Иван Наживин

Об авторе

Популярный в начале прошлого века русский писатель и публицист Иван Федорович Наживин родился в Москве 25 августа (6 сентября н. ст.) 1874 г. в семье разбогатевшего крестьянина-лесопромышленника. В печати его очерки и короткие рассказы начали появляться в начале 1890-х гг. Они реалистично отображали положение низов тогдашнего российского общества. Тематически их можно в какой-то мере сравнить с произведениями раннего М. Горького. Первый сборник рассказов «Родные картинки» И. Наживин опубликовал в 1900 году. Характерные названия носили следующие книги: «Убогая Русь» (1901), «Дешевые люди» (1903). Молодой писатель много странствовал, и это находило отражение в его творчестве. Одна из его ранних книг «Среди могил» имела подзаголовок «Путевые наброски». Показательны в этом отношении и названия многих рассказов: «В степи», «Каменная баба», «В курьерском поезде» и т. п. Самые удачные рассказы Наживина выходили отдельными брошюрками в дешевых изданиях для массового чтения: «Бабушка», «Братья», «Благодетели (Авгуры)», «Великая истина» и пр. В начале ХХ века писатель находился под сильным влиянием религиозно-философского учения Льва Толстого, причем наиболее консервативных его идей, о чем будет свидетельствовать книга «Моя исповедь» (1912). О великом писателе и мыслителе Наживин напишет несколько работ, самой первой из которых станет книга воспоминаний «Из жизни Л.Н. Толстого» (1911). В следующем году воспоминания будут переизданы; в конце 1920-х гг. в Стокгольме на шведском языке выйдут биографические исследования Наживина о Льве Толстом («Cor ardens»), их сразу же переведут на финский, а завершит наживинскую толстовиану «Неопалимая купина. Душа Толстого» (1936).

Первую русскую революцию писатель, прочно утвердившийся на монархических позициях, встретил враждебно. О его настроениях того времени, о его отношении к российским событиям (и к их оценке в Европе) свидетельствует роман «Менэ… Тэкел… Фарес» (1907). Писатель на время погружается в религиозно-философские искания. В частности, он интересуется народными религиозными движениями: персидскими бабидами, индийскими сектантами, духоборами (сборник «Голоса народов», 1908). Впрочем, скоро это проходит, и для творчества предвоенных лет характерно философское умиротворение: «Вечерние облака. Книга тихого раздумья» (1916), «Белые голуби принцессы Риты» (1913). Революция 1917 года стала для И. Наживина, как и для многих других русских интеллигентов, рубежом. Он встал на сторону белых, активно участвуя в пропагандистской войне. И. Наживин пишет «письмо» к солдатам, разъясняя им, кто такой был генерал М.В. Алексеев. В Одессе он публикует очерк «Что же нам делать?» (1919), в Ростове – агитационную брошюру «Война деревни с городом. Два письма к рабочим и крестьянам» (1920). В конце 1920 г. Наживин покидает Россию вместе с врангелевской армией. Эмиграция начинается с описания нелегкой судьбы людей, навсегда расставшихся с родиной: «Среди потухших маяков. Из записок беженца» (1922), «Фатум. Беженский роман» (1926), «Прорва. Беженский роман» (1928). Одновременно писатель спешит зафиксировать свои личные переживания времен революции и Гражданской войны, а также предшествующих лет: «Записки о революции» (1921), «Перед катастрофой. Рассказы» (1922), «Накануне. Из моих записок» (1923). Символично название немецкого перевода одной из наживинских книг с революционной тематикой: «Красный смех» («Das rote Lachen»). Безусловное первенство здесь надо отдать трехтомному роману «Распутин» (1923), в котором автор возлагает вину за создание революционной ситуации в России, а также за саму революцию на бездарного правителя Николая II и его придворную камарилью. Та же мысль положена в основу более позднего романа «Собачья республика» (1935).

Со второй половины 1920-х годов Наживин переходит к созданию исторических романов. Пишет он много, ориентируется главным образом на русского читателя-эмигранта, сюжеты берет из разных эпох: «Евангелие от Фомы», «Иудей», «Остров блаженных: Евангелист», «Софисты. Роман-хроника из жизни Греции V в. до Р.Х.», «Лилии Антиноя», «Степан Разин» («Казаки»), «Бес, творящий мечту. Роман из времен Батыя», «Мужики», «Поцелуй королевы» и т. д. Наживина охотно издают эмигрантские издательства Вены, Берлина, Парижа, Тяньцзиня, Нови-Сада. Объем собрания его сочинений превышает сорок томов. А на родине в то время писатель прочно забыт. Только в конце XX века его книги снова появляются на прилавках наших магазинов: «Распутин» (1995), «Казаки» (1997), «Во дни Пушкина» (1999). Между тем творчество Ивана Федоровича Наживина достойно если не любви и почитания, то хотя бы куда более подробного знакомства. Умер писатель вдали от родимой земли: в Брюсселе 5 апреля 1940 года.

Анатолий Москвин

Избранная библиография И. Ф. Наживина

«Распутин» (1923)

«Степан Разин» («Казаки») (1928)

«Глаголют стяги» (1929)

«Во дни Пушкина» (1930–1932)

«Иудей» (1933)

«Евангелие от Фомы» (1933)

«Расцветший в ночи лотос. Роман из времен Моисея», (1935)

«Милыя тени: лебединая песнь о женщине и любви» (1938)

Кремль

Земля Русская, да сохранит ее Бог. В этом свете нет такой прекрасной земли. Да устроится Русская земля.

Тферьской купец Афанасий Никитин

I. Державцы земли русской

Было веселое летнее утро. Из великокняжеских хором вышло вдруг блещущее парчой, яркими красками аксамита и золотом шествие. Впереди всех, величаво опираясь на посох, шел великий государь всея Руси Иван III Васильевич. Это был высокий, суховатый мужчина лет под сорок, с темной бородой, с большим, красивым, сухим, с горбинкой носом и огневыми глазами, которые улыбались очень редко, не смеялись никогда, но легко наливались черным огнем гнева, тогда взгляда их не выносили даже мужественные сердцем. Одет великий государь был в драгоценный парчовый кафтан, на голове был соболий колпак, а на ногах расшитые жемчугом сапоги. Справа от него, несколько отступя, шел его сын и наследник, Иван Молодой, простоватый на вид парень с наивными веснушками и белесыми ресницами. Он любил говорить о своих немощах. Москвичи не любили его и звали промеж себя то «бабой рязанской», то «ни с чем пирог». Слева от государя, слегка согнувшись от годов и почтения, шел бывший окольничий его отца, Василия Темного, Иван Васильевич Ощера и, шамкая, что-то рассказывал государю. За ними медлительно и важно в высоких горлатных шапках, опираясь на подоги, шла блестящая свита из князей и бояр. Впереди всех красовался сам князь Иван Юрьевич Патрикеев, потомок великого князя литовского Гедимина, небольшого роста старик с сабельной зарубкой на сухом надменном лице и узкой, уже белой бородой. Рядом с ним величественно выступал зять его, могучий красавец с большой и умной головой и с пышной русой бородой во всю грудь, князь Семен Ряполовский-Стародубский. Беклемишев, человек роду невысокого, но умница, прозванный за свой задор Берсенем – по-тогдашнему крыжовник, колючий куст, – рассказывал что-то князю Даниле Холмскому. Князья Шуйский и Курбский и боярин Кошка, из рода Кобылиных, внимательно слушали. Несколько в стороне от них, стараясь сдержать смех, шел княжич Андрей Холмский с дружком своим Василием Патрикеевым, молодым красавцем с нервным хмурым лицом, украшенным небольшой русой бородкой. Он чуть косил, и эта легкая косина почему-то придавала ему в глазах женщин особое обаяние. Его не любили за его высокомерие и сухость, и только с Андреем Холмским был он мягок и открыт: они были дружны с детских лет… За боярами виднелись плоские, раскосые, с оттопыренными ушами лица татар. После битвы на Куликовом поле золотой век для них на Руси кончился, и теперь баскаки держали себя на Москве умненько, скромно, в сторонке… Тут же виднелось и несколько дьяков, которые в жизни государской и непосредственном окружении великого государя играли большую роль: уповательно, неприлежность наших предков в довольном изучении грамоты была тому причиной. Не только многие бояре, но даже иногда и великие князья писать не умели, а когда нужна была подпись их, ставили свою печать, а другие, вымарав руку чернилами, делали отпечаток ладони на бумаге: «руку приложил», значит… За дьяками пестроцветной толпой, в платьях чужеземного покроя шли строители и художники, фрязи – итальянцы, которые производили теперь на Москве по поручению правительства большие постройки: Аристотель Фиораванти, уроженец Болоньи, ведал постройкой Успенского собора, а Антон да Марко стоял на постройке кремлевских стен. Хитрецы заморские вызывали в Москве всеобщее удивление: они умели и соборы ставить, и пушки лить, и кирпич обжигать, а когда требовалось, то по их же рисункам отливали из сахару разных зверей, птиц и башни для столового кушания великого государя. Фиораванти – среднего роста, сухощавый, с бородкой клинышком и застланными глазами – получал за свои труды целых десять рублей в месяц, деньги по тем временам огромные…

– А ну, Аристотель, покажи-ка нам, как твои дела в соборе подвигаются… – останавливаясь, проговорил Иван. – Давно я что-то на постройке у тебя не был…

Фиораванти, еще плохо владевший русским языком, посмотрел на толмача. Тот перевел ему слова государя. Фиораванти почтительно склонился перед великим князем и повел всех на постройку.

Успенский собор был поставлен еще Иваном Калитой, но уже так обветшал, что москвичи опасались посещать его. Сперва поручили было починку его русским строителям, но, как только стали они выводить своды, все завалилось. Фиораванти первым делом поставил таран, чтобы разрушить все сделанное москвитянами. Собор стоял еще в лесах. Москвитяне целыми часами зевали на работы и по привычке своей все находили не так…

Не успело сверкающее на солнце шествие свернуть к собору, как нищий со страшными красными глазами – он за дерзкий язык был известен всей Москве под кличкой Митьки Красные Очи – быстро подкатился к великому государю и пал на колени:

– Батюшка, милостыньку Христа ради…

Иван чуть дрогнул бровью, – он не любил нищих и вообще бездельных людей, – но перекрестился и подал тому медную монетку:

– Прими Христа ради…

– Вот спасибо тебе, солнышко ты наше, кормилец… Дай тебе Господи…

Старый Василий Ощера, славившийся своею книжною хитростию, откашлялся и сказал:

– Вот, сказывают, великий государь, один человек усердно творил милостыню и на конец того скончался.

И приведен он был к огненной реке, по другую сторону которой простиралось место злачно и светло зело и различным садовием украшено. Но нельзя было никак перейти реку ту. И вот вдруг появилось великое множество нищих и перед ногами его начаша кластися по ряду и сотвориша мост через страшную оную реку, он же пройде по них в чудное то место. Вот как милостынька-то считается, великий государь!

– Так, так… – неопределенно отвечал Иван, не любивший таких божественных побасок. – Бывает…

Шествие остановилось у собора. Повсюду копошились рабочие. Пахло сырым камнем, известью, пылью. Внутри собора была поставлена маленькая деревянная церковка, дабы служба не прерывалась ни на один день. Это очень мешало работам, но было угодно Господу…

– Ну, спасибо тебе, Аристотель… – сказал Иван. – Вижу, что умелый ты мастер. Старайся, а за наградой дело у меня не постоит… А теперь пойдемте твердыню нашу смотреть…

И мимо церквей, монастырей, боярских хором, блистая празднично на солнце, шествие медлительно направилось к вновь возводимым стенам Кремля. Узкие улочки были полны челядью с конями, поджидавшей своих господ. Они от скуки дрались, ругались, приставали к прохожим, давали зевакам подножку и всячески безобразили. Гвалт над этим табором всегда стоял ужасный…

Впервые городок был поставлен тут в 1156 году. «Князь великий Юрий Володимирович, – говорится в тверской летописи под этим годом, – заложи град Москву на устни же Неглинны, выше реки Аузы». Потом крепость была перестроена Иваном Калитой из чудовищных дубов. До аршина в отрубе! Но стены эти были уничтожены страшным пожаром 1365 года. На их месте Дмитрий Донской возвел новые, каменные стены, но они уже не отвечали времени: появились первые пушки. Иван III повелел воздвигнуть новые стены. Начата работа была от Тайницкой стрельницы – «башня» слово татарское, а москвитяне звали их стрельницами, – с Ордынской стороны, от реки, откуда шли все нападения татар. Стрельница эта раньше называлась Чешковой: рядом с ней был двор боярина Чешека, галичанина родом. Теперь стрельницу назвали Тайницкой потому, что фрязи сделали тут тайный ход к реке на случай осады… И куда глазом ни кинешь, теперь, в это веселое утро, вокруг всего Боровицкого холма, как муравьи, копошились у стен тысячи работного люда. Надсмотрщики немцы – в Москве немцев было уже немало – и фрязи покрикивали на них, смешно ругались по-русски и отвешивали низкие поклоны великому государю…

Откуда взялось слово «кремль» – никто не знает. Одни утверждают, что происходит оно от слова «кремь» – так в старину назывался особенно хороший бор, который иногда растет «гривой» среди леса обыкновенного. Самое название Боровицкого холма показывает, что тут в старину бор был особенно хорош, был кремью. Другие, опираясь на то, что в старые годы кремль звался также и кремником, производят слово это от кремня. Но есть и такие, которые думают, что слово это произошло от корня «кром»: в стороне стоящий, у-кром-ный. Псковский кремль Кромом и назывался…

Нищие так и липли к великому государю, что мухи осенние.

– Батюшка, кормилец, ради Христа…

Он терпеливо раздавал медяки: так требовал хороший тон.

На холме, над Тайницкой башней, блестящее шествие остановилось: отсюда тоже был виден и строящийся Кремль, и сама Москва. Это была огромная деревня. Среди запутанных улиц ее виднелись кулижки, болотца, старые могильники, в которых находили старинные арабские монеты, взгорья, всполья, вражки, крутицы, кочкарник. По холмам виднелись ветряки, а по речкам Неглинной да Аузе шумели водяные мельнички. В заречье много садов было – так то место Садовниками и звалось… Подводы с великим криком и проклинательством – подъем от реки был крутенек – возили на стройку песок, глину, воду, кирпич.

В этом растущем из земли городе Иван видел символ своей растущей мощи. Русь болела о ту пору порабощением извне, от татар, литовцев и поляков, и от внутреннего раздробления. И тем не менее все чувствовали, что силы ее нарастают с каждым днем. Умный хозяин-вотчинник, Иван понимал, что богат, силен и славен он может быть только на челе богатой, сильной и славной Руси, и теперь, когда на его глазах из недр Боровицкого холма кирпич за кирпичом поднималась новая твердыня, укрепа всему царству Московскому, он чувствовал, как горделиво бьется его властное сердце и как выше поднимается его сухая, красивая голова. Он пришел в благодушное настроение – с ним это случалось не часто, – и, идя вдоль поднимающихся силушкой народною стен, он милостиво беседовал с боярами.

– А что же это ты нам, княже, не расскажешь, как ты со своими псковитянами воевал?.. – обратился он к князю Ярославу Оболенскому, которого он недавно отозвал из Пскова.

Тот смутился; он надеялся, что государь уже забыл об этой дурацкой истории.

– Да что, великий государь, все дело с моего барана началось, – сказал дородный князь, вытирая пот с лица цветною ширинкой. – Ехал, вишь, мимо моих хором какой-то изорник с возом капусты, а мои шестники у ворот языки от нечего делать чесали. Один из них взял с воза кочан да и бросил моему барану. Смерд завопил, сбежался народ, и началась, как водится, драка. И весь город против моих шестников поднялся. Они схватились за мечи и сабли и…

– Да и ты, сказывают, не отставал… – улыбнулся Иван. – Такой, сказывают, отпор псковичам дал, что они не знали, куды и кинуться…

Князь смущенно усмехнулся в свою большую сивую бороду. В тот день он был крепко навеселе и, когда треклятые псковичи подняли этот гвалт, он надел кое-как броню и вместе с шестниками стрелял в бунтующую толпу. Иван, несмотря на жалобу псковитян, умышленно оставил его там еще на полгода – чтобы не больно зазнавались – и только теперь вызвал его в Москву, а на его место послал князя Василия Васильевича Шуйского.

Блистающее шествие медлительно шло вдоль стен к Фроловским воротам. Местами стояла такая вонь, что все только шапками горлатными покачивали: работный народ поневоле все свои нужды отправлял тут же, под стенами. Стрельницу над Фроловскими воротами – их звали также и бойницами, а в Новгороде костром – начали уже ломать.

– А на этой стрельнице часозвоню надо будет поставить… – сказал государь. – Чтобы на всю Москву играла и всем на торгу время бы указывала…

– Фрязи, они хитрые… – отозвались голоса. – Они тебе что хошь придумают…

– И на всех стрельницах потом орлов золотых поставим… – продолжал, радуясь, государь. – Переведи им слова мои.

Фрязи, выслушав, почтительно склонились перед владыкой.

Впервые двуглавый орел в качестве герба своей державы был принят знаменитым князем Даниилом Романовичем Галицко-Волынским, который повелел на высотах вокруг Холма воздвигнуть каменный столп, а на нем утвердить орла. Москва приняла двуглавого вскоре после женитьбы Ивана на византийской царевне Софье, которая как бы принесла его с собой в приданое, в дар от погибшей Византии молодой Москве…

– Батюшка, милостыньку-то Христа ради… Кормилец… Убогеньким-то…

И опять, перекрестившись, государь раздал несколько медяков.

Медленно прошло шествие мимо кипящего справа на площади торга, и, повернув влево, берегом Неглинной, все снова вышли к Тайницкой стрельнице и опять залюбовались широким видом на пестрое, в зеленых садах, Замоскворечье. Иван Молодой вытирал пот и жаловался Василию Патрикееву на стеснение в грудях, и в глазах его была истома… Князь Василий едва делал вид, что слушает его… А вокруг весело играли на солнышке золотые и пестрые купола церквей, в сияющем небе бежали белые караваны облаков, а на реке стояла суета и работный шум: черный народ разгружал тяжелые барки, подводы с криком подымались в гору, сердито и смешно ругались немцы и фрязи…

И в последний раз Иван окинул своими темными огневыми глазами и столицу свою неудержимо растущую, и встающий из земли точно по волшебству Кремль, твердыню ее, и снова почувствовал он у души своей крылья орлиные, и горделивая радость залила его сердце…

II. Мрежи

В Неревском конце Новгорода, неподалеку от богатой садьбы Марфы Борецкой, вдовы и матери посадника, на берегу мутного Волхова, в небольшом, чистеньком домике отца Григория Неплюя, собрались его дружки потолковать о вере. Тут были и отцы духовные, и миряне, и простые житьи люди, и сын посадника боярин Григорий Тучин. Всего искателей этих собралось в сенях человек десять. Всех их объединяло одно: сомнение в истинности веры православной. Но в переднем углу, для отвода глаз, висели образа и среди них новгородский Деисус, то есть Спаситель на престоле, по бокам которого стояла Божья Матерь и Иван Креститель…

Новгородско-псковской край исстари был очагом свободной религиозной мысли. Уже в 1311 году на Переяславльском соборе была осуждена отцами ересь какого-то новгородского протопопа, который порицал монашество и считал земной рай погибшим навеки. Протопоп нашел единомышленников не только среди мирян, но даже среди епископов, но тем не менее его лжеумствования были осуждены. Не успели отцы разделаться с протопопом, как в Пскове вспыхнула новая ересь, стригольников. Они отрицали иерархию, обряды и такие важные догматы, как воскресение, и верили в непосредственное общение с Богом каждого человека. Главный грех их был, конечно, отрицание иерархии. Отрицали же они ее, главным образом, потому, что все духовные чины ставились на мзде, на святокупстве и что они, в свою очередь, вымогали все, что могли, с живых и с мертвых и вели жизнь недостойную. Отвергали стригольники даже храмы: «Молитися Христос втайне повеле, не молитися на распутиях и на ширинах градных». Прежде всего, руководителей движения – во главе их был Карп, «художеством стригольник», диакон Никита и один неизвестный – отцы утопили в Волхове, а утопив, стали опровергать их лжеучение. Больше всего их оскорбляло, что еретики отвергали их, отцов и учителей: «Что ся твориши главою, нога сый? – восклицали они с негодованием. – Не сказал ли Григорий Богослов: овцы, не пасите пастухов…» И святители советовали не только еретиков не слушати, но и от града их отогнати, по Писанию: «Изверзите злое от себя сами – мал квас все вмешение квасит».

Послания святителей против лжеумствующих не преставали, но псковичи извещали владык: «Еретики тверды – на небо взирающе, там себе Отца нарицают», то есть, другими словами, никак не хотят признать пастухов стада бессловесного. Все же усилиями отцов ересь была загнана на долгое время в подполье. Но тут в Новгород прибыло по торговым делам из Киева несколько жидов; несмотря на все стеснения, в Киеве они порасплодились-таки. Среди них был большой законник Схария. По всем видимостям, он был последователем арабского философа и астролога Аверроэса – или Ибн Рашида – и его современника, арабского еврея Моисея Маймонида, которые оба были ревностными учениками Аристотеля. В беседах о вере с отцами духовными Схария так поразил их, что они не только сами заколебались в вере, но увлекли за собою и многих других. Вскоре на помощь Схарии приехали еще два жидовина: Шмойла Скарявый да Моисей Хапуша…

Новые вольнодумцы в великих усилиях устанавливали основы своей новой, совсем еще неясной веры, раскалывались на партии, снова сливались в одно и снова раскалывались. Постепенно стали все же намечаться общие положения нового вероучения. Еретики не признавали Христа за сына Божия, но лишь за пророка, вроде Моисея: «Прост человек есть: истле в гробе, яко человек, а не воскресе, не взънесеся, не имать прийти судити человеком». Они отрицали Троицу, утверждая, что Бога не три, а один. Они отвергали будущую жизнь, таинства, святых, мощи, посты, монашество, все обряды. Их скоро прозвали жидовствующими: их сношения с евреями были замечены и использованы для восстановления против них народа, который евреев ненавидел, ибо они, как известно, распяли Христа. Впрочем, некоторые из нововеров, наиболее горячие, хотели даже обрезаться, поп Алексей переименовал себя в Авраама, а попадью свою в Сарру, иные будто праздновали вместо воскресения субботу. Но в общем обвинения их противников, что они «жидовская праздноваху и жидовская жряху», вызывает некоторое недоумение, ибо в основе вероучения самих церковников ничего, кроме «жидовская», и не было. Во всяком случае, если бы Аристотель вернулся на некоторое время из царства теней на берега Волхова, он, вероятно, был бы немало изумлен при виде того, какие странные плоды дала его мысль века спустя на болотах новгородских!..

Косо смотрели православные и на «законозвездие» еретиков, которым они заразились от Схарии, жившего в Киеве «с астрологы». Тогда это законозвездие было весьма распространено и по всей Европе, и даже многие попы прилежали чародейству сему и над всеми этими волховниками, сонниками, зеленниками, громовниками, звездочетцами потели не меньше других…

– Путаница во всем… – проговорил боярин Григорий Тучин, маленький человек с тихим, смуглым лицом, украшенным темной бородкой, скромно, почти бедно одетый. – Православные вот именуют собрание верующих церковью, а у жидов собрание верующих зовется кагалом, а церковью, по-эллински экклезиа, зовется у эллинов просто народное собрание – вроде как вот у нас на вече, на дворе Ярославле…

Григорий Тучин часто и подолгу ходил с товарами за море, но там не столько торговал, сколько всему жадно поучался. Из «гостьбы» своей он привозил немало всяких книг, и о нем начали уже поговаривать, что он «зашелся еси в книгах».

– Это нам разбирать не к чему… – сказал Овдоким Люлиш, художеством ливец, то есть золотых и серебряных дел мастер. – Пущай они зовут себя как хотят. Беда не в этом, а в том, что людей они запутали. Раз Христос меня, по-ихнему, искупил начисто, значит, я могу грешить как хочу. Ни с чем это не сообразно. А потом: сперва Господь дал диаволу человеком по пустякам завладеть, а потом, погубивши, послал за него Сына Своего на муку лютую!.. По-моему, Христос был такой же человек, как и все, а не полюбился он державцам да попам, вот они его, как стригольников, и убили… Все это плетение словес пустое – к чему надобны мрежи эти?..

– Как был я на Москве, – вступил в беседу Некрас Рукавов, своеземец, хуторянин-собственник, седой и крепкий, как дуб, – довелось мне слышать среди чернецов прение о вере. Они говорили, что в вочеловечении Христа явлено нам-де смотрение Божие, яко Бог премудростию прехитри диавола да всех верующих в он спасет. Бог к хитрости-де прибегал и ране: жидами прехитри Он фараона и поругася ему и изведе люди своя из работы египетской и якоже воплотився, прехитри диавола, поругася ему и изведе вся верующая в он из ада.

– Может, такие прехищрения и пригожи торговому человеку, ну а Богу… – развел черными руками Люлиш, и в глазах его проступили скорбь и гнев. – Нет, запутались люди в мрежах, которые сами же на свою погибель языками непутными наплели!

– А другие твердят, что у Христа и плоти-то никакой не было, – вставил дьяк Самоха, жирный, с сонным, умным лицом и черной окладистой бородой. – А был Он, вишь, как видение сонное…

– Этому и манихеи учили, – сказал боярин Тучин. – А Василид Египтянин учил, что Христос был бесплотен, что страдать Он не мог, а что распят был вместо Него Симон Киренеянин. Валентин же признавал плоть Христову божественной и снесенной с небес: «Христос прошел, – говорил он, – чрез Марию Деву, якоже сквозь трубу вода». Нетленномнители учили, что тело Христово нетленно, и потому…

– Кто в лес, кто по дрова! – безнадежно махнул рукой Люлиш. – Все это в огонь бросить надо. Надобно к правде навострять сердце свое.

Тучин задумчиво рассматривал образа в переднем углу в хороших кузнь-окладах, а особенно образ Богоматери с Младенцем на руках. И ему вспомнилось древнее изображение женщины с ребенком, которое было у римлян символом рождающегося солнца… И в тихую, углубленную душу боярина повеяло тайной…

– Да, да… – рассеянно вздохнул хозяин, поп Григорий, плотный, с буйною растительностью на лице и на голове и с маленькими умными медвежьими глазками. – Вчерась задумался я что-то над Евангелием, над Тайной вечерей. Там сказано, что Христос омочи хлеб в вине и подал его Иуде и с той-де минуты вошел в того сатана. Как это понимать надо? Почему с той минуты? Неужели же от хлеба, Христом поданного, может в человека вселиться сатана? Зачем же нужно было Христу губить так несчастного? Ох, темно, темно! Может, Люлиш и прав: лучше собрать все эти писания жидовские да в огонь и бросить. Может, кто нарочно все это напутал, чтобы над людьми посмеяться, а мы вот мучимся…

– Да разве это только? – усмехнулся Тучин, не любивший Библии. – А грязи всякой сколько… Ведь иной раз без стыда чести не можно.

На мосту послышались вдруг быстрые шаги, и в сени вошел Самсонко, сын отца Григория: он стоял у ворот на страже, чтобы кто чужой не захватил беседы врасплох.

– Батюшка, там к воротам подвернул духовной какой-то… – сказал он. – Словно сам отец Евфросин скопской.

– Негоже дело… – вставая, сказал отец Григорий. – Да ничего не поделаешь…

Евфросин-игумен, худенький, весь прозрачный старичок, кряхтя, вылез из возка, оглядел халат свой, весь забрызганный грязью осенней, и покачал головой: эка, угваздался как!.. И, забрав немудрящий узелок свой с пожитками непыратыми, все кряхтя, полез на мост.

– Отец Евфросин, сколько лет, сколько зим! – радушно приветствовал его отец Григорий. – Ну и порадовал! Здорово, родимый…

Они облобызались троекратно. Пока отец Григорий не ушел в ересь, он очень дружил с суровым Евфросином, уважая строго подвижническую жизнь его и великое рвение к вере.

– Ну, как ты тут здравствуешь, отче Григорие? – прошамкал отец игумен.

– Да живем, хлеб жуем… – отвечал тот. – Ползи давай, ползи… А ты, милой, – обратился он к забрызганному до бровей глиной вознице, – давай заворачивай во двор: коням овса дашь позобать, а сам в избу иди, подкрепишься… У меня тут кое-кто из дружков моих собрались, – предупредил он старого игумена, – о делах наших новгородских потолковать… Ползи, отче святый…

Евфросин невольно на пороге остановился: сени были полны гостей. Кроме Тучина, Евфросин не знал никого.

– Ничего, ничего, отче, то все свои… – сказал отец Григорий. – Давай разоблокайся… А потом попадья поснедать тебе что Бог послал соберет…

– Нет, нет, того, отче, не надобно, – сняв свой халат, поднял Евфросин свои сухие ручки. – Ты мое положение знаешь, просвирочку да маненько водицы утром – и конец… Ну, здравствуйте, новгородцы…

Все по очереди подошли под благословение. И снова расселись…

– Слышали, слышали мы тут о псковских смутах-то ваших… – проговорил отец Григорий. – И у нас не спокойнее…

– Сего ради и приехал я к владыке нашему… – сказал Евфросин. – Сладу со смутотворцами нету… Вы, чай, слыхали все про Столпа: был попом, овдовел, а чтобы опять жениться, сложил сан, и опять овдовел, и опять женился… А теперь привязался ко мне: зачем ты аллилугию не двугубишь? Как, говорю, зачем? Я к самому патриарху в Царьград за этим ездил, и он повелел мне сугубить… И в такой гнев вошел сей троеженец, сей распоп окаянный, что весь Псков против меня поднял. Едут которые псковитяне мимо монастыря моего и шапок не снимают: здесь еретик-де живет, который святую аллилугию сугубит! А я так прям ему и сказал: не просто Столп ты теперь, а столп мотылен [1] и вся твоя свинская божественная мудрость – путь к погибели… Пущай владыка разберет дело наше, пусть даст людям устроение… Вы только подумайте: на самого константинопольскаго патриарха глаголят уже хульная, и разгневася, и воскрехта зубы, аки дивий зверь или лютый волк скомляти начат.

– Ну, пожалуй, теперь владыке не до твоего аллилугия, отче… – усмехнулся отец Григорий. – Тут Москва такого аллилугия задать Новгороду хочет, что…

Все переглянулись с усмешкой. Евфросина поразил неуважительный тон попа к святому аллилугию: нешто попу пригоже говорить так о святых вещах? И вообще во всем тут старому игумену чудилось что-то неладное. Недаром Самсонко у ворот чего-то караулил… Он пожевал бескровными губами.

– А зря вы тут с Москвой все задираетесь… – сказал он скучливо. – Москва бьет с носка, как говорится…

– Это все большие бояре крутят… – сказал дьяк Самоха. – Одни с Марфой Борецкой под Казимира литовского тянут, а другие за Москву. Вот и идет волынка. Те, которые за Москву да за старую веру тянут, послали по какому-то делу посольство к великому князю, и послы, не будь дураки, стали Ивана государем величать, хотя по пошлине новгородцы его всегда только господином величали. А москвичи рады, сичас же ухватились: какого-де вы государства хотите? А тут литовская сторона подняла на дыбы все вече: никакого государства мы у себя не хотим, а хотим жить по старине. И такая-то буча поднялась, беда! Которых в Волхов побросали… А великий князь, известно, опалился: и Софья его премудрая, и советники его, рядцы, развратницы придворные, поддержали, что обидеться-де самое время.

– Ну, он и сам не лыком шит!.. Не клади пальца в рот, а то откусит…

– Это что говорить!..

– Зря, зря… – покачал высохшей головой Евфросин, хотя постоянные наскоки Москвы на Псков и ему надокучили. – С сильным не борись, как говорится. Забыли, знать, что недавно-то было…

Лет шесть тому назад Иван III, видя, что новгородцы все больше склоняются на сторону его недруга Казимира, вдруг вборзе двинул полки свои на Новгород, и князь Данила Холмский на берегах Шелони вдребезги разнес силу новгородскую, хотя москвичей было всего четыре тысячи – то был только головной полк, – а новгородцев под начальством посадника Дмитрия Борецкого сорок тысяч. Правда, новгородский владыка, играя на обе стороны, приказал своему полку – у владык был и свой полк, и свой стяг – в поле-то выйти, а в битву не встревать. Литовская партия тщетно ждала подхода Казимира. В Новгороде стало голодно: подвоз хлеба с Волги, «с низу», был Иваном прекращен. Новгородцы запросили мира. Иван повелел всем четверым полководцам новгородским отрубить головы, взял с новгородцев пятнадцать тысяч окупу, вече и посадника оставил им по старине, но взял себе право верховного суда. И люди с нюхом потоньше поняли, что это начало конца.

– А ты толкуешь: аллилугиа!.. – повторил отец Григорий. – Не пришлось бы скорее со святыми упокой петь… над вольностью новгородской, над Господином Великим Новгородом… – дрогнул голосом отец Григорий. – Иван этих наших шуток новгородских не понимает…

Гости между тем под разными предлогами расходились. Сразу было заметно, что незваный гость помешал…

– Ну, вы тут как хотите с Москвой разделывайтесь… – сдержав зевок, проговорил Евфросин. – Мое дело тут сторона: не о земном мы, пастыри, пещись должны, но о небесном.

Собрание расходилось. За дверями все что-то с хозяином низкими голосами уговаривались: должно, опять что-то замышляли. Евфросин уже сожалел немного, что старые кости свои с места стронул; ты гляди, как наблошнились тут все языком-то вертеть. Понятное дело, что им до аллилугия!..

– Охо-хо-хо… – вздохнул он сокрушенно. – Суетимся вот, терзаемся, то да се, а жить-то всего с овечий хвост осталось: пасхалия-то на исходе. А там и свету вольному конец…

– Не все так, отче, полагают… – мягко возразил отец Григорий. – На том, что с концом седьмой тысячи лет от сотворения мира и свету конец, согласны все, да вот откуда считать-то начинать?

– Как откуда? – сердито воззрился на него старый игумен. – Окстись, отец!.. Что ты? Знамо, от сотворения мира…

– А сотворение-то мира когда было? – сказал отец Григорий, уже сожалея, что начал этот разговор. – Эллины считают, что сотворение мира было за пять тысяч пятьсот восемь лет до Рождества Христова, а по Шестокрылу выходит всего три тысячи семьсот шестьдесят один. Стало быть, в тысяча четыреста девяносто втором году миру-то будет не семь тысяч лет, а только пять тысяч двести пятьдесят три…

А боярин Григорий Тучин, выйдя, задумался тем временем на берегу Волхова.

«Вера… – думал он, глядя в мутные волны реки. – А вера эта только собрание глупых сказок жидовских, грецких да болгарских. Это ими закрыли попы на века от народов учение Христово. Черная туча поповская страшнее тучи татарской, что вот уже двести лет над Русью висит. И все множатся больше и больше: поп или монах всюду, куда ни пойди. И бестолочью своей отравляют всю жизнь… Они не виновны, что слепые сами? Так, не виновны. Никто себе не злодей. Да ведь вот червь, что в этом году на зеленую вершь пал и все пожег, тоже ведь не виновен, а кабы было средствие какое, разве не уничтожили бы его земледельцы?..»

III. Марфа Борецкая

Уже с середины XV века Великий Новгород стал заметно хиреть. Вся его внутренняя жизнь превратилась, по выражению летописца, в «междоусобные спирания»: «Крич и рыдания и вопль, и клятва всими людми на старейшина наша и на град наш, зане не бе в нас милости и суда права». Партии грызлись одна с другой без конца. Но народ устал от обманов вожаков, во всем изверился, ибо и слепым стало видно, что, кто бы из вящих власть ни захватил, мизинным людям остается одно: вези. Мало того: когда Мамай прислал численников, чтобы и новгородцев обложить данью, мизинные люди воспротивились, а вящие убежали все на Городище – местопребывание князя – и оттуда вместе с татарами собирались брать город приступом. Ясно было, что для вящих отечество только до тех пор отечество, пока им в нем тепло. После многих таких наглядных уроков патриотизма меньшие люди поняли их наконец, и потому, когда их высылали против врага, они бежали даже тогда, когда их выходило десятеро против одного; драться было просто не за что.

Соседушки старой республики, конечно, не дремали. С юга теснили и опустошали землю литовцы, а с моря – шведы, немцы и датчане. Всякий предлог был хорош. Шведский король Магнус Эриксон, отличавшийся чрезвычайным распутством, желая понравиться своим любезным верноподданным, вдруг обнаружил чрезвычайную ревность к подвигам апостольским. Он послал в Новгород посольство: «Пришлите на съезд ваших философов, а я пришлю своих, и пусть говорят о вере. Если ваша вера окажется лучше, то я иду в нее, а если наша, то вы идите в нее. А не хотите быть в единении, буду воевать с вами всеми силами». Новгородцы своих философов к его величеству не послали, но вполне основательно посоветовали ему обратиться в Царьград. Он доброго совета не послушал, и – началась война…

Москва стояла у дверей старой республики. Правда, то не немцы были, не литваки, не шведы, а свои же православные русские люди, но больно уж не любо было вольным новгородцам московское насилование! Москва потихоньку уже захватывала одну новгородскую область за другой. Новгород потерял уже Вятку, Приуралье, обширное Заволочье – области по Северной Двине – Волок Ламский, Торжок, Вологду, Бежецкий Верх, а новгородцы по-прежнему «безлепотно волнующеся и крамоляху…».

В крамолах этих Новгород быстро слабел. Отцы – они любили-таки постращать овец своих бессловесных – пустили в ход всякие «знамения» и чудеса. Но и знамения уже не помогали. Соседей против угасающей республики двигал уже не только волчий аппетит, но и простая забота о личной безопасности. Если раньше из Новгорода то и дело отраивались дружины удалых повольников, чтобы добыть себе богатства, а Великому Новгороду славы, если они раздвинули пределы его до Ледовитого океана и стояли уже на самом пороге необъятной Сибири, то теперь повольники – бедняки, которым деваться было некуда, да беглые холопы – превратились в простых разбойников, и пьяные шайки их без всякого зазрения совести нападали уже на русские города, как Ярославль, Кострома, Нижний, грабили их, в полон продавали неверным, а города пускали дымом. Защищаясь, Москва должна была вести с этим постоянным разбоем неустанную борьбу, истощая русские силы без конца…

Едва ли не первую скрипку в смуте играла неугомонная Марфа, вдова посадника Исаака Борецкого. Ее богатая и многолюдная усадьба на берегу Волхова кипела всякими заговорами и кознями. Небольшого роста, плотная, крепкая старуха, богатая чрезвычайно, могла бы жить в полном спокойствии, окруженная детьми и внуками, но точно вот черт вселился в бабу, и она забросила все личные дела свои на тиунов и с утра до ночи кипела в беспрерывном водовороте интриг. Еще более обозлилась она, когда при последнем нападении Ивана III на Новгород ее сын Дмитрий был Иваном казнен, а Федор, прозванный в Новгороде Дурнем, был увезен в Муром. И вот теперь москвичи придумали эту дурацкую историю с титулом государевым. Все объяснения, представленные Новгородом, остались без всякого результата, и в Новгород московский подьячий – даже не дьяк!.. – только что привез «складную грамоту», то есть объявление войны…

В просторных и богатых сенях Марфы сидели, думая думу, ее сторонники. Старый Пимен, ключник при владыке Ионе, который крал деньги из казны святой Софии Премудрости Божией для подкупа худых мужиков-вечников в пользу литовской партии, – свои денежки ловкая посадница поберегала про черный день, – хмуро нахохлился у окна. Он потерял всякую веру в успех борьбы с Москвой…

– Не пойдет теперь Москва на нас… – сказал один из бояр с рыжей бородищей по пояс. – Погляди, снега-то какие: ни проходу, ни проезду…

Марфа быстро встала и по своей привычке прежде всего поправила кику и рукава засучила – точно она в драку собиралась, – и маленькие хитрые глазки ее загорелись.

– Ежели Иван не придет, бояре, то плакать о нем мы не будем… – бойко сказала она; в таких выступлениях она понаторела-таки. – А вот ежели он придет, а мы, рукава до полу спустимши, дремать по теплым сеням будем, тогда, пожалуй, большой беды нам не миновать… Скольких из новгородцев Иван вывез уже на низ? Мой Федор, сказывают, помирает в Муроме – значит, сладко пришлось. А на этого дурака, Казимира… Господи, прости ты мое согрешение! Надежду, видно, надо оставить, на ногах стоя, спит и сны, сказывают, видит. Ежели пограбить земли новгородские, это он может, а общее дело вместе делать, этого с него не спрашивай… Тут наши новгородцы на меня набросились было: то измена-де делу русскому… Никакой измены тут, бояре, нету. Погляди на их литовскую Вильну-то: половина жителей в ней наши, русские. А ежели всю их землю взять, то наших и того больше. Ежели нам довелось бы соединиться с ними, то мы еще больше собой русскую сторону на Литве усилили бы и – сломали бы литовцам рога, а одновременно и московское насилование окоротили бы. И стала бы Русская земля от излива Волхова до городов червенских свободна, по старине. А они: измена… То-то недотепы!.. Ни один дальше своего носа не видит, а тоже суются… А что до веры касаемо, то, по моему бабьему разуму, кажный как хошь, так и верь, всех несогласных в Волхове не перетопишь. Дурье это дело, эти свары из-за веры…

– Вся беда, духу прежнего в новгородцах не стало… – упрямо сказал рыжий боярин. – Анамнясь слышу, спорят что-то около моего двора грузчики с Волхова. И один поджигает: «Небось посадником в Новгороде ни разу не ходил не то что смерд, а даже и купец какой – все бояре да бояре… Дак что-де нам больно против Москвы-то шуметь? Иван боярам враз рога-то обломает…»

– Это что говорить… – дружно поддержали его со всех сторон. – Помните, чай, как раз рать на Москву собирали, когда она наши земли за Волоком захватила? На вече крест целовали, чтобы всем за един брат быть, а чуть дошло до дела, все в кусты. Обездушел наш народ, вот в чем беда!..

– Так… Это так.

– Ты что? – строго обратилась Марфа к старому дворецкому, который робко остановился у порога.

– Там пришел к тебе, боярыня, игумен скопской Евфросин… – тихо сказал он; Марфы все чада и домочадцы боялись как огня. – Прикажешь пустить его или, может, велеть до другого раза?

– Чего ему надобно? – сердито крикнула Марфа, поправляя кичку, и сердито же прибавила: – Таскаются тоже…

– Не могу знать… – сказал старик. – Чай, за плодоношением…

– Он тут которую неделю по городу ходит, все насчет аллилугиа хлопочет… – засмеялся рыжий боярин – Очень, бают, его распоп Столп изобидел…

– Насчет аллилугиа? – нахмурилась Марфа. – Так скажи ему, что он… дурак!..

Бояре переглянулись украдкой. Эта горячность много бабе в делах вредила, но ничего она с своим бешеным сердцем поделать не могла. Также вот явился было к ней недавно Зосима, игумен Соловецкого монастыря, – он приезжал в Новгород, чтобы выхлопотать грамоту на владение островами, на которые все наскакивали бояре да житьи люди Двинской земли, стараясь отнять их у батюшек, – а Марфа выгнала его со двора: она не терпела иноков-прошаков. И на ушко передавали, что старец предрек будто большие беды дому ее…

– Ну, постой, постой… – остановила она дворецкого, поймав взгляды бояр. – Ты там покорми его как следует, а боярыне, мол, сичас выйти никак недосуг, большое, мол, дело у нее… Погодь, что это?

За окном послышался нарядный перезвон хорошо подобранных бубенцов. Все бросились к окнам. К воротам подъехал сам владыка новгородский Феофил. У ворот засуетилась челядь. Из крытого коврового возка тяжело выбирался владыка. Всякий старался хоть издали, хоть кончиками пальцев поддержать святого отца, а он, раздавая благословения направо и налево, медлительно колыхался к крыльцу, на котором уже ждала его Марфа и все ее гости.

– А вот и я к тебе, мать Марфа…

После благословений и обмена всякими любезностями владыка уселся в красном углу, под святыми иконами. Белый клобук его напоминал не только о величии сана его, но и о значении Господина Великого Новгорода. История этого клобука такова: к константинопольскому патриарху, получившему, как известно, этот белый клобук от Рима, явился в ночи светлый юноша и повелел ему отправить клобук в Новгород, архиепископу Василью. Патриарх не послушался. Видение повторилось. Тогда патриарх, восстав, положил клобук в один ковчежец и многие чудные дары в другой и послал все с епископом на далекий север. Владыка Василий, получив во сне предупреждение, что к нему едет белый клобук, вышел навстречу патриаршему посланцу и благочинно принял и клобук и дары. История сия местными философами была истолкована так: ни папа римский, ни патриарх константинопольский не оказались достойными белого клобука, только владыка новгородский оказался достоин сего. Следовательно, Новгород – это третий Рим, а четвертому, конечно, не быть. Что велик он не только перед Константинополем, но и перед Москвой: получи и распишись, что называется!

– Все толкуете, все шумите… – добродушно проговорил владыка. – Все мятетесь… Ишь ты, как раскраснелась, мать Марфа! Должно, крепко билась… А вы лучше бы на благостыню Божию уповали, маловеры…

– Да, хорошо тебе говорить-то, владыка святый… – поправив кику, не без раздражения сказала Марфа, знавшая, что владыка играет и вашим, и нашим. – Тебе что? Ты везде свое поплешное [2] сберешь. А помнишь, что москвитяне с пленными новгородцами-то наделали? Всем, разбойники, носы, губы да уши обрезали, да так и пустили…

– Как не помнить? – отозвался владыка, тоже видевший хитрую бабу насквозь. – Да ведь и новгородцы с москвичами иной раз не лучше поступали. А что касаемо меня, – набожно поднял он заплывшие глазки к потолку, – так на все буди воля Господня…

У порога опять тихо встал дворецкий.

– Ну? – сердито крикнула Марфа.

– Да отец Евфросин никак не отстает, матушка боярыня… – сказал старик. – Пущай, говорит, хошь на малое время боярыня выйдет…

– Это он все насчет аллилугиа хлопочет… – улыбнулся владыка в бороду. – Такой настырный старичонка, не дай Бог!..

– Да ты рассудил бы их со Столпом как-нито и успокоил бы душу его… – сказал кто-то из бояр.

– Да я и успокоил… – отвечал владыка. – «Хошь, – говорю, – двои, хошь трои – твое дело. Раз тебе сам патриарх константинопольский велел, мол, двоить, так чего ж тебе, мол, еще? Ему теперь больше всего Столпа доехать охота…

– Беда, какая смута в Церкви Божией идет!.. – степенно сказал старый, белый как лунь боярин. – Намедни у меня попы о перстосложении схватились: один кричит, что надо двое персты креститися, а другие – трои… Сколько годов крещена Русь, а все никак не столкуемся…

Марфа сурово взглянула на дворецкого и, поправив кику и решительно засучив рукава, широкими шагами пошла из сеней:

– Ну, покажу я ему сичас аллилугию!..

IV. Москва на походе

Было близко Рождеству. Морозы стояли лютые. Иван, не глядя на это – он притворялся страшно разобиженным новгородцами, – приказал немедленно строить полки к походу. Он повелел, чтобы с полками шел и наряд пушкарский с Фиораванти, и дьяк Бородатый, который был весьма начитан в летописях и который в стязании о правах и вольностях новгородских мог оказать великому государю немалую услугу, и конные татарские отряды с дружком государевым касимовским царевичем Даньяром, к которому Иван иногда езжал потешить свое сердце тешью царскою, охотою соколиною.

И вот по узким, заваленным снегом улочкам Москвы пошли кличеи-бирючи, которые, надев на посох шапку, кричали во всю головушку, что великий государь на отступников от веры православной, на новгородцев непутных войною идет и чтобы все, кому то ведать надлежит, явились бы к своему месту. И сразу закипела Москва приготовлениями бранными, и через несколько дней – суровый нрав великого государя был известен – полки московские уже были готовы к выступлению. Подвигались полки и с других городов…

Сперва москвичи думали, что государь сам на Новгород не пойдет – очень уж студено было, – но Иван знал, что без него непременно начнутся эти окаянные свары местничества, которые уже не раз губили дело государское. В Разрядном приказе уже хранились разрядные книги, в которых записывались род и служба каждого боярского и дворянского рода, но это не помогало, распри и ненавидение между служилыми людьми были чрезвычайные, которые вспыхивали иногда даже пред очами грозного государя, не стеснявшегося сносить слишком задорные головы. И Иван пошел с полками сам.

Было солнечное, морозное утро. Вся Москва курилась золотистыми кудрявыми столбками дымков. Торг у кремлевских стен кипел. Какой-то володимирец ехал с возом на пегой кобыле и звонко выкликал: «По клюкву, по клюкву, по владимирску клюкву!..» И хозяйки спешили к нему со всех сторон: владимирская клюква славилась…

В Кремле и вокруг него стояли уже наготове полки московские. Батюшки служили молебны и в проповедях уверенно обещали воям, ежели падут они на поле брани, венец мученический. И вот, наконец, через Фроловские ворота с великим трубением полилась лавина головного полка…

– Ты гляди, как бы кобыла твоя не напугалась… – говорили москвичи володимирцу. – Иной раз так в трубы ударят, земля дрожит.

– Моя кобыла ничего не боится… – отвечал он, отвешивая седой, твердой, замерзшей клюквы желающим. – Моя кобыла на этот счет, можно сказать, совсем бесстрашная.

За головным полком выступил на Тверскую дорогу и большой полк, при котором ехал с ближними боярами сам великий государь и на особом возу везли свернутое знамя государское. За большим полком следовали полки правой и левой руки, а позадь всех – сторожевой полк, охранявший силу московскую с тыла. При полках везли огромные бубны, в которые били во время боя для возбуждения в воинах храбрости. Они были так велики, что каждый везла четверка коней, а било в него по наряду по восьми человек. Еще немногочисленные пушки возбуждали всеобщее любопытство. Небольшой отряд воинов, вооруженных пищалями – тоже дело в Москве еще невиданное – с подсошками и фитилями, тоже вызывал удивление, но знатоки дела презрительно фыркали: «Ну, чего там… Вот сулицей двинуть, а еще лучше бердышом, это так!..» Конные отряды косоглазых татар, галдя, шли заодно с русскими полками, как совсем недавно, бывало, шли они на русские полки. Русские конники были куда хуже татар. Сидели они на высоких безобразных седлах – легкий удар копьем, и воин летит вверх тормашками наземь… И сзади всего – москвитяне, глядя на полки свои, назяблись до дрожи – заскрипел по снегу непыратый обоз. Лошаденки от мороза были кудрявые, и возчики, похлопывая рукавицами и притопывая валенками, тешили один другого прибаутками ядреными…

Идти по морозцу было гоже. Но за осень все уже обсиделись по запечьям, скоро притомились, и бранный порядок порасстроился. Все были рады-радешеньки, когда на закате солнца великий государь повелел стать станом на опушке старого бора. Никаких палаток московская рать не знала даже в непогодь, ели и спали под открытым небом, как Господь укажет. Только воеводы ставили от ветра войлоки. Но погода к ночи, слава богу, переменилась: стало замолаживать и потеплело. Разожгли костры из сушняка, поужинали сухарями да толокном и вокруг веселых огней стали пристраиваться спать, шептали молитвы, крестились на затянутый мглою восток и громко зевали.

– Эх, ребята, а гоже бы дома теперь… – вздохнул кто-то. – Забрался бы, мать честная, на печь и валяй до свету…

– Да баба бы твоя под бочок подобралась к тебе. А, Ванька? Гоже бы, чай…

– Ничем с молитовкой – чай, не дома, в лесу. А ты заместо того про баб споминаешь… – назидательно отвечал Ванька. – Господи, прости согрешения наши…

И он громко зевнул и перекрестил рот, чтобы как грехом не заскочил ему в душу окаяшка какой.

Для великого государя был разбит большой шатер. Но Иван знал, что он спать не будет – дума мешала, – и потому он сидел с воеводами и ближними боярами около огромного костра. Начал падать снежок. И тиха была черная ночь над белою, тихою землей. Где-то в отдалении завыли волки. Сверху все реяли и исчезали в жарких золотых отсветах костров белые хлопья…

– А где же Бородатый? – спросил государь.

– Здесь, великий государь… – отвечал из золотистого сумрака, сзади, услужливый голос.

– Ты хотел рассказать мне про хождения какого-то купца тверского за три моря… – сказал Иван. – Вот и расскажи теперь всем, чтобы веселее было ночь коротать.

– Слушаю, государь… – сказал полный, крупитчатый дьяк Бородатый, выходя к огню и запахивая свою дорогую песцовую шубу. – Мне довелось самому читать рукописание его. Любопытно он все описывает… Вот все толкуют, тверяки-де народ некнижный, бестолковый, а погляди-ка, как этот все гоже обсказывает…

– Да чего ж тверяков хулить так? – сказал князь Иван Патрикеев, воевода. – Народ как народ…

– Да они и сами смекают, что они поотстали маненько… – сказал Бородатый. – Изволишь помнить, великий государь, приносил я как-то тебе на погляденье список тверской летописи. Сам списатель его о себе так там пишет: «Не бех киянин родом, ни Новаграда, ни Владимира не имам, бо многые памяти, ни научихся дохторскому наказанию [3] , еже сочиняти повести и украшати премудрыми словесы, якоже обычай имут ритори…» Как же можно? Тверяк он тверяк и есть…

– Летописцы тоже иной раз такое согнут, что уши вянут… – заметил князь Семен Ряполовский, летописное дело любивший и знавший в нем толк. – Погляди летопись новгородскую: своих, новгородцев, он выхваляет как людей благочестивых и добродетельных, а суздальцев завистниками показывает, несправедливыми, проклятыми иконоборцами. А Андрея Боголюбского иначе и не величает, как ум ненаказанный [4] , лютый фараон…

По бородатым лицам пробежала усмешка.

– А как твоего купца-то звали? – спросил Иван.

– Звали его Афанасьем Никитиным, великий государь…

– Так рассказывай, а мы послушаем… – повторил государь. – Да ты присядь, а то, говорят, в ногах правды нету.

– Слушаю, великий государь… – сказал дьяк и, присев к огню и уютно поправив свой меховой малахай с ушами, спорым московским говорком начал: – Было это дело, великий государь, лет поболе десяти тому назад, когда, изволишь помнить, приехал к нам на Москву Асанбег, посол от владетеля шемахинского с поминками. Ты отдарил ширваншаха кречетами – целых девяносто птиц повез он тогда с собой. И сичас же следом за ним и наше посольство в Шемаху поехало, а за ним увязались несколько гостей тверских, хотевших пробраться в Персию. С ними был и Никитин. По дороге одно судно купецкое потерпело с товарами крушение, а другое захватили татары под Астраханью, которую татары по-своему Хозторохани величают. Много всякой нужи да горя натерпелись они, пока не попали к ширваншаху в Шемаху. Потерявши все товары, чуть не голые; они били ширваншаху челом, чтобы он отправил их как-нито на Русь, но тот никакой управы им не дал. Заплакали они и пошли кто куда: одни на Русь потянулись, другие остались в Шемахе, третьи пошли наниматься на работы в Баку, где горит из земли огонь неугасимый и тому огню, сказывают, люди тамошние поклоняются аки Богу…

– Чего только не придумают!.. – с усмешкой покачал головой государь. – Стало быть, вера такая…

– Да… – сказал Бородатый уютно. – И так потихоньку да полегоньку – скоро сказ сказывается, да не скоро дело делается – добрался наш Никитин и до царства Индейского. Люди там, пишет, ходят наги все, голова не покрыта, груди голы, волосы в одну косу плетены, а мужи и жены все черны… И куды бы он там ни пошел, везде они за им, словно привязанные, таскаются: дивно уж им очень, что он из себя белый!.. А молятся, вишь, они каменным болванам, великий государь, а Христа и не знают совсем. И вер будто у них, у индеев, поболе восьмидесяти, и ни одна с другой не пиет, не ест, не женится. Один из их ханов отобрал у Никитина жеребца его, которого тот ухитрился как-то к индеям провезти – там у них лошадей, сказывают, совсем нету, а все быки… – и обещал ему воротить и жеребца, и поверх того еще тысячу золотых дать, ежели Никитин примет веру их поганую. Но тот на злое дело не пошел, и хан все же жеребца ему воротил. Войны с нами, что ли, боялся, уж не ведаю, но только отдал. А индеи эти самые, говорит Никитин, народ ничего себе, покладистый, хоша и поганые…

– И середь поганых люди хорошие бывают… – сказал князь Семен Ряполовский. – Мне сказывали, что во время мора – лет пятьдесят тому назад – померла в Новегороде инокиня одна: не то что померла, а обомлела, должно, потому вскоре после того она встала опять живой и стала рассказывать всем, кого видела она в раю и в аду. Маненько не доходя до ада, сказывала она, увидала она будто одр, а на одре пса лежаща, одеяна шубою собольею. И спросила она: «Почему-де тут пес находится?»

И сказали ей, что то агарянин поганый, который при жизни, вишь, добер больно был. Особенно любил он выкупать невольников и даже птиц пойманных. В рай, знамо дело, попасть он не мог, потому не потщился принять веру истинную вовремя, но за хорошую жизнь от мук будто был избавлен. И вот, зловерия его ради, оставил ему Господь образ песий, а шубою многоцветною объяви всем о добродетели его, которая, как видится, и неверным помогает… Ну, сказывай, Бородатый, – это я только так, к слову…

– Ну, потом попал наш Никитин в Ерусалим ихний, – уютно продолжал дьяк. – Тамо находится у их храм бога ихнего, Буты, величиной, пишет, в пол-Твери. А болван Буты из камени вырезан вельми велик, да хвост у его висит, а руку правую поднял высоко да простер, аки Устьян [5] , царь цареградский, а в левой руке копье. Из одежи на нем ничего нету, пишет, а виденье [6] его обезьянье. Женки его, Бутовы, наги вырезаны, тут же округ стоят.

А перед Бутом вол поставлен, вырезан из камени черного и весь позолочен, а целуют его в копыто и сыплют на него, как и на самого Бута, цветы. Индеяне вола зовут отцом, а корову матерью…

– Ахххх!.. – негодующе всплеснули руками великий государь и бояре. – Ну, неча сказать: додумались!..

– Потом есть еще Аланд-город у них, и в том Аланде-городе птица гукук летает, – продолжал уютно дьяк. – И все кличет: гукук!.. А на которой хоромине сядет, то тут человек умрет, а кто ее отогнать хочет али убить, ино у нее изо рта огнь выйдет. А мамоны [7] ходят по ночам да имают кур, а живут в горе или каменье. И есть у них свой князь обезьянский да ходит ратию своею, да кто мамону обижает, то она ся жалует князю своему, и он посылает на того рать, и она, пришед на град, дворы разваливает, а людей побьет.

– Ахххх!.. – всплеснули опять длинные рукава вокруг костра. – Ну, скажи, пожалуй…

– Да… – подтвердил Бородатый. – А рати их мамоновой, сказывают, вельми много, и языки у них свои, а детей родят вельми много обезьянских. Да который родится не в отца и не в мать, тех гиндустанцы эти самые, индеи, имают да учат их всякому рукоделию, а иных продают в ночи, чтобы взад, в камение свое, не знали побежати. А иных учат плясати…

– Батюшки мои!.. – ахнуло все вокруг костра. – Ну и Никитин – тверяк, а гляди чего навидался!.. Тут со страхования одного ума решиться можно… Ну?

– Да всего и не перескажешь, великий государь… – сказал дьяк. – А вот, Бог даст, вернемся на Москву, я скажу дьяку Василью Мамырову – рукописание-то купцы тверские ему передали, – чтобы он тебе его доставил… И пишет Никитин, что скоро он там в счете дней совсем запутался и не знал ни говейно когда, ни Рожество, ни среда, ни пяток, ни праздники… И стал эдак парень задумываться, нись наша вера правая, нись иха…

– Axxx!.. – дохнуло все ужасом в ночи. – Это не иначе как нечистый смущал… Ну и что ж он, устоял?

– Устоял… – успокоил всех уютный дьяк. – Как можно не устоять? Ну только, пишет, не любо там мне все стало, и устремился я-де умом на Русь. И вот после всяких приключений добрался он до града Трапезунда и, переплыв море, вернулся-таки, наконец, всего наглядевшись, на Русь. Да не сподобил его Господь Тверь свою увидать: в Смоленском захворал да и отдал душу Богу… А в конце рукописания своего, великий государь, Никитин, царство ему небесное, вечный покой, приписал гоже так: «Земля Русская, да сохранит ее Бог… – пишет. – В этом свете нет такой прекрасной земли больше нигде. Да устроится, – пишет, – Русская земля!..»

И голос уютного дьяка Бородатого тепло дрогнул…

Глаза Ивана просияли.

– Да, да… – тепло проговорил и он. – Да устроится Русская земля… Ну, царство ему небесное, вечный покой… – перекрестился он. – Таких бы вот хитрецов мне поболе…

V. Ночные думы

Скоро бояре позевывать стали… И Ивану полежать захотелось. Он милостиво отпустил бояр, ушел в шатер, помолился маленько и улегся. Под медвежьим одеялом было тепло, как на печи. Вокруг стояла мертвая тишина – только караульные, скрипя снегом, похаживали вокруг шатра государева да иногда зевали тихонько. Но сон не шел к Ивану. Он опять и опять ушел в те думы, которые передумывал он не раз над шахматной доскою жизни. Игра шла у него как будто слава богу, но надо было всегда быть начеку.

Первым браком Иван был женат на Марье Борисовне, дочери великого князя тверского. От нее у него был сын, Иван Молодой. Но великая княгиня вскоре померла – ходили глухие слухи, что недруги отравили ее. Не прошло и двух лет, как Иван задумал снова жениться. В 1469 году был прислан в Москву от известного философа-гардинала Виссариона, одного из греческих митрополитов, подписавших флорентийскую унию, гречин Юрий. В своем письме к Ивану гардинал-философ предлагал ему руку царевны византийской Софии, которая после гибели Царьграда от руки агарян жила в Риме и славилась на всю Европу своей неимоверной толщиной. Гардинал уверял великого государя, что Софья из преданности вере своей греческой уже отказала в руке королю французскому и дуксусу медиоланскому. Иван сразу учел выгодность для себя такой партии – в лице Софьи к Москве как бы переходила вся былая слава Византии – и отправил в Рим итальянца-выходца, монетного мастера Ивана. Иван на Москве от буйства латынского отстал и, к делам веры вообще довольно равнодушный, нагородил и наобещал всего в Риме горы. Папа Павел, надеявшийся через Софью привлечь Московию если не к латынству, так хоть к унии, послал с ним Ивану портрет царевны и опасные грамоты для проезда московского посольства по царевну через католические земли.

В 1472 году необъятная Софья была вывезена в Московию. Ее самолюбию не очень льстило, что она идет за какого-то татарского данника. Но по дороге ей повсюду в Русской земле были устроены чудесные встречи. Псковичи, все сильнее чувствовавшие тяжелую длань государя московского, отвалили ей в дар целых пятьдесят рублей да фрязину Ивану за хлопоты десять рублей дали. За Софьей шел на Москву легатос папский со своим латынским крыжом. Прознав о том, Иван скорее запросил синклит свой боярский, как с этим легатосом и крыжом быть. И бояре порешили: как он идет, так пусть себе и идет – кака беда?.. Но митрополит Филипп, со свойственной святителям мудростию, заявил великому государю:

– Не можно тому быть никак! Не только в святый град не может латынщик поганый войти, но даже и приблизиться к нему ему не подобает. А ежели позволишь ему так учинить, то он в одни ворота – а я в другие. Недостойно нам того и слышать, не только видеть, потому что возлюбивший и похваливший чужую веру, тот своей вере поругался…

И народ московский возроптал… Поэтому у легатоса крыж его отняли и положили в сани, а когда он после бракосочетания захотел было иметь прю о вере, то против него Москва выставила начетчика Никиту-поповича. Никита сразу вогнал, понятно, гардинала в мыло, и тот, ссылаясь на то, что с ним нет нужных для при книг, от при отказался и с позором возвратился вспять. Ликованию отцов не было пределов:

– Вот как мы их!..

Но когда гардинал рассказал в Риме утонченным тамошним князьям Церкви о том, как спорили с ним московские попы о вере, там на весь вечный город поднялся хохот…

Хотя единодержавие уже и раньше пустило цепкие корешки в Боровицкий холм над рекою Смородиной – так Москву-реку в старину звали, – теперь оно укрепилось еще более: великий князь становился через Софью как бы преемником императоров византийских. Он сразу так поднял голову, что все перед ним пало ниц. Князья Рюриковой крови служили ему наравне с простыми смертными и славились полученным от него титулом бояр, дворецких или окольничих. Великий государь ввел обряд целования руки в знак особой монаршей милости. Двор его становился все пышнее. Это был уже владыка, законодавец, браздодержатель. Малейшее противоречие – и голова летела с плеч, какая горлатная шапка ни украшала бы ее. Правда, новый тон этот великий князь иногда не выдерживал и в случае пожара, например, – его на Руси звали «Божьим батогом», – «гонял со многими боярскими детьми гасяще и разметывающе», но Софья удерживала его теперь от таких выступлений…

Но все это было только разбегом, началом великих дел.

Первое дело, которое надо было теперь Руси управить, были татары. Больше двухсот лет терзали и грабили они Русь, и вот она незаметно подошла к какому-то великому, смутному еще кануну. Правда, татары сами из всех сил помогали ей: в Орде началось то же самое, что сгубило молодую Русь, борьба за власть державцев. От Золотой Орды уже отделился, с одной стороны, Крым, а с другой – Казань, а в Орде шла кровавая игра головами. Сперва татары жили в Кремле, чтобы наблюдать за великокняжеским двором, но не успела Софья прибыть на Русь, как сразу же – грекиня была не промах – явилась ей во сне Пречистая Богородица и повелела ей на месте ордынского подворья поставить святую церковь. Татары всяких небесных сил боялись, из Кремля выехали и вообще держали теперь себя на Москве тише воды, ниже травы.

Вторым делом Ивана было уничтожение последних уделов. И тут косвенно помогли ему татары. В старину воевали только княжеские дружины, но так как татары вступали в бой огромными ратями, то они принудили и Русь выставлять большие народные ополчения. А так как самую большую силу могла выставить Москва, то другие княжества потихоньку и сходили на нет. Но не без борьбы. В них, несмотря на «проклятые» – то есть клятвенные – грамоты, которые не уставали выдавать один другому князья, замечалось всегда опасное шатание: куда преклониться, к Москве или к Литве? Но Москва все же с каждым годом крепла, и теперь уже ни один боярин, ни один князь не осмелился бы сказать великому князю, как встарь: «О себе, княже, замыслил еси, мы того не ведали, не едем по тебе», – теперь достаточно было одного слова государева – и всякий боярин обязан был садиться на коня и выезжать цветно и конно без всяких разговоров…

Третье дело было ударить покрепче по Литве и Польше, которые захватили старые русские области: Русь Малую, Русь Червонную, Русь Угорскую [8] и Русь Черную [9] . Не вернуть их было бы просто грешно. Стыдно сказать: мать городов русских, старый Киев, был во вражьих руках, враги владели старым Смоленском, который сделали они оплотом против Руси!.. Справиться с Литвой казалось тем легче, что на стороне Москвы было серьезное преимущество: Северная Русь, собиравшаяся вокруг Москвы, сливалась в одно национальное, единокровное целое, а там шел великий разлад между православною Русью и католическими Литвой и Польшей, а соединение Литвы с Польшей, где колобродил сейм, ослабляло Литву. Отношения Москвы с Литвой были враждебны, и порубежные столкновения случались то и дело. Казимир возбуждал против Москвы Золотую Орду, а великий князь московский подымал на Литву крымских татар, которые не раз уже вносили жестокие опустошения в пределы Литвы и выжигали старый Киев…

Много заботы, много трудов предстояло Ивану, и он не боялся их. Он чувствовал, что само время как-то таинственно работает на него и выравнивает перед ним пути к богатству, силе и славе. Но – и вот этого не знал ни един человек в мире – в личной жизни ему не везло. Он был одинок. Сердце просило ласки и радости, а судьба послала ему только необъятную, волосатую, черную Софью, которая была больше похожа на медведицу, чем на женщину.

А годы уходили…

И сердце великого государя московского сосала тоска.

VI. Уязвление

Когда великий государь, громко зевая, ушел наконец в свою палатку, князь Василий Патрикеев, заложив назад руки, пошел станом вдоль потухающих костров: он знал, что ему не спать. Он никогда не умел светло веселиться в жизни. Несмотря на знатное происхождение, на огромные богатства, на исключительную близость к великому государю, жизнь была ему в тягость. Он был уже женат, но с первых же дней жена – до брака он ее, по обычаю, и не видал – опостылела ему хуже горькой редьки. И вдруг, только на днях, перед самым походом, жизнь, точно назло, едко посмеялась над ним…

По поручению великого государя он зашел к старому князю Даниле Холмскому [10] . У князя бывал чуть не ежедневно: с молодым княжичем Андреем они дружили с малых лет. В доме шла великая суета: князь Андрей уходил в поход, и надо было все для него изготовить. Князь Василий, никого не спрашивая, как всегда, отворил двери в сени и застыл на пороге: в сенях была ему неведомая красавица, при одном взгляде на которую сердце его опалила жаркая молния. Она в испуге закрылась фатой, но не могла отвести от него глаз. Прошла минута ли, две ли, три ли, оба не знали: они были огромлены, и глаза в эти короткие мгновения сказали одни другим столько, что и сердце не вмещало. Оба поняли, что они созданы друг для друга, оба чувствовали, что вся их жизнь до этого момента была только приготовлением этой восхитительной и страшной встречи, и оба сейчас же почувствовали, что между ними неприступная стена: князь Василий догадался, что это молодая жена его сердечного дружка, князя Андрея, сыгравшего свадьбу недавно, когда князь Василий с посольским делом в Ревель к Божьим риторям ходил, а она догадалась, что это князь Василий, о котором молодой муж не уставал говорить ей… На мгновение приоткрылся какой-то сияющий рай, и, точно издеваясь, судьба сейчас же запечатала вход в него тяжкой каменной плитой…

Князь Василий ничего больше из этой встречи не помнил. Не помнил он ничего и из тех дней, которые предшествовали выступлению московской рати. Он был оглушен. И вот теперь, на стоянке рати, он шел потупившись вдоль линии потухающих костров и слушал тоскливые песни своего сердца… Местами от огней слышался уже храп. Разговоры утихали. Лошади сочно зобали овес, сухо шуршали сеном и, чуя в темноте волков, чутко пряли ушами и беспокойно переступали ногами. Снежок все падал и нежным прикосновением своим ласкал лицо…

У одного из костров какой-то старый вояка, доплетая лапоть, рассказывал что-то сидевшим вокруг костра воям.

– А как же можно? Каждая трясовица свое имя имеет… – степенно говорил он. – Одну так просто трясовицей и зовут, другую – Огнея, третью – Гнетея… Всех их числом двенадцать, и все они дочери Иродовы. И когда ты против их заговор читаешь, то отсылаешь их туда, откедова оне пришли: под пень, под колоду, в озера да в омута темные… И заговоры тоже всякие бывают: ежели от зубной боли, то надо на священномученика Антония заговаривать, от воспы – на мученика Конона, от пожара – на Микиту-епископа, а от трясовиц этих самых – на святого Сисиния… Как же можно? Всякому делу порядок должен быть…

– На кого молить от трясовицы-то надо? – сонно спросил из-за его спины молодой голос.

– Говорят тебе, на святого Сисиния…

– Чудной чтой-то какой… – засмеялся молодой. – Ровно не из наших, а? Святой Сисиний, а сам весь синий…

– Э-э, дурак!.. – недовольно отозвался рассказчик. – Нешто на святых зубы-то скалят?..

Князь снова пошел вдоль линии догоравших огней. Снег сухо хрустел под ногами. И думал он, полный тоски, над судьбой своей… Родись он, к примеру, среди фрязей, он мог бы видеть Стешу сколько хотел, мог бы говорить с ней, а здесь она рядом вот – и все же между ними стена неприступная. Чудное дело: у всех были матери, у всех были сестры, а на женщину Москва смотрела – по указке монахов – как на какую-то дьяволицу в образе человеческом, и, чтобы она как не напрокудила, запирали ее накрепко в терему высоком. Без позволения мужа жена не могла выйти даже в церковь. Все очень хорошо знали, что ни высокие заборы, гвоздьем утыканные, ни злые собаки, гремящие цепью во дворах день и ночь, ни надзор семьи не мешали прелестнику-дьяволу делать в конце концов свое дело – через торговок, через гадалок, через богомолок. И часто потворенные бабы эти работали в высоком терему для боярынь и боярышен, а внизу – для боярина: убежденный, что его собственный терем недоступен, он сам был не прочь позабавиться в терему чужом… А не только фрязи, но и новгородцы ничего этого не знают… Но, вздохнул он тяжело, если бы даже встретились они не в Москве, а там, где люди поскладнее устроились, и там между ними была бы стена: ведь она жена его лучшего друга, единственного человека, которому открывается душа его… Так зачем же они так поздно встретились? Кому это нужна мука их?.. Он ясно, остро чувствовал, – ее милые голубые глаза враз сказали ему все, – что и она, может, не спит теперь, в эту глухую зимнюю ночь, и – тянется к нему…

Неподалеку послышались голоса. Он поднял голову. Навстречу ему медленно двигались по линии угасающих костров двое. Сперва он подумал, что это дозор, но потом, присмотревшись, узнал Фиораванти в тяжелой волчьей шубе и – Андрея. Сердце его тяжело забилось. Теперь он всячески старался избегать старого друга. Но избегнуть встречи было уже невозможно: князь Андрей заметил его.

– Что, и ты не спишь?.. – весело крикнул он. – Я лег было да что-то прозяб. Привычку, говорят, надо… А ты что полуношничаешь?

Князь Василий подошел к ним, поздоровался с фрязином и неловко улыбнулся другу.

– Не спится что-то… – сказал он. – Давайте пройдемся маленько, может, тогда лучше сон возьмет…

– А мне вот Аристотель про свою сторону рассказывает… – проговорил князь Андрей. – И у них, говорит, монахи здорово силу забрали… И так же много во всем… зряшного. В одном, говорит, месте гвоздь Господень показывают, в другом волос Богородицын, которого никто не видит, а в третьем перышки из крыльев архангела Михаила продают… А? – улыбнулся он.

– А я думал, у вас все маленько поскладнее нашего налажено… – усмехнулся князь Василий, обращаясь к Фиораванти. – Как наш митрополит Сидор в Фирензу вашу на собор ездил, описывали: не нахвалятся! А человек-то, выходит, и там дурак…

– Конечно, дурак… – равнодушно согласился фрязин, старательно выговаривая слова этого варварского языка, с которым он все никак справиться не мог.

Нельзя было подобрать людей более несхожих, чем князь Василий и Фиораванти. Князь был весь во власти того дьявола, который соблазнил праматерь Еву вкусить от древа познания добра и зла, обещая ей, что она со своим Адамом будут «как боги». От древа она вкусила, но никакого познания не получилось, но, наоборот, узнали прародители лишь неутолимую тоску по знанию, которую и передали своим неуютным, беспокойным потомкам. Фрязин же смотрел на огромный мир как на арену, где можно при известной ловкости ухватить немало доброго. К добру и злу он относился с полным равнодушием. Если ему приказывали за деньги разрушить старый собор, он разрушал, приказывали ставить новый – он ставил, стараясь только о том, чтобы ему от всех этих дел было побольше выгоды.

– А тебе так и не довелось шкуру моего последнего медведя видеть… – сказал князь Андрей. – Перевидал я их довольно, а того чудушки видеть еще не приходилось! Поверишь ли, как встал он на задние лапы да пошел на меня – ну, думаю, князь Андрей, молись скорей Богу да с вольным светом прощайся!.. Но все же не сплошал и так-то ловко поддел на рогатину, что любо-дорого… Стеша все ужахалась, как я перед ней шкуру-то расстелить велел.

Фрязин, плохо понимая живую речь молодого князя, думал о своих пушках, которые он впервые попробует на стенах новгородских, а в душе князя Василия вдруг буйной вьюгой заиграла грусть-тоска: нет, ничто ему теперь не мило на свете, ничего ему в жизни не нужно! Нет ее – нет и жизни. И он стиснул зубы, чтобы не застонать…

И молчала ночь, и снежинки все гуще покрывали эти тысячи спящих по белой земле людей, и крупы лошадей у коновязей, и лапы старого бора. Где-то вдали опять завыли волки.

– Да что ты голову-то повесил?.. – вдруг с улыбкой посмотрел на князя Василия его друг. – Или на Москве зазнобу какую покинул? Ну, ничего, не горюй, скоро назад вернемся!

VII. Конец сказки старой

Чуть засерело за темными лесами, как над спящим станом запел рог и по опушке бора встала из-под снега московская рать. Под снегом было куда теплее, чем теперь на морозе. Вои стряхивали с себя белые, пахучие пласты свежего снега, притопывали лаптями, размахивали руками и переговаривались хриплыми со сна голосами.

– Гоже, баять нечего!.. А дома на печи с бабой куды лутче… А, Васьк?..

– А лошади-то, лошади-то, гляди, ребята!

Кони, понурившись, стояли у коновязей, и на спинах их лежали богатые белобархатные попоны…

И зашумел стан. Помылись маленько снегом, для прилику, покрестились на восток, поели толокна с сухарями, и завоеводчики поскакали по своим местам строить полки на поход. Еще немного – и по занесенной снегом дороге полки медлительно двинулись вперед. Идти было неспособно, бродно. Особенно тяжело доставалось головному полку, который проминал дорогу для всех. Но снег перестал, тучи расчистились, засияло солнце, и радостно стало на душе у всех при взгляде на этот белый, чистый, сияющий мир. Упоительно пахло свежим снегом. Ни единого следа зверя или птицы не было: все живое, боясь показать след, отсиживалось в крепях. На языке звероловов это называется мертвой порошей…

Шли с охоткой. Прошли Волок Ламский, прошли Старицу, подошли к Твери. Еще недавно, казалось, видела Москва под стенами своими полки Твери и Литвы, а теперь в Твери без разрешения великого князя московского и дохнуть не смели. Из всех попутных городов выходили полки, чтобы подстроиться к московской рати и идти – хотя бы и без большой охоты – на дело московское, которое все больше и больше становилось делом всей Руси… Прошли бойкий Торжок и вошли, наконец, в Деревскую пятину Господина Великого Новгорода…

Черный народ, ютившийся по непыратым деревенькам, затерявшимся среди необозримых лесов и снегов, старался при подходе полков схорониться в крепи: грабили и жгли мужика все, свои и чужие, одинаково. А которым схорониться было некуда или некогда, те выражали знаки подданничества. Черный народ новгородский совсем не огорчался походом москвитян: свои бояре надоели досыта поборами беспощадными – крич от них стоял по всей земле новогородской…

– И годно им!.. – говорили, поеживаясь от морозца, мужики. – А то, ишь, волю-то забрали…

Но все же, когда можно было, они старались показать москвитянам, что и они тоже не лыком шиты.

– А ты што думаешь? – говорил какой-нибудь республиканец на привале москвитянам. – У нас хлеба нету, а благодати – слава Тебе, Господи! Вот недавно отец Савва, что на Вишере обитель себе ставит, выпустил свою лошадку попастись. Бес напустил на ее ведмедя, и тот съел ее. Купил старец, делать нечего, другую. И ту съел зверь. Тогда Савва, осерчавши, связал ведмедя молитвой и повел его в Новгород к судьям. «Вот, – говорит, – судьи праведные, зверь сей обидел меня дважды, и я требую суда на него». И обсказал все, как и что. Судьи подумали, подумали да и говорят: «Поступи с ним, отче, как знаешь…» И старец решил: так пусть-де он поработает на мою обитель за лошадей, которых он у меня съел. И ведмедь так до самого окончания постройки и возил для старца бревна из лесу…

Тогда каждая земля только свою святыню блажила. Поэтому москвитяне и тверяки слушали республиканца недоверчиво.

– Охо-хо-хо-хо… – вздохнула какая-то борода. – Мели, Емеля, твоя неделя!..

Все засмеялись. Но чесать языки было уже неколи: трубы играли поход. И, запалив для острастки деревню, полки потянулись по снежной дороге в хмурые зимние дали, а новгородец долго смотрел им вслед и чесал штаны: что там ни говори, а охальник народ москвичи эти самые!..

И вот вдали над белой гладью мертвого теперь Ильменя засияли наконец главы Софии Премудрости Божией. Над белыми равнинами загудели «могучие бубны, и воины закричали одушевленно: керлешь, керлешь…» – что по-московски значило: «Кириэ елеисон…» [11] Но весь этот бранный шум был уже совсем не нужен: новгородцы и без того были уже напуганы приближением силы московской. Правда, город, как всегда, баламутился: если в одном конце «целовали Богородицю, как стати всем, любо живот, любо смерть за правду новгороцькую, за свою отчину», то в другом целовали другую Богородицу, как верой и правдой служить и прямить великому государю московскому. Но все чувствовали, что дело идет к развязке…

Головной полк в бранном шуме надвинулся на посольство Великого Новгорода к великому государю. То был весь совет боярский: старые посадники, старые тысяцкие, всего человек поболе полусотни, во главе с самим владыкой. Воевода, князь Иван Юрьевич Патрикеев, приказал рати стать станом, и спустя малое время послы предстали пред грозные очи великого государя. Красивое и энергичное лицо Ивана выражало обиду, но и торжество: он понимал, что это начало конца. Он благочинно принял благословение от владыки – на жирном лице того было великое смирение и покорность воле Божией – и едва кивнул на низкий поклон бояр новгородских.

– С чем пожаловали, новгородцы?

– Помилуй вотчину свою, великий государь, – проговорил владыка. – Великий Новгород челом тебе, великому государю, бьет…

– Негоже, новгородцы!.. – сказал Иван, и сухие ноздри его затрепетали. – Я ли не был к вам милостив? Я ли не прощал вашим людям обиды, которые они чинили городам моим? Но всякому терпению бывает конец. Вы отпираетесь от своих слов. Ваши послы, придя на Москву, сами, безо всякого понуждения меня своим государем величали, а вы тут кричите, что этого и не бывало николи, что я словно уж и не государь вам… Эдак перед всеми людьми выходит, что великий князь московский ныне лжецом учинился…

– Смилуйся, великий государь!.. – стал вдруг на колени владыка. – Мало ли что худые мужики-вечники у нас кричат? Народ наш сам знаешь какой… Положи гнев на милость; великий государь… Ты государь наш и великий князь всея Руси – кто может, безумец, стати противу величества твоего?!

Иван сам поднял владыку.

– Ежели новгородцы приносят мне вины свои, я готов сменить гнев на милость… – с раздувающимися ноздрями сказал он. – Я государь ваш – кому, как не мне, пожалеть вас?.. Повинной головы, говорят, и меч не сечет. Завтра я назначу своих бояр для говорки с вами – все вместе вы и обсудите, как нашему делу теперь быть.

Как только великий государь удалился в свой шатер, послы, чтобы подмаслить дело – не подмажешь, не поедешь, как говорится, – тут же раздали его приближенным богатые дары: сорока соболей драгоценных, сукон дорогих из Фландрии, из города Ипра, а кому и золотых кораблеников, которые в Европе нобелями звались.

Между боярами затерся было спор.

– Да никто нашим послам и не думал поручать государем великого князя на Москве именовать, просто вы заплатили им, чертям, побольше, чтобы они так его назвали и чтоб вам было к чему придраться!..

Владыка Феофил едва утихомирил спорщиков.

– Да будет уж вам!.. – говорил он. – Лучше по-милому, по-хорошему, по завету христианскому…

Московский стан шумел радостным шумом: победа – и без драки. Но Новгород яростно спорил: одни настаивали, чтобы не гневать больше великого государя и сдаться на его милость, а другие кричали, но уже без всякой веры, что надо биться до последнего за вольность новгородскую. За Москвой потянуло большинство: свары осточертели, всем хотелось покоя под сильной рукой великого государя. Великий Новгород, чтобы хоть что-нибудь выторговать, начал сноситься со станом московским посольствами, но Иван продолжал разыгрывать обиженного и не шел ни на какие уступки. И вдруг среди переговоров он повелел воеводе придвинуть войска поближе к городу, занять все подгородные монастыри по Волхову и Городище, где всегда жили князья новгородские. Новгородцы упорствовали – Иван повелел занять полками болонье [12] . И тот же час стал Фиораванти по болонью свои пушки устанавливать, направляя их жуткими дулами на город…

Иван видел, что новгородцы укрепились хорошо, и тратить силу зря он не хотел: зачем, когда можно взять город измором? Город, в агонии, раздирался. Но голод – не тетка. И опять выслали новгородцы владыку с боярами, и Иван сообщил им через бояр свой приговор:

– Если ты, владыка, и вся наша отчина Великий Новгород сказались перед нами виноватыми и спрашиваете, как нашему государству быть у вас, в нашей отчине, то объявляем вам, что хотим у вас такого же государства нашего, как и в Москве…

Ошеломленные послы просили, чтобы великий государь отпустил их в город посоветоваться с народом еще.

– Идите. Но через два дня будьте назад с ответом…

Опять вернулись послы в баламутящийся в муке смертной город, опять вернулись в стан московский, но…

– Государство наше в Великом Новгороде будет таково: вечевому колоколу в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство свое нам держать, как в нашей Низовой земле…

Шесть ден думали новгородцы над московским орешком. Пушки Фиораванти молча говорили им, что размышления их не приведут решительно ни к чему. И вот наконец, – было 14 декабря, – владыка во главе большого посольства снова явился в ставку великого государя.

– От посадника степенного Великого Новгорода, – заговорил он торжественно, дрожащим голосом, сдерживая слезы, – и от всех старых посадников, и от тысяцкого Великого Новгорода степенного и от всех старых тысяцких, и от бояр, и от житьих людей, и от купцов, и от черных людей, от всего Великого Новгорода, от всех пяти концов на вече, на Ярославле дворе положили: вечевой колокол и посадника великому государю – отдать…

По толстому лицу старика покатились слезы: что ты там ни толкуй, в эту минуту он опускал в могилу многовековую жизнь Господина Великого Новгорода. Все вокруг взволнованно молчало. По стенам города сумрачно стояли новгородцы…

– Но… – продолжал владыка: тут уже вступала в дело забота дневи сего, – но только бы государь бояр в Москву не посылал, в вотчины их не вступался бы и в службу их в Низовую землю не наряжал…

Иван – он сиял торжеством – всемилостивейше всем этим боярство новгородское пожаловал…

И снова ударили послы Великого Новгорода челом:

– И чтобы великий государь укрепил все это крестным целованием…

– Нет. Нашему целованию не быть.

– Так пусть хоть твои бояре крест целуют…

– Нет. И на то не соизволяем…

– Так хоть будущий наместник твой пусть крепость даст…

– Нет. И того не будет…

Послы растерянно переглянулись: знать, Господину Великому Новгороду и вправду конец…

– Разреши, великий государь, нам в город воротиться и совет с нашими людьми держать…

– Нет. И тому не быть…

Опустились вольные головы новгородские. Из очей у многих слезы текли. От туги великой белый свет померк… И, приняв все условия великого государя, точно оплеванные, пошли они обратно в город, и сейчас же на дворе Ярославле дьяк владычный присяжную грамоту стал составлять. Первым подписал ее владыка Феофил и печать свою приложил, а за ним приложили печати и всех пяти концов когда-то, совсем как будто недавно, Господина Великого Новгорода. Наутро после обедни владыка со многими боярами, купцами, своеземцами и житьими людьми принес харатью в ставку и вручил ее великому государю московскому и всея Руси.

Москвитяне летали как на крыльях: все обошлось без кровопролития, бояре были завалены дарами, а Москва выросла за эти дни до облаков. И в тот же день на записи этой целовали крест [13] бояре новгородские и гости перед боярами великокняжескими. Иван сейчас же заместил степенного посадника своими наместниками: князем Иваном Стригой-Оболенским да братом его Ярославом, который со своим бараном поднял не так давно в Пскове целое восстание. А дети боярские приводили по всем концам Новгорода людей новгородских к крестному целованию. И клялись буйные новгородцы доносить великому государю на всякого новгородца, ежели они услышат от него что-нибудь о великом государе дурного или – прибавлено было для красоты слога – хорошего…

В Новгороде во время осады вспыхнул, как почти всегда в таких случаях, мор. Великий государь, опасаясь заразы, в город не въезжал – только две обедни у святой Софии отстоял, благодаря Господа за Его великие к нему милости. А когда присяга новгородцев была кончена – многие сумели отвертеться, – ратные люди московские подошли к вечевой башне. С торга и с Великого моста новгородцы хмуро следили, что будет. И затуманились: москвитяне взялись за вечевой колокол.

Сладить со старым колоколом было нелегко: крепко был он прилажен к своей башне. Москвитяне пыхтели над ним, а он тихонько позванивал, точно жаловался, точно плакал – совсем как живой. Стоявший во дворе Ярославле боярин Григорий Тучин прослезился. Он знал уже, что есть на свете правды, которые велики и без всякого колокола и над которыми владыки мира не имеют никакой власти, но вот тем не менее из мягких глаз его, неудержимо накипая в сердце встревоженном, текли по смуглому лицу слезы. Стоявшие поодаль мужики новгородские косились на него.

– Ишь, жалко, знать, воли-то своей боярской!.. – проговорил один из них, с сивой бородой, в гречневике. – Будя, поиграли…

– Ты мотри, дядя Митрей, как бы москвитяне теперь на нашей спине не взыграли… – усмехнулся Ших, молодой древолаз [14] . – Погляди-ка, как землю-то Новгородскую они пожгли. Виноваты бояре, а отдувайся мужик… Эхма!

– Эхма, кабы денег тьма!.. – в тон ему вздохнул Блоха, опрятный старичок с курчавой бородой. – Не так москвитяне за дело-то берутся, мать их за ногу!.. – вдруг воскликнул он. – То-то тетери… – покачал он головой и вдруг, не выдержав, бросился к вечевой башне. – Да вы в пролет-то, в пролет-то его выводите!.. – крикнул он ратным людям. – Ни хрена, можно кирпичик-другой и выбить… Эй, ребята, помогай давай… – крикнул он своим.

И новгородцы мужики, от нечего делать, бросились на помощь москвитянам…

Колокол вышел в пролет и по канату, издавая тихий, жалобный звук, поехал вниз, на снежную землю, где его, под охраной вооруженных москвитян, уже поджидали розвальни. Еще немного, и общими усилиями колокол был установлен на санях.

– Ну, с Богом!.. Дай Бог час…

И старый вечевой колокол поехал в стан московский. По толпам новгородцев, смотревших со всех сторон на действо московское, точно вздох гнева пробежал. Казалось, вот еще миг один, кто-то скажет решающее, зажигающее слово, сразу, как один человек, встанет, как встарь, Господин Великий Новгород против насилования московского, ненавистного и…

Но такого человека в Новгороде уже не было, и слова такого сказать было уже некому. Одни плакали потихоньку, а другие зад чесали: «Ну, чего там…» А ратные люди ломами и топорами уже весело ломали старую деревянную «степень», с которой еще недавно говорили к народу новгородскому его посадники, излюбленные люди и князья.

На 17 февраля было назначено выступление московской рати в обратный путь. Перед самым отходом ее великий государь распорядился вдруг схватить Марфу Борецкую с ее внуком да нескольких других коноводов литовской партии. Под усиленной охраной всех пленников привели к шатру великокняжескому. Долго заставил их великий государь ожидать себя. Марфа Борецкая по привычке своей все кику свою поправляла да то и дело рукава подымала. И мрачным огнем горели глаза старухи неуемной… Наконец в сопровождении блестящей свиты великий государь вышел к недругам своим. Марфа стояла поперед всех. Увидав великого государя во всем сиянии величества его, бешеная старуха гордо закинула назад седую, теперь трясущуюся голову. Кика ее съехала набок, но она не замечала этого и с ненавистью смотрела на победителя. Она играла жизнью – все знали, как суров и беспощаден умел быть Иван, – но не склонилась гордая, сумасшедшая голова перед новым владыкой Великого Новгорода…

На радостях изрядно подпивший князь Ярослав Оболенский мигнул рослому молодцу из детей боярских.

– А ну-ка, Ванюша, поди нагни ей, старой ведьме, голову!.. Да пониже мотри…

– Брось!.. – строго повел на него бровью Иван. – Подождем, пока сама поклонится, не к спеху…

Он презрительно усмехнулся и дал знак увести пленников…

Снежными, уже притаявшими дорогами потянулись новгородцы в далекую Москву. За ними вышла рать московская. Звонкие песни молодецкие весело лились по снежным просторам, ухали бубны, звенели треугольники. Радостен был и Иван: за ним в обозе его государевом везли богатые дары Великого Новгорода: бочки вин заморских, огромные запасы ипрских сукон, корабленики золотые, рыбий зуб, дорогих кречетов для теши царской, соболей сибирских, коней дорогих под попонами богатыми, золотые ковши, жемчуга, окованные золотом и серебром рога турьи старинные, мисы серебряные и – дар, для него самый дорогой – старый вечевой колокол, душу вольности новгородской…

VIII. Беглецы

Был конец марта, то прелестное на Руси время, когда зима уже окончательно побеждена, но весна все еще не верит, что она победила, и радостные улыбки ее то и дело сменяются проливными дождями пополам со снегом, а то и буйной метелью. На посиневших реках уже образовались закрайки. По лесам журчали тетерева, в глухих дебрях щелкали могучие глухари, а днем над солнечными полями заливались и никак не могли достаточно нарадоваться жаворонки. С юга валом валила всякая птица, и трубные звуки журавлиных косяков из-под облаков радостно возвещали всем: весна, весна!.. И все напряженно и радостно ждало решительного перелома, когда дрогнут на реках ледяные поля, откроется веселый ледоход, морями разольются реки, зазеленеет радостная земля и зазвенит миллионами голосов о счастье жить, и дышать, и любить.

По раскисшей дороге, по которой лежал еще местами почерневший снег, среди пегих полей, над которыми кувыркались хохлатые луговки и заливисто свистели длинноносые кулики, шли двое прохожих с холщовыми сумочками за плечами и с подожками в руках. Это были боярин Григорий Тучин и дружок его, новгородский поп отец Григорий Неплюй. Новгородский погром потряс обоих больше, чем они ожидали, и в поисках душевного успокоения они шли теперь в глухой монастырь Кирилла Белозерского. Оба они ушли от церкви совсем, но о заволжских старцах ходило по Руси столько чудесных слухов, что они в поисках правды решили побывать у них. Если оба они уже знали, чего не нужно, то никак не могли они накрепко утверждать того, что нужно, и искали света верного повсюду. Да и тяжко стало в Новгороде. Хотя песня старого города и была спета как будто до конца, но в народе бурлило и можно было ожидать всяких кровавых неожиданностей. А души искали покоя и радости: ведь вот радуется же вокруг солнышку вся тварь земная, которую гордый человек неразумной зовет…

– А тяжеленько брести-то… – сказал маленький боярин, останавливаясь и вытирая платом тихое, смуглое лицо, которое за последнее время заметно осунулось и постарело. – Гоже бы и отдохнуть маленько.

– Да уж теперь недалеко, мужики сказывали, – отозвался отец Григорий. – Надо поторапливаться, а то Шексна не пустит… Ишь, какая теплынь-то. И воды, воды!..

Он радостными глазами осмотрелся. Всюду играли, звенели и сверкали ручейки, и разливались по лугам озерками, и снова бежали, играя и веселясь, как живые.

– Ну, коли так, пойдем… – согласился боярин, движением плеч поправляя котомку. – В монастыре отдохнем…

И снова зашлепали они лаптями по раскисшей дороге и сияющим лужам. Тучин был одет по-мужицки. Его давно уже тяготила мишура жизни боярской, и в этой сермяге и лаптях он вдруг обрел не испытанную прежде радость. Он шел и радовался на то, что происходило в его душе: в ней точно шел уже какой-то веселый весенний ледоход, уносивший старые оковы…

Они миновали напоенную солнцем и нежным запахом талого снега рощу и вдруг неожиданно вывернулись на берег Шексны. Тут стояла пустая еще хибарка перевозчиков, около которой блаженно дремали на солнце свежеосмоленные, пахучие лодки. На бурой проталине, над вздувшейся рекой сидел седенький странник с мягкими голубыми глазами и непыратой бородкой.

– Мир дорогой… – приветствовал его отец Григорий.

– Мир дорогой… – отвечал тот певуче и ласково. – Садитесь-ка вот рядышком да отдыхайте… В обитель пробираетесь?

– В обитель…

На том берегу среди темного леса виднелись главки Кирилло-Белозерского монастыря. О переходе и думать было нечего: закрайки были широки и лед местами уже взбучило. Веселый низовой ветер нетерпеливо метался над рекой, точно торопя ее…

– Того и гляди, тронется… – сказал старик. – Придется переждать… Вот пожуем сухариков, водички напьемся – да в землянку к перевозчикам спать…

– А ты чей будешь? – спросил отец Григорий.

– Да теперь почитай что ничей… – отвечал странник охотно. – А раньше рязанский был. Да случился у нас мор великий, семья моя вся померла, Господь прибрал, а мне, старику, что одному дома-то делать? Вот бросил все от греха да и хожу так по монастырям…

– Грех везде один… – сказал тихонько Тучин.

– Может, оно и так, да дюже у нас боярин-вотчинник сердит… – сказал старик. – Так поедом и ест народ. Сколько по приказам этим мужики таскались, что денег приказным переносили, чтобы управу на него найти. Да нешто с их что высудишь?

– Так взяли бы да к другому помещику ушли… – сказал отец Григорий.

– Ах, чудак человек!.. – добродушно засмеялся старик. – Это сказать легко: переходи… Подняться с места тоже силу иметь надо. А тут могилки родительские, родня по деревням, привычка. То да се – вот и терпят… А я бросил все да и ушел: живите как хотите. Вот переправимся в обитель, помолимся, поглядим, а придет пашенная пора, поработаю на старцев да и дальше, коли что, пойду.

– А звать-то тебя как?

– Терентием звали…

Отец Григорий, усевшись на проталинке поспособнее, развязал свою сумочку и достал сухарей, серой соли, две луковицы да нож ржавый. И ему была люба эта бедность добровольная, и его душа радовалась, что хоть на время сбросила она с себя цепи обыденщины…

– Ну-ка, боярин, бословясь… – протянул он на ладони Тучину разрезанную пополам луковицу.

Терентий при слове «боярин» поглядел исподтишка на Тучина, но тут же решил, что, должно, в шутку так величает поп дружка своего: очень уж тот прост был да тих…

– А вы беспременно у преподобного добивайтесь, чтобы старца Нила повидать… – сказал он. – Хоша по годам-то он еще и не старец совсем, а по мудрости да подвигам любому старцу не уступит. Только вот не любит он досаждения, удаляется ото всех, и трудно добиться, сказывают, к нему…

Ласковыми глазками он смотрел на вздувшуюся реку, на кружившихся над полыньями чаек, на ясное небо, и видно было, что всему он радуется. Отец Григорий с Тучиным макали сухари в жестяной ржавой кружке, в которую поп талой воды набрал – как слеза чиста и светла была вода… – и, пососав, с удовольствием жевали пахучий хлеб.

– А какую я, братцы, сказанию дорогой слышал… – сказал старик. – Стих калики перехожие пели. Ну, только память-то у меня дырявая, по-ихнему, складом-то, я пересказать не могу, ну а самую сказанию-то запомнил. Насчет Аллилуевой жены называется…

– Какой жены? – удивленно посмотрел на него Тучин.

– Аллилуевой, родимый… – ласково пояснил Терентий. – Вот что в церкви батюшки поют, так про нее… Когда, вишь, Христос родился, касатики вы мои, антихристы-жиды захотели предать Его злой смерти. Кинулась это Богородица со Христом в келью к Аллилуевой жене, а та печь топит, а на руках младенца своего держит. А Христос и говорит ей: «Ох ты, гой еси, Аллилуева жена милосердна, кидай ты свое детище в печь, примай Меня, Царя Небесного, на белые руки!..» Аллилуева жена сичас же свою дитю в печь бросила, а на руки взяла Царя Небесного. Прибежали жидове-анхереи, антихристы, злые фарисеи и спрашивают, куды она Христа схоронила. Она и говорит, что кинула-де Его в печку. Заглянули жидове в печь, увидели в огне младенца и заскакали, заплясали, печку заслонами затворили. Тут петухи запели, дружки вы мои разлюбезные, а антихристы-жиды пропали, словно их и не было… Отворяла тогда Аллилуева жена заслон, слезно плакала, громко причитала: «Уж как же я, грешница, согрешила, чадо свое в огне погубила!..» А Христос и велит ей в печку поглядеть. Заглянула она в печь и видит там вертоград прекрасный, а в вертограде том травонька муравая, во травоньке чадо ее гуляет, с анделами песни воспевает, золоту Еуангельску книгу читает, за отца с матерью Бога молит – аллилугиа, аллилугиа, аллилугиа, слава Тебе, Боже!..

И Терентий умиленно перекрестился на главки-луковки… Тучин затуманился: не любил он побасок этих несмысленых!..

– Вот и разбери тут, какое горе для Руси тягчайшее: то ли татары эти окаянные, то ли вот аллилугии эти… – вздохнул он. – Те грабят, кровь народа сосут, а эти души погубляют…

Терентий не понял его.

– Все может быть, родимый… – кротко сказал он. – Все может быть…

Он стал рассказывать опять что-то отцу Григорию, а Тучин, глядя на главки, думал свою думу. Что найдут они там, за рекой? Не новый ли блуждающий огонек? Что нашел тут в лесах старец Кирилл, что основал эту обитель?

Кирилл Белозерский происходил из очень знатного рода бояр Вельяминовых. С ранних лет, когда был он, сирота, на попечении родича своего, окольничего великого князя Дмитрия Ивановича Донского, вперил он мысль свою к Богу, прилежал к церкви, предавался посту и молитве. Наконец он тайно принял монашество в подмосковном Симонове монастыре. Он подвизался неутомимо: носил воду, рубил дрова, работал на пекарне. Сергий Радонежский часто навещал его и подолгу с ним беседовал. Когда архимандрита перевели от Симонова в Ростов, братия выбрала Кирилла игуменом. К нему стали стекаться для беседы князья и вельможи, но он, чтобы избавиться от этого, оставил игуменство. Новый игумен возненавидел его – и в монастыре страсти человеческие так же сильны, как и за стенами, – и Кирилл ушел в другой монастырь. Раз, когда он пел акафист Богородице, раздался вдруг голос, звавший его на Бело-озеро, где ему уготовано место для спасения. Он открыл оконце своей келий и увидел это место, как бы перстом ему указуемое. Некоторое время спустя пришел к нему с Белозерья дружок его еще по Симонову монастырю, Ферапонт, и стал расхваливать те дикие места для отшельничества. Они пошли вместе. И после долгих скитаний Кирилл увидел вдруг место, которое ему было указано в видении. Они тут же поставили крест и стали ладить себе землянки. Некоторое время спустя Ферапонт, уязвленный любовию к безмолвию, отошел от Кирилла верст на двадцать пять и там, при озере, поставил себе отдельный монастырек…

Монастырь Кирилла стал расти. Кирилл держал строгий устав и первый подавал пример исполнения его. Монахи расчищали лес, разводили огороды, пахали и косили, как крестьяне. «А питалися они лыками и сено по болоту косили». Кирилл избегал сношения с великими мира сего, не принимал от них ни земель, ни даров. Частная собственность была запрещена настолько строго, что иноки даже воды испить ходили в трапезную. Когда князья извещали Кирилла, что они приедут побеседовать с ним, он умолял их не делать этого, грозя в противном случае скрыться из обители. Но издали он следил за ними и иногда посылал им увещания: «унимать люди своя от лихого обычая» и чтобы были они внимательны к нуждам простого народа и не позволяли бы в вотчинах своих корчмы: «Крестьяне ся, господине, пропивают, а души гибнут». Он учил их, что добрая жизнь выше поста и молитвы: «Понеже вы, господине, поститися не можете, а молитися ленитеся». В свободное время он «с великою дрожью» занимался списыванием тех книг, в которых Тучин находил столько тяжкого…

И вот лет пятьдесят тому назад старец преставился, а обитель его, «искажая пустынь», стала процветать. На другие обители она не была похожа тем, что устав ее был очень суров, и тем, что тут иноки имели известную свободу «мнения», которое исстари почиталось православным духовенством «вторым падением», «всем страстем матерью…».

Что тут правда? Что «плетение словес»? Неведомо. Ведомо только то, что житие преподобного составлял тот самый Пахомий Логофет, который долго болтался в Новгороде, а потом перебрался в Москву и был известен как мастер в изготовлении таких житий. В Новгороде он писал в духе, угодном новгородцам, а в Москве потрафлял москвитянам. Тучин не раз встречал его: великий пройдоха был этот сербин!..

И Тучин вдруг подвел итог своим думам.

– А зря, пожалуй, пошли мы с тобой, отче, в такую даль… – сказал он пригревшемуся на солнышке отцу Григорию.

Тот сразу уловил ход мысли своего дружка.

– Зачем зря? – сказал он. – От людей всегда чему-нибудь да научишься. А это, – обвел он вокруг восхищенными глазами, – разве плохо? Утешение!..

Тихий вечер уже догорал. По земле легли сиренево-пепельные тени. Морозец легкий ударил. Терентий развел в лачужке огонек, и скоро, помолившись каждый по-своему, все стали примащиваться на жестких нарах.

– А вы, по говору-то слыхать, новгородские будете? – спросил Терентий, разматывая лапотки.

– Новгородские… – отвечал отец Григорий.

– Слыхал, слыхал про дела-то ваши!.. – покачал головой старик. – Здорово вас Иван-то скрутил… С им, знать, не шути…

– Лутче ли будет? – затуманился попик.

– Ну, откуда лутчего взять? – усмехнулся старик, разматывая духовитые онучи для просушки. – Эту самую игру их смертную я ни во что полагаю… Ты заметил, когда стадо домой идет, кто в голове его первым домой чешет?

– А кто? – заинтересовался отец Григорий.

– Это ты заметь: первыми всегда дуют свиньи… – улыбнулся Терентий. – Так и у людей: в Москве ли, в Новгороде ли, впереди всегда свиньи…

Отца Григория поразила меткость наблюдения, и он тихонько толкнул Тучина локтем.

– А ежели хочешь ты пройти жизнью почище, – продолжал, управляясь с онучами, бродяжка, – то в сторонку норови, в сторонку, вон как батюшка Кирилл преподобный… Так-то вот… А теперь спать давайте. Может, Бог даст, к утру-то река двинется…

Он улегся, глубоко вздохнул и с глубокой печалью вдруг проговорил:

– Кому повем печаль мою, кого призову к рыданию?.. Токмо Тебе, Владыка мой, Создателю и всех благих Подателю!..

На реке шла в звездном мраке глухая возня, тонкий звон стекла, шлепанье, плески… И около полуночи вдруг вся тихая черная земля исполнилась ровным, торжественным шумом: то пошла Шексна…

IX. В лесах

Радость безмерная затопляла глухой лесной край. Шексна, раскинувшись серебряными полоями, гуляла в красе несказанной. Птица точно голову от радости потеряла совсем: шумела на все лады, носилась туда и сюда, нигде от радости себе места не находила. Последний снег таял на глазах. Ручьи гомонили, звенели, сверкали. Стрежнем реки, самой быстриной, безудержным потоком неслись льдины, громоздились одна на другую, с плесканием рушились в холодную мутную воду, тяжко ворочались и иногда выносились в поемные места и там, среди густого тальника, застревали и, плача по зиме, точили в согревающуюся землю холодные, чистые слезы. Вся земля казалась живой, молодой, переполненной детской радостью…

И только на третьи сутки, когда по вздувшейся реке неслись одинокие уже льдины и неудержимо ширились вокруг светлые полои, странники перебрались с рыбаками на лодке на другой берег и по солнечной, раскисшей дороге направились к скромному монастырьку. На припеке, на солнышке стояла деревянная церковка, срубленная самими иноками, а вокруг нее были разбросаны убогие лачужки-келейки.

Путники остановились, не зная, куда им направить стопы. Вдруг из лесу, по просохшей уже на припеке тропке, тихонько напевая что-то, вышел молодой монах в оборванном и порыжевшем подряснике и старенькой скуфеечке. И как только поднял он на гостей глаза, так сам весь точно сразу исчез: до того прекрасны были эти глаза! Огромные, бледно-голубые, они целыми снопами струили в мир теплый, ласковый свет. Все остальное в нем точно не нужно было, точно только рамой служило этим чудным, не от мира сего, глазам: и бледное, прозрачное, тихое лицо, опушенное белокурой бородкой, и это слабое, чуть сутулое тело, и жалкая одежонка, и лапотки липовые. И еще издали он поторопился первым поклониться гостям…

– Помолиться пришли? – со светлой улыбкой спросил он грудным голосом. – Милости просим, милости просим… Обедня только что отошла – пойдемте пока ко мне в келию, отдохнете… А зовут меня Павлом… – улыбнулся он всем своим существом.

Павел был боярского рода. С молодых лет любил он подавать милостыню и часто, раздав не только все деньги, но и всю одежду, возвращался домой совсем раздетым. В начале XV века в уделе можайского князя, в селении Колоча, жил мужик Лука. Однажды он нашел в глухом месте на дереве икону Богородицы. Лука взял ее и принес домой. Сразу же поднялась молва о чудесных исцелениях от явленной иконы. Народ повалил к Луке со всех сторон. И вошел Лука в великую честь и славу. Он отправился с иконой в Можайск. Князь с боярами и все граждане вышли к ней навстречу. Отсюда Лука направился в Москву. Там икону встретил митрополит со кресты и со всем освященным собором, князья, княгини, бояре и множество народу. Потом Лука стал ходить со своей иконой из города в город. Все его честили, как некоего апостола или пророка, и щедро оделяли всякими дарами. Таким путем собрал он себе великое богатство. Воротясь на родину, Лука построил монастырь для своей иконы, а для себя воздвиг светлые хоромы. Он стал жить по-княжески, окружил себя всякой роскошью и многочисленными слугами и отроками. Трапеза его изобиловала тучными брашнами и благовонными питиями. Плясуны и песенники взапуски увеселяли его. Начал он забавляться и охотою, выезжая с ястребами, соколами и кречетами, держал большую псарню и ручных медведей. Павел поступил было в этот монастырь послушником, но ему стало противно в этом вертепе, и он, наслышавшись о заволжских старцах, ушел в северные леса и поселился неподалеку от Кириллова монастыря в дупле старой липы. Так прожил он три года, молясь, воспевая псалмы и беседуя с птицами и зверями лесными: «Радуйся, течаше без преткновения и в вышних ум свой вперяя и сердце очищая от всех страстных мятеж». Впрочем, мятежей благодатная душа эта почти и не знала, и сумрак их скоро рассеивался без следа: так весной только на короткое время набежит на солнце легкая тучка, а там снова все загорится и запоет. В противоположность другим белозерцам Павел беседу грехом не считал: «И молча можно грешить, – говорил он, – и в беседе можно делать дело Божие…»

– Ну, вот мы и пришли… – сказал он, останавливаясь у входа крошечной избенки с подслеповатым оконцем. – Ничего, входите: как-нибудь уж поместимся…

Дупло свое он оставил: очень уж посетители там донимали его. Здесь он обращал на себя меньше внимания. Но все же и тут было слишком суетно, и он уже обдумывал, – куда бы ему податься подальше в леса. Жалко было только покинуть старца Нила, к которому он был очень привязан.

В черной от дыма и темной избенке были только нары из тонких жердочек, непыратый столик да столец о трех ножках. Отец Григорий тихонько толкнул Тучина локтем; под нарами валялась какая-то пестрая икона. В переднем же углу висел только лик Христов один большеокий. Земляной сырой пол был весь усеян стружками: все иноки занимались рукоделием – кто мрежи плел, кто иконы писал, кто посуду деревянную делал. И работали тут по совести: да не токмо от трудов своих хлеб снедают, но да и о нищих любовь показуют…

Павел усадил своих гостей.

– Не проголодались ли, рабы Божии? – осиял он их своими дивными глазами. – А то можно сухариков расстараться…

– Нет, нет… – отозвались гости. – Мы еще на том берегу закусили… Ничего, не утруждайся…

– А ты вот лучше скажи нам, как это ты икону-то так под одр свой забросил… – сказал отец Григорий.

– Да какая же это икона? – улыбнулся Павел. – Икона вот… – указал он на лик Христов. – А это так только, одно пустое воображение мысли…

Он достал икону из-под нар и сдул с нее пыль. На ней было изображено что-то вроде Страшного суда. Внизу в красном огне даже черные черти с рогами виднелись.

– Какая же это икона? – повторил Павел. – Икона – это радость, свет невечерний, в небеса оконце светлое… Вот будете, может, у старца Нила в скиту, так поглядите там на икону «Прекрасная заря, держащая Пресветлую Лучу» – вот это икона!.. Иконы писать тоже понимать надо, и не всякий за это дело браться должен. Иконописцу подобает чистым быти, житием духовным жити и благими нравы, смирением же и кротостию украшатися и во всем благое творити: есть у тебя свет в душе, будет он и в иконе твоей, а нету его в душе, не будет и в иконе… А то вон в Ферапонтове монастыре видел я тоже икону «Бурю внутрь имеяй». Изображена на ней Богородица и старый Иосиф, которого искушает диавол, указуя ему на кривую суковатую палку: как от нее-де не может быть плода, так и от тебя, старика. И Иосиф задумался, мучится… Совсем это на иконе ни к чему… Нет, – поправился он, – может, и оно свой смысл имеет, ну только не люблю я этого. Я люблю радости излучение и красы небесной. Горе тому, кто возлюбил мрак!..

И необыкновенные глаза его, и слова милые были полны несказанной теплоты. Отец Григорий покосился на Тучина: ну что, недаром проходили? На лицах Тучина и Терентия была теплота умиления.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа… – раздалось за дверью.

– Аминь. Ты что, брат Данила?

Пришедший инок был во всем прямой противоположностью Павлу: румяный крепыш, с буйными темными волосами в кольцах, с бойкими глазами, развертистый, он производил скорее впечатление торгового человека, княжого отрока, чего угодно, но только не инока.

– Не дашь ли мне долотца, отец Павел? – сказал он. – Я свое, грешным делом, сломал. А хотца мне мисы, что поделал, торговым скорее сдать…

– Так что. Возьми вон на полке…

– Спасибо. Я скоро назад принесу…

– И не скоро так ладно… – улыбнулся Павел.

Данила взял долото и с любопытством оглядел своими бойкими глазами посетителей.

– Ну, счастливо оставаться… – тряхнул он своими темными кудрями и форсисто пошел тропкой в лес.

– Москвич? – спросил отец Григорий с улыбкой.

– Рязанец… – улыбнулся и Павел. – Они выходкой-то и москвитянам не уступят…

– Что говорить: и наши народ оборотистый… – усмехнулся и Терентий.

– А в Писании как начитан, удивлению подобно… – сказал Павел. – И до того обык он от Писания говорить, что попросту редко что и скажет. За обхождение его Рязанцем зовут, а другие за язык цветистый Агнечем Ходилом прозвали…

– Почему же Агнечем Ходилом? – спросил Тучин.

– А потому, что ты, к примеру, скажешь «баранья нога», а он обязательно «агнече ходило» скажет… Ничего, добрый паренек, усердный, заботник… Только, думаю, не высидит он здесь долго: больно в нем силы этой мирской много, а для нее у нас тесновато…

Помолчали.

– А что, старца Нила повидать нам можно будет? – спросил Тучин.

– Вот уж не знаю… – отвечал Павел. – Теперь к нему и пройти очень благо [15] : он середь болот, на берегу Сорки живет, со своим учеником Иннокентием. Да и не любит наш старец многоглаголания: лутче, бает, с какой высоты пасть, чем от своего языка… Господь его знает, может, оно и так: вот сказал я вам про Агнече Ходило-то, а теперь совесть и зазрит – может, лутче бы того не говорить…

Он вздохнул тихонько.

– Иннокентия-то я раньше знавал… – сказал Тучин. – Он из роду бояр Охлебининых ведь. Может, по старой дружбе он и захочет со мной повидаться…

– Да я поговорю и ему, и старцу… – поторопился прибавить Павел. – У Нила сердце доброе. Раз вы столько прошли, как же можно отказать вам? Ничего, я поговорю… Вот к вечеру, Бог даст, подморозит, я и провожу вас в скит. Ничего, как-нибудь с Божией помощью уладим. Я всегда жалею, когда человек за добром пришел, а перед ним дверь закрывают. Конечно, много так, зря, из любопытства ходят, то другое дело, а тем, кто ищет правды Божией, как заградить им путь? Благословен грядый во имя Господне, сказано… Да что мы, гости милые, в избе-то дябим? – вдруг спохватился он. – Пойдемте-ка над рекой лучше посидим, полюбуемся, порадуемся…

Они проходили уже мимо церковки, когда из лесу на прекрасном, до ушей мокром коне выехал вдруг молодой боярин. За ним спели двое вершников, а сбоку поспешал, тоже весь мокрый, весь в болотной тине, монах с сивой бородой. Красивое лицо боярина было угрюмо, и темным огнем горели красивые, слегка косящие глаза.

– Ну, спасибо тебе, отче… – останавливая коня, проговорил он. – Замаял я тебя…

– Не беда, княже… – отвечал монах, вытирая платом грубоватое умное крестьянское лицо. – Для Бога потрудиться не грех. Ты уж нас, простецов, прости, что не могли принять тебя как подобает…

– Я не пировать к вам, отче, приехал… – сказал всадник. – У вас ищут того, чего у нас на Москве уж не водится…

Умные глазки монаха осторожно блеснули.

– Что это ты баешь, княже? – усмехнулся он. – Там у вас сам митрополит всея Руси, и епископы, и вся сила церковная…

– Митрополиты да епископы… – насмешливо повторил князь, и ноздри его раздулись. – Им надобе только пиры, да селы, да скакати и смеяти с воры…

Богомольцы переглянулись.

– Кто это? – тихонько спросил отец Григорий.

– Князь Василий Патрикеев… – тихонько отвечал Тучин. – Я с ним, бывало, в Москве встречался. Жадное к добру, но омраченное страстями сердце… Нет, я не хочу, чтобы он меня узнал тут, – ты стой, а я за тобой спрячусь…

– Отец Пахомий, а как дорога в скит-то? – слабым голосом своим крикнул Павел. – Благо, чай?..

– И не говори!.. – махнул рукой монах. – Насилу вот с князем добрались… Жизни решиться можно…

Отец Павел повел своих гостей на обсохший берег над серебряной гладью радостно гуляющей реки, а князь Василий, простившись с монахом, поехал по-над рекой прочь. Много нового, много светлого, много глубокого поведал ему старец Нил, но не излечил мудрый отшельник до конца отравленной души его. Она болела не только страстью неугасимой к Стеше, но и всем тем нестроением и ложью, которыми была переполнена жизнь человеческая…

Он шел жизнью точно по раскаленным углям…

X. Нил

Прийми меня, пустыня, яко мати чадо свое, в тихое и безмолвное недро свое, отбегшаго от лукавыя блудницы, мира сего. О, прекрасная пустыни! Возлюбих бо тя паче царских чертогов и позлащенных палат…

Из стиха об Иоасафии-царевиче

На светку ударил морозец. Лужи все затянуло тонким и звонким ледком. Мхи просохли и хрустели под ногами, как стекло. Звонки были едва видные тропки лесные. В радостном золоте восхода нарядно играли по мелколесью тетерева, по трущобам щелкали и точили тяжелые глухари, а потом вскоре зазвенела и вся тварь живая. С лица Павла не сходила светлая улыбка: всем милым сердцем своим он пил радость лесного мира…

Все мокрые, они вышли на берег гуляющей Сорки. Там на поляне, среди темного леса, грелись на солнышке две хижинки крошечные да часовенка, игрушке подобная. Гости заглянули в нее в оконце: две-три иконки немудрящих в самодельном иконостасе, еловый аналой с какою-то старой книгой, вместо паникадила лампада бедная – вот и все. Но все было срублено из свежего леса и выглядело весело и нарядно. На деревянном кресте часовни сидел зяблик и, надувая горлышко, разливался серебристыми трелями…

– Неужели они так тут вдвоем и живут? – тихо спросил отец Григорий Павла.

– Нет. Другие ученики по лесу живут, каждый в своей келии… – отвечал тот. – Их немного…

Нилова пустынь, первая пустынь на Руси, не была общежитием, но не было это и полное отшельничество, ибо его может выдержать только человек исключительно сильный. Мудрый же должен избрать себе путь средний, «царский путь» жизни скитской, когда отшельники селятся неподалеку один от другого, чтобы иметь и радость общения, и не давать себе повода слишком грешить языком. Инок сам выбирал себе наставника и жил с ним на братских началах, но мог обходиться и совсем без наставника, руководясь только Святым Писанием. Настоятель был только опытный руководитель и никакой власти не имел. Собирание милостыни не допускалось – разве только в случае тяжкой болезни. В кельях иноков не было даже необходимого…

Павел тихонько постучал у келейки Иннокентия: во имя Отца и Сына…

– Аминь… – глухо отвечал оттуда голос.

Павел приотворил маленькую дверку. У елового столика сидел над творениями Исаака Сирина средних лет монах с истомленным лицом. В переднем углу чуть теплилась лампада перед иконой, которая так восхищала Павла, «Светлая Заря, держащая Пресветлую Лучу».

– Прости, отче, что, не спросившись, я привел гостей… – сказал Павел. – Они стучат во имя Господне. Может, отворишь им? Тут и дружок твой прежний, боярин Григорий Тучин…

Монах обежал усталыми глазами лица посетителей и остановил их на смуглом, одухотворенном лике маленького боярина. Глаза его чуть улыбнулись. Тучин был предупрежден Павлом, что лишнего в скиту говорить не полагается. И вот прежние друзья смотрели один на другого, и в немой беседе глаз их было много грусти и тепла. И Иннокентий сказал:

– Ведь вы не ко мне, а к старцу Нилу пришли… Пойдемте, я спрошу его… Может, он и пожалеет вас за труды ваши. Ишь, как измокли вы все.

Они подошли к келейке Нила, Иннокентий легонько постучал, но ответа не было. Приотворили дверь – бедная келейка была пуста.

– Значит, в лес молиться ушел… – сказал тихо Иннокентий. – Ну, ничего, присядьте вот тут, на бревнышках, отдохните. Он скоро подойдет. А меня, убогого, уж простите ради Христа, знаю немощь мою и скудость и говорить опасаюсь. Пользы от меня вы не получите, а голые слова, как называет их отец наш Исаак Сирин, скорее вред принесут вам.

И снова усталые глаза его с немой лаской остановились на лице Тучина. И опять без слов сказали одни другим глаза если не все, то главное: жизнь проходит, мы оба страдаем на путях ее, но надеемся все же, что спасение есть… И, низко поклонившись, Иннокентий скрылся в своей келейке и плотно притворил за собой дверь…

Старец Нил между тем сидел, прислонившись спиной к могучему стволу старой ели и закрыв глаза, на своем любимом местечке, на краю глубокого оврага, по дну которого бежал гремячий ключ, тут же падавший в широко разлившуюся Сорку. Вокруг, по солнечным опушкам, гремели весенние хоралы, теплый и душистый ветер ласкал истомленное лицо Нила, но он точно не чувствовал ничего, и на простом, мужиковатом лице его с толстым носом и уже начавшей седеть бородой – ему было под пятьдесят – был великий покой. Нил предавался тому «умному деланию», которое он познал на Афоне и которое было занесено туда какими-то таинственными путями из далекой Индии. Собрав всего себя в себе, затаив дыхание, Нил истово повторял про себя молитву Иисусову: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго…» И по мере того как он призывал так в глубине дремучего леса имя Иисусово, жизнь повседневная замирала в нем, душу заливал все шире и радостнее неизъяснимый и сладчайший свет, а когда после такого делания возвращался он в мир, все вокруг исполнялось неземной радости, все, как ему казалось, «усладительно кипело…».

Нил происходил из боярского рода Майковых. В юности он жил в Москве и занимался перепиской книг, потом ушел в Кириллов монастырь и имел руководителем своим в духовной жизни знаменитого старца Паисия Ярославова, из Спасо-Каменского, что на Кубенском озере, монастыря. Нил не удовлетворился даже суровой жизнью Кириллова монастыря и вместе с другом своим и учеником Иннокентием отправился в Царьград и на Афон. Там ему особенно полюбилась скитская жизнь, и он стал изучать все, что о ней было написано отшельниками прошлых веков. Семена эти и у Нила, и у многих других русских людей пали на подготовленную почву: набеги кочевников, междоусобия князей, ужасы татарщины, частые моровые поветрия, опустошительные пожары – все это поддерживало в русском человеке взгляд на мир как на юдоль вечной скорби: «Вся в мире погибает, аки прах и пепел, яко цвет травный увядает вся света сего прелестна…» Вернувшись на Русь уже под сорок, Нил сперва поселился около Кириллова монастыря, а затем отошел в лесные дебри, которые для мирской чади были маловходны.

К нему скоро стала проситься братия, но он принимал только тех, которых не пугал его суровый устав…

К писанию Нил относился совершенно свободно: «Писаниа многа, – говаривал он, – но не вся божественна суть. Ты же, истинная известне [16] испытав, сих держися». Он с недоверием относился ко всему чудесному в этих писаниях и не ставил на первое место, как другие монахи, посты, молитвы и усиленные моления: «Кто молится только устами, а об уме небрежет, – говорил он, – тот воздуху молится, Бог уму внимает». Самым главным в духовном самосовершенствовании было, по его мнению, то, чтобы «умом блюсти сердце». Только этим путем достигается то высшее духовное состояние, та неизреченная радость, когда умолкает язык, когда даже молитва отлетает от уст и ум, кормчий чувств, теряет власть, направляемый «силой иною», и затихает сердце, этот хранитель помыслов, и мысль, эта быстро парящая и бесстыдная птица, и прекращается всякое их ухищрение… «Здесь да остановятся ищущие, – говорит Исаак Сирин, – потому что пришел Домовладыка».

Так молятся на небесах святые – не молитвою молятся, но с изумлением водворяются в веселящей их славе…

Павел был одним из любимых учеников Нила, который чуял в этой зачарованной душе целые россыпи духовных сокровищ. Но в то время как Павел искал и находил в мире только солнечную радость – в ней для него был весь сок жизни, – Нил, более углубленный, более сложный, познал и не отворачивался от тех страшных глубин жизни, о которых с такою силой, с такой беспощадностью говорили его любимые писатели, отцы Церкви. Путь Павла был каким-то райским путем, по которому шел, может быть, человек до грехопадения, путь Нила был иногда тяжким путем Голгофы, на котором впереди, в небе, виднеется страшный, но и спасительный крест, символ мирового страдания и победы над ним…

От очень многого в своих верованиях отрешился в зеленой глуши своей Нил, но все же, если бы его спросили, православный ли он, он, вероятно, удивился бы: у него могли возникнуть сомнения в том, православна ли православная Церковь с ее пышными и тупыми иерархами, но о себе таких сомнений у него не было. Здесь, в скиту, он первым делом поставил церковку себе. Но в последнее время он чувствовал все чаще, все яснее, что он, независимо от своей воли, уходит к каким-то далеким и светлым берегам…

Нил встал. В душе его был великий и светлый покой. Ему было не нужно ничего. И в этом-то вот и была высшая свобода и радость, которых не знают смертные, извечные слепыши. Он чувствовал, что эти рати старых елей, эта светлая река, эти синие дали, эти медведи, эти облака – все это Он, не он, Нил, который родился и скоро умрет, а тот Он, Который живет в нем, Ниле, и из Которого нельзя выйти: Единородный Сын, сущий в недре Отчем…

Тихо, едва заметной тропкой, Нил побрел к своему скиту. На бревнах, оставшихся от постройки, сидели трое. Первым движением при виде людей у Нила было всегда: куда и как скрыться? Но, как всегда, доброта победила: сколько шли, мучились, стало быть, есть в нем нужда. Он не торопясь подошел к гостям и из-за кустистых бровей поглядел на них своими мягкими, но читающими в душе глазами и, заложив руки за лычко, которым был подпоясан его худенький подрясник, устало, но мягко проговорил:

– Ну, здравствуйте, люди милые… Не ко мне ли побеседовать пришли?

Павел, встав, совершил обычное метание. Нил сделал движение, чтобы остановить его, но не успел и укоризненно покачал головой.

– Не тебе, отче, не тебе!.. – проникновенно проговорил Павел. – Но Тому, Кто избрал тебя сосудом мудрости Своея… Не препятствуй любви и радости.

Нил, сделав усилие удержать слезы умиления, любовно потрепал Павла по щеке.

– Ну, садитесь, гости милые… Тут на солнышке нам гоже будет… Откуда пришли?

Поговорили сперва о повседневном. Нил точно нащупывал легонько души. И сразу выделил Тучина.

– Слышал я, слышал о делах ваших новгородских… – сказал он. – Великая гордыня одолевает князей московских. Дошло уже до того, что Церковью повелевать хотят. Митрополитов попы московские выбирают только тех, которые государю угодны, а великий князь Василий покойного митрополита Иону, дружка своего, взял да и святым сделал – точно вот в окольничьи или в стольники произвел. А Иону многие ведь помнят. Пафнутий Боровской никогда его пастырских наставлений не слушал, а тот вызвал его к себе, отдул собственноручно жезлом своим и заключил в оковы. А помер, святым сделался. Много, много воли взяли князья московские – не знаю уж, к добру ли… – сказал он и вдруг оборвал: – Ни к чему все это. Ну, с чем же вы, люди добрые, пришли ко мне?

– Кто с чем… – мягко улыбнулся Тучин. – Всякий своего ищет, отче… А тихая пристань всем нужна…

– Она в тебе… – обласкав его глазами, сказал Нил. – Не ищи в селе, а ищи в себе… Вот ваши новгородцы, слышал я, все какую-то новую веру придумывают – ты попробуй исполни до конца то, что старая от тебя требует, тогда, может, и придумывать ничего не надо будет…

– К старой много грязи земной пристало… – сказал Тучин. – Вот и хочется людям до источника светлого пробиться…

– Грязь, верно, очистить надо… – потупившись, сказал Нил. – Только источника задевать не надо, чтобы воды живой не замутить. И егда копаешь, смотри, для себя копай, а не для славы людской: «Или о истине пещися и умрети ее ради, да жив будешь вовеки, или яже суть на сласть человеком творити и любимым ими быти, Богом же ненавидимым…»

– Как же дорыться до источника воды живой? – спросил отец Григорий.

– Прежде всего душу очистить надо от суеты земной и всякого греха… – сказал Нил тепло; это была любимая область его. – Почитай об этом Иоанна Лествичника или Филофея Синайского – много у них бисера драгоценного обрящеши… Есть учителя, которые долгие богослужения предписывают, пост жесткий, изнурение плоти чрезмерное, но это слепые, которые ведут слепых в яму. Лучше немного помолиться, но от души. Пост тоже хорош, но и его с умом применять надо: лучше с разумом пити вино, чем без разума воду. Лучше помогать бедным, чем умерщвлять себя или храмы украшать украшениями, Богу ненужными. Вы же, если хотите спастися, прежде всего на очищение души устремляйтесь. Ум человеческий присноподвижен, стояти и безмолвствовати не может и не хощет, но ежели он производит и пшеницу, то он же засоряет душу и плевелами злыми. Вот за плевелами-то сими и блюди неусыпно: за помыслами чревоугодия, блуда, сребролюбия, гнева, печали, уныния, тщеславия, гордости. Каждый помысл проходит в душе пять ступеней. Первая ступень – это прилог. Прилог – это мысль или образ какой, являющийся к нам без нашего зова. Вторая ступень – это сочетание, ответ ума на появление прилога. Затем идет ступень третья, сложение или благосклонное души нашей расположение к помыслу, ее согласие поступить так, как внушает ей помысл. Дальше идет ступень четвертая, пленение, когда ум и сердце наши, против нашей воли уже устремляются к появившемуся помыслу, хотят его провести в жизнь. А затем ступень пятая, страсть, склонность, уже обратившаяся в привычку, ведущую душу к погибели… Начинать борьбу надо с помыслом, пока он является только прилогом, когда злое семя не дало еще ростка…

– А как же бороться с прилогами? – спросил отец Григорий.

– Помыслы лукавые отсекаются прежде всего призыванием имени Господа Иисуса… – отвечал Нил и подумал: говорить ли им сразу о духовном делании или, как он это всегда с неподготовленными делал, оставить на потом?

Хотя Нил разговоров и опасался, но часто сам он находил в беседе не только усладу душевную, но и новые откровения для самого себя. В беседе истина часто показывала ему новый лик свой или открывалась вдруг в ней глубина, которой он сам в ней до того не подозревал. Иногда в беседе испытывал он окрыляющее чувство своего собственного роста. Он никогда не торопился открывать неподготовленным то, что ему с этих новозавоеванных незримых высот открывалось. Часто подъем этот рушил какое-нибудь старое верование, но Нил не смущался этим: слишком ясно чувствовал он Руку, которая вела его, и готов был подниматься с усилием все выше и выше, что там его, наверху, горе, ни ожидало бы…

– Так-то вот, други мои… – продолжал он и вдруг добродушно рассмеялся: Терентий, пригревшись на солнышке, мирно спал. – Притомился, знать, милая душа. Не замайте его, пущай поспит!..

И, снова понизив голос, чтобы не тревожить сна Терентия, повел гостей отшельник чудный по самому краю черных бездн души человеческой туда, где в ярко сияющем небе терялась гордая вершина.

– Не ищи в селе, а ищи в себе, это верно, – повторил он. – Но точно так же верно: не ищи в пустыне, а ищи в себе. Аспид, ядовитый и лютый зверь, укрывшись в пещере, остается все-таки лютым и вредным. Он никому не вредит, потому что некого кусать ему, но от этого добронравным он не делается: как только представится случай, он сейчас же выльет сокровенный яд свой. Так и живущий в пустыне не гневается на людей, когда их нет, но злобу свою изливает над бездушными вещами, над тростию, зачем она толста, на кремень, не скоро дающий искру… Уединение требует ангельского жития, а неискусных в нем убивает. Кого Бог возлюбил, того изъял он из мира в иночество, но не легче в иночестве жить, а часто труднее…

И, уже прощаясь, отец Григорий, играя пальцами в кучерявой бородке своей, вдруг спросил старца:

– Так… Но вот, отче, Иван много бед у нас наделал, татаре грабят Русь, а в груди каждого из нас есть сердце живое, которое мучится и просит, чтобы так на земле не было, а был бы во всем мир да любовь, – как же тут быть? Нюжли же оставить гордым да злым попирать людей Божиих безвозбранно?

Нил опустил глаза. И его иногда смущало искушение сие. Но он овладел собой.

– Прежде всего в себе самом ты Ивана-то или татар одолей… – сказал он тихо, но твердо. – А там видно будет, что дальше. Ты в себе-то татарину воли не давай… Что, до Ивана-то у вас в Новгороде рай был?

И когда к вечеру по морозцу все трое возвращались лесами в монастырь, отец Григорий опять обратился к Тучину:

– Ну, что скажешь, боярин: зря мы сюда приходили или нет?

Тучин ничего не ответил. В душе его было торжественно и умиленно. Он чувствовал, что старец не только словами своими, но всем своим существом поставил его на грани какой-то новой, ему еще неведомой страны, в которой среди цветов душ человеческих бродит, радуясь, сам Господь…

Нил, проводив гостей, удалился в келию свою, чтобы поработать над своим уставом о жительстве скитском. Но сегодня ему не работалось: одолевали сомнения. «Для кого ты все сие пишешь? – вопрошал себя старец. – Для всех или же для избранных? Ежели сказать для всех, смущается разум: не вместят сего все, а сказать для избранных, не принимает сердце: ежели спастися, то только всем». И кто-то третий, строгий, говорил властно, что не нужны эти заботы ни для всех, ни для избранных, что нужно заботиться только о душе своей: в ней – все.

XI. Стены кремлевские

Пышно сияла погожая осень над землей Московской. Москва шумела торгами своими бойкими, звоном колоколов церковных; постройками многочисленными: росла она, матушка, не по дням, а по часам, все такая же деревянная, все такая же деревенская, все такая же нелепая. В особенности шумно, и суетливо, и пестро было в Кремле. Толпы работного люда усердно трудились с восхода солнышка до захода его над разборкой старых стен и над возведением новых, которые медленно росли из песков Боровицкого холма. Гомонили, бесчинствовали и дрались, как всегда, холопы, дожидавшиеся с конями своих бояр, приехавших в Кремль к великому государю или в приказы. Снизу, от реки, на которой среди солнечного играния теснились барки тяжелые, длинными вереницами вверх и вниз по взвозу тянулись подводы со всем, что для работы надобно было. Получал рабочий человек о ту пору в день за шестнадцать часов труда три копейки – и цена эта считалась еще высокой. Хотя баран о ту пору стоил на Руси всего семь копеек, курица – две, ведро сметаны – пятачок, а фунт масла коровьего – полторы копейки и хотя для мужика всю одежу изготовляли зимой бабы из своего добра и она, таким образом, как будто ничего не стоила ему, – все же, несмотря на всю эту дешевку, все это добро было для мужика недоступно и он должен был довольствоваться капустой кислой, черными сухарями да водой.

Москвичи, от самого знатного боярина до последнего нищего, все ходили в Кремль поглядеть на постройку и подолгу стояли там, словно заколдованные. Пусть хорохорится Литва с Польшей, пусть недобрым шумом шумит еще народ новгородский, пусть иногда проскачет Москвой баскак татарский в сопровождении конников с длинными пиками, на которых конские хвосты мотаются, но – сила растет. И на ушко передавали бояре, к великому государю вхожие, что задумал Иван думу большую и что день освобождения, может быть, уже и недалек.

Вышел поглядеть на постройку твердыни и боярин именитый, князь Семен Ряполовский, хоромы которого тут же у Фроловских ворот стояли. В дорогом кафтане, в шапке горлатной – облака задевает, – степенно опираясь на посох, шел князь вдоль строящихся стен, и свежий речной ветер играл его величественной, во всю грудь, русой бородой. Бороды были на Руси тогда в чести. Борода имела религиозный смысл, служа явным доказательством отчуждения от ненавистного бритого латинства. «Те, кто бороду бреет, – говорили отцы, – и усы рвут, те образу Божию поругаются», и они распорядились соответственно: «Аще кто браду бреет и преставится, тако не подобает над ним служити». И чтобы еще больше произвести на легкомысленных впечатление, рассказывали они о некоем козле, которому шутники какие-то обрезали бороду и который, не стерпев «досады сицевы, самого себе убил до смерти, бия главу свою без милости к земли. Уразумеем, коль честно и любезно есть бородное украшение и бессловесну животину!..». Князю Семену не было надобности подражать отчаявшемуся козлу: борода его была красой и гордостью Москвы, как и славный род, и богачество его. И черный народ широко расступался перед боярином именитым и отвешивал ему низкие поклоны…

Не менее низко кланялись москвитяне и двум дьякам, которые тоже стенами растущими любовались: дьяку Бородатому, великому знатоку летописей, и дружку его, дьяку государеву Федору Курицыну. Переводчик апокрифического «Лаодикийского послания» с его стремлениями освободить «самовластную» человеческую душу от тех «заград», какие ставила ей вера, дьяк Федор был известен всей Москве как великий вольнодумец, что не мешало ему, однако, быть в большой чести у великого государя… Дальше, вызывая насмешки одних и жгучую зависть других, красовались несколько московских «блудных юношей». Поверх исподнего, до колен, платья на плечах их была накинута мятель, по-старинному – корзно, синяя, красная, зеленая, багряная, золотистая. Подол исподнего платья был обшит золотой каймой, а на рукавах были золотые поручи. Атласный откидной воротник был большею частью золотистый. На груди сияли золотые петлицы. Пояса украшены были золотыми и серебряными бляхами, бисером, дорогими каменьями. Мятель была из дорогого аксамита, расшитая шелками многоцветными. На голове красовалась шапочка из цветного бархата с собольей опушкой. А сапоги, сапоги!.. Шли они, «повесимши космы», – старый обычай брить голову выводился, – истасканные, нарумяненные, с намазанными губами, с подведенными ресницами и бровями. Отцы гремели обличениями против щапов сих, которые «велемудрствовали о красоте телесней, украшали ся паче жен, умывании различными и натираниями хитрыми, и ум которых плавал о ризах, ожерельях, о пугвицах, которыми засыпали они одежу свою, и шапку, и даже сапоги, о намизании ока, о кивании главе, о уставлении перстов…». Даже в церкви Божией блудные юноши сии, которые, по мнению отцов, «соблазнительнее жен человекам бывают», вели себя непозволительно: «Егда срама ради внидеши в божественную церковь и не веси, почто пришел еси, позевая и протязаяся, и нога на ногу поставляешь, и бедру выставлявши и потрясаеши, и кривляешися, яко похабный…» Но священные вопли сии оставались бесплодными: щапы продолжали блистать. Да и немудрено, что они батюшек не слушались: тут же, в толпе кремлевской, разгуливались эти самые батюшки в самых ярких рясах, упестренные и в богато «измечтанных сапозех»…

А вот целой семьей идет какой-то купец московский – все упитанные, все потные от одежи тяжелой, все довольные, что и им завидуют люди. Сынок глаз не сводит со щапов знатных, но о подражании им и думать не смеет: ох, крепок, ох, жесток батог у родителя! И не потерпит ндравный старик посрамления обычаев дедовских даже и в малом.

А вот точно крадется всей Москве известный мних, сербин Пахомий Логофет, высохший старик с востреньким носиком, который все к чему-то словно принюхивается, и хитрыми и подобострастными глазками. Своими писаниями духовными зарабатывал ловкий старец немало серебра, кун и соболей. Составлял он главным образом жития святых, но занимался и историей. Русскую историю ловкач начинал с разделения земли Ноем между его сыновьями. Далее следовал перечень властителей и царей, среди которых были названы Сеостр и Филикс, цари египетские, Александр Македонский и Юлий Цезарь. У Цезаря был брат Август. Когда Цезарь был убит, Август был в Египте. Его облекли в одежду Сеостра, а на голову ему возложили митру Пора, царя индейского. Учинившись таким образом владыкой вселенной, Август стал распределять земли между своими братьями и родственниками. Одному из них, Прусу, он отдал земли по Висле – так и зовется та земля Пруссией. Некий воевода новгородский Гостомысл перед смертью созвал новгородских «владельцев» и посоветовал им послать в Прусскую землю послов, чтобы пригласить к себе владельца оттуда. Послы нашли там некоего князя по имени Рюрика, суща от рода римска Августа-царя… Ну а дальше все пошло как по маслу. Как же можно было отказать в злате, серебре и соболях столь искусному историку?..

И шли, шли медлительно и важно вдоль строящихся стен кремлевских бояре, купцы, иноземцы, на которых все с испугом таращили глаза; ремесленники, мужики подгородние, попы, мнихи черные, бабы останавливались и, как околдованные, не могли оторваться…

– А-а, и ты здесь, Вася?.. – проговорил князь Семен, завидев задумчиво стоявшего в стороне Василия Патрикеева. – Как дело-то подвигается! Ровно в сказке.

Он немножко побаивался этого беспокойного «мятежелюбца», но Патрикеев – всегда Патрикеев. А кроме того, оба принадлежали к старобоярской партии, которая хмуро смотрела на возвышение князей московских и на их крутое владение. В борьбе, которая велась за старые вольности боярства, именно такие мятежелюбцы и были особенно нужны. Великий князь, кроме того, весьма благоволил к молодому Патрикееву и часто, несмотря на его молодость, поручал ему ответственные дела – в особенности в сношениях с иноземцами.

– Да, и я поглядеть пришел, зятюшка, – рассеянно отвечал князь Василий. – По кирпичику кладут, а дело делается.

Это сказал он больше для себя; он по кирпичику класть не умел: ему хотелось, чтобы все ему нужное по щучьему велению делалось, как в сказке… А в последнее время был он сумрачен более обыкновенного. Дума о Стеше жгла и мучила его, как на дыбе, днем, а в особенности ночью. А постылая жена – глазоньки не глядели бы на фефелу!.. – вздумала, чтобы привязать его к себе, прибегнуть к старому бабьему средству: она омыла водой все свое тело и дала ему ту воду пить. За такие приворотные художества отцы налагали епитимью на год, но он, когда дурость эта открылась, бабе непутевой сказал только: «Дура!..» – и, хлопнув в сердцах дверью, ушел вон из дому…

– А ты послушай-ка, что наш Митька Красные Очи поет!.. – усмехнулся вдруг князь Семен, показывая глазами на нищего, который сидел, ножки калачиком, в пыли и тянул известный стих о вознесении.

– А-а-а-а… – гнусаво тянул красноглазый урод. – Да а-а-а-а… А да а-а-а-а…

Содержание стиха было, однако, таково, что многие каменщики бросили кладку и, потупившись, слушали нытье нищего о том, как накануне Вознесения расплакалась нищая братия: «Ох ты, гой еси, Христос-царь небесный, на кого ты нас оставляешь? Кто нас поить-кормить станет, обувати, в темные ночи охраняти?» Христос обещает дать нищим гору крутую, золотую, но Иван Златоустый просит Его не давать нищим золотой горы. Зазнают гору князья и бояре, зазнают гору пастыри и власти, зазнают гору торговые гости, отоймут они у нищих гору золотую, по себе они гору разделят, по князьям золотую разверстают, а нищую братию не допустят. Много у них будет убивства, много у них будет кроволитства, да нечем будет нищим питатися, да нечем им приодетися и от темные ночи укрытися. И советует Иван Златоустый Христу дать лучше нищим имя свое святое: будут нищие по миру ходить, каждый час будут Христа прославлять и тем будут сыты и довольны. За этот совет и дал Христос Ивану золотые уста…

Князь Семен покачал своей большой, тяжелой головой в шапке горлатной…

– Подайте ради Христа убогенькому… – заговорил унывным голосом Митька, протягивая к проходящим свою дырявую шапчонку. – Убогенькому-то, родимые…

И все бросали ему медяки…

– Да, я и забыл было!.. – спохватился вдруг князь Василий. – Мой родитель собирался к тебе седни перед вечернями, княже…

Хоромы Патрикеевых были тут же, в Кремле, против старинной церковки Спаса на Бору.

– О? – вопросительно уронил князь Семен. – Так надо поспешать будя. Пойдем и ты гостить, коли делов больших нету… Только давай на торг зайдем: мне один торговый книгу старого письма достать обещался, да что-то тянет все…

– Пойдем, пожалуй… Только толкотня там теперь, не пролезешь…

Никольскими воротами они вышли на шумное торговище. По широкой, пыльной и нестерпимо вонючей Красной площади тянулись длинные ряды серых ларьков. И чего-чего тут только не было!.. И Божие благословение многоцветное, и рыба сушеная, и пряники всякие, и сукна домашние, и сукна привозные, и ленты, и лапти, и оружие, и одежда, и сапоги, и притирания для женского полу, и венчики из моха крашеного для угодников, и дорогая харатья, и дешевая бумага, и ладанки, и железный товар, – чего хочешь, того просишь!.. Иногда на торг в Москву навозили столько товаров, что продавцы вынуждены были продавать его за гроши, так что те, которые продали свои товары первыми, еще по хорошей цене, часто скупали свои же товары за гроши и с большой прибылью вывозили их из государства Московского…

Гвалт на площади стоял, как на пожаре. Все было круто присолено материной лаею. Женщины и девицы в такой лае не отставали. Отцы духовные увещевали не лаяться, но тут же начинали крыть и сами – часто даже в самой церкви. Купцы клялись, хлопали по рукам и снова кричали, убеждая покупателей на сделку. «Не обманешь – не продашь» – было общим правилом. Православные поражали иноземцев и дерзостью запроса, который в карман не лезет, и неимоверным плутовством. Любимым средством для надувания было «заговорить», оглушить покупателя криком и божбою, отуманить его, а когда он обессилевал, сдавался, купец, чудесно оттопырив палец, начинал бойко щелкать на счетах, стараясь и тут объегорить его… Счеты были введены при Дмитрии Донском именитым гостем Строгановым, который родом был татарин и заимствовал счеты от татар. От татар же взят был и аршин. По-татарски слово это значит прут, годовая поросль [17] . Разнообразие ходившей по рукам монеты поражает. Самая крупная была гривна. Упоминался уже рубль, четвертая часть гривны, но рублевой монеты еще не было. Были московские и тверские монетки, у которых на одной стороне надпись была сделана по-русски, а на другой по-татарски. В изобилии ходило «пуло», медная мелочь Великого Новгорода. Были английские нобели, были монеты немецкие, арабские, веденецкие… Попадались старинные римские и греческие монеты с головой какого-нибудь императора – их народ звал «Ивановыми головками». Были какие-то таинственные деньги с непонятными изображениями и надписями, вроде: «Шелих якочин ксош спмхок конхи…»

Записи торговый народ по безграмотности вел редко. Вместо записок в приеме денег выдавались бирки. Это была палочка в перст толщиной и с одной стороны затесанная. На ней, по затесанному, делались резы прямые, косые и накрест, которые обозначали единицы, десятки и сотни. Когда цифра была таким образом на палочке вырезана, то она раскалывалась пополам и одна половинка оставалась у приемщика, а другая – у отдатчика. При расчетах счет считался верен, если резы при сложении палочки сходились. Пергамент для записей был дорог, а бумага непрочна. Бирками же пользовались и метальщики, то есть сборщики налогов. И все эти бирки и монеты туго заполняли зепь, карман в исподнем платье, ибо в верхнем платье карманов не было совсем: жулье московское славилось…

Князья вышли на обочину торга и остановились: духота и давка смутили обоих. В одном месте свалка затерлась: били жулика. В другом травили для потехи собак. Там, горланя, дрались перепившиеся работники со стен кремлевских. Там кривлялся, потешая толпу, какой-то глумотворец. Стража вывела для прошения милостыни военнопленных, истощенных, замученных, кожа да кости. Держали их в деревянных загонах и в цепях. От стужи они укрывались в землянках, вырытых ногтями, и часто голодали так, что поедали дохлых собак, кошек и лошадей. Большое число пленных считалось доказательством могущества государя. Пьяных было многонько, несмотря даже на то, что татары, приняв ислам в 1389 году, запретили на Руси продажу спиртных напитков. Напивались больше самодельщиной всякой, но начало уже понемногу входить в моду и «горячее вино», то есть водка.

– И кто это только вино это придумал? – сказал князь Семен, издали глядя на мордобой.

– Мне Аристотель сказывал, будто придумали его аравитяне какие-то, – морщась на толпу, отвечал князь Василий. – И долгие годы будто соблюдали изготовление его в тайности. Но потом дознались до дела и другие. Генуэзцы бойко торговали живой водой этой, а от них, из Крыма, пошло оно лет сотню назад и на Русь…

– Нет, пойдем лутче домой… – сказал князь Семен. – Индо голова кругом идет от крика этого… Да и духота какая!..

В самом деле, москвитяне выбрасывали под стены Кремля всякую нечистоту. Тут же все и до ветру ходили. И кошки, и собаки дохлые валялись… Но к этому все привыкли: побранятся, побранятся на «духоту» да и ладно.

А стены твердыни московской кирпичик за кирпичиком росли…

XII. У князя Семена

Идти было совсем близко, до Фроловских ворот только. Хоромы князя Семена, богатые и поместительные, в смысле постройки ничем не отличались от других хором. Внизу подклети всякие, кладовочки, погреба, медуши, в которых хранились несметные запасы всякого добра. В среднем этаже помещалось зимнее жилье, изба, истопка с одной стороны, а с другой собственно клеть, светлица без печи, которая зимой кладовой служила. Между ними была просторная и светлая комната, сени, или сенница, к которой снаружи подстраивалось крыльцо. А над сенями помещалась горница, терем, повалуша, где жили затворнической жизнью женский пол и молодь со своими нянюшками и мамушками. Только в клети были красные, большие окна, а в остальных помещениях были они маленькие, задвигавшиеся дощечкой, «волоковые»…

По обширной, застроенной всякими хозяйственными постройками усадьбе сновало множество холопов. При виде князя они подтягивались и отвешивали ему низкие поклоны. Князь Семен был известен на Москве своей «людкостью», человечностью, наказания у него были редки, люди были хорошо одеты и накормлены и глядели весело. Умный вельможа не стремился идти против века, но не любил следовать за ним и вслепую.

– Голова-то, чай, нам не на то только дана, чтобы шапку горлатную было надевать на что… – говаривал он.

И если другие знатные люди содержали женскую половину, а в особенности дочерей в почти неисходном заключении терема, куда не имели доступа даже ближайшие родственники, князь Семен и тут вел свою линию, давал своим затворницам некоторую послабу и не подымал в отчаянии рук к небу, если кто-нибудь через забор видел, как его красавицы дочери качались в саду на качелях…

– Коли у девки стыдение есть, она и сама себя побережет, – говорил он, – а коли его нету, так ты хошь за семью замками ее держи, она все напрокудит… Чай, и сами холосты были, знаем!.. Порядок, знамо дело, блюсти надо, ну а по пустякам все же на стену лезть нечего…

Не успел князь с гостем подойти к крыльцу, как к нему с радостным лепетом бросилась его любимица, трехлетняя Маша, вся в золоте кудрей, вся в милых ямочках. Князь широко открыл ей навстречу руки:

– Машенька!.. Золотцо мое…

И, подхватив девчурку, он поднял ее высоко над землей. Девочка, вся сияя, гладила горлатную шапку его обеими ручонками, и на личике ее было восхищение.

– Ишь, какая!.. – очаровательно картавила она. – Ты и мне такую на торгу, батя, купи…

– Да зачем же покупать? – засмеялся князь. – Тогда лутче мою возьми… Стой на ножках, я на тебя ее надену.

Он опустил Машу на землю и, сняв с себя шапку, тихонько стал надевать ее на золотистую головку. Девочка растерянно расставила ручонки и ждала, как это все будет, но и головка ее, и плечики скрылись в шапке, и, возбуждая смех отца, и дяди Василия, и пожилой няни с добродушной бородавкой у носа, она стояла под шапкой неподвижно – только ножки маленькие виднелись внизу. И дворня, бросив работу, стояла в отдалении и улыбалась: Машу любили все.

– Ну, гоже ли? – смеясь, спросил отец.

– Го-о-оже… – нерешительно и немножко испуганно отвечал из шапки тоненький голосок. – Только ты лутче, батя, сними.

Князь, смеясь, снял с девчурки шапку и снова взял ее на руки.

– Нет, верно, тебе надо на торгу купить другую, – сказал он. – А эта великонька… Ну, беги с няней в сад.

И в отношении к детям князь вел свою линию. «Аще биеши младенца жезлом, – учили отцы духовные, – не умрет, но паче здравье будет. Любя сына своего, жезла на него не щади, наказуй его в юности, да в старости покоит тя…» Князь Семен на хребте детей своих жезла, однако, никогда не преломлял и краснел от досады, когда княгиня-мать иногда давала ребенку затрещину.

– Ну что ты дерешься? – говорил он сердито. – К чему это пристало? Коли ума нет, от этого его не прибудет, а коли есть, так ты словом бери, а не кулаком… Ох уж эти мне бабы!..

Но со всем тем, конечно, большая семья его была все же семьей своего времени и своего положения. Женщины все время проводили в рукоделиях легких, в примеривании все новых нарядов, в изготовлении все новых притираний. Всякая работа считалась для них позором. Даже кормить своих детей грудью было неприлично боярыне. Кормили женщин точно на убой и заставляли долго лежать, ибо женщина, чтобы нравиться, должна быть в теле. На которых лежание не действовало, те пили, чтобы растолстеть, какие-то особые водки. Тучность была в моде и у мужчин. И они должны были поражать обилием крови, и блеском червления ланит, и многоплотием. Мужчины подкладывали под одежду и в сапоги всякие штуки, чтобы казаться дороднее и сановитее. Отцы духовные обличали эти «сиятельные лица и светлость тела», но так как часто проповедник от многопищного и мягкого жития был сам поперек себя толще, то паства подталкивала один другого локтем в бок и посмеивалась в бороды… Отцы указывали на близкое истление, но и об истлении никто не думал, и все вместе с отцами весьма охотно предавали бессмертные души свои во власть бесу чревоугодия…

День для богатых и знатных людей проходил в обязательной праздности. Философы, в оправдание ее, ссылались даже на Геродота, который указует, что германцы праздность тоже почитали за честнейшее, а земледелие за самое низкое упражнение. Ничем не занятые богатеи, зевая, блуждали по покоям и по двору, шли к знакомцам и коротали с ними невыносимо долгий день в разговорах, пересудах, глумах и пианстве. И пьяницей считался не тот, кто, упився, ляжет спати, но «то есть пьяница, иже упився, толчет, бьется, сварится…».

Ежели богатеи и знать хотели убить время на охоте, отцы и тут восставали: «Кая ти нужа есть псов, множество имети? Кой ти прибыток есть над птицами дни изнуряти?» Стоило заняться музыкой, и это оказывалось сетями диавола. Диавол же был в зерни, в тавлеях-шашках и в шахматах… Единственно, что допускали отцы в качестве прохлаждения, была природа и заботы хозяйственные. «Аще хощеши прохладитися, изыди в преддверие храмины твоея и виждь небо, солнце, луну, звезды, облака овы высоци, овиже нижайше и в сих прохлажайся, смотря их доброту и прослави Творца тех Христа Бога. Аще хочеши еще прохладитися, изыди на двор твой и обойди кругом храмины твоея, сице же и другую, и прочая, такоже и двор твой, и аще что рассыпася или пастися хощет, созидай, ветхая поновляй, неутвержденная укрепи, прах и гной сгребай в место да ти к плодоносию вещь угодна будет. И аще хочеши вяще прохладитися, изыди во оград твой и рассмотри сюду и сюду, яже к плодоносию и яже к утверждению створи. Или аще не достало ти есть, изыде на поле сел твоих и виждь нивы твоя, умножающа плоды ово пшеницею, ово ячмень и прочая, и траву зеленеющуся, и цветы красные, горы же, и холми, и удолия, и езера, и источники, и рекы и сим прохлажайся и прославляй Бога, иже тебе ради вся сия сотворшего».

У князя Семена было, однако, свое любимое развлечение: он любил Божие благословение хорошего письма и добрые списки Божественного Писания, заставками доброзрачными украшенные. Он больно был бы рад иметь книги и иного содержания – он не монашил, как многие из его звания, – но о ту пору вся светская литература на Руси состояла из «Слова о полку Игореве» – отцам не удалось истребить его до конца, как они ни старались, – и «Слова Даниила Заточника», – которое неизвестный автор «писах в заточении на Белеозере и запечатах в воску и пустих во езеро, и всем рыба пожре, и ята бысть рыба рыбарем, и принесена бысть ко князю, и нача ее пороти, и узре князь сие написание, и повеле Данила освободити от горького заточения».

– Пойдем-ка в клеть, я покажу тебе кое-что, – сказал князь Семен, никогда не упускавший случая похвастать своими художественными приобретениями.

Они шагнули в светлую и веселую клеть.

– Погляди-ка вот на эту икону Святой Троицы, – проговорил князь Семен, показывая небольшой образ. – Из Новгорода привезли. Письмо новгородское сразу узнается по тому, что в золото отдает, а суздальцы – те пишут эдак в синь, мертвенно, я их не больно жалую. А эта вот работа Андрея Рублева: у него письмо эдак словно в дым, в облака ударяет. Говорят, это оттого, что много он вохры брал… Да это что!.. – с увлечением воскликнул князь. – Ты вот чего погляди…

Князь Василий невольно широко раскрыл глаза: на полотне была изображена женщина, и в лице ее было такое сходство со Стешей, что у него сердце загорелось. На руках она держала младенца, а долговолосые, кудрявые юноши казали младенцу рукописание какое-то.

– Что это? – спросил он.

– Это Богородица фряжская… – сказал тот. – У фрязей я ее и купил. И писал будто ее какой-то ихний хитрец именитый, вроде нашего Рублева Андрея. Ты погляди, только что не говорит! Эта-то не его письма, сказывали, а только с его Богородицы списано. Что, каково?

Князь Василий не мог глаз от Богородицы фряжской отвести. И хотелось ему выпросить ее у князя Семена, и было совестно: а вдруг как догадается?

– А эту знаешь? – продолжал князь Семен и развернул на рытом зеленом бархате стола большую книгу. – Это вот птица Строуфокамил. Она кладет яйца перед собою и сидит и смотрит на них сорок ден, вот как тут показано. А это вот Алконост – другие его Алкионом величают, – который вьет гнездо на берегу моря, а сам садится на воду. Семь суток сидит Алкион, пока не выведутся птенцы, и на это время стоит на море великая тишь. А это вот Кур, ему же голова до небеси, а море по колена. Егда солнце омывается в окияне, тогда окиян восколеблется и начнут волны Кура по перью бити. Он же, очутив волны, и речет: кокореку… И протолкуется сие философами так: светодавче, Господи, дай свет мирови! Егда же то воспоет и тогда вси куры воспоют в один год [18] по всей вселенней…

– А эта?

На красивой пестрой заставке была изображена дева, которая, купаясь в синем море, плескала лебедиными крыльями.

– Это Обида… – сказал князь Семен, любуясь прекрасным, четким и тонким рисунком.

– Почему же обида?

– Не ведаю почему, но Обиду всегда так пишут… Гожа?

– Гожа…

Князь Василий повесил голову: и в его сердце живет обида горькая, но его обида не так красносмотрительна…

– Князь Иван Юрьич Патрикеев… – распахнув дверь, проговорил от порога отрок.

– Милости просим, батюшка!.. Давно ожидаем… Добро пожаловать…

XIII. Незримые ставки

– Ну, как тебя Бог милует, батюшка? – обратился князь Семен к тестю.

– Живем, хлеб жуем, зятюшка… – сняв горлатную шапку и вытирая пот, отвечал князь Иван Юрьевич. – Как твои здравствуют?..

– Все слава богу, батюшка…

– Ну, слава богу лучше всего… А к тебе кое-кто из наших еще собирается. Надо бы нам совет держать…

– Садись пока, отдыхай… – собирая свои сокровища, сказал князь Семен. – Кто да кто быть хотел?

– Да все хотели бы, опасаются только… – садясь, отвечал князь Иван Юрьевич. – Курбский, сватушка твой, стал вон даже об отъезде к великому князю литовскому поговаривать. Да что, старый Кобыла и тот вчерась грозился: отъеду, мол… Я еще посмеялся ему: куда нам с тобой отъезжать? Разве на погост… Вишь, сына его, Петьку-щапа, не пожаловал государь рындой правой руки… Не дают места холопа, так он и о вольности боярской вспомнил…

Отрок снова распахнул дверь и впустил в горницу еще троих гостей. То были Беклемишев-Берсень, великий задира, Иван Токмаков, рыженький, щуплый, с востренькими глазками, и дьяк Жареный, сухой, черный и волосатый, с большими сердитыми глазами. Обменялись поклонами, о здоровье осведомились, все как полагается, по чину, не торопясь, и расселись по лавкам…

– Ну, что новенького слышно? – спросил, смеясь глазами, князь Семен.

– Вота!.. – засмеялся Берсень всеми своими чудесными зубами. – Ты, поди, первый человек теперь около великого государя – не тебе у нас, а нам у тебя спрашивать!.. – смеялся он, оглядывая всех веселыми карими глазами.

– Ну что ж… – погладил свою бороду-диво князь Семен. – Я к ответу готов… Но хорошего ничего не слыхать, гости дорогие, ни с которой стороны, а плохого хоть отбавляй… Вам ведомо, что хан золотоордынский готовится идти на Москву, а великий государь и в ус не дует. С Литвой все размирье идет. А кроме того, нелады у него и с братьями. Не будь старой матушки его, инокини Марфы, он враз съел бы и Бориса Волоцкого, и Андрея Углицкого, да старушка все за них заступается. А те пользуются, под ее рукой баламутят. Новгородцы, прослышав про все нелады наши, а в особенности про размирье с татарами, снова стали с Казимиром литовским ссылаться, и, по-моему, не сегодня, так завтра, а бунт учинят они беспременно. Нужды нет, что колокол их в Москве, – они и без колокола так назвонят, что тошно будет…

– Ну, пошумят, пошумят да и отойдут… – усмехнулся Жареный. – Кто новгородцев не знает?

– А заметили вы, бояре, – спросил Берсень, – что колокол их совсем не так звонит, как наши московские колокола? Сколько бы их враз ни звонило, его всегда слышно…

– Да… – сказал князь Семен. – Его сразу отличишь. И чистый такой голос – словно он песню поет какую.

– Ох, не до песен нам, братцы!.. – вздохнул князь Иван. – Загорится под Новгородом, а там пойдет и с других углов забирать…

– Я и говорю, что дела не хвали… – сказал князь Семен. – Великий государь вызывал к себе Аристотеля и повелел ему поспешать пушки новые лить… Ежели пойдет он теперь ратью против Новгорода, – а он крепко против них опалился, – пожалуй, на этот раз от Новгорода-то и мокрого места не останется. А на татар словно и внимания не обращает: татарщина-то [19] нами ведь девять лет, кажись, не плочена… Знамо дело, татары против прежнего ослабели, ну а все же глядеть с кондачка на Орду, по-моему, не следовало бы… И Кремля достроить не дадут, опять из-за Москвы-реки высыплют… А-а, жалуйте, гости дорогие… – ласково обратился он к новым гостям, которые вошли в клеть. – Милости просим!..

То был князь Данила Холмский, высокий, тучный старик с сивой бородой на два посада, и любимец государев дьяк Федор Курицын. Опять степенно раскланялись все, осведомились о здоровье неторопливо и уселись.

– Так… – сказал князь Иван Патрикеев. – Так что же, по-твоему, нам делать надобно?.. Это мы о делах наших толкуем, – пояснил он вновь прибывшим. – Что-то словно у нас они маленько позапутались… Ты сам знаешь, не больно нас много, однодумов-то, да и то есть промежду нас и такие, что, пожалуй его государь окольничим или сына его рындой, он враз от дела отшатнется и против нас станет…

Все ходили вокруг да около. Вся суть забот их была в том, что великий государь с каждым днем забирал все больше да больше силы и оттирал их на задний план. Но говорить напрямки опасались: с Иваном шутки были плохи. Князь Семен заглянул за дверь.

– Ну, что же там? – спросил он старого дворецкого.

– Все готово, княже… – поклонился тот в пояс.

– Жалуйте, гости дорогие, хлеба-соли наших откушать… – обратился приветливо князь Семен к гостям. – Батюшка, князь Данила, князь Василий, жалуйте…

Он знал, что за чарками языки развяжутся скорее.

Все направились в сени. Князь Василий едва оторвался от фряжской Богородицы, с которой он глаз не сводил, и подавил тяжелый вздох…

Все, помолившись, чинно расселись за отягченный всякими брашнами и питиями стол. Посуда была вся деревянная, с позолоченными краями, изготовленная монахами по монастырям. Оловянные торели и блюда были еще большой редкостью. Тарелок, вилок, ножей не полагалось совсем, ели перстами. Хрусталь был такой редкостью, что его упоминали даже в завещаниях. У князя Семена все было богаче других, но все же простота большая была во всем обиходе. Роскошью были разве только серебряные кубки, которые стояли перед каждым гостем: они были обязательны, чтобы пить здравицы.

– Ну, во здравие великого государя…

Все выпили до дна, но без большого воодушевления… Расчеты князя Семена оправдались: языки стали мало-помалу развязываться. В молчанку играть было невозможно, дело не терпело. Если большие князья отстаивали свои права и преимущества, то люди середние, как Берсень или дьяки, те стремились дать Руси во всем порядок.

– Так вот, гости дорогие, быка надо нам брать за рога… – сказал князь Семен. – Ходить вокруг да около времени нету. Жизнь пошла у нас не по старине, не по обычаю…

– Верно, княже… – согласился бойкий Берсень. – С тех пор, как Софья у нас появилась, и началось это нестроение наше. Которая земля переставляет свои обычаи, та недолго стоит. Теперь государь, запершись, все дела государские у постели решает. На людях он показывает, что встречь слово любит, что не гневается даже, когда к делу, и на поносные и укоризненные слова, а потом все на свой салтык повернет. В старину так не водилось. В старину бояр и советников слушали. С этим высокоумием и несоветием великого государя трудно земле управу дать…

– Вон Курбский все об отъезде толкует… – сказал князь Данила Холмский. – Может, он и отъедет, а может, и голову тут оставит. С великим государем жди всего. Софья-то, сказывают, беременна. Ежели она родит государю сына, положение ее станет еще крепче: Ивана Молодого великий государь не больно жалует…

– Да чего там и жаловать: ни с чем пирог… – сказал сурово дьяк Жареный.

– Ох, как бы не ошибиться тут!.. – покачал тяжелой головой своей князь Семен. – Думается все мне, что Иван рохлей только прикидывается, а коготки есть и у него. Может, потому он все и охает, что при ндравном родителе-то эдак жить покойнее… Ну, во здравие дорогих гостей!.. Князь Данила, что же ты?

Зазвенели кубки.

– Рохля он или не рохля, это дело второстепенное… – поглаживая свою соболью бороду, проговорил обстоятельный дьяк Федор. – Надо дело поставить на Руси так, чтобы во всем закон был, а не то что – куда хочу, туда и ворочу. Надо по правилу жить…

– Вот Судебник скоро составят, и будет всем закон… – притворился непонимающим хитренький Токмаков.

– Я не о том говорю… – с некоторой досадой отозвался Курицын. – Судебник-то – закон для народа, а закон нужен для всех. Иной раз поглядишь и не поймешь, не то Русь – вотчина великого государя, не то государство, не то помещик он, не то верховная власть…

– Да ты это к чему?

– А к тому, что и для великого государя не усмотрение надо, а закон… – сказал дьяк. – Ему же так лучше будет… – поторопился он смягчить. – Вот, скажем, наследником у нас теперь Иван Молодой. А о Софье толкуют, что она беременна. Так вот: ежели она родит сына, кто же будет наследником? Неизвестно. Вот тебе смута и готова. А надо, чтобы закон это предусмотрел…

– Да и трудно такую державу, как Русь, одному управить… – сказал князь Семен. – И с законом трудно, а без закона и того труднее. Негоже, что великий государь бояр стал от совета удалять.

– Да и то сказать: зачем будем мы отказываться от прав наших? – вставил князь Данила.

– Все это так, да как вот к делу-то подойти? – сказал Токмаков. – Умный подход – это уже полдела…

Помолчали: говорить или не говорить? Но дело не терпело.

– Ежели у Софьи родится сын, то, пожалуй, Ивана Молодого великий государь от дел отставит… – сказал князь Иван Патрикеев. – А за новым наследником-то Софья стоять будет. А это такой бабец, что… Ну да чего там толковать-то, сами знаете…

Точек над i бояре не ставили, но все понимали, что в предстоящей игре опираться надо будет на Ивана Молодого, провести его, в случае удачи, на престол, а предварительно заставить целовать крест на том, чтобы при государе совет боярский был. А что он теленок-то, так это, пожалуй, и лучше. Все отдавали себе отчет, что игра такая при Иване III и тяжела, и опасна, но не хотелось старым державцам в простых слуг государевых превратиться, а второе – в этом дьяк Курицын был вполне прав, – надо же, в самом деле, и о Руси подумать, надо ей закон и порядок дать…

И долго шумели просторные сени именитого князя речами застольными. Несмотря на выпитые вино и меда, все были начеку, но, и недоговаривая, все же общую линию наметили, а те, что похитрее и в делах человеческих поопытнее, те наметили уже потихонечку и линию поведения личного: как и когда, в случае чего, отойти в сторону, как и когда обскакать сегодняшних союзников, а буде понадобится – и свалить их и по ним подняться повыше: иначе дела человеческие не строятся.

В Москве отошли уже вечерни. Широко раскинувшийся по своим холмам – их было совсем не семь, как, в подражание Риму и Византии, утверждали некоторые славолюбцы, – город в лучах заката был весь золотой. Благодаря хозяина тороватого за угощение, гости встали из-за стола и один за другим, не сразу, выходили из сеней на ярко сияющий двор. Слуги с конями поджидали их у крыльца. И в то время как князь Василий, уже сев на коня, сговаривался о чем-то с Берсенем, из соседних хором князя Холмского, из высокого терема, на него с восторгом смотрели из окна косящатого чьи-то горячие голубые глаза…

И когда князь Василий с отцом в сопровождении холопов скрылись за углом тесной и духовитой улицы, молоденькая – ей только что минуло восемнадцать лет – Стеша, жена князя Андрея, бросилась перед божницей своей на колени: ни днем ни ночью не давал ей покою образ князя-мятежелюбца!.. Наваждение это тем более пугало Стешу, что по характеру своему она была скорее черничка, чем боярыня московская. Она многие часы проводила на молитве, строго блюла посты, усердно помогала нищей братии и жила не столько на трудной земле этой, сколько в мире потустороннем. Если бы воля, она и замуж не пошла бы, но крутой отец ее, князь Курбский, согласия и не спрашивал…

Со слезами на прекрасных голубых глазах Стеша стояла на коленях перед божницей, но не чувствовала она теперь той помощи, которую раньше всегда подавала ей Пречистая в трудные минуты ее молодой жизни. Вспомнилось ей опять и опять, что женат князь Василий, что другую ласкает он, что никогда, никогда не будет он ее. И со стоном глухим повалилась бедная Стеша на ковер перед образами, и лежала, и сжимала руки белые, и трепетала вся, словно насмерть раненная белая лебедушка…

А за дверью тихонько плакала Ненила старая, мамушка, которая выходила ее: она видела, что тяжко скорбит ее касаточка сизокрылая, но не знала она, что за горе точит сердце…

XIV. Ночные шепоты

Летний вечер догорел в красе несказанной. Потухло небо в облаках, пестро пылающих, потухла река, многоцветными огнями игравшая, потухла сияющая земля. Утих рабочий шум на стенах кремлевских, утихла вся Москва – москвитяне ложились спать рано, – и только заливистый лай многочисленных собак по дворам да колотушки сторожей тревожили иногда ясную тишину ночи…

– Главное, не робей… – на своем смешном, жестком языке, лежа рядом с Иваном на лебяжьих перинах и сама, как перина, черными волосами вся поросшая, тихо говорила Софья. – Ежели есть у тебя силы на гривну, а ты не робеешь, ты сильнее того, у кого силы на сто гривен, а дерзания нет. Что ты столько над Новгородом раздумываешь? Ждешь, когда Казимир очухается да подойдет к ним на подмогу? Или с боярами чего нежничаешь? Ты или не ты великий князь на Москве? Ты! Так пусть все и раз навсегда запомнят это. Подбери всю Русь под свою руку, от Ледяного моря до Карпат. Давно ли было время, что Русь своей гранью туда простиралась? А теперь куда вас загнали? Да кто!.. Литва, ляхи!.. И на татар смотреть нечего. Они друг дружку там, в Орде, жрут – помоги им в этом, а там по очереди и передави всех. Какая сласть из-под рук смотреть?.. Силен не тот, кто силен, а тот, кто не боится дерзать…

Иван смотрел перед собой в золотистый сумрак, такой теплый от лампады, и слушал…

– Надо будет попов да монахов на свою сторону перетянуть… – после долгого молчания проговорил он тихо. – Без них ничего не сделаешь…

Грекиня засмеялась своим квохчущим смехом, в котором было много яда.

– Попы? – повторила она. – Они всегда за победителем побегут и руки его целовать будут… Давно ли они с поминками в Орду-то бегали? Благодати от одного Бога им мало – им нужна была благодать и от поганых, от хана. Попы!.. – презрительно заключила она и опять заквохтала.

– Да и княжье много еще о себе понимает… – продолжал он думать вслух.

– Которые головы подымаются слишком высоко, их и укоротить можно… – сказала Софья. – Это дело нехитрое… Главное, дремать нечего… Какие высокие стены ты в Кремле твоем ни воздвигай, ежели внутри стен духа не будет, ни на что они…

…На крыльце своих хором, против древней церковки Спаса на Бору, сидел князь Василий. Не было в мятежной душе его мира, а была тоска, жгучая, как отрава. Старец Нил вспомнился в глуши лесной: нешто все бросить да к ним уйти?.. Вспомнилась Обида, крыльями лебедиными на дальнем море плещущая, и фряжская Богородица, в лике которой было что-то Стешино. Да, с первой же встречи с ней была она для него словно и не женщина совсем, а какая-то богиня надзвездная, перед которой пасть в землю хотелось и, прижавшись лицом к ножкам ее маленьким, молиться до изнеможения сердечного… Но уже глухая ночь, и она, вероятно, теперь с Андреем, мужем своим… Он мучительно застонал и завозился… Что делать? Что же делать?!

А Стеша в это время у окна опочивальни, точно надломленная, сидела, а над ней, в некотором отдалении, тревожный и грустный – он точно потух весь за последние дни, – стоял князь Андрей.

– Хорошо… – тихо проговорил он. – Ты только одно скажи мне: что с тобой?.. Куда делось с руки твоей кольцо обручальное?.. Ты скажи – и тогда видно будет, как и что…

Князь Андрей, несмотря на то что он был много моложе, был сердечным другом князю Василью, но между ними была огромная разница: насколько князь Василий был сердцем горд, нетерпелив, легко и грозно опалялся, настолько князь Андрей был мягок и добр. Он крепко любил Стешу свою, и мука ее, которую он только недавно подметил, терзала его. Она всячески отдалялась от него, она потухала, она точно чужая ему сделалась.

Стеша глубоко вздохнула, подняла на него свои теперь большие, темные глаза и встала. В кротком и мягком свете лампады прелестное лицо ее казалось без кровинки. Оно было и прекрасно, и ново, и жутко.

– Андрей, ми… Нет!.. – вдруг заметалась она в тоске неизбывной. – Андрей, правда твоя, лутче сказать все сразу… Я… я любила тебя… Я ни в чем перед тобой не грешна… Но вот точно околдовал он меня, и… я день и ночь вся во власти его… И когда думаю я, что это ты стоишь между нами… знаю, знаю, что люба я ему!.. то я видеть тебя не могу… хоть ты тут и не виноват ни в чем… Вот!.. И кольцо твое я сняла, потому что теперь… стало оно для меня тяжелее всякой цепи… Хочешь казнить меня, казни, хочешь в монастырь запереть, запри, но ничего я с собой поделать не могу. Я говорю вот с тобой, тебя убиваю… знаю, что любишь ты меня, а дума моя ласточкой около хором его вьется: думает ли он обо мне?.. Жалеет ли меня?.. Слышит ли муку мою о нем?.. И когда вспоминаю я, что женат он, что около него другая, я…

Она застонала и тяжело опять упала на столец резной, около окна…

– Кто он? – едва выговорил князь Андрей.

Она молчала.

Ему вспомнилось вдруг резко изменившееся обращение с ним дружка его князя Василия. В глазах его стал страх.

– Князь Василий?.. – еще тише уронил он.

И после долгого молчания Стеша едва слышно прошептала:

– Да… А теперь… уй… ди…

И, повесив голову, князь Андрей, ничего не видя, вышел из опочивальни своей…

…Один из ночных сторожей с удовольствием постучал в звонкую колотушку, громко зевнул и огляделся. Неподалеку, на крыльце покосившейся избенки, среди густого смрада всяких отбросов, сидела, понурившись, какая-то тень.

– Никак ты, Митька? – спросил сторож.

– Он самый…

– Чего не спишь?..

– Я завсегда мало сплю… – зевнул Митька. – Глаза замаяли…

– Да ты рязанский, что ли?

– Нет, я из-за реки Пьяны, из Запьянья… – отвечал неохотно нищий. – С мордовской украины…

– Что ж дома-то не сиделось? – спросил сторож, довольный, что есть с кем почесать язык.

– Да как тебе сказать? – нехотя отвечал Митька. – Не жилось, потому что от волостелей всяких никому житья нету. Я захребетником был, по чужим людям работал. И вот раз боярин наш князь Иван Лапин, пьяница не дай Бог, собрал нас, челядь свою, да и ударь на соседний монастырь. Добра у монахов рублей на пятьдесят пограбили, монастырских коней угнали, а в свалке служку одного убили. Монахи, не будь дураки, в набат ударили и вместе с суседскими мужиками в погоню бросились. Другие-то ушли, а я попался. И вот притащили меня в монастырь и привязали к ноге убитого нами служки, а потом вместе с мертвецом и к наместнику в Нижний отправили. А князь наш опять по пути на нас напал с конными людьми в саадаках, и опять свалка началась. Меня кто-то бердышом по руке саданул, сукин кот, и долго она у меня не владала. Так вот и приперся в Москву побираться да и зажился…

– А князю-то вашему нюжли же за разбойное дело ничего не было? – спросил сторож.

– Как же!.. Сам государь судил его и присудил отдать монахам за служку убитого – гривну!.. Только всех и делов… Ворон ворону глаз не выклюет… – зло уронил он. – Нам сдается, что и мы словно люди, а они смотрят на нас как на скотину. Правду старики говаривали: была бы шея, а хомут наденут…

Собаки заливались по дворам надрывно, упорно, словно и невесть какую беду они чуяли. Под звездами с писком носились летучие мыши. Колотушки сторожей слышались все реже и реже: знать, сон одолевал их…

– Вот лежишь эдак ночью да и раздумаешься… – вздохнул Митька. – Не то мы делаем!..

– А что бы нам делать?

– А подобрать бы вот ватагу удалых добрых молодцев да и залечь где в лесах по дороге проезжей… – еще тише уронил Митька. – И как едет шапка какая горлатная, так и на осину… Все под себя забрали и величаются, я ли, не я ли… А мы, дураки, верим: батюшка, боярин, ясные твои очи… А почему я мучиться должен, а он с жиру не знает, уж как и беситься? Кто это указал?.. Нет, дурак народ, дурак!..

…На зорьке прилетел в Москву гонец-скорошественник из Новгорода: не только уж с Казимиром ссылаются новгородцы, а и с Божьими риторями, а Казимир, сказывают, у попа римского денег на войну с Москвой просит и с Золотой Ордой сговаривается, чтобы выступить против Москвы заодно… Точно молнией опалился великий государь и бешено стукнул посохом в пол:

– Строить полки! И не спать у меня…

XV. Расправа

По всем дорогам в сторону Новгорода были выставлены крепкие заставы, чтобы новгородцы не пронюхали о ратных приготовлениях Москвы. Великий государь так опалился, что грекиня должна была даже сдерживать его. Но он не слушал ничего и, взяв с собой только тысячу конников, понесся к Новгороду. Осень стояла погожая, красная, морозец прохватил уже дороги, и любо было скакать так на дело государское в безмолвных и раздольных полях. Но уже в Бронницах Иван получил весть, что, несмотря на заставы, новгородцы обо всем уже пронюхали – и у них дружков в Москве было довольно – и затворились. Сгорая от нетерпения, Иван остановился подождать свои полки. И когда те подтянулись, московская рать двинулась к Новгороду…

И вот туманным и морозным утром, когда с низкого неба сеялся первый снежок, москвитяне обложили вдруг старый Новгород. Фиораванти выставил против стен свои пушки.

– А ну, Аристотель, покажи-ка им!..

И вздрогнуло вдруг все от первого раската первой в земле Новгородской пушки, из белого облака пахучего вынеслось тяжелое ядро и ударило в стену старую, посыпались кирпичи, и на белой стене вдруг словно рана кровавая зазияла…

– Молодец!.. – раздувая ноздри, сказал государь, с любопытством наблюдавший за действием нового орудия. – А ну, подсыпь-ка им еще…

Попыхивая белыми дымками, пушки заговорили. Новгородцы, толкая один другого, в ужасе бросились со стен вниз. Вскоре отворились городские ворота, и к великому государю явились посланцы от владыки Феофила: они просили об «опасной» грамоте для владыки, который хочет говорить с великим государем. Иван гордо отказал:

– Я сам опас для невинных… Отворите ворота. Когда войду в город, невинных я ничем не оскорблю…

И он послал князя Василия Патрикеева к Фиораванти: понажать. Фиораванти сам заправлял всем делом у пушек, и глаза его были, как всегда, спокойны: строить так строить, разрушать так разрушать. И князь Василий, стоя в отдалении, с удивлением смотрел на болонца. Он видел необходимость средоточия русских земель вокруг Москвы, но старого Новгорода ему было все же жаль…

В городе смятение усиливалось. В стан московский то и дело перебегали дружки великого государя и такие, которые вдруг себя дружками почувствовали. Фиораванти бросил несколько ядер через стены. Круша все, они скакали в тесных улочках. Поднялись вопли. И вот ворота опять отворились, и из города вышло новое посольство: владыка, новый посадник, новый тысяцкий – новгородцы успели уже восстановить у себя старые порядки, – бояре, купцы, своеземцы и даже «общий», то есть простой народ. Вящие люди старались выступать с достоинством, но среди зловещего аханья пушек, зелено-бледные, они походили скорее на перепуганное стадо, чем на представителей недавно еще славной республики. И, приблизившись к великому государю, – глаза его горели огнем, – все вдруг пали ниц:

– Прости и помилуй, великий государь: грех попутал!..

Иван прежде всего подошел под благословение к владыке, а затем, гордо подняв голову, обратился к поверженной в прах толпе новгородцев:

– Я, государь ваш, даю мир всем невинным… Не бойтесь ничего. Князь Василий, пошли кого-нито к Аристотелю, чтобы он пока что остановил действо свое…

Пушки затихли… Великий государь, сын его Иван Молодой – он стал входить во вкус власти и подбочениваться, – все военачальники, дьяки-советники, на конях, в сопровождении полков московских, потянулись в городские ворота: владыка Феофил счел за благо отслужить у святой Софии благодарственный молебен. Язык владыки во время молебна путался, и сам он выглядел далеко не празднично. И сейчас же после молебна город закипел кровью: пятьдесят человек из главных врагов Москвы были схвачены, и палачи приступили к пыткам.

– Великий государь, на дыбе все в один голос показывают на владыку Феофила… – сказал Ивану уютный дьяк Бородатый. – Что повелеть соизволишь?

– Сейчас же взять его и отправить в Москву… – сказал Иван. – Там пусть посадят его в Чудов монастырь и содержат с великим бережением до нашего возвращения… А дьяку Жареному прикажи моим именем при боярах запечатать казну владычную. Я потом посмотрю ее сам…

– Слушаю, великий государь… А еще… – замялся дьяк. – Уж не знаю, как тебе и молыть, великий государь…

– Говори прямо!.. – нахмурился Иван. – Ты знаешь, что лисьих ухваток я не жалую…

– Все показывают также, что братья твои, оба, тоже с новгородцами сносились…

Иван прожег дьяка взглядом:

– Верно ли, смотри?..

– Верно, великий государь… – повторил тот, однако побледнев. – Боярина Кобылу спроси: он был при допросе.

Иван торжествовал: тут же, под стенами Великого Новгорода, он покончит и с остатками уделов. Софья права: у него силы больше, чем он сам думал, и события точно удесятеряют ее. И в том права грекиня, что некоторые головы укоротить надо. Он вышел к боярам, обежал горящими глазами их лица и не без умысла остановился на князе Василии:

– Приведи под крепким караулом князей, братьев моих, ко мне…

Бояре незаметно переглянулись: он хочет бить их их же руками…

Не успели братья государевы, Андрей Горяй, Углицкий, и Борис Волоцкий, бледные, вступить в шатер государев, как враз пали перед братом на колени. Они уже знали, что новгородцы под пыткой оговорили их.

– Ежели бы не старая мать наша, – дрожащим от гнева голосом проговорил Иван, – ваши головы сейчас же слетели бы на плахе под топором ката. Не вас милую, а ее седую голову: недолго уж жить ей… Идите к себе, но помните: если кто из вас еще дыхнет без моего позволения, плачьтесь на себя!..

Точно оплеванные, оба поднялись с ковра и, не смея глаз поднять на теснившихся вокруг великокняжеского шатра бояр, пошли в свои полки и скрылись в шатрах. Ряполовский, князь Иван Патрикеев и единомышленники их опять переглянулись. Лица у всех были сумны. Они начинали понимать, что их игра уже проиграна.

И повесили головы: старое уходит неудержимо, но что же придет на место его? В стороне окружили Фиораванти бояре, которые расточали похвалы его знатной премудрости пушкарской. Итальянец с любезной улыбкой раскланивался…

В сопровождении ближних бояр великий государь выехал к святой Софии Премудрости Божией взглянуть на сокровища, собранные святителями. В темных подвалах, за стенами, которых не пробили бы, пожалуй, и пушки Фиораванти, за чугунными решетками, среди седых косм паутины появилась, вся в парче и аксамитах, кучка державцев. Все они были достаточно наслышаны о богатствах владычных, но того, что они тут нашли, и они не ожидали. Всех размеров ларцы, сундуки, бочонки были полны золотых кораблеников, древних «Ивановых головок», жемчуга седого, алмазов, цветно играющих, зеленых изумрудов, синих сапфиров, красных, как кровь, рубинов, золотых топазов, слитков золота и серебра. Крупные янтари сияли золотыми гранями своими.

– Ну и намолили!.. – не без удивления покачал головой довольный Иван. – Диво дивное и чудо чудное, как им Господь посылает!..

Прошли в следующую кладовую. Там висели соболя сибирские драгоценные, седые бобры, куницы светлые, лисицы голубые, лисицы черно-бурые и целые сундуки были набиты наволоками греческими, тяжелой парчой, рытым бархатом заморским…

И закачались опять шапки горлатные:

– Ну и намолили!.. Говорить нечего.

Пытки скоро кончились: новгородцы, потеряв последнюю веру в свое дело, мало того что сразу все открыли, но даже зря оговаривали одни других, часто людей совершенно невинных, в упавших душах этих была надежда, что этим они купят себе жизнь. Но они ошиблись: Иван, раздувая ноздри, повелел отрубить головы целой сотне крикунов и коноводов…

На замерзшем уже Волхове заработали палачи: подымались и опускались красные топоры, катились, недоуменно моргая, волосатые головы, сипела кровь, и с берега на берег перелетали взволнованно вороны, рассаживались по конькам домов, по крестам святой Софии и снова нетерпеливо взмывали вверх, в низкое, угрюмое небо… А по Московской дороге уже тянулись нагруженные всяким скарбом сани: то шли в далекую ссылку, в низовые города, новгородцы. Причитания женщин и плач детей долго слышались со стен в белых полях. В обозе, среди осужденных на вывоз, ехал и боярин Григорий Тучин с семьей и привязавшийся к нему и всюду его сопровождавший теперь добродушный Терентий, бродяжка…

Покончив дело, великий государь «со многою корыстию» – с великою добычей – во главе оживленных и довольных полков своих двинулся в обратный путь. Все чувствовали, что Москва выросла опять неимоверно. Иван уже обдумывал, когда и как лучше двинуть полки на Вятку и Югру и на другие отдаленные области новгородские для окончательного замирения их и покорения под высокую руку великого государя московского. «Только полумер не надо, – опустив красивую голову в шапке собольей, думал Иван, – а сразу надо послать большую рать, чтобы о сопротивлении и думать никто не посмел… Так и крови льется меньше. И так выйдет Москва на самую грань богатой Сибири…»

– А из Москвы доносят, великий государь, что народ всюду сам поднимается и толпами идет в пределы новгородские… – доложил Ивану дьяк Курицын. – Жгут, грабят бесчинствуют…

– Ну, что же? – засмеялся, довольный, Иван. – Мужичишкам все одно зимой делать нечего, пущай маленько позабавятся.

– Гоже ли будет, великий государь? – осторожно молвил умный дьяк. – С народа, что с коня, узды не снимай.

– Верно, – сказал Иван. – Пошли моим именем приказ построже, что усердием вашим мы, мол, довольны, но повелеваем безо всякого идти по домам.

– Слушаю, великий государь…

И из почтения дьяк придержал своего коня…

– Ну как? – с улыбкой спросил Иван своего дружка, татарского царевича Даньяра, который ехал за ним с другом своим князем Каракучуем. – Что теперь ты о делах московских скажешь, Даньяр?

Царевич – малорослый, но складно скроенный татарин с веселым скуластым лицом – осклабился:

– Ай-ай, шибко хороша твои дела, гасударь, шибко хороша!.. И хан ордынский, и Казимир шибко теперь морда морщить будет: ай, кажит хан, пропадал наша голова!

– Думаешь, напужается? – с улыбкой сказал Иван.

– Обязательна… – уверенно сказал татарин. – Правда, Каракучуй? Они там, дураки, один другой кусай, как собака, а ты тут никому кусай не давай: чтобы один галава была! Многа галава – балшой беда. Что, ежели бы у человек на плеча было три, четыре, двасать галава и каждый сам себе думай-подумывай, что бы мы тагда делал? Одна галава лучи всех. А, Каракучуй?

– Верна гаваришь, – кивнул тот круглой, ушастой головой. – Лишний галава далой нада.

– А как же вон новгородцы-то думали, что много голов лутче всего? – улыбнулся Иван.

– А, дурак! – сморщился Даньяр. – В баранта барашка многа, но что может баранта делать? Барашка нужна, – весело осклабился он, – немножка кушай давай, немножка стричь для его же польза, а рассуждай она не может. Один галава полный лучи девяноста галава пустой. Что толковать многа: новгородцев была многа, а ты одна, и ты их кушил, а не они тебя!

Иван весело засмеялся.

– Я тебе за эти слова твои моего Печенега жалую, – сказал он. – У тебя такого кречета нет…

Москва встретила великого государя и победоносное воинство его звоном всех своих колоколов. В медном хоре их серебристо пел у Ивана под Колоколы и старый вечевой колокол новгородский. Опушенные снегом, стены кремлевские были теперь пусты, но по-прежнему слышалась в них упорная, каменная, неудержимо нараставшая сила. И как ни сумны были старые князья и бояре при виде растущей силы государя московского, все же и их пьянила нараставшая сила Руси.

– Ну что? – гордо бросила навстречу торжествующему супругу на своем жестком языке Софья, жирное, волосатое лицо ее горело победными огнями. – А вы, москвитяне, все баб браните: волос долог, а ум короток… Что теперь скажешь?..

– Ну, ну, ну… – немножко строго, чтобы не зазнавалась, проговорил Иван, целуя ее сжатыми губами, чуть-чуть. – Умница… Погодь вот, поразберусь – там я у владыки таких земчугов для тебя отобрал, не насмотришься.

Князь Василий, проезжая мимо хором князя Холмского, затуманился еще крепче: эх, хоть бы голову, что ли, где сложить!.. Опостылела ему эта жизнь дурацкая, неприютная… Но когда он узнал в тот же день, что князь Андрей вот уже многие месяцы сидит где-то в своей дальней вотчине, один, в его ожесточенном сердце зашептала робкая надежда на какую-то сказку золотую, колдовскую…

XVI. Татары

В начале XIII века на молодую Русь налетел первый шквал кровавого татарского нашествия. Всюду, где прошли татары, все было разграблено и сожжено, население большею частью погибло, а те, что уцелели, дичали в трущобах лесных. Зверь всякий умножился чрезвычайно. Всюду по дорогам, подальше от татар, появились разбойничьи шайки: русские люди добивали самих себя… И едва свалила туча татарская через западную грань в Европию, как тотчас начали терзать разоренную Русь с украин литовцы, еще совсем недавно они платили Руси дань по чрезвычайной бедности своей лыком да банными вениками, поляки и венгры. Немцы завладели всей страной ливов и леттов, принадлежавшей княжеству Полоцкому, и настойчиво пробивались дальше. Севернее, к Новгороду, подбирались датчане, уже поставившие Ревель. Еще дальше, в устьях Невы, хозяйничали шведы. Энергичный Александр нанес врагам Руси два поражения: шведам на Неве, за что и получил прозвище Невского, а Божьим риторям на льду озера Чудского. Русь немножко приободрилась…

Одновременно с кровавыми кулаками соседей в ее разбитые татарами двери стучал и наместник Христов, папа. Вскоре после побед Александра к нему явились из Рима послы.

– Слышали мы, что ты князь дивный, – сказали будто бы они, – и что велика земля твоя. Поэтому мы послали тебе из двенадцати гардиналов наших двух самых умных, Галда и Гемонта, дабы ты послушал нашего учения…

Невский поручил своим батюшкам дать гардиналам ответ, и те, сдумав, отвечали:

– От Адама и до потопа, а от потопа до разделения язык, а от разделения язык до начала Авраама, а от Авраама до проития израильтян сквозь Чермное море, а от исхода сынов Израилевых до смерти Давида-царя, а от начала царства Соломонова до Августа-царя, а от начала Августа до Рождества Христова и до страдания и воскресения Его, а от воскресения Его и на небеса вознесения до царства великого Константина и до Первого собора и до Седьмого собора – все это мы знаем хорошо, а от вас учения не принимаем…

Отцы были чрезвычайно довольны, что дали папе такой победоносно ученый ответ, а умнейшие гардиналы должны были, конечно, с великим срамом возвратиться в землю свою…

Между тем Батый, разграбив Европу до Владиславы, повернул вдруг в свои улусы, на Волгу: в Каракоруме умер великий хан Угедей, и надо было быть к делу поближе. Но с Волги Батый вдруг прислал на Русь повеление, чтобы все русские князья явились к нему в ставку. И более чем на двести лет повисла над разгромленной Русью тяжкая туча татарская…

Этот период русской истории освещен русскими историками недостаточно беспристрастно. Как ни велики были злодейства и поборы татар, все же нельзя замалчивать страниц, еще более ужасных, о том, как жили в эти годы наши предки, о шатаниях Руси, о ее изменах тяжких, которые для нее были в тысячу раз больнее «поганьского насилия».

Татары не тронули русской жизни: только плати дань, а там живи и верь, как тебе хочется. Когда в 1246 году Батый впервые произвел перепись населения на Руси, то все попы из числа данщиков были исключены. Они весьма гордились таким вниманием великого завоевателя, высоко носили голову, и когда митрополиту было предписано молиться за хана, его семью и благоденствие Золотой Орды, то нужно ли говорить, что это повеление его поганьского величества было выполнено с полным усердием? И мало того что попы не несли никакой дани, особый ханский ярлык оберегал и веру: «А кто из наших всяких чиновников, – говорилось в ярлыке, – веру русских похулит или ей поругается, тот ничем не извинится и умрет злою смертию…»

Татарам скоро надоело самим возиться со сбором дани, и они стали отдавать ее на откуп. Откупщиками являлись купцы хивинские и бухарские – тогда их звали бесерменами, – а также и евреи. Последние при сборе дани отличались особой жестокостью. Хотя Володимир II и очистил государство свое «от сих тягостных пришельцев», но ненадолго: как мыши, они появились снова, расплодились всюду и повели свою линию. Так как денег на Руси было мало, то народ платил дань шкурами медведей, бобров, соболей, чернобурой лисицы… От каждого отца, имевшего трех сыновей, брали одного, забирали девок, не было пощады нищим. Весь этот полон продавался венгерским и генуэзским купцам и перепродавался ими на невольничьих рынках Азии и Африки. Многие знатные фамилии итальянских республик разбогатели на этой торговле, а на нажитые таким образом богатства стали разводить у себя на родине «возрождение». Мудрено ли, что все свидетели тогдашнего «возрождения» единогласно утверждают, что вся Италия в те времена была одним сплошным лупанарием и разбойничьим вертепом?..

И до того обездушела в то время Русь, что часто можно было видеть, как один татарин длинным кнутом гнал перед собой человек сорок, пятьдесят полона, и ни одному из пленников и в голову не приходило восстать. Всякий знатный татарин вел себя на Руси как бог и царь. Правда, победы татар росли, росла их сила и слава. Византийские императоры из дома Палеологов заискивали перед ханами и нисколько не затруднялись посылать в их гаремы своих дочерей… Русские великие князья должны были по первому требованию являться не только в ханскую ставку на Волге, но даже в далекий Каракорум, который они переделали, конечно, в Харахорин и произвели от него глагол «харахориться» [20] . Когда князья отправлялись в ставку, отцы духовные тревожились главным образом о том, как бы они не поддались там прелести бесерменской, и все уговаривали их стоять там доблестно за веру православную и с полной уверенностью обещали им за это самые первые места в царстве небесном, а ежели князья сквернились там кумысом, попы давали им отпустительные молитвы, как после величайшего осквернения…

Но когда какой-нибудь из князей попадал у татар в немилость и они шли на него ратью, то в полках их всегда неизменно были и русские дружины. Русь черная, работная, сельская изнемогала под бременем татарщины – поборов – и в то же время видела, как ее князья и вельможи светло веселятся вместе с знатными татарами охотой в необозримых лугах. Примечательно, что в первые времена татарского ига, по словам летописи, роскошь среди русских князей и их дружинников чрезвычайно усилилась, а следовательно, усилились и их поборы.

В своих дьявольских распрях князья не останавливались ни перед чем и скоро привыкли смотреть на Золотую Орду как на верховного судию в этих распрях и часто водили татар на своих недругов. Великий князь владимирский Андрей Ярославич, зять Данилы Романовича Галицкого, вероятно заодно с тестем, мечтал уже в XIII веке о свержении ига, но нашлись свои же изменники, которые донесли об этом в Орду, и Андрей, после проигранной битвы с татарами, должен был бежать сперва в Новгород, а потом к шведскому королю. Посылку на Володимир татарских полчищ современники приписывали проискам Александра Невского, который в это время был в Орде. И действительно: он воротился оттуда с ярлыком на владимирское княжение, и духовенство встретило его у Золотых ворот с великим торжеством… Непонятно вел себя и прославленный Калита. Когда в 1327-м тверичи со своим князем Александром напали на ордынского посла Чолхана и сожгли его в доме вместе со всей свитой его, Калита поскакал скорее в Орду с докладом об этом событии. Хан пришел в ярость, дал ему пятьдесят тысяч войска, и Иван страшно опустошил Тверское княжество. В следующем году Иван получил за труды великое княжение и право собирать по всей Руси дань для татар. Это имело несколько неожиданные последствия: великие князья скоро навострились из собранной дани часть откладывать в свою казну, и таким образом постепенно собрались средства на борьбу с татарами.

Боярство иногда совсем отказывалось выезжать на службу к великому князю, на брань, а то хоть и выезжали, но «крепко за веру христианскую не стоят и люто против недруга смертною игрою не играют, тем Богу лжут и великому государю…». Святители тоже чрезвычайно охотно бегали от поганых и приговаривали: «Несть бо греха еже бегати бед и напастей», – и старательно подбирали из Святого Писания примеры спасительности такого бегства…

Простой народ тоже большею частью предпочитал возить на себе баскаков, чем сбросить их. При татарских нашествиях народ большею частью бунтовал и требовал, чтобы вящие не бегали, а запирались вместе с ним, а ежели они все-таки бежали, то он грабил их и, разбив их погреба, упивался винами заморскими, а по пути забирал на память кубки серебряные и стеклянные – стекло ценилось тогда весьма дорого… Правда, бывали иногда одиночные восстания. В 1262-м сразу, по звону вечевых колоколов, поднялись Володимир, Ростов Великий, Суздаль, Ярославль, Переяславль-Залесский и выгнали от себя татарских сборщиков, а многих и перебили. В числе погибших был и отец Зосима: сперва был он монахом, потом изволением Божиим перешел в магометанство, сделался сборщиком дани и мучил людей не хуже татар. Его тело выбросили псам…

Разложение души народной было налицо. Только этим и объясняется страшная продолжительность ига татарского. «Посмотри на поганых, – говорит обличитель-современник, – они не знают истинного закона Божия, но они не убивают и не грабят своих, не клевещут на них, не крадут у них, поганый не продаст брата своего. А сли кого постигнет такая беда, то выкупят его и еще дадут ему на первое обзаведение. Если они найдут потерянную вещь, они объявляют об этом на торговой площади. Мы же, православные, преисполнены неправды, зависти, немилосердия: братью свою ограбляем, убиваем, в погань продаем. Обидами, завистью, аще бы можно, снели бы друг друга, да Бог боронит…» Весьма характерно, что в обличениях этих нет ни единого слова о причинах такого морального упадка народа…

Но Бог все же не покидал совсем своего христоименитого царства Московского. В Орде началась и шла, все усиливаясь, «великая замятня». Точно насмотревшись на деяния русские княжьи, владыки Орды, упоенные властью и богатствами, очень скоро променяли шум опасных битв на удобства роскошного дворца и гарема и в борьбе за эти маленькие удобства начали у себя кровавую игру головами. Ханы свергали один другого с трона, резали, как баранов, своих ближайших родственников и заливали безбрежные татарские владения татарской кровью. Поэтому Русь скоро почувствовала некоторую «ослабу от насилья бесерменского», подняла голову и увидала, что на свете, несмотря ни на что, жить еще как будто можно…

И вот великий князь московский Дмитрий, «наострив сердце свое мужеством», вдруг поднялся на решительный бой. Хотя он всюду разослал гонцов с грамотами, призывающими на общее дело, удельные князья не торопились принять участие в его предприятии. Не менее татар князья боялись… усиления Москвы. Напрасно митрополит московский Алексий грозил князьям-отступникам своим святительским проклятием, те сидели по запечьям: они по опыту знали, что если один святитель предаст их проклятию, то другой святитель в подходящий момент проклятие это снимет и предаст проклятию проклинающего. Несмотря на отступничество, московская рать – такой по количеству Русь еще не видала – двинулась на Дон, встретилась там с врагом, и грянул кровопролитнейший бой на Куликовом поле. Со стороны Москвы легло около ста тысяч. Но казенная история охотно об этом умалчивает – было в рядах русской рати немало и изменников, которые покинули поле битвы, когда рать изнемогала, и только неожиданный удар из засады волынца Дмитрия Боброка – он был «воевода нарочит и полководец изящен и удал зело» – спас русское дело…

Татары были разбиты наголову. Великий князь получил прозвище Донского. Русь радостно вздохнула. Но татары вскоре оправились и снова поднялись на Русь. Напрасно призывал опять великий князь московский всех на общее дело: князья и бояре отказались сесть на конь, и Тохтамыш осадил Москву. Силой взять ее было трудно, да, увы, и не нужно: два суздальских князя, ближайшие родственники Дмитрия Донского, помогли татарам взять Кремль – обманом. В резне погибло до двадцати тысяч москвитян, да столько же угнали татары в полон. Москву сожгли, а за ней сожгли Володимир, Звенигород, Можайск, Юрьев, Дмитров, Боровск, Рузу и Переяславль… Русь снова оказалась под пятой завоевателя – и даннические отношения возобновились…

Но на победителя Тохтамыша поднялся в Орде Тимур – Тамерлан, – сверг его, и сыновья Тамерлана, поздравляя родителя с победой, осыпали его, по татарскому обычаю, горстями драгоценных камней. В поисках славы и добычи Тамерлан пошел опять на Москву. Москвитяне, как и полагается, послали во Владимир за чудотворной иконой Богородицы. И в тот самый день, как прибыла икона в Москву, случилось великое чудо: Тамерлан, уже вторгшийся в Рязанскую землю, вдруг увидел во сне огромную гору, с которой шли святители с золотыми жезлами, угрожая ему, а над святителями стояла в воздухе жена в багряных ризах со множеством воинства, которая люте останавливала Тамерлана. Он в ужасе проснулся, закричал, затрясся и сейчас же повелел своим полкам повернуть назад.

Так рассказывают отцы духовные в летописях. На самом деле, видимо, все было гораздо проще. Тамерлан уже не чувствовал за собой прежней силы, – Орда разлагалась, – а Москва потихоньку силы набирала. Багряная же жена была тут пущена только для красоты слога: едва ли грозный Тамерлан спешил сообщать свои сны батюшкам на Москву. Конечно, Русь и совсем о ту пору сломала бы рога поганым, если бы уже не было разрушено ее единство: юго-западная половина ее страдала под польско-литовским игом.

Отступление Тамерлана без боя сказало Руси, что день освобождения у порога. Об этом настойчиво шептала в тиши ночей своему грозному, но слишком уж как будто осторожному супругу необъятная Софья, об этом открыто говорили на торгах, все с удовольствием видели, как крестились в веру православную именитые татары, как иногда татарские отряды шли уже в рядах русской рати при походе Москвы на ее недругов. И если раньше великий князь должен был стоя приветствовать ханского посла, сидевшего на коне, подавать ему кубок с кумысом, кланяться басме и на коленях выслушивать чтение очередного ярлыка, то теперь обо всем этом и речи уже не было. Иван запаздывал с данью, произвольно уменьшал ее, а потом и совсем перестал посылать ее и с послами татарскими обходился презрительно.

XVII. Раскат грома

И вдруг – был год 1480-й – над Русью пронесся страшный и в то же время веселящий раскат грома: разгневанный непочтительным поведением своего данника, а в особенности тем, что сама дань не высылалась ему вот уже девять лет, хан отправил в Москву посольство с повелением призвать Ивана к порядку. Когда послы в сопровождении большого отряда конников с их длинными, украшенными конскими хвостами пиками, на бойких, злых коньках въехали в Москву, то не только никто, как бывало раньше, не бросился прятаться, но, наоборот, все высыпало на улицы и провожало послов злыми глазами, пренебрежительно в их сторону поплевывало и, по московскому обычаю, отпускало ядовитые словечки:

– Ну, видали тожа… Не, брат, ныне времена тебе уж не те: харахориться тебе уж больше не дадут, будя!.. Ежели Дмитрий Иваныч, царство ему небесное, сумел вам ижицу на Куликовом поле прописать, так уж Ивану-то Васильевичу нетрудно будет вам в штаны крапивы накласть, только клич кликни… Ишь, г…ы, величаются!..

Пестрая стая худых собак, подняв загривки, так и лезла с ревом под ноги татарских коньков и прыгала, стараясь ухватить их за морды…

– Вазы их, Шарик, косоглазых чертей!.. – со смехом подцыкивали москвитяне своих псов. – Рви их в клочки, так их и расперетак!

Татары ясно чувствовали перелом в настроениях московских, и хотя и подбоченивались, но дух у них все же упал: кто знает, выйдешь ли живьем из этого осиного гнезда? Много уже татарских голов слетело по городам на Руси в последнее время. Народ становился все нетерпеливее и нетерпеливее и как будто сам уже толкал великого государя на решительные действия.

Князь Василий Патрикеев явился на ордынское подворье всего через несколько дней – раньше послов торжественно встречали за Москвой – с обычным приветствием. Он пренебрежительно – это умел он как никто – поздравил послов с благополучным прибытием и стал говорить о совершенно посторонних вещах.

– Но… – широко открыл на него глаза глава посольства, старый, жирный татарин с висячими усами. – Но мы не для этих разговоров приехали сюда. Нам надо скорее видеть великого князя: великий хан очень на него гневается.

– Теперь никак нельзя… – небрежно сказал князь Василий. – У великого государя как раз пируют послы от хана Менгли-Гирея…

Татар перекосило: если у них в борьбе с Москвой был естественным союзником литовский Казимир, то Москва дружила крепко с крымским ханом Менгли-Гиреем.

– Великий хан разгневается на такие ваши слова, – побледнев от злости, сказал посол. – Твоя голова молода, и лучше бы тебе поберечь ее про старые годы…

– Ну, хан далеко, авось не достанет… – отвечал князь Василий, глядя через окно на пестрые толпы работного люда, воздвигавшего стены Кремля. – Мы дадим тебе знать, когда великий государь соизволит принять тебя. А пока прощенья просим…

Татары просто ушам своим не верили…

И началась московская посольская волокита, обычная для всех послов, но совершенно непривычная для татар. В тот же день они проведали, что никакого посольства от Менгли-Гирея в Москве не было, и вот тем не менее день шел за днем, а великому государю все было недосуг выслушать их: то то, то другое. Татары скрежетали зубами, но сделать ничего не могли. И наконец пришло из Кремля слово:

– Великий государь жалует послов ордынских, велит им предстать пред свои светлые очи…

Послы, заряженные гневом, поехали в Кремль. Снова пестрые стаи собак, под смех жителей, дружно напали на них в тучах золотой весенней пыли. Снова ухмылялись и показывали им с кремлевских стен свиное ухо работные люди. И когда посольство скрылось в хоромах государевых, все затаило дыхание: все чувствовали, что вот сейчас произойдет что-то решительное и страшное… Каменщики бросили кладку, сходились кучками, смотрели в сторону палат государевых, и надсмотрщики не подгоняли их.

Иван, весь в тяжелой парче и золоте, неподвижно сидел на троне. Глаза его горели. По бокам его не дышали рынды. Все, что было в Москве сановитого, в пышных тяжелых нарядах недвижно стояло и сидело в блещущем покое. С медлительной важностью вошли послы и склонились пред прекрасно-грозным в неподвижности своей великим государем московским. В воздухе была гроза. Нечем было дышать. Лица были бледны, и горели глаза. И, пренебрегая всеми издавна выработанными правилами обхождения, Иван поднял на послов свои страшные очи.

– Мы слышали, – сказал он, – что вы, приехавши от великого хана на Москву, допустили неподобающие послам речи, указывать нам вздумали, как и когда нам принять вас… Мы хотели было даже и совсем не допускать тебя за это перед очи наши и послать в Орду наше посольство, дабы хан прислал к нам людей, знающих вежество, да отдумали: ты свое дело изложи перед нами, а потом мы все же с хана потребуем, чтобы он за своих послов перед нами, великим государем, повинился бы…

Татары переглядывались: никогда еще ничего подобного не слыхали уши татарские на Москве! Иван, весь белый, палил их своими страшными глазами.

– Великий хан прогневался на тебя, государь… – дрожащим голосом проговорил старший из послов, вручая великому государю басму, символ ханского повеления, и грамоту. – Ты в Орду и глаз не кажешь, дани не высылаешь, а когда мы от имени великого хана явились к тебе, ты вот нам еще словно и выговор делаешь… Ты данник и слуга великого хана, и ежели ты забыл старые порядки, которые установлены Ордой на Москве, так великий хан пришлет свою рать, чтобы тебе их напомнить… Твой…

Он оборвал себя и отшатнулся: весь белый, с бешеными глазами, Иван быстро встал во весь рост, исковеркал в ярости басму, швырнул ее на пол, наступил на нее ногой и, изорвав в клочья ханскую грамоту, бросил и ее на ступени трона и плюнул на обрывки.

– Видели, собаки? – прогремел он над помертвевшими татарами. – Так поезжайте домой и передайте хану, что вы здесь видели, и скажите, что если он посмеет явиться в Русскую землю, то и ему, свинье дикой, будет то же…

Все окаменело. По рядам золотых вельмож пробежал ветер ужаса и восторга. А над пораженной толпой с поднятой вверх рукой, с белым, искаженным страстью, красивым, как никогда, ликом точно изваяние стоял великий государь московский и всея Руси…

– Вон!.. – прогремел он. – И чтобы Ахмат твой не смел больше посылать ко мне никого…

Татары не помнили, как они и к коням своим выкатились. Широкими шагами, никого и ничего не видя, великий государь ушел в свои покои. Бояре, точно от сна пробудившись, обменивались молчаливыми взглядами, в которых стояли и ужас, и восторг. И понемногу зашумели их золотые ряды.

– Ну и дела!.. Господи, помилуй…

– Да ты подумай: ведь осторожнее великого государя в делах государских на Руси никого еще не было! И вдруг…

– Ну, слава Тебе, Боже наш, спасена матушка-Русь!.. – всхлипнул голос.

То плакал Берсень. Теперь ему было совершенно все равно, как обернется дело со старым боярством, теперь он думал только о Руси. Уютный дьяк Бородатый боялся только одного: как бы не забыть чего из того, что он только что тут видел и слышал. Вместе с дружком своим дьяком Васильем Мамыровым они вели летопись, и не сохранить великого дня сего для потомства во всех его подробностях было бы грехом великим…

– Ох, как-то еще оно все обернется!.. – вздохнул кто-то. – Как бы не выпала нам неволя еще грузчая той, которую пока несли…

Но сомневающимся не давали говорить.

– Брось!.. Помни деда его!.. – кричали со всех сторон с горящими глазами. – Никто за ним не пошел, а что он на поле-то Куликовом наделал? Только потому и сильны они, что мы боимся их… Хвала великому государю – за такого и голову сложить хоть сейчас можно!..

– Вот это так!.. – кивнул тяжелой головой своей князь Семен, в глазах которого стояли слезы. – Вот когда сказать можно: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему…»

Точно чудом каким из палат великого князя весть о приеме послов татарских мигом разнеслась сперва по Кремлю, по стенам, по торгу на площади, а потом и по всем посадам московским. Какой-то попишка похабный с дрянной бороденкой и редкими зубами, стоявший около Фроловских ворот, насмешливо поглядел вслед скачущим татарам.

– Тщима руками отхождаху [21] , – ернически подмигнул он и плюнул вслед поганым.

И как ни велик был страх перед вековыми угнетателями, над Москвой точно вдруг великий праздник засиял… К вечеру большая толпа москвитян ринулась было громить ордынское подворье, но отряд конных загородил ей путь. Но все же некоторых татар изловили и прикончили…

– Пес с ними!.. – сказал Иван, когда ему донесли об этом. – Пусть только одного оставят, чтобы было кому весть в Орду подать…

Иван втайне сам на себя дивился: хитрый, осторожный, он так дела вести не любил. Но иначе теперь он поступить не мог: в нем вдруг во весь рост встала вся Русь… Он неимоверно вырос, супротивники его опустили головы, и долго в душах бояр, и ему преданных, и ковавших против него крамолы, стояло страшное и восхитительное видение: золотой трон, на ступенях его поруганная басма и белые клочья порванной грамоты, вкруг смятенные послы ханские и золотая толпа державцев государства Московского, а над всем этим в тяжелой золотой одежде, в шапке Мономаха, в бармах страшная фигура великого государя с белым, вдохновенным лицом и палящими глазами…

Долго не спала Москва в эту ночь. Точно громы весенние над ней перекатывались: и страшно, и весело. Это был день исключительной красоты, когда даже в грубых сердцах зажигаются праздничные огни, один из тех дней, которые народами помнятся века. Горячее и моложе забились на Руси сердца, и стало слышнее, дороже то, что раньше иногда забывалось, иногда пренебрегалось: Русь, Родина, Мать. Даже Софья, нелюбимая, хитрая, надменная, неприятно огромная, и та теперь стала представляться иной: «Ай да грекиня!.. Ну и голова…» На Ивана же и глаз поднять не смели: от него точно сияние величества исходило… И никогда не работали так на стенах кремлевских работные люди, Русь…

Вскоре прилетел на Русь слух: взбешенный хан Ахмат поднял на Москву огромные силы. У всех точно крылья выросли: авось на этот раз развяжет Господь народ свой окончательно. И тотчас же прилетела и другая весть: дружок великого государя, хан крымский Менгли-Гирей, в бешеном топоте своих конников, в лязге кривых сабель, в огне и дыму пожаров буйной лавиной вторгся в пределы Литвы, и союзник Золотой Орды, Казимир, был вторжением этим скован по рукам и по ногам. Мало того, ногаи, враги Золотой Орды, кочевавшие в предгорьях Кавказа, бросились на улусы Ахмата с юга, а с севера, Волгой, туда же поспешал другой враг Ахмата, брат Менгли-Гирея и союзник Москвы, казанский хан Нордулат, к полкам которого присоединился и воевода звенигородский Ноздреватый со своей ратью…

Москва горячо шумела приготовлениями бранными. Мелкие князья со всех сторон спешили к ней со своими полками. Вся рознь затихла, и на кровавый пир вся северная Русь готовилась, как на светлый праздник. И никогда не было так остро обидно, что юго-западная Русь в чужих руках. Но у всех крепла надежда: будет вместе и она!

Настал и торжественный день выступления в поход на Оку, или, как тогда говорили, «на берег». Ко всеобщему изумлению, Иван Молодой не только не стонал и не охал, но, наоборот, показал большую расторопность.

– Я говорил, что он личину носит… – сказал князь Семен. – Он хитростью-то, может, и саму Софью за пояс заткнет. У него какая-то своя думка есть… Азият!

Во главе рати, которая пошла на Серпухов, стал Иван Молодой. Другие полки, которые должны были занять все переправы через Оку вплоть до Угры, повели именитые бояре. А 23 июля, оставив «ведать Москву» князей М.А. Можайского и Ивана Юрьевича Патрикеева, во главе блестящей свиты направился к Коломне и сам великий государь…

С ним ехал и князь Патрикеев-младший. И когда проезжали все мимо хором Данилы Холмского, к Фроловским воротам, князь Василий поднял глаза на высокий терем и вдруг вздрогнул: из окна светлицы, сжав не то в испуге, не то в восторге белые руки на груди, смотрела на него Стеша… Его ослепило и потрясло восторженное выражение милого лица, и голубые глаза в одно мгновение сказали ему такую правду, от которой испуганно и блаженно закружилась голова…

XVIII. Иоанн III

Затаив дыхание, Москва, а с нею и вся Русь каждый день ждали с берегов Оки известий о победе: других известий быть не могло. Кроме того, о поражении нельзя было думать и потому, что слишком страшна была эта мысль. Но если не думали о такой возможности москвитяне, то думал Иван. Объезжая со своими воеводами русские полки вдоль берега Оки, он смотрел на стан татарский, занявший другой берег, и взвешивал его силы. Ставка в игре была огромна. В случае беды Русь могла потерять все, чего она достигла за последние годы, и превратиться в простой да еще и разоренный улус хана Ахмата. Умный Иван видел слишком много, слишком далеко, слишком сложно и потому колебался: наверное, знают, что делать, только очень ограниченные люди. Хотя в полках своих он явно чувствовал нетерпение ударить на врага, ясно слышал ропот воевод и даже отцов духовных, призывавших его скорее «постоять за дом Пресвятыя Богородицы», он медлил, откладывал, выжидал: то, что татары не решаются нападать на него, было для него весьма знаменательно… Но страшила необъятность татарского стана.

И неотступно гудели ему в уши трутни придворные, «богатые сребролюбцы, брюхатые предатели», как называет их летопись, которые твердили ему одно: «Не становись на бой, великий государь, лучше беги…» Они, конечно, не отстали бы.

– Тц!.. – цокнул языком дружок его Даньяр с неудовольствием. – Шибка многа думашь… Надо сабля тащил и айда… Вели мне с моим конником плавь речку ходить. Я ударил первый, а вы спешил за мной. А?

– Погоди, погоди, Даньяр… – успокаивал его Иван. – Всему свое время.

Каракучуй только презрительно сопел: он не любил думать ни много, ни мало, а любил налететь, опрокинуть, погнать, завладеть…

И вдруг Москва, к великому ужасу своему, увидала Ивана с его боярами в своих стенах!.. Народ – он уже перебирался в Кремль, за стены – прямо взорвало. Нисколько не стесняясь, смельчаки кричали Ивану со всех сторон:

– Когда, государь, ты княжишь над нами в мирное время, много нас в безлепице продаешь [22] , а сам теперь, разгневавши хана, выдаешь нас его татарам…

Иван молчал… Прежде всего он отправил свою Софью с детьми и свою казну государеву в Белозерск. Народ нахмурился, как грозовая туча. И не только в Москве, но и по всему пути Софьи народ шумел: вооруженная свита ее, «кровопийцы христианские», разоряла попутные места пуще татар. Старица Марфа, мать великого государя – она была дочерью князя Владимира Андреевича Серпуховского, героя Куликова поля, – осталась с народом в Москве. Ее превозносили до небес.

– Сразу русскую-то кровушку видно! – кричали москвитяне. – Та, римлянка-то, чуть гарью запахло, бежать, а матушка с нами вот пострадать хочет. Ишь, грецкое отродье: знать, своя-то шкура ближе!

Как громом поразило москвичей новое повеление Ивана: сжечь все московские посады. Было ясно, что великий государь татар боится и готовится к их нашествию на Москву. Посады запылали, но запылали и сердца москвитян: тяжко было от недавних надежд сразу перейти к такому позору…

– А-а, себя да своих ребят спасает, а нас врагам выдает!.. – кричал народ повсюду. – Так нечего было и гневить хана…

Душа Ивана замутилась, словно дымы московского пожара заволокли ее. Настроение Руси звало его на страшный подвиг, но воспоминание о том, что пережил народ за эти два века, тяготило его, как кошмар. Он звал и бояр, и высшее духовенство на совет, но ему в ответ смело кричали:

– Не о чем теперь совещаться!.. Биться надо…

Старенький епископ ростовский Вассиан, по прозванию Рыло, лютовал пуще всех.

– Ты не великий князь, ты – бегун!.. – весь трясясь, кричал старик. – Чего ты боишься? Смерти?.. Так разве ты бессмертен?.. Я дряхл, но дай мне полки твои, я пойду против поганых и паду, но не отвращу лица своего от супостатов… Стань крепко на брань противу окаянному оному мысленному волку поганому и бесермену Ахмату… Вся кровь, которую прольют тут, в Москве, татары, на твою голову падет, ты дашь в ней ответ Богу.

Вызванный на совет из стана на Оке, князь Данила Холмский прислал с своим сыном Андреем ответ:

– Волей от войска не иду…

Москва так вся и затрепетала от гордого отпора славного воеводы малодушному владыке. Но еще более запылала она, когда отозвался Иван Молодой с Оки:

– Лучше умру здесь, а отсюда не пойду!

– Ай да Молодой! – зло кричали москвичи. – А говорили: телепень, ни с чем пирог. Да он орел! Вот кого бы теперь на челе-то Руси иметь.

Иван в полном одиночестве, сгорая на костре своих страшных дум, молчал. Старица Марфа всячески настаивала, чтобы он хоть теперь примирился с братьями, которых он не пускал на глаза с самого разорения новгородского. Иван простил их, и они сейчас же подняли голову и зашушукались, не лучшее ли теперь время скинуть тяжкую опеку Москвы?

Было 3 октября. Иван снова поехал на берег Угры, за которой стояли главные силы татарские и которую отцы духовные уже прозвали «поясом Богородицы». У Ивана в голове стояло одно: раз Ахмат, придя с грозой, нападать не решается, значит, силы большой он за собой не чувствует. Это было самое главное.

Ахмат, не смея нападать на московскую рать, двигался со своей ордой на запад, к грани литовской. Надежда на помощь Казимира, однако, совершенно пропала: Менгли-Гирей громил русские окраины Литвы. Наступила уже суровая осень. Татары на походе обносились, часто, благодаря распутице, голодали, болели и не знали, что предпринять. В день приезда Ивана к войску, 8 октября, Ахмат приказал начать битву, стреляя через Угру из луков. Русские ответили пальбой из пищалей, а затем Фиораванти выехал на берег со своими пушками, и грохот их заставил татар отступить…

И вдруг Иван послал к хану послов – просить о мире. Вокруг все затряслось от негодования. Но он молчал: перебежчики с того берега говорили, что положение татар тяжкое. Князь Василий Патрикеев – он участвовал в унизительном посольстве к Ахмату – осторожно заметил Ивану, что полки ропщут. Иван сверкнул своими огневыми глазами.

– Баранье!.. – пробормотал он. – Положить на переправах половину рати всякий дурак может… Надо действовать не кулаком, а умом. Мне нужно татар-то изничтожить, а силу русскую сберечь: она еще понадобится.

Князь Василий посмотрел на великого государя и не сказал ничего: он понял, что есть дело улицы и есть дело, которое можно и должно делать вопреки улице. Он видел, как побелел Иван, когда посольство передало ему дерзкий ответ Ахмата:

– Пусть Иван придет сам, станет у моего стремени и молит о милости.

И все-таки молчал. Морозы нажимали. И вдруг – в стан московский явилось посольство Ахмата: пусть Москва отдаст только дань за последние девять лет, пусть вместо Ивана придет на поклон хотя сын его или даже кто-нибудь из воевод, и все Иван не дал послам никакого ответа: он понял, что это значит, и – ждал. Ахмат в бешенстве приказал своим полкам начать переправу через Оку, но татары наткнулись на огонь русских и отошли…

Москва, известившись о мирных переговорах, забурлила пламенным негодованием. Отцы духовные, с неистовым Вассианом Рыло во главе, совершенно забыв на этот раз, что задача Церкви есть устроение царства не земного, но небесного, говорили по церквам зажигательные проповеди, а Вассиан сочинил даже к великому государю послание, переполненное ссылками не только на Писание, но даже и на философа Демокрита, который, по словам владыки, весьма мудро учил, что князю надо иметь в делах ум, против неприятелей храбрость, а к своей дружине привет и любовь…

Угра покрылась льдом. По льду Ахмату наступать было много легче, но он не наступал. Иван, все более и более укрепляясь в правильности взятой им линии, но по-прежнему одинокий, повелел своим полкам стянуться к Боровску, чтобы, в случае переправы Ахмата, дать ему там, на равнине, решительный, всеми силами бой. Ахмат перепугался. Ему показалось, что русская рать предприняла какое-то обходное движение, и вдруг – бросился со всей своей ордой на Литву. Назад, в свои улусы, идти он не смел: там свирепствовал, с одной стороны, Нордулат с Ноздреватым, а с другой – ногаи. С истомленными и голодными полками своими Ахмат в отчаянии грабил и жег Литву, страну своего союзника и друга, а затем повернул к Дону. Но там его ждали ногаи: они разбили его расстроенную рать, убили его самого и забрали в полон его жен, детей и весь обоз.

С великим торжеством пошла русская рать к Москве, уничтожив страшного врага и не потеряв в битве ни единого воина.

– Ну что? – горделиво спросил Иван князя Василия, ехавшего рядом с ним. – Да, знамо дело, куда пригляднее положить десятки тысяч, стать на костях, трубить в трубы… Шуму сколько хочешь… А у меня вот ничего такого не было, да зато все полки мои целехоньки и на Литву да на ляхов хоть завтра готовы… Как теперь скажешь, княже?..

Князь не мог не восхищаться этой чистой работой большого ума, но в то же время в глубине души в нем было словно сожаление, что не было бранного поля, усеянного тысячами своих и врагов, не реяло над павшими черное знамя великокняжеское, не трубили, став на костях, сбор оставшимся в живых… Дьяк же Бородатый смотрел на Ивана влюбленными глазами и стал к нему особенно почтителен.

И когда среди ликующих толп москвитян Иван во главе блестящей свиты проезжал мимо хором Данилы Холмского, князь Василий поднял глаза на окна светлицы: ах, как он ждал этой минуты!.. Но ее не было. И больно укусила змея за сердце… У ворот княжеских стояла нищая братия – у князя щедро подавали, – а среди них Митька Красные Очи. «Так вот и в жизни всегда… – горько подумал князь Василий. – Сердце ждет Бог знает какой радости, а находит нищего урода…» И пока были видны хоромы Холмского, он все назад в седле оборачивался. Но ее не было: Стеша боялась себя и пряталась от тяжкого искушения, против которого она была уже бессильна…

Духовенство славословило великого князя. Вассиан Рыло притих и никуда глаз не казал. Но были все же и недовольные. «Воздай Бог каждому по делам его, – писал летописец, – а видно, лучше мы любим жен своих, нежели защиту Церкви Православной. Кто спас нас от погибели? Бог да Пречистая Богоматерь Его да угодники Божии…» Философам же сразу открылся смысл… флорентийской унии и гибели Византии: оказывалось, что у греков испортилась вера, и за это Господь и предал их в руки нечестивых агарян, русские же на унию не согласились – то есть они, собственно, в лице митрополита Исидора согласились, но это в счет не шло, – и вот в награду за это Москва избавилась от татарского ига. Следовательно, мудро заключали они, истинное благочестие, находившееся сначала в Риме, а потом перешедшее в Царьград, второй Рим, ныне сияет паче солнца в Москве, Риме третьем, и последнем…

– Что за голова!.. – восторженно говорил о великом государе инок Белозерского монастыря Данила Агнече Ходило дружку своему, иноку Иосифу, который уже положил основание собственному монастырю под Волоком Ламским. – Ну, чисто вот ведун какой!..

Но стоявший рядом с ним инок Вассиан, тоже из Заволжья, маленький, иссохший, с колючими, злыми глазенками, прозванный иноками Рогатой Вошью, только презрительно поджал сухие губы.

– Ну, тожа!.. – проговорил он. – Вон стены да стрельницы чуть не до облаков возводит, а скоро свету конец.

– Да… – покачал головой Данила. – Поглядишь в пасхалию-то, поджилки трясутся…

– Так для чего же и вся суета сия со стенами? – сказал Вассиан. – Всуе мятется земнородный, как говорится.

Но Данила Агнече Ходило уже обиделся.

– А ты что, учить великого государя будешь? Строит – значит, надобно. Что ся главою мниши, нога сый?.. Ты мниши словами мудрости всех удивити, а то только телчне вещание… [23]

Москва шумела. Но в стороне от ликующих стоял Василий Патрикеев. Образ Стеши, фряжской Богородицы, не покидал его сердца ни днем ни ночью. И горько дивился он на себя: почему другим выпадают и радости, а для него жизнь горька, как полынь?.. И только внезапный отъезд князя Андрея – они с ним почти не встречались теперь – говорил ему, что, может, судьба втайне готовит и ему какую-то радость…

А Москва, снегами уже чуть не до коньков занесенная, вся звенела ребячьими голосами:

Коляда, Коляда,

Пришла Коляда

Накануне Рождества!..

Мы ходили, мы искали

Коляду святую

По всем дворам и проулочкам,

Нашли Коляду

У Петрова-то двора.

И вдруг, среди всего этого праздничного шума веселой Москвы, в душе князя Василия все осветилось мыслью: «Подлинного в жизни только счастье…» И слишком он уж много раздумывает тогда, когда нужно действовать. Может быть, и она мучается… И снова вспомнилась она ему так, как он видел ее у окна светлицы, и буйное сердце его запело сразу радостную песнь победы и счастья.

XIX. «С заглавной, дурак!..»

Дьяк Федор Курицын, блестя бойкими глазами и красивой собольей бородой, стоял над своим подьячим Васькой Хлюстом, румяным, круглолицым парнем, с уже вспотевшим от трудов чистописания лбом, и размеренно диктовал ему чин царского величания. Васька склонял намасленную голову – он был великий франт – то направо, то налево и старательно писал. В стороне, у окна, сидел за чтением какого-то рукописания дружок Федора, Григорий Тучин. В числе немногих новгородцев он получил разрешение остаться в Москве. Остались в столице даже некоторые еретики, а некоторых великий государь даже и возвысил: попа Алексея сделал протопопом Успенского собора, а Дионисия – Архангельского собора. Но еретики на единодержавие смотрели косо и тянули, большею частью, руку старобоярской партии. Дьяк Федор Курицын был весьма близок к ним и ими весьма почитаем…

– Ну, написал? – спросил дьяк. – Дальше. «И поставити столы, и скатерть настлати, и калачи положити…» Написал? «А тысяцкова жене, и свахам, и боярыням…» – продолжал он и вдруг зашипел и звонко хлопнул себя по ляжке. – Да сколько раз тебе, дураку, говорить еще, что «боярин» и «боярыня» с заглавной писать надо! Ну?

Васька еще более вспотел и стал выправлять свой огрех.

– Нечего поправлять, все одно перебелять придется, – с досадой проговорил дьяк. – Пес тебя знает, то бывают дни, хошь дьяком к великому государю ставь, а то дурак дураком. Ну, пиши уж… «И боярыням всем готовым быти у нее, и свечам обоим, и караваем туто ж готовым быть…»

– Да на что ты это переписываешь? – спросил от окна Тучин.

– Велел великий государь изготовить, а зачем, не ведаю, – отвечал дьяк. – У него повадка такая: никогда ничего не говорить, что и зачем. Придет время, может, скажет и сам, а выпытывать – сохрани Бог. Думаю так, время женить Ивана Молодого пришло.

– Кого же присмотрели?

– Как будто на Елене, дочери господаря молдавского, остановиться решили.

– Эта честь не велика после Византии-то!.. – улыбнулся Тучин. – Я думал, теперь куда выше метить будете.

– Сказывают, девка-то очень уж гожа… Ну, разинул рот-то!.. – цыкнул он на Ваську. – Пиши… «А как великий князь пришлет к – смотри, с заглавной!.. – к боярыням и велит княжне идти на место, и княжне пойти из своих хором в середнюю палату, направо в сенные двери, а с нею тысяцкова жене, и свахам обеим, и боярыням…» Да с заглавной опять, дурак!.. Нет, упарил ты меня седни, Васька! Индо круги в глазах ходят…

И он, зорко следя, чтобы подьячий не делал огрехов, усердно диктовал, как опахивать соболями жениха и невесту, как, кому и где сидеть, как осыпало на мисе золотой должен хмелю насыпать в три углы, да тридевять соболей положить, да тридевять платков бархатных, и камчатных, и атласных с золотом и без золота, и какая у платков тех должна быть длина и ширина, и как поедет царский поезд в собор, и кто с кем сядет, и где все в соборе стать должны…

– «…И, венчав, митрополит… – тоже с заглавной, так… – даст вино пить великому князю и княжне, а великий князь, выпив вино, ударит тут же скляницею о землю да и ногою потопчет сам великий князь, иному же никому не велети топтати…»

– Это и у жидов водится… – сказал Тучин. – Этим у них напоминают молодым о бренности земного счастья…

– И как ты только все знаешь, посмотрю я!.. – удивился дьяк. – Дошлый ты человек, боярин… Ну, пиши, Васька…

Васька был весь до ушей мокрый от волнения и ужаса. Ничего уже не понимая, он писал, как один из бояр с саблей наголо будет всю ночь ездить вкруг подклети новобрачных, как будут у постели кормить курем великого князя, как на постелю положат две шубы собольих, одну мехом вверх, другую мехом вниз, а наутро как вести великого князя в мыльню, а великую княгиню как и кому вскрывать…

– И это вот тоже у жидов есть… – сказал Тучин. – У них сорочку новобрачной отдают родителям на сохранение на случай клеветы какой…

– Вишь ты!.. – сказал дьяк. – Ну, развесил уши-то!.. Совсем это не твоего ума дело!.. – прикрикнул он на Ваську. – Пиши давай, уж немного… «А нести перед постелею свечу водокщеную, у ключника взявши, да перед постелею поставити два рожества, Рожество Христово да Рожество Пречистой, да крест воздвизальной поставити в головах у постели…»

За дверью послышались вдруг шаги, и в сени вошли князь Василий Патрикеев да отец Зосима, архимандрит от Симонова, толстый, налитой жиром старик с темно-багровым лицом и белой бородой. Нездоровая толщина его была бы неприятна, если бы не глазки его умненькие, полные сдержанного, насмешливо-ласкового смеха.

– Милости просим, гости дорогие… – ласково приветствовал их дьяк. – Милости прошу к нашему шалашу…

Раскланявшись с гостями и усадив их, он в нерешительности посмотрел на Ваську.

– Ну, вот что… – сказал он. – Ты поди перебели то, что мы написали, а конец допишем потом. Да смотри у меня, ежели опять напрокудишь чего!.. И лапы свои вымой, а то еще весь пергамен изгваздаешь…

Весь мокрый, изнемогая, Васька выкатился вон, а хозяин, распорядившись об угощении, присел к гостям, которые уже вступили в оживленную беседу.

– Да какие же они чудотворцы? – зло бросил князь Василий. – Я их всех смутотворцами зову…

– Ах, ах, ах!.. – в притворном ужасе ахал Зосима, и глазки его смеялись. – Да разве ты не читал в житии-то его, как он на освящение церкви Богородицы на облаке из Ростова в Киев летал?.. А Левонтий опять? Когда его ростовцы изгнали, он поселился подле города, кутьей заманивал к себе ребят и крестил, а когда ростовцы за то хотели убить его, он вышел к ним в полном облачении и одни из них ослепли, а другие пали мертвыми…

– А!.. – нетерпеливо тряхнул головой князь Василий. – Будет тебе глумы-то творить…

– А теперь вон Макара Калязинского в святые произвели, и, говорят, чудеса творит… – усмехнулся дьяк. – А мужик был сельской…

– А ты что думать, одни бояре только чудеса-то творить умеют?.. – заколыхался в смехе всем телом Зосима.

– Поосторожнее только быть надо… – сказал дьяк. – Среди наших есть такие, которые стали уж на улице открыто над православием смеяться. Пущай православие и не православие, а кривославие, а все надо держать себя поумнее… Великий государь мирволит нововерам, а другие косятся…

– Я как-то с Иосифом Волоколамским встрелся… – захрипел Зосима натужно. – И все он меня по голове Писанием-то, Писанием-то… А я и смеюсь ему: да что ты-де больно лихуешься-то? Ведь сами же вы говорите, что пасхалия на исходе, Страшный суд на носу, и всему конец. Вот тогда-де Господь всех и рассудит, кто православный, а кто кривославный… А на Москве-де говорят, что ты много земель по случаю кончины мира нахватал – вот, мол, к Страшному-то суду оно и гоже…

Беседа оборвалась: слуги вошли собирать угощение. Дьяк, человек на Москве видный, угостить и умел, и любил. Глазки отца Зосимы разгорелись: старый греховодник высоко ценил наслаждения гортаннобесия и чревоугодия. И когда слуги удалились и все по усиленным приглашениям хозяина – так требовал хороший тон – приступили к брашнам и питиям, Зосима, трясясь в беззвучном смехе, с замаслившимися глазками, проговорил:

– Вот это гоже, дьяк… А то говорят: второе пришествие… Вот винца доброго или медку выпьем – и воскреснем, а того ничего несть: умер кто ин, по та места и был… Ну-ка, подсунь мне рыбки-то, хозяин… Ах, и гожа у тебя семужка, дьяк!.. Ну, телу во здравие, душе во спасение…

– А я тут лекаря Антония повстречал, звездочетца… – сказал князь Василий. – Вот тоже плетет, вот плетет!..

– А что? – поднял на него заплывшие глазки Зосима. – Ежели вот налижемся мы до риз положения, то, по-ихнему, не ответственны мы про то ни перед кем же: все от звезд и планид схождения… По-моему, это они гоже придумали…

Он заколыхался в смехе и стал еще багровее…

Князь Василий был сумен.

Невесел был и маленький Тучин. По мере того как все больше и больше приставало к новой вере людей, она становилась ему все подозрительнее, и его уже тянуло прочь, идти в одиночку, своим путем… Дьяк Федор смеялись с Зосимой… И вдруг в дверь высунулась намасленная голова Васьки-подьячего.

– Прости, хозяин… – робко сказал он. – Вот тут слово одно не разберу… Сделай милость…

– Которое, покажи. Это?.. Да ты угорел, парень?.. Это «простыня» – только всех и делов… На! – вдруг вспыхнул дьяк. – А это что?! – яростно закричал он, тыкая пальцем в пергамен. – А это?!

Васька оторопел и ничего не понимал.

– Да опять у тебя «боярин» с малой буквы, дурак ты стоеросовый!.. Не сотни ли раз повторял я тебе это?.. Брось этот пергамен и начинай сызнова… И ежели ты мне к вечеру всего путем не перепишешь, вот истинный Господь, велю наказать тебя!.. Да что это такое?! Словно кто его сглазил!.. Поди пиши… И на глаза мне не кажись, ежели хошь раз один не в путь напишешь…

Васька, взопрев опять, как ломовая лошадь, скрылся. Гости снова взялись за брашна. Но князь Василий встал: пора – отец ждет.

– Ну, что делать… – сказал дьяк, вставая, чтобы проводить почетного гостя. – Напредки жалуй, не забывай…

Они простились. Князь сел на коня, которого держал в поводу его стремянный, и поехал к дому, в Кремль. Как всегда, москвитяне ходили вдоль медленно подымающихся стен туда и сюда, любуясь работой, но больше всего толпились около Успенского собора, который был совсем уже кончен. «И была та церковь чудна вельми величеством, и высотою, и светлостию, и звонкостию, и пространством», – говорит летописец, а придворные ловкачи, чтобы подольститься к великому государю, все повторяли, что, когда впервые пришли они в собор, они не знали, где они и стоят, на земле или на небе.

Вокруг весело кипела жизнь. И князь Василий, глядя на медленно рождающуюся твердыню, смутно и грустно думал: «Как каждому человеку значительны кажутся его собственные страдания, и радости, и успехи, и поражения, а вот в сравнении с этими толстыми каменными стенами, которые встают тут из земли на века, как все это кажется мизерно и ненужно… Да, но как ни мал комарик, а все же жить и он хочет…»

Проехав мостом башни Кутафьей и Боровицкими воротами, он остановился у своих палат и бросил поводья стремянному.

– Княже, милостыньку-то убогенькому Христа ради…

Пред князем на земле сидел без шапки Митька Красные Очи. Князь Василий равнодушно бросил ему подаяние.

– Вот спаси тя, Господи, кормилец… – приторно-сладким голосом затянул тот. – Вот тоже княгинюшка, княжича Андрея супруга, жалеет так же нас, людей убогиих: уж так-то над нищей братией она убивается, лебедушка белая, так-то убивается… Ведь я у них во дворе кажный почитай день за милостынькой бываю… Ежели бы таких людей, как ты да она, на свете не было бы, что бы мы, бедные да убогие, делали?..

В страшных, красных глазах нищего было что-то недосказанное. Князь строго остановил на нем свой слегка косящий глаз, перед которым робели многие.

– А вот не посылает Господь ей счастья-то тоже, голубушке сизокрылой… – продолжал Митька. – С мужем разладье, и все-то он в разъездах, а она и-и убивается, и-и тоскует… Я ведь видел, княже, как ты с великим государем из похода-то возвращаючись, мимо их хором проезжал да на терем их высокий все поглядывал… Ежели тебе туда, княже, весточку какую подать надо, ты мне только словечко кинь: вмиг все для тебя исполню…

Князь потупился. И вмиг решил: свое он у жизни вырвет! «Сперва спрошу ее… – думал он. – Может, она согласится… А нет, силой возьму и умчу в далекие края… За что, за что мы оба мучаемся?..»

– Сегодня к ночи зайди ко мне… – сказал он нищему и шагнул в калитку.

XX. Ненила

Сиренево-пепельные сумерки спускались на затихающую Москву. Небо и река догорали. В долине Неглинки и за рекой, в Садовниках, по садам боярским соловьи голос подали… Раздвигая душистые заросли черемухи, князь Василий осторожно вошел в небольшой сад Холмского, который для утехи ребячьей был посажен за службами. Василий знал тут каждое дерево, каждый уголок. Вот, как и раньше, стоит и шалаш, который воздвигла детвора, играя «в татаре»: тут они стояли сторожей, чтобы беречи землю Русскую, и, когда те – в воображении – появлялись из-за сонной Москвы-реки, сколько было тут шуму, сколько подвигов знатных, сколько доблестных смертей!.. И, как и тогда, пахло из шалаша горьковатым запахом соломы…

И вот сейчас она выйдет к нему. Казалось бы, какое счастье… Но счастья не было, а была мука мученская… И совесть тревожила: как же можно было так против Андрея идти?.. Но что же делать? Мучаются все трое ведь… Может, если кончится все это, и Андрей счастлив будет… Ах, да что бы там ни вышло, только бы кончилась эта мука!.. И опять отдаленно, точно во сне, вспомнилась зеленая и дикая глушь Заволжья; туда, что ли, убежать от всех этих терзаний мирских?..

В кустах послышался шорох. Сердце его забилось с такой силой, что даже дыханье пресеклось. И вдруг из кустов вышла к нему старая мамка ее Ненила.

– Знаю, княже, что не меня ты, старую, ждешь… – проговорила старуха тихо. – Велела она мне передать тебе, чтобы ничего ты не ждал: не перешагнет она к тебе через грех… Уж так она мучится, княже, так мучится, что и обсказать тебе не сумею… И чего-чего только я не придумывала: и молебны всем почитай святителям служила, и зелий всяких ей против тоски любовной приносила – нет, ничего не помогает! Недавно одну старуху я из Зарядья к ней приводила, Апалитиху, – слыхал, чай? – которая заговорами да травкой пользует. И та, давши в руки ей замок, долго над ней шептала, а потом заперла замок тот, а ключ велела мне в Москву-реку бросить, чтобы поглотила его щука золотая, божественная… И веришь ли, сколько разов к тебе я бросалась: возьми ты ее хошь силой, только душеньку ее от муки ослобони… И назад ворочалась: нет, эту силой не возьмешь… И вот хошь голову с плеч руби, не ведаю, что с ней делать… Себя умучила, мужа умучила, – а и он ведь человек такой, какого другого на Москве, может, и не сыщешь, – и тебе свет Божий не мил.

– А где князь Андрей теперь? – тихо спросил князь.

– Опять за охотой уехал… – сказала Ненила. – И кто это вам всем так жизнь изгадил? Все молодые, все пригожие, все богатые – жить бы да радоваться, а вы все равно в аду кипите!..

И князь думал то же. Но точно вот нетопыри какие впились в сердца их и сосут кровь, и сосут, а зачем – никому не известно!..

– Так попроси ее хоть проститься со мной выйти… – сказал князь. – Великий государь посылает меня с посольским делом на Литву. Кто знает, вернусь ли я оттуда…

– Не пойдет!.. – отвечала Ненила. – Забоится, что уговоришь ты ее… Ни за что не пойдет… Вот, может, куда мы с ней опять на богомолье соберемся – так дала бы я тебе знать, а ты там сам гляди, как и что… Только как сделать-то это? У тебя на дворе мне показываться негоже, а этот Митька твой что-то не люб мне…

– Ничего. За золото он все сделает и будет молчать, а не смолчит, так и подвесить можно… – сурово сказал князь, которому и самому противно было путать во все чужих людей. – Так вот так пока и порешим…

Он подумал было дать Нениле что, но тут же почувствовал, что этого нельзя…

– Ну, прощай, баушка… – мягко сказал он.

– Прощай, княже… Ну только смотри: ничего без ее согласу не делай… Успокой меня, старуху глупую…

– Не бойся!.. – дрогнул он голосом.

И он исчез среди пахучих зарослей черемухи.

Он чувствовал, что какое-то решение судьбы близко. Да, взять ее хоть бы против воли, умчать в далекие края, а там, под поцелуями, отойдет душа ее… И вдруг в узкой улочке его остановил хриплый, пьяный голос:

Эх, уж я улицею

Серой утицею.

Через черную грязь

Перепелицею…

Митька сделал было молодецкую выходку, чтобы показать удаль свою, но его вдруг шатнуло, и он бессильно прилип к забору. Нахмурившись, князь решительно подошел к нему. Тот сразу узнал его и подтянулся.

– Княже, благодетель ты наш… – забормотал он.

– Слушай… – сурово проговорил князь. – Ты мне еще понадобишься. За службу я отплатить сумею. Но если ты, собака, хоть словом одним кому обмолвишься, так и знай: будешь собою раков москворецких кормить… Понял?..

– Благодетель, кормилец, да нешто я…

– Ты понял?

– Понял, благодетель, понял… Да я за тебя в огонь и в воду, а не то што.

Но князь, не слушая, уже ушел. И Митька подмигнул себе:

– Не робей, Митрий Иваныч: теперь будет тебе жизнь боярская!.. На радостях можно и еще хлебнуть винчишка на сон грядущий…

И он неверными шагами направился в ближайший кабак.

Как только татары из Москвы ушли, так сейчас же снова повсюду открылись кабаки и зашумела снова Русь пьяным шумом. Ту дань, что раньше она неволею несла татарам, теперь с полной охотой отдавала она кабаку. Заботники мирские не раз уже делали великому государю представления, что надо пьянство остановить: не пьют же поганые.

– Так ли, эдак ли, а жрать винище они все равно будут… – сказал он. – Так уж пусть лучше оттого государству прибыток будет. Нельзя всякого пьяницу за руки держать: «Не пей, соколик…» А который, напимшись, дурака валять будет, на тех стража есть…

Всю ночь шумно кутил Митька с другими забубенными головушками в царевом кабаке… В отуманенной голове его вдруг встала мысль о Стеше: а по кой пес будет он добывать ее для того же князь Василия, когда он может взять ее и себе… Сперва он даже испугался сам этой мысли, но постепенно она все более и более завладевала дымной душой урода. Кабацким шумом он старался заглушить ее в себе, но чем больше он старался, тем крепче захватывала она его.

XXI. Ночи московские

Вскоре после бескровной победы над погаными великий государь со всем пышным двором своим встречал невесту сына своего Ивана. Вся Москва вышла на встречу красавицы Елены, но увидала только возок ее да вершников вокруг: невеста, чтобы не сглазил ее какой лихой человек, была до глаз укутана фатой. Но ахнул и великий государь, и все ближние бояре его, когда они впервые увидели ее без фаты: высокая, стройная, с горящими, как звезды, глазами и тяжелыми черными косами, она слепила. Улыбка ее была колдовство. Во всем существе ее было что-то до такой степени раздражающее, что даже самые хладнокровные люди чувствовали, что у них кружится голова…

Ивана она огромила. То, чем он до сих пор рядом со своей необъятной волосатой грекиней страдал втайне, теперь вдруг воплотилось в этой девушке, которая весело, точно в пляске какой, вошла в его палаты. К свадьбе он подарил ей ожерелье из голубых алмазов цены неимоверной – из сокровищницы владыки новгородского, смиренного Феофила, – и Елена, принимая подарок свекра, подняла на него восхищенные глаза и чуть вздрогнула: в его страшных глазах она увидала восторг бескрайний. И много дней ходила она после того в задумчивости. Хитренький Иван Молодой сразу подметил впечатление, которое произвела на его родителя Елена, и снова стал охать: он хорошо понимал, что девок-то на Москве всегда найдешь сколько хочешь, а голова на плечах одна…

Иван был точно околдован. Новые жуткие мысли мутили его теперь по ночам, когда рядом с ним среди жарких перин храпела грекиня ненавистная. Вот он великий государь всея Руси, перед которым склоняется в прах все, и все же он не только не может взять черноокой колдуньи, но даже слова ей о том дохнуть не смеет. И кому досталась!.. – с презрением думал он. – Ну, можно убрать с дороги и сопляка этого, убрать эту перину, которая храпит рядом с ним, а дальше опять хода нет и нет!.. Не может же он, великий князь московский и всея Руси, жениться или так овладеть вдовою сына… Тайная тоска его о счастье личном, счастье жарком и ярком, стала теперь еще острее…

Он стал раздражителен. Еще во время свадьбы сына с Еленой дружок его, татарин князь Каракучуй, что-то расхворался: должно быть, на русские меда приналег. При дворе был тогда доктор-иноземец, мессир Антон. Его позвали к больному. А Каракучуй возьми да и помри! Москва зашепталась: «Уморил князя ни за что, немчура!..» Иван выдал немчина головой Каракучуеву сыну. Тот, изрядно его помучив, хотел взять с него только хороший за родителя окуп и отпустить. Но великий государь крепко опалился и приказал немчина казнить. Татары свели его на Москву-реку под мост и там зарезали как овцу… Иван гремел, и никто не знал, почему так гневлив стал великий государь, – никто, кроме Елены, может быть. Она в положенное время родила мальчонку, которого нарекли Дмитрием, резко отдалилась от мужа, легко и смело стала выше этих постоянных испугов московских, и Москва зашепталась: «Балует валашка!..» Она смеялась…

Еще во время свадебного пира увидал ее впервые князь Василий Патрикеев и тоже был ею ослеплен. Стеша царила в его душе по-прежнему, но между ним и Стешей была пропасть ее испуга перед жизнью. И была Стеша в самом деле словно и не женщина совсем, а именно какая-то Богородица фряжская, а Елена была женщина прежде всего и после всего. И она, впервые заметив его, надолго остановила на нем огневые звезды свои и опустила ресницы длинные, и они затрепетали, и в груди князя Василия забушевал пожар…

…В мыльне при хоромах государевых осторожно вспыхнул слабый огонек. Две темные женские фигуры пошептались о чем-то, и одна из них с поклоном скрылась. Пахло баней, вениками, мылом. Вдоль стен лавки широкие, ковром покрытые, тянулись для отдыха упарившихся. На столе слабо мерцала свеча восковая. В банях, как известно, особенно любит водиться всякая нежить, но не такова была Елена, чтобы испугаться ее: это-то и любо!

И едва князь Василий переступил порог предбанника, как навстречу ему поднялась знакомая стройная фигура и в слабом свете свечи заиграла эта улыбка ее окаянная. Он остановился, всякий раз она поражала его опять и опять этой ядовитой красотой своей так, как будто он видел ее впервые. И стоял он, и смотрел на нее исподлобья своими слегка косящими глазами, и в душе его, как всегда, боролась бешеная страсть с бешеной злобой, почти ненавистью к ней…

– Ну, что же? – улыбаясь, проговорила она своим певучим голосом, и на щеках ее проступили две ямочки, от которых у него в глазах потемнело. – Так у порога стоять и будешь?

Она жарко прильнула к нему, и полные губы ее уже искали его губ. Он вдруг резко отшатнулся и, точно сломанный, опустился на лавку.

– Елена, сил моих больше нет!.. – с мукой едва выговорил он. – Или ты меня вправду жалеешь, или ты мной играешь, незнамо зачем. Я не могу больше! Бывают дни, когда я убить тебя готов. Да что, убить мало: я готов привязать тебя к хвосту коня и размыкать по полю…

– Да чего же ты, дурной, еще хочешь?.. – усмехнулась она страсти его бешеной. – Что, не все я отдала тебе?

– Мне одному? – бешено скрипнул он зубами.

– А ты слушай еще всех баб на Москве! – сказала она. – Ты видел когда что за мной?

– Ежели бы я что видел, так тебя давно и на свете бы не было, – сказал он, дрожа. – А ежели ты меня взаправду любишь, так бросим все и бежим…

– Куды? – засмеялась она своим отравляющим смехом.

– Куды хочешь… На Литву, к немцам, к шведам… Мало, что ли, места на свете?..

Она покачала своей красивой головой.

– Великий князь все не нахвалится сметкой твоей… – сказала она. – А ты, словно ребеночек несмысленый, лопочешь неведомо что. Бежим. Куды бежать великой княгине московской – пусть завтрашней, все равно. И счастье не ногами, а умом искать надо, лапушка моя. Иди сюда.

– Нет, постой! Тогда прямо говорю тебе – вот тебе крест святой!.. – перекрестился он истово. – Ежели я что за верное узнаю, не жить тебе… Пусть тут же с меня и голову снимут, но я зарежу тебя, проклятая!.. – опять скрипнул он в белом бешенстве зубами.

– У-у, какой сердитый!.. – засмеялась она ласково. – А покажи-ка, что это у тебя за поясом…

– То кинжал… – недовольно отвечал он. – Фрязи мне из страны италийской привезли…

– А ну, покажи, покажи… – сказала она, и, когда князь хмуро отстегнул ей кинжал, она воскликнула: – У-у, да золотой!.. И как сработан!.. Подари его мне: может, пригодится когда…

– Сделай милость, возьми…

– Спасибо, сокол мой… – сказала она. – А что ты шумишь все, так сердцем пня не сшибешь, Вася… А мы вот лучше давай подумаем, как нам судьбу нашу тут же, на Москве, без беготни устроить, да так, чтобы оба мы радостны были, чтобы не мешал нам никто… Мне ведь ведомо, что вы там – князь Семен, отец твой да другие… – налаживаете. И вот ежели бы был ты посмелее да дело это повернул как следует, так тогда… нам и гоже было бы… На моего сопляка смотреть нечего – опостылел он мне хуже редьки горькой, и убрать его с дороги ничего не стоит… Нешто это великий князь? А вот ежели бы нам так с тобой ослободиться… Да ежели бы тебе на… его место стать… – не сводя с него сияющих глаз, вкрадчиво говорила она. – Тогда и бегать никуда не надо было бы… Все-таки, чай, шапка-то Мономахова стоит, чтобы из-за нее потрудиться маленько!..

– А откуда тебе известно про разговоры бояр? – спросил Василий, глядя в ее побледневшее и возбужденное лицо.

– А сорока на хвосте принесла!.. – засмеялась Елена. – Вот ежели бы такое дельце удалось, так и был бы ты со мной по вся дни. И не было бы этой твоей муки чудной… Подумай-ка… А теперь иди ко мне. Долго мне быть с тобой нельзя: хватится великий князь-то мой… Иди, сокол!.. Ежели бы ты вправду любил меня, по-настоящему, чего бы мы с тобой не наделали бы…

Она не то что вправду к власти стремилась, а все эти затеи ее, вся игра людьми забавой для нее были. Что из этого выйдет, то и выйдет, только бы дух захватывало…

– Я не люблю тебя?! Да для меня ты… – страстно бросил он и покраснел: а Стеша? И тотчас же ответило сердце: с ней все кончилось, не начинаясь. А он хочет жить. – Елена, радость моя, уедем! Ну на что тебе вся эта пустяковина? Чего тебе не хватает?

Он жарко сжимал ее в объятиях и покрывал бешеными поцелуями. И она, шепча огневые слова, жгла его огнем ответным. Она, правда, хотела поиграть с ним, но обожглась и теперь любила его накрепко.

В темной вышине играли и переливались звезды. По дворам собаки заливались. Четко стучали колотушки сторожей. И когда некоторое время спустя князь Василий осторожно вышел из мыльни, в душе его уже была, как всегда, осенняя мгла: нет, не то!.. И образ Стеши, фряжской Богородицы, еще победнее сиял в его ненасытной душе.

XXII. Закатный час

Неподалеку от Волока Ламского по лесам и полям шумела боярская охота. Устроена была она больше для того, чтобы бояре могли на свободе потолковать о делах государских. Но ничего из этого не вышло: в последнюю минуту с боярами собрался царевич татарский Даньяр, дружок государев. Бояре думали, что великий государь не без умысла им татарина подсылал… Но золотое бабье лето так радостно сияло над затянутой парчовыми коврами землей, так весело было скакать в звонких лесах и широких лугах, затканных серебряной паутиной, так возбуждающе ревела стая псов и пели рога, что бояре очень скоро забыли о всех делах и заботах своих и, все забыв, носились на диких конях в золотых просторах…

Отдельно от всех ехал со своим стремянным Василий Патрикеев. Боярская тешь мало тешила его. Елена больше мучила его, чем давала ему радостей, и ненасытное сердце его уже тянулось назад, к Стеше. Но она была не Елена, и то, что она была не Елена, и было в ней ему дороже всего: сердце искало, перед кем бы преклониться… Но нечего о ней и думать…

Слушая дикий рев стаи в звонком острове, князь Василий ехал солнечными опушками неподалеку от Московской дороги и, повесив голову, смотрел на уже привядшую траву. Будь они не на Москве, они могли бы хоть встречаться свободно. Вон новгородцы, в Москве поселенные, и те смеются над московскими обычаями. Недавно он пировал у боярина Григория Тучина, который выдавал дочь за своего же брата новгородца. И странно было москвитянам смотреть на вольные обычаи вечевиков. Когда жених с тысяцким и поезжанами приехали по невесту, родители, отдавая дань строгой Москве, вывели ее было под фатой. Новгородцы загрохотали.

– Мы не фату приехали смотреть, а невесту!.. Кажи давай нам ее…

Фату с невесты сняли.

– Ну, люба ли тебе невеста? – по обычаю Новгорода, спросили жениха.

– Люба… – бойко ответил он.

– А тебе жених люб ли?

– Люб… – зарумянилась красавица.

Они поклонились один другому, и им поднесли на подносе две чарки вина. Все жадно следили за обычаем стародавним: жених с невестой должны были чокнуться так, чтобы вино из одной чарки переплеснулось бы в другую – кто пересилит, за тем будет и первенство в доме… И как все закричали, как захохотали, когда боярышня переплеснула свое вино в чарку жениха, как сконфужен был жених, как зарделась невеста!.. В Москве все это было делом неслыханным. Он принял жену под фатой, даже не видавши ее никогда, а теперь только и отрады находит, только и дышит, когда от нее подале. И благодаря всем этим вольностям новгородским уже многие на Москве поговаривать стали, что в самом деле лучше, пожалуй, смотреть не фату, а человека, с которым связываешься на всю жизнь…

Князь поднял вдруг голову: где-то неподалеку, за кустами, на дороге Московской, послышались вдруг испуганные крики, звук колес и опять крики:

– Держи, держи их!..

«Что такое? – нахмурился князь, придержав коня. – Лихие люди? Немыслимое дело: никогда не посмеют они напасть, когда рядом большая боярская охота. Что такое?»

– Держи… держи…

Кивнув стремянному следовать за собой, князь вынесся на дорогу и сразу понял все: по дороге, тяжко и опасно переваливаясь по колеям с боку на бок, неслась тяжелая колымага. Несколько вершников старались заскочить вперед, чтобы остановить чем-то напуганных лошадей… И вдруг колымага накренилась, рухнула, кони оторвались и, прижав уши и храпя, понеслись дальше. Часть вершников бросилась в погоню за ними, а другие, быстро слетев с коней, испуганно бросились к колымаге.

– Что у вас тут такое? – подлетев, спросил князь. – Чьи вы? – Лица вершников показались ему знакомы.

– Беда, княже… – снимая шапку, сказал старый слуга. – Везли мы молодую княгинюшку нашу с богомолья, из Волоколамского монастыря, и вдруг – должно, ваша охота потревожила его, – из кустов выкатил волк. – Здоровенный, лобан!.. Кони и понесли… Да тише вы!.. – строго прикрикнул он на вершников, подымавших колымагу.

Князь сразу узнал старика и затрепетал… И радость, и страх охватили его. Он бросился к колымаге. Вершники, переговариваясь встревоженными голосами, уже поднимали княгиню. Стеша была без чувств. За ней вытащили Ненилу. И осторожно положили княгиню на обочине дороги под молодыми березками, которые млели в солнечном блеске. Приличие не позволяло князю быть близко, но нельзя было оставить ее и одну. Повесив голову, он стоял над ней. У разбитой колымаги стонала Ненила: у нее была не то вывихнута, не то сломана рука… Князь не знал, что делать. Старый князь Холмский был на охоте, но она разбросалась на версты, и неизвестно было, где искать его…

Стеша открыла глаза. В них было недоумение: где она? И вдруг она увидела князя, присмотрелась, и по лицу ее – она точно от глубокого сна пробуждалась и не знала, явь перед ней или сон, – и в глубокой глубине глаз затеплилась радостная и стыдливая улыбка. Не отрываясь она смотрела на того, кому давно она отдала душу свою. Она боролась с ним, но не могла его победить. И вот вдруг судьба свела их среди пустынных осенних просторов, когда в звонком лесу трубили рога и рыдали собаки, – в первый и, вероятно, в последний раз…

– Ты останься при княгине, – сказал князь старому вершнику, – а вы все, – обратился он повелительно к молодым, – ходом за конями… Живо!..

Вершники вскочили на коней и понеслись по залитой вечерним золотом дороге…

– Ох! – мучаясь, качалась Ненила. – Господи Батюшка, да что это такое будет?! Силушки моей нету!.. Ох.

– Ну, чего ты, бабка, так разохалась?.. – суровым басом бросил ей старый вершник. – Чай, не до смерти тебя убили… Потерпи!.. Где у тебя болит-то?..

– В плече… Вот… Ох, силушки моей нету!..

– А ну, покажь…

Стеша смотрела на князя глазами, полными бездонной ласки, и радости сияющей, и грусти бесконечной.

– Стеша… – едва выговорил он. – Я…

Он не мог говорить. Она тоже не могла вымолвить ни слова. А может быть, и не хотела: так небесно-сладок был для нее этот закатный час среди пустых полей. И глубоко-глубоко она вздохнула, приподнялась и села на привядшей траве.

– Вася… – слабым голосом едва вымолвила она. – Великий грех беру я на свою душу, но, Вася… столько времени таилась я, и мучилась, и молчала!.. И… изнемогла…

Золотая земля кружилась в его глазах.

– Стеша… радость моя…

– Погоди, постой… Может, я выскажу все тебе, так легче станет. Ведь и твои глаза давно сказали мне, что носишь ты меня в сердце своем. И неужели все это от лукавого?! Так зачем же вложил тогда Господь в грудь нам сердце живое?.. Милый, солнце, радость моя, помоги: мне так тяжко!..

Закрыв глаза, она вся побелела, и по милому лицу покатились тяжелые слезы.

– И ты для меня на всей земле одна… – горячо дохнул он. – И почему, почему не хотела ты уйти со мной?! Ах, уже ведут… – почти простонал он, увидев вдали на дороге гомонящих вершников, которые вели в поводу взмыленных коней. – И слушай, слушай меня, Стеша… Ежели ты решишься, то дай мне только знак один… Нет, идут! Прощай, солнышко мое…

Вдруг крик вершников прервал его. Одна из лошадей колымаги снова вырвалась у них и, разметав хвост и гриву, пронеслась мимо Стеши и князя. Старик, бросив Ненилу, вскочил на коня и помчался вслед ей. Ненила, рыдая от боли, упала лицом вниз.

Княгиня пошарила что-то у шеи и, вынув ладанку из потемневшей кожи, протянула ее князю.

– Возьми ее, милый… – тихо проговорила она. – Это от матери моей… Она обережет тебя от всякого урока, от колдовства, от всего…

Он взял ладанку, украдкой поцеловал ее – она носила ведь ее на груди! – и набожно надел на себя. Стеша неотрывно следила за ним любящими глазами.

– Теперь мне в терему моем нечем уж и дышать будет… – прошептала она и снова заплакала. – И ты… хошь изредка дай о себе весточку мне… А теперь… прощай… уходи…

Стиснув зубы, он подошел к подъехавшим вершникам. Старик тоже привел пойманного коня. Лошади тряслись и дико поводили красными глазами. Князь осмотрел колымагу. Кое-как наладить ее до монастыря можно будет, а там монахи дадут что-нибудь…

– Ох, нет, нет!.. – всполошилась Стеша. – Нет, не хочу я назад в монастырь… Может, доедем как до кормежки…

Старик опять обошел колымагу. Беспокойство внушало только левое заднее колесо.

– Ничего, доедем потихоньку… – сказал он. – Тут неподалеку есть село Язвищи, вотчина отца игумена. Там и кузня есть… Ничего, доедем…

Князь дождался, пока при нем усадили Стешу в колымагу, подняли и усадили Ненилу, которая все плакала от боли. Возницы сели на коней – тогда кучера ездили не на козлах, а верхом, – и колымага, скрипя, тронулась. Точно прикованный, смотрел он на Стешу. И она неотрывно, не смущаясь людей, прощалась с ним глазами, и в голубой глубине их была мука смертная…

И долго смотрел вслед ей князь Василий, пока в вечерней дали не исчезло совсем счастье его…

XXIII. Княгиня Голенина

– Скажи отцу игумену, что княгиня Голенина приехала… – сказала кудрявому служке уже пожилая, энергичная боярыня с полным лицом и бойкими глазами. – И скажи, чтобы не медлил, а то недосуг мне…

В живых глазах ее мелькнул недобрый огонек: видимо, она предвкушала не совсем христианское удовольствие наговорить игумену немало остренького, что наготовила она про него по пути в обитель.

– Да ты поворачивайся у меня поживее!.. – сердито крикнула она вслед служке. – Ишь, проклажается…

Тот сразу перешел на рысь.

Через несколько минут княгиня, сверкая глазами, уже входила в сени отца игумена. В другие двери, навстречу ей, шел уже и игумен отец Иосиф, представительный монах, лет сорока пяти, с красивым румяным лицом, холеной бородой и темно-золотистыми кудрями, выбивавшимися из-под черного клобука по обеим сторонам лица.

В миру Иосиф звался Иваном Саниным. Дед его, Сань, был выходцем из литовской Руси и получил от великого князя вотчины около Волока Ламского. Семи лет Иван был отдан в науку в монастырь и так пристрастился там к хитрости книжной, что и сам возжелал принять чин ангельский. Он отправился в Тверскую землю, в монастырь святого Саввы, где подвизался тогда знаменитый старец Варсонофий Неумой. Войдя с великим трепетом в святую обитель, Иосиф первым делом услыхал, как монахи садят один другого непотребными словами. Пораженный, он бросился вон. Старец Варсонофий, поняв его, пустился за ним вдогонку и, нагнав, посоветовал ему идти лучше в Боровской монастырь, к Пафнутию.

Пафнутий был родом татарин. Дед его, баскак, принял на Руси святое крещение и занял высокое положение. Сам Пафнутий был одним из основоположников того внешнего аскетизма, который причинил Руси и Церкви столько зла. Великим грехом в Боровском монастыре считалось, если кто из иноков говорил хотя немного «кроме божественного», нарушение поста. Чуть что, и Пафнутий гнал инока в шею. Вообще он ходил по обители своей «с яростным оком».

Пришед в Боровской монастырь, Иосиф застал игумена за колкой дров. Пафнутий принял его в свою обитель и сперва поставил на кухню, а затем перевел на еще более тяжелый труд, в пекарню. Потом, приглядевшись к ловкому парню, Пафнутий стал поручать ему разные хозяйственные дела. Иосиф занимался много писанием и так в этом деле навострился, что держал все писание «памятью на край языка»…

Привлекательная внешность, ясный и простой, не знающий сомнений ум, практичность, начитанность, замечательное умение петь псалмы и читать в церкви нараспев и красноречие скоро выдвинули Иосифа. О нем заговорили даже в Москве, где он произвел самое приятное впечатление на Ивана III и на весь двор. Когда Пафнутий преставился, сам Иван III убеждал Иосифа принять игуменство в Боровском монастыре. Он повиновался.

Прежде всего он ввел общежитие и более строгую дисциплину. Но сразу же он наткнулся на крутое сопротивление братии. На его стороне оказалось только несколько старцев-подвижников. Он решил покинуть непокорный монастырь и основать свой. Он выпросил у князя волоколамского земли и построил монастырь. Первыми иноками в нем были старцы-подвижники из Боровского монастыря, которые поддерживали его там в борьбе с непокорными иноками.

Монастырь его сразу прославился. В нем стали постригаться добрые люди от князей, бояр и от богатых торговых людей, и вклады потекли обильным потоком. Дарили не только деньгами, но и хлебом, конями, оружием, мехами, седлами, сосудами, землями – все принималось с благодарностию во славу Божию. Князь Андрей Голенин, потомок князей ростовских, часто приезжал в обитель послушать поучений Иосифа. Картина Страшного суда приводила князя в трепет. Однажды князь выехал из своей вотчины как будто на охоту в сопровождении множества слуг в дорогих одеждах и на великолепных конях. Поравнявшись с монастырем, князь въехал в ворота, вошел в церковь и обратился к Иосифу с просьбой немедленно постричь его и принять в дар Богородице все имение князя: золото, серебро, одежды, скот, сосуды и села. Иосиф тут же постриг его. Отроки князя, ожидая, болтали и смеялись у ворот. И вдруг к ним выходит в монашеской мантии их князь. Он тут же отпустил всех их на волю. Одни огорчились – на княжеских харчах жилось неплохо, – но удалились, а другие тут же приняли чин ангельский…

– Матушка княгиня!.. – расплылся в приятнейшей улыбке Иосиф. – Благодетельница наша… Вот привел Господь…

– Ну, ну, ну… – подходя под благословение, сердито проговорила княгиня. – На словах-то благодетельница, а на деле только и думаете, как своей благодетельнице какую пакость учинить…

Слегка придерживая рукав рясы, Иосиф благословил княгиню и тотчас же ловко подкатил ей стуло.

– Садись, садись, княгинюшка… Так-то вот… А я вот насупротив тебя сяду… Нет, нет, это ты нас забижаешь: мы твои верные молитвенники и слуги и ничего так не желаем, как только во всем тебе угодными быть…

– Ну, уж я знаю тебя, отец игумен: как начнешь ты языком мед точить… – сердито воскликнула княгиня. – А я баба твердая и в деле порядок люблю…

– Чего же лучше, княгинюшка-матушка?.. Чего лучше?..

– Опять говорю: не подсмаливайся!.. Я тобой и твоими монахами недовольна, и ежели что, так мне ведь и разругаться с вами недолго. В другой монастырь ездить буду. Чего-чего, а монахов-то на Руси хоть отбавляй!..

– Да в чем же мы тебе, матушка княгинюшка, так не угодили-то? Чего ты на нас так разгневалась?

– Не юли, отец!.. – отмахнулась нетерпеливо княгиня. – А разгневалась я на вас вот за что. Сколько я на ваш монастырь на помин души моих упокойничков-то пожертвовала?

– А сколько, матушка княгинюшка?

– Не знаешь? А еще игуменом зовешься!.. Я внесла вам в разное время семьдесят рублей [24] . А поминаете вы их только на общих панафидах наряду с другими. Так неужто ж за такие деньги князья Голенины в уровень с другими поминаться должны?! Я хочу, чтобы вы творили им поминовение отдельно и внесли бы их в синодик…

На холеном лице Иосифа выразилась глубокая грусть.

– Но, княгинюшка-матушка, тогда ведь по положению надо сделать большой вклад…

– А я тогда тебе без обиняков скажу, отче: это – грабеж…

– Ах, Господи!.. Да ты, княгинюшка-матушка, послушай только. Упокойничков твоих, царство им небесное, мы поминаем на общих панихидах, литиях и обеднях не меньше шести раз в день – в день, в день, княгинюшка-матушка!.. – а иной раз и до десяти поминовений в сутки бывает. Ведь поп даром обедню служить не будет, ему надо платить… Это надо в соображение взять. В синодик тоже можно записать только при большом вкладе деньгами, но можно, – хозяйственно пояснил он, – и хлебом, и землей…

– А того, что покойный князь тебе при пострижении внес, ты уже не считаешь? – сверля его сердитыми глазами, говорила княгиня. – Ух и завидущие же у вас, у монахов, глаза!.. Говорите, от мира отрекаетесь, а на деле, напротив того, только и думушки, как бы поболее всего нахватать… Ты на меня, отче, не серчай, – вдруг немножко спохватилась она. – Я не лисичка, я человек прямой и правду кому хошь в глаза скажу…

– Ах, княгинюшка, благодетельница, – развел Иосиф белыми руками. – Как же можем мы забыть князя, благодетеля нашего? Правда, он внес при пострижении деньги немалые, так ведь у нас и положение такое: вносить должны все. Есть такие, которые и пятнадцать – двадцать рублей вносят, а есть и такие, с которых по двести и по триста берем…

– Дак что же, значит, душу-то свою спасти только князья да бояре могут?.. – зло улыбнулась княгиня. – А общий народ погибай?.. Неча сказать, гоже удумали!..

– Зачем погибать?.. А мы-то на что? Мы за них Господу Богу молим, – улыбнулся отец игумен. – На то мы и монахи…

– А земель набираете?.. – не сдавалась княгиня. – Чай, скоро по всей округе и повернуться уж негде будет, все угодья под твоим монастырем будут…

– Опять же мы тут не причинны… – сказал игумен, которому все это стало, однако, уже надоедать. – Ежели милостивцы на помин души нам угодья отписывают, как же можем мы отказать? И опять же в монастыре нашем все вящие люди стригутся; ежели бы таких людей в монашестве не было, откуда бы Церковь брала епископов да архиереев и прочих духовных властей? Нетто мысленно какого неуча на такое место поставить?.. А раз такие люди нужны, значит, надо им упокой дать, чтобы они не о рукоделии каком заботились, а более того книгам прилежали бы…

– Так, так… – безнадежно вздохнула княгиня. – Борз ты на язык-то!.. За тобой не угоняешься… Одно только вижу: подавай еще… Ну ладно, подумаю… А раз уж я браниться к тебе приехала, так ты уж кстати недоумения мои разреши.

– Сказывай, княгинюшка-матушка: с Божией помощью попытаюсь помочь тебе скудным умом своим и малым знанием…

– Первое дело вот: как правильнее молиться, двуперстным крестом или троеперстным?.. Одни твердят одно, а другие другое – индо голова кругом идет!..

– Наша святая обитель двуперстия придерживается, княгинюшка-благодетельница… – сказал игумен важно. – Не глаголет ли Петр Дамаскин: «Два перста и едина рука являют распятого Господа нашего Иисуса Христа, в двою естества и едином составе познаваема?»

– Дак почему же другие-то иначе глаголют? Чай, могли бы вы промежду себя и столковаться.

Игумен развел руками.

– Что же, скрывать нечего, матушка княгинюшка, – сказал он. – Много еще в Церкви нашей нестроения. Надо бы почаще соборы созывать для суждения, постановления и наказания [25] . Но мы, сказываю, двуперстия придерживаемся… Ну а еще что у тебя, матушка благодетельница?

– А еще. Молиться всегда на восток надо, – продолжала княгиня. – А у меня моленная на заход солнца. Дак как же тут быть?

– Нет, молиться можно и на запад и куда угодно, – поглаживая свою шелковистую бороду, отвечал игумен положительно. – На восток же действительно лутче, ибо Христос был распят ликом на запад, и потому поклоняющиеся на восток как бы предстоят пред ликом Его… На востоке же был и рай, и потому поклоняющиеся на восток как бы снова в рай устремляются. И второе пришествие, по Писанию, последует с востока же…

– Так тогда я велю лутче моленную переставить… – решительно сказала княгиня. – Что же я зря не знай куды молиться буду, коли на восток всего лутче?..

Иосиф незаметно вытер проступивший на красивом белом лбу пот. Загоняла-таки его княгинюшка-благодетельница…

– Ну, спасибо тебе, отец, на добром совете, – помягчела княгиня. – Сколько раз принималась я серчать на тебя, а приедешь к тебе, ты умаслишь, умаслишь, сердце-то и отходит… Иной раз, право слово, боюсь, с тобой поговоривши, в монастырь уйти.

– А что же? И доброе бы дело, княгинюшка-матушка!..

– Ну, ну, ну… Ты не в путь-то не говори!.. – отмахнулась княгиня. – У меня внуков-то сколько… За всеми приглядеть надо, всех на ноги поставить… А вот насчет синодика и отдельного поминовения я подумаю. Тут у меня добрая пустошь есть, Дубовые Гривы, – вот, может, ее вам и отдать…

Игумен, смиренно опустив глаза, гладил только свою чудесную бороду…

– Да… Еще про одно дело забыла! – вдруг всполошилась княгиня. – Пособи-ка и тут мне твоим советом, отец.

– Сказывай, княгинюшка-матушка… – опять вытер пот игумен. – На то мы и поставлены.

– Вот внук у меня один помер, отец… – озабоченно начала княгиня. – И мальчонка-то был так, кволый… А мать – вот уж сорочины прошли – все никак утешиться не может. Она и завсегда эдакая… пискля была, а теперь и совсем глаз не осушает. Пощунял бы ты, что ли, ее – прямо не знаю, что мне с бабой и делать!..

Игумен укоризненно покачал умащенной главой.

– Это грех… – решительно сказал он. – Так и скажи ей от меня, княгинюшка-матушка… Мир сей – погибель. И потому, – скажи, – ежели бы отшедшего она любила, радовала бы ся еси и веселилася о нем, яко настоящих свободися волн и тленными суетными прелестного сего жития не усладишася, ниже лукавству и злобы изучишася… Особенно же, княгинюшка, грешно плакать о детях кщеных: ведь они идут в царствие небесное…

– А некщеные?.. – с испугом посмотрела на него княгиня. – Нюжли ж их в ад сажают?

– Нет… – твердо сказал игумен. – Ни в рай, ни в ад, а так, посерединке. Не написано ли: некрещении убо младенцы царствия Божия не сподобляются, в муку же не отходят?.. А о крещеных и горевать нечего… – еще раз повторил он. – Некая мать весьма плакала о детях своих, и вот Бог таинственно послал ей одного из святых своих в образе некоего инока и настрого запретил ей плакать. И не глаголет ли Афанасий Александрийский, что чада чистии там спасения получат? Иногда и так бывает, что Господь чрез смерть уничтожает будущий сосуд сатанинский: не удавил ли ангел одно дитя потому, что оно орудие сатанино хотяше быти?.. Что ты, княгинюшка-благодетельница?.. – вдруг оборвал он, увидев, что княгиня смотрит на него вытаращенными глазами.

– Да чтой-то чудно говоришь ты, отец!.. – сказала она. – Как же это ангел мог наперед узнать, что дитя орудием сатаниным быть хочет? Нешто это загодя указано, кто будет сатане угодником, а кто Богу? Потому, ежели все предуказано, так чего же нам стараться тогда быть праведными? Чудно чтой-то, отец!..

Игумен смутился.

– Ах, матушка княгинюшка!.. – сдерживая досаду, воскликнул он. – А Божья-то милость? Помолится человек поусерднее, Господь и помилует… – уверенно сказал он. – Ну и родителям назидание: яко да се видевше родители абие в страх придут и тако умилившеся оцеломудрятся.

И, сдерживая зевок, он ласково погладил свою чудесную бороду.

– Ну вот, спасибо тебе, отец, за наставление, – проговорила княгиня, решившая, что бабьего ума ее на эти дела не хватает. – А теперь пора и к дому.

– А не прикажешь ли собрать тебе закусить на дорожку, княгинюшка-матушка? – сказал отец игумен. – Щи со снетками у нас больно гожи сегодня. Можно для тебя и карасиков в сметане обжарить, а?

– Нет, нет, спасибо, отец… Я в Язвищах поела. Думала, разругаюсь с тобой, так и кормить меня не будешь.

– Ну, полно-ка!.. А тогда постой, я велю тебе грибков сушеных, охотницких, с собой дать да медку… – сказал игумен и постучал белой рукой своей по столу, – Эй, кто там есть?

В сени вошел тот же доброзрачный послушник.

– Нет, нет, отец, грибов у меня у самой сколько хошь, спасибо, – сказала княгиня. – Хошь воз и тебе пришлю. Девки натаскали… А теперь вот лениться стали, непутные… То все ревели: светопреставление скоро, а теперь точно с цепи сорвались, кобылы: «Напоследышки, – говорят, – хошь душу маненько отвести…» А я вот не верую в светопреставление!.. По книгам у вас, знаю, выходит, что свету вольному скоро конец, а я вот не верю.

– Вот что, Вася… – с улыбкой обратился игумен к послушнику. – Сходи-ка ты к брату Даниле, кладовщику, и скажи, чтобы он княгинюшке нашей медку какого поскладнее выбрал… Поди-ка, поспешай, – сказал он и совсем уже другим, светским тоном спросил княгиню. – Ну, как здоровье великого государя нашего? Что на Москве новенького?

– Да сказывают, что, как старица-то Марфа преставилась, стал, вишь, государь на братьев своих опять коситься… – отвечала княгиня, хотя ей и хотелось выяснить до конца вопрос о светопреставлении. – Будто, сказывают, хочет уделы их прибрать…

– И гоже бы, княгинюшка-матушка!.. – сказал игумен. – И больно бы гоже!.. Так всю Русь потихоньку под одно и подвел бы… Что же это было бы, ежели бы вот хошь в нашем монастыре десять игуменов посадили бы? Тут порядку уж не жди… А одна голова – самое разлюбезное дело… Конечно, отчего не посоветоваться, когда нужно, с бояры, но только вожжи все же надо в одних руках держать… Да и опять, что же лучше, в избенке двухоконной жить али в палатах распространенных? А князьям место всегда на службе великого государя найдется, он не покинет… А-а, Данила… Ну что, выбрал княгинюшке нашей медку-то.

– Расстарался… – улыбнулся Данила Агнече Ходило. – Липовый… Дух такой, на пять верст слышно!.. Изволь, княгинюшка-матушка… Только недавно удостоился я поднести такого же великому государю, когда он приезжал сюда утешения ради смотрити зверского уловления зайцев…

Данила пораздобрел, расцвел еще больше, и обхождение его стало еще изысканнее. Игумен давал ему теперь самые ответственные дела: покупку угодий, выдачу денег в рост мужикам, продажу сельскохозяйственных продуктов и прочее. И Данила превосходно справлялся со всем. Его уверенность в себе росла, а цветистый язык его становился все пышнее…

Княгиня милостиво – она совершенно успокоилась – побеседовала с Агнечем Ходилом, а когда пошла она потом к своей колымаге, вся братия вышла проводить благодетельницу. Игумен на прощание еще раз благословил ее, и колымага, провожаемая ласковыми пожеланиями монахов, заколыхалась по колеистой дороге… Княгиня вспомнила было опять о светопреставлении, но тут же и успокоилась: первое дело, не скоро еще, а кроме того, нет вот в ней веры в конец света!..

«Нет, это они общий народ стращают все, – подумала она, – чтобы он слушался их больше…»

Игумен же в самом веселом расположении духа направился в свои покои: ему надо было закончить послание к вновь назначенному в Новгород владыке Геннадию. Геннадий приобрел самую широкую известность, еще будучи архимандритом Чудова монастыря, своим участием в обсуждении вопроса о том, как надо ходить крестным ходом при освящении церквей, посолонь ли или против солнца. Митрополит московский Геронтий стоял за хождение против солнца, а Геннадий мужественно отстаивал хождение посолонь. Иосиф в послании своем присоединялся к владыке Геннадию: ходить надо, конечно, посолонь, так, как указал Господь солнцу…

XXIV. Соперница

Великий государь нарядил особое посольство на Литву: на рубежах то и дело шли столкновения – а граница литовская подходила о ту пору, легко сказать, под самую Калугу!.. – и надо было дело это так или иначе порешить. В числе уполномоченных великого государя шел на Литву и князь Василий Патрикеев. Елена – она души в мятежелюбце не чаяла – никак не хотела отпускать его от себя, но ему на Москве было тошно, и он надеялся, что вдали от всего он яснее увидит, куда ему идти жизнью бездорожной. Да беспокойная любовь Елены и утомляла его. Может, без него она тут лучше одумается и перестанет строить свои затеи, которые нисколько князя не прельщали. Уехать бы вот от всего куда, да так, чтобы и следа твоего никто не нашел! Но куда?!

И пока что он пошел посольством на Литву.

В первое же после его отъезда воскресенье, когда Елена выходила со своими боярынями после обедни из собора и остановилась около нищей братии, чтобы, по старому обычаю, оделить всех этих оборванцев и уродов медяками, она натолкнулась на пробравшегося на паперть Митьку Красные Очи и невольно содрогнулась перед его страшной образиной.

– Матушка княгинюшка… – привычно-жалобно заныл он. – Дай тебе Господи… Убогенькому-то. Вот спасибо тебе, родимка, что не оставляешь нас, убогиих. Что бы мы на земле делали, если бы не было таких благодетелев, как ты, родимка, да князь Василий Иваныч Патрикеев, да княгинюшка Холмская молодая? Дай-то вам всем Господи…

Елена, чуть нахмурившись, пристально посмотрела в эти красные, слезящиеся, бесстыдные очи: ох, что-то неспроста плетет все это разбойник!..

Она не питала к нищей братии никаких нежных чувств, как это было принято на Москве, и эта раздача медяков была для нее только неприятным долгом, от которого не отделаешься. Митька не опустил глаз.

– Может, обносочков каких велишь дать мне, матушка княгинюшка?.. – ныл он. – А я бы, может, тебе словечушко какое доброе молыл, касатушке сизокрылой… Вели, родимка, мне на двор государев прийти – вечно молить я за тебя буду… Смотри, как обносился.

Она поняла: разбойник чего-то добивается.

– Ну, так что, приходи… – сказала она.

Боярыни ее все оделяли облепивших их нищих. Она пошла. Митька, канюча, следовал за ней.

– Я, матушка княгинюшка, упредить тебя только хотел, потому мы, люди бедные, везде бываем, все видим, все слышим. А ты, лебедушка белая, может, ничего и не ведашь.

Она строго вполоборота посмотрела на него.

– Ну, разгуливать с тобой по Кремлю мне не пристало… – сказала она. – Говори, что нужно, и чтобы единым духом…

– О князе Василье, родимка, словечко я сказать тебе хотел… – зашептал урод. – Уж очень он тоскует о зазнобе своей, молодой княгинюшке Холмской… Давно уж любятся они, да какая в том сласть, ежели княгинюшка-то из терема ни ногой?.. Подсылал он меня к ней не раз, да что я, убогий, тут сделать могу?..

Елена бросила ему медяков.

– Приходи на княжий двор… – сказала она. – А теперь поди прочь…

Она пошла с боярынями к своим хоромам. Лицо ее было хмуро. Неужели в самом деле вся Москва про дела ее тайные ведает? И гордо подняла красивую голову: и пес с ними!..

В тот же вечер она от Митьки узнала все. Митька был раздосадован, что у князя Василия со Стешей ничего не клеилось и что там источник дохода для него поэтому иссяк, – может, тут что теперь выйдет… А кроме того, пущай милостивцы грызутся так, чтобы шерсть клочьями летела, а он, убогий, в сторонке посмеиваться будет, а может, придет случай, овладеет он и боярыней пригожей… Стеша точно заколдовала урода, и он думал о ней день и ночь и напивался чаще прежнего…

В пламенной душе валашки сразу запылал пожар. Она и в мысли не допускала отдать кому бы то ни было Василия. Она щедро одарила Митьку и прогнала. И мысль урода продолжала кружиться вокруг этого дела: тут пожива есть.

Елена прежде всего захотела увидеть соперницу свою. Почти всех московских боярынь она знала уже, но Стеша жила такой затворницей, что Елена ни разу еще не встречалась с ней. Узнав, что Стеша чаще всего ходит молиться в Вознесенский монастырь, Елена в следующее же воскресенье отправилась туда.

– Которая? Вот эта, из лица белая?

– Она самая, княгинюшка… – зашептались боярыни. – Из себя словно бы и ничего, а вот муж-то, князь Андрей, и глаз домой не кажет… Стало быть, есть чего-то…

Духовная красота Стеши произвела на Елену сильное впечатление, а Стеша точно и не заметила ее: она вся ушла в молитву. Стеша во всем была прямой противоположностью Елене, но та поняла, что Стеша соперницей ей быть может, и соперницей опасной. И тут же, в церкви, среди гробниц великих княгинь московских, под стройное пение женского хора, в голове Елены сразу началась обычная для нее игра мысли. Первое, что пришло в голову, – это яд. Но если верно, что он так любит эту бледную красавицу, то как еще это подействует на него? Игра опасна. Он слишком горяч… Или князю Андрею открыть глаза на то, что у него под носом делается?..

Обедня кончилась. Богомольцы широкой улицей расступились перед невесткой государевой, и она, прекрасная и величественная, прошла мимо скромной Стеши. Жившая в стороне от всего, Стеша не знала того, что знал даже Митька Красные Очи, а и узнала бы, так не поверила бы и подумала бы, что это навет лиходеев… Елена сразу разгадала ее: Стеша боится жизни – она испугалась ее раз навсегда, еще на пороге ее, и не сумеет взять от нее то, что можно. И вот, слабая и робкая, она все же побеждала ее в сердце любимого.

Елена не находила себе места. От князя Василия не было, да и не могло быть никакой весточки. Старый князь Патрикеев при редких встречах с ней говорил, что посольство в Вильну прибыло, слава богу, что переговоры идут, но разве это нужно было красавице?.. Она так рвалась к Василию, что теперь ей часто казалось, что прав был он, когда звал ее с собой в эти синие дали, что надобно бросить все эти затеи ее, умчаться с ним на край света и там целовать и миловать его и владеть им безраздельно… Но как же он звал ее за собой, а у самого тут зазноба? Или Митька, подлая душа, так только наврал ей все, чтобы денег выманить? И вдруг осенило: так это прежде всего от Стеши, недоступной, жестокой, хочет он бежать!.. Ярость ослепила ее: а-а, нет, тогда поищи себе другую утешительницу!.. Но опять вспомнилась страсть его бешеная, его подозрения, его муки, и снова ясно говорило ей сердце, что нет, и ее любит бешеный…

Задача ее была проста: делиться она не желает, покинуть его она не может, но не может и терпеть рядом этой соперницы с ее небесными глазами. Мешал и муж ненавистный. Вообще, если порасчистить немножко вокруг себя, виднее будет, что делать и куда идти. Тогда, может, и Вася будет порешительнее… И каких дел она с ним наделала бы – на всю вселенную шум пошел бы да слава!.. И опять ясно встало в душе: нет, будь от него шапка Мономахова только руку протянуть, и то едва ли бы потрудился он принять ее.

Ну, будь там что будет, а тех, кто мешает, надо убрать!..

XXV. Тревоги владыки

– Что?!

И светло-серые глаза владыки новгородского Геннадия выкатились, и рот раскрылся:

– Верно говорю, владыка… – сказал его владычный дьяк, Михайло Алексеев, по прозвищу Пелгуй, тощий, сухой, с рыжей бородой длинным клином. – Пьяные были, оттого все и открылось… Дьяка Самсонку я уж пытал, и он сознался, что они с попом Наумом расщепляли святые иконы на лучину и жгли их в печи, а поп Наум, проходя мимо Богородицы, кукиш ей казал…

– Да ты в уме? – во все глаза, все еще не веря, смотрел на него владыка. – Господи, помилуй…

– В уме, владыка святый… – гладя бороду, повторил дьяк. – Иконы и кресты некоторые из них перед народом болванами нарицали, а другие привязывали к воронам деревянные крестики и отпускали: вороны садятся на стерво и на кал и крестом по нем волочат, а тем любо. Слухи-то давно по Новгороду ходят, что ересь тут крепко гнездо себе свила…

– Так чего же вы все раньше-то молчали? – весь вдруг налившись кровью, стукнул подогом владыка. – Что это за народ!..

– Да что ж было говорить-то, владыко, коли ничего верного в руках не было? – рассудительно сказал дьяк. – А вот на месте пымали и доносим, так, мол, и так, владыка святый, у нас в Новгороде не слава богу…

Владыка повесил кудлатую, сивую голову в белом клобуке. Это был тяжкий удар и для Церкви, и для него самого. Главное, попы, стервецы, первые в ересь полезли, вот что всего обиднее было!..

Это был тот самый Геннадий, который так мужественно выступил против митрополита в вопросе о хождении посолонь. Всю эту кашу он заварил тогда вместе с епископом ростовским Вассианом Рыло, а заварил он ее потому, что у него с митрополитом счетец небольшой был. Раз как-то навечерие святого Крещения случилось в воскресенье, и Геннадий, тогда архимандрит Чудова монастыря, разрешил монахам кщеную богоявленскую воду пить поевши, в церковном уставе о том ничего писано не было. Митрополит Геронтий, ненавидевший Геннадия, сейчас же повелел изымать его. Тот, спасаясь, убежал к великому государю. Митрополит сам потек к государю, обличил преступника, много на него глаголаша, и государь выдал ему беглеца. Митрополит велел сковать его и посадить под палатою в ледник. Тогда великий князь с боярами стал молить владыку простить Геннадия, и тот простил. Но Геннадий ему не простил и – выдвинул посолонь. Много и премного спорили, но, несмотря на то что du choc des opinions jaillit la verite [26] , истины не обретоша, и каждый остался при своем. Великий государь в ожидании великих решений приостановил, однако, освящение новых церквей. Он думал, что митрополит уступит ему – он тянул сторону Геннадия, – но тот в ответ на настояния великого государя оставил свой посох в соборе и съехал в Симонов монастырь, взявши, однако, с собой ризницу про черный день. Он заявил, что, если великий государь, приехав к нему, не добьет челом и роптания своего, чтобы посолонь ходити, не оставит, тогда он и совсем покинет митрополичий стол. Так как на его стороне был весь клир и все миряне, то государь поневоле уступил и послал сына просить святителя, чтобы тот возвратился на стол свой. Митрополит не послушался Ивана Молодого. Тогда великий государь сам поехал к нему, «во всем виноват сотворися», и в хождении ему волю дал, как велит. Святитель победоносно возвратился в монастырь свой «у Чуда», и таким образом Геннадий, вместо того чтобы насолить ему за кщеную воду, только сам содействовал к его вящему возвышению…

Повесив голову, Геннадий думал над неприятными известиями дьяка. Дело выглядело решительно негоже. Новгород продолжал колобродить. Семена, посеянные стригольниками и другими вольнодумцами, прорастали. Еретики пестрообразно разбились на многие толки, новгородцы в укромных уголках – они помнили, как спихнули с моста Карпа с дружками его, – кипели спорами о божественном. Наружно еретики-попы показывали себя великими ревнителями веры, громко требовали бичей и скорпионов для всех в вере шатающихся, а потихоньку совращали народ.

– И что же, много по городу таких злодеев? – тяжело вздыхая, спросил владыка.

Он был угрюм… Чего доброго, митрополит теперь поставит ему в вину прежнее разладие и потянет его к Иисусу… И донести Москве обо всем было опасно, но было опасно теперь и бездействие.

– Да как тебе сказать, владыко? – развел дьяк корявыми руками. – Ежели бы они оказывали веру свою, то…

– А, дурак!.. – сердито бросил владыка. – Ежели бы они оказывали зловерие свое, так тогда мне тебя и спрашивать было бы нечего. Вот доверь дело таким олухам царя небесного, а потом и скреби в затылке-то!.. Что в народе о них говорят?

– А говорят так, владыко, – несколько обиженно сказал дьяк, – что из попов многие их прелести поддались и в городе, и даже будто и по селам, и множицею глаголют, и словопрение творят, пытая неизреченные судьбы Божий… Но очень уж все они тонки… Так можно сказать: который поп с простинкой, так на это дело пойти побоится по невежеству своему, а те, которые книжному учению хитры, те, почитай, все с разбойниками заодно тянут…

– Ах ты боже мой, боже мой!.. – сокрушенно качал головой владыка. – Ну, что ты с такими олухами делать будешь? И главное, никак я не пойму, чего попишки-то тут добиваются: ежели попов не надо, так сам-то ты, дурак, чем жить будешь?..

– Да что, владыка святый, – приблизившись и понижая голос до шепота, продолжал дьяк, делая страшное лицо, – сказывают, что попы-то наши, которых государь с собой на Москву взял и там протопопами в своих соборах поделал, будто они давно уж в ересь совратились и будто уж многих в Москве на свою руку перетянули…

– Ну, ты тоже наговоришь!.. – с неудовольствием отмахнулся от него владыка. – Еще маленько, ты и самого митрополита в еретики запишешь…

– Так болтают, владыка… Митрополит не митрополит, а архимандрит Зосима будто с ними, да дьяки крестовые Истома и Сверчок, да дьяк государев Федор Курицын, да будто, – он опять сделал страшное лицо, – и невестка государева Елена…

Владыка опустил голову: дожили, неча сказать!..

– Что же мы теперь делать-то будем? – задумчиво проговорил он наконец. – То ли сперва нам самим тут все дело испытать, а потом послать в Москву о том грамоту, то ли скорее нарядить в Москву гонца, и пусть они там сами разбирают?.. Да!.. – вдруг вспомнил он. – А ты говорил, волхвов каких-то, что ли, на Бело-озере изловили? Где они?

– В подклети пока заперты, святый владыко, твоего суда ждут…

– Ну, это ладно… Пущай вечор приведут их ко мне…

И в то время как владыка – он просто упрел от напряжения – с дьяком Пелгуем раскидывали умом, как им лучше взять под жабры воинство сатанино, слух об измене дьяка Самсонки и попа Наума уже распространился по городу, и вольнодумцы засуетились… Боярин Григорий Тучин – он с разрешения государя прибыл на некоторое время по делам в Новгород – в последнее время все больше задумывался над чернью, которая, примазавшись к вольнодумцам, топила святое для него дело уже одним только присутствием своим, тупостью и все растущею распущенностью. Освободившись от узды церковной, они считали себя вправе утверждать, что все – «значит, все вранье» – пьянствовали, развратничали и в то же время смотрели на себя как на апостолов какой-то свободы, новых и им совершенно неясных порядков… «Можно отвергать иконы, – думал тихий боярин скорбно, – но нельзя показывать им кукиш…» Движение, которое он думал со своими дружками вести на высоты божественные чистыми и углубленными путями, вырвалось у них из рук и пошло путями неожиданными и загаженными. И потому все реже появлялся он на собраниях нововеров. Он читал и перечитывал творения святых отцов, на которых ему указал старец Нил, и часто поражался бездонной глубине мысли их, знанию души человеческой, святости их устремлений. И усмехался: ему, ушедшему из церкви, отцы Церкви были много ближе, чем единомышленник его дьяк Самсонко да поп Наум с их кукишами. Было ясно: то, что было в вере церковной ценно, для большинства оставалось запечатанным печатями нерушимыми, а доходит до толпы только то, что примешалось к чистой Божией пшенице, – плевелы, сор, копоть веков…

Звук воротной щеколды в тишине знойного летнего полдня оборвал вдруг ход его мысли. Он заглянул в окно светлицы. То был прижившийся у него Терентий да дружок его, поп Григорий Неплюй. Они вошли. Среди нововеров сам собой установился обычай избегать тех утомительных правил приличия, которые так прочно сидели в нравах Руси: всех этих бесчисленных вопросов о здоровье чад и домочадцев и прочем. Отец Григорий просто поздоровался с маленьким боярином, и все сели к столу. Отец Григорий был заметно встревожен…

– Еньку схватили сегодня, сына отца Семена… – сказал он. – Сказывают, розыск повели теперь с пристрастием. Многие из наших уже покинули город, а которые и на Москву бросились… Там словно поопаснее… Ты как о том деле полагаешь, боярин?

– Я полагаю так, как и старец Нил… – отвечал Тучин. – Ежели человек пошел за правдой, то с миром столкнуться он должен неизбежно…

Помолчали…

– Главное, не то меня смущает, что за правду пострадать придется, – задумчиво проговорил с сияющими глазами отец Григорий, – а то, что уж очень много пакостей чинят наши. Сказывают, что Наумка этот самый, непутный, нарочно спал на иконах да в мовницу их с собой брал и там, на них сидя, мылся, а Макар-дьяк из просвирок кресты вырезывал да бросал их собакам…

– Тут наша вина… – грустно сказал маленький боярин. – Надо было строже выбирать людей… Не говорил ли Спаситель, что нельзя зря земчуга бросать?..

– Дак неужто же только одни избранники какие-то спасутся? – недоуменно посмотрел на него поп. – Не знаю, а мне как-то это… того… обидно… Ежели малых сих соблазнили, как же не сделать их зрячими?..

– Вот мы и сделали: на иконах моются, а собакам на посмех просвирки кидают… – тихо уронил Тучин. – Прав был старец Нил: ты сперва в себе-то татарина убей… Может, и в самом деле лучше всего в леса уйти… Вот сейчас на владычнем дворе терзают глупых людей за кукиш их, а стань они на место владыки, они его терзали бы за Троицу…

На лице его смуглом было страдание.

– Духом ты словно маленько упал, боярин… – ласково проговорил отец Григорий.

– Нет, я считаю так, что я духом вознесся… – отвечал тот, и в самом деле, его лицо вдруг просияло внутренним огнем. – Редко правда радостна бывает, но принять ее все же надо только потому, что она правда…

Терентий поглядывал ласковыми глазами своими то на одного, то на другого. Он не очень схватывал то, о чем дружки говорили, но он был сердечно расположен к обоим: уж очень они душевные люди!..

Поговорили. Решения никакого принять не могли прежде всего потому, что Тучин и не искал никаких решений.

– Решения все у Бога… – тепло сказал он.

И во всем его тоне было что-то, что трогало и умиляло… И когда отец Григорий, успокоенный, ушел, маленький боярин вышел в сад. Над яблонями с веселым, подмывающим визгом носились в вечереющем небе черненькие стрижи. Над ними, за ними, глубоко в синеве нежной таяли белые облачка и все более и более золотились закатными огнями. За садом заливные луга расстилались, в которых скоро покосы веселые зашумят… В смущенной душе светлой волной поднялось умиление. Тучин, посмотрев округ, нет ли кого, припал вдруг, по обычаю нововеров, в чаще вишенника для исповеди к груди Матери-Земли.

– Прости, Родимая, – закрыв глаза и чувствуя, как жгут их слезы умиления, истово прошептал он, – меня, недостойного сына Твоего, за то, что часто я оскорбляю Тебя волею и неволею, помышлением нечистым или неразумным, словом скоропоспешным, делом малосмысленным, которое первому же мне ни на что не нужно… Тяжко, Родимая, Тебе носить нас с суетою нашей кровавой, едки Тебе слезы наши грешные, тяжки грехи наши смрадные – прости меня… Прости медлительность мою в отказе от благ мирских – они давно уже только тяжкая обуза для меня, но не найду я вот, неразумный, как лучше отказаться от них так, чтобы не повредили они другим, как повредили они душе моей бременем непосильным и ненужным… Много, много грехов за мной, Родимая, – всех и не вспомнишь! Но Ты все их разом отпусти мне, ибо мне первому противны они, скорбны, и ничего я так не хочу, как сделать себя достойным Тебя, Мать моя, Чистая Дева… Человек есть со змеем пресмыкающимся персть, но мы – храм Божий. Очистим, освятим, украсим его, облагоухаем его благоуханием покоя воли Божией!.. Благослови же, Мать, сердце неутолимое на взыскание града небесного…

И среди трав шелковых и душистых он нежно поцеловал теплую грудь Матери-Земли и встал. Сквозь завесу слез он любовался землей, которая сияла вся в свете вечернем, свете точно нездешнем, Девой Пречистой, Матерью всего живого…

…А в покоях владычных шел допрос двух колдунов, привезенных в цепях с Бело-озера. Допрашивал их сам владыка. Дьяк Пелгуй со строгим выражением на лице записывал.

– Да сами-то вы кто такие? – брезгливо спрашивал владыка.

– Сами мы будем мордва… – на исковерканном русском языке отвечал старый мордвин с плоским лицом и звериными глазками. – Из-за Нижний приходила. Неурожай у нас, ашать нету, вот и пошли куды знаит…

– Поклоняетесь ли вы Богу истинному? – в безнадежном тоне спрашивал владыка, как бы заранее не веря, что от таких людей можно услышать что душеполезное. – Сказывай по совести.

– А как же не веровать? – улыбнулся старый мордвин. – Аа-ай… Мордва веруит два бог… – сказал он, и глазки его засветились теплыми огоньками. – Один добрый, Чампас, а другой нехороший, Шайтан. Человека сдумал творить перва Шайтан… И вот взял он глина, песка, земли, стал человек делать, а у него выходил то свинья, то собак…

На задумчивом лице владыки была полная безнадежность: о чем же тут еще с невегласами разговаривать?

– А на чем они пойманы? – скучливо перебил он мордвина.

– А они у баб из спин вырезывали у которой хлеб, у которой рыбу, у которой еще что… – сказал дьяк строго. – И, сказывают, много они народику так перепортили…

– Зачем? – поднял владыка сивые брови.

– А там тоже голод. Вот эти и придумали, что бабы все нарочно задерживают от народа, по ведовству… – пояснил дьяк. – Известно, глупость одна… А впротчем, кто их там, поганых, разберет?..

– Вели пытать, а пытав, предать убиению… – решил владыка.

– Слушаю… – вставая, сказал дьяк и обратился к колдунам: – Ну, вы, поганые, пойдемте…

– Пайтем, пайтем… – добродушно сказал старик. – Ничего, можна.

…По двору слуги владычные тащили какого-то истерзанного, вопящего истошным голосом человеченка в подвалы, где у владыки была собственная тюрьма и застенок для наведения заблудшихся на путь Христовой истины…

XXVI. Стеша

Посольское лето в Литве кончилось ничем. Послы московские хотели заговорить, обмануть великого князя литовского, а великий князь литовский хотел заговорить и обмануть послов московских. Обе стороны очень хорошо знали, что они только для того и сошлись, что они водят друг друга за нос, и тем не менее все с увлечением вели эту игру. Даже желчный и всегда хмурый теперь князь Василий увлекся ею и на время забыл свои обиды. Но из дела так ничего и не вышло, и снова посольский поезд с поминками от Казимира к великому государю и со всякими уверениями в вечной дружбе и любви, которым не верил никто, и в первую голову он сам, дремучими лесами отправился в обратный путь…

И по мере приближения к Москве все нетерпеливее билось сердце князя Василья: в одиночестве он опять вернулся к мысли, что достоверно и ценно в жизни только личное счастье, которого вжадало его сердце, как елень воды источника лесного, и что счастье это надо взять, по-видимому, с бою. Да, он вырвет Стешу из злой паутины, в которой запуталось ее сердце, и насильно даст ей свободу любить и быть любимой!..

Первое, что он, подъезжая к дубовым воротам богатой отцовской усадьбы, увидел, был безобразный, точно окровавленный лик Митьки.

– Батюшка боярин, князь ты наш хороший… – сразу заныл тот. – А мы, рабы твои, уж и не чаяли видеть светлые очи твои, кормилец! Милостыньку-то убогому…

Князь Василий соскочил с коня, бросил поводья отрокам и подошел к нищему.

– А я который день караулю уж тебя, княже… – таинственно заговорил тот. – На этой неделе княгинюшка наша к Троице помолиться надумала. Она уж и уехала бы, да мамушка ее, Ненила, старица преподобная, нарочно все задерживала, тебя поджидаючи… Я, как вызнаю день, прибегу упредить тебя…

Князь, нахмурившись, бросил денег уроду и поднялся на резное крыльцо, на котором уже поджидал его старый отец. Он обнял сына, расспросил его о здоровье, о поездке и небрежно уронил:

– А что этот Митька подлый все к тебе лезет, сынок?.. Последние дни он ровно вот пришит к усадьбе… Чего ему тут надобно?..

– Чего всем, батюшка, денег… – улыбнулся князь.

– Ну, ну… Это я так только, к слову… – сказал отец и другим тоном прибавил: – Я так и думал, что ничего у вас с Казимиром не выйдет. Ведь это только званье одно, что он государь. Какое уж тут государство, коли он над тремя народами-ворогами сидит? Да и веры опять двои. Тут только того и гляди, как бы престол-то из-под ж… не выскочил… Вот Гедимин, прадед наш, тот владыка был!.. Ну, иди, иди, приберись с дороги да и хлеба-соли домашней откушать. А я тебя подожду: поедим вместе, а потом и к великому государю. Заждался он вас…

Когда посольство представило Ивану отчет о своем деле, он одобрительно кивнул головой: то, что посольство никаких результатов не дало, и было ему более всего на руку. Он чувствовал, что пора от слов переходить к делу; и все раскидывал умом, как лучше за дело взяться. Ведь если пока «всея Руси» на словах, то надо добиваться, чтобы «всея Руси» было и на деле…

Когда вечером князь Василий возвращался от великого государя, Митька осторожно поманил его из-за угла церкви Спаса на Бору.

– Старый князь, родитель твой, уж грозился собаками меня затравить… – ощерился он всеми зубами. – Что ты, говорит, все вокруг моих хором липнешь?.. Вот истинный Бог!.. И подогом во как по плечам огрел… Так вот здесь, за Божьим храмом, и скрываюсь. Ненилушка, Божья старушка, велела передать тебе, княже, что в четверг поутру княгинюшку повезут к Троице на богомолье… А там-де наш князь как знает…

Князь, думая, опустил голову. Что-то противилось в нем всей затее этой, но нельзя было и так в воздухе без конца висеть…

– Можешь ли ты мне к четвергу ватагу людей подходящих на Троицкую дорогу вывести?.. – усилием побеждая внутреннее противление, сказал он. – Чтобы все в саадаках были…

– Ох, батюшка князь, да чего в Москве за деньги нельзя? – ощерился Митька. – Были бы деньги, а то враз все будет…

И князь, бледнея от волнения, коротко передал ему давно обдуманный план похищения.

– Понял, милостивец… Все понял… Как приказываешь, так все и будет…

– Вот тебе на дело… – сказал князь, подавая ему тяжелый кошель свой. – А сделаешь дело, будет еще… Но помни: ежели хошь один воробей на крыше узнает, ходить тебе по Москве без головы!.. Иди…

– Княже, милостивец, батюшка… Да Господи помилуй… понимаем…

– И понимать ничего не смей!.. Иди…

Митька впритрусочку пыльной, духовитой улицей поплелся к Фроловским воротам. «Горячку пороть нечего… – думал он. – Но и волосянку тянуть не приходится…. С этими деньгами можно просто тигаля из Москвы задать: князь Василию, милостивцу, нож в бок, княгинюшку поперек седла – и ходу… С деньгами жить везде можно…» Он ощупал за пазухой тяжелый кошель. «Ай, Митька, ну и голова!..» Он представлялся теперь себе очень умным человеком…

– Ты!.. – строго окрикнул его молодой голос. – Чего под коня лезешь?..

Он испуганно отскочил в сторону: то был молодой князь Холмский. Богатый наряд его резко подчеркивал его бледное, потухшее лицо. За ним спели его охотники. По всему видно было, что они сделали неблизкий путь. Митьку точно осенило.

– Батюшка князь, милостивец… – закланялся и заскулил он. – А я сколько время уж тебя выглядаю… Кормилец ты мой…

– Чего тебе еще? – нахмурился князь Андрей. – Нужно милостыни, так на двор иди…

– Нет, нет, дельце к тебе есть, княже… – таинственно и страшно подмигнул Митька своими кровавыми глазами. – Словечко тебе сказать надо…

– Что еще там у тебя? – недоверчиво спросил князь.

Он сделал знак своим охотникам, чтобы они ехали домой – хоромы его были рядом, – а Митька, опять подмигнув, ближе подошел к коню, который грыз в белой пене удила и косил на урода горячим глазом. И с первых же слов урода князь побелел…

– Вот, княже, батюшка, кормилец ты наш, дела-то какие завязываются!.. – говорил Митька, и весь вид его был таков, словно он каждый миг ждал плети. – Как же, думаю, не скажу я князю, когда я его княгинюшкой только и на белом свете жив?.. Ну, слюбились там, пущай, дело молодое, но как же мне благодетеля-то моего не остеречи? Только ты уж мотри, княже, не выдай как меня… Мы люди маленькие, и нас всякий враз слопать может. А я уж буду служить тебе всей душой…

Князь Андрей швырнул ему кису с деньгами.

– Пошел прочь!.. – сказал он. – И чтобы я тебя больше не видел!

– Ах, батюшка… Княже, родимый!.. – будто бы страшно перепугался Митька. – Да не тревожь ты так сердца своего ретивого!.. Ведь я сам там буду, я поберегу княгинюшку-то… Я ветру дохнуть на нее не дам, а не то что.

Митька понял, что он увлекся и переиграл: золота, знамо дело, прибавилось здорово, но княгинюшку-то теперь, пожалуй, и не ухватишь… Погано дело!.. И он, ничего не видя, поплелся в кабак…

Князь Андрей уже не слышал его. В душе его была боль смертная. Он ждал все, надеялся, что наваждение пройдет и Стеша вернется к нему. И она сказывала тогда, что ничего между ней и князем Василием не было, а этот бродяга говорит, что князь Василий с ней в саду у них видается. И опять это богомолье – с ее это ведома или нет?.. А ведь он чистоте ее милой верил…

На дворе залились собаки, загремели цепи их, и отроки, выбежав, приняли коня…

Он сказался больным и, велев никого не пускать к себе, лег. «И как князь Василий, с которым он жил душа в душу с детских лет, мог все же решиться на такое дело? И как помешать им? Ну, вмешается он, расстроит у них все, а дальше что? По-прежнему все трое несчастными останутся. И теперь Стеша хоть жалеет его, а тогда, может, и возненавидит навсегда. Но, – страшной усмешкой усмехнулся он, – не передать же, в самом деле, князю Василью свою венчанную жену: на, мол, бери… А почему бы и нет? – встала мысль. – Пусть хоть она будет счастлива…» Но сердце дымилось, точно дымами пожарными, ревностью, и он чувствовал, что на это его не хватит…

Узнав, что мужу неможется, Стеша приказала отложить богомолье, но князь Андрей воспротивился.

– Нет, нет, поезжай… – сказал он. – Это я так, заморился маленько, а может, и продуло… Ничего, поезжай…

Лучше хоть какой-нибудь конец, чем эта мука неизбывная.

И когда поутру колымага со Стешей и Ненилой, окруженная вершниками и сенными девушками верхом, выкатилась с широкого двора и тяжело заколыхалась по колеям и выбоинам дороги, он, ничего не видя, поднялся к себе, бросился ничком на постель и, закусив руку зубами, застыл в смертельной боли… Выхода нет: пусть будет что будет… Но с каждой минутой в нем нарастало нетерпение узнать, как именно все решится. И может быть, он там ей нужен будет. Как мог он отпустить ее одну?.. Он заметался по горнице, лег опять, опять впился зубами в руку и опять вскочил и с тихим стоном стал качаться из стороны в сторону… И вдруг взорвался и бросился во двор.

– Коня!.. – крикнул он. – Филатка, ты поедешь со мной… И подбери еще человек пять вершников поудалее… Живо!..

И запылила осенняя, солнечная дорога под бешеным скоком коней.

Не миновали они и Лосиного острова, как вдали, среди полей завидели они пестрый поезд княгини, медлительно тянувшийся в золотые дали. Придержали уже покрывшихся потом коней и медленно поехали следом. Князь Андрей был весь глаза. И в глазах этих не было ничего, кроме тяжелой колымаги, катившейся вдали по солнечной дороге…

Около полден поезд княгини остановился отдохнуть на опушке золотого леса. Остановился и князь Андрей со своими вершниками. А поехала опять колымага, поехали следом и они. Страшная минута приближалась. Андрей, покорно свесив голову и покусывая черешок золотого липового листа, который поймал он на лету, все гадал, что сейчас будет…

– Княже, – услыхал он вдруг голос Филатки, лихого псаря. – Что-то у наших там словно не так…

Князь Андрей вздрогнул. Из золотого леса на колымагу бросились толпой какие-то люди, и началась свалка.

– За мной!.. – коротко бросил князь Андрей.

Кони полетели.

Подскакав к пестрой толпе, князь Андрей увидел: Стеша, бледная, с горящими глазами, стояла перед другом его, Васильем, а тот, повесив голову, слушал ее. Князь Андрей разом слетел с седла и повелительным жестом приказал всем отойти прочь. Оборванцы с Митькой во главе сразу исчезли в золотом лесу. Ненила, вся серая, творила дрожащими губами молитву. Вершники сгрудились за колымагой.

– Князь Василий… – хриплым голосом с усилием выговорил наконец князь Андрей. – Ты был мне не другом… а братом… Я и теперь хотел бы говорить с тобой по-старому… Понимаю: не вольны мы… в сердце своем… Говори…

– О чем же говорить?.. – повесив голову, отвечал уныло князь Василий. – Княгиня уже порешила все…

– Тогда ты говори, Стеша… – сказал князь Андрей.

– Что же лишние-то слова терять, когда и так… сил нету?.. – едва выговорила Стеша и низко опустила свою прелестную голову в нарядной кике. – Я не скрывала от тебя, Андрей, никогда и ничего… Я не переступила закон… Князь вздумал силой разбить те цепи, в которых мы… мучаемся, но я вот только что сказала ему, что нет на земле силы, которая могла бы развязать то, что связано Богом.

– При чем тут Бог?.. Выдумки людские все это!.. – в отчаянии воскликнул князь Василий.

Стеша посмотрела на него взглядом, полным испуга, нежности и тоски: ах, как чуяла она боль его!..

– Не знаю… – сказала она. – Знаю только одно: чрез грех я не переступлю… Только одно средство есть развязать всех… – трясущимися губами прибавила она, – и своей душеньке покой дать… Андрей, родимый… – бросилась она вдруг в ноги мужу. – Отпусти ты меня в монастырь!.. Нет моих сил томиться так дольше… Все одно не жена я тебе, а мучительница… Отпусти… И ты будешь опять свободен, найдешь пару себе и… Андрей, Христом Богом молю: отпусти душу на покаяние!..

И расшитой кикой своей она коснулась его пыльного сафьянного сапога. Князь Василий с темным как туча лицом стоял тут же и не подымал глаз: жар-птица счастья опять вырвалась из рук и готовилась улететь навсегда. Да уж и улетела…

– Ну, коли так… – вздохнул он и вдруг, сделав усилие, низко поклонился обоим: – Простите меня оба Христа ради…

Сдерживая слезы, он решительными шагами подошел к своему коню и вскочил в седло. Еще несколько мгновений – и вдали тихо рассеялось облачко золотой пыли. Поезд Стеши медлительно пополз к обители святого Сергия: она хотела помолиться там перед последним шагом из жизни за стены монастырские. Страшная рожа Митьки осторожно выглядывала из кустов…

XXVII. Мистр Леон, звездочетец

Москва взволновалась: великий князь Иван Молодой захворал. В ногах у него была такая ломота, что больной просто места себе не находил. Болезнь эта у москвитян называлась камчугом. В палаты великого князя то и дело приходили всякие бабки и ведуны с травами, зелиями и заговорами, но больному лучше не было. И вдруг кто-то надоумил позвать лекаря мистра Леона, жидовина, который недавно прибыл в Москву из страны италийской.

Мистр Леон быстро завоевал в Москве если не симпатии – это для жида некрещеного, который, собака, Христа распял, было совершенно невозможно, – то некоторое любопытство москвитян. Говорил он на какой-то дьявольской смеси всех языков вместе, не исключая и русского: сказывал, что родом он был будто из Галичины. Тарабарщина эта была, однако, всем понятна потому, что сопровождалась она такой игрой выразительного лица и всего этого худого и нескладного тела, что никакого языка жидовину, в сущности, было и не нужно. Мистр Леон был, по-видимому, голоден и потому с величайшим одушевлением брался за всякое дело: «Ну, оборвут в крайнем случае пейсы – важное дело, пхэ!.. Не в первый раз…» Его чрезвычайно уверенные рассказы о схождении звезд и планид заставляли москвитян развешивать уши: значит, вот превзошел человек!..

– Великий князь? Боль в ногах? – воскликнул мистр Леон. – Так чего же вы себе молчите?.. Да через три дня он у меня плясать будет!.. Пхэ…

– Смотри, Леон… – предостерег его дьяк Федор Курицын. – Великий государь у нас в этих делах строгонек: чуть не потрафишь – он тебе Италию твою отсюда, из Кремля, покажет…

– Ай, и что это только за народ смешной!.. – подымал к небу длинные руки мистр Леон. – Так я же ж толком говорю вам: не вылечу – голова долой… Довольно с вас того?

– Пожалуй, хватит… – усмехнулся в бороду дьяк. – Погодь, я доложу вот великому государю…

И в тот же день он обсказал все Ивану.

– Жидовин, говоришь? – поморщился тот.

– Жидовин, великий государь…

– Погано дело… – сказал Иван. – Ну да тут разбирать уж не будешь: великий князь котору ночь уж не спит. Ты только Леону этому твоему скажи: чуть что не так, сичас же вслед за Антоном к чертям отправлю…

– Я уж упреждал его. Говорит: голову в заклад даю…

– Ну ладно, коли так… Вот ужо с сыном поговорю…

Иван Молодой очень лиховался: как ноги ни положи, нет вот и нет им спокою. Елена холодно держалась в стороне. Князь Василий после попытки похитить Стешу – об этом на Москве уже заговорили – уехал в свои вотчины, и Елена мучилась нестерпимо и его отсутствием, и тем, что он ту, другую, больше любит… Но Елена была не из тех, кто опускает крылья: в вынужденном безделье палат великокняжеских она неустанно ткала пеструю паутину своих горячих фантазий. Во всяком случае, Стеша с ее дороги уже устранена совсем… Нет, своего она добьется!..

Приближенные, чтобы развлечь великого князя, пускали к нему всяких бахарей. Особенно часто бывал теперь у больного старец Пахомий Логофет, монах-сербин, который так насобачился в составлении всяких житий. Он продолжал неутомимо печь их, стараясь, чтобы было все поелейнее, побожественнее, со слезой, с воздыханиями… Елена презрительно смотрела на старика с высоты своей царственной красоты: ей вся эта елейность внушала только презрение…

Больной, глядя в окно, как тысячи работных людей неутомимо воздвигают стены и стрельницы московской твердыни, внимательно слушал рассказы Пахомия о далеком Царьграде, теперь погаными полоненном, и казался он ему какою-то страною чудес.

– Я ведь весь исходил его… – шамкал мних дряхлый. – Все видел, всему поклонялся, все лобызал… Господи, и чего-чего там только нету!.. Вот у той же святой Софии показывали тогда дверь от Ноева ковчега, чепь железную, юже ношаше Павел Апостол, слезы Богородицы, сседошася аки земчюг… А на берегу моря видел я песок, идеже больнии нози погребают и збирают черви из них и из всего телеси и здрави бывают; вот бы тебя, княже, туда свозить!.. И есть еще мовница Константинова. Царь ихний, Лев, воды возвел и корыто учини каменно велико, хитро и мудро, у того же корыта нищий приходящий мыяхутся, а во угле мовни тоя полож бочку древянну велику, у нея ж семь гвоздь, да какову воду хощет, такову и точит. А мзды не имает ни у кого же мыющихся – на то поставлен страж, болван, аки человек камен, и лук медян в руце его и стрела медяна ж. Да аще кто у кого захощет взяти мзду, то он устрелит бочку и не будет воды от нее… – тянул старик, борясь с дремотой. – А по Великой улице можно дойти до Правосудов, яже сотворил Леон, царь премудрый: как людие створены и порты на них латинстие, оба красного мрамору. И один право судит о поклепе, а другий о заиму и торговлях и об иних вещах. Да аще кто кого поклеплет и он, пришед, всыплет в руки болвану, и колько будет правых кун, только то тот и примет, а лишнего никако же не примет, но летят куны мимо… А фрязи попортили болванов: един перебит наполы, а другому руки и ноги перебиты и носа сражено… А перед одним монастырем видел я, княже, жабу каменну, которая при Льве Мудром ходила по улицам и пожирала сор, а люди вставали поутру и видели, что улицы чисты…

Дремота одолевала старика, и он шамкал, сам уже не зная что. И вдруг на пороге встал отрок:

– Великий государь…

В покой шагнула величавая, точно опаленная грозой фигура уже стареющего Ивана. Логофет низко склонился перед повелителем и незаметно, комочком, выкатился. И, поговорив для прилику с сыном о том и о сем, великий государь сказал небрежно:

– А тут жидовин один, которого наши послы из Венеции вывезли, берется вылечить тебя… Голову, говорит, в заклад даю…

– Дак что? – согласился измученный Иван Молодой. – Пущай попробует…

– Уж не знаю как… – раздумчиво сказал Иван. – Больно веры-то у меня в их хитрость нету… Вспомни Каракучуя… А ежели поглядеть за ним, может, попробовать и можно.

Всего он недоговаривал, и сын понимал это. Иван Молодой был наследником престола, и у него был уже сын, Дмитрий. Но и у Софьи уже родился сын, которого крестили Гаврилой, а звали все Васильем. Ежели за Молодым стояло первородство и то, что он уже был объявлен наследным государем, то Гаврила-Василий был потомком императоров византийских, и за ним стояла вся хитрость и жесточь Софьи. По Москве уже ходили слухи о возможности борьбы за стол московский… И все это было скрыто за осторожными словами Ивана, который уже начал колебаться, кому передать власть.

– Только в нутро надо остерегаться зелия их принимать… – сказал он. – А ежели больно настаивать жидовин будет, так пущай сам первый от всего прикушивает…

– Ну, чай, не о двух головах… – усмехнулся Молодой и вдруг весь сморщился и застонал: – Господи Батюшка, ну терпения вот нет никакого!..

– Так я велю позвать, коли так, жидовина…

– Прикажи, батюшка, – авось и поспособствует…

И вдруг Ивана точно осияло, и в груди его стало вдруг нестерпимо тесно: в горницу вошла Елена.

– Здорово, батюшка… – низко склонилась она перед ним.

– Здорово, Оленушка… – стараясь удержать дрожь в голосе, отвечал Иван.

Они всегда избегали смотреть один на другого: глаза говорили слишком много страшного…

Иван, чтобы ничего не замечать, начал морщиться и стонать.

– А ты, Оленушка, приглядывай за мужем-то… – сказал Иван. – Никак не вели жидовину к нему одному входить…

– Слушаю, батюшка… – сказала она и обожгла его взглядом.

Она иначе не могла: свою силу она должна была чувствовать всегда.

В тот же вечер, низко, до полу, сгибаясь, со сладчайшей улыбкой на худом, в грязных пейсах лице в опочивальню вошел в сопровождении отрока мистр Леон. Все стали сразу осторожно принюхиваться почему-то, и всем казалось, что от поганого идет какой-то тяжкий дух… А он уже нежно приподнимал покрывало на больных ногах Ивана Молодого и рассматривал их.

– Через неделю будешь ходить, пресветлый князь!.. – решительно объявил мистр Леон. – Да что я там говорю: ходить!.. С терема, с колокольни прыгать будешь!.. Только уж слушай меня во всем…

И до того был уверен в себе жидовин, что Молодой сразу воспрянул духом. А мистр Леон, обращаясь то к одному, то к другому, то к третьему, уже понес свою тарабарщину:

– Ах, да мало ли каких снадобий бывает!.. Есть и киноварный месяц, и медный ахиллес, и волчье молоко, и львиная кровь, которая стариков молодыми делает, и зеленое масло Венеры, и мандрагора… Но нам всего того не треба… Вот сейчас побегу я до дому и принесу всего, что треба. Первым делом возьмемся мы пить травку – такая хорошая травка, такая хорошая, ай-ва-вай!.. И бутыли горячие к ногам прикладывать будем…

Молодой омрачился: пить травку ему не улыбалось…

– А может, травку-то твою можно и оставить? – сказал он.

– Ой, да как же ее оставить, когда в ней вся сила? – широко расставив пальцы, поднял мистр Леон обе грязные руки свои. – А ежели пресветлый государь опасается чего, я первый вот тут при всех буду пить ее. Ай, да что там разговаривать: бегу!..

Он убежал, вернулся с травкой, сделал отвар, отважно пил его сам, и поил великого князя, и прикладывал к его ногам горячие бутылки. И так пошло изо дня в день. Раз, когда он готовился вылить отвар в заготовленную посудину, которую подала ему Елена, он увидел на дне ее сизо-зеленый порошок. Он якнул, как испуганный баран, присел и поднял глаза: над ним недвижно стояла Елена и жгла его своими огромными черными глазами. Губы ее были плотно сжаты, и на побледневшем лице была суровая решимость. Она медленно вынула из складок платья тяжелую кису и показала ее жидовину, а затем спокойно взяла отвар, вылила в посудину и подала больному.

– Ох, что-то сегодня как негоже!.. – скривил губы Молодой. – Я говорил, лучше бы чего другого…

– Ну, умел нагуливать, умей и терпеть… – холодно сказала Елена. – Не маленький…

Жидовин растерялся. Золота в кисе много было, но как выкрутиться? Во всяком случае, времени терять нельзя и минуты: скорей на Литву! Но не успел он дома собрать лопотьишка своего, как к нему явились пристава: великий князь Иван Иванович всея Руси тихо в бозе опочил – к ответу!..

У изголовья гроба было, по старинному обычаю, поставлено копье. В ногах старая нянька усопшего причитала что-то унывное. Елена стояла выпрямившись, и темным огнем горели ее прекрасные глаза… И Москва сразу зашепталась:

– Грекиня сработала… Дорогу своему Гаврику к престолу расчистить охота… Народец тожа!.. Может, она и жидовина-то тайком выписала: сама сколько времени так околачивалась…

До Ивана дошли глухие говоры Москвы. Он крепко нахмурился. Но сделанного не поправишь, и грекиню свою надо прикрыть. И втайне он все раскидывал умом: чья это работа – Софьи или Елены?.. И как только прошли сорочины, белого как смерть мистра Леона людными улицами повезли на Болвановку и там всенародно отрубили ему отчаянную голову.

– Вот тебе и звездочетцы!.. – сиплым смехом своим колыхался сизо-багровый Зосима, выпивая с дружками. – Глядел, глядел на звезды-то, а земные-то дела и проглядел… Эх-махмахмахма!.. Ну, во славу Божию…

XXVIII. Прощание

– Хорошо… – трясущимися губами проговорила Елена. – Разойдемся совсем… Я так больше и не хочу, и не могу: я знаю, что ты любишь меня, но я чую, что душой-то ты не то около… другой, – вся содрогнулась она, – не то где-то за тридевять земель… И я измучилась… И на прощанье, – она едва удержала рыдание, – одно тебя молю сказать: о чем ты тоскуешь все, чего тебе не хватает?..

Князь Василий поднял голову. На бледном лице его было глубокое страдание.

– Ничего ты в том не поймешь, Елена… – глухо сказал он. – Но… у меня в сердце словно червь какой живет и точит. Вот такие яблоки бывают: снаружи не налюбуешься, а внутри червяк и горечь горькая. И люблю я жизнь, и нет у меня к ней охоты-то. И почему, скажи, я князь Василий Патрикеев, которому открыты все пути, все дороженьки, а Митьке оставлена только рожа прелая да кусок черствого хлеба? Кто это указал? И почему я должен целовать руку пьяному Зосиме?.. Для чего все это напутано? Почему одни величаются, а другие слезами умываются?.. И где вера правая, раз вер всяких столько навыдумывали?.. Куда ни кинь, везде клин… – горько усмехнулся он и про себя подумал: «И никому не дал счастья: ни тебе, ни княгине своей, которая ни в чем ведь не виновата, что она такая, а не эдакая, ни Стеше, которая сохнет теперь за оградою монастырской… Никому не дал радости, а всех замучил…»

– Да что тебе до всего этого? – подняла на него глаза помертвевшая Елена. – Всякий сам свое дело смотри…

– Ну вот, я и говорю, что ничего ты в этом не поймешь… как и сам я не понимаю… – проговорил он. – И вот ты спишь и видишь, как бы что-то там наладить, что-то ухватить, а для меня и престол московский, и богатства мои, и слава человеческая – это пепел горький…

И что ни говорили они в тиши избы мовной, ни к чему они не пришли, кроме того, к чему приходили уже не раз, к ощущению полной безвыходности…

– Ты верно говоришь: люблю я тебя… – продолжал князь. – Но и в любви моей к тебе только горечь. Да, могу я иной раз и забыть, что другой целовал тебя… а может, и другие… – чуть выговорил он сквозь зубы и побледнел.

– Вася!.. – потянулась она к нему.

– …Нет, оставь! Так все говорят, чтобы медом горечь покрыть, но я никому не верю… – продолжал он. – Не поверю и тебе. Муж-то во всяком случае у тебя был… Как только вспомню я все это, так зальется сердце желчью и тошно мне на тебя и смотреть… Брось, не говори! Ничему ты тут словами не поможешь. Знаю, что и я не без греха, но и это не утешает, а напротив того… Все мы точно прокляты, и не дано нам быть счастливыми… Веришь ли, сколько раз готов был я бросить все и в монахи уйти, а как поглядишь на косматых, только тошно делается: словно они гаже всех еще, потому другие хоть открыто свиньи, а эти все словом Божиим прикрываются. И дураки верят… И какая нужда мне обман ихний на свои плечи брать да людей вместе с ними морочить?.. Да что: бесполезны тут слова!.. И на тебя я часто словно на робеночка несмысленого смотрю: куда ты тянешься, зачем? Что, счастливее тебя грекиня Софья или меня – Иван? Ведь все это их величество – видимость одна. Так же, как объедятся, живот у них болит, так же не спят ночей от забот ненужных, так же, придет время, положат их на стол носом кверху, и всему конец. А ты ко всему этому праху рвешься!.. Вон про мужа твоего говорят на Москве, что грекиня его на тот свет отправила, а другие на тебя думают… Нюжли же пошла ты, в самом деле, на такое? Зачем?

– Тебе одному скажу зачем… – засияла на него глазами Елена. – Затем, чтобы на его место стал – ты.

– А я все отдам, только бы на его место не становиться!

– Вижу теперь… – едва вымолвила Елена, и по щекам ее покатились крупные слезы. – Вижу, вижу… И вижу, что ни ты со мной счастлив не будешь, ни мне с тобой глаз не осушать… Ну хорошо, послушала бы я тебя, уехали бы мы с тобой тогда на Литву – так разве там не то же было бы?

– И там было бы то же самое.

– Ну вот… Значит…

– Значит, надо нам с тобой… проститься…

Одной рукой Елена прижала ширинку к лицу, чтобы заглушить рыдания, а другой на князя замахала: молчи, молчи… Она слышать не могла этого слова: проститься…

Он опустился к ее ногам, положил, точно ища защиты у нее, голову ей на колени, и она нежно ласкала его волосы. И в душе его сиял и не мерк образ Стеши, фряжской Богородицы. Он понимал, что Елена в самом деле любит его, что он как бы ей в эти тяжелые минуты прощания изменяет, но он не мог иначе. И думалось ему горько, что если бы на месте Елены была Стеша, то, может быть, он так же грезил бы и рвался к Елене…

– Ну, Вася… – едва выговорила Елена, поднимаясь. – А теперь мне пора идти…

Она положила ему обе руки на плечи, неотрывно смотрела в его страдальческое лицо, и по лицу ее катились крупные жемчуга слез… А он стоял повесив голову, точно к смерти приговоренный… В темном углу уютно запел сверчок…

XXIX. Крупная ставка

Долго тяжко страдала Елена в тишине терема своего, но пришло время, поборола она себя и снова подняла голову. В ней была бездна жизни. Жить для нее – значило прежде всего творить мечту. И чем богаче и ярче была эта мечта, тем более она ее пленяла… Князь Василий точно в могилу для нее лег, и она только редко, в минуты тоски, возвращалась сердцем к мятежелюбцу. И невольно обратилась мысль ее к тому, что влекло ее иногда даже и при князе Василии: на пути ее встал теперь сам Божией милостию Иоанн III всея Руси.

Трезвый рассудок – он уживался в ней рядом с самой необузданной фантазией – говорил ей, что для игр любовных Иван теперь уже просто стар. Но он был еще красив той зрелой, мужественной красотой, которою цветут после пятидесяти только редкие счастливцы. Высокий, худой, величественный, с красивой, в крупных завитках бородой, серебро с чернью, с полными огня глазами, пред которыми трепетало все, он иногда бывал просто обаятелен. Она от него не пьянела, как пьянела от князя Василия, и осторожно издали, чуть-чуть играя с ним, готовилась к бешеной ставке, которая ее влекла все больше своей дерзостью, а его – пугала. Они ни разу еще об этом не говорили, но то, о чем упрямо молчали уста, говорили изредка отай взгляды. И как ни смелы были оба, все же у обоих иногда сотрясались души…

В стареющем сердце Ивана страсть грозно нарастала. Мысль, что он так и уйдет, не узнав того рая, в который издали, чуть-чуть, лукаво манила его эта колдунья, мутила его до дна души. Он терзался: как это он, по-видимому всемогущий повелитель, не может взять такой простой, всем доступной вещи, как женская любовь… Изредка, при случае, он делал отдаленные попытки к сближению с красавицей невесткой, – она играла, но не давалась. Он все более и более отдалялся от Софьи. Та бесилась, Елена затаилась и, испытывая головокружение, ждала того, что, она чувствовала, уже шло…

В терему Елены, за тяжелым дубовым столом, под образами, сидел сын ее Дмитрий с наставником своим дьяком Ивашкой Максимовым. Елена вышивала что-то на пяльцах у окна. Дьяку было под шестьдесят, но никто его иначе как Ивашкой не звал: старый ерник – он был из школы архимандрита Зосимы, но поперчистее – не внушал уважения никому и нисколько к этому и не стремился. Он был небольшого роста, худой, с дрянной бороденкой и плутоватыми глазами. Дмитрий был больше похож на отца, чем на мать, от которой у него были только глаза: большие, дерзкие, полные бесенят. Он все еще пыхтел над хитрым искусством грамоты. Уроки эти, впрочем, часто прерывались долгими рассуждениями дьяка с красавицей княгиней, которой этот московский Макиавелли преподавал мудрость жизни с большой пользой для толковой ученицы и для себя: она любила старого похабника и щедро дарила его. Он слыл в Москве нововером, но был только невер и свое неверие часто преподносил ей под очень веселым соусом…

– Ну, чти!.. – склоняясь с указкой к старому толстому Псалтырю, сказал он. – Вот отсюда валяй…

– «Бла… жен… муж… – затянул Дмитрий скучливо, – иже… не иде… на совет… нечестивых…»

– Правильно… – одобрил дьяк. – Но, – поднял он кверху корявый палец с грязным ногтем. – Но еще надобно разобрать, кого именно разумеет тут псалмопевец дивный под советом нечестивых, ибо сие одни понимают так, а другие – инако… Многие безумцы дерзают, например, относить к совету нечестивых преблаженного пастыря нашего архимандрита Зосиму и иже с ним, но поелику на нем почиет благодать Божия, то…

Дверь вдруг распахнулась, и в горницу выглянуло миловидное, розовое, как наливное яблочко, лицо сенной девушки, в глазах которой стоял священный ужас.

– Великий государь!.. – чуть дохнула она и сейчас же исчезла.

По лестнице уже слышалась знакомая медлительная поступь. Дьяк, испуганно сжавшись в комочек, крестился мелкими крестиками. Дмитрий тоже оробел… И на пороге встала величественная фигура Ивана. Он был бледен, и больше обычного горели его страшные глаза.

– Здорово, батюшка… – низко склонилась перед ним от пяльцев Елена.

Дмитрий и дьяк молча отвесили владыке глубокий поклон. Иван, почти не глядя, погладил внука по голове и строго погрозил пальцем сжавшемуся дьяку, о художествах которого он был достаточно наслышан.

– Мне с тобой, Оленушка, поговорить надо… – сказал он и через плечо бросил коротко: – А вы пока идите… И чтобы у дверей не торчал никто!.. – строго повысил он голос.

Они остались вдвоем. Елена поняла, что пришла решительная минута. Это так и было: Иван протерзался о ней всю ночь без сна и решил так ли, эдак ли с наваждением этим покончить. Они молча стояли один перед другим, высокие, величавые, красивые и готовые к схватке. Он невольно отметил, что на шее у нее его новгородский гостинец, владычное ожерелье из голубых алмазов…

– Я думаю, нам нечего тратить зряшных слов, Оленушка… – сдерживая дрожь страсти, проговорил наконец Иван. – Ты не дура у меня, да и я кое-что смекаю…

– Понимаю, батюшка… – своим певучим голосом начала было она, но оборвала: «батюшка» вышло тут не совсем у места. – Можно и без лишних слов: мы не робята… Я знаю, чего ты хочешь… – смело подняла она на него свои сияющие черные глаза. – И я не прочь. Ну только так… баловать… я не согласна… Ежели ты от меня многого требуешь, то много и дай мне…

– Говори, чего ты хочешь…

– Изволь… – выпрямилась она и зарумянилась, и еще ярче просияли ее несравненные глаза. – Перво-наперво ты отправишь свою грекиню хошь к грекам ее, хошь в монастырь куда, хошь в Москву-реку, мне все едино…

– Бешеная!.. – покачал головой Иван, невольно любуясь ею. – Ну?

– И я стану на ее место законной супругой твоей…

Он засмеялся:

– Ты в уме?

– В уме… Я сказала тебе, что цена моя немалая, а ты и до половины дойти не успел, а уж испугался!

– А закон?

– Я не дьяк, законы-то разбирать… – насмешливо проговорила она. – Закон… А попы на что? Повели митрополиту, чтобы было ему видение какое поскладнее, что вот, мол, Владычица повелела так и эдак, а то пущай икона какая объявится с рукописанием древним, что отныне будут, мол, в этом деле новые порядки. Они там придумают…

– Ты просто рехнулась, Оленушка!.. Ну, Софью я удалю, ладно, но…

– Не на торгу мы, торговаться-то… – играя его ожерельем, сказала она. – Нельзя? Почему? У нас даже и кровного родства нет. Вон фрязин твой Аристотель сказывал, что их вышний латинский поп Лександр, что ли, так тот открыто со своей родной дочерью живет да к ней же, вишь, присмолились и два родных братца ее, сыновья поповы, а все верные за великую благодать почитают сапог его поцеловать… А ты только на словах дерз… Тому и видения никакого не надобно: смел – и съел, а мелочь-то пущай стоит да облизывается… А потом…

– Ну, ну… – не сводя с нее глаз, говорил он. – Ну?

– А потом… – чуть задохнулась она. – А потом ты снимешь золотой кафтан этот, в котором и повернуться нельзя, сядешь на коня боевого и, поднявши Русь, пойдешь… И я с тобой…

– Куды?

– Всюду… Я знаю, что, и сидя в палатах твоих, ты умеешь раздвигать рубежи Руси, как никто, но это дело долгое, а зачем время золотое терять? Мы сметем с тобой Литву, сметем ляхов, риторей, и пусть будет вся Русь под твоей рукой, от Карпат до студеного моря… А потом, когда силушки у тебя будет вдосталь, мы Менгли-Гирею, дружку твоему, шею свернем… А потом повернем, может, на восход солнца, а может, и на запад, как Александр-царь ходил, – недавно дьяк мой гоже мне про него сказывал, – или как великие ханы ходили… Я хочу, – она опять чуть задохнулась, ослепленная огневыми видениями своими, – чтобы ты от края и до края земли один владыкой был, а я чтобы была – владычицей твоей… Вот!

В сумасшествии своем она была нестерпимо прекрасна… Но годы брали свое.

– Одно скажу: рехнулась ты, Оленушка!..

– Какое диво в теремах ваших рехнуться!.. – усмехнулась она. – Перепел в клетке живет и пощелкивает, и чиж живет, и соловей, а соколу тесно…

– Ну, и соколов сидит у меня в клетках немало…

– И пущай их сидят… А я сидеть не хочу… Хочешь меня – я твоя, но дай мне то, чего ни одна до меня не имела… А сорвется – не беда: лучше сгореть в бою, чем гнить по-вашему. Вот тебе весь и сказ мой…

И, гордо закинув голову, она глядела на него сияющими глазами. Высокая грудь ее волновалась, и голубые алмазы, как звезды, искрились на ней…

– Я не мальчишка голоусый… – проговорил Иван. – И мне…

– А я не хочу рассуждать ни о чем… – дерзко оборвала она. – Повторяю тебе: я – твоя, но, первое дело, убери грекиню с отродьем ее, второе – посади меня рядом с собой на трон золотой, а третье – на коня и вперед…

Она была ослепительна. Но он в самом деле не был уже мальчишкой голоусым. И он, волнуясь, долго молчал.

– А если я так тебя, бешеную, возьму?.. – проговорил он.

Быстрым движением из-под темно-малиновой душегреи, горностаем опушенной, она вынула небольшой золотой кинжал.

– А попробуй…

Он впился глазами в кинжал.

– То кинжал князя Василья Патрикеева!.. – дрожа от бешенства, проговорил он. – Откуда он у тебя?.. Значит, правда, что про вас с ним болтали?

– Что было, то быльем поросло… – зло рассмеялась она. – Я с тебя про жен твоих не спрашиваю…

– Отчего же ты с него не требовала трона золотого да вселенной? – насмешливо проговорил Иван.

– А это уж с кого что… – усмехнулась она. – Князь Василий не раскусил меня. Если бы он слушал меня, то…

– То?

– …то, может, ты тут и не стоял бы, батюшка… – рассмеялась она. – Князь Василий себе ни в чем не верит. Иной раз словно и тому не верит, что он, Василий Патрикеев, правнук Гедимина…

Ивана жгло, как на костре, но и с костра он не мог не любоваться ею…

– А если я скажу, что ты… мужа отравила, и тебя, по нашему обычаю, живьем в землю зароют?..

– Я мужа отравила? – весело рассмеялась Елена. – Ты лучше грекиню свою спроси, кто моего мужа отравил: может, она лучше тебя это знает… Москву спроси… А зароешь – все одно тебе ничего не достанется. Да нет: на такую игру ты не пойдешь! Вон поп римский, от него можно бы ждать и такого, а ты… рассчитывать больно любишь…

Он опустил голову.

– То все бредни бабьи… – сказал он. – Бирюльки… Русь собрать надо, это верно, но это головой делают, а не скаканием… А вот хочешь: Софью с Васильем я удалю, твоего Дмитрия на стол всея Руси посажу, а тебя… а тебя, – загорелся он, – я осыплю такими сокровищами, какие тебе и во сне не снились!.. Пусть там говорят что хотят, но вслух пикнуть никто ничего у меня не посмеет… – стукнул он подогом о пол. – Вот тебе…

– Да какая же мне радость будет в том, что после твоей смерти, когда я сама уже старухой буду, мой сын над Русью великим государем учинится? – засмеялась она опять своим серебристым, отравляющим смехом. – Нашел чем прельстить!.. Я сейчас хочу жить, понял? И так хочу жить, чтобы у меня самой и у всех вокруг дух бы захватывало… Иди пораскинь умом, может, и осмелеешь… Только первый шаг, говорят, труден, а потом…

– Оленушка…

– Не подходи!.. – играя золотым кинжалом, быстро отстранилась она. – Мое слово – олово, а пока прощай…

И, не дожидаясь ответа, она повернулась и, точно играя, вышла из покоя. Он скрипнул зубами, бешено ударил опять подогом в пол и, ничего не видя, вышел…

XXX. Чужеземцы

Убиение – тогда не говорили казнь – мистра Леона произвело на иноземцев, живших на Москве по вызову великого государя, очень сильное впечатление. Они не забыли еще убиения за ту же вину и Антона-дохтура. «Ежели великий государь начнет так снимать головы за всякую провинность, – немножко наивно думали они, – то, пожалуй, служить Московии охотников найдется немного».

У мессера Пьетро Антонио Солари, который только что прибыл из страны италийской на службу к великому государю, собрались все иноземцы, чтобы обсудить положение, а кстати и послушать Солари о делах Италии и Европии вообще. Солари – круглый, румяный, с лукаво смеющимися, маслеными глазками и с чудесными каштановыми усами – радушно встречал земляков у порога… Итальянец Трифон, уроженец Катарро, работавший для государя прекрасные сосуды – их очень ценил дружок Ивана хан Менгли-Гирей, – сидел на скамье у окна. Пришел уже и бывший капеллан белых чернецов Августинова закона Иван Спаситель, «органный игрец». Не успел он пробыть в Москве и двух лет, как, парень ловкий, бросил свое монашество, принял православие и женился. Государь был очень доволен этим и пожаловал его селом. Было два-три немца. Хитрецы собирались в Москву со всех сторон, и их было бы еще больше, если бы смежные с Русью государства не чинили им всяких спон: усиление Руси было не в их расчетах. Раз как-то направилась в Москву целая компания таких хитрецов. Поляки не пропустили их. Они свернули к валахам, к тестю Ивана Молодого. Он держал их у себя целых четыре года, так что Иван вынужден был просить своего дружка Менгли-Гирея выручить у сватушки. Менгли-Гирей выручил, но задержал их у себя в Перекопе. Едва-едва вырвались они в Москву. Четырех лучших господарь валашский так у себя и оставил да еще насчитал Москве целых сто пятьдесят тысяч расходов, которые он будто бы понес, пока хитрецы у него жили… В Москве иноземцы держались особым табунком, в сторонке: москвитяне поглядывали на них косо.

– А-а, мессер Фиораванти, милости прошу!.. – любезно осклабился Солари навстречу болонцу. – Пожалуйте, сейчас выпьем винца из Италии… Но вы совсем напрасно так хмуритесь, достопочтенный… Что за беда, что на свете одним жидом стало меньше? Что касается меня, то я готов, porca Madonna [27] , хоть всех их перевешать. И конечно, у великого государя были же в руках доказательства его виновности: не стал бы он отправлять так ad patres [28] нужного ему человека… Во всяком случае, пока мы для него его цитадель не закончим, мы совершенно спокойно можем выпить винца. Ваше здоровье, господа!..

Фиораванти был удручен не столько кончиной мистра Леона, сколько прибытием Солари, в котором он боялся встретить серьезного соперника. И он дулся на государя, что тот выписал строителя без всякого совета с ним.

– Нет, я все же хочу проситься домой… – сказал он. – Так нельзя. Но, впрочем, оставим все это… Ты расскажи лучше, мессер Солари, как идут дела в нашей благословенной Италии…

– Да более или менее так же, как и в неблагословенной Московии… – засмеялся своим заразительным смехом Солари. – Те, которым звездами указано работать и голодать, работают и голодают, а те, кому полагается веселиться, те веселятся и режут один другого за право продолжать свое веселье беспрепятственно. Ха-ха-ха… – опять, довольный, раскатился он. – Вся Италия, сверху донизу, кипит вином, кровью и – ядом. Да, да, это прекрасный способ устраивать свои дела!.. Но никто в этом искусстве не превзойдет, друзья мои, святейшего отца нашего, наместника Христова… Какие у него яды!.. Ах, какие у него яды!.. Я думаю, – раскатился он опять, – если бы захватить их сюда, блестящие дела можно бы тут с ними делать… И скольких кардиналов, – которые побогаче, конечно, – убрал бы святой отец, раб рабов Господних, таким способом… А на груди у старичка ковчежец с частицами тела и крови Христовых – не знаю, снимает ли он его, когда идет в спальню к прекрасной дочери своей, Лукреции… Ну, ваше здоровье, дорогие гости…

Все чокнулись и выпили.

– Да, живем весело… – продолжал Солари. – Аристократия наша, и светская, и духовная, и богачи вообще собирают рукописания древних, раскапывают развалины, чтобы найти хоть кусок статуи какой-нибудь, и избегают читать Святое Писание, а в особенности Павла, чтобы не испортить свой стиль. В этом вот я с ними совершенно согласен, – опять раскатился он. – Я тоже избегаю этого… Словом, если не искать отборных выражений, наша Италия представляет собой теперь один сплошной лупанарий, в котором яд, кинжал и золото решают все… Но в последнее время против всех этих… ну, скажем, увлечений стали раздаваться возражения. Во Флоренции, например, поднялся какой-то бешеный монах, Саванарола, который не только рушит громы небесные… или, точнее, словесные… на легкомысленные головы наши, но и сжигает торжественно картины знаменитых мастеров, статуи, мандолины, женские наряды, духи и прочее. Конечно, долго головы ему не сносить: святой отец бдит над своими овцами. Жгут, как всегда, в изобилии ведьм, колдунов…

– А кто из художников выделяется теперь у нас? – спросил Трифон.

– Много говорят по-прежнему о Сандро Боттичелли… – сказал Солари. – Его картины действительно замечательны уже тем одним, что с них не лезет так назойливо в глаза все это мясо. Говорят о Леонардо да Винчи, но не знаю: мне он что-то не по душе… Его «Тайная вечеря», над которой он столько лет пыхтел в монастыре делле Грацие у нас, под Миланом, вся растрескалась и вот-вот осыплется… Чего-чего, а художников теперь хоть отбавляй!.. И все из кожи вон лезут, чтобы угодить сильным мира сего: пишут с своих и чужих девок мадонн, а святые отцы ставят их в часовни для поклонения верующим. Многие из пречистых дев этих уже поймали французскую болезнь. У девочек пошла новая мода: удаляться от времени до времени в монастырь – для ртутных втираний, может быть, – а выйдет из святой обители и, сподобившись благодати, сразу же поднимает цену себе вдвое. Да, наши художники расписывают теперь с одинаковым удовольствием как нужник для прекрасной дамы, так и часовню, а тех, кто бросает им золото, они сейчас же в стихах и в прозе производят в боги… И все твердят, что Италия теперь свет миру…

– А как собор у вас в Милане, кончили? – спросил Фиораванти.

– Конечно нет… – засмеялся Солари. – Скоро кончать его невыгодно: погреть руки всем надо… И черт его знает, – стукнул он ладонью по столу, – никак я не пойму: в душе мы все теперь разъязычники, а воздвигаем соборы. Нет, – спохватился он, – душа Италии теперь – это смесь Боккаччо с молитвенником или черта с монахом. И все-таки за Италию, друзья мои!.. – одушевленно поднял он стакан. – За Италию, за солнце, за искусство.

В головах зашумело. Солари пустился в рассказы в стиле «Декамерона», и все хохотали. Фиораванти повесил голову. Надоела ему сумрачная Московия и захотелось глотнуть солнечного, пусть даже хоть отравленного, воздуха родной страны. Можно было бы попытаться примазаться к постройке миланского собора или в Рим поехать: папы, если потрафить, платят не считая. А потом – он в Московии заработал недурно – можно было бы поставить себе дом в Болонье да и жить в свое удовольствие…

Пирушка весело шумела. Бутылки сменяли одна другую. Иван Спаситель, раньше органный игрец, а теперь русский помещик, высмеивал православную обедню.

– Главное, чудно, что у них дьякон читает Евангелие лицом к Господу Богу, – точно Он никогда не слыхал его!.. – а к народу ж…ой… – кричал он. – И как орет!..

И, выйдя на середину комнаты, он загнул голову и, подражая манере русских дьяконов читать Евангелие, басом заревел:

– Ала-ла-ла-ла… Ала-ла-ла-ла-ла…

И весь от натуги трясся. Это было так похоже, что иноземцы со смеху покатывались. Москвитяне останавливались под окнами и неодобрительно качали головой:

– Завтра воскресенье, а они, ишь дьяволы, ржут. Нет того чтобы в церкву пойти…

– Да то фрязи… – сказал кто-то. – К ним, сказывают, еще какой-то прощелыга заявился, вот и ржут.

– A-a… – равнодушно протянула какая-то борода лопатой. – А я думал, люди…

И, презрительно плюнув, борода пошла ко всенощной…

Через несколько дней князь Василий, выбрав удобную минуту, передал Ивану просьбу Аристотеля отпустить его домой.

– Это еще зачем? – воздвиг брови государь. – Чего еще ему тут не хватает?

– Может, по своим соскучился, великий государь… – сказал князь Василий. – Да, говорят, и убиение жидовина больно им не полюбилось: ведь и он с ихней стороны был.

– Бона что… – зло усмехнулся Иван. – В чужие дела соваться гостям не приходится… Прикажи-ка там моим именем дьяку Федору взять Аристотеля, чтобы не очень храндучел, под стражу…

XXXI. Воинство сатанино

Для князя Василия один день тяжко переливался в другой, неделя в неделю и месяц в месяц. Стеша была уже инокиней в Володимире, в Княгинином монастыре, а дружок его прежний, Андрей, безвыходно заперся в вотчине своей, неподалеку от Володимира. Елена все томилась и играла. Софья считала себя слишком высокой и сильной, чтобы унизиться до боязни перед какой-то там валашкой. Она о ту пору вышивала для Троицкой лавры пелену, на которой и величала себя не великой княгиней московской, а царевной цареградской. Москвитяне просто зубами скрипели:

– Ишь ты, фря какая выискалась!.. Сколько волка ни корми, а он знай в лес глядит…

Но грекиня преуменьшала значение Елены: вокруг той сбирались старые бояре, противники великого государя.

Иван был хмур и жесток, но продолжал осторожно и хитро вести свою линию. Он своими приобретениями уже увеличил Московскую Русь в четыре раза. Псков был уже едва жив и из воли великого государя не выходил. Иван властно распоряжался в еще татарской Казани, а царь иверский – грузинский – называл себя холопом его и молил о покровительстве. До XV века Московское княжество защищено было от нападений иноземцев русскими же областями со всех сторон – теперь Москва выходила на большую дорогу и заводила прямые сношения с Польшей, Литвой, с орденами Ливонским и Тевтонским, с императором германским, со странами италийскими…

Москвитяне, однако, трусили: приближалась предсказанная отцами кончина мира. Многие торопились поэтому отдать свои вотчины и деньги монастырям и церквам, и чернецы все принимали с великим смирением. Особенно к вере усердные заказывали им сорокоусты по себе, с тем чтобы их, будущих покойников, начинали, ввиду скончания века сего, поминать сейчас же…

Владыка новгородский Геннадий бешено трудился над искоренением вольнодумства. Он уже отправил все следственное дело о еретиках на Москву, но усердие его встретило весьма прохладный прием как у великого государя, так и – следовательно – у митрополита Геронтия. Ему было только небрежно приказано «того беречи, чтоб то лихо в земли не распростерлося». Над еретиками – выхвачено было наудачу всего трое – состоялся суд церковного собора. Собору было ведомо о несочувствии делу со стороны великого государя, и потому виновные были приговорены только к торговой казни, то есть к публичному наказанию кнутом… Как раз об эту пору, к великой радости Геннадия, преставился его старый недруг – по кщеной воде и по посолонь – митрополит Геронтий, и на его место, ко всеобщему удивлению, был выбран старый бесстыдник Зосима. Снаружи все было вполне благолепно: собрались святители, подумали, уставя брады своя, погадали, но так как всем им было доподлинно известно, что великий государь хочет иметь Зосиму, то, вполне понятно, Зосима был и выбран.

– Э-э, чего там… – шутили острословы. – Не все ли одно? По пасхалии выходит, что еще год какой и миру-то стоять, – стоит ли тут из-за митрополитов спорить?.. А Зосима мужик покладистый…

И с первых же дней Зосима потребовал от новгородского владыки ни много ни мало как… исповедания веры: не еретик ли уж сам Геннадий? Тот обиделся: он совершил исповедание веры, по обычаю, при поставлении его в архиерейский сан. И с своей стороны он требовал преследования еретиков по примеру шпанского короля, инквизицией очистившего свою землю, и имел даже дерзость в послании своем к митрополиту всея Руси указывать на дьяка Федора Курицына как на корень всего зла. Зосима прочитал дурость эту, заколыхался всем своим жирным брюхом:

– Воистину дубина стоеросовая!..

И оставил священные вопли новгородского владыки без всякого внимания… Тогда владыка Геннадий взялся за владыку Зосиму. Ему помогал дружок его Иосиф Волоколамский. «В великой церкви Пречистой Богородицы, – писал он епископам, – на престоле святых Петра и Алексия, сидит скверный, злобесный волк в пастырской одежде, Иуда-предатель, бесам причастник, злодей, какого не было между древними еретиками и отступниками…» Зосима хохотал.

Владычный двор в Новгороде кипел. Приспешники владыки хватали людей направо и налево. Всякий оговор вел за собой заключение оговоренного под стражу. Ежели вольнодумец запирался, владыка подвергал его, во имя Божие, пыткам. Доносы усиливались. Это было понятно: доносчик получал вознаграждение из имущества грешника.

Дьяки и подьячие владычные были завалены работой, которая давала всем им изрядные доходы. Владыка продолжал рассылать свои послания о гибели Святой Божьей Церкви. И когда же?! Накануне светопреставления!.. Надо было немедленно подымать рать против воинства сатанинского. Те, которые раскаивались перед ним, оставлялись на свободе. Он запрещал им только ходить в… церковь, в которую они и без того не ходили. А нераскаянных, продолжавших хвалить «веру жидовскую», он отсылал к наместнику великого государя для «градской» казни, а они бежали в Москву и там, под защитой сильных единомышленников, жили на покое припеваючи и распространяли свое «мнение» все шире.

Под неустанным напором неистового Геннадия мирно дремавшие на Москве епископы стали просыпаться: нельзя же, в самом деле, давать вратам адовым потрясать так Божию Церковь! Еретики всенародно ругались святыне, а москвитяне уже закатывали рукава, чтобы своротить им скулы во имя Господне. И потому Зосима вынужден был созвать новый собор.

Собор, опасаясь неудовольствия великого государя, опять отнесся к вольнодумцам довольно милостиво: он лишил виновных священников сана, предал их проклятию и положил заключить их в темницу.

В то время как в Москве заседал освященный собор, князь Василий был по поручению великого государя с посольством в Ревеле для переговоров с Божьими риторями. Они казнили двух русских купцов: одного за грех содомский они сварили живьем в котле, а другого за подделку денег сожгли на костре. В ответ на это Иван приказал схватить в Новгороде сорок девять немецких купцов и забрать все их товары, что, по его счету, составляло триста тысяч гульденов, а по счету немцев – миллион. Это сильно ударило по торговле Ганзы и по новгородской. Но спуску гордым соседям давать было нельзя, да и ущемить Новгород было недурно. Посольство возвращалось уже обратно и прибыло в Новгород, когда туда были отправлены из Москвы еретики.

Как ни обескровливал Иван вольный Новгород постоянными выселениями новгородцев на низ, старый город, бунтарь, когда пришел слух, что еретиков везут, зашумел. Геннадий выслал навстречу воинству сатанину своих людей за сорок верст от города.

И вот вдали среди снегов показалась длинная вереница саней, в которых хмуро зябли осужденные. Софияне встретили их издевками:

– Что, звездочетцы окаянные, достукались?.. Вылезайте-ка из саней – покатались, будя!..

Осужденных переодели в дрянную одежду, которую к тому же выворотили наизнанку, на головы им надели берестяные колпаки с мочальными кистями и соломенными венками вокруг. А по колпакам была в назидание всем пущена надпись: «Се есть воинство сатанино». Потом подвели им софияне дрянных одров, связали им назад руки и усадили на кляч лицом к хвосту. Шествие двинулось к городу. Первыми ехали те священники, Денис и Захар, которых великий государь сделал протопопами в кремлевских соборах. Отец Денис за время суда страшно исхудал, поседел, и глаза его недвижно смотрели в одну точку. Отец Захар, тоже исхудавший, держался бодро…

Весь Новгород высыпал встречать их к Московским воротам. Этого и хотел владыка, дабы, глядя на наказанных вольнодумцев, народ «уцеломудрился». Владычные люди, поджигая толпу, кричали:

– Се врази Божий, христианстии хульницы…

Но новгородцы хмурились, а некоторые и плакали. Князь Василий, тоже нахмурившись, глядел на все это издевательство. Он не разделял взглядов вольнодумцев, но теперь ему хотелось бы разделять их…

– Ну что, княже, скажешь? – раздался рядом с ним тихий голос.

Он оглянулся. То был боярин Григорий Тучин, исхудавший, потемневший, со скорбью в темных глазах. Он тайно последовал за еретиками из Москвы: кто знает, может, удастся как и помочь несчастным.

– А что же тут можно сказать? – сухо отвечал князь Василий, все более и более замыкавшийся от людей. – Не ты меня – так я тебя, должно быть, из этого человек не выйдет…

– Человек должен из этого выйти, ежели он человек… – тихо сказал маленький боярин.

– Не знаю… – отвечал князь Василий. – Не верится мне что-то… Что это ты?

Смуглое лицо Тучина вдруг исказилось, и из глаз побежали слезы: мимо них, нелепо качаясь в седле, проезжал в шутовском наряде своем какой-то попик с добрым, печальным лицом.

– Отец Григорий это, здешний священник, давний дружок мой… – сказал Тучин сквозь слезы. – Добрейшей души человек… А это, – опять содрогнулся он, увидев на следующей кляче Терентия, – тоже мой дружок; вступился по доброте душевной за нововеров, и сгребли заодно… Боже мой, боже мой!..

Кивнув головой князю, Тучин вместе с толпой устремился вслед за сатаниным воинством в город. И когда вытянулся весь поезд на старое Славно, на вечевую площадь с онемевшей башней, к отцу Денису, который ехал во главе, приблизился дьяк Пелгуй и, прикрывая от ветра восковую свечу, поднес ее к соломенному венку. Огонь сразу весело охватил солому и бересту. Отец Денис очнулся от своего столбняка и с криком рухнул головой в снег. Запылали колпаки и на других осужденных. Толпы народу, стиснув зубы, смотрели на это торжество Церкви Православной…

Еретиков с обгоревшими черными головами и сумасшедшими от боли глазами провезли мостом через замерзший Волхов, и все шествие скрылось на владычном дворе. Там, в сырых подвалах, уже было приготовлено для воинства сатанина место…

Владыка торжествовал победу. Но не долго. Софияне каждый день доносили ему, что в Новгороде продолжается великая пря о верах, что не унимаются новгородцы.

В Москве же злые еретики по-прежнему продолжали пользоваться благорасположением великого государя. Владыка пришел в отчаяние. Одно только утешало старика: скоро конец мира – и все эти козни сатанинские падут сами собой, еретики с их высокими покровителями пойдут в огонь вечный, где будет плач и скрежет зубовный, а ему, владыке, за его рвение в деле Божием будет уготовано место прохладное, место злачное, иде же и другие праведники упокояются…

– Гм… – кашлянул в руку дьяк Пелгуй. – А с отцом Денисом что-то словно неладно, владыко…

– Ну? – воззрился на него тот заплывшими глазками.

– Заговариваться стал… – сказал дьяк. – Словно бы умом зашелся…

– Так какое же тут диво? – усмехнулся владыка. – От Бога-то, брат, не уйдешь: Он тебе не Зосима…

И, взглянув в передний угол, на свои охотницкие, теплого, золотистого новгородского письма иконы, владыка истово перекрестился: он ясно видел, что Господь сражается на его стороне…

Вскоре отец Денис скончался в безумии, а за ним через короткое время последовал и отец Захар. Владыка испытывал глубокое удовлетворение.

– Вот он, вот он, перст-ат Божий!.. – назидательно-восторженно говорил он. – На, кажи Матушке Пречистой кукиша!.. Ты Ей, Владычице, кукиш, а Господь Батюшка тебя по загривку… И годно!..

И, явно ободряемый силою вышней, он взялся за очередное послание к Иосифу Волоколамскому, который в борьбе с воинством сатаниным проявлял тоже великое одушевление и смелость…

XXXII. Общий народ

От Новгорода по Московской уже почерневшей под оттепелями дороге шло четверо, все в сермягах домашней работы, в лапотках, с подожками. У троих за спиной были холщовые сумы, а у четвертого, со страшными красными глазами, потертая кожаная: видно, парень поболтаться любил-таки. Это был Митька. После нападения на поезд Стеши он, боясь, что проделки его раскроются, бежал из Москвы, составил себе небольшую шайку удалых добрых молодцев, пограбил малую толику по дорогам, а потом пришел в Новгород отдохнуть: человек столичный, он в лесах очень скучал. Потом он осмелел и решил податься на Москву, тем более что у него наклевывалось как будто новое дельце вокруг князя Василия да Стеши. Это, что она монахиня теперь, дело пустое… Митька все тосковал о княгине и в уме держал прежнее: князь Василию, благодетелю, при случае нож в бок, а княгинюшку поперек седла – и ходу в леса… Остальные трое были новгородские каменщики, которые, так как в разоренном Новгороде с делами стало тихо, шли впервые в Москву на кремлевские работы. Старший из них, костлявый мужик с черной бородой и большими сердитыми глазами, звался Василей Облом. Он был бобыль, работавший на земле знаменитого Хутынского монастыря, а теперь решивший попытать счастья в далекой Москве. Другой, маленький, широкий, с кудрявой седеющей бородой, был Игнат Блоха, тот самый, что помогал москвитянам вечевой колокол снимать, теперь беглый. У прежнего помещика жить было тяжко, сварлив и скуп был боярин, и Блоха хотел перейти к другому. По правилу нужно было сперва произвести с боярином расчет в пожилых и оброчных деньгах при свидетелях и при том помещике, к которому он переходил. Но скряга наделал на него такие начеты, что он рассчитаться не смог, а так как сквалыга осточертел ему, то он в минуту отчаяния бросил бабу с ребятами, скотину, все убогое хозяйство свое и ушел кормиться на чужу дальню сторонушку: ежели дело пойдет, и бабу с ребятами можно будет забрать. Третий был Никешка Ших, древолаз и охотник, сын большой и сильной крестьянской семьи, не поладивший с мачехой. Она внесла в дом всякие свары, а Никешка больше всего ценил на свете благодушество и любил песни, сказки, жития…

Митька пристал к ним уже на пути, но все они опасались его: бахвал мужичонка да и на язык больно зол. Но так как, по его словам, он Москву знал как свою ладонь, то попутчиком он был желательным: Москва, сказывают, хуже лесов новгородских – враз человек заплутаться может…

Смеркалось. Все притомились. Дорога была пустынна. С обеих сторон ее стояли темные стены старого леса. Митька крепко выругался.

– Мать честная, и что же это будет?.. Не под кустом же ночевать-то… Уж не завел ли нас нечистый не в путь куды?

Все испуганно огляделись. Нет, под ногами была торная Московская дорога… Но над черными лесами уже затеплилась в сумерках лампада большой вечерней звезды. В потемневшей чаще ельника чуть попискивали синички. Через дорогу свалил в овраг совсем свежий след матерого волка. Путники шли, наддавая все больше и больше… И вдруг справа мелькнул среди деревьев мутный огонек и послышался звонкий по лесу собачий лай. То был какой-то крошечный, в три избенки, починок.

– Ну, вот и слава Тебе, Господи!.. – сказал добродушно Блоха. – Вот и с ночлегом…

– Пустят ли еще? – недоверчиво возразил Митька, любивший противоречить и во всем видеть что-нибудь плохое.

– Что ты, парень? – удивился Блоха. – Окстись!.. Где это видано, чтобы странного человека ночевать не пустили?..

И он уверенно постучал у оконца:

– Эй, хозяин!..

Из оконца высунулась голова старухи в повойнике.

– Здорово, баушка… – ласково обратился к ней Блоха. – Не пустишь ли переночевать?..

– Ох, уж и не знаю как, кормилец… – жалостливо ответила та. – Родильница лежит у меня, дочка, только что опросталась… А мужик-то за попом погнал, за молитвой… Беспокойно вам, пожалуй, будет.

– Ну, что там разбирать!.. Не велики бояре… – сказал добродушно Блоха. – Мы как-нито в уголке пристроимся… А чуть светок, опять ходом на Москву…

– Ну, так идите, родимый… Ничего… Как-нито проспим…

Все гуськом пошли во двор, поднялись мостом в темные сени и перешагнули через высокий порог. В маленькой избенке было так дымно и духовито, что у них со свежего воздуха дух перехватило. В углу, справа, родильница лежала. Около нее на конце шеста задремала зыбка под жалким положком. За печкой копошились недавно появившиеся на свет Божий ягнята и удовлетворенно хрюкал поросенок. От этого зверья и шел тяжкий дух, настолько густой, что казалось, его можно резать ножом. Из-за стола в переднем углу, на котором лежало несколько сморщившихся жалких репок – лакомство деревенское, – недоверчиво смотрел на чужих дядей хорошенький чумазый мальчугашка с кудрявыми, нежно-золотистыми волосенками. От огромной печки шло тепло…

– Здорово, хозяюшки!.. – поздоровались прохожие с бабами. – Уж не взыщите, что потревожили. Будь потеплее, можно бы и под кустом ночевать, да ночи-то все еще студены…

– Ничего, ничего, разоблокайтесь… – слабым голосом сказала родильница, приятная бабочка с пылающим в жару лицом и блестящими, как звезды, глазами. – Да разуйтесь, посушитесь…

– Аль неможется? – ласково спросил Блоха, снимая сумку. – Ишь, как разгасилась вся…

– И то прихворнула после родов, родимый… – подперев подбородок рукой, жалостно сказала мать. – Трясовица, что ли, привязалась… Вот, может, поп молитву каку даст…

– А погодь, может, я и без попа вам пособлю… – сказал Блоха и стал рыться в своем мешочке. – У меня есть с собой на всякий случай… а, вот она…

Он вытащил из мешка какое-то тоненькое, почерневшее от старости и грязи рукописание.

– А чего это? – звенящим голосом спросила больная.

– А это «Сон Богородицы», касатка… – отвечал Блоха. – От всех напастей помогает…

– А чего ж ето в нем написано? – заинтересовались все.

– Прочитать-то я вам его не могу, неграмотный я… – сказал Блоха, садясь к столу, около которого дымила в светце смолистая лучина. – Ну да я по памяти его, почитай, весь знаю… Это дело умственное, родимка, святое… Мне один благодетель в Пскове его пожертвовал, как я при починке Домонтовой стены с лесов упал… А вот поносил я его на себе сколько-то время и поправился…

– Что ж в нем прописано-то?

По бородатому добродушному лицу Блохи разлилось умиление.

– А это, родимка, как раз Христос Батюшка с Божьей Матерью разговор держал… – сказал Блоха и особенным, напевным голосом начал: – «Ай Ты, Мати, Мати, Мария, – говорит, – Пречудная Дева, Пресвятая, где Ты ночесь ночевала, где ночь опочивала?» А Она Ему и отвечает: «Ночевала Я во граде Ерусалиме, на той горе, на Ертерпе, под святым под древом кипарисным. Мне не много спалось, много во сне виделось… Родила Я Себе, – говорит, – Сына, Сына Себе да Христе Боже, Я в реке Его да омывала, во святой Ердани восплескала; садилась Я, – говорит, – на крутой на бережок, во пелены Его да пеленала, в поясы Его да увивала, в пелены Его да камчатные, в поясы Его да шелковые… На той ли на святой на Ердани чуден крест да соружали, на кресте да главы прибивали…» А Христос Батюшка и говорит Ей: «Сон-де Твой, Матерь Божия, не ложен – буду Я на кресте распят…» И вот жиды Христа распинали, святую кровь Господню проливали, святую одежду Его раздирали, святое тело Его копьем протыкали… И вот спрашивает Его Божья Матерь: «На кого-де Ты Меня покидаешь?» А Он со креста Ей отвечает: «Покидаю Я Тебя на Ивана Богослова, на друга да на Христова – имей Ты Его вместо Сына, Сына Себе да Христе Боже…»

И долго напевно передавал Блоха чудеса из рукописания засаленного, и все слушали, не прерывая божественного и словом.

– Так-то вот, родимые… – заключил Блоха мокрым и дрожащим голосом. – И вот сказано: аще кто сей Богородичен сон спишет да в доме своем в чистоте содержать будет, то дом тот будет сохранен и помилован от лукавого и духа нечистого и диавольской силы. Хорошо иметь его при себе в пути и в то время, как баба чижолая ходит. Больному, прочитавши, гоже на голову его положити, а ежели ребеночек мочит – под подушку… Ежели же упокойнику во гроб положити, то душу ту ад не примет, а встретят ее ангелы, серафимы, херувимы и вся сила небесная и понесут ее одесную престола Божия…

Старуха расплакалась и рассморкалась от умиления, а молодая смотрела в черный потолок, и в сияющих глазах ее было ожидание чуда.

– Воистину чудеса Господни!.. – сказала мать. – Так дал бы ты нам его хошь на ночку, родимый… – умильно обратилась она к Блохе. – А мы в изголовье ей положим: может, Господь и пошлет ей избавленье…

– На что лучше! – одобрил Блоха. – На-ка вот, родимка… Только гляди поберегай, чтобы вреды грамотке-то не было: истлела уж она, почитай, вся…

– Эхма!.. – презрительно усмехнулся Митька, подвешивая к печи вонючие портянки. – Мы вот собрались, бредем неведомо куды, мужик ваш за молитовкой погнал, а люди книжные на той неделе светопреставления ждут да со страху трясутся… А другие смеются: дураки вы, бают, и все тут…

Сообщение о светопреставлении не произвело в избе никакого впечатления: все эти хитрости-мудрости книжные были далеки от занесенного снегами починка. Тут и понятия никакого не имели ни о пасхалии этой самой вредной, ни о том, как и из-за чего ссорится великий государь московский с великим государем литовским, ни даже как достоверно зовут великого государя, ни что думают бояре его. Это все было так же далеко, как луна или звезды, и так же непонятно и чуждо. Здесь главная дума была одна: как бы не помереть с голоду, как бы отвертеться от тиунов с их поборами жестокими, куда бы подальше податься, чтобы никто над хрещеным человеком не вис да не грабил бы его…

– Может, поужинать вам чего собрать?.. – сказала старуха, довольная, что дочери ее так неожиданно пришла на помощь сила небесная. – Али, может, хозяина погодите маленько?..

– Ну, чего его там годить? – сказала родильница звенящим голосом. – Собери, матушка, там капустки, что ли, с маслицем да хлебца свеженького отрежь… Гоже бы и кваску, да, поди, кисел уж стал…

Так ели страдники всегда. Даже простые щи были роскошью, а ржавую, никуда не годную свинину подавали разве только о Святой или на престол, когда попы с молитвой приходили…

Старуха стала хлопотать с угощением, а Ванятка, белокурый паренек, присмолился к Никешке и расспрашивал его, откуда он и куда собрался. Но из ответов его он ничего не понял: ни о каком Новгороде, ни о какой Москве он и не слыхивал… И вскоре стали они с Никешкой один другому загадки загадывать.

– Ну, криво-лукаво, куды побежало? Зелено-кудряво, тебя стеречи! Отгадывай…

– А чего это?

– А ты вот и отгадывай… Какая же это загадка, коли я сам отгану ее тебе?.. Не знаешь? А еще хозяин!.. Это – прясла вкруг верши, которые ее от скотины берегут… А это вот что: рассыпалась грамотка по синему бархату?..

Это было совсем уже непонятно: Ванятка отродясь не видал ни бархата, ни грамотки…

Мать смотрела с жалкого логовища своего, и в синих глазах ее наливались слезы. Она стала уж было опасаться, что помрет и Ванятка ее сиротой останется, но вот чудом Божиим вдруг появились в глухом лесу прохожие и принесли ей спасение, которое у нее теперь под подушкой засаленной в головах лежит. И она сияла умиленными глазами своими из дымной, вонючей темноты на сынишку, и на ласкового Никешку, и на угрюмого Облома, и на благодетеля Блоху, и на страшного Митьку. Они с сочным хрустом уписывали из деревянной чашки пластовую капусту, в которую старуха для скусу пустила несколько капель черного конопляного масла.

– А что же, сон-то этот твой от всякой болезни помогает? – спросил задорно Блоху Митька.

– А как же не помогать? – отвечал Блоха со спокойной уверенностью. – Известно, помогает…

– А я вот сколько годов глазами маюсь, – продолжал Митька. – Что, по-твоему, и мне поможет?..

– А это уж как Господь укажет…

– А-а, то-то вот и есть!.. – засмеялся Митька. – Господь… Я сколько по всей святыне ходил, чем ни мазал, и водой кщеной, и маслом от угодников, и камни святые в Елизаровом монастыре прикладывал…

– Камни те только от головной боли помогают… – сурово вставил Облом. – Что же наобум Лазаря прикладывать чего не следует?..

– Обман все это, и больше ничего!.. – решительно сказал Митька. – Если бы так – на земле и больных бы совсем не было…

– А это от веры зависит… – мягко сказал Блоха, которому был неприятен этот задирающий тон урода. – Коли веры нету, так как же оно подействует?.. Все милость Господня…

– А коли все от милости, так Господь и без воды, и без масла, и без грамотки твоей исцелить может…

– Известно, может, на то Он, Батюшка, и Господь… – примирительно сказал Блоха, вытирая рот обратной стороной рабочей руки. – А со святыней все понадежнее… Что ж, глупее нас отцы да деды были, а веровали же… Погодь, никак, кто-то подъехал…

Старуха высунулась из оконца:

– Это ты, что ли, Микита?

– Он самый… – отвечал от ворот назябший голос.

Заскрипели ворота, по темному мосту послышались шаги, дверь отлипла, и через порог шагнул белокурый, статный мужик.

– Хлеб да соль!.. – помолившись на образа, сказал он гостям.

– Милости просим хлеба-соли кушать… – ласково ответила застолица. – А мы уж заждались тебя…

– А вот сичас, погодьте… – улыбнулся он и обратился к своим: – Ну, как я говорил, так и вышло: ни за што, бает, в такую темь по теперешней дороге не поеду… Я было настаивать: да ведь вот проехал же я, батюшка… Как же, мол, не окстить робенка: мальчонка кволый, того гляди, помрет… Да и сама баба, мол, хворает… А он меня, вот истинный Господь, матерно: покою-де от вас, лесных чертей, нету – куды ко псу под хвост я к тебе за двадцать верст на ночь глядя поеду?.. Ну, все же потом смиловался и молитву в шапку наговорил… Погодьте…

Он снова истово помолился на закоптелые иконы и, подойдя мягкими, спорыми шагами к больной, опрокинул над ней рваную шапку свою и как бы вытряс на нее из шапки ту молитву, которую наговорил туда поп…

– Ну вот… – сказал он удовлетворенно. – Теперь, может, Господь даст, полегчает…

Из зыбки послышалось тихое кряхтенье, чмоканье и жалкий, скрипучий плач. Баушка склонилась к младенцу, переменила лопотье и подала ребенка матери.

– Покорми его маненько… – сказала она. – Может, пососет титьки-то, так уснет покрепче и тебе спокой даст…

Мать устроила ребеночка у пылающей груди. Муж, повесив кудрявую голову, смотрел на нее сверху мягкими, любящими глазами. И когда дело у нее пошло, обернулся к столу.

– Ну вот… – проговорил он. – Дай и мне, матушка, чего-нито… Что-то прозяб, мать честная!.. Оттепель, оттепель, а знай, студено…

Завязался разговор. Жалобы начались: трудна стала жизнь. Лесной починок этот принадлежал княгине Голениной, которая, строя душу, отписала его Волоколамскому монастырю, и хотя отец игумен и не больно теснил в сравнении с другими помещиками народ, а все и у него иной раз крутенько приходилось.

– Известно дело… – бросил насмешливо Митька. – Погодь маненько – и вовсе сожрут волостели работных людей. Али волостелей работные люди… – быстро прибавил он.

На него опасливо поглядели, но не сказали ничего.

– Давайте-ка лучше отдыхать… – примирительно сказал Блоха, вставая и молясь на черных богов. – А завтра, Бог даст, на зорьке и ходу…

Улеглись на черном, затоптанном полу. Ванятка захотел непременно лечь с Никешкой, чтобы тот сказки ему новгородские сказывал. Но не успел он и прикрыться рваным полушубком отца, как сейчас же и заснул. Из щелей дуло холодом, нещадно жгли блохи, от капусты изжога внутри огнем палила, а от духоты спирало в грудях. Новорожденный все скрипел в зыбке своей духовитой, а мать, без сознания, вся в огне, о чем-то жалобно бредила. Сонно хрюкал поросенок. Кто-то начинал все храпеть, но сейчас же обрывал, точно прислушиваясь, и опять храпел… Тяжко было даже во сне.

Чуть забрезжило, встали. Молодуха, вся в огне, и в себя не приходила. Блоха маленько расстроился: с одной стороны, жалко было оставлять тут «Сон Богородичен», а с другой – Господи помилуй, как же можно у больного человека отнять единственное, может, спасение? Чай, мать ведь…

– Ну ладно, Бог с вами… – вдруг решил он. – Ну только коли по осени обратно пойду, чтобы беспременно мне мою грамотку отдать…

– Да знамо дело, Господь с тобой…

И хозяин, и старуха все низко кланялись ему, все благодарили: уж такой-то человек душевный, редко другого и найти!.. Ванятка непременно хотел с Никешкой в Москву идти царю палаты строить, но бабка уговорила его: вот погоди, мамка встанет, тогда все и пойдем… И Никешка должен был непременно обещать ему принести из Москвы наливное яблочко на золотом блюдечке…

– А ты… того… баушка… – перед самым отходом, уже помолившись, проговорил вдруг Митька. – Дай-ка мне грамотку-то Блохину на час: может, и в сам деле поможет… Уж такая резь в глазах, такая слеза, просто силушки моей нету…

– Вот и гоже, соколик… – одобрил Блоха, надевая свою сумочку. – На что лутче?.. Только ты с верой, сынок, с молитовкой.

Бабка осторожно вытянула из-под засаленной подушки почерневшую грамотку, и Митька, перекрестившись на богов и шепча всякие божественные слова, какие он мог только вспомнить, истово приложил грамотку сперва к одному глазу, потом к другому и снова передал ее бабке.

– Ну, вот и гоже… – одобрил Блоха. – Быть может, Господь милости и пошлет… Ну, с Богом, ребятушки… Прощевайте, хозяева, спасибо вам за хлеб, за соль…

Они пошли путем-дорогой к Москве-матушке, а к полдням хозяйка преставилась…

XXXIII. Светопреставление

В веселом гомоне птицы перелетной, в перезвоне капелей жемчужных, в радостно-слепящем блеске солнечном надвигалась на Русь страшная ночь с 24 на 25 марта, ночь светопреставления. Люди, книгам хитрые, замирали сердцем. Но – диво дивное – готовясь к вселенской катастрофе этой, и они как-то не могли удержать старого разбега жизни: варили обед, покупали, продавали, строили, женились. Великий государь продолжал крепить молодую Русь. Софья не давала ему ни отдыху, ни сроку, хотя он и не больно жаловал ее. Теперь, не глядя на то, что кончина мира на носу, он готовил поход на Литву: старый недруг его Казимир помер, Литва с Польшей разделились, и Иван считал время подходящим, чтобы отобрать у соседушек земли искони русские…

Точно так же, не глядя на светопреставление, вызвал он на Москву брата своего, Андрея Горяя, и велел князю Семену Холмскому – не без умысла выбрал он могутного князя на дело такое – взять Горяя под стражу. Зосима, по долгу сана, стал было просить за Андрея.

– Нет, владыко, – отрезал Иван. – Он не раз уже злоумышлял на меня. И как помру я, они непременно опять заведут смуту, а татары Русскую землю бить опять будут – и все труды мои останутся напрасны…

Зосима не настаивал: старик жизнь знал.

Горяя посадили в тюрьму при хоромах государевых, а двоих детей его, заковав, в Вологду отправили. Дело это поручено было – опять-таки не без умысла – старому князю Ивану Патрикееву…

А страшная ночь надвигалась. Иногда посасывало в сердце и у Неверов: ведь не зря же, в самом деле, в святых книгах про это написано! Может быть, поэтому, когда по вызову великого государя явился в Москву трепещущий последний брат его, Борис, великий князь, обласкав его, с миром отпустил в свой удел…

Страшная ночь была совсем близко. И если одни упивались, читая стихи Германа Константинопольского, «добрейши к вине слезней хотящим непрестанно плакатися», если другие спешили сдать все свои богатства монахам, если третьи воздвигали скорее церкви, то были и немногие, которые, дерзко уповая на ум человеческий, все проверяли, нет ли тут какой ошибки. Но, увы, ошибки не было: светопреставление было на носу! Так предсказано было мужами мудрыми и боговдохновенными. Андрей Юродивый, например, объяснял кончину века с научной точки зрения так: ангелов, отпавших от Бога, было сто тем, то есть миллион. Из них двенадцать тем было восполнено праведниками из иудеев, а оставшиеся восемьдесят восемь тем должны были быть восполнены праведными христианами. Восполнение это совершится в течение 7000 лет, а потом, по полном восстановлении божественных воинских сил, конец всему. Знаком же близкого конца мира будет падение Царьграда… А почему именно 7000, это видно из «Толковой Палеи», где по поводу изгнания Адама и Евы из рая говорится: «И постави Бог против седми дней седмь тысящ лет, а осмой тысящи нет конца, еже есть осмый день, сиречь век не мерцая бесконечный в един день той есть». То же подтверждал и Ириней, который еще в конце II века писал, что во сколько дней создан мир был, через столько тысяч лет он и скончается… А Иоанн Дамаскин опять?! Никакие сомнения невозможны!.. Эти византийские расчеты были укреплены и русскими иерархами, как знаменитым своим «красноречием» Кириллом Туровским, митрополитом Киприаном, митрополитом Фотием и прочими.

Заволжские старцы и всякие вольнодумцы смеялись над всеми этими пророчествами, но безумцы ведь всегда были и везде. Владыка новгородский Геннадий, архимандрит волоколамский Иосиф, те, наоборот, веровали в неизбежную катастрофу, по-видимому, накрепко.

И вот страшная ночь настала…

В палатах князей Патрикеевых по всем горницам горели лампады и стояла торжественная тишина. Княгиня – упитанная женщина с носиком пипочкой и накрашенными щеками, лежавшая целыми днями, чтобы раздобреть еще больше и тем завоевать, наконец, бешеное сердце своего супруга, – от времени до времени принималась выть и причитать: вот еще немного, и начнутся великие гласы, и потрясется земля, и все будет кончено. Старый князь затих у себя – он не больно верил в скончание века, но все же потихонечку немножко и опасался: а вдруг?! Князь Василий от отвращения просто места себе не находил. Но ему было любопытно, как это ничего не будет…

Он лежал без сна у себя в опочивальне, следил за боем часов у Ивана под Колоколы, прислушивался к вою и причитаниям жены и думал свои то печальные, то злые думы. Он становился все более желчен и горд. Этим он, как высоким тыном, отгораживался от людей. Он уже понял, что люди рабы своей собственной глупости, что не стоит с ними связываться ни в чем, а если он, по поручению государя, и делал иногда дело государское, так надо же было что-нибудь делать. «Провалитесь вы все хоть сейчас в тартарары!..» – стояло в его опустошенной душе постоянно, и только воспоминание о Стеше горело там, среди развалин и туманов тоски, теплой и печальной лампадой…

В соседней горнице послышались тяжелые шаги княгини и звук отодвигаемого волокового оконца: княгиня слушала подход страшного часа в ночи. Но все было тихо. Даже колотушки сторожей зловеще замолчали.

И вдруг…

– Миаоу-у-у-у-у-у… – страстно вывел на кровле кот.

– Аоу-у-у-у-у… – хрипло и зловеще отвечал ему другой.

– Пшшш… Фшшш… Фррррр… Миаоу-у-у-у-у…

Князь Василий зло улыбнулся: гласы архангельские начинали забавно… И вдруг ночь вздрогнула: у Ивана под Колоколы медлительно и важно колокол пробил пятый час ночи. До полуночи, конца всего, оставался только час один… И в небе ясном, над кремлевскими стрельницами, было светлое торжество звезд. Изредка слышно было, как в вышине, под звездами, с гоготаньем проносились с юга гусиные стаи…

– Ох, Господи, Батюшка милостивый… – надрывно вздохнула княгиня. – И скоро ли мука эта кончится?! Мамушка, девки, да молитесь же, ободрало бы вас!.. Где вы опять там все забились?..

По всему дому слышались мягкие ночные шаги, вздохи тяжкого томления, молитвенный шепот…

Княгиня снова отомкнула волоковое оконце и стала слушать.

– Миаоу-у-у-у-у… – завел глас от трубы.

– Аоу-у-у-у-у… – остервенело отозвался другой, побасистее, совсем близко от окна.

– Да брысь вы, проклятые!.. – гневно бросила в темноту княгиня, и по кровле послышался мягкий поскок бархатных лап.

И сейчас же от трубы басовито и раздраженно подал голос потревоженный:

– Миауо-у-у-у-у-у… Фрррр! Пшшшш!..

Началась бешеная драка… А вверху, над стрельницами, неслись с гоготаньем гуси, чертили небо золотые метеоры и звезды пели гимны весне…

– Господи Батюшка, силушки моей больше нету!.. – простонала княгиня. – Мамка, приготовила ли ты саван-то мне? И сказали бы князю: ну как можно теперь дрыхнуть?.. Господи Батюшка…

– Матушка княгинюшка, излиховалась ты вся у нас, родимка… – слышался сопливый шепот плачущей мамки. – Господь милостивый, чай, порадеет тебе: сколько ты милостоньки-то подавала, сколько денег монахам этим раздала, попам завидущим, черницам-потаскушкам… Вам, богатым, и душеньку-то свою спасти легче – сколько у вас молитвенников-то!.. Нет, а нам-то вот каково будет?..

– Ишь, сравняла!.. – гневно усмехнулась княгинюшка. – Деньги-то они, бесстыжие, брать берут, а молиться-то небось лень… Господи, прости нам согрешения наши великие… Мамк, а мамк, не побудить ли нам князя-то?.. Скоро полночь уж… У-у-у-у…

– Разгневается, княгинюшка-матушка… – шептала старуха. – Ты знаешь ндрав-то его… Не замай, пущай почивает… А мы за его помолимся…

И снова послышались истовый шепот молитв, глухое стуканье лбов о пестрые подручники и слезные воздыхания. Князя и злой смех душил, и гнев на все это тупоумие…

Он вынул ладанку и нежно поцеловал… Стеша! Ах, эти думы о ней неотвязные!.. Может быть, сейчас тоже вот сокрушается да о нем Богу молится… «Стеша, Стеша, где ты, радость моя…»

И вот снова страшно дрогнула вешняя звездная ночь: у Ивана под Колоколы ударили полночь! Княгиня с воплем повалилась перед образами, а за нею, голося, все мамки и девки сенные: конец всему!.. Они бились в рыданиях, а над темной Москвой властно и строго отмерял колокол последние страшные мгновения уже умирающей жизни земной. Старая мамка, забыв в опасности о княгинюшке, бросилась к оконцу, чтобы видеть, как разверзнутся сейчас небеса и, трубя, полетят на землю полки небесные…

– М-м-м-мяу-у-у-у-у… – яростно возгласил глас.

– Аоу-у-у-у-у… – гнусаво пробасил другой от трубы.

И слышен был прыжок мягких лап, и под самым оконцем в хищном урчании снова закипел бешеный бой…

Князь Василий не выдержал и зло расхохотался.

– Да ложитесь вы, дуры, спать!.. – крикнул он. – Долго ли еще вы хороводиться-то будете?.. Ну, живо у меня по местам…

Споро затопали босые ноги разбегавшихся по хоромам девок и старух. Сердца их радостно бились: ничего, знать, на этот раз не будет!

Но всех, может быть, довольнее несостоявшимся светопреставлением на Москве была дотошная княгиня Голенина. Она довольно-таки помучилась в эту ночь, но, когда из пророчеств богоносных отец ничего не вышло, она сразу радостно ожила.

– Ну что?! – подбоченивалась она. – Я всегда говорила, что ничего не будет. Это батюшки нарочно придумали, чтобы общий народ попугать, чтобы он их лутче слушался… Я уж знаю!..

И на радостях отписала Волоколамскому монастырю добрый лесок…

XXXIV. Мнение

Весна пылала радостными пожарами. Всюду играли, пенились и журчали потоки мутной воды. С крыш звенели последние уже капели. В солнечной вышине разливались жаворонки. Грачи разгуливали по бурым луговинам и оглушительно кричали вокруг косматых гнезд своих. А Москва и вся Русь кипела спорами. Еретики и всякие вольнодумцы со смеху покатывались:

– Ну что, недотепы?.. Как теперь с преданиями-то святоотческими будет? Где же ваши учителя и наставники? Или все попрятались? Когда вы бараньем-то быть перестанете?.. Ну, будут гласы, вострубят ангелы, ну, конец миру – так по кой же пес монахи-то столько земель да золота за это время набрали? Вот они теперь на вашей земельке царствовать будут, а вы ходите округ да облизывайтесь… И годно!.. Вам, чертям толстомясым, говорили… А вы: собор сбирай, засудим, сожгем!.. Ну а теперь кого жечь-то надо?..

Православные были смущены. Но положение спас Данила Агнече Ходило.

– И дива никакого нету!.. – победоносно бросил он вольнодумцам-брехунцам. – Отмолили святители у Господа землю Русскую и нас всех, грешных, только всех и делов… Ишь, тожа умники выискались!..

Православные ожили. По-прежнему церкви были полны, по-прежнему исправно служились панихиды, сорокоусты, молебны и все, что полагается, и рука дающего не оскудевала… Данила Агнече Ходило неистовствовал:

– Вся эта пря и мнение только Бога бесчестят!.. – грозно блистая очами, разрумянившись, шумел он. – Нечего велеречествовать и опытовать не свое, яже тебе не дана суть… Что убо привлачаешь вещь, от нее же пострадать имаше? – зловеще намекал он на что-то тайное. – Не играй таковым, человече!..

Иосиф, чрезвычайно раздобревший за последнее время, одобрял рвение своего любимого инока, всячески отличал его и думал, куда бы его получше определить. Нет, этому не овчину скупать, не тивунить по необозримым вотчинам монастырским, не деньги мужикам в рост раздавать – ему, большому кораблю, Господь, видимо, сулит и большое плавание. Игуменом надо бы его куды-нито поставить, да жаль отпускать такого ловкого парня от себя… И Иосиф, как пророк во Израиле, вставал пред людьми и громил:

– Всему шатанию нашему мати – мнение… Ежели бы три года назад на соборе еретиков предали бы сожжению, так небось поджали бы сии волки словесные поганый хвост свой… А у нас все высокоумничают: как можно казнити человека за мнение? А за что же его и казнити, как не за мнение? Не говорится ли в толковании святого Евсевия, епископа Эмесского, на деяния апостольские, что убийство ради Бога не есть убийство? Не убил ли Моисей нарушителя субботы? Не убил ли Иисус Навин Ахара, Финеес – Замвия, Самуил – Агага, царя Амаликова, апостол Петр – Ананию и Сапфиру? А сам Христос торжников не просто из храма изгна, но бесчестным биением плетеным бия и опрокидывая пенязников доски… А у нас людкостью своей все величались и, погляди, до чего достукались: ты уж перед ними и слова молыть не смей в защиту Святой Православной Церкви!..

Но ничто не выводило так его и других ратоборцев за Церковь Божию из себя, как дерзкие голоса, которые утверждали, что, по случаю кончины мира, слишком уж разбогатели монастыри, что не приличествует инокам владети «селы и рабы». И добро бы общий народ болтал неподобное! Нет, и князь Василий Патрикеев, бахвал, везде открыто о том говорит, и Аленка, вдова Ивана Молодого, тоже в дело путается; шла бы к своему отцу-молдаванину да там и поучала бы, сорока бесхвостая!.. И многие старые бояре туда же гнут… Да и старцы из-за Волги подъелдыкивают: должны-де монахи кормитися рукоделием… А великий государь помалкивает: любо ему земельку-то у святых обителей оттягать… Сейчас бы своим шепотникам да наушникам всю роздал бы: так и стоят вокруг него, бесстыдные, так в очи и глядят, так и ждут, как бы еще чего урвать, утробы ненасытные!..

Но беззаботно среди всего мнения жил, трудился и пьянствовал глава Церкви Православной добродушный митрополит Зосима с дружками своими. Погреба владыки были обильно снабжены медами охотницкими, пивом всяким и винами, а столовое кушание его тоже надо бы было лучше, да некуды…

– А ну, братие, по случаю спасения от Страшного Суда Господня изопьем Божией милостию медку!.. – уже охмелев, говорил старый греховодник. – Так-то вот…

А тут, братие, иконку я себе какую добыл – воистину заглядение!.. Эй, ты там, Ванюха, заверни нос за ухо, – крикнул он своему служке, – подай-ка нам иконку, что вчерась мне принесли… ну, безголовую-то… Да и рукописание иже во святых преподобного отца нашего Пахомия Логофета новое подай…

Его собрание всяких православных диковинок славилось среди вольнодумцев. Были у него Троеручицы замечательные, и иконы с чертями, и святые с песьей головой, и голые Адам с Евой, над которыми долго качал он своим белым клобуком… Служка подал новое приобретение владыки.

На ярко размалеванной доске был изображен всадник в латах, но без головы, которую он держал в правой руке, а левой вел в поводу коня.

– Это раб Божий святой Меркурий… – весело засипел владыка. – Дело сие было в Смоленске во времена Батыевы. Божья Матерь явилась Меркурию в сновидении и повелела ему разделаться с татарами. Тот сперва поуперся: да нюжли у Тебя, мол, Матушка, не хватает сил небесных? Но потом одумался, один разбил полчища татарские, а затем явился к нему юнош некий светлый и по повелению Богородицы отсек ему главу. Святой взял – видите? – главу своя в одну руку, коня в другую и так пошел в Смоленск, и все люди, глядя на него, дивились смотрению Божию. В Смоленске он лег, честно предал душу Богу, а конь его стал невидим. Явился было к телу епископ со попы, чтобы совершить погребение, но святой не давался им. И вот через три дня из собора в великой светлости, подобная заре солнечной, вышла Богородица с архистратигами Михаилом и Гавриилом, взяла тело его в полу и положила его в соборе, где оно и ныне, всеми видимое, творит чудеса во славу Божию…

И, защурив свои масленые глазки, Зосима заколыхался всем тучным телом своим…

– Ну, во здравие!.. – крикнул он. – Княже, а что же пирожка-то с грибами?.. Ах и хорош!.. Ну-ка, бословясь… А это вот житие Стефана Пермского. Много тут всего наш хитрец, Пахомий, нагородил, и сейчас нам всей премудрости его не одолеть. А вот хошь кончик поглядите, индо слеза прошибает… «Что ти нареку?.. – начал он чтение. – Вожа заблудшим, обретателя погибшим, наставника прельщенным, руководителя умом ослепленным, чистителя оскверненным, взыскателя расточенным, страха ратным, утешителя печальным, кормителя алчущим, подателя требующим, наказателя несмысленым, помощника обидимым, молитвенника тепла, ходатая верна, поганым спасителя, бесом проклинателя, кумиром потребителя, идолом попирателя, Богу служителя, мудрости рачителя, книгам сказателя, грамоте пермстей списателя…» А? – осмотрел он гостей смеющимися глазками. – А вы, чай, неверы, и не ведаете, что это Стефан для земли Пермской грамоту составил… А послушайте-ка, как его за это восхваляют! Греческая азбука составлялась, вишь, многими философы в течение долгого времени, а пермскую грамоту – слушайте… «Един чернец сложил, един составил, един счинил, един калогерь, един мних, един инок, Стефан, глаголю присно, един в едино время, а не по многа времена и лета, якоже они, но един инок, един во единении уединился, един уединенный, един Единого Бога на помощь призывая, един Единому Богу моляся…»

– А вы заметили ли, отцы и братие, кто да кто за последние годы в святые у нас произведен был? – крикнул пьяный голос. – Я нарочно подсчитал: шестнадцать князей да княгинь, один боярин, четырнадцать митрополитов и епископов да двадцать три мниха, которые монастыри свои основали, – а попросту говоря, батюшки только самих себя в святые возводят да своих благодетелей…

– Свет инокам агнели, свет мирянам иноки… – пустил другой. – Кому же, как не им, перед Господом-то предстательствовать?..

– Ну, во здравие ваше, гости дорогие… – поднял владыка кубок. – Эх, пошла душа в рай, хвостиком завиляла!..

И весь фиолетовый лик его, опушенный белой бородой, и сизая слива носа, и жирный большой рот сияли благодушием, и многие невольно думали, что этот вечно пьяный, ни во что не верующий, но добродушный поп, пожалуй, из всех них самый лучший.

XXXV. Пожар

Стояли, пылали, палили знойные летние дни. Работные люди, не глядя на жару, как мураши, копошились над грозно растущим из земли Кремлем. Тайницкая стрельница и вся стена от реки, от степи, была уже готова и нарядно отражалась в сонной воде… Между работным народом болезнь какая-то проявилась: все крепко животом маялись, и многие помирали. Вокруг стен кремлевских стоял тяжкий дух. Каменщикам и самим несладко было это, да ведь за нуждой не в деревню же бегать! А вящие люди, проезжая в Кремль к великому государю или из Кремля, удерживали дыхание и бормотали в бороду ругательства…

Митька Красные Очи то исчезал из Москвы по своим лесным делам, то, не в силах расстаться с очарованиями столицы, вновь в нее возвращался и, выжидая случаю, все слонялся между черным народом и речи неподобные вел о шапках горлатных, о великих сокровищах, что святители принакопили себе на черный день, о тяжкой нужде общего народа. «Сон Богородицы» ему в болезни глаз не помог, и он очень озлобился на все божественное, а в особенности на попов. Княгинюшка, лебедушка белая, пропадала неведомо где, и Митька, обижаясь на судьбу, долго по этому случаю и злобно пьянствовал. Угрюмый Василей Облом сошелся с ним и не раз пропадал даже с ним из Москвы; уютный Блоха в свободное время добродушно бродил по святыне московской, а веселый Никешка предпочитал после работы петь хором песни деревенские. Что вокруг люди работные мерли, их самих не особенно тревожило: все помирать будем. На что вон высоки у бояр шапки, а и тем смертушки не миновать: она всех, матушка, равняет…

Жара стояла невыносимая. Хворь не унималась. Все изнемогало. Но душными ночами кабаки шумели. Слава некоторых из них была настолько велика, что часто по кабаку целая местность прозванье получала: Веселуха, Щипок, Палиха, Заверняйка, Скачок и прочие. Особенно шумно было в кабачке Каток, что на Подоле, под самой стеной кремлевской притулился. Митька держал себя атаманом.

– А какого хрена спину-то на них гнуть?.. – дерзко говорил он. – Что там ее ни гни, все в одном кармане вошь на аркане, а в другом блоха на цепи… А вот чертям запустить бы теперь петуха красного – сушь-то какая стоит!.. А как тревога подымется, и пощупать, где что лежит… А стены класть да стрельницы высокие нам ни к чему, нам прятать за ними нечего – яко благ, яко наг, яко нет ничего… Эй, ты там, хозяин!.. – крикнул он, бахвалясь. – Не видишь, что у добрых молодцев в чарках высохло?..

– Да ведь на Радунице только Москва горела… – молвил кто-то в жаркой и вонючей полутьме. – Три месяца не прошло…

– Ну, коли жалостлив больно, за печью сиди… – зло оборвал Митька. – Нас не больно милуют, ну и нам глядеть нечего…

В жаркой ночи, полной трепетания далеких зарниц, все более разгуливался ветер-суховей. Он гнал вдоль сонных улиц косматые тучи пыли, яростно стучал ставнями, кружил, как нечистая сила, по пустым площадям и снова свистел в пролетах недостроенных стрельниц кремлевских, пугал воем в трубе старух, а на Остоженке, где вдоль реки шли луга государевы, он яростно раскидал несколько стогов.

– Расходись под ветер… – шептал в воющем, пахнущем пылью мраке Митька. – И как только полночь у Ивана под Колоколы ударит, так и запаливай… Главное, чтобы смятенья больше было: тут тушить начнут, в другом месте зажигай… Ну, не зевайте… Ты, Облом, со мной пойдешь…

С последним ударом полночного колокола спящие в пыльной тьме деревянные домики вокруг Кучкова поля [29] вдруг осветились розовым светом. Две темные тени торопливо убежали в воющий мрак. И вдруг ночь вздрогнула от истошного крика:

– Горим! Ратуйте, православные…

И без того бешеный, ветер точно обрадовался этому сумасшедшему крику, закрутил, забился над землей, и сразу чьи-то богатые хоромы занялись красно-золотыми полотнищами пламени. Ветром нагнуло огненный столп на соседние дворы, они сразу запылали, и раздуваемое ураганом пламя понеслось из улицы в улицу… Раздетые люди с безумными глазами там, вопя, тащили свое добро из пылающих домов, там плескали в бешеные костры воду из смешных шаек, там старались заградить огню путь святыми иконами. Волосы их трещали, глаза покрывались слезой, одежда дымилась и загоралась, но они, совсем потеряв рассудок, вместо того чтобы просто спасаться, тщились остановить бушующий пожар. Плач, крики, рев испуганной скотины в уже горящих стойлах, вой, визг и свист пламени, грохот раскатывающихся стен и падающих стропил, злой, рвущий душу набат с розовых колоколен, страшный огненный дождь галок с зловеще-багрового неба, вой собак и – новый истошный крик:

– Родимые, смотрите-ка, и у Ильи Пророка занялось!

С каждой минутой грозный ужас нарастал. Ветер, раньше дувший с востока, теперь крутил так и эдак, пригибал пламя к земле вдоль испуганных красных улиц, вновь вздымал его к небу, рвал на части и красно-золотыми полотнищами этими выстилал часто целые улицы сразу.

Из красного Кремля, пригнувшись к седлам, вылетели конники – то навстречу огню спешил сам великий государь со своими боярами…

С невероятной быстротой среди страшного воя звонниц и огненной метели галок в пламенеющем небе широкий разлив бушующего пламени обошел по Неглинке рдеющий Кремль, разом, без усилия, перебросился через реку в Замоскворечье, и вдруг ветер, переменив направление, опять погнал огненное море из-за реки на Кремль. Вихрь оторвал необъятной величины красно-золотую ткань, перенес ее в бешеных корчах на другую сторону реки и покрыл ею Кремль. Попы выступили было с великим пением, во всеоружии своих святынь, но нестерпимый жар огненной бури заставил их побросать все и с безумными лицами бежать вниз, к воде. Но и там спасения не было: Подол уже пылал, и на огненной реке загорелись барки. Люди задыхались в едком дыму и зное, падали на землю лицом вниз, загорались, бросались в точно пылающую воду…

Вспыхнул и Вознесенский монастырь. На крики испуганных монахинь бросились все, кто был поблизости, а среди них – князь Василий. И вдруг он остолбенел: во дворе пылающего монастыря, прижавшись спиной к стене, вся сияющая в знойных отблесках пожара, перед ним стояла в черном одеянии монахини – Стеша! Он никак не ждал встретить ее тут. Он был уверен, что она по-прежнему спасается в Княгинином монастыре во Владимире… И может быть, не скоро очнулись бы оба от столбняка, если бы не страшный крик неподалеку: то вспыхнул священник, бежавший из уже пылающей монастырской церкви с антиминсом. Он покатился на землю, а монахини в ужасе, как стадо испуганных овец под грозой, разбежались во все стороны…

– Стеша, скорее!.. – едва выговорил князь Василий. – Бежим…

И, схватив ее за ледяную руку, он потащил ее уже дымившейся улицей к реке.

– Скорей, скорей!..

Большая галка, пылая, упала на черную рясу, ряса затлелась, задымилась, и князь, потушив огонь руками, среди густого огненного дождя, в жару и дыму, тащил Стешу прочь. Они и не заметили, как очутились на горящем Подоле, на берегу реки, густо усыпанном тысячами перепуганных людей. Кто-то догадался обрубить чалки пылающих барок, и они, все в огне, крутясь и сея ужас, пошли по огненной реке…

Стеша едва держалась на ногах. Князь неотрывно смотрел на нее, и в душе его полыхал свой пожар, огромный, страшный, полный дикой радости…

– Стеша!..

Она уже справилась с собой. Отказаться от счастья, от жизни раз – тяжело, отказаться еще раз – невыносимо. Но она нашла в себе силы… Она закрыла белое, исхудавшее лицо обеими руками. Она молилась…

– Стеша.

Она в глубокой истоме вздохнула и подняла на него свои новые, тихие глаза.

– Стеши давно нет… – едва выговорила она. – Есть только мать Серафима… Кончено все и навсегда…

И страшны были эти слова в черной женщине в полном расцвете ее тридцатилетней красоты. Князь в бешенстве топнул ногой.

– Нет для меня никакой матери Серафимы!.. – рванул он. – Для меня была и осталась только Стеша, сгубившая себя и меня… Стеша, радость моя, одно слово твое – и мы унесемся с тобой на край земли, где нас никто не найдет…

Все шире разливалось по Москве море огненное. Все тише становился жуткий набат: звонницы загорались и колокола рушились в огонь и замолкали. В стенах кремлевских не было уже почти ничего, кроме груд рдеющих углей, по которым бегали синие огоньки, и черных трупов вдоль уже не существующих улиц. Пламя с воем, свистом и треском неслось посадами к окраинам. Тучи рдеющих галок носились над погибающим городом, и река шипела и съедала их, но снова под ударами бури бешеными тучами они налетали на нее со всех сторон.

– От Бога спрятаться нельзя нигде, княже… – чуть слышно выговорила Стеша, изнемогая. – Оставь меня…

– Стеша… – простонал он, сжимая ее руки. – Опомнись.

По красно-черным берегам реки пронесся стон: в Садовниках, среди разливов огня, с глухим грохотом рухнула вдруг пылавшая как свеча колокольня Кузьмы-Демьяна… Дети, голодные, испуганные, плакали. Уже заспорили из-за беспорядочно сваленного на берегу скарба. Какой-то подьячий с вострым носом озабоченно выражал опасения о судьбе великого государя. Толстая, как перина, попадья неутешно рыдала над погибшим сытым и теплым гнездом своим. Неподалеку истерически выкрикивала что-то простоволосая женщина, растерявшая своих детей. А дальше смертным боем били татя пожарного: это был хмурый Облом, который, растерявшись от того, что они наделали, украл напоследок старую беличью шубку у проскурницы от Николы Мокрого и теперь отдавал под кулаками Богу свою угрюмую душу. А Митька – он от испуга украсть и не мог ничего – от Тайницкой стрельницы отай смотрел страшными очами своими на князя Василия и Стешу и укрепился в своей мысли: тут деньги еще есть, а потом ему нож в бок, а ее в леса…

Как колокольни, пылавшие над огненным морем, рушились в пожаре души князя Василия его последние, только что было родившиеся надежды. Стеша стояла, закрыв лицо руками, и он слышал едва уловимый шепот молитв о спасении души ее от пожара его души, который тянул ее в себя, в котором ей так хотелось блаженно сгореть, погибнуть навсегда… Он с усилием отнял ее руки от лица, он жадно пил глазами красоту его и знал уже, что вот еще немного – и она снова уйдет от него. Она плакала горько, неудержимо, но не было и следа колебания на ее милом, исхудавшем, нездешнем лице, ставшем еще более похожим на лик фряжской Богородицы…

– Проводи меня до обители… – тихо сказала она.

– До какой обители? – злорадно усмехнулся он. – От нее и головешек-то не осталось!..

– Все равно… Там мать игуменья и сестры. А то я пойду одна…

Как зачарованная, она долго глядела в лицо его. Над ними в багровом сумраке, вся розовая, стояла Тайницкая башня. Пожар уходил к окраинам.

– Пойдем… – тихо сказала она.

Медленно, повесив головы, они шли среди рдеющих груд жара, по которым бегали синие огоньки. Временами зной был так силен, что они должны были полами прикрывать лица. Часто приходилось перешагивать через обугленные, смрадные трупы людей, собак, кошек, голубей…

И когда вдали, в отсветах пожара у Фроловской стрельницы, увидали они сбившихся в кучку полных отчаяния, в прогоревших рясах и клобуках монахинь, Стеша вдруг решительно остановилась перед князем. Из глубины прекрасных глаз ее смотрел открыто и нежно тот рай, в который так рвалась его озлобленная душа.

– Вася… – чуть дохнула она и вдруг вся точно загорелась. – Милый, радость моя… солнышко мое светлое… слушай… Того, чего ты хочешь, не будет никогда… Нельзя за минутную радость отдать жизнь вечную… Но… но ежели это хоть чуточку утешит тебя в горе твоем, знай: ни единого дня, ни единой ночи не было эти годы, когда я не думала бы о тебе, не звала бы тебя… Но против судьбы не пойдешь… Помни одно: куды бы ты ни пошел, что с тобой ни случилось бы, всегда душа моя будет около тебя, как касатка вкруг своего гнезда, виться… Вот… И это грех, и великий, слова эти мои, но авось Господь за муку мою простит меня… А теперь прощай… Не ходи за мной… И не ищи меня…

Низко, по-монашески, поклонившись ему, она быстро пошла к монахиням, горевавшим над сгоревшим гнездом своим. Он, повесив голову, пошел, сам не зная куда, в багровую ночь. Над огненно-красной землей, в тучах удушливого дыма, страшно пел набат с уже немногих, последних, колоколенок…

– Батюшка… князь…

Он поднял глаза: где это видал он эту страшную образину?..

– Диво дивное и чудо чудное, княже… – продолжал Митька, следовавший за ним все время издали. – Седни ночью перед пожаром мне – вот истинный Господь!.. – словно видение было: будто, вишь ты, князя Андрея лихие люди на большой дороге убили… Вот истинный Господь!..

Князь Василий не понял ничего и, нетерпеливо тряхнув головой, пошел от урода прочь… Митька понял, что можно действовать…

XXXVI. Над светлой рекой

Жуткое зрелище представляла собой на другой день Москва. Москвы, собственно, почти уже не было, а были только чудом уцелевшие небольшие островки ее и огромные черные дымящиеся пустыри между ними. А среди всего этого разрушения и острого смрада на высоком Боровицком холме возвышались закопченные стены и стрельницы недостроенного Кремля. В дыму виднелась чудовищная царь-пушка, только недавно отлитая фрязями и ни на что не нужная – стрелять из нее было невозможно, – а около нее тяжело чернели четыре громадных ядра. Сверху сыпался мелкий дождик, а по черной, раскисшей земле уныло бродили голодные люди. Огромное зарево, стоявшее всю ночь над городом, без слов сказало всем соседним городкам и деревням, что Москва приказала долго жить, и в помощь пострадавшему населению ее и в надежде на хорошие барыши уже тянулись со всех сторон обозы торговых людей и крестьян со всяким добром. Великий государь – семья его спаслась тем, что ее на большой завозне вывезли на середку реки и там под огненным дождем стояли, пока огонь не ушел на посады, – сам распоряжался восстановлением жизни разрушенного города. Все работы на стенах и башнях были приостановлены, и работным людям было прежде всего повелено собрать по пожарищам погибших москвитян и рыть скудельницы для тысяч черных трупов, похожих на грубо сделанные куклы. Попы пели и кадили над несчастными, и их наспех зарывали…

Потом стали наспех разбирать пожарище, чтобы скорее, до холодов, поставить дома. О том, что следовало бы строить город из камня, и думушки ни у кого не было: во-первых, лес был очень дешев, во-вторых, поставить даже самые большие хоромы из лесу можно было в месяц, а в-третьих, каменных дел мастера на Руси были наперечет. Уцелевшие среди огня Успенский собор, царские палаты да каменный двор купца Таракана у Фроловских ворот не особенно убеждали москвитян, что каменные постройки лучше: все одно, внутри все так выгорело, что все надо начинать сызнова… Но Зосима, погоревав над сгоревшими грибками своими, рыбами жирными и прочей доброю снедью, все же велел ставить себе хоромы каменные. Приказные, скорбно помавая главами над сгоревшими бумагами своими, уже вострили перья, чтобы возобновить труды свои на пользу государства Московского и получить скорее от просителей соответственное плодоношение на погорелое место…

И затюкали по черному пожарищу плотницкие топорики… Митька Красные Очи терся среди озабоченных москвитян и жалобно тянул:

– Батюшка боярин, светлые твои очи, милостыньку-то убогому Христа ради…

А ежели кто не давал или давал мало, Митька лаялся…

Великий государь в сопровождении бояр ходил по черным развалинам Кремля и отдавал распоряжения, как ставить новые постройки: Софья права – теперь надо строиться пошире… В некотором отдалении за ним следовали фрязи. К ним только что прибыл новый хитрец, Алевиз, который привез из страны италийской немало новостей.

– Много разговоров идет теперь об этом самом Христофоре Колумбе, который новые земли за морем открыл… – тихонько рассказывал Алевиз, высокий, худой, с длинной бородой римлянин. – Он поплыл от наших берегов прямо на запад, а вышел, как сказывают, в Индии, повыше реки их Ганга. И народ там будто кожей красный, а в голове перья воткнуты, и ничего по-нашему не понимает. И говорит Христофор, что земля совсем не шар, как раньше думали, а скорее вроде груши, и на соске ее, где стебель-то выходит, и расположен будто рай…

– Ну а в Риме как дела? – спросил веселый Солари.

– А в Риме столпотворение вавилонское… – отвечал Алевиз. – Пьют и бесятся с утра до ночи. И во главе всего святой отец стоит. Теперь он придумал новую игру: назовет к себе куртизанок голых да своих гвардейцев и устраивает состязания в любви, причем победители получают из рук святого отца награду…

– Вот все о соединении-то церквей толковали, – тихонько засмеялся Солари. – В самом деле, если бы его святейшество Александра Шестого да здешнего Зосиму соединить, толк был бы!..

– Ну, что там Зосима!.. – пренебрежительно усмехнулся Иван, органный игрец, ставший настоящим москвитянином. – Зосиме только бы пожрать пожирнее да напиться, у него выдумки совсем нет. Это мужик простой, безобидный… Нет, а вот его святейшество-то со своими затеями, этот потешил бы православных!..

Все тихонько рассмеялись.

– Аристотель, поди-ка сюда… – позвал дьяк Федор Курицын Фиораванти, уже выпущенного из тюрьмы. – Великий государь насчет кирпича спрашивает…

Почтительно согнувшись, Фиораванти поспешил на зов…

А тем временем на Тайницкой стрельнице закоптевшей, над светлой рекой, сидело двое. Тихо беседуя, они точно не замечали ни страшного разрушения вокруг, ни нудного запаха гари и испражнений, ни пестрого и шумного табора погорельцев по берегам реки. Один из собеседников был маленький боярин Тучин, постаревший и точно изнутри лампадочкой освещенный, а другой – старец Нил в бедном монашеском одеянии своем, такой же черный, как и башня, на которой они сидели. Нил тоже заметно похудел, постарел, но силой напряжения чрезвычайного теплились его спрятавшиеся за мохнатыми бровями глаза. Он усердно трудился в глуши своей над «Преданием своим учеником о жительстве скитском». Недавно один из иноков-соседей взял у него творения иже во святых отца нашего аввы Исаака Сириянина да нечаянно и сожег свою келию и все книги, что в ней были. И вот Нил сплыл до Ярославля Шексной с мужиками на плотах, а затем пешечком притащился и в Москву, чтобы добыть тут нужную ему книгу… Нил очень сдружился с маленьким боярином и любил беседовать с ним: тот был дерз душою, и глубок, и светел, и мягок сердцем, как голубица. Сомнений Нила он не знал: его мысль нащупывала в безбрежных полях жизни все новые и новые пути, дерзала, окрыляясь, все более и без колебания рушила то, что по исследовании оказывалось негодным. Маленький боярин совсем не заботился о том, что будут о его откровениях думать люди: он ощущал душу свою как источник света, в котором, радуясь, может купаться всякий… Об этом говорили они и теперь, над светлой рекой, сонно текущей среди черных холмов вдаль. А вокруг, по развалинам, уже хлопотали люди, заботились, терзались, бранились…

– А разойтись розно да подумать над собой да над жизнью для них было бы во сто раз спасительнее, чем вся эта суета… – сказал Тучин. – Поди вот!..

Нил, потупившись белой головой в старой, местами прожженной скуфеечке, не торопился с ответом. Оба говорить не спешили. Среди безбрежнего кладбища душ, в пустыне жизни, они грелись один о другого…

– У нас обоих головы уже побелели… – тихо проговорил Нил, любовно следя глазами за ласточками, которые растерянно летали над тихой рекой туда и сюда. – И не должны мы давать сбивать себя с пути нашим же мыслям, а в особенности беспокойному сердцу нашему. Большинство людей не чует сердцем пустоты мира сего. Они радуются преходящими радостями его. Оно и понятно: вот, беседуя с тобой и наслаждаясь медом душевным, я в то же время болею душой за касаток сих, птичек Божиих, которые вокруг нас носятся, бедные, и тоскуют: в огне погибли ведь птенцы их… А когда у них все слава богу, какая радость, какое умиление в щебетании их милом!.. Что же за диво, что от касатки и на другую радость земную душа наша устремляется, да так, что ничем ты ее от радости этой не оторвешь? Что ты ни говори ему, что все пустота и тлен, он и слушать не хочет, не может слушать: он касатке, очам своим, сердцу своему больше верит. И вот дальше – больше, запутался он в сетях мира и глух стал для слова спасения, как вот эта стрельница каменная… Иной раз душой и смутишься: да уж нужно ли отнимать у них эти их радости детские? А второе: достоит ли обнажать пред ними то, чего очи их слепые все одно увидеть не могут?.. Помню я одного такого: открыл я ему многое о пустоте жизни земной – и плакал он так, что дивиться надо было, как не упали зеницы его со слезами вниз, как не урвалось сердце его от корени своего… Но вместо мира и радости царства Божия обрел он лишь великое страдание… И с тех пор стал я беречися и не тороплюсь, из милосердия, рушить то, к чему люди душой накрепко приросли…

– Да как же его не рушить, когда оно человека задавило? – проговорил Тучин. – Человек весь в путах, весь в плену и иногда и сам путем не знает, что делает. И ежели перед ними отступать, так они в такое болото тебя заведут, что и выходу не будет – ни тебе, ни им самим… И нельзя им уступать и йоты. Иди вперед, как указует тебе Господь, и ни на кого не оглядывайся…

Долго молчали.

– И как опять скроешь, – продолжал маленький боярин, глядя на реку светлую, – и зачем скрывать, что вы вот, старцы скитские, живую душу в дитя мертворожденное, в Церковь эту самую, все вложить тщитесь, а иосифляне, благодаря Церкви этой, стригут с невежд руно обильное? Посмотри, сколько богатств всяких, этой грязи земной они по случаю кончины мира нахватали… И то же и в Европии было разыграно со светопреставлением, которое там в тысячном годе ждали. И все дарственные монастырям там так и начинались: adventante mundi vespera, что по-нашему значит: егда приближается вечер мирови… Одни, как Франциск ихний, когда нечего было подать нищему, последнее Евангелие отдавал ему, а другие, как папы, сокровища собрали невообразимые… Вы их воскресить хотите, а они пожирают вас… Вы победить не можете потому, что не пойдет за вами человек, а они победить до конца не могут вас потому, что, как только они вас сожрут, они и сами сейчас пропадут, ибо вы-то и есть тот дух, который закрывает собою утробы эти…

И опять замолчали…

– А против вольнодумцев волна злобы опять подымается… – сказал Тучин. – Геннадий наш Новгородский да Иосиф Волоколамский требуют от государя жестоких кар за всякое шатание в вере. И Геннадия попики на Москве все похваливают: подобен-де он льву, который пущен бысть на злодейственные еретики, их когтьми своими растерзая и о камень разбивая… И Иосиф не отстает: дай ему только волю, он всех своими руками передушил бы… И только старый греховодник Зосима отпор им дает! «Достоит я проклятию предати и сослати на покаяние под стражу, зане мы от Бога не поставлены на смерть осуждати, но грешные обращати к покаянию…» Да, пришло время, что даже Зосима может понадобиться обращати людей к покаянию…

И, подумав, тихо уронил Нил:

– Человек, который, как Зосима, ни во что не верит, много для людей легче тех, которые слишком уж крепко веруют в правоту свою…

– Это верно… – согласился маленький боярин. – Но спился он совсем. Князь Василий Патрикеев сказывал мне, что государь думает, как бы отстранить его от дел совсем без обиды для старика и без порухи для великого сана его…

– Ну, сан!.. Сан у всякого человека один: человек… – уронил Нил, но оборвал: – А что князь Василья-то опять не видно?..

– Он мало теперь на людях бывает, а сегодня поутру и вовсе в свои вотчины выбыл… Мятется он душой, словно отравленный, и ни в чем не находит он тихой пристани сердцу своему…

Над мертвым городом носились молчаливые, печальные ласточки в поисках за навеки утраченным, а в черных развалинах копошились, кричали и ссорились из-за всякой дряни люди…

XXXVII. Место счастливого

Князь Семен Ряполовский опозднился у великого государя: в Литву наряжалось опять важное посольство, и великий государь сам наставлял послов, что им там говорить. Послы обязаны говорить только то, что им было приказано, а что их сверх того спрашивали, они отвечать отказывались и отзывались незнанием. Князь Семен был сумрачен. Великий государь точно по рукам и по ногам всех советников своих связать хочет: на Руси должна только его воля твориться. Но умное, энергичное и красивое лицо князя сразу посветлело: в сенях увидал он свою любимицу Машеньку. Из очаровательной девчурки, которая была радостью всего дома, незаметно выросла девушка-невеста. Отец в ней души не чаял и рядил ее словно царевну из сказки. И теперь он невольно остановился, любуясь этой стройной девичьей фигурой и прелестным личиком, красоту которого оттеняла лента из позумента с жемчужными поднизями. Длинная русая коса была перекинута через плечо наперед, и ясная улыбка, как вешняя зорька, грела и нежила отцовское сердце.

– Что ты как запоздал, батюшка? – спросила она. – Я уж и думать что не знала…

– Да все с посольством этим!.. – махнул рукой князь. – Ну, да ладно… А вот управлюсь я в Литве, надо будет и кашу чинить [30] . Пора, пора, Машенька!.. Такая ты у меня красавица, а засиделась дольше других.

– И не говори!.. – серебристо рассмеялась она. – Я сказала тебе, что ни за кого не пойду, и всем разговорам конец… Мне и дома больно гоже… – И она обняла отца и прижалась к широкой груди его, но сейчас же, засмеявшись, отстранилась: – Ой, как твоя борода лицо щекотит!..

Князь поцеловал ее в лоб и проговорил:

– Ну, хозяюшка, иди и распорядись, чтобы стол собирали: сейчас ко мне кое-кто из бояр соберутся. И скажи там, что, пока у меня свои люди сидят, бездельных бы людей никого не пускали…

Ласковыми, теплыми глазами он проводил свою любимицу. Но как только дверь сеней закрылась, лицо его снова обложили темные тучи.

Скоро стали съезжаться дружки князя, избранные: многолюдное собрание бросилось бы в глаза. И когда гости уселись за богато убранный стол и князь Семен провозгласил обычную здравицу за великого государя, она была принята без всякого одушевления. Это все заметили, и все хотели, чтобы заметно это и было.

– Ну а теперь, бояре, нужно держать нам речь о деле государском… – сказал князь Семен. – Я скоро ухожу посольствовать в Литву, и времени терять нам нельзя…

– Да, ходить вокруг да около нам времени нету… – поддержал его и Иван Патрикеев. – Боюсь, что и так мы его много зря потратили…

– Так вот… – подняв свою тяжелую голову в ермолке вышитой, продолжал князь Семен. – Дело обстоит так: государство Московское крепнет. Последние удельные князья исчезают. Это, пожалуй, и лутче: одна голова над землей крепче. Но вот мы, наследники и потомки великих и удельных князей русских, собравшиеся теперь на Москве, кто мы? Только ли мы подручные великого государя, которых он может казнить и миловать, или же и мы хозяева земли Русской, а он только старший между нами? Давно ли было время, когда мы державцами были, а теперь вон великий государь приказал князя Ухтомского плетьми всенародно отстегать, и его отстегали. Правда, князь попался на деле грязном – составлять подложные грамоты не княжеское дело. Но ведь теперь и те, которые прямят великому государю, все больше и больше простыми слугами его становятся. Он хочет править один. Но нам словно и не больно пригоже из-под рук великой княгини Софьи во всяком деле глядеть. Говорят, что у них в Царь-граде положение такое было, чтобы все только в рот императорам их глядели, – может, оно и так, но хвалиться-то тут словно нечем: благодаря таким распорядкам от всего их величества не осталось и следа и великая княгиня привезла нам в приданое только дородность свою да гордость византийскую…

Берсень одобрительно кивнул кудрявой головой.

– Правильно, княже!.. – сказал он. – Жизнь становится все хитрее, и, какова голова ни была бы, одной ей управиться с домком немыслимо: нужен совет.

– Верно!.. – кивнул белой пушистой головой князь Иван Патрикеев. – Великая княгиня только во сне и видит, как бы всех нас в слуги свои обратить…

– Да многие такими слугами и поделались… – усмехнулся дородный красавец Тучков, не боявшийся перечить самому великому государю. – И с охоткой…

– Многие не все…

– Так… – кивнул тяжелой головой своей князь Семен. – Но дело в том, что у государя два наследника: Дмитрия, сына Елены, грекиня помрет, а на престол не пустит, да и великий государь стал как будто больше склоняться к Василью, в котором течет кровь императоров византийских, чтобы окружить блеском Византии престол московский и тем еще больше укрепить Москву. Нам же, может, лучше за Дмитрия больше держаться: Елена пойдет на все уступки, только бы сын ее стал на место деднее… Попы потянут руку грекини, знамо дело, но против них нововеров можно выставить: это народ все мозговитый и смелый…

– Попы, как всегда, пойдут за тем, кто верха возьмет… – пренебрежительно сказал Тучков. – Это народец известный… Жаль, что Зосима наш совсем спился, а то он мужик покладистый и кого хошь миром бы помазал…

– Великий… государь уже посылал меня к Зосиме… – сказал дьяк Федор Курицын. – Оставаться ему митрополитом дело немыслимое: иной раз прямо лыка не вяжет. Да он и сам говорит: понимаю, мол, и сам, что никуды уж я не годен. Сложу с себя сан по немощам моим, и вся недолга. Чай, в куске хлеба-то мне великий государь не откажет. Да и подыхать скоро, говорит, не из чего больно хлопотать-то…

– Жаль старика… – сказал князь Семен. – Возьми вон новгородского Геннадия или Иосифа Волоколамского, стоеросовые такие, не дай Бог, и в рот великому государю так и глядят…

– Когда Александр Невский помер, владыка у его гроба, как полагается, речь держал: «Отца человек оставить может, а добра господина не мощно оставити: аще бы и в гроб лезл бы с ним…» – засмеялся Берсень. – Счастье, что в гроб-то лезти было нельзя, а то он бы с полным удовольствием… Прав Тучков: они побегут за победителем…

– Кого-то на место Зосимы теперь выберут?

– А кого государь укажет… – усмехнулся князь Василий.

– Нет, попов опасаться нечего… – взглянув на сына, сказал Патрикеев-старший. – Полки же по большей части в наших руках, а в которых наших людей нету, в те можно будет загодя своих посадить. А полки в руках – разговор будет уж не хитер. Все дело в силе…

– И в правде… – вставил князь Семен. – Мы державцы земли Русской, и так, здорово живешь, отставить нас от дела нельзя. Великий государь пока в полной еще силе и головой светел, а что будет, если на месте его какой несмышленыш окажется или баба? Вот тут-то и нужен бессменный совет государев: государи преходят, а совет земли остается…

– Да в совет-то кого посадить? – сказал Берсень. – Ежели князей одних, земля обижена будет. Ведь среди тех же торговых есть теперь головы, да какие!.. Спросить и их делу не повредит… Я мыслю так, что чем больше от земли советников будет, тем лучше…

– Ну, это что-то уж вроде веча будет… – сразу возбужденно заговорило несколько голосов. – Совет нужен, а многолюдство опасно. Кому же и править землей, как не тем, кто к этому делу привычны?..

Застолица зашумела. Князь Василий, еще более желчный, гордый и нетерпимый, поднял побледневшее лицо.

– Чем больше умных голов, тем лучше, – сказал он, – но чем больше голов вообще, тем хуже…

– А как ты ее разберешь, умна она или нет? – засмеялся кто-то. – О себе всяк так понимает, что умнее его в целом свете нет…

– Покажи это на деле… – сухо возразил князь Василий. – За кем есть только слова – отойди, за кем дела – делай дело…

Но сейчас же он и потух: он возражал больше для возражения и часто противоречил самому себе. Если большинство тянуло в одну сторону, он невольно тянул в другую, но стоило большинству перекачнуться на его сторону, он сейчас же опять поднимался против большинства – точно в этих вспышках душа его находила какое-то облегчение. О резкости его стали поговаривать, над ним качали головой, но ему было все безразлично. Ему стало ясно одно: жизнь его кто-то сломал в самом корне, она пуста и холодна и держаться за нее не стоит. Стеша опять ушла, а вместе с ней ушло и все. Точно дьявол нарочно запутал все пути, все дороженьки по жизни, как степь, привольной, и нет человеку ходу никуда. А они умничают, величаются…

– Да… – усмехнулся Тучков. – За кубком вина, бояре, все это гоже, что вы толкуете, а как до дела дойдет, вот помяните мое слово, все к тому сведется, что бояре с боярами бороться будут. Не любы мне порядки теперешние, ну только едва ли и мы лучше что наладим. То баламутились князья, по княжествам своим сидя, а теперь в Москве баламутиться будут. Вот разве Аристотелю велеть каких новых бояр из меди отлить, тогда, может, что выйдет…

Застолица возбужденно шумела. Но чаще оглядывались по сторонам, точно боясь за стенами лишних ушей.

– Смерти Ивана Молодого никто ведь еще не забыл… – осторожно проговорил кто-то. – Вот и следовало бы великому государю подсказать легонько, что на грекиню-то ему полагаться не больно следует…

– Да что, бояре, к ней и так, сказывают, какие-то бабы с зелиями все норовят. Что-нито налаживает опять, чудо заморское!..

– Да что ты толкуешь?!

– Сам не видел. А говорят…

– Эта знает, что ей делать!..

Князь Василий из-под приспущенных ресниц каким-то далеким взглядом смотрел на взволнованные лица недавних властителей Руси. «И чего им нужно? – думал он. – Как будто не все равно…»

И вдруг яро взорвалось несколько голосов:

– Врешь!.. Никогда Одоевский рядом с Бутурлиным не станет… Да, постой: ты разбери прежде толком, чем орать-то… Первое место принадлежит первому воеводе большого полка, так?

– Знамо, так. Это всякий робенок знает…

– Второе – первому воеводе правой руки, третье – первому воеводе передового полка и первому воеводе сторожевого полка, которые всегда ровней были, четвертое – воеводе левой руки, а пятое – второму воеводе большого полка…

– Ну? Это всем известно…

– Так ежели Одоевский служит первым воеводой большого полка, а Бутурлин первым же воеводой левой руки, значит, по фамильной чести Одоевский отделяется от Бутурлина двумя местами, как и старший сын от отца… Стало быть, потомок Одоевского отстоит от своего предка на шесть мест, а потомок Бутурлина всего на пять, – так как же может Бутурлин служить первым воеводой левой руки, ежели Одоевский будет назначен первым воеводой большого полка? Эх ты, а еще берешься спорить!..

– Постой, погоди!.. Бутурлин всегда ходил своим набатом, а за чужим набатом ходить ему невместно. То всему роду его бесчестье…

Закипел бешеный спор о местах. Ничто не возбуждало так страсти, как местничество…

– Да бросьте вы!.. – взывал к крикунам князь Семен. – Давайте о деле-то говорить…

Но никто его не слушал. Тучков рассмеялся.

– Что я говорил? – сказал он князю Семену. – Вот и тогда то же будет…

Князь Василий откровенно зевнул и решительно встал. Он желал в жизни только одного места: места счастливого. А такого места для него не было… За ним поднялись и другие. Но все были так возбуждены, что, и поднявшись, долго еще лезли один на другого с разгоряченными лицами. Большинство склонялось к тому мнению, что Бутурлину под Одоевским принять место первого воеводы левой руки невместно… Князь Василий, не слушая, вышел и у ворот столкнулся с взволнованным чем-то дьяком Жареным.

– Что такое? – спросил он, поздоровавшись.

– Князя Андрея Холмского лихие люди неподалеку от Симонова убили… – уронил тот, и сердитые глаза его блестели. – Сейчас старый князь поскакал туда…

Князь Василий, потрясенный, стал было расспрашивать дьяка о преступлении, но тот ничего и сам не знал. Он долго тер лоб, вспоминая страшную ночь московского пожара и нелепые слова Митьки Красные Очи, на которые он тогда не обратил внимания, но которые теперь говорили ему о страшной правде: ведь если это дело рук Митьки, то друг его детства погиб – из-за него…

И погиб бесполезно: Стеша и теперь своих обетов не нарушит…

XXXVIII. Еще три года

Прошло еще три года. Судьбы человеческие свершались незаметно, потихоньку; пока они свершались, из песчаного холма Боровицкого все выше, все краше подымались зубчатые стены и высокие стрельницы Кремля: корявыми руками работной Руси неудержимо воплощался нарядный италийский сон в земле варварской… И точно так же незаметно, но неудержимо вставала среди безбрежных пустынь своих Великая Русь… Пусть часто среди строителей ее были пустые и дрянные людишки, пусть путеводной звездой для них были только деньги да тщеславие, но точно чудом каким дело их превращалось в дело большое, государское. Окрыляюще радостно было это раздвигание русских рубежей все шире и шире, а на самом деле – объединение вкруг белых стен Кремля русских земель, разбитых сперва Володимиром, – Русь должна бы за проклятый дар этот не святым его делать, а предать анафеме, – а потом удельным княженьем… Русь росла. Это чувствовали все. Головы кружились. Силы крепли…

Под влиянием своей грекини, хотя Иван только-только и терпел ее близко, он все больше и больше заботился о пышности своего двора. Его окружали уже – и все из больших, первостатейных бояр – и дворецкие, и постельничие, и ловчие, и крайчие, и оружейничие, и ясельничие, и сокольничие, и шатерничие, и много всяких других чинов придворных. Знатнейшие бояре уже спорили и ссорились теперь за честь быть холопами великого государя и из всех сил старались заслужить милость его, которая была источником всех благ: не вышел ли Михайла Лихачев из простого сытника в окольничие? Дворня государева – дворяне – кишела теперь при палатах его уже сотнями в качестве стольников, стряпчих, жильцов и прочих, которые обували великого государя, одевали, причесывали и даже на запятках при выезде его стояли: этикет уже не позволял, чтобы должности эти занимались людьми происхождения подлого. И даже они, люди происхождения благородного, нося за государем «стряпню» его – то есть шапку, рукавицы, платок и посох, – не смели принимать ее от него голыми руками, но каждый имел для этого дела аршин красного сукна. Особого доверия к ним не было: все они при вступлении в должность должны были приносить самые страшные присяги в том, чтобы они великого государя не испортили, чтобы не положили зелья и коренья лихого в платье его, и в полотенца, и в седла, и во всякую стряпню не положили ничего… Великий государь за услуги жаловал их поместьями, и так становились они помещиками.

За ними шли уже целые полки людей маленьких для услуг государевых: шатерничие, садовники, плотники, ливцы, охотники, бортники, сокольники, поддатни и прочие, всех и не переберешь!.. Их было так много, что в Москве они занимали целые посады и слободы, которые так по ним и назывались: Конюшенная, Кречетники, Поварская с переулками Столовым, Хлебным, Скатертным. У Николы на Щепах был дровяной двор государев, в Садовниках, за рекой, – сады его, а на Пресненских прудах – его садок живорыбный… В великом множестве жили при дворе его всякие приживальщики. Ежели, например, великий государь тешил себя травлей медвежьей и ежели зверь тяжко ранил молодца, который выходил с ним один на один, то раненый получал от казны государевой награду, а если зверь терзал его до смерти, то вся семья его переходила сразу на царское иждивение…

Диво ли, что среди всего этого растущего богачества и могущества все выше, все грознее, все ослепительнее становилась фигура самого владыки, который теперь уже именовался Иоанном III, Божией милостью государем всея Руси, великим князем Владимирским, Московским, Новгородским, Псковским, Югорским, Болгарским и иных, подразумевай, земель обладателем. И горе было не только подьячему, но и всей семье его, если он в написании титула сего пропускал или переставлял хотя бы одну только букву!..

Прибирал к рукам великий государь и батюшек полегоньку. Когда старый озорник Зосима спился окончательно, преемником ему был, по приказанию великого государя, избран игумен Троицкой лавры Симон. Иоанн, тот самый Иоанн, который ходил, было время, в Симонов монастырь добивать митрополиту Геронтию челом по поводу хождения посолонь, теперь повелел митрополиту принять жезл пастырства и взойти на седалище старейшинства, ясно давая таким образом понять, что постановление исходит от воли государевой и что митрополит – это только слуга и беспрекословный исполнитель воли государевой…

Но были, конечно, и маленькие, московские «но»… Когда, например, из-за двух казненных в Ревеле купцов русских вспыхнула с Орденом война, то немцы ритори побили московскую рать и принудили Ивана заключить с ними мир на пятьдесят лет. Зато в борьбе с Литвой дело шло успешнее. Иван выдал замуж за великого князя литовского Александра дочь свою Олену и дал за ней в приданое – жест гениально-московский! – всю Русь, которая… находилась под властью Литвы и Польши. Но раз он, Иван, назывался великим государем всея Руси, то, стало быть, он располагал всею Русью и мог потому, дав эти земли за Оленой в приданое, все же оставить за собой право наблюдать за управлением этой Руси… Естественно, что управлялась она, по его мнению, плохо. Поэтому он начал постепенно, по кусочкам, приданое дочери отнимать обратно, а потом вспыхнула и настоящая война, и воевода Данила Щеня разнес литовцев. Положение бедной Олены на Литве было самое горькое, письма ее оттуда к отцу – один сплошной стон, а подписывала их она всегда так: «Служебница и девка твоя, королева польская и великая княгиня литовская Олена со слезами тебе, государю, отцу своему, низко челом бьет».

Трудности были, трудностей было немало, но растущая сила Москвы уравнивала их. Труднее была жизнь личная, которая у него так перепутывалась с жизнью государственной. Мощь его государская росла, а личная жизнь точно на корню сохла. Елена так и не сдалась ему и упрямо выжидала своего, как будто не понимая, что с каждым днем возможности добиться исполнения своих сумасшедших желаний становятся все меньше и меньше: Иван просто старел.

Он колебался, кого назначить преемником себе: за Дмитрием стояла немалая сила старого боярства и – Елена, а за Васильем – двуглавый орел Византии и титул – хотя бы только для упражнений в красноречии – «третьего Рима». Весы склонялись в сторону Елены, и казалось стареющему государю, что этого и требует государственная мудрость…

Елена сгорала, томилась, шепталась, ждала… Раз поутру будто ненароком она встретилась с Иваном III в светлице. Он молча жег ее своими огневыми глазами, а она, закинув назад голову, с улыбкой смотрела на него.

– Самодержец!.. – вдруг тихонько уронила она и, смеясь ядовитым смехом своим, вышла.

Жизнь засыхала…

Сидя у окна и рассеянно глядя на занесенные снегом стены и стрельницы уже почти оконченного Кремля, Иван снова и снова передумывал скучливо свои думы и не видел решения ясного и бесспорного. Василий, сын ненавистной Софьи, уже помогал ему в делах и, как это ясно видел Иван, старался, по наущению матери, влиять на него, а Димитрий…

За дубовой дверью раздалось знакомое осторожное покашливание.

– Это ты, что ли, Федор? – повысил голос Иван. – Так иди…

В покой шагнул дьяк Федор Курицын. Взглянув на его лицо, полное, белое, с холеной собольей бородой и богатым лбом, Иван сразу увидел, что дьяк принес ему какие-то важные вести.

– Ну, что хорошего скажешь? – спросил он.

– Да что, великий государь, уж не знаю, как тебе и молыть!.. – растерянно развел тот руками. – Такие дела у нас на Москве заваривают, что и себе не веришь…

– Ну, ну, говори!.. – слегка нахмурил брови Иван, не любивший обходов. – Говори прямо…

– Крамола великая затирается, великий государь… – сказал дьяк. – Молодшие люди, которые словно только твоей милостью и дышат, сбираются вкруг великого князя Василия, чтобы не дать внуку твоему Димитрию подняться на стол московский после тебя…

– А им-то что?

– А вот поди ты!.. А впрочем, оно и понятно: сейчас они дети боярские, а удастся их дело, Василий, знамо, подымет их выше облака ходячего…

– Кто верховодит всем? Начал, так сказывай все…

– Всем крутят Афанасий Яропкин да дьяк Федор Стромилов… Они советуют Василью выехать из Москвы, захватить в Вологде и на Бело-озере казну [31] , а потом погубить Дмитрия. И все заговорщики крест уже целовали на том…

– И то дело!.. – вздохнул Иван.

– А затем… – споткнулся немного языком дьяк. – Затем, великий государь, надо бы маленько приглядывать за теми бабами-ворожеями, что к великой княгине все с заднего крыльца полозят. Одна из них, как мои люди проведали, всей Москве известная Апалитиха, из Зарядья, и будто она все травы какие-то носит… Может, обыскать их велишь?

Иван уставил на него свои невыносимые глаза. Как ни привычен был к этому взгляду дьяк, а и он смутился. Он понимал, что великий государь понимает, к чему он клонит, и боялся, и надеялся. Ставка была крупная и в случае проигрыша могла стоить дьяку головы. Иван опустил свое поблекшее, в морщинах лицо. И долго думал… И вдруг решительно поднял сухую голову свою.

– Поди и распорядись: великого князя Василья взять под стражу…

– Слушаю, великий государь…

– Всех иже с ним обыскать, а баб, что с зельями на наш двор таскаются, забрать и пытать накрепко, почему они на наш двор ходят…

– Слушаю, великий государь…

– И обо всем докладывать мне без всякого промедления. Понял?

– Понял, великий государь…

– Иди. И скажи, чтобы ко мне никого не пускали…

Дьяк низко поклонился и, стараясь ступать на цыпочках, вышел из комнаты. Ставка была взята, и какая!.. Он никак не ожидал, что государь поведет дело сразу так решительно. Надо и дальше продолжать свое, но с осторожностью: великий государь, старея, стал в своих решениях переменчив.

XXXIX. Поражение грекини

Иван повел сам все дело розыска, точно он хотел показать всем, что рано задумали люди преемника ему искать. Сам же готовил он новое посольство к зятю своему Александру, великому князю литовскому, сам распоряжался, чтобы послать гонца в Вязьму дознать, не приезжал ли кто туда из Смоленска с тою болезнью, что болячки мечутся, а слывет французскою, сам указывал, как содержать послов, прибывших от Литвы.

– Кроме кур и хлебов, как положено, – приказывал он строго, – отпускать им еще по два барана. Но овчина назад!..

– Слушаю, великий государь…

От Софьи он окончательно отдалился – «нача жити с нею в бережении». Властная грекиня дух затаила. Лихие бабы, что к ней с заднего крыльца полозили, были взяты. Они признались, что, действительно, трав они великой княгине-матушке носили не раз, но то были все травки добрые, пользительные.

– Вот это, соколик, трава папарать бессердешная прозывается… – словоохотливо показывала обходительная, грузная, но грязноватая Апалитиха дьякам государевым. – Растет она лицом на восток и сердца не имеет. Человеку она очень пользительна: носи ее с собою, куда пойдешь или поедешь, и никто на тебя сердит не будет. Хошь и великий недруг твой, и тот зла мыслить не будет… Выкапывают ее, кормильцы, на Иванов день, скрозь серебро и заговор приговаривают: «Господи, благослови сею доброю травою, еже не имеет сердца своего в себе, и так бы не имели недруги мои на меня, раба Божия, сердца. И как люди радостны бывают о серебре, и так бы радостны были все обо мне сердцем… Сердце чисто созижди в них, Боже, и дух прав во мне…» Божья травка, родимые…

– А это что? – ткнул белым пальцем дьяк Бородатый в другой пучок взятых у ворожеи трав.

– А этот цвет петров крест прозывается… – продолжала Апалитиха, довольная, что говорит с такими высокими людьми. – Этот цвет кому кажется, а кому и нет. Растет он по буграм, по горам, на новых местах. Цвет у него желт, а отцветет, будут стручки, а в них семя. Лист, что гороховый, крестом. Корень его долог, а на самом конце подобен просвире, а то кресту. Трава сия премудрая, кормильцы. Ежели набредешь на нее нечаянно, то верхушку заломи, а ее очерти и оставь, а потом, в уреченное время, на Иванов день или на Петров день, вырой. Ежели не заломишь ее, она перейдет на другое место, на полверсты, а старое место покинет…

– А это? – еще более недоверчиво продолжал Бородатый.

– А это трава лев, растет невелика, а видом как лев кажется, – расточала свою премудрость Апалитиха. – В день ее не увидишь, а сияет она по ночам. На ей два цвета, кормилец: один желт, а другой, как свеча, горит. Около ее поблизу никакой травы не бывает, а которая и есть, и та приложилась к ней…

Все это было доложено великому государю. Он решением не замедлил:

– Всех утопить…

Великая княгиня, окруженная перепуганными близкими боярынями и сенными девушками, из окна своего высокого терема видела, как повели старух на лед Москвы-реки, к проруби портомойной, как началась у проруби возня и как вернулись оттуда пристава одни, без баб. Грекиня – она поняла, что на ее глазах это было сделано неспроста, – злобно затаилась, выжидая своего времени: она была из тех, которые побежденными себя не считают никогда…

А Москва шумела веселой, ядреной зимой. Под Рождество в налитых морозом и занесенных снегом улочках колядки слышны были, а в канун Васильева вечера [32] молодежь пела песни старые:

Ай, во боре, боре

Стояла там сосна

Зелена-кудрява,

Ой, авсень… Ой, авсень…

Ехали бояре,

Сосну срубили,

Дощечки пилили,

Мосточек мостили,

Сукном устилали,

Гвоздьми убивали.

Ой, авсень… Ой, авсень…

Кому ж, кому ехать

По тому мосточку?

Ехать там авсеню…

Ой, авсень… Ой, авсень!..

На Крещение на Москве-реке было, как полагается, водокрестие на Ердани, а потом начались гулянья народные, торги, бега конские, бои кулачные и другие игрища. А по Москве свадьбы шумные зашумели и под окнами народ подолгу мерз, глядя, как светло веселятся москвичи, и слушая песня старинные:

Идет кузнец из кузницы – слава…

Несет кузнец три молота – слава…

Кузнец, кузнец, ты скуй мне венец – слава…

Ты скуй мне венец и золот, и нов,

Из остаточков золот перстень,

Из обрезочков булавочку.

Мне в том венце венчатися,

Мне тем перстнем обручатися,

Мне тою булавочкой убрусь притыкати – слава!..

И вдруг из палат государевых страшный раскат грома. Главным крамольникам, дерзнувшим в дела государские вмешаться, объявили именем великого государя смертный приговор, а немного сгодя бирючи, подняв на подоге шапку, пошли по всей Москве, по торгам и подторжьям, возвещая всем, что четвертого числа месяца февраля [33] в Успенском соборе состоится торжественное венчание на царство внука великого государя великого князя Дмитрия Иоанновича.

– Это которого же? – любопытно спросил мужиквладимирец, торговавший с воза клюквой мороженой. – А-а, от Ивана, что ногами помер?.. Так, так!.. Н-но, Богова, пошевеливайся!.. – тронул он свою задремавшую было кобылку и снова звонко запел: – По клюкву, п-по клюкву, п-по владимирску клюкву!..

В назначенный день в блистающем свежей стенописью соборе митрополитом было совершено торжественное богослужение, а после него великий князь Дмитрий – это был белокурый паренек лет пятнадцати с круглым лицом и лукавыми глазками – был венчан через возложение на него великим государем шапки Мономаха и барм на царство. Среди золотных кафтанов и высоких горлатных шапок произошло легкое движение: победа была за боярами. Практических последствий победа эта иметь для них не могла: великое княжение Дмитрий получил не через них, а прямо от своего венценосного деда, но и то уже было хорошо, что ненавистной грекине насолили и от дел ее оттерли. На полатях стояла Елена. Она уже начала немного увядать, но все еще, рослая, сильная, с красивой гордой головой, она была прекрасна. Она понимала, что шаг этот сделан в угоду ей, но решила этого не замечать. Они почти никогда уже не говорили один с другим и держались как на все готовые враги. Иногда в тиши ночей она немножко раскаивалась, что в своих требованиях пошла слишком уж далеко, но гордость не позволяла ей сказать этого вслух. Она видела, как стареет Иван, как рушатся ее мечтания теремные, но теперь седой волос в пышной косе огорчал ее больше, чем эти крушения: сказка жизни скоро кончится и для нее!..

И в нужную минуту огромный дьякон, с буйной гривой на голове, понатужился и грянул:

– Многая лета!..

Фрязи осторожно поглядывали один на другого смеющимися глазами: им вспоминалась пирушка у Солари, когда, органный игрец бывший, Иван так ловко передразнивал русских дьяконов…

И победно возликовал хор митрополичий:

– Многая лета, многая лета, многая лета…

Многолетие отгремело, и митрополит сладко обратился к великому государю:

– Божией милостью радуйся и здравствуй, православный царь Иван, великий князь всея Руси, самодержец, и с внуком своим, великим князем Дмитрием Ивановичем всея Руси, на многая лета… И ты, господин, сын мой, князь великий Дмитрий Иванович всея Руси, радуйся с государем твоим дедом, великим князем Иваном Васильевичем всея Руси, на многая лета…

И когда бояре принесли свои поздравления и великому государю, и наследнику его, Дмитрий, в шапке Мономаха и бармах, вышел из собора. В дверях его трижды осыпали золотыми и серебряными монетами, и пышно-золотое шествие обошло все соборы. Торжественно гудели колокола кремлевские, радостно ликовали толпы москвитян, – и Софья в своих покоях все это слышала. Черные дерзкие глаза ее горели, крепко сжимались в бешеные кулаки руки, но ни на минуту не сдавалась ее душа.

– Ну, погодите!.. – шептала она трясущимися губами. – Придет и мой день…

XL. Никешка Ших

Над новенькой, с иголочки, после пожара Москвой пела всеми колоколами вешние, победные песни солнечная Троица, день, когда земля-матушка празднует именины свои. Сады цвели. Луговины были затканы золотыми одуванчиками и лютиками. Маленькие мельнички, рассевшиеся по цветущим берегам Неглинки и Аузы, шумели веселым шумом: вода была в этом году «сочная» [34] . По садам молодежь на качелях качалась, в горелки веселые играла и в задорную лапту. Но играть в свинку – для этого, как известно, нужно делать в земле ямки – старухи строго-настрого запрещали: нельзя в этот день тревожить солнечную, всю в цветах именинницу. На окраинах паслись необозримые табуны коней, пригнанных на продажу недавними повелителями Москвы, татарами…

Кремль весело достраивался: те, кто задумал его и кто начал, уже смотрели в могилу, но на их место становились новые, молодые рати работные. Клали уже последнее звено, вдоль Неглинки, между угловой Собакиной стрельницей и Куретными воротами. Алевиз по повелению великого государя уже делал промеры и вычисления для того, чтобы обвести весь Кремль глубоким рвом, напустить в него воды и таким образом сделать твердыню московскую островом, совершенно врагу недоступным…

Внутри Кремля, как всегда, безобразили челядинцы боярские, ожидавшие с конями своих господ. У Фроловских ворот толпились отцы духовные в ожидании места и хлеба, от безделья всячески дурили и дрались на кулачки. От великого государя были назначены особые пристава смотреть за попами, но и пристава с батьками поделать ничего не могли. Неподалеку от ворот притулилась митрополичья тиунская изба, ведавшая их, поповскими, делами – оттого-то и терлись тут они целые дни. Некоторые продавали из-под полы произведения своего или чужого пера: Фроловский крестец исстари был местом, где можно было купить и продать всякую книгу, лубочную картинку и даже фряжские листы – картины иноземные. Больше всего шло, конечно, божественное, но часто со всякими «домыслами», то есть отсебятиной, «а простолюдины, не ведая истинного Писания, приемлют себе за истину и в том согрешают, паче же вырастает из того на Святую Церковь противление». Продавались тут и светские произведения, часто смехотворные, а иногда и кощунственные: москвитяне исстари были великими зубоскалами и охальниками. Особенным успехом пользовалось у них «Хождение попа Саввы большой славы»:

Аще живет он за рекою,

А в церкву ни ногою,

Люди встающе молятся,

А он по приказам волочится,

Ищет, с кем бы потягаться…

Хождение Саввы кончается тем, что он попадает в митрополичью хлебню на цепь: так в те времена смиряли провинившихся попов…

Много смеху вызывала и «Служба кабаку», сложенная в подражание церковной службе большим, видимо, знатоком ее. Заглавие этого произведения было таково: «Месяца Китовраса в нелепный день иже в неподобных кабака шального, нареченного в иноческом чину Курехи и иже с ним страдавших». И весело зачиналось: «На малой вечерне поблаговестим в малые чарки, так позвоним в вполведришна ковшика: спаси борже [35] наготою с пропою люди своя…»

Владыки всячески боролись с кознями Фроловского крестца, но бесплодно: громы их имели следствием только то, что бесчинные листы эти стали продаваться из-под полы – подороже…

В этот яркий, весенний день у Фроловских ворот, и на торгу, и по всему Кремлю было особенно оживленно и весело: фрязи собирались подымать на стрельницы золотых орлов, и всем было лестно поглядеть, как это будет…

Неподалеку от поповской тиунской избы, в тени высокой зубчатой стены, в толпе стояли Митька Красные Очи, постаревший, но все такой же ласковый Блоха и Никешка Ших, древолаз новгородский, которого старик успел уже оженить, но который каждую весну ходил подработать в Москву. Митька совсем завял. Вскоре после убийства князя Андрея лихими людьми он встретился в Кремле с Василием Патрикеевым и только было заныл, как тот остановился, посмотрел на него, и Митька сразу понял, что лучше на глаза князю никогда больше не попадаться. С тех пор часто в пьяном виде жаловался Митька на неблагодарность людскую. Он вообще привык канючить. И действительно, ему не везло: на лесной промысел свой выходить часто было опасно из-за образины его страшной – враз узнают, дьяволы, – а в Кремле показываться он из-за князя не смел. Одно время он подумывал было со страху и совсем покинуть Москву, но уж слишком привык к столичной жизни и везде скучал. В довершение всего недавно кто-то украл зарытое им золото, а краденные на одном пожаре соболя драгоценные съела все моль. И он озлился на судьбу и людей…

– Гляди, гляди, ребята!.. – вдруг взволнованно загудел весь торг. – Эх, паря, вот так гоже!.. Ну и фрязи, в рот им пирога с горохом…

Из Кремля, из-за зубчатой стены, медленно, растопырив большие, острые крылья, выплыл по веревкам к верхушке Фроловской стрельницы, в солнечную вышину, большой золотой орел. Все, загнув головы и затаив дыхание, следили за делом: это было уже как бы венчание Кремля. В напряженной тишине слышалось только повизгиванье блоков да распоряжение фрязей на их непонятном, певучем языке…

Орел был уже почти у самой верхушки стрельницы, как вдруг остановился, закачался на натянувшихся веревках туда и сюда – ни с места! Толпы возбужденно загудели. Знатоки дела – самая нестерпимая порода людей – взялись за объяснения, о которых их никто не просил. За стеной слышались возбужденные крики фрязей и спор. Веревки подергивались, надувались, опускались, но у верхушки стрельницы что-то заело – и все дело стало. Что ни бились хитрецы иноземные, а толку не получалось. Пытались они снизить орла, но птица не шла и вниз. Фрязи были очень смущены и, вытирая обильный пот на лицах, снова и снова брались за веревки, спорили, ссорились, поглядывали смущенно вверх, но орел качался на одном месте. Леса вкруг стрельницы из опасений пожара были давно сняты, и фрязи ломали головы, как доступиться им к золотой птице, которая, точно на смех, распустила вверху, над толпами москвитян, свои длинные, острые крылья…

– Вот те и фрязи!.. – насмешливо говорили москвитяне. – А то величаются: я ли, не я ли, Кузьма Сидор Иваныч!.. А птицу-то вот и не подымете, сопливые черти…

– Ну, ты тожа!.. – возражали другие, посправедливее. – Все же стрельницы-то они подняли, а не ты… Дай срок, и птицу поставят…

– А ты что больно за чужих-то встряешь? – озлобленно накидывались на них патриоты. – Коли взялся довести дело до конца, так и доводи. А то что же это будет: стрельница готова, а орла нетути? Порядки тожа!.. Чай, сколько им великий государь денег-то переплатил…

– Они, фрязи-то, все в кружало [36] да в правило [37] норовят, по порядку чтобы, а наши и на глазок смикитят…

Веревки продолжали дергаться, но ничего не выходило. Народ из себя просто выходил: так каждый вот словно и полез бы, чтобы все дело наладить!.. И вдруг Никешка решительно сбросил с себя полукафтанье и шапку.

– Пригляди маненько за одежиной… – бросил он Блохе и побежал в ворота. – А ну, пустите-ка, я к птиче слажу… – сказал он Фиораванти, которого он много раз уже видал на работе. – Я к этим делам привышнай…

Те забормотали что-то про себя: не годится дело…

– Да чего там!.. – засмеялся Никешка. – Древолаз я, говорю… Ни хрена не будет… Пусти-кась…

– Да пустите его… – крикнул фрязям с коня какой-то боярин, очень раздосадованный неудачей с орлом. – Не замай его, Ристотель…

Никешка сбросил лапти, наспех перекрестился, поплевал для пущей важности на руки и, схватившись за веревки, медлительно, неуклюже, как медведь, полез вверх, к закачавшемуся, точно испуганному, орлу. Белую рубаху Никешки весело надувал речной ветер, она пузырилась, и ярко краснели на солнце ее ластовицы. Вот древолаз поднялся уж в уровень со стеной зубчатой, и рев всего торга восторженно приветствовал его удаль.

– Ай да ластовицы!.. Молодчага… – кричали ему со всех сторон веселые голоса. – Ишь, орел-то как затрепыхался: наших завсегда опасайся!.. Только бы веревки выдержали…

– Хошь тебя повесь, и то выдержат…

Заржали весело…

Никешка медленно подбирался к птице. Рубаха его все пузырилась – и весело смеялись всей Москве красные ластовицы. Орел опять испуганно закрутился.

– А-а, не любишь?! – ржали по стене, по кровлям, на торгу. – То-то, брат!.. С нами валять дурака не моги никак…

Никешка схватился за птицу, все оглядел и, миновав орла, полез на самую маковку стрельницы. У москвитян дух захватило.

– Ах, штоп тебе!.. Ну и отчаянный народ бывает тожа… Ты гляди, что делат…

Никешка был уже у самой верхушки стрельницы. Глянул ненароком вниз, и сердце у него покатилось. Но он знал средствие: гляди вверх. Он передохнул и стал что-то налаживать с веревками вкруг верхушки, укрепился в веревках ногами сам и потянул птицу. Та не шла: тяжела. Он махнул вниз фрязям:

– Тяни!..

Фрязи не столько поняли – крик Никешки был на земле едва слышен, – сколько догадались, потянули веревки, и орел, дрыгая, пошел к маковке и остановился около Никешки. Он что-то покрутил над ним и опять махнул вниз:

– Давай!.. Легше, легше…

Орел заколебался. Никешка вошел в азарт и забыл о всякой опасности: точно сама земля Русская корявыми руками искала закрепить в небе свою силу и славу… Весенний ветер играл его русыми волосами…

– Давай!.. – крикнул он в пустоту. – Легше, мать вашу…

По сердитому взмаху руки угадали, в чем дело. Орел колебался, подымался чуть, опускался, опять подымался и вдруг, четко дрогнув, разом стал на свое место и широко распластал в сияющем небе свои острые золотые крылья…

Земля восторженно взревела. Москвитяне все смотрели именинниками. То, что стрельница была поднята фрязями, что орел изготовлен был их хитростью, об этом теперь никто и не думал – теперь важно было одно: красные ластовицы утерли-таки нос чертям заморским!

– Ай да парень!.. Молодца… – весело летали голоса. – А я, вот истинный Господь, думал, оборвется… Нет, шельма парень, мать его за ногу…

Никешка быстро поехал по веревке вниз, стал на землю, крепко перед фрязями высморкался, молодцевато шлепнул сопли о сухую землю и среди восторженного крика и смеха москвитян исчез в толпе… А от великого государя – он смотрел издали, как орла подымали, – уже бежали в толпу дети боярские:

– Где парень, что птицу на место поставил?.. Государь требует… Да не жмитесь вы, остолопы: от государя награда ему будет…

Но Никешку так и не нашли…

Весь день любовались москвитяне на золотую птицу, парившую в небе, и, всячески прикрашивая, рассказывали один другому о молодечестве какого-то мужичонки с красными ластовицами. Они чувствовали себя решительно именинниками. Попы у Фроловских ворот тоже ликовали и то и дело молодецки бились на кулачки по этому случаю. Пристава царские прямо из сил выбивались, унимая безобразников, но все было напрасно. Молодая сила Русской земли так и перла изо всех щелей…

XLI. Крушение

Софья неустанно работала вокруг стареющего Ивана и потихоньку сумела не только повернуть его сердце в свою сторону, но и оговорить тех, кто работал против нее. В этом ей помогла больше всего Елена: Иван не нашел ничего у нее, кроме прежней гордости, а то и издевки. А Софья бубнила: зря казнили сторонников сына ее, Василия, – мало ли что молодежь иной раз под пьяную руку сгородит, зря утопили в реке баб-ворожей, – они только травок ей святых носили от всяких женских немощей… И все это работа дьяка Федора Курицына, князей Патрикеевых, князя Семена Ряполовского да других высокоумцев… И понемногу Ивану стало в самом деле казаться, что он поступил опрометчиво, что Василий на троне московском будет куда лучше: не говоря, что на нем лежит как бы отсвет величества императоров византийских, он является и представителем на Москве веры православной, вселенской, от Византии полученной… И верно, что много еще бояре высокоумничают. Ударить по их головам будет только полезно для дальнейшего закрепления единодержавия на Руси. Ежели для этого не постеснялся он уморить в заключении тяжком обоих братьев своих, так неужели же остановится он перед княжьем?.. И бояре, которые за Еленой да Дмитрием стоят, все новшеств каких-то хотят и в вере, и во всем строе государском, а к чему все эти перемены? Василий же, воспитанный матерью, поведет дело твердой рукой… А главное, ударить, да побольнее, по проклятой бабе этой, которая отравила ему всю жизнь и так обманула его. Он был теперь убежден, что Елена как-то там его обманула.

И вдруг Москва ахнула: великий князь Василий был из-под стражи освобожден!..

Был осенний вечер. Совсем уже старенькая Ненила, сгорбившись, брела домой от вечерен. Сзади нее раздалось вдруг четкое цоканье копыт. Пропуская всадника, она прижалась к стене, а он, вглядевшись в нее, вдруг натянул поводья.

– Никак, это ты, баушка? – проговорил он.

– Ах, батюшка князь!.. – низко поклонилась Ненила. – Признал старуху, соколик… Ну, как тебя Господь, княже, милует?

– Плохо, старая, милует… – усмехнулся князь Василий и, помолчав, решительно проговорил: – Сослужи мне, старая, последнюю службу, скажи: где княгиня твоя?

– Батюшка княже, да как же могу я ослушаться приказу ее? – подперла жалостно старуха кулачком свое морщинистое лицо. – Ведь перед богами божилась я ей, что…

– Бабка, смертный час мой близок… – немножко торжественно сказал князь. – Проститься с ней я хотел бы… Где она?

Ненилу пошатнуло.

– Господи, батюшка, да что ты это только молыл? – сложила на груди руки Ненила. – Посмотри, какой еще сокол ты… Что ты, княже!

– Старуха, времени терять неколи… – нетерпеливо сказал князь. – Великий государь опалился на многих из бояр, и не сегодня завтра снимут с нас на Москве-реке головы. И вот теперь, перед смертным часом, я и хочу ее увидеть в последний раз… Проститься… Говори: где она?

Ненила тихо заплакала.

– Для нее, касатки моей, я хошь в ад пойду… – проговорила она. – Здесь она, княже, по-прежнему в Вознесенском монастыре. Все к своим поближе быть ей хотелось… А может, и… к тебе…

– А как она?

– Все такая же, княже… – сморкалась старуха. – На той недельке ей тридцать семь уж минуло, а погляди, – ни в жисть не скажешь: все такая же из себя пригожая да умильная… И словно лучше даже – ровно вот святая, каких на стене в церквах пишут… И николи, николи не улыбнется, скорбная моя!..

– Так пойди к ней и скажи, что князь Василий-де перед смертным часом проститься с тобой хочет… Чтобы ничего она не опасалась… Другим ничего не говори – только ей одной… И скорее: нельзя терять мне и часа единого…

Крестясь и ахая, старая Ненила изо всех своих маленьких сил потрусила к недалекому Вознесенскому монастырю. Она все опасалась, что не дойдет. Ей казалось, что она видит страшный сон и сейчас вот она проснется и ничего этого не будет…

Князь Василий, повесив голову, ехал шагом к дому. Он только что встретил в палатах государевых дьяка Федора Курицына, растерянного и бледного, который успел шепнуть ему, что гроза над головой. А когда выходил он, на крыльце встретил Елену. Она была бледна, и как звезды горели ее чудные глаза. Ни слова не говоря, она вынула из-за душегрейки давний подарок его, золотой кинжал веденецкий, и протянула ему. Он понял: она хотела борьбы до последнего. Но он только криво усмехнулся и кинжала не принял: он в борьбу не верил. На прекрасные глаза ее набежали слезы, и, давясь слезами, гордая красавица скрылась к себе…

Ничего не подозревая о том, что наделали люди за стенами монастыря, мать Серафима, отдыхая, сидела у окна своей келейки. Над землей тяжело повисли угрюмые осенние сумерки. В уголке кротко теплилась лампада.

И точно такая же лампада горела у нее и в душе. У нее до сих пор бывали иногда приступы такой тоски, что она места себе не находила, но сегодня на душе было как раз редкое затишье. Она сидела, подперши белой рукой прекрасное, одухотворенное лицо, и думала.

– Матушка, там к тебе Ненила твоя пришла… – низко поклонившись, сказала от порога ее послушница. – Бает, дело большое… И поскорее, мол, надобно… Прикажешь пустить ее сюда?..

Когда жизнь стучалась так иногда в дверь, первой ее мыслью всегда неизменно была мысль о князе Василье. Она побелела и встала. Еще немного, и в келью вползла Ненила, притворила за собой дверь и сразу заплакала.

– Матушка… княгинюшка…

– Что там?.. Не томи, говори скорее…

– Матушка, горе-то, горе какое!.. Родимая ты моя…

– Говори скорее!..

– Сейчас повстречался со мной князь Василий и велел скорее поспешать к тебе, упредить… Великий государь опалился, вишь, на бояр своих и, может, велит казнить которых… И князь Василий…

Схватившись за сердце, мать Серафима окаменела: вся жизнь ее была теперь в этих голубых, огромных, ожидающих последнего удара глазах…

– Ну… ну…

– И наказывал князь Василий Иванович сказать тебе, что… хотел бы он проститься с тобой… Ох, не могу, касатка!.. Сама говорю, а себе не верю, думаю, что пригрезилось…

Все, что было в душе Стеши задавлено за все эти долгие годы, сразу проснулось и встало в грозе и молниях во всей силе своей. Она знала великого государя, она знала Москву, она понимала, что тут, в белых стенах кремлевских, все возможно… Она уже верила. И вдруг, удивляя ее самое, в ней проснулась такая решимость, такая сила, что словно она снова родилась в жизнь совсем другой женщиной.

– Беги домой… – сказала она. – Не пожалей старых ног своих для меня… И принеси мне весь наряд мирской – нет, лучше пришли с Дашей. А сама поспешай к князю Василию и скажи ему, что, как только совсем стемнеет, чтобы приходил в сад наш… Беги, мамушка, сослужи мне службу последнюю!..

Старуха смотрела на свою княгинюшку и не узнавала ее.

– Княгинюшка… матушка… – вдруг уронила она жалостно. – Что ты над собой да и над им-то наделала!..

– Не терзай моего сердца, мамушка!.. Беги скорее… И пусть из наряда возьмут что первое под руку попадется… Скорее…

Не успел князь Василий и в сени войти, как княгиня его, вся в злых слезах, набросилась:

– Ну что? Довертелся?.. Жил бы как все, стоял бы посторонь всего, чего тебе еще не хватало? Так и остался бы до конца живота князем Васильем Патрикеевым, пред которым вся Русь за версту шапку ломает, а теперь что…

– Поди прочь!.. – резко отвечал князь. – Чтобы и глаза мои тебя не видели… Я…

Дверь в сени отворилась, и вошел старый князь Иван. Он был бледен. И задыхался.

– Ну, сынок, надо нам с тобой ко всему готовыми быть… – сказал он. – Только что взяли под стражу великую княгиню Елену и великого князя Дмитрия… Что скажешь, а?

– Теперь наш черед… – отвечал князь Василий.

Княгиня с плачем ушла к себе. Старый князь ушел в моленную. Василий шагал в сумерках по сеням и думал. Только бы проститься с нею. А жизнь слишком горька, чтобы стоило хвататься за нее. Все обман. Это думал он последнее время всегда, точно готовясь к каким-то решениям. И все сильнее шел от него отпор людям, все ядовитее были его укусы, когда укусить, как ему казалось, было нужно. Иногда он понимал, что не стоит гнид этих кусать, но они теснили его, и он хотел от них только одного: простора. Ну, теперь все равно: скоро конец…

В больших палатах все затаилось в ожидании свершения судьбы. Он взглянул в окно. Осенние сумерки быстро надвигались. Темные тучи тяжело валились с запада, угрожая снегом. Вся земля была налита тяжелой тоской. И плакали над мокрым, насупившимся Кремлем колокола – должно быть, ко всенощной звонили… Князь надел свой высокий колпак соболий, накинул на плечи шубу и попробовал, гоже ли выходит из ножен кинжал. Никому ничего не сказав, он вышел из хором в холодную и сырую тьму.

Он прошел мимо слабо освещенных палат государевых и чуть белевших во тьме соборов и, не доходя до Фроловских ворот, узким переулочком, вдоль забора, прошел спуском вниз и, раздвинув постаревший плетень, шагнул в уже опустевший, пахнувший осенью сад. Слева среди уже обнаженных яблонь чуть виднелся все на том же месте шалаш, из которого детвора, играя, по-прежнему оберегала землю Русскую. Именно тут выслушал он тогда от Ненилы решение ее… И, как тогда, пахло мокрой соломой… И вдруг около шалаша он уловил легкое движение.

– Стеша? – чуть слышно шепнул он.

И сразу теплые, полные руки обвились вкруг его шеи и Стеша, борясь с рыданиями, забилась у него на груди.

– Что я наделала!.. – чуть слышно горько шептала она. – Простишь ли ты когда, солнышко мое, мучительницу твою, ворога твоего кровного, змею запазушную?!

– Стеша, радость моя… – жарко лаская ее, говорил он. – За эту вот минуту я все отпущу тебе: и ночи бессонные, и муки горькие, и тоску жизни безрадостной, все…

И может быть, еще не поздно, Стеша. Бросим все и умчимся на Литву: нам с тобой и там место найдется… Одно слово твое – и на светку нас в Москве уже не будет…

– Куда хочешь… хоть сейчас… – лепетала она, отыскивая в темноте горячими губами уста его. – Раз ты сердца на меня не имеешь, мне все теперь нипочем… Мучения вечные – пусть… Ты для меня все…

– А может, никаких мучений и нет совсем… – горько усмехнулся он. – Послушай, что нововеры-то говорят… Может, ты зря замучила себя…

– Ах, что ты говоришь?! – ужаснулась она, но тотчас же снова, прижимаясь к нему, залепетала: – Мне все равно теперь, есть или нет, – теперь ты мой, я твоя, бери меня, и уйдем хоть на край света…

Голова его закружилась. Он впился в горячие губы ее. Она, блаженно ослабевая, так вся и прижалась к нему. И в шалаше, на чуть пахнувшей дымком соломе свершилось, наконец, то страшное и желанное, чего они оба ждали – он среди мутных водоворотов жизни московской, она – в тихой пахучей келии монастыря… И она, вся поющая нежностью, ластилась к нему, а он – он с ужасом прислушивался к тому, как в отравленной душе его словно все умирает…

– Не теряй, сокровище мое, и минуты!.. – шептала она, прижимаясь к нему. – Сейчас же иди – и на коней… Я выйду к тебе, и, пока все опомнятся, мы будем далеко. И ты только подумай: еще немного дней – и мы будем вдвоем, одни, навсегда… И я поцелуями своими залечу раны твои, которые я сама же, безумная, нанесла тебе…

Он слушал ее, но еще больше слушал себя. То, что раньше казалось ему верхом человеческого счастья, теперь, достигнутое, вдруг явно отдало горечью полыни и – тлена. Делая усилия над собой, он жарко прижимал любимую к себе: он точно защиты у нее искал – от самого себя. И снова она пламенно отдалась ему, счастливая, что может хоть на миг один забаюкать горькую душу эту…

– А теперь пойдем, милый… – шептала она, не отпуская его. – И скорее, скорее: болит что-то сердце мое!.. И смотри: до свету уехать надо… И людей лишних с собой не бери…

Темным, мокрым, пахучим садом он проводил ее до первых надворных построек, где ждала ее старая Ненила и метались, гремя цепями, собаки, и вышел на темную улицу, на которую лишь местами падал из окон робкий свет. Он быстро миновал темные соборы и палаты государевы, шагнул за ворота, и вдруг с обеих сторон его схватили сильные руки. В черной мокрой тьме закачался и поднялся в уровень с его лицом тусклый фонарь.

– Мы от великого государя, княже… – сказал ему незнакомый голос. – Иди пока в хоромы…

В сенях, уже одетый, хмурый, бледный, под охраной приставов ждал его отец. Вокруг стон стоял от плача домашних. Его толстая княгиня с разметавшимися волосами из-под сбившейся набок кики ломала руки. Он с презрением посмотрел на нее: чего ломается? И вдруг с удивлением понял, что горе ее настоящее, и впервые в опаленном сердце его шевельнулась жалость к ней и что-то вроде укора совести. Почему был он так жесток к ней? В чем вина ее? В том, что не люба она ему? А он сделал ее счастливой? Ведь и ее жизнь с ним не была радостью… И впервые посмотрел он на нее теплыми глазами, но, верный себе, не сказал ни слова.

В свете восковых свечей и тусклых фонарей стражи началось последнее прощание. Княгиня – она вся распухла от слез – все целовала руки мужа и все их измочила слезами. Он украдкой, чтобы не видал никто, чуть погладил ее по голове. Она перехватила сердцем эту робкую ласку его и, точно насмерть в сердце раненная, повалилась на затоптанный стражами пол…

– Идем, батюшка… – сказал бледный князь Василий.

– Идем, сынок, идем… – вздохнув, сказал старик. – Правы мы были, что хотели связать маленько руки владыкам-то нашим, да теперь уже поздно, знать… Ну, идем, ребята, на последнюю службу великому государю…

И он решительно шагнул через порог во мрак осенней ночи…

XLII. На Москве-реке

Не успели князья и оглядеться в тюрьме при палатах государевых – в ней погибли оба брата великого государя, последние удельные князья, – как тяжелая, окованная железом дверь отворилась, на пороге ее встал бледный дьяк Бородатый и пропустил мимо себя могутного князя Семена Ряполовского. Увидев Патрикеевых, князь Семен кивнул своей тяжелой головой:

– Так… Все тут али и еще будут?..

– А это уж как великому государю заблагорассудится… – отвечал князь Иван. – Садись давай поближе к печке, теплее будет…

Дверь тяжело затворилась, и трое арестованных остались одни. Не говорилось: надо было привыкнуть. Князь Иван, пылкий, горько сожалел, что слишком много и долго они разговаривали, когда надо было действовать. Князь Семен повесил тяжелую красивую голову свою, с болью переживал еще раз страшное прощание с любимицей своей Машей, которую едва оторвали от него. Больно было ему, что он не только не торопился отдать ее замуж, а все нарочно оттягивал «кашу»: так не хотелось ему с ней расстаться! Князь Василий сидел закрыв глаза, и на сухом лице его было брезгливое выражение. Если бы он пришел домой на час какой раньше, он, может быть, и спасся бы с милой. Но то, что он почувствовал вдруг в саду, в шалаше, около нее, этот точно жгучий укус змеи в сердце, теперь говорило ему, что никакого особого счастья с ней и не было бы, что и это только один из миражей, за которыми бегают люди. И то, что она раньше принадлежала другому, было непереносно ему и обрекало его жадное сердце на одиночество, холодное и жестокое даже рядом с ней… Ах, и зачем так горька жизнь?!

Низкая тяжелая дверь опять отворилась, и, опираясь на посох, в темницу шагнул сам великий государь, а за ним сухой, с недобрым лицом и колючими глазами матери-грекини великий князь Василий, наследник. Он едва сдерживал свое торжество. Иван медленно обвел страшными глазами лица своих недругов, бывших друзей, и в особенности долго, как бы с радостью тайной – он не мог простить мятежелюбцу Елены, – остановился он на презрительно-спокойном лице князя Василия.

– Ну что? Добаламутились, высокоумцы?.. – сказал Иван. – Чем бы верой и правдой прямить своему государю, они баб лихих к нему на двор подсылают, а потом на других вину сваливают…

Заключенные князья усмехнулись. Семен Ряполовский выпрямился во весь свой величавый рост.

– Брось, великий государь, глумы-то творить: мы не на торгу… – сказал он. – И не робята мы, в кулючку-то с тобой играть. Тебе понадобилось сшибить несколько голов, которые повыше, – сшибай, но не клади на нас бесчестья. Умные люди все равно не поверят тебе, а на дураках да на крови ничего ты не построишь. Не кровью, а советом держится земля… А Патрикеевых да Ряполовских и тебе обесчестить не удастся…

Великий князь Василий насмешливо улыбнулся своими тонкими губами.

– Рано еще тебе смеяться, княже!.. – продолжал Семен. – В игру, которую вы с отцом затеяли, долго играть нельзя. Венчали в соборе на глазах у всех Дмитрия, потом, развенчав его, другого венчают. Ежели попы холопами вашими поделались, это их дело, а другим такие бирюльки в деле государском не больно любы… Вы уж и помазанием баловать стали…

– Ничего, попы отмолят… – презрительно бросил князь Василий Патрикеев.

И снова сухое лицо его приняло вид надменности, и опять проступило на нем свойственное ему выражение не то горечи, не то брезгливости…

Иван обернулся вполоборота к двери, где в сумраке прятался перепуганный дьяк Бородатый.

– Ну, вот что, дьяк… – сказал Иван не торопясь. – Присматривать за князьями будешь ты и головой мне за них отвечаешь… Понял?.. А я пока подумаю, что пожаловать им за верную службу.

Он огневыми глазами своими снова обежал лица заключенных и снова дольше задержал их на сухом лице князя Василия. Тот тоже не спускал своих стальных глаз с уже увядшего лица Ивана. И так долго стояли они, пока государь первым не отвел глаз от дерзкого пленника своего.

– Добро!.. – тряхнул он головой. – Идем, Василий…

И, опираясь на посох, он в сопровождении сына вышел из темницы…

Потянулись страшные дни: Иван умышленно мучил высокоумцев неизвестностью. Да и колебался: ему хотелось отрубить головы всем, но шаг был рискованный. Патрикеевы и Ряполовские – в самом деле Патрикеевы и Ряполовские. И после долгих колебаний решил: князя Семена казнить убиением, – он считал его тайной пружиной всему, – а Патрикеевых постричь в монахи: пущай князь Василий мучится, как его сударушка-то, Елена, в заточении погибает… И Москва ахнула, когда услышала новый раскат грома из Кремля, а потом стала судить, рядить и с нетерпением ждать дня казни.

И день этот пришел.

Чуть забрезжило непогожее, тяжелое осеннее утро, вся Москва высыпала на берега Москвы-реки. Ребятишки накатывали молодой лед. Знатоки объясняли всем, как и что… Толпа зябла, ужахалась, но, точно прикованная к снежным берегам, не уходила… И вот из опушенного снегом Кремля направилось на лед мрачное шествие. Князь Семен, исхудавший, бледный, со смертной свечой в руке, высоко нес свою могутную, красивую голову в поседевших кудрях и кланялся народу на обе стороны: «Простите, православные, ежели я кого из вас обидел…» Москвитяне были потрясены: они князя Семена уважали. И не в одном сердце тучей встала мысль: «Ах, негоже дело!.. Ежели таких людей она изводить будет, язва заморская, так на чем же земля стоять будет?..»

Страшное шествие медлительно спустилось на гладкий, чуть припорошенный снегом лед. Дюжий кат в красной рубахе поверх дырявого полушубка, по московскому обычаю, ломался, бахвалился, выставлял свое молодечество. Дьяки и стража окружили страшное место покоем. Князь Семен, остановившись, широко крестился на чуть видные в тумане главы кремлевских соборов. И хоромы свои, замирая сердцем, нашел. Ему помстилось, что в теремном оконце мелькнуло что-то белое, и страшная боль точно разодрала сердце на́полы… В последний раз широко перекрестился он и низко поклонился опять народу по обеим берегам реки:

– Ну, простите, православные…

Он тяжело опустился на колени и вытянул вперед могучую, уже голую шею – богатое ожерелье было сорвано палачом еще в темнице – и, творя путаную молитву, затаил дух. Острый, широкий топор взмыл вверх, резко опустился, и тяжелая, в седых кудрях голова покатилась по припорошенному снегом льду. И словно огонь опалил сердце москвитян.

– Стерьва, и больше никаких!.. – дрожащим голосом вымолвил какой-то старик торговый от Николы Мокрого. – Привезли ведьму на свою голову…

Все сделали вид, что не слыхали дерзкого, и, крестясь испуганно, разбредались по домам…

– Батюшки, родимые, кормильцы… – назойливо ныл Митька. – Убогенькому-то Христа ради…

Его давняя мечта – благодетелю нож в бок, а лебедушку белую в леса темные – давно рухнула, и потому пьяный он всегда теперь плакал, что нет и нет вот ему в жизни талану. Он с злобной радостью узнал об опале князя Василия, снова появился в Кремле и не давал никому проходу, а чуть что не по его, злой как черт, крыл прохожих самою неподобною лаею, но так как, будучи нищим, он находился под особым покровительством Христа, то его не трогали…

А в высоком терему осиротевших палат князя Семена, от всех запершись, без кровинки в лице сидела красавица Маша. В ней сразу рушилось все. Если такое на земле может быть, так все в ней ложь: и соборы эти златоглавые, и сказки небылые про Иисуса милосердного и про Мать Его, будто бы всем Заступницу, ложь и попы в одежде золотой, ложь и государь будто бы милостивый, ложь все…

Дьяк Бородатый даже слег. Да, конечно, прекрасна Русская земля, как хорошо сказывал тферьской купец Афанасий Никитин, да, надо строить ее для благоденствия и славы, не покладая рук, но это… неужели же в самом деле все это нужно для устроения ее?!

И он прохворал до самой весны…

XLIII. Прощание

Мать Серафима лежала на полу у себя в келии пред образами… Это была не молитва. Это была неподвижная бездна боли. С того вечера, страшного и восхитительного, когда она впервые узнала счастье любить и черное горе в один миг это счастье потерять, она ни одной минуты не раскаивалась в том, что нарушила свои обеты, – она раскаивалась в том только, что не нарушила их раньше. Она и на мгновение не могла теперь признать, что, приласкав и пригрев душой ею же измученного любимого человека, она совершила какой-то грех. Ей непонятно и чуждо было то ее прежнее состояние, когда она, в ужасе перед грешной любовью, забилась в крепь монастыря, а его оставила одного мучиться в мире. Точно кто-то сорвал вдруг с глаз ее и с души какие-то проклятые покровы, она вздохнула душистым, вольным ветром жизни, раскрыла крылья, чтобы лететь, но – лететь было уже некуда, не к кому, незачем…

Москвитяне думали сперва, что князья Патрикеевы тоже будут казнены, но казнь была заменена им пострижением в монашество. По Москве был пущен слух, что то митрополит Симон отмолил им жизнь у грозного государя, и москвитяне умилялись и над добрым митрополитом, и над милостивым государем. То, что на князя Василия силой надели черную мантию, Стешу не страшило: она знала теперь, что ее легко сбросить даже тогда, когда она надета добровольно. Правда, теперь задача соединить их жизни много труднее: за ним, по крайней мере первое время, будут зорко следить. Но если она заставила его прождать чуть ли не полжизни, почему же теперь она, виноватая во всем, не может искупить свою страшную ошибку тоже ожиданием?

Она знала, что все препятствия можно победить, но то, что случилось в саду, этот жуткий холодок, который она в нем вдруг почувствовала едва уловимо, надломил ей крылья, и вот она лежит перед Пречистой без молитвы, скорее по привычке, как лежала, бывало, она раньше, в минуты огневых искушений, когда он, любимый, единственный, звал ее во тьме ночей за собой… И она все старалась уверить себя, что этот холодок жуткий ей помстился, что этого совсем не было и что впереди перед ней все же радость и свет.

В дверь легонько постучали…

Она торопливо встала, наскоро привела себя в порядок и, подойдя к двери, отворила. В коридоре стояла одна из сенных девушек Холмских, Даша.

– Я за тобой, матушка… – поклонилась она. – Иди домой поскорее: Ненилушка наша помирает и проститься тебя зовет.

– Господи, помилуй… – перекрестилась Стеша. – Что с ней?

– Не знаю… Только совсем плоха…

– Погоди минутку – я только матушке игуменье скажусь…

Она исчезла в пахнущем ладаном коридоре и скоро вернулась.

– Пойдем…

Привратница с поклоном выпустила их за калитку, и сразу мать Серафима замерла: в нескольких шагах, навстречу им, шли по улице два высоких монаха. То были князь Василий с отцом. Одно мгновение, и короткое, и бездонное, Стеша и Василий смотрели один другому в глаза, в самую глубь души. Они молчали, но глаза говорили так, как могут говорить только глаза: включая в секунду вечность. И ее милые, голубые глаза сказали ему, что он для нее по-прежнему все, что она вся его, что, глядя на него, нового в этой черной одежде, она обмирает в ужасе, но знает, что стоит ему захотеть, и они будут вместе; а его полные горечи, слегка косящие глаза, точно похоронными звонами какими, говорили ей, что хоть и люба она ему, как никто, но скорбная сказка долгой любви их оборвалась, умерла в отравленной душе его, что впереди только холодная пустыня, что черный куколь и мантия – это, может быть, лучшее для души его, что он для жизни живой и теплой – мертв. И не то что князь Василий не верил счастью с ней, нет, он вдруг узнал, что веру в счастье для человека вообще он потерял уже давно, а может, по-настоящему и никогда не имел ее, что свидание в саду только раскрыло ему окончательно, что на дне кубка жизни – горечь полыни и ничего больше. Ему вдруг почудилось, что он жив только злобой к жизни, жив назло жизни, только для того точно, чтобы отравить ее еще больше и себе, и другим. И она поняла, что тот холодок, который она с ужасом почуяла в саду, не приснился ей, а что это только и есть, это только и осталось…

Князь Иван удивленно взглянул на сына и слегка тронул его за рукав:

– Что ты? Пойдем…

Князь Василий низко, по-монашески, склонился перед Стешей, а она, вся побелев, – перед ним, и оба, ничего не видя, пошли каждый своим путем, не оглядываясь…

Баушка Ненила была уже при последнем издыхании. Она все же узнала свою любимицу скорбную и имела еще силы тихой улыбкой проститься с ней навеки… Стеша горько плакала над угасающей старухой и над всей страшной, угасающей жизнью своей…

XLIV. Глушь весенняя

Неподалеку от Кирилло-Белозерского монастыря, на берегу Шексны, светлой и пустынной, только недавно вошедшей в берега, сидело четверо: очень постаревший и побелевший старец Нил; новый инок Белозерского монастыря Вассиан, еще недавно в миру славный князь Василий Патрикеев; маленький боярин Григорий Тучин, тихий, в бедной одежонке, с холщовой сумочкой за плечами, и постоянный спутник его, добродушный бродяжка Терентий с совершенно голой головой: то были следы огня, уготованного вольнодумцам новгородским владыкой Геннадием.

– А как же ты из узилища-то владычного освободился? – спросил Терентия старец Вассиан.

– Вот боярин наш постарался… – добродушно сказал Терентий. – Отец Григорий, тот на Литву подался, а я как-то оробел. Да чего я там, на Литве, искать буду?

– Деньги взяли? – зло спросил Вассиан маленького боярина.

– Знамо дело… – проговорил Тучин. – Дьяк Пелгуй на этих самых еретиках немало заработал…

Помолчали, любуясь Шексной, ее светлым простором, ее ясной тишиной. Исхудавший Вассиан, как всегда, был угрюм и желчен. Его влекла к себе та правда, которою жили тут, в пустыне, лучшие из иноков, но в то же время он как-то не верил и им и раздражался, что и они не дают ему той полной правды, которая избавила бы его от всяких сомнений раз навсегда, за которую можно было бы без сожаления отдать душу. В суждениях своих он был всегда нетерпим и резок. И Нил часто качал на него своей белой головой и улыбался, как ребенку:

– Да нельзя же так рвать и метать во имя Его!.. Правда, Он говаривал, что не мир Он принес на землю, но меч, а все-таки благо тому, кто этого Им оставленного меча – не поднимет…

В последнее время Нил все более и более смелел мыслью и часто сам в тишине дивился тем просторам, в которые она его заводила, но он оставался верен своему старому обычаю передавать откровения Господни только людям «своего нрава», как говорил он, только могущим вместити. Когда такие вот слова, как о мече, срывались у него нечаянно с языка, он каялся в своей келейке и снова клал себе зарок не метать божественного бисера на ветер. К писаниям он относился все свободнее. Он понимал, что свет, изливаемый великими творениями времен уже сгоревших, может светить путникам по пустыням жизни, но что откровения Господни людям все продолжаются и что прежде всего не нужно угашать духа своего. «Человека почте Бог премудростию и разумом и самовластна сотвори его…» – говорил он. Слова эти, к удивлению своему, услыхал он от Данилы Агнеча Ходила, который с неистовым собирателем праха земного, Иосифом Волоколамским, прибыл по делам в Москву, и в устах Данилы слова эти поразили его чрезвычайно. Он видел, что тот говорит их, не понимая, что он говорит, и из этого видел он, как легковесны слова человеческие вообще и как в то же время опасны. И все чаще и чаще приходил он к заключению, что никакие – ни древние, ни его личные – писания ни на что не нужны…

– Куда же ты теперь, боярин, путь держишь? – спросил Вассиан Тучина.

– А куда Бог приведет, отец… – сказал тот тихо-покорно. – Устал я, отче!.. Может, и малодушие это, да что с сердцем поделаешь? Да и нужно ли стеснять его? Не лежит оно у меня к смятениям человеческим. Вот и хотим мы с Терентием подальше в леса податься, чтобы никому не мешать…

– Да, да… – вздохнул тихонько Нил. – Но хорошо глаголет великий учитель наш авва Исаак Сириянин: «Преследуй сам себя – и враг твой прогнан будет приближением твоим. Умирись сам с собою – и умирится с тобою небо и земля. Потщись войти во внутреннюю клеть твою – и узришь клеть небесную, потому что и та и другая – одно и то же и, входя в одну, видишь обе. Лествица оного царствия внутри тебя, сокровенна в душе твоей. В себе самом погрузись от греха и найдешь восхождения, по которым в состоянии будешь восходить…»

Долго молчали, слушая нарядные трели зябликов, пересвистывание куличков по песчаным отмелям, пение скворчиков над келейками…

– А как, нововеров на Москве теперь не очень тревожат? – спросил Тучин Вассиаиа.

– Пока нет… – отвечал тот. – Но великий государь слабеет, верха все более в делах берут Василий с матерью да Иосиф Волоколамский, а у него первое дело – смирять жезлом: брат ли какой в церкви задремлет или кто не по его думает… Эти своего добьются…

– В испытаниях и отсеется чистое золото от грязи мирской… – проговорил задумчиво Тучин. – И будет золота немного – оттого и цена его так высока, что его немного. А-а, отец Павел!.. – вдруг светло улыбнулся он. – Сколько времени не видал я тебя…

К ним подошел Павел. Еще светлее был этот оборванный, в рубище инок, и чудны были его удивительные очи, не только видевшие свет небесный, но и излучавшие его. С ласково-детской улыбкой он обежал всех глазами и задержался на мгновение на разбитых лапотках Терентия. Он быстро сел на пригорок, разулся – у него лапти были совсем новые – и с низким поклоном протянул их Терентию.

– Прими Христа ради, братик… – ласково проговорил он. – Ишь, твои-то совсем расстроились…

– Да что ты, отец? – смутился Терентий. – Земля, погляди-ка, какая еще холодная!.. Как можно?

– Земля – мать наша: как же я буду матери бояться? – улыбнулся Павел. – Бери, бери, сотвори мне радость!..

Поколебавшись, Терентий принял лапти и, качая головой, подвесил к своей котомке.

– Ну, спасибо… Завтра с утра, на здоровье тебе, надену…

Павел быстро склонился перед ним в земном поклоне. Терентий, еще более смутившись, сделал было движение удержать его.

– Не замай, не замай, братик!.. – ласково проговорил Павел. – Я за то тебя благодарю, что я радости вечной чрез тебя причаститься сподобился…

Князь Василий смотрел на светлый лик инока: да ведь вот, вот есть же оно!.. На слегка косящих глазах его выступили слезы, и он, чтобы их скрыть, отвернулся к реке.

– Не скрывай, не скрывай, отец, благодати!.. – подметив его волнение, мягко сказал ему Павел. – То – дар Божий… Плачь и слезам твоим веселися: не всем даны оне…

Маленький колокол убогой колоколенки тоненьким голоском позвал всех к поздней обедне. К монастырю со всех сторон тянулись уже богомольцы, и дальние с котомочками и подожками, и окрестные крестьяне, серые, бедные люди в домашних сермягах и чистых, по случаю воскресенья, лапотках. Было известно, что сегодня служить будет сам старец Нил, и потому народ шел в церковь охотнее обыкновенного.

– Не пойдете ли помолиться с нами? – ласково спросил Нил Тучина и Терентия.

– Спасибо, отче… – так же ласково ответил маленький боярин. – Мы уж в свой нерукодельный храм пойдем…

– А я сегодня постоял бы… – сказал Терентий. – Давно уж не бывал я у обедни…

– Так ты иди… – одобрил Тучин. – А я тут подожду тебя.

В маленькой, бедной церковке из сосновых бревен, обвешанных местами янтарем душистой смолы, началась служба…

Нил в своем уединении временами шагал точно по вершинам веков, продумывая те думы, которые до него сотни и сотни лет думали люди и в африканских пустынях, и в солнечной Элладе, и в скитах Сирии, и на берегах Геннисаретского озера, намечая пути тем людям, которые будут жить после него века. В душе его торжественно звучали голоса веков и народов. В его душе была безбрежность мира. Но теперь, в эти умиленные минуты, он легко снизился до этой бедной церковки, до этой темной деревенской толпы, которая внимала ему, и, вкладывая всю душу в каждое слово свое, он искал и находил пути к этим лесным сердцам, затеплившимся вкруг него, подобно чистым лампадам: никто не умел так брать эти сердца в светлый полон, никто не поднимал их так просто, без всякого усилия горе, туда, откуда лился свет невечерний, свет незримый, свет тихой радости всему, что есть в жизни…

Строго и торжественно отвечал тихому старцу монастырский хор. В других монастырях держались пения демественного, то есть басами и тенорами, но у Кирилла Белозерского придерживались старинного, столпового – одними басами, пения, и глубокие, суровые голоса эти, подобные колоколам, как нельзя более шли ко всей этой бедной северной природе, к этой бедной церковке, к этой бедной крестьянской толпе, ищущей тихого пристанища в земных скорбях своих. Терентий чувствовал, как при умиленных возгласах тихого старца слезы выступают у него на глазах, – тут слез никто не стыдился, – текут по ввалившимся, обожженным в Новгороде щекам и теряются в клокатой бороденке. Не нужны были бродяжке ни образа, ни дым кадильный, ни малопонятные воздыхания хора, ни даже слова старца священника, но они ничему в нем не мешали, и много пострадавшая от людей душа его легко подымалась над землей и умиленно припадала к подножию светлого престола Того, Который только Один в мире и бесспорен…

Замешавшись в толпу, повесив голову, не молясь, стоял в церковке новый инок Вассиан и слушал мрачные напевы своей взбаламученной души. В обстановке храма, под молитвенное пение хора суровых голосов все в ней окрашивалось особенно ярко – и то, что раньше было смутно, теперь делалось понятно и углубленно. Самое тяжкое в жизни для него было то, что он ничего не знал наверное, что ни на чем не мог он успокоиться окончательно. Все, что знал он наверное, – это только то, что тесно ему в мире невыносимо, что люди точно душат его. Ну, есть среди них такие, как Нил, как Тучин, как Павел, как бродяжка простодушный Терентий, но они словно для того только и существуют, чтобы еще гаже виделись остальные. И единственная подлинная радость гадов этих давить, не давать им покоя, отравлять им всю жизнь. Раз своим присутствием смердящим отравили они всю вселенную, так чего же и жалеть их? «А Стеша?..» – нежно пропело в душе… Он тихонько потрогал ладанку ее, и вспомнился ему черный, сырой вечер, и запах соломы, и жаркий шепот ее… Кто знает, может быть, он все же нашел бы с ней счастье… Но не принимает сердце, что она была женой Андрея. Ему надо все, все, все, до последнего уголка души, а так, чужое, захватанное, нет!..

И он думал отравленные думы свои, а вокруг него, вздыхая, плача, тихо молились мужики в лапотках, бабы сморщенные, и, хотя не понимали они ничего из того, что свершалось у алтаря, были они все умилены и согреты тихим старцем и чувствовали себя хоть на время в надежном пристанище…

А тем временем пока в бедной церковке, в убогой ризе, над бедной толпой торжественно совершал богослужение тихий старец – старец-великан, старец-ребенок, – на опушке звенящего вешними песнями леса, на берегу тихо-светлой Шексны, припав к пахучей земле, лежал маленький боярин и, все забыв, привычно, доверчиво, сладостно исповедовал ей, Матери-Деве, грехи свои вольные и невольные, словом, делом и помышлением. И он ясно слышал ответы ее благословляющие и ласковые…

XLV. Неизбежное

В беседе со старцем Нилом Вассиан не ошибся: Иосиф Волоколамский, поджигаемый Данилой Агнечем Ходилом – он брал в монастыре все большую и большую силу, – крепко нажимал на великого князя Василия, а тот вместе со стареющей, но такой же неуемной матерью наседал на усталого от жизни Ивана. Старику все более и более казалось, что, в самом деле, нечего искать каких-то там новых путей по жизни, что старые будут понадежнее. Ну хорошо, воспользуется он, например, вольнодумцами, чтобы скрутить попов, а потом те же вольнодумцы, справившись с попами, за него возьмутся. Владыка митрополит намедни сказывал, что лет сто назад такие же еретики в Болгарии были, богумилами прозывались, и они учили не повиноватися властителям своим, хулить богатых, отец духовных ненавидеть, мерзкими Богу мнить работающих царю и всякому рабу не веля работати господину своему… Раскачать все ничего не стоит, а потом?..

– Ну что же, сынок?.. – сказал как-то он сыну-наследнику. – Надо дерзким окорот дать, которые больше других голову подымают…

– Да кто же больше вреды делает, как не княгиня Елена да дьяк твой Федор Курицын? – сказал Василий.

Иван сурово нахмурился.

– Напролом идут только дураки!.. – сказал он сердито. – Елена мне все же сноха, и, пока я жив, я не дам тебе сводить с ней счеты. И дьяка Курицына не дам: он в делах государских понимает куды больше тебя, и таких советников отцовских тебе первому беречи бы надо. Что он за нововеров тянул, так это, может, потому, что это мне на руку было, а увидит поворот у меня, и сам повернет. Ты должен о деле государском думать, как лутче Руси порядок дать, а ты думаешь только, как бы нагадить тем, кто тебе не люб… Пошел!

И он сердито стукнул подогом в пол. Глаза его метали черные молнии. Он жалел, что связался с этими мелкими дураками. И впервые почувствовал он, что под ногами его твердой почвы нет, что, закрой он глаза, от всех его трудов, может, ничего не останется. В груди стало тесно, сердце забилось, как птица в тенетах, и не хватало воздуху…

Он отдал приказание забрать несколько вольнодумцев, но сейчас же и отменил его: ударить всегда время будет. Напор на него со всех сторон усилился. Смерть Софьи подорвала его силы: «Вот всю жизнь хитрила да чего-то добивалась, а от смерти не отвертелась…» – и сделала его еще больше ко всему равнодушным – делайте как хотите… И он дал согласие собрать освященный собор…

Отцы точно на крыльях летали. Митрополичьи покои в Кремле зашумели, как встревоженный улей. Но сразу в лоне самой Церкви обнаружился непримиримый раскол: с одной стороны стала немногочисленная кучка истинных иноков, во главе которых был всеми чтимый Нил со своим учителем, беленьким, кротким старцем Паисием, а с другой – огромное большинство их противников, которых самоуверенно вел Иосиф Волоколамский. Данила Агнече Ходило усердствовал из всех сил. В победе «иосифлян» никаких сомнений не было – и они уже теперь ходили победителями. Геннадий новгородский пламенел…

И после молебствия, в котором Господь приглашался благословить «иосифлян» на предстоящее действо, началась пря. Бой открыл Иосиф. Всем было известно, что он трудится над рукописанием великим: «Некие главизны божественного писания Ветхаго же Завета и Новаго на криво сказующе и к своей ереси прехыщряюще и баснословия некая и звездозакония учаху, и по звездам смотрити и строити рожение и житие человеческое». И потому отцы смотрели ему в рот. Митрополит держался осторожно в тени. Помалкивал и великий государь…

– Отцы и братие… – очень уверенно начал Иосиф. – То, чего с трепетом сердечным ожидала Святая Русь столько времени, соизволением Господа нашего Иисуса Христа и Пречистой Матери Его, Приснодевы Марии, и великого государя нашего Ивана Васильевича всея Руси и с благословения владыки митрополита Симона всея Руси, наконец, свершилось: мы здесь, в самом сердце Руси православной!.. Приступим же благопоспешно к тому великому и святому делу, на которое благословил нас Господь…

Он знал, что армия его к бою готова и что не стоит тратить время на подбадриванье своих воинов. Только поголовное истребление еретиков положит конец опасным шатаниям. Даже раскаивающихся не следует миловати, ибо – заверял он – «раскаяние еретика Господу скорее неприятно». И молитвою его убити, волка хищного, или руками – едино есть: Моисей скрижали руками разбил, Илья-пророк четыреста жрец языческих закла, и Финеос брата, с мадиамлянынею блудяща, прободе, и апостол Петр Симона-волхва молитвою ослепи, и Лев, епископ катанский, Леодора-волхва петрахилью связа и сожже, дондеже Леодор сгоре, а епископ из огня не изыде, а другого волхва Сидора той же епископ молитвою сожже…

– Будь ревнитель ко Господу Богу, – воскликнул он в сторону Ивана, – не попусти еретикам хулити имени Христа Бога, помяни Владыки своего Христа человеколюбие, колико ради тебя сотвори: небо, солнце, луну и звезды, землю, море, источники и реки, и вся движущаяся в них, и яже по воздуху летающая, все тебе даде и надо всеми царем тебя постави. Бог вольную и бесчестную страсть претерпе тебе ради и будущая благая тебе обеща, и царство небесное, и с ангелы житие, а ты не хощеши злодейственным еретикам воспретити, восстати, устрашити!..

Отцы со всех сторон с христианскою укоризною смотрели на великого государя: неужели и сие красноречие не подвигнет его на брань с воинством сатаниным? Но Иван был хмур: весь этот шум только утомлял его. Данила Агнече Ходило наддал:

– Все меры кротости и любви исчерпаны, приспело время брани!.. – возгласил он, пламенея. – Восставим падших, взыщем заблудших, обратим прельщенных: овех сладостными словесы и сладостнейшими беседами и тихими и мягкими врачевании пользовати, овех же свирепо, и страшно, и жестоко противу недугу врачевания приносити, точно милостивно, человеколюбно, душеполезно, спасительно. Языком страшно и свирепо глаголя, душою же и сердцем милостию разливаяся… Да, отцы и братие, ревность и ярость о Господе должны мы имети, любомудрствовати свободно над страстьми…

Тихие, сочувственные возгласы с мест, скорбное помавание глазами, вздохи смиренные – все ясно говорило, что огромное большинство собора на стороне Иосифа. Но недаром крепили душу свою в тиши лесов заволжские старцы: не убоялись они встать против этой бури сладчайшего человеконенавистничества.

– Не подобает нам судити никого, ни верна, ни неверна… – едва слышно прошелестел весь от старости прозрачный старец Паисий с бородой впрозелень, в жалкой ряске и клобуке порыжевшем. – Нам подобает только одно: молитися о всех. А в заточение или, пуще того, казни смертной никак нельзя предавати никого же…

Черная рать негодующе зашумела: а поруха Святой Церкви?.. Га!.. О том старец не думает… Им в лесах-то гоже, не дует, а ты погляди-ка вот тут, до чего осмелели, дерзкие: в лицо уж ведь смеются православным!..

– Вот ты поминал Моисея… – когда злой галдеж немного стих, обратился старец Нил к Иосифу. – Моисей скрижали руками разбил, то тако есть, но егда Бог хоте погубити Израиля, поклонявшегося тельцу, тогда Моисей стал вопреки Господеви и рече: «Господи, аще сих погубише – то мене преже сих». И Бог не погуби Израиля Моисея ради. Видеши, господине, яко любовь к согрешающим и злым превозможе утолити гнев Божий!..

«Иосифляне» гневно зашумели.

– Миловали, довольно миловали!.. – весь красный, кричал пламенно Геннадий новгородский. – А что, они смирились, принесли плод, достойный покаяния?.. Их помиловали, а они ничто же иное смышляли, но точию свести и погубити, якоже волк, якоже змия: лукавствуют, и прельщают, и в ереси погибные отводят живущих в простоте…

Поднялся инок Вассиан, в миру князь Василий Патрикеев, величественный и строгий в черной, широкой мантии своей, с горящими ненавистью и отвращением глазами, бледный.

– Господь не велел осуждать брата, и одному Богу надлежит судити согрешения человеческие… – сказал он надменно. – Не судите и не осуждены будете, сказал Господь. И когда привели к Нему жену, взятую в прелюбодеянии, тогда премилостивый Судия сказал: кто не имеет греха, тот пусть первый бросит в нее камень. Если ты, Иосиф, повелеваешь брату убивать согрешившего брата, то значит, что ты держишься субботства и Ветхого Завета. Ты говоришь, что Петр-апостол Симона-волхва поразил молитвою, – сотвори же сам, господин Иосиф, молитву, чтобы земля пожрала недостойных еретиков!.. Ты говоришь, что катанский епископ Лев связал епитрахилью волхва Лиодора и сжег при греческом царе – зачем же, господин Иосиф, не испытаешь своей святости: свяжи архимандрита юрьевского Кассиана своею мантиею, чтобы он сгорел, а ты бы его в пламени держал, а мы тебя из пламени извлечем, как единого от трех отроков!..

Все переглядывались: какова дерзость!.. Собор бурно зашумел. «Заволжцы» с печальными улыбками смотрели на неистовствующих отцов.

– Есть и такие, которые явно на сторону еретиков не преклоняются, – кричал какой-то высохший и бледный монашек, – а в носу тоже, поди, какие черви завелись!.. Разве мы не ведаем, сколько теперь таких, которые и Святых Даров не емлют? А что вещавал о них святой митрополит Петр? «Тех, которые Святых Даров не емлют, – глаголет владыка, – попы не должны и благословлять, а если на пиру окажется или на братчину явится недароимец, и вы, попове, шлите их вон, а с ними не пейте, не яжьте, ни хлебца Богородицына им дайте, потому что недароимец – не христианин и лутче бы такому не родиться. На что ся надеет? Творится человек Божий, и тела Христова не принимает… Но вы, попове, не благословляйте их и в церкву их не пущайте: то ходят пси…»

– А святой митрополит Алексей, – поверх взволнованных клобуков кричал другой, – не говорил ли, что причащаться должны все, ибо овца знаменная неудобь украдома есть?..

– Эх!.. – волновался какой-то монашек с похабной бороденкой и желтыми зубами. – Они хитры, и мы будем хитры… Патриарх антиохийский своим богопремудрым художеством и благонаученным коварством еретики посрами – чего же мы в простоте живем с ними, волками, по-овечьи?..

Собор разбился на яростно спорившие кучки. Спорили уже «иосифляне» с «иосифлянами», сами уже не понимая, о чем они, собственно, кричат: так распалились сердца ревностию о Господе. И кто-то из крикунов бросил вдруг в сторону поникших «заволжцев»:

– Вы рушите мир Христов в Святой Церкви… Из-за вотчин теперь свару еще заводите. К чему это пристало?

– Не подобает монастырям селами владети… – сверкая глазами, проговорил Вассиан. – Великий то грех и перед Господом, и перед людьми. От сел – богатство, а от богатства – великие соблазны…

– Да, не божественное то дело… – тихонько проговорил старец Паисий. – Это грех на Церкви…

– Аще у монастырей сел не будет, – с жаром полез на «заволжцев» Иосиф со своим любимым и, как ему казалось, несокрушимым аргументом, – како честному и благородному человеку постричися? И аще не будет честных старцев, отколе взяти на митрополию или архиепископа или епископа и на всякие честные власти? А коли не будет честных старцев и благородных, ино вере будет поколебание… Вы вон там, за Волгой, в лжеумствованиях своих договорились уж до того, что с проповедию может выступить всяк, хотя бы мужик сельский, а нам здесь, на Москве, такого посрамления Святой Божией Церкви допустить немыслимо, нам нужны учителя, Святому Писанию хитрые…

Но его перекрикивал какой-то толстый, сильно пахнущий потом монах, который давно уже рвался выкрикнуть то, что у него на конце языка висело:

– У нас в Новгороде в чин православия на первой седмице Великого поста давно уже введена анафема всем начальствующим и обидящим святые Божие церкви и монастыри, отнимающие у них данные тем села и винограды, аще не престанут от такового начинания…

– Среди нас самих симонию надо бы вывести преже всего!.. – крикнул какой-то неловкий.

– Да разве симонией одной только болеет Святая Церковь? – крикнул другой. – Может, оттого и шатания в ней всякого столько, что сама она больна. Не сказано ли нам: «Учителю, очистися сам…» Иноки уже поседелые шатаются по мирским судилищам и ведут тяжбы с убогими людьми за долги, даваемые в лихву, или с соседями за межи.

– А вы поглядите, что попы в Псковской да Новгородской земле разделывают?! Стыдобушка!.. – поддал жару третий, точно хвалясь. – Многие, овдовев, берут себе наложниц и продолжают священнодействовать!..

– Надо подтвердить накрепко постановление святого Петра: пущай те, которые, овдовевши, хотят священнодействовать, в монахи стригутся.

– Осуждайте без лицеприятия!.. – бурно крикнул толстый дьяк с бурым лицом. – Ежели у попа есть жена, он достоин служити, а нет – не достоин, разве он женой освящается? Кто не подивится, кто не посмеется вашему собору и в других землях?!

– Отцы и братие… – возгласил, встав, митрополит. – Вы взялись за все дела сразу. Торопиться нам некуды: с Божией помощью благопоспешно обсудим мы все дела. Но нужен порядок. Начали мы с еретиков, а съехали на попов вдовых. Давайте сперва с еретиками покончим…

– Да чего ж тут кончать? – раздались голоса. – Дурная трава из поля вон… Как сказал сам Иисус Христос: пшеницу в житницы, а плевелы в огонь…

Но скоро опять разбились кто куда. Боролся с «иосифлянами» по-настоящему только старец Вассиан один, дерзко бросая им в лицо самые жесткие обвинения, так, что старцы Паисий да Нил не раз переглядывались и головой неодобрительно качали. Сами они по преклонности лет и по кротости характера жесточью брать не могли.

И после великого крика во славу Божию было постановлено судить еретиков освященным собором настрого…

Вскоре открылся и суд. Запуганные люди запирались в своих убеждениях. Свидетели – видоки и послухи – старались подвести их под казнь. Отцы торжествовали. После всяческого издевательства они вынесли, наконец, приговор: одних сжечь во славу Божию, другим отрезать языки, третьих загнать в гиблые места, четвертых отдать волоколамским инокам для вразумления… В Новгороде, как оказывалось, нужно было сжечь юрьевского архимандрита Кассиана с братом его, – Юрьевский, на Волхове, монастырь был известен как притон всяких вольнодумцев: Некраса Рукавова, ливца Люлиша и некоторых других, а в Москве к сожжению были приговорены брат Федора Курицына, Волк, Митя Коноплев да Ивашка Максимов, который учил, бывало, грамоте великого князя Дмитрия и давал уроки московского макиавеллизма прекрасной Елене. Многие перед судом все же успели разбежаться, унося в душе ненависть к насильникам и еще более заостренные ереси…

Выслушав приговор, старец Паисий заплакал.

– Ни Бога ся боят, ни человека ся стыдят… – тихонько сказал, выходя из душной мироваренной палаты, старцу Нилу. – Как будем мы звать к правде Божией людей, когда в нас самих ее нет?..

«Заволжцы» печально поплелись на свое подворье. В темных лесах своих они за год не видали столько злобы, сколько видели ее здесь только во время суда. И еще страшнее были глупость и невежество тех самых людей, которые призваны почему-то учить других. Не выступить в защиту правды Божией – странно было, что Бог и Его дело на земле нуждается в какой-то защите, – было негоже, а из защиты этой ничего не выходило: вольнодумцев будут жечь и всячески терзать, не перестанут володети селами с рабы и ни в чем не уменьшится нестроение церковное…

Вассиан, потупившись, шел сзади. Они проходили как раз мимо Вознесенского монастыря. Где она теперь, сиротинка горькая? Зачем тогда все оборвалось так вдруг? Может быть, все же вдали от всей этой мерзопакости они были бы счастливы… На груди, под черной рясой он ощупал ладанку ее – он никогда не снимал ее – и вдруг почувствовал, как в сердце его загорелась ярко и остро жаркая искорка и печаль безысходная залила всю его измученную душу…

Как раз в эти угрюмые сумеречные часы, всего в нескольких шагах от него, сгорев на костре жизни, Стеша, исхудалая, опаленная, бессильная, из последних уже сил боролась в своей келейке со смертью. Вокруг нее, потупившись, стояли старицы в черных одеяниях с белыми черепами и костями. Пред иконами горела лампада, а в исхудавших, пожелтевших руках умирающей тихо, как звездочка, теплилась восковая свеча. И унывный, точно могильный, голос читал строгую молитву…

Но Стеша ничего этого уже не видала. В душе ее светло, как вешнее солнце, царил единственный миг счастья, который пережила она тогда в темном осеннем саду. Она чувствовала даже запах соломы. И он с ней был, горький, одинокий, охладевший, бог всей женской жизни ее… На прозрачном, измученном лице ее проступила нежная улыбка, и, уронив горящую свечу, Стеша радостно простерла руки навстречу незримому: он идет!.. Руки упали, остановились устремленные в потолок голубые, чистые глаза, и тихо-тихо застыла на лице милом светлая улыбка. Одна из монахинь подняла с полу тихо, с чуть слышным треском потухшую восковую свечечку…

Старицы истово крестились иссохшими руками.

– Видели? – сказала игуменья шепотом значительно. – Его, Батюшку, должно, видеть сподобилась, праведница наша…

И, склонившись к Стеше, она сухими, жесткими руками закрыла ей голубые глаза, а потом сложила на высохшей груди тонкие, желтые руки…

XLVI. Огни

Над белой московской землей стояли палящие рождественские морозы. По занесенным снегами улицам шли, подняв высоко шапки на пологах, бирючи и всем громко возвещали решение освященного собора: завтра поутру на Москве-реке будут сожжены еретики.

Как всегда, москвитяне высыпали на берега. По толпам шел возбужденный говор. Торжеству отцов радовались далеко не все, но все держали теперь язык за зубами: три огромных костра, возведенных на льду перед Кремлем, сдерживали даже самых словоохотливых…

На Тайницкой башне ждали казни фрязи. Им было зябко. Сколько лет жили они в Москве, а все никак к холодам ее привыкнуть не могли. Кутаясь в московские шубы, они глядели на взъерошенные костры, вкруг которых копошились сожигатели, и говорили на певучем языке своем о делах италийских. Недавно на Москву приехал выписанный через дуксуса феррарийского еще один хитрец, Микель Пикколо, и привез оттуда самые свежие новости…

– Большие дела задумал Цезарь Борджиа… – рассказывал Микель, низенький, толстенький, с пухлыми губками сердечком. – Он, видимо, хочет уничтожить одного за другим всех этих мелких правителей Италии и стать ее единственным главой. В жизни я не видал такого бесстрашного человека: ни перед чем не отступит!..

– А Савонарола ваш? Самому папе вызов бросил…

– Да, и тот был смел.

– А ты видал, как его жгли?

– А как же?.. На площади Синьории жгли, как раз на том месте, где он, бывало, со своими ребятишками всякую языческую погань, как он говорил, жег. И я думаю, не так огонь его мучил, как то, что, сгорая, он видел перед собой, под аркой Орканьи, «Давида», которого Микеланджело Буонарроти из обломка старого «идола» иссек…

– Какой Буонарроти?

– Молодой скульптор один… Похож на черта, завистлив хуже черта, но талантище неимоверный… Этот всех заклюет… Он да Рафаэль Сантио теперь впереди всех стоят…

– Доволен, вероятно, был святой отец, как пепел его врага по ветру развеяли?..

– Ну, он большого внимания на этих обличителей не обращал: они – свое, а он – свое… И до чего они дошли, уму помраченье! Один богач банкир для пира, которым он чествовал папу, приказал Рафаэлю расписать золотые блюда для этого пира, а когда поели, блюда побросали в Тибр, чтобы после святого отца никто с них больше не ел!..

– А верил он хоть в Бога-то?..

– Вероятно. Отчего же? Но вся Италия после его смерти говорила, что папа Александр Шестой – антихрист, что он скоро воскреснет и тогда конец миру…

– Везут, везут!.. – зашумел народ, и фрязи с высоты стены увидели трое саней, запряженных для смеху самыми погаными клячонками, которые везли клетки с осужденными.

Толпа толкалась, чтобы лучше видеть. Отцы святые злорадно смотрели на осужденных, и ноздри их раздувались. Среди возбужденно-тревожного говора народа лошаденки свернули на лед и подтянули жуткие клетки к кострам. Никешка Ших и добродушный Блоха, вместе с другими черными людьми наладившие костры, подошли к первой клетке, в которой, сгорбившись, сидел и от ужаса мочил под себя Волк Курицын, брат любимого дьяка государева, уже пожилой человек с блестящей лысиной и широкой бородой. В остановившихся глазах его мерцало безумие…

– Ну, берись!..

Наконец клетки были втащены на костры. Какой-то поп что-то читал нараспев и крестился. Толпы по берегам замерли в жутком ожидании. Кремль затягивало сырым, тяжелым туманом, и все вокруг было так холодно; так неприютно, что казалось, расстаться с такой негостеприимной, такой неуютной землей будет только приятно, но вдруг Ивашка Максимов, учитель Елены, завыл хрипло, жутко, так, что у работных людей вкруг костра мороз пошел по телу, и они словно теперь только стали немного понимать, что они тут делают…

– Эй, там!.. Запаливай.

Блоха, сотворив истово молитву, запалил волглую солому под клеткой Ивашки. Солома задымила бело и густо. Ивашка бросился на дубовые колья, которыми были забраны стенки клетки, с диким воплем и с вытаращенными глазами стал их трясти. Но колья не подавались. Вонючий дым стлался в морозном воздухе, точно нехотя цепляясь за лед, за берега, за занесенные снегом крыши… И так же за все цеплялись нечеловеческие крики, которые вместе с дымом ползли во все стороны, тревожа души людей соприкосновением с чем-то непонятным, потрясающим, таким, чего никак не должно быть…

Вассиан стоял на выступе Тайницкой башни, неподалеку от фрязей. Иноземцы примолкли и тупо, исподлобья смотрели на бледные, косматые огни, точащие удушливый дым. Запахло чем-то отвратительным и страшным. Вассиан содрогнулся, и его бледное под черным клобуком лицо подернулось в гримасе ненависти и отвращения. Его, как всегда, злые думы сливались теперь все в одну: чего же стоит в дыму таких костров жизнь? Почти до седых волос прожил он в каком-то странном ожидании, что вот-вот должно произойти что-то и изменить все. Но ничто не приходит, и ничто не меняется. Смысл всего в том, что нет ни в чем смысла, а только глупость беспредельная да злоба. «Иосифляне» торжествуют теперь, конечно, но, если бы он сам, Вассиан, имел возможность, он посадил бы их в такие же вот клетки и с радостью запалил бы на глазах у всех…

«И как это никто не разглядит, что жизнь – это только вековечный обман?.. – думал он. – А все верят в нее, орут вон в дыму, как звери, рвутся из пылающих клеток… Куда?»

И мнилось ему, что весь мир – это такая вот глупая клетка, что так же бесплодно рвутся из нее куда-то заключенные в ней сердца и что вонь от этого костра жизни так же омерзительна, как и эта… И, дивясь, он знал, что, если бы его посадили так там, на реке, в клетку и зажгли бы, и он так же бы выл и рвался бы вон… А-а, затихли уже?.. Ну, тем лучше!.. Но какая вонь, какая вонь!.. Да и всегда все, что от человека на земле остается, – это вонь.

Он зябко передернул плечами. Фрязи, переговариваясь низкими голосами, пошли домой. Но народ, точно околдованный, мерз, топтался с ноги на ногу, но не уходил. Никешка и Блоха, вместе с другими, усердно подгребали головешки, чтобы чище догорало. Какой-то дьяк сердито ругался на них, что они что-то не так сделали. Против Тайницкой башни стояла со своими внуками княгиня Голенина, сильно постаревшая, но все такая же дотошная.

– Какое такое мнение?.. – говорила она. – А сами-то они нешто во всем согласны? Чего ни спроси, всякий по-разному говорит. Я уж и спрашивать их перестала. Помните светопреставление-то?.. Это все для того, чтобы общий народ припугнуть, чтобы он во всем их слушался…

В Кремле, останавливая богатых торговых и бояр, ныл и причитал Митька Красные Очи. Большинство подавало – одни из жалости, другие потому, что так указано для обеспечения себе хорошего места за гробом, третьи из боязни, что урод облает неподобною лаею. Вассиан издали заметил Митьку и свернул в сторону: больно ему было, что эта образина была в его памяти неразрывно связана с милым образом Стеши и – Андрея, друга детства. Где-то она теперь, горемычная?..

В тумане уныло звонил колокол Вознесенского монастыря.

– Хоронят, что ли, кого? – рассеянно спросил Вассиан какую-то пожилую монахиню у входа.

– Инокиню одну нашу хоронят, отец. Мать Серафиму…

Вассиан вздрогнул и, низко опустив голову, пошел дальше…

Эпилог

Радуется купец, прикуп створив, и кормчий – в отишье пристав, и странник – в отечество свое пришед, – тако же радуется и книжный списатель, дошед конца книгам. Тако же и аз, худый, недостойный и многогрешный раб…

Лаврентьевская летопись

Прошли года…

Вскоре после сожжения еретиков умерла в государевой тюрьме Елена: огневая пляска жизни ее кончилась, к ее удивлению, черной могилой. Сын ее, ни в чем не повинный Дмитрий, так и застрял на долгие годы в тюрьме. Соперник его, Василий, вскоре отпраздновал пышную свадьбу, а через месяц покончил все свои земные дела Иоанн III, один из основателей Великой России. Со времени собора 1503 года в судьбах Православной Церкви наступил перелом: наружно православие победило, но внутренне, отравленное властью и золотом, вступило в долгую и мучительную агонию. Знаменитый защитник его против воинства сатанина, владыка новгородский Геннадий, вскоре после собора, настрого запретившего симонию, поставление на мзде, попался в симонии, был смещен и заключен в Чудовом монастыре, месте упокоения всех проштрафившихся владык. Величайший враг веры православной и христианства вообще Иосиф в свое время благонадежно успе на вечное житие, и его место в славной обители заступил Данила Агнече Ходило, который вскоре стал митрополитом всея Руси. Тогда все сразу забыли, что ловкого мниха звали некогда Агнечем Ходилом, и стали величать его самыми пышными титулами. А он по-прежнему не оставлял изысканности выражений и с большим успехом обличал свою паству в грехах: «…доколе питание, доколе играние и щапление, доколе дрочение и тунеядение и от сего заимование, и поруки, и ума исступление?! Что убо предпосылаешь на небеса? Гордыни ли величество? Объядение ли и пианство?..» Но так как сам он был весьма пузаст и краснолик, то паства его тихонько подталкивала один другого локтем в бок, хитро подмигивала и смеялась в рукав:

– Знаем тоже вас, соловьев волоколамских!..

Заволжские старцы потихоньку вымирали. Тихий Нил, умирая – это было в 1508-м, – завещал своим ученикам бросить его тело в ров со всяким бесчестием: он не искал никакой славы при жизни, не хотел искать ее и после смерти. Православная Церковь исполнила его завет добросовестно, не оставив ни жития его, ни церковной ему службы, а только нехотя причислила его к лику преподобных. Постепенно дух, оживлявший темные леса Заволжья, рассеялся, и на Руси более, чем прежде, возобладала в религии сухая обрядность над живою жизнью сердца. Последних еретиков отцы домучивали по монастырям, но «ереси», увы нам, не только не умирали, но продолжали незримо жить по градам, и весям, и лесам, и даже монастырям Руси, выжидая исполнения времен.

Инок Вассиан по повелению великого государя Василия Иоанновича перебрался из-за Волги в Москву, в Симонов монастырь, жил привольно и богато и пользовался великим уважением великого государя, который звал его подпорою своей державы, умягчением сердца своего, утолением гнева, обогащением души, наставником нелицемерной любви и братолюбия. Конечно, все это было только красноречием: Вассиан нужен был Василью, как его отцу заволжские старцы и еретики, только как орудие борьбы с наседавшими на него со всех сторон и всеми способами батюшками. Вассиан по-прежнему ненавидел все и всех, ядовито язвил туполобых попиков, но в глубине души что делать, не знал. И никак не мог он оторваться от отравленного кубка жизни…

…Была ранняя весна, Страстная суббота. Над Москвой зарумянился ясный, с морозцем вечер. И когда город затих и в чистом небе проступили звезды, со всех концов Москвы в слабо белевшийся в сумраке Кремль потянулся люд православный. И шли, переговариваясь низкими голосами, тысячи шли, и все теснее и теснее становилось внутри белых стен кремлевских, но они все шли, торопились, и хрустел у них под ногами ледок, которым затянулись с вечера весенние лужи… Большая Медведица уже загнула хвост свой к востоку: приближалась полночь. Подход народа постепенно затихал. Но весь Кремль был полон сдержанного гудения, точно сильный, богатый медом и пчелами улей…

По мере того как близилась полночь, гудение это ослабевало: Кремль, царь-город всей Земли, все более и более наливался какою-то теплой и торжественной тишиной. На высоких стрельницах распластали среди звезд свои острые крылья золотые орлы, а над ними, под звездами, слышался говор гусиных стай… И тихо разгорались души ожидавших торжественной минуты людей…

Вассиан – он гордо пренебрегал церковными обычаями, – томимый привычной тоской, один поднялся на зубчатую стену и стоял там среди звезд, над черным морем все более и более затихающей толпы, и внимал своим думам-нетопырям. Прекрасные стены эти с стрельницами красносмотрительными заложены были тогда, когда он был еще молод, а теперь вот он уже почти старик. И он скоро уйдет – он потрогал ладанку и тихо вздохнул, – а прекрасный Кремль останется. Что он увидит еще в стенах своих?..

А внизу все не только затихло, но словно и дышать перестало: вот, вот, сейчас… Но как ни ждали все заветной минуты, когда она пришла, когда над темной землей раздался вдруг низкий, глубокий звук большого колокола от Ивана под Колоколы, все от радостной неожиданности вздрогнуло, у душ разом выросли крылья, и сразу колоколу-великану отозвались во мраке колокола всей Москвы. Властными медными голосами запела, мнилось, Русь какой-то гимн победы. Внизу, у Тайницкой башни, вдруг, сотрясая все, грянул выстрел: то Аристотель Фиораванти из новоотлитых пушек приветствовал великий праздник. Вся земля, окутанная гудом колоколов, радостно дрогнула в ответ. По всей Москве запылали перед храмами смоляные бочки, по колоколенкам затеплились плошки, а по площадям, улицам темным, в руках у людей зароились маленькие огоньки свечечек восковых, тоненьких, умильных. И так же, как свечечки, теплились у людей и сердца…

Фиораванти гремел в темноту своими пушками: «Раз… раз… раз…» И все взволнованнее, все радостнее становилась ночь… Вот широко раскинулись двери Успенского собора, целый потоп света вырвался оттуда в вешний мрак, полный мигания робких свечечек, и под стройное, торжественное пение блистающей рекой выплыл в ночь крестный ход…

«Христос воскресе из мертвых… – одушевленно пели голоса, точно по лествице какой незримой в небо подымаясь. – Смертью на смерть наступи и гробным живот дарова… Христос воскресе из мертвых…»

С высокой зубчатой стены Вассиан видел, как такие же огневые, торжествующие реки выплыли и из других церквей Москвы и залили светом и песнопениями вешнюю ночь, и точно все выше поднимались души над черной, в огнях, землей. «Раз… – сотрясал все Фиораванти с Тайницкой стрельницы. – Раз… Раз…»

И люди обращались одни к другим с немножко неловкой, растроганной улыбкой:

– Христос воскресе…

– Воистину воскресе…

«Христос воскресе из мертвых… – под потрясающий гуд колоколов и грохот пушек, поднимаясь по лествице незримой, гремели голоса. – Смертью на смерть наступи и гробным живот дарова…»

– Ну, вот и Светлого праздничка дождались… Да, никак, это ты, Матвеевна?.. Христос воскресе…

– Воистину воскресе, касатик…

– Христос воскресе, боярышня… – обратился Митька Красные Очи к Маше Ряполовской, постаревшей, исхудавшей, похожей на черничку.

– Воистину воскресе… – мягко отвечала Маша и, поцеловавшись с Митькой, дала ему красное яичко и монету.

«Раз… Раз… – гремел Аристотель под гуд колоколов. – Раз… Раз… Раз…»

И вдруг Вассиан, злой, желчный Вассиан с удивлением почувствовал, как по постаревшему лицу его, теряясь в уже седеющей бороде, текут невольные слезы ясного и глубокого восторга! Он был умилен до дна, сам не зная чем… «Жизнь зла, жизнь нелепа, не нужна – так, но почему же, Господи, иногда она так во всей нелепости своей волшебно-прекрасна и тепла?!»

«Христос воскресе из мертвых… – все нарастая, все поднимаясь ввысь, гремели среди белокаменных стен и прекрасных стрельниц ночные хоры. – Смертью на смерть наступи и гробным живот дарова…»

По черной, в теплых отблесках огней земле стоял уже радостный, праздничный говор и смех. Москвичи с удовольствием, с гордостью слушали и грохот пушек над рекой, и мощный гуд колоколов, и то удаляющееся, то опять нарастающее пение светлых, блистающих хоров…

– Ах, и гожи колокола на Москве!.. – говорили москвитяне, задирая головы в звездное небо. – Слышь, вон энтот-то, у Ивана под Колоколы, слышь, как чисто поет?.. Точно вот серебряный, право…

– Это наш, новгородский… – тихо сказал кто-то из темноты. – Вечевик.

– А-а… Так это, может, серебра в него много положено – вы ведь раньше-то богатеи были…

– Не ведаю… Он старый: сколько веков, может, в Новгороде-то у нас на вече висел…

И в голосе ссыльного новгородца что-то дрогнуло…

Уже смешавшийся с толпой, Вассиан потупился: ему стало жаль старого колокола. В судьбе его он веще почувствовал свою тяжелую судьбину: он в свое время был осужден как еретик, заключен в Волоколамский монастырь и там страшно мучим монахами…

А ссыльный новгородец так задумался, что словно забыл, где он и находится. Он знал, что старая сказка о Господине Великом Новгороде уже кончена навеки, но он чувствовал – и это захватывало его русское сердце, – что вот тут, среди этих белых стен и красносмотрительных стрельниц, начинается сказка новая, прекрасная сказка о Руси Великой, Единой и Неделимой…

Примечания

1

Навозный.

2

Кроме кормов натурой, духовенство должно было вносить владыке и «поплешную пошлину», деньгами, с каждой головы, украшенной тогда гуменцем, то есть плешью.

3

Науке.

4

Необразованный.

5

Юстиниан.

6

Наружность.

7

Обезьяны.

8

Прикарпатье.

9

По Верхнему Неману.

10

Обращаем особое внимание читателя, что еще в начале XVI в. в государственном строении России принимали самое близкое участие князья Юго-Западной Руси.

11

Господи, помилуй.

12

Пустое пространство между стенами города и посадами.

13

Договоры клались на стол, а на них полагали крест, который присягающие целовали. Договоры эти звались «проклятыми» грамотами.

14

Охотник за бортями, за дикими пчелами.

15

Тяжело, опасно.

16

Тщательно.

17

В этом, татарском, смысле слово «аршин» употребляется во Владимирской губернии до сих пор. «Вот погоди, озорник, – грозит мать парнишке. – Вот я тебя сейчас аршином!..»

18

Час.

19

Дань татарам.

20

До революции литературная норма слова: харахориться. (Ред.)

21

Ухожу с пустыми руками.

22

За малые проступки налагаешь тяжелые пени.

23

Мычание теленка.

24

По тем временам очень большие деньги. Псков поднес Софье в качестве свадебного подарка всего пятьдесят рублей от всей земли Псковской.

25

Научения.

26

В споре рождается истина (фр.).

27

Святая Мадонна (лат.).

28

К праотцам (лат.).

29

Потом – Лубянская площадь.

30

Свадебный пир налаживать.

31

Часть казны государевой из боязни набегов вражеских и народных волнений хранилась на Бело-озере и в Вологде.

32

С 13 на 14 января по н. ст.

33

1498 г.

34

Сбывавшая медленно и ровно. На Волге выражение это сохранилось до сей поры.

35

Борзо, скоро.

36

Циркуль.

37

Линейка.

Content

Иван Наживин

Об авторе

Избранная библиография И. Ф. Наживина

Кремль

I. Державцы земли русской

II. Мрежи

III. Марфа Борецкая

IV. Москва на походе

V. Ночные думы

VI. Уязвление

VII. Конец сказки старой

VIII. Беглецы

IX. В лесах

X. Нил

XI. Стены кремлевские

XII. У князя Семена

XIII. Незримые ставки

XIV. Ночные шепоты

XV. Расправа

XVI. Татары

XVII. Раскат грома

XVIII. Иоанн III

XIX. «С заглавной, дурак!..»

XX. Ненила

XXI. Ночи московские

XXII. Закатный час

XXIII. Княгиня Голенина

XXIV. Соперница

XXV. Тревоги владыки

XXVI. Стеша

XXVII. Мистр Леон, звездочетец

XXVIII. Прощание

XXIX. Крупная ставка

XXX. Чужеземцы

XXXI. Воинство сатанино

XXXII. Общий народ

XXXIII. Светопреставление

XXXIV. Мнение

XXXV. Пожар

XXXVI. Над светлой рекой

XXXVII. Место счастливого

XXXVIII. Еще три года

XXXIX. Поражение грекини

XL. Никешка Ших

XLI. Крушение

XLII. На Москве-реке

XLIII. Прощание

XLIV. Глушь весенняя

XLV. Неизбежное

XLVI. Огни

Эпилог

Примечания