ночую в порту, где теперь столько суеты. Сам он повадился исчезать, оставляя Натали совершенно одну, и бедняжка не знала, на что себя употребить. У нее не было даже рукоделия.

Похоже, она уже стала жалеть о своей бесшабашной выходке, и если бы я мог немедленно вернуть ей драгоценности, то уговаривать ее вернуться в Санкт-Петербург не пришлось бы.

Потом случились непонятные события. Она застала мусью Луи за делом – он стирал в тазу окровавленную рубашку. Именно рубашку. На вопрос Натали он дал особое дамское объяснение, но она сразу заметила, что пятна крови были на груди и на рукаве. На следующий день, когда он ушел, не сказавшись, Натали произвела обыск в его вещах и нашла длинный кинжал. О пистолетах она знала и раньше, мусью Луи сразу объявил, что им, двум беззащитным женщинам, в дороге не обойтись без пистолетов. Про нож он не говорил ничего.

Натали собралась устроить своей камеристке настоящий допрос, но не дождалась ее и заснула. Мусью Луи явился ночью – и не один. Он не столько привел с собой, сколько принес раненую женщину и сам стал ее врачевать. Тут было не до ссор. Когда женщине изготовили ложе на полу, мусью Луи уговорил Натали ложиться, а сам уселся рядом, и о чем они беседовали – бог весть.

– На каком языке? – спросил я.

– На немецком.

– Твоя Луиза знает по-немецки?

– Я сама удивилась. Она всегда говорила, что понимает, но очень мало, и сама говорит плохо. Тут же она и слушала, и отвечала. Отвечала, правда, не так бойко… Да я и не знаю по-немецки, чтобы судить!

– А не называла ли твоя Луиза эту женщину Эмилией?

– Да! Ее зовут Эмилия!

– Ну, хоть это разъяснилось, – пробормотал я. – Что было дальше?

То, что Эмилия еще жива, показалось мне странным, в интересах мусью Луи было бы уничтожить сообщницу, а не лечить. Однако я пока знал о нем и о его темных делах слишком мало. Как видно, Эмилия ему требовалась для каких-то новых опасных проказ.

– Ты не дослушал про ее имущество. В Луизином багаже были такие вещи, что ей не впору! Там были два платья на высокую тонкую женщину, спенсер…

– Зеленый?

– Зеленый!

– И… и то, что носят под платьем… – Натали несколько смутилась. – Очень дорогое…

– Может, и с графскими коронами? – пошутил я.

Впрочем, это не было совсем уж шуткой – наша незнакомка наверняка принадлежала к старинному и почтенному роду, если только не врет примета и удивительно маленькая ножка с высоким подъемом, знак родовитости.

– Монограмма там была вышита, да я не разобрала, то ли русские «эс» и «ве», то ли латинские «цэ» и «бе».

– А не было ли русского «эн», оно же латинское «аш»? Или же русского «ха», оно же латинское «икс»? – я имел в виду фамилию Ховриных, хотя надежды на положительный ответ было мало. Однако и эту возможность следовало проверить.

– Нет, Саша, ничего такого не было. Но теперь расскажи наконец о себе! Почему ты не приходил? Что случилось? Я места себе не находила!

– Служба, – кратко отвечал я. – Война.

И развел руками, всем видом показывая свое бессилие перед властью службы и войны.

– Но почему ты так одет?

– Потому что мне было так велено, Натали.

О том, что велено Сурком и Артамоном, я говорить не стал.

– Чем же ты теперь занимаешься?

– Этого я не могу тебе объяснить.

И впрямь – не мог!

Чтобы прекратить эти расспросы, я завел Натали в узкую и плохо освещенную Малую Кузнечную улицу. Там я отвлек ее внимание от своего бедственного положения вопросами о том, как вышло, что она этим вечером решилась идти разыскивать меня.

Оказалось, что виновником этого невольно оказался мусью Луи. Он с того дня, как привел домой раненую Эмилию, стал оставлять на столе два заряженных пистолета, чтобы Натали могла защитить себя и немку, буде кто станет ломиться в дверь. Натали ощутила нешуточную опасность, а тут еще и я сгинул неизвестно куда.

Однажды ночью она проснулась от того, что на лестнице у дверей кто-то разговаривал. Ей показалось, что она узнает голос мусью Луи. В тревоге Натали встала и на цыпочках подошла к дверям. Французу отвечал женский голос, молодой и взволнованный. Незнакомка на прекрасном французском языке негодовала и грозилась кого-то убить; мусью Луи поддерживал ее в этом намерении; незнакомка, вставляя в свою речь немецкие слова, говорила о каких-то улицах и переулках, неизвестных Натали. Наконец мусью Луи спустился с ней вниз и выпроводил ее.

Мысль об убийстве засела у Натали в голове, бедняжка решительно ничего не понимала. К тому же я пропал, а мусью Луи был на меня зол.

У нее не оставалось другого выхода, кроме как в первую же ночь, когда мусью Луи опять где-то запропал, вооружившись, отправиться на розыски. Она честно призналась, что без пистолета не отважилась бы идти одна по ночным улицам. И я опять должен был внушать ей, что человек, которого она подстрелила, остался жив – я-де сам видел, как он шевелился. И в конце концов злоумышленников следует карать там, где они посягают на жизнь и благополучие честных людей, а не ждать возможности подать на них в СУД.

О том, что Натали подстрелила полицейского, я говорить, понятное дело, не стал.

Несколько ее успокоив, я задумался – куда же теперь ее вести? Возвращаться в дом на Большой Песочной она не пожелает – там ей угрожает нечто непонятное; даже если не ей, а Эмилии, мне от того не легче. К тому же она уже не на шутку боится своей камеристки, с которой совершила отчаянный побег. Вести Натали на Малярную улицу я не мог, нетрудно было вообразить, что там теперь творится.

В Риге было только одно место, где мы могли спрятаться – пивной погребок с двумя входами. Правда, Бессмертный уговорился с его хозяином лишь об одной особе, но родственники оставили мне немного денег, так что я мог как-то оплатить пребывание Натали в подземных хоромах.

Я только понятия не имел, как объяснить ей, почему я вынужден проводить ночи под землей. Над этим я ломал голову, со всеми предосторожностями ведя ее к Зюндерштрассе – в военное время на ночных улицах можно было повстречать патруль, и патруль этот мог быть осведомлен о стрельбе на Малярной. Петляя и сбиваясь с верного курса, мы все же добрались до маленькой дверцы.

– Что это, Сашенька? – удивилась Натали.

– Не спрашивай, – отвечал я. – Прости, но я ничего не могу тебе объяснить.

– Это связано с твоей службой? – догадалась она.

– Да.

Оказалось, что этого краткого ответа ей довольно для дальнейших умопостроений.

– Ну да, ты же знаешь все языки, – задумчиво произнесла она, – и этим ты служишь Отечеству. И то, что ты принялся отращивать бороду… Не надо, не говори мне ничего! Я поняла! Ты выполняешь тайное поручение!

– Молчи, Христа ради! – воскликнул я.

Хоть мы и говорили в совершенно немецком городе по-русски, а мало ли какой еще знаток языков околачивается поблизости.

– Молчу, молчу!..

Теперь я мог вести ее хоть в подвал с огромными бочками, за которыми мне указали скамью, хоть на край света.

Когда девка выводила меня на Зюндерштрассе, она несла свечной огарок, теперь же мы пробирались в полнейшей темноте. Нам предстояло спуститься по невозможной лестнице, узкой и с кривыми ступеньками, я пошел вперед, Натали опиралась о мое плечо.

Все же я не напрасно ходил в морской поход. Человек, с грохотом бегавший по трапам в бурю, когда все ходуном ходит, когда снаружи то и дело палят пушки, словно извещая «Судно в беде!» и искрятся фальшфейеры, когда ломаются стеньги и реи, когда в трюме вовсю работают помпы и звучат слова, для дамского слуха не предназначенные, уж как-нибудь управится с подвальной лестницей всего-то в дюжину ступеней.

Наконец мы оказались на кирпичном полу, и я, ведя рукою вдоль влажной стены, увлек Натали далее.

Хотя окна погреба выходили во двор и представляли собой щели под самым потолком, однако ж какой-то свет в них пробивался. Я полагаю, при желании можно было через эти окна и выбраться, обладая худощавым сложением моего племянника Суркова; а вот дядюшка мой непременно застрял бы, и мысль об этом не просто веселила меня, а, можно сказать, грела душу. Для знатока архитектуры подвал являл собой истинное сокровище, с округлыми сводами и скошенными стенами в оконных нишах. Я полагаю, лет сто или двести назад он еще не был подвалом, а окна имели приличные размеры. Но Рига тем и славилась, что все в ней потихоньку уходило под землю – вон и в Домский собор когда-то следовало подниматься по ступенькам, теперь же выстроена целая лестница в два марша, чтобы туда спускаться.

– Вот тут нам придется провести ночь, – сказал я. – Ложись на скамью, я укрою тебя и сам сяду рядом, прислонившись к бочке.

– Тут? – переспросила Натали. – Но мы же тут одни… вдвоем в одном помещении…

– Про это никто не узнает, – пообещал я, зная, что произношу ложь: когда явится Бессмертный, придется все ему рассказать, чтобы он придумал, как быть дальше с Натали.

Любопытно, что уже тогда я в поисках выхода из положения прежде всего подумал об артиллерийском сержанте, а не о моих драгоценных родственничках. Я еще не мог знать, что в ближайшие дни их не увижу, поскольку они сбежали на Даленхольм.

Сержант не клялся мне в вечной дружбе (что порой проделывал Артамон) и не был моим родственником, но он пришел на помощь именно тогда, когда помощь стала необходимой. Сам он утверждал, будто ему охота решить задачку. Если бы я знал подлинную причину! Возможно, я бы возмутился, пришел в ярость, долго негодовал. Но теперь, по прошествии времени, я могу оценить и правоту Бессмертного, и его мужество.

Натали сильно расстроилась из-за того, что я увижу ее спящей и бог весть что о ней подумаю. Я стал утешать ее тем, что сам собираюсь заснуть, поэтому мы окажемся в равном положении. Но она была воспитана в слишком хороших правилах, что в мирное время, скорее всего, просто замечательно, зато довольно обременительно в пору испытаний. Я несколько раз чудом удержался от того, чтобы сказать ей: сударыня моя, да ты ведь уже столько времени живешь в одном помещении с переодетым мужчиной, нисколько его не стесняясь, даже требуя его помощи при одевании и раздевании!

Очаровательная невинность Натали, ухитрившейся выйти замуж и не утратить девического взгляда на мир, трогала меня до глубины души – слушая ее невинные речи, я возвращался в прошлое, когда мы обещались любить друг друга вечно. И пускай мы сидели сейчас в темном подвале, где пахло пивом, плесенью и Бог весть чем еще, я душой был в том незабвенном прошлом… точнее, половиной души, а вторая половина прекрасно знала, что нам не суждено быть вместе… как это получалось – я не понимаю…

Наконец она решила, что тоже будет спать сидя. Это было мужественное решение – и совершенно нелепое. Она уселась в трех вершках от меня и завернулась в девкино покрывало. Потом она догадалась, что сама закуталась, ая-в одной лишь матросской полосатой куртке.

Мне пришлось поклясться всеми святыми, что я, сидя с ней рядом под одним покрывалом, не посягну на нее даже в помыслах и не позволю себе ничего лишнего. Честно говоря, я и не собирался.

Какое-то время мы сидели рядом и, разумеется, заснуть не могли, это по заказу не делается. По странному капризу сознания и чувств я вспомнил Анхен. Ее любовная простодушная щедрость, не обремененная моральными соображениями, казалась мне сейчас лучше той добродетели, которую силком вбивают в головы девицам на выданье. Да и сама Анхен с золотыми колечками выпущенных из-под чепчика волос, с голубыми глазами, глядевшими невинно, как у дитяти, со вздернутым носиком и круглыми щечками, деловитая и забавная Анхен казалась мне во сто раз красивее, чем была на самом деле. Нет, я и тогда уже не путал красоту с доступностью, просто Анхен ушла туда, где нет поцелуев, и, недосягаемая, стала для меня прекрасной именно поэтому.

– Ты спишь? – спросила Натали.

Я ничего не ответил.

Она повозилась, прилаживаясь поудобнее, подобрала ноги, уселась на скамье боком и прижалась ко мне, положив голову на плечо. Очевидно, ее строгие правила не позволяли ничего лишнего с мужчиной бодрствующим, но допускали вольности с мужчиной спящим.

В конце концов Натали заснула, и я, двигаясь очень осторожно, уложил ее на лавку.

Сам я забылся сном уже на рассвете.

Глава пятнадцатая

Утром Бессмертный прислал мне записку с каким-то мастеровым, нашедшим себе приработок в порту, когда пришла Моллерова флотилия.

В записке кратко сообщалось, что селерифер вызволить удалось, а счет за угощение, выставленное частному приставу в «Лавровом венке», будет предъявлен Сурку «не от жадности моей, а токмо с воспитательной целью». О подробностях беседы с Вейде Бессмертный умолчал, хотя наверняка был спрошен о злодее Морозове и двух других злодеях, Вихреве и Суркове. Сообщил мне Бессмертный также, что мои милые родственнички успешно сбежали на Даленхольм, куда полиция, скорее всего, не потащится, потому что это в военную пору целое приключение, а полицейские рижские избалованы покойной жизнью. Наконец, Бессмертный предложил мне последовать за Артамоном и Сурком.

Сержант был главным по артиллерийской части на четырех десятках канонерских лодок, ему подчинялись канониры, и потому он мог наезжать с инспекцией на Даленхольм. Как я понял, он собирался отправиться туда незамедлительно, чтобы убедиться, что на новом месте канониры не разболтались и соблюдают порядок. Если учесть, что на лодках стояло более десяти видов орудий, каждое своего калибра и со своей потребностью в боеприпасах, то нетрудно вообразить, сколько путаницы возникало и сколько всяких цифр хранилось в голове у Бессмертного.

Мастеровой также передал мне тот самый узел, который Сурок в припадке баловства стянул из театра, потом забрал в порт и, отплывая на Даленхольм, догадался оставить у Бессмертного. Он добавил туда кое-какие мои вещи и зачем-то нож, который потеряла в Яковлевском храме наша незнакомка. В узле были и мой костюм огородника. Все складывалось бы неплохо, если б не Натали. Брать ее на Даленхольм я не мог. А куда девать – не знал.

Если бы в усадьбе Левиз-оф-Менаров жили сейчас женщины, к которым я мог бы поместить ее, я бы ни минуты не колебался. Но усадьба стала форпостом нашей армии, и женщины оттуда уехали.

Я попытался раздобыть бумагу и перо. Они не так уж часто бывали нужны хозяину погребка, и он мне прямо об этом сказал. Тогда я попросил мастерового передать господину Бессмертному на словах: необходимо его вмешательство, потому что обстоятельства изменились роковым образом, случились непредвиденные неприятности, и фортуна приготовила нам досаднейший сюрприз.

Мастеровой выслушал мою длинную, взволнованную и непонятную речь, почесал в затылке и сказал:

– Да не беспокойтесь вы, барин, я не перепутаю, я ему прямо скажу – все накрылось…!

Решив, что это и положению дел соответствует, и сподвигнет Бессмертного поскорее примчаться, я не стал поправлять гонца, а отправил его обратно в порт.

Теперь предстояло разбираться с дамскими заботами Натали.

Мусью Луи, хоть и был мужчиной, исправно обеспечивал моей бывшей невесте, ныне госпоже Филимоновой, все необходимое для привычного существования – теплую воду для умывания, свежие полотенца и чистое белье. Не исключено, думал я, что он когда-то состоял в лакеях. Проснувшись на жесткой лавке, Натали менее страдала от дурного самочувствия и голода, чем от невозможности сменить сорочку и чулки. Как поправить эту беду, я решительно не знал. Вызванная к нам девка-служанка очень удивилась, обнаружив в подвале существо непонятного пола (Натали ухитрилась убрать волосы под шляпу), а моих знаний латышского языка недоставало, чтобы попросить кувшин с теплой водой, таз и мыло. Наконец девка увела с собой Натали в свою каморку, которая была тут же, за дощатой стенкой. Как уж они там договаривались – бог весть, но я был избавлен от общества моей невесты на два часа, которые провел в погребке, глядя из своего угла на ранних посетителей – другого развлечения у меня не было.

Избавлен… да, пожалуй, это верное слово. Натали не задавала вопросов, но ждала ответов. Вы знаете, как ловко это у женщин получается. А ответить было нечего. И если б какая-то сила унесла сейчас обратно в Санкт-Петербург женщину, которая сломала мою жизнь и по мучительной причуде памяти долгое время мерещилась мне в самые сладостные мгновения близости с другой, женщину, встреча с которой оживила все мои былые восторги и муки, я перекрестился бы с облегчением.

Бессмертный, очень недовольный моим воплем о помощи, пришел около полудня. Узнав о моей ночной вылазке, он приподнял брови и уставился на меня вопросительно.

– Иного места для прогулки вы не отыскали? – полюбопытствовал он.

– Если бы я там не оказался, госпожа… госпожа, о существовании коей вам известно, оказалась бы в полиции. Страшно подумать, чем это могло для нее кончиться. А теперь она здесь, в относительной безопасности.

– Хотел бы я, чтобы меня после недельного отсутствия искала ночью перепуганная любовница, забыв обо всем на свете, – пробормотал Бессмертный. – Надобно как-то спровадить ее домой.

– Это невозможно.

– Совсем невозможно?

Приходилось сообщить хотя бы часть правды.

– Эта дама покинула мужа и приехала ко мне. Она поселилась в Риге тайно – вот почему я не мог допустить, чтобы она попала в полицию.

– О господи, Морозов, глядя на вас, и не подумаешь, что из-за вас кипят такие страсти… Одну любовницу зарезали, другая подстрелила полицейского, чего доброго, завтра объявится и третья с новыми страшными затеями.

Я знал, что он по-своему прав. Я не был избалован дамским вниманием. Дамы выбирают статных красавцев, вроде Артамона, или же сдаются настойчивым и ловким преследователям, вроде Сурка. Красавцем я не считался никогда, хотя и уродом тоже, внешность имел самую обыкновенную, но не совсем простецкую – лицо скорее худощавое, чем пухлое, волосы слегка вьются, стан строен, руки и ноги свидетельствуют о хорошем происхождении. Преследовать дам своей любовью никогда не умел – может, оно и к лучшему…

– Послушайте, Морозов, а не связаны ли как-то приезд одной любовницы и смерть другой? – вдруг предположил Бессмертный. И, глядя на мое изменившееся лицо, с чувством глубокого удовлетворения произнес: – Ну конечно же связаны!

– Вот то же самое подумала бы и полиция, узнай она про даму из Санкт-Петербурга, – сказал я. – По времени все так ужасно совпало… И Вейде наверняка был бы счастлив, догадавшись, что я зарезал прежнюю свою любовницу, чтобы она не мешала новому роману… зарезал, допустим, в порыве злости и отчаяния, потому что Анхен пригрозила наделать мне и моей избраннице бед…

– Логично, – согласился Бессмертный.

– То-то и оно, что все обвинения против меня логичны… А недостаток доказательств герр Вейде собирается как-то восполнить…

– Герр Вейде не имеет понятия об истинной логике, которая находит свое воплощение в правильной стратегии и тактике, – объявил Бессмертный. – А правильная стратегия срабатывает и в том случае, когда сведений недостает.

– Я знаю, что вам недостает сведений! Но… но и вы меня поймите!.. – вскричал я.

– Мы уже договорились, что дополнительные сведения мне до поры не нужны, – отвечал сержант. – Давайте лучше подумаем, куда определить вашу замужнюю даму. Согласитесь, здесь ей не место. Вас я могу без затруднений отправить на Даленхольм, хотя лучше бы вам провести в Риге еще немного времени. Но вы можете жить в пивном погребке у приятеля моего Ганса, а она не может.

– Как вышло, что Ганс стал вам приятелем и исполняет ваши поручения беспрекословно? – спросил я.

– В бытность мою в Риге я выручил его из неприятности. Его обокрали, а я указал ему вора, и деньги удалось вернуть. Такова сила логики, Морозов. Иного средства поймать вора у меня не было. Лучше всего было бы, если бы вы, живя у Ганса до своего отбытия на Даленхольм, взяли у него одежду местного обывателя и пошли к складу Голубя допытываться, кто из тамошнего народа наговорил частному приставу всяких врак про вас.

– Одежда-то у меня есть. Вы мне ее сами прислали.

– Вы про тот узел, что просил передать вам Сурков? – Бессмертный несколько удивился.

– Именно про него.

– Нельзя ли взглянуть на эту одежду?

– Извольте.

Мы перешли в хранилище пивных бочек, и я разложил на скамье и на полу всю загадочную добычу Сурка.

– Вот это да… – пробормотал Бессмертный. – Вот это уже вне всякой логики! Как к вам попало столь разнородное имущество? А это… позвольте…

Он развернул бабью душегрею и извлек замотанный в нее нож, которым незнакомка наша чуть было не поразила своего врага в Яковлевском храме. Видимо, родственники считали его теперь моим имуществом, или же Сурок сунул его в узел из опасения, что Артамон примется всюда таскать с собой клинок, которого касалась любимая ручка, а то и, Боже упаси, целовать.

– Не кажется ли вам самому странным, Морозов, что среди этого хлама хранится и нож, весьма похожий на те, которыми были совершены оба убийства? – спросил сержант. – Где вы его взяли?

– Я подобрал его у церковных дверей, – отвечал я. – Слово чести, Бессмертный! И подобрал уже после того, как обе женщины были убиты.

– Так… – Бессмертный принялся разглядывать нож. – Орудие немногим меньше вашего кортика… Обоюдоострый клинок с двумя долами, рукоять с золотой наводкой… ножен нет?

– Ножен нет.

– Тульская работа. Присутствие такого ножа, изготовленного сравнительно недавно в России, в ваших вещах прямо говорит не в вашу пользу.

Я и сам это прекрасно знал. Более того, я почти был уверен, что этим ножом убили Анхен.

– А прочие вещи что означают? Не хотите же вы, Морозов, сказать, что все они куплены вами для вашего употребления?

– Нет, разумеется. Нам этот узел достался совершенно случайно, мы и не подозревали, что в нем столь странный гардероб, – я вытащил огромные черные туфли на вершковых каблучках. – Можете вы, Бессмертный, вообразить женщину, которой такая обувь была бы впору?

– Женщину не могу, а мужчину – вполне. Мы тут имеем полное обмундирование по меньшей мере на четверых человек, представляющих едва ли не все рижское третье сословие: на женщину, что трудится прислугой в почтенном доме, скорее всего, немку, на русского огородника, на латышского рыбака, что принарядился ради базарного дня, на женщину иудейского исповедания. Вот такие шапочки они как раз носят под своими покрывалами.

Бессмертный показал мне красную шапочку, расшитую бисером.

– Что могло бы свести вместе этих четверых? – спросил он. – И еще одну женщину из староверского семейства, которой принадлежала душегрея. Вряд ли они жили в одном доме и вели совместное хозяйство.

– Мы, честно говоря, предположили, что узел принадлежал кому-то из беженцев, покинувших свой дом во время пожара в Петербуржском предместье, – сказал я. – Как вам известно, там сгорело немало домов, вовсе не предназначенных к уничтожению.

А сказавши, подумал, что и сам я в течение своей рижской жизни наблюдал и служанок, и рыбаков, и огородников, и иудейских девиц, так что вполне мог бы додуматься до их несовместимости в одном здании. Очевидно, у меня была большая прореха по части логики.

– Я мало знаю о пожаре, но я знаю, что пятеро человек, которые так одеваются, не станут жить вместе и складывать имущество свое в один узел, – покачал головой сержант. – Кроме того, позвольте обратить ваше внимание – тут совершенно нет нижнего белья, кроме разве что вот этого, но оно явно мужское и господское.

Заботливый Сурок снабдил меня сменой исподнего из своих запасов, что я и объяснил Бессмертному.

– Допустим, – кивнул он. – Теперь поразмыслите хорошенько – нет ли у вас желания объяснить мне, откуда на самом деле взялся сей узел с добром?

Я подумал. На самом деле мне очень хотелось рассказать Бессмертному всю эту нелепую историю с самого начала и во всех подробностях. Но я не мог – из-за Натали.

– Постарайтесь меня понять, – пробормотал я.

– Да уж понимаю. Но все равно мне придется увидеть вашу даму, если вы мне ее доверите для доставки в безопасное место.

– У вас есть на примете такое место? – обрадовался я.

– Покамест нет. Но логика подсказывает, что сейчас, когда в городе полно постороннего народа, спрятать женщину нетрудно. Это в мирное время соседи сразу обнаруживают нового постояльца и принимаются судачить. Если мне будет позволено, я набью трубочку и поразмыслю над этим.

– Странно спрашивать позволения закурить у моряка, – отвечал я. – Дам в нашем обществе, кажется, нет.

– Сдается, что есть, – хладнокровно возразил он и, видя, что я уж готов звать его к барьеру за оскорбление, добавил: – Вот за этой перегородкой.

Там действительно находился закуток трактирной служанки, где сидела Натали. Из чего я сделал вывод, что Бессмертный и тут когда-то успел побывать.

– Курите, Бессмертный, а дама уж как-нибудь стерпит ваш дым.

Только этими словами я и выдал, кажется, свое недовольство дамой, которая опрометчиво примчалась ко мне спасаться от своего чудовища и ввергла меня в превеликие неприятности. Но сержант был умен – он все понял и улыбнулся. Впервые я видел его улыбку, придававшую ему самый простодушный вид, если смотреть с правой стороны, и вид несколько хищный – если смотреть с левой.

– Вы бы могли за это время переодеться, – он показал на разложенные по скамье вещи. – У вас на выбор четыре роли, какую предпочтете?

– Смотря для чего.

– Для прогулок меж каменных амбаров. Вам надобно постараться понять, кто из людей, постоянно там обретающихся, преподнес вас частному приставу как убийцу, вернувшегося на место преступления.

– Вы уверены, что это была не ловушка частного пристава?

– Почти уверен. Он ведь и меня о вас расспрашивал на том основании, что вас опознали возле амбара Голубя. Я отговорился тем, что служил в Роченсальме, где вы никогда не бывали. Он убежден, что вы зарезали и племянницу ювелирову, и свояченицу. Это именно убеждение.

– Но я понятия не имею, как расспрашивать людей! Не могу же я слоняться вдоль амбаров, спрашивая, кто тут снабдил частного пристава Вейде всякими враками!

– Зачем же? Это было бы совершенно нелогично. Поделим задачу вашу на стратегическую и тактическую…

– Стратегическая-то ясна! А какую тактику мне выбрать?

Заметьте, что я уже не возражал против необходимости вести расспросы. Я только хотел проделать это разумно, чтобы и в неприятности опять не угодить, и хоть что-то выяснить.

– Прежде всего, деликатно разберитесь, кому принадлежит теперь склад Голубя, а кому – хранящийся в нем товар…

Я понятия не имел, как это сделать, и на моем лице, очевидно, это было написано самыми крупными и отчетливыми буквами, как на магазинных вывесках, украшающих Невский проспект.

– Действуйте так, Морозов, – сжалился Бессмертный. – Оденьтесь огородником. Говорите людям, что у вас на улице купил лук или морковь некий человек, у него не хватило денег расплатиться, он сказал, что работает на хозяина этого самого склада Голубя, и уговорился, что вы туда принесете еще луку, а он с вами сразу за все расплатится. Изобразите этого человека, припомнив кого-то из давних своих знакомцев, так вам будет легче врать. Можно – покойного дедушку. Разумеется, его никто не опознает, зато вам исправно доложат про владельцев амбара начиная с времен Мафусаиловых. И про сам амбар, разумеется, и про то, как в нем было найдено тело ювелировой племянницы. Тут вам останется только всплеснуть руками и спросить, да неужто злодей и аспид еще не пойман? Да изругать полицию последними словами. Тут-то вы наверняка узнаете много любопытного.

– Скажите, Бессмертный, а самому вам доводилось делать этакие расспросы? – потрясенный простотой диспозиции, полюбопытствовал я.

– Нет, разумеется. Но у меня есть логика, а также верное понимание стратегии и тактики.

Это меня несколько смутило. Вот у наших немцев, занявших все командные посты при государе, тоже было понимание стратегии и тактики, армия меж тем отступала…

Барклай оставил в Лифляндии около двадцати пяти тысяч человек под командой генерала Витгенштейна, а сам немедленно направился к Витебску, чтобы оказаться на Московской дороге. Там он намечал соединиться с Багратионом.

То, что он выделил корпус Витгенштейна в отдельную боевую единицу несомненно ослабило армию, но оставить дорогу на Санкт-Петербург без всякого прикрытия (если не считать Риги, которую и обойти недолго) генерал не мог. Тем более, тогда он еще не знал, какие силы Бонапарт пошлет к Санкт-Петербургу; были основания полагать, что значительные.

Под Витебском Барклай намерен был дождаться Багратиона и при необходимости принять сражение. Мы, сидя в Риге, понимали, что сражаться, имея семьдесят пять тысяч войска, это не считая казаков, против армии Бонапарта, которая по меньшей мере вдвое больше, – чистейшее безумие. Стало быть, ради спасения своих людей Барклай обязан был отступить. Он двинулся на Смоленск, где были значительные запасы и кое-какое подкрепление. Бонапарт шел по пятам.

Мы оставили полосу своей земли глубиной в шестьдесят миль, а вместе с ней и значительные склады провианта и боеприпасов. Людей же, сказывали, потеряли до десяти тысяч. И, хотя время от времени приходили реляции о победах, вроде удачной платовской засады у местечка Мир или прорыва Багратиона под Могилевом, мы отступали, отступали!.. И я легко мог вообразить себе состояние армии, которая не понимала, что происходит, за что это Божье наказание…

Бессмертный набил свою трубочку очень ароматным табаком, неторопливо и сосредоточенно раскурил и стал искусно пускать дымные кольца к потолку подвала. Я же скинул матросский наряд и вновь облачился огородником. Теперь уж я умел, запахивая на себе серый армяк, ловко захлестнуть его пестрым поясом, чтобы обрисовался стан. Мы, морские офицеры, могли перещеголять любого гусара во всем кроме усов. Гусар ростом невелик, порой даже избыточно дороден, хотя посадке в седле это не мешает, а что до веса – сильная лошадь и восьмипудового поручика снесет. А у нас на «Твердом» все, как на подбор, младшие офицеры имели тонкий перехват, широкие плечи, были подвижны и ловки, да и ноги наши всегда считались стройнее, чем у гусар, у которых постоянное упражнение в верховой езде вырабатывало некоторую кривоватость. Или же наоборот – люди, имеющие благодаря кривоватым ногам лучшие способности к верховой езде, идут в гусары. Тут я до правды, очевидно, уж никогда не докопаюсь.

– Кажется, я придумал, куда можно отвести вашу даму, – сказал Бессмертный. – Предложите ей одеться и представьте меня как вашего доброжелателя.

Я постучал в перегородку.

– Сударыня, – сказал я, – благоволите одеться и выйти.

Молчание было мне ответом.

– Сударыня! – воззвал я.

На сей раз ответ был – в перегородку изнутри постучали.

– Это что еще такое? – сам себя спросил я.

– Морозов, попробуйте рассуждать логически, – посоветовал Бессмертный. – Ваша дама не только не хочет выходить, но и говорить отказывается. Почему? Потому, что звуки ее голоса кажутся ей опасными. Она явно призывает вас, но безмолвно. Вы для нее опасности не представляете. Стало быть, я… Она слышала мой голос и, статочно, нашла в перегородке щель, чтобы меня разглядеть. Ваши выводы?

– Она боится, что вы ее узнаете.

– Верно. Это значит, что мы встречались либо в Роченсальме, либо в Кронштадте, либо, что вернее всего, в Санкт-Петербурге. И не просто встречались, а имели возможность друг друга запомнить. Скорее всего, я знаком с ее мужем, и она боится, что я сообщу ему о ее затеях.

– Она не на шутку испугана, – вступился я за бедную Натали.

– Если я ей представляюсь более внушительной опасностью, чем полиция, то да, – согласился он и обратился к перегородке: – Сударыня! Если вы согласны идти со мной в безопасное место, благоволите стукнуть один раз. Если не согласны – то трижды.

Тут же раздалось три четких удара.

– Благодарю, – невозмутимо отвечал на эти звуки Бессмертный.

– Почему три удара, а не два? – спросил я его.

– Потому что могло быть недоразумение, случайный звук, принятый нами за удар. А теперь у нас полная ясность. Ну что же, придется мне идти к доброму Гансу и, испытывая его долготерпение, попросить о приюте для вашей дамы. Ждите меня тут, Морозов.

И он ушел.

Немедленно откуда-то из-за бочек появилась Натали.

– Саша, мы пропали! – воскликнула она. – Он не только знает меня, он моему чудовищу приятель!

– Он не выдаст тебя, он, коли угодно, даст слово чести, что не выдаст!

– Я ему не верю! Он с моим драгоценным супругом заодно!

Такой вот содержательный разговор вели мы до возвращения Бессмертного. Я оправдывал его, Натали обвиняла – во всех грехах, прошлых и будущих. Получалось, что приятель ее мужа мог быть только дурным и жестокосердным человеком.

Наконец Бессмертный вернулся. Натали, услышав шаги, еле успела заскочить за пивные бочки.

– Ганс не в большом восторге от того, что у меня завелось два протеже, – сообщил он. – И потому кого-то из вас придется отсюда забрать. Я думаю, что это будете вы, Морозов. Вы – мужчина и можете переночевать хоть под открытым небом, завернувшись в шинель. А ваша подопечная будет помещена в каморке на чердаке, которую сейчас занимает родственница жены Ганса. Там хватит места для двоих, к тому же, у той женщины можно будет приобрести дамские вещи. Но опять же это – ненадолго, и придется искать другое пристанище. Пойдем отсюда, Морозов, а когда мы уйдем, кто-то из Гансовой родни спустится в подвал за вашей дамой. Я велел называть ее фрау Мартой.

Я был ему безмерно благодарен за то, что он хотя бы временно избавил меня от опасной заботы. Желание рассказать всю правду о своих приключениях крепло во мне, и я чувствовал, что долго не продержусь. Но сержант не стал слушать моих благодарностей, а выпроводил меня искать склад Голубя.

Память у меня, как у всякого, имеющего дело со словами и фразами, хорошая, и поучения Бессмертного я не только запомнил, но и, набравшись мужества, воплотил в жизнь. А когда услышал ответы добрых людей, встреченных за реформатской церковью, на улицах, где стоят каменные амбары, едва вслух не обозвал себя дураком. Все это я мог узнать, если бы сразу не предавался отчаянию, а по примеру Бессмертного хотя бы попытался мыслить логично.

Итак, сержант был уверен, что частный пристав не изобрел свидетелей, пожелавших меня опорочить, а действительно беседовал с каким-то предельно лживым человеком. Я мог хотя бы рассмотреть эту возможность, а не винить Вейде во всех смертных грехах. Но уверенность в том, что от рижской полиции добра не жди, а также в том, что Вейде подкуплен ювелиром Штейнфельдом, слегка затмила мне разум. В этом отчасти сыграла роль малоприятная внешность частного пристава. Она прямо вслух вопияла о всевозможных пороках, среди которых вымогание взяток и ложь были еще не самыми страшными. А вот Бессмертный, сам не будучи красавцем, относился к людям, которых природа не сотворила Аполлонами, сочувственно.

Итак, я вновь отправился на поиски каменного медальона с хищным голубем – и, клянусь, я не сразу догадался, что для меня лучше простосердечно расспрашивать о нем прохожих, а не мыкаться безмолвно по закоулкам. Наконец я все же пустился в разговоры с людьми простого звания.

Мой выговор был не таков, как у здешних русских. Самые старинные семьи староверов появились тут во времена незапамятные и сохранили речь такой, что впору в Боярской думе времен царя Алексея Михайловича остроумием блистать. Но, к счастью, вокруг Риги селились не только староверы, а и отставные гарнизонные солдаты, и беглые крепостные. Поэтому моя речь могла показаться странной разве только по тому обстоятельству, что я не употреблял соленых выражений. Но для такого случая пришлось.

Я исправно домогался некого человека, бравшего у меня лук с морковкой и звавшего к складу Голубя для расчетов и будущих сделок. Я даже дал ему имя Алексея Артамонова, объединив в образе мошенника двух своих дражайших родственников. Но сторож, назвав мне имя хозяина амбара и побожившись, что знать не знает никаких Артамоновых, более светской беседы не поддерживал.

Возможно, придумай я сам этот способ добычи сведений, тем бы и кончилось – я пошел бы прочь не солоно хлебавши. Но при мысли о том, как иронически посмотрит на меня сержант Бессмертный, узнав о неудаче, я собрался с духом.

– Да что ж это такое делается! – произнес я довольно громко. – Полон город мошенников! То ли раньше было! Куда полиция смотрит?! Честных людей за нос водят, а полиция и не почешется!

Затем, чтобы моя чересчур гладкая речь не вызвала подозрений, я запустил нечто многогранное из коллекции боцмана с «Твердого». Стоило прозвучать неудобь сказуемым словам, как меня дивным образом осенило.

– Я тебя, сукина сына, знаю, ты этого Артамонова выгораживаешь! – заявил я сторожу. – Вот не пойду отсюда прочь, буду тут стоять и его, подлеца, ожидать!

Сторож, крепкий старик с бородой чуть не до пупа, напустился на меня с руганью. Я отвечал тем же, внутренне то веселясь, то ужасаясь. Вокруг собрался народ – именно такой, какому тут надлежало быть: староверские бабы и девки, одетые на давний лад, латышские девицы и молодки в тяжелых домотканых юбках и льняных наплечных покрывалах, грузчики в холщовых рубахах и приказчики в поддевках, безработные плотогоны и струговщики, промышляющие случайными заработками. Наконец я до того договорился, что владельцы склада с полицией заодно и полиция покрывает тех мошенников и мазуриков, которые чем-то служат хозяину склада.

– И верно! – услышал я из толпы. – Девку-то весной кто-то из своих зарезал, а до сих пор никого не сыскали! И концы в воду!

– Да тут у них скверное место! Девка-то, немка – что? Тут сынка самого Ларионова чуть на тот свет не спровадили! А что полиция, коли место дурное?

– И в позапрошлом годе тут тело подняли!

– Какого Ларионова? – совсем ошалев, спросил я.

Ответа не было, толпа уже жила своей жизнью, ей вдруг стало не до меня. Заговорили струговщики, эти много чего могли рассказать о дурных местах на реке. Я же стоял – пень пнем, соображая медленно, как человек, которого огрело тяжелым реем по затылку, но он остался жив и вот пытается понять, кто он и как попал на палубу.

Наверно, пришло не меньше минуты прежде, чем я окончательно уверился в том, что, не признав в темноте склада Голубя, попытался в нем переночевать, а человек, который опознал меня по голосу и с которым я сцепился, был купеческий сынок, служивший у батюшки своего в приказчиках, Яшка Ларионов.

Оставалось понять, какого черта Яшка вдруг так меня невзлюбил, что затеял сдать в полицию? Он ведь звал на помощь, выкрикивая мою фамилию, чтобы снизу прибежали люди и помогли меня связать.

Стало быть, я ткнул кортиком в Яшку. Но он остался жив. Эта новость вызвала бы у меня вздох облегчения, кабы память моя угомонилась. Но она вдруг принялась выкидывать обрывки воспоминаний, связанных с Яшкой, не соблюдая никакого порядка. Причем я даже не знал, что один из этих обрывков мне нужен – я просто не умел совладать с разыгравшейся памятью.

И вот передо мной возникла картина из того счастливого времени, когда Анхен еще была жива, а война казалась делом настолько отдаленным, что даже не принималась мною всерьез.

Прекрасным майским днем я стоял, запрокинув голову, и таращился на блок, укрепленный под особым навесом чуть выше самого верхнего окошка амбара Голубя. Я пытался, не расспрашивая прохожих, понять, где было найдено тело Катринхен. На самом деле я не нуждался в этих сведениях, но беседа с Анхен пробудила во мне любопытство.

Ко мне подошел Яшка Ларионов и попытался выяснить, что мне тут надобно. Он беспокоился о каких-то товарах, мне совершенно не интересных. Я не захотел с ним объясняться, быстро от него отделался и ушел.

Я увидел картинку, посреди которой запечатлелось красивое Яшкино лицо, сытое и чернобровое, и понял – это был единственный человек, точно знавший, что я на второй, кажется, день после убийства посетил место, где оно произошло, и явно что-то пытался узнать. Других знакомцев в этой части города у меня не имелось.

Стало быть, только он и мог назвать мое имя, да и приврал при этом. И, удар кортиком получил по заслугам!

А раз сержант Бессмертный уже начал приучать меня к логике, я задал себе два резонных вопроса. Первый – на кой черт все это Яшке понадобилось? И второй – где же теперь этого мерзавца искать?

Очевидно, Бессмертный все же был прав, и убийства двух молодых хорошеньких немок как-то между собой увязаны. А как – одному Богу ведомо…

Глава шестнадцатая

Свидание мне Бессмертный назначил через двое суток, совершенно не беспокоясь, где я буду ночевать, если выход из погребка на Зюндерштрассе окажется закрыт – разве что искать приюта на берегу под лодкой. А меж тем я не заслужил такого убогого ночлега, ведь я весь день носился в поисках Яшки Ларионова.

Будь это до пожара, я побежал бы в Московский форштадт, а там всякая собака указала бы мне ларионовский дом. Он находился где-то за огромным Гостиным двором и вместе с ним сгорел. Хозяева могли уйти в Рижскую крепость, могли – в Петербуржский форштадт, могли и вовсе податься прочь куда-нибудь в Зегевольд или Венден. Но как сказалось на их переселении присутствие раненого? Был ли мой бестолковый удар кортиком так силен, что дурака Яшку нельзя трогать с места еще пару недель? Или же обошлось царапиной, и мой враль теперь преспокойно где-то бегает?

Самое скверное, что староверы, которые попадались мне, совсем не желали отвечать на вопросы. Они худо-бедно объяснялись с инославными – теми же немцами или поляками. Но человек православный, верующий не так, как они полагали правильным, им сильно не нравился – и все они, как один, отделывались кратким «знать не знаю, ведать не ведаю».

В конце концов я сам привлек к себе внимание человека, который показался мне знакомым, хотя я не сразу вспомнил, где и когда его видел. Мужчина лет тридцати, с лицом удлиненным и правильным, с темными глазами и бровями, что при светлых волосах есть признак породы, с прямым носом; и если бы его напудрить и уложить ему букли, а потом одеть в мундир времен государыни Елизаветы, то он лицо в лицо стал бы как покойный дедушка Артамона со стороны матери. Тот, сказывали, был красавец хоть куда и много бед понаделал прекрасному полу, прежде чем чуть ли не сама государыня приказала ему немедленно жениться. Одно лишь отличие, Артамонов дедушка был огромен, румян и плечист, этот же – нет. То бишь сходство лишь лицом ограничилось.

Мы повстречались в Петербуржском форштадте, на улице Мельничной, где много лет назад действительно стояли городские мельницы, а теперь причудливо располагались дома, сгоревшие и уцелевшие, причем в сгоревших, где стены более-менее не пострадали, а вместо крыши остались одни черные стропила, тоже наблюдалась какая-то жизнь. Там от меня ускользнул, чуть ли не отплевываясь, очередной длиннобородый господин в высоких смазных сапогах, обязательных для старовера, несмотря на жару.

Мой собеседник был одет в такие же домотканые порты, как у меня, в расстегнутый кафтанишко и вышитую у ворота красными нитками рубаху, а на плече держал коромысло, обыкновенное для торговца свечами – они свисали с деревяшки справа и слева, перевязанные фитилями в десятки или дюжины, уж не упомню. Были там и восковые свечки, и сальные, и катаные, и маканые – сделанные весьма скверно, в виде неровных конусов. Из-за пояса торговца торчал небольшой нож – отрезать покупки от связок.

– Это ты, сударик, Якова Ларионова ищешь? – спросил он, не здороваясь и не кланяясь.

– А ты что, брат, знаешь, куда он запропастился? – обрадовался я, подлаживаясь под простецкую речь.

– Да сам бы рад с ним потолковать!

У этого молодца выговор был какой-то особенный, но памятуя, что Рига – истинный Вавилон, я не придал сему значения.

– А что, и тебе рубль с полтиной задолжал? – бойко спросил я.

Вот как далеко простирались теперь мои умения – я врал, не задумываясь и не краснея.

– Мне-то он поболее задолжал, сукин сын, – сказал свечной торговец. – Послушай, ты человек, видать, небогатый, а я за услугу заплачу. Вот тебе и задаток! – он сунул мне в руку два гривенника. – Сыщи мне его, Христа ради!

– Да как же, коли он от меня прячется?

– Ая тебя научу. Ты дойди отсюда до Столбовой, спроси там Игнатьевых. Тебе всяк их домишко покажет, он уцелел. Может статься, там скажут. Меня-то там знают и ему, подлецу, прятаться пособляют! А ты скажи, будто не он тебе, а ты ему рубль с полтиной должен остался, брал еще до пожара, а потом не знал, куда деньги принести.

Способность моего пока безымянного собеседника столь быстро изобретать вранье мне сильно не понравилась.

– Забери ты свои гривенники, – сказал я. – Кто его знает, сыщу ли! Может, и мне наговорят мех и торбу врак. Да я и не ведаю, жив ли он…

– Как это не жив? Не можно, чтобы не жив!

– Ты, брат, и не слыхал, что его в амбаре ножом пырнули!

– В каком амбаре? Когда? Кто пырнул?

Последний вопрос мне более всего понравился тем, что я знал на него точный ответ.

– Ступай к амбару Голубя, что за реформатской церковью, там спроси – скажут, а мне недосуг, – я вернул ему деньги и устремился прочь.

Уж больно мне не понравился его взгляд. Артамонов дед так смотреть бы не стал. Было в нем нечто непередаваемое – злость не злость, ярость не ярость, меня мороз по коже продрал от этакого взгляда.

– Постой ты! – закричал он вслед. – Да стой же, болван! Коли что проведаешь…

Он припустился за мной и остановил меня, забежав вперед.

– Так коли проведаешь, не поленись, добеги до порта, спроси там сторожа Акима Щепку. Вели, чтоб Мартыну Кучину передал… Ты мне услужишь – я в долгу не останусь! Не пожалеешь! Мартын – это я!

Он перекрестился и поспешил прочь. Я же остался, словно пригвожденный к земле. Положительно, во взоре этого Мартына был магнетизм – я и ранее слыхивал про таких умельцев, только никак не думал, что они шатаются по рижским улицам, продавая свечи.

В общем, Мартын Кучин мне сразу не понравился, и я похвалил себя за проницательность. Разумеется, ни к какому Акиму Щепке я идти не собирался, а пошел по Мельничной улице, в сторону сгоревшего гарнизонного госпиталя. Когда я это осознал, то возблагодарил Господа, направившего меня туда. Ведь я ударил Яшку кортиком задолго до пожара! Может статься, люди, которых купецкий сынок призывал, чтобы они меня схватили, обнаружили его раненым и из милосердия доставили в госпиталь?

Не все строения госпиталя сгорели, и я, словно бы разыскивая приятеля моего, старого фельдшера, взялся помогать работникам разбирать завалившуюся стену какого-то флигеля. Польза от этого была та, что меня вместе со всеми позвали к артельному котлу. Там я попытался разведать насчет раненых, которых могли доставить сюда из крепости, но никто Яшку не вспомнил. А ближе к вечеру я нашел себе ночлег в почти полностью сгоревшем храме Пресвятой Богородицы «Живоносный источник». Те образа, что уцелели, были уже вынесены, и я с горечью глядел на пустые стены храма, давая в душе своей слово самолично поквитаться с теми, по чьей вине горят церкви Божии.

Очевидно, такие клятвы Господь слышит и дает средство к их исполнению. Но сперва Он посылает разумные мысли, вот и я, завернувшись в два одеяла из тех, что выкидывали в окна, спасая от огня, да так и забыли подобрать, подумал, что огонь от Московского форштадта шел очень странно – перескочив через жилые кварталы, набросился на госпиталь. Я видел, как ветер нес горящие щепки и клоки соломы, но было в пожаре госпиталя нечто сомнительное. С такой мыслью я и уснул.

Во сне, помню, я стоял на коленях в разоренном храме и молился. Бывают же такие сны – после них просыпаешься, не в силах разобраться, где видение, где явь, но твердо знаешь, что счастлив. Мне пригрезилось, будто в молитве моей главное слово было «свет», и действительно все озарялось белыми, жгучими, ветвящимися лучами, выжигающими нечисть, и от них просветлели стены храма.

Был ли это знак мне, что я на верном пути? Выходит, что да. Проснувшись, я понимал совершенно ясно, что госпиталь подожгли. А вот кому потребовалось поджигать здание, где лечат раненых солдат, следовало еще поразмыслить. Возможно, фон Эссен был не так уж неправ, если, как утверждали рижские всезнайки, хотел сжечь предместья потому, что в них угнездилась французская зараза.

Я привык думать, будто для рижан попасть под Бонапартову власть – смерти подобно, потому что тогда рижской торговле придется очень плохо. И мысль о поджоге вызвала в голове моей другую мысль: не все горожане одинаковы. Кто-то беспокоится о торговле, а у кого-то совсем другие замыслы.

Я припрятал два своих одеяла и выбрался на свет Божий. Следовало промыслить насчет завтрака. Деньги у меня имелись в достаточном количестве.

Идя по кладбищу, я думал, что Господь все же ко мне милостив. Живя в Риге, я порядком избаловался – привык к свежему и благоухающему постельному белью, к утреннему кофею со свежайшими сливками, к теплой воде для умывания. И вот теперь, проведя ночь в полусгоревшем храме, шагаю по кладбищу неумытый, в одежде, измазанной сажей, но бодрый и готовый к подвигам! То есть мне дарована способность не горевать о недоступных благах, а радоваться тому, что есть. (И тут я с некоторым злорадством вспомнил, как убивалась Натали из-за отсутствия теплой воды.)

Самое забавное, что мне и есть-то не хотелось, и свежим я себя ощущал, и легкость в теле была необычайная. Очевидно, я научился спать в самых неподходящих условиях.

Мартын Кучин советовал спросить о Яшке на Столбовой, в доме Игнатьевых. До свидания с Бессмертным оставались ровно сутки – время достаточное, чтобы исследовать не только Столбовую, но все прилегающие к ней улицы. Я уже обнаглел довольно, чтобы по дороге приставать со своими расспросами к бабам и девкам. Я даже изготовил нарочно для них целую любовную историю – жених-де у сестры после пожара сгинул. Бабы, понятное дело спрашивали: какой такой жених, коли вы с сестрой православные, а тот Яшка, по твоим словам, из староверов? Я делал горестную мину и начинал клясть девичью дурь. Это у меня получалось весьма ловко, потому что я наловчился вызывать в памяти облик Натали и свое недовольство ее эскападой. Урок Бессмертного, данный им в погребе, не прошел даром.

Но один человек сказал мне кое-что разумное.

– Знаю я твоего Яшку и батюшку его знаю, тот из коренных староверов, суров – близко не подойди! Надо думать, Яшка наконец от него сбежал.

– А для чего сбегать? – спросил я, удивившись тому, что вокруг меня не только дамские страсти кипят, как заметил Бессмертный, но и побеги что-то множатся.

– А для того, что батюшка его учиться не пускал. Говорил – одно баловство от учебы, один грех. И с родней, которая парнишек в немецкие школы посылала, разругался в прах.

– Староверы посылали парнишек в немецкие школы? – я ушам своим не поверил.

– А что ж тут такого? Если они хотят среди немцев жить и торговлю вести, то и все немецкие науки знать надо, а не то что как при царе Горохе…

– Этак они и бороды брить начнут! – воскликнул я.

– Кто их разберет, может, и начнут. А ты, молодец, гляжу, в староверы собрался – вторую неделю, поди, не бреешься!

Так оно и было. Я уже освоился со своей щетиной, которая стала превращаться в небольшую бородку.

Здешние русские жители простого звания в основном отпускали бороды, но молодежь уже частенько ходила бритой. И человеку моих лет естественнее было бы избавиться от бороды, чем заводить ее – это и вызвало шутку доброго человека, рассказавшего про Яшку. Но это же навело меня на смутную мысль: похоже, я в Риге не один такой, вот ведь и у Мартына Кучина бородка совсем юная, можно сказать, новорожденная, разве что усы постарше. Я стал припоминать и не обнаружил в памяти ни одного свечного торговца без почтенной бороды… как оно и положено тридцатилетнему мужику, главе семейства и хозяину в доме…

Сдается, он был таким же торговцем, как я – огородником!

Сделав в памяти засечку, что надо бы рассказать про этого чудака Бессмертному, я продолжал свой путь и делал на каждом шагу расспросы, пока не добрел до игнатьевского дома.

В предместьях было много садов – вот и этот имел свой садик, причем я, как всегда, сразу высмотрел яблони и порадовался тихому свечению яблок среди листвы. Когда яблоко еще только начинает избавляться от зеленого цвета, у него бывает пора тихого свечения, оно еще не желтое, не румяное, а просто светлое, и эта пора мне нравится более прочих.

Я смотрел, смотрел на яблони, на их перекинувшиеся через забор ветви, и вдруг узнал это место. Я был здесь ровно год назад с Анхен.

В воскресенье мы уговорились встретиться, чтобы просто погулять под руку там, где нас никто не увидит. У нее было это совершенно невинное желание – гулять под руку, как невеста или замужняя фрау, чуть прижимаясь боком к своему избраннику, оно входило в список тех маленьких радостей, что, сложившись вместе, могли бы сделать ее счастливой. Мы вышли из домов своих на Малярной улице в разное время и шли разными путями, пока не встретились в Гостином дворе у известной обоим лавочки, где недорого продавали лакомства, русские и немецкие. Я купил ей марципанового ангелочка, которого она боялась есть и решила поставить его на полочку у своего изголовья. Но под руку мы пошли, уже удалившись от Гостиного двора, как раз на Столбовой, и Анхен в неподдельном ужасе рассказывала мне, что тут сто лет назад стояли позорные столбы и виселицы, а еще ранее жгли ведьм. Но я отвлек ее, показав на зреющие яблоки, и она тут же пообещала приготовить мне настоящий пышный яблочный пирог, и попросила меня, чтобы я через две недели повел ее на праздник Умур-кумур; там на эспланаде напротив Песочного бастиона, где сооружена целая ярмарка с торговыми рядами и неизменным намыленным столбом, на верхушке которого привязаны к тележному колесу кренделя и сапоги, пряники и бутылки, мы затерялись бы в толпе не хуже, чем в отдаленных улочках Петербуржского предместья. И мы пробовали бы яблоки всех сортов, выбирая самое сладкое…

Вспоминать тот Умур-кумур я не стал, потому что… Да, теперь я уже могу признаться честно – при виде незрелых яблок на глазах моих появились слезы. Год назад я был безмятежно счастлив и сам того не сознавал, восторги и затеи Анхен даже казались мне ненужными и обременительными. Но сейчас – сейчас я понял наконец-то, что именно этого и ждал всю жизнь от женщины, этих ежедневных попыток создать вокруг себя и возлюбленного хоть маленький праздник, этой простоты и ласки… впрочем, довольно, воспоминания до сих пор раздражают меня, как будто в совести засела немалая заноза…

Я стоял под забором и не знал, как с собой справиться, слезы текли по моим щекам, словно у обиженного дитяти. Стыдно было неимоверно. Я отвернулся от улицы и уставился на некрашеные серые доски, невольно взгляд мой упал на щель, а слух уловил русскую речь. Несколько раз глубоко вздохнув и утерев последние слезы рукавом, я прижался к забору и заглянул в довольно широкую щель.

Увидел я во дворе Агафона Ильича Ларионова, батюшку Яшкина, и несколько удивился – мне казалось, что из уст Мартына Кучина может происходить одно лишь вранье. Стало быть, и впрямь тут нашло приют семейство староверов, уйдя из Московского форштадта. Старик Ларионов распекал кого-то из баб, то ли они белье, постиравши, не туда вывесили, то ли не вовремя убрали. Мне это вдруг показалось забавным – идет война, человек только что потерял свой дом, выстроенный с таким тщанием, а его беспокоит судьба какой-то простыни!

Итак, семейство Ларионовых я отыскал, но воссоединился ли со своим семейством раненый Яшка? И если его принесли в родительский дом, то отправился ли он перед пожаром вместе со всеми в Петербуржское предместье? Или его отвезли в иное место? Или же – но это уж самая страшная возможность – он скончался от раны?

И я был бессилен что-либо разузнать – староверы не любят пускать чужих на двор, даже воды напиться не дадут, я же для них сейчас чужой. А если старик Ларионов признает во мне того морского офицера, которого он видел с сынком своим в Гостином дворе и даже перекинулся с ним какими-то словами, то он будет сильно удивлен моим маскарадом. Поскольку староверы – люди степенные и уважают законы, то не сообщил бы он обо мне в полицию… то-то будет радости частному приставу Вейде…

Решив, что задачка эта для меня чересчур сложна, я вздумал передать ее Бессмертному – поглядим, что он присоветует. А сам отправился бродить далее, продолжая расспрашивать прохожих. Не я один, впрочем, приставал к добрым людям с вопросами. После пожара многие потеряли родственников, иные даже детишек, и ходили по дворам, причем русские заглядывали на русские дворы, немцы – на немецкие, латыши – на латышские, иудеи тоже как-то узнавали, где можно встретить своих. Всяк полагал, что пропавшая родня прибьется к единоверцам.

Наступило обеденное время, а я с утра так и не ел. Нужно было отыскать хоть какую-то корчму и съесть щей, если корчма русская, или перловой каши со шкварками, или жареной колбасы, или хоть гороховой каши, если немецкая или такая, куда ходят те немцы, что победнее, и латыши.

Я получил свою миску каши в захудалом и мрачном заведении с такими черными стенами, словно их нарочно изнутри осмолили, но с претензией на светский вид – под самым потолком висело украшение в полтора аршина шириной и в аршин высотой, искусно изготовленное из соломинок, куриных перьев и выдутых яиц. Такие сложные пространственные фигуры из множества соломенных треугольников, сочленения которых как раз обозначены яйцами и перьями, обычно здесь вешают под Рождество и не снимают, пока фигура совершенно не закоптится. Каша была горяча, кусок хлеба, к ней поданный, не слишком черствый и не тронутый мышами – чего ж еще желать человеку, который чудом избежал пленения и прячется от полиции?

Я ел кашу, время от времени цепляя ложкой шкварки, которые могли быть и посочнее, когда слух мой уловил знакомые звуки. За стеной корчмы кто-то пел «Марсельезу». Слов я разобрать не мог, но мелодию эту не спутал бы ни с одной на свете.

Это уж было чересчур! Среди бела дня, в людном месте! Я замер с ложкой в руке, мучительно решая, бежать ли сразу ловить преступника или же сперва доесть кашу. Наконец, каюсь, разумные соображения взяли верх над патриотизмом, да и каши оставалось всего чуть-чуть. Я быстро поместил в рот три последние полные ложки и выскочил из корчмы. Обежав ее, я не увидел ни одного бонапартиста – да и «Марсельеза» звучать перестала.

Я кое-как проглотил кашу, количество коей во рту явно было избыточным, и медленно пошел прочь, ломая голову, что означает эта неприятельская музыка. Меня обогнали два молодых звонкоголосых еврея в черных своих кафтанах и шляпах, в белых чулках. Они говорили на свой лад, зная немецкий, я мог разобрать их речь, хотя и с трудом. И когда понял – огорчился примерно так же, как за игнатьевским забором, слушая сердитое ворчанье старика Ларионова о простынях. Идет война, товарищи мои и родственники – кто в кавалерии, кто в пехоте – служат Отечеству, рискуя жизнью своей, Артамон и Сурок на лодках караулят пруссаков, чтобы помешать им переправиться через Двину, а эти господа рассуждают о приданом, которое один из них собирается через неделю взять за невестой!

Очевидно я, бредущий с низко опущенной головой, показался им странным, и жених обернулся. На лице его была тревога. А само лицо принадлежало мальчику лет четырнадцати, не более, высокому и тоненькому, очень белокожему, с огромными черными глазами, неизменными пейсиками и тем, что я в лучшем случае назвал бы зародышем бороды. Усики у него, впрочем, уже имелись и для таких лет порядочные. Товарищ, взяв его за плечо, увлек мальчика-жениха за собой, а я остался в недоумении – для чего в столь раннем возрасте жениться.

Пришло мне было в голову нагнать их и спросить, не слышали ли они за корчмой каких-то подозрительных звуков. Но я от этой мысли отказался. Вряд ли они пожелали бы толковать с чумазым русским огородником, который ни с того ни с сего обращается к ним по-немецки. Будь я в офицерском мундире – иное дело.

Я пошел дальше со странным чувством, мне было хорошо, невзирая на все мои беды. Жаркий ли день тому причиной, съеденная ли каша, – я не знал. Что-то во мне вдруг успокоилось, и взгляд на мир изменился. У меня не было более ощущения потерянного времени, а оно меня допекало с того самого дня, как я сбежал от частного пристава Вейде. Мне казалось, что я, слоняясь по городу, выслеживая возлюбленную Артамона, прячась бог весть где, даже помогая матросам на канонерской лодке, зря трачу время – и это сродни преступлению. Настолько я привык отдавать это самое время портовой канцелярии!

А сейчас на душе вроде бы посветлело, и я уже понимал, что просто занимаюсь иным делом, не менее важным.

Впоследствии я додумался, откуда во мне взялось это понимание. Я, изволите ли видеть, до сих пор нуждаюсь в чьем-то руководстве. Это не плохо и не хорошо – я так устроен. Когда вдруг явилось, что руководить мною некому, я впал в растерянность. Шешуков, как я понимал, помочь мне не мог, а родственники мои могли разве что спрятать меня, но уж никак не указать мне путь, на котором я смогу очиститься от подозрений, восстановить свое честное имя и найти подлинного убийцу Анхен. Они пытались, но мы, все трое, были ровесниками, и всякую попытку одного из нас командовать прочими восприняли бы очень злобно. В итоге я чувствовал себя потерянным, как котенок, заблудившийся в лопухах.

И вот явился сержант Бессмертный, который так же, как кучер уверенно собирает в руке вожжи своих коней, твердо взялся за вожжи моего странного дела и стал руководить расследованием со спокойствием и логикой. Я сейчас не просто шагал по пыльной улице предместья, а делал то, о чем смогу ему наутро доложить.

У меня хватило ума не праздновать победу оттого, что я отыскал местожительство Ларионовых. Раз женщины уже занялись там стиркой, значит, семейство расположилось в доме на Столбовой основательно и никуда не денется. Но я должен был найти не старика Ларионова, а его буйного отпрыска. Отпрыск же мог оказаться где угодно. Особливо, коли у него были нелады с суровым папенькой.

– Логично! – сказал бы Бессмертный.

Дальнейшие мои действия подчинялись доподлинной математической логике. Взяв прутик, я начертал на земле примерный план этой части предместья, славного тем, что улицы тут уже были длинные и прямые, как в приличном городе, а не загибались и не петляли, как в крепости. Я отметил игнатьевский дом и обвел его широким кругом, на плане круг имел радиус в пять вершков, а в действительности – не менее полуверсты. Далее я постановил двигаться, примерно придерживаясь этого круга, и не приближаться к дому более, чем на указанные полверсты. Неизвестно, как дальше пойдет охота на Яшку, а сейчас я не желал, чтобы меня заметили и запомнили люди, которые, возможно, что-то знают о купеческом сынке.

Итак, я пошел по кругу, на деле представлявшему собой сложную угловатую фигуру, спрашивая встречных об игнатьевском доме и о Якове Агафоновиче Ларионове, сыне старого Ларионова, при этом я выражал опасение, не уехал ли Яков Агафонович в Двинск или в иное место.

Иные по моему описанию Яшку признавали, иные даже знали, что он в ссоре с отцом. Но никто его после пожара не встречал. И я даже забеспокоился, что он, прячась где-то или даже лежа в беспамятстве (при ране в грудь неудивительно), мог остаться в доме, назначенном к сожжению, и погибнуть лютой смертью.

К вечеру я отправился на Швимштрассе в надежде увидеть Натали, которая наверняка обо мне беспокоилась, и хоть несколько ее утешить. Добрый Ганс, исполняя просьбу Бессмертного, поместил мою несостоявшуюся невесту на чердаке и даже позаботился о ее одежде. Сейчас на ней была тяжелая полосатая юбка, она куталась в коричневую шаль, а ее светлые волосы, позабывшие о папильотках и потому распрямившиеся, были убраны под чистый, хотя и старомодный чепец.

– Что делать, Сашенька, что делать?! – с таким криком кинулась она ко мне. – Он узнает меня, непременно узнает, и тогда мне конец! Саша, я должна покинуть тебя и ехать в столицу!

Я едва удержался от радостной улыбки.

– Сашенька, ты должен все это устроить. Продай из тех вещиц, что я дала тебе, столько, сколько надобно, чтобы оплатить дорогу, а остальное приноси поскорее. И мне нужна женщина, которая сопроводила бы меня, я не могу ехать одна.

Я смутился. Она, не замечая моего смущения, продолжала взволнованно:

– Саша, милый, мы непременно увидимся, когда кончится война, ты приедешь в столицу, мы встретимся! Но сейчас я не могу здесь оставаться! Если ты еще не уговорился о продаже части вещей, то договаривайся поскорее, пусть мы даже потеряем немного – но деньги должны быть у меня завтра вместе с остальными вещицами.

Это было для меня куда страшнее неприятностей с полицией. Полиция – такое учреждение, что его при нужде и обмануть не грех. А тут, я взял у женщины дорогие вещи и не могу их вернуть! Это хуже всякого карточного проигрыша…

– Послушай, Натали, с чего ты взяла, что сержант Бессмертный непременно выдаст тебя твоему мужу? – спросил я, едва ли не заикаясь. – Разве такая уж нужда бежать из Риги сломя голову? Да я и не смогу отправить тебя так скоро, как ты хочешь. У тебя нет и не может быть подорожной…

– Но ты же исполняешь такие важные поручения! – возразила она. – Неужели по твоей просьбе в Рижском замке не отдадут приказа выправить мне хоть какие-то бумаги?

– Я не могу сейчас показываться в Рижском замке, – возразил я. – Это все сложнее, чем тебе кажется…

– Да, я понимаю… Ну, не завтра, так через пару дней ведь сможешь?

Мне оставалось лишь вздохнуть.

Артамон и Алеша Сурков знали мои прискорбные финансовые обстоятельства, но чем они могли помочь? Не продавать же им неприятелю свои канонерские лодки вместе с пушками и экипажем, чтобы выручить меня из беды! А сержант Бессмертный, который так причудливо пришел мне на помощь, тоже небогат. Положение было безвыходное.

И вдруг мне в голову пришла диковинная мысль.

Я знаю, как проникнуть во двор, общий для домов герра Шмидта и герра Штейнфельда. Со слов покойной Анхен я знаю и про двери мастерской, и про расположение комнат в ювелировом жилище. Знаю я также, что во двор можно войти и покинуть его через театр. Так не совершить ли благородный налет на лгуна и корыстолюбца Штейнфельда? Не заставить ли его силой отдать присвоенные драгоценности?

Очевидно, я начитался Шиллера, которого в Риге любили и почитали. И полагал, что образы благородных разбойников пробудят в заскорузлой ювелировой душе совесть. На сии роли я назначил своего ненаглядного дядюшку и племянника, на которого несколько сердился из-за приключений с селерифером.

План мой был прост: раз Артамон и Сурок сняли мою комнату и дали хозяевам задаток, то являться туда могут в любое время. Герр Шмидт будет недоволен поздним визитом, но деньги уплачены – и постояльцев он в дом впустит, да еще с улыбкой на толстощекой своей харе. Они же чуть погодя впустят меня. Мы через двор проберемся к ювелиру, вызовем его каким-нибудь загадочным стуком в окошко и, приставив к его виску пистолет, велим отдать драгоценности. То, что в доме полно народу, нас не смутит – мы первым делом выведем свою добычу во двор и препроводим в пустой театр. Как Штейнфельд, находясь в театре с пистолетным дулом у виска, вернет мне драгоценности, которые, может, даже теперь хранятся не у него в доме, я, разумеется, не подумал. Мне так хотелось обелить свою совесть перед Натали, что практических соображений я в голову уже не допускал.

Впрочем, кроме совести и офицерской чести, которую такое положение дел очень угнетало, имелись другие соображения. И главнейшее – если мы, вернув драгоценности, сумеем как-то выпроводить Натали из Риги, то я расскажу Бессмертному все подробности моих приключений. И он со своей логикой непременно извлечет из них то, чего я пока разглядеть не могу.

– И еще у меня к тебе просьба, – сказала она. – Сходи, пожалуйста, на Песочную улицу за моими вещами! У меня ведь там осталось все…

– Как же я их заберу? – спросил я удивленно.

– Ты объявишь Луизе, что я ей отказываю от места, и потребуешь, чтобы она собрала мои саквояжи.

Легко сказать, подумал я, знала бы ты, любезная Натали, кто на самом деле твоя Луиза… Там ведь и до драки может дойти…

Однако я, чтобы не будить преждевременных подозрений, согласился принести вещи, потом как мог утешил Натали и заплатил немного доброй девке, чтобы она пустила меня на ночь в подвал. Тут вышло недоразумение – девка не сразу поняла, за что ей дают деньги, и попыталась отвести меня в свой уголок. Я держал перед ней речь на немецком языке о невозможности таких амурных подвигов, она же, кажется, объясняла мне по-латышски, что ее такая сумма вполне устраивает. Насилу я от нее отбился и улегся на скамье, завернувшись в то самое теплое наплечное покрывало, в которое кутались мы с Натали.

А наутро явился Бессмертный.

Глава семнадцатая

Сержант наведался в погребок и просил позвать меня так, как если б точно знал – в ином месте меня быть не может.

Я обрадовался ему, уселся вместе с ним в уголке и, отложив до поры отчет о своем розыске, приступил к делу, которое казалось мне важнейшим.

– Бессмертный, выручайте! Мне надобно, чтобы Вихрев и Сурков срочно прибыли сюда! – быстро сказал я.

– Надобно – а для какой надобности? – осведомился Бессмертный.

Я вздохнул и развел руками.

– Сдается, вы собрались наделать дурачеств. Не угодно ли вам все-таки растолковать мне суть дела?

Я покраснел. Сейчас мне затея с разбойничьим налетом на мастерскую ювелира и самому вдруг показалась ребяческой. Но я не видел иного способа вернуть драгоценности.

– Клянусь, я безмерно хочу все вам рассказать. Но дама…

– Морозов, попытайтесь рассуждать логично. Вы не иголка в стоге сена, а русский дворянин, и если мне захотелось бы узнать всю вашу подноготную, в течение недели я получил бы ее – возможно, в виде разрозненных кусков, но составить их вместе недолго. Ваша дама примчалась к вам из Санкт-Петербурга, где вас не было, поди, лет шесть. Стало быть, вы познакомились с ней в юности, возможно, хотели на ней жениться. В ваше отсутствие ее, сдается, благополучно выдали замуж. Как вы полагаете, трудно ли будет узнать имя дамы человеку, который сумеет расположить к себе ваших родственников, а наипаче всего – матушку вашу?

Тут я беззвучно вознес к небесам такую молитву:

«Господи, сделай так, чтобы Бессмертный сам докопался до правды и сообщил ее мне с торжеством! Тогда совесть моя будет чиста, и я смогу рассказать ему все подробности этой нелепой истории, не дожидаясь отъезда Натали!»

Возможно, сержант умел читать мысли, потому что усмешка его была весьма сочувствующей.

Тут подошел добрый Ганс и осведомился, не угодно ли господину Бессмертному отведать блюда, которое изготовили ему самому на завтрак, но в таком количестве, чтобы досталось и благородным посетителям кабачка.

– Коли растапливать печь, то тепло должно использоваться полностью, равным образом и пространство, которое можно уставить горшками, – сказал он. – Сие есть похвальная экономия. Тем более что свинина сейчас недорога – в предместьях закололи немало скота, поскольку неведомо, как теперь его содержать и чем кормить.

