Русская фантастика – 2016 (сборник)

Составитель сборника И. Минаков

© Аваков С., Бакулин В., Бек А., Белоглазов А., Бессонов А., Богданов Б., Бор А., Бочаров А., Буянов А., Венгловский В., Витько Н., Гардт А., Гелприн М., Гинзбург М., Громов А., Дробкова М., Дымов А., Зарубина Д., Змушко А., Золотько А., Казаков Д., Каримова К., Колесник С., Крайнева А., Лукин Д., Макарова Л., Марышев В., Махров А., Окулов В., Первушин А., Первушина Е., Рух А., Сафин Э., Соколов Г., Терина К.А., Хорсун М., Чекмаев С., Шатилов Д., Шатохина О., Шауров Э., Южная Ю., 2016

© Состав и оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Александр Громов

Пудреница

Впоследствии кое-кто из больших шишек намекнул мне, будто то, что находится у людей в голове, микоиды не считают разумом. Очень может быть. По правде говоря, мне наплевать. Эта проблема не моя и никогда не была моей.

Гораздо полезнее оказалось то, что они, как выяснилось, знакомы с комплексом неполноценности. И выяснилось это, между прочим, благодаря мне. Сама себя не похвалишь – никто не похвалит. С чего бы человечеству хвалить меня, если оно не в курсе?

Только не думайте, будто я сейчас выложу все, что вам хочется знать. Мне, может, тоже хочется, но знаю я немногое, как мне и положено. С меня, правда, пытались взять подписку о неразглашении и этого немногого, но я им устроила такой концерт, что от меня в конце концов отвязались. Высказала им все, что о них думаю, плюс кое-что из того, что подумала бы, будь я более мужественной женщиной. И потом, все равно кое-что просочилось в СМИ, так что чего уж тут секретничать. Вы ведь слыхали о микоидах?

Зато о том, что это я, именно я, а не кто-нибудь, спасла Землю, вы наверняка ничего не знаете. Есть ли в этом хоть какая-нибудь справедливость? По-моему, ни малейшей. Только не подумайте, что я намереваюсь похвастаться: хвастовство и искоренение несправедливости – разные вещи.

Ну, слушайте. Начну с самого начала.

1

Знаете, какое самое выпуклое свойство моего мужа?

Он очень быстро ездит.

Понятно, не в прямом смысле – тут он довольно аккуратен, и квитанции на оплату штрафов приходят нам не каждый день, а от случая к случаю. Я говорю о том, как мой муж движется к цели.

Это реактивный снаряд, а не человек. Это тяжелый снаряд, который пробьет на пути любое препятствие.

Но перед этим он очень долго запрягает. Так долго, что у меня порой иссякает терпение. Это у меня-то с моим ангельским характером!

А еще мой муж – ходячая энциклопедия и малость зануда. Иногда даже не малость. Запрягая, он изучает вопрос до тонкостей и невозможно долго прикидывает, стоит ли дело того, чтобы в него ввязываться. А перед этим еще думает, стоит ли вообще изучать этот вопрос. Никогда еще он не ввязывался в дело, о котором он или я впоследствии пожалели бы. Но все равно мне порой хочется его пристукнуть.

Короче, я сама не знаю, повезло мне с мужем или нет.

Большие деньги ему не нужны. Мне, положим, тоже, и я разделяю его мнение: денег нужно ровно столько, чтобы о них не думать. Не больше, но и ни в коем случае не меньше. Вся проблема в том, что их почему-то никогда не бывает больше, чем нужно. Вот меньше – сколько угодно!

Мой дорогой и любимый говорит, что это только моя проблема. Я так не думаю. В конце концов, кто из нас мужчина – он или я? Кто должен заботиться о том, чтобы подруги жены зеленели от зависти? Как я могу хвастаться мужем, если у меня и косметика дешевая, и одежда от второсортных модельеров, и машина позапрошлогодней модели? Они, конечно, дуры, но такие вещи ловят влет.

Природа тоже дура. Был бы мой нежно любимый тяжелый снаряд управляемым (мною) тяжелым снарядом, ничего лучшего нельзя было бы и желать. Но таких чудес природа не производит. И если мне не удается внушить моему благоверному полезную мысль с наскока, то приходится прибегать к правильной осаде.

Капать ему на мозги, проще говоря. Из месяца в месяц, из года в год. Он ведь еще и молчит, когда запрягает. Может, уже почти запряг, а я и не знаю.

Злюсь, естественно.

Мы поженились через год после того, как на Бобовый Стебель стали пускать экскурсантов, – и мой драгоценный целый год думал, прежде чем купил туда две путевки! А там очередь на год – всякому ведь интересно прокатиться на космическом лифте. Ну что стоило мужу заказать путевки сразу, а не по окончании раздумий! Так что ждать мне пришлось два года.

Побывали на Станции, добрались до самого Противовеса. Красива Земля со стороны, ничего не скажешь. И звезды, если смотреть на них из космоса, ну чисто бриллианты! Мне даже невесомость понравилась. Так что когда на Противовесе построили парковку для малых космических судов, я возьми и скажи будто невзначай:

– Милый, а не купить ли нам космическую яхту?

Само собой разумеется, он принялся отшучиваться, но я-то вижу: задумался. Хороший признак. Мне только и надо было, что ежедневно давить на моего родного и любимого, чтобы думать не переставал и строить вслух планы предстоящих путешествий. Переборщить с этим делом нельзя. Ну, выйдет из себя, покричит, а потом сам же придет мириться. Никогда не признавайте своей неправоты! Если проявить достаточную стойкость, всегда можно убедить мужчину в том, что он сам же и виноват.

Пять лет! Пять лет я расписывала ему, какую яхту мне хочется: небольшую, но с удобствами и со всеми наворотами насчет безопасности. Трехмесячного срока автономности вполне хватит. В плотные атмосферы соваться не надо, но чтобы была возможна посадка на Марс, не говоря уже о Луне и мелких планетоидах. Конечно, яхта обязательно должна иметь элегантные обводы и быть красного цвета.

Муж только глаза выпучил.

– Почему красного?

– Ну не зеленого же! Какого цвета у меня любимые сапожки, ну-ка вспоминай!

– Неужели красные?

– Представь себе. Одно должно гармонировать с другим. Ты ведь не хочешь, чтобы твою жену обвинили в отсутствии вкуса?

Он сказал, чтобы я не трепала попусту его нервы. Вот всегда так. Я-то знала: он изучает вопрос со всей тщательностью, а молчит просто потому, что привычка такая. И нет ему дела до того, что меня эта привычка бесит! Он этого просто не понимает. Мужчины вообще ограниченные существа.

Хорошо, если он в конце концов придет к положительному решению, – а если к отрицательному? Взвесил, мол, и фиг тебе с маслом, любимая, а не красненькая под цвет сапожек яхта?

А когда на рынке появилась яхта-тренажер «Молния», я сразу поняла: вот мой шанс. Не знаю, как там сделано технически, но смысл простой: возле центрального пульта стоят два тренажера, крутишь педали велоэргометра или изображаешь, что гребешь на академической лодке, – и автоматика добавляет тяги, и летишь быстрее. Если бездельничаешь, то маршевый двигатель работает на десять процентов от номинальной мощности. Так что хочешь набрать скорость или, наоборот, затормозить, – работай руками-ногами, сгоняй вес. Путешествие получается вроде турпохода по всяким там горам, долам и рекам – сразу две пользы.

Пришлось пойти на жертвы, налечь на жирное и мучное. Спустя месяц я перестала влезать в любимые платья, взвесилась на глазах у мужа, измерила талию и заявила, что он меня не любит, раз не хочет купить «Молнию». Красненькую, разумеется.

Гляжу – задумался. Всерьез так. Очень хороший признак. То ли развестись со мною решил, то ли поставил себе цель и запрягает вовсю.

Сам этой темы не касается, но больше работать начал. По вечерам стал задерживаться, работу на дом брать. А через год спрашивает будто невзначай:

– Значит, красненькую яхту?

– Ага, – отвечаю.

– Под цвет сапожек? А сапожки сменить не проще?

– Чего ради? Эти – мои лучшие.

– Может, все-таки зеленую?

– Это под цвет чего?

– Под цвет моего лица.

Нет, я не спорю – с этими дополнительными приработками он и впрямь стал хуже выглядеть. Но раз острит, значит, не все так плохо.

Прошло еще время, и ура – купил он яхту «Молния». Хоть и прошлого года выпуска, хоть и в минимальной комплектации, хоть и в кредит, но ведь купил! И не подержанную! И красненькую! Умничка мой, лапочка! И жену любит, и правильно понимает: ну чего стоит жизнь, если мечты в ней не сбываются? Тут же и предъявил мне свое свеженькое удостоверение пилота-любителя – оказывается, находил время заниматься на курсах. А мне? Я чуть не обиделась: а мне?! Впрочем, ладно: выкрою время – сама выучусь на пилота малотоннажных яхт.

А пока купила поясок, тоже красненький. Для общей гармонии.

Одно плохо: не посмотреть на нашу красавицу прямо сейчас, не полюбоваться, педали не повертеть. «Молнии» нечего делать на Земле, и прямо от дилера ее перегнали на Противовес, где муж арендовал парковочный шлюз.

Ах, как я ждала уик-энда, чтобы опробовать нашу малышку! Теперь не то что раньше: на Бобовом Стебле пустили еще три линии и увеличили скорость снующих туда-сюда капсул, так что очереди исчезли. Вполне можно за два дня смотаться до Противовеса, провести там час-другой и вернуться обратно.

Мы так и сделали. Путешествие по Стеблю в скоростной капсуле нельзя отнести к числу самых больших удовольствий, доступных человеку, а у моего мужа вдобавок не такой хороший вестибулярный аппарат, как у меня, так что на Противовесе меня посетила мысль: может, и впрямь надо было покупать зеленую яхту? Под цвет лица некоторых так называемых пилотов.

Ко всему прочему он еще и стукнул нашу малышку, когда заводил ее в шлюз! Иногда у меня на мужа зла не хватает. Ну да, понимаю, неопытный еще пилот, зеленый во всех смыслах. Но старается. И я молодец: не стала ничего ему говорить, только посмотрела выразительно. Я вообще горжусь своей выдержкой.

Но перед тем, как мой муж стукнул яхту, было что-то! Целый час мы кружили вокруг Противовеса на минимальной тяге, понемногу раскручивая спираль, а потом попробовали тренажеры. Я на велоэргометре, он на веслах. Как дернули разом! Восторг! «Давай! – кричу. – Шибче греби! Живее, раб галерный!» Кричу и кручу педали, кричу и кручу, а мой благоверный на гребном тренажере изображает финишный рывок. Буду рассказывать – подруги обзавидуются. Довели ускорение почти до двух «же», улетели черт знает куда, я бы вовек не нашла обратный путь к Противовесу, несмотря на все подсказки навигационного комплекса. А мой зелененький – нашел! Впрочем, к тому времени он был уже не зелененький, а слегка такой багровенький и с языком навыпуск.

Надо отдать ему должное: обшивку при парковке он помял не сильно. Решили не ремонтировать, пока кредит не выплатим.

Подруги, конечно, обзавидовались. А мы дождались отпусков и махнули на Луну, а с нее прямо на Марс. Тут-то я и призадумалась над тем, кто кому на самом деле должен завидовать…

Знаете, каково это – взлетать с Луны? Думала, у меня ноги отвалятся вертеть педали, а муж заявил, что отмотал себе все руки. Подлая штука эта «Молния» – ну никак не отключить связь между тренажерами и управлением двигателями! До Марса летели на малой тяге – ну скучища, доложу я вам! Сесть на планету? Муж на меня жалобно так посмотрел, я и не настаивала. Полюбовались только на Фобос с близкого расстояния (а там, между нами говоря, и любоваться-то не на что) – и домой. Муж то педали крутит, чтобы обеспечить разгон, то гребет, как заведенный, а мне на эти тренажеры уже и глядеть не хочется. Однако вношу свою лепту: пилю моего дорогого и любимого, чтобы злее греб. Как подумаю о том, что впереди такая же скучища до самой парковки на Противовесе, так зубы сами собой скрежещут. Но хвастаться перед подругами все равно буду – мол, не отпуск, а сказка! Пусть лучше мне завидуют, чем утешают, хихикая за спиной. Знай наших! Пусть думают, что у нас был экзотический турпоход, а сообразить, что виды в иллюминаторах чаще всего никакие, у этих дур воображения не хватит.

Я так и сделала. Искупалась, так сказать, в лучах, каковы бы ни были те лучи, и не сразу сообразила: это ж теперь яхту не продать! Избавиться от нее все равно что признать: не нужна она нам, мы такие же заурядные типы, как все прочие. Муж смотрит на меня вопросительно, а я молчу. Сама себя загнала в ловушку.

А вам понравилось бы две недели питаться концентратами, не иметь возможности прошвырнуться куда вздумается, не видеть вблизи себя иной физиономии, кроме вашего дорогого и любимого супруга, чтоб он пропал, да еще надрываться на тренажере, причем почему-то именно тогда, когда хочется расслабиться? Правда понравилось бы? Да что вы говорите! Сразу видно, что у вас нет яхты «Молния», так что лучше бы вам помолчать.

Муж не пилил меня, нет. Он у меня вообще лапочка и умница, хоть и дурачок, но… куда яхту-то девать? Что ни месяц, то приходит счет за парковку на Противовесе, и кредит надо выплачивать… Два года я держалась. Два! В отпуск и на уик-энд – куда угодно, только не в космос. Хватит. Наелись оба. Накушались. Перед знакомыми мы, конечно, изображали, что рады бы, мол, добраться аж до Сатурна, готовимся даже, но, вы понимаете, то одно, то другое… повседневная суета заедает. Но когда-нибудь… когда-нибудь…

Это точно. Когда совсем с ума сойдем.

А потом – здрастье-пожалуйста! – как всегда, очень вовремя мировой кризис, фирма мужа разорилась, меня перевели на полставки, и тут уж крутись как хочешь. Так обычно говорят, но кто же мне даст крутиться, как я хочу?

Раньше дыра в нашем бюджете понемногу затягивалась, а теперь начала стремительно разрастаться. Теперь уж никаких сомнений – надо срочно продавать яхту. Но кто ж ее купит в кризис-то? У кого есть лишние деньги на всякие фантазии?

Не знаю, сколько времени на этот раз запрягал мой муж. Подозреваю, что делать это он начал еще до покупки яхты. Но как-то раз взял да и подал голос.

– Любимая…

– Да, – отвечаю, – чего тебе?

– А не поучаствовать ли нам в Больших муравьиных гонках?

2

Признаюсь, я не сразу поняла, о чем он вообще речь ведет. Потом догадалась: о ежегодных космических астероидных гонках! Ну ни фига себе!

– Температуру мерил? – интересуюсь.

– Там с прошлого года введена новая дисциплина, – терпеливо объясняет муж. – Как раз для яхт класса «Молния» и разнополых экипажей. Супружеские пары приветствуются.

– Правда?

– Угу. Пятьдесят процентов от призового фонда за первое место. За второе и третье – двадцать пять и пятнадцать соответственно. Одна поощрительная премия – десять процентов. И никаких взносов за участие.

– С чего бы никаких?

Тут мой любимый посмотрел на меня так, будто увидел перед собой не жену, а экспонат для музея заморских диковин. Ненавижу, когда он так глядит. Значит, будет просвещать меня насчет того, что, по его мнению, стыдно не знать культурному человеку.

– Международное космическое агентство платит. Оно на этом экономит: дешевле заплатить победителям, чем финансировать собственные экспедиции за астероидами.

Тут я начала что-то вспоминать. А, вспомнила! МКА строит в космосе какую-то гигантскую штуковину вроде пересадочной станции, журналисты даже сравнивают ее с искусственной планетой. Это где-то на орбите Земли, но далеко от нее, поэтому материалы для строительства с Земли туда не возят. Проще наловить астероидов, а уж как их там перерабатывают, я не в курсе. Между прочим, все потенциально опасные для Земли астероиды уже выловлены и отправлены на ту штуковину, так что теперь их таскают издалека.

В том и суть этих гонок, не зря прозванных муравьиными. Они не на скорость, а на вес. То есть на массу. Нет, ну и на скорость отчасти тоже, поскольку требуется уложиться в заданный лимит времени. Требуется поймать астероид в астероидном поясе, отбуксировать его в такое-то место и притом не выйти из лимита. Опоздал хоть на секунду – проиграл. А победитель определяется среди тех, кто успел, по массе доставленного астероида. У кого астероид самый массивный, тот и чемпион. Оборудование для загарпунивания космических глыб выдается и устанавливается бесплатно.

– Хочешь знать, каков призовой фонд в этом году? – спрашивает меня супруг и заранее щурится от удовольствия.

– Ну, допустим, хочу.

Он назвал. Н-да… Я бы не отказалась получить такие деньги. Не отказалась бы даже занять третье место и как следует повертеть для этого педали. Да черт возьми, согласилась бы даже грести как заведенная на том тренажере, хотя вообще-то греблю я ненавижу. Ну для чего женщине развивать плечевой пояс?

Оказалось, что мой ненаглядный уже успел изучить астрономические базы данных и уже выбрал несколько астероидов с заманчивыми размерами и орбитами. Показал мне. Я тут же ткнула в орбиту, выделенную жирной линией.