Бессмертный на неплохом немецком языке отвечал ему, что будет рад позавтракать за приемлемую цену. И нам обоим принесли два глиняных горшка под глиняными же крышками, раскаленными настолько, что снимать их следовало через толстую тряпочку. Это был знаменитый немецкий айнтопф, что означает – один горшок, нечто среднее между похлебкой и горячим мясным блюдом. Его готовят из разных составляющих, но суть одна – недостаточно густо, чтобы считаться, допустим, тушеным мясом, и недостаточно жидко, чтобы представлять собой похлебку. На сей раз айнтопф состоял из жирной свинины и квашеной капусты, приправленных луком, чесноком и молотым тмином. С ломтем хорошо пропеченного хлеба это было кушанье, может быть, недостойное утонченного дамского вкуса, но приятное, наваристое и сытное. Тем более что в горшок входило чуть ли не полтора фунта этой утехи добрых бюргеров.

– Вернемся к нашим баранам, – сказал Бессмертный, когда мы не просто опустошили горшочки, но и выскребли из них ложками каждое капустное волоконце. – Что вам удалось узнать о человеке, который рассказал полицейским служителям, как вы метались вокруг амбара и всех одолевали расспросами?

– Бессмертный, вы не поверите, но этого человека я пытался убить…

– Любопытно… и по-своему логично…

– Да нет же! Он – тот самый, в чьем убийстве меня обвиняет Вейде. Помните? Две немки и русский человек, которого я ударил кортиком в амбаре Голубя…

– Опять амбар Голубя?

– Ну да, прямо роковой голубь какой-то… Довольно на него взглянуть, чтобы понять – добра от него не жди!

Бессмертный рассмеялся, и я, приободрившись, рассказал ему, как установил Яшкину личность и как искал Яшку в Петербуржском предместье. Не умолчал я и о Мартыне Кучине.

– Свечной торговец? – переспросил Бессмертный. – И что, с виду – доподлинно торговец? От натурального не отличить?

– Не отличить, – сказал я. – И порты, и шапка. Одна лишь борода с усами его и выдает!

– А свеч при нем много было?

– Как полагается – коромысло с двумя огромными связками, каждая фунтов по восемь, коли не по десять. И ножик – фитили резать.

– Ножик – это логично, – согласился сержант. – А две большие связки меня радуют. Почему? Потому, что не сам он их изготовил и вряд ли эти свечки где-то по одной покупал. Он, сдается, раздобыл их вместе с коромыслом, а, статочно, и с прочим маскарадом. И это нам на руку. У вас хватит денег, Морозов, чтобы приобрести двадцать фунтов свеч?

– И устроить в Петровском дворце большой бал? Этого там на все люстры хватит!

– Нет, бал нам пока не требуется, – преспокойно отвечал Бессмертный. – Почему? Потому что война. Нам нужны свечи, чтобы потолковать с прочими свечными торговцами. Вы, приобретя эти двадцать фунтов частями, изготовите коромысло и привяжете свечи фитилями так, как это делают торговцы. Затем вы добудете старую шапку и… и, пожалуй, этого будет довольно. Не помешало бы уговориться с мясником и принести с полведерка крови, тем более, что в предместьях сейчас, как верно заметил Ганс, режут скотину – хлева сгорели, сено сгорело, завтрашний день в тумане. Но это трата времени. Итак, вы останавливаете первого же свечного торговца и говорите ему примерно так: ты, брат, всех ли из своего сословия знаешь? А коли всех, то скажи – у вас человек не пропадал? Потому что я-де нанялся разгребать пепелище в гарнизонном госпитале, и там-де на кладбище в кустах найдены сломанное коромысло со свечами и шапка, статочно, на кого-то из ваших напали и били.

У меня были готовы возражения, но Бессмертный их словно предчувствовал.

– А перед тем вы заявитесь к госпитальному начальству, которое занимается спасением остатков госпитального хозяйства, с этими свечами, коромыслом и шапкой, а также с историей их нахождения под забором. И там же, у начальства, добычу свою оставите. Это будет логично.

– И что мне могут ответить свечные торговцы?

– Да уж что-нибудь ответят. Или у них и впрямь кто-то пропал, семья с ног сбилась искавши. Значит, коромысло у того человека отняли, а самого пристукнули. Или кто-то за деньги одолжил свой товар на денек-другой. Тут уж надобно внимание – глядишь, кто-то и проговорится.

Я вообразил, как буду слоняться по городу, покупая свечи по десятку, и мне стало весело.

– Но, Бессмертный, если торговцы во мне признают человека, который так забавно скупал свечки, что из этого получится?

– Логично… – пробормотал он, а я был безмерно счастлив, что удалось его уесть.

В конце концов закупку свеч и добывание коромысла сержант взял на себя. И обещал к концу дня прислать мне это имущество с тем самым мастеровым, которого он прикормил в порту.

– А вы будьте пока поосторожнее, – сказал он. – И коли столкнетесь вдруг с Яковом Ларионовым, держитесь от него подальше. Человек он, возможно, опасный.

– Как вы можете об этом судить?

– Мне подсказывает логика. В каменном амбаре, известном как склад Голубя, находят убитую девушку. Если верить тому, что вам рассказала ваша приятельница, то девушка, похоже, пришла в эту каморку добровольно. И в этом же амбаре, в этой же каморке, свил гнездо купецкий сынок Ларионов, которые сделал все возможное, чтобы убийцей сочли вас. Может ли сие быть совпадением?

– Яшка?.. – прошептал я. – Быть того не может!

– Почему ж не может? Молодой старовер, имеющий строгого папашу, сошелся с девицей-немкой. Пожениться они не могли – папаша бы собственноручно его удавил за мысль о такой женитьбе, и ее родственники тоже в восторг не пришли бы…

– «Ромео и Юлия»! – воскликнул я.

– Да, творение господина Шакеспеара на рижский лад. Местом их свиданий служил амбар, та самая каморка, куда мало кто без нужды полезет. Возможно, о романе прознали посторонние, возможно, случилась ссора. До сих пор все, надеюсь, логично?

– Логично, да только Яшка не мог убить Катринхен! – воскликнул я. – Он совершенно на убийцу не похож!

А сам вспомнил, что бедная Анхен называла любовника своей родственницы и подруги красавчиком. Яшка ведь и был красавчиком – высок, статен, кудряв, чернобров… Что же она еще про него рассказывала?..

– Как мы были бы счастливы, если бы все злодеи имели на челе своем надпись: «Люди добрые, я склонен убивать по поводу и без повода!» – ехидно возразил сержант. – Даже коли он сам не убил девицу, он мог нанять для сей надобности человека посильнее духом, заманить бедняжку на место тайных свиданий и караулить внизу, пока наемный убийца выполнит свое дело. Коли так – мы имеем и кандидата на роль убийцы. Это мнимый свечной торговец Мартын Кучин.

– Вот этот на убийцу похож, – невольно содрогнувшись, произнес я. – У него взгляд кровожадного зверя. Но для чего же он ищет Яшку Ларионова?

– Возможно, между ними были еще какие-то дела, и Ларионов с ним не рассчитался. Статочно, по той причине, что лежит сейчас где-то в беспамятстве и лихорадке по вашей милости. А родня ларионовская видела их вместе и, не зная правды, на всякий случай прячет беспутного родственника от этого Мартына.

– Логично, – согласился я. – Весьма похоже, что у Яшки были шашни с немкой… он потому и с отцом ссорился, что хотел жить не на староверский лад, а учиться немецкому языку…

Я произнес это и замолчал. Что-то в наших умопостроениях было не так…

Если бы Бессмертный дал мне подумать еще несколько мгновений! Но он, решив, что я высказал все, известное мне о Яшке, заговорил об ином – принялся выкладывать мне портовые новости. Они действительно оказались весьма любопытными.

Наши отцы-командиры перешли в нападение. Вахты на фарватере от Дюнамюнде до Любексхольма и база на Даленхольме служили целям обороны. Враг обретался в Курляндии, к самой Риге не подходил, стало быть, следовало искать его там, где он находится. Поэтому канонерские лодки принялись осваивать новые водные пути – бродить вдоль побережья залива, доходя до селения Шлок, и забираться в устье Курляндской Аи. Там они отыскали-таки неприятеля и возможность подлинных военных действий. Сам Шешуков бесстрашно ходил в эти рейды.

Кроме того, фон Эссен придал флоту пехотинцев из отряда Бриземана, и это было самое мудрое из того, что он в последнее время совершил. Бриземан сам хотел действовать вместе с Шешуковым. У него набралось под тысячу человек гарнизона и волонтеров, они пешим порядком дошли до Вороновой корчмы, а там их подобрали канонерские лодки, которыми командовал капитан Развозов, и немалый отряд, в коий вошли также три английских бота под командованием капитана Стюарта, отправился к Шлоку.

– А что Лезь-на-фонарь? – спросил я.

– В Курляндии со своим отрядом. От него получено приказание – чтобы Развозов шел на соединение с ним. Этот не пропадет…

Чем кончился рейд, Бессмертный еще не знал. Но был уверен, что и Развозов, и Левиз-оф-Менар найдут друг друга и наделают беды неприятелю. Во всяком случае, близко к Риге его не подпустят.

– Диковинные дела творятся в этом городе, – сказал я. – Одни жизни не щадят, чтобы не сдать его врагу и не пропустить Макдональда с корпусом Граверта на Санкт-Петербург. А другие ждут неприятеля чуть ли не с хлебом и солью.

– Кто это ждет неприятеля с хлебом и солью? – спросил заинтригованный сержант.

– Почем я знаю! Только я уже в третий раз слышу здесь «Марсельезу».

“То есть как?

Я рассказал ему, что дважды незримые голоса исполняли вражеский марш в самой Риге, под землей, а в третий раз – уже и на земле, за стеной корчмы.

– И вы не попытались выяснить, что это за певцы?

– Я заподозрил было двух мальчиков иудейского вероисповедания. Но уж больно это диковинно, здешние евреи, поди, и слова-то такого не слыхали – «Марсельеза».

– Может, нет, а может, и слыхали. Вы сим вопросом не интересовались, а я знаю, что во Франции объявлено евреям полное равноправие со всеми гражданами. Логично было бы рассудить, что они ждут от Бонапарта тех же законов для Лифляндии.

– Ах, черт! – воскликнул я. – Так это же предательство!

– Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, – меланхолически отвечал Бессмертный. – Чем вы собираетесь заниматься в ближайшее время?

Этого я не знал – я полагал, что он даст мне какие-то указания к действиям.

Он посоветовал сходить к складу Голубя еще раз и с той же историей про морковку и лук. Но постараться заставить амбарных сторожей рассказать, как был найден раненый Яшка, кто его забрал, а если повезет – куда его переправили.

– Воля ваша, Бессмертный, я уже несколько поднаторел во вранье, но тут даже не знаю, как подступиться, – честно отвечал я.

Потом я догадался, в чем беда. Когда я слонялся по Петербуржскому предместью и изобретал всякие байки, чтобы напасть на Яшкин след, я был сам себе хозяин, мысль моя совершала вольный полет, и это даже служило некоторым развлечением. Сейчас же Бессмертный, хоть и не приказал мне напрямую идти к складу и выдумывать вранье, однако ж это его, а не моя затея – вот новые враки и не рождались.

Он задумался.

– Если бы время можно было обратить вспять! – неожиданно сказал он. – Тогда вы, Морозов, в первую свою вылазку указывали бы приметы не своего дедушки, мирно проживающего в родовом имении, а мнимого свечного торговца!

Видимо, в прошлом у Бессмертного были какие-то весомые неприятности – я не думаю, что человеческий голос способен нарочно изобразить столь живую тоску. Тем более, голос сержанта, человека зрелых лет, уравновешенного и несколько склонного к ехидству.

Вдруг он оживился.

– Слушайте, Морозов, а не могли бы вы изобразить простую душу?

– То есть как? – я даже растерялся.

– А просто – прийти с целью подкупа, сунуть сторожу пятак и с пресерьезной миной объявить ему, что-де обо всем догадались. Что обманщик ваш и есть тот раненый, которого нашли в каморке под самой крышей. Сторож, разумеется, обзовет вас дубиной стоеросовой. Вы не обращайте внимания и требуйте, чтобы он вам растолковал, кто и куда уволок вашего мошенника. Наконец, раз пятнадцать обозвав вас дураком и бестолковой чучелой, сторож скажет вам правду – чтобы избавиться от вас, во-первых, и чтобы вы сами убедились в своей ошибке, во-вторых. Главное тут – не потерять терпения. Не бойтесь, околесица ваша подозрений не вызовет. К тому же, русский народ дураков любит. Вас и пальцем не тронут.

– Сами-то вы русский, Бессмертный? – слегка обиделся я.

– Православный, – отвечал он. – А коли делить мою кровь на составляющие, любой французский повар в отчаяние придет – две доли того, шесть долей сего, одна доля разэтакого. Я как-то из любопытства считал: может ли человек быть ровно на треть, положим, гишпанцем. Не получается.

– Как это не может? – спросил я. – Допустим, у него прадедушка коренной гишпанец, а отец прабабки с другой стороны – гишпанец на четверть, и еще кто-то затесался, так ежели сложить все эти дроби…

“Не получается.

Бессмертный так это произнес, что во мне родилось желание противоречить. И я постановил для себя, что непременно, раздобыв бумагу и перо, произведу эти расчеты. И попросил его о содействии, но про гишпанскую кровь умолчал, а сказал, что хочу начертить план улиц, прилегающих к складу Голубя, а также тех, где слышал, как под землей поют «Марсельезу».

В конце концов Бессмертный отправился прочь, видимо, покупать свечи. Он дал мне слово, что пошлет записку на Даленхольм, где мои родственники стояли в дозоре, готовые всякий миг двигаться наперехват противнику, вздумавшему форсировать Двину. И я не позавидовал бы тому, кто подвернется им под горячую руку. Особливо, если это будет рука племянника моего Суркова, сильно раздосадованного утратой селерифера и обещанием Бессмертного вернуть треклятый самокат только после победы.

Я же, одетый огородником, пошел к складу Голубя валять дурака. Замысел Бессмертного был по-своему разумен – я сам не раз сталкивался с людьми, несущими околесицу, от которых иначе не избавишься, кроме как пошлешь их к кому-то иному, чтобы и он помучился порядком, их выслушивая. Я только боялся, что не выдержу дурацкой роли. Я, слава Богу, не лицедей, а офицер в звании мичмана, звании невеликом сравнительно с лейтенантским чином Артамона и Сурка, но тоже обязывающем соблюдать достоинство.

Когда я объявил, что человек, устроивший себе под крышей берлогу, и есть мой должник, то был изруган дурнем и орясиной. Я был к этому готов и продолжал настаивать: я-де желаю знать, куда его увезли, чтобы там навестить и потребовать уплаты денег за лук и морковку.

Бессмертный оказался прав – мне назвали людей, которые снесли раненого Яшку вниз и, смастерив носилки, куда-то его перетащили. Один из этих благодетелей был приказчиком у Ларионовых. Как я понял, по случаю войны, которая всех оправдывает, он позабыл о всяком целомудрии и пустился на поиски приключений, а Яшка ему покровительствовал. Равным образом он, видно, покровительствовал Яшке, докладывая ему, в каком расположении духа сейчас старик Ларионов и перестал ли он клясть беглого сына. На основании этих взаимных обязательств оба и оказались в амбаре, часть которого была занята ларионовским товаром: Яшка там поселился, а приказчик Аввакум водил туда жриц любви, возможно, рассчитываясь с ними за услуги предоставлением ночлега и сворованными из ларионовской лавки товарами.

Но сейчас торговля русских купцов сошла на нет, их лавки в Гостином дворе и в Московском форштадте погибли, а товары хранились в ожидании лучших времен на складах в Рижской крепости или в Петербуржском предместье. Сторож намекнул мне, что Яшку якобы отправили в отцовский дом, и даже назвал Столбовую улицу, но это уже вызывало сомнение. Первое место, где Мартын Кучин станет искать моего враля, – это новое ларионовское жилище. И не так глуп этот Мартын, чтобы не выследить там Яшку, он будет подсылать туда множество народу, как хотел подослать меня, пока не добьется своего.

Я попытался припомнить Аввакума, которого, возможно, встречал в ларионовских лавках, и не смог. Его дружба с Яшкой говорила о его молодости, но староверы рано женят парней, чтобы не помышляли о блуде, и те живут с супругами при старших, отделяются редко, тут уж не побегаешь ночью в поисках приключений. Возможно, Аввакум был молодым вдовцом или же имел такую жену, что страшна, как смертный грех.

Наконец я взял себя в руки и стал рассуждать логично.

То, что Аввакум оказался ночью на складе, могло означать не только его непотребство, но, напротив, покорность хозяину. Когда в городе столько пришлого люда, лучше бы при товаре находиться многим сторожам. И ведь Яшка звал на помощь, уверенный, что Аввакум с товарищами не бродит по окрестным улицам, а сидит где-то на втором или третьем ярусе склада. Да и двери склада были приоткрыты не для гулящих девок, а чтобы впустить поздно пришедшего Яшку. Похоже, я возвел напраслину на непорочного приказчика. А коли так, он и этой ночью будет вместе со сторожами охранять склад Голубя.

Приняв такое решение, я не отправился в Петербуржское предместье допекать мимо идущих староверов вопросами о ларионовском приказчике, а остался в крепости. Мне нужно было совершить променад по узким улицам за реформатской церковью и понаблюдать за складом Голубя – может статься, искомый Аввакум где-то поблизости и я его признаю. Кроме того, я хотел приглядеться к подвальным окнам. Ведь где-то там я слышал подземную «Марсельезу». И, наконец, я хотел ближе к обеду заглянуть в погребок, узнать, не прислал ли Бессмертный свечи для нашей мистификации.

Свечи и письменные принадлежности прибыли после обеда. К тому времени я уже держал в голове план местности и страстно желал поскорее перенести его на бумагу. Кроме того, Бессмертный прислал краткую записку: он написал моим родственникам и отправил письмо с попутным йолом на Даленхольм. Легкое парусное суденышко пробежит расстояние от порта до новой пристани на острове часа за два. То есть Артамон и Сурок, скорее всего, послание Бессмертного или только что получили, или скоро получат. А поскольку у них там, на боевом посту, должны быть вахты, расписание которых мне неизвестно, то ждать родственников я должен не ранее завтрашнего дня.

С такой мыслью я изготовил узел со свечами, приобрел у доброй девки за алтын старое коромысло и отправился со всем этим имуществом в госпиталь. Там я сперва нашел знакомцев, которым помогал разгребать завалы, возникшие при пожаре, а потом, сообразив, кто тут теперь за старшего, принес ему свечи, коромысло и свою старую шапку (новую я приобрел по дороге у разносчика, который тащил на себе не меньше пуда всевозможного товара, включая подвешенные к поясу сапоги).

И тут-то меня взяли в оборот! Кто таков, да где проживаю, да откуда тут взялся, да не видал ли кого поблизости от места, где нашел свечи, да все ли приволок! Я, растерявшись, чуть было не признался по-немецки маленькому свирепому доктору-немцу, что зовусь Морозовым. Но в последний миг опомнился, немецкого же не знаю, и назвался Алексеем Артамоновым. Местом проживания же избрал игнатьевский дом на Столбовой.

– А взялся тут от беспокойства, ваше высокоблагородие, – сказал я врачу. – Фельдшер у вас тут старенький, грудные болезни хорошо лечит, он меня с того света вывел! Я как узнал про пожар, о нем забеспокоился – уцелел ли старичок?

И вот приходил да вашим же людям помогал завалы разбирать. Людей-то спросите, ваше высокоблагородие!

Тут я и фамилию фельдшера назвал – то ли Анкудинов, то ли Амкундинов, сейчас уж не помню.

Меня признали, подтвердили мою помощь, и далее разговор уже был более ласковый. Доктор-немец сообщил мне о моем знакомце то, чего простые служители не знали: старенький фельдшер находился сейчас в Цитадели. А поместили его там из опасений за его судьбу: он видел людей, поджигавших гарнизонный госпиталь. И они его видели – едва ноги унес.

– Ахти мне! – воскликнул я на простой лад. – Вот то же и мне все время мерещилось! Не мог гошпиталь сам загореться, да и ветер не туда дул!

– Теперь ты понимаешь, что свечной торговец, который с кем-то подрался в кустах на краю кладбища, пропал неспроста. Может, и он что-то видал, и мог бы поведать, – объяснил мне доктор.

Говорил он по-немецки, употребляя русские слова «ты», «видал» и «кладбище», а прочее мне перетолковал служитель, который уж наловчился помогать доктору в беседах.

Далее речь зашла о полиции. Я уж и сам был не рад, что позволил Бессмертному навязать мне на шею этакое приключение – в конце концов приставать к торговцам с расспросами можно и без такой глубоко эшелонированной истории. Но на словах я полностью поддержал предъявление полиции коромысла со свечами и неведомо чьей старой шапки. Доктор послал за квартальным надзирателем, а я пошел вроде бы прогуляться – да и был таков!

Теперь нужно было побегать по городу в поисках свечных торговцев, пока за них не принялась полиция. Не один ведь Бессмертный такой умный, тот же частный пристав Вейде далеко не дурак. И не тысяча же их в городе – друг дружку знают, очень скоро сообразят, о ком речь.

Я прикинул: пока доктор снарядит гонца в полицию да пока гонец доберется до полицейской конторы, пройдет никак не менее часа. Госпиталь вроде бы относится к первой форштадтской части. То есть коли розыск и начнется – то в предместьях. Мне, стало быть, лучше сразу бежать в крепость.

Но Господь сжалился надо мной – послал мне нужного человека навстречу там, где между предместьем и крепостью лежала эспланада.

Это было презанятное местечко. В мирное время тут сиживало в хорошую погоду немало художников и даже девиц со своими альбомами, потому что открывался замечательный вид на крепость, на ее бастионы пятисаженной высоты и столь же высокие куртины меж бастионов, а за ними возвышались три знаменитые рижские церковные башни – слева Петровская, справа Яковлевская, посередке башня Домского собора. Рисовать их – одно удовольствие, я сам как-то отправил матушке собственноручно изготовленную картинку.

Крепость в моем изображении несколько смахивала на корабль с мачтами, лишь парусов недоставало. Сходство с кораблем для матушки было бы полнее, кабы я догадался послать еще и план Риги – сверху она, если забыть про бастионы, напоминала преогромную шлюпку с туповатым носом и с широкой кормой. Нос этот упирался в Цитадель.

По сравнению моему видно, что в душе я все же оставался моряком, хотя и моряком обиженным, недовольным, не желающим лишний раз вспоминать поход сенявинской эскадры.

Там, где Известковая улица подходит к эспланаде, я и столкнулся нос к носу с самым что ни на есть доподлинным свечным торговцем. Надо было видеть, как он нес свое коромысло, как ярок его тканый пояс, как щегольски заломлена шапка и как бойко торчала густая бородища!

– Здорово, товарищ! – сказал я ему. – Тебя-то мне и надобно!

– Свечей купить? – спросил он. – Так выбирай! Все хороши, ровны, горят тихохонько, воска не жалеем! И сальные хороши, гладки, недороги!

– Нет, я по другому делу. Может статься, и в ноги мне поклонишься, когда узнаешь. Что, у вас, у свечников, человек не пропадал?

– С чего ты взял? – удивился он.

– Я из гошпиталя командируюсь, – я ловко ввернул армейское словечко. – Там нашли в кустах у кладбищенской ограды коромысло с двумя связками свечей и шапку. Кусты поломаны – выходит, была драка. Кто-то из ваших сцепился незнамо с кем, да и пропал, за товаром не вернулся.

– Господи Иисусе, – пробормотал торговец. – Это что ж делается?

– Война, брат, – я развел руками. – Так коли у вас кто пропал, пусть бегут в гошпиталь или в полицейскую часть, глядишь, признают хоть шапку. Ты скажи своим: может, тот человек валяется где-то избитый, так искать надо!

Свечной торговец разволновался.

– Слышь-ка молодец, не в службу, а в дружбу! Ты ведь все одно в крепость шагаешь – так добеги, сделай такую божескую милость, до Алексеевскою храма, там моя тетка за свечным ящиком у входа сидит, Прасковья Марковна! Ты ей все скажи! Сдается, это Андрюшка наш опять загулял… Он у нас во хмелю драчливый! А она тебе за известие хорошую свечку даст, к образу Богородицы поставить!

Говорят, первая мысль, что приходит в голову, обычно бывает хорошей. Я подумал, что коли мне дадут свечу, я поставлю ее за здоровье Бессмертного. Ловко он придумал насчет свечек!

Не дожидаясь, пока свечной торговец вздумает завести со мной знакомство, я устремился к городским воротам, как всегда, моля Бога, чтобы благополучно попасть в крепость. Ворота вели через равелин между Банным и Песочным бастионами, и к людям, что ходили из крепости в предместья и обратно, присматривались. Я же формально не имел причины бродить взад-вперед – вот кабы я нес на голове плоскую корзину с овощами, иное дело! Очевидно, следовало в конце концов где-то ее раздобыть, а поскольку война и на рынке корзин может не оказаться, стоит сыскать настоящего огородника, завести его в какой ни на есть погребок и сторговать корзину, или же попросту унести ее, оставив ему деньги. Вряд ли это сокровище стоит дороже гривенника.

Додумавшись до этакого способа, я снова помянул некоторым словом Бессмертного, его влияние на меня уже столь далеко простиралось, что я ради выяснения истины готов был пойти чуть ли не на воровство. Но следующая мысль была не столь сердита: возможно, именно так и поступил загадочный Мартын Кучин, напоив свечного торговца и реквизировав у него товар чуть ли не по праву военного времени.

Удачно проскочив в крепость, я пошел к Алексеевскому храму и отыскал добрую старушку Прасковью Марковну.

– Ах, он ирод! – воскликнула старушка, услыхав мое вранье. – Он-то божился, что свечи продал и деньги получил! А они валяются в кустах, да еще на кладбище!

Ее недовольство было нешуточным, но я в конце концов дознался, что Андрюшку звать Елисеевым, а поскольку дом его сгорел, живет он с молодой женой в самой крепости, в подвале напротив склада Верблюда, вдали от старших, и потому безобразничает.

Я пришел в такой восторг, что дальше некуда. Человек, поселившийся в подвале, уж верно, слыхивал подземную «Марсельезу»! Все складывалось одно к одному. Единственное, мне показалось ненужным путешествие в госпиталь и вручение докторам свечек и коромысла вкупе с моей старой шапкой. Ведь и без того я очень быстро напал на след.

И даже родилась мысль, что напрасно я послушался Бессмертного – чтобы потолковать сегодня с Андрюшкой Елисеевым, таких сложностей не требуется.

Мысль эта была по сути своей предчувствием. Мой поход в госпиталь, с одной стороны, усложнил мое положение, но с другой – заставил меня наконец рассказать сержанту всю правду. Но это произошло уже после моей встречи с бедокуром Андрюшкой.

Я отыскал его не сразу, сперва познакомился с его молодой женой, которой было никак не более восемнадцати лет. При взгляде на нее меня охватила жалость – молодица пребывала в состоянии счастливого ожидания. Кабы мирное время, я бы за нее порадовался. Но рожать ребенка в военную пору – тяжкое испытание, я полагаю. Ведь неизвестно, что будет с Ригой и ее окрестностями через неделю-другую.

Мне страх как не хотелось огорчать ее историей о том, как ее супруг потерял в драке свой товар. И я стал просто домогаться встречи.

– Он и тебе задолжал? – сердито спросила Андрюшкина жена. – За что мне эта Божья кара?

– Это я ему задолжал, взял свечи, а деньги обещал отдать потом, мы с ним знакомцы, – соврал я и достал из-за пазухи кошелек.

Там как раз была полтина, и я отдал ее удивленной женщине. Тут же отношение ко мне переменилось. Меня усадили на лавку, поднесли ковшик хорошего кваса, и он пришелся весьма кстати – жара, как я уже говорил, стояла страшная.

Удивительно, как ловко женщины умеют преобразить самое неподходящее место, сделав его уютным для жилья. Казалось бы, что такое подвал? Помещение мрачное, в окошко видны лишь ноги, пробегающие взад-вперед, и лучшее, на что он годится, – это хранение дров и провизии. А женщины, пришедшие сюда из Московского форштадта, поделили его натянутой на веревках крашениной на углы, поставили широкие скамейки, положили тюфяки, накрыли одеялами, взгромоздили пирамидкой взбитые подушки. Выметя щепки, они постелили тканые длинные половики, обозначающие маршруты, по которым ходят босые ноги: от дверей к постели, от постели к столу, от стола к скамье с прялкой. Соседи Андрюшкины, как я заметил в щель между полотнищами, приспособили и детскую люльку. И, невзирая на полумрак, помещение под древними кирпичными сводами преобразилось.

– А что, этот подвал сообщается с другими? – спросил я.

– Да, вон там дверь, – Андрюшкина жена показала в дальний угол. – Да она, поди, с той стороны заколочена.

Я пошел поглядеть и обнаружил заложенную кирпичом арку, посреди которой точно была низенькая дверца из почерневших досок.

У меня был при себе тот план окрестных улиц, что я вычертил недавно. Я неприметно достал его и мысленно нанес очертания подвала, особо запомнив эту арку. Молодка меж тем предлагала мне еще квасу и всячески показывала свое благорасположение. Я спросил, где ее супруг пополняет запасы товара. Оказалось, что свечной промысел Московского форштадта еще не ожил во всю силу на новом месте, и сейчас часть товара хранится тут же, в подвале, под лавками и в нишах. Это обнадеживало. Я понял, что Андрюшка, распродав свои две связки, вскоре воротится. Так оно и получилось.

Он несколько удивился, обнаружив гостя. Он честно заявил, что не помнит меня и не знает. Тогда и я честно повинился: дал его бабе полтину, чтобы никуда меня не гнала, поскольку слоняться вокруг складов мне неохота – мало ли что подумают сторожа, ворья теперь в Риге довольно.

– Так чего ж ты от меня хочешь? – спросил Андрюшка, малый невысокий, но плечистый и сварливый. Да еще добавил гнилых словечек, не стесняясь жены.

– Потолковать надо. Ответишь мне – будет еще полтина.

– Ну, садись.

Мы сели к столу.

– Ты третьего дня или раньше продал одному человеку две связки свеч вместе с коромыслом, – сказал я. – И уговорился с ним, что не будешь какое-то время ходить по Столбовой улице и поблизости.

Я не был уверен, что свечные торговцы поделили город на участки, но так должно быть во избежание ссор из-за переманивания постоянных покупателей. Сдается, я не ошибся.

– Этот человек, покупатель твой, натворил дел. Свечи твои нашли в кустах на гошпитальном кладбище. Там была драка, и человек тот, как можно догадаться, кого-то порешил. Для того-то я тебя и ищу…

– Так ты из полиции? – недоверчиво спросил он.

– Выше поднимай. Из военной полиции.

– Вот черт…

– Опиши-ка того человека, да поточнее!

Про военную полицию рижане знали единственно то, что она существует и занимается делами государственной важности. Я и сам-то о ней знал примерно столько же. Это меня и выручило, я принял вид самоуверенный и неприступный, а если бы знал, как близко от меня находятся подлинные офицеры военной полиции Первой западной армии, которые тогда были под началом Якова Ивановича де Санглена, то поостерегся бы пороть горячку.

– Ростом он с тебя, сударик, будет… Волосом потемнее… – Андрюшка, вспоминая внешность покупателя, явно маялся, но я был неотступен.

Наконец он закричал, что более ничего не знает. Но примет было довольно, чтобы опознать Мартына Кучина.

– И где вы сговаривались?

– Да где, как не в корчме!

– Кто кого в корчму повел?

– Он – меня.

– Поил тоже он?

– Не я же!

– И что, как корчмарь его принимал? Знакомцы они?

– Знакомцы… – подумав, сказал Андрюшка. – Он корчмарю – запиши, мол, на меня. А тот – ага…

– И как-то тебе этот господин объяснил, для чего ему маскарад понадобился?

– Чего?

– Рядиться свечным торговцем на кой черт?

– Так это просто! – обрадовался Андрюшка. – Он к бабе подбирается! А баба замужем! А со свечами он в любой двор войдет, и никто на него не подумает! Марфушка, пошла вон!

Это относилось к юной супруге, которая внимательно нас слушала, а как дошло до любовных шашней – сделала от любопытства лишний шаг и оказалась замечена.

Я расспросил о корчме. Эти заведения носили свои названия и были известны до такой степени, что служили ориентирами и для военных. Я сам впоследствии видел в сводках названия не села или мызы, а, скажем, Воронью корчму или Волчью корчму. Та, где свил гнездо Мартын Кучин, именовалась Сорочьей. Там держали в клетке ученую сороку.

Я предупредил Андрюшку, что еще, возможно, навещу его, и пошел прочь.

Нужно было придумать, как подобраться к приказчику Аввакуму.

Если он где-то спрятал раненого Яшку, то сам его, надо полагать, навещает. Яшка – человек грамотный, он и по-немецки, насколько я знал, может записочку прочитать, особливо если внятными буквами. Что, коли у Яшки была не одна зазноба-немочка?

Я решил написать ему письмо и передать с Аввакумом, но вот каким должно быть содержимое этого письма – понятия не имел. В конце концов я решил поделиться этой затеей с Бессмертным, когда он появится, и вздохнул с облегчением: сделано немало, можно бы и отдохнуть. Раз Бессмертный у нас такой мастер логики, пусть он и придумывает, как использовать Сорочью корчму, Мартына Кучина и приказчика Аввакума, чтобы объяснилось наконец Яшкино вранье полицейским.

И я отправился в погребок на Швимштрассе – наконец поесть так, как требуется человеку, который весь день носился по городу и нагулял себе зверский аппетит.

Глава восемнадцатая

Странное дело – война вызвала в людях какое-то скверное оживление. Русский человек в беде, махнув на все рукой, говорит: пропадай, моя телега! Но это была не известная мне бесшабашность. Другая русская пословица гласит: кому война, а кому мать родна. И она была ближе к истине. Как только стало известно о начале военных действий, явились знатоки арифметики, отлично умеющие сосчитать, что и почем следует скупить по дешевке, чтобы позднее продать с прибылью нуждающимся. Жители Рижской крепости, едва лишь проведав о том, что предместья будут поджигать, тут же увеличили цены на жилье и приспособили под проживание все закоулки. Те, кто сразу сделал запасы, радовались – цены на провизию росли. Те, кто при пожаре лишился припасов, покупали их теперь втридорога. Я к тому клоню, что у многих горожан появились шальные деньги, и люди, бывшие примерными семьянинами, которые навещали любимый кабак раз в неделю, вдруг принялись кутить. Видимо, всю жизнь они наивысшим счастьем для смертного полагали ежевечерние пьянки, и вот мечта сбылась.

Погребок Ганса был полон. Но я уже знал, где можно сесть вдали от гуляющих бюргеров и айнвонеров, чтобы при свете огарка нанести на мой план расположение, пусть весьма приблизительное, Андрюшкиного подвала.

Добрая девка обрадовалась мне чрезвычайно. Я уже начал разбирать большую половину ее речей. Она сообщила, что мало беспокоится о хозяйском недовольстве и отважно приютит меня в большом погребе на лавке, а то и в своей конурке. Это было очень кстати. Я спросил ее о той фрау, которую хозяин поместил на чердаке. Девка отвечала, что сама относила фрау кучу старых русских и немецких альманахов, назначенные хозяином для растопки. Это меня немного утешило – значит, Натали хоть чем-то развлечется. Я понимал, что следовало бы зайти к ней, но что-то в душе моей отчаянно сопротивлялось. Я все яснее видел, что пути наши разошлись. И мне казалось диким, что из-за этой женщины я едва сдуру не застрелился. Она была хороша собой, она примчалась ко мне, словно бы в вознаграждение за мои муки, она готова была добиваться от мужа развода, а я отчетливо видел, что былое должно оставаться былым – и не более того…

Народу в погребке набралось превеликое множество, в том числе и военных. Служба службой, но если есть место, где наливают, служивый проберется туда хоть сквозь замочную скважину. Поэтому я и не очень обеспокоился, когда рядом со мной сел казак в синем чекмене, а другой – напротив. Я продолжал черкать пером по своему плану улиц и погребов. Один лишь он и был освещен огарком.

– Ну, Морозка! – услышал я. – Ну, злодей! Своих не признает!

Я подпрыгнул.

Да, это были Артамон и Сурок, переряженные казаками. И они хохотали так, что я перепугался – человек в здравом уме так реготать не может.

Наконец они объяснили мне положение дел.

Они оборудовали базу на Даленхольме, командовали устройством причалов, размещением палаток и свели дружбу с пехотными и артиллерийскими офицерами, что держали укрепление близ усадьбы Лефиз-оф-Менаров. Когда было получено послание от Бессмертного, родственнички мои уже знали, как можно попасть в Рижскую крепость в кратчайший срок.

По правому берегу реки странствовали казацкие разъезды-бекеты по шесть человек, чтобы поднять тревогу в случае попыток неприятеля форсировать Двину. С этими казаками военное население Даленхольма передавало донесения в Ригу – довольно было переплыть на лодке реку в известное время. Сурок первый сообразил, что у казаков непременно есть поблизости заводные лошади, и вступил в переговоры. Артамон же поделился неприкосновенными запасами из своего походного кофра, то есть хорошей водкой. В итоге им ссудили не только двух низкорослых, но быстроногих коньков, но и чекмени, и шаровары, и шапки, и даже сабли, разве что бороды не одолжили. Более того, Артамон и Сурок запаслись и конвертом с печатями, в котором содержалось донесение. Казаки охотно доверили его морским офицерам, сказав:

– Ну, слава Богу, нам же хлопот меньше.

Обеспокоенные моим призывом родственники дождались закатной поры, по-казацки сунули пистолеты за пояс и пустились в путь. До Риги было около десяти верст – ничтожное расстояние для выносливой казацкой лошадки. Прибыв в крепость, они пренахально проехали через весь город к Цитадели, сбыли с рук донесение, а потом отправились искать погребок на Швимштрассе. Бессмертный в записке своей кратко описал, где меня следует искать, они и отыскали.

Я посоветовал им взять на ужин сладкий и сытный пивной суп, но их души жаждали жирных поджаристых сосисок с капустой, не менее жирной копченой камбалы – правду сказать, просто тающей во рту, – и свиных ребрышек. Все это сразу было подано.

– Нам повезло, – сказал Сурок. – Боялись, тут нам хозяин скажет, что ты в ином месте, назовет адрес – а каково ночью в этом хитросплетении нужную улицу искать?

– Да он вообще и не хотел говорить. Насилу мы сообразили назвать имя Бессмертного. Он всплеснул ручками и, восклицая хвалу герру Бессмертному, сопроводил нас в этот мрачный угол, – добавил Артамон. – Ну, кайся, чего ты еще натворил?

– Но смотри, у нас одна только ночь, чтобы помочь тебе, утром мы должны быть на Даленхольме, – напомнил Сурок. – Так мы и с казаками уговорились, что утром коней вернем. Ну так что стряслось?

– Две беды, братцы… – я подумал и поправился: – Полторы.

– Любопытно!

И я объяснил, что сходить на Песочную улицу за вещами Натали – это полбеды, а вот совершить налет на ювелирово жилище и отнять драгоценности – это уже настоящая полновесная беда. В итоге, полторы.

Веселое настроение моих родственников как корова языком слизнула. Они прекрасно понимали мое положение: взял драгоценностей на немыслимую сумму и не могу их вернуть. Да еще у женщины! Это было по нашему разумению хуже обвинений в убийствах.

– Нет, штурмом брать дом опасно, – сказал Сурок. – В такое время твой Штейнфельд непременно запасся оружием, а, статочно, оружие у него было всегда. Надо его выманить, а как?

– Подослать кого с предложением купить товар? – спросил Артамон. – Так нам же нужно, чтобы он с перепугу сразу выложил драгоценности Натали! Значит, все же придется навестить…

– И переодевшись, чтобы он не догадался… – тут Сурок задумался. – Если вспомнить, что мы уже переодеты…

– За чем же дело стало? – спросил мой буйный дядюшка, в мыслях своих уже сжимающий огромными ручищами ювелирову глотку.

– Да если мы потребуем только эти драгоценности, он сразу поймет, что мы для Морозки стараемся! – объяснил Сурок. – Как бы хуже не вышло!

– Поймет, не поймет… главное, мы отдадим их наконец Натали! – воскликнул Артамон. – А потом семь бед – один ответ!

– За вооруженный налет по головке не погладят, – напомнил Сурок. – Могут и разжаловать. Вот что, нам надо захватить заложника. И потребовать такой выкуп, чтобы он волей-неволей сам додумался этими драгоценностями расплатиться. Или равноценными.

– Так и сказать: никаких денег, а одни золотые побрякушки? – уточнил Артамон. – Разумно! А кого захватывать-то? Морозка, за кого он готов заплатить?

– За жену, – подумав, сказал я. – За детишек…

И сам устыдился – да кто ж мы такие, чтобы детишек в плен захватывать?

Та же мысль пришла в головы Артамону и Сурку.

– Безвыходных положений не бывает, их быть просто не должно, – помолчав, произнес Артамон. – Есть какой-то способ разоблачить ювелира! Господь свидетель, есть!

– Да, – согласился Сурок. – Если госпожа Филимонова попросит аудиенции у фон Эссена и расскажет, как нагло ее обокрал ювелир. Если фон Эссен вызовет к себе частного пристава Вейде, и Натали в его присутствии составит опись драгоценностей. Если впридачу вмешается ее столичная родня.

Все это было невозможно.

– Значит, нужно всеми силами удерживать ее в Риге, – сказал Артамон. – Я уж не знаю… Морозка, ты ведь меня понимаешь… Исхитрись!..

Разумеется, я понял, на что намекал мой блудный дядюшка.

– Увы и ах, Артошка. Приехать-то она приехала, но не в мои объятия, а потому, что разозлилась на мужа, – объяснил я. – Объятия ей как раз не нужны. Она даже пообещала мне, что, когда мы поженимся, будем жить в соответствии с «Наставлениями женатому духовенству». А коли ему верить, муж с женой должны главным образом за ручки держаться, а спать врозь…

– Это она просто обязана так говорить! – воскликнул Сурок. – Из благопристойности! Где ты встречал даму из высшего света, которая так бы сразу и призналась, что она-де большая охотница?..

– А что, Сурок, не возьмешься ли ты за дело? – предложил Артамон. – Вы с детства знакомы, даже в каком-то родстве, как все мы, грешные…

“Ты что за чушь несешь? – спросил я в растерянности.

– Чушь-то чушь, а как иначе сделать, чтобы она пожелала хоть ненадолго остаться в Риге и не требовала назад своих драгоценностей?

– Утешьтесь, она не в моем вкусе, – буркнул Сурок. – Коли бы у нас на хвосте не висела полиция, можно было бы пойти к Моллеру, повиниться в несуществующих грехах, взять денег в счет жалованья…

– Все равно будет мало… – и Артамон тяжко вздохнул.

– Тогда хоть по крайней мере сходим на Большую Песочную и принесем Натали ее саквояжи, – предложил я. – Полбеды избудем.

– Арто, Морозка, слушайте! – Сурок вдруг оживился. – Мы ведь можем там, на Большой Песочной, изловить мусью Луи! И представить его в полицию как убийцу Анхен и похитителя этой немки, как бишь ее!..

– И как ты все это докажешь? – спросил я. – Даже коли проклятый француз с перепугу нам во всем признается, где гарантии, что он повторит свои признания в полиции? И не забывай – не мы ему можем грозить разоблачением, а он нам! Вообрази, что будет, если свет узнает, что камеристкой госпожи Филимоновой столь долгое время был переодетый мужчина!

Сурок с досады высказался весьма энергически.

– Но мы же можем его куда-то спрятать, – добавил он чуть погодя. – Слушай, я придумал! Мы заберем его на Даленхольм!

– Ничего себе выдумка! А как? – удивился я.

Сурок улыбнулся. Улыбка у него была какая-то лисья, лукавая и хищная разом.

– Да проще некуда! Мы доставим его туда на йоле!

– Кто ж тебе даст йол? Это не шлюпка, – заметил Артамон. – Шлюпку еще можно как-то скрытно увести.

– А на чем к нам каждый день привозят то приказ, то распоряжение, то Бессмертного – гонять канониров? Главное, уговориться. Тогда бы ты, Артошка, был при пленнике, а Морозка в твоем чекмене вместе со мной ускакал к острову берегом.

– Сомнительно… – только и мог сказать я. – Да и что мне делать на Даленхольме?

– Стеречь мусью Луи и добиваться от него правды. Ты не беспокойся, йол я беру на себя, – утешил Сурок.

– Тогда уж и Штейнфельда неплохо погрузить на тот же йол, – сказал Артамон. – Я иначе придумал. Надо явиться к Шешукову и заставить француза рассказать правду прямо при господине вице-адмирале. Пусть хоть на каждом слове Натали поминает – Шешуков не сплетник. Главное, чтобы поверил!

– А дальше куда его девать? – в отчаянии спросил я. – Эти показания должны попасть в полицию! И в них – погибель Натали!

– Так что же, отпустить убийцу только потому, что из-за него пострадает репутация светской дуры? – возразил Сурок. – А ты-то как же?

– Не пострадает, а погибнет!

– Ну что за дурацкая история… – пробурчал Артамон. Вдруг он поднял голову встал и сказал: – Идем, братцы. Чего мы тут расселись? Идем скорее!

Такая решительность была совершенно в его духе.

– Который час теперь? – рассеянно спросил я.

И тут Сурок достал из-под чекменя брегет, настоящий золотой швейцарский брегет, цены преогромной, да еще с полудюжиной всяческих подвесок! Я уставился на них с изумлением: мало что дорогие часы, так еще и сочетание казацкого чекменя с этим золотым диском меня поразило. К тому же я знал, что племяннику это сокровище вряд ли по карману.

– А чего удивляться? – поймав мой взгляд, пожал плечами Артамон. – Пока мы ходили в поход, в столице открылись Брегетовы лавки, и он даже стал поставлять свой товар во флот. Так что часы Сурку обошлись дешевле, чем если бы брал на Невском проспекте. А штука полезная. Там и секундная стрелка есть! Да только страшно мне за эти часы – как бы он не вздумал их разобрать и посмотреть, что внутри делается.

– С него станется.

Мы расплатились, поблагодарили за вкусный ужин и поднялись из погребка на поверхность земную. Там между нами вышел легкий спор – вести ли с собой лошадей. Казацкие лошади стояли в закутке между двумя домами, у коновязи, спрятав морды в холщовых торбах и дожевывая данный казаками в дорогу овес. Там были и другие кони. Сурок утверждал, что верхом мы одолеем расстояние быстрее, да и не положено казакам ходить пешком. Артамон разумно возразил: а кто останется стеречь лошадей, пока мы будем возвращать саквояжи Натали? Тут вон хозяйский парнишка притулился в углу, дашь ему грош – он и посторожит. А где мы там возьмем такого парнишку?

Лошадей мы оставили и, еще не имея четкого плана, поспешили к Большой Песочной улице.

Рижская крепость ночью – довольно причудливое место. Даже тот, кто давно убедился, что рыцарские времена пятьсот лет как миновали, может попасть в ловушку, когда возведет очи горе и увидит крутые остроконечные крыши и какой-нибудь несуразный кованый флюгер на фоне большой луны. И разве что отчаянные вопли котов, вызывающих друг друга на смертный бой, приведут такого мечтателя в чувство.

Рижская крепость летней ночью вызывает в памяти все модные романсы о благородных рыцарях, отбывающих в Святые земли, и за всяким окном со свечкой на подоконнике мерещится безутешная дева, давшая клятву верности. Зимой-то не до глупостей, смотришь под ноги, чтобы не поскользнуться на ледяной лепешке, весной и осенью стараешься не забрести в лужу. А летом, да еще теплым и не дождливым, становишься отчаянным мечтателем.

Однако Рижская крепость – место, где надобно внимательно смотреть под ноги, и почтенные бюргеры редко смотрят вверх. Ничего они в небесах не забыли, а на земле можно найти, скажем, грош.

Все это я объяснял моим родственникам по дороге, даже шутил, но это был смех сквозь слезы: я видел, как они огорчены моим положением и как пытаются мне помочь. Ночное дезертирство в казацких чекменях – не тот подвиг, за который Моллер и Шешуков погладят их по головке. Разумеется, ежели прознают. А если мои родственнички еще и увенчают свой маскарад взятием в плен загадочного француза, то вообще непонятно, что из этого выйдет.

Но я отступать не мог – хотя бы ради саквояжа с бельем, обещанного Натали. А они не могли отступать потому, что оба не могли бросить меня в беде, это для них было хуже разжалования в матросы. Вот поэтому мы и шутили, да еще Артамон весьма соленые словечки себе позволял. Если не шутить, то было бы совсем плохо…

Шли мы осторожно, то и дело замолкая и озираясь – время военное, ночью на улицах попадаются патрули. Но в конце концов пришли и, задрав головы, обнаружили, что в двух окнах, принадлежащих жилищу Натали, горит свет.

– Надо идти, – сказал Артамон. – Будь там хоть сам нечистый, а не то что ваш плюгавый французишка. Я с ним щегольски управлюсь!

– А может, это нам сам Господь помогает и на ум наводит, – заметил Сурок. – Хорошо бы сейчас французишку захватить, допросить и наутро сдать частному приставу Вейде! И все Морозкины беды бы кончились! Да ладно вам – сам знаю, что нельзя…

– Подождем, – возразил я. – Во втором этаже тоже еще не спят. Не дай бог, кто-то из хозяев выглянет и нас увидит.

– Почему? – не понял мой драгоценный дядюшка.

– Артамон, ты простая душа, – тут же отвечал Сурок. – Мало ли какой шум мы там поднимем? Тебе непременно нужны новые неприятности? А что, Морозка, ведь забавно получается – идем за дамскими сорочками, а добудем треклятого француза! Дивно, что ты догадался нас позвать! Редко бывает, чтобы все так удачно сложилось – ну казаков донесение, и ужин царский, и мусью Луи ночевать заявился!

Я хотел было вставить, что для полноты счастья недостает лишь красного селерифера, да промолчал. Мы все еще не решили, куда девать пленника. Решение откладывалось и откладывалось – до той минуты, когда придется принимать первое попавшееся.

Впоследствии, когда Бессмертный наконец объяснил нам свое поведение, я вспомнил эту ночь, наши безумные замыслы, и едва не покраснел. Сержант словно подслушивал нас и делал свои выводы, к сожалению, справедливые.

Мы стояли у дома напротив, буквально прижимаясь к стене, и поглядывали на окна.

– Да чем же они там занимаются, отчего им не спится? – досадовал нетерпеливый Артамон.

– Одно меня утешает, – сказал я. – Вы оставили свои мундиры на Даленхольме, и ваши белые панталоны не светятся во мраке.

– Слава Богу, на Даленхольме нет нужды наряжаться. У форпостов свои законы, – отвечал Сурок. – Пока мы там обустраиваемся, но скоро быт наш наладится и наступит обыкновенная позиционная скука, о коей уже предупреждали артиллеристы. Тут и Рига не поможет. Вот что в Риге плохо: нет порядочного гуляния. Война – это, братцы, полбеды. А вот скука – сущая беда!

– Есть Яковлевская площадь, – напомнил я.

– Жалкое зрелище! В Москве, под Новинским или под Девичьим – щегольских экипажей не счесть, а что за кавалькады! А в Сокольниках? Всякая палатка, где приказчики чай пьют, персидскими коврами украшена!

– Так уж и приказчики, – буркнул Артамон.

– В столице Екатерингофское гулянье как ни пыжится, а до московских ему далеко, – продолжал Сурок с томной миной, закатив глаза вверх, отчего мне тут же захотелось обозвать его бедным Вертером. После былых страданий и дурачеств эта повесть господина Гёте, наводящая на грешные мысли о самоубийстве, была мне страх как неприятна.

– Там в воксале теснота и духота неимоверная, даже самый страстный охотник до хорошей музыки дольше часа не выдержит и удерет. А в Риге и того нет – разве по Яковлевской площади пройтись… Скучно, господа! – Сурок всем видом изобразил смертную тоску. – Хоть бы петушиные бои кто завел? Или гусиные! На Москве таких бойцовых гусаков растят – любо-дорого посмотреть.

– От гусака и я бы не отказался. Хоть бойцового, хоть простого… лишь бы хорошо зажарили, – и Артамон вздохнул со всей скорбью человека, которого изгнание на Даленхольм – добровольное, прошу заметить! – обрекло на казенную солонину и кашу.

– Артамон, ты простая душа! – тут же прервал эту кулинарную скорбь Сурок. – Во-первых, ты только что поужинал так, что брюхо твое чудом не треснуло. Во-вторых, нет чтобы помечтать о возвышенном… как ты на жюрфиксе в благородном доме приглашаешь на тур экосеза, гавота или алеманды эту свою рыженькую, коли она, конечно, доподлинно дама… стой, стой!…

Сурок отскочил с прыткостью необыкновенной и сразу оказался в десятке шагов от замахнувшегося Артамона.

– Тише, тише, будет вам, господа, – сказал я, забеспокоившись. – Коли вам нечем свой буйные головы занять, то вот вам задачка: может ли человек быть на треть гишпанцем?

– Как это, на треть гишпанцем? Для чего? – удивился Сурок.

– Ни для чего, а просто – возможно ли такое сочетание дедушек и бабушек, чтобы в человеке было, скажем, две трети русской крови и одна – гишпанской? Ровно одна!

– Обязательно гишпанцем? – уточнил Артамон.

– Да хоть чухонцем. Лишь бы ровно треть чухонской крови.

Родственники мои призадумались, считая в уме, и это было прекрасно, я нашел им занятие тихое и малоподвижное! Пускай теперь они мучаются, как мучался я, складывая диковинные дроби.

Наконец окна второго этажа погасли, а два окна в третьем продолжали чуть светиться. Видимо, там горела одна, самое большее – две свечи. Выждав еще для верности, мы подошли к двери. Она оказалась заперта, но для таких оказий у нас был мой дядюшка Артамон. Он навалился, образовалась щель. Ловкий Сурок, чья любовь к механике селерифером не ограничивалась, тут же достал нож и как-то хитро умудрился зацепить и сдвинуть засов. В дом мы попали почти бесшумно и на цыпочках поднялись по кривой лестнице, обычной беде рижских зданий. Коли лестница винтовая, по крайней мере знаешь, чего от нее ожидать. Но взбираться в темноте по узким ступеням, которые сперва идут прямо, а потом делают непонятный крюк, и ты лбом утыкаешься в закрытую дверь – удовольствие сомнительное.

Мы и это препятствие одолели.

– Сюда, – сказал я.

И нажал на дверную ручку.

Эта дверь оказалась не заложена засовом, и мы преспокойно вошли. Спокойствие наше гарантировалось еще и тем, что каждый держал в правой руке заряженный пистолет.

Натали и мусью Луи занимали комнату и две прилегающие к ней каморки, в которых даже собаке среднего размера было бы тесно. В комнате располагались стол, карточный столик, два стула с высокими спинками, два табурета, сундук, туалетный столик с тазом и кувшином – убранство небогатое. Для верхней одежды, как у меня, имелись гвозди в стене и большая простыня для укрытия. На подоконниках стояли посуда, завязанные горшочки, бутылки.

Освещен был только стол, дальнего угла мы не видели. Сидевшая за столом и занятая чтением женщина в светлом платье, с непокрытой головой, обернулась…

Мы все продумали – и то, как будем держать на прицеле двери обеих каморок, также. Мы полагали, что мусью Луи ждет нас, сидя за столом или даже уже лежа в постели. Но этот господин мог прятать у себя самую неожиданную публику.

Я заранее описал расположение дверей, и мы с Сурком их поделили: мне ближнюю, ему дальнюю. Артамону же остался тот, кто сидит непосредственно в комнате, чтобы взять на мушку и требовать покорности.

И не верьте после этого в судьбу!

Женщина, казалось бы, и не шевельнулась – а у нее в руке уже появился пистолет, и смотрел он прямо в грудь моему ошалевшему дядюшке. Лицо ее, освещенное одной-единственной свечкой, было нам троим хорошо знакомо – рыжеватые волосы, на сей раз собранные в высокий узел, нос с аристократической горбинкой, высокомерие во взгляде и в посадке головы!

– Что вам надобно? – спросила она по-русски.

Выговор ее был безупречен, в голосе звучала досада – как если бы мы были слугами, что не вовремя ввалились в хозяйский будуар.

В таких обстоятельствах следует успокоить женщину, сказать, что от нас никакой угрозы не предвидится. Что же сделал бешеный дядюшка?

– Разрешите представиться, – громко сказал он, целясь своей прелестнице в грудь, едва прикрытую кружевами. – Лейтенант Вихрев, командир канонерских лодок нумер сорок четвертый и нумер пятьдесят седьмой!

Когда такое сообщает о себе огромный господин в казацком чекмене, который не сходится у него на груди и удерживается лишь благодаря кушаку, доверия его слова внушают мало.

Женщина встала и взяла свой пистолет двумя руками. Взяла правильно, сразу видно, ее учили стрелять.

– Убирайтесь отсюда немедленно, или я буду стрелять! – сказала она негромко. – Вон отсюда.

Артамон, простая душа, молча смотрел на нее и не двигался с места. Разве что ствол в его руке чуть опустился и глядел уже не в грудь красавицы, а мимо.

– Я стреляю, – предупредила она.

Артамон сделал к ней шаг. И другой. Она же отступила, продолжая целиться. Я, завороженный этим зрелищем, смотрел на них, разинув рот. А вот Сурок оказался умнее моего. Он обвел взглядом комнату и высмотрел наполовину выдвинутый из-под кровати саквояж.

– Похоже, она тут одна. Иначе ее любовник уже появился бы, – тихо сказал Сурок, указывая мне взглядом на саквояж.

Нашей незнакомке уже некуда было отступать, а Артамон, окончательно забыв про пистолет, подошел к ней вплотную – так что ствол едва ли не уперся ему в живот. Он смотрел в бледное гордое лицо, и эта диковинная женщина тоже на него уставилась, словно пытаясь прочитать в глубине его темных глаз, что за безумца послал ей Господь. Узнала ли она в нем того морского офицера, который гнался за ней по Малой Замковой и от которого она так ловко ушла дворами? Бог весть! Лицо ее было настороженным, а лица Артамона я не видел, но мог биться об заклад – оно было счастливым. Дядюшка мой никогда не умел скрывать свои чувства.

Вот так они друг на дружку таращились и молчали.

Тут Сурок наконец взял власть в свои руки. Из нас троих он самый старший – так что имел право.

– Сударыня, благоволите собрать и отдать нам вещи дамы, хозяйки этой комнаты, – сказал он строго.

– Погоди… – произнес Артамон. – Что ты, в самом деле… Сударыня…

– И собирайтесь сами, – безжалостно продолжал Сурок.

– Я с вами никуда не пойду! – красавица отскочила от Артамона, и теперь под прицелом был уже не дядюшка мой, а племянник.

– Придется, сударыня, – и, словно бы не обращая внимания на ее пистолет, Сурок повернулся ко мне: – Я уведу ее, а вы с Арто останетесь тут в засаде. Рано или поздно явится проклятый мусью Луи…

– Куда ж ты с ней пойдешь? – спросил я.

– В порт!

– Да вас схватят по дороге, она поднимет шум!..

– Вот и прекрасно. Меня-то наутро выпустят – а ее нет! Потому что я назову ее соучастницей в убийстве немецкой мещанки, в коем обвиняют мичмана Морозова!..

– Вы с ума сошли! – воскликнула незнакомка.

– Он не посмеет, – глухим, каким-то не своим голосом сказал Артамон.

– Как еще посмею. Вы же дождетесь тут мусью Луи, свяжете его и также приведете в порт. Раз она здесь ночует – то и он вот-вот явится!

– Кто явится? – забеспокоившись, спросила незнакомка.

– Любовник ваш, сударыня. Воспользовавшись тем, что законная хозяйка этого жилья пропала, вы перебрались к своему любовнику, позабыв осведомиться о его тайных делишках. В каморках его нет – иначе давно бы уж вышел на шум. А ты вытяни-ка саквояж, убедись, что там дамское имущество, и застегни его, – сказал мне Сурок. – Готовьтесь к встрече с полицией, сударыня.

Он прекрасно знал, что вести эту женщину в полицию мы не можем – там уж скорее ее отпустят, а нас арестуют. Очевидно, он рассчитывал, что наша взволнованная незнакомка скажет что-то важное.

– У меня нет никакого любовника, и я не пойду в полицию!

– Придется, сударыня.

– Оставь ее в покое! – грозно потребовал Артамон.

Она посмотрела на него с тревогой: что на жилище совершили налет переодетые разбойники, еще можно было понять, но что один из них доподлинно сбрел с ума, это уж чересчур.

– В чем вы обвиняете меня? – спросила женщина, не теряя присутствия духа.

И тут я сообразил, чем ее можно удивить и заставить говорить правду.

– Мы обвиняем вас в покушении на жизнь человека, которое вы совершили в притворе Яковлевского храма, сударыня, – сказал я.

– Так вот вы кто! – и она перешла на французский язык.

Говорила она быстро и яростно, так что Сурок понимал через слово, а дядюшка мой, сдается, и вовсе ничего не понял.

– Коли так – вы можете убить меня! Потому что если я останусь жива, я все равно найду Армана Лелуара и убью его, как бешеную собаку! – воскликнула незнакомка. – Кровь отца моего, матери моей, братьев и сестер – на этом мерзавце, подлеце и предателе! Убивайте, тогда я умру с уверенностью, что Господь наконец вспомнит о Лелуаре, а Божья кара за предательство тяжка! И если я могу своей жизнью купить смерть этого мерзавца – убивайте, что же вы стоите?! Ведь он для этого вас прислал!

Я, честно говоря, растерялся. Дело принимало какой-то неожиданный оборот. Или же нам попалась блистательная актриса, у которой мадмуазель Марс могла бы разве что в горничных служить. Я всегда теряюсь, когда женщины начинают чересчур быстро и громко говорить: мне все кажется, что их крики на самом деле – обвинение мне в каких-то неведомых грехах.

– Но и вам воздастся! Если я погибну, все сведения о Лелуаре доставлены будут в Рижский замок! И вас ждет не расстрел – вас ждет виселица! – пообещала она мне. – Запечатанный конверт хранится у надежного человека! А теперь – стреляйте! Стреляйте!

Такой приказ кого угодно ввергнет в прострацию.

– Мадам, я не знаю никакого Лелуара! – отвечал я незнакомке, также по-французски. – Мне дела до него нет! Мы пришли, чтобы забрать два саквояжа с вещами и узнать правду о том, для чего ваш любовник мусью Луи убил на Малярной улице молодую женщину! Мы хотим знать: нанял его для этого гнусного дела господин Филимонов, или же убийца имел иные причины! Или вы об этом ничего не знали?..

– Господин Филимонов? – переспросила она меня. – Господин Филимонов нанял кого-то, чтобы убивать в Риге женщин?

– Так вы точно не знаете? Мусью Луи, а прозвание его одному Богу ведомо, и вас опутал своими интригами и обманами? – спросил я.

– Да что за мусью Луи?

– Она притворяется, – вмешался по-русски Сурок.

Теперь речь незнакомки стала медленнее, и он уже мог понять нашу беседу.

– Нет, я правду говорю, я знать не знаю никакого мусью Луи, – ответила она также по-русски. – Вот как Бог свят!

И перекрестилась на православный лад.

– А он вас очень даже хорошо знает, – сказал Сурок. – И даже портрет ваш носил в золотом медальоне. Сходство просто поразительное.

– Мой портрет? – незнакомка обвела нас троих взглядом, словно спрашивая: господа, это у вас такая шутка дурного тона? А если шутка – не пора ли ее кончать?

– Да, сударыня, – подтвердил я. – Более того, я сам извлек ваш портрет из этого медальона, что был мне отдан вместе с драгоценностями госпожи Филимоновой, и он теперь хранится в моих вещах.

– Вы – Морозов?

– Да, сударыня.

До сих пор лицо незнакомки было сердитым – брови сдвинуты, губы сжаты, – движения резки и стремительны. И вдруг совершенно неожиданная улыбка появилась на ее устах, и мы поняли, что ей никак не более двадцати лет, разве что злейший враг дал бы ей двадцать два года.

Она рассмеялась – и вдруг кинулась вон из комнаты. Быстрые ее ноги пронеслись вниз по темной лестнице, пока мы еще только дружно произносили «ах!»

Артамон опомнился первым и помчался следом. Грохот и треск оповестили нас, что он, статочно, проехался по ступеням на заду и сломал перила. Потом все стихло.

– Ах, свистать ее в сорок дудок на шканцах и на юте! – воскликнул Сурок. – Она обманула нас, и Артошке за ней не угнаться! Тихо…

Мы затаились. Такой шум должен был непременно разбудить хозяев, живущих во втором этаже. Но они если и проснулись, то, скорее всего, подумали «опять эта проклятая лестница» и продолжали спать далее. Они ведь не знали, что мы ухитрились открыть наружную дверь.

– Тут какое-то загадочное дело, – отвечал я. – Может, оно и к лучшему, что мы ее упустили. Посуди сам: ну, куда нам ее девать? Не на Даленхольм же!

Сурок вздохнул и пошел вытаскивать саквояж из-под кровати. Вдруг он застыл, потом повернулся ко мне и поманил пальцем. Я подошел.

В углу на полу, на расстеленных одеялах, лежала женщина. Она спала или же была без чувств. Я взял свечку со стола и осветил ее лицо.

– Сурок, это пропавшая Эмилия! Вот куда ее привел мусью Луи!

– Но что с ней? Мы подняли такой шум, что она обязана была проснуться!

Сурок опустился на одно колено и откинул край одеяла. Левое плечо Эмилии под просторной сорочкой было перетянуто бинтами.

Сурок взял ее за правую руку, легонько потряс, потом похлопал по щекам. Эмилия даже не шелохнулась.

– Опиумная настойка, – сказал я. – Избавляет от боли, но наводит беспробудный сон. Ее здесь лечат. Только хотел бы я знать, что с плечом.

– Не развязывать же…

– Нельзя ее оставлять одну… мало ли что…

– Когда мы уберемся, эта чертовка вернется. Скорее всего, она и ходит за больной – больше некому.

– Ты прав, Сурчище, – сказал я и подумал, что Господь нас бережет: еще неизвестно, что получилось бы, если бы мы застали тут мусью Луи.

Мы заглянули в саквояж, там действительно лежали предметы дамского туалета. Второй, побольше, нашелся в кладовке. Не мудрствуя лукаво, мы взяли оба и, прикрыв за собой дверь, наощупь спустились по лестнице.

Выйдя на улицу, мы с облегчением перевели дух – хоть одно дело сделано, хоть одна просьба бедной Натали исполнена.

– И где же этот Молиеров Дон Жуан? – спросил Сурок. – Куда его понесла нелегкая?

– Идем скорее, ради Бога, – попросил я. – Нам только недоставало напороться на патруль. Хороши мы будем, попав в полицию, – рижский огородник и казак в чекмене с чужого плеча, что волокут по ночной Риге саквояжи с дамскими тряпочками! Нарочно такой парочки не придумаешь! А при обыске у одного из них обнаружат золотой брегет, какой, если вы с Артошкой не врали, носят многие флотские.

Сурок фыркнул.

– Ничего, этот гуляка и сам найдет дорогу в погребок, – сказал он. – Тут ведь несложно – до того угла, где он тогда на свою красотку напоролся, потом налево и все прямо, прямо, так?

– Так. Только лучше бы его подождать. Хотел бы я знать, что означает этот лазарет…

– Да и я тоже. И где бродит по ночам наш мусью Луи…

– А знаешь ли что? Она ведь доподлинно никакого мусью Луи не знает! – убежденно произнес Сурок.

– Как не знает, если мы ее обнаружили в его жилище?

Сурок задумался.

– Тут какое-то недоразумение, и хотел бы я знать, отчего она рассмеялась. Человек, чующий опасность, так не смеется, – наконец сказал он. – Или…

– Или перед нами вторая мадмуазель Марс. Ты вспомни, ведь она была готова стрелять.

– Когда целилась в Артошку – уж точно. Эк его угораздило… Ну, пошли, благословясь…

Мы всю дорогу оглядывались – не нагоняет ли нас мой бешеный дядюшка. И он действительно появился. Мы, услышав скорые шаги, затаились за углом и тихонько его окликнули.

Он был в расстройстве чувств.

– Что, опять упустил? – спросил Сурок. – И слава Богу!

– Что ты понимаешь в женщинах… – буркнул Артамон.

– Понимаю то, что у тебя странный и извращенный вкус. Впервые вижу любовника, который в восторге от того, что в него тычут дулом.

– Какое дуло? – озадаченно спросил мой безумный дядюшка. После погони он был несколько не в себе.

– Пистолетное, орясина! – заорал Сурок. – Еще немного и получил бы ты свинцовую пилюлю в свое толстое брюхо!

– Да тихо ты! – я с силой тряхнул его за плечо.

– Откуда?

– Из ее пистолета!

– Какого пистолета?

Сурок растерялся и посмотрел на меня, словно призывая на помощь.

– Арто, у прелестницы был пистолет, и его ствол уткнулся в тебя вот тут, – я показал пальцем.

– Да будет вам врать! – воскликнул Артамон.

Искренность его не вызывала сомнений – глядя в глаза незнакомки, он действительно не заметил оружия. И тут было даже грешно над ним подшучивать. Мы с Сурком разом хмыкнули и заговорили о вещах практических: о том, что означает присутствие раненой Эмилии, о том, кто бы мог быть таков Арман Лелуар…

За этой беседой мы дошли до Швимштрассе, и я повел Сурка к коновязям, у которых можно было сесть на лавку, а Артамон задержался.

Он стоял и, запрокинув голову, глядел ввысь, на звезды. Он был в этот миг влюблен и, невзирая ни на что, кажется, счастлив.

Глава девятнадцатая

Страшно подумать, что делает с человеком счастье.

Артамон всегда был горяч, готов к любым приключениям, при этом с душой почти младенческой, не осознающей зла и грязи вокруг себя. А сейчас, после встречи с незнакомкой, оказавшейся даже красивее, чем на портрете, он совсем сбрел с ума и ему море стало по колено. Он горел жаждой боевых действий и на радостях, что удалось посмотреть в глаза красавице, согласен был штурмовать хоть пирамиду египетскую в конном строю – лишь бы выплеснуть свой восторг и прокричать о своем блаженстве на весь белый свет.

Я знал это состояние – только я оставил его в прошлом. А третий наш родственник, мой племянник, был устроен не так, как мы, грешные: его привела бы в такое состояние не стройная женская ножка, а возможность приладить к селериферу надежный руль.

Мой обезумевший дядюшка вдруг решил, что, раз уж все складывается так прекрасно, нужно немедленно идти выманивать ювелира Штейнфельда и изымать драгоценности. Что входило в понятие «прекрасно»? Во-первых, удалось заполучить два саквояжа с вещами, необходимыми Натали. Во-вторых, на шум, который Артамон произвел, сверзившись с лестницы, не выскочили хозяева с дубинками, а то и с пистолетами. В-третьих, конечно же прелестная незнакомка, которую он чуть не пристрелил, и которая его чуть не пристрелила. Он стоял с ней рядом, глядел ей в глаза и носился за ней по ночным улицам, из чего проистекает пункт четвертый: он не нарвался на патруль, не затеял с ним драку и не накликал на свою шалую голову новых неприятностей. В-пятых, Артамону и Сурку все равно негде было ночевать, разве что сидеть вместе со мной в пивном погребе на лавке до рассвета, а это означало – бездарно тратить драгоценное время.

По Артамоновой логике, мы должны были идти на Малярную улицу и свистом вызвать Штейнфельда наружу. О том, чем это может для нас кончиться, он и думать не желал. Оправданием ему служит в какой-то мере то, что он искренне обо мне беспокоился и не желал видеть меня обесчещенным из-за какой-то пригоршни золота, камней и жемчугов.

Пока мы добирались до Швимштрассе, он потрясал кулаками, останавливался, чтобы удобнее произносить речи, восклицал и пытался свернуть не в те улицы. Насилу Сурок угомонил моего ненаглядного дядюшку.

Теперь мы уселись в закутке у коновязей, рассудив, что в погреб уже не полезем. Разумнее будет Артамону и Сурку выехать из Риги с первыми лучами рассвета, а выспаться или у казаков, или уж на Даленхольме.

– Что ты намерен делать, Морозка? – спросил мой рассудительный племянник. – Артошка несет околесицу, да ведь иного пути даже я пока не вижу.

– Ничего, – отвечал я.

Мой задор к середине ночи схлынул, и я опять обрел способность рассуждать. Это бывает – когда от усталости голова начинает работать не то чтобы лучше, а более избирательно, откидывая всякую ерунду и шелуху, оставляя лишь ценные сведения, нужные, чтобы принять решение.

– То есть как это?

– Я должен доказать свою невиновность в обоих убийствах. Кто-то так все подстроил, что виновным выгляжу я, и обелил себя. Часть правды об этом деле знает Яшка Ларионов. Что-то известно Мартыну Кучину, если только он доподлинно Мартын, а статочно – они есть убийца. Я должен отыскать Яшку, узнать, почему он прячется от Мартына, и, лишь поняв, что означают эти два убийства, действовать далее.

– Но ведь пока ты не вернешь Натали драгоценности, она не уедет из Риги, и, значит, руки твои связаны! – воскликнул Артамон.

– Ну, стало быть, буду разбираться в этом деле со связанными руками…

– Артошка прав, нужно прежде всего выставить из Риги эту дуру, потому что теперь ты более озабочен ее репутацией, чем своей, – буркнул Сурок. – Кой черт занес ее сюда!

– Она уж и сама не рада, – отвечал я. – Она только не может сама понять, что не она уговорила мусью Луи сопровождать ее в Ригу к жениху, а он подбил ее по распоряжению Филимонова, если мы не ошибаемся, и в расчете на драгоценности… А говорить ей об этом пока нельзя. Нельзя, понимаете?!

– А я бы сказал! – Сурок явственно начал закипать. – Ты прости, Морозка, но я твою красавицу лучше знаю. Она избалована, как моська у старой московской барыни. Муж ей не угодил, и она помчалась в Ригу к бывшему жениху в обществе сомнительной особы, совершенно не беспокоясь о своей репутации и вовсе не подумав, для чего муж мог бы приставить к ней бог весть кого из модной лавки? А в Риге она не сидит тихо, как полагалось бы, а бегает по ночам и стреляет в полицейских!

– Сурок, ты неправ. Если она и была избалована, то сейчас смиренно переносит все тяготы, – не слишком уверенно возразил я.

– А что ей еще остается?!

– До чего же дурацкая война… – проворчал Артамон. – Вместо того чтобы гнать проклятого Бонапарта в хвост и в гриву, мы добровольно заперли себя на никому не нужном острове и больше озабочены репутацией петербуржской сумасбродки, чем боевыми действиями!

– Погляжу я на тебя, когда Макдональд всерьез соберется форсировать Двину и ты на своей лодке будешь первый противостоять его артиллерии, – буркнул Сурок. – От войны мы, брат, никуда не денемся. У каждого будет свое поле боя.

Он словно в будущее заглянул!

Наконец я выпроводил родственников. Я был страх как собой недоволен: взбаламутил их, позвал, они примчались – и ничего у нас не вышло.

Рижане встают рано, и на рассвете девка, служившая в погребке, вместе с долговязым детиной выбралась наружу. Они взялись за приборку, за таскание воды и, увидев меня, весьма любезно поздоровались. Девка – так та вообще питала ко мне очень приятельские чувства, чтобы не сказать более. Я отдал им саквояжи, детина втащил их наверх, а девка обязалась, как только Натали проснется, отдать ей это имущество. По крайней мере я так понял ее речь, составленную из немецких и латышских слов.

Потом та же добрая девка дала мне умыться и приготовила поесть. На кухне для работников варили кашу, причем хорошей считалась такая, куда вбухали с полмиски жиру, обыкновенно свиного вместе со шкварками. Я, набравшись мужества, съел с полфунта перловой каши наилучшего качества и отправился к Карловым воротам.

Я замышлял найти Сорочью корчму и как-то разведать в ней о Мартыне Кучине. Коли там открыт ему кредит, стало быть, он человек ведомый; может статься, даже где-то поблизости проживает. Я непременно хотел докопаться до его странных отношений с Яшкой Ларионовым. Также я собирался поискать приказчика Аввакума. Словом, мне было не до утренних объяснений с Натали. Успокоив свою совесть тем, что я не постыдно прячусь от этих объяснений, а занимаюсь важным делом, я шел к Карловым воротам и, задумавшись, глядел не по сторонам, а себе под ноги. Тут-то мне и бросилась в глаза серебряная трубочка с полмизинца толщиной. Она лежала меж двух округлых камней, как раз в щели, потому и осталась цела, ничья подошва ее не смяла. Я с огромной радостью поднял находку.

Это был карандаш, обыкновенный карандаш, которого мне так в последнее время недоставало. Да и не мне одному – хорошие грифели ввозились из Франции, а с Францией мы как раз и воевали.

В трубочке оставался еще порядочный кусок грифеля. И я в очередной раз подивился, как мало надобно человеку, чтобы ощутить себя счастливым. Казалось бы, что может вернуть радость несчастному, оказавшемуся в моем положении? Кусочек низкопробного серебра весом менее унции, а в нем – стерженек из глины с графитным порошком.

Сорочью корчму я отыскал без затруднений. Удивило меня то, что там стояла клетка с ручной сорокой. Время было раннее, но те, кто имел обыкновение завтракать, уже поели в домах своих, а те, кто желал бы пообедать в корчме, разумеется, еще не появились. И корчмарка, в которой я по выговору признал полячку, была даже рада потолковать с русским человеком.

Человек, содержащий корчму в Риге, должен знать несколько языков, но не досконально, а слов по двести из каждого. Здешняя хозяйка могла объясниться по-русски, по-немецки, по-французски (это меня более всего удивило), по-латышски, причем русская речь в ее исполнении обогащалась польскими и белорусскими словами, как-то: черную смородину она звала поречками, утку – качкой. Если иметь веселый нрав и не бояться объяснений на пальцах, то договориться с этой почтенной сорокалетней дамой можно было без затруднений. Меня всегда удивлял Артамон, который, зная русский язык, в глубине души полагал, что воспитанному человеку более и не нужно. Разумеется, он мог с грехом пополам и по-французски объясниться, и по-английски наловчился выпаливать с дюжину фраз, но без особой радости, и однажды на упрек Сурка буркнул с гордостью:

– Оставь меня в покое, я не какой-то там полиглот, а русский дворянин.

На что Сурок живо ответствовал:

– Коли ты не полиглот, стало быть, моноглот!

При этом разговоре присутствовали нижние чины, которые, разумеется, возвели оба этих слова к глаголу «глотать», и потом несколько раз к Артамону подсылали парламентеров – узнать, что такое он глотает, недоступное простому матросу и неизвестное корабельному коку.

Я полюбопытствовал, часто ли приходят в Сорочью корчму русские, и бойкая корчмарка, решив, что присутствие единоверцев сделает меня постоянным ходоком в ее заведение, тут же побожилась, призвав Матку Боску Ченстоховску, что вся русская Рига живмя живет в ее корчме. Как на грех, сейчас здесь никого не было, кроме двух латышских рыбаков, что имели обыкновение разносить свежевыловленную рыбу по дворам, укладывая крупных лососей прямо на плечо. Эти рыбаки спозаранку сбыли свой товар и, как им казалось, удачно. Добрый Ганс объяснил мне, что цены на провиант растут и вводят в заблуждение простые души. Рыбаку кажется, будто, сбыв за пятиалтынный рыбину, что ранее он сбывал за гривенник, он уже богач, меж тем и хлеб, который он намечал купить за вырученные деньги, тоже подорожал в полтора раза, стало быть, ничего для бедного парня не изменилось, но он от восторга переходит к неумеренной скорби по поводу вздорожания хлеба и в пору перемены цен живет не менее сильными страстями, чем шиллеровский Разбойник или Венецианский Мавр.

Я не проголодался еще и велел подать кружку светлого пива. В свое время герр Штейнфельд учил меня отличать сей напиток с разных пивоварен. Тогда мне казалось, что рижский бюргер способен на сердечную привязанность. Поверишь ли, любезный читатель, я по простоте душевной считал его приятелем и относился к нему соответственно без всякой задней мысли. Попади он в беду, я первый бросился бы на его защиту. Но слова «простая душа» применительно к людям, не умеющим смотреть дальше собственного носа, вице-адмирал Шешуков употреблял не зря – в отношениях с такими господами простота опасна.

Корчмарка, сообщив, что звать ее пани Барбара, подсела ко мне. Я, чтоб не терять зря времени, стал ее расспрашивать о семействе Ларионовых: все ли оно уцелело, и поселилось ли оно на Столбовой улице вместе с родней и приказчиками. Ларионовых корчмарка знала плохо – староверы по таким заведениям не ходят. Но у нее был наметанный глаз, она хорошо запоминала физиономии, и человек, которого она два-три раза подряд встретила неподалеку от корчмы своей, запечатлевался в памяти основательно. Пани Барбара сообщила мне, что по соседству староверы взяли постояльцев-единоверцев – скорее всего, из Московского форштадта. И даже описала дом на Висельной улице.

Я вознамерился пойти туда со своими вопросами об Аввакуме и Яшке. А меж тем в корчму вошли немцы, один из них, как я догадался по долетевшим обрывкам речей, был мельник, двое других – его покупатели. Барбара шепнула мне, что в это время обыкновенно приходят и несколько русских тоже, как я, огородников, но не простых, а возделывателей аптечных огородов. Многие рижские аптекари имели в форштадтах такие огороды, самый большой, помнится, принадлежал Коронной аптеке, но сейчас часть его отдали под здания больницы.

Насколько я мог сообразить, эти люди были знатоками своего дела – наверняка, трудились и жили здесь по многу лет и хорошо знали своих соседей. Я решил подождать огородников, а чтобы развлечь себя, достал из-за пазухи бумажки с планом улиц, на которых стоят каменные амбары, и с расчетами, посвященными трети гишпанской крови в жилах умозрительного потомка гишпанцев и, допустим, турок.

Я был безмерно счастлив в юности, когда уроки математики прекратились. И ввязался в арифметическую авантюру не из любви к дробям, а чтобы переспорить Бессмертного. Я просто был обязан найти такое сочетание дробей, чтобы в сумме получалась ровно треть. Проделывать такие кундштюки в уме я не умел, но теперь у меня имелся карандаш, и я стал выводить фантастические цифры, разумеется, путаясь в них и завираясь немилосердно. Мне не хватило места на листке с вычислениями, и я продолжил их на оборотной стороне планов.

– Эй, хлопец! – вдруг позвала меня корчмарка. – Вот кто тебе расскажет про Ларионовых!

Я поднял голову и увидел мужчину лет сорока с небольшим. Свет из окошка падал на его лицо, и я сразу узнал и этот крупный нос, и выпяченный подбородок, и черные волосы с порядочной проседью, и смуглоту.

Этого человека пыталась заколоть в притворе Яковлевского храма наша прелестная незнакомка.

Тут, надо отдать мне должное, я попытался, по наущению Бессмертного, рассуждать логически. И мне это удалось!

Логика была происхождения математического. Отставной канонир, обучавший меня арифметике и началам геометрии, не совладал с алгеброй. Я же, не желая забивать себе голову туманными материями, притворялся глупее, чем я есть на самом деле, и отказывался производить действия с положительными и отрицательными цифрами, пока мне не объяснят, почему минус, помноженный на минус, дает в итоге плюс. Объяснить это отроку было невозможно, а отговорки, будто так принято, я отвергал. Наконец кто-то из господ, вхожих в наш дом, вразумил меня. Наша семья, как я уже говорил, дала отечеству немало морских офицеров, и в родне нашей отыскались люди, не только знающие математику, но и умеющие втолковать ее упрямому недорослю.

– Что есть друг и что есть враг, тебе известно, – сказал тот господин. – Друг твоего друга – твой друг, не так ли?

– Разумеется! – отвечал я.

– А враг твоего друга тебе враг?

И тут я с ним согласился.

– А друг твоего врага?

– Еще бы!

– Ну а враг твоего врага?

Я задумался.

– Если ты хочешь справиться с врагом, который сильнее тебя, тебе следует искать его врагов и объединиться с ними, – подсказал мне тот разумный господин. – Сей принцип употребляется и в политике. Так что враг твоего врага – тебе, несомненно, друг. Отрицательная величина при умножении на себя дает положительную.

Немудрено, что это алгебраическое правило я запомнил навеки.

Глядя на человека, которого чуть не отправила на тот свет наша незнакомка, я стал составлять нечто вроде логического уравнения. Тут бы мне вспомнить умные слова Бессмертного об уравнениях со множеством неизвестных, но нет! Я мыслил простыми понятиями.

Мусью Луи несомненно враг – он хочет меня погубить, после чего примется за бедную Натали. Незнакомка – друг, или же подруга, мусью Луи, раз так бесцеремонно ведет себя в его комнате в отсутствие хозяина. Смуглый мужчина – враг незнакомки, раз уж она пыталась его убить, а через незнакомку – враг мусью Луи. Стало быть, он должен стать моим другом. Разумно, не так ли?

Я, оставив на столе свои бумажки, направился к смуглому господину, имея целью к нему подольститься и подружиться с ним. Мне требовались от него ценные сведения, и я, в теперешнем моем положении, готов был на самые нелепые поступки.

– День добрый, господин хороший, – сказал я ему по-русски и низко поклонился, соблюдая, как мне казалось, все правила любезности человека в армяке и лаптях по отношению к человеку в сюртуке и сапогах, выглядывавших из-под узких бежевых панталон.

– И тебе того же, молодец, – отвечал он на том же языке, причем выговор его был почти правильный. – Какая тебе во мне нужда?

– Хозяйка сказывала, ваша милость знает, где приятеля моего искать, Якова Ларионова, – начал я. – До пожара я попал в беду, украли у меня и товар, и деньги, а Яков Агафонович, храни его Бог, сжалился надо мной, дал мне рубль, чтобы расторговаться. А после пожара его и не сыскать!

Все это я выпалил очень бойко.

– А ты ступай, молодец, на Столбовую улицу, спроси двор Игнатьевых, – посоветовал мне смуглокожий господин. – Там Ларионовы после пожара поселились.

– Был я там, да не в укор вашей милости – Якова Агафоновича там нет и говорить о нем не желают. Видно, с батюшкой своим не поладил, батюшка у него строгий, как прикрикнул, так я со двора и вылетел пташкой. И про деньги забыл.

– Ну, так и я не скажу, куда он подевался… – тут смуглый господин задумался. – Разве что на Висельной его поискать?

– Мне хозяюшка уж говорила про Висельную… Может, есть еще другие места?

– Невтерпеж рубль вернуть?

– Невтерпеж, – согласился я и на всякий случай еще раз поклонился.

Смуглый господин внимательно оглядел меня и, усмехнувшись, метнул взор в сторону корчмарки, которая как раз протирала столы после немцев. Барбара была женщина пышная, кокетливая, еще свежая, и я понял, что лишь ради нее этот приличный господин пожаловал в захудалую корчму. Лучше бы я взглянул и на нее – непременно увидел бы легкий кивок и неприятную ухмылку. Но верно говорят, что русский человек задним умом крепок.

– Что ж, коли так, расскажи мне, кто ты таков. Ты мне понравился своей простотой душевной, и я хочу оказать тебе услугу, – сказал господин самым что ни на есть господским тоном.

Это была по видимости просьба, а по сути приказ.

– Да что мне вашей милости рассказывать. Звать меня Алексеем Артамоновым, я здешний огородник…

– Не в родстве ли ты с Василием Артамоновым?

– Нет, ваша милость, не в родстве…

Слишком поздно я сообразил, что, играя роль, надобно придумать себе правдоподобную историю, подкрепленную именами и всякими житейскими подробностями.

– Откуда ж ты взялся?

– Батюшка в Ригу переселился… из-под Пскова… – судорожно вспоминая поездку к дальней родне под Остров, – сказал я. – Сельцо есть, Мамыкино, там хозяйкой барыня… барыня Остафьева… отпустила батюшку… на оброк…

Отпускают ли огородников в отхожий промысел – я понятия не имел.

– Так ты крепостной?

– Крепостной, ваша милость, – тут я снова поклонился и добавил на всякий случай: – Добрый барин…

Таких крестьян, как я, можно было увидеть разве что на театре, в водевилях. Но тогда, в Сорочьей корчме, я даже не задумывался, как смехотворно выгляжу. Хорош огородник с белыми руками, которые испачканы как-то слишком странно для земледельца – не отмытыми со вчерашнего дня чернилами…

– Ну что ж, помогать таким, как ты, сам Бог велел, – сказал смуглый господин. – Я сам пойду с тобой на Висельную улицу, где у меня есть знакомцы, сам помогу тебе сыскать Якова Ларионова. Пусть пани Барбара не беспокоится, мы выйдем черным ходом.

Он сделал жест, предлагая мне отворить дверь в дальнем углу корчмы, у которой я, собственно, и стоял. Я нажал дверную ручку, увидел темные сени и, вспомнив о своих бумажках, обернулся.

На столе их не было.

– Ступай, ступай, Алексей Артамонов, – настойчиво говорил смуглый господин. – Сейчас я тебя отведу к знакомцам моим…

И, приблизившись ко мне, с силой втолкнул меня в сени.

Дверь захлопнулась.

Тут-то и стало ясно, что пришел мой смертный час.

Я таскал с собой нож, который потеряла в Яковлевском храме наша незнакомка. Он был засунут за пояс под армяком, и я все время беспокоился, как бы самому об него не пораниться. Шарахнувшись в сторону и налетев на стенку, я шарил за пазухой. Сени были без окон, но свет пробивался в щель, и я понял, что эта продольная полоска – от плохо прикрытой двери, ведущей то ли в сад, то ли в огород. Но между мной и дверью был смуглый господин.

Все это совершилось мгновенно – мое выдворение в сени, удар об стенку, поиски ножа и даже нападение смуглого господина. Очевидно, поэтому я не сразу догадался закричать. А когда крик сам родился в моей душе и попытался вырваться наружу – что-то помешало ему.

Меня спасло чудо. В сенях на полу навалена была всякая дрянь, и я рухнул на колено как раз, когда смуглый господин выбросил вперед руку. Я не видел в ней ножа, но я понял его движение однозначно, кулаком так не бьют. Сам я ударил снизу и не то чтобы промахнулся – просто цели не достиг, а зацепил острием и разорвал рукав сюртука.

То, что было дальше, словесно описать не берусь, потому что сам ничего не понял. Вдруг распахнулась дверь, ведущая из главного помещения корчмы, стало светлее, но дверной проем загораживала пани Барбара. Почти одновременно распахнулась и та дверь, что вела в сад, и силуэт моего противника обозначился очень четко.

Я находился между ними двумя, и оба были для меня опасны: корчмарка несомненно сообщница смуглого господина; увидев бумаги со странными записями и планами, она поняла, что никакой я не огородник, и подала знак; возможно, и у нее есть оружие.

Выбирать не приходилось, и сзади, и спереди ждала смерть, но во мне сидело нечто, внедренное в меня не учителем или наставником, даже не командиром в морском походе или в порту, а, видимо, десятью поколениями служивых предков. Я не мог ударить ножом женщину.

Поэтому я, не отдавая себе отчета в своем выборе, кинулся на мужчину. Он поймал меня в объятия; я, резко присев, как учил когда-то Сурок, вывернулся; и тут грянули подряд два выстрела.

Смуглый господин отшатнулся, а я, совсем уж ничего не соображая, кинулся в сад, пробежал его весь, а как перепорхнул забор, не потеряв при этом ножа, – до сих пор не знаю. Очевидно, в каждом из нас живет крылатая птица, которую мы очень редко выпускаем на волю. Тогда мне это удалось.

Я помчался во весь дух, не оборачиваясь. Кого-то оттолкнул, сам от какого-то крепкого тычка отлетел в подзаборную крапиву. Тогда только, ощутив ожог, я обнаружил, что сжимаю в правой руке нож, и стал на ходу прятать его за пазуху с риском пропороть себе живот.

Положение мое было самое дурацкое.

Первое, что пришло в голову, – этот треклятый смуглый господин с нехорошим волчьим взглядом охраняет от кого-то раненного мною Яшку Ларионова. Так охраняет, что ради этого готов был меня на тот свет отправить. Из чего вытекало: возможно, наша незнакомка пыталась его убить по причине, имеющей отношение к тому же болтуну и вралю Яшке! Стало быть, есть какая-то загадочная связь между мусью Луи и Яшкой.

Понимать все эти хитросплетения я решительно отказывался.

Я знал лишь одно: если опасность угрожает мне, то угрожает она и Натали. Натали – самый уязвимый пункт в моей обороне, потому хотя бы, что она беззащитная женщина. Кроме того, она ничего не знает и не понимает. Ее любой мошенник сумеет убедить в своей правоте, выманить куда угодно и заставит поступать по своей воле. Пример – ее побег с мнимой француженкой.

Нужно было предупредить Натали, чтобы она ни с кем и ни в какие переговоры не вступала, отворяла двери только на условный стук, даже доброму Гансу и его благорасположенной девке и то не слишком доверяла.

Я поспешил в Рижскую крепость и сбавил шаг лишь на эспланаде, когда уже порядком запыхался. Эспланада – открытое место, там мне ничто не угрожало, кроме разве пистолетного выстрела, но нужно быть дураком, чтобы стрелять у всех на виду.

Наконец я оказался на Швимштрассе и поднялся к Натали.

Я понятия не имел, как буду ей объяснять положение дел. Самое страшное – отсутствие драгоценностей или же денег за них. Готовый к самым отвратительным обвинениям, я постучал в дверь.

На свой стук я услышал неизменное «Антре!».

Натали встретила меня в модном лиловом домашнем платье, перехваченном под грудью атласной лентой с красивым бантом, завязанным справа. Высокий ворот был отделан розоватым рюшем. В этом платье с длинными рукавами, с узким и глубоким вырезом, Натали глядела настоящей дамой, она даже завила волосы и уложила вокруг лба и щек короткие кудри. На плечи она накинула неизбежную шаль, узкую и длинную. Ей не удалось преобразить комнатушку под самой крышей в будуар светской красавицы, но себя она преобразила, и странно было видеть ее, привыкшую в столице к роскоши и удобствам, в таком неподходящем месте. Дорогое платье подчеркивало эту несообразность.

– Сашенька! – воскликнула она. – Ну, наконец-то! Что случилось? Почему ты не предупреждаешь меня, что не можешь прийти? Я извелась!

– Натали, прости, Бога ради, – сказал я, – и постарайся понять…

– Да, служба, служба, вечно это проклятое слово – служба!

Я понимал ее недовольство, но ничего поделать не мог, только развел руками.

– Ну что же ты молчишь? – спросила она.

– Натали, мне просто нечего сказать. Разве что напомнить тебе – теперь война…

– Как будто я этого не помню!

– Я вижу, тебе уже передали саквояжи, – сказал я.

– Разумеется. Но, Сашенька, там не было половины моих вещей, – отвечала Натали. – Зато лежат чужие. Помнишь, я говорила тебе, что находила там, на Большой Песочной, хорошее белье с непонятными инициалами? Так вот, ты его и принес…

Она очень мило покраснела. Раньше я умилился бы – настоящая дама и должна испытывать неловкость, говоря о белье.

– Если бы в доме была Луиза, я бы попросил ее разобрать вещи и отдать нам твои…

– Нам? Ты был не один? Кого ты взял с собой? – она не на шутку забеспокоилась.

– Сослуживцев, – брякнул я.

– И что ты им сказал? Как ты им объяснил, что должен забрать два саквояжа с женскими вещами?

– Ничего я не объяснял! Натали, мужчины не делают друг другу таких вопросов! – я невольно повысил голос. – Мы просто поднялись наверх, и я забрал саквояжи.

– Дверь была открыта? А что же Луиза?

Я находился в смятении. Вот сейчас я уже не понимал, что хуже: продолжать оберегать Натали от суровой действительности или сказать ей наконец правду. Что ее Луиза – доподлинный мужчина, и этот мужчина поселил на Большой Песочной другую женщину, ту отважную незнакомку.

– Где была Луиза? И как ты взял саквояжи? Ты что, сам укладывал в них вещи?

– Я не знаю, где была Луиза.

Эта чистейшая правда прозвучала совершеннейшей ложью. Я сам слышал фальшь в собственном голосе!

– Ее не было – а дверь она оставила открытой?

– Возможно, она вышла ненадолго.

– А та раненая женщина? Та, которую Луиза привела?

– Женщина лежала на полу, на тюфяках. Луиза, возможно, пошла за лекарством…

– Что сказала эта женщина о Луизе?

– Ничего не сказала.

– Ничего? И вы не могли ее дождаться? Господи, Господи! – Натали взялась за виски очаровательным дамским движением. – Саша, я чувствую, как ложь клубится вокруг меня! Неужели и ты такое же чудовище, как мой супруг?.. Саша, что происходит? Почему ты не говоришь мне правды? Почему ты никак не можешь отправить меня обратно в Санкт-Петербург?..

Теперь уже я был во всем виноват. Она не говорила ни слова о драгоценностях, она все еще соблюдала правила хорошего тона, которые предписывают даме быть выше материальных соображений. Но именно мое молчание о деньгах или драгоценностях так сильно раздражало ее, и она искала любого повода, чтобы выказать мне свое недовольство.

Я постыдно бежал прочь.

Теперь было уж вовсе непонятно, что мне делать. Кто друг, кто враг?!. Что означало нападение в Сорочьей корчме? Как вышло, что я не могу поговорить толком с женщиной, которую в мечтах видел своей женой? Что происходит вокруг меня?

Я видел как-то книгу, которую изодрала ручная обезьяна. Каждый клочок содержал несколько строк, и они были непонятны – как ни складывай клочки вместе, задуманного сочинителем романа не получишь. Я сам был сейчас такой книгой. Я пребывал в окружении клочков, каждый из которых содержал некое событие, для меня – лишенное смысла.

Наконец я приказал себе начать сначала. Да, я обвинен в двух убийствах (если только Яшка выжил, а нет – так в трех). На меня натравили полицию, и Яшка принял в этом живейшее участие. Яшка – орудие в чьих-то руках. Я не могу отыскать его, по дурости ли своей, по неопытности ли. Я даже приказчика Аввакума найти не могу, хотя он не ранен, здоров, нигде не прячется и служит своему хозяину! Да что же я за тварь несуразная, если даже этого Аввакума до сих пор не отыскал?

Изругав себя последними словами, я отправился в складские кварталы, к амбару Голубя. Я уже настолько ошалел от всего, что готов был действовать открыто. Я устал от проклятого маскарада и от игры вслепую с незримыми противниками. Ссора с Натали усугубила положение.

Трудно сказать, каких дуростей я понаделал бы в таком состоянии, но возле реформатской церкви меня поймал за руку свечной торговец Андрюшка.

– Да что ж это делается! Хоть ты растолкуй! – крикнул он мне прямо в ухо.

– А что? – отшатнувшись, спросил я.

– Черт знает что! – воскликнул Андрюшка. – Всех нас, свечных торговцев, принялись на улицах хватать! Я только с товаром вышел – а меня под белы рученьки да в часть! И тычут в харю какой-то драной шапкой. «Твоя?» – спрашивают? Я им – да вы что, господа хорошие, моя на мне. «А чья?» А кто ее разберет!

– Ка-какая шапка? – предчувствуя недоброе, спросил я.

– Обычная, только разрезана для чего-то. Бывает, в шапку деньги зашивают, хотя лучше в пояс. Может, в ней что зашито было? Я дядю Федора повстречал, так и ему шапку в нос тыкали, сказывали, кто-то из нас, свечников, у гошпиталя обронил!

Это несомненно была шапка, которую мы нашли в узле, столь ловко похищенном из театра. Я несколько дней исправно нахлобучивал ее на голову, не удосужившись ощупать хорошенько. А потом обрадовался возможности сбыть ее с рук, приложив к коромыслу со свечками.

Что же в ней такое хранилось, от чего всполошилась полиция?

Это был первый вопрос, второй же – Господи, ведь сейчас начнут искать огородника, который приволок в госпиталь это сокровище!

– Ты сказал им, что продал свечи тому молодцу, который оставил их вместе с шапкой в кустах на госпитальном кладбище? – спросил я.

– Кому?

– Полицейским.

– А для чего? Тогда бы они так ко мне привязались – век бы не отделался!

– А что им сказал?

– А сказал, что уж военная полиция своих людей посылала дознаваться!

– Что еще сказал? – едва справляясь с охватившей меня дрожью, спросил я.

– Они спросили, какая такая военная полиция. Я и ответил, что приходил переодетый человек, вызнавал про тех, кто свечными торговцами притворяется. Чтобы отвязались! Куда нашим против военной полиции! Кишка тонка! Так и сказал – господин офицер-де, молодой детина, одетый огородником, злодеев ищет!

Андрюшка так гордился, что направил полицейских, с которыми у него были свои счеты, по моему следу, что я даже не смог сказать ему ни слова в укор. Да и незачем будить в нем подозрения.

– Военная полиция во всем разберется, – сказал я.

И поспешил прочь в полнейшем отчаянии – какая же теперь заварится каша!..

На меня напал страх, самый обычный страх, с которым я решительно ничего не мог поделать. Я уже боялся идти в своем наряде огородника к амбару Голубя – меня ведь там уже видали, – а что, коли военная полиция ищет человека, присвоившего себе ее права? Нужно было по крайней мере переодеться.

Узел, который Сурок передал мне с Бессмертным, был спрятан в погребе. Я поспешил туда, соображая, кем бы мне предстать на сей раз – латышским рыбаком, немецкой горничной, иудейской девицей или бабой-староверкой? Клянусь, я не на шутку думал о перевоплощении в женщину – передо мной маячил пример мусью Луи! Только мысль о бороде, которую мне сейчас негде сбрить, удержала меня от этого сумасбродства.

Я вошел со стороны Швимштрассе и первым делом отправился здороваться с добрым Гансом. В его доброту я не верил, хватило с меня и дружеского расположения герра Штейнфельда вкупе с герром Шмидтом. Но я не хотел, чтобы он выставил меня из погреба в тычки. Повторяю, я был охвачен не просто страхом, а смертным ужасом.

– Что творится, мой друг, что творится! – сказал владелец погребка. – Мне впору закрывать свое заведение. Не могу же я привечать только своих знакомцев и соседей! Только что сообщили мне новость. Знаете ли вы Сорочью корчму в Петербуржском форштадте?

– Что-то не припомню.

– Там сегодня застрелили хозяйку, приятельницу мою, полячку! Мы закупали пиво в одних пивоварнях, и я, бывая в предместье, всегда ел у нее гороховые клецки! Застрелили женщину, и вся полиция первой форштадской части кинулась искать убийцу! Если стреляют в корчме, не бояль ни гнева Божия, ни свидетелей, то близок конец света!

– Да, это так, – согласился я.

Корчмарка погибла от пули, выпущенной в тот миг, когда я уже прощался с жизнью. Кто стрелял – неведомо, но если полицейские сейчас расспрашивают постоянных посетителей корчмы, то немец-мельник с его приятелями непременно вспомнят огородника, который сидел в углу и чиркал по бумажкам серебряным карандашом!

Все сложилось нелепо, неправильно, со всех сторон подстерегала опасность. Единственное, что мне до сего дня не угрожало, – так это неприятности с военной полицией. И вот они возникли на умозрительном горизонте, как будто кто-то нарочно окружил меня, словно волка в овраге, перекрыв все пути к спасению. Мало было бед – еще и смерть пани Барбары, к которой я не имею никакого отношения, но доказать это невозможно! Оставалось лишь возопить к небесам: Господи, отчего весь мир ополчился против меня?..

«Весь мир? – спросил Божий глас в моей душе. – Но я же послал тебе человека, чтобы вывести тебя из этого оврага. Отчего же ты мешаешь ему сделать это?»

И верно, другого выхода у меня не оставалось. Следовало немедленно отыскать Бессмертного и рассказать ему, какой неожиданный плод принес его хитроумный замысел. Да и все прочее, сдается, тоже рассказать… с самого начала, с того вечера, как в дом на Малярной улице явились Натали и мнимая Луиза…

Глава двадцатая

У меня хватило ума вспомнить про мой матросский наряд. И это даже удивительно – я был совершенно невменяем. Да и кто бы на моем месте остался в здравом рассудке.

Куртка и панталоны из полосатого тика вкупе со шляпой были спрятаны отдельно – что-то не позволило мне уложить их в узел с сомнительной одеждой, позаимствованный в театре. Видимо, пресловутое беспокойство о чести мундира. Даже тогда я продолжал ощущать себя моряком!

Переодевшись, я поспешил в порт.

Порт был для меня сейчас землей обетованной, местом, где я обрету спасение. Я торопился к причалам, где стояли лодки из Роченсальма, и знал – там всякий даст мне убежище, всякий по моей просьбе пойдет на поиски сержанта Бессмертного!

Я ворвался в порт почти бегом, а бежать предстояло довольно далеко, ибо лодки стояли чуть ли не до Андреасхольма. У всех встречных я спрашивал про сержанта Бессмертного. Меня посылали все далее и далее, пока наконец один из матросов не сказал мне:

– Опоздал, братец! Наш Кощеюшка, слава те Господи, отчалил! Вон, глянь!

Он указал на паруса большого йола, выходящего на фарватер, где на почти равном расстоянии друг от друга, сажен около тридцати, стояли большие и средние канонерские лодки.

– Куда это он? – растерянно спросил я.

– На остров, как бишь его… Тут все острова – хольмы, а выговорить целиком – язык сломаешь!

Я все понял.

Времени – четвертый час пополудни. Видимо, Бессмертный собрался переночевать на Даленхольме… а как же я?..

Прыгнув на борт большой лодки, пробежав по скамье, перескочив с борта на борт, я не своим голосом завопил:

– Стойте, Бессмертный, стойте!

У Двины мелководье нешироко, через полдюжины шагов начиналась глубина. Эти полдюжины и даже вдвое больше я пробежал по пришвартованным лодкам. Йол еще только совершал маневр, поворачиваясь носом в сторону Даленхольма. Я имел шанс задержать его! Главное было – не трусить!

Я прыгнул в воду.

Плавал я тогда не слишком хорошо, да еще была у меня странная особенность – в одиночку я в воду не заходил, а только в компании. Если рядом со мной плыли другие, я чувствовал себя превосходно и мог одолеть немалое расстояние. Эта беда осталась у меня на память о раннем детстве, когда я, убежав купаться на пруд, отплыл от берега самое большее на две сажени, но мне они показались целой верстой, и я закричал и забился. Меня вытащили дворовые девки, и матушка нарочно потом обошла со мной вокруг пруда, чтобы показать, как он мал, но страх поселился в самой глубине души. По глупости своей я не делал ничего, чтобы от него избавиться. И вот вынужден был выплывать на середину реки, туда, где течение подхватит меня и унесет все дальше и дальше от йола…

– Стойте, Бессмертный! – кричал я, стараясь выгребать против течения, не прямо, а наискосок. – Да стойте же!

Каким-то чудом он меня услышал и вышел на корму.

Рядом с ним стоял немолодой командир йола. Бессмертный указал на меня, и тут же прозвучали всем известные команды, исполненные закаленной балтийскими ветрами глоткой:

– Человек за бортом! К повороту приготовиться! Поворот! Человек за бортом, два румба по левому борту… Растравить шкоты! Приготовить спасательный линь! На руле!.. Одержать!.. Принимаем человека с левого борта! Человек рядом с бортом! Подать конец!..

Меня подтянули к борту и помогли через него перевалиться. Вода текла с меня ручьями. Матросы хохотали, а Бессмертный, глядя сверху вниз, как я сажусь на палубе и стаскиваю с себя мокрую полосатую куртку, даже не ухмылялся, хотя я заслужил его ядовитую насмешку.

– Кудрявцев, дай ему сменную рубаху, – приказал сержант. – Прими его одежку, прополощи, повесь хоть на ванты или на скамью положи. Пока дойдем до Даленхольма, глядишь, высохнет.

День, к счастью, был жаркий. Купание не причинило мне вреда. Но я некоторое время сидел на палубе, боясь подняться на ноги, потому что испытывал головокружение. Бессмертный терпеливо ждал.

На йоле я оказался впервые. Как и гемам, он был позаимствован у шведов. Небольшое верткое судно с маленьким экипажем строили для морских сражений в шхерах, при этом благодаря хитро устроенной корме оно могло нести пушку немалого калибра. В длину йол имел чуть поболее шести сажен да в ширину – сажени полторы; благодаря малой своей осадке он мог преспокойно плавать по любому мелководью.

Мимо проплывала Рижская крепость, так хорошо мне знакомая, наконец позади остался и Карлов бастион. Йол шел ходко, Бессмертный совещался с командиром о каких-то служебных делах. Наконец я встал, имея вид весьма потешный – широкая холщевая рубаха и голые ноги.

– И что же сие означало? – спросил Бессмертный.

– Я хочу все вам рассказать.

– Все?

– Все.

– Очевидно, вас клюнул жареный петух в известное место, – без тени улыбки произнес сержант.

Я только вздохнул.

За нашим йолом шел еще один. Прислушиваясь к разговору, я понял, что они везут на Даленхольм боеприпасы. Поскольку у канонерских лодок трюмов не имелось, взять с собой большое количество пороха и ядер они не смогли. Сейчас оба йола основательно загрузились и шли с малым экипажем: если обыкновенно на йоле человек двадцать матросов, то на нашем сейчас было восемь, не считая командира.

Сейчас Бессмертному было не до меня – он увлеченно спорил с командиром йола о достоинствах единорогов и фальконетов, что бьют свинцовыми ядрами. Да и не место тут для откровенных бесед. Я молча следил за гребцами и матросами.

До сих пор мне почти не доводилось плавать по реке, разве что по Неве в детстве, когда богатый родственник устраивал водные праздники с роговой музыкой. Я примерно представлял себе, что должно совершать парусное судно на просторах Средиземного моря. Но лавировка – она и на реке лавировка. Особых премудростей в ней нет, но приходится помнить про мели и постоянно гуляющий ветер, да и про течение, которое совсем не в подмогу.

Некоторые галсы тянутся практически до берега, пока шверт не начнет чиркать по дну, другие только до середины реки, чтобы не попасть на стремнину и не потерять драгоценные футы только что пройденного пути.

Особая радость – это заход в протоку, что между Даленхольмом и курляндским берегом. Места мало, ветер прямо против движения, но зато почти нет течения. Повороты следовали один за другим, шкоты не крепились, все время были на руках. Команда «К повороту!» не подавалась, а только «Поворот!». Время от времени командир командовал шкотовым – «Потравить!», рулевым – «Увалиться!», а также руководил маневром по расхождению с дозорными лодками.

Наконец мы достигли места стоянки.

Опять зазвучали знакомые команды: «Приготовить якорь к отдаче с кормы!», «Приготовить носовые швартовы!», «Приготовить кранцы с обоих бортов!»

Я вспомнил, как мне диктовали прошение о переводе из толмачей в судовые кранцы, и невольно усмехнулся.

– По местам, стоять, к швартовке приготовиться! – приказал командир. – Так, ладно. Отдать якорь! Паруса, убрать! Одержаться, на якоре! Одержать нос! Стоп травить якорь! Закрепить, швартовы! Ну, все, щегольски ошвартовались!

На Даленхольме я был впервые. Остров этот протянулся по Двине не совсем с севера на юг, скорее с северо-запада на юго-восток. Но для удобства его оконечности называли северной и южной. Большую часть острова на севере покрывал лес, на опушках ближе к берегам примостились дома рыбаков. Чем ближе к югу – тем более земледельческим становился остров, были тут довольно большие поля и луга, где пасся скот. Наконец, почти на южном мысу стояла здешняя церковь.

Позднее я бывал на Даленхольме и узнал от местных жителей, что на его восточном берегу когда-то высился каменный замок, от коего уцелели немногие развалины.

Нам требовался берег западный, где на возвышении стояла усадьба рода Левиз-оф-Менар, а под ней уже на скорую руку оборудовали пристань для канонерских лодок. Место было прелюбопытное – как раз тут над рекой нависал небольшой обрыв, поросший кустами и служивший естественной защитой от ветров. Если же подняться вверх на три сажени по крутой тропинке, то можно попасть в прекрасный парк, окружавший усадьбу. Сама она располагалась почти в полуверсте от берега.

Сейчас часть строений разобрали, а на берегу, южнее нашей гавани, почти на мысу, выросло укрепление наподобие форта. При нужде оно могло довольно долго держать оборону – берег по ту сторону реки был плоский и превосходно простреливался. Лес начинался не так близко к воде, чтобы стать прикрытием для наступающего врага.

Все службы и жилища рыбаков к северу от укрепления также были отданы для военных нужд. Их не хватило, и потому на окраинах парка разбили палатки. Я слышал обычный шум военного лагеря, свидетельствующий о деятельной жизни, видел солдат и моряков, занятых делом, и невольно улыбался – тут я мог наконец почувствовать себя в безопасности.

Мои ненаглядные родственники, видимо, вообразили себя в раю. Еще немного, и они явились бы предо мной в костюмах праотца Адама. Потом оба клялись и божились, что отдыхали после купания, а потом непременно оделись бы, как подобает лейтенантам российского флота. И даже обиженно спросили, как бы я отнесся к тому, что они, увидев меня на борту йола, кинулись не ко мне, а прочь – одеваться, бриться, завивать кудри и чистить ваксой сапоги.

Сержант Бессмертный под расписку передал боеприпасы им и другим командирам канонерских лодок, а сам отправился смотреть за размещением бочат с порохом. Наконец-то я понял, что угодить ему невозможно. Хорошо, что хитрый Сурок сразу распорядился насчет трапезы.

Ответив на многочисленные строгие вопросы Бессмертного, Артамон и Сурок повели нас в удобное для трапезы и беседы место. Южнее усадьбы в низинке рос дуб, но какой дуб! Лет ему было по меньшей мере триста, в обхвате – более двух сажен, высокий и развесистый. Дамы, жившие в усадьбе, распорядились поставить вокруг него удобную скамейку. Сейчас же дуб, равно и церковная колокольня, служили наблюдательными пунктами.

Мы шли туда через великолепный парк, наслаждаясь зрелищем огромных куп цветущего шиповника. Свечкин и Гречкин, по милости Артамоновой ставшие неразлучными, тащили за нами стол из усадьбы и две корзины со съестным. Их же, Свечкина и Гречкина, мы отрядили в караул – чтобы никто не помешал нашей беседе. Разговор мог получиться долгий и трудный.

– Первый тост, как водится, за государя! – напомнил Артамон, разливая по кружкам бурый напиток. – Потом – за почетных гостей, а кто у нас ныне почетный гость?

– Господин Бессмертный, – сразу отвечал Сурок, принимая свою кружку и принюхиваясь. – Арто, ты это где взял?

– В усадебном погребе. Хозяева позволили.

– Так это они, поди, в пустую бутылку налили отраву для тараканов! Хороши бы мы были – ни хрена себе угощение!

Бессмертный понюхал пойло и согласился – пить его было опасно. Мы выплеснули сомнительное вино в траву, и с этой неприятности начался разговор, и без того заранее приводивший меня в трепет.

– Господин Бессмертный, – начал я. – Положение таково, что я не могу более изображать из себя французского жантильома времен короля Анри Четвертого. Я защищал честь дамы, сколько мог… но более не могу… простите великодушно…

– Слава те Господи! – с чувством произнес Сурок. – Образумился! Выкладывай же наконец всю правду!

– Я бы и далее молчал, но знакомство со мной может обернуться большой бедой для этой дамы. Меня пытались убить, и, я полагаю, еще будут пытаться. Если бы я знал, в чем дело… но я понятия не имею!..

– Кто, когда?! – вскричал Артамон.

– Когда – не далее, как сегодня днем. Кто – не знаю! Сей господин мне не представился! Но он – тот, кого пыталась заколоть твоя незнакомка в Яковлевской церкви!

– Однако ж… – сказал удивленный Сурок. – Бессмертный, Морозов прав – коли так, все действительно очень запуталось. Мы можем приютить его здесь, на Даленхольме, но дама… Морозка, ты уж прости, я назову ее имя – и дальше нам будет гораздо легче. Это госпожа Филимонова, бывшая в девичестве невестой… Александр, она точно была твоей невестой?

– Мы мечтали об этом, – отвечал я, глядя себе под ноги.

– Ее отдали замуж за господина Филимонова, человека богатого и достойного, но старше нее… что для такой сумасбродной особы было необходимо! – пылко заключил Сурок. – Сам я ранее сорока пяти лет жениться не собираюсь и не понимаю тех, кто смолоду впрягается в ярмо и берет на себя ответственность перед Богом за юную дуру со всеми ее амбициями и затеями! Все равно что ставить неопытное дитя к штурвалу фрегата в бурю!

Это был неприкрытый намек, весьма злобный, и я вздохнул – жениться я не собирался, но Натали теперь могла просто вынудить меня совершить это, ибо иначе ее репутация погибла бы безвозвратно.

– Я также, – сказал Бессмертный. – И то еще, полагаю, было бы слишком рано.

Слышать это из уст человека, который держал в трепете едва ли не всю моллеровскую флотилию, было очень странно. Однако Бессмертный за свои слова отвечал, и я ужаснулся при мысли, каким мог быть мой брак с Натали.

– Госпожа Филимонова примчалась к нашему другу и родственнику, очевидно, от обиды на своего законного супруга. Она помышляла о разводе и новом браке. Но это дело деликатное, и если бы в свете узнали о ее побеге, как вы понимаете, это сильно осложнило бы ее положение, – продолжал Сурок.

– Да уж понимаю, – согласился Бессмертный. – Очевидно, это главная часть вашей тайны, господа. Вы мне ее изложили, я в ужас не пришел и проповедей о супружеской верности читать не стал. Двигаемся далее.

– Я хочу добавить, – вмешался я. – Мои отношения с госпожой Филимоновой не переступили за грань… за известную грань… совесть моя чиста!..

– Ну и дурак, – сказал на это Сурок. – А может, не дурак… В общем, Натали может спокойно клясться мужу в своей непорочности, и это в ее положении единственное утешение. Она осталась в чужом городе во время войны и не может вернуться в столицу…

Тут Сурок несколько смутился.

– Что, есть еще одна страшная тайна? – спросил Бессмертный.

– Хуже, чем тайна. Она дала свои драгоценности Морозову, чтобы он обратил их в деньги, а у него эти драгоценности украли.

– Не просто украли – отняли при содействии доблестной рижской полиции, и меня же еще обвинили в том, что я их похитил у моего соседа, ювелира, – добавил я. – Вот теперь, Бессмертный, вы знаете, каково мое положение. Меня обвиняют в двух убийствах, возможно, в третьем, в краже драгоценностей и в чем-то еще, мне неведомом, но за это меня хотят убить.

– Я догадывался, что вы впутались в очень скверную историю, – отвечал сержант. – Но я и не подозревал, что все так скверно. Ну что ж, будем выпутываться сообща. Морозов, расскажите, с чего все началось.

– Я думал, что началось с убийства любовницы моей, свояченицы ювелира, Анны Либман, но, очевидно, на самом деле – с убийства его племянницы, Катрины Бюлов. Но я вам уже рассказывал, как ее тело нашли под крышей амбара Голубя, и вы уже предположили, что заколол ее любовник, Яков Ларионов, либо же это сделал для Якова человек по имени Мартын Кучин. По вашему совету, Бессмертный, я искал Ларионова и пытался узнать правду о Кучине в Сорочьей корчме, где меня чуть не зарезали. Но… но сейчас придется объяснить, кто жаждал меня отправить на тот свет… простите, но тут все действительно страшно запуталось, и репутация госпожи Филимоновой…

– Как, разве вы не все про эту репутацию рассказали? – удивился сержант.

Я только сокрушенно махнул рукой.

– Если бы только побег к жениху! Натали, изволите ли видеть, моя родня и дура! – объявил Сурок. – Ее научили вышивать, одеваться к лицу, разбираться в лентах и кружевах, она прекрасно танцует, читает альманахи и помнит наизусть дюжину стихотворений. У нас считается, что именно так следует готовить девиц к браку и семейной жизни! Но она беспредельно доверчива и витает в облаках. Господин Филимонов приставил к ней компаньонку-француженку. Нашел он это сокровище в модной лавке. Еще с тех времен, когда мы не разругались с Бонапартом, обе столицы полны всякого французского сброда, куда ни плюнь – попадешь в парижского аристократа, за которым гонится гильотина! Так вот, вообразите, Бессмертный, компаньонка эта – переодетый мужчина!

Вот тут я впервые в жизни увидел на лице Бессмертного растерянность.

– То есть как? – спросил изумленный сержант.

– Французский мошенник, очевидно, скрывавшийся от правосудия, не нашел ничего лучше, как напялить модное дамское платье, напихав куда положено тряпок, и нацепить шляпку, как теперь носят, наподобие трубы, так что под нее не просто заглянуть! А поскольку теперь корсетов не носят, а носят платья-дудочки, да еще с закрытой грудью, то он превосходно скрыл свою мужскую фигуру.

– Неужто Филимонов?.. – сержант даже не смог продолжить, так он был удивлен слепотой взрослого мужчины, который должен строго следить за нравственностью своей юной супруги и не вводить в дом кого попало.

– А вот тут, Бессмертный, самая неприятная часть нашей истории, – сказал я. – Как вы понимаете, я с Филимоновым не знаком, что он за человек – понятия не имею. Я, вернувшись из плавания, даже не разу не побывал в Санкт-Петербурге. Знаю я об этом человеке только со слов его жены, а Натали называет мужа не иначе как чудовищем…

Тут Бессмертный громко расхохотался. Казалось, он три года был лишен этого удовольствия, и теперь весь скопившийся смех вырвался на свободу.

– Мой друг Морозов не сказал, кажется, ничего смешного! – воскликнул Артамон. – И если вам, сударь, угодно…

– Ничего мне не угодно! – перебил его Бессмертный, с трудом успокаиваясь. – Господи, знали бы вы, как я вам троим сейчас завидую! Вы – дети, право, дети! И в этом счастье ваше, ибо во многом знании – многие печали. Ну, разве можно составлять себе мнение о мужчине только со слов его возмущенной жены? Да, он отказался приобрести еще одного говорящего попугая или ехать с утренним визитом, или покупать еще одни серьги – так вот он уже и чудовище.

– Простите, Бессмертный, но на сей раз моя родственница, кажется, права, – вмешался Сурок. – Наговорить она могла много, на то она и дама, но мы глядим по результатам. И вот что получается. Филимонов приставил к жене бог весть кого. Это двуполое создание разжигает в Натали ненависть к мужу и, что ненамного лучше, старую любовь к Морозову. Это создание осуществляет ее побег из Санкт-Петербурга в Ригу, что в военное время довольно сложная стратегическая и тактическая операция. Сама Натали не убежала бы далее Царского Села. В Риге этот переодетый господин – мы меж собой называем его мусью Луи – способствует встрече Морозова и Натали. А затем, выследив нашего друга и узнав про его связь с красивой соседкой, подстраивает так, чтобы Морозова поймали возле трупа его любовницы, да еще с окровавленными руками. Цель, надеюсь, ясна?

– Чья цель? – преспокойно осведомился Бессмертный.

– Господина Филимонова! – хором ответили Артамон и Сурок.

– Так… Полагаете, он знал о желании супруги сбежать к Морозову и сам же подстроил этот побег, чтобы столь жестоким способом навеки удалить Морозова от нее. Не слишком ли рискованная затея? – спросил Бессмертный. – Он в итоге обретет навеки покорную жену, но сможет ли он быть уверен, что не носит на голове своей известного ветвистого украшения?

– Может статься, все куда хуже, и ему не столь нужно покорство жены, сколь ее труп! – выпалил Сурок.

– Логично, – помолчав, заметил Бессмертный. – Выпроводить супругу из столицы, чтобы она безвестно сгинула, – это прекрасная идея. Для человека, который более не желает жениться, господа. Ему придется помучиться, прежде чем он докажет, что стал вдовцом.

– Разве побег жены – не повод для развода? – спросил Артамон. – Его же можно приравнять к супружеской неверности. Или нет?

Бессмертный задумался.

– Допустим, ваш расчет верен и все логично, – сказал он. – Итак, Филимонов приставил к своей супруге некое лицо, чтобы оно выманило ее из Санкт-Петербурга, а в Риге расправилось и с дамой, и с ее любовником. Морозов, могло ли быть так, что недоброжелатели считали ваши отношения с супругой Филимонова более материальными, чем на деле?

Я пожал плечами. За сплетни я не ответчик, и на всякий роток не накинешь платок.

– Да они с Натали шесть лет не видались, даже более, – ответил за меня Сурок. – А за Натали до свадьбы следили очень строго. Позвольте! Может статься, тут вообще иное!

– Что иное? – спросил Артамон.

– То, что у Натали был другой любовник, не Морозов. И какие-то подробности сделались известны. И она, спасая того, другого, решила предъявить свету свою давнюю любовь. Морозка, ты же сам говорил, что она с тобой даже целоваться, как полагается, не желает!

Это предположение Сурка имело смысл, Натали действительно вела себя со мной так, словно хранила верность кому-то иному, и вряд ли это был муж-чудовище.

– Вот это уже более логично, – согласился Бессмертный. – Допустим, госпожа Филимонова отважилась на такой побег, чтобы отвести подозрения мужа от истинного любовника. Для дамы это подлинная отвага. Итак, она прибыла в Ригу, сопровождаемая кем?

– Французом, переодетым в женское платье. У нее было довольно простоты, чтобы не распознать этот маскарад. А мусью Луи, очевидно, родственник знаменитого кавалера д’Эон де Бомона! Коли верить нашей общей любимой тетке Савицкой, он в фижмах и кружевах был более женщиной, чем все придворные дамы, вместе взятые, – щегольнул знанием истории Сурок.

Бессмертный даже не усмехнулся. Я заподозрил, что он попросту ничего не знает о французском шпионе, что так ловко вкрался в доверие государыни. И похоже на то – чтобы иметь такие сведения, нужно быть внуком и племянником дам и господ елизаветинского двора, в книгах про это не вычитаешь. Он же был несомненно дворянского рода, но не приближенного ко двору, да и не страдал от этого.

– Коли так, вот вам едва ли не самый важный вопрос, – сказал Бессмертный. – Как вы додумались, что мусью Луи – мужчина? Видел ли кто из вас его совершенно раздетым?

– Сперва он был мне представлен как женщина в мужском наряде, – отвечал я. – Натали и сама, путешествуя, переоделась мужчиной. Я уже тогда отметил, что эта женщина стрижется коротко, почти по-мужски.

– Такая мода у дам была, – заметил Бессмертный, – но давно миновала.

– С того времени можно было отрастить косу по пояс. Затем же, когда нужда в маскараде как будто отпала, мусью Луи продолжал ходить в сюртуке или в длинном гаррике. Мужская одежда ему несомненно милее женской. Лицо у него… я бы не назвал это лицо дамским, Бессмертный. И, в довершение всего, он совратил сестру моего соседа-ювелира, добившись такой власти над ней, что она способствовала убийству Анны Либман, а затем и вовсе убежала со своим любовником. Чего же более? – патетически спросил я.

По лицам родственников я видел, что речь моя получилась связной и красивой.

– Логично… – пробормотал Бессмертный, но по лицу его, по взгляду я уж видел: что-то его в моих рассуждениях смущает.

Я посмотрел на Сурка, словно задавая безмолвный вопрос: что было не так. Тогда племянничек мой взял власть в свои руки и заговорил очень уверенно:

– Француз, мусью Луи, скорее всего, имел от господина Филимонова поручение – сделать так, чтобы Морозов сгинул на каторге. Это самое скверное, чем можно отомстить человеку благородному, уж лучше смерть. И он этого почти добился. Зная, где живет Морозов, он свел знакомство с женщиной, родственницей ювелира, который имеет дом и мастерскую на той же улице. Дома стоят так, что у них есть общий двор. Через этот двор к Морозову ходила его любовница, другая родственница ювелира. Француз во всем этом разобрался и, рассчитав время, заколол морозовскую любовницу столь ловко, что и соседи, и полиция оказались убеждены в вине нашего друга. Ювелир же этим воспользовался. Когда в комнате Морозова делали обыск, то нашли драгоценности Натали, и ювелир тут же объявил, что они-де у него украдены. Получилось, что Морозов со своей любовницей сговорились обокрасть ювелира. Ювелир мог приписать ей любые злобные намерения, потому что она уже была мертва и не могла возразить. А Натали не может заявить в полицию о пропаже драгоценностей и дать их приметы, она даже не знает, что они для нее пропали…

– Насколько я понимаю, соединили все сведения в общую картину вы, Сурков? – усмехнулся Бессмертный. – Весьма похвальная логичность. Что же вы предприняли, господа, чтобы помочь Морозову?

– Мы решили снять морозовскую комнату, чтобы на месте разобраться, как могло произойти убийство, а потом поселить в этой комнате Натали. Мы не могли допустить, чтобы она обитала в одном помещении с переодетым французом! – воскликнул Сурок. – Ведь неизвестно, как он собрался с ней поступить! Мы боялись, что ей угрожает смерть. Кроме того, мы этим маневром спасали морозовское имущество.

В сущности, беседу вели двое – Сурок и Бессмертный. Артамон, и без того зная обо всех событиях, отошел, чтобы отправить Свечкина за другим вином.

Пока он ходил и возвращался, Сурок перешел к рассказу о том, как мы нечаянно обнаружили мусью Луи ночью во дворе с Эмилией и как попытались его пленить. Оба прыжка в окошко были описаны со сдержанной гордостью, а беготня по театральным коридором и схватка с перепуганными постояльцами – с должным количеством шуток и иронии.

– А Морозов вышел в дверь, чтобы найти нас в переулках и привести обратно, – завершил Сурок. – При этом он налетел на мусью Луи и попытался его захватить, но его едва не пристрелили. Теперь ты…

Я вкратце поведал, как увидел француза, караулящего вход в театр из Малярной улицы, и как я бросился на шум, когда Сурку и Артамону удалось выбраться из театра.

– Вам ничто не показалось странным, когда вы в первый раз, в самый первый, увидели француза, стоящего в карауле? – вдруг спросил Бессмертный.

– Показалось! – выпалил я. – Он выскочил из театра куда быстрее, чем Вихрев и Сурков, которые неслись за ним по пятам, и даже не попытался где-то скрыться. Просто стоял посреди улицы, ближе к углу. Даже если он ждал Эмилию, которая должна выйти следом, все равно как-то странно.

– А во что он был одет?

– Да как обычно по ночам – в свой длинный гаррик. Это удобно, если таскаешь с собой пистолеты.

– А для чего бы ему ждать Эмилию?

– На следующий день обнаружилось, что она пропала вместе с вещами. Видимо, он подговаривал ее бежать.

– То есть она из театра, по которому носятся обезумевшие постояльцы, два бравых моряка, и ее ненаглядный любовник, вернулась домой, собрала вещи и, опять же через театр, убежала?

– Выходит, что так.

– А дома меж тем поднялась суета, зажгли свет. И, я полагаю, не сразу угомонились.

– Видимо, так.

– То есть мусью Луи простоял на улице довольно долго, рискуя еще раз встретиться с вами, Морозов, и с вашими друзьями. Он же не мог знать ваших планов и намерений, а чтобы встретить беглую фрейлен, ему нужно было стоять в одном определенном месте. Логично?

– Логично! – едва ли не хором согласились мы.

Кощей Бессмертный, он же Канонирская Чума, он же сержант Гореслав Карачунович, смотрел на нас строго, не меняясь в лице, и только я один, может, разглядел в его глубоко сидящих глазах злоехидную усмешку.

– А теперь все то же самое – сначала и внятно, господа, – сказал он. – С той минуты, когда вы услышали, что внизу воркуют два преступных голубка. Итак, вы поочередно свалились на мусью Луи из окошка. Как вышло, что вы, Сурков, не схватили его в охапку?

– Я угодил промеж его и немки. Схватил было немку, а он дернул ее за руку…

– …и вырвал из ваших объятий. Почему? Потому, что обнимать слабый пол еще не выучились.

Артамон фыркнул, Сурок зашипел от ярости, но как-то сдержался.

– Господин Бессмертный, это к делу не относится, – отрубил я.

– Еще как относится. Если бы Сурков действовал по старому морскому закону «хватать и не пущать», то девица могла быть допрошена сразу же, по горячим следам, и поведала много любопытного. Теперь же, статочно, она уплыла вниз по Двине и движется в направлении Швеции, причем не получая от этой увеселительной прогулки никакого наслаждения.

– Да нет, нам прекрасно известно, где она! – вскричал Артамон. – Мусью Луи привел ее, раненую, в комнату, где жил с Натали… ох, я не то имел в виду… Она и теперь там лежит перевязанная! И одурманенная какой-то настойкой!

– Вы уверены, что она еще там? – быстро спросил Бессмертный.

– Да, уверены! – так же быстро отвечал Сурок. – Мы только не можем понять, как она оказалась ранена.

– Что за рана?

– В левое плечо. Или ниже, мы видели только то, что плечо перевязано. Видимо, француз и кроме нас имеет врагов – на эту парочку напали, немку ранили, а он увернулся.

– Допустим, – пробормотал Бессмертный. – Но вернемся к вашему прыжку во двор. Итак, вы упустили девицу, и она, увлекаемая французским мазуриком, исчезла за сараем. Вы в этом уверены?

Сурок задумался.

– Славный вопросец… – пробормотал он. – Сейчас я и сам не уверен, что француз проволок ее за руку через весь театр.

– Могло ли быть так, что она прижалась в углу, а вы бодро проскочили мимо, не сообразив, что топот производят всего две ноги, а не четыре?

– Не топот, а грохот, господин Бессмертный, – поправил Артамон. – Я ведь выскочил из окна следом за Сурковым и ворвался в театр разом с ним. И я дважды ухватил треклятого француза!

– И он дважды вывернулся?

– Сам не ведаю, как это произошло.

– Вы за что его хватали?

С дядюшки моего сталось бы ответить с моряцкой лаконичной пикантностью, но он сдержался.

– Вы хватали его за плечо, я полагаю. И рука ваша не нашла, во что вцепиться?

– Я ж говорю – изворотлив, скотина французская, как угорь!

– Благодарю вас, Вихрев. Теперь повторите еще раз вашу историю, Морозов, – почти любезно предложил мне Бессмертный.

Я рассказал, как вышел из дому и увидел мусью Луи в глубине Малярной улицы. Затем поведал и о том, как пытался задать ему вопрос, а он сбежал. И, наконец, вспомнил свои сомнения – как ему удалось столь быстро и бесшумно выскочить из театра и кого он ждал в темноте?

– Сомнительно, чтобы Эмилию, – завершил я. – Ей бы следовало как можно скорее вернуться домой, чтобы присутствовать при поднявшейся суматохе с невинным и заспанным видом. Ведь вещи ее вряд ли были собраны, чтобы подхватить узлы и убежать, так что ей пришлось притворяться до последней минуты. А когда наступит эта минута – француз знать не мог.

– Совершенно верно, Морозов. А теперь делаем вывод. Вы, Сурков, и вы, Вихрев, гонялись впотьмах отнюдь не за французом. Француз был в расстегнутом гаррике с многоярусным воротником. Почему расстегнутом? Потому что лето и гаррик надет с целью спрятать фигуру, не более. Если бы вам, Вихрев, подвернулось под руку плечо, на котором трепыхаются три или четыре слоя плотной материи, вы бы уж в этот гаррик вцепились мертвой хваткой. И он остался бы у вас в руках.

Артамон уставился на свои здоровенные, совершенно не аристократические ручищи, словно спрашивая: как же так?!

– Вывод! С Эмилией любезничал отнюдь не ваш француз. И тут у нас две возможности. Либо с немкой ночью встретился, пройдя через театр, сообщник француза, а тот ждал его в темном переулке, либо француз тут вовсе не при чем…

– Как это не при чем?! – завопили мы нестройным, но вдохновенным хором.

– Вернемся к тому вечеру, когда неизвестный злоумышленник зарезал Анхен. Морозов, расскажите по порядку.

– Извольте! – с большим неудовольствием выпалил я. – Я провел вечер у госпожи Филимоновой. Француз, коего мы полагали француженкой, был дома, одетый в женское платье и даже в чепце, прикрывавшем его короткие волосы. Затем я пошел прочь. Шел я не спеша, но и не лениво. Человек, знающий город, мог легко меня обогнать. Когда я прибыл на Малярную улицу и в темноте поднялся к себе в комнату, на лестнице я нашел мертвую Анхен, Царствие ей Небесное… А перед тем убийца, выскакивая из дому, едва не сбил меня с ног.

– Долго ли она пролежала там?

– Как я это могу знать?!

– Врачи умеют определять время смерти по окоченелости или мягкости членов, но вы не врач, – проговорил Бессмертный так, словно я был в этом виноват. – Вы исходили из того, что убийца пырнул женщину ножом и кинулся наутек. Я же допускаю, что он отважился еще и обыскать вашу комнату. Он знал, что никто в это время не станет подниматься по лестнице, ведущей к вашей двери. Возможно, он искал ценности. А возможно – ваши переводы. Вы ведь переводили для Шешукова многие документы с немецкого языка?

– Ч-черт! – зарычал Артамон. – Это вы к чему клоните?

– К тому, что война, господа. И противник наш хитер, – отвечал Бессмертный. – Далее! Мы предполагаем, что у мусью Луи был сообщник. Этот сообщник мог прекрасно забраться к вам в комнату, Морозов, пока вы беседовали с госпожой Филимоновой, а мусью Луи мог действительно пойти за вами следом – но для того, чтобы дать сообщнику знак, предупреждающий о вашем приходе. Скажите, когда вы снова попали к себе в комнату после того, как обнаружили на лестнице Анхен?

– Утром, – нахмурился я. Мне совсем не хотелось вспоминать лица моих дорогих соседей, обвинявших меня в убийстве, и ночлег в подвале, возле исторической стены.

– Стало быть, вы понятия не имеете, была ли она во время преступления открыта или заперта?

– Не имею, – согласился я. – Я оказался там только утром.

– И что дверь? Была она заперта? Или открыта?

Я задумался и похолодел. Именно этого я не помнил! Я был так погружен в размышления о своем горестном положении и о смерти Анхен, ночь в погребе так угнетающе на меня подействовало, что я нажал дверную ручку, как теперь говорят, машинально, а вставлял ли ключ в скважину – не мог бы сказать и под пыткой.

– Как будто человек, которого обвинили в убийстве, способен замечать двери! – воскликнул мой дядюшка.

Он искренне желал прийти мне на помощь, но сподобился лишь косого взгляда. Бессмертный посмотрел на него, прищурившись, как если бы подначивал: а ну, давай, еще покричи!

– Но как мусью Луи мог подать сообщнику знак, если сообщник был в комнате, окнами обращенной во двор? – спросил Сурок, не столь бурно воспринимавший все реплики Бессмертного, однако старательно осмыслявший их.

– Не забывайте, что эти господа попадали во двор через театр. Он мог пробежать во двор и хотя бы свистнуть. Но мне кажется, что француз там в ту ночь не появлялся. Почему? Потому, что если бы он пришел дать знак и пришел через театр, то сообщник убрался бы тем же путем, а не выскакивал на Малярную улицу. Возможно, вход в театр был попросту заперт. Если мы узнаем, господа, почему убийца не воспользовался этим входом, то многое прояснится.

Мы переглянулись. Пока что все было складно.

– Нужно как следует допросить сторожа Фрица, – продолжал Бессмертный. – Пусть растолкует, когда его заставили держать двери на запоре и как вышло, что он начал их снова отворять. А до того – никаких демаршей и поползновений на вашего мусью Луи! Почему? Потому, что вы своими маневрами можете его спугнуть. А он, не забывайте, слишком близок к госпоже Филимоновой и может в отместку доставить ей немало неприятностей. Но одно меня все же утешает…

– Что? – хором спросили мы.

– То, что драгоценности госпожи Филимоновой в безопасном месте. Вам, Морозов, следует поставить свечку во здравие вашего мошенника Штейнфельда. Ведь неизвестно, на что употребил бы мусью Луи деньги, полученные за драгоценности при вашем посредстве. Теперь же ясно, что вы нарушили какие-то его злодейские планы. А человек, чьи планы нарушены, начинает действовать наобум, плохо продумывая свои поступки, и совершает ошибки.

– Но позвольте! Мусью Луи и теперь мог бы получить те же самые деньги от Штейнфельда! – воскликнул Сурок.

– А зачем ювелиру отдавать французу деньги, если он уже заполучил драгоценности? Это Морозову он должен был бы заплатить в момент передачи побрякушек и то наверняка нашел бы возможность не отдавать всех денег сразу. А сейчас побрякушки у него, и есть прямой резон дождаться окончания войны, чтобы выгодно продать их. Война – это время, когда бриллианты отдают за кусок хлеба.

– До этого, слава Богу, еще далеко, – возразил мой племянник. – И мне кажется, что люди, наоборот, в такое тревожное время должны вкладывать деньги в вещи, имеющие ценность при любом правительстве и в любом государстве.

– Вот именно этого Штейнфельд и не скажет мусью Луи, а будет плакаться, ругаться, призывать небо в свидетели, что у него нет наличных денег, все употребил в дело, а когда будут – неизвестно. Повторяю, теперь он диктует условия, потому что драгоценности уже у него, – объяснил наш стратег.

– А если ему пригрозят кинжалом? Тем самым, которым заколота Анхен? – подал голос Артамон.

“То Штейнфельд поймет, кто погубил его свояченицу. А поскольку у него, как у всякого ювелира, полно сомнительных знакомств, он за небольшие деньги найдет человека, который избавит его от этой докуки и отправит француза в плавание вниз по Двине. Это рискованно, однако если мусью Луи не оставит ювелиру иного выхода, так оно и будет.

– Чертов ювелир! – воскликнул Артамон. – Коли он такой злодей, то как выманить у него обратно драгоценности Натали? Нам будет очень трудно отправить ее обратно в столицу без этих побрякушек… да и войдите в положение Морозова…

– Уже вошел. Насколько я знаю господина Суркова, он уже составил какой-то план по извлечению драгоценностей, – Бессмертный слегка поклонился моему племяннику.

– Идею подал Морозов, – отвечал Сурок. – Он предложил захватить заложника из ювелирова семейства. Но это довольно сложно, да и неизвестно, что получится…

– Заложник, говорите? – переспросил Бессмертный. – И сложно захватить? Вы меня радуете, господа. Почему? Потому, что заложник у нас уже есть.

Мы вытаращили глаза – вроде до сих пор он не производил впечатления умалишенного, но избыток странных событий на него, как видно, все же подействовал.

– Выпейте, Бессмертный, – предложил Сурок, – вам это будет полезно.

– И заложник этот – женщина, – продолжал сержант. – Она находится полностью в нашей власти. Она, если я правильно понял все объяснения, самая близкая родственница ювелира, если только его батюшка с матушкой уже…

– Эмилия! – даже не вскричал, а диким голосом завопил я. – Эмилия, чтоб ей было пусто!

– Точно ли ювелир не знает, куда подевалась его сестрица? – спросил Бессмертный. – Точно ли она не посылала к нему писем или людей?

– Это может знать только мусью Луи, да и то вряд ли. Если он сманил ее из ювелирова дома, допустил, чтобы она оказалась кем-то ранена, и прячет на той квартире, которую сняла Натали, то он, скорее всего, позаботился о том, чтобы у нее не было связи с родней.

– Логично. Итак, первейшая наша задача – вывезти Эмилию и спрятать ее в надежном месте.

– Вам такое место известно?

– Да, господа. В Цитадели есть небольшой лазарет, весьма хорошо охраняемый. В нем не просто раненые – а те раненые, кому угрожает опасность. Например, старый фельдшер гарнизонного госпиталя, который видел в лицо поджигателей и может их узнать.

– И что, Бессмертный, вы беретесь поместить туда Эмилию? – с плохо скрытым недоверием спросил я.

– Да, берусь.

Нам всем было страх как любопытно, какие светские знакомства позволят сержанту это сделать, но спросить мы не успели. С берега раздались хорошо нам знакомые звуки боцманских дудок и тех свистков, что выдаются часовым на постах.

– Тревога! – воскликнул Артамон, вскакивая и едва не опрокидывая стол.

Мы понеслись к берегу.

Глава двадцать первая

Я бежал с мыслью: ну, наконец-то увижу неприятеля! Сурок потом признался, что думал о том же. Мы продрались сквозь кусты и выскочили на край обрыва.

На том берегу, довольно далеко от нас, остановился вражеский конный разъезд. Пруссаки (а может, поляки, баварцы или вестфальцы из дивизии барона Гранжана; мы не могли на таком расстоянии толком разглядеть их мундиры) совещались, и по взмахам их рук можно было понять – речь идет о форте на Даленхольме и о лодках в протоке. Они взяли с собой подзорную трубу и передавали ее из рук в руки.

На лодке, что несла вахту далее прочих от форта и ближе к неприятелю, приняли решение стрелять. Ядро заведомо не долетело бы до всадников, но осадить их и остудить пыл следовало. Выстрел как бы говорил: вот только суньтесь поближе!

Вы не поверите, но, хотя война началась еще в июне, это был первый услышанный мною выстрел по врагу, хоть и не совсем на поле боя.

Та же мысль пришла артиллеристам форта. Но ядра из их пушек более крупного калибра летели, разумеется, дальше.

Бессмертный пошел к укреплению, мы остались втроем.

По правде сказать, расставшись ненадолго с сержантом, мы ощутили некоторое облегчение. Его пристальный тяжелый взгляд смущал, даже когда Бессмертный не пускал в ход свой злой язык: казалось, будто в глубине души он произносит не слишком лестные для нас слова.

Артамон все собирался сделать мне вопрос, не узнал ли я случайно чего нового о его красавице. Дожидаться вопроса я по доброте душевной не стал.

– Я кое-что разведал про твою любезную незнакомку, Арто, – сказал я. – Теперь ты можешь все окрестные дубы и березы изрезать ее монограммами. Звать ее, если я правильно разгадал, Секлетея Веревкина.

– Что?.. – в ужасе спросил перепуганный дядюшка.

– Или же Семирамида Вавилонова.

– Ты что за чушь несешь? – взвился Артамон.

Сурок с лету подхватил мою игру.

– Не расстраивайся, Артошка, могло быть и хуже. Как случилось с одной из моих шестиюродных теток, что приняла постриг лет этак сорок назад. Иерей, ее нарекая, думал о красоте ее души, ибо лицом она была не слишком приятна, потому и засиделась в девках. Потому дадено ей было имя «Пульхерия», что по-гречески как раз и значит «прекрасная». Жила себе тетка в обители, жила – и во благовременье померла. Съехалась родня, и, увидев записи во всех бумагах, что до нее касались, остолбенела. Покойная моя тетушка всюду значилась как «Полухерия». Русский слух именно так усвоил греческое слово – непотребно, зато понятно! С превеликим трудом добились, чтобы хоть надгробный крест не был украшен таковым безобразием. Так что Секлетея или же Семирамида – это еще ничего, это еще цветочки… Представляешь ли, жить с женой по имени Полухерия? Как же ее ласкательно-то кликать?..

– Да и Секлетея – тоже не сразу додумаешься, как имечко укоротить…

– Да чтоб вас обоих! – воскликнул дядюшка. – Морозка, ты можешь говорить толково и без шуток?

– Никак нет! – тут же отвечал я.

Дядюшка надулся, засопел и всем видом своим явил обиду, достойную трехлетнего дитяти, у коего отняли расписной пряник.

– Да ладно тебе, – сказал я. – Монограмма твоей любезной состоит из двух букв, которые можно понимать двояко – может, русские «эс» и «ве», а может, латинские «цэ» и «бе». А теперь бери ножик и отправляйся на поиски ближайшей березовой рощи.

– Тут, как я заметил, растут березы вперемешку с кленами, – добавил Сурок. – А что, монограмму любимого существа режут только на березах? Что на сей предмет говорит господин Карамзин?

– Всякая древесина годится. На худой конец сойдет и борт канонерской лодки, а не то – так бочонок, или весло, или ушат… – тут мы с Сурком кинулись наутек в разные стороны, а дядюшка мой, страшный во гневе, стоял наподобие Буриданова осла, потрясал богатырским кулаком и оскорблял нас словесно, да так, что мы едва животов не надорвали со смеху.

Так устроен человек, едва получив передышку от своих бедствий, передышку очень кратковременную, он уже ищет развлечений и ржет, как жеребец стоялый, по меткому определению нашей драгоценной общей бабки Прасковьи Тимофеевны Савицкой.

Наконец Артамон махнул рукой, словно бы поставил на нас обоих крест, и пошел прочь. Тогда только мы с Сурком, подавая друг другу знаки, двинулись к северу и соединились на лугу, где еще совсем недавно крестьяне пасли коров.

Пологим берегом мы спустились к самой Двине, и я залюбовался пасторальной картиной. Вокруг носились давно не виданные мною стрекозы; тропинка, по которой мы шли, была не протоптана, а скорее промята в высокой и сочной траве; вода в протоке стояла почти неподвижно; я обратил на это внимание Сурка. Он объяснил, что в середине дня бывает довольно сильный нагон, и этим можно пользоваться, но, чтобы вывести лодки на Большую Двину (так он называл основное течение реки между Даленхольмом и лифляндским берегом), нужно не идти протокой, хотя этот путь выглядит на карте короче, а огибать остров с севера. Это, как ни странно, позволяло сберечь время, а в протоке его слишком много уходило на маневры.

Потом мы, разумеется, заговорили о наших делах и о сержанте.

– Любопытно, как Бессмертный собирается устраивать Эмилию в госпиталь, – сказал Сурок. – Ведь он что-то должен сообщить о ней. Одного того, что она, соблазненная французом, бежала из дома и неведомо кем была ранена, мало.

– Что бы ни сказал, даже если бы соврал – это будет святая ложь, – отвечал я. – Тогда Эмилия наверняка останется жива и, может быть, расскажет что-то полезное. И не забывай о мерзавце Штейнфельде.

– Разумеется, эта престарелая девица немало может поведать о его делишках. Считай, что драгоценности мы вернули… вернуть бы еще только селерифер!..

– Не забегай вперед, Сурчище! Давай подумаем, есть ли что в наших похождениях, чего Бессмертный не должен знать?

Сурок призадумался.

– Не нравится мне, дяденька миленький, что он, сам не бывши той ночью на Малярной улице, так уверенно нам противоречит. Разумеется, у мусью Луи мог быть сообщник, это он верно подметил, но в целом…

– А знаешь ли что? – вдруг догадался я. – Он ведь не поверил, что мусью Луи – мужчина! Его противоречия оттого и возникают, что он допускает: наше сокровище женского пола! Значит, оно не могло соблазнить и подбить на побег Эмилию! А в твоем объяснении событий многое строится как раз на том, что мусью Луи – опытный соблазнитель мещанок.

– Но ты же сам определенно назвал француза мужчиной! – удивленно воскликнул Сурок.

– Я?

– А кто кроме тебя видел его вблизи?

Меня как пыльным мешком из-за угла по голове шлепнули. Получалась какая-то неслыханная ахинея…

– Он мужчина, точно мужчина! – вскричал я. – Ты вспомни хотя бы портрет незнакомки в золотом медальоне!

– Но ведь ты видел ее, эту незнакомку, своими глазами. Скажи, может ли такая женщина стать любовницей такого мужчины? – резонно спросил Сурок. – Как будто ей не из кого выбирать!

– Может, – хмуро сказал я. – Очевидно, наш мусью Луи замечательно ловко умеет уговаривать женщин. Он уговорил Натали, что бы она там ни утверждала, ехать в Ригу. Уговорил Эмилию – хотелось бы знать, на что именно. Незнакомка – не исключение.

Сурок смотрел на меня с подозрительным прищуром. И тут грянул еще один пушечный выстрел. Мы, не сговариваясь, помчались обратно, взбежали наверх и увидели, что недосягаемых всадников на том берегу стало больше.

– Черт побери! – вскричал Сурок. – Уж не ждет ли нас осада?! Прости, Морозка, я бегу к своим лодкам!

Он обнял меня, поцеловал в щеку и мелкими быстрыми шажками сбежал с крутого откоса. Я видел, как он машет рукой кому-то из экипажа, как взлетает по сходням на борт, исчезает, затем появляется на носу и, приложив ладонь к бровям, смотрит вдаль.

Я все никак не мог осознать присутствие войны в своей жизни. Это случилось в приятнейший летний вечер, в райском уголке, среди цветущего шиповника. Я понял, что могу более не увидеть Алексея, если он получит сейчас приказ выдвигаться на своей канонерской лодке навстречу неприятелю, а стрелки неприятельские начнут палить по самой видной фигуре – по фигуре командира, стоящего возле канониров.

Я обвел взглядом все лодки и увидел Артамона. Мой дядюшка, стоя на корме первой из своих лодок, приложив ко рту жестяной конус, и отдавал команды второй.

Боя не случилось. Всадники исчезли и не появились более, хотя мы ждали их до глубокой ночи и оставили усиленные караулы. Не было сигналов ни от наблюдателей с дуба, ни с церковной колокольни. Видимо, недруг наш не чаял, что Даленхольм готов к столь серьезной обороне.

Родственники мои не сходили со своих лодок, зато меня отыскал Бессмертный.

– Это разведка, и разведка странная, – сказал он. – К нам не подкрадывались во мраке, а заявились открыто. Как если бы неприятель отлично знал, что будет встречен огнем с лодок, и пытался определить степень опасности.

– Может, и так. Но неприятель убедился, что форсировать реку через Даленхольм – пустая затея. Место для переправы удобное, да не по Сеньке шапка.

– Хотелось бы мне знать, в чем он на самом деле убедился… – буркнул Бессмертный. – Пойдемте, Морозов, под дуб. Друзья ваши ночуют на лодках, а мы преспокойно поговорим и до чего-нибудь договоримся. Мне бы хотелось выслушать именно вас, а не умопостроения господина Суркова.

Я вздохнул. Вот как раз меня, очевидно, слушать и не следовало – я уже понял, что перепутал все, что только мог перепутать, и сбил всех с толку.

– В рассказе моем будет много несообразностей, – начал я, – и прежде всего я хочу сказать, что нельзя считать Суркова мелким воришкой. Он взял узел с вещами, имея намерение честно расплатиться за одежду, которую мы возьмем из этого узла, клянусь вам, клянусь чем угодно!

– Вы про тот узел, где собрались вещи, которым вместе быть нельзя?

– Да, про него.

– А я ведь никого, заметьте, ни в чем не обвиняю. Я только хочу дознаться правды, – сказал Бессмертный. – И надеюсь, что эта правда явится ко мне, не сделав непоправимого опоздания.

Это был заслуженный упрек, и я проглотил его молча.

– Итак? – спросил Бессмертный.

– Итак, коли уж вы любитель задачек, вот вам целая дюжина! Слушайте и загибайте пальцы.

И я начал честно пересказывать свои похождения, называя все имена и приводя все подробности. Он же, слушая, все загибал пальцы, так что у него к концу моего рассказа образовалось два сжатых кулака. Но он, судя по лицу и взгляду, был этим весьма доволен.

О многом он переспрашивал, многие мои слова, по его мнению, нуждались в пространном комментарии. Когда я рассказывал, как Сурок утащил из театра узел с сомнительной одеждой, Бессмертный очень любопытствовал, где в это время находился я, и дальнейшие странствия узла ему тоже зачем-то потребовались. Кроме того, я должен был еще раз пересказать ему, как подрался с Яшкой Ларионовым и пустил в ход кортик. Вроде бы один раз мы это уже обсудили, но тогда он был убежден, что Яшка – любовник покойной Катринхен, а Мартын Кучин – убийца девицы. Сейчас Бессмертный домогался, чтобы я повторил каждое слово, сказанное бедной Анхен о ее покойной родственнице. А сказано-то все это было еще в мае, и с того времени случилось множество событий, чересчур бурных для меня, привыкшего к спокойному существованию. Наконец мы добрались и до свечного торговца Андрюшки, который принял за чистую монету мое вранье о военной полиции, и до распоротой шапки, из-за которой таскают в полицию всех Андрюшкиных товарищей, и до моего похода в Сорочью корчму, откуда я чудом спасся.

К завершению этой беседы я охрип.

– Ну, что, Бессмертный, довольно я дал вам задачек? – спросил я, когда более рассказывать стало нечего.

– Разумеется. Задачка первая: кто на самом деле был любовником Катринхен. Задачка вторая: за что убили вашу Анхен…

– Но…

– Знаю, знаю, сейчас вы назовете мне мусью Луи. Но предположим, что никакого мусью Луи просто нет в природе. Что иное могло бы погубить обеих девушек? Вспомните, Анхен очень много знала о своей родственнице. Задачка третья: знал ли Штейнфельд заранее, что в кармане вашего теплого сюртука лежат драгоценности госпожи Филимоновой? Задачка четвертая: кто заставил Якова Ларионова преподнести полиции ложные показания? О Боже, да я просто в рай попал! Столько задач – и одна другой занятнее!

Он действительно радовался – нашлось применение его способностям.

– Скажите, Бессмертный, а можно ли что-то предпринять, не дожидаясь, пока вы умозрительно решите все эти задачки? – спросил я и насторожился.

Что-то скреблось поблизости и даже сопело.

– Разумеется, Морозов. И я рассчитываю на вашу помощь… – тут и он замолчал, прислушиваясь.

– Что это? – шепотом спросил я.

Он положил мне руку на плечо, призывая к молчанию. И, бесшумно встав, продвинулся вдоль скамейки, чтобы заглянуть за мощный ствол дуба. Я двинулся следом и, когда он остановился, выглянул из-за его плеча.

В двух шагах от нас на белой скамейке громоздилась какая-то темная огромная масса. Раздавалось поскрипывание, и я не сразу сообразил, что может производить подобные звуки.

– Вихрев, вы, что ли? – спросил Бессмертный.

Это действительно был Артамон. Он подпрыгнул сидя, вскочил, попятился, и тогда лишь я уразумел его замысел.

– Ты бы хоть утра дождался! – сказал я громко. – Не дай бог, порежешься и прольешь кровь не в сражении, а от безделья!

Артамон развернулся и молча пошел прочь. Поведение его наводило на мысль о сомнамбулизме, и я не удивился бы, узнав, что дядюшка, обуреваемый любовью, принялся бродить во сне и делать дурачества.

– Какая кровь? – полюбопытствовал Бессмертный.

– Он вырезал на коре монограмму своей прелестницы, – ухмыльнулся я.

– В потемках?..

Я развел руками.

– Спаси и сохрани… – пробормотал сержант.

Очевидно, он никогда не бывал во власти любовного безумия и крепко побаивался этой беды, хотя в его годы она, кажется, и не встречается. Я же невольно вспомнил раннюю юность и латинскую букву «N», которой украсил немало растительности, даже в Летнем саду. Я не удивился бы, узнав, что летом двенадцатого года полиция всерьез искала злодея, пометившего деревья общеизвестным инициалом Наполеона Бонапарта.

Мысль о монограммах на древесной коре потащила за собой, разумеется, мысль о Натали – о бедной Натали, беспомощной и впавшей в отчаяние.

– Бессмертный, что можно сделать, чтобы поскорее убрать из Риги госпожу Филимонову? – спросил я. – Ведь если враги мои меня выследили, то и ей угрожает опасность.

– И немалая, – согласился он, – только не вы один тому виной. Я подумаю, что тут можно сделать, а вы, коли уж не желаете сидеть и ждать у моря погоды, слушайте меня внимательно.

Он уселся на скамейку, я сел рядом, мы повернулись друг к другу.

– Итак, что я должен сделать для облегчения вашего труда и решения задачек?

– Самое занятное, что вы бы и сами могли решить некоторые из них, если бы не теряли рассудка от одного слова «репутация» и больше значения придавали мелочам, – отвечал он. – Вы их уже столько накопили, что они складываются в презанятную картину.

– Я пока не вижу этой картины.

– Сейчас увидите. Скажите, Морозов, вы не пытались свести вместе все эти мелочи – голубей в клетке на чердаке, узел с вещами, которые не могут находиться вместе, «Марсельезу», что звучит неведомо откуда, тайную грамоту, зашитую в шапку, и польку пани Барбару, в корчме у которой творятся странные дела? – спросил Бессмертный.

– Картина, в которой соседствуют голуби, маскарад в узле, тайная грамота в шапке?.. – переспросил я, и тут меня осенило с такой силой, что я воскликнул: – Черт возьми!

– Меньше бы вы беспокоились о любовных подвигах своего мусью Луи и страданиях мадам Филимоновой, – ехидно заметил сержант. – Морозов, вы же умный человек. А умный человек должен уметь становиться выше своих неприятностей, временно отрекаться от них. И если упростить уравнение, если изъять из этой истории вас с вашими горестями, то что останется? Останется некий человек, или же некие люди, что ходят по Риге переодетыми, не гнушаясь принимать даже дамский облик, носят важные бумаги зашитыми в шапки и имеют с кем-то сношения, используя почтовых голубей. Как прикажете называть таких господ?

– Такие господа называются вражескими лазутчиками, Бессмертный, – уверенно отвечал я. – Или же шпионы. Но коли так – нужно срочно обращаться к господину Шешукову! Нужно искать, кто бы мог в Рижском замке…

– Решительно незачем, – возразил он. – Потому что мы не знаем, кто поставляет сведения господам лазутчикам.

И своей патриотической горячностью мы можем наделать немало бед.

Это «мы» напомнило мне вдруг речи няньки моей Федорушки, лепетавшей, поднося к моим младенческим устам ложку с кашкой: «А вот мы кашки поедим, а потом пряничка пожуем! А матушка нас за это в лобик поцелует!»

– Вы полагаете, они – в порту, в канцелярии, в таможне? – спросил я. – И мы их спугнем?

– Отчего бы нет? Они – там, где могут получать важные для неприятеля сведения. А что важнее, чем отправка отряда Левиз-оф-Менара на вражеский берег или время рейда канонерских лодок к Шлоку или к Икскюлю?

– Так вот почему вы беспокоились, не обыскал ли убийца Анхен мою комнату в поисках бумаг, данных мне для перевода!

– Я знал, Морозов, что в вас непременно проснется сообразительность, – заметил сержант. – Мне и тогда эта мысль пришла в голову, но вы старательно утаивали те обстоятельства, которые нужны ей были для развития. А теперь, когда вы поняли, что может скрываться за странными событиями вашей жизни, я, пожалуй, пойду вздремну. В правом крыле усадьбы есть комнаты прислуги, одну я реквизировал и даже держу в ней кое-какое свое имущество. Там и для вас место найдется.

– Вы вздремнете, а я?..

– Вот именно, Морозов, это я и имел в виду – чтобы вы в тишине и благости еще раз припомнили всю эту историю, глядя на нее уже с другой точки зрения, – сказал Бессмертный. – И, статочно, отыщутся в памяти важные подробности, коим вы до сих пор не придавали значения.

Он полагал, видимо, что я до рассвета стану маяться, сличая одни воспоминания с другими. Но я, будучи отведен в комнату, где стояла кровать, просто-напросто разулся, повалился на нее и заснул. Всю ночь мне мерещились ужасы и кошмары, а утром я был разбужен солнечным лучом и долго не мог понять, куда это меня занесло.

В окно я видел парк и крыши крестьянских домов и сараев за кустами сирени. Чтобы не искать дороги в незнакомом доме, я выпрыгнул в окошко и, сообразуясь с положением солнца, пошел к востоку – туда, где стояли в протоке канонерские лодки. Я горел желанием сразу же рассказать родственникам об открытии Бессмертного.

Первым я обнаружил Сурка в одной рубахе и подштанниках. Он умывался, стоя на берегу, а матрос поливал ему воду на руки из большого черпака.

– Счастливый день! – приветствовал я его.

– И тебе! Ступай, Данилов, приготовь мне теплой водицы. Морозка, знаешь ли, что я обнаружил, зайдя за кусты?

Сурок подвел меня к толстому клену и показал свежие буквы на его коре. Артамон не стал мудрить над монограммой, переплетая буквы изысканным образом, а просто вырезал их рядом – «С» и «В».

– Изволь радоваться, – сказал Сурок. – Известные тебе «эс» и «ве». А теперь догадайся, чья это работа.

– Если ты подойдешь к сторожевому дубу, увидишь то же самое.

– Если его не связать и не доставить в смирительный дом, он этак весь Даленхольм изукрасит! – воскликнул Сурок.

– Коли уже не изукрасил. Сурок, а знаешь ли – ведь это любовь…

– Дурь это, а не любовь, – буркнул он. – О чем вы толковали с Бессмертным?

– Ох, главное-то я и забыл! Надо позвать Артошку, я расскажу вам обоим сразу…

– Он полночи бродил с ножиком и таращился на луну. Может, даже стихи сочинял. А теперь спит без задних ног.

– Больше тревоги не было?

– Нет, пруссаки как убрались, так и не появлялись. Дали мы им острастку! А что Бессмертный? Все жилы из тебя повытянул?

Любопытство дорогого племянника было мне понятно. Но я ухитрился промолчать до самого завтрака на берегу. И стал свидетелем забавной картины – Сурок и Артамон брились в плохо подходящих для того условиях и явно завидовали мне, отрастившему приличную бородку. Они просто испепеляли меня взорами, а я держался гордо, словно сам черт мне не брат, хотя на самом деле я им завидовал более, чем они мне: я хотел прекратить наконец все свои маскарады и принять вид благовоспитанного человека из хорошего общества.

Сурок возил с собой небольшой самовар. Наконец он достал его, вручил своему денщику, и мы отправились пить утренний чай под дубом. Артамон предчувствовал, что ему достанется по первое число, и мы действительно, сразу найдя монограмму, поизощрялись, изобретя, кроме Секлетеи Веревкиной, еще и Сосипатру Волкодавову, и Снандулию Вороватую.

Потом пришел Бессмертный и прекратил наши дурачества.

Он объявил Артамону и Сурку о том, что мы невольно соприкоснулись с тайной, о которой следует молчать до поры (до какой поры – он, разумеется, не сказал). Он очень понятно объяснил, что в Риге и, возможно, в самой Цитадели орудуют неприятельские лазутчики. И даже прямо определил: это поляки.

Поляков в Риге было довольно, чтобы спрятать среди них роту шпионов, причем и в мирное время их хватало, а когда появились беженцы из Курляндии, то их количество увеличилось хорошо если всего лишь вчетверо. Как и все рижские жители разных вер и разной крови, они держались сообща, помогали друг дружке, и одно то, что у Мартына Кучина был кредит в Сорочьей корчме у покойной пани Барбары, свидетельствовало: он – тоже поляк.

О том, почему польские паны не любят Россию и пользуются всяким случаем, чтобы примкнуть к врагам ее, и без меня написано довольно. Уговаривать их бесполезно, благодетельствовать им бесполезно вдвойне. Сперва они своим упрямством понаделают себе больших бед, а потом во всем винят либо российскую государыню, либо российского государя – кто на ту пору случится. Бог им судья, но я предвижу, что добром это не кончится.

Бонапарт столько наобещал полякам, что они служили ему со всей свойственной этому народу горячностью. Неудивительно, что нашлись среди них господа, взявшиеся шпионить за Рижским замком и за портом. Странно было бы, если б в этой войне не оказалось лазутчиков-поляков. Так сказал Бессмертный, и никто с ним спорить не стал: мы с Сурком – потому что полностью согласились, Артамон – потому что мысли его витали в розовых облаках, где перед умственным взором мелькают белые ручки, крошечные ножки, задорные глазки и прочее, и прочее.

– Но как же быть? – спросил Сурок. – Мы не знаем, как глубоко проникли ядовитые щупальца сей гидры, но кому-то же мы должны о своих открытиях донести!

– Пока это еще не открытия, а догадки, – возразил Бессмертный. – Единственный человек, которому можно все рассказать без всякого риска, сейчас в Риге, насколько я знаю, отсутствует. Я с ним знаком и при первой возможности увижусь. Но в распоряжении этого человека не так уж много подчиненных, так что розыск придется вести нам четверым. Если кто-то из вас против, пусть даст слово молчать о том, что тут услышал, и уйдет.

– Это уж прямое неуважение к нам, Бессмертный, – отвечал Сурок. – Идет война, мы офицеры русского флота, наш долг – служить Отечеству. Это первично, все прочее вторично. Только вопрос: что мы можем сделать, не имея опыта? Я, скажем, потомственный моряк, и когда мне пришлось, чтобы не расставаться с флотом, сделаться до лучших времен командиром канонерской лодки в Роченсальме, я хоть приблизительно представлял себе, чем буду заниматься. Также и товарищи мои… А тут совсем иное! Не натворим ли мы такого, что будет скорее во вред Отечеству, чем к пользе его?

– Наше положение не такое уж скверное. И мы можем противостоять врагу, не рискуя наделать чересчур больших глупостей, пока нам не придет на помощь человек, для которого война со шпионами – ремесло. Почему? Потому, что мы знаем правила стратегии и тактики. А наш противник вряд ли их в такой мере знает.

– Генералы противника прошли примерно ту же школу, что и наши, – возразил Сурок. – И те, кто подсылает лазутчиков, тоже.

– Логично. Однако я вижу, что уроков их лучший ученик Бонапарт не усвоил. Почему? Потому что его действия сами в себе содержат зародыш поражения.

И тут Бессмертный произнес краткую и показавшуюся нам странной речь. Точность его замечаний и определений мы поняли несколько месяцев спустя, когда армия наша погнала французов прочь.

– Наилучшая победа – та, ради которой не пролилась кровь, – так говорил сержант-артиллерист, которого никто и никогда не пригласил бы на военные советы генералов. – Можно добиться победы также, продемонстрировав врагу свою силу достаточно убедительно. Самое скверное – когда ради победы приходится вторгаться на территорию врага и губить его села, города и мирных жителей. Война, возможно, дает простор для таланта полководца, но для монарха, который посылает полководца в бой, разорение страны противника есть поражение. Ибо то, как она потом будет возрождаться для мирной жизни, совершенно непредсказуемо.

Искусство истинного стратега не в том, чтобы правильно расположить свои силы, это смог бы любой кадет, который старательно учится в корпусе и видел планы знаменитых сражений. Искусство – предугадать, как поведет себя противник, и поступать не так, как он ожидает, а наоборот! Возникай там, где тебя не ждут, а там, где ждут, не появляйся. Если у тебя сильна кавалерия, покажи противнику, будто у тебя вовсе нет лошадей, а если все твои пушки вдруг пришли в негодность – покажи ему, будто твой артиллерийский парк вдвое больше его собственного, даже если пришлось бы устанавливать на лафетах бревна, выкрашенные в черный цвет! Не спеши там, где от тебя ждут поспешности, не наступай там, где от тебя ждут наступления. Отступления не бойся. Если быстрая победа над врагом невозможна, лучше на время отступить – пусть он начнет бахвалиться своей силой и утратит бдительность.

– Весьма утешительно, если вспомнить, что наша армия отступает, – перебил Бессмертного Артамон.

– Да, но отступает именно армия, и это отступление, а не бегство и не поражение, – возразил Бессмертный. – Сейчас всем кажется, что причина этого – величина Бонапартовой армии, а я скажу так: она чересчур велика для победных действий. И мы в этом убедимся еще до Рождества. Но Бог с ним, с Бонапартом. Он далеко, а наш с вами враг близко. Может статься, даже на Даленхольме. Почему? Потому, что Даленхольм расположен очень удачно…

– Но мы же здесь! – воскликнул Артамон. – Кто теперь сюда сунется?

– Сейчас я вам объясню, кто и зачем сюда сунется. Морозов, расскажите, каких пташек Божиих вы обнаружили на театральном чердаке.

Я рассказал, добавив, что объяснил их появление все той же войной, когда каждый спасает любимое имущество, как умеет.

– Лазутчики додумались использовать голубиную почту, – объявил Бессмертный. – Почему?

И замолчал, глядя на нас. Причем вид у него был такой, словно он готовит нам какую-то ехидную пакость.

– Потому что на голубя никто не обратит внимания, летит себе и летит, – отвечал Артамон.

– Почему ж тогда во флоте почти не пользуются голубями для связи между судами? – полюбопытствовал Бессмертный.

– Так черт же его голубиную душу знает, куда он там полетит!

– Правильно, Вихрев, – преспокойно согласился наш мучитель, сохраняя непоколебимую неподвижность лица. – И по той же причине голуби не используются в армии. Но лазутчики сочли возможным прибегнуть к их услугам. Почему?

От этих бессмертновских «почему?» нам уже плохо делалось. Он так задавал свой воистину бессмертный вопрос, что слушатель чувствовал себя дурак дураком.

– Что скажете, Сурков?

– Мне все это напоминает занятия в корпусе и учителя, что домогается у недорослей таблицы умножения, – огрызнулся Сурок. – Коли знаете, так говорите прямо, господин сержант.

– Извольте, скажу. Используется способность голубя возвращаться в родную голубятню хоть из-за моря. Но для этого нужно, чтобы голубятня стояла неподвижно, а не плавала по волнам и не странствовала с полковым обозом. Тогда обученный голубь, выпущенный хоть в сотне верст от нее, часа за два, много – за три принесет послание.

– Мы этого знать не могли, – сказал Артамон. – Мы, слава Богу, военные моряки, а не заводчики домашней птицы.

– Вас, Вихрев, Закону Божию обучали? – вдруг спросил Бессмертный, и я понял, что спокойствие его иссякло.

По тревоге, которая вдруг обозначилась на лице моего дорогого дядюшки, стало понятно, что сей предмет не был в числе его любимых.

– Кого ж ему не обучали? – туманно отвечал Артамон.

– Книгу Бытия вам читали?

Похоже, сержант не верил, что мой буйный дядюшка обучался грамоте и сам брал книги в руки. Любопытно, что Артамон не уловил тонкой издевки, ну а мы с Сурком подсказывать не стали.

– Читали. При чем тут она?

– При том, сударь, что Ной после потопа дважды выпускал голубя, чтобы удостовериться, что вода сошла. В первый раз голубь возвратился – почему?

– Потому что не нашел, куда сесть! – едва ли не зарычал Артамон, а мы с Сурком переглянулись, дело шло к хорошей драке.

– Правильно. Однако во второй раз он нашел, куда сесть – на маслину. И вернулся с масличным листком в клюве. Так Ной узнал, что вода начала сходить. А теперь скажите, Вихрев, неужто вы и в младенчестве напрочь были лишены обычного любопытства? Неужто вы не задумались: а почему голубь вернулся? Вам еще в детстве следовало понять, что эта птица возвращается туда, где ее гнездо и птенцы!

– Погодите, Бессмертный! – воскликнул Сурков. – Выходит, голуби с театрального чердака все возвращаются в одно и то же место!

– И место это в Курляндии, занятой неприятелем. Вражеская разведка немало порадовалась, обнаружив в каком-то поместье голубятню. Надобно бы отыскать стариков, которые гоняли голубей в предместьях, они доподлинно знают, у кого из курдяндских баронов может быть голубятня с породистыми и обученными птицами, – сказал Бессмертный. – Это во-первых. Во-вторых, следует понять, каким образом голубей возвращают в Ригу, чтобы они и далее носили письма.

– Что касается стариков… – и тут Сурок посмотрел на меня.

– Как, опять? – спросил я. – Опять слоняться в образе огородника и врать напропалую? Опять?..

– Погодите, Морозов! – одернул меня сержант. – Даже если мы узнаем, где эта голубятня, все равно сейчас до нее не дотянемся. А вот в том, что голубей перевозят с вражеского берега на наш в рыбацких лодках, я почти уверен. И Даленхольм очень для этого подходит, поскольку тут живет множество рыбаков, и никто за ними не следит, когда считают нужным, тогда и идут на лов. Трудно ли им ночью подобрать человека, за пазухой у которого спрятаны два голубя? Трудно ли доставить к такому месту, откуда он пешком за полчаса доберется до Московского форштадта?

– Задача ясна, господин сержант, – выпалил Сурок, как будто был подчиненным Бессмертного, а не лейтенантом, командующим двумя лодками. – Арто, нужно, патрулируя, задерживать всех рыбаков! Их тут не так много, через двое суток наши молодцы будут всех их знать в лицо.

– Задерживать и ощупывать, – добавил Артамон, имея в виду поиск спрятанных голубей.

– У тебя, Артошка, одно на уме!

– Пока более важной задачи у вас нет, – кивнул Бессмертный.

– Так, – согласился Артамон. – Наконец-то я увижу этих голубков с картинок, что носят любовные билетики в клювах, на манер Ноева голубя с его ветками.

– Боюсь, что вам долго придется искать голубя, обученного носить конверт в клюве, – заметил Бессмертный. – Странно, что вы, господа, беседуя с английскими моряками, не слыхали от них всяких историй о контрабанде, по случаю континентальной блокады. Тогда французские голуби служили контрабандистам, перенося из Англии в Кале драгоценные камни.

– А где же эти камни были привязаны? – спросил я, живо заинтересовавшись этой затеей.

– Отличный вопросец. Насколько мне известно, под крыльями. А письма, сказывали, помещают в особые трубочки и привязывают к голубиным ногам.

Мы так и ждали вопроса «почему?» и пространного ответа, но Бессмертный, очевидно, сам не знал подробностей.

Потом Артамон и Сурок поспешили к своим лодкам, уже обсуждая, что скажут матросам и гребцам. И они могли уговориться о том, чтобы нести вахту в стратегически выгодных местах, у северного и у южного мыса, чтобы не пропустить лодку, перевозящую голубей. Впрочем, появление такой лодки мне казалось сомнительным.

Мы с Бессмертным остались вдвоем.

– Отдыхайте, – велел он. – Нам предстоит бессонная ночь. Нужно будет забрать Эмилию с Большой Песочной и переправить ее в Цитадель, под охрану. А потом вам предстоит продолжить поиски Ларионова. И, знаете… во всех этих приключениях есть логика и взаимосвязь, но одно – вне всякой логики…

– «Марсельеза»?

– Она самая. В чем смысл? Нет же никакого смысла и совершенно нелогично…

Я был того же мнения.

– Значит, первым делом – обезопасить Эмилию, затем госпожу Филимонову, а тогда уже разобраться с «Марсельезой»? – спросил я. – Ведь если эти мерзавцы собираются и втихомолку, злорадствуя, исполняют неприятельский гимн, то можно сразу взять их в некотором количестве…

– Это было бы замечательно, но нелогично, – отвечал Бессмертный. – Пока мы не поймем, что означает эта «Марсельеза», наши дальнейшие шаги будут сомнительны. Итак, попробуйте лечь и отоспаться впрок. Боюсь, что в ближайшие дни вам это не удастся.

Глава двадцать вторая

Я не думал, что сумею заснуть, но когда высохла обильная роса на берегу, я пристроился под кустом с тетрадкой – в вещах Артамона отыскалась собственноручно им переписанная маленькая поэма «Опасный сосед», о которой я слыхал еще в прошлом году. За перо мой испорченный дядюшка взялся не из-за поэтических достоинств сего творения, а исключительно ради его фривольности. Автор поэмы Василий Львович Пушкин до того не был особо известен, да и после того прославился довольно своеобразно – благодаря племяннику Александру. Но тогда Александр был еще отроком.

Как-то вышло, что я еще не читал этого произведения, в журналах оно не могло появиться, а в рукописном виде никто в Ригу не привозил, вот я и взялся за него с азартом. В пятой же строке обнаружилось слово неудобь сказуемое. Даже не так, порой это слово сгоряча скажешь и сам того не заметишь, а увидь его в написанном виде – как-то странно. И далее я превесело читал повествование о визите двух удальцов в заведение с девками, изложенное благородными александрийскими стихами. Расин и Корнель, поди, в гробу переворачивались, когда сочинитель нагромождал всевозможные непотребства в их любимом размере.

В той же тетрадке были и другие переписанные стихи, старинные, забавно-жеманные, и я в конце концов над ними задремал. Разбудило меня солнце – оно уж клонилось к западу и очень удачно послало лучи свои под мой куст. Я неправно проспал обед. Встав и потянувшись, я пошел промыслить насчет съестного. В лагере нашем было спокойно, неприятельские разъезды не появлялись, лодки несли вахту.

Сержант обо мне позаботился – раздобыл в усадьбе какую-то древнюю темную ливрею и усадил меня спарывать с нее галун. Весь мой маскарад остался в погребке, а бродить по Риге в матросском одеянии и при бороде было нелепо, и то уже диво, что меня не изловили, когда я бежал в порт искать Бессмертного. Борода-то с каждым днем делалась все длиннее, и теперь обо мне даже самый сочувствующий человек не мог бы сказать, что я по рассеянности забыл побриться.

Я приобрел вид отставного солдата неведомого полка, и только моя физиономия свидетельствовала о маскараде. Но Рига была сущим Вавилоном, и если бы я заявился в мундире гвардейца китайского богдыхана, тоже, боюсь, никого бы особо не удивил.

В таком виде меня обнаружил Артамон, сменившийся с вахты. И зазвал на лодку побеседовать. Мы уселись на корме, и туда же Свечкин принес нам лукошко яблок. Островитянки уже сообразили, что Бог им послал покупателей на весь провиант, какой только могут дать хлев, сад и огород. Свечкин обещал также, что с завтрашнего дня будут носить свежий творог и сливки к кофею, так что придется искать, у кого из командиров припасен для таких случаев кофейник.

Очевидно, служебные обязанности несколько отвлекли Артамона от страсти нежной – физиономия моего дядюшки была уже более вменяема. Я отдал ему тетрадку с «Опасным соседом» и посоветовал не портить более древесной коры, не то ехидный Сурок, несмотря на свою к нему дружбу, сделает его посмешищем всей флотилии.

– Да что Сурок в любви смыслит! – воскликнул Артамон. – Он способен обожать только селериферы и прочую механику! Ты – и то более разумеешь!

Такой комплимент меня несколько разозлил.

– Коли та дурь, что тобой овладела, и есть подлинная любовь, то я ней смыслю еще менее Сурка! Ты же сам утверждал, что все дамы от тебя млеют, что все хорошенькие немочки за тобой хвостом побегут, а сам ведешь себя как кадет, который впервые увидел дамскую ножку!

– Ты понимаешь, Морозка… – тут мой дядюшка несколько замялся. – От красавиц отбою нет, вот те крест! Да только ежели дама сама авансы делает, оно как-то не так… неправильно… не люблю я этого… Как вижу, что на меня из-за веера глядят, или хоть без всякого веера, а просто этак искоса, как они умеют… Веришь ли, готов сорваться и прочь бежать! Вон как от той твоей соседки…

– Но почему? – изумился я.

– Бог меня знает. Не должна она за мной гоняться – и все тут! Это что же, она догонит меня, улестит и в постельку уложит? А я кто тогда? Бревно? Нет же! Такому не бывать! – заорал Артамон и треснул кулаком по скамье, лукошко подскочило, два яблока вылечили и укатились по решетчатому настилу, заменявшему палубу. – Это я за ней бегать должен! Это мне ее умолять следует! Чтобы к ручке притронуться дозволила!.. А ей – упираться и прятаться! Вот тогда так полюблю – мочи нет, как!..

– Погоди, Артошка, погоди!.. А как же тогда твои похождения? Ты же сам для того и снял квартиру, чтобы водить туда хорошеньких немочек!

– Да ну их всех!.. Приходится, сам понимаешь… Как же без этого?.. Ты-то для чего себе немочку завел?.. Выйдешь этак на улицу, глазами на одну, на другую, квартала не пройдешь – ага, есть охотница порезвиться. Ну вот и резвишься, а потом… потом сплошной стыд и срам… так ведь и без этого нельзя-то! Помнишь, как в походе месяцами с корабля не сходили? Думал умом тронусь, спущусь на берег и подвернется столетняя старуха и ее не пожалею! А в душе – хочу такую, чтоб за ней гнаться по всему белому свету, хочу гордую, чтобы нос от меня воротила, а я ее одолел, заставил себя полюбить. Понял, Морозка?

– Ну вот, кажись, и явилась она по твою душу, – пошутил я.

Артамон только вздохнул. Отродясь я не видывал такой скорби на его круглой физиономии.

– Сдается, твоя красавица чересчур шустро бегает, – сказал тогда я. – Держись, Артошка!

– Ты только Сурку не говори, засмеет, – уныло попросил он. – А как быть, коли я такой уродился? У меня кровь горячая, не то что у него…

И я невольно задумался, что же это за штука такая, горячая кровь, до каких лет она сохраняет способность к кипению.

Я, кажется, испытывал такие бурные страсти в восемнадцать лет, во время похода сенявинской эскадры и, разумеется, потому, что выплеснуть эти страсти и успокоиться было совершенно невозможно. На Артамона же накатило в двадцать четыре года. На Сурка, возможно, не накатит уже никогда…

Вечером мы с Бессмертным погрузились на тот самый йол, что доставил нас на Даленхольм. Его командир, на вид ровесник сержанта, покосился на меня, потом поглядел на Бессмертного вопросительно.

– Не волнуйся, Дружинин, а лучше запомни этого молодца в лицо, – сказал сержант. – Может статься, он без меня явится в порт, так ты окажешь мне услугу, коли возьмешь его на йол. Звать его Морозов, мичман Морозов.

– Настоящего мичмана за семь миль видать, – с мнимой уважительностью отвечал Дружинин. – Сущий морской волк – три якоря без хлеба сгрыз!

Я растерялся, как в начале своего плавания на «Твердом», не раз побывав жертвой морских шуток.

– Да будет тебе, – усмехнулся Бессмертный. – Может, он еще почище твоего выучится управляться с парусом.

– Для того с шести лет надобно служить, – без тени улыбки произнес Дружинин. – Я свое судно заставлю менуэт танцевать при любом ветре, и тебе это известно. В двадцать лет такому уже не обучишься, а разве что выполнять поворот оверштаг, не более.

– И кому ты об этом толкуешь? – несколько высокомерно спросил Бессмертный. – Я не мастак плясать даже польский, не говоря уж о контрдансах, но проведу йол по любому водяному лабиринту, если только ширина его будет хоть четыре сажени, а ветер не сорвет к черту паруса.

Это, видать, был давний спор, и я решил не придавать ему значения, тем более, что они заговорили о каких-то особенностях парусины.

Мы прибыли в Ригу вечером. Меня высадили на берег у Московского форштадта, а Бессмертный отправился в порт докладывать, что приказание исполнено и что на Даленхольме царит совершенный артиллерийский порядок. Кроме того, ему нужно было сдать в лазарет гребца с Артамоновой лодки, парня покусала какая-то мелкая крылатая сволочь, отчего все его лицо распухло и покраснело, он едва мог чуть приоткрыть глаза.

Я, не заходя на Швимштрассе, неторопливо отправился к назначенному сержантом месту на Большой Броварной, где селились пивовары. Там располагалось питейное заведение, где я мог дождаться Бессмертного, а заодно и побаловать себя хорошим пивом.

По дороге я, убежденный в своем преображении и в своей неузнаваемости, взял малость вправо и прошел мимо «Мюссе». Театр все еще был закрыт, за окнами стоял непроглядный мрак. Я задрал голову, чтобы увидеть скат крыши и те маленькие окна, из которых вражеские лазутчики выпускали голубей. И тут я вспомнил, что забыл рассказать Бессмертному о своем приятеле-будочнике. А ведь Иван Перфильевич уже делом доказал свою приверженность ко мне и мог быть очень полезен при расследовании театральных тайн.

На сей раз я к его полосатой будке не подошел – это было бы преждевременно.

В погребке я оказался, когда уже смеркалось. Ждать Бессмертного пришлось недолго. Явившись, он от дверей подал мне знак следовать за собой. Мы вышли, и я немало изумился, увидев предмет, из-за которого злился на Сурка.

Двое матросов с йола, на коем я сплавал на Даленхольм и обратно, держали за штырь красный селерифер.

– Зачем это, Бессмертный? – удивленно спросил я.

– Потрудитесь рассуждать логически, – отвечал он. – Это французское изобретение не так уж плохо, коли использовать его с умом. Я бы сделал диаметр колес поменее, чем у брички, и поместил на брус два сидения. В таком виде я бы отдал селериферы нашей медицинской службе, они были бы удобны для перевозки раненых и доставки их в лазарет. Когда два человека тащат под неприятельским огнем носилки с одним раненым, то оба могут погибнуть с ним вместе, к тому же, неспособны быстро двигаться. А те же два человека, придерживая селерифер, на котором разместилось двое или даже трое раненых, могут бежать бегом.

– Логично, – согласился я. – Вы хотите вывезти на селерифере Эмилию?

– Совершенно верно. Это можно будет сделать очень скоро. Я был в Цитадели и обо всем столковался, есть у меня и бумага, с которой нас всюду пропустят. Лучше бы, конечно, сделать это еще вчера, но я должен был сопроводить груз на Даленхольм и убедиться, что без моего присмотра там не натворили глупостей. Идем, Морозов.

Мы оставили матросов с двухколесным уродом на Малой Песочной, уговорившись, что я подам им сигнал. Боцманская дудка, которой меня снабдили, висела у меня на шее под одеждой, и я мог достать ее очень скоро.

Разумеется, двери дома, где находилась Эмилия, оказались заперты на засов, а Артамона, чтобы навалиться, и Сурка, чтобы справиться с засовом через щель, у нас не было.

Бессмертный, ничтоже сумняшеся, постучал в окошко, и вскоре мы увидели за стеклом физиономию домашней служанки. Она приоткрыла створку. К счастью, эта особа была немкой и поняла слова Бессмертного. А сказал он по-немецки следующее:

– Прошу позвать хозяина этого дома. К его жильцам проявляет интерес военная полиция.

Повторяю, военная полиция являлась для нас до поры заведением загадочным. Можно было предполагать, что во время войны ее полномочия очень велики. А рижские бюргеры и айнвонеры отличались благоразумием – они могли ссориться и мириться между собой сколь угодно, могли вчинять друг другу самые несуразные иски (один иск о каменных котах, размещенных на фасаде дома так, что их задние части под задранными хвостами обращены оказались к соседским окнам, чего стоил!), могли даже посылать гонцов в столицу, чтобы при дворе защитить свои интересы, но обыденный порядок они почитали свято, споры с полицией случались редко. А тут еще и война, и полиция не простая, а военная!

Нас впустили. Я старался держаться в тени, но с достоинством. Бессмертный предъявил бумагу, извлеченную из конверта с печатью, и тут же все это спрятал обратно. Хозяин, булочник Бергер, меня не признал и с поклонами проводил нас к лестнице. После чего он заперся с семейством в своих комнатах, чтобы ничего не видеть, не слышать, не знать и не понимать.

– Сдается, вы и впрямь на службе в военной полиции, – сказал я, поднимаясь вслед за ним.

– Вы про бумагу? Помилуйте! Я запасся конвертом в канцелярии, а бумага – приказ, касающийся правильного обхождения с боеприпасами. Вся сила этой бумаги в том, что она написана по-русски весьма скверным почерком. Если бы я мог раздобыть настоящую китайскую грамоту, я бы предъявил ее этому господину и результат был бы не хуже. Главное, сохранять спокойствие и говорить резким, отрывистым голосом. На обывателей действует прямо изумительно.

У дверей мы остановились. Еще с улицы я видел, что в окошках горит тусклый свет. Кто-то в комнате, значит, обретался. Статочно, мусью Луи.

– Вы вооружены? – спросил я.

– Нет, зачем?

– Но мусью Луи…

– Напрасно я толковал вам о стратегии. Наилучшая победа та, ради которой не пролилась кровь, вторая за ней по качеству – когда умеешь достаточно убедительно показать противнику свое превосходство в военной силе. Поверьте, ваш мусью Луи будет более впечатлен, если мы явимся к нему за Эмилией без всякого оружия.

Я не поверил.

Нож, который потеряла незнакомка в Яковлевском храме, находился при мне. И если раньше я еще сомневался в том, что смогу пустить в ход оружие не в состоянии паники, как той ночью, когда ранил Яшку Ларионова, а сознательно, то теперь я в этом был уверен. Потому что я защищал не только свою жизнь, но и жизнь Бессмертного, а, статочно, и Отечество…

Сержант постучал. Непременное в приличном дома «антре!» было ему ответом. Он толкнул дверь, вошел и оказался под прицелом. В грудь ему глядело пистолетное дуло. А целилась наша прелестная незнакомка.

– Добрый вечер, – сказал Бессмертный по-французски. – Вам не надо меня бояться. Я не причиню вам зла. Я безоружен.

Он говорил с забавным акцентом и так спокойно, как если бы они вдвоем, сидя в гостиной, обсуждали чьи-то светские успехи и неудачи.

– Кто вы такой? – по-русски спросила она.

– Мое имя вам ничего не скажет. Но я так же, как и вы, опасаюсь появления в этом доме человека лет сорока пяти на вид, моего роста, черноволосого с густой проседью, с крупным лицом и густыми бровями, который, скорее всего, живет в Петербуржском форштадте под чужим именем.

Он описал того самого господина, которого пыталась убить незнакомка, того, кто чуть не погубил меня в Сорочьей корчме. Я молчал, чтобы не сказать нечаянную глупость.

– Вы знаете этого человека? – в голосе незнакомки была немалая тревога.

– Мне, к сожалению, известны лишь его приметы. Есть основания полагать, что его зовут Арман Лелуар. Но сдается, что именно его вы ждете на ночь глядя, зарядив все пистолеты и не желая избегнуть этой встречи.

– Я не могу, – сказала она. – Я должна… если я уйду… я не имею права…

Впервые я видел ее растерянной.

– Если бы он появился тут сейчас и вы застрелили его, вам бы пришлось скрыться немедленно, пока хозяева не подняли шум и не появился патруль.

– Да, я знаю. Но уйти я бы все равно не могла. Даже если меня обвинят в убийстве ни в чем не повинного человека.

– Я так и думал. Вы охраняете раненую женщину. И дело не только в ее драгоценном существовании. Эта женщина – свидетельница, которая может опознать и своего убийцу, и сообщников его… я прав?..

– Да, и я говорила то же самое… а теперь…

– А теперь ее нет, хотя она давно должна была появиться. И вы сидите тут более суток, ожидая ее и все более беспокоясь…

Я был озадачен. Только что «она» была Эмилия, но Эмилия лежала в углу. Однако незнакомка явно поняла, о ком речь.

– Вам что-то известно про нее? – пылко вскричала девица.

– Боюсь, сведения мои неутешительны. Если я правильно оценил обстоятельства, она напала на вашего врага, чтобы спасти жизнь вот этому господину. Морозов, покажитесь.

Я вышел на свет. Незнакомка пригляделась и узнала меня.

– Что все это означает? – спросила она. – Что за маскарад? Кто вы?

– Мы – те, кто идет по следу вашего врага, – отвечал Бессмертный. – Мне нечем доказать это. Мы добрались уже до Сорочьей корчмы, хозяйка которой покровительствовала нашему общему врагу, но была убита, и теперь уже правды не скажет. Я полагаю, что смерть эта была случайной – пуля предназначалась тому господину, а стрелять она стала, чтобы спасти Морозова.

– Да, он ей понравился, она рассказывала мне, что он еще сущее дитя… Читает стихи, толкует о балладах…

– Это «дитя» в одиночку почти выследило шайку вражеских лазутчиков, – вступился за меня Бессмертный.

Сам же я ощутил, как щеки мои залились жаром.

– Простите, Христа ради! – воскликнула, обращаясь ко мне, незнакомка. – Так кто же вы?

– Мы – российские офицеры, которые совершенно случайно вышли на след польских шпионов Бонапарта. И мы сами идем по следу. Почему? Потому, что не знаем, как глубоко проникла измена. Меня вы видите впервые, но в Морозове, я полагаю, не сомневаетесь?

– Если это доподлинно Морозов, – возразила она. – Я помню этого человека, он однажды вломился сюда со своими товарищами. Он представился Морозовым, но я не могу быть уверена, как и в имени, которым представился другой человек…

Она несколько смутилась.

– Сейчас вам придется принять решение, – сказал Бессмертный. – Мы пришли сюда, чтобы забрать Эмилию Штейнфельд и перевезти ее в Цитадель, где есть особо охраняемый лазарет. Там ей будет оказана правильная помощь. И там она дождется часа, когда господину Розену, помощнику начальника военной полиции господина де Санглена, потребуются ее показания.

– Вы знакомы с Розеном? – быстро спросила незнакомка.

– Да, мадмуазель, знаком. Опять же – доказать сего не могу. Разве что через неделю, сейчас и Розен, и сослуживец его, бывший ковенский полицмейстер Бистром, странствуют меж Ригой и Динабургом. Они не скоро еще усядутся в кабинетах своих, чтобы узнавать о событиях из докладов подчиненных. Война! Итак?..

Она несколько помолчала. И впрямь, принимать такие решения трудно. Потом она подошла к Бессмертному.

– Я запомнила вас, – просто сказала она. – Если вы предатель – Господь вас покарает пулей вот из этого пистолета.

Или иным путем, но смерть ваша будет плохой. Забирайте Эмилию!

– Сейчас я спущусь и приведу людей, которые снесут ее вниз, стараясь не причинить вреда. Морозов, дайте свою дудку.

Мы остались вдвоем и минуты две молчали. Незнакомка порывалась заговорить со мной, но что-то удерживало ее. Наконец она собралась с духом.

– Коли вы точно Морозов, я должна просить прощения… у вас и у друзей ваших… они тоже морские офицеры?..

Я не слишком догадлив, когда речь идет о милых дамских хитростях. Но тут меня осенило. Ее вопрос относился к Артамону. Она хотела услышать о моем сумасбродном дядюшке.

Времени на долгие объяснения у меня не было. Вот-вот могли прийти матросы за Эмилией.

– Он любит вас страстно, отчаянно! – воскликнул я. – Это не шутка, не лукавство! Поверьте, такая любовь бывает, может, лишь раз в столетие!

– Он не знает меня, не знает даже моего имени! – отвечала девица. – Как я могу верить вам… и ему?..

– В именах ли дело? Он видел вас… он встретил вас… вы встретили друг друга… – я хотел объяснить ей, что встреча была судьбоносной, но не мог найти слов. – Он сейчас только о вас и помышляет, стоя на вахте у Даленхольма!

– Где это? – спросила незнакомка.

– Это самое опасное место для канонерских лодок, и Вихрев отправился туда добровольно. Когда неприятель вздумает форсировать Двину, он со своими лодками примет первый удар!

Разумеется, я преувеличивал. И сам это прекрасно сознавал. Но я хотел, чтобы она поняла, какой человек мой неуемный дядюшка. Я хотел, чтобы она осознала: любовью такого человека всякая женщина могла бы гордиться!

Точно так же поступил бы и Сурок.

Она молчала. Да и что она могла сказать? Она слышала мои слова и не возразила, какие тут еще нужны объяснения?

Я хотел было добавить, что коли Артамону придется помирать, то он помрет с ее именем на устах. И вовремя пресек свое красноречие – как раз имени-то мы и не знали! Сказал же я одно:

– Вы должны мне верить… я знаю Артамона, кажется, с самого рождения, мы росли вместе…

– Когда-нибудь, – отвечала она, – когда война кончится, может быть, если к тому времени мы друг о друге не позабудем…

И тут на лестнице послышались шаги. Мы окаменели. Незнакомка нацелила на дверь пистолет, которого не выпускала из рук.

Вошли оба матроса.

– Господин Морозов, господин Бессмертный внизу с самокатом, – сказал один.

– Кого тут надобно снести вниз? – спросил второй.

Незнакомка повела их в угол и стала поспешно собирать вещи, которые могли пригодиться Эмилии. Кроме прочего, она взяла и пузырек с опиумной настойкой.

– Если бы не это, мы не смогли бы с ней справиться, – произнесла она, отдавая пузырек матросу. – Теперь она спит и, кажется, не ощущает боли. Мы уже наловчились давать ей столько, сколько нужно для шести или семи часов забытья. Передайте это докторам.

Матросы были могучего сложения. Они подняли Эмилию вместе с тюфяком. Незнакомка сильно беспокоилась о том, чтобы не пошевелить раненое плечо.

– Это был выстрел или удар ножом? – спросил я.

– Удар длинным кинжалом, – отвечала она. – К счастью, он не был неожиданным, Эмилия успела отскочить в сторону. Сердце не задето, однако острие вышло из спины. Мы не знали, что именно повредил нож, а у нее началась горячка, рана загноилась. Теперь она, слава Богу, почти чистая.

Я взял свечку, предупредил матросов о коварстве лестницы и пошел первым. Они несли Эмилию, а замыкала нашу процессию незнакомка с каким-то имуществом, увязанным в простыню.

Домовладелец так и не высунулся.

На улице нас уже ждали Бессмертный и селерифер.

Вчетвером мы усадили Эмилию боком на седло и завернули в одеяло. Матросы обхватили ее с двух сторон, причем незнакомка даже прикрикнула на них – ей показалось, что плечо Эмилии в какой-то мифической опасности. Затем мы двинулись к перекрестку Большой Песочной и Большой Яковлевской, причем селерифер катили впереди, а мы втроем шли сзади. Улица была неровной, и матросы, и мы держались то правой, то левой стороны.

– Я предложил бы и вам искать убежища в Цитадели, – сказал Бессмертный незнакомке, – но уверен, что вы откажетесь.

– Разумеется, – отвечала она. – У меня есть жилье в Риге. Здесь я была только ради Эмилии. Но… но как вы дадите мне знать, если будут новости?..

– Новости о ней? – спросил Бессмертный. – Я боюсь, что с ней все очень плохо. Спасти ее могло только чудо, если она, преследуя господина Лелуара, забралась в логово лазутчиков. Но свет не без добрых людей. Я верю в чудеса…

– У меня есть способ, как безопасно меняться записками, – сказал я. – На перекрестке Известковой и Большой Королевской стоит будка. Будочник – мой старый приятель, Иван Перфильевич, бывший моряк. Он уже однажды не выдал меня полиции. Он заступает на вахту не каждый день, у него есть товарищ по ремеслу. Но коли подстеречь его и передать записку для Морозова, он ее сбережет и отдаст мне. Равным образом и сообщение для вас… как прикажете представить вас Ивану Перфильевичу?

Она улыбнулась, моя хитрость имела двойной прицел, и незнакомка это оценила.

– Я в крещении получила имя Ксения. Но… впрочем, об этом расскажу когда-нибудь потом… Оставляйте записку для Ксении! Прощайте, господа!

– Стойте! У меня еще вопрос! Скажите, мадмуазель, не доводилось ли вам слушать ночью «Марсельезу», которую поет неведомо кто, с неизвестной целью, и место, откуда она доносится, тоже определить невозможно? – спросил Бессмертный.

– Доводилось, – удивленно произнесла она. – Я думала, мерещится. Звуки шли словно бы из-под земли и вскоре прекратились.

– Вы ничего более об этих певцах не знаете?

– Ничего… – тут она резко повернулась, толкнула Бессмертного к стене и сама прижалась рядом с ним.

Почти одновременно грянули два выстрела – из темноты и в темноту.

– Бегите! – воскликнула незнакомка с дымящимся пистолетом в руке, обращаясь к матросам. – Бегите же! Я задержу их!

– Видите, Морозов, я был прав. Почему? Потому что мы пришли вовремя! Да уберитесь же в тень!

Я, несколько ошалев, стоял в пятне света от фонаря и представлял собой превосходную мишень. Тот, кто стрелял со стороны Пороховой башни, видимо, перезаряжал пистолет, иначе объяснить то, что я остался в живых, невозможно.

Дальнейший наш разговор в точности передать не могу, мы говорили все разом, при этом мадемуазель целилась из второго пистолета, а куда – непонятно.

Незнакомка заявляла, что люди, стрелявшие из мрака, метили в Эмилию. Я утверждал, что все мы стояли чересчур близко – мало надежды попасть в удаляющуюся фигуру на селерифере, слившуюся с двумя другими фигурами. Бессмертный требовал, чтобы она шла с нами в Цитадель, благо идти недалеко, и пробыла там хотя бы до утра.

А меж тем у Пороховой башни раздались крики «стой!». Это прибежал патруль и пытался таким образом изловить незримого стрелка.

– Я вернусь к себе, – сказала незнакомка, – заряжу пистолеты и буду ждать. Это все, что я могу сделать… не может быть, чтобы она не вернулась…

– Закройте дверь на засов, – посоветовал Бессмертный.

– Как будто я сама не догадалась бы!

Она побежала назад и быстрее ласточки скользнула в дверь.

Я поразился ее отваге, ведь она бежала в ту сторону, откуда стреляли. И тихо ужаснулся Артамонову будущему: сомнительная радость иметь супругу, которая палит из пистолета, как казак, и сама не боится пуль.

– За мной! – приказал Бессмертный.

Мы пробежали вдоль стены и свернули в Большую Броварную вслед за сообразительными матросами.

– А я все же был прав, нам следовало взять пистолеты, – первым делом объявил я.

Он хмыкнул. Наконец-то мне удалось его хоть как-то уесть. Оставалось еще доказать, что в человеке может течь ровно одна треть гишпанской крови.

Мы пошли вслед за матросами, то и дело озираясь.

– А что, Морозов, может ли быть, что Ксения – ее настоящее имя? – вдруг спросил Бессмертный.

– Сомневаюсь, – отвечал я. – С одной стороны, она все еще осторожничает…

– И это разумно с точки зрения стратегии. Пусть противник думает о тебе не то, что есть на самом деле.

– С другой стороны… – тут я сам хмыкнул не хуже Бессмертного.

Она ведь назвала свое имя не только ради записок, оставляемых у будочника. Это имя я должен был сообщить Артамону. Так зачем же тут ложь? Ведь монограммы на платочках и кофточках из батиста никак не соответствовали имени Ксения.

Но при входе в Яковлевский храм она крестилась по-православному. И по-русски говорила как прирожденная русачка. Я подумал, что она каким-то образом была лишена крещения во младенчестве, а совершили над ней таинство сравнительно недавно, отчего она еще и не привыкла употреблять свое крещальное имя.

Можно было только пожалеть Артамона, которого угораздило влюбиться в такую загадочную особу. Я всю жизнь полагал, что женщина, попав в опасность, должна искать спасения за спиной мужчины. С нашей незнакомкой все вышло наоборот – она сама защитила четверых взрослых и состоящих на военной службе мужчин. Казалось бы, диво дивное, однако и Натали ведь не побоялась нажать на спуск пистолета. Очевидно, мы в силу воспитания многого в женщинах не понимали.

Мы закоулками вышли к Замковой площади и прибыли к тому из мостиков через ров, что у гауптвахты. Бессмертный достал бумагу, на сей раз настоящую, предъявил ее часовым, и Эмилию ввезли в Цитадель.

– Идем, Морозов, там найдется где переночевать, – сказал Бессмертный. – Иначе как раз попадетесь в лапы патрулю. И обратите внимание, насколько селерифер оказался удобнее носилок. Неизвестно, удалось бы нашим матросам с носилками так скоро добраться до Цитадели.

Тут мне в голову закралась странная мысль: что, если сержант пришел нам на выручку, когда полиция арестовала двухколесного урода, лишь с целью присвоить Сурково сокровище? Он, сержант, ведь превеликий знаток всякой математики – статочно, и механика входит в число его фавориток.

Бессмертный со своими причудами все еще оставался для меня загадкой. Я вздохнул с облегчением, узнав, что он знаком с Розеном и, возможно, исполняет некоторые его поручения. Но то, как сержант взялся за нас троих, объяснив нам, какие мы бестолковые болваны, напрочь лишенные логики и сообразительности, мне все же казалось странным.

Если вдуматься, все было справедливо: я задал задачку ему, а он задал задачку мне.

Глава двадцать третья

Я проснулся в лазарете и не сразу понял, куда угодил. Надо мной склонилось лицо старого фельдшера, моего приятеля. Он был одновременно рад и обеспокоен. По занятному капризу судьбы меня поместили в комнату, которую он занимал, на свободную постель. И он не мог взять в толк, как и почему я оказался его соседом.

Я, чтобы успокоить его, сказал, что действовал по распоряжению военной полиции, но не ранен, здоров, просто нуждался в ночлеге.

Потом меня отыскал Бессмертный.

– Хотя вы рассказали все, что могли, о поджигателях, соблаговолите все то же поведать и господину Морозову, – сказал он фельдшеру. – А вы, Морозов… хм…

Сержант задумался, составляя именно тот вопрос, который хотел бы задать, но в наиболее деликатном виде. Но лицо его выдало.

Смысл вопроса, отразившийся на лице, был: «Скажите правду, вам медведь на ухо часом не наступил? А коли наступил, но не слишком навалился, способны ли вы пропеть простую гамму так, чтобы от нее у слушателей не приключилась зубная боль?»

Словесно же он выразился так:

– Вас в детстве музыке исправно обучали?

– Петь оперные арии не умею, а разве что «Стонет сизый голубочек», – отвечал я. – И те, кто слушал, уверяют, что песню узнать можно.

Он усмехнулся и обратился к фельдшеру:

– Доводилось ли вам, сударь, слушать французскую «Марсельезу»?

– А что это? – спросил старичок.

– Морозов, спойте, да не слишком громко.

Слова я знал, кто ж их не знал в пору нашего союза с Францией? Сама эта песня была излюбленной у наших фрондеров, искателей свободы, равенства и братства наперекор законам Российской империи. Они предпочитали не знать, что руки ее певцов-французов обагрены невинной кровью. Бог им судья.

Я спел первый куплет и припев. Бессмертный кивал и внимательно глядел на фельдшера, который никак не мог уразуметь смысл сего концерта.

– Благодарю. Почти верно, – сказал Бессмертный. – Мне самому Господь даровал чуткое ухо и полное отсутствие голоса. Никак не могу передать верно те созвучия, что звучат в голове моей. Итак, – не слышали ли вы нечто подобное в ночь пожара возле госпиталя?

Фельдшер воззрился на сержанта с преогромным недоумением.

– Кто ж на пожаре поет? – едва не заикаясь, спросил он.

И после того беседовал с Бессмертным, соблюдая особую врачебную осторожность, как при общении с тяжелобольными.

– Вот и я хотел бы знать, может ли кто на пожаре петь «Марсельезу»… – задумчиво сказал сержант.

Потом он объяснил мне свой странный вопрос так:

– В загадках, которые я разгадываю, есть внутренняя логика. Одно цепляется за другое. И лишь «Марсельеза» словно бы повисает в воздухе, поражая меня своей нелогичностью. Что означают эти ночные оратории? Я полагал, в них есть некая скрытая логика… Допустим, после каждого удачного действия вражеские лазутчики исполняют нечто вроде победного гимна. Но у меня нет сведений, чтобы совместить «Марсельезу» под землей с какими-то событиями на земле. Как видите, попытка оказалась неудачной.

– Мне кажется, лучше сейчас не ломать голову над этой загадкой, а искать Яшку Ларионова, который немало полезного мог бы сообщить, – отвечал я. – И устроить присмотр за Сорочьей корчмой…

– Вот это ни к чему. После стрельбы и гибели пани Барбары никто из вражеских лазутчиков там долго не покажется. Стало быть, о Мартыне Кучине пока можно забыть, равным образом и о мусью Лелуаре. Они поблизости, но где именно – понять невозможно.

– Возможно! – возразил я. – Мартын Кучин сказал, что найти его я смогу через одного из портовых сторожей. А звать сторожа… звать его…

– Это сейчас неважно, – прервал меня Бессмертный. – Время упущено. Сторожа давно предупредили, и на все вопросы он будет отвечать «не могу знать». И следить за ним бессмысленно, после вашего вторжения в Сорочью корчму враги наши затаились. По крайней мере это было бы логично. Стало быть, остается «Марсельеза». Она вне всякой логики, и, наверняка, в ней есть какой-то смысл.

Это заявление меня сильно озадачило.

Оказалось, Бессмертный сделал вывод в духе той своей стратегии, которую проповедовал нам на Даленхольме. То есть наш враг подсовывает нам не то, что есть на самом деле, оказывает себя там, где мы его не ждем, а там, где не ждем, должен появиться. Всякий разумный человек скажет, что подвалы, в которых по ночам гудит «Марсельеза», – последнее место, где следует искать лазутчиков. Значит, именно туда следует направить свои стопы.

Беседуя, мы вышли из лазарета. Под него приспособили один из домов церковного причта, у дверей коего стояли на карауле два солдата, а окошки были забраны решеткой, так что сразу и не догадаешься о скрывающейся за ними медицине, да и выходили как дверь, так и окошки в малозаметный тупичок, упиравшийся в стену артиллерийского арсенала. Прогуливаясь возле Петропавловского храма Цитадели, мы увидели, как проезжает на гнедой лошади тот, кого солдаты прозвали Лезь-на-фонарь. Прозвать-то прозвали, а глядели на Федора Федоровича с искренним восхищением. Я поклонился ему, он отвечал мне улыбкой и кивком.

– Вот единственный из наших командиров, который рвется в бой и способен вести за собой и кавалерию, и пехоту, – сказал я Бессмертному. – Ему бы по болезни сидеть в своем имении да лечить раны, а он в строю. Как бы я хотел не бродить по городу в поисках привидений, а честно служить в его отряде.

– Да и я тоже охотнее бы скакал с саблей наголо, чем считал картузы с порохом и проверял, не поставлены ли бочата в лужу, – отвечал он. – И был бы любимцем дам и девиц, как все гусары. Однако мое место при порохе. Полагаете, я не знаю, что меня прозвали Канонирской Чумой? Но кто-то же должен следить, чтобы порох оставался сухим.

– Погодите, Бессмертный! Есть еще один человек, который может немало порассказать о вражеских лазутчиках! И с ним нам надобно первым делом потолковать, – вспомнил я. – Сейчас, когда я совершенно на себя не похож, я могу спокойно среди бела дня прийти к приятелю моему Ивану Перфильевичу, он-то меня узнает и с бородой по пояс. Заодно и предупрежу его о возможных записках от нашей незнакомки, язык не поворачивается называть ее Ксенией…

– Да, это логично, – согласился сержант. – Итак, попытайтесь. Будочник может рассказать кое-что ценное о театральном стороже и его сомнительных знакомствах. Ведь из будки, как мне кажется, прекрасно видны театральные двери. А потом, вооруженные этими сведениями, мы можем хорошенько прижать сторожа. Очень хотелось бы знать, почему убийца Анхен не ушел через театр, а выскочил на Малярную улицу с риском попасться на глаза вашему квартирному хозяину или его супруге.

– Это нам расскажет Эмилия, когда придет в себя.

– Если захочет. Женщины иногда бывают очень упрямы. А мы не знаем, кто и как ее ранил чуть ли не насмерть.

– Вы верите особе, которая назвалась Ксенией? – спросил я.

– Я понимаю эту особу. Она молода и способна на благородные порывы. Ее увлекла за собой женщина, которой она доверяет безоговорочно. Сдается, что у них есть общий враг.

– И эта женщина – мусью Луи?!.

– Да, Морозов. Попробуйте рассуждать логично. Вы решили, что француженка Луиза – мужчина. Почему? Потому, что она мужеподобна, коротко острижена, ходит в сюртуке или в длинном гаррике, не расстается с пистолетами… О том, кто сбил с толку Эмилию Штейнфельд, говорить сейчас не будем! А взгляните на дело с другой стороны. Какой должна быть женщина, которая ищет убить врага своего, и не просто убить, а собственными руками? Она менее всего похожа на госпожу Филимонову, поверьте мне. Она достаточно сильна не только духом, но и телом, иначе не стала бы ночью расхаживать в мужском костюме. И у нее характер сродни мужскому, а это непременно скажется и на внешности, на выражении лица. Обратите внимание, эта загадочная особа не просто плетет интриги – она сама выходит в бой против своего обидчика. И будьте же хоть немного благодарны, сдается, именно она спасла вас в Сорочьей корчме.

Тут возразить стало нечего – разве что устыдиться. Я не был настолько глуп, чтобы спутать женщину с мужчиной, но я плохо знал женщин. До восемнадцати я встречал кроме матушки и сестер лишь кузин и теток, особ одного круга, соблюдавших общепринятые правила и обученных хорошим манерам. К ним относилась и Натали. Затем, во время плавания, я видел гречанок и албанок, но изучить их не мог и не пытался. Некоторые из них были доступны, некоторые неприступны – вот и все, что я знал о них. Затем я жил в Риге и льстил себя надеждой, что знаю местных немок, и молодых, и зрелых матрон. Я никогда в жизни не встречал женщины деятельной, бесстрашной, уверенной в своих силах, обуреваемой сильной, всепоглощающей страстью. Надеюсь, что более и не встречу.

– Опять же, если бы Эмилию ранил так называемый мусью Луи, вряд ли бы она после этого отправилась за ним в его жилище, – продолжал Бессмертный. – Я полагаю, Ксении, или кто уж она на самом деле, верить можно. Хотя у нее такой норов, что не приведи Господь. Тяжко придется тому, кто вздумает на ней жениться.

Я посмотрел на него выжидающе, но больше он на эту тему не распространялся. Он только спросил, есть ли у меня деньги, и немного добавил. Встречу мы назначили в погребке доброго Ганса.

Поев в лазарете, я отправился в Рижскую крепость, на угол Большой Королевской и Известковой, искать Ивана Перфильевича. Я хотел всего лишь понять, когда бывший моряк заступает на вахту.

Шел я так, чтобы оказаться на Большой Песочной. Я хотел удостовериться, что возлюбленная моего бешеного дядюшки цела и невредима. Остановив возле самого ее дома служанку, которую Бергер выпустил торговать на улице с корзинами, где под вышитыми полотенцами лежали еще горячие пироги и крендельки, я, как опытный повеса, полюбопытствовал, не боязно ли такой хорошенькой девице в такое опасное время, когда в городе полно пришлого люда, открыто показывать прохожим свою выручку. Мой немецкий язык был уже настолько хорош, что служанка охотно остановилась со мной потолковать. Если бы ночью в дом ломились, она первым делом доложила бы об этом. Но она лишь похвасталась соседом-пивоваром, который в одиночку скрутил и доставил в часть двух воришек. Я купил крендель с корицей, на том мы и расстались.

Я шагал по городу в состоянии величайшей самоуверенности. Я уже не чувствовал себя нелепо в одежде с чужого плеча и свыкся со своей бородой. Я верил и в помощь Божью, и в то, что мы вчетвером распутаем все хитросплетения этой интриги. Когда речь шла только обо мне и о том, сколь несправедливо я обвинен в убийствах, я пребывал в страхе, порожденном беззащитностью и неуверенностью. Я был один против врагов, зримых и незримых. Сейчас дело обстояло куда как серьезнее – наша тройка под предводительством сержанта Бессмертного объявила войну шпионам неприятеля. И, хотя обвинений в убийствах никто с меня не снимал, я чувствовал себя великолепно, я был готов к бою.

Даже внезапно рухнувшая на город гроза меня обрадовала. После ливня здесь дышалось куда легче. Все-таки город сохранял не только планировку рыцарских времен, но и застарелые привычки – в домах тут было очень чисто, а на узких улицах грязи хватало.

Народ стал разбегаться, особенно смешно неслись мелкими шажками женщины, накинув на головы шали. Я глядел на них, вспоминая и заново обдумывая слова Бессмертного о «мусью Луи», которого он в глаза не видывал, но угадал. Это отчаянное существо не могло бы передвигаться забавной дамской побежкой – оно и шагало широко, а бегало, видимо, по-мужски, высоко поднимая колени.

Я пронесся впритирку к стене, выскочил на перекресток и нырнул в будку, заставив ее обитателя сердито высказаться.

– Иван Перфильевич, не признал? – радостно спросил я. – Потеснись-ка, сударь! Да алебардой не зашиби! Морозов я, Морозов, только с бородой!

– Ишь ты! – воскликнул, с трудом поворачиваясь ко мне, будочник. – И точно! А вашу милость тут ищут, ищут, да я не прост, от меня ни словечка дурного про вас не услышат!

Я по сей день не знаю, за что он меня так полюбил. Ведь не выдал ни квартальному надзирателю Блюмштейну, ни частному приставу Вейде! Собственно, и я за долгие месяцы рижской жизни к нему привязался и частенько останавливался перекинуться словцом.

– Иван Перфильевич, Отечеству послужить хочешь? – спросил я его.

– А присяги моей никто, кажется, и не отменял, – отвечал он. – Что за дело?

– Ты сам знаешь, Иван Перфильевич, в чем меня обвиняют. Вот те крест, я неповинен, – тут я перекрестился настолько широко, насколько позволяла тесная будка. – Но, скрываясь от рижской полиции и пытаясь разобраться, кто истинный убийца, я невольно узнал такие вещи, что меня взяла под свое покровительство военная полиция.

– А что такое военная полиция? – спросил он. – Может, хоть ваша милость растолкует?

– Это такая полиция, что действует при главном штабе нашей армии и занимается ловлей шпионов, – попросту объяснил я. – В Риге окопались поляки, которые следят за портом и за Цитаделью, а потом доносят французам.

– Да как же доносят?

Я задумался. Но ненадолго. Уж коли таким молодцам, как бравый Иван Перфильевич, не доверять, то кому же?

– Донесения они шлют голубиной почтой. А голуби – держись, брат, крепче за свою алебарду! – содержатся… где бы ты думал? На театральном чердаке!

И я указал рукой на здание «Мюссе».

– Ахти мне! – вскричал будочник, и ливень, словно возмутившись не менее его, забарабанил в полосатые стены будки и в крышу с удвоенной силой.

Мы уселись рядышком на скамью, и Иван Перфильевич поделился со мной большим куском сукна, которым в таких случаях укрывался от брызг.

– Скажи, Иван Перфильевич, все ли еще живут в театре постояльцы сторожа Фрица?

– За постояльцев его чуть навеки из сторожей не прогнали. В ножках у господ валялся, оставили. Да только в доме кто-то есть. Кого-то он, видать, тайно пускает.

– Ты видел свет в верхних окнах или в чердачном окошке?

– Вроде как мелькает там что-то. Но дверь на запоре.

– То есть ты после тех приключений ни разу не видал, чтобы через двери в театр открыто приходили люди?

– Я-то не видал, а Онуфриева, товарища моего, еще спросить надобно. Когда он придет вахту принимать, спрошу. Но ведь в театр не только через те двери можно попасть, есть еще ход.

– Я знаю. Только и тем ходом не попользуешься особо – Штейнфельд и Шмидт с Малярной улицы жаловались театральной дирекции, что из театра в их двор какие-то сомнительные личности забегают. Я думаю, тот ход уже на запоре.

– На Малярную улицу? – будочник хмыкнул. – А мне сдается, Малярная улица тут ни при чем. Другая дырка есть, через которую можно из театра убраться.

– А ты почем знаешь, Иван Перфильевич?

– А хошь смейся, хошь плачь, влюбился я, старый дурак, в театральную девку!

Такой новости я никак не ожидал.

– То есть как это – влюбился?.. – перед внутренним моим взором тут же явился Артамон со всеми его безумствами.

– Так я ж тебе сказываю… старый дурак… А она молоденькая, красавица, платьице всегда нарядное, соскакивает с извозчичьей брички, ножку показывает, а ножка… Эх, да что там говорить! Я-то от скуки всегда на театральный съезд и разъезд гляжу, сколько там богатых дам и кавалеров, зимой на их шубы насмотришься – так, Господи прости, и причитать начинаешь: за что одному шуба соболья, а другому старая шинель, да всю зимнюю ночь в будке, да не смей вздремнуть! Вот и греешься поневоле…

Знал я, как он греется, но ни слова поперек не сказал.

— Ну, я ее и приметил. Она в театре хористочкой служит. Голосок, наверно, звонкий. А ваша милость знает, сколько вокруг этих хористочек всякой швали отирается… иная и падет… в объятия, то есть… а потом – ищи ее в Ластадии, с моряками! А моя не такая была. Повадился ее один господчик поджидать после оперы, или что там в театре бывает. С собой зазывал, а она только отмахивается и к своему извозчику, она извозчика Карла помесячно нанимала. Как-то после театрального разъезда ждет он, ждет, все уж ушли, окна погасли, ее – нет. Бродил, бродил, плюнул, ушел. А я-то остался. Всю ночь она из театра не выходила. Потом опять такое ж приключение, и опять. Ну, думаю, как-то же она оттуда выбирается? Стал смотреть, не появится ли где Карл на своей бричке? И уследил! Карл по вечерам, приезжая, стал вон там останавливаться…

Иван Перфильевич указал в сторону перекрестка Известковой и улицы По-Валу. Там, кстати говоря, Известковая несколько расширялась, и можно было удобно встать вместе с лошадью.

– А глаз у меня острый, во флот слепых не берут. Вблизи я уж хуже вижу, а вдали – вот открой мне большое церковное Евангелие да встань с ним за десять шагов, каждую буковку разберу!

По-моему, это было откровенным хвастовством, но возражать я не стал. Каждый человек должен иметь какой-то предмет гордости, иначе жить ему на свете печально. Я вот способностью к языкам гордился, Иван Перфильевич – остротой взгляда, кому от этого плохо? Особливо печально, когда человека низшего сословия лишают вдруг предмета гордости строгим словом или насмешкой. Этого позволять никак нельзя. От этого происходит озлобление, а коли пожалеешь человека, оставишь ему его утеху, и он рад, и тебе хоть и забавно, а приятно.

– Так что ж ты углядел, Иван Перфильевич? – спросил я.

– А то и углядел, что девица моя выбегает и в бричку быстренько садится не из этих дверей, а вовсе даже из других. Чуть ли не из самого «Лаврового венка»!

Я уже знал, как причудливы рижские подвалы. Сообразив расстояния, я понял, что от театра до кабачка и впрямь недалеко, если по прямой.

– Ловко! Это ее, видать, кто-то из театральных старожилов научил, – сказал я. – А что потом?

– Да что? Не мог же я к ней посвататься – на кой я ей сдался? А она две, не то три зимы попела в театре и пропала. И объявилась недавно! Идет по Известковой, сыночка за руку ведет. Замуж, значит, пошла и от ремесла отстала. И правильно сделала.

– Стало быть, Фриц теперь гостей в театр впускает не через парадные двери, а через тот ход, что от «Лаврового венка»? – уточнил я.

– Так он и всегда, сдается, оттуда их впускал.

– Что ж ты молчал, Иван Перфильевич?! – возопил я.

– Так вы, ваша милость, нетто спрашивали? Я вам растолковал, кто те люди, которые в театре живут, и более вопросов не было! – отвечал он и ведь был прав!

Я задумался.

– А что, Иван Перфильевич, не попробовать ли и мне таким манером в театр забраться?

– Отчего бы нет?

Это было весьма соблазнительно – прокрасться в логово врага, который, статочно, отсыпается там после трудов неправедных. Но я поразмыслил еще немного и решил не валять дурака. Во-первых, если я начну какие-то странные маневры в «Лавровом венке», меня приметят и, чего доброго, узнают. Во-вторых, я один, а сколько лазутчиков сейчас на театральном чердаке – одному богу ведомо. Сгину – и никто ничего не поймет, Бессмертный даже знать не будет, где искать хладное тело.

Оставив эту затею, я стал расспрашивать будочника, не видел ли он странных событий и непонятных людей поблизости от театра в ночное время. Сперва он упирался, утверждая, что память сделалась плоха, как прохудившееся решето, и все ночи для него слились в одну, бесконечную. Врал, разумеется, добрый мой Иван Перфильевич, по ночам он умудрялся вздремнуть, приняв известное средство, в народе именуемое «для сугреву». Но я ему не возражал, я во всем с ним соглашался, и потому он, желая мне услужить, действительно принялся восстанавливать из обрывков те картинки, что смутно запечатлелись в его памяти.

Он вспомнил, как бежал, размахивая алебардой, к театральным дверям, возле которых Артамон и Сурок, выскочив на улицу, продолжали сражение с постояльцами сторожа Фрица. Тогда-то он и объяснил нам, что это за люди, которых переполошили мои любезные родственники.

– А ты откуда, любезнейший Иван Перфильевич, прознал про эту Фрицеву затею? – спросил я.

– Да я ж знал, что театр закрыт, в нем должно быть пусто. А тут гляжу – по ночам в окнах свет. Непорядок! И мне об этом следовало бы в часть доложить. Я подошел, в двери поколотил, Фриц ко мне вышел, попробовал бы не выйти! Так Христом-Богом молил его не выдавать. Объяснил, что это погорельцы из форштадтов, что они ненадолго, что и платят-то немного. Ну, приютить погорельца – дело божеское. Взял я у него полтину и больше донимать его вопросами не стал.

– И не полюбопытствовал, как они взад-вперед ходят?

– Так разве мое это дело? Я решил, что через ту харчевню, да и пусть себе ходят, Бог с ними. Проверять не стал.

– А как ты полагаешь, ювелир Штейнфельд знал про тот ход и про Фрицевых постояльцев?

– Так, ваша милость… сдается мне, ювелир-то и уговорился с Фрицем… Слухи-то всякие ходят…

– Ты говори, говори! – ободрил я будочника. – Что слыхал, то и пересказывай.

– Ювелир-то наш, сказывали, краденое скупает, и к нему приносят тайно. А чтоб совсем уж тайно, то, сдается, через театр к нему те воры ходят…

Но доказательств этому у Ивана Перфильевича не имелось. И мы вернулись к той ночи, когда Артамон и Сурок прыгали в окошко. Тут только я сообразил, что в ответах наших пленников было не так. Они согласились с тем, что проникали в театр тайком, но ни слова не сказали о тайном ходе – так что мы решили: они так и шастают через парадную дверь.

Теперь я окончательно убедился в том, что «мусью Луи» во дворе не было. Это загадочное существо, которое я никак еще не мог признать за женщину, наблюдало за парадной дверью, ожидая, что из нее кто-то появится, а если бы оно знало про ход – то и бродило бы по Известковой, возле «Лаврового венка». Выходит, Бессмертный все же был прав, и имелся некий иной человек, совративший с пути истинного бедную Эмилию.

Почему я так подробно рассказываю об этом, когда довольно было бы написать: сержант Бессмертный оказался прав, «мусью Луи» – женщина, а Эмилию ранил некий пока мне не известный мужчина? Я хочу показать, что недоверие к сержанту исчезло в нас не сразу. Хотя Артамон и Сурок уже охотно с ним беседовали и во многом соглашались, он все же вызывал сильное желание сделать хоть что-то наперекор, поймать его на ошибке или на глупости. Уж если я, человек, далекий от арифметики, сидел и старательно опровергал его слова о невозможности для человека иметь в жилах своих ровно одну треть гишпанской крови, это ведь немало значит!

Ливень меж тем как-то разом иссяк, на Большой Королевской появились люди, которых не пугали мелкие капли почти закончившегося дождя. Пора было покидать гостеприимную будку.

– А что, Иван Перфильевич, не доводилось ли тебе слышать, что в Рижской крепости кто-то под землей, в погребах, песни поет? – спросил я.

– А теперь там такие песни по ночам поют – порядочному человеку и слушать тошно, – отвечал он, имея в виду непотребство, принесенное эмигрировавшими из Ластадии жрицами любви.

– Что, и в погребах?

– И в погребах! – уверенно отвечал он.

Я подумал: а почему бы и нет? Портовые девки вполне могли перенять с голоса хоть «Марсельезу», хоть «Гром победы раздавайся», хоть кантату Тредиаковского, сочиненную при покойной государыне Анне Иоанновне, с них все станется для развлечения кавалеров.

Простившись с Иваном Перфильевичем (и отблагодарив его за сведения, разумеется), я пошел по Большой Королевской, припоминая услышанное и усмехаясь тому, что старик, в его-то почтенные годы, влюбился в молоденькую хористочку. Только этой любви недоставало в коллекции, которая сама собой собралась у меня в последнее время. Жемчужиной ее была пылкая страсть Артамона. Особо располагалось чувство Натали ко мне – весьма возвышенное, стремящееся к браку, хотя как раз брак моей бывшей невесте и не был нужен. Мое собственное чувство к бедной Анхен, оказавшееся куда глубже, чем я по простоте своей полагал… впрочем, будет об этом… И, разумеется, загадочные чувства Эмилии Штейнфельд ко всему мужскому роду вообще, которые довели ее до столь плачевного состояния.

Я не желал сворачивать на Малярную, вовсе не желал. Это произошло само, и я невольно замедлил шаг. Я знал, что вернусь в дом герра Шмидта не в древней ливрее с отпоротым галуном, а в офицерском мундире, с кортиком на боку, чтобы собрать все свои вещи и покинуть это жилище навеки. Я был уверен, что вскоре это произойдет. А тогда шел по блестящим круглобоким маленьким булыжникам Малярной улицы и слушал все ее звуки – из открытого окна доносился стук, там толкли в ступке пряности, наверху кричал грудной ребенок, журчала и капала вода, стекающая с крыш, быстрый девичий голосок перечислял знакомцев, с кем девица встретилась на Ратушной площади, где в это время дня устраивался рынок.

И я вновь вспомнил Анхен.

Я не прислушивался особо, что мне за дело до чужих девиц. Но голосок сделался озабоченным – кто-то из подружек попал в вековечную девичью беду, он даже плаксивым стал, этот голосок, незримая соседка, кажется, Лотхен, всем сердцем сочувствовала неудачнице. Вот точно так же Анхен рассказывала мне о доверчивой Катринхен и советовалась, не рассказать ли кому о том, что девушку мог убить любовник, поляк по прозванию…

Жилинский!

И тут же в ушах прозвучал голос Бессмертного:

«Почему? Потому…»

Тогда, в тот вечер, меня больше занимало, как бы не поссориться с Анхен. Я не придавал большого значения ее словам, а почему? Потому, что мне хотелось разгадать загадку, исходя из собственных соображений. Я полагал, что бедную Катринхен, возможно, уговорили выдать какие-то опасные секреты Штейнфельда, после чего и прикончили. Ее смерть была мне любопытна… да, именно любопытна, занимательна, побуждала меня к мысленной работе. Но при этом я слишком многое не учел, и сама жизнь жестоко меня за это наказала. Если бы я, выслушав Анхен, отправился прямиком к цепкому Вейде! Может статься, он по горячим следам выловил бы убийцу.

Жилинский… что такое Жилинский?..

Это – поляк, который то приезжал в Ригу, то уезжал, скрывал свой род занятий, а когда любовница стала для него обременительна – заколол ее в месте их тайных свиданий. Очевидно, девушка представляла для него угрозу.

Я обрадовался. Но, грешен и каюсь, в первый миг обрадовался не тому, что смогу отыскать и покарать убийцу. Нет, я пришел в восторг оттого, что смогу доказать Бессмертному неправильность его умопостроений. О том, что я сам не дал ему довольно сведений для правильных выводов, я, разумеется, не подумал.

У меня нашелся миллион оправданий. Я был смертельно перепуган событиями. Будущее казалось мне беспросветным – я подозревал, будто обречен до скончания дней моих бродить по рижским улицам в чужой одежде, шарахаясь от знакомцев. Я помнил лишь то, что касалось меня непосредственно.

Бессмертный рассуждал логически. Он двигался от каморки под самой крышей склада Голубя. Если в этой каморке было найдено тело Катринхен, а потом в ней же поселился Яшка, то, выходит, Яшка причастен к убийству – иначе для чего бы ему наводить полицию на меня?

Я занялся логическими конструкциями и запутался окончательно. Я не умел, как Бессмертный, разделить одну сложную задачу на несколько более простых. Равным образом я не умел подставлять на места загадочных математических иксов и игреков действительные величины, в моем случае – действительно существующих людей. Оставалось только ждать встречи с Бессмертным, а до той поры попытаться хоть что-то выяснить о подземной «Марсельезе».

Подумав об этом, я тут же ощутил в груди своей не всплеск, а целый взрыв противоречия. Я одновременно и жаждал, чтобы пришел умный человек и разобрался в моих злоключениях, и не желал подчиняться этому человеку. Ну, в самом деле, как я мог выполнить его поручение? Расспрашивать прохожих на улице, не слыхали ль они ночью французского марша?

Разумнее будет поискать тайный вход в театр, он же клоб «Мюссе». Решив так, я сделал круг и вышел на Известковую улицу.

Близилось обеденное время. В «Лавровом венке» никто бы не удивился тому, что входит бородатый детина и велит подать чего попроще и подешевле, той же кровяной колбасы, которую тут исхитрялись делать с перловой крупой и запекали огромными лоснящимися кольцами на чугунных сковородках. Если сесть в самом углу и внимательно наблюдать за посетителями «Лаврового венка», непременно явится несколько подозрительных!

Я не учел одной прискорбной мелочи. Постояльцы сторожа Фрица поселились в театре не из любви к искусству. Все они имели какие-то дела в Рижской крепости и весь день этими делами занимались. В обеденное время им было решительно незачем приходить в театр. А все прочие любители горячих колбасок с тушеной капустой приходили и уходили, не пытаясь нигде скрыться.

Я, продлевая время наблюдения, съел три кольца кровяной колбасы, размером мало чем поменьше колес селерифера, выпил три большие кружки пива, понял, что вот-вот чрево мое треснет, но так и не догадался, где может быть вход в театр. Вряд ли он вел через большую кухню, где постоянно обреталось не менее полудюжины поваров с поварятами. Понял я это не сразу, а лишь когда пьяный обыватель полез на кухню и был оттуда изгнан с позором, его даже шлепнули по роже засаленной тряпкой. Дверь, из которой дважды появлялся хозяин трактира, тоже вряд ли мне годилась. А других возможностей я не увидел.

Наконец я покинул это гостеприимное заведение.

Наелся я до такой степени, что нуждался в покое, а желательно – в постели и одеяле. Нельзя безнаказанно съедать столько жирной кровяной колбасы. В блаженно-сонном состоянии я поплелся по Известковой улице к Двине и оказался на Ратушной площади. Там я нос к носу столкнулся с частным приставом герром Вейде, но мысли мои двигались вяло, очевидно, так плыла бы рыба, помещенная в кисель. Поэтому я преспокойно прошел мимо полицейского, лишь отметив: надо же, что ему-то потребовалось на торгу?

Тут не только торговали съестным и тем мелким товаром, что всегда можно купить у разносчиков. Тут большею частью встречались, чтобы обговорить условия новых сделок. По случаю войны деятельность перекупщиков и маклеров поутихла, но они слонялись по площади в немалом количестве. Среди них, как всегда, было много представителей племени иудейского. Я вспомнил, что два, не то три человека нашли приют в театре. Но опознать их не представлялось возможным.

И я, поняв, что зря трачу время, побрел прямиком по Малой Зюндерштрассе к Большой. Там мне повезло, маленькая дверца оказалась открыта. Я спустился вниз, отыскал скамью, улегся и заснул.

Это было лучшее, что я мог сделать в таком состоянии.

Глава двадцать четвертая

Меня разбудила добрая девка. Перед этим она же накрыла меня своим покрывалом. Был уже вечер. Я поблагодарил ее и прошел в погребок. Есть мне, разумеется, не хотелось, и пиво тоже в глотку не лезло. А хотелось, чтобы добрый ангел вывернул меня наизнанку, хорошенько промыл и прополоскал, а затем внедрил в голову мою решительный запрет на кровяную колбасу с перловой крупой.

Я спросил для приличия каких-то блинчиков, не имея намерения их есть. Но Бессмертный все не шел и не шел, я стал отщипывать понемногу поджаристые края, и вскоре от блинчиков осталась одна пустая тарелка.

Когда пришел Бессмертный, мне было крепко не по себе.

Я не обжора, в еде обычно непривередлив и соблюдаю умеренность. Но тут просто черт попутал. Видимо, раз в жизни нужно и это испытать.

– Что с вами? – спросил сержант.

– Кажется, я отравился…

– Вас отравили? – несколько забеспокоившись, переспросил он.

– Нет, я сам, кровяной колбасой…

– Как это произошло?

– Сам не ведаю.

– Немедленно в лазарет!

Я хотел было воспротивиться, но вдруг сообразил: если Бессмертный проведет меня в Цитадель, то мне уже не придется заботиться о ночлеге!

Мы выбрались из погребка, в лицо мне повеяло прохладой, и это удивительным образом сказалось на самочувствии.

– Где это произошло? – спросил Бессмертный.

– В «Лавровом венке».

– Вас там, статочно, опознали. Больше там не появляйтесь.

– Но кому и для чего меня травить? – спросил я, в тот миг совершенно позабыв о трех огромных кругах колбасы.

Вдруг меня осенило – ведь есть же загадочная связь между «Лавровым венком» и театром, где окопались лазутчики! И я, разволновавшись, стал рассказывать о своей беседе с будочником.

Бессмертный слушал очень внимательно. Затем, когда я дошел до внезапного пробуждения своих воспоминаний, даже пошел рядом со мной как-то боком, заглядывая мне в лицо.

– Стало быть, красавчик-поляк по прозванию Жилинский? – уточнил он.

– Да, Бессмертный. Верите ли, мой разговор с Анхен совершенно ожил в памяти…

– Случаются же чудеса на свете… хотя и вопреки всякой логике… Жилинский, говорите?

– Да, и теперь я, кажется могу восстановить события… Да куда вы так несетесь, Бессмертный?..

Я впервые в жизни понял, каково живется тучным старцам, вынужденным шествовать медленно и торжественно, с пыхтением на каждом шаге. После чего дал себе слово, что никогда таким страдальцем не сделаюсь.

Впрочем, когда мы дошли до Цитадели, мне вроде бы полегчало.

Я полагал, что Бессмертный, доставив меня в лазарет, тут же призовет ко мне какого ни есть доктора, но он по дороге вовсе забыл о моем отравлении или же решил, что сперва – дело, а здоровье мое может подождать.

– Стойте за дверью, – сказал он мне. – Как только я громко произнесу «Вот вам доказательство», вы тут же войдете.

– Что вы задумали?

– Увидите. Вас ждет любопытное зрелище.

Сержант вошел в дверь и прикрыл ее за собой, оставив меня в коридоре, где даже не было стула. Зато у двери одной комнаты стоял солдат с ружьем.

Цитадель возвели более сотни лет назад, еще при владычестве шведов, и впоследствии заботливо достраивали и усовершенствовали. Сейчас все строения внутри нее были каменные, улицы – по рижским меркам широкие и даже прямые. Я в мирное время бывал там редко, разве что ходил в Петропавловский собор. А где расположен маленький лазарет, даже и не знал до того дня, когда Бессмертный меня туда привел. В нем не было бесконечного коридора, как в сгоревшем гарнизонном лазарете, не так благоухало медицинскими снадобьями. Вот только стоять и ждать, не зная, что затеял Бессмертный, и косясь на сурового солдата, оказалось скучновато.

Наконец он произнес по-немецки роковые слова, и я бодро вошел.

Эмилия, лежавшая на постели, вскрикнула.

– Ну вот, сударыня, человек, который сам слышал от Анны Либман имя любовника Катрины Бюлов и может пересказать вам подробности их сожительства, – сказал Бессмертный. – Поскольку Жилинский, которого вы так отважно пытаетесь выгородить, преступник, то господин Морозов, случайно сделавшись свидетелем некоторых его безобразий, по поручению господина Розена, помощника начальника военной полиции нашей армии, ищет этого человека. Итак, я готов повторить свои вопросы…

Эмилия смотрела на меня с ужасом. Я понимаю, что борода светского человека не красит, да и наряд мой был страшноват, однако не настолько, чтобы вытаращить глаза и лишиться дара речи.

Сейчас, когда ей перестали давать опиумную настойку, раненое плечо ее, видать, порядком беспокоило – вид она имела измученный. Если раньше Эмилии можно было дать не более двадцати восьми лет, особенно если ей удавалось удачно нарумяниться, то теперь – не менее тридцати пяти.

– Итак, что вы сказали частному приставу Вейде, когда он допрашивал всех членов вашего семейства о том, где была в тот вечер Анна Либман? Советую вам наконец сказать правду. Почему? Потому, что вот стоит человек, который точно знает, что Анны Либман в его комнате вечером не было. Так, Морозов?

– Так. Я запер комнату на ключ и ушел, а фрау Либман вернулась в свое жилище.

– Что вы сказали частному приставу? – Бессмертный говорил спокойно и всем видом показывал, что не отстанет, пока не узнает правды, пусть бы ему для этого пришлось допрашивать раненую и страдающую женщину всю ночь.

– Я сказала лишь то, что в нашем доме Анны не было… остальное он вообразил сам…

– Полагаю, это ложь. Вы сделали все возможное, чтобы он понял – Анна Либман провела вечер в комнате господина Морозова, где в конце концов с ним поссорилась и была им же убита. Что именно вы сказали, фрейлен Штейнфельд?

Эмилия откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Весьма наивно, – сказал на это Бессмертный. – Почему? Потому что у дамы, потерявшей сознание, не только бледнеет лицо, но и синеют губы. Учитесь, Морозов, пока я жив.

Эмилия открыла глаза.

Я должен был бы по-христиански пожалеть ее, но ничего не получалось – она ведь едва не отправила меня на каторгу. Не сердцем, а умом я понимал, что она нуждается в жалости. Бессмертный без малейшего угрызения совести пользовался ее беспомощным положением. Я едва не вступился за Эмилию, я даже сделал шаг вперед, но сержант прекрасно понял мои побуждения.

– Будет вам, Морозов. Она не дитя, провалившееся в медвежью берлогу. Она – пожилая особа, которая отвечает за свои поступки. Когда она однажды помрет, ее положение будет еще более тяжким. Господь спросит за все и спросит более строго, чем мы. Так что пусть задумается об этом.

Речь свою Бессмертный держал по-немецки и без малейшего сочувствия к Эмилии.

– Итак, что вы сказали герру Блюмштейну, а затем герру Вейде, фрейлен Штейнфельд?

Представив, как тяжко придется Яшке Ларионову, когда он попадется Бессмертному в руки, если уж тот и к раненой женщине сочувствия не имеет, я содрогнулся.

– Я сказала, что Анны в доме нет… возможно, она ушла к своему любовнику…

– Точнее?

– Я сказала, что она поссорилась с любовником и хочет идти к нему обратно…

– Еще точнее!

– Я сказала, что полагаю, будто она сразу пошла к герру Морозову…

– Сделайте последнее усилие, фрейлен. Еще точнее!

– … что она в комнате герра Морозова… провела весь вечер…

– А где она была на самом деле?

– В нашей комнатке.

– В вашей?

– Да, мы с ней занимали одну комнатку. Она пришла и более оттуда не выходила до темноты…

“То есть вы – единственная, кто знал, где Анна Либман? Больше никто не догадался туда заглянуть?

– Но потом она ведь пошла навестить своего любовника! – воскликнула Эмилия с видом оскорбленной невинности.

– Где были вы, фрейлен, когда Анна Либман отправилась к Морозову? – продолжал сержант, мрачный, как глухая полночь, и невозмутимый, как гранит санкт-петербуржских набережных.

– Я? Я не знаю, не помню…

– А в то время когда она сидела в комнатке и, статочно, плакала, чем вы занимались?

– Я сказала ей, что она сама во всем виновата… и потом я занималась хозяйством!

– Кто это подтвердит? – спросил Бессмертный и обратился ко мне по-русски: – Скорее всего, эта дуреха успела сбегать в театр и побеседовать с человеком, которого знала как любовника своей племянницы, а кто он на самом деле – черт его разберет.

Эмилия глядела на нас с таким явным недоброжелательством, что казалось, будь у нее в руках карабин, тут же бы обоих и пристрелила. А меж тем Бессмертный, возможно, спас ее от гибели, отдал в руки опытным докторам, теперь Эмилия находилась в безопасном месте. Казалось бы, из одной благодарности следовало бы рассказать нам все, что ей известно о Жилинском, так нет же! Для меня в Эмилии воплотились вся скверные качества рижан: когда ты ходишь в мундире и приближен к особе военного командира Рижского порта, надо сделать все возможное, чтобы с боем прорваться в твою постель; стоит тебе попасть в беду и тебя уже смешивают с грязью, топят в грязи; а уж когда ты выкарабкался – тебе этого вовеки не простят.

– Итак, вы находились неизвестно где до позднего вечера, когда Анна Либман вздумала еще раз навестить Морозова. А где вы были, когда герр Шмидт нашел ее тело?

– Я? Я не знаю… Дома, очевидно, с фрау Штейнфельд…

– Морозов пришел поздно. Было уже настолько темно, что он не разглядел ни лица убийцы, ни тела на лестнице.

А спать порядочные бюргеры идут рано. Что вы могли делать с фрау Штейнфельд? Не забрались же вы на ее… – тут Бессмертный перешел на русский язык: – Морозов, как по-немецки будет «супружеское ложе»?

Я сказал. Эмилия, не поняв шутки, возмутилась. Тогда сержант напомнил ей, что ее рана не так уж тяжка, и пригрозил выставить из лазарета и из Цитадели. Идти ей некуда, где бы она в Риге ни искала пристанища, ее там найдет либо сам Жилинский, либо посланный им убийца. А сведения, которые она так тщательно скрывает, возможно получить и иным путем – допросив театрального сторожа Фрица, к примеру, а также его постояльцев.

Это подействовало.

– Начнем сначала, – сказал Бессмертный. – Чем объясняется ваша ложь, фрейлен Штейнфельд? Неужели Морозов так жестоко провинился перед вами, что вы непременно хотели его погубить? Или дело не в Морозове? Отвечайте же! Может быть, вас просили солгать?

– Да, – тихо отвечала она.

– Это уже лучше. Поймите, фрейлен Штейнфельд, пока ваша ложь еще не принесла особого вреда. И даже более того. Из-за того, что вы солгали полицейским и вынудили Морозова скрываться, стали явными такие преступления, о которых иначе никто не узнал бы. И если вы окажете содействие военной полиции, то это будет учтено… и вас не накажут за лжесвидетельство… более того, вы можете получить награду за разоблачение опасного преступника!

Я видел, что мысль о награде пришла в голову Бессмертному только что. А наградой в понимании Эмилии могли быть только деньги. Она собирала себе приданое и беспокоилась о каждом гроше. Да и, как принято в Риге, многие вещи измеряла деньгами. Мы же с Бессмертным вспоминали о них куда реже, а ведь с награды-то и следовало начинать! Тут, к некоторой моей радости, сержантова логика не сразу сработала.

– Это правда? – спросила Эмилия.

– Правда, – подтвердил я.

– Но никто об этом не узнает? Только господа из военной полиции?

– Только помощник начальника военной полиции первой Западной армии герр Розен…

Эту словесную конструкцию Бессмертный составил не сразу; поскольку порядок слов в немецкой речи русскому порядку предельно не соответствует, то приходится в уме всякую фразу сперва произнести по-русски задом наперед.

Эмилия вздохнула.

– Тут ведь может быть опорочена моя репутация… а я девица…

Я чуть было не высказался в том смысле, что девица должна вести себя скромно, а не строить глазки офицерам, недвусмысленно предлагая свою особу для амурных шалостей. Но промолчал.

– И еще одна репутация, – добавила Эмилия, – моей покойной племянницы Катринхен.

Всем видом она показывала, что каждое следующее слово будет произносить ценой величайших усилий, а лучше всего – чтобы за каждое слово ей немедленно выдавали по золотому талеру. Но эти потупленные глазки вызвали во мне злость. Она пыталась нажиться на воспоминаниях о бедной доверчивой девушке!

– Мы уже знаем, что у Катрины Бюлов был любовник, – сказал я. – И что он ее убил.

– Нет, это ложь! – вскричала Эмилия. – Он никого не убивал! Он не мог ее убить! Он хотел увезти ее и жениться на ней!

– Вот это новость, – ответил я. – Она об этом не знала, а он – знал? Фрейлен Эмилия, вы хоть думайте, что говорите.

– Это чистая правда! Мне ли не знать! Он видел в ней свою невесту!.. Герр Морозов, с ним случилось то же, что и с вами! Это обстоятельства, ужасные обстоятельства! И Анхен подумала, будто убийца – он!

Волнение было неподдельным.

– Точно ли мы об одном человеке говорим? – осведомился Бессмертный. – Мы с Морозовым имеем в виду поляка по фамилии Жилинский, любовника Катрины Бюлов, а вы?

– Да, увы, он стал ее любовником, но он ее не убивал!

– Это он вам сказал? – спросил сержант.

– Да! Он и не мог ее убить, он сам оплакивал ее смерть. Подумайте, господа мои, как это могло произойти? Ведь Катринхен встречалась с ним в театре, нарочно для этого она нашла ключ и рассказала Тадеушу про тайный ход…

Мы переглянулись.

– А ее тело нашли в каком-то амбаре, в какой-то каморке, куда Тадеуш никогда не привел бы ее! Как она оказалась там? Он этого не знает точно! Он говорит, что враги его заманили туда Катринхен – якобы там он ее ждет и должен сообщить нечто важное! Понимаете, господа мои? Потом он отыскал меня – я была единственная, кому он мог довериться… Анхен тоже знала правду, но Анхен его не любила и готова была уничтожить… она ненавидела его! За то, что он не пожелал иметь с ней дела!..

Выпалив все это, Эмилия залилась румянцем. Румянец – не фальшивый обморок, он случается от истинных переживаний. Если бы речь шла об иной женщине, я бы, может статься, и поверил Эмилии. Но Анхен вовсе не была способна на ненависть! Это я знал доподлинно. Она недолюбливала избранника своей родственницы и только.

– Итак, Тадеуш Жилинский хотел жениться на Катрине Бюлов, но некие враги, чтобы досадить ему, убили девицу, – уточнил Бессмертный. – Молчите, Морозов, пусть выскажется фрейлен Штейнфельд.

– Да, да, – подтвердила она. – Потом он отыскал меня, и мы долго говорили о бедной Катринхен…

– Вы встречались с ним в театре, чтобы говорить о Катринхен? – спросил сержант.

– Да… он передал мне ключ, чтобы я могла приходить в театр… Между нами не было ничего дурного! Хотя он такой красавчик… но мне и в голову не приходило дурное!..

Я полагал, что Эмилия несет ахинею, но Бессмертный слушал очень внимательно.

– Что же было потом? – спросил он почти любезно.

– Потом он однажды пришел очень взволнованный. Анхен видела его с какими-то людьми, он был этим обеспокоен и хотел с ней объясниться. Он просил меня устроить встречу, но я даже не знала, как это сделать, ведь Анхен была такая несговорчивая… он хотел ее в чем-то убедить… А на следующий день Анхен поссорилась с герром Морозовым. Она плакала и говорила, что ей нужно срочно с ним посоветоваться, что дело очень важное, что она узнала что-то значительное, а что – умолчала. Я поняла, что она хочет говорить с ним о бедном Тадеуше…

Теперь и я это понял – слишком поздно!

– Я ей сказала, что, когда он вернется, она увидит свет в окошке и пойдет к нему. А потом…

– …а потом вы нашли в театре Жилинского и посоветовали ему встретить Анхен в комнате Морозова, открыв дверь отмычкой. Он так и сделал.

– Я ничего не говорила про отмычку!

– Ну, значит, вы посоветовали ему подобрать ключ и даже дали связку своих.

– Я не давала ему связки ключей!

– Теперь вам ясно, что произошло, Морозов? – спросил Бессмертный. – Он все-таки копался в бумагах на вашем столе, да и в вещах ваших пошарил. Вот откуда в семействе Штейнфельда узнали про драгоценности в кармане сюртука. Так, фрейлен Штейнфельд? А теперь скажите: как вышло, что он сообщил вам про эти драгоценности?

Не надо было ему ставить вопрос столь прямо. Эмилия замолчала, по ее щекам потекли слезы, и у нас ушло еще по меньшей мере полчаса на успокоительные разговоры. Прозвучало и волшебное словцо «вознаграждение».

Наконец со стенаниями и причитаниями Эмилия поведала нам, как ее ненаглядный Тадеуш зажег свечу в моей комнате и дождался Анхен, как она кинулась на него с криком, как он угрожал ей ножом, требуя, чтобы она замолчала, и как, наконец, она сама – сама! – нечаянно налетела на нож.

История была нелепа именно в той степени, чтобы ей поверила старая дева из обывательского семейства. И до меня дошло наконец, что наша Эмилия просто глупа. Она производила впечатление особы цепкой и глазастой, она совершала маневры бывалой соблазнительницы, но первое объяснялось ее хозяйственными наклонностями и нежеланием потратить лишний грош, а второе – именно глупостью, ведь умная женщина догадалась бы, что Артамона увядшими прелестями не соблазнить. Да умная женщина и не разогнала бы хороших женихов в надежде дождаться юного и прекрасного сына рижского бургомистра – как со смехом рассказывала мне бедная Анхен…

Как выяснилось, именно это подумал и Бессмертный. Сочетание скупости и простодушия, сварливости в семейной жизни и чувствительности в глубине души – вот что такое была Эмилия Штейнфельд. И ловкий поляк этим воспользовался.

Мы уж не стали разбираться, почему тело найдено не в комнате, а на лестнице. Бессмертного, да и меня тоже, более интересовало, отчего убийца выскочил на Малярную улицу, а не ушел через театр.

Все оказалось куда проще, чем мы думали. И это был смех сквозь слезы.

Сторож Фриц встретил как-то Эмилию в вверенном ему для охраны театре и основательно выругал. То ли он подумал, будто она и впрямь состоит в любовной связи с Жилинским, то ли вымогал деньги за сохранение тайны – Эмилия, видимо, и сама не знала. В тот вечер, когда она и поляк поставили ловушку для Анхен, Фриц опять видел Эмилию в своих владениях. Очевидно, не желая покровительствовать разврату, он дождался, когда она и Жилинский вышли во двор, и тут же со злорадством запер дверь.

Бессмертный улыбался – вот наконец и явились, один за другим, ответы на некоторые из его любимых задачек.

– Теперь мы видим, что вина ваша невелика, – сказал он Эмилии. – И хватит про этот вечер. Давайте лучше вспомним другой, когда пану Жилинскому удалось пройти через театр во двор и вызвать вас на свидание. Я хочу понять, почему вы оказались в столь бедственном положении.

– Я не знаю, – отвечала она. – Он действительно вызвал меня на свидание в театр, но я отчего-то боялась… Мы встретились во дворе и не успели словом перемолвиться, как на нас сверху упал человек и стал меня хватать непристойным образом! Я еле вырвалась!

– При встрече этот человек принесет вам свои нижайшие извинения! – тут же пообещал я, представив Сурка с этими извинениями на устах.

Бессмертный как-то нехорошо на меня покосился.

Эмилия описала то, о чем мы и без нее знали: она прижалась к стене и, пропустив мимо себя Сурка и Артамона, выскочила во двор. Она слышала разговор Штейнфельда со Шмидтом и пришла в ужас: если они пойдут ругаться со сторожем Фрицем или же Фриц будет изгнан из театра, потеряв столь милую его сердцу должность, то всей Риге станет известно, что девица Эмилия Штейнфельд тайно встречалась с каким-то приблудным поляком! Решив не дожидаться неприятностей, она вздумала сбежать к какой-то тетке, статочно, выдуманной.

Это изобретение Эмилии не выдерживало никакой критики. Скандал – он и есть скандал, она разве что избежала пары крепких оплеух от брата-ювелира. Скорее всего, Жилинский сманил ее бежать с ним, лелея планы избавиться от свидетельницы его безобразий самым простым способом. Кинжалом он, как мы уже знали, владел отменно.

А дальше пошла какая-то невнятица. Эмилия пыталась объяснить нам, что вышла на Малярную улицу через ювелирную мастерскую, оставив там дверь открытой. А в мастерской ночевали подмастерья, Клаус и Герхард, которых суматоха во дворе разбудила. Вряд ли они скоро угомонились и заснули, летняя ночь – короткая, и Эмилия сбежала затемно.

Может быть, Бессмертный еще и потерпел бы немного это вранье, но я более не мог.

– Я знаю, что вы покинули театр через тот ход, который ведет к «Лавровому венку», – сказал я. – Именно так пробирался в театр Жилинский, его научила покойная Катринхен, а кто научил ее – одному Богу ведомо. Вы полагали, что эту тайну нам никто не выдаст. Вы ошиблись, фрейлен! Мы знаем про этот ход. И, сдается, именно там вас хотел убить, но всего лишь ранил Жилинский. Я могу сказать и причину – вы слишком много о нем знали. Он усыпил вашу бдительность, рассказав вам о драгоценностях, чтобы герр Штейнфельд мог на них претендовать и вознаградил вас за ваш милый донос.

– Так, Морозов, – одобрительно сказал Бессмертный. – Именно так и было.

– А после переполоха, который устроили мои друзья Вихрев и Сурков в театре, вы стали для Жилинского просто опасны. Он мог плести интриги лишь до того времени, пока в них не вмешались русские офицеры, за спиной которых вице-адмирал Шешуков и начальник военной полиции де Санглен!

– Вы и сейчас безмерно его боитесь, – перебил меня сержант. – Если бы вы могли, то бежали бы отсюда и не остановились до самой Вестфалии или Саксонии. Ваша рана не столь опасна, как вы стараетесь показать. Вы с перепугу позволили взять себя в дом на Большой Песочной. Женщина, которая вас приютила, знала, с кем имеет дело. Она поила вам опиумной настойкой, чтобы вы оставались на месте. Вы нужны были ей как свидетельница. А теперь мы продолжаем начатое ею дело! Теперь мы идем по следу Жилинского и человека, которого вы, как я полагаю, видели в театре в обществе Жилинского. Его имя – Арман Лелуар. Но вам его, видно, представили иначе.

– Я не понимаю, о чем вы говорите! – взвизгнула она.

– Отлично понимаете, – продолжал Бессмертный. – Вы встречали этого человека в театре, где вели с паном Жилинским чувствительные разговоры. И в ту ночь, когда на вас свалились из окошка господа офицеры, вы, дождавшись тишины, отправились со своим имуществом в театр. Очевидно, Фриц не догадался после переполоха закрыть дверь, или же, что вероятнее, он запер ее, а Жилинский отворил для вас. И вы направились в сторону хода, причем Жилинский торопил вас и всячески сбивал с толку.

– Он опасался своих врагов!

– Вы шли в темноте и уже должны были выбраться на Известковую улицу, когда Жилинский схватил вас за руку, чтобы развернуть удобным для себя образом. Вы рванулись, и во мраке удар его ножа не был верен. Вы упали – а он умчался прочь! Ему нужно было, чтобы вы отдали Богу душу у самых дверей, ведущих к спасению! Разве не так?

– Это был не он! – отвечала Эмилия. – Это был другой, тот, кто стоял у выхода! Я шла первой!

– Кстати, и это возможно, – сказал я. – Паны галантны до чрезвычайности. Он действительно мог пропустить даму вперед.

– Этот удар предназначался ему! – вокликнула Эмилия.

– Коли так, куда ж он подевался? Отчего не попытался вас спасти? – спросил сержант. – Ая скажу, кто вас спас. За театром в ту ночь следила женщина, переодетая в мужской костюм. Она доподлинно знала, что там поселился Жилинский, и подозревала, что там же при нужде скрывается Арман Лелуар, который ей и был нужен. Но про ход она, возможно, еще не знала. Она увидела их с перекрестка, обоих или же одного из них. Они – или же один из них – вышли на Известковую улицу и быстро направились к улице По-Валу. Она поспешила следом и, проходя мимо «Лаврового венка», услышала ваш крик или стон. Видимо, вам удалось открыть дверь. Я не знаю, как она вас отыскала, знаю только, что в итоге вы оказались в ее жилище. Откуда мы вас и увезли. А если бы не увезли – одному Богу ведомо, что бы с вами сталось. Ваш любезный пан Жилинский и его приятель-француз догадались, где вас прячут! И ночью, когда мы увозили вас в Цитадель, кто-то из них пытался вас застрелить. Что, Морозов? Логично?

Последние слова он произнес по-русски.

– Логично! – отвечал я. – А теперь бы выпытать у нее, где тот треклятый ход. Я сколько ни искал – найти не смог.

– Вот и спросите прямо, – посоветовал сержант. – Да намекните, что награда ей обещана за полное содействие, а коли вздумает что утаить, то пусть прощается с прекрасными мечтами!

Я не люблю говорить о деньгах. Я даже торговаться на рынке не в состоянии, мне кажется, что это чрезвычайно пошло. И пугать женщину тем, что она не получит обещанного вознаграждения, мне пришлось впервые в жизни.

Если бы не Бессмертный, я, кажется, вовеки у нее не выпытал бы, где эта проклятая дверца. Но он с таким злодейским прищуром глядел на меня, что я просто обязан был одержать победу над глупой, хитрой, жадной и одновременно упрямой дамой (по годам ей уж следовало быть дамой!).

Эмилия прекрасно понимала, что если мы не узнаем про этот ход сейчас и от нее, то установим наблюдение и отыщем его благодаря кому-то из постояльцев сторожа Фрица. Но ей хотелось узнать величину возможного вознаграждения и прибавить к нему еще немножко. Беседа у нас была достаточно нелепая – я ведь не знал, какими суммами располагает военная полиция для награждения свидетелей и делается ли это вообще, а врать не мог. Не помню подробностей, да и кто бы их запомнил? Но в конце концов Эмилия все объяснила, и я едва не хлопнул себя по лбу.

Я сто раз проходил мимо этой дверцы! Там был забор, отгораживавший угол закутка между «Лавровым венком» и соседним домом, обыкновенный дощатый забор. Я полагал, что таким образом соседи «Лаврового венка» обезопасили себя от пьянчужек, имеющих скверную привычку, выпив по шесть и более больших кружек пива, безобразничать у ближайшей стенки, прямо под окнами. Заодно получился и крошечный дворик, пригодный для хранения всякой рухляди. Похожий я видел на Большой Замковой, он имел хорошо коли два аршина в ширину. Так вот, три доски из десяти составляющих заборчик были калиткой. Снаружи не имелось никаких примет, но человек, желавший тайно попасть в театр, дожидался, когда поблизости не будет посторонних, просто с силой толкал эти доски – и калитка открывалась. Далее, правда, были некоторые сложности, но вполне преодолимые.

На этом мы, переглянувшись, решили поставить точку. Бессмертный еще спросил у Эмилии, не знает ли она, где проживает Жилинский, но спросил для очистки совести.

Пожелав ей скорейшего выздоровления, мы вышли.

– Действительно ли ей полагается вознаграждение? – спросил я. – За все ее пакости? Ведь она – виновница смерти Анхен! Да и неизвестно, не сыграла ли она роковой роли в романе Жилинского и Катрины Бюлов. О себе я уж молчу!

– Все так, но скромное вознаграждение она получит, – отвечал Бессмертный. – Почему? Потому, что поможет нам опознать неприятельских лазутчиков. Вы этого Жилинского видели? Нет? И я не видел. Луиза знала, что делает, когда, приведя ее к себе домой, стала поить опиумной настойкой. Если бы не это, Эмилия, поняв, что ее рана не слишком опасна, попросту сбежала бы. И мы потеряли бы ценного свидетеля.

Я остался недоволен ответом. Бессмертный, хотя и пришел мне на помощь, видел во мне отнюдь не человека, которому порядком досталось за последние недели. Я являлся способом решения алгебраического или даже, Боже упаси, тригонометрического уравнения! Я, по всей видимости, был ему безразличен. Он даже запамятовал, что счел меня отравленным, так увлекло его разгадывание загадок, связанных с Эмилией.

Он не воспринимал Анхен как милую женщину и уж подавно не держал в памяти ее золотых волос тонкими колечками, для него имя «Анхен» было равноценно слову «труп», а «труп» служил ступенькой, на которую следовало встать для решения задачки.

Позднее оказалось, что он действительно плохо понимает женщин с их странностями; для него главным грехом человечества было отсутствие логики, и я до сих пор удивляюсь, как это он обошелся без любимого слова, когда Эмилия изображала нам свою платоническую страсть к красавчику-поляку, едва не отправившему ее на тот свет.

– Но все же, – продолжал я, – хотелось бы мне догадаться, что именно желала рассказать Анхен в тот злополучный вечер…

– А тут гадать не надо. Попробуйте пустить в ход логику. Анхен вряд ли знала приятелей Жилинского хотя бы в лицо. Если бы она просто увидела его случайно на улице или на рынке, то отложила бы разговор с вами до примирения, в этих сведениях не было ничего спешного. Стало быть, она увидела Жилинского в обществе человека, которого знала, и это ее обеспокоило. И кто бы могла быть сия особа?

– Эмилия?

– Похоже на то. Не забудьте, что эта фрейлен старается себя выгородить. Анхен сознавала, насколько важно знакомство Эмилии с Жилинским для раскрытия преступления, поэтому она пренебрегла ссорой и отправилась вас искать. А Жилинский припугнул Эмилию тем, что Анхен расскажет частному приставу Вейде, как встретила их воркующими на манер двух Лафонтеновых голубков. Вот все и сложилось в цельную картинку.

Я вздохнул. Все это было очень печально.

– Оставайтесь здесь, – сказал Бессмертный. – Я обо всем договорюсь. Здесь вы хоть сможете утром умыться, как полагается воспитанному человеку.

– А разве мы не пойдем сейчас в театр?

– Нет, не пойдем. Почему? Потому, что нас всего двое. Мы можем спугнуть Жилинского и его дружка-француза, а изловить их не сможем. Да и они не настолько глупы, чтобы сидеть в театре безвыходно.

– Как же быть?

– Дождаться завтрашней ночи. Только и всего, Морозов.

– Вы полагаете, завтрашней ночью они оба непременно придут в театр? Откуда такая осведомленность?

– Я полагаю, что завтра вместе с нами будут друзья ваши, Вихрев и Сурков. Я отправлю им записку с казачьим бекетом.

Глава двадцать пятая

Моих драгоценных родственников можно было только пожалеть. Мало им вахт у берегов Даленхольма, так еще и Бессмертный втянул их в опасную игру под названием «Охота на незримых лазутчиков Бонапарта». Отказаться же не представлялось возможным.

Я лишь на то надеялся, что скоро приедет Розен, и Бессмертный передаст ему все, что мы узнали. Затем пусть военная полиция сама охотится за шпионами, а моряки исполняют свои прямые обязанности. Оставалось потерпеть совсем немного, менее недели.

С Розеном я связывал и другие мечтания. Мы передали бы ему и томящуюся в лазарете Эмилию Штейнфельд, а он, устроив ей официальный допрос, получил бы показания, подтверждающие мою невиновность в убийстве Анхен. Что же касается невиновности в убийстве Катринхен – тут следовало отыскать наконец подлеца Яшку и узнать, кто научил его вранью. Сердце мое чуяло, что и тут мы обнаружим красавчика-поляка, которого его возлюбленные знали под именем Тадеуша Жилинского.

Переночевав в лазарете, в комнатке своего приятеля-фельдшера, я там же и позавтракал. Потом прикинул, как распорядиться временем, что оставалось до возможного прибытия Артамона и Сурка.

Бессмертный сказал, что назначит им встречу в нашем любимом погребке у доброго Ганса. Поскольку они не могли явиться в точно назначенный час, то срок определили так: от десяти до одиннадцати часов ночи. Собравшись там, мы должны были идти к будке Ивана Перфильевича и ждать там Бессмертного, присматривая тем временем за театром: нет ли хоть малейшего проблеска света в окнах, не бродят ли вокруг подозрительные личности. А также наблюдать за тем забором, о котором рассказала Эмилия, – не проскакивает ли кто в тайную калитку.

Я решил потратить день на охоту за приказчиком Аввакумом, который несомненно знал, где прячется Яшка. Я побывал и в Петербуржском предместье, и в Московском. Вспомнив давнее свое изобретение, я приступался к староверам с мольбой: пусть-де помогут отыскать человека, у которого я еще до пожара брал деньги в долг. Они мне явно не верили, видно, не тот человек был Аввакум, чтобы ссужать деньгами еретиков.

Как выяснилось потом, я совершенно зря тратил время. Если бы я прямо адресовался к Агафону Ларионову, то получил бы прямой и очень приятный для меня ответ. Но именно туда я и боялся соваться.

Наконец наступил вечер, и я поплелся в погребок.

Страсть к маскараду оказалась заразна. Мои драгоценные родственники прибыли в Ригу переодетыми, а одеяния свои приобрели у даленхольмских рыбаков. Сурок даже объяснил, как они до этого додумались. Островитяне обрадовались возможности снабжать моряков провиантом, и вот заявился к ним с огромным мешком каких-то круп дядя ростом с Артамона и той же комплекции. Круп и в усадьбе, и на провиантском судне было в избытке, но родственники так обрадовались, что взяли мешок, лишь бы расположить к себе детину и купить у него штаны, рубаху, кафтан и кожаные постолы исполинской величины. Артамон в этих доспехах гляделся каким-то первобытным богатырем, самое же забавное следствие сего – добрая девка, служившая в погребке, уставилась на него во все глаза, приоткрыв рот от восторга. Видно, он стал олицетворением ее девичьих грез. Примерно так же оделся и Сурок. Но это еще не все! Они взяли с собой Гречкина и Свечкина! Разумеется, матросов также перерядили. Свечкин нес на плече мешок, в котором лежали укутанные в тряпье и погруженные в те самые крупы пистолеты тульского завода.

Увидев эту компанию, я чуть умом не тронулся.

– О Господи! – произнес я. – Что такое написал вам Бессмертный?

– Написал, что будет горячее дело, – отвечал Сурок. – Но добавил, что рискуем попортить мундиры. Это мы, Морозка, мундиры спасаем!

Они поели, причем матросов усадили за один стол с собой. Артамон утверждал, что накануне бессонной ночи как раз и следует набить брюхо, тогда спать якобы не хочется. Сурок, наоборот, боялся, что мой лихой дядюшка, объевшись, заснет в засаде, и тогда его пушками не добудишься. С некоторым трудом я вытолкал их из погребка.

Вечер в Рижской крепости – занятное время. Почтенные обыватели летом, в хорошую погоду выходят перед сном на прогулку и созерцают дивные картины закатных облаков. Для этого лучше всего выйти на речной берег. Но есть несколько иных мест кроме Яковлевской площади, разумеется, где можно пройтись и постоять с соседями. Это пятачок между Большой и Малой гильдиями, небольшая площадь перед Петровским храмом и пространство вокруг него, Ратушная площадь – если ее не слишком закидали за день всякой дрянью торговцы. Особенно же хорошо место у открытого крыльца Дома Черноголовых, где можно в сотый раз полюбоваться каменными скульптурами на фронтоне и черными мавританскими физиономиями, которые тут торчат отовсюду.

Уважаемый бюргер или айнвонер может также повести супругу и старших детей в кабачок. Это повод принарядиться, показать новую шаль и шляпку, надеть дорогие сережки, причем соседи знают наперечет все имущество каждой фрау и фрейлен и обсуждают приобретения, строя при этом всякие предположения. Молодежь обоего пола вечером ненадолго вырывается на свободу, включая слуг. Никто не галдит на улицах, предлагая поношенные сапоги и бальзам от всех болезней. Зато из многих окон доносятся звуки музыки. Но клавесинные концерты, пение нежных голосков и тайные рукопожатия в сгущающихся потемках длятся недолго. Этот город привык рано вставать.

Мы вышли из погребка вместе с теми обывателями, что считались, как я полагаю, отъявленными вольнодумцами, потому что ложились спать позже всех. Уже стемнело настолько, что многие хозяева выслали прислугу зажечь фонари у своих дверей.

– У нас еще есть четверть часа, – сказал Сурок, достав свой великолепный брегет.

О том, как выглядит рыбак в кафтане и штанах из небеленого холста, размахивающий золотым брегетом, я ему говорить не стал. Тем более, что в голову пришла иная мысль.

– А не прогуляться ли нам, господа, по задворкам? – предложил я.

– Хочешь познакомиться с хорошенькой нимфой? – полюбопытствовал Сурок. Он сразу сообразил, где именно они завелись, уйдя из Московского форштадта.

– Нет, хочу действовать сообразно логике, – и я передал им рассуждения Бессмертного о том, что подземная «Марсельеза» явно играет какую-то особую роль в действиях наших противников.

– Ну, пройдемся, авось эти музыканты не поленятся сегодня дать свой концерт, – сказал Артамон.

Он очень ловко исхитрился пропустить вперед Сурка с матросами, чтобы приотстать и задать мне наиважнейший вопрос: не знаю ли я чего о незнакомке? Я вкратце рассказал ему, как вывезли Эмилию.

– А она?.. Ни словечка для меня? – горестно спросил Артамон.

– Да как сказать… Формально – ни словечка, но… но она хотела знать о тебе…

– Точно?! – бешеный мой дядюшка едва не пустился в пляс.

– На мой взгляд, она хотела этого чересчур рано, – заметил я. – Ей следовало бы еще полгода затыкать уши при твоем имени, потом сжалиться и чуть приоткрыть одно ухо, потом…

Он так ко мне повернулся, что я шарахнулся.

И вдруг я осознал очень важную для себя вещь. Казалось бы, совсем недавно я шел по этим же улицам в это же время суток и был беспредельно несчастен. Сейчас же, переодетый в несуразную ливрею, заросший бородой (она, кстати, оказалась рыжеватой и плохо соответствовала моим темно-русым волосам), едва ль не всякую ночь проводящий в ином месте, я ощущал себя счастливым. И даже то, что мой буйный дядюшка мог невзначай пришибить меня пудовым кулаком, вселяло в душу восторг. Мы были вместе, все трое, мы вместе шли по узким улицам этого города, которые совсем недавно представлялись мне чуждыми и враждебными, мы могли сейчас дать отпор кому угодно. Нужно ли для счастья более? В сущности, нет. Ибо обычные приметы счастья – дом, любящая супруга, прелестные малютки, постоянный доход, продвижение по служебной лестнице, – оказывались во многих случаях недействительны, если у их обладателя рядом не было таких друзей, как Артамон и Сурок.

– Направо, – негромко скомандовал я.

Нужно было пройти всеми теми улочками, на которых стояли знаменитые рижские каменные амбары, ни одной не пропустив. И при этом не пасть жертвой вездесущих жриц любви.

Нам повезло. За очередным поворотом шедший впереди Сурок вдруг резко остановился и локтем придержал налетевшего на него Свечкина.

– Оно, что ли? – тихо спросил Сурок. – Слышите, братцы?

– Еще бы! – отвечал я.

Мелодия «Марсельезы» звучала слабо, но разборчиво. Сурок сделал нам знак не двигаться и пошел вперед. Возле узкой, вровень с землей щели, в которую превратилось за несколько столетий подвальное окно, он опустился на корточки.

– Оттуда, – указал Сурок. – А вход хрен найдешь! Пошли вокруг квартала. Морозка, ты ведь говорил, что эти подвалы домам уже не соответствуют и тянутся как попало?

– Погоди… – прошептал я, припоминая, что по другую сторону квартала.

Я мысленно сделал два поворота и понял, что догадка моя верна.

– Идем! – приказал я, но не пошел, а побежал.

Сурок и Артамон поспешили следом, матросы – за ними. Наконец я нашел нужные мне двери.

– Свечкин, развязывай мешок, – велел Артамон.

Взять пистолеты было необходимо, но куда их засунуть – мы понятия не имели. Казаки, те наловчились таскать оружие за поясом. Но у нас поясов не было. Порты Артамона, Сурка и матросов держались на каких-то веревочках, у меня и того не имелось. К счастью, Артамон вспомнил, что кто-то из московской родни рассказывал о манере кавалеристов носить пистолет в ременной петле на шее.

– Высыпай! – приказал Сурок.

Сильно, должно быть, удивились наутро местные обыватели, обнаружив у стены немалую кучку перловой крупы! Мешок же мы располосовали и с грехом пополам соорудили искомые петли, причем Сурок едва нас на тот свет не загнал торопливыми рассуждениями о морских узлах.

Несколько крошечных окошек у самой земли слабо светились.

– Тут живут беженцы, – сказал я. – Вот дверь. Их там с десяток семейств. Артошка, постучи-ка пудовым кулачищем. Да дверь не выбей!

– Понадобится – выбью, – меланхолично отвечал мой любезный дядюшка.

Дощатая дверь на огромных ржавых петлях находилась в нише, и к ней следовало спускаться по четырем кривым ступеням. Высокому человеку, стоящему там, откуда удобнее всего стучать, она была по пояс. Мудрый Артамон развернулся и несколько раз брыкнул дверь – не во всю мощь, а чтоб было хорошо слышно.

Из подвала донеслись недовольные голоса.

– Полиция! – рявкнул Артамон.

Некоторое время спустя дверь отворилась, на пороге стоял мужичище с топором, одного роста с Артамоном.

– Какая еще, мать твою так и перетак, полиция? – громогласно вопросил он.

– Андрюшку буди! – крикнул я, протискиваясь мимо Артамона и прямо под занесенный топор. – Он знает, в чем дело!

Все занавески в подвале были задернуты, за каждой обитала семья – муж, жена, старики, дети. В крошечных закутках стелили и на полу. Где-то горела свеча, тихонько то ли плакала, то ли пела женщина тоскливое «баю-баю-баю-бай». Пахло… пахло совершенно невообразимо, меня даже передернуло.

– Андрюха! – позвал мужичище с топором. – По твою душу! Врут, будто полиция!

Заспанный Андрюшка выглянул из-за крашенинной занавески.

– Признал? – спросил я. – Скажи соседу, чтоб топором не размахивал.

– Точно полиция, Астафий Ильич, – подтвердил свечной торговец.

– А что одеты по-рыбацки?

– Так надобно.

– Спасибо, брат, – от души сказал я ему. – Дай-ка свечку подешевле. А теперь ничему не дивись, будет шумно. За мной!

Взяв у Андрюшки сальную свечу и щедро заплатив, я зажег ее и повел Артамона, Сурка и матросов в глубину подвала, к арке из старого лиловатого кирпича, заложенной кирпичом новым, красным. Посреди была нужная мне дверца.

– Арто, выбьешь?

– Погоди, – вмешался Сурок.

Ему непременно нужно было сказать свое веское слово. Он изучил дверь, попробовал ее сотрясти и согласился, надо выбивать.

Здоровенный мужичище наблюдал за нами исподлобья. Когда Артамон уже стал примериваться к двери, этот детинушка подошел, отстранил всех и молча разнес старые доски топором.

– Вот так, барин, – сказал он и с превеликим удовлетворением на бородатом лице отступил, любуясь проломом.

Оттуда потянуло сыростью.

– Ты знаешь, чье там владение? – спросил я.

– Нет, откуда бы?

– Если правда, что эти погреба тянутся как попало, то там, может, и вовсе ничейный подвал, о котором просто забыли, – сказал Сурок. – Ты, братец, потом сходи туда с Андрюшкой. Коли там есть хоть одно окно, проветришь и, пока война, кому-то можно там пожить. Ну, с Богом!

И он, взяв из петли пистолет, первый шагнул в пролом. За ним вошел я и высоко поднял свечу, за мной, согнувшись едва ли не пополам, Артамон.

– Стой, барин, стой! – окликнул меня Андрюшка.

В руке у него была стеклянная бутылка. Он протянул мне эту бутылку так, как если бы делал превеликое одолжение, держа при этом за горлышко и вверх дном.

– На что это? – спросил я.

– Это у нас такая выдумка. Она без дна. Вставь свечу, возьми за горло да иди – стекло убережет от сквозняка, – объяснил Андрюшка. – Бери, я себе другую изготовлю! Уж пустых-то бутылок в Риге – на мой век хватит!

Сдается, мы угодили в какую-то подземную тюрьму или же монастырь с крошечными кельями. Кирпичные, а кое-где и каменные стены делили подвал на какие-то жалкие закутки, в которых даже человеку моего сложения не повернуться. В иных мы обнаружили ввинченные в стену железные кольца наподобие тех, что были на старых причалах Даленхольма, устроенных для плотов, или возле погребка доброго Ганса, где они составляли коновязь. Мороз по коже подирал при мысли об узниках, которые тут содержались.

«Марсельезу» мы, как ни напрягали слух и как ни призывали друг дружку к молчанию, не услышали. Но она была где-то поблизости, я знал это совершенно ясно! План квартала, который пропал в Сорочьей корчме, ожил перед моими глазами. Я был уверен, что мы движемся в нужном направлении, и шел первым, держа над головой свечу в бутылке. Шел, шел и уткнулся в стену.

– Что дальше? – спросил Сурок.

– Где-то тут непременно должна быть дверь, – отвечал я.

И далее стоял, как мраморный болван в Летнем саду, с воздетой к потолку бутылкой, а товарищи мои разбрелись по закоулкам и негромко перекликались. Поскольку дам в нашем обществе не было, то звучали слова, совершенно соответствующие той грязи, которая царила в подвале.

Наконец Свечкин отыскал в дальнем углу поленницу трухлявых дров и позвал меня.

– Вроде оттуда звук идет, – доложил он.

Матросы раскидали поленницу, за ней обнаружилась черная древняя дверь, сделанная для карликов. Сурок приложил к ней ухо.

– Точно, братцы! Поют!

– Арто, вперед!

Мой дядюшка-геркулес ударил в дверь ногой. Гул пошел по всему подвалу. «Марсельеза» прервалась. Следующий удар вышиб прогнившую доску.

В помещении за дверью было светло.

Сурок тут же опустился на одно колено и просунул в дыру пистолет.

– Стоять всем! – закричал он по-русски. – Кто двинется – стреляю!

Я тут же перевел это на немецкий, хотя так громко вопить не умею. Моряки нарочно обучаются командовать громко и внятно, а я о командирских должностях не мечтал, и голос у меня весьма умеренный.

– Не стреляйте! – донеслось из-за двери. – Мы не делаем ничего плохого!

Голос был молодой, звонкий, как у подростка.

– Свечкин, Гречкин, устройте проход! – велел Артамон.

Матросы выдернули две узкие черные доски, и Сурок протиснулся первым.

– Мать честная! – воскликнул он. – Арто, Морозка! Это ж рассказать – не поверят!

Следом за ним забрался в подземную комнату и я. Действительно, коли бы кто мне поведал такое, я бы отправил рассказчика в лазарет, а то и в смирительный дом.

Посреди небольшого помещения под невысокими краснокирпичными сводами, сходившимися посередке кривоватой звездой, стоял бочонок, на нем широкая доска на манер столешницы, посреди нее серебряный семисвечник, рядом – несколько чурбачков вместо табуретов, а за столом, словно стараясь им от нас отгородиться, стояло у стены племя иудейское!

Не все, разумеется. Я насчитал человек десять. Это были юноши и подростки, в черных лапсердаках и шляпах, в белых чулках и черных башмаках. Старшему из них я дал бы не более восемнадцати; младшему, пожалуй, было лет тринадцать.

– Свечкин, полезай сюда, – скомандовал я. – Возьми доску, приспособь как рычаг… сделай, чтобы и господин Вихрев сюда залез!

И, перейдя на немецкий, обратился к нашим пленникам, чувствовавшим себя весьма неловко под прицелом сурковского пистолета:

– Кто вы такие и отчего пели здесь эту песню?

Они стали переглядываться и подталкивать друг друга.

– Вы знаете, что означает эта песня? – строго спросил я. – Кто тут у вас старший? Пусть он отвечает.

– Да, уважаемый господин, мы знаем – это марш армии императора Наполеона Бонапарта! – отвечал тот из юношей, у кого уже выросла бородка вроде моей.

Его немецкая речь была не совсем правильной, но как это передать по-русски – я не знаю.

– Вы понимаете, что за такой концерт вас следует арестовать и сдать в военную полицию? – я обвел их взглядом сурового судьи, насколько вообще был способен изображать такие мрачные взгляды. – Как вы додумались до этого? Петь в городе, где ждут нападения врага, неприятельский марш! Так могут поступать только предатели! Вы еще молоды, вас научил кто-то из старших. Кто этот человек?

– Вы должны выслушать нас! – воскликнул бородатый юноша, косясь на дверь, в которую с трудом пробирался Артамон. – Мы не предатели! Мы не желаем, чтобы французский император захватил Ригу и пошел на Санкт-Петербург! Ой, нет, клянусь вам…

– По-моему, молодой человек, ты врешь, – отвечал я. – Вы пели вражеский марш. Стало быть, вы на стороне врага.

– Нет, мы не можем быть на стороне врага! Арье-Берл, объясни ему! Покажи ему письмо! – загалдели по-своему эти перепуганные подростки.

Я понял, потому что их речь – несколько попорченный немецкий язык. При желании они могли и по-немечки прилично объясняться, но выговор был неистребим.

Что касается имени старшего из них, я его тогда не разобрал, а уловил какие-то созвучия и не стал переспрашивать, не до того.

– Что за письмо? – спросил я и по-русски объяснил положение дел Артамону, Сурку и матросам.

Заодно я всучил дядюшке бутылку со свечой, потому что нелепо было бы вести допрос, стоя на манер канделябра-кариатиды.

– Это письмо разослано нам всем от Учителя, во все города, во все местечки! – объявил бородатый юноша. – Мне показал его отец, и я его переписал, чтобы они тоже знали! Оно у меня с собой.

– Давай его сюда!

Юноша вручил мне свернутый трубочкой лист, я размотал его и ничего не понял. Это было то самое иудейское письмо, при котором используются лишь согласные, а пишутся они справа налево особливыми знаками.

Артамон заглянул через мое плечо.

– Но это же китайская грамота! – воскликнул он.

– Уважаемый господин, и вы, уважаемый господин! Это письмо от нашего Учителя, в котором он призывает нас всех противостоять французскому императору и быть на стороне русского царя, служить русскому царю, – сказал юноша. – Вот, все они подтвердят!

– Странный же способ служить русскому царю вы придумали! – я вернул загадочное письмо. – Только злейший враг мог научить вас петь «Марсельезу».

– Я объясню, я все вам объясню! Мы знаем, что такое «Марсельеза»! – заверил бородатый юноша. – Это марш, это гимн, в котором заключается победа французского императора. Что нужно сделать, чтобы отнять у него победу? Нужно забрать у него этот гимн и петь его самим! Видите, как все просто!

– О Господи! – произнес я по-русски. – Братцы, да это просто колдовство какое-то!

– Они тут колдовали? – недоверчиво спросил Сурок.

– Похоже на то.

– Свечкин, Гречкин, возьмите-ка их на мушку!

– Уважаемые господа, мы ни в чем не виноваты, это чистая правда! Извольте прочитать письмо Учителя! Я его слово в слово переписал! – восклицал бородатый юноша, вновь пытаясь вручить мне свою грамоту.

– Да что за учитель такой?

– Учитель! – внушительно произнес он, подняв вверх указательный перст. – Живет в Ляде! Он для нас, как… как… как для вас – рижский комендант!

– У них есть какой-то учитель, который приказал им петь ночью «Марсельезу», – сказал я по-русски. – Он с чего-то взял, что если поешь вражеский марш, то крадешь у врага победу.

– Это уже что-то поэтическое! – воскликнул Сурок.

– Пусть отведут нас к этому учителю, – пробурчал Артамон. – Сбил парнишек с толку – пусть отвечает.

– Погоди, Арто. Может, это все вранье – про учителя. Мало ли чего сбрехнешь, когда на тебя глядят три пистолета, – отвечал Сурок. – И письмо это, может, вовсе завещание его прадедушки!

Пистолетным дулом Сурок указал на моего собеседника.

– А как это проверить? – спросил Артамон. – Морозка, ты все языки знаешь, неужто не осилишь?

– Я хорошо если две буквы помню, – признался я. – Может, три. Знаю только, что гласные буквы у них не употребляются.

– Ты хочешь сказать, что это письмо написано на скверном немецком языке всякими закорючками? – уточнил Сурок. – Ну, так давай его сюда! Мы составим таблицу, слева – закорючки, справа – немецкие буквы, перепишем письмо немецкими буквами, понимаешь? И ты его переведешь!

Я хотел было сказать, что этой задачки мне как раз до утра хватит, и вдруг вспомнил: да нас ведь ждет Бессмертный! И уже, поди, проклинает на все корки!

Тут мне пришлось делать выбор. Я мог приказать матросам отвести наших пленников в подвал к Андрюшке и его соседям, там их бы охраняли до утра, но, статочно, не обошлось бы без некоторого рукоприкладства. Но мог я также попытаться при некотором напряжении ума прочитать хотя бы часть письма – а Бессмертный, пожалуй, подождет. Сам же он сказал, что подземная «Марсельеза» означает что-то важное именно потому, что она вне всякой логики!

Я сел к самодельному столу.

– Клади сюда свое письмо, – сказал я бородатому юноше. – Это что за знак? А это что за знак? Как звучит это слово?

К сожалению, мой прекрасный серебряный карандаш сгинул в Сорочьей корчме. Но Свечкин сообразил – он выскочил в пролом, вернулся с трухлявым поленом, нащипал ножом лучинок и принялся, обжигая их на пламени свечи, подавать мне по одной. Я спрашивал, какой звук означает очередная буква, и проставлял его всюду, где эти буквы видел. В конце концов каждой строке загадочного текста соответствовала написанная над ней строка латинских согласных букв. И я впервые в жизни принялся читать задом наперед. Юноши, подойдя поближе и склонившись надо мной, дружно мне помогали.

Это действительно оказалось письмо человека, привыкшего отдавать приказания прочим. Оно содержало в себе цитаты из Библии в большом количестве, а собственные рассуждения были, на мой взгляд, удивительны. «Если Бонапарт победит, богатство евреев умножится, – так писал этот странный учитель, – но их сердца окажутся оторванными от Бога; а если Александр – даже если среди евреев усилится нищета, их связь со Всевышним станет только прочнее».

– Дивны дела твои, Господи! – сказал я по-русски и сразу перешел на немецкий: – Но объясните мне, в чем тут смысл! Ведь Бонапарт обещал вашему народу множество свобод! Он даже, кажется, желал возродить ваше государство. Как же при этом ваши сердца окажутся оторваны от Бога?

– Мы живем, как жили деды наши, и деды дедов наших, и далее – вплоть до пророка Моисея, – сказал бородатый юноша. – И так желаем жить впредь. Так жили и французские евреи. А из-за Бонапарта и его дел их жизнь стала иной, нечестивой, они, чего доброго, и бороды скоро брить начнут!

– Он учит нас полагаться только на свои возможности и силы, и еще на его обещания, а не на Бога, и он учит нас гордости и самомнению, – поддержал товарища другой юноша, рыжеватый, маленький и худенький, у которого на лице были только нос и огромные глаза, прочее совершенно терялось. – Он посланник Сатаны. И свобода, которую он дал нашим братьям, плохая свобода. Они теперь свободны жить вне своих общин и менять веру, по-вашему, это для них хорошо?

Я пожалел, что нет здесь Бессмертного с его логикой – то-то было бы словесное сражение!

– О чем они толкуют? – спросил сильно недовольный Артамон.

– Бонапарта ругают, – отвечал я. – И в письме этом то же написано: не оказывать помощи французам, служить русскому царю. Чудеса, ей-богу!

– Бонапарт – безбожник, он хочет лишить нас Торы и Талмуда, – продолжал мой бородатый собеседник. – Его невозможно победить одним оружием. Вы же сами видите, уважаемый господин, мы отступаем…

Вот это «мы» меня и подкупило!

– Ну-ка, растолкуй мне еще про «Марсельезу»! – попросил я и по-русски велел матросам опустить пистолеты.

– Это уже давно началось, – сказал юноша. – У каждой страны в сферах… в высоких сферах, я не знаю, как это сказать… ой, там, высоко, у России есть двойник, и у Франции есть двойник, и у Англии есть двойник. Он связан с гимном этой страны, может быть, он дает знать о себе через гимн, через музыку, поэтому мы уважаем музыку. Наши уже давно поют «Марсельезу» на празднике Симхат Тора, только со своими словами.

– А сейчас вы как пели?

– По-всякому… – он немного смутился. – Наверно, правильно петь слова молитвы, но мы долго спорили и решили, что мелодия у нас уже набралась святости и теперь она может освятить слова. К тому же нас десять взрослых мужчин, как полагается!

Он обвел рукой соплеменников, и я поразился тому, что он считает взрослым мужчиной тринадцатилетнего мальчика. Но я вспомнил мальчика-жениха, которого встретил в Петербуржском предместье, и решил ничему более не удивляться.

– И Учитель нарочно посылал двух наших в войско Бонапарта, чтобы они списали слова и запомнили музыку правильно! – добавил его рыженький товарищ. – Уважаемый господин, каждый воюет, как умеет! Мы победим Бонапарта, потому что забрали его марш и лишили его войско боевого духа!

– Ясно, – сказал я. – А родители ваши знают, что вы залезли в подвал и сражаетесь с Бонапартом? Если бы вас тут изловили люди простые, то долго разговаривать бы не стали.

Бойцы несколько смутились.

– Мы все женатые мужчины, кроме Боруха-Лейбы и Беньомина, – ответил бородатый юноша с некоторой гордостью. – Но вот мы все про себя рассказали. А кому мы это рассказали? Вы из полиции?

– Да, – подтвердил я, – мы из военной полиции, которая ловит предателей и вражеских шпионов.

– Правда? – юноша улыбнулся, и тут стало ясно, что я ошибся, определяя его возраст: ему было не более шестнадцати.

– Что будем с ними делать? – спросил я Артамона и Сурка. – Выходит, наконец-то наш Гореслав Карачунович промашку дал! Никакой логической связи между «Марсельезой» и шпионами нет. И это не стратегический ход неприятеля, а вообще какая-то ахинея.

– Погоди, Морозка, – сказал на это Сурок. – Если «Марсельеза» впуталась в наш розыск, то для чего-нибудь и она пригодится!

– Разве что для изучения Священного Писания в оригинале. Надо как-то внушить парнишкам, что они сильно рискуют, давая такие концерты по погребам, и разогнать их по домам.

– Спроси их сперва, где они живут, – предложил Сурок, как-то особенно хитро усмехнувшись. – И для чего забрались именно в погреб, а не, скажем, на чердак.

Оказалось, что родительские дома у них в предместьях, но четверо лишились жилищ во время пожара, и так уж вышло, что семьи этим четверым удалось отправить подальше от опасного места, в провинцию, а сами они, будучи «взрослыми мужчинами», остались с отцами в Риге и даже поселились в Рижской крепости, по случаю войны никто не обратил на это особого внимания. Что касается подвала – парнишки все-таки понимали, что исполнение «Марсельезы» привлечет к ним ненужное внимание. В предместьях подходящего места для своего колдовского концерта они не сыскали, а вот старинные погреба показались им подходящими.

Я перевел это на русский язык.

– Так я и думал, – кивнул Сурок. – Сдается, Канонирская Чума нюхом чует всякие хитрые логические связи.

– Я пока не вижу тут логических связей, – хмуро заметил Артамон, до сей поры изображавший кариатиду со свечой в бутылке.

– Я тоже, – добавил я. – В огороде бузина, а в Киеве дядька.

– Все очень просто, господа. Главное, знать, что связи есть, и тогда они непременно сыщутся. Вот кого мы имеем перед собой? – Сурок указал на десяток «взрослых мужчин» с озадаченными личиками.

– А то ты не видишь? Племя иудейское, вступившее в бой с астральным духом Бонапарта! – сердито отвечал я.

– Нет, Морозка, это чересчур возвышенно для стратегической логики. Я вот вижу десяток бесстрашных парнишек, которые большею частью живут со своей родней в Петербуржском предместье и знают всех своих соседей хотя бы в лицо…

– Понял! – опередив меня, заорал Артамон. – Понял!

– И ты, Морозка? Уж коли даже Артошка… – Сурок усмехнулся. – Вот кто отыщет нам и Яшку Ларионова, и приказчика Аввакума, и польскую родню пани Барбары из Сорочьей корчмы! Вот от кого мы узнаем правду о том, что же там случилось!

Глава двадцать шестая

Когда мы прибежали к будке Ивана Перфильевича, Бессмертного там не было.

– Ох, и достанется нам от него, – вздохнул Артамон.

– Ничего! Узнает, какую разведку мы завербовали, – на радостях простит! – отвечал Сурок.

Странным образом мы признали господство над собой этого человека, хотя он был всего лишь сержант, а мои родственники – лейтенанты.

– Мы три болвана! – сердито сказал я Сурку. – Что нам стоило послать к будке Гречкина или Свечкина!

– А кто об этом должен был думать? – огрызнулся Сурок. – Может, тот, кто нас потащил в подвалы?

– Уймитесь, господа! – прикрикнул Артамон. – Что теперь проку разбираться? Что на сей предмет говорит русский народ?

Он имел в виду мою давнюю страсть к поговоркам.

– Что русский человек задним умом крепок, – буркнул я. – Что делать будем?

– Может ли быть, что он сам отправился в театр? – спросил Сурок. – Логично ли это?

– Совершенно нелогично, – возразил Артамон. – В одиночку – прямо во вражеское логово? Побойся Бога, Сурчище!

Я заглянул в будку. Там восседал не мой милый Иван Перфильевич, а другой страж порядка. Он, разумеется, спал, но при этом держался за прислоненную к стенке алебарду. Будить его я не решился.

– А что тогда логично? – спросил Сурок.

– Логично нам пятерым без него войти в театр и разобраться, что к чему, – заявил Артамон. – Возможно, он рассчитал, что мы и без него туда пойдем, и отправился в Цитадель, или где он там поселился.

– По-моему, его приютил какой-то знакомец при артиллерийском арсенале, – неуверенно сказал я. – Я дважды ночевал в лазарете, так он был где-то поблизости и являлся чисто выбритый.

– Пошли, – сказал Сурок. – Артошка, ты бутылку не выбросил?

У дядюшки хватило ума взять с собой и бутылку без дна, и свечу. Мы подошли к «Лавровому венку», который уже закрылся, оглянулись по сторонам, убедились, что улица пуста, и стали пробовать доски забора. Калитка нашлась очень быстро. Первым на штурм театра отправились Сурок с Гречкиным, а мы с Артамоном и Свечкиным остались с пистолетами наготове – ибо это было вполне логично. И мы даже очень хотели, чтобы друзья наши, вспугнув врагов, помчались от них прочь, а мы встретили шпионов и предателей выстрелами и здоровенным Артамоновым кулаком.

Гречкин имел при себе запас свеч, и они прошли довольно далеко. Потом Сурок прислал его с известием, что дорога безопасна. Тогда и мы вошли сперва в крошечный дворик, а затем в мрачнейший коридор без дверей, неизвестно для какой надобности построенный. Потом мы оказались во внутреннем дворе, а потом уж отыскали дверь, ведущую в театр.

Это было прекрасно отделанное изнутри здание с дорогой мебелью, с прекрасными паркетами, с расписанными стенами и потолком. Мы кое-как освещали это великолепие, и я шепотом рассказывал о своих вылазках в «Мюссе». Мне стало немного грустно, как делалось всякий раз, когда я видел нечто прекрасное и находящееся в запустении. В детстве матушка читала мне по-французски сказку «Спящая красавица» сочинителя Перро, и я воочию увидел сейчас ее замок – разве что не лежали на диванах хорошенькие спящие фрейлины.

Я никогда не ходил за театральные кулисы, но подозревал, где мог быть вход. Когда мы его отыскали, я понял, почему Артамон и Сурок, упустив Жилинского, понеслись вперед, налетели на сторожа и с превеликим шумом выскочили через парадную дверь, которую он отворил им, не видя иного способа от них избавиться. Но объяснить это словами совершенно невозможно, а нарисовать верную картинку по прошествии такого времени я не берусь.

Мы по парадной лестнице поднялись наверх, и тут уж Сурок сообразил, что к чему. Он указал на коридор, куда выходили двери актерских уборных, а я нашел лестницу, по которой взобрался на чердак и увидел там клетку с голубями.

– Надо заглянуть и посмотреть, кто там сейчас спит, – сказал я. – Хорошо бы сразу найти и Жилинского, и мусью Лелуара.

– Да, и связать их, и отнести в Рижский замок, и получить благодарность фон Эссена, – продолжил Сурок. – И непременно чтоб государю императору о нас доложили. Рассуждай логично! Мы не знаем, кто их сообщники. Мы не знаем, сколько лазутчиков в Риге и предместьях. Эти двое, будучи схвачены, объявят, что, кроме них, ни одного шпиона в городе нет, и на том будут стоять крепко.

– Значит, логично оставить их сейчас в покое и спеть им колыбельную? – спросил я. – Мы же не можем устроить правильное наблюдение за ними!

– Логично поступить так, чтобы они были уверены, что в театре безопасны от преследователей своих, – отвечал мой любезный племянник.

Если бы Бессмертный был тут сейчас, то мог бы гордиться своим учеником.

Мы еще немного попререкались и не заметили, что куда-то подевался мой шалый дядюшка.

Потом мы осторожно заглянули в актерские уборные. Одна оказалась заперта снаружи на висячий замок, Сурок проверил петли и объявил, что это не театральная бутафория. Во второй было пусто. В третьей спали пожилой мужчина и женщина. Их одежда была разбросана как попало, из чего мы поняли, что они отнюдь не венчанные супруги. Я, подкравшись, увидел, что это не Лелуар, а если судить по описанию бедной Анхен, состоявшему из одного слова «красавчик», то и не Жилинский.

– Логично ли, чтобы шпион во вражеском тылу преспокойно привел в свое убежище девку из Ластадии? – спросил я.

– Нелогично, – согласился Сурок.

В соседней уборной спали два представителя племени иудейского. Если верить парнишкам и письму загадочного учителя, они были на нашей стороне. И, наконец, в последней уборной не было ни души.

– После того, как ты уволок узел, они всполошились и более тут не ночуют. Это для них было бы логично, – сказал я. – Однако куда подевался Артошка?

– Что с ним сделается! – отвечал Сурок. – Даже если он просто споткнется, то произведет шуму не менее, чем фрегат, дающий залп из всех пушек.

– Логично.

Но на поиски моего непутевого дядюшки мы все же отправились. Свечкин, карауливший на лестнице, доложил, что Артамон полез на чердак. Делать нечего, полезли туда и мы – сгонять его с чердака.

Помещение под крышей было невелико и заставлено какими-то коробами, сундуками и древней мебелью. Совершенно загадочным образом дядюшка протиснулся к окошку, отворил его и мечтательно глядел в прекрасное звездное небо.

– Бьюсь об заклад, что он вырезал на подоконнике монограмму Секлетеи Веревкиной… – шепнул мне Сурок и позвал чуть более громко: – Арто, выбирайся из воздушного замка!

Артамон повернулся к нам, и мы увидели на его устах радостную улыбку.

– То-то удивятся эти сукины дети, когда соберут сведения о рейдах наших лодок, захотят отправить неприятелю, а отправить-то и нечем! – весело сказал он.

Возле окна стояла пустая голубиная клетка.

– Ты что натворил?! – в ужасе спросил Сурок.

– Отпустил голубей на волю. Это же логично – лишить шпионов голубиной почты.

– Арто, ты простая душа… – растерянно произнес я. – Теперь они догадаются, что их выследили…

“Так они уже догадались, – преспокойно отвечал дядюшка. – Ведь вы их не нашли, ни одного, так? Значит, они прячутся в другом месте.

– Но они бы пришли сюда, чтобы отправить свои донесения! – воскликнул Сурок.

– И что, ты бы сидел тут день и ночь, дожидаясь этих господ? Сами вы простые души! – отвечал дядюшка. – Зато теперь они переполошатся! Им же придется спешно доставлять в Ригу других голубей! А мы-то – на страже!

– Как будто нет иного пути, кроме как возле Даленхольма! – возразил Сурок. – По-твоему, только ты один рассуждаешь логично? А они – дураки и повезут голубей на лодках через Двину именно там, где мы несем вахту?

– Какая-то логика во всем этом все же есть, – вступился я за Артамона. – Эти подлецы убеждены, что у них есть средство сообщения со штабом Макдональда. Если они разведают что-то важное и прибегут сюда, чтобы отправить письмо, то окажутся в незавидном положении. Им же придется везти свою новость к неприятелю каким-то иным путем. Они потратят некоторое время, чтобы опять наладить голубиную почту. А за это время наши сделают несколько удачных вылазок!

– Зато потом они так спрячут клетки с голубями, что мы их вовеки не найдем. Про эти хоть было известно! – не унимался сильно недовольный Сурок.

Я понял, что в этом мире у каждого своя непререкаемая логика, а война – так вообще столкновение двух логик. Всплыли в памяти обрывки той лекции о стратегии, которую прочитал нам Бессмертный. И меня осенило.

– Вот что, господа, будет теперь логично, уходя, взять отсюда клетку!

– На что она тебе? – удивился Сурок.

– Чему нас учил Гореслав Карачунович? Являйся там, где тебя не ждут, а где ждут – не являйся. Показывай силу там, где у тебя слабость, и, соответственно, наоборот. Если мы заберем пустую клетку, то Лелуар и Жилинский подумают, будто мы унесли голубей, чтобы передавать в штаб Макдональда какие-то свои сообщения! Вот и пусть действуют исходя из этой логической предпосылки!

– Скорее бы приехал Розен со своими людьми, – проворчал Сурок. – Арто, бери клетку, отдашь ее Свечкину. Ну и что они могут предпринять?

– А вот что: изо всех сил помчаться к неприятелю, чтобы предупредить его о фальшивых сообщениях. А там – получить нагоняй за плохую работу. Фальшивых сообщений, естественно, не будет, но неприятель примется ждать их с минуты на минуту и всякое слово, прилетевшее из Риги, по три раза проверять.

Вроде бы я рассуждал логично, однако уверенности сержанта Бессмертного еще не нажил. И мы слезли с чердака, прихватив клетку, в великих сомнениях: как же дальше-то быть?

Ведь мы полагали, что Бессмертный, собрав нас этой ночью, имеет какой-то свой план. А Бессмертный пропал, и план действий вместе с ним. Меж тем рассвет близился, и товарищам моим следовало возвращаться на Даленхольм. Лодка ждала их у Московского форштадта, в небольшой гавани, и это была простая лодка – значит, еще часа два пришлось бы грести к острову против течения.

Артамон, Сурок и матросы легли спать в танцевальной зале на втором этаже «Мюссе», где вдоль стен стояли диваны. Меня оставили часовым. С первыми лучами солнца я разбудил их, доложил, что все тихо, и выпроводил из театра вместе с голубиной клеткой, а сам остался. Спрятавшись наверху, в пустой актерской уборной, я соорудил себе ложе, которое не так просто было разглядеть, даже если зайти в конурку, и лег спать. Вряд ли в такое время, когда на улицах уже появляется народ, господа шпионы придут ночевать в театр, – так я решил и, сдается, решил верно.

Проснувшись ближе к полудню, я спустился вниз и долго не мог выскочить из потайной калитки, поскольку в «Лавровый венок» постоянно кто-то входил. Наконец я выбрался и помчался кружными путями к порту – искать Бессмертного.

Там уже установился некоторый порядок, поэтому я нашел его довольно быстро, всего часа через два, не более. Оказалось, что он, побродив несколько вокруг будки, помянул нас подходящим к случаю словом и ушел в порт, где переночевал на йоле своего приятеля Дружинина. Там же, кстати, хранилось и его имущество, видимо, Бессмертный сделал этот йол своим флагманским кораблем.

– М-да… – сказал сержант, выслушав меня. – Простота ваших душ – это уже нечто неземное, на грани райского блаженства.

– Но я уговорился с парнишками. Я назвал им имена и известные мне приметы. Они с радостью согласились.

– Как звать этих ваших парнишек?

Я задумался. Собственно, о встрече я уговаривался со старшим, бородатым юношей. Имя у него было какое-то невнятное, как бы булькнувшее. В голове моей прозвучало слово, и я это слово повторил, хотя и с некоторым сомнением.

– Старшего звать Трабл.

– Вы уверены, Морозов? – переспросил несколько озадаченный Бессмертный.

– Кажется, именно так. Трабл. Я должен встретиться с ним завтра в предместье у Гертрудинского храма, в обеденное время.

– И что, он за столь краткий срок что-то может узнать?

– Их десять человек, Бессмертный. Они живут там с детства и всех знают, да и их все знают.

– Допустим, логично… – пробормотал он. – Но то, что вы в театре оставили следы своего пребывания, не очень хорошо.

– Жилинский может догадаться, что я иду по его следу, чтобы снять с себя обвинения, но найти меня он не сможет! – гордо сказал я. – И этот таинственный Лелуар – равным образом!

– Да, вы бродите, как неприкаянный дух, по всей Риге, а Вихрев с Сурковым – то появятся, то скроются на Даленхольме. Но ваша Натали сидит на одном месте! И при желании лазутчики могут до нее добраться. Когда вы ее в последний раз видели?

Я ахнул. Он был прав. Под прицел наших врагов попадали Натали и возлюбленная Артамона, которую несложно было выследить. Тот, кто стрелял по Эмилии, увозимой нами в Цитадель, знал, что незнакомка вернулась в свое жилище. А я, убедившись один раз, что ночью никто не пытался ворваться в дом, более к ней интереса не проявлял.

– Бессмертный, я сейчас же бегу, спешу…

– К которой из них?

Я несколько смутился и даже покраснел. Мне совершенно не хотелось идти к Натали. Я… признаюсь честно… я ее боялся…

Бессмертный посмотрел на меня с неподражаемым ехидством.

– Сделаем так, – решил он. – Отправляйтесь на поиски незнакомки, а я нанесу визит госпоже Филимоновой.

– Вы с ума сошли! Этого нельзя делать! – воскликнул я, но, кажется, не слишком убедительно.

– Отчего же? Вы, Морозов, молоды и полагаете, будто с дамами нужно обращаться, как с драгоценными фарфоровыми статуэтками Севрского завода, – не дай бог, отломится пальчик или кружевная оборочка. Именно поэтому вы сейчас охотнее пойдете на штурм редута, чем к своей бывшей невесте. Вы понятия не имеете, как себя с ней вести, чтобы не испытывать неловкости. А я скажу ей прямо, что она в опасности. И заберу ее в лазарет, куда меня, кажется, скоро уж перестанут пускать. Я всегда говорю с дамами прямо и определенно. За это они меня, должно быть, и не любят.

– Вы знаете, почему мне стыдно глядеть ей в глаза…

– Знаю. Так что предоставьте это мне. И не беспокойтесь за нее. Дама, убегающая от мужа бог весть куда, должна быть готова к тому, что встретит давних знакомцев.

– Она меня проклянет.

– Зато останется жива.

Более я не возражал. Я даже был счастлив, что Бессмертный снимет с моих плеч эту ношу.

– Скоро ли наконец приедет Розен? – спросил я его.

– Я получил от него известие. Он должен быть в Риге через два или три дня.

– Скорее бы!

Я уже просто мечтал, как мы доложим о своей странной деятельности и передадим все нити этого дела в руки человека, для которого ловля шпионов – ремесло.

У каждого свое призвание. Я не был таким моряком, как Артамон и Сурок, хотя и эти двое любили море по-разному. Но и сухопутным человеком я, в сущности, не был. Четырехлетнее плавание отравило меня – флотские поймут, что я имею в виду. И менее всего меня тянуло служить в тайной полиции! Не потому, что я считал эту службу недостойной благородного человека, всякая служба Отечеству по-своему почетна. А потому, что она требовала некой логики, для меня непостижимой. Я мог идти по следу, это у меня уже получалось неплохо, но правильно распорядиться собранными сведениями я еще не умел, да и вряд ли бы когда выучился.

Уговорившись с Бессмертным о встрече в порту, я пошел искать нашу незнакомку. Сперва я отправился на Большую Песочную и очень ловко проскочил в дом, но дверь ее комнаты была на запоре. Это меня смутило. Ведь незнакомка (может, ее и звали Ксенией, только мне это казалось сомнительным) твердо решилась сидеть там и ждать свою старшую подругу, которую мы так нелепо приняли за мужчину. Если эта загадочная Луиза все же явилась, то куда бы они могли отправиться вдвоем? Я не на шутку забеспокоился. Если эта милая парочка продолжает преследовать Лелуара, уже знающего, что за ним охотятся не только женщины, но и мужчины, то как бы эти подвиги не кончились панихидой…

Но если Луиза не явилась и не дала о себе знать, значит, она мертва.

Наша незнакомка была православной. Даже если Луиза католичка, вряд ли православная девица пойдет ставить свечки за упокой ее души в католический костел. Ближайшим нашим храмом был Алексеевский, туда я и отправился наудачу, решив, что в Петропавловский собор незнакомка вряд ли пойдет – сейчас в Цитадель по случаю войны так просто не впускают.

Очевидно, я все же заразился логикой от Бессмертного. Девица действительно была в Алексеевском храме, неподалеку от канунника, стояла там, закутавшись в темную шаль. Я не знал, как ее окликнуть, подошел и коснулся плеча. Она резко повернулась, узнала меня и приветствовала улыбкой.

Мы отошли в самый темный угол, и я шепотом объяснил ей, что лучше бы перебраться в Цитадель до приезда Розена, а там – как он решит.

– Какое мне дело до Розена? – строптиво спросила незнакомка. – Я выполняю свой долг, а его мнение мне безразлично!

– Неразумно оставаться там, где вас в любую минуту могут убить, – отвечал я. – Человек, которого вы преследуете, наш общий враг, и господин Розен найдет способ с ним покончить.

– Это моя прямая обязанность, именно моя. Теперь, когда Луизы больше нет…

– Отчего вы в этом так уверены? – спросил я.

– Она мне снилась. Я точно знаю, что ее уже нет в живых. Она во сне произносила имена – как будто я могу их забыть… но к ним теперь следует прибавлять и ее собственное имя… Скажите, Морозов, как мне быть?

– Немедленно отправляться вместе со мной в Цитадель.

– Да нет же! Как мне, православной, молиться за упокой души католички?

Этого я не знал. И мы еще долго шептались в храме, пока я уговорил ее хотя бы встретиться с Бессмертным. Я уповал на его несокрушимую логику, хотя и сомневался, что упрямая незнакомка согласится действовать логически.

Мы пришли в порт к йолу Дружинина и обнаружили его готовым к отплытию. Два десятка канонерских лодок отчаливали и выходили на фарватер.

– Что стряслось? – спросил я Бессмертного, стоявшего на причале.

– Казаки прислали донесение. Возле Икскюля неприятельские части спешно форсировали реку и захватили городишко. Мы идем в рейд, берем с собой пехоту. На головном судне – сам Шешуков, к нам присоединятся лодки с Даленхольма. Я беспокоился, что не дождусь вас. Но у нас уже нет времени для устройства в лазарет. Сударыня, я настоятельно советую вам взойти на борт йола. Тут вы, невзирая ни на что, в полнейшей безопасности.

Мало кто из женщин охотно пускается в плавание. И я ожидал решительного отказа. Но незнакомка неожиданно легко согласилась и только беспокоилась, что замерзнет на воде.

Бессмертный обещал снабдить ее шинелью и сдал с рук на руки Дружинину, который со всей комической грацией старого холостяка принялся устраивать гостью на своем судне.

– А в лазарет идти не хотела, хоть убей, – сказал я Бессмертному.

– Полагаю, что на этом свете я женской логики не пойму, а разве что на том, – отвечал он. – Что касается госпожи Филимоновой, она доставлена в безопасное место со всеми своими саквояжами. Но вам там теперь лучше не показываться.

– Сам знаю!

Бессмертный позвал меня на йол. До завтрашнего дня у меня никаких занятий ни в Рижской крепости, ни в предместьях не было. Я поднялся на судно, где теперь был полный состав экипажа – двадцать два человека, да еще дюжина пехотинцев. Дружинин покосился на меня, он никак не мог понять, что я за создание. И мы двинулись в путь, вверх по Двине.

Незнакомка, накинув на плечи серую шинель, устроилась на корме. На коленях у нее лежал пистолет, без которого она, оказывается, и в храм Божий не ходила. Ветер был попутный, мы быстро добежали до Даленхольма, а там едва не лишились Артамона – увидев своим острым взглядом, кто сидит на корме йола, он подвел свою лодку почти борт о борт с йолом и перескочил к нам как раз в тот момент, когда борта вдруг стали расходиться.

Я хотел было сказать ему, что он болван редкостный, что оставил во время похода вверенную ему лодку с экипажем и за это получит кучу неприятностей, но посмотрел в лицо своему буйному дядюшке и промолчал…

К счастью, вмешался Бессмертный, и правильно сделал, потому что положение было уже трагикомическим: Артамон стоял, лишившись дара речи и глядя на незнакомку, а она тоже смотрела на него и молчала.

– Вихрев, прекращайте это дезертирство и возвращайтесь к себе, – сказал Бессмертный. – Иначе я переберусь к вам и уж точно найду важные упущения по канонирской части!

Но при этом он усмехался.

После Даленхольма до Икскюля островов не было, разве что какие-то мелкие прибрежные, и наша флотилия растянулась на две версты. Если бы не война – это была бы премилая увеселительная прогулка. Лодки несколько перестроились, и Артамон вел свою сразу за нашим йолом. Он стоял на носу и глядел отнюдь не на неприятельский берег (мы как раз проплывали мимо холма, из-за которого можно было ждать нападения; впоследствии я узнал, что там располагалось древнее городище), а на корму нашу, прикипев взором к незнакомке. Она всячески показывала вид, будто не замечает этого огненного взора и внимательно слушает дружный плеск весел, а все же тайком поглядывала на моего бешеного дядюшку, и я даже забеспокоился: коли он ее так просто покорил, не кончится ли эта страсть через две недели?

И все же я был счастлив в тот день, когда наши лодки шли к Икскюлю; я был счастлив, стоя на корме, потому что видел лейтенанта Артамона Вихрева, его широченные плечи и бездумно-блаженную улыбку; потому что знал: следом идут две лодки моего племянника Алексая Суркова, а за ними – разуваевские лодки и йолы, и у всех нерастраченные боеприпасы, а гребцам помогают пехотинцы, так что на каждое весло чуть ли не по пять человек, и на носу, и корме каждого судна стоят заряженные орудия, ждущие лишь приказа «Пли!». Я был счастлив потому, что ярко светило солнце, и нужный ветер наполнял наши паруса, и речная свежесть пьянила голову лучше всех ароматов в мире, и весла двигались дружно и бойко, и на головном судне звучала старая добрая песня о молодом матросе, который паруса снастил, и негромко подпевал ей седоволосый Иван Николаевич Дружинин. Шла война – а я был счастлив, не странно ли это? Не знаю, как прекрасные читательницы, а мужчины меня поймут.

Я был счастлив, что рядом сидела красавица с пышными, слегка рыжеватыми волосами, в накинутой на плечи шинели, из-под которой выбилась и летела по ветру длинная шелковая шаль; я был счастлив оттого, что она мне не принадлежала и принадлежать не будет, но ее любит лучший мой друг, любит самозабвенно, и она, кажется, тоже полюбит его. Такое случается в молодости – и дай Бог, чтобы это чувство испытали однажды мои сыновья…

Икскюля мы достигли к вечеру, уже на закате, пройдя от Риги четырнадцать миль. Это был крошечный городишка, имевший тем не менее развалины замка на речном берегу и каменный храм. Его одним из первых построили немцы в те самые рыцарские времена, когда они захватили Лифляндию.

Заговорили наши орудия, вышибли неприятеля с окраин, пошла вперед пехота. Бой оказался недолгим – не так уж много вражеских солдат находилось в Икскюле, и мы довольно скоро выбили их из города, заставив отступить к югу, где у них, собственно, и была налажена переправа.

Шешуков послал всю пехоту и часть лодок преследовать противника и рушить те средства, которые они использовали при форсировании Двины, сам же со своим штабом сошел на берег. Было решено тут ночевать, а далее действовать по обстоятельствам.

К счастью, лодки моего племянника оставили в Икскюле, там мы и встретились. Все время боя я находился на дружининском йоле, который вперед не рвался, а вел под руководством Бессмертного прицельную и весьма меткую стрельбу по северной окраине городишки. Наша незнакомка вела себя совершенно невозмутимо, хотя несколько страдала от шума. Никаких попыток лишиться сознания не было, так что даже Бессмертный сказал нечто вроде комплимента: якобы впервые видит столь стойкую даму.

Ловкий Сурок сам себя назначил в квартирьеры и первым кинулся искать жилище для незнакомки, где она могла бы и умыться с дороги, и переночевать, как полагается даме, а не под кустом, завернувшись в шинель. За небольшие деньги, но с большим переполохом, ему это удалось, только ночлег получился неожиданный.

Натали все мечтала, как у нее будет свой салон, а незнакомка, явно о том не задумываясь, стала хозяйкой салона. Мы пришли в комнату, которую сняли для нее хоть и в корчме, но в корчме чистой, лишь самую малость пострадавшей от обстрела, с определенными удобствами, чтобы убедиться, что она там благополучно устроилась и получила сносный ужин, а остались едва ли не до рассвета.

Рано или поздно это должно было произойти – она заговорила.

У каждого моряка есть свои личные запасы. Артамон возил с собой бутылки с крепкими напитками, которые во многих случаях служили ему валютой для расчетов; хозяйственный Сурок, заботясь о приварке для матросов и гребцов, имел запас соленого сала, а в Риге раздобыл и копченое; Разуваев, с которым мои родственнички помирились, узнав, что в составе флотилии находится дама, прислал маленькую фаянсовую бутылку вандерминта – шоколадного ликера с неожиданным мятным запахом. Бессмертный оказался любителем местного желтого сыра и поделился им с дамой. Так что угощение на столе собралось презабавное и на всякий вкус.

Мы не собирались засиживаться, но, когда она разложила все гостинцы, как-то незаметно для себя завели светскую беседу.

Нас было пятеро, и мы расположились в крошечной комнатушке очень тесно. На столе горел свечной огарок, в запасе имелся еще один. Из мрака выступали только наши лица. Я устроился так, чтобы видеть нашу незнакомку (она все еще была незнакомкой!), рядом со мной приткнулся Артамон, Бессмертный уступил нам лучшие места и сам сел на подоконник. Потом, правда, Сурок отдал ему табурет.

Издали доносилась пушечная канонада – это наши лодки провожали последние неприятельские части, спешащие уйти через Двину на курляндский берег.

– Мне кажется, что мы встречались в Санкт-Петербурге, – несколько неуверенно сказал Сурок. – Но я не мог себе представить, что племянница графа Ховрина окажется вдруг в шести сотнях верст от родного дома, в чужом городе, вдали от близких…

– Я не племянница ему, а его воспитанница, дитя, взятое в дом из милости, – отвечала незнакомка. – И окрещенное в православие. Мне дали имя Ксении, но… впрочем, об этом – в свое время…

– Вы ведь не полячка, сударыня? – спросил Бессмертный.

– Я француженка, которая оказалась в России еще младенцем. Я даже могла бы назвать себя парижанкой, если бы помнила хоть что-то парижское. О доме, в котором мы жили, я знаю со слов Луизы. Я не помню и даже не могу помнить этого дома, – вздохнула незнакомка, – но Луиза столько раз его мне описывала, что я могла бы узнать его сразу. Он стоит на улице Сен-Дени, почти на углу улицы Пти-Лион, неподалеку от площади Сен-Сюльпис. Дом этот очень стар – у него остроугольная крыша, четыре высоких и узких окна по фасаду, а над крыльцом кровля образует навес, защищающий от дождя. У него три этажа, два каменных, а верхний, третий, сколочен из досок. Но главная примета – над крыльцом нарисована кошка на задних лапах, играющая в мяч с человеком одного с ней роста. Кошка и человек раскрашены самым варварским образом. Луиза полагает, что эта картина служила вывеской, но чьей – понять невозможно. Может быть, перчаточника – ведь они, говорят, изготавливали перчатки из кошачьих шкурок. А может, мастера, который делал ракетки и мячи.

– Этой картине, выходит, очень много лет, – заметил Сурок.

– Луиза говорила, что кафтан на дворянине времен чуть ли не короля Луи Пятнадцатого. Но Бог с ними, с дворянином и кошкой… – незнакомка вздохнула и помолчала, собираясь приступить к главной части своего рассказа. – Дом этот – свидетель гнуснейшего предательства, какое только возможно. Но…

Она вдруг усмехнулась, и усмешка эта мне не понравилась; такую же гримасу я видывал на лице Сурка, когда он затевал что-то недоброе.

Артамон поднял голову и посмотрел на свою возлюбленную с тревогой. Действительно, эта девица если какие чувства и вызывала, то тревогу – в первую очередь. Она, кажется, все, что в ней было, и силу характера, и дарования, и даже красоту свою, поставила на службу одной цели, и цель эта – гибель врага.

Дядюшка мой, будучи простой душой, дураком все же не являлся. Он хотел понять, откуда в его избраннице столь неженские страсти, а сам спрашивать опасался. Поэтому вопросы, по безмолвному уговору, задавали мы с Сурком.

– Расскажите все с самого начала, – попросил я. – Чтобы не пришлось вновь возвращаться к минувшему, если мы вдруг чего-то не поймем.

Она кивнула.

И мы услышали наконец правду о том, как она стала отчаянной мстительницей, кстати, вопреки своей православной вере, предписывающей прощать врагов. Но винить за это девицу невозможно – слишком сильна духом была та, что обучила ее мести.

Глава двадцать седьмая

Свеча горела неровно, света давала мало, и мы волей-неволей сдвинулись потеснее, почти лицом к лицу.

Наша незнакомка начала не совсем уверенно – у меня даже возникло подозрение, что она сочиняет прямо на ходу. Потом оказалось, что она просто выбирала имена. У французов обычное дело, когда младенец, рожденный в благородном сословии, получает их три и более. А для разговора, да еще на русском языке, это не годилось, и она оставила каждому герою своей истории минимальное количество имен.

– Вы правы, господин Морозов, – сказала она мне. – И я начну с… с тысяча семьсот семьдесят шестого… да, семьдесят пятого или семьдесят шестого года… впрочем, сейчас это значения уже не имеет. В одном благородном семействе воспитывались две девицы – старшую звали… старшую звали Эрмина, младшую… младшую звали Франсуаза. Франсуаза была родной дочерью графа де Бельфей, Эрмина – его племянницей, дочерью его покойного кузена, унаследовавшей от родителей скромное состояние. Франсуаза же считалась очень богатой невестой, потому что была наследницей двух богатых теток по материнской линии. Девицы росли вместе, их одевали одинаково, учили их одни учителя, и они воистину были сестрами. Первой отдали замуж Эрмину. Ее избранником стал маркиз де Буа-Доре, такой же юный, пылкий и благородный, как она. Но замужество Франсуазы все откладывалось и откладывалось – родители хотели угодить двум старым теткам, чтобы они не лишили девушку наследства. Итак, Франсуаза, молодая и пылкая, могла лишь мечтать о венчании и своей семье. В это время она познакомилась с молодым дворянином из Бретани. Встречал ли кто из вас бретонцев, господа?

Мы, не сговариваясь, пожали плечами. Французов каждый из нас знал не менее десятка, но отличить на вид бретонца от нормандца я бы, пожалуй, не взялся, а Артамон с Сурком вряд ли вообще задумывались о таких отличиях.

– Они обычно невысоки ростом, плотного сложения, кожа их отличается какой-то особой смуглотой – говорят, бретонца нельзя по цвету кожи спутать с провансальцем, не знаю, может, и так… Они обыкновенно черноволосы, и у них карие проницательные глаза, но… но это не та красота, которая ценится в свете… – Незнакомка несколько смутилась. Очевидно, молодой бретонский дворянин отнюдь не был красавцем, но она стеснялась прямо сказать об этом.

Мы молчали, ожидая продолжения. Бессмертный, забравшийся в самый дальний угол комнаты, был почти незрим и ни словом не выказывал своего присутствия. Сурок так и сидел на табурете, Артамон вертел в руках какую-то веревочку. Он чувствовал себя неловко, вынужденный выслушивать историю о том, как его возлюбленная стала в душе убийцей.

– Франсуаза и тот молодой человек полюбили друг друга и вступили в тайный союз. Они хотели устроить побег, укрыться в Англии, но по странной и злой причуде судьбы оказались разлучены. В одну ночь бретонец не пришел на свидание и исчез навеки. А бедная Франсуаза уже была в ожидании. Положение ее было ужасно. Она призвала на помощь свою кузину, сестру, и подругу. Эрмина откликнулась на зов, и несколько месяцев спустя Франсуаза тайно родила девочку. Эту девочку назвали Луизой. Она родилась или в конце семьдесят пятого, или в начале семьдесят шестого года – это ей и самой не было известно. Чтобы надежнее скрыть день и месяц ее рождения, девочку окрестили с большим опозданием.

– Вот оно что! – воскликнул Сурок.

– Да, моя бедная Луиза по отцовской линии принадлежала к одному из самых древних, хоть и обнищавших, родов Бретани. И всю гордость, всю пылкость, все упорство предков унаследовала она одна. Теперь я наконец могу сказать о ней всю правду. Но слушайте…

– Да, простите, – несколько смутился Сурок.

– Эрмина де Буа-Доре к тому времени уже имела детей – двухлетнего сына Клода-Анри и новорожденную дочь Орели-Фелисите. Кормилица, которую взяли к малютке, незадолго до того потеряла свое собственное дитя, но маркиза де Буа-Доре приказала ей молчать об этом. Дочь Франсуазы попала в дом Буа-Доре как дитя кормилицы. Она росла почти как господское дитя, а Франсуаза меж тем пыталась узнать судьбу своего бретонца. Она не верила в его измену – и он действительно не изменил. Некоторое время спустя была поймана шайка налетчиков, которая промышляла разбоем вблизи Парижа. В их добыче нашлись вещи бретонца. Судьба Луизы была решена – она никогда бы уже не стала законным ребенком, ей всю жизнь предстояло считаться дочерью кормилицы. Франсуазу в конце концов отдали замуж в соответствии с пожеланиями богатых теток, и она, став замужней дамой и получив свои собственные средства, стала собирать приданое для дочери. Она хотела позаботиться о судьбе Луизы. Все, что она могла сделать для дочери, выражалось отныне в деньгах, точнее, в их количестве… Есть в этом доме хоть глоток воды?!.

Мы кинулись за стаканом все сразу кроме Бессмертного. Он так и не шелохнулся, глядя из своего угла на незнакомку – пока еще незнакомку, называть ее Ксенией я никак не мог. Ее раздражал этот взгляд, она вскочила и прошлась взад-вперед, недовольно фыркая. Меж тем Артамон распихал всех, прорываясь к графину, налил воды в стакан и принес ей. Незнакомка сделала два глотка.

– Я не привыкла так много говорить, – сказала она, но не всем, а одному лишь моему дядюшке.

Сурок усмехнулся, он знал, что означает такая дамская дипломатия. Да и я знал, хотя не имел такого опыта.

Я отметил, как они гляделись рядом. Расстояние между ними было ничтожное, и сократил его не Артамон, который, возможно, желал продлить состояние блаженной погони. Сама незнакомка подошла к моему огромному дядюшке так, что, принимая из его руки стакан, едва не прижалась к нему грудью. Она вряд ли осознавала это – но я-то видел и понимал!

Они были созданы друг для друга, они обретались в загадочной гармонии, которую обнаруживал всякий, увидев, как они стоят рядом, и, возможно, оба не подозревали об этом.

Потом незнакомка продолжила свой рассказ.

– Эрмина де Буа-Доре растила дочь своей сестры и подруги, как своих детей, и настал день, когда она заметила склонность между Луизой и своим старшим сыном, Клодом-Анри. Шли годы, дети взрослели, и стало понятно, что они хотят стать мужем и женой. Они были в родстве, о котором никто не догадывался, но у французского дворянства даже брак между кузенами не редкость. Это в России такие браки совершенно невозможны. Другое стояло между ними – Клод-Анри должен был унаследовать титул маркиза, а Луиза считалась дочерью кормилицы. Она уродилась в отцовскую родню и с виду была настоящей бретонкой. Эрмина и Франсуаза придумали выход из положения – еще почти ребенком выдать Луизу за некого престарелого и обнищавшего дворянина, заплатив его долги и позаботившись о его будущем. Таким образом несколько лет спустя девушка могла стать титулованной вдовой, более того, очень богатой вдовой, и свет отнесся бы к ее браку с юным маркизом, может статься, насмешливо, но без возмущения. Эрмина объяснила Луизе выгоды этого союза, и венчание состоялось бы, если б не возмущение парижской черни… да вы уж догадались, господа, о котором времени я говорю… Это был тот самый бунт, что злодеи зовут своей революцией, это была гибель множества невинных во имя свободы, равенства и братства, которые так и не снизошли с небес к убийцам и предателям!

Мы переглянулись. В России многие рассуждали о французской революции совершенно иначе, толковали о вине короля перед народом, об ужасающем положении крестьян, вспоминали наш пугачевский бунт и заучивали наизусть прекрасные слова о тех самых свободе, равенстве и братстве, которые в итоге обернулись неисчислимыми бедами для Франции. Так оно обычно бывает, когда знаешь о деле из газет и воззваний, а не присутствуешь при событиях сам. Девизы революционеров были весьма заразительны для пылких и неокрепших душ – беда эта и нас не миновала, но много лет спустя.

– Жертвами черни стали аристократы и дворяне, но было время, когда они еще могли спастись, – сказала незнакомка. – Самые догадливые бежали в Англию, в Россию. Семья маркиза де Буа-Доре не скрылась вовремя и принуждена была прятаться в Париже, в доме на улице Сен-Дени. Причиной тому стало здоровье Эрмины де Буа-Доре. Она, имея уже четверых детей, вновь сделалась беременна и родила пятого своего ребенка… дочь… Роды прошли тяжело, врачи едва спасли жизнь маркизы, ни о каких путешествиях не могло быть и речи. Оставалось только прятаться в двух комнатах, предоставленных добрыми людьми, а меж тем наступил девяносто третий год – самый ужасный… Уже год, как на Гревской площади установили гильотину, и каждый день к ней подвозили все новых и новых осужденных. Революционный трибунал, будь он проклят, посылал на смерть не бунтовщиков и не злодеев – он посылал под нож стариков, женщин и детей! Страшный год начался с казни короля, королева ждала своей очереди. Толпа приветствовала каждое убийство, народ обезумел. Вы знаете об этом?

– Слыхали, – вдруг подал голос Бессмертный.

Незнакомка вопросительно поглядела на Артамона.

Мой дорогой дядюшка, правду сказать, мало интересовался событиями, бывшими так давно, если только эти события не касались российского флота и, в частности, войн со Швецией на Балтийском море. Но он несколько раз кивнул с неподдельно скорбным видом – ему передалось волнение возлюбленной.

– Как не знать, когда в России нашел убежище брат покойного короля? – спросил Сурок. – Мне рассказывал о том, как французский двор обосновался тут неподалеку, в Митаве, мой гувернер мусью Мопен.

– Тогда вы представляете себе ужас, которым был охвачен Париж. Когда Луиза рассказывала мне о событиях тех дней, ее била дрожь… Но слушайте, слушайте, сейчас вы все наконец поймете! Проклятая революция собрала вокруг себя все отребье, все пороки человеческие. Каждый, ощущавший в душе своей желание лгать и предавать, прикрывая зло прекрасными девизами и возвышаясь таким образом над прочими, примкнул к злейшим врагам государства и короны – якобинцам. Эти люди делали стремительную карьеру – но они не могли поручиться, что на следующий день после взлета не окажутся в повозке, которая доставит их на Гревскую площадь. Как раз таким человеком был Арман Лелуар… молодым, очень молодым человеком… я думаю, что ему и двадцати лет не исполнилось… Он очень хорошо понял свою выгоду! Да! Революция – очень выгодное дело, если ставить целью богатство, господа! Многие парижане разбогатели, помогая аристократам скрываться и уезжать в провинцию! Многие составили состояния, скупая земли и подделывая документы! Революция – это кормушка для скотов, господа! И ничто не заставит меня думать иначе!

Пылкость незнакомки и ее звонкий голос заворожили нас.

– Семья Буа-Доре почти не покидала дома на улице Сен-Дени. Эрмина, умолявшая мужа бежать вместе со старшими детьми, видела, что время упущено. Муж отказался ее покинуть, оставалось надеяться лишь на милость Божью. Выходила из дома только Луиза, она была самой смелой и бойкой из всех. В простом платье, в дешевом чепчике, с корзинкой, она бегала к мяснику, к зеленщику, к булочнику. Она была тогда очень хорошенькой – она и теперь сохранила красоту свою…

Мы промолчали. Троим из нас было порядком стыдно за дурацкую ошибку. Главным виновником ошибки стал я – и, увы, сознавал, что если бы я доверился Луизе и Натали, многих печальных приключений могло бы и не быть.

– Арман Лелуар был подмастерьем у печатника. Он заметил хорошенькую бретонку и предложил ей – нет, не брак, революция презирала вечный союз мужчины и женщины, он предложил ей стать его любовницей. Разумеется, Луиза отказалась, а когда он стал настаивать – дала ему пощечину, и не одну. Лелуар, разозлившись, поклялся, что девица будет принадлежать ему, и стал за ней следить. Так он случайно обнаружил убежище маркиза де Буа-Доре и его семьи. И тут ему пришлось делать выбор…

Он мог потребовать от Луизы, чтобы она расплатилась с ним за сохранение тайны любовью. Неизвестно, что бы из этого вышло – Луиза потом клялась, что была бы его любовницей, прислугой, рабыней, лишь бы спасти свою семью и жениха, которого она боготворила, но я не знаю, право, не знаю, она не была создана для унижений, она не смогла бы принадлежать этому человеку… К счастью или к несчастью, этого он не потребовал. Он иначе распорядился своей находкой – он донес на маркиза де Буа-Доре в якобинский комитет, и были посланы люди – схватить несчастную семью и доставить ее в тюрьму.

Луиза как раз ходила в лавки за хлебом, вином и овощами. Возвращаясь, она издали увидела у дверей дома толпу и карету с зарешеченными окнами. Поняв, что произошло, она кинулась к дому, чтобы разделить участь своих любимых. Она подбежала – и окно второго этажа распахнулось, в окне стояла Эрмина де Буа-Доре с маленькой дочкой на руках. Она хотела спасти ребенка и бросила его вниз, надеясь, что добрые женщины поймают девочку. Но дитя попало в руки Луизе. Луиза и Эрмина обменялись одним-единственным взглядом! И Эрмина улыбнулась ободряюще, что означало – беги, спасайся, живи! Луиза, прижимая к себе плачущую девочку, кинулась наутек… Когда из дома выбежали злодеи, никто из соседей не выдал Луизу, и она с ребенком смогла скрыться. Имя девочки было Камилла. Камилла де Буа-Доре. Последняя из рода Буа-Доре. Это – я! Теперь вам понятно?

Она замолчала. Мы избегали ее взгляда. Собственно, мне почти сразу было понятно, кем окажется эта девушка. Даже Артамон, и тот не изъявил удивления, услышав наконец имя своей возлюбленной.

– Мои родители, старший брат и старшая сестра погибли на эшафоте. Младшие братья пропали без вести – их увезли вместе с родителями в тюрьму, откуда они уже не вышли. Луиза пробовала узнать о них – бесполезно! Но вы не знаете Луизы… это сердце, которое умеет любить и ненавидеть с неслыханной силой… Луиза любила моего брата, любила так, как только это возможно в шестнадцать лет! После его смерти ее сердце окаменело. Она знала лишь одно: предатель должен погибнуть. Но на руках у нее была я, и она, даже узнав от соседей, кто привел якобинских прихвостней и указал им все входы в дом на улице Сен-Дени, не могла ничего предпринять – ведь Эрмина, которую она любила как мать, безмолвно умоляла ее спасти свое дитя! А дитя это было – сестра ее возлюбленного! Луиза поклялась, что вернется и отомстит, и с этой клятвой она скрылась из Парижа, переодетая мальчиком. За плечами она несла корзину, в корзине спала я. Она рассказывала мне о нашем бегстве, и я все это видела внутренним взором, я не могла это помнить – но воспоминания оживали во мне! Луизе удалось добраться до какого-то из германских княжеств, и там Господь сжалился над нами.

Тут лицо Камиллы просветлело. Улыбка тронула и уста Артамона, который был словно музыкальный инструмент, из которого слова девушки извлекали не просто звуки, а чувства. Отчаяние и ярость, одушевлявшие ее речь, отражались на Артамоновом лице, то набирая силу, то слабея – едва ли не в соответствии с голосом Камиллы, звучавшим то громче, то тише.

– В Париже проживало несколько семейств русских аристократов, которые уже в девяносто третьем году ухитрились перебраться в Германию. Луиза случайно увидела на улице графа и графиню Ховриных, они еще в сравнительно спокойное время несколько раз наносили светские визиты маркизу и маркизе де Буа-Доре. Она кинулась к ним, стала называть имена, рассказала об ужасной судьбе их знакомцев. Русские господа не могли ее вспомнить, да и немудрено – кто станет обращать внимание на дочь кормилицы, занимающую место, между горничной и чтицей книг на сон грядущий? Луиза не унималась, она принесла меня и показала графу с графиней. Они увидели сходство мое с отцом и братом, но подлинной уверенности у них все же не было – ведь все мои документы остались в Париже. Луиза валялась у них в ногах, умоляя взять меня в Россию. Это были единственные люди, которые могли помочь.

И граф сказал: «Даже если эта девочка не дочь моего приятеля, покойного маркиза де Буа-Доре, грешно оставлять беспомощного ребенка. Бог вам судья, мадмуазель, если вы солгали. В нашем доме найдется кусок хлеба для этого дитяти».

Луиза пришла в восторг от этих слов и объявила, что возвращается в Париж. Ей было шестнадцать лет – не тот возраст, когда юной девушке следует путешествовать в одиночестве. Граф и графиня выслушали ее, поняли, что она собирается отомстить Лелуару и погибнуть, и постарались отговорить ее от поспешных и опасных действий.

«Дитя мое, – сказала графиня, – девочка привыкла к вам и будет без вас страдать. Бедная малютка нуждается в вашей заботе. Вы поедете с нами в Санкт-Петербург. Французы рано или поздно опомнятся. Вы вернетесь в Париж тогда, когда это будет не столь опасно для вас, и тогда расквитаетесь с предателем».

Так мы с Луизой оказались в российской столице.

Сперва мы жили в графском особняке из милости. Графине нравилось рассказывать в своем салоне, как она спасла двух юных француженок. Она даже возила нас к Наталье Петровне Голицыной, дом которой стал местом сбора французского дворянства, бежавшего в Россию. Но, к сожалению, Луиза не встретила там никого, кто бы узнал ее и подтвердил, что я дочь маркиза де Буа-Доре. Ховрины уже стали сомневаться, правильно ли они поступили, но христианское милосердие не позволяло им избавиться от нас.

Луиза тяготилась своим положением, но оставалась в доме Ховриных ради меня. Я росла, и сходство мое с отцом и старшим братом то делалось более явным, то пропадало. Луизу раздражало, что меня все еще не признают за дочь моих родителей, и она придумала наконец способ найти свидетелей. Вам, господа, известна судьба графа Прованского, младшего брата покойного короля?

Услышав этот вопрос, мы дружно закивали.

– Только он давно уже не граф Прованский, а король французов Людовик Восемнадцатый, – поправил Бессмертный. – Уже лет пятнадцать, если не более. Его провозгласили королем французские аристократы после того, как Директория формально сообщила о смерти дофина, которому следовало стать Людовиком Семнадцатым.

– Как вы относитесь к нему? – спросила Камилла.

– Он больше годится в короли, чем его несчастный старший брат, – отвечал сержант. – Он куда сильнее духом и способен рассуждать…

– …логически, – одновременно с Бессмертным прошептал Сурок.

– Вся надежда на это, – сказала Камилла. – Вам наверняка известно, что граф Прованский в своих скитаниях по Европе попал наконец в Курляндию. Покойный император Павел Петрович позволил ему жить в Митаве и держать там двор. Все, верные королю, устремились в Митаву. Там собралось немало французских дворян, которые, возможно, знали моих родителей лучше, чем путешественники Ховрины. И моя Луиза решилась ехать туда. Сперва она просила позволения у Ховриных. Они сначала обещали отправить ее, потом что-то помешало. Кончилось тем, что она, никому не сказавшись, пропала из дома. Каким-то образом она добралась до Риги. Мне тогда было восемь лет, и я все хорошо помню. Я помню, как в гостиной графини Ховриной с восторгом рассказывали о том, как дочь казненного короля приехала в Митаву, чтобы выйти замуж за своего кузена герцога Ангулемского…

– «Тампльская сирота», – вспомнил Сурок. – У нас в гостиной тоже все восхищались. Это было летом… летом…

– …одна тысяча семьсот девяносто девятого, – продолжил Бессмертный. – Я уже был в Роченсальме.

– Благодарю, – кивнула ему Камилла. – И вот моя Луиза наконец тайно отправилась в Митаву, где были тогда герцог де Вилькьер, герцог де Граммон, герцог де Флери, граф де Сен-При… Это был двор, хоть и маленький – русский император разрешил королю Людовику иметь в Митаве сто французских солдат, составлявших его личную охрану. Луиза хотела встретиться с аббатом Мари, наставником герцога Ангулемского, который наверняка узнал бы ее – он не раз бывал в доме маркиза де Буа-Доре. Но она опоздала. Покойный император вдруг выгнал французского короля из своих владений! Это было сущее безумие – он вдруг воспылал любовью к корсиканскому самозванцу… Может кто-нибудь объяснить эту страсть иначе, как безумием?

Мы несколько смутились, слухи о безумии покойного государя ходили, но вокруг его имени вообще было множество самых неправдоподобных слухов.

Впоследствии Бессмертный кое-что рассказал нам о том, как покойный император стал Великим магистром Мальтийского ордена, как англичане отказались передать России остров Мальту (который все мы видели в плавании), как Павел Петрович принялся мстить Англии, уговорившись со Швецией, Пруссией и Данией, чтобы перекрыть англичанам доступ в Балтийское море. Тогда же началась его дружба, по выражению Бессмертного «алгебраическая», с врагом Англии Бонапартом, которая проявилась в том, что французский король лишился покровительства России и назначенной ему пенсии в двести тысяч рублей.

– Ехать в Митаву было бесполезно, – продолжала Камилла. – Луиза некоторое время провела в Риге, надеясь, что все образуется, но не образовалось, и она, очень огорченная, вернулась в Санкт-Петербург.

– Так я и думал, – пробормотал я.

Эта женщина действительно бывала в Риге и завела здесь знакомства, которые воскресила, приехав вместе с Натали.

– Неудачи преследовали нас. После своего побега Луиза рассорилась с моими опекунами, мне запретили встречаться с ней. Прошло некоторое время, прежде чем графиня Анна Васильевна сжалилась над нами. Луиза жила в Санкт-Петербурге очень бедно, давала уроки французского языка, я никак не могла ей помочь, она же страдала оттого, что не может ничего для меня сделать. Когда государь император Александр Павлович разрешил французскому королю с его двором вернуться в Митаву, у Луизы просто не оказалось денег на дорогу, да и возможности путешествовать не было: графиня дала ей рекомендации, и ее взяли домашней учительницей в почтенное семейство. Она мечтала вырваться в Митаву, копила деньги на поездку, но тут случилась та беда, которую Россия оплакивает по сей день…

– Тильзитский мир? – спросил Сурок.

– Да, вынужденное примирение с корсиканцем. Государю пришлось лишить французского короля своего покровительства. К счастью, король нашел приют в Англии. Сказывали, корсиканец предлагал ему княжество где-то в Италии и немалый доход, чтобы он отказался от своих прав на престол. Король отказываться не пожелал!

– Это немалый доход, составлял два миллиона фунтов стерлингов – не помню, каков был тогда курс фунта, – добавил Бессмертный. – Я знаю это от английских офицеров.

Я догадывался, что Бессмертный несколько владеет английской речью. Впоследствии выяснилось, что говорил он не лучшим образом, но почти все понимал и читал без лексикона.

– Меж тем в столицу прибыл виконт де Бельфей, с которым граф и графиня Ховрины познакомились в бытность свою в Париже. Они возобновили знакомство и рассказали ему о Луизе и обо мне. К счастью, он узнал Луизу, но мое сходство с отцом и братом показалось ему сомнительным. Он с недоверием отнесся к тому, что маркиза де Буа-Доре в такое опасное время вздумала рожать еще одно дитя, да и возраст ее уже мало располагал. Граф Ховрин, который раньше приказал воспитывать меня вместе со своими дочерьми, был озадачен. Теперь он склонялся к мнению, что я принадлежу к роду Буа-Доре, но предполагал, что я – дочь Луизы то ли от маркиза, то ли от его сына, в этом он колебался. То есть считать меня законной наследницей имени он не мог. Луиза имела с ним разговор, который завершился ее новым исчезновением. Я не знала, что и подумать. Мои добрые опекуны уверили меня, что я не буду ими оставлена, однако между нами возникло недоверие… и я бы очень хотела встретить их, чтобы просить прощения…

Судя по вздоху Камиллы, она наговорила неприятных вещей графу и графине Ховриным; может статься, и от них услышала кое-что в ответ…

– Это нетрудно устроить, – подал голос Бессмертный.

– Благодарю, – кратко отвечала она с видом герцогини, которой слуга подал стакан воды. – Итак, Луиза исчезла. Она взяла в долг немалые деньги и отправилась во Францию, имея две цели – найти бумаги, которые свидетельствовали бы о моем происхождении, и узнать судьбу Армана Лелуара. Она льстила себя надеждой, что, коли революция пожирает своих детей, то и этот предатель должен кончить жизнь под лезвием гильотины. Как она добралась до Парижа, я не знаю – она отказалась говорить об этом. Она узнала, что священнику, крестившему меня в католическую веру, удалось спастись, и он оказался в Англии. Также она выяснила судьбу своей матери Франсуазы де Шавонкур. Франсуазе не только удалось спастись, но и вывезти из Франции немалую часть своего состояния. По словам людей знающих, она находилась с престарелым мужем и младшими детьми в Вене. А вот напасть на след предателя не удалось. Одно было ясно – он не погиб, он жив, и, значит, жива месть… Или вы считаете, господа, что мстить предателю – не обязательно, что нужно кротко ждать, пока он скончается от старости в своей постели, окруженный любящими детьми, внуками и правнуками?

Мы так не считали. Поэтому никто Камилле не возразил.

– Луиза узнала, что не одну только семью де Буа-Доре выдал этот подлец. Желание расквитаться было велико, но где искать Лелуара, никто не знал. И Луиза вернулась в Санкт-Петербург.

Насколько я знаю географию, по дороге туда и обратно Луиза, скорее всего, побывала в Риге. Мои подозрения подтверждались. Что бы мне стоило задуматься об этом с самого начала!

– Не желая встречаться с графом Ховриным, – продолжала Камилла, – она послала ему письмо, в котором рассказала о своем путешествии, и нанялась в модную лавку, где могла заработать деньги и расквитаться с долгами. Она старалась изо всех сил – ее мрачный вид ввел вас всех в заблуждение, она могла быть и весела, и разговорчива! – и была приглашена господином Филимоновым стать чем-то средним между камеристкой и компаньонкой его супруги. Она не отказалась, она видела, что более не может мне помочь, и искала способ жить самостоятельно, никого собой не обременяя… так она мне написала, все это время мы были в переписке… Я заказала свой миниатюрный портрет и послала ей, а она приобрела для него оправу и носила постоянно, ведь я очень похожа на покойного брата, от которого Луизе не осталось ничего… И вот однажды, выезжая с госпожой Филимоновой, она увидела на улице Армана Лелуара! Она узнала его так, словно не прошло девятнадцати лет… Это возможно, господа, это возможно!

– Да, это возможно, когда человеком владеет такая ненависть, – согласился Бессмертный. – Кажется, я знаю, как Арман Лелуар добрался до столицы.

– Мы все это теперь знаем. Луиза, переодевшись, следила за ним. Она хотела застать его одного и убить. Но удобного случая ей все никак не выпадало, зато она стала свидетельницей встречи Лелуара с секретарем некого лица… – тут Камилла замолчала, решая, говорить или не говорить. – Имя этого лица я назову господину Розену. Ей стало понятно, что предатель сделался лазутчиком. А потом она упустила его. Каким-то образом, расспрашивая прислугу в гостинице, она выяснила, что он отправился в Ригу, якобы по служебным делам. Война была неминуема. Мы, Луиза и я, не военные, в стратегии и тактике не разбираемся, но когда мы расстелили карту, то стало ясно, для чего Лелуар мог бы отправиться в Ригу.

Луиза обрадовалась. Если в столице она, убив этого подлеца, могла быть сразу изловлена, то во время войны, в городе, где множество беженцев и полиция не в силах исполнять свои обязанности, убийство никому не известного француза сошло бы ей с рук. Она вызвала меня на свидание и рассказала мне свой план. Она позвала меня с собой – ведь и я имею право убить Лелуара!

Камилла провозгласила это столь громко, что мы вздрогнули, возможно, вздрогнул и Бессмертный. Мне сделалось не по себе – нашел же Артамон, в кого влюбиться! Менее всего я желал ему такую супругу, как Камилла де Буа-Доре, при всей ее диковинной красоте. Норовистая жена – что может быть хуже? Особа, способная удрать из дому, чтобы совершить убийство, не подарок для моего дядюшки, который всегда был добродушен, хотя и простоват.

Однако сам Артамон смотрел на Камиллу влюбленными глазами. Если бы она сказала сейчас, что собственноручно зарубила саблей взвод турок, он и за это бы ее любил. А она… она, сколько я мог разобрать при свете единственной свечи, глядела на Артамона испытующе, как если бы задавала вопрос: способен ли ты, сударь, и далее любить такую женщину?

Ответ она читала в его глазах. Он был на это способен!

– Я подумала что меня ждет, если я останусь в Санкт-Петербурге? Одиночество и должность приживалки в графском семействе! – Камилла всем видом выразила возмущение. – Молодые люди, бывая в доме Ховриных, говорили мне комплименты, но никто не завел речи о венчании. Я была красивая игрушка богатых и знатных господ, предмет для их благотворительности, который не стыдно поместить в гостиной! Но я – маркиза де Буа-Доре! Я даже вещи свои метила всегда этой монограммой! И никто не смел возразить мне!

Я безмолвно посочувствовал графине Ховриной, имевшей такую своевольную воспитанницу. А Камилла продолжала свой рассказ, хотя уже и не так страстно.

– Мы стали думать: как добраться до Риги, не имея денег. Графиня Анна Васильевна наряжала меня не хуже родных дочерей, но драгоценностей я не имела, и даже на булавки мне ни копейки не выдавали. Когда меня маленькую крестили в православие, мои крестные подарили мне дорогой крест, но расстаться с ним я не могла, хотя Луиза настаивала… Сама же она отдавала деньги, которые взяла в долг для поездки в Париж, и тоже не располагала средствами. И тут ей удалось узнать, что первый жених госпожи Филимоновой служит в Риге. У нас не было иного выхода. Луиза, беседуя с госпожой своей, убедила ее в необходимости побега… и убедила также взять с собой драгоценности и все наличные деньги… Я узнала об этом слишком поздно!..

– А если бы узнали еще в столице? – строго спросил Сурок.

Камилла посмотрела на него так, как если бы он причинил ей боль. Артамон, чуткий ко всем переменам ее настроения, подвинулся и встал так, чтобы всем было видно: он готов защищать эту женщину, даже если бы она похитила сокровища российской короны.

Но мы еще не знали всей гордости Камиллы.

– Я бы поступила так, как нужно Луизе! Она спасла меня, она вывезла меня из Парижа, она убедила моих опекунов взять меня в дом, не мне ее судить! И мы вернули бы деньги, клянусь вам! Ведь у Луизы есть мать, эта мать богата, и Луиза уже написала к ней в Вену!

Не только Сурок, и я невольно покачал головой. Сколько же наивности надобно иметь, чтобы надеяться на деньги госпожи, которая и думать забыла про свое внебрачное дитя!

– Даже если это так – деньги матери пойдут на возведение памятника Луизе, – сказал Бессмертный.

– Нет, сударь, потому что Луиза оставила завещание. По завещанию все ее имущество оставлено мне. Оно хранится у надежного человека в Санкт-Петербурге. Вы ничего не понимаете, господа… вернее, вы мыслите по-мужски… Да, сейчас война, да, перед тем французские знатные семьи раскидало по всем городам Европы! Но тем сильнее наша связь! И связь эта держится на женщинах! Госпожа де Шавонкур не могла забыть ту, которую считала своей родной сестрой! И она несомненно страдает из-за того, что потеряла след своей старшей дочери!

Возражать было бесполезно.

Затем Камилла рассказала то, что нам уже было известно. Бессмертный только задал ей несколько вопросов, чтобы убедиться в справедливости своих рассуждений. Оказавшись в Риге, Луиза восстановила давние знакомства, а, поскольку она путешествовала весьма скромно, то рижские ее приятели и приятельницы оказались людьми простого звания. Она сразу сообразила, что Лелуара надобно искать среди поляков. Но она не зря столько лет прожила в России. Она понимала, что он – резидент французской разведки, значит, у него есть банда сообщников, и если убить его, то вскоре появится другой человек, чтобы возглавить эту банду. То есть убивать Лелуара, не выведав, кто его сообщники и чем они занимаются, – преступно по отношению к России. Таким образом Луиза при помощи Камиллы, которую она по мере возможности берегла, узнала про Тадеуша Жилинского и спасла Эмилию, которая должна была стать свидетельницей, способной немало рассказать об этом пане, а, статочно, и об Армане Лелуаре.

Камилла честно повинилась в своей опрометчивости – ей не следовало нападать на Лелуара в Яковлевском храме, где он встречался с двумя своими сообщниками. Она позволила ему не только увидеть себя, но и, скорее всего, узнать, ее сходство со старшим братом было поразительным. Я же не только рассказал ей, что видел ее, но и признался, что отдал ее шаль на сохранение своим родственникам. При этом Артамон весьма ощутимо двинул меня локтем в бок.

Мы проговорили едва ли не до рассвета. Наконец Бессмертный выставил нас всех из комнаты и погнал спать примерно так, как дворовый парнишка гонит стадо гусей. С Артамоном пришлось труднее всего – он едва ль не за косяки хватался. Но общими усилиями мы довели его до лодки, где затолкали в кормовую надстройку.

– Помяни мое слово, Морозка, – сказал, зевая, Сурок, – он сейчас отправится искать подходящее дерево…

– Ну и леший с ним, – отвечал я, также зевая.

И мы разошлись в разные стороны.

Глава двадцать восьмая

Утром Бессмертный сам присмотрел за тем, чтобы я благополучно отправился в Ригу. Я бы охотно остался в Икскюле вместе с Артамоном и Сурком, но мне предстояла встреча с моими чернявыми лазутчиками.

– Будьте осторожны и ни во что не ввязывайтесь, – предупредил сержант. – Не нравится мне, что вы назначили свидание с тем парнишкой у Гертрудинского храма.

– А что?

– Чересчур близко к гарнизонному госпиталю. Те его служители, что ходят в храм, могут признать вас. Знаете ли, что обнаружилось в шапке, которую вы столь ловко подкинули вместе со свечами?

– По вашему совету, Бессмертный!

– Откуда же мне было знать, что вы даже не догадались ощупать ту шапку? Ну да ладно. В ней был пропуск через посты прусского корпуса, подписанный лично маршалом Макдональдом. Теперь ясно, почему вам следует соблюдать осторожность?

– Да уж куда яснее…

Я не стал расспрашивать, откуда у него такие сведения. По моему разумению, Бессмертный был приятелем Розена и выполнял иногда его поручения. Отсюда вытекало его знакомство с военной полицией.

От Риги до Икскюля двадцать восемь верст. Для хорошего наездника – чепуха, но я в хороших наездниках не числился. Казаки, вместе с которыми я совершил это путешествие, порядком надо мной посмеялись, моя посадка в седле казалась им нелепой. Но к полудню я все же оказался в Риге, более того, я доехал верхом до самой Гертрудинской церкви. Это было великое благодеяние со стороны казаков – если бы они ссадили меня с лошади на два квартала ранее, я бы добрался до места встречи с опозданием.

Я бывал здесь ранее, а про святую Гертруду мне рассказала великая любительница маленьких пушистых котяток Анхен. Эта святая почиталась как покровительница трактирных хозяев и корчмарей, паломников, вообще всех путников, ищущих ночлега, а также кошек. Но странным образом художники, ее изображавшие, рисовали ее в компании мышей и крыс, сновавших у ее ног и даже карабкавшихся по ее посоху и плащу.

Небольшая деревянная Гертрудинская церковь не пострадала при пожаре, хотя несколько домов с ней рядом сгорело. Я прохаживался поблизости и поглядывал на небо – вроде полдень уже был в разгаре, а мой бородатый юноша все не являлся. Наконец он прибыл с таким же юным приятелем, лет пятнадцати, не более. И этот также оказался почтенным женатым мужчиной.

– Здравствуй, Трабл, – сказал я. – Надеюсь, ты не с пустыми руками.

– Пойдем, любезный господин, в сторонку, – отвечал Берл (тогда он сделал вид, будто я не перевираю его имени, но потом сознался, что едва удерживался от смеха). – Во-первых, незачем, чтобы нас вместе видели. А во-вторых, вот тут и справа очень нехорошее место. Нельзя было тут строить дома.

– А что? – спросил я, пытаясь припомнить, тут или не тут стояли городские виселицы.

– Лет двести назад, в чуму, здесь хоронили мертвых. Ой, что за глупая затея – ставить дома на кладбище?

Парнишки отвели меня на задний двор сгоревшего дома, там росли два дерева, яблоня и, кажется, вишня, а под ними стояла уцелевшая скамейка. Они легко перепрыгивали через обуглившиеся бревна, лежавшие на траве, только белые чулки мелькали да взлетали полы длинных черных лапсердаков. Я же перебирался с трудом, ноги мои после верховой прогулки решительно не желали двигаться.

Наконец я уселся и вздохнул с облегчением, в душе же дал себе слово хоть раз в неделю выезжать верхом, иначе мне грозит преждевременная старость с неизбежной подагрой.

– Ну, Трабл, рассказывай, удалось ли тебе что-то разведать.

– Я расскажу любезному господину все по порядку. Во-первых, господину угодно было знать про Сорочью корчму и тех поляков, что в нее заходят. Во-вторых, про купца Ларионова и его сына Якова, который вовсе не заслуживает такого почтенного имени. Он не похож на библейского Иакова, совершенно не похож!

– О Библии потолкуем потом! – чересчур торопливо прервал его я. – И ты приведешь все цитаты! А сейчас скажи: о ком из них вы хоть малость узнали.

– Сперва я расскажу одну поучительную историю, – Берл хитро усмехнулся. – Ой, что за мудрая история! Я расскажу – и господин поймет. Как-то поляк пришел в костел на исповедь и говорит ксендзу: пан ксендз, я согрешил! Тот его спрашивает: в чем заключается твой грех, сын мой? И пан отвечает: я обманул еврея. Ксендз подумал, подумал и изрек: это не грех, сын мой, это чудо!

– И к чему ты клонишь? – спросил я, невольно усмехнувшись.

– К тому, что ваш Жилинский поляк, герр Морозов, – весело отвечал Берл. – Вот если бы он мог провести нас – это было бы чудо. Но пока что мы провели его…

– Как это возможно, Трабл? – спросил я. – Неужто вы его сразу отыскали?!

– Не сразу, но отыскали. Мы пошли, как вы сказали, к Сорочьей корчме. Там, за корчмой, живут наши, мы их сразу нашли и расспросили. Ой, как они рассказывали про стрельбу в корчме! Но это печальная история. И сейчас в корчме хозяйничает ее родственница. Она перебралась туда в тот же день, как застрелили пани Барбару. Наши с ней незнакомы, но вы же знаете женщин! Там, где мужчины будут думать и рассчитывать, женщина возьмет под мышку курицу и побежит, и познакомится, и все узнает! Вот, его жена ходила вчера в Сорочью корчму, – Берл указал на своего спутника.

По моим соображениям, этой жене вряд ли было более четырнадцати лет.

– Рассказывай, Мендель, – велел Берл. – Вы, герр Морозов, простите его, он плохо говорит по-немецки. Он сын сапожника.

– Ты ведь поможешь, Трабл?

Он кивнул. И с некоторым трудом я уразумел длинную речь юного Менделя.

Парнишки отправили туда его супругу, чтобы она предложила новой хозяйке купить курицу. Дело житейское, она и пани Барбаре кур продавала. Но, пока шел этот деловой разговор на дичайшей смеси польского и испорченного немецкого (Берл и Мендель нарочно передразнили при мне этот диалект, привычный для женщин и доставлявший «взрослым мужчинам» несказанное удовольствие), на задний двор корчмы, где были грядки с петрушкой и укропом, чтобы не бегать за каждой веточкой на рынок, ворвалась стая перепуганных кур. Новая хозяйка, пани Малгожата, выскочила, чтобы прогнать их, а жена Менделя следом. Из-за плетня за их беготней следили мои лазутчики, продырявившие забор и устроившие это нашествие. Наученная ими юная супруга погнала одну из кур к сараю и едва не влетела туда. Пани Малгожата, забыв про грядки, побежала за соседкой и подняла крик. В сарае явно хранилось что-то сомнительное.

Сапожник, отец Менделя, тоже был вовлечен в эту аферу. Некоторое время спустя он пришел требовать у пани Малгожаты лопату, которую ссудил ее предшественнице, и утверждал, что сие орудие хранится в сарае – вот пусть его туда пустят, и он сразу укажет на свою собственность. Корчмарка с большим трудом его выпроводила. И тут мои парнишки обложили Сорочью корчму со всех сторон. Они перепугали бедную женщину и теперь ждали от нее опрометчивого поступка.

Как оказалось, вместе с пани Малгожатой в Сорочью корчму прибыл на жительство то ли ее сын, то ли племянник, ровесник моих парнишек, высокий белобрысый детина. Он был отправлен с запиской в Рижскую крепость. Разумеется, за ним пошли следом.

Я полагал, что записка будет доставлена в «Мюссе», ан нет! Оказалось, что у Лелуара и Жилинского есть еще одно пристанище – на Малой Замковой. Оттуда детина вышел не сразу, стало быть, ждал ответа на записку. Это моих лазутчиков обнадежило: значит, адресата удалось застать дома.

– Мы прогулялись по соседним улицам и встретили одного из наших, он известный меняла, его даже богатые купцы принимают! – рассказывал Берл. – Мы спросили его, не знает ли он, кто живет в том доме, и оказалось – знает, даже там бывал. Тогда мы назвали ему имя Жилинского, и он даже руками замахал сильнее обычного! Жилинского он знает, Жилинский только у него меняет талеры на рубли и рубли на талеры. Мы спросили у него приметы Жилинского – и вот я их записал.

Я взял сложенный вчетверо листок, прочитал и задумался. Если верить меняле, Жилинский отнюдь не был красавчиком. Лет ему меняла дал, со всей щедростью, не менее пятидесяти, весу тоже не пожалел – шесть пудов на глазок, отметил красноватое лицо, насупленные брови и отвисшие щеки. Отдельно указывлось, что этот пан держит мелочную торговлишку. Все это было написано с ошибками и такими буквами, какие выводит ребенок, уже научившийся письму, но еще не наживший навыка. И то – трудно, должно быть, переучить руку, привыкшую писать закорючки справа налево.

– Вы ничего не перепутали, Трабл? – спросил я.

– Разве это не тот Жилинский? – удивился он. – Ой, тогда плохо… Но он сам назвался Жилинским! И герр Морозов сам нам растолковал, что пани Барбара связана с Жилинским и с французом, которые устроили в Сорочьей корчме удобное место для свиданий. Ой, тут ошибки быть не может! Она послала записку тому Жилинскому, о котором герр Морозов говорил!

– Погоди, Трабл! – взмолился я. – Не говори так быстро! Мой Жилинский – Тадеуш!

– Так и тот Тадеуш!

Это было уж вовсе диковинно. И вне всякой логики.

– Ладно, с Жилинским мы разберемся сами… – решил я. – А что слышно о Якове Ларионове?

Берл и Мендель переглянулись и засмеялись.

– Это библейская история навыворот, – сказал, немного осмелев, Мендель. – Господин знает историю Иакова и Исава?

– Знаю, – несколько удивившись, отвечал я. – Исав продал первородство за чечевичную похлебку.

– Можно сказать и так, герр Морозов, – вместо Менделя продолжал Берл. – А можно сказать иначе: Иаков приобрел первородство за чечевичную похлебку. Ой, это, наверно, была самая выгодная сделка в Торе – сколько стоит похлебка и сколько стоит первородство?! Иаков был очень мудрый человек, и он сумел, когда понадобилось, так ловко обмануть своего отца, что об этом рассказывают детям и учат их быть такими, как Иаков!

Лукавство в глазах Берла было заразительным – я сам пришел в веселое расположение духа.

– Ты хочешь сказать, что у Якова Ларионова все наоборот?

– Ой! – хором воскликнули Берл и Мендель.

И заговорили разом, смеясь, всплескивая руками и вставляя словечки, смысла которых я не знаю по сей день.

Судьба моего предателя и враля оказалась трагикомична.

Когда на его крики прибежали люди и обнаружили, что он лежит в каморке под крышей склада Голубя раненый, а злоумышленник, ткнувший его ножом, пропал, то Яшку, разумеется, перевязали. Среди обитателей склада был в ту ночь приказчик Аввакум. Этот Аввакум взялся доставить Яшку в лоно его семейства. Поскольку никто ничего не понимал, а Яшка с перепугу не назвал моего имени, то вообразили, будто ему грозит нешуточная беда, и, не дожидаясь рассвета, переправили его туда, где, по мнению Аввакума, ему ничто не угрожало.

Яшка действительно поссорился с суровым своим батюшкой из-за тяги к знаниям. Но сдается мне, что это была скорее тяга к пиву, картам и прочим развлечениям молодых немецких купцов, Яшку же держали в чрезмерной строгости. Аввакум, желая услужить сразу обоим хозяевам, и о беглом сыночке заботился, и батюшке о нем исправно докладывал. Когда же стряслась беда, он сперва запутал следы, спровадив Яшку в другой каменный амбар, а потом и вовсе вывез его в предместье.

Библейская история о мудром сыне, который ловко добился отцовского благословения, оказалась к Яшке неприменима – отец встретил его весьма сурово. А далее разыгралась евангельская притча о блудном сыне и также наоборот. Никаких тельцов в честь Яшкиного возвращения не закололи, а попросту заперли его в подклети (семейство Игнатьевых, приютившее Ларионовых, построило свое жилище на старинный лад, и горницы стояла на подклетях с крошечными окошками). Разумеется, к нему допускали бабушку, умевшую врачевать раны, но выйти на волю он никак не мог, и, похоже, старик Ларионов собирался продержать непокорного сына в заточении не менее года.

Мои лазутчики, как оказалось, кое-что про эту историю знали. Они только не были уверены, что Игнатьевы пустили на жительство именно семейство Ларионовых, а что в подклети кто-то поселился и не выходит, зато иногда орет дурным голосом в окошко, им стало известно от женщин. Женщины, ведущие хозяйство, обычно знают о соседях куда больше, чем мужчины, и мои исполнители «Марсельезы» первым делом расспросили жен, так тайна и открылась.

– Мне нужно с ним встретиться, Трабл, – сказал я. – Во что бы то ни стало.

– Так в чем же дело? – удивленно спросил Берл. – Днем собаки привязаны. Можно зайти во двор и открыть подклеть.

– Как это – зайти и открыть?..

– Ой… Ну, зайти… когда там будут одни женщины…

– Староверы ведь не пускают чужих!

– Ой, кто их спросит…

Насколько я понял, этот способ проникновения в чужой двор мои новые приятели не сами выдумали, а где-то позаимствовали. Они обещали мне, что на следующий день с утра произведут свою атаку, еще – что присмотрят за Сорочьей корчмой, и на том мы расстались.

Я попросил Берла и Менделя присмотреть за сараем покойной пани Барбары, полагая, что там может находиться тело бедной Луизы или же ее одежда, а сам отправился на Малую Замковую в надежде что-то разведать о Жилинском.

Мои шустрые осведомители довольно точно его описали: пожилой мужчина с красной рожей, изображает торговца вразнос галантерейным товаром. Я обнаружил это сокровище на Замковой площади, подходить к нему не стал, а понаблюдал издали.

Местожительство этого Тадеуша Жилинского было выбрано весьма удачно – он мог, выглянув из окошка, видеть все, что делается у ворот Рижского замка, а, выйдя на площадь, следить за событиями у обоих мостов, ведущих в Цитадель. Чем он и занимался исправно.

Трогать его я, разумеется, не стал. Я лишь убедился, что он занимается тем самым, о чем говорила Камилла де Буа-Доре, – подглядывает, подслушивает и собирает сведения для передачи нашим врагам.

Потом я пробрался в порт. Оказалось, наши лодки все еще в Икскюле. Из этого выходило, что ночевать мне придется в погребе доброго Ганса. Туда я и направил свои стопы.

Наутро я пошел уже не к самой Гертрудинской церкви, а к известному мне дому. Там меня встретил Мендель и повел к игнатьевскому двору. Беседа у нас не получилась – он не умел говорить медленно, а я плохо понимал его быстрый и порядком попорченный немецкий язык.

На подступах к нужному месту нас встретил Берл.

– Сейчас мы встанем у ворот, – после всех приветствий сказал он, – и пусть герр Морозов громко свистнет.

– Это еще для чего?

– Нужно подать знак. А нам свистеть нельзя.

– Ты разве не умеешь? – удивился я.

– Умею, – печально отвечал он. – Но взрослому женатому мужчине уже нельзя…

У меня была при себе боцманская дудка. Я достал ее (и видели бы вы живейший интерес на физиономиях «взрослых женатых мужчин»!) и дунул наобум. Подавать правильный сигнал я остерегся, мало ли кто находился поблизости и мог догадаться, что здесь безобразничают моряки?

Примерно минуту спустя из-за игнатьевского забора мы услышали собачий лай и женские крики.

– Что там за беспокойство, Трабл? – в тревоге спросил я.

– Ой, ничего особенного… Просто наши, Борух Лейба и Беньомин, поймали двух собак и перекинули их туда. Они хотя взрослые, но еще неженатые, им, наверно, можно… Герр Морозов, будьте внимательны. Мужчин, чтобы прибить собак, там сейчас нет. Женщины откроют ворота и попытаются их выгнать. Нужно вбежать во двор и снять с двери засов. Мы лазили на забор и смотрели – там нет замка, только засов толщиной с оглоблю. А молодой Ларионов уж выскочит сам.

Если бы мне месяц назад предложили вбежать в чужой двор и вломиться в чужой дом, я даже не нашелся бы, что ответить. И тогда, стоя перед бородатым парнишкой, я несколько растерялся. Но он смотрел на меня так, словно был уверен – я запросто вызволю из заточения несчастного Яшку.

Любопытно, что освобождение враля мне не требовалось, ему весьма пошло бы на пользу посидеть еще немного на хлебе и воде. Но мои помощники не видели другого способа побеседовать с Яшкой – статочно, его и в природе не было.

Большие ворота со скрипом распахнулись, я увидел двор и трех женщин в темных сарафанах и душегрейках: одна командовала, две, вооружившись метлой и граблями, штурмовали незримое для меня пространство, откуда никак не хотели выбегать два заброшенных во двор пса. Моля Бога, чтобы этим теткам не пришло в головы спустить с цепи сторожевых кобелей, заливавшихся басовитым лаем, я вбежал во двор. До двери подклета я добрался в три прыжка. Засов был и точно толщиной с оглоблю, новенький, свежеоструганный, но прилаженный, к счастью, так, что его можно не выдвинуть, а просто снять – видно, необходимость запереть блудного сына оказалась столь велика, что на правильно устроенные петли времени недостало. Я дернул засов, освободил дверь и распахнул ее.

Первое, что я увидел в мрачном подклете, был Яшкин зад. Мой любезный враль, встав на лавку и несколько согнувшись, подобрался к высоко прорубленному окошку, любопытствуя, что творится во дворе.

– Ларионов, за мной! – крикнул я ему.

Он быстро обернулся и соскочил с лавки. Разумеется, он не признал меня, но я явился ему вестником долгожданной свободы! Как был, не обуваясь, в одних портах и рубахе, он устремился за мной. Я бежал к воротам первым, он следом – ему и досталось несколько весомых ударов метлой. Мы выскочили на улицу и припустили во всю прыть.

Женщины не решились гнаться за нами, мои сообщники, видимо, пришли к выводу, что я теперь и без них обойдусь. И мы с Яшкой пробежали бок о бок полверсты, до самой эспланады, прежде чем он поверил в свою безопасность.

– Ну, век за тебя буду Бога молить! – воскликнул запыхавшийся Яшка, повернувшись ко мне. И уставился мне в глаза – и вдруг узнал…

– Ну, сукин сын, вот ты мне и попался! – сказал я очень спокойно. – Попробуй только удрать! Пристрелю ко всем чертям!

Пистолета при мне, увы, не было, но просторная одежда позволила бы его спрятать. И то, как я сунул руку за пазуху, Яшку смутило, если не напугало.

Великое дело – война! В мирное время я вряд ли назвал кого сукиным сыном, даже человека, причинившего мне зло. А теперь вот – запросто. Невзирая на то, что сочинитель Жуковский такого словосочетания в виршах никогда не допускал, а сочинитель Карамзин в прозе своей – тем более.

– Да я что?! – глядя огромными, совершенно детскими и беспредельно невинными глазами, спросил он. – Да разве я когда что плохое вам сотворил?! Да не я ли кошелек ваш в Гостином дворе от мазурика спас?! А в кошельке-то все жалованье лежало! И что бы вы, сударь, без меня-то делали?!

Я подумал: айв самом деле, ведь спас он мой кошелек! Если бы не война, Яшке бы, пожалуй, удалось убедить меня, что этот его подвиг совершенно затмевает донос в полицию. Но сейчас речь шла не обо мне. И понимание того, что я защищаю не только себя, но и Отечество, спасло меня – Яшкины купеческие затеи меня не коснулись.

– Сейчас мы пойдем в порт, и там ты расскажешь подробно мне и друзьям моим, кто научил тебя, подлеца, врать полицейским, будто я разведывал про убийство Катрины Бюлов, – сказал я. – А если вздумаешь бежать – пеняй на себя.

– В порт? Почему в порт? – он явно растерялся.

– А потому, что сейчас туда придут канонерские лодки, а на головной лодке – начальник военной полиции нашей армии господин Розен, помощник самого главного начальника военной полиции господина де Санглена, – пояснил я, улыбаясь и щурясь так, что самому сделалось противно. – Он-то и спросит тебя, по чьему наущению ты врал. А потом… потом, коли ты не попадешь за ложные показания в тюрьму, тебя с рук на руки сдадут родителю твоему. И опять будешь сидеть на хлебе и воде да читать впотьмах душеспасительные книжки.

Эти книжки я видел своими глазами в подклети. Их было две, явно писанных еще в позапрошлом веке, в преогромных переплетах, таких, что, кажется, стол под ними прогибался. Это воспоминание придало моему голосу неожиданную для меня самого достоверность.

Кроме того, Розен, столько раз поминавшийся всуе, предстал перед моим внутренним взором в образе по меньшей мере генерала Генерального штаба, сверкающий великолепным золотым шитьем на воротнике и на обшлагах мундира, в белых лосинах, в ботфортах с ослепительным блеском, в высоченной двууголке с гигантским плюмажем, а главное – с россыпью орденских звезд на груди. Лик его, обрамленный почему-то седыми бакенбардами, был строг до чрезвычайности. Казалось, этот статный генерал вот-вот спросит меня: «Что ж ты сам-то, сукин сын, врешь да врешь, совсем заврался?»

Но я отложил объяснение с воображаемым генералом до лучшего времени.

– Да что ж я такого сделал?!

Похоже, Яшка действительно не понимал своей вины.

– А вот что – ты на меня донес, будто я на другой день после убийства девицы слонялся вокруг амбара Голубя и приставал к прохожим, домогаясь, не слыхал ли кто, кем и как было найдено тело.

– Так ваша милость же там была!

– Ик прохожим моя милость приставала?

Яшка показал вид глубочайшей и почти философической задумчивости. С его смазливой рожей, хотя уже не такой округло-сытой, как ранее, изображать на высоком челе философию было бесполезно.

– Так спрашивали же… – неуверенно произнес он.

– Никого я не спрашивал! Ты сам ко мне с расспросами приставал! А потом, в амбаре? Какого черта ты звал людей, чтобы меня связали и сдали в часть?

– Так ваша милость ведь девицу зарезала!

– С чего ты взял?!

– Точно – ваша милость! Все так говорят! Что будто бы вы с ней слюбились!

Яшка врал и врал отчаянно.

– Так, Яков, – строго сказал я. – Сейчас мы идем в порт, и там в канцелярии запишут все, что ты про меня знаешь. Как я с Катриной Бюлов слюбился. Как с ней встречался. Чем ее заколол…

– Да тем же, что и меня!

– Тебя заколол?

– Меня закололи! Чуть Богу душу не отдал! Думали, уж не встану!

– Для покойника ты что-то слишком шустро бегаешь. Я-то знаю, что попал тебе не в сердце и не в живот. Статочно, ляжку поцарапал. Почему? Потому, что страдальца с опасной раной в холодную подклеть не запирают!

Я выпалил это – и обомлел. Моими устами говорил сержант Бессмертный! Это были его слова, его интонации.

Яшка смотрел на меня очень нехорошо.

– Вот только сунься, царапиной не отделаешься, – предупредил я.

В конце концов, хотя у меня не было пистолета, зато имелся нож, тот самый, тульской работы, который я решил не возвращать Камилле, чтобы она опять не пустилась на поиски опасных приключений.

Место было открытое, мимо проходили люди, если бы мы с Яшкой учинили драку – нашлось бы кому окружить нас, позвать полицейского, препроводить в часть. Это Яшку на самом деле и удержало, он страх как не хотел быть отданным родителю на поруки. Кроме того, он уже знал, что я могу пустить в ход оружие. А Яшка смельчаком отнюдь не был. Всей его смелости хватало на шалости, достойные подгулявшего матроса.

– Да какого черта вы ко мне пристали? – дерзко спросил он, но это была дерзость мнимая, она означала: Яшка готов хоть как-то отвечать на мои вопросы.

– Сейчас мы пойдем к крепости через эспланаду, – велел я. – Пустишься бежать – далеко не убежишь. И поговорим сперва без свидетелей. Может статься, этого разговора нам и хватит. А не хватит – тогда в канцелярию!

И я погнал его к бастионам чуть ли не в тычки.

Сперва мы шли молча. Яшка сопел и готов был разразиться руганью. Но упоминание военной полиции на него подействовало, опять же, мой странный вид и решительно переменившиеся манеры показывали, что корчить из себя невинное дитятко или пьяного английского матроса опасно.

– Ну так кто же тебя надоумил врать частному приставу? – спросил я наконец.

– Никому я не врал!

– Давно ли ты знаешь пана Жилинского?

Это было прямое попадание. Яшка повернулся ко мне, в его прекрасных цыганских глазах, опушенных густейшими ресницами, плескалась тревога.

– Какой еще пан Жилинский?..

– Вот и я думаю: какой? Старый или молодой? А то еще с ними был один пан, смахивает на грека, носатый, пожилой – за сорок. И еще два пана помоложе, носят усы, как заправские гусары, одеты щегольски. В славную компанию ты угодил! Чем тебя, русского человека, эти поляки прельстили? Знал бы твой родитель, что с католиками якшаешься, – выпорол бы, как сопливого мальчишку!

Яшка так на меня покосился, что я понял: сие воспитательное средство все еще Агафоном Ларионовым применялось.

– Проигрался ты, что ли? – спросил я проникновенно. – Денег им должен? А родителю сказать – так и навек в подклети запрет, да?

– Да?! – яростно переспросил Яшка. – Живем, как сычи в дупле! Не дом, а обитель! Просил, чтоб женили! А он – погоди жениться, молод еще! А мне уж двадцать два на Пасху стукнуло! А он – погоди! А я – не человек, что ли? А он мне – книгу с поучениями! А сам женился, девятнадцати не было! А я – от тоски помирай!

Очевидно, в Яшкином разумении брак был развлечением и средством от тоски и скуки.

– Так ты от злости к немке бегать повадился?

– Да какая она немка?! Черт ее разберет, что за баба! Ни на одном языке внятно не говорит! А он – прознал! А я – что?..

– Ты, сказывали, немецкий язык взялся учить?

– Так все же учат… – несчастный Яшка горестно вздохнул. – Куда в Риге без немецкого? И наши же, древлеправославные, детей учиться отдают в немецкую школу, что у Гертрудинской церквушки, а мой – ни в какую!

Тут меня осенило.

– Слушай, Ларионов! Коли ты так к ученью охоч, какого рожна ты сидишь дома? Ты что, у отца старший?

– Нет, Акинфий старший.

– Я тебя с умным человеком сведу, – пообещал я, имея в виду Бессмертного. – Он тебе присоветует, как быть, чтобы в люди выйти. Может, и вовсе флотским человеком станешь, на кораблях будешь служить!..

И тут мой Яша всхлипнул и зарыдал натуральнейшим образом.

– Ларионов, ты чего? – изумленно спросил я. – Испугался ты, что ли?

Сквозь рыдания я с трудом разобрал, в чем его горе: прожив в Риге всю жизнь, Яшка даже ни разу не нанял перевозчика, чтобы сплавать на левый берег, так и вел сухопутный образ жизни, сидя при воде и встречая приходящие плоты и струги. Это надо ж было умудриться, но старый Ларионов, очевидно, утверждал свою власть даже в таких нелепых мелочах.

Пока мы дошли до бастионов, он успокоился и уже мог говорить связно. Рассказывать, как он связался с поляками, Яшка решительно не желал – за что-то ему, видать, было стыдно. Пришлось вытаскивать на свет Божий военную полицию.

– А знаешь ли ты, отчего я хожу по городу переодетый и бородатый? – спросил я. – После того как по твоей милости я оказался обвинен во всех смертных грехах, мои начальники в порту, желая мне помочь, обратились к господину Розену. И он, взяв меня под свое покровительство, приказал вместе с другими его подчиненными, найти и обезвредить неприятельских лазутчиков, что свили гнездо в Риге, следят за портом и за Цитаделью, а донесения свои шлют голубиной почтой. Так твой Жилинский – из этой шайки!

– Который Жилинский? – снова спросил Яшка.

– Полагаю, что молодой Тадеуш Жилинский. А старого я, коли хочешь, покажу тебе. Он держит мелочную торговлишку и шатается с лотком по Малой Замковой, выходит и на площадь. Оттуда ему превосходно видно, когда из замка идут или едут в Цитадель. Сдается, он уже весь штаб фон Эссена в лицо знает и по всяким мелочам догадывается, что в замке затеяли. А теперь рассказывай ты.

Но прежде, чем добиться от Яшки хоть каких-то сведений, я принужден был дойти с ним до Льняного рынка и купить ему обувь, лапти, сплетенные на латышский манер, и к ним онучи. Ходить босиком по рижским мостовым – занятие, как мне кажется, неприятное.

Яшка, хотя родитель и держал его в строгости, был сыночком балованным, всегда ходил в высоких сапогах. Лапти каким-то образом унижали его достоинство. Я удивился: мне-то что ж тогда говорить? Я – дворянин, предки при царе Михаиле Федоровиче в Думе сиживали, и ничего, хожу в неведомо чьей старой ливрее, а на ногах, должно быть, те самые туфли, которые сносил и выбросил на помойку магистр Вальтер фон Плеттенберг в шестнадцатом веке от Рождества Христова. Неужто такие вещи могут ущемлять достоинство, коли оно от Бога мне дадено? А Яшка заупрямился. Пришлось растолковать: лучшей обуви он пока не заслужил.

Потом я погнал его к Замковой площади. Может, это и было глупо – не мое дело расследовать злоумышления вражеских лазутчиков; коли действовать логически, мне следовало поскорее доставить Яшку в порт и сдать с рук на руки Бессмертному, а он бы уж придумал, куда поместить это сокровище до приезда Розена. Но на все воля Божья, и мое желание показать ему, какой я усердный сотрудник военной полиции, принесло неожиданный результат.

Мы с Яковлевской улицы повернули на Малую Замковую и почти прошли ее из конца в конец, благо длинной ее не назовешь, и сотни сажен не набралось бы. Там, где она уже почти соприкасалась с Замковой площадью, был пятачок, я его и раньше заприметил, весьма удобное место и для мелочной торговлишки, и для наблюдения за воротами Рижского замка, как Северными, так и Южными, при нужде довольно сделать шаг, чтобы спрятаться за угол.

– Гляди! – шепотом приказал я ему. – Узнаешь?

Тот Тадеуш Жилинский, описание которого дали мне мои лазутчики, стоял со своим лотком, словно бы продавая какую-то мелочь вроде щипцов для нагара плечистому господину, который даже со спины показался мне знакомым.

Яшка посмотрел на продавца с некоторым недоумением, из чего я заключил, что с ним имел дело Жилинский-красавчик. А далее случилось непредвиденное.

К тем двум подошел со стороны площади Мартын Кучин. Я узнал его, он был одет так же, как в тот день, когда торговал свечами. Разве что борода малость выросла, а осанка та же, горделивая. Какая-то обывательница с детьми подошла к лотку, загородив Мартыну Кучину доступ к его хозяину. Фальшивый свечник обошел семейство и оказался между нами и плечистым господином. Тот повернулся, желая приветствовать знакомца, и увидел Яшку.

Яшка ахнул, развернулся и понесся прочь.

Делать нечего – я побежал следом. Догнал я его почти на углу Малой Замковой и Большой Яковлевской. Эти места я уже знал превосходно, потому что немало тут слонялся, отыскивая Артамонову зазнобу. Схватив Яшку за руку, я потащил его вправо, в тот проходной двор, где скрылась от Артамона Камилла. Там, как всегда, висело выстиранное белье.

Мой предатель и враль был безмерно напуган, до такой степени, что стал проситься обратно в подклеть. Я же вдруг ощутил отвагу. Что, в самом деле, за чертовщина: по улицам нашего города ходит какая-то сволочь, по которой каторга плачет, а я обязан пред ней трепетать?!

– Не бойся, дурак, – сказал я Яшке. – Мало ли, что он узнал тебя? Он же за тобой не погнался!

– Вы их плохо знаете! – отвечал он. – Они нас выследят, право, выследят и – ножом! Они это могут!

– Да что ж ты такого натворил? За что мусью Лелуару тебя казнить?

– Какому еще мусью? Это пан Потоцкий!

Тут оставалось только произнести «Бр-р-р-р»! Но было не время докапываться до всех кличек и маскарадов неприятельской шайки.

– Так чем ты им досадил?

– Да чем?! Я у них товар взял, а потом… потом сам не знаю, что с тем товаром сделалось!.. Ведь ваша милость меня облагодетельствовала – ножом пырнуть изволила! – он, скорчив благодарственную рожу, издевательски мне поклонился.

Поскольку Яшка был слишком возбужден, чтобы действовать разумно, я его приводить в чувство не стал.

– То есть, товар хранился в складе Голубя? – сообразил я. – Но он же не твоему родителю принадлежит, я узнавал.

“Так родитель-то мой богоданный сперва часть склада нанимал, а потом, на другой день после того, как меня домой притащили насмерть раненного, уговор кончился. Он еще с хозяином голубиного амбара, с Сытниковым, в пух и прах разругался и наши мешки велел вывезти. А те мешки – черт их знает, куда они подевались!

– Какие мешки?

– А я почем знаю? Велели мне четыре мешка спрятать среди наших. Мой-то батюшка чужого не возьмет, коли посчитал те мешки чужими, то и оставил. А вдруг приказчики их прихватили?

“Да что в мешках-то?!

– Да почем я знаю?! Сказано только – головой за них отвечу!

– Ну и дурак же ты, даром что купецкого рода, – сказал я. – Ведь непременно с мелочи началось, с рубля проспоренного, с беспутной девки! А вышло? Коготок увяз – всей пташке пропадать!

Теперь я понял, почему Мартын Кучин искал Яшку с такими предосторожностями. В мешках, видать, хранилось нечто опасное.

– Сиди тут, – велел я. – Если на Большой Замковой их нет – махну тебе. И побежим в надежное место.

Я взял нож так, чтобы лезвие, прижатое к предплечью, казалось незаметным, и вышел через ту самую дверь, из которой мой безумный дядюшка вывалился на не менее сумасшедшего племянника. По улице, как и положено в это время дня, ходила почтенная публика, здесь располагалось много дорогих лавок, и война не мешала бюргерам тратить деньги, а купцам – обогащаться. Вряд ли паны Жилинские, сколько бы их там ни было, вместе с панами Потоцкими осмелились напасть на нас при всем честном народе. Я вернулся и махнул Яшке, что можно выходить.

На примете у меня имелось два подходящих места: «Мюссе» и погребок доброго Ганса. В «Мюссе» спрятаться легче – но ведь и преследователи наши знали там, поди, многие закоулки. Погребок был более надежен тем, что я мог рассчитывать на помощь хозяина, но поди знай, вдруг неприятель проведал, что большой погреб имеет выход на улицу Зюндерштрассе?

Я ломал себе голову недолго, одно обстоятельство перевесило, и я выбрал погребок.

– Прибавь шагу! – велел я Яшке. – У тебя есть место, где бы ты мог спрятаться и от родителя, и от панов?

– Да, в предместье! Кабы ваша милость меня в город не погнала!..

– Вот как раз в предместье тебе выходить опасно. Тут, на людных улицах, для тебя угрозы нет, а там… сам понимаешь…

И мы поспешили к погребку, поминутно оборачиваясь и держась поближе к самым нарядным бюргерским фрау с их дочками, чьи серьги и браслеты свидетельствовали о великолепном приданом.

Если паны и шли за нами, то мы их не заметили.

Глава двадцать девятая

В погребок мы вошли через парадный вход на Швим-штрассе. Я дал денег парнишке, который смотрел за коновязью в закутке, чтобы он, коли будут про нас расспрашивать, отрицал наше появление в погребке, и повел Яшку вниз.

Времени было очень мало, если шайка не упустила нашего следа, она должна явиться весьма скоро. Я вытащил из-за мешков узел, развязал, и первыми из него вывалились черные женские туфли нечеловеческого размера.

– Переодевайся, – велел я Яшке, вручая эти туфли и юбку, и коричневую шаль, отороченную кокетливой ленточкой.

– Нельзя мне! В женское одеваться – грех!

– Врагам Отечества служить – тоже грех! Живо, живо!

– Так у меня ж борода!

– Какие мелочи!

Я стал копаться в тряпье, которое уже успело провонять – оказывается, я сунул его за рогожные кули с вяленой рыбой. Чепчика не нашлось, зато обнаружилась вышитая мужская рубаха с рукавами по локоть, я кинул ее Яшке. Затем я растянул в руках тонкое белое покрывало и сложил его треугольником. Я видел, как повязывают себе головы дворовые девки, когда предстоит пыльная работа в комнатах. Примерно так же я обвязал Яшкину голову, получилось несколько похоже на чепец, а бороду он мог прикрыть шалью.

Перерядив его таким диковинным образом, я выпихнул Яшку в залу погребка и усадил в углу, как если бы он был жрицей любви, тоскующей в ожидании искателя приключений. Сам я выбрался наружу из маленькой дверцы, ведущей на Зюндерштрассе и, прогулявшись взад-вперед, заметил-таки Мартына Кучина.

Надо полагать, наш погребок окружили и готовились как-то штурмовать.

Тут-то я и понял свою ошибку. Ни в коем случае нельзя было извлекать Яшку из подклети. Сидел он там в полнейшей безопасности, хоть и на хлебе с водой. В конце концов его мог бы торжественно освободить господин Розен, которому уже пора было объявиться в Риге.

С другой стороны, я не мог знать, насколько велика опасность, угрожавшая бедному Яшке. И не узнал бы, если бы не устроил ему побег.

Сейчас его положение было даже более тяжким, чем мое. Если мусью Лелуару придется выбирать, кого из нас двоих порешить, он выберет Яшку, потому что тот слишком много знает про шайку лазутчиков. Потому и Мартын Кучин (который на самом деле вовсе не Мартын) пытался пробраться к нему и готов был платить всякому, кто поможет это сделать.

Я сознавал, что должен любой ценой спасти этого предателя и доставить его к Розену. (Тут воображению моему предстали красный селерифер, на котором так удачно вывезли Эмилию, и Яшка на нем; двухколесный урод лихо несся по Большой Замковой к Цитадели, сбивая и повергая в прах Лелуара, обоих Жилинских, Мартына Кучина и еще каких-то неприятных людишек.) Но что я мог сделать? Если бы хоть удалось угадать планы противников наших…

И тут я задал себе вопрос: что предпринял бы Бессмертный?

Бессмертный, сообразно законам правильной стратегии, о коих толковал нам, изобразил бы присутствие Яшки там, где Яшкой и не пахнет. А вот как это сделать – следовало придумать мне.

К тому же Бессмертный потребовал бы, чтоб я мыслил логически. Мой противник, человек опытный, скорее всего, рассуждал не менее логично, чем Бессмертный. Он полагал, что Яшка прячется в погребке и, скорее всего, знал, что погребок имеет два выхода. Логически рассуждая, это были выходы на север и на юг; если поломать голову, можно найти путь вверх и удрать по крышам; та же логика подсказывала, что можно расковырять пол и стену большого подвала и оказаться в каком-либо соседнем.

Сражаясь с логикой, которая подсовывала мне какие-то невозможные способы Яшкиного спасения, я прохаживался по Зюндерштрассе и высматривал Мартына Кучина. Он точно был где-то поблизости и, возможно, если бы я отошел чуть подальше, рискнул бы забраться в погреб через маленькую дверцу. Мне даже пришло в голову, что это могло стать его последним решительным поступкам – я уже так хорошо освоился на темной лестнице, что, войдя за ним следом, мог вступить в сражение и ударить его ножом. А потом выйти и дождаться следующего отважного пана, которому страх как нужен Яшка. И так изничтожить их всех поочередно…

Это было бы логично – да только не для меня. Мне до сих пор страшно вспоминать ночную драку с Яшкой; также просыпался во мне и начинал жечь стыд за послание Николаю Ивановичу Шешукову, в коем я мужественно объявлял себя убийцей незнакомца.

Рассуждая таким образом, я прошел чуть дальше в сторону Двины, чем намеревался, и вдруг замер, осененный действительно удачной мыслью.

Передо мной находилась пока незримая за высокими крышами, но исправно действовавшая водонапорная башня.

Рижский деревянный водопровод был для меня сперва диковинкой. Я даже не сразу узнал о его существовании. Скажем, колодец на Ратушной площади, в который, говорят, в чумное время бросили слиток серебра, чтобы очистить воду, или колодец за Домским собором, или у Пороховой башни – те располагались на виду. Во многих дворах тоже имелись дыры, считавшиеся колодцами, и из них добывали воду для хозяйственных нужд. Хорошую питьевую воду привозили из Петербуржского предместья, из прекрасного источника на Родниковой улице. Мне по утрам подавали кофей, сваренный именно на этой воде. Также брали для питья воду прямо из Двины, и на берегу даже были устроены особые спуски для водовозов с их телегами.

Часть Рижской крепости снабжалась водой, которая шла по трубам, представлявшим собой выдолбленные дубовые бревна, соединенные свинцовыми патрубками. Герр Шмидт, показывая мне свой подвал с исторической стеной, обратил мое внимание на эти почерневшие от времени и ставшие очень прочными трубы. Они прослужили немало – если не все полтораста лет, которые прошли со времени постройки водонапорной башни, то немногим менее. Тогда же он похвалился общей длиной этих замечательных труб – целых восемь верст!

Сейчас мои злодеи могли войти в погребок беспрепятственно, он был открыт для всех желающих выпить пива, которое, как мне кажется, заменяло рижанам все напитки, включая молоко и воду. Значит, нужно было сделать его неприступной крепостью. Придумать такое, чтобы хозяин собственноручно запер двери и никого туда не пускал. А если это будет сопровождаться суетой и переполохом, то, может статься, мне удастся вывести Яшку незаметно.

Полагаю, читателю нетрудно догадаться о моем намерении – спустившись вниз, найти и вскрыть одну из старинных труб. Потоп выгнал бы наверх всех любителей пива, а подчиненным доброго Ганса пришлось бы бегать вверх и вниз, вынося мешки и кули с припасами, а также их караулить.

Оставалось сделать то, чего вражеская шайка от меня никак не ожидала, – войдя в маленькую дверцу с улицы Зюндерштрассе, заложить ее так, чтобы снаружи и тараном не пробить. Они полагали, что я приберегу эту дверь для бегства – ну так пусть охраняют ее хоть до морковкина заговенья, а надоест охранять, так пусть попробуют взломать.

Теперь нужно было действовать очень быстро, насколько вообще возможна быстрота в деле выламывания куска совершенно окаменевшей трубы.

До сих пор я не знал, что такое грубый и тяжелый труд, труд носильщика, к примеру, или землекопа, или хоть гребца. И вот сподобился! Впервые в жизни я таскал на спине мешки и громоздил их на узкую лестницу. Это было необходимо еще и для того, чтобы отыскать трубы. Найдя их, я ужаснулся – затея моя показалась совершенно неосуществимой. Но я стал искать палку, которую мог бы использовать вместо рычага, чтобы отодвинуть трубу от стены и заставить ее конец выползти из свинцового патрубка. Где-то когда-то я слыхал, что свинец – металл мягкий…

Я исследовал все закоулки, до которых мог добраться, и Господь сжалился надо мной, послав мне большой и толстый железный лом, каким скалывают зимой лед со ступеней и мостовой перед крыльцом.

Взмокнув и витиевато прокляв Бонапарта, по чьей милости я тружусь, словно каторжник, я добился своего: труба оказалась повреждена и струйка воды потекла на пол. Тут я сообразил, что затеей своей причиню немалый убыток доброму Гансу. Всем хороша служба Отечеству, одно в ней неудобно – не всегда беспокоишься об убытках мирных людей, да еще таких, которые худо-бедно тебе помогали и в беде выручали. Дав себе слово рассчитаться с Гансом, даже если б ради того пришлось заложить наше родовое имение, я поспешил развернуть узел и переодеться латышским рыбаком, благо и штаны по колено, и короткий кафтанчик из хорошего тонкого холста там имелись. Маскарад, которым увлекались противники наши, был обращен против них!

Я полагал, что начнется великая суета, спасение припасов, всех посетителей из погребка вежливо выставят, и мы окажемся в нем, как в крепости, а дальше будет видно. Логически рассуждая, я был прав. Вот только я не предвидел, что добрый Ганс сразу догадается: тут дело нечисто, и сделается злым Гансом. Он пронесся по своим владениям с руганью, призывая всех отыскать меня и представить ему на суд. Я как-то проскочил к Яшке и, к стыду моему, забрался под стол, Яшка же сидел в углу так удобно, что не всякий догадался бы заглянуть туда и увидеть весьма странную девку, прикрывавшую шалью черную, как смоль, бороду.

Я опять принялся рассуждать логически. Неизвестно, сколько вражеских лазутчиков устремилось за нами. Видел я на Малой Замковой троих: Лелуара, Жилинского и Мартына Кучина, который вовсе не был Мартыном. Они погнались за нами и сопроводили до Швимштрассе, а призвали ли кого на подмогу – этого я знать не мог. Но их главной задачей было изучение Цитадели и всех событий, вокруг нее происходящих. Они не могли оставить наблюдательный пост надолго. Скорее всего, Жилинский вернулся к своим обязанностям торговца. Судя по тому, что Лелуар посещал Яковлевский храм, стоявший почти на Малой Замковой, за Карловским лицеем, и у него где-то там было свито удобное для наблюдений гнездо. Если вдуматься, с чердака дома, выходившего на Замковую площадь, можно превосходно разглядеть и часть Цитадели.

Возможно, и противники наши рассудили логически: если не удалось сразу до нас с Яшкой добраться, то следует оставить двух человек, одного на Швимштрассе, другого на Зюндерштрассе, чтобы выследить, куда мы с моим драгоценным предателем отправимся, и по мере возможности нам помешать. Помеха представлялась мне в виде ножа, всаженного Яшке под ребра.

Я маялся, не зная, что предпринять. Я сражался с собственной логикой, с логикой незримого противника, а меж тем вода все прибывала, и под столом сделалось очень неуютно. Заткнуть трубу Гансу никак не удавалось, и он принял мудрое решение – побежал к водонапорной башне, благо бежать недалеко, чтобы мастера, ее обслуживавшие, помогли ему перекрыть трубу там, где это было возможно.

И тут в игру вступила третья логика!

Обычные посетители погребка, подходя, барабанили в запертую дверь, сердились и уходили прочь. Все, кроме одного. Этот один сообразил, что дело неладно, и пошел на Зюндерштрассе, к маленькой дверце. Обнаружив, что и она закрыта, он вернулся на Швимштрассе и вошел в закуток, где притулилась коновязь. Туда выходили окна погребка, которые имели вид щелей шириной хорошо если в пол-аршина. Каждая такая щель тем не менее была снабжена оконной рамой.

Бессмертный, а это оказался, разумеется, он, опустился на корточки и стал стучать в окно, вызывая на разговор хоть кого-нибудь из прислуги. В итоге он нас и спас. Мы с Яшкой услышали, как супруга доброго Ганса костерит на все лады того молодого негодяя, которого Бессмертный им подсунул, и, зная, что сам Ганс отсутствует, я бесстрашно выскочил из-под стола и с криком кинулся к сержанту.

Наконец нам отворили дверь и выпустили нас из погребка, сопровождая жалобами и проклятиями.

– Бессмертный, мы должны костьми лечь, а переправить эту особу в наиболее безопасное место, какое только есть в Рижской крепости или в Цитадели, – сказал я, показывая на Яшку.

Тот старательно прикрывал бороду шалью и вид имел самый безумный.

– И кто же эта дама?

– Это Яков Ларионов. Он знает столько о Жилинском и прочей братии, что его жизнь в большой опасности.

– Стойте тут, – казалось, ничуть не удивившись, велел Бессмертный. – Не высовывайтесь. Морозов, вы мне за этого человека отвечаете. Поставьте его в угол, прикройте собой.

Я так и сделал, а сержант убежал. Некоторое время спустя он прибыл на извозчике. Эти извозчики-орманы в основном промышляли, как мне кажется, доставкой обывателей и бюргеров из предместий в крепость и обратно. В пределах самой Рижской крепости быстрее всего передвигаться пешком, хотя улицы там и не всегда ровные. Впоследствии, уже живя в столице, я узнал, что после войны в Риге наконец устроили кирпичные тротуары.

Швимштрассе была достаточно широка, чтобы в нее въехала бричка. Мы выскочили на зов и уселись втроем, едва ль не в обнимку: посередке Яшка, по краям мы с Бессмертным. Извозчик хлестнул лошадь по крупу длинными вожжами, и мы покатили со всеми приключениями, свойственными городу, где узкие кривые улицы и диковинные повороты. Рижские орманы ездили обыкновенно со скоростью около восьми верст в час – быстрее, чем шустрый пешеход, но человек, привыкший бегать, легко обогнал бы бричку. Вся надежда наша была на Сарайную улицу – там можно несколько увеличить скорость, даже до двенадцати верст, и все равно бегун мог бы нас нагнать и натворить бед.

Я приготовился к любой передряге, но повезло Бессмертному – именно с его стороны на подножку вскочил человек, которого я и разглядеть толком не успел. Не разбираясь, что у того человека в руке, Бессмертный мгновенно нанес ему такой удар кулаком в челюсть, что сбил с подножки, а сам крикнул извозчику, чтобы не ленился погонять лошадь.

Чуть ли не одновременно он дернул Яшку, заставив перепуганного предателя соскользнуть с сиденья и сжаться в комочек на полу брички. Тут же сзади грянул выстрел. Пуля пролетела, как я понял, между головами нашими, моей и Бессмертного.

Наконец рижане поняли, что началась война. Раздались заполошные крики, бюргеры и айнвонеры, вышедшие на вечернюю прогулку, кинулись с улицы прочь, а наш извозчик, которого Бессмертный взбодрил полудюжиной крепких слов, опять ударил лошадь, она прибавила ходу, и мы понеслись по опустевшей Большой Сарайной, лихо свернули на Большую Замковую и вылетели на Замковую площадь.

Яшка был спасен.

Мы доехали до самой гауптвахты, там лишь Бессмертный отпустил ормана, щедро с ним рассчитавшись, и мы побежали к мостику, миновав который, могли обойти Цитадель со стороны реки и попасть в порт.

– Кажись, обошлось, – сказал Бессмертный, – а сейчас нужно до поры устроить этого голубчика на одной из больших лодок и приставить к нему караул.

– Когда ж та пора настанет! Скорее бы прибыл Розен! – воскликнул я. – Знал бы кто, до чего мне осточертела проклятая борода!

– Можете радоваться, Морозов, – отвечал Бессмертный. – Розен уже в Риге.

– Как?.. Когда?..

– Мы дождались его в Икскюле, и он прибыл в Ригу вместе с майором Бистромом, бывшим ковненским полицмейстером, на флагманской лодке господина Шешукова.

Именно это я и обещал Яшке Ларионову!

– А почему бы не на йоле Дружинина? – спросил я.

– Не хочу я путать Дружинина в эти дела, – подумав, отвечал Бессмертный. – Он – простая душа. Зачем его соображениями обременять?

При желании я мог видеть в этом комплимент, меня простой душой сержант, видимо, уже не считал.

Но именно дружининские матросы первыми попались нам на причале. Бессмертный подумал и отдал им совсем ошалевшего от приключений Яшку, велев подержать пока на йоле. Меня же он повел с собой в Цитадель.

Я буквально дрожал от нетерпения. Предстояла встреча с Петром Федоровичем Розеном, который один мог выслушать все наши донесения и снять с плеч наших тяжкий груз ответственности за сложившееся положение. Мы пришли к комендантскому дому и узнали, что Розен все еще в Рижском замке.

– Не станет же он там ночевать, – сказал Бессмертный. – Пойдем, полюбуемся закатом с бастионов!

Мы пошли через площадь. Я был в состоянии неземного блаженства. Вот-вот мои злоключения должны прийти к концу.

– Где Камилла? – спросил я.

– На Даленхольме.

– Вот ведь отчаянная девица!

– Весьма разумная девица, – возразил Бессмертный. – Там она в полнейшей безопасности. Что вам удалось разведать о Луизе?

– Похоже, ее тело закопано в сарае за Сорочьей корчмой, а одежда осталась в самом сарае. Во всяком случае, это строение как-то связано с ее смертью, – и я рассказал об испуге пани Малгожаты, благодаря которому я напал на след Тадеуша Жилинского.

– Говорите, стар и на красавчика не похож? – уточнил сержант.

– Послушайте, Бессмертный! Я больше не желаю забивать себе голову словесными портретами Бонапартовых прихвостней! Я хочу лишь одного – помириться с Шешуковым. И чтобы рижская полиция оставила меня в покое!

– Это уж будет другое… Посторонитесь, Морозов.

На площади строилась казачья сотня. Мы отошли и наблюдали, как она, возглавляемая Левиз-оф-Менаром, выезжала через Королевины ворота.

– Пехота ушла тремя часами ранее, – сказал мне Бессмертный. – Насколько я мог понять, она двинулась вверх по реке. Федор Федорович нагонит ее у Даленхольма, и наши друзья ночью наладят для них переправу на неприятельский берег. Помяните мое слово, он единственный из офицеров наших заслужит ордена и почести!

– Если бы он позвал меня в адьютанты, я счел бы это за высокую честь, – отвечал я.

Мы вышли на бастион, где стояли у пушек канониры. Все они знали Бессмертного и приветствовали его.

– Может быть, вы сами полюбуетесь закатом? Мне надобно побриться и привести себя в божеский вид. Не могу же я предстать перед Розеном, словно какой-то бурлак. Правда, мундир мой хранится у Вихрева, и он его по первой же просьбе пришлет. Но сам я с бородой не управлюсь, нужен брадобрей. Не сведете ли к своему? – спросил я.

– Для вас будет лучше предстать перед Розеном в таком виде. Пусть сразу поймет, что вам пришлось немало пережить и вы доподлинно вели наблюдение за шпионами. – Бессмертный мечтательно вздохнул. – Люблю я порт на закате, когда в нем тихо и на воду ложатся эти золотые и багровые дорожки…

– Я прямо не верю, что завтра мои нелепые скитания кончатся, и мундир мой ко мне вернется, и я не буду принужден ни от кого скрываться…

– Забавно, в Роченсальме я главным образом любовался морскими рассветами, а в здешних краях могу порадоваться лишь закатам, – продолжал Бессмертный. – Когда мы ходили морем к Шлоку, я ждал этого часа. И, знаете, есть нечто странное в городе, который обречен видеть лишь закаты.

Мы некоторое время постояли, глядя на рваные облака, гонимые западным ветром. Вместе с нами в небо глядел сидевший на лафете рыжий кот. Я знал его, это был Васька, любимец попадьи, матушки Неонилы. И я невольно усмехнулся тому, что и на войне есть свой уют, – вон, канонир смотрит на Ваську с умилением, а товарищ его, усмехаясь, втихомолку мастерит игрушку из веревочки.

– Ночью вест сменится крепким нордом, – сказал Бессмертный, – а к исходу суток и норд весь выдуется…

Я вздохнул с облегчением – он, слава те Господи, не только разнообразием красок заката наслаждался.

Внизу располагался порт – деревянные причалы на сваях, палы для швартовки, ряды лодок, йолов, баркасов, транспортов, всего того, что понастроили во время шведских войн. Порт жил своей привычной жизнью. Одни лодки заступали на вахту, другие сменялись с вахты, и человеку, любящему флот, отрадно следить за этой жизнью, слушать голоса, далекий смех, чье-то недружное хоровое пение, любоваться парусами – а они вызывают легкое волнение даже в душе у ветерана, который тридцать лет шил и чинил эти огромные полотнища, так что должен был бы их возненавидеть.

– Все не так уж плохо, – сказал я. – Завтра мы сдадим Розену под расписку всех наших свидетелей. И пусть уж его люди выслеживают, как Аким Щепка встречается с лазутчиками, да что он им передает, да что они ему передают. Пусть уж они докапываются, что это за мешки были отданы на сохранение Ларионову!

– Сильно мне эти мешки не нравятся, – заметил Бессмертный. – Уж не порох ли в них? Почему? Потому что я думаю – и не могу придумать иного предмета, который прячется лазутчиками в мешках.

– И пусть они отыскивают тело покойной Луизы!

– Да будет вам, Морозов, – усталым голосом молвил Бессмертный. – Я все разумею, да только угомонитесь малость.

Я понял, что он действительно хочет в тишине насладиться закатом. Вот уж чего трудно было ожидать от Канонирской Чумы!

Он глядел на небо, я – на причал. Вдруг я увидел торопливо идущего по дощатым настилам Мартына Кучина. Он был не один, за ним поспешал, прихрамывая, пожилой бородатый мужчина в древнем, еще екатерининского времени, длинном зеленом кафтане.

– Это что еще за диво? – заинтересовался я.

– Где? – быстро спросил Бессмертный.

– Да вот же, бежит по причалам!

– И кто это?

– Это Мартын Кучин!

– Он ничего не забыл поблизости от канонерских лодок…

Мы переглянулись. Здесь, в порту, хозяевами были мы! И Бессмертный мог быстро найти офицера, который распорядился бы арестовать обнаглевшего лазутчика.

– Морозов, бегите за ним, – велел Бессмертный, – я вскоре догоню вас!

Я плохо ориентировался в Цитадели. То есть я знал расположение всех зданий, включая смирительный дом, но не представлял, как спуститься с бастиона на речной берег. Поэтому я припустил со всех ног к известным мне воротам. Когда по крепости, где обитает гарнизон, несется сломя голову человек, одетый местным рыбаком, это вызывает законное возмущение, и мне вслед кричали, требуя, чтобы я остановился, но я благополучно выскочил за ворота и побежал в порт.

Разумеется, никакого Мартына Кучина я на причале не застал, но нетрудно было догадаться, что его сопровождал сторож Аким Щепка. Ох, не стоило фальшивому Мартыну называть мне его имя! Я сразу же стал спрашивать всех встречных, и они, явно дивясь тому, что рыбак-латыш превосходно говорит по-русски, указали мне, куда направилась преступная парочка.

Таким образом я добежал почти до Андреасхольма. Там деревянного причала уже не было, и попасть на пришвартованную лодку посуху не удавалось. Матросы и гребцы расхаживали босиком, в закатанных панталонах.

– Акима Щепку не видали, братцы? – спросил я их.

К счастью, нашелся человек, знающий сторожа в лицо.

– Да вон же он, на йоле! – сказал этот человек, махнув рукой в сторону судна, пришвартованного к крайней лодке.

Стоило ему это произнести, как на йоле медленно пополз к топу мачты парус. Мне казалось, я расслышал, как заскрипели фаловые блоки и зашумела, расправляясь на ветру, парусина.

– Куда это они собрались? – спросил я, но ответа, разумеется, не получил.

Мне очень не понравилось, что портовый сторож вдруг забрался на судно, где ему решительно нечего делать. Еще меньше нравилось, что это судно потихоньку отчалило и стало выдвигаться к фарватеру. Я следил за йолом, томимый неясными, но скверными предчувствиями, я не отводил от него взгляда. И, наконец, я увидел то, что заставило меня громко ахнуть.

На фоне закатного неба быстро бил крылышками один-единственный белый голубь. Он, появившись из-за паруса, взмыл повыше и, паря на распростертых крыльях, понесся на юго-восток.

– Так вот где они теперь прячут голубей! – воскликнул я.

Следовало срочно отыскать Бессмертного. Я побежал назад и столкнулся с ним у крайнего бастиона Цитадели.

– Они выпустили голубя с донесением! – выкрикнул я. – И вон, вон… уходят!.. На нашем же йоле!

– Не уйдут! – отвечал Бессмертный. – Скорее к Дружинину!

Он высмотрел среди пришвартованных лодок судно своего приятеля и первый побежал к нему, прыгая с борта на борт, а я – следом. Страха, как в первое мое знакомство с канонерскими лодками, не было, только злость.

Нам повезло, Дружинин находился на йоле, но из двадцати человек команды он по меньшей мере половину отпустил на берег – в баню.

– Чего тебе надобно, Бессмертный? – закричал он в ответ на зов сержанта. – Желаешь навестить свою красавицу? Она в целости и сохранности!

И Дружинин расхохотался. Разумеется, он видел Яшкину бороду и понял, что участвует в каком-то диковинном маскараде.

– Тревога, Дружинин! – сказал Бессмертный, перебираясь на судно. – Видишь тот йол, что собрался вверх по течению? Так вот, на нем неприятельские лазутчики, и они могут от нас ускользнуть!

Знакомец мой, матрос Кудрявцев, протянул мне руку и помог забраться на дружининский йол.

– Точно ли? – спросил Дружинин.

– Точно, брат. Мы у них из-под носа выкрали свидетеля, который может много порассказать про их затеи. Куда ты его упрятал? Я только две вещи желал бы знать. Первая – все ли они погрузились на йол, а вторая – кто был их пособником в порту кроме сторожа Щепки. Уж больно легко они увели наше судно!

– А вот скоро узнаем, – невозмутимо отвечал Дружинин. – Давненько я ни за кем не гонялся. Эй, молодцы, по местам стоять! К постановке парусов приготовиться! Плохо, что ветер навальный… Эй, красавица, вылезай, покажись!

Йол споро вытягивался на якоре на середину реки. Матросы успевали поставить паруса, пока наш йол был в левентике. Таким образом мы выигрывали время и даже расстояние.

Предо мной и Бессмертным предстал Яшка. Покрывало с головы он уже отмотал, но юбка и шаль все еще красовались на нем.

– Да что ж это делается! – завопил он тонким и пронзительным голосом. – Снять с себя эту срамотищу не дают! Ржут, как жеребцы стоялые! Им шуточки, а мне – грех!

– Потерпишь, – отрубил Бессмертный. – Что, Дружинин, не поставить ли его в этой юбке на корме заместо бизани с парусом? Юбка-то не менее двух квадратных сажен будет, коли развернуть.

– Славно придумано, – отвечал командир йола. – Саврасов, якорь не вытягивать, якорный канат – рубить! Каждая минута дорога!

Яшка перепугался до полусмерти. Мало ему было стрельбы по бричке, так еще собирались поставить дополнительной мачтой на йоле.

– Да вы что, люди добрые?! Да я ж свалюсь в воду, а плавать не обучен! Да креста на вас нет! – заголосил он.

– А чему ты обучен? Знакомства с мазуриками сводить? От родителя на чердаке прятаться? – спросил Бессмертный. – Будет впредь наука.

Наш йол достиг северной оконечности Кливерсхольма, совершенно примыкавшего к левому берегу Двины напротив Рижской крепости, протока меж ними имела хорошо коли десять сажен в ширину. Беглый йол шел к Газенхольму. Между нами было около полутора сотен сажен, и расстояние это сокращалось.

– А вот ходить они похоже не выучились, – следя за ним, заметил Дружинин. – Долго валандались с постановкой парусов, да и якорь надо было обрезать, а не подымать.

– Глядите, Бессмертный, глядите, да глядите же! – я пришел в неописуемое возбуждение, потому что в человеке, стоявшем на корме убегающего йола, опознал злейшего нашего врага, французского резидента Армана Лелуара. – Вот почему я их не видел на Швимштрассе и на Зюндерштрассе! Они поняли, что Ларионова им уже не заполучить, и сразу отправились в порт! Они ждали только Мартына Кучина – он-то и стрелял по бричке! И сторожа Щепку, только, сдается, никакой он не сторож!..

– Успокойтесь, Морозов, – осадил меня Бессмертный. – Чем радоваться, подумайте лучше, что эти негодяи могли сделать с вахтенным матросом, чтобы угнать йол.

– Да уж ничего хорошего… – проворчал Дружинин.

Я замотал головой в отчаянии. Такова война – праздников на ней не бывает. Всякая победа стоит жизни кому-то из своих. И я, человек по сути своей мирный, сейчас жалел, что нет под рукой пистолета – хоть раз пальнуть по проклятому Лелуару.

– Слушай, Дружинин, нельзя, чтобы он к тому берегу пристал. Мне эти мазурики нужны в целости и сохранности… – тут лицо Бессмертного вдруг окаменело. – Господи, каков же я дурак! Голубь, чтоб он сдох!

– На что тебе дохлая птица? – спросил Дружинин.

– Они послали с голубем донесение! Статочно, пруссаки засели в усадьбе, хозяин которой баловался почтовыми и прочими голубями, а лазутчикам это на руку. А о чем может быть донесение? Морозов!

– О чем? – я на мгновение задумался. – Бессмертный, я знаю! Это они извещают своих, что Левизов отряд выступил в ночь! О том, что Левиз с пехотой и казаками переправится на тот берег! Они нарочно болтались у Цитадели! Там, наверно, и цифры есть – сколько солдат, сколько казаков!

Я впервые видел Бессмертного в растерянности.

– Так предупредить же надо! – воскликнул Дружинин. – Кудрявцев, тащи сюда мой сундучок. Там я держу бумагу и чернильницу с пером, да чернила, поди, три года как высохли!

– Не надо бумаги! Кто у тебя лучший пловец? – Бессмертный обвел взглядом матросов и бессознательно уставился на Яшку.

Тот даже присел от ужаса.

– Макарка, поди… Макарка! – крикнул Дружинин.

Молодой матрос, тонкий в перехвате, но плечистый, улыбаясь, встал перед нами.

– Слушай, молодец. Ты сейчас поплывешь к крепости. Выйдешь на берег – беги тотчас к Цитадели, к комендантскому дому. Там что хочешь делай, а добейся, чтобы тебя отвели к Петру Федоровичу Розену. Передай ему всего четыре слова: Левизов отряд ждет засада. Скажи, что я послал. И объясни, как умеешь, что мы преследуем неприятельских лазутчиков, угнавших наш йол и отправивших донесение о выходе Левизова отряда с голубиной почтой. Пусть пошлют верхового, пусть предупредят Левиза! Понял?

– Да, ваше благородие.

– Запомнил?

– Запомнил, ваше благородие!

Йол взял сколько можно левее, чтобы сократить Макарово плавание. В самый подходящий миг матрос прыгнул за борт и саженками поплыл к черным домам мертвого Московского форштадта.

– Его течением может донести до Карлова бастиона, – сказал, следя за ним, Бессмертный. – Лишь бы только настырности хватило.

Темнело. Ветер дул сбоку и с кормы. Неприятель уходил бакштагом вверх по течению.

– Хорошо, что они не додумались бежать вниз, к заливу, – сказал Дружинин. – Хорошо, что их туда ветер не пустил. А тут-то мы с ними управимся. Ладно, посмотрим, что они дальше отчебучат, полными курсами тоже надобно уметь ходить. А то вон корпус на пару футов длиннее нашего, а идут медленнее, шкоты перебраны, да и рулевой нерасторопный – с заходами ветра не считается…

– Христа ради, только не позволяй им высадиться ранее Даленхольма!

– А канониры на что?

Задачка – в самый раз для Бессмертного! Требовалось прогнать захваченный йол мимо всех островов аккурат в ту протоку, где несли вахту наши канонерские лодки.

В некотором отношении наше положение было весьма невыгодным. Йол несет артиллерийское вооружение и на носу, и на корме. Но на носу-то, на баке – два легких двухфунтовых орудия на поворотных станках, а на корме – двадцатичетырехфунтовая длинноствольная пушка. (Бессмертный тогда много чего о них наговорил, но все это в моей памяти не уместилось.) Получалось, что их большая пушка – против двух наших маленьких.

Наши двухфунтовые держали под прицелом правый борт неприятеля, когда он, идя мимо Газенхольма, изъявил желание приблизиться к берегу острова. Может, мазурики наши рассчитывали на помощь рыбаков; может даже, тех самых рыбаков, которые переправляли им почтовых голубей.

– Канониры! Попугайте его ядрами с левого борта! – приказал Бессмертный. – Да, Боже упаси, не повредите ничего! Ему еще до Даленхольма бежать и бежать!

Грянул выстрел – столь удачный, что, задев край неприятельского борта, ядро угодило в человека, державшего шкоты, и вынесло его в воду.

– Молодец, Василий! – похвалил канонира Дружинин. – Одним меньше.

– Василий, ты всех-то не перебей, – попросил Бессмертный. – Нам их живьем взять нужно.

– Да и не выйдет, – отвечал довольный Василий. – Ишь, что они вытворяют!

– Да, кутерьма порядочная, – согласился Дружинин. – Придется им, болезным, пособить!

– Главное – не пускать их раньше времени к курляндскому берегу.

– И не пустим. Да они туда, кажись, и не собираются! Их к подветренному берегу несет, к нашему!

– Там остров, – подсказал я. – Звирденсхольм.

– Натощак не выговоришь, – заметил Дружинин. – Но какого черта они там забыли?

– Там есть совсем крошечная протока между Звирденсхольмом и Россбахсхольмом, – вспоминая первую разведку, в которую меня взяли Артамон и Сурок, отвечал я. – Но войти в нее – это… это… ну, как евангельского верблюда провести в игольное ушко! Это и днем не всякий рулевой сможет.

– А что будет, если нечистая сила протащит их той протокой? – спросил Бессмертный.

– Окажутся возле Любексхольма. И уж если высадятся там, то вброд добегут до Коенхольма, и мы их окончательно потеряем.

– Проклятые острова! – воскликнул Дружинин. – Были бы у нас гребцы!..

Убегающий от нас йол стал уже почти незаметен. Он действительно пытался приблизиться к Звирденсхольму, но правили им люди не слишком опытные.

– Глядите, глядите! Они-таки увалились до фордевинда! – вскричал Дружинин.

Мне кажется, он получал истинное наслаждение от этой погони. Мы приблизились к убегающему йолу на полсотни сажен, коли не менее.

– Василий, положи-ка ты ядро возле борта, – приказал Бессмертный. – Вот так будет хорошо… Пли!

Ядро, и впрямь положенное рядом с бортом, заставило рулевого дернуться, и йол неуправляемо бросило в поворот фордевинд, потом еще в один обратно. С палубы послышался треск, что-то оторвалось.

Яшку грохот пугал неимоверно. Лишь теперь мой предатель и враль понял наконец, в какую историю ввязался. Он сидел на палубе, забившись под банку, обобрав вокруг колен юбку – ни дать ни взять цыганка, что просит подаяния.

– А ну, как по нам начнут палить? – едва ли не заикаясь, спросил он.

– Ну и выпалят. Нужно быть знатоком своего дела, чтобы в таких обстоятельствах попасть в почти незримую лодку, – преспокойно отвечал я.

И впрямь, бояться было нечего – это не Дарданеллы, а перед нами – не турецкий флот. Бессмертный покосился на меня. Видимо, вспомнил, что, в отличие от него, я побывал в настоящем походе.

Чуть погодя Яшкино предсказание сбылось. Мы увидели горизонтальный столб дыма, услышали гром выстрела. Но двадцатичетырехфунтовое ядро, которое могло наделать нам беды, не долетело до нашего йола, а ушло в воду.

– Пытались попасть прямой наводкой, – сказал Бессмертный, – а надо было с углом возвышения. Растяпы.

– Где же ядро?

– На дне, чай, в дюжине саженей от их собственной кормы.

Погоня продолжалась. Мы несколько сократили расстояние. С йола обстреляли нас из пистолетов и, как утверждал Дружинин, из карабинов. Мы опять немного отстали. Ночь опускалась над рекой, разделявшей земли, захваченные неприятелем, и теми, которые мы обороняли.

– Они, сдается, проскочили и Россбахсхольм, и Люцаусхольм! – воскликнул я. – Теперь им сворачивать некуда до самого Даленхольма! Это по меньшей мере две мили!

– Славно мы их гоним, как гусей, – сказал безмерно довольный Дружинин. – Ближе к Даленхольму опять пальнем, чтобы наши услышали и забеспокоились. Красавица-то где? Жива? Или чувств лишилась?

Мы шли по ночной реке, подгоняемые западным ветром. Бессмертный затеял с Дружининым спор – скоро ли вест сменится нордом и как это подействует на противников наших. Кто-то из них под парусом хаживал, и не только пассажиром. Ничего удивительного мы в этом не видели. Странно было бы, если бы в портовый город прислали шпионить за военными судами человека, который не отличит йола от баркаса.

– Не трусь, – сказал я бедному Яшке. – Жив останешься!

– Как вам-то не страшно, господин Морозов? – тихонько спросил он.

И что же я мог тут ответить? Я сам не знал, как это получается: более бояться частного пристава Вейде, чем пушечного ядра.

Даленхольм приближался, мы увидели вдали несколько огоньков, и это, по моему соображению, были не огоньки на курляндском берегу.

– Ну что, загоняем гуся в ловушку? – не столько спросил, сколько приказал Бессмертный. – Василий, ну-ка, пугани его!

Следующее ядро, положенное Василием с подветра, убедило преследуемых, что просто убегать они уже не смогут, и единственное их спасение – это скрыться в протоке, пока не начали бить по рангоуту.

Расчет наш оправдался. Йол лазутчиков перестал совершать резкие движения и отвернул вправо, к протоке, в которую можно было бы нырнуть. Это и стало их стратегической ошибкой.

Если бы только они знали, какой сюрприз их ждет в протоке!

На несущих вахту канонерских лодках прекрасно слышали нашу стрельбу. Трудно было понять, что она означает, однако моряки наши подготовились ко всем неожиданностям. И когда йол сделал необходимый поворот, он оказался не просто на виду, а даже освещен.

Теперь мы стрелять уже не могли – опасались попасть по своим. Но мы перекрыли северный выход из протоки.

У йола оставался еще мистический шанс вырваться и попробовать проскочить мимо вахты, идя вплотную к курляндскому берегу, и там же причалить. Но не тут-то было! Вахтенная канонерка просто пошла на таран и, ударив в бортом в скулу йола, сильно замедлила его ход. Вторая канонерка за это время успела развернуться на параллельный курс и, имея преимущество в ходе, догнала и навалилась на йол с наветра.

Тут-то и раздался громоносный голос Артамона:

– На абордаж!

Глава тридцатая

Когда наш йол подошел к причалу, все было кончено. Матросы взяли в плен вражеских лазутчиков и, связав, повели их к усадьбе.

– Стойте! – закричал я, видя при свете фонаря, как они поднимаются вверх по откосу. – Да стойте же! Я должен убедиться!..

– В чем, Морозка? – спросил, подбежав, Сурок.

– Да в том, что всех ли взяли!

– Свечкин, стой! – закричал слышавший нас Артамон. – Морозка, беги, сочти свою добычу!

Я взбежал на откос. Мне осветили бледные лица пленников. Я узнал Мартына Кучина, Тадеуша Жилинского, еще трое были совершенно мне не знакомы. Армана Лелуара я среди них не обнаружил.

– Черт возьми! – вскричал я. – Главного-то упустили!

– Как упустили? Вот они все! – отвечали сопровождавшие пленных матросы.

– Что, удрал кто-то? Как? Каким образом? – с такими воплями подбежал ко мне Сурок.

– Не его ли сшибло ядром? – полюбопытствовал, подойдя к нам, Бессмертный.

– Его, – подтвердил Мартын Кучин. – Ударило в бок и… и все.

Но перед этим он обменялся быстрым взглядом с Тадеушем Жилинским.

Бессмертный, очевидно, ждал и такого взгляда, и такого ответа.

– Он ушел вплавь и сейчас на курляндском берегу, Сурков, – сказал он моему удивленному племяннику. – Абордаж хорош в открытом море, а не когда берег в десяти саженях. Боюсь, что догонять бесполезно. Вихрев! Разуваев! Бахтин!

Я смотрел в лица врагов своих и не верил – те ли они люди, которых я боялся? Странное это было ощущение – впору позавидовать солдату, которого приказ командира шлет в штыковую атаку на вражеское войско, и он бьет противника, не задумываясь ни о каких лицах.

Передо мной стояли те, кто при иных обстоятельствах могли бы быть «своими». Мартын Кучин превосходно говорил по-русски, статочно, Жилинский – тоже. Все рассуждения о братстве славян, которые я охотно читал в альманахах, казались сейчас нелепыми: что значит братство по крови, когда Бонапарт пообещал некую мнимую свободу, некое фантастическое государство? Они рисковали жизнью ради химеры, ради фантасмагории – и стали врагами братьям своим…

Я невольно вспомнил забавных чернявых парнишек, которые получили от Бонапарта примерно те же обещания и объявили ему свою собственную войну. Вот уж они точно не братья по крови. Их предательство было бы не столь обидным. А именно они и помогли, как умели, не спрашивая с меня документов и полномочий. Им оказалось довольно того, что я, объясняясь с ними по-немецки, с Артамоном и Сурком говорю по-русски.

И Яшку, которого стоящие передо мной подлецы запугали и сделали предателем, я тоже вспомнил.

Все это свершилось в моей голове мгновенно, пока Бессмертный сбегал с откоса. Потом он позвал меня, и я последовал за ним.

Когда командиры сошлись на причале, они услышали самый главный в тот миг вопрос:

– Где Левиз-оф-Менар?

– По меньшей мере час назад переправили его с пехотой и казаками на тот берег, – отвечал самый старший по годам, Бахтин.

– Черт… Значит, гонец еще в пути, – пробормотал Бессмертный. – Господа, Левизов отряд, статочно, ждет засада, нужно по крайней мере предупредить. Есть у вас с ним какие-то уговоры?

– Есть уговор на случай, когда отряд пойдет обратно.

– А чтобы дать знать об опасности?

О таких знаках, разумеется, никто не подумал. И наш военный совет, начавшись с полной растерянности, вскоре дал первые результаты.

– Тут стоит дуб ростом с Домский собор, – сказал Разуваев. – Я пошлю своих матросов, пусть залезут на самую верхушку и зажгут факелы. Может, Федор Федорович задумается, что огонь на Даленхольме неспроста.

– Так, – одобрил Бессмертный. – Я предлагаю дать несколько пушечных залпов. Они тоже заставят Левиза несколько задуматься и послать к берегу казаков. А мы сейчас же пойдем на йоле им навстречу.

– А я… – начал было Сурок, но замолчал.

– Что вы придумали, Сурков?

– Так, ничего… погорячился…

Бессмертный, казалось, не знал усталости. А я вот, хотя и был возбужден, чувствовал, что моих сил уже ненадолго хватит.

– Что, Морозов, сплаваем на тот берег? – предложил Бессмертный.

– Да, разумеется, – отвечал я, хотя вовсе не имел такого желания.

А хотел я сесть и обсудить с Бессмертным все события, задать ему вопросы и услышать от него неизменное «Почему? Потому…»

Прежде всего, я хотел знать, как же вылавливать тех лазутчиков, что остались в Риге? Я подозревал, что Мартын Кучин и был тот красавчик, что соблазнил и убил Катринхен, сбил с толку Эмилию Штейнфельд и погубил мою Анхен. Я чувствовал в нем убийцу. Я знал, что это он стрелял по бричке, в которой мы везли в порт Яшку. Но подозрение – не аргумент, и меня смущало, что Жилинским звался совсем другой человек. Может статься, настоящий злодей, который должен ответить по меньшей мере за смерть двух женщин, остался в крепости и затаился.

– А я советую переправиться на тот берег хотя бы двумя экипажами с больших лодок, – предложил Артамон. – Мы не знаем, где Левиза ожидает засада. И если ему придется отступать – неплохо бы, чтобы кто-то прикрыл отступление.

– Тоже разумно, – согласился Бессмертный. – Идем к Дружинину, Морозов.

На йоле мы обнаружили Яшку, о котором как-то временно позабыли. Бессмертный согнал его на берег и наконец-то позволил снять дурацкую юбку.

– Сиди на причале и жди нас, – велел он.

На канонерских лодках много огнестрельного оружия не держали, и Артамону с Бахтиным для их экспедиции снесли все, что нашлось, с других лодок. Всходя на йол, я, помнится, еще задумался: куда подевался Сурок.

Сурок же объявился на другом берегу.

Этот мой милый родственник любил всякие механические устройства и чертежи. И на сей предмет памятью обладал безукоризненной. Кроме того, он был очень сообразителен. Несколько раз видав карту здешних мест, он ее превосходно запомнил, а неся вахту, изучал курляндский пейзаж в подзорную трубу. Возможно, он единственный из всех нас представлял себе, по какой дороге и в какую сторону поведет Левиз-оф-Менар свою пехоту и казаков.

На курляндском берегу тоже имелись старые причалы для плотов, только на Даленхольме они были каменные, а тут – деревянные.

Мы с Бессмертным сошли на берег и позвали Дружинина. Он взял с собой матроса с фонарем. Пока причаливали канонерские лодки и Артамон с Бахтиным строили вооруженных матросов, мы прошли несколько вперед и отыскали дорогу.

– Ну, мы, сдается, сделали все, что могли, – сказал Бессмертный, и тут на Даленхольме грянули пушки.

Обернувшись к острову, я стал считать выстрелы. Их было три. Одновременно в темном небе вспыхнула яркая искра – это на вершине векового дуба зажгли большой факел.

И тут я услышал странные звуки: легкий треск и скрип. Невольно я схватился за выданный мне пистолет. И тут же Бессмертный столкнул меня с дороги.

Странная тень пронеслась мимо нас, все увеличивая скорость. Матрос поднял фонарь повыше, осветив это скрипучее существо, и тут мы с Бессмертным разом воскликнули, только я произнес: «Сурок!», а он – «Селерифер!»

Мой драгоценный племянник правильно рассчитал, что единственное место, где Бессмертный может прятать двухколесного урода, – это йол его приятеля Дружинина. Дождавшись, пока мы сошли на сушу, он забрался туда и сурово сказал, что командиры прислали его за спрятанным в интрюме средством передвижения. Общая суматоха была такова, что это требование вахтенных матросов не удивило, и селерифер Сурку отдали беспрекословно.

– Он свернет себе шею! – мрачно предсказал Бессмертный.

– У него зрение, как у дикой кошки, – возразил я.

– Но селерифер не умеет прыгать через колдобины.

– Смелым Бог владеет!

И точно, Господь хранил этого безумца. Селерифер летел, как утверждал потом Сурок, с изумительной скоростью – не менее пятнадцати верст в час. Я сомневаюсь, что когда-либо будет придумано механическое средство, способное обогнать лошадь. Но то, что скорость Сурка превышала десять верст в час, могу сказать наверняка.

О дальнейших событиях я знаю со слов племянника. Сам я не был очевидцем того, как он встретился с казаками, которых горячий, но благоразумный Федор Федорович отправил узнать, что означают пушечный гром на Даленхольме и неизвестная астрономам звезда в небе. Это был казачий бекет в шесть человек – очень удобная, как считалось, боевая единица, не много, но и не мало.

Диво, что казаки не стали стрелять в страшное чудовище, непохожее ни на человека, ни на лошадь, которое неслось на них по дороге. Сурок орал, разумеется, по-русски, но мало ли какая нечисть ночью выскочит на дорогу с криком: «Свои, братцы! Свои!»

Наконец ему удалось остановить двухколесного урода и попасть к казакам в плен. Он им представился, они осветили его физиономию и вспомнили: действительно, этот человек встречался им на Даленхольме. Сурок объяснил казакам, что их, вероятнее всего, ждет засада, и засада эта где-то поблизости – вряд ли Лелуар и его компания догадались о маршруте отряда, но место переправы им вычислить было несложно.

Казалось бы, он мог вздохнуть с облегчением, но тут-то и началось самое занятное!

Противник наш, выслав команду по меньшей мере в четыреста человек, чтобы внезапно напасть на Левизов отряд, додумался поставить наблюдателей неподалеку от берега. Они видели, как скачет в сторону Даленхольма казачий бекет, но сперва не поняли, что это означает. Когда же они увидели освещенного вспыхнувшим огоньком русского морского офицера, говорящего с казаками, то сообразили: гарнизон Даленхольма пытается о чем-то предупредить Левиз-оф-Менара. А о чем же еще предупреждать, как не о засаде?

Поэтому на возвращавшихся обратно казаков было совершено нападение, и троих из них удалось спешить.

Мы услышали выстрелы, поняли, что бой начался, и Артамон с Бахтиным бегом повели матросов на выручку отряду.

– С нами Бог и андреевский флаг! – кричал Артамон, мало беспокоясь, что неприятель услышит его.

Я тоже хотел было к ним присоединиться, но меня удержал Бессмертный:

– Вам нельзя рисковать собой, Морозов! Вы слишком много знаете о лазутчиках, вы нужны Розену!

– Пустите! – крикнул я. – Вон Яшка Ларионов знает не менее! Пустите! Там же мои!.. Там Вихрев, там Сурков!.. Я должен быть с ними!..

Все смешалось в моей голове! Я вспомнил наша плаванье, вспомнил фрегат «Твердый», вспомнил Дарданеллы! Это было нелепое ощущение: как будто там, у греческих берегов, я заснул в каюте, убаюканный волнами, и увидел город, где сохранялись краснокирпичные храмы рыцарских времен, но властвовали деньги, одни лишь деньги, притупляющие все чувства кроме какой-то первобытной хитрости. А потом грянули пушки – и я проснулся счастливый оттого, что опять в своем мире, опять среди своих!

Я оттолкнул Бессмертного и побежал по дороге догонять матросов. А впереди гремела перестрелка, раздавались вопли боли и крики азарта. Бессмертный кинулся за мной…

Я не могу объяснить, что там происходило, во всех подробностях. Это был ночной бой, перешедший в рукопашную схватку, – кто воевал в двенадцатом году, тот поймет… Да я всего и не видел, я оказался в задних рядах, и выстрелы мои, возможно, оказались столь же бесполезны, как при Дарданеллах…

То ли наших противников было меньше, чем нас, то ли наше нападение стало слишком неожиданным, то ли матросы наши дрались так яростно, – однако враг начал отступать. Я помню этот миг: время вернуло свой правильный ход, не ускоренный азартом и горячностью… И помню громовой победный крик Артамона, которым провожал он бегущего неприятеля:

– Здесь вам не Европа! Здесь вам Россия! Здесь посылают на…!

Потом мы, все трое, нашли друг друга. Мы говорили наперебой, до такой степени счастливые, что никакое любовное блаженство с этим счастьем не сравнится. Никому и в голову не пришло сказать дурное слово Сурку – неизвестно, что стало бы с казачьим бекетом, если бы не он. А трое казаков, успевших ускакать, несомненно уже предупредили Федора Федоровича, и он, опытный офицер, наверняка принял меры, чтобы спасти своих людей и продолжить рейд.

Матросы перекликались, ища раненых. Звучали команды боцманских свистков. Сурок, как и следовало ожидать, отправился за селерифером. Он нашел свое сокровище в кустах, лишенное одного колеса. Куда это колесо подевалось – мы так никогда и не узнали.

Потом мы вернулись на Даленхольм.

Близилось утро, но никто и не думал ложиться. Я, несколько одурев от всех событий, пристал к Бессмертному со своими подозрениями насчет убийцы, оставшегося в городе. Сержант не сразу понял, что я хочу ему растолковать. Когда же сообразил, то повел меня к пленным. Их заперли в погребе усадьбы, и нам даже не сразу удалось туда спуститься – командир укрепления, что было выстроено на холме южнее наших причалов, узнал о вылазке и на всякий случай прислал для охраны лодок и уцелевшего крыла усадьбы своих людей. Наконец мы оказались в нужном помещении, длинном погребе, где обыкновенно хранились припасы для господского семейства и дворни человек в пятьдесят. Лазутчики сидели на полу, и мы заставили их встать.

– Сейчас я покажу вам фокус, как штукарь на ярмарке, – сказал Бессмертный и распорядился, чтобы пленников наших подводили к нему по одному.

Первым был пожилой пан с обвисшими щеками.

– Как тебя звать? – спросил его Бессмертный по-русски.

– Тадеуш Жилинский, – отвечал тот, не задумываясь.

– Славно. Отведите в сторонку и давайте следующего.

Подвели мужчину лет тридцати, одетого весьма щеголевато. Я вгляделся в него внимательно – именно его я, кажется, видел в Яковлевском храме в обществе Лелуара.

– Как тебя звать? – осведомился сержант.

– Тадеуш Жилинский, – был ответ.

– Теперь вам ясно, Морозов? – спросил Бессмертный. – Другого ответа вы от них не добьетесь. То же скажет и Мартын Кучин. Если бы мы изловили Лелуара – услышали бы такое же имя.

– Как это глупо! – отвечал я.

– Возможно, вы с вашими товарищами вели бы себя точно также в неприятельском тылу.

Я задумался и пошел прочь. Бессмертный последовал за мной.

– Вы сочувствуете им? – спросил я, когда мы вышли в приусадебный парк.

– Да, Морозов. Как сочувствуют обманутому мазуриком человеку. Можно было бы сказать: вперед тебе наука! Но всегда найдется новый мазурик – их полным-полно вертится вокруг человека, который страстно желает быть обманутым…

Наступало утро, лагерь на берегу просыпался, уже слышались команды, зазвенел чей-то молодой и беззаботный хохот. Я понял, что поспать уже не удастся, и отправился на поиски Артамона.

Я не щеголь и забочусь о своей внешности весьма умеренно. Однако тем утром я испытал подлинное наслаждение, собираясь на встречу с Розеном. Свечкин, оказавшийся хорошим брадобреем, лишил меня бороды без единого пореза. Другие матросы привели в порядок мой мундир, хранившийся у Артамона. Я оделся, обулся и наконец-то осознал себя не бродягой в чужой одежде, выслеживающим врага в наполовину своем городе, а тем, кем я был изначально, – морским офицером. Положив руку на рукоять кортика, я смотрел на причалы, на лодки, на знакомые лица и бездумно улыбался.

Ко мне вышла Камилла де Буа-Доре, в нарядном платье и в накинутой на плечи шинели. За Камиллой шел Артамон. Они уже составляли пару, хотя я мог бы поклясться, что со времени нашей последней встречи между ними не было сказано ни единого слова о любви. И я ощущал легкое беспокойство: Камилла не из тех девиц, кого легко заманить под венец, а мой милый дядюшка – не из тех кавалеров, кто точно знает, чего ему в настоящее время угодно, не говоря уж о будущем.

Мы взошли на дружининский йол, Бессмертный, Камилла, Артамон, Сурок и я. Дружинин скомандовал отдать швартовы, и суденышко наше заскользило вниз по протоке. За ним следовал украденный йол, экипаж для коего Артамон набрал из своих матросов и гребцов. Далее шла малая канонерская лодка из тех, которыми командовал Бахтин. На ней везли пленных и Яшку; она же должна была доставить обратно на Даленхольм матросов Артамона.

Дул северный ветер, и мы шли на веслах. Это было единственное, что немного мешало общей радости, – мы торопились в Цитадель, а время все тянулось и тянулось. И мы (как же молоды мы были!) не могли от души наслаждаться солнечным утром, мы торопили это утро, чтобы оно поскорее окончилось.

Наконец наш йол пришвартовался в порту, и мы пошли в Цитадель, на встречу с Розеном. Впереди шагал я, безмерно счастливый оттого, что на мне мундир и двууголка, а на боку моем – офицерский кортик. Если бы кто напомнил мне мое прежнее отношение и к двууголке, и к кортику, я бы, статочно, покраснел, как купеческая дочка, влекомая женихом к алтарю и по такому случаю нарумяненная превыше всякой меры.

Первыми к Розену отправились мы с Бессмертным. Артамон, Сурок и Камилла, зная, что разговор будет долгий, вышли прогуляться на площадь, причем Артамон шепотом советовал Сурку зайти, коли уж выдалась возможность, в Петропавловский собор и поставить свечку за упокой селерифера.

Входя в кабинет, отданный в распоряжение Розена и Бистрома на время их пребывания в Риге, я пребывал в таком волнении, что едва не налетел на косяк.

– День добрый, Петр Федорович! – сказал, поклонясь, Бессмертный. – Вот, привел героя!

Поклонился и я, а потом, выпрямившись, посмотрел на Розена уже чуть более спокойно.

Передо мной стоял человек среднего роста, отнюдь не в мундире, а в обычном сюртуке, по виду обыкновенный чиновник, из тех, на кого, идя по коридору министерства или ведомства, и внимания-то не обратишь. Лет ему было чуть за тридцать. Впоследствии я слыхал от умных людей, что такая ничем не примечательная внешность и есть самая подходящая для хорошего разведчика.

– А со мной, Морозов, поздороваться не угодно ли? – услышал я знакомый голос, повернулся и увидел Шешукова.

Вице-адмирал смотрел на меня строго и несколько укоризненно. Я поклонился и уставился в пол.

– Вот, Петр Федорович, рекомендую, – сказал Николай Иванович. – Мичман Морозов, своевольно назначивший себя сотрудником тайной военной полиции. На сем основании он чуть ли не месяц отлынивал от службы в канцелярии. И как с ним теперь быть – я не знаю. Полиция рижская уже является сюда трижды в неделю, как на службу.

– Стало быть, молодой человек находится нынче в моем подчинении? – спросил Розен. – Ты про него мне писал, Бессмертный?

– Именно про него, – подтвердил сержант. – Поздравляю тебя, Розен, с таким подчиненным…

Они были чем-то похожи – оба среднего роста, худощавые и, сдается, одного возраста. О том, что их связывало, я мог только догадываться. Знали ли они друг друга с детства, подружились ли в юности (потом выяснилось, что Розен из лифляндского дворянства и службу начал в очень юном возрасте в Гаапсале, а Бессмертный нередко бывал там у какой-то родни), сошлись ли потому, что породнились, – они мне не докладывали. А только видно было, что оба друг другу доверяют, настолько доверяют, что Розен, не будучи канонирским начальством, дает Бессмертному поручения, а тот преспокойно их выполняет.

– Я полагаю, рассказ господина Морозова будет долгим, – сказал Розен и посмотрел на Шешукова вопросительно.

– Садитесь, господа, – предложил всем Шешуков. – Охотно послушаю. Должен же я знать, чем занимался молодой человек, которого я столь опрометчиво взял к себе на службу.

– С самого начала, Морозов, – посоветовал Бессмертный. – Почему? Потому что иначе придется возвращаться к уже описанным событиям, и вы нас всех окончательно запутаете.

Мы сели у стола, за которым на стене висел портрет государя императора, и я заговорил…

Кое-что Розен просил повторить и делал записи на больших листах. В иных местах Шешуков округлял глаза и восклицал:

– Что ж ты ко мне-то не пришел?!.

Дошло до моих меломанов, исполнявших по рижским погребам «Марсельезу». Это приключение мне самому казалось весьма сомнительным, и я ждал нагоняя, но Розен успокоил меня.

– Парнишки сказали вам чистую правду. Среди них действительно ходит письмо некого учителя из Ляды, а сам он с семьей и учениками не пожелал признать власти Бонапарта и покинул родной дом, теперь вот скитается, отступая вместе с нашей армией… А ведь Бонапарт обещал создать на Святой земле государство Израильское. Не пожелали от него принять…

Шешуков вздохнул, Бессмертный нахмурился. Мы здесь делали все, что могли. А наши там – отступали. Это было непостижимо рассудку.

– Сведите меня с парнишками, – попросил Розен. – От них предвидится немалая польза. Соплеменники их служат в нашей разведке, еще до начала войны служили. Один даже исхитрился передать письмо о передвижениях французского войска, а ему самому инструкции слал князь Багратион. А одно имя я даже назову – Гирш Альперн из Белостока. Он такие важные сведения привез, что был принят военным министром нашим и получил от государева имени перстень и пятьдесят червонцев. А еще есть еврейская почта. Она военных курьеров порой опережает. От корчмы к корчме по каким-то тропкам бегают парнишки вроде ваших друзей, Морозов, и приносят письма с умопомрачительной скоростью. По такой почте о том, что Бонапарт форсировал Неман, мы узнали раньше, чем прибыли официальные донесения.

– Сведу, разумеется, господин Розен, – отвечал я. – Я не уверен, что рассказал все. Может быть, вы зададите мне вопросы?

– Вопросы будут, но не сегодня, – отвечал он. – Зато вам придется исполнить некое поручение.

– Я готов!

– Я хочу, чтобы вы отыскали те мешки, которые по требованию панов Жилинских сдуру прятал Яков Ларионов. Вы знаете Якова и его отца, других купцов-староверов. Возьмите, сколько вам требуется, матросов и постарайтесь как можно скорее доставить в Цитадель эти мешки.

– А как быть с Ларионовым? – спросил Бессмертный. – Коли по уму, то выпороть бы дурака.

– Ларионова возьмет с собой Морозов, пусть помогает искать мешки. Он один лишь знает, как они выглядят. Итак, я жду мешков.

– Будет сделано, господин Розен! – пообещал я и был отпущен, а Бессмертный остался.

Стоя на площади, я рассказывал Артамону, Сурку и Камилле про беседу с начальником военной полиции, когда из комендантского дома пришел служитель за Камиллой. Розену не терпелось познакомиться с девицей, которая столь отважно преследовала вражеского разведчика.

Артамон смотрел ей вслед, а мы с Сурком беспокоились – не помчится ли он за ней и не вломится ли в кабинет к Розену. Слава Богу, обошлось.

Три дня мы с Яшкой потратили на эти проклятые мешки. Сперва мой предатель вопил, что батюшка-де убьет его, если он только покажется на расстоянии версты от ларионовского товара. Потом, когда я пригрозил, что сам дойду до старика Ларионова и все ему расскажу, Яшка соблаговолил оказать содействие и привлек к розыску приказчика Аввакума. Пользуясь тем, что со мной было десять отборных молодцов с Артамоновой лодки, я вломился в Сорочью корчму и исследовал сарай. Испуг пани Малгожаты был не напрасным – при ней там и закопали тело несчастной Луизы, которая спасла меня ценой собственной жизни.

Я впервые в жизни торжественно въехал в Цитадель, восседая на телеге с мешками. Что в них хранилось, я уже знал. Рядом с телегой шел Бессмертный, он и вскрывал мешки. Порох, что же еще могли прятать паны Жилинские? А уж что они собирались взорвать – можно было только предполагать. Я так беспокоился за эти двухпудовые мешки, что всю дорогу от каменного амбара, где их обнаружили, до комендантского дома придерживал их руками. Такое количество пороха могло поднять на воздух если не Рижский замок, то один из глядящих на реку бастионов – наверняка!

Розен сам спустился на площадь, и мы с Бессмертным сдали эти мешки под расписку. После чего их отправили в артиллерийский арсенал, а нас попросили подняться наверх.

В кабинете Розена мы обнаружили Федора Федоровича Левиз-оф-Менара и обрадовались чрезвычайно. Он выглядел нехорошо, его допекали головные боли, но он утверждал, что в четвертый раз попросится в отставку лишь после изгнания Бонапартова.

– Не знаю, сможете ли вы помочь, Морозов, – сказал Розен. – Разве что подсказать. Вдруг случайно что-то видели или слышали, гоняясь за лазутчиками. У них были взяты бумаги, которые они не успели уничтожить. Это большей частью планы городских улиц, порта, Цитадели, какие-то долговые расписки, какие-то списки никому пока не известных господ. Все это написано по-французски и по-польски. Но попался и один совершенно невразумительный документ…

Тут дверь распахнулась, и вошел Николай Иванович Шешуков.

– А, Морозов, и вы тут… Петр Федорович, никто в моей канцелярии не знает, к чему бы возможно применить эти цифры. Никаким расстояниям они не соответствуют… Да и вообще ничему не соответствуют. Я осмелюсь предположить, что единицы, двойки и тройки над чертой могут означать Рижскую крепость, Цитадель и, возможно, Дюнамюнде. Также любопытно, отчего под чертой – только четные числа.

Он положил на стол исписанный листок.

– Я ваш должник, Морозов, – сказал меж тем Левиз-оф-Менар.

Я смутился несказанно – ведь все это произошло само собой, я плохо представлял себе взаимосвязь событий, и весь мой подвиг состоял в том, что я высмотрел парящего над рекой белого голубя.

– Я сам впервые вижу такую заковыристую тайнопись, – отвечал вице-адмиралу Розен. – Копии я уже распорядился отправить в столицу, в наше министерство. Там у нас сидят знающие люди. Но догадаться-то хочется уже теперь! Есть простые шифры, есть сложные, можно заменять букву двумя цифрами, можно – хоть десятком, но я впервые вижу, чтобы в шифре использовались дроби. Вот, извольте, господа, никого эта математика не наведет на дельную мысль?

Он достал из бювара листок и показал его поочередно Левиз-оф-Менару, Бессмертному и мне. Бессмертный взял было листок, но Федор Федорович тут же его отнял, присел к столу, взял листок из стопки и обмакнул перо в чернильницу.

– Я люблю занятные задачки. Сдается, господин Бессмертный их тоже любит. Присоединяйтесь, сударь.

Бессмертный склонился над столом, изучая записи. Вдруг он нахмурился – что-то ему в тайнописи не понравилось.

Я знал от Артамона и Сурка, что он увлекается не только логическими задачками, а возит с собой книги по геометрии, тригонометрии, дифференциальному и интегральному исчислению (насилу заучил я эти страшные слова, а что они означают – даже помыслить боюсь).

Некоторое время Левиз-оф-Менар чертил на бумаге какие-то загадочные таблицы. Бессмертный же выпрямился, имея вид несколько растерянный, как если бы произносил: «Но этого не может быть, господа! Почему? Потому что быть не может!»

– Ни складу, ни ладу, – сказал наконец Федор Федорович. – Разве что это – результаты каких-то измерений, а в дробях заложены пропорции… шут его знает, уж больно все это умно для польских мошенников…

Наконец настала моя очередь прикоснуться к сокровищу. Я взял листок, взглянул – и глаза мои полезли на лоб, имея твердое намерение поселиться там навеки.

– Морозов, вы понимате, что это? – спросил меня немало удивленный моей миной Шешуков.

– Ваше превосходительство, да это ж мой гишпанец…

– Нам тут только гишпанцев недоставало, – заметил Розен. – Впрочем, они ненавидят Бонапарта не менее нас с вами.

– Николай Иванович, все это написал я собственноручно. Эти дроби… Это мы с Вихревым и Сурковым вычисляли, может ли человек быть на треть гишпанцем! И, поскольку стянул ее у меня вражеский лазутчик в надежде, что это мое тайное сообщение вам или господину Розену, то человек, у коего ее отобрали…

– На треть гишпанцем? – переспросил Розен, невольно улыбаясь. – И что же?

– Не может, ваше превосходительство! Как ни бились – не может!

– Извольте радоваться, – сказал вице-адмирал, по видимости, сердясь. – Война, что ни день – новые беды, гибнут наши люди, а эти три молодых бездельника ищут треть гишпанца!

Он не без оснований полагал, что я приохотил к поискам Артамона и Сурка.

– Коли эти господа вздумают вас прогнать, идите ко мне, Морозов, я охотно возьму вас в отряд, – вдруг вмешался Левиз-оф-Менар. – И я сумею защитить вас от неприятностей.

– Да ладно вам, Федор Федорович, – отвечал Шешуков. – Поругать поругаем, да и простим. Главное ведь что? Главное, что наш Морозов – не простая душа!

– Простая, Николай Иванович! – со всей прямотой воскликнул я.

– А с чего вы вдруг взялись за вычисление гишпанской крови? – спросил Розен.

Я решил ничего не говорить о Бессмертном, но невольно бросил на него взор, а Розен этот взор перехватил.

– Кажись, я знаю, откуда сие поветрие… – проговорил он. – То-то будет суеты в Военном министерстве!.. Как же им теперь про треть гишпанца-то доложить?

Шешуков и Федор Федорович рассмеялись. Мы с Бессмертным стояли, бросая друг на друга такие взоры исподлобья, что впору деревянную стенку прожечь.

Наконец Розен, сжалившись, с позволения вице-адмирала отпустил меня, а Бессмертного оставил. И я, вздохнув с облегчением, помчался в порт.

Мне было и весело, и грустно. Весело, поскольку почти все приключения мои завершились благополучно, грустно же – оттого, что через день-другой я опять приступлю к исполнению своих обыденных обязанностей при особе вице-адмирала.

В порту меня и отыскал Бессмертный.

– Одно дело осталось незавершенным, Морозов, – сказал он. – Завершим, и я избавлю вас от своей персоны. Сейчас я отправлю с казаками записку друзьям вашим, чтобы они прибыли завтра.

– И это дело?..

– Возвращение драгоценностей госпожи Филимоновой.

Глава тридцать первая

Возвращать сокровища Натали мы отправились вчетвером. Так решил Бессмертный – он хорошо знал рижских бюргеров и понимал, что человеческого языка они в денежных вопросах не разумеют, а лишь язык силы. Олицетворением силы у нас служил Артамон. А Сурок с его особенной улыбкой, приберегаемой для таких случаев и напоминающей хищный звериный оскал, должен был делать вид, будто готов вцепиться в горло.

От меня требовалось лишь присутствие и высокомерное молчание.

Мы вошли в мастерскую. Подмастерья Клаус и Герхардт маялись от безделья, да и странно было бы, если б в военную пору кто-то давал Штейнфельду заказы.

– Позовите хозяина, – велел по-немецки Бессмертный.

Все мы были в мундирах и при кортиках. Выглядели мы внушительно, особливо Артамон. И наше мрачное молчание, которого потребовал Бессмертный, нагнетало ощущения безысходности.

Герр Штейнфельд вышел из задних комнат без сюртука, в одном жилете и уставился на нас с тревогой. Мы же молчали, как воды в рот набравши.

– Господа мои… – сказал он наконец. – Добрый день… Чем могу служить?

– Этот человек обокрал вас, господин Морозов? – спросил Бессмертный.

Я молча кивнул.

– Очень хорошо. Сейчас он вернет вам драгоценности ваши. Почему?

– О чем вы говорите, господа?! – вскричал ювелир.

– Потому, что иначе он сегодня же предстанет перед комиссией военной полиции и будет обвинен в связях с бонапартистами, покрывавшими лазутчиков Макдональда. Есть доказательства, что драгоценности, украденные у господина Морозова, должны были пойти на взятки рижским чиновникам.

– Господа мои!!! – завопил преступный ювелир.

– Известно также, что для овладения драгоценностями герр Штейнфельд подкупил частного пристава Вейде. Итак, если этих драгоценностей у герра Штейнфельда нет, значит, они явятся при аресте этих чиновников и послужат весомым доказательством…

– Погодите! – с тем ювелир выскочил из мастерской.

– Удерет… – без голоса произнес Сурок.

Бессмертный покачал головой, отрицая это предположение. И точно, Штейнфельд возник на пороге, держа в сведенных вместе горстях драгоценности Натали.

– Был введен в заблуждение… преступная женщина сообщила мне… я доверился… – забормотал он. – И частный пристав – она, все это – она… Я готов от нее отречься… я за нее не ответчик!..

Единственная женщина, которую он мог иметь в виду, была его родная сестра Эмилия. Конечно же Эмилия в это дело замешалась основательно, однако ювелир уж слишком торопился с обвинениями.

– Проверьте, господин Морозов, и убедитесь, что ничего не пропало, – сказал Бессмертный.

– Да уж… – нехорошо глядя на ювелира, добавил по-русски Сурок.

Артамон же взирал на герра Штейнфельда исподлобья, всем видом своим говоря: да прикажите же мне кто-нибудь свернуть шею этому мерзавцу!

Я не так хорошо запомнил драгоценности. Жемчуг и большую брошь немыслимой цены я узнал, также девичьи сережки Натали. И я посмотрел на стратега-сержанта, пытаясь мысленно переслать ему вопрос: я не уверен, что тут все побрякушки; может, и все, но я не уверен; как быть?

Герр Штейнфельд явственно испугался. Очевидно, он вернул все, что позаимствовал, но, сообразно своему характеру, ждал ловушки: мне проще всего было бы сейчас объявить, что не хватает бриллианта размером с Артамонов кулак, и спорить он бы не смог.

Ювелир поступил единственно возможным, как ему казалось, способом.

– Одно колечко, милостивые государи мои, одно колечко, – сказал он, – кажется, я потерял его… благоволите принять его цену деньгами… я не отказываюсь заплатить!..

И он, пятясь, отбыл в задние комнаты.

– Сейчас вам, Морозов, дадут взятку, – по-русски предсказал Бессмертный.

– Швырнуть проклятые деньги ему в рожу! – воскликнул Артамон.

– Нет, Вихрев. Почему? Потому, что деньги эти нужны, чтобы возместить доброму Гансу убытки, причиненные потопом. Так будет справедливо.

Я едва не бросился Бессмертному на шею. Про Ганса я то вспоминал, то снова забывал в суете. А он помнил!

Штейнфельд вышел в некотором смятении, он не знал, как примут взятку четыре столь мрачные и зловещие образины. Но мы не кобенились. Бессмертный преспокойно забрал у него бархатный кошелек с золотыми талерами. И на прощание решил сжалиться над ювелиром.

– О вашей сестре вы можете не беспокоиться более. Поскольку в Риге ее репутация загублена, она будет жить в ином месте. К вам придут за ее имуществом.

– О, да, да, конечно! – пылко воскликнул Штейнфельд. – Я все отдам! Я даже не спрошу с нее зажитое…

У нас не водится, чтобы незамужняя сестра, живя у брата, платила за свое содержание. У бюргеров, стало быть, водится – ну, и Бог им судья.

Мы вышли на Малярную улицу и вздохнули с облегчением.

– Я схожу к доброму Гансу, рассчитаюсь с ним наконец, – сказал Бессмертный. – А вы, коли угодно, можете подождать меня в «Лавровом венке».

Мы заверили сержанта, что непременно его дождемся, и он ушел.

– Морозка, ты видел Камиллу? – первым делом спросил меня Артамон.

– Нет, Артошка, право, не до нее было.

Я вкратце рассказал про поиски мешков и похвалился успехом. Но слушал меня один лишь Сурок. Артамон всей душой опять отдался погоне. Еле мы уговорили его дождаться Бессмертного, чтобы уж всем вместе идти к Камилле в Цитадель.

– Но ее там уж нет, – охладил дядюшкин пыл Бессмертный.

– Где ж она? – спросил вместо Артамона Сурок.

– Сколько мне известно, она уехала вместе с господином Розеном.

– Вместе с Розеном? – переспросил ошарашенный Артамон. – Это куда же?

– Розен вместе с Бистромом должен присоединиться к штабу генерала Витгенштейна. Перед отъездом он встретился с частным приставом Вейде. Сказывали, Вейде покинул кабинет с таким видом, будто его там натуральным образом выпороли. Так что можете не беспокоиться, Морозов… В Риге обстоятельства более или менее благоприятны, значит, место Розена теперь в армии.

– Но мадмуазель де Буа-Доре?..

– Об этом мне ничего не известно. Я допускаю, что ее отправят в столицу, к ее опекунам.

– Черт побери… – пробормотал Артамон.

Очевидно, Бессмертный был прав: Риге сейчас осада вряд ли угрожала. К тому же мы ожидали подхода двенадцатитысячного финляндского корпуса генерала Штейнгеля. Маршал Макдональд в то время, кажется, расположился со своим штабом в Екабштадте и по неведомым причинам не оказывал помощи маршалу Удино, задачей которого было пробиться к Санкт-Петербургу. С Удино успешно сражался наш Витгенштейн, и дорога на столицу была для неприятеля закрыта.

– А сейчас, Морозов, мы пойдем в Цитадель, – преспокойно, словно не замечая расстроенного вида Артамона, сказал Бессмертный. – И вы наконец избавитесь от драгоценностей госпожи Филимоновой.

– Но не могли бы вы сами… – неуверенно начал я.

– Мог бы. Ну лучше это сделать вам. Почему? Потому, что первая злость этой дамы на вас уже схлынула, и не можете же вы весь остаток дней своих от нее прятаться, – отвечал сержант. – Это, уж поверьте мне, совершенно нелогично.

Я посмотрел на Артамона – тот пожал плечами. Я посмотрел на Сурка – тот хмыкнул и, несколько помолчав, сказал:

– Ну, не съест же она тебя. И я там буду.

– И я, – тут же добавил Артамон. – Так что лучше это сделать сегодня, пока мы в Риге и не ушли к Даленхольму.

Я вздохнул: чему быть, того не миновать.

Натали устроили в одном из домов, принадлежащих причту Петропавловского собора. Это было место как нельзя более благопристойное. Когда мы подходили к нему, Бессмертный приотстал и шепотом о чем-то осведомился у незнакомого мне артиллерийского офицера. Тот сперва отрицательно покачал головой, затем кивнул.

Комната Натали была убрана очень просто и как-то целомудренно. Кровать пряталась за большими ширмами. Стены почти не имели украшений. Натали встретила нас, потупив взор. Сурок на правах дальнего родственника подошел к ней первый, поцеловал руку, стал расспрашивать о здоровье и как-то умудрился ее развеселить.

Тогда и я, подталкиваемый Бессмертным, вышел вперед и достал драгоценности.

– К счастью, я не успел ничего продать, – сказал я. – Вот все в целости и сохранности.

Насчет сохранности я, впрочем, несколько солгал. Среди безделушек находился золотой медальон, принадлежавший Луизе. Его следовало бы вернуть Камилле, но Камилла уехала. Я хотел показать его Натали и объяснить, что это за вещица. Она-то и была не совсем в сохранности – портрет из медальона Артамон реквизировал и утешался им, когда не нападала на него страсть к древоточеству.

Натали избегала моего взгляда. Она даже отступила на несколько шагов, чтобы расстояние между нами стало не менее двух аршин. Я тоже чувствовал себя страх как неловко.

Верный Сурок вовсю разглагольствовал, и я ему за то по сей день благодарен. Артамон тоже выручал, как умел. Он внушал Натали, что одной моей отвагой и предприимчивостью спасен был Рижский замок от страшного взрыва. Она явно не верила. Всем своим видом она показывала: как я несчастна, я любила этого человека и разочаровалась в нем!

Бессмертный, превосходно все понимая, держался от Натали подальше и в беседе не участвовал. Я никак не мог понять, для чего же он к ней явился, но вскоре это разъяснилось.

Раздался стук в дверь. Мы посмотрели на Натали – она была здесь хозяйкой, ей надлежало позволить войти. Но она смутилась. Если бы я раньше не верил в женскую интуицию, то в тот день уверился бы наверняка.

Стук повторился.

– Войдите! – крикнул наш стратег. – Кто там за дверью топчется?

Дверь отворилась. На пороге встал высокий офицер в темно-зеленом артиллерийском мундире, в кожаной каске, с палашом на боку. Каску он тут же снял и, увидев Бессмертного, широко улыбнулся.

Лет ему на вид было около сорока. Открытое лицо с правильными чертами, уверенный взгляд, широкий разворот плеч и статность – все говорило в его пользу.

– Здорово, Бессмертный, – обратился он к сержанту. – Так-то ты меня принимаешь, соленая твоя душа?

– Здорово, Филимонов! – отвечал ему сержант. – Я уж не чаял тебя дождаться! Прошу любить и жаловать, господа – давний мой приятель, а коли расспросить бабок, то, может, и родня. Его отставки, как у Федора Федоровича, ненадолго хватило – вернулся в родную артиллерию.

Я ощутил желание растаять в воздухе на манер трубочного дымка.

Не требовалось особой гениальности, чтобы догадаться, как Филимонов очутился в Риге. И сейчас мне предстояло держать перед ним ответ. А что тут может быть за ответ, коли жена его сбежала ко мне из Санкт-Петербурга, и найдутся свидетели, чтобы подтвердить – мы жили в одном доме и едва ли не в одной комнате.

Бессмертный и Филимонов обнялись, после чего муж Натали отстранил слегка давнего своего приятеля, увидав в углу помещения свою беглую супругу.

Я изготовился было защищать Натали, но никакой отваги не потребовалось – она глядела на Филимонова примерно так же, как он глядел на нее, затем она пробежала несколько шагов и оказалась в его мощных объятиях.

– Прости, прости меня, прости! – повторяла она.

– Прости ее, Филимонов, – сказал Бессмертный. – Глупостей она не понаделала, в том я тебе ручаюсь. Ты, видно, ее обидел, вот она и решилась проучить тебя своим побегом. Но в глубине души тебя лишь и любила.

– Как ты можешь ручаться? – спросил Филимонов. – Не к тебе же Натали убежала – ты бы к моей жене и пальцем не прикоснулся, я знаю. Она убежала к бывшему своему жениху.

– Да ты взгляни на этого жениха, – Бессмертный отступил, чтобы Филимонов мог меня рассмотреть пристально. – Похож ли он на соблазнителя? Я голову на отсечение дам, что они наедине читали баллады господина Жуковского и спорили о том, имел ли наш певец право столь вольно переводить «Ленору» Бюргерову.

Я уставился на Бессмертного, как на выходца с того света. Мог ли кто из смертных кроме Луизы знать, о чем мы с Натали беседовали наедине?!

– Нет, на соблазнителя он не похож, – отвечал господин Филимонов, прижимая к широкой груди свою Натали – уже не мою Натали, давно не мою…

Она же, я видел это ясно, чувствовала себя, как птенчик, что неразумно выскочил из гнезда, изведал превратности судьбы, а теперь доброю рукою помещен обратно в гнездо и в полной мере способен оценить свое счастье.

– Вперед смотри за женой строже да не нанимай ей горничных из модных лавок, – сказал Бессмертный. – Почему? Потому, что у молодых женок своего ума, сдается, маловато. Может, твоя супруга, поплакав и нажаловавшись на тебя маменьке своей, благополучно осталась бы в столице, но женщина неизмеримо умнее нее столь ловко сманила ее в побег, что насилу мы до правды докопались.

– Да меньше ее слушайся, товарищ, не позволяй себя с толку сбивать, – добавил дядюшка мой Артамон. – Этому дамскому сословию только дай волю! Пусть нарожает тебе славных детишек – тогда и забудет, как бегать на войну в мужском наряде!

Мы с Сурковым невольно переглянулись: нет, не о Натали говорил сейчас мой шалый дядюшка…

Филимонов улыбнулся, а Натали отчаянно покраснела и сделалась дивно хороша.

– Я взял отпуск на неделю, на две, чтобы забрать отсюда жену мою и отвезти домой, – сказал Филимонов. – Потом вернусь к Витгенштейну и буду воевать неподалеку от тебя, Бессмертный. Наташенька, у тебя тут есть женщина для услуг? Вели ей собираться.

Натали смутилась. И впрямь, как-то дико было ей, хорошо воспитанной женщине, обходиться без камеристки или хоть простой горничной.

– Могу рекомендовать одну особу, – вмешался Бессмертный. – Она немка, получившая неплохое воспитание и знающая, что такое домашний порядок. Она не станет помышлять о французских модах, но чистоту в доме заведет отменную.

– Натали, ты знаешь, о ком речь? – спросил Филимонов.

– Нет, Митя, но коли господин Бессмертный рекомендует…

– Звать ее Эмилия Штейнфельд, – прямо объявил Бессмертный. – Она оказалась здесь в ложном положении, про нее распущены глупейшие слухи. Повод для них был, но не тот, которым вовсю наслаждаются рижские кумушки. Она будет рада уехать отсюда. Я сам велю ей собираться в дорогу.

Мы с Артамоном переглянулись – мало приятного выслушивать приказы Бессмертного.

– Но она же – важная свидетельница! – воскликнул Сурок.

– Поэтому ей лучше находиться подалее от Риги. Розен ее уже допросил и поручил мне позаботиться о ее безопасности. Ничего лучше и придумать невозможно.

Сказав это, Бессмертный сделал то движение рукой, которое означает: все за мной, покинем скорее эту комнату, ибо здесь – не до нас!

Кое-как откланявшись, мы убрались за дверь.

Я, при всей кротости и покладистости своего нрава, был до того недоволен Бессмертным, что собирался высказать ему это прямо в лицо. Посмотрев на Сурка и Артамона, я увидел, что и они сердиты по той же причине.

Никто из нас не просил его вызывать письмом Филимонова! Хотя в результате у нас как гора с плеч свалилась, но все мы трое были одного мнения: ему следовало посоветоваться с нами, а не разрубать этот гордиев узел самостоятельно.

Бессмертный шел впереди. Вдруг он обернулся и встал, заставив тем остановиться и нас. Очевидно, он прекрасно представлял, что мы можем ему сказать.

– Есть вещи, которых не прощают, – произнес он. – Почему? Потому, что мы не любим людей, которые самим видом своим напоминают нам о нашей былой глупости, нерасторопности, лени, или, не дай бог, трусости. Меж нами, я вижу, накопились такие грядущие воспоминания. Поэтому я расторгаю наш случайный и изживший себя временный союз. В благодарностях не нуждаюсь.

Такой выходки мы никак не ожидали.

Я в растерянности посмотрел на Артамона. Дядюшка мой насупился, того гляди, позовет сержанта к барьеру. Поглядел я тогда на Сурка, а у того на лице было написано: ну вот, наконец-то Канонирская Чума, она же – Гореслав Карачунович, дает себя знать!

Нужно было что-то отвечать этому зловредному гордецу, а что – я понятия не имел. И верно ведь, всякий раз, взглянув на него, я вспомню, как по-дурацки мы себя вели, все трое, а я в особенности. Сурок же несомненно вспомнит все приключения с селерифером. А уж Артамон – за компанию с нами!

– Постойте, я хочу знать одну вещь. Почему вы вообще ввязались в эту дурную историю? – напрямик спросил Артамон. – Приглашали вас, что ли?

– Я тоже, – сказал Сурок. – Возможно, ради того, чтобы напоследок унизить нас?

– В таком случае, вам это почти удалось, – продолжил дядюшка. – Вы использовали свои знакомства, которые нажили хотя бы в силу возраста. И давнее свое приятельство с Розеном. Мне хотелось бы думать, что вы помогали ему, не состоя при том на службе в его ведомстве. Бог с ним. Но я все же хочу знать… мы все хотим знать – почему?

Артамон приосанился. Сурок встал справа от него, расправив плечи и выкатив грудь. Я же встал слева, и мы, как нам казалось, приобрели вид грозный, бравый и решительный. А со стороны были – поди, как три столба, загородившие собой узкую улицу.

– Незачем состоять на тайной должности в военной полиции, чтобы служить Отечеству, – отвечал Бессмертный. – Я и впредь буду исполнять все поручения Петра Розена. Есть еще два человека в нашей флотилии, которые доставляют ему сведения. Но их имена вас не должны интересовать. А касательно моей помощи… Вам угодно было знать, почему? Да потому, что все мы трое – из Роченсальма. Вот почему.

Тут-то мой дядюшка и примолк. Сурок – тот хмыкнул. А я, неожиданно для себя, тихо произнес:

– Четверо.

Знаю, что это звучало глупо. Но в тот миг я тоже был из Роченсальма. На том лишь основании, что Роченсальм снился мне много лет назад и я позволил безумному дядюшке Артамону смутить мою душу всякими морскими словами.

Роченсальм, обосновавшийся в моей душе, был для меня символом морского братства. Я не видел его фортов и укреплений, но и Артамон, и Сурок, и добрые мои приятели Гречкин со Свечкиным, и даже Паша Разуваев, все они, вместе взятые, составляли для меня понятие Роченсальм, уже не имеющее отношения ни к географии, ни к валам с бастионами, ни к гранитным блокам, одевшим островки, ни к шведским войнам, – а лишь к людям, готовым положить душу свою за други своя, как сказано в Священном Писании.

Бессмертный посмотрел на меня с недоумением и криво усмехнулся. Это означало: ну, коли тебе, неразумное дитя, угодно считать себя моряком – дело твое, считай…

Артамон и Сурок быстро переглянулись, ответ был как-то слишком прост. И оба они уставились на Бессмертного с некоторой тревогой.

– Почему? Потому, что я старший, – сказал Бессмертный. – Я видел, что младшие валяют дурака и могут натворить опасных глупостей. Я вмешался, потому что вы младшие и все мы из Роченсальма. А теперь приключения наши завершились – позвольте откланяться.

Он действительно поклонился и зашагал прочь.

– Нет, господа, – внезапно хриплым голосом произнес Сурок и яростно откашлялся. – Нет, так нельзя! Это уж будет недостойно! Стойте, Бессмертный!

Он помчался следом, забежал вперед и остановился перед сержантом. Они обменялись какими-то словами, и Сурок махнул нам рукой. Бессмертный обернулся, и я наконец-то понял, насколько же они с моим племянником сходны нравом и даже повадками.

– Сурок прав, – сказал Артамон. – Понимаешь, Морозка, Роченсальм, ну, как бы тебе объяснить… Нас, никому не нужных, там приняли, приютили, лодки нам дали… Да я за Роченсальм кого хочешь – голыми руками, понял?..

Да я все отлично и без его восклицаний понимал!

Мы сошлись, все четверо, и немного помолчали – потому что непонятно было, что и как надобно в таких случаях говорить. А потом Артамона, к счастью, окликнул знакомец, и кончилось молчание, зародился какой-то немудреный разговор, мы пошли куда-то, не разбирая дороги, Сурок брякнул что-то смешное, и мы расхохотались…

А война меж тем продолжалось, и Шешуков в Рижском замке обсуждал с фон Эссеном, Тидеманом и Левиз-оф-Менаром новые военные действия. На следующий день после того, как мы поссорились и помирились с Бессмертным, был объявлен поход. Двадцать канонерских лодок, сопровождаемых трнспортами, вышли в залив и направились к приморским селениям Энгур, Мерсгау и Рау. Вице-адмирал сам возглавлял этот рейд, и пехота, которая прибыла на лодках, высадилась на мелководье и выгнала неприятеля из всех трех селений. Впоследствии за эту прекрасную вылазку государь дал Николаю Ивановичу Владимира второй степени.

Я был все это время при нем и друзей своих видел реже, чем хотелось бы. Бессмертный же, кажется, уже начал прятаться от Артамона – тот приставал к нему с просьбами отыскать Розена и выяснить, куда пропала Камилла.

Наконец, уже в сентябре, Бессмертный отыскал нас на биваке. Это был берег Курландской Аи; мы возвращались после победного изгнания неприятеля из Митавы и везли с собой столько добычи, что вода доходила до уключин. Бессмертный же во время рейда находился от нас неподалеку, но встретиться никак не удавалось.

– Пляши, Вихрев! – сказал он, показывая большой разорванный конверт.

– Что это? – спросил, поднявшись, Артамон, мы же с Сурком остались сидеть у костра.

– Письмо мне от Розена, а в нем… – и Бессмертный извлек из большого конверта другой, поменьше.

– Дай сюда! – воскликнул мой лихой дядюшка и выхватил конвертик. Но бумажка, в него вложенная, несколько его смутила.

– Это от Камиллы! Морозка, переведи…

У Артошки всегда было худо с французским языком. Я взял листок, прошедший, надо полагать, через множество рук, и, сходу переводя на русский, прочитал:

– «Друг мой, когда вы получите эти строки, я буду уже далеко. Мой долг – преследовать врага, врага моего и моего нового Отечества. Я найду возможность время от времени писать вам, и коли останусь в этой погоне жива, назначаю вам свидание в Париже на другой день после того, как туда с победою войдет армия русского императора. Место встречи нашей – угол улиц Сен-Дени и Пти-Лион, дом кошки, играющей в мяч. Других парижских адресов я не знаю. Если добрые люди, прятавшие мою семью, живы, они приютят меня. Если нет – вас будет там ждать письмо. Непременное условие нашей встречи – победа. Бейтесь же с врагом так, чтобы вас с гордостью могла назвать своим другом и возлюбленным ваша Камилла».

– Как же быть? – спросил Артамон, выхватив у меня листок и пробежав глазами уже ставшие понятными слова. – Как я в Париж-то попаду? Мало ли, что мы на канонерских лодках брали Митаву? Париж-то этак не возьмем! Пропал я, братцы, совсем пропал… вовеки ее уж не увижу…

– Дуралей ты, Вихрев, – отвечал ему Бессмертный. – Почему? Потому, что смотришь в книгу и видишь фигу. Она обещает тебе писать – а как, ты полагаешь, она будет отправлять эти письма? С попутными воронами? Твоя любезная станет отправлять их вместе со своими донесениями на имя Розена, де Санглена или кого иного, ведающего разведкой нашей. Стало быть, наши люди будут знать, где она, и положение не безнадежно!

– Но на другой день после того…

– И еще раз говорю тебе, что ты дуралей. Помяни мое слово – она будет ждать тебя в этом домике… не один день. А до тех пор, пока ты туда за ней не явишься!

Артамон обвел нас всех взглядом, словно вопрошал: правду ли говорит Бессмертный? Мы усердно кивали, пытаясь ободрить его улыбками. И лицо моего влюбленного дядюшки преобразилось – его залил восторг!

О такой великолепной погоне за женщиной, через всю Европу, под гром корабельных пушек, свист пуль и звон сабель, он мог только мечтать!

Наступила осень. Уже и Бонапарта в Москву впустили, что стало для нас черным днем. Узнав такую дурную новость, Артамон напился до пьяных слез, а Сурок так кричал, кляня Генеральный штаб в хвост, в гриву и через семь гробов во все стороны света, что едва не угодил на гауптвахту. Уже и выставили Бонапарта из Москвы, к нашей великой радости. И стало, наконец, известно, что канонерские лодки будут по весне отправлены осаждать Данциг. Часть из них останется на всякий случай при Рижском порту, а остальные – пожалуйте воевать!

– Ну что ж, Морозов, – сказал тогда Бессмертный. – Здоровье твое со времен сенявинского похода поправилось, господин вице-адмирал уже вполне освоился в Риге и легко сыщет себе другого переводчика. А ты, брат, собирайся в дорогу. Почему? Потому, что негоже в двадцать пять лет просиживать штаны в канцелярии, и ладно бы еще в мирное время. Сейчас мы идем на зимовку в Свеаборг. Пойдешь с нами, место тебе найдется. А как только лед сойдет, отправимся в поход.

– И без возражений, – добавил дядюшка Артамон.

Сурков же молча похлопал меня по плечу.

Я подумал: а в самом деле, что я теряю, покинув Ригу? Разумеется, если я останусь, то непременно съеду с квартиры. Буду, значит, жить не на Малярной, а на Бочарной улице, ходить не в «Лавровый венок», а в иное питейное заведение. Душа моя успокоится, и другая хорошенькая немочка, Лизхен или Миннхен, будет тайком бегать ко мне в вечернюю пору. И благодушные соседи будут широко улыбаться и любезно кланяться, повстречав меня на улице, а девицы и молодые фрау – делать свой неизменный трогательный книксен.

И всякий раз весна будет меня обнадеживать, лето – отогревать и приводить в безвольно-блаженное состояние, а осенью, во время обычных своих прогулок по бастионам, я буду наблюдать, как по темной воде городского рва плывут золотые и багряные листья, бог весть откуда поналетевшие. И зрелище это ежегодно станет вселять в мою душу, и без того склонную к меланхолии, ощущение бренности всего земного. Ров, за которым видны будут пострадавшие от пожара сады и обгоревшие руины предместья, непременно наведет меня на мысли об Ахероне, и ожидание ладьи Хароновой покажется мне в ожидании зимы самым подходящим занятием.

А в ноябре выпадет первый снег, пролежит недолго, под ногами обратится в грязь, но там, где не ступают люди и скот, будет лежать полупрозрачным, почти ажурным покрывалом, а на нем – последние золотые кленовые листья, которые ветер за одну ночь сдернет с ветвей. Тогда наконец я пойму, что вновь наступает сырая и промозглая балтийская зима, и вновь мои обязанности толмача сойдут на нет, и я буду сидеть в комнате моей у окна, с книгой, только незачем будет прислушиваться к шагам и голосам – Анхен уже никогда не взбежит по узкой лестнице.

И с каждым годом одиночество будет все ощутимее, и все чаще я буду проводить вечера в «Лавровом венке», и даже, пожалуй, научусь разбираться в пиве получше герра Штейнфельда.

Но разве я смогу позабыть, что эти потомственные рижане слетятся, как жадные вороны, если со мной случится беда, и станут извлекать из этой беды для себя всю возможную пользу? Мое доверие для них – повод и возможность обмануть меня, хотя и друг друга они, видно, всегда надуть готовы, но до обмана и после обмана они будут милейшими созданиями!

Есть люди, которым это безразлично; люди, не обращающие внимания ни на сладкие ужимки, ни на собачьи оскалы таких замечательных соседей. Я, очевидно, не создан, чтобы жить среди чужих. Я должен жить среди своих, даже если эта жизнь исполнена опасностей. И в Риге, стало быть, я лишней минуты не задержусь. С меня довольно.

Так я решил – так и сделал.

Эпилог

Пред тем, как завершить эти воспоминания, я обведу прощальным взглядом свою комнату в петербуржском доме, стараясь запомнить все милые моему сердцу вещицы, гравюры и акварели на стенах, книги на полках.

Мне предстоит сейчас выслушать все, что могут сказать уходящему в боевой поход офицеру матушка, супруга и старшие дети, а также утереть слезы с их лиц и дать клятву, что вернусь целым и невредимым.

Флот наш возродился к новой жизни, и я благословляю тот день, когда шалый мой дядюшка Артамон, ныне помощник командира фрегата «Проворный», сманил меня бежать в Роченсальм.

Теперь Артамон, как и я, женат, счастлив в браке, отец четверых сыновей. И, думаю, нетрудно догадаться, кого в тысяча восемьсот четырнадцатом году он встретил в Париже на улице Сен-Дени.

То, как мой отчаянный дядюшка гонялся за своей Камиллой, сюжет для особенного романа в духе сэра Вальтера Скотта. Особую роль в этой истории сыграла его встреча с Иваном Петровичем Липранди, который тогда состоял сперва обер-квартирмейстером корпуса Винценгероде, а всем известно, что означает сия должность, а потом в чине подполковника переведен был к графу Михаилу Семеновичу Воронцову, командовавшему русским оккупационным корпусом в Париже. Там Липранди, по слухам, ловил отъявленных и опасных заговорщиков-бонапартистов в тесном содружестве со знаменитым Эженом Видоком, бывшим каторжником, а в то время – префектом парижской полиции.

О том, как удалось найти и обезвредить Армана Лелуара, я знаю только со слов Артамона. Камилла решительно не желает вспоминать о своих приключениях и дружбе с Липранди, хотя, когда он после дуэли, на которой застрелил своего противника, был переведен в Камчатский пехотный полк, она через общего знакомого пересылала ему туда деньги. Сейчас Иван Петрович уж несколько лет как в отставке и, сказывали, пишет любопытные мемуары.

Самое же удивительное в истории Камиллы, что мать Луизы, Франсуаза де Шавонкур, после возвращения на французский престол Бурбонов прибыла в Париж, и Камилле удалось с ней встретиться. Почтенная дама признала Камиллу за свою родственницу, пустила в ход все связи, нашла и священника, тайно крестившего малютку в тысяча семьсот девяносто первом году. Были выправлены все документы, и Камилла пошла под венец как маркиза де Буа-Доре. Маркизой она успела пробыть примерно три недели, а потом сделалась госпожой Вихревой и, насколько я знаю, ни разу об этом не пожалела.

Судьба Бессмертного сложилась неожиданным образом. При осаде Данцига, когда наши лодки с безумной отвагой подходили под самые укрепления, он был ранен. Но в отставку не подал, а перешел на сухопутный образ жизни и стал преподавать в Петербуржском инженерном училище такие страшные для всякого человека предметы, как аналитическую и начертательную геометрию, тригонометрию, дифференциальное и интегральное исчисление. Поскольку моя голова не так устроена, чтобы вмещать эти премудрости, то я гляжу на всех математиков и геометров со священным ужасом.

Мы с Артамоном и Сурком уж полагали, что семейное счастье этому чересчур логическому господину не суждено. Однако ошиблись – и безумно своей ошибке рады.

Господин Филимонов вернулся с войны раненным в грудь. Натали самоотверженно выхаживала его, находя лучших докторов, и он даже одно время выглядел совсем здоровым. У них родилась дочка. Но на Масленицу тысяча восемьсот восемнадцатого года Филимонов, сопровождая жену свою на бал, простудился и сгорел в считанные дни от неодолимой горячки.

Некоторое время спустя Натали отыскала Бессмертного. Они и до того сохраняли приятельские отношения, Бессмертный бывал всегда хорошо принят в филимоновском доме, как человек, способствовавший счастливому воссоединению супругов. Как утверждает Камилла, принимавшая участие в этой интриге, Натали чуть ли не сама предложила Бессмертному стать своим мужем. Звучит диковинно, но, зная полную неспособность нашего друга ухаживать за дамами, вполне правдоподобно.

Сурок, который тоже каким-то образом поучаствовал в этом сватовстве, клянется и божится, что Бессмертный, осознав возможность жениться на красавице-вдове давнего своего товарища, произнес:

– Логично!

Они повенчались, и Натали принялась рожать детей. Сейчас у Бессмертного два сына и дочь, он немного пополнел, лицо посветлело, и выглядит он вполне счастливым. Эмилия Штейнфельд покинула их, выйдя замуж за столичного немца-булочника, и ко всем праздникам присылает корзинки наилучшего хлеба, печенья и кренделей.

Сам Сурок все еще не женат и клянется вступить в брак не ранее сорока пяти лет. Меж тем жилище его – подлинный музей всяких механических чудес. Он выкупил одного крепостного, гениального самоучку, у его владельца, и они вместе соорудили и поворотное колесо с рулем для селерифера, и много иных странных штук, которые впору показывать за деньги на Нижегородской ярмарке. Сурок благодаря этим изобретениям стал любимцем наших детей и добрым дядюшкой Алексеюшкой. Но мы надеемся, что придет и его черед обзаводиться семьей и детишками, а жены наши уже присмотрели ему целую роту достойных невест.

Что касается прочих участников сей истории, то их судьбы сложились в целом неплохо. Вице-адмирал Николай Иванович Шешуков всю войну оставался на посту военного командира Рижского порта. После окончательной победы нашей над Бонапартом Николай Иванович назначен был сенатором и приехал в столицу, где мы и встретились. В отставку он вышел только в нынешнем году, по причине преклонного возраста – ему исполнилось семьдесят четыре года.

К величайшему нашему сожалению, недавно умер Федор Федорович Левиз-оф-Менар. Но слава его жива и, я полагаю, бессмертна – портрет Федора Федоровича работы замечательного живописца Доу украшает собой Военную галерею Зимнего дворца, где собраны все герои двенадцатого года. Выйдя наконец окончательно в отставку (в четвертый, чтоб не соврать, раз; англичане назвали бы его чемпионом по отставкам), он, как давно уж мечтал, предался научным штудиям, писал исторические труды, и даже забавные истории.

Петр Федорович Розен немало отличился в Отечественной войне – в четырнадцатом году отыскал и обезвредил в Лейпциге французскую фабрику фальшивых российских ассигнаций. В последние годы он в чине действительного статского советника служил чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел и, сказывали, собирается ехать на Кавказ, чтобы возглавить там некое учреждение.

Гораздо более печальна судьба «поджигателя» фон Эссена. После того как его в октябре двенадцатого года сменил на посту рижского военного губернатора маркиз Паулуччи, вскоре ставший в городе общим любимцем, он подал в отставку. Здоровье его требовало длительного лечения, летом тринадцатого года он отправился в Бальдон на серные воды и там утонул. Я слышал, будто он нарочно свел счеты с жизнью и проделал это в годовщину пожара рижских предместий. Верить ли – не понятно.

Пора наконец завершить это повествование. А как – не знаю. Жизнь продолжается, мы вместе служим, вместе растим детей, братство Роченсальма живо – и каждый стоит на своем посту.

С нами Бог и андреевский флаг!

Рига

2008

Глоссарий

Бакштаг – курс относительно ветра, когда ветер дует сбоку и в корму.

Бомбардирский бот – небольшое парусно-гребное одномачтовое судно, вооруженное 6–8 пушками малого калибра и служащее для перевозки значительных грузов.

Брасы – бегучий такелаж, служащий для управления реями.

Ведеты – ближайшие к неприятелю часовые в передовой цепи; чаще всего это конные посты.

Вертлюг – шарнир.

Ветер верховой – на уровне выше 15–20 метров над водой; ветер навальный – такой, при котором судно прижимает к берегу.

Взять паруса на гитовы и бык-горденя – подтянуть паруса к рею; гитовы подтягивают шкотовые углы, бык-горденя – среднюю часть.

Взять рифы – уменьшить площадь парусов.

Воксал – заведение в летнем парке, где устраиваются маскарады, ужины, концерты.

В полветра – галфвинд, курс относительно ветра, когда ветер дует под прямым углом к судну.

Выброски – тонкий трос с тяжестью на одном конце.

Габерсуп – овсяный суп.

Галс – курс относительно ветра.

Гаррик – верхняя длинная мужская одежда, имеющая несколько воротников-пелерин.

Гласис – пологая земляная насыпь перед наружным рвом крепости.

Гемам – большое парусно-гребное судно шхерного флота. Гемамы строились в период войны со Швецией 1808–1809 гг., но большого распространения не получили. Они имели парусное вооружение фрегатов (3 мачты и бушприт) и поэтому иногда назывались гребными фрегатами. Кроме парусов были оснащены 10 парами весел и вооружены артиллерией крупного калибра.

Грот-мачта – на двухмачтовых судах вторая по счету (и более высокая) мачта от носа, на одномачтовых – единственная.

Держать паруса в потравку – не добирать паруса до места, позволяя работать только части паруса.

Держать шкоты на руках – не крепить, ходовой конец шкота все время находится в руках у шкотового матроса.

Единорог – маленькая мелкокалиберная пушка для стрельбы по навесной траектории.

Жантильом (франц.) – дворянин.

Заводные лошади – запасные лошади, которых кавалеристы ведут с собой в поводу.

Заплетание (заделка) коушей – заплетение петли на конце троса.

Инвалид – так в XIX веке часто называли отставных солдат, которые определялись в городах на какую-нибудь несложную службу.

Интрюм – небольшой трюм на йоле.

Йол – парусно-гребное двухмачтовое судно, у которого бизань-мачта (вторая по счету и более низкая) находится позади оси вращения руля; воооружено несколькими пушками небольшого калибра.

Каболки – пряди троса.

Канонерская лодка – одно- или двухмачтовое парусногребное судно, несущее артиллерийское вооружение.

Канунник – столик, на котором стоит изображение распятия и устроена подставка для свечей. Перед канунником служатся панихиды, то есть заупокойные богослужения.

Контрэскарп – ближайший к противнику откос рва укрепления, используемый в качестве противоштурмовой преграды.

Кранец – мягкий плетеный мешок, набитый ветошью и обрезками троса, служит для защиты борта судна от контакта с причалом или другим бортом.

Левентик – положение судна носом строго против ветра.

Ликовка на шкотовых углах – усиления в виде дополнительных полос парусины и троса.

Ликовка шкаторин – усиление по кромке паруса; шкаторина – кромка паруса.

Обрасопить реи – повернуть реи при помощи брасов в горизонтальной плоскости.

Орманы (нем.) – так в Риге называли извозчиков.

Палы для швартовки – вертикальные сваи, забитые в грунт и выступающие над причалом.

Поворот оверштаг – поворот, при котором судно пересекает линию ветра носом.

Рангоут на парусных кораблях – деревянные или металлические изделия и предметы парусного вооружения: мачты, стеньги, реи, гафель и т. д.

Рей – горизонтальное рангоутное дерево, служащее для крепления парусов и управления ими.

Роговая музыка – музыка, исполняемая роговым оркестром. В него входили охотничьи рога разных размеров, каждый был рассчитан лишь на одну ноту. Такие оркестры были в большой моде с середины XVII по начало XIX века, составлялись они исключительно из крепостных.

Скуфеечка – скуфья, повседневный головной убор православных духовных лиц всех степеней и званий. Представляет собой небольшую круглую черную бархатную шапочку.

Спенсер – короткий, не достигающий талии жакет с длинными рукавами.

Сплесневание канатов – соединение двух тросов вместе.

Струг – плоскодонное гребное судно для перевозки товаров по реке.

Такелаж – все гибкие части вооружения судна: снасти, цепи, металлические канаты у рангоута, служащие для прикрепления частей рангоута и для обращения с парусами. Первый вид такелажа называется стоячим, второй – бегучим.

Транец – кормовая доска.

Увалиться до фордевинда – сменить курс относительно ветра до фордевинда, когда ветер дует в корму.

Фальконет – мелкокалиберная пушка.

Фальшфейер – сигнальный огонь.

Фишю – небольшая кружевная косынка, повязанная на груди и несколько прикрывавшая декольте.

Швартовка лагом – швартовка боком, вдоль причала.

Шверт – деревянный или металлический щит, опускаемый с борта для увеличения способности сопротивляться дрейфу.

Шлафрок – мужская или женская просторная домашняя одежда, обычно подпоясанная витым шнуром с кистями на концах.

Шхерный флот – флотилия из парусно-гребных судов, приспособленных или построенных специально для операций в шхерах.

Эспланада – открытое незастроенное пространство между крепостью и городскими строениями в предместье, шириною около 400–500 м. Она устраивалась для того, чтобы к крепости нельзя было приблизиться незамеченным, а также для удобства действия при вылазках гарнизона Цитадели.

Content

Вячеслав Дыкин, Далия Трускиновская
Рижский редут (Братство Роченсальма)

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Эпилог

Глоссарий