– А почему бы не взять вот этот, а?

Он аж в лице переменился и пальцем у виска покрутил.

– Это Церера. Знаешь, какова масса этого астероида?

– Не-а.

– С нашими двигателями нам придется буксировать его до места несколько тысяч лет. Устраивает?

– Почему «его», а не «ее»? – спрашиваю.

– Потому что астероид – это «он».

– А Церера – «она».

Он вспотел и даже спорить не стал. С мужчинами так и надо, чтобы не мнили себя слишком умными. Никогда не надо играть на их поле, там они сильнее. Для победы поле следует ненавязчиво подменить. И пусть муж сочтет меня дурой, но ведь победа-то моя!

– Вся штука в том, чтобы точно рассчитать, – морща лоб, бормочет муж. – Я тут подобрал несколько подходящих кандидатур… Вот этот мелкий астероид или, скажем, вот этот нам подошли бы. Еще вот этот, быть может… Понимаешь, ловить можно только астероиды Главного пояса, таковы правила, и вот этот пунктир – условная граница, до которой ловить нельзя, а после – можно… Проще говоря, хватать надо то, что в расчетный момент времени окажется вблизи внутренней границы пояса астероидов, но все же с той стороны… Скорость еще важна и угол наклона орбиты… Есть еще несколько вариантов, но вот эти – самые лакомые…

– И прекрасно! – отвечаю.

– Не так уж прекрасно… Не один я такой умный. Программа расчета и базы данных с орбитами лежат в открытом доступе. Знаешь, сколько участников уже нацелилось на эти астероиды?

– Сколько?

– В прошлом году в гонках участвовало восемьдесят шесть яхт…

– Многовато.

– Вот и я так думаю, – отвечает муж. – Конечно, теоретически нам может повезти: наткнемся на подходящий астероид из числа неизвестных… они же крошечные, среди них полно неоткрытых… но я бы на это не рассчитывал. Знаешь, кого любит госпожа Удача?

– По-моему, не нас, – констатирую я.

– Удача любит подготовленных. Будем готовиться. Окажемся у лучшего астероида первыми, сбросим на него радиобуй – другие уже не сунутся. А мы получим наилучшие шансы. Как тебе идея?

– Нравится.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– А справишься?

Тут-то до меня и дошло, во что я ввязываюсь. Не поесть, не поспать, а все время крутить педали, обеспечивая яхте прыть? Даже мышцы заныли.

– Это не гонки, – говорю упавшим голосом. – Это танцевальный марафон. К финишу придет самый выносливый и тут же помрет от физического истощения. Прямо с лавровым венком на шее и чеком в зубах.

– Кстати, о зубах, – говорит муж. – Есть такой шлем с подвижной подбородочной частью, он тоже вроде тренажера. Подключается туда же, куда велоэргометр и этот… который для гребли. Хочу купить. Понимаешь, небольшой резерв мощности у двигателя «Молнии» есть, его только пробудить надо. Двигай челюстью в этом шлеме и добавляй нам энергии в двигатель. Можешь говорить, можешь петь, можешь жевать, ругать меня можешь… Экспериментальная вещь. Одна фирма делает дополнительную оснастку для «Молний». Я изучил технический регламент – такие устройства на борту пока не запрещены…

– А наушников эта фирма не делает, – интересуюсь, – чтобы обеспечивать яхте ход за счет шевеления ушами?

Он посмеялся, но задумался. Начал изучать каталоги фирм, прикидывать, что и как. Люблю, когда мужчина при деле, а на душе все-таки тревожно. Он ведь знает, что я умею шевелить ушами.

– Может, ты вместо меня возьмешь кого-нибудь другого? – спросила я однажды и осеклась. Да, можно нанять профессиональную спортсменку – так ведь ей же платить надо! Еще небось потребует процент от призовой суммы.

Или соблазнит моего любимого, что еще хуже.

– Тренируйся, – сказал мне муж, и я даже не пикнула. Люблю мужа, когда он лидер и притом знает, что говорит. Сама отлично понимаю, что потом начну его ненавидеть за то же самое, но это «потом» еще не наступило.

Делать нечего, приступила к тренировкам. Муж тоже тщится набрать идеальную спортивную форму, да куда ему – занят подготовкой яхты к состязаниям. Пришлось взять новый кредит и докупить кое-какое оборудование. Подсчитали – и вышло, что в числе призеров нам надо быть обязательно, не то пойдем по миру.

– Главное в этом деле помимо тактики – выносливость, – говорит муж. – Не сила, а именно выносливость. Наилучшие шансы на выигрыш имеет тот, кто раньше других окажется у цели. А раньше окажется не силач на рывке, а тот, кто может работать сутками без устали, это у меня подсчитано…

Подсчитано у него!.. Нет, вы подумайте! Счетовод!

Прошло два месяца. За это время я накрутила на тренажерах столько, что раза два могла бы объехать Землю по экватору, если бы на Земле не было воды, и сделать еще виток по морю, если бы на Земле не было суши. Похудеть не похудела, зато везде, где раньше у меня тряслось студнем, теперь стало как каменное. К счастью, худеть мне и не надо: не такие предстоят состязания, где надо на бревне кувыркаться или с шестом прыгать.

Я-то не похудела, а мой драгоценный похудел, аж глаза ввалились. Штудирует звездные атласы и всякие там справочники, на последние деньги закупает провизию и топливо, договаривается об установке на яхте каких-то особых примочек, пока еще разрешенных Техническим комитетом гонок, мучается с техосмотром… попить-поесть некогда. Однажды говорю ему:

– Тебе не кажется, что ты везунчик?

– С чего бы? – Он аж глаза на меня вытаращил, как на чудо заморское.

– С женой тебе повезло. Скажешь, нет?

– А, ну конечно, конечно… Ты у меня лучше всех. – А сам знай себе рисует на компьютере какие-то кривые, оторваться от них не может. На меня даже не посмотрел.

И это называется ответ? Это комплимент женщине, я вас спрашиваю?! Или это красная тряпка для крупных рогатых скотов? По-моему, второе.

– Пертурбационный маневр, – знай себе бормочет муж непонятные слова и вроде ко мне обращается, а сам на меня и не смотрит. – Знаешь, Луна может нас дополнительно разогнать. Держу пари, половина участников так и поступит. Раньше вообще к Марсу через Венеру летали, когда двигатели были слабые… Но если мы основательно наляжем прямо со старта, то обойдемся и без Луны, правда, налечь придется как следует…

– Ау! – кричу ему. – У тебя жена есть, между прочим!

Уставился он на меня, моргает.

– Конечно, есть, – согласился наконец.

– У тебя жена что надо! – продолжаю кричать. – Ты хоть замечаешь, что я уже о красных сапожках вообще не говорю?

– Только что сказала, – заметил он, и, надо признать, резонно заметил. Ну тут я ему и выдала все, что у меня накопилось!..

Поссорились, словом. А как иначе? Запряг – это хорошо, поехал – еще лучше, превратился в реактивный снаряд – совсем здорово, но должен же кто-нибудь и мешать лететь реактивному снаряду! Если все время гладить мужчину по шерстке, ему скучно делается, и тогда он от скуки учудить что-нибудь может. Два дня мы друг на друга дулись, я даже заявила, что ни в каких гонках участвовать не стану, а на третий день муж не выдержал, извиняться начал. Ух ты, мой ненаглядный! Конечно, я покобенилась, а потом простила. Виновата-то я, но знаю давно и твердо: признавать это нельзя ни в коем случае. Если уж мужчины – я говорю о тех, кто хоть чего-то стоит, – ставят женщину на пьедестал, то круглая дура та, которая сама с него слезет.

Незадолго до старта мужу пришлось сгонять на Противовес – там техники в присутствии владельца и человека от жюри ставили на яхты всех участников гонки специальную аппаратуру, чтобы уравнять шансы и устранить мухлеж. Вернулся сумрачный: говорит, что сразу две его гениальные задумки пошли псу под хвост. Интересно какие? Насчет шевеления ушами или, может, моргания?

И вот наступил день старта.

Сборы, суматоха, нервы и все прочее. Пока ехали на Противовес, я прочла кое-что о прошлогодних гонках, об их победителе Льюисе Симпсоне, о пойманном им и доставленном чуть ли не в последнюю минуту астероиде, но что мне эти цифры? Не наглядно.

– Два миллиона тонн – это много или мало? – спрашиваю моего любимого и ненаглядного.

Он догадливый, сразу понял, о чем я.

– Зависит от класса астероида, – отвечает. – Ну, если силикатный, то это где-то… м-м… метров сто в поперечнике или чуть больше.

– Всего-то?

– Всего-то. Ты прикинь его инерцию, дистанцию гонки и мощность наших движков, а уж потом морщи нос.

– А ты не умничай! – отвечаю. – Какие еще бывают астероиды, кроме силикатных?

– Ну… их много классов. Бывают углистые, они непрочные, нам такие не годятся, а остальные в общем-то силикатные, только силикаты в них разные и содержание металлов тоже.

– А чисто металлические?

– Наверняка есть и такие… А зачем тебе?

– Золотые есть? Вот бы поймать такой астероид. Тогда и в гонках участвовать не надо.

Посмотрел он на меня, поморгал и вдруг как расхохочется! Обидно, между прочим.

– Мечтай, – говорит. – Мечтать – дело полезное. Только учти: любой загарпуненный нами астероид является собственностью МКА. Я подписал об этом бумагу.

– Но я-то не подписывала!

– Не имеет значения. Подпись они требовали ради проформы. Даже если бы существовал золотой астероид, на Землю ты его никак не опустишь, а в космосе тебе от него какой прок?

Ну чисто лектор! Логикой давит.

Злюсь.

– Ладно, – говорю, – а как мы его гарпунить-то будем?

Он глаза вытаращил.

– Я думал, ты читала правила…

– А я думала, что ты мне расскажешь. Валяй начинай, все равно делать нечего.

Тут он посмотрел на меня так, словно всю жизнь был уверен, что у женщин не бывает никакой логики, а теперь вдруг ее обнаружил. Хотя – почему «словно»? Так оно и есть, а если женская логика мужчинам недоступна, то это их проблемы.

– Сначала столбим астероид, сбрасываем на него заявочный радиобуй. Это надо сделать раньше всего. Затем вплавляем в поверхность двигательный модуль с запасом топлива. Дистанционно управляя вектором его тяги, тормозим вращение астероида…

– Так они еще и вращаются?

– Нет, – говорит он с ядом после долгого вздоха, – они не вращаются и не летают по орбитам. Они неподвижно висят и ждут, когда их загарпунят. А самые послушные подплывают к тебе сами, стоит лишь высунуться из яхты и поманить их пальчиком.

– Дурак! Продолжай.

– Ну, словом, дальше остается самое главное. С противоположной стороны астероида вплавляем анкер, куда крепится фал, рассчитываем траекторию и начинаем работать. Главную тягу обеспечит тот двигательный модуль, что на астероиде, а наша задача – помогать ему по мере сил и корректировать курс.

Лектор! Ну точно лектор!

Нет, приятно, когда у тебя муж умный. Лишь бы не умничал.

– А какой у нас стартовый номер? – интересуюсь.

– Шестьдесят седьмой.

– Фигово.

– Это еще почему? – удивляется муж.

– Сумма цифр – тринадцать. Несчастливое число. Это ты нарочно такой номер взял?

– Какой дали, такой и взял. Между прочим, шестьдесят семь – простое число, и мне это нравится. Можешь считать, что это хорошая примета.

– Да? А сколько всего яхт в гонке?

– Сто тридцать девять.

– Ско-о-олько?! И ты еще надеешься выиграть?

Тут он так на меня посмотрел, что у меня мурашки по коже побежали. И сладко, и страшно.

– Только с твоей помощью, – говорит. – А если ты не веришь в победу, тогда давай сразу вернемся.

– Куда? Домой?

– Домой. К повестке в суд по поводу просроченного кредита. Сегодня утром пришла.

Легко понять, что весь остаток пути я старалась не злить моего ненаглядного.

3

Следующие двое суток я не забуду никогда: суета и скука одновременно – можете себе такое представить? Тестирование всех систем яхты (слава богу, этим муж занимался), проверка всех мелочей, инспектирование запасов и так далее, и тому подобное, и конца этому не виделось. Плюс тошнота от невесомости и всего-навсего одна оставшаяся с прошлого раза, притом просроченная, таблетка от тошноты в старой упаковке, а свежую упаковку я, конечно, забыла дома. Приняли проверяющего от жюри, который осмотрел все пломбы на специальном оборудовании и на китель которого меня чуть не вырвало. Другая женщина сказала бы: времяпрепровождение – врагу не пожелаешь, но я так не скажу. Врагу – пожелала бы. Но только очень серьезному и злому врагу.

Потом мы одиннадцать часов дрейфовали в пределах выделенного для участников гонок коридора и ждали старта. Яхты всех участников должны были занять место в пределах этого коридора и потихоньку маневрировать, выгадывая наилучшее стартовое место. Яхт много, так и шныряют, а судейский катер, по-моему, только добавляет неразберихи. Ну и, конечно, двое олухов вышли из коридора и долго не могли вернуться в него. Кажется, им начислили штрафные очки, а я бы на месте судей начислила что-нибудь посерьезнее. Ну зла же не хватает!

Естественно, старт был дан именно в ту минуту, когда я отлучилась в туалет. Никогда не пробовали заниматься этим делом в невесомости? Ваше счастье. А уж когда во время процесса внезапно появляется тяжесть и муж орет во всю силу легких, чтобы я стрелой летела крутить педали, тут и вовсе не до смеха. Ну чего он разорался, спрашивается? Какие педали? Мне надо себя в порядок привести, нет? А тяжесть все растет, потому что муж гребет так, как будто за ним гонится по меньшей мере пиратская эскадра.

Как рявкнет: «Крути!» – а сам к компьютеру, траекторию считать. Весь потный уже. Минуты не прошло – вернулся и снова давай работать на гребном тренажере, а я уже в седле и верчу педали. Хорошо верчу, потому что тяжесть продолжает расти, вот уже с нормальной земной сравнялась, а вот уже и превзошла ее…

– Руль качай! – кричит муж.

Зачем руль на велоэргометре? Только чтобы было за что держаться, а так с виду руль как руль. Попробовала – а он и вправду качается! Вроде старинного пожарного насоса на двух человек. Тяжеловато ходит, правда. Но чувствую: тяжесть еще чуть-чуть подросла, значит, и скорость наша растет. Когда только муж успел проапгрейдить тренажер? И разрешено ли это Техрегламентом? Ну, ему виднее.

Кручу.

Часа через два муж объявил перерыв на пять минут и вывел на монитор картинку, кто где. Вижу: разбрелись яхты, часть к Луне отправилась, как мой оракул и предсказывал, а некоторые стайками идут. То есть между яхтами в стайке тысячи километров, а на картинке кажется, что рядом. Мы тоже идем в одной из таких стаек, причем держимся ближе к ее хвосту, чем к голове.

– Отстаем? – спрашиваю.

– Отстаем. Пока не очень сильно. Наверстаем.

Ровно через пять минут сели наверстывать, я и не отдышалась совсем. Наддали так, что тяжесть придавила и переборки заныли. Еще спустя час поменялись – теперь он педали крутит, а я гребу, как галерный раб.

Раз-два! Р-раз-два!.. Сиденье – банка называется, хотя на банку оно ничуть не похоже – подо мной елозит туда-сюда при каждом гребке и тоже участвует в раскочегаривании двигателя. Судя по силе тяжести, стараемся как надо. Музыка специальная играет, по ушам и нервам бьет и в общем способствует. Раз-два!..

Тяжело, но вытерпеть можно. Один день. Но не семьдесят земных суток, как лимитируют время гонки Правила! Тут сдохнешь.

Когда вновь устроили перерыв, картинка на экране изменилась. Растянулась наша группа, и мы уже в ее середине. Вижу, однако, что расстояние между нами и головной яхтой группы увеличилось.

– Кто это? – спрашиваю мужа в кратком перерыве между вдохами.

– Номер одиннадцать.

– Сама вижу. Кто такие?

Мужу тоже трудно разговаривать, но отвечает:

– Изабелла и Диего Лопесы. Он… уф-ф… он – десятиборец, она – чемпионка по армрестлингу среди женщин.

– А сразу за ними кто идет?

– Тридцатый номер. Эльза и Гюнтер Циммерманы из Мюнхена. Тоже спортивная семья. Четвертое место в гонках прошлого года. Эти не отступят.

– Так какие же наши шансы, если мы станем болтать, а не работать? Вперед!

– Погоди немного…

– Чего годить? – Я уже злюсь. – Ты для чего меня сюда затащил? Чтобы мы проиграли? Если уж участвуем, то надо побеждать!

Приятно, черт возьми, когда муж тебя хвалит. Только уж очень редко он это делает, будто не замечает, какая у него замечательная во всех отношениях жена. Где другую такую найдешь, а? Ну то-то же. Я чуть было не растаяла от удовольствия, да вовремя спохватилась:

– Ну-ка марш на тренажер!

И пошло, и поехало… На вторые сутки я уже по-черному завидовала галерникам – их небось не доводили до такого изнеможения. Сон – пять часов, еще час на прием пищи и туалет, и восемнадцать часов пытки на тренажере. А тут еще муж умничает, чтобы подбодрить меня, а у самого вид, как у умирающего.

– Древние мудрецы мечтали освободить человека для умственной работы, – вещает он голосом удавленника, – так, чтобы ему даже не нужно было отдавать приказы рабам и следить, чтобы раб не напился или не стырил что-нибудь… Шутники они были… Человек не предназначен для чисто мозговой работы, не дорос еще…

– А дорастет?

– Не-а. То есть, может, и дорастет когда-нибудь нескоро, но тогда он уже не будет называться человеком…

Я-то не дорасту, это точно. С этой яхтой на мускульном управлении тягой скорее провалишься в какой-нибудь мезозой, чем поумнеешь.

На третьи сутки мы пересекли орбиту Марса. Группа растянулась еще сильнее, и мы шли уже на четвертом месте. Еще через два часа пытки вышли на третье. Расстояние между нами и Циммерманами не увеличивалось, но и не сокращалось, а вот Лопесы понемногу, очень понемногу наращивали отрыв. Железные они, что ли? Или мухлюют?

Муж показал мне автоматические видеокамеры и прочие следящие за нами и техникой устройства, напиханные в нашу яхту волей жюри.

– Ты можешь обмануть их? Я не берусь.

Зря он мне это сказал. Мужчина, который чего-то не может, не вправе быть любимым безоглядно. Кому приятно ощущать, что твой муж – самый обыкновенный человек? Так что ему пришлось кое-что от меня выслушать.

Надулся он, только пыхтит и постанывает от натуги. Чуть-чуть отыграли отставание от Циммерманов. Вижу: если продержимся в этот темпе еще день-два, то обгоним их и выйдем на второе место в группе.

Только ведь не продержимся. Раньше сдохнем.

На четвертые сутки гонки мы договорились о шестичасовых вахтах. Пока один уродуется на тренажерах, другой отдыхает, если уж совсем не может вертеть педали или те обрубки, что заменяют весла на гребном тренажере. Тяга, конечно, упала. Циммерманы сразу ушли вперед на полмиллиона километров, а Лопесы вообще на целый миллион, но ни те, ни другие не стали наращивать отрыв. Ясно: они тоже не железные, у них те же проблемы. Выносливость – полезная вещь, но только для того, кто еще не надорвался.

В общем лидирующая группа обозначилась: идут гуськом пять яхт, мы опять в середине. Одна яхта вообще в дрейф легла, уж не знаю, что там случилось. Прочие, кто не ушел в отрыв, как мы, бредут сильно сзади – наверное, гораздо раньше нас перешли на вахтовый метод.

– Выносливость… – стонет муж на тренажере. – В ней все дело…

А я чувствую: к тому моменту, когда придет пора гарпунить астероид, мы уже попросту перестанем что-либо соображать. И уж совсем не понимаю, как мы будем волочить его к земной орбите.

Одна надежда: мой муж все-таки реактивный снаряд и, пока не долетит куда ему надо, не успокоится. Ну а я уж как-нибудь при нем.

На пятые сутки группа начала распадаться. Отвалились и ушли в сторону Циммерманы, расползлись те, что шли позади нас, одни лишь Лопесы прут туда же, куда и мы. А куда, кстати?

Муж объяснил, как только сумел убрать язык с плеча обратно в рот. Летим к орбите Весты, которая нам, конечно, не по зубам, зато примерно по той же траектории обращается вокруг Солнца целая куча небольших астероидов. Ну быть того не может, чтобы среди них не оказалось небольшой скалы с подходящими для нас параметрами!

А мы все наяриваем повахтенно. Уже и бодрящая музыка не помогает: кручу педали либо гребу – и не слышу ее. Зачем вам знать, сколько раз мы подходили к самому краю? Будь у меня чуть побольше сил, разругалась бы я с моим любимым и единственным, вдребезги разругалась бы, а дальше – поворот назад, Земля и развод. Счастье началось, когда мы догнали Лопесов и даже вырвались немного вперед, прежде чем сообразили, что пора делать маневр, гасить скорость и выходить на орбиту Весты. Муж рассчитал траекторию, и мы целые сутки отдыхали при одной десятой земной тяжести. Надо бы суток трое, потому что все мышцы у меня болят и сами собой подергиваются, как у припадочной, но и одни сутки отдыха – счастье.

Как же быстро промчались эти сутки!

И снилось мне, как я вхожу в магазин спортивного инвентаря с кувалдой и крушу, крушу все их тренажеры, чтобы глаза мои их больше не видели…

Потом опять началась каторга. «Нажми! – кричит муж. – Не вписываемся!» Надо думать, не вписываемся в расчетную траекторию. Он даже шлем надел – тот самый – и давай жевать во имя тяги. Был момент, когда сила тяжести на яхте превзошла двойную. И долго же длился тот «момент»…

Однако во всяком состязании главное – финиш, пусть даже промежуточный. Достигли мы зоны «охоты», теперь можно высматривать и гарпунить. Не знаю, куда делись Лопесы, на мониторе их нет, а наш радар, между прочим, «бьет» на десять миллионов километров. Ни одной яхты поблизости от нас, ни одного астероида. Вообще ничего на экране нет. Велик космос…

Рыщем на умеренной тяге, экономим силы. Один раз на самом краю экрана показалось что-то, но муж скоро выяснил, что это известный астероид двухкилометрового поперечника, нам с таким не справиться. Дважды радар фиксировал мелочь – обломки по тридцать-пятьдесят метров, и мы не реагировали, потому что с такой мелкой рыбкой о победе лучше и не мечтать. Нам бы что-нибудь стометровое…

Можно чуть больше, если астероид медленно вращается и в данный момент приближается к Солнцу. Дотянем. Есть даже надежда, что не придется потом лечить грыжу.

Такая экономия сил, когда на тренажере работает только один из нас, да и то без фанатизма, воспринимается как отдых. В какой-то момент я нашла, что пора бы заняться своей внешностью, а то на черта похожа. Вышла из душевой кабины, пристроилась у откидного столика под светильником, а муж мне:

– Это что у тебя?

– Сам видишь – косметичка.

– Зачем?

– Чтобы дураки спрашивали. Хочу хорошо выглядеть, ясно тебе?

– Ты всегда хорошо выглядишь.

Он, наверное, решил, что комплимент мне сделал, а на самом деле взбесил бы, если бы я не понимала, насколько мужики примитивные существа. Ну не секут же фишку совершенно! Как будто мы наносим макияж, завиваем волосы и делаем над собой еще десятки сложных и дорогостоящих манипуляций исключительно ради того, чтобы привлечь внимание самца! Чтобы не понимать искусства ради искусства, надо быть грубым материалистом, а они все такие. Ругаться не хочу, а потому привожу грубому материалисту аргумент, который по идее должен быть ему понятен:

– Вот выиграем мы гонку, налетят на нас репортеры – и что, я, по-твоему, должна предстать перед ними похожей на чучело? Ногти обрезаны, голова не мыта, так ты жену еще и без макияжа хочешь оставить? Не зли меня!

– Мы еще не выиграли, – отвечает он в общем-то резонно. – А если и выиграем, то к финишу тебе будет все равно, на кого ты похожа, спорим?

Вот спасибо! Вот утешил!

– Ты еще скажи, что косметичка – лишний вес и что мы должны выбросить ее в пространство! – цежу я.

– Я этого не говорил…

– Ну вот и молчи.

К моему удивлению, он подал голос уже спустя минуту:

– Гляди-ка, еще один астероид. Надо взглянуть поближе…

Согласна: причина уважительная. Но зачем же метаться от тренажера к пульту вычислителя, вызывая перепады силы тяжести? Зачем именно сейчас выполнять маневр поворота? В итоге я, конечно, накрасилась кое-как, выйти на люди с таким макияжем – сгоришь от стыда. Хорошо, что из яхты можно выбраться только в открытый космос, а ему все равно, как ты накрашена и накрашена ли вообще.

– Давай-ка на тренажер, – командует муж.

Я и сама вижу: отметка от астероида светится на самом краю экрана радара, и кому этот астероид достанется, еще неизвестно. Где-то поблизости крутятся несколько конкурентов, и вполне может оказаться, что сейчас к тому же астероиду поспешает какая-нибудь другая яхта, только она пока еще вне зоны действия нашего радара, и мы ее не видим. Тут надо поднажать!

Часов через пять стало ясно: мы успеем раньше всех. Но каких же мук стоили нам эти пять часов! Зато надо было слышать, каким голосом сообщал мне мой любимый и единственный параметры астероида! Безмерное удивление и торжество в одном флаконе.

– Грубый эллипсоид вращения, сто пятьдесят метров на восемьдесят. Слушай, а нам везет!.. Ты только погляди: он не вращается! И вектор скорости подходящий… Тяжеловат, но при таких начальных условиях – дотянем, а?

– Сам решай, – говорю я, а у самой, как подумаю, что стоит за этим «дотянем», заранее все мышцы ноют.

– А знаешь, – говорит мне муж после паузы, – это не астероид семейства Весты. Это вообще не астероид Главного пояса. Это потенциально опасный для Земли астероид. Гляди – его орбита цепляет по касательной земную. Хуже того, Земля в момент пересечения астероидом ее орбиты будет находиться в пределах коридора возможной ошибки…

– И что это значит?

– Может, нам еще и премию дадут за увод такого астероида в сторону от Земли, а?

Хорошая мысль. Бодрящая.

– Тогда фиксируй его параметры сейчас же, – говорю.

– Они фиксируются автоматически. Ты забыла, какую аппаратуру на нас жюри навесило?

Резон.

– А он точно должен столкнуться с Землей? – интересуюсь.

– С вероятностью не более одной тысячной. Пока трудно сказать точнее. Но если и не столкнется, то пролетит очень близко.

– А если не столкнется, нам премию выплатят?

– Греби давай, – отвечает муж, устав, видимо, от женской глупости. Как будто я от мужской не устала!

Не прошло и нескольких часов, как мы уже уравнивали нашу скорость со скоростью астероида и вскоре смогли увидеть его не в виде святящейся точки на экране, а «живьем».

Ну что сказать? Картофелина, только очень темная. С поверхности бугристая какая-то, как жабья кожа. Облетели мы жабью картофелину на самой малой тяге, и оба заметили: вроде что-то блеснуло. Сделали еще виток, подобрались поближе, затормозили и дали оптике максимальное увеличение. Так и есть – чей-то радиобуй. Кто-то успел раньше нас.

Лопесы. На развернутой антенне буя одиннадцатый номер крупным шрифтом.

– А почему буй не работает? – спрашиваю.

– Сам не понимаю… – Муж озадачен.

– Может, это у нас аппаратура барахлит?

– Может, и у нас…

– А где Лопесы?

– Спроси что-нибудь полегче, а?

Не помню, сколько времени мы крутились вокруг астероида и не могли ничего понять. Так и не поняли, кстати, зато на краю доступной нам зоны радиообзора объявилась еще одна яхта. Сто первый номер. Кто такие – не помним, да и не нужно нам этого знать. А нужно нам знать только то, что через шесть часов они будут здесь, если хорошенько налягут.

– Ну что, столбим? – толкаю я мужа локтем.

Он в сомнении, но вижу – склоняется к правильным выводам.

– В конце концов, – говорит, – раз буй не работает, а Лопесов нигде не видно, то что?..

– Что? – спрашиваю я.

– То этот астероид – наш. Столбим! Может, Лопесы нашли что-то получше, а буй у них неисправен…

Наш радиобуй прилип к телу астероида недалеко от буя Лопесов, и мы убедились, что наша приемная аппаратура исправна. Работает буй, извещает, что астероид нами приватизирован. Теперь – загарпунить астероид, то есть воткнуть в него дистанционно управляемый бур со сверхпрочным буксировочным фалом, после чего облететь космическую глыбу с другой стороны и вплавить в ее «корму» двигательную установку. Вообще-то эти две операции можно делать в любой последовательности, но большинство участников гонок предпочитает сразу гарпунить, хоть это менее удобно. Тут чистая психология. Буй буем, но фал вещественнее. Ничто лучше фала не скажет всей Вселенной: это наш астероид, не трогать его руками!

– Целься точнее, – наставляю я мужа, а он только щекой дергает: сам, мол, знаю, не мешай. Самостоятельный мужчина – это, конечно, хорошо, а мужчина со свойствами тяжелого снаряда еще лучше, но… Много тут есть всяких «но».

Хорошо гарпун пошел, просто загляденье. Фал за ним разматывается, как на картинке. Бац! Ой…

То ли мне показалось, то ли гарпун вошел в астероид, как горячий нож в масло. Нет, не показалось… Ушел бур в тело астероида, и дырки не видно. А только фал все разматывается и разматывается, и вот уже кончился он, дернул яхту немилосердно и повлек к астероиду…

Мужа при толчке швырнуло к переборке, ушибся, пытается встать и орет не своим голосом:

– Сброс! Сброс фала! Да сбрасывай же!..

Как будто я в два счета разберусь, на что надо нажать, чтобы сбросить этот чертов фал!

Когда разобралась, было уже поздно. Краем глаза видела: в бугристой картофелине открылся зев здоровенной пещеры, и наш же собственный фал втянул нас внутрь. Еще секунда, и померкли звезды на противоположном экране. Закрылся зев. Сглотнула нас картофелина.

4

Довольно долго ничего не происходило. Во всяком случае, достаточно долго, чтобы мы успели прийти в себя и обменяться мнениями.

– Это что, чужой корабль?

– Если только не космическое животное, – мрачно бурчит муж. – Лучше бы корабль, конечно.

Спорить я не стала. Если нас пленили чужаки, то дело может повернуться по-всякому, может, еще выкрутимся, но если животное, то вариантов только два: либо оно сразу начнет нас переваривать, либо предварительно разжует. Оба варианта мне сразу не понравились.

– А может, это наш корабль? – надеюсь вслух.

– Чей это «наш»?

– Ну… земной.

– Только очень секретный, да? Новейшие технологии? Гм… А знаешь, все может быть.

Чувствую, врет мне мой благоверный. Утешить хочет, успокоить, да только фальшивит так, что любая дура его раскусила бы, а уж я и подавно. Понимаю: дело дрянь. И от этого понимания холодок по спине пробежал.

И вот еще что странно: тяги нет, двигатели молчат, а сила тяжести есть. Это при том, что астероид, который на самом деле не астероид, до сих пор двигался по инерции. Может, конечно, он пошел на разгон уже после того как сглотнул нас, но что-то не верится. Видно, и впрямь новые технологии – только уж точно не земные.

А муж достает из специальной ниши два легких скафандра (тяжелых-то у нас отродясь не водилось) и говорит этак деловито:

– Советую одеться.

– Зачем?

– Там воздуха на час. Тут, – обводит он глазами внутренний объем яхты, – неизвестно, что будет через пять минут. А час – это уйма времени.

Ага, думаю, это если тебе еще позволят прожить этот час, – и мысленно наваливаюсь всем телом на внутренний мой фонтан и затыкаю его. Муж прав, такие мысли не к добру. Вот не стану паниковать! Из вредности!

Влезла кое-как в скафандр, загерметизировалась, автоматика кислород мне пустила. Ничего, дышать можно.

Десять минут проходит – ничего. Двадцать – ничего. А на двадцать девятой минуте все и случилось. Как дунет сквозняк! Мелкие вещи, что повсюду разлетелись, когда астероид дернул нас за фал, шевельнулись и поползли по полу, а кое-что просто взвилось в воздух – впрочем, недолго это продолжалось. Аварийный сигнал заквакал: мол, судно разгерметизировано, давление воздуха упало ниже опасного предела, но это и так понятно. То ли кто-то умудрился снаружи открыть шлюз, то ли нашу яхту вскрывают, как консервную банку. И внутренний голос говорит мне, что скорее второе, чем первое. Так громко говорит, что заглушает стук сердца, а он пулеметный, между прочим.

И тут – знаю, что вы мне не поверите, но я-то видела это собственными глазами! – та переборка, за которой камбуз, туалет и душевая кабина, вдруг ни с того ни с сего деформируется, словно резиновая, прорывается посередине, и в образовавшуюся дыру лезет к нам этакое чудище. Ростом примерно с человека, а видом как пень, и передвигается оно не на ногах, а на тонких-тонких белесых щупальцах числом сотни две, не меньше. Вперлось совершенно по-хозяйски. Муж дернуться не успел, как половина щупалец метнулась к нему. Хвать – и держат. И вид у твари донельзя самодовольный с этакой ноткой брезгливости. Вы никогда не видели самодовольно-брезгливого пня? Ваше счастье.

Я как завизжу! Знаю, что визг у меня противный, но не молчать же! А только чудовищу от моего визга ни жарко ни холодно, гляжу – оно моего мужа к себе подтягивает, а он, бедный, обвис и даже не трепыхается. Тогда хватаю первое, что подвернулось под руку…

А что подвернулось? Косметичка подвернулась. Когда нас дернуло, рывок сбросил ее на пол вместе со всяким другим барахлом. Так уж вышло, что она оказалась возле моих ног. И этой-то косметичкой я швыряю в чудовище.

Снаряд для метания совсем неподходящий, уж никак не убойный. Да и швырнуть что-нибудь как следует, находясь в скафандре, даже легком, довольно затруднительно. Но я постаралась изо всех сил.

Тот пень с белесыми, как глисты, щупальцами отбил мой снаряд играючи. Косметичка порскнула в сторону, распахнулась в полете, и все из нее высыпалось. А моя новая с перламутром пудреница упала как раз перед пнем, подскочила, раскрылась и замерла зеркальцем кверху.

Это уже потом новоявленные специалисты (откуда только взялись?) по поведению микоидов объяснили мне, что пудреница-то нас и спасла. Точнее, зеркальце в ней. Микоиды не животные, а продукт эволюции каких-то существ, ближе всего к которым стоят наши грибы. Пусть эти пни с глистами высокоразвитые, пусть вовсю путешествуют по Галактике, а подобных себе разумных существ еще не встретили – постоянно им попадаются «братья по разуму», вышедшие из мира животных или даже растений, а уж никак не грибов. Тут то ли возгордишься своей исключительностью, то ли тяжко закомплексуешь.

Они делают и то и другое. То есть раздуваются от спеси, и всякий новый встречный вид для них тварь ничтожная, если только он не сильнее их и не щелкнет их по носу тем или иным способом.

Я и щелкнула.

Потому что показать микоиду зеркало – все равно что сказать ему в ответ на его бесцеремонность: «На себя погляди, урод!» Тут они сразу тушуются и впадают в тяжкий сплин, поскольку, надо полагать, догадываются, что не красавцы. И убеждены, что осмелиться нанести им оскорбление может лишь тот, кто сильнее – если не технически, то хотя бы морально.

Пень сразу как-то ссохся. Гляжу, отпустил он моего ненаглядного, отпустил и обратно в дыру утек. И дыра в переборке заросла за ним как ни в чем не бывало. Потом проверили – все системы яхты исправны, хотя всяких там проводов и приборов на пути микоида было столько, что страшно подумать. Все до единого целы!

И выбросило нас из «астероида» наружу, вместе с фалом и буром выбросило. Пока мы приходили в себя и сматывали фал, «астероид», который никакой не астероид, а чужой космический корабль, вдруг начал быстро-быстро удаляться и очень скоро исчез не только с глаз, но и с радара.

Дальше было просто. Думаю, мы поставили рекорд ускорения – удивительно, как тренажеры выдержали такую нагрузку. Клянусь, мы даже не очень устали! Такой мотивации, как у нас, не было ни у какого другого участника муравьиных гонок. И только удалившись от точки встречи с чужаком на тридцать миллионов километров, мы дали себе отдых…

Очень небольшой, только чтобы отдышаться и радировать на Землю. Там сначала не поверили, но когда мы заявили об отказе от дальнейшего участия в гонках и немедленном возвращении, начали чесаться. А уж когда та самая шпионская контролирующая аппаратура, что была установлена на нашей яхте согласно правилам гонки, подтвердила наши слова, пришло время мне вспомнить, зачем вообще мы ввязались в эту историю. Премию нам! В размере двойной премии победителю гонок, потому что мы (говорю «мы» из присущей мне скромности) как-никак спасли Землю! Надо думать, не зря траектория корабля микоидов вела к Земле, а уж почему они изображали собой астероид, об этом у них надо спросить. Может, как раз для того, чтобы наловить «на живца» таких, как мы. Лопесов, надо полагать, они просто съели или разобрали по клеточкам ради изучения – не догадались Лопесы показать микоидам зеркальце…

А в гонке, после того как было принято решение не прерывать ее, победили Циммерманы. Пусть, мне не жалко. На самом-то деле выиграли мы. Двойной премии, правда, не получили, но до полуторной я доторговалась. Взамен пришлось согласиться на углубленное медицинское обследование наших с мужем организмов, каковое, к нашему удовольствию, не выявило ничего серьезного.

Еще и теперь спецы по микоидам время от времени обращаются к нам за консультацией. Международное космическое агентство крайне скупо делится с прессой новостями, однако по косвенным признакам можно понять, что уже налажен контакт не только с микоидами, но и кое с кем еще. Одно мне известно точно: каждого землянина, имеющего дело с микоидами, инструкция обязывает держать в кармане зеркальце.

Да что инструкция! Он сам нипочем не забудет набить зеркальцами карманы. Не дурак же он!

Борис Богданов

Старый, облезлый, хитроумный

Лиу прибежала вечером, когда я уже готовился спать. Моя ученица хороша, шерстка рыженькая с красивыми пепельными полосками, мордочка узкая и огромные глазищи. Вибриссы всегда смешно топорщатся в разные стороны… Будь я моложе, с радостью завернул бы ей хвост на спину. Впрочем, об этом Лиу знать ни к чему.

– Учитель! – выпалила она с порога. – Ой, извините, я не вовремя?

– Какая разница, девочка? – сказал я. – Ты же не просто так пришла к старому облезлому мне?

– И ничего вы не облезлый, Учитель… – пробормотала она и стушевалась. Стояла и облизывала миленький черненький носик язычком. Ах, будь я моложе…

– Не молчи, говори, что случилось, – сказал я, – иначе мне не заснуть от любопытства.

– Глаз обнаружил еще одно Гнездо! – выпалила Лиу.

– Вы вскрыли его? – спросил я. – Новые скульптуры, новые тексты? Где оно, Лиу?

– Еще нет. Наверное. В Зубатых скалах Второго материка!

– Этого не мо… – я оборвал себя на полуслове.

Почему, собственно, нет?

Когда-то давно меня, начинающего ученого, высмеивали и отговаривали искать Предтеч. «Они давно ушли, – говорили мудрые наставники, – не оставив ничего, кроме редких, исчезающих следов. Двести лет поисков – и ничего. Ты только зря потратишь силы». Я не поверил, я собрал таких же неуемных энтузиастов. Мы выбрали место – сейчас я понимаю, как нам повезло с ним! Мы спустились вниз, миновали слои, где встречались обычно артефакты Предтеч, и не было ничего, кроме песка и камней, но мы не остановились, пошли дальше, и мы нашли первое Гнездо Предтеч!

Именно за него я получил золотую звезду на шею. Знак высшего отличия, редко кто из ученых может похвастаться таким.

Я вспомнил тот день. Мы стояли на дне шахты. Под ногами скрипел рыжий песок и сланец. Глаз давно подняли наверх, в породе было слишком много железа, и он ослеп. Мы применили древнюю акустику. Не представляю, где распорядитель экспедиции почтенный Тэу раздобыл два звуковых зонда. Я тогда считал, что их давно не делают. Тэу был самым старшим из нас, ему исполнилось почти пятьдесят лет, и нам он казался стариком. Конечно, он знал лучше, что и где. Что бы делали мы без него? Его знакомства спасли экспедицию, иначе нам и зондов бы не досталось. Моя звезда – наполовину заслуга Тэу.

Сейчас я понимаю это, а тогда… Мы просто смотрели, как на экране ветхого вычислителя проявляется пик. Внизу что-то было. Что-то, кроме пластов железной руды и слежавшегося за миллионы лет песчаника.

– Ты уверена, девочка? – оборвал я воспоминания. – Гнездо в горах? Удивительно! Ученые доказали, Предтечи не любили гор, избегали плотных пород. Там сильное выветривание? Много трещин?

– В монолите, Учитель! – радостно сказала Лиу.

– Вы что-то напутали, – немного рассердился я. – Хочу увидеть сам.

– Конечно, Учитель! – обрадовалась Лиу. – Я об этом и говорю. То есть именно это я и хотела предложить! Прыгун ждет. Собирайтесь, Учитель.

Прыгун стремился к рассвету, и ночь наступила быстро. Всю дорогу, а путь до Зубатых скал не близок, я не мог заснуть. Если они не ошиблись, если в самом деле нашли Гнездо в скальном монолите, – это огромное открытие! Лиу пока невдомек, но это заявка на звезду. От удовольствия у меня зачесался кончик хвоста. Нет большей радости, чем знать, что хорошо учил своих подопечных, а Лиу – моя ученица, хотя и давно работает самостоятельно.

Лиу дремала, привалившись щекой к прозрачному боку прыгуна. Ах, молодость! Вот уж у кого нервы в порядке. Крылья зверя пели, могучие мышцы спины над нашими головами неутомимо сокращались. От них шло живое тепло, как и от брюшной стенки, даже жар. Прыгун почуял мое недовольство: кожа впереди пассажирской сумки чуть сморщилась, в ней открылась узкая щель, и внутрь проник прохладный воздух высоты.

– Спасибо, милый, – прошептал я.

Прыгуны неразумны, но хорошо чувствуют эмоции. В голове возникла теплая, радостная волна. Зверь, как умел, ответил на благодарность.

– Что, Учитель? – спросила Лиу.

Не так-то и крепка твоя дрема, девочка!

– Ты знаешь, милая… – начал я, – мы до сих пор не знаем точно, обладали Предтечи интеллектом или нет.

– Они создали великую цивилизацию, победили Гигантов, они оставили после себя Гнезда, – с готовностью возразила Лиу, словно ждала этих моих слов. – Это невозможно без разума?

– Наверное, я плохо сказал. Старею… – я сделал паузу. Ах, как нравится мне пытливый блеск в твоих глазах, девочка! В такие мгновения я понимаю, что не зря прожил жизнь.

– Так вот, – продолжил я тешить бессонницу, – есть мнение, что разумна была только колония Предтеч с Королевой во главе. Любая особь и даже Королева сама по себе была не умнее таракана, а вот собравшись вместе… У них подозревают рассеянный интеллект, дорогая моя.

– Как же это узнали, Учитель? – спросила Лиу.

– После открытия Гнезд, когда мы узнали внешний вид Предтеч. Строение ротового аппарата, расположение органов чувств на голове, аналогия с существующими ныне видами. Обрывки эпоса, песни о битвах, те, что удалось расшифровать и понять. Ах, Лиу, я так тебе завидую! Столько не открыто, столько неизвестно из эпохи Предтеч, и каждое новое Гнездо расширяет наши знания. Я горжусь, что и мой скромный вклад… – тут я заметил, что Лиу лукаво скалит зубки: – Ах, негодница! Ты все, конечно, знаешь! Тебе просто нравится дразнить старого облезлого меня!

– Ничего вы не облезлый, Учитель! – засмеялась Лиу. – Я вас очень люблю, но стоит нам встретиться, и вы рассказываете эту историю про разум Предтеч. Я слышала ее много-много раз!

– Да, извини, – сказал я. – Я забыл, что ты выросла.

Я посмотрел вниз. В черной воде, плясали отражения звезд. Редкие огни поселений рисовали гигантскую дугу побережья. Есть теория, что именно удар астероида, создавшего Круглый залив, убил цивилизацию Предтеч. Мне стало грустно: кто мы перед величием космоса, если даже Предтечи не убереглись?

– Зубатые горы, Учитель!

Впереди, в нежном рассветном сиянии, горели заснеженные вершины. Мы почти прилетели. Линия прибоя скользнула под ноги. Прыгун заложил широкий вираж и устремился к перевалу между Резцами, Третьим и Четвертым. Черный мох внизу вспух зеленой пеной садов и рассыпался кронами деревьев. Миг невесомости – и вот прыгун побежал по каменистой дорожке, отчаянно загребая крыльями, гася скорость. Остановился!

Пассажирская сумка открылась, мы вышли. Прыгун косил глазом, на короткой шее раздувался и опадал дыхательный мешок.

– Устал, бедный… – Лиу погладила мокрый нос зверя, и прыгун восторженно зашипел, развернул кожистые крылья, словно пытался обнять. – Кушать хочешь…

Прыгун даже взвизгнул, всем своим существом показывая, что да, голоден, но подожду, только быть бы рядом с тобой, богиня! Полет и услужение нам, господам и хозяевам, – смысл его жизни, безусловный инстинкт.

– Сейчас, сейчас, маленький, – ворковала Лиу, и я вновь залюбовался ею. Счастлив станет ее избранник, она не только красавица, но и умница с веселым, покладистым характером!

От шатров, в которых расположилась экспедиция, подъехала платформа, полная абрикосов и персиков. Плоды перезрели, местами помялись и пахли спиртом. Прыгун повел носом и чихнул, в нетерпении переступил ногами.

– Здоровья, почтенный Тру! – поздоровался со мной возница.

– И тебе, Лоо, и тебе, – я кивнул. Конечно, я знал его, как, наверное, и остальных членов экспедиции. Круг археологов узок, все они когда-то учились у меня.

– Пойдемте, Учитель, – сказала Лиу. – Все уже собрались. Заодно и перекусим. Я так проголодалась!

В шатре Лиу накрыли стол. Ребята расстарались, нашли мои любимые кушанья. И маринованные бутоны магнолии, и томленные в меду огурчики, и многие другие, которые я предпочитал когда-то так давно, что и сам забыл. Было очень приятно, но я торопился сам и торопил остальных. Мне не терпелось увидеть записи, которым миллионы лет. Скопировать и изучать! Те, кто увлечен, легко меня поймет.

Кажется, хозяева даже немного обиделись. Я заметил, хотя они старались не показать вида. Ничего, они поймут, когда станут такими же старыми и облезлыми, как я.

У самой шахты произошла заминка. Тропу пересекла муравьиная дорога. Далекие родственники Предтеч возвращались с охоты, тащили добычу – жуков, червей, красноголовых гусениц. Крепкий запах кислоты повис над песчаной проплешиной. Мы подождали немного. Это не трудно – смотреть, как мимо струится Жизнь.

Для безопасности шахту огородили. Внутри, на отвалах шахты сидели копатели. Они неустанно шевелили корнями, просеивали землю, растирали в пыль встреченные камешки и комья глины. Морщинистые стволы подрагивали от возбуждения. Чтобы деревья не разбрелись по округе, рабочий подкидывал им время от времени гальку и каменные осколки. Копатели не могут не копать, без работы они сохнут и умирают, сколько ни поливай.

– Очень старые горы, – сказала Лиу. – Гнездо здесь глубже, чем на равнине.

Подъемник тронулся и медленно поплыл вниз. Слишком медленно, невыносимо медленно! Как же медленно мы движемся! Скорее бы увидеть новые песни Предтеч! Лекции – мое главное занятие последние годы, а вокруг собрались ученики. Нервы и возбуждение заставили меня болтать…

– Мы многого не знаем о Предтечах, – заговорил я. – Как смогли они победить своих заклятых врагов – Гигантов? Откуда берут энергию механизмы, образующие Гнездо? Почему все Гнезда устроены на равнинах…

– Не все, Учитель, – засмеялась Лиу.

– Что?

– Здешнее Гнездо, Учитель, – сказала Лиу. – Посмотрите вокруг! Мы в горах.

– Да, – я смутился. – Я забыл об очевидном. Тем более спасибо, что пригласила меня, Лиу!

– Мудрая Лиу, – вступил в разговор Лоо, – считает, что это одно из первых Гнезд, если не самое первое. Предтечи придавали ему особый смысл, почтенный Тру!

Мудрая Лиу… Молодец, девочка, твой старый учитель горд за тебя.

Скрипел подъемник. Иногда край платформы чиркал по стене, тогда раздавался шорох – мелкие камешки сыпались в тьму раскопа. Круг света над головой становился все меньше и меньше. На поручнях подъемника, на убегавших вниз тросах горели фонари, но разве могли они заменить Солнце? Не люблю темноту.

– Если я правильно понимаю, – спросил я Лиу, – мы спустились ниже пластов, обычных для Гнезд? Вокруг нас монолит?

– Да, Учитель, – Лиу улыбнулась. – И это значит…

– Это значит, – прервал я ее, – что в науке о Предтечах открываются новые горизонты! Это значит, что теорию надо создавать заново, а учебники переписывать. Это значит, девочка, что ты заслужила свою золотую звезду!

– Мы на месте, Учитель…

Но я чувствовал сам. Гнездо не излучает каких-либо волн, не издает звуков, оно инертно, но каждый ощущает его близость. Это очень индивидуально, и это одна из нераскрытых тайн Предтеч. Мне Гнездо кажется большой печью, в которой руда превращается в железо. Стенки его холодны, но ты знаешь, что за тонким защитным слоем кипит расплавленный металл! Это трудно передать словами, но почему не попробовать?

Я облизал кончик носа. Так всегда. Сухость и жар скоро пройдут, но поначалу трудно удержаться.

– Наденьте это, почтенный Тру, – Лоо протянул пакет с комбинезоном и маской.

– Да-да, конечно!

Гнездо давило. Фактом своего существования. Возрастом. Многие миллионы лет – это трудно осознать. Гнездо – это пустота, спрятанная под скрученными в тугие жгуты полями, иначе время обратило бы его в прах. Я входил в десятки Гнезд, но и у меня шалили нервы.

Засопел проникатель. Кусок космической черноты в каменной стене подернулся сизым дымком и начал светлеть.

– Королева встретит нас у входа, она из платины, – мой язык заплетался, но рассказ помогал бороться с волнением. – Потом начнется песенная галерея. Рабочие особи стоят длинными рядами и держат плиты с высеченными на них текстами и картинами. Их фигуры проще, отлиты из золота. Это… подавляет! Они воевали с Гигантами, они перекроили планету под себя. Это было ужасное и великое время… Сейчас мы увидим.

Проникатель облегченно выдохнул: готово!

Мы вошли.

– Учитель! – потрясенно воскликнула Лиу.

Зал заполняли толстые серые плиты и кубы, из пола проросли тяжелые колонны, между ними извивались сплюснутые трубы. Вся эта геометрия плавала в голубоватом тумане силового поля.

И ни одной шестиногой скульптуры!

– Куда мы попали? – спросила Лиу.

Кажется, она испугалась.

– Это Гнездо, – сказал я. – Все признаки: размер, форма, структура. Проникатель смог сделать проход. Это Гнездо, нет никаких сомнений! Но…

Зашумело. Колонна в центре зала треснула и раскрылась лепестками. Оттуда вышла сияющая двуногая фигура.

Гигант.

Предтечи описали его точно. Их песни и эпос оказались чистой, без умолчаний и прикрас, правдой!

Гигант поднял лапу, ненормально толстую, пятипалую, и с ладони его сорвался бледный огонь!..

Эл Морло включился. Треть секунды, пока даймоны опрашивали системы, узлы и внешние датчики, он размышлял, верно ли будет сказать «проснулся»? Может ли спать мозг, в котором нет ни грамма органики? Устает ли его тело – вершина человеческой инженерии?

Даже если и так – это оказалось не лучшее пробуждение.

Его схрон – последний, остальные были убиты давным-давно. Так давно, что ужаснулось даже лишенное гормонов и медиаторов, а следовательно, и эмоций, сознание. Они ошиблись, не заметили, как формика набрали силу, потом спохватились, но было поздно. Не помогли яды и вирусы, не помогла даже тотальная бомбардировка поверхности планеты. Формика выжили и ударили в ответ.

Его схрон – вскрыт, значит, шестиногие уже здесь. Остался только один инкубатор, и он, Эл Морло, недолгий его защитник. С формика ему не справиться. Модуль прогностики в мозгу отметил этот факт. Модуль целеполагания отбросил его как несущественный. Когда-то давно Эл Морло прошел полную киборгизацию, чтобы защищать. Только для этого.

Эл Морло шагнул в шлюзовый зал.

Взломщиков он увидел сразу и атаковал. И понял – тело его устало, батареи скисли, оружие отказало. Залп не распылил врагов, а просто разбросал их по сторонам. Один остался на ногах: похожий на суриката зверек в блестящем балахоне с голым, как у крысы, хвостом. Он стоял на задних лапах и печально смотрел на Эла сквозь похожую на пузырь маску.

У формика новые слуги?

Эл Морло попросил энергии у схрона и не получил ответа. Схрону нет дела до проблем Эла Морло, его задача – сдерживать давление миллионов тонн породы. Разум схрона слишком слаб, ему не понять, что враг уже внутри.

– Ты не пройдешь, – сказал Эл Морло и приготовился прекратить существование в бою.

Гигант не смог причинить вред моим ученикам. Бледное пламя просто сбило их с ног. Сейчас Лиу и остальные медленно поднимались с пола, осторожно косясь на Гиганта. Почему так произошло? Зачем Предтечи сохранили это чудовище, спрятали его поглубже? А что, если перед нами вакцина? Предтечи вырвали у чудовища ядовитые зубы. Может быть, это урок для тех, кто придет позже, ведь жизнь всегда продолжается? И значит…

Ничего это не значит, одернул я сам себя. Рано делать выводы.

Гигант чуть присел на задних лапах, вытянув передние вперед, в мою сторону. Какая неестественная поза…

Раздались странные, смутно знакомые звуки. Это был голос чудовища. Гигант говорил… на языке Предтеч! Я распознал его, я не зря посвятил годы работе, мои фонетические реконструкции оказались верны!

– Кто… ты?.. – спросил я. – Ты знать говорить?

Возможно, я делал что-то неточно, и вряд ли я мог повторить истинное звучание древних слов, но, кажется, Гигант понял! Он выпрямился и опустил передние лапы.

Я вдруг осознал, что прямо сейчас мы творим историю. Первый разговор с другим разумным существом! Мелькнула мыслишка о второй звезде… Что за глупости приходят в мою старую облезлую голову…

– Лиу, девочка моя! – позвал я. – У тебя память получше, будешь помогать.

Она с готовностью встала рядом. Мне стало неуютно: это ее экспедиция, ее открытие, а я просто гость. Куда я лезу командовать? Но я задавил мгновенную слабость. Не время считаться первенством, славы хватит всем. Мне, мудрой Лиу, молодому Лоо и всем остальным, включая последнего погонщика копателей.

Да, это были потомки сурикат. Они подросли и окончательно встали на задние лапы. Мозг вырос, о смешном зверьке напоминал только хвост.

Когда существо заговорило, модуль анализа сделал вывод – это не слуга формика. Шестиногие никогда не отвечали, не снисходили до общения. Модуль прогностики доложил: это шанс. Ресурсы схрона почти исчерпаны, инкубатор нужно запустить – сейчас или вскоре. Без нынешних хозяев планеты не обойтись. Модуль целеполагания согласился.

Эл Морло рассказал им все, что они могли понять, ответил на все вопросы Печального суриката и присоединившейся к нему молодой самки. Потом сел на пол и замолчал.

Сначала удвоитель боялся. Несуществующих стен, глубины, внутренней обстановки Гнезда, светящейся фигуры охранника с удивительным двусловным именем. Я кормил зверя сахаром, гладил между ушами, тогда он снова мог работать. За первые дни он слопал не один мешок. Лиу даже пришлось посылать за сахаром прыгуна.

Гиганты достигли большой власти над неживым. Например, свои знания они писали внутри плоских, как слюда, каменных пластинок. Хранилище этих пластинок занимало большую часть Гнезда, там их было как травы на лугу, как листьев на дереве в разгар лета. Я не понял, как это возможно, но я – простой археолог. Думаю, мудрецы разберутся.

Теперь удвоитель привык и успокоился. Он раздобрел и лоснится от довольства. Удвоитель глотает пластинки пополам с песком, и из каждой пластинки получается две. Оригинал Лоо возвращает в хранилище Гигантов, а копию мы отправляем в лагерь.

Мудрая Лиу пришла ко мне в первый же вечер. «Вы не такой уж старый и облезлый», – сказала она и сама завернула хвост на спину. Умная девочка.

– Памятные камни скоро кончатся, Учитель, – сказала она однажды. – Что делать дальше? Гигант ждет нашей помощи…

В центре Гнезда находилось устройство, которое машина по имени Эл Морло назвала инкубатором. Когда мозг инкубатора решит, что опасности больше нет, оттуда начнут выходить Гиганты. Молодые и сильные самцы и самки, готовые к размножению. Их нет еще, они спрятаны в электронных импульсах, но они появятся, ведь Гиганты достигли власти и над живым тоже.

– Гиганты – не лучшие соседи, – ответил я. – Не зря Предтечи так долго воевали с ними. Нам повезло, что инкубатор не проснулся, когда Предтеч уже не было, а нас еще не было. Представляешь, что стало бы с миром? У нас просто не осталось бы шансов! Можно спросить совета у комитета Наставников, но я уже вызвал прыгуна с пожирателем. Как думаешь, милая, я прав?

– Ты всегда прав, Учитель, – сказала Лиу и лизнула меня в нос.

Прыгуны мерно взмахивали крыльями. Мы летели к закату. Позади, на перевале, осталась пустая проплешина. Гнездо под ней умерло, и ничто не вырастет здесь годы и годы.

– Где пожиратель, милая? – спросил я Лиу, прикорнувшую у моего плеча. – Я попросил его на время.

– Не знаю, – ответила Лиу. – Испугался, что его тоже, как и удвоителя… Вот и убежал? Не стоило так поступать с удвоителем, Учитель…

– Мне безумно жаль его, Лиу, – твердо сказал я, – но он впитал столько опасных знаний… Мы же решили вместе?

– Да, Учитель. Но это так неприятно вспоминать, – поежилась Лиу. – А пожиратель… Успокоится, забудет и вернется. Что с ним может быть?

– Ты права, я зря беспокоюсь, – сказал я и крепко обнял мою девочку.

Среди нагромождений скал и каменистых осыпей пожиратель нашел узкую расщелину. Обрушивая за собой древние камни, он проник внутрь горы. Спустившись на глубину, недоступную Глазу, пожиратель замер и окуклился. Поглощенная в Гнезде информация об инкубаторе – сама суть инкубатор, казалось бы убитая и уничтоженная, прорастала сейчас в его теле.

Простодушные сурикаты, не знакомые с коварством Гигантов, летели на закат…

Наталья Витько

Время собирать

Настенные часы гулко пробили полночь. Ира вздрогнула и отложила конспект по «вышке». Пора спать, а то быть ей завтра на экзамене как снулой рыбине. А уж Марта Петровна не преминет отыграться за все лекции, взамен которых Ира торчала в лаборатории…

Сердито глянув на тетрадь, Ира буркнула мамино любимое «перед смертью не надышишься» и перевела взгляд на машинально вытянутую из кармана минутницу. Риска прибора находилась в опасной близости от нуля, но кое-какой запас пока оставался. Махнув рукой на осторожность, Ира резко сдвинула рычажок, и риска переместилась еще на три больших деления влево. Ну да лишние три четверти часа сна перед экзаменом не лишние! Ира усмехнулась нелепому каламбуру, завела будильник и нырнула под одеяло.

Троллейбус медленно тащился сквозь дождь и традиционные утренние пробки. Ира зевнула и бросила взгляд на уличные часы – до начала экзамена времени еще оставалось достаточно. Усилием воли она подавила желание достать ненавистный конспект и перечитать последние две темы – давка в троллейбусе была тоже вполне традиционная утренняя, и риск, не дай бог, уронить ценную тетрадь, которую мгновенно бы затоптали, Иру совершенно не вдохновлял. На следующей остановке в троллейбус втиснулись еще несколько человек, и теперь девушка не могла даже рукой пошевельнуть. «Вот балда, – раздраженно подумала Ира, – теперь даже минутницу не достать, а ведь могла бы сообразить, что ехать долго и никуда не денешься…» И тяжело вздохнула. Оставалось только терпеть, от чего Ира за последние годы уже успела изрядно отвыкнуть.

Спустя сорок минут она с облегчением вывалилась у ворот Политеха из продолжившего свой скорбный путь троллейбуса и поспешила внутрь.

Как и ожидалось, перед дверями кафедры высшей хрономатематики клубилась разномастная толпа студентов. Прикинув количество народу и зная, с какой тщательностью обычно спрашивает Марта Петровна, а также вспомнив о почти опустевшей заначке, Ира решилась. Часа полтора у нее точно было в запасе, а перечитывать еще раз конспект… Снова повторив себе навязшее в зубах «перед смертью не надышишься», Ира устроилась в углу коридора на корточках и достала минутницу. Установив период в традиционную четверть часа и задав число периодов – шесть, она резко вдавила красную кнопочку возле надписи «сохранить».

Спустя пять мгновений, за которые Ира успела увидеть стремительно уменьшающуюся толпу у дверей, девушка очнулась и обнаружила заходящего на кафедру Валерия Степановича Терлецкого – декана факультета времени и давнего друга ее покойного отца… а также девственно пустой коридор.

«Ма-ма… – прошептала Ира в панике, – неужели я просчиталась?» С трудом разогнув затекшие напрочь колени, она поднялась и рванула следом за деканом. Влетела внутрь – и облегченно вздохнула, обнаружив за лабораторными столами пару получивших билеты и готовящихся отвечать сокурсников. Успела.

– А, вот и Виноградова пожаловала наконец, – раздался ехидный голос Марты Петровны. – А я уж было встревожилась, что и сегодня не почтит нас вниманием. Вся ведь в экспериментах…

Валерий Степанович обернулся, только сейчас заметив студентку у себя за спиной.

– Ирочка, – он укоризненно покачал головой, – ты опять?

Ира непонимающе посмотрела на декана (не о прогулянных лекциях же он!), а потом, проследив за его взглядом, – на так и не убранную минутницу в собственной руке. Риска болталась на изрядном расстоянии от нулевой отметки.

– Ты опять забыла, чем чревато включение личных хроноприборов в здании института? – по-прежнему ласково прозвучал вопрос декана, но за этой мягкостью явственно ощущалась грядущая гроза.

Ира виновато потупилась. На языке вертелось детское «я больше не буду», но она проглотила просившиеся слова и отозвалась с убежденностью, которой на самом деле вовсе не ощущала:

– Я была очень аккуратна, честное слово. – О том, что вместо заданных полутора часов минули все четыре с половиной, она благоразумно умолчала. – Марта Петровна, можно мне билет?

Экзаменаторша кивнула, записала номер вытянутого билета и, временно потеряв к нерадивой студентке всякий интерес, обернулась к декану и принялась вполголоса обсуждать с ним какие-то животрепещущие кафедральные дела.

«Ф-фух, пронесло». Ира взглянула на билет, поняла, что повезло и здесь, и села готовиться к ответу. Нет худа без добра – теперь и минутница изрядно пополнилась, а значит, часть выгаданных часов можно будет пустить на опыты с отцовской установкой, пока Валерий Степаныч ключи от подвала не отобрал.

Помахивая зачеткой, в которой, невзирая ни на что, за «вышку» красовалась гордая пятерка, и сжимая в другой руке пакет со вчерашними пирожками с повидлом (буфетчица упорно пыталась выдать их за свежие), Ира спустилась по запасной лестнице в институтский подвал. Дверь, обитая толстой свинцовой пластиной, отворилась без скрипа. Ира тщательно заперла ее изнутри и включила лампы и экранирующее поле. Большую часть ярко осветившегося подвала занимал огромный агрегат с массой ручек, верньеров и шкал.

Ире вдруг вспомнилось, как отец ее девятилетнюю впервые привел в лабораторию. Тогда здесь было людно, шумно, но царила вполне рабочая атмосфера. Теперь, после внезапной смерти отца, случившейся два года назад, когда Ира только заканчивала первый курс Политеха, здесь все было по-другому. Валерий Степанович знал, что у Иры остались и отцовские ключи, и дубликат лабораторного журнала, и дневники и записи, которые ее отец делал дома. И посещениям Ирой лаборатории декан не препятствовал – все равно направление «множителей» было заморожено, когда некому стало его возглавить, а эмэнэсы и лаборанты разбежались по другим кафедрам.

Ира отложила пакет с пирожками – за проведенные в хроноэкономе четыре с половиной часа проголодаться она все равно не успела – и вытащила из сумки очередную порцию ферромагнетиков.

О том, что с помощью магнитов можно повлиять на работу минутниц в ту или иную сторону, знали давно. Вот только влияние это было совершенно непредсказуемым. Экспериментаторы отцовской лаборатории ставили во главу угла «умножение» сохраненного в минутнице запаса – людей уже не прельщала возможность сохранять свое личное время, чтобы использовать его потом, при большей необходимости. Все хотели запасти сегодня час, чтобы завтра получить три, а лучше – пять…

Николай Виноградов, отец Иры, последние годы жизни посвятил созданию установки, с помощью которой пытался решить эту проблему. И судя по всему, находился на правильном пути, вот только подобрать такой магнит, чтобы воздействовал необходимым образом, никак не получалось. Все расчеты, делавшиеся на кафедре «вышки», доказывали, что это возможно. Но до реализации так и не дошло.

Теперь Ира, изучив от корки до корки все отцовские документы, пыталась решить проблему в одиночку – методом научного тыка. Не совсем, конечно, тыка, материалы она перебирала систематически, однако разница даже в долю процента в химическом составе магнита могла привести к отличающимся результатам. К тому же далеко не каждый необходимый материал был легкодоступен для студентки – некоторые образцы превышали по стоимости ее полугодовую стипендию втрое.

Сегодняшняя добыча была рассортирована еще накануне, и Ира, подготовив свежую страницу лабораторного журнала, начала эксперимент. Однако не успела она проверить даже первые два сплава, как над входной дверью загорелась лампа и раздался сигнал, свидетельствующий, что кто-то хочет войти.

Подавив желание сделать вид, что ее тут нет, Ира оторвалась от приборов и пошла открывать. Как и следовало ожидать, на пороге возвышалась сутулая фигура декана.

– Так я и думал, – проворчал он и, не дожидаясь приглашения, переступил через порог, и дверь на тяжелой пружине захлопнулась.

Ира, закусив губу, ждала продолжения.

– Вообще-то я хотел поговорить с тобой, Ирочка, о неподобающем студентке безответственном поведении – ты же не думала, что я забыл, правда? – Валерий Степанович критически обозрел разложенные на столе материалы и покачал головой. – Но теперь я понимаю, что степень этой безответственности еще больше, чем мне представлялось. Ты не просто забыла о том, как опасно включать минутницу в стенах института, ты не могла забыть об этом – судя по тому, что я здесь вижу. Но ты, – голос Терлецкого повысился. У Иры мелькнула мысль, что если бы в подвале были окна, стекла бы в них уже дребезжали, – ты наплевательски относишься к собственному здоровью и подвергаешь себя опасности! И что бы сказал на это твой отец?!

«Ничего особенного, учитывая, чем все закончилось», – подумала Ира, тут же обругала себя за цинизм и снова промолчала. Она знала по опыту, что, если не возражать, буря имеет все шансы побушевать и пронестись мимо.

Так и оказалось. Еще десять минут грозных внушений – и Валерий Степанович позволил себе наконец проявить интерес к разложенным возле установки магнитам.

– Ты все-таки продолжаешь? Где ты это взяла?

– Купила, – буркнула Ира, поняв, что пронесло.

– На сэкономленные на мороженом и кино деньги, видимо? – съехидничал декан, точно знавший, что нынешний уровень дохода в семье покойного друга вряд ли позволяет делать дорогостоящие вложения в научные изыскания. Мать Иры работала поваром в детском саду и зарплату имела сопоставимую по размеру с дочкиной стипендией.

– Какая разница? – Ира совершенно не собиралась рассказывать декану, как подрабатывает вечерами официанткой в баре по соседству с домом. – По крайней мере я трачу свои деньги на важное дело, а не на какую-нибудь ерунду…

Терлецкий скептически покивал и взялся подробно разглядывать принесенные Ирой материалы и изучать записи. Она же, не подходя ближе, привычным жестом ожидания полезла за минутницей и завертела ее в руках. Спустя пару минут декан, не оглядываясь, спросил:

– А вот такую схему ты не пробовала? – и показал, как поменять настройки установки, чтобы испытать новый сплав на предметном стекле, после чего достал собственную минутницу.

Ира шагнула вперед, чтобы посмотреть, продолжая вертеть свой приборчик в руке, и случайно нажала кнопку «сохранить» одновременно с тем, как декан сдвинул рыжачок у себя. Включенная установка издала резкий звук, верхний свет в подвале мигнул и погас, обе личные минутницы выключились, а вместо сплава на предметном стекле оказалась металлическая крошка.

– Ч-что произ-зошло? – непослушными губами прошептала Ира. Быстрый взгляд на электронное табло на стене лаборатории свидетельствовал – вроде бы ничего. Миновала секунда. Как по личным ощущениям, так и по показанию часов. Валерий Степанович между тем с большим интересом изучал свою минутницу.

– Надо же… я и не представлял, что такое возможно… – пробормотал он и поднял глаза на Иру. – Деточка, а что показывает твоя?

Ира взглянула и похолодела – риска находилась почти там же, где была сегодняшним утром. У нуля.

Последние сутки Ира провела словно во сне. Долгий разговор с деканом после инцидента в лаборатории, изучение, что, собственно, произошло, короткая ночь в ставшей внезапно жесткой и неудобной постели, где девушка ворочалась с боку на бок почти до утра, прикидывая плюсы и минусы предложенной Валерием Степанычем с ходу идеи, попытки чтения конспекта и учебников к последнему оставшемуся экзамену, обед в институтской столовой, рабочая смена в баре… К полуночи Ира вымоталась настолько, что брела домой по темной улице и гадала, не приснилось ли ей вчерашнее. Впрочем, сомнения мучили ее весь день, и только взгляд на опустевшую минутницу напоминал: нет, все случилось на самом деле. Ее сэкономленное время не исчезло – оно перекачалось в минутницу находившегося рядом декана!

Ира помотала гудящей набатным колоколом головой. Никаких решений она принимать второпях не станет. В каком бы она ни была шоке вчера, на то, чтобы сообразить, что нельзя называть использованный магнетик и демонстрировать настройки таким неожиданным образом сработавшей установки, Иру хватило. Пока это останется ее секретом – а уж как им распорядиться, она подумает на свежую голову.

Добредя до своей парадной, Ира ткнула ключом в домофон, улыбнулась ассоциации с магнитами и, поднявшись на второй этаж, отперла дверь. Первым делом в глаза ей бросился мужской плащ в прихожей – после смерти отца подобная вещь в доме казалась кощунством. Ира напряглась. Из кухни слышались негромкие голоса – встревоженный мамин и знакомый теплый баритон Валерия Степановича. «Ничего себе», – обалдело подумала Ира. Подавив желание прокрасться к себе в комнату незамеченной, она прошла в кухню и сухо поздоровалась.

Заметив на мамином лице следы слез, Ира напряглась еще больше. Налила себе чашку кофе покрепче (спать хотелось смертельно), присела на свободный табурет и попыталась вникнуть, о чем идет речь. Не из-за прекрасно же сданной «вышки» мама расстроилась.

Однако при первых же прозвучавших словах декана сон у Иры как рукой сняло. Оказывается, они тут обсуждали обстоятельства папиной смерти. Этого еще не хватало!

– Мы, Ирочка, говорили о том, как несправедливо иногда складываются обстоятельства. Видный ученый, твой отец мог рассчитывать на безусловно лучший уход и лучшие лекарства в самой достойной клинике – если бы его успели туда довезти. Однако мы все знаем, что болезнь его сначала долго никак себя не проявляла, а в терминальной стадии развивалась слишком стремительно – и «Скорая» просто-напросто опоздала. А личная минутница Николая к тому моменту была совершенно исчерпана – он каждое лишнее мгновение отдавал работе и не позаботился о запасе. А теперь представь, Ира. Вы с мамой находились рядом – так неужели, если б это только было возможно, не захотели бы поделиться каждая получасом сэкономленного времени, чтобы спасти твоего отца? – Голос Валерия Степановича с каждым произнесенным словом набирал силу и под конец прозвучал почти торжественно.

Ира оглянулась на мать – по щекам ее снова текли слезы, но она не замечала этого, умоляюще глядя на дочь, словно та еще могла что-то исправить.

– Папу все равно уже не вернуть, – процедила Ира с плохо скрываемым бешенством. – Зачем вы вообще завели речь об этом? Зачем говорили с мамой? Вы разве не видите…

– Вижу, все вижу, – перебил ее декан. – Но точно знаю и то, что можно спасти многих других людей, которым так же не хватает времени, иногда – нескольких минут. Представь себе аварию на дороге, или рухнувший дом при землетрясении, или любую другую катастрофу. Спасатели работают на пределе сил, но этого не всегда достаточно. И в наших – в твоих, Ира! – силах подарить умирающим мгновения, которые позволят им выжить. И ты должна понять…

– Ладно. – Ира, не в силах дальше выдерживать умоляющий взгляд матери и продолжать начатый еще в лаборатории разговор, а также понимая, что на каждый ее аргумент у Валерия Степановича найдется встречный довод, резко поднялась с табуретки. – Давайте так. Вы – разрабатываете план. Что, когда и каким образом нужно для внедрения. Я – довожу технологию. Я помню, что ставила опыты на принадлежащем институту оборудовании, да, – она вызывающе взглянула на декана, – так что согласна даже на всего лишь треть доходов. Вы же не бесплатно собираетесь реализовывать это счастье для всех «на грани», верно? А теперь уходите. Уже очень поздно, а матери завтра чуть свет на работу. Спокойной ночи.

Закрывая за собой дверь в свою комнату, Ира услышала за спиной горестный материнский голос:

– И когда она успела вырасти таким циником?..

Чем ей так не нравится вроде бы вполне благородный план Валерия Степаныча, Ира и сама не понимала. Соглашаясь со всеми правильными словами декана, она ощущала отчетливое внутреннее сопротивление, но не могла его вербализовать даже для себя самой. К тому же тот единственный магнит, на основе которого срабатывала передача времени, достать в чистом виде в необходимом для экспериментов количестве оказалось сопряжено с такими сложностями, что без поддержки декана все Ирины опыты завершились бы в первую же неделю. Потому Ира затягивала создание прототипа как могла, отговариваясь то неустойчивостью эффекта, то неподходящими химическими свойствами имеющихся под рукой образцов.

Валерий Степанович заходил в лабораторию поначалу ежедневно, потом стал появляться с интервалом в день-два, а потом и вовсе почти перестал баловать Иру вниманием. Но незадолго до конца июля, когда отшумели вступительные в Политех и весь ученый народ начал разбегаться по отпускам, декан снова посетил лабораторию.

– Ирина, – ласково, но очень твердо заговорил он, – министерство не утвердило на следующий год бюджет на эту лабораторию. И нам совершенно нечего предъявить в подтверждение того, что ее существование имеет цель и смысл. Ведь мы ее даже как учебную не используем, не говоря уже об официальной научной деятельности. Так что выбор у нас теперь невелик – либо до конца лета у тебя появляются результаты, которые можно было бы показать потенциальным инвесторам – и я возьму на себя ответственность за сохранение лабы, либо помещение мне придется отдать другой кафедре, а все оборудование разобрать или даже уничтожить. – К концу тирады в голосе декана зазвучали отчетливые грустные нотки. – И окажется, что все усилия Николая Петровича и твои были напрасны.

Ира раздраженно дернула плечом и выпалила:

– Не окажется. Послезавтра я жду новую партию магнетиков, там все должно быть точно, помните? Так что готовьтесь к очередным испытаниям, накопите побольше времени на отдачу, – не удержалась она от легкой шпильки. Но могла бы и сообразить, что Валерию Степановичу палец в рот не клади:

– Разумеется, я прекрасно помню, что невольно задолжал тебе почти пять часов, вот только случая вернуть пока не представилось. Надеюсь, послезавтра мы это наконец исправим.

Улыбнувшись, он отечески потрепал Иру по плечу и покинул подвал. Она же вновь засела за расчеты. Тянуть дальше и правда не имело смысла. К тому же без ее дополнительного приработка в баре, который Ире пришлось бросить ради плотных лабораторных занятий, материально им с матерью приходилось весьма туго, и копеечная стипендия совершенно не спасала ситуацию.

– М-да, инвестиции бы нам с мамой тоже не помешали, – пробормотала Ира, доставая из пакета заветрившиеся бутерброды с сыром – весь свой обед. – Все равно не могу понять, в чем подвох может быть, так что хватит дурить, пора и делом заняться.

Пятничный опыт прошел без сучка без задоринки. За два летних месяца Ира откалибровала аппарат до степени, позволявшей отмерять вещество и задавать уровень напряжения для точности передачи времени вплоть до десятой доли секунды.

После двенадцатого сеанса проверки минутница Валерия Степановича опустела почти до конца, а Ирина пополнилась ровно на то количество времени, что улетело от нее в достопамятный день случайного открытия.

«Новая уникальная модель минутницы – поделись своим временем с близкими! Только у нас, только в сентябре!»

Ира скептически разглядывала наброски рекламных материалов на столе у декана, пока тот вещал ей об открывающихся лучезарных перспективах.

– Валерий Степанович, а как вы при этом намерены объяснять будущим клиентам, что им для передачи запаса времени придется являться к нам в лабораторию? Ведь по сути дела все это туфта – про минутницы новой модели. Модель та же самая, только излучение необходимо…

– Нет, Ирочка, совсем не та же самая, – нахмурился декан. – Надеюсь, ты не считаешь меня мошенником? Вот эта кнопка, заметь – совершенно новая, отправляет сигнал на антенну, включающую излучатель…

– …в лаборатории? Какая антенна? Подвал же экранирован!

– Да нет же, – с уже заметным раздражением фыркнул декан.

Оказалось, что за неделю, пока Ира расслаблялась в деревне после трехмесячного лабораторного марафона, Валерий Степанович развернул в институте бурную деятельность. На крыше Политеха установили антенну – и теперь будущие владельцы минутниц нового типа могли, нажав на кнопку, это специальное излучение активировать. Правда, покрываемая площадь была пока невелика – всего по два-три квартала в каждую сторону от института, но «мы работаем над этим». На вопрос, кто такие эти загадочные «мы», Ира внятного ответа не получила. Валерий Степанович отделался общими фразами про руководство Политеха и города.

Зато под будущие прибыли от продажи новых минутниц Политеху выделили в том числе изрядный бюджет на продолжение темпоральных исследований. Так что Ире следовало после занятий наведаться в лабораторию и встретиться с коллегами.

«Ну конечно, как открытия делать – так Ира первая, а как руководство лабой – так ты пока регалиями не вышла, сопливая студентка», – бурчала она себе под нос по пути из кабинета на первую для нее в наступившем учебном году лекцию.

Шушуканий за своей спиной Ира не заметила, вопросы в стиле «как я провел этим летом» по большей части проигнорировала, погруженная в свои мысли, и только по окончании четвертой пары позволила себе поспешить в знакомый до последней кафельной плитки подвал.

Прежде знакомый. Толкнув незапертую тяжелую дверь, Ира в первую секунду решила, что в помрачении рассудка ошиблась лестницей. Отцовской установки, ранее занимавшей центральную часть подвала, больше не было видно – она словно потерялась в тесноте. Все пространство заполонили столы и столики, за которыми трудились…

– Ну здравствуй, вундеркинд, – прозвучал из-за спины у Иры знакомый голос. Чуть не подпрыгнув от неожиданности, Ира развернулась и увидела тонкий профиль Марты Петровны, восседавшей за самым большим столом сбоку от двери.

«Ах вот кто новый руководитель лабы», – мельком подумала Ира, старательно подбиравшая слова, чтобы аккуратно выяснить, чем же ей теперь придется здесь заниматься.

Как Ира ни злилась на декана, но не отдать должное Марте Петровне не могла. Профессор «вышки» всего за неделю до тонкостей освоила материал, над которым Ира корпела и билась все лето. Утешало то, что ни Ирины труды, ни отцовские не пропали даром – поскольку механизм передачи времени из минутницы в минутницу Ира откалибровала самостоятельно с феноменальной точностью, в лаборатории, получившей стараниями Валерия Степаныча внебюджетное финансирование, возобновили попытки решить проблему множителей. Ире же Марта Петровна определила наиболее, по ее выражению, экспериментальный кусок – попытаться создать умножение доли времени в процессе передачи. Ну разве плохо – отдаешь минутку, а получателю достается уже пять?! И никакого повода пожадничать – разве что нашелся бы совсем уж жлоб, но такой ведь и вовсе вопросом отдавания времени кому-то не задастся.

Ира увлеченно вгрызлась в проблему, тем паче что часы работы в лабе теперь засчитывались за практику по «вышке», да и забота о хлебе насущном отошла на второй план, если не на третий. После того как Терлецкий добился установки антенн, аналогичных украшавшей крышу Политеха, на высотках по всему району, продажи минутниц нового типа пошли полным ходом.

«Кстати, – вспомнила Ира, – октябрь ведь уже, пора бы заглянуть к декану за сентябрьским баблом, несколько лишних тысяч нам сейчас точно не помешают». На осенние сапоги Иры без слез было не взглянуть, да и мамины производили немногим лучшее впечатление.

Поднявшись на учебный этаж из подвала, Ира задумчиво брела по коридору, прикидывая, какую из комбинаций настроек утвердит ей для следующей экспериментальной проверки Марта Петровна и не заставит ли пересчитывать все обоснование, и, погруженная в раздумья, не заметила отсутствия секретаря перед кабинетом декана, просто вошла. И услышала, как Валерий Степанович кричит в телефонную трубку:

– …в первых трех партиях! В трех! Да, да, только первые три. Нет, я не знаю, как вы будете их искать. Ищите! Делайте что хотите, но организуйте…

Заметив наконец Иру, он осекся и, не прощаясь, повесил трубку.

– Что в первых трех партиях? В первых партиях чего? – тут же поинтересовалась Ира.

– Тебя не касается, – отрезал декан. – Тебя что, здороваться не учили? – Потерев пальцами виски и смягчившись, он добавил: – Поставщики реактивов для первого курса напортачили. К вашей лаборатории это отношения не имеет.

Улыбался Терлецкий явно через силу. Его широкий лоб с залысинами прорезала глубокая вертикальная морщина, появлявшаяся обычно – Ира знала, – лишь когда неприятности ожидались по-настоящему крупные. Но также она понимала, что на декане и вправду висели проблемы далеко не только ее лабы.

– Валерий Степанович, я, может, не вовремя, но я только узнать, не перечислили ли ваши партнеры денег…

– Хм, а ведь ты права, – оживился он. – Сейчас проверим.

Проделав несколько манипуляций в Интернете, Терлецкий заметно повеселел и сообщил, что деньги и правда пришли – утром. И что не далее как сегодня вечером на Ирином счету, куда поступает ее стипендия, образуется приятная сумма в несколько десятков тысяч. Долларов.

– Ско-олько?!

Ира вышла из кабинета, совершенно ошарашенная. Даже в самых смелых мечтах она не представляла себе возможности разбогатеть, подвизаясь на научном поприще. Нобелевка – да, впрочем, какой физик не мечтает хотя бы в глубине души о Нобелевке, но куча денег, вполне реальных, прямо сейчас?.. Студентка четвертого курса Виноградова поежилась, вместо эйфории ощущая отчетливый дискомфорт. «Это все с непривычки», – пытаясь успокоиться, подумала она и поспешила домой – маму следовало обрадовать как можно скорее и лично.

Зима в этом году настала ранняя и довольно суровая, причем внезапно. Еще вчера лужи на проспекте отражали золотые листья, а сегодня превратились в сплошную ледяную корку. Ира, выскочившая из дома поутру, не глядя в окно или на градусник, в новеньких, меньше месяца назад купленных ботиночках на высоких каблучках, опасно покачнулась, ступив на очередную замерзшую лужу, но удержалась и успела вскочить на подножку уже собравшегося отъезжать троллейбуса. В последний миг выхватив минутницу, она резко вдавила кнопку сохранения – по такой погоде дорога до Политеха должна была занять не меньше часа – и чертыхнулась, заметив, что одновременно зацепила и новую большую кнопку «Поделиться».

«Что-то тут у нас… у него недоработано», – буркнула Ира, глянув в окно и поняв, что до института осталась всего пара кварталов. «Ну да, я же час закладывала», – подумала она и с легкой дрожью обнаружила, что ее минутница показывает абсолютный ноль. Ощущение дежавю усилилось, когда Ира поняла, что стоявший рядом парень – на вид еще школьник – пялится в собственную минутницу с тем же изумлением, какое Ира видела на лице Валерия Степаныча в тот памятный день.

«Так. Кажется, я поняла, что произошло. Только не поняла пока – как».

Парень выпрыгнул из троллейбуса на следующей остановке и вприпрыжку понесся куда-то в глубь квартала. Ира проводила печальным взглядом невольного похитителя всех сэкономленных ею долгих часов, которые вскоре собиралась потратить на заслуженный отдых где-нибудь на теплом море, раз уж финансы позволяли. Очевидно, отпуск придется отложить до каникул, но как же такое могло произойти снова?

С этим вопросом Ира, не застав на месте декана, и пришла в лабу – и вывалила тревожную новость Марте Петровне.

Этого просто не могло быть. Ира смотрела на свои расчеты воспаленными глазами и чувствовала, как холодок ужаса бежит по спине, рискуя превратиться в настоящую панику.

– Нет, я точно что-то напутала. Надо пересчитать еще раз, – пробормотала она, как будто забыв о том, что пересчитывала уже дважды. Результат не изменился бы, просиди она в лаборатории еще неделю.

Помотав головой и побрызгав в лицо холодной водой, чтобы отогнать сонную одурь, Ира наконец сообразила посмотреть на часы. Ха, неудивительно, что она такая сонная… и такая голодная. Она пропустила не только все учебные пары, но и тот счастливый момент, когда последние сотрудники института уходили домой. Стрелки показывали третий час ночи, а Ира сегодня утром даже толком не завтракала, боясь опоздать в институт. Хорошо еще, что Марта Петровна разрешила оставить в лабе купленную Ирой с первого же гонорара кофеварку. Без кофе она вряд ли выдержала бы этот математический марафон. Все-таки деньги иногда приятно облегчают жизнь.

Решив, что брызг недостаточно, Ира умылась ледяной водой, налила себе крепчайшего эспрессо – и вернулась к своим цифрам. И снова ее глазам предстал тот же пугающий результат.

Ира вспомнила, как однажды подслушала громкий спор отца с Валерием Степановичем, в ту пору еще не деканом, а просто сотрудником лаборатории Виноградова. Он пришел к ним домой обсудить какую-то рабочую проблему…

Ира мало что запомнила в тот вечер, но слова, что почти выкрикнул папа тогда, сейчас всплыли в ее голове, словно все это случилось вчера:

– Валера, невозможно сделать что-то из ничего! Закон сохранения не можем отменить даже мы, и вся наша текущая работа тому – прямое подтверждение! Как, объясни ты мне, неразумному, тебе вообще пришла в голову идея «умножения»? Ты не думал, что, умножая на ноль, в результате ноль и получаешь?

А деканом Терлецкий стал вскоре после папиной смерти. Заодно получив и руководство лабораторией… Интересно, если бы Николай Виноградов остался жив, не заморозил бы он вообще это направление исследований? Не зря же незадолго до смерти он уничтожил почти все наработки в лаборатории, так что Ире пришлось все потом восстанавливать по дневнику, что отец хранил дома, думая, что о нем никто не знает.

Вот почему Валерий Степанович не только не препятствовал ее торчанию в лаборатории, но даже поощрял…

«Так, стоп, – сказала себе Ира. – Еще немного, и эти отдающие детективом рассуждения бог знает куда меня заведут. Отец умер от естественных причин, а Валерию Степанычу с этим… просто повезло, похоже. Как ни горько это звучит. Хм, интересно, а Марта знала папино мнение? Утром проверим», – решила она и свернулась клубочком на старом лабораторном диване – надо было хоть немного поспать.

Стиснув кулаки, с замирающим сердцем Ира следила за тем, как Марта Петровна проверяет ее расчеты. Кажется, ни на одном экзамене ей не доводилось волноваться сильнее. Минуты текли, Ира ждала вердикта, и когда профессор подняла глаза от распечатки, Ира увидела на ее лице отражение собственного ужаса.

– Господи, Ирочка, что же мы наделали?.. – Голос всегда идеально владеющей собой Марты Петровны дрогнул, и Ира подавила неуместное изумление. До сих пор никто в Политехе не видел «железную Марту» взволнованной. Никто и никогда – до этого момента.

– Марта Петровна, почему «мы»? – тихо уточнила Ира. – Вы к этой истории точно не причастны…

– Под «мы» я подразумеваю весь институт, а не твою семью и Валерия Степановича. – В голос Марты Петровны вернулась обычная холодность – профессор уже взяла себя в руки. – Если о том, что возможный результат действия этих новых приборов был просчитан, станет известно – бог знает, чем это может закончиться для всех нас. А хуже всего то – я почти уверена, – что Терлецкий знал.

Ира не поверила своим ушам.

– Как знал? То есть это не ошибка, допущенная в первоначальном проекте?

– Может, и ошибка. Но минутницы «нового типа», – Марта Петровна язвительно выделила эти слова, – поступили в продажу прежде, чем были закончены все предварительные расчеты и испытания. Сколько, говоришь, исчезло у тебя в том троллейбусе?

– Неделя… плюс-минус пара часов, – Ире не удалось сдержать вздох. – И вы думаете…

– Я думаю, не только у тебя одной. Конечно, эмпирических доказательств у меня нет. Но, судя по этим цифрам, – профессор постучала карандашом по распечатке, – накопленных запасов там лишились все, кто находился в радиусе полуметра от того мальчика. И кнопка «поделиться», – Марта Петровна покачала головой, – тут ни при чем. Парень явно обзавелся новой моделью одним из первых, до того как в них начали ставить предохранители.

– Три партии! – осенило Иру. – Он говорил «первые три партии». Вы правы, – печально согласилась она, – Валерий Степанович знал. Только решил не поднимать шума, чтобы не потерять… уж не знаю что – кресло, доходы или репутацию. Интересно, а «три партии» – это сколько штук?

– Пойдем выясним, – Марта Петровна решительно поднялась, – все равно надо что-то решать и как-то исправлять ситуацию. Кто знает, сколько еще владельцев таких минутниц ходит сейчас по улицам.

– Три тысячи?

Ира вжалась в кресло и молча наблюдала. Если четверть часа назад ее поразила потерявшая на минуту самообладание Марта Петровна, то теперь глазам студентки предстала еще более шокирующая картина: декан и профессор передового, одного из самых уважаемых в стране вузов орали друг на друга хуже базарных торговок. О присутствии Иры в кабинете все словно позабыли, увлеченно бросаясь обвинениями. По истечении получаса Ира сделала два вывода. Во-первых, декан, как и ожидалось, не собирался принимать никаких решительных мер. Большая часть коварных устройств без предохранителей же была выявлена и обменена по-тихому на усовершенствованные. Удивляло лишь то, что до сих пор не поднялось шума из-за эффектов, порождаемых остававшимися в обращении. Видимо, дело было в небольшом радиусе действия, но все же… «Неужто люди не замечали исчезновения запасов? Ведь кто-то мог лишиться действительно критически важных минут…» – недоумевала Ира, пока не осознала, что «меньшая часть» – это буквально несколько штук. Валерий Степанович вовремя спохватился и подключил своих бизнес-партнеров к решению проблемы.

А во-вторых, было похоже, что он в конце концов таки уговорит Марту Петровну не поднимать шума, апеллируя прежде всего к репутации Политеха – вещи, в глазах профессора «вышки» необычайно ценной.

Но оставлять все как есть… Нет, нельзя. К тому же, понимала Ира, отец предвидел, что на эффекте «похищения» времени у ничего не подозревающих граждан однажды кто-нибудь решит погреть руки совершенно сознательно. И не было никакой гарантии, что этим кем-то не окажется в конечном счете сам Терлецкий, уже вкусивший сказочных доходов. Доверия к нему Ира не испытывала больше ни на грош. Но чем такому развитию событий она могла помешать? Разве что…

Воспользовавшись тем, что Марта Петровна и Валерий Степанович по-прежнему не обращали на нее никакого внимания, Ира тихонько выскользнула из кабинета. С антеннами по всему району (или уже городу?) она все равно ничего поделать не сможет. Равно как и с «приборами нового типа». Но вот установка, которая генерирует само излучение, и методика обработки тех самых магнитов… Кроме Иры со всеми деталями была знакома только «железная Марта», а в ней Ира, как ни странно, не сомневалась. И если успеть уничтожить все данные по настройкам и магнитам, хранившиеся в лаборатории, то по крайней мере остановить бесконтрольный процесс похищения времени она сумеет, а на работу обычных минутниц это не повлияет – испортятся только «новые». Конечно, если Ира справилась одна, непременно найдется тот, кто в свою очередь сможет рано или поздно повторить открытие Виноградова. Но дай бог, в следующий раз результаты окажутся в более достойных руках. А пока… декану после сегодняшнего не останется ничего другого, кроме как полностью прикрыть проект «множителей». Сейчас Ира как никогда понимала папу. С сожалением взглянув на еще не потерявшие глянец ботиночки – вряд ли ей в ближайшей перспективе будут светить новые доходы, – она заспешила в подвал: ей предстояла масса тяжелой и чрезвычайно обидной работы.

Александра Гардт

Механика

Любовь – это война. Ты понимаешь это в день, когда тебе исполняется девятнадцать. Или двадцать шесть. Кто теперь возьмется считать, в пустом мире, где есть только одно разряженное в ничто мгновение, которое приходится повторять снова и снова. Ломая торт с девятнадцатью свечками, вылетая из-за стола вслед за ней и считая двадцать шесть залпов, которые дают в твою честь после твоей гибели.

* * *

Мне хочется выть в голос. Не каждый сумеет промахнуться семь раз мимо точки назначения. Я, видимо, являюсь счастливым исключением. Материализуюсь в пространстве, забегаю в зал, который вот-вот рванет фейерверком C-4, и представляюсь на ходу, отталкивая охранника:

– Всем привет, меня зовут Джейми, сегодня я ваш личный ангел, быстро ткните пальцем в мистера Ходжкинса.

Народ таращит глаза, а взрыв – в восьмой раз – гремит в соседнем здании. Я разражаюсь матерной тирадой, и механический голос в наушнике неуверенно произносит:

– Капитан Лионелли, повторите запрос.

Охранник выводит меня под руки, я выхожу на улицу, сейчас спешить некуда, можно сесть на лавочку и подумать. Лондон одуряет прекрасной весной, зелень на голубом, яркое солнце, неуверенные кривоватые улыбки. Идиллия, но только две с половиной минуты назад. Сейчас офисное здание в Сити разрушено почти до основания, на асфальте красное мешается с тошнотворным, все бегают и кричат о террористах. Меня, конечно, сшибают с ног, ну еще бы, ростом не вышла, да еще норовят затоптать. Не лучшее место для раздумий, но восемь разговоров с Механикой на том конце не дали результата. Тут главное – не тормозить, не дать реальности зацементироваться, вот и держат на такой случай сквод смертников вроде меня, у которых и так мозги набекрень, что им десяток перемен одной вероятности.

По животу больно попадают ногой. Я вскидываюсь и отбегаю полмили через мост. Положим, у меня есть минут двадцать, но с вероятностью что-то не так. Она кривая, мать ее перемать. Почему ближе всего оказалась я? У меня был прекрасный вечер. Да и ну его, в целом. Одним человеком меньше – и Механика никого бы никуда не послала. У нас строгий лимит по числу жертв, а то можно до идиотизма дойти и игры в спасителя.

– Слышь, – говорю, наблюдая, как подростка рвет прямо на тротуар. Смотрю я на это раз в третий, зрелище вполне привычное. – Ну что тебе стоит, забрось меня пораньше. Я знаю здание. Я знаю подрывника. Выход не там, а добежать просто нереально.

– Капитан, – сдержанно отвечает Механика, – я делаю все, что в моих силах, для спасения трехсот одного человека. Назначаю повторение…

– Стоп-стоп-стоп. Отставить. Слышишь?

– Слышу.

Проклятые инженеры, установили модуляцию голоса, иногда забываешь, что говоришь не с человеком.

– Мне надо подумать.

– У вас на это три минуты.

На этот раз я все-таки вою в голос, но на общем фоне разбитых ужасом людей не выделяюсь. Напрыгалась-налеталась. Вместо стандартных протокольных двадцати осталась трешка.

– Отец… там…

Парнишка, кажется, обращается ко мне, и я смотрю на него, будто впервые вижу. Брови вразлет, глаза раскосые, губы… О, эти губы.

– Капитан, – Механика скрежещет.

От парнишки приходится оторваться. А что, я психопат, у меня так в личном деле записано, мне можно. Тем более на вид ему все-таки восемнадцать.

– О’кей, о’кей, о’кей, подруга, слушай. Ты меня забрасываешь каждый раз за полминуты до взрыва. Соответственно, вероятность начинается оттуда. Значит, нас накрыли медным тазом. Взрывал не Ходжкинс.

– Капитан, вы думаете не головой.

Посмотрела бы ты на парнишку, Механика, я бы тогда с радостью уточнила бы, чем именно думаешь ты.

– Хорошо, Ходжкинс. – Я отворачиваюсь от него и ухожу прочь, стараясь игнорировать слезы на лице и испачканную майку с модным мемом. – Но он не хотел взрывать, вероятность открылась, когда он принял окончательное решение. Забрось меня к нему домой сегодня утром.

– Капитан! Я снимаю вас с дела и…

– Заткнись, я внутри ситуации, никто за три минуты лучше меня не разберется. Бросает меня по разным зданиям, значит, я могу остановить взрыв из любого. Давай отсчет.

Я знаю, что пока реальность будет переформировываться, время подумать останется. Меня затошнит, вывернет по суставам, но не привыкать. Надо же спасти жизнь триста одного человека. Ну и парнишка не должен плакать, зачем еще портить такое лицо слезами.

Мир перед глазами расплывается, будто кто-то опрокидывает ведро воды на акварельную картинку. Джейми, вперед.

– Механика, слышишь, выхожу в точку – и ты глушишь всю сотовую связь в радиусе трех миль.

Это единственный выход. Мир сгущается, в этот раз я оказываюсь на площади перед офисным зданием и тут же даю мощного рывка к мосту. Нашла, дрянь, куда выбрасывать. Мы, конечно, по времени специализируемся, но погибаем так же, как обычные люди.

По ощущениям я бегу минуту, смотрю на часы, оборачиваюсь назад. Здание целехонько.

– Поздравляю, капитан, – шепчет Механика.

– Слушай, а я тебя нет. Это не человеческий фактор, могла бы сообразить сама.

– Простите, капитан. На место выслан отряд специального реагирования, чтобы задержать тех, кто спровоцировал Ходжкинса.

Я, конечно, зря ругаю Механику. Она молодец и все сделала правильно. Запинаюсь нога об ногу, наконец выдыхаю и ловлю на себе взгляд парнишки. Слушай, куда тебе, косоглазый, мне скоро тридцать.

– Капитан?

– Да-да, возвращай меня домой.

Мир снова плывет перед глазами, и я оказываюсь там, где и должна быть, на суперской вечеринке: крыша, бассейн, дорогущий отель. Меня все спрашивают, как же мое последнее детище, где и в чем я разглядела талант. Я отвечаю, что таланта никакого нет, только мои острые глаза и сведение звука, смеюсь. Минут через десять выдыхаю. Все эти продюсеры на этой крыше – такие же функциональные психопаты. Но вот познакомиться с Механикой спустя сто тридцать лет доведется только мне.

* * *

Корейский шоу-бизнес отвратителен. Еще нет двадцати шести, а тебя уже записывают в старики и мэтры. Концерты так же полны девчонок из разных стран, вся твоя жизнь так же на ладони, но самый модный уже не ты, а какие-то восемнадцатилетние сопляки.

Ты спускаешься по лестнице своего гребаного Эйбиси-Энтертейнмента, прикидывая, что именно согласно контракту тебя заставят делать в день рождения. Поднимающаяся навстречу рыжая девчонка интересна только тем, что белая до неприличия, огненная до неприличия – и совсем не изменилась с того момента, как пробежала мимо тебя семь лет назад по мосту Миллениум в Лондоне.

Она проходит мимо, даже не подняв глаз, какая крошка, да твои коллеги ей фору дадут, а ты тормозишь на месте и зачарованно смотришь вслед, слушаешь перестук ее каблуков. Они замирают где-то вдалеке, и ты задираешь голову, вглядываешься в просвет между бесконечными ступенями и даже видишь кусочек ее синего платья.

Она смеется и, конечно, не с тобой. Жизнь устроена так, что тебя хотят все, кроме тех, кого хочешь ты, и с этим в конце концов смиряешься.

* * *

Механика утомляет за полгода общения. Тренировки тренировками, симуляции симуляциями, а вот эти вечные потуги на постоянное изменение мира – просто ужасны. Крыша едет, время идет минута за три с половиной месяца. Я раздумываю, не отказаться ли к чертовой матери, когда в один не очень прекрасный вечер попадаю на званое мероприятие где-то в будущем корейского шоу-бизнеса. Механика наконец-то делает мне поблажку. Я до сих пор не знаю, как она работает спустя сто тридцать лет, но одновременно каждую секунду; не знакома с коллегами. Но спасаю очередных детей в очередной школе, подкалываю Механику на тему того, что загнусь так совсем, и она вдруг оставляет меня в этом неизвестном году. Я не спорю и смотрю на часы, их она виртуозно переводит так, чтобы я всегда ориентировалась внутри дня.

– Капитан, у вас сто восемьдесят минут, и, пожалуйста, не начинайте выяснять будущее.

Сказано – сделано. Какое уж там будущее, Механика выкинет меня домой, в две тысячи двадцатый, лишь попробую отколоть что-нибудь не то. Законы времени она блюдет бесстрастно, ради них пойдет на все. Как в это вписывается спасение людей…

Я замечаю знакомое лицо в толпе, вглядываюсь, моргаю. Вот это поговорила с продюсерами будущего о методах продаж. Рядом с колонной дует шампанское парнишка, которого я видела с месяц назад на мосту в Лондоне. Вот только ему уже хорошо за двадцать, это молодой симпатичный мужчина. Шампанское пролетает только так, и, наверное, я пялюсь слишком откровенно – психопатка, что возьмешь, – потому что он замечает и подходит. Улыбается неуверенно:

– Лондон, восемь лет назад.

– Не была, – рапортую я, поднимая бокал.

– Сеул, три месяца назад.

– Понятия не имею, о чем вы.

Сама стою и думаю, как вышло, что он меня заметил, а я его нет.

– Капитан, – укоряет Механика в ухе, – это недопустимо, надеюсь, вы понимаете.

Надо как-то выкручиваться. Выкручивать кому-то руки – это я научилась. А вот выходить сухой из воды… Какой красивый.

Он представляется, и имя вылетает из головы мгновенно.

– Я никак не могла быть в Лондоне восемь лет назад. Мне исполнялось девятнадцать, и…

– О! – оживляется парень. – А у вас есть эта традиция?

– Какая? – непонимающе спрашиваю я.

– В Корее на совершеннолетие обязательно целуют. Меня вот не поцеловали.

Механика точно не одобрит, если я брошусь ему на шею (ведь в прямом смысле слова: прыгать придется), поэтому я легонько кашляю и задаю вопрос про отношения публики и звезд в Корее. В моем две тысячи двадцатом картинка ужасает. Парнишка бледнеет, мнется и заводит про то, какие у него хорошие поклонники. Все ясно с ходу, да еще время подходит к концу – спасибо Механике, сократила.

– Можно ваш номер телефона? Я бываю в Европе, там попроще, пригласил бы на свидание.

Хоть снова вой в голос. Механика же не позволит… Не позволит прыгать ради парнишки.

– Простите, – говорю, – простите.

Самое сложное – дождаться возвращения домой.

Но Механика, наверное, издевается и забрасывает меня на задание.

* * *

Война – это война. В армию загребают с ходу, очень быстро, всеобщий призыв. Никто никогда бы не подумал, но ресурсы нужны всем, и вот уже звезды гибнут рядом с простыми ребятами. Никому не интересны мотивации, никому не интересен твой день рождения, а всего-то и хотелось, что увидеть рыжую, по которой, к сожалению, никакой информации. Наверное, она погибла, такие же не воюют, не держатся и не спасаются. Но тебе все равно, потому что в первые же дни ты перестаешь хоронить родных и знакомых, а также разбираться в том, кто начал войну две тысячи сто пятьдесят.

* * *

– Механика, слышь, я задолбалась.

Первый раз выхожу на связь сама. Достаю передатчик, засовываю в ухо – и говорю.

– Капитан?

Ах, чертовы инженеры, какие человеческие интонации.

– Понимаешь, я задолбалась. Скольких я спасла?

– Семь тысяч… – начинает она, и я ускоряю шаг.

На студию надо успеть во что бы то ни стало, но у меня нет ни желания, ни стремления. Каким-то образом я выпала из вечной круговерти «звонки, психи, запись, концерт, поиск, разговоры, скандал, скандал, скандал» и не знаю, куда пристроиться. Мне не нужна моя известность. Мне больше, блин, не нужны деньги.

– Капитан, вы говорите вслух. И это, с позволения, напоминает неструктурированный поток сознания.

– Механика, мне не нужны деньги, мне скучен мир, ты понимаешь?

Я добегаю до студии и разворачиваюсь на каблуках. Пустота внутри набирает угрожающие объемы, а я больше не знаю, чем ее заполнять.

– Боюсь, капитан, я не был создан для этого, – вдруг горько заявляет Механика, и я не знаю, что сказать или сделать. Создается ощущение, что со мной говорит мужчина. До этого я всегда воспринимала Механику только в женском роде. Направлять и советовать – вроде все понятно.

– Эй, – начинаю я, но Механика отключается, оставляя меня наедине с истерящим телефоном, секретаршами, ассистентками, моей личной находкой и процессом звукозаписи.

Оказывается, Пи-Джею принесли не то шампанское, и теперь он отказывается начитывать очередной рэп. Бесполезно доказывать, что «AOC» – это «Appellation d’origine controlee», он все равно не поймет. Я показательно закатываю глаза, швыряю бутылку в мусорное ведро (ничего, нам, функциональным психопатам, можно, потом подниму и выпью сама) и издаю боевой клич. Все ассистентки давно обучены и так же показательно дрожат губами.

– Давайте я сбегаю! – вызывается наш стажер Макс, восемнадцатилетний мальчишка, я киваю и сую ему денег.

Звезда должна быть довольна. Хорошо, если этого удается достичь малой кровью. Еще полчаса мы просто треплемся ни о чем с утихомиренным Пи-Джеем, я спрашиваю, как его шикарная мама и красотка-сестра, узнаю, что у обеих теперь по салону красоты, рассказываю о тусовках и встречах с великими. Главное – найти общего врага, а дальше тему развивать можно сколько угодно.

– Капитан, – внезапно говорят в ухе. – А почему вам скучен мир?

Механика, милая, как тебе сказать. Я живу жизнью полноценной селебрити днем, а еще иногда тем же днем я предотвращаю гибель каких-то людей где-то там в будущем. Иногда это просто, иногда это сложно. Иногда ты даешь вводные, иногда я расследую на месте. А еще – летаю по временам и вероятностям. Я бы хотела удостовериться в том, что не спятила, но не волнуюсь ни капли, психопаты ведь не сходят с ума. Мой мир, выстроенный потом, кровью, трудом, лестью и обманом, перестает меня устраивать только из-за знакомства с тобой. Мне не важно то, за что полгода назад я продала бы душу. Только вот, Механика, какая штука: мою душу купила ты за возможность делать что-то хорошее, иссушающее меня до нитки и не приносящее ни пенса дохода.

– Да парнишка не дает покоя, знаешь, – спокойно вру я, выходя покурить.

Так действительно лучше: по крайней мере, есть материальное объяснение происходящему. Парнишка с бровями вразлет – и точка.

* * *

Родители со связями – хорошо всегда, даже когда от мира остается всего ничего и тебе приходится скрываться в бункере вместе с сотней таких же, как ты, и не думать ни о чем вообще. Они, по крайней мере, могут этот самый бункер организовать. Ты спишь, тебе снится всякая чертовщина, иногда тебе снится, что ты умираешь, и это хороший, счастливый сон. Рыжая не приходит почти никогда, и в этом кроется какая-то загадка, потому что ты проигрываешь в голове все возможности и желаешь только одного, вернуться в Лондон и в восемнадцать, чтобы поймать ее на мосту и не отпускать. Может, потом не будет войны. Может, ты блажишь, но желание – одно. Ах да. Ты почему-то вспоминаешь, как наврал ей на той вечеринке, сказал, что тебя не целовали в совершеннолетие. Целовали, как же, довольно противная девица Син, которую никто этого не просил делать. Теперь хочется, чтобы была только правда.

* * *

– Капитан…

– Иди к черту, я на свидании, в туалет вышла.

– Капитан!

– Да разжалуй меня к любой матери.

– Капитан.

Последнее звучит приговором. Я знаю, что не могу отказать, знаю, что зря препираюсь с этим голосом, который таскает меня из одного безумного мира, полного ненависти, в другой, от маньяка, разбирающего рельсы, к уроду, портящему электронику в самолете. Но я правда на свидании со вполне симпатичным парнем.

– Капитан, – вдруг ломается Механика, не дождавшись ответной реплики, – капитан, вы нужны мне.

Голова кружится то ли от шампанского, выпитого уже в избытке, то ли от чего еще. Но я не понимаю, как она выбирает эти моменты, как она делает то, что делает.

– Капитан. Клуб в Пекине, больше двух тысяч человек, простые парни и девчонки, вы нужны мне.

Ну да, не в качестве собеседника же.

– Вы вернетесь обратно в то же мгновение, вы в курсе, капитан.

Конечно, Механика, только я не буду той же, я буду другой – и хорошо, если со щитом, а не на щите. У нас пока не было промахов, но должен же быть первый?

– Вперед, – бросаю я.

Зеркало передо мной расплывается целым спектром цветов, и вот я уже пялюсь в стробоскоп. Вводная, на самом деле, очень глупая. В частных комнатах богатенькие мальчики закуривают, роняют на пол зажигалку, и проспиртованный ковер вспыхивает, а потом паника, давка, куча жертв…

– Что вы предпримете, капитан?

– Механика, помолчи, пожалуйста.

Она (или он, кто ж разберет) послушно затыкается. Мне очень лень, мне очень хочется вернуться к моему сорокалетнему актеру, звезде всех блокбастеров на свете, мне не хочется терять настрой. Я осматриваюсь и выбираю самый-самый легкий вариант, зажимаю клавишу экстренной эвакуации. Клавиша оказывается сенсорным экраном, который тут же преобразуется в симпатичную голографическую девушку, задающую вопросы на китайском. Я толкую ей то, что шепчет на ухо Механика, и барышня включает тревогу на самом легком уровне.

– О-о.

Звучит не очень хорошо, и я ударяю себя по лбу. Из клуба только что вышел последний человек, пожара не случилось, зато скандалов – штук пять.

– Они идут праздновать в соседний и спалят его дотла.

– Механика, ну твою же… – Я верчусь изо всех сил, пытаясь понять, куда бежать, кого хватать, что делать.

– Прямо, вот по той улице, на которую вы смотрите, капитан.

У меня нет времени задумываться над перипетиями судьбы, поэтому я мчу вперед, добегаю до пафосного даже по моим меркам черного куба (будто эбонитового с виду), подлетаю к секьюрити, начинаю что-то нести про день рождения, подружку, опоздание, благо вид позволяет. Секьюрити пропускает, улыбаясь, и я кричу через грохот:

– Механика, милая, где эти ублюдки, я просто их порешу.

– Триста первый номер, люкс.

Я снова вылетаю на улицу, хватаю секьюрити под руку, несусь с ним внутрь. Он, на удивление, сносно говорит по-английски, мне чертовски интересно, какой это год, с голограммами в дешевых клубах и англоговорящими секьюрити в дорогих, но это не мое дело. Через три минуты пьяные в дым придурки лежат носом в ковер, я для верности забираю зажигалку (ну конечно, долбаная «Зиппо», продолжает гореть, когда гаснет ад), выношусь из номера, потому что у секьюрити миллион вопросов, ору Механике, чтобы забирала.

Ничего не происходит, я бегу через черно-сиреневые комнаты (все-таки ничто не меняется, несмотря на голограммы и английский язык), кажется, теряюсь, забегаю на какое-то явно закрытое мероприятие – и вижу за столом его. Парнишку. На торте выставлено «19», он задувает свечи, радостный и немного растерянный. Принесло так принесло. То ли Механикой, то ли нелегкой, то ли чем еще. Совершеннолетие.

Все хлопают, и справа от меня поднимается на ноги какая-то девица. Идет к моему парнишке, слегка покачиваясь на каблуках, и тут до меня доходит. Я расталкиваю пару рослых мужиков, в два прыжка оказываюсь у стола и так шибаю ее плечом, что… Перегибаюсь через столик, тяну парнишку за ворот на себя, высокий, и целую. Просто прижимаюсь губами к губам. И он вздрагивает. И обнимает.

И тут же уплывает вдаль, превращаясь в зеркало.

Механика, сдохни.

* * *

Интеллект и сознание – всегда интеллект и сознание. Ты вспоминаешь девятнадцатый день рождения. Не долгий разговор в клубе потом, не стук каблуков и смех, не мост в Лондоне. Вспоминаешь и очень легко соглашаешься на экспериментальную программу, которая, возможно, предотвратит войну две тысячи сто пятьдесят. В конце концов, кто, если не ты. И на собственные похороны и двадцать шесть залпов смотришь уже изнутри нового бесконечного пристанища, у которого снуют люди. Они думают, что пристанищу нужен смотритель, но пристанище – это и есть ты. Умирают, гады, слишком быстро, один за другим. Ты забываешь о своей цели, потому что питания хватит надолго, ты же можешь все, ты господь бог. А потом ты вспоминаешь девятнадцатый день рождения. Со всеми банками памяти найти ее в две тысячи двадцатом оказывается сложнее, чем ухватить фантом, исчезающий на глазах, тогда. И она говорит с тобой через сто тридцать лет и придумывает смешное имя – Механика.

* * *

Он не выходит на связь целых два месяца и не отвечает ни на что. Я посылаю к черту и актера, и работу, и долблю, долблю, долблю, как мантру и молитву: Механика, Механика, Механика. Такое ощущение, что я знала его всегда. Я пытаюсь вспомнить момент, когда мы познакомились, как он вышел на связь, как я впервые сделала временной прыжок, но не могу. Он говорил, что такой эффект может быть, но никогда не говорил, что исчезнет сам. Моя жизнь теряет отголоски смысла, и я начинаю делать то, что умею лучше всего, – вредить людям. Делать им больно, нажимать на те точки, которые нажимать нельзя и не нужно.

В голове вдруг шумят деревья и будто бы стреляют из оружия.

– Капитан, – раздается следом.

Я кубарем слетаю с кровати, надеясь не потерять связь. Тяжело дышу и молчу.

– Капитан, я много думал. Возможно, нам следует прекратить сотрудничество. Мне…

– Механика… В смысле, ты же ведь парень. Я знаю. Замолчи, заткнись, умолкни. Моя жизнь имеет смысл только с тобой. Не ищи себе новых. Они будут хуже, ты знаешь это.

– А как же он, капитан?

– Я бы хотела быть с ним, но, может быть, мы сделаем за несколько месяцев все то, что произошло за сто тридцать лет, а потом… Оставь меня в его дне рождения? Не том, не том. Там, где ему будет двадцать шесть. И я появлюсь из ниоткуда, и, может…

– Видите ли, капитан, это две тысячи сто пятидесятый, а я отклонился от своей основной миссии.

– Да какая разница. Какая, к черту, разница. Ты можешь заниматься своей целью, дай мне шанс на счастье. Ты разве сам не видел? Ты видел, и ты чувствовал со мной и за меня.

На том конце долго молчат.

– Видите ли, капитан, в две тысячи сто пятидесятом он погибнет.

Я чувствую, что от сердца остается стеклянная крошка.

– Дай мне его спасти. Я понимаю, исключение, но… Но я все сделаю.

– Капитан, там начнется война, вы никого не спасете. А я – я должен ее предотвратить. Я забылся. Я нашел причины в две тысячи семнадцатом, я должен был искоренить одну организацию, но потом я нашел вас и занялся исправлением несущественных мелочей.

– Несущественных? Несущественных?! – Я с трудом беру себя в руки. – Давай предотвратим войну, а потом забрось меня к нему.

– Никак нет, мы не будем ее предотвращать.

Мне слышится что-то знакомое в тоне, и я молчу в ответ.

* * *

Любовь – очень странная штука. Ты можешь быть с ней только модулированным голосом в ухе да часами на запястье. Иначе никак. Иногда тебе удается вспомнить изначальную ветку, в которой ее не было и быть не могло, в которой ты все равно становился всемогущей Механикой – и случайно натыкался на нее в две тысячи семнадцатом. Потерянную, злую, одинокую – совсем такую, как ты. Но дальше ты помнишь только мост и девятнадцатилетие.

* * *

Я пытаюсь понять, когда это все началось. И как все это продолжилось, Люди одинаковые везде, и в две тысячи сто пятидесятом умудрились устроить войну. Почему Механика отказывается ее предотвратить? Почему не выходит на связь, снова, бесконечно, заставляя меня мучиться? Почему так спокойно говорит о гибели людей? Она же – он же – машина, у нее должны быть вшиты законы, инстинкты, в конце концов. Она должна предотвратить войну, а не быть со мной и прыгать по временам…

В голове что-то щелкает, и я прошу настойчиво, ловя носом снег на Риджент-стрит:

– Механика, закинь меня в две тысячи семнадцатый. Я остановлю войну, а дальше посмотрим.

– Капитан, – отвечает устало, – я не могу, капитан.

– Слушай, Механика, в чем вопрос…

– Я не смогу исполнить ваше желание, буде война окажется предотвращена. Меня не будет существовать, я продукт войны, капитан.

– Давай по именам. Я Джейми.

– А я… Механика, Джейми. – В голосе явственно слышен смешок.

– Понимаю. Но человечество важнее, чем твое существование или моя мечта.

– Я…

– Да ты Инхен! – срываюсь на ор я.

Как только имя-то вспомнила. Ведь забыла сразу из-за выражения глаз и этих чертовых бровей.

Механика молчит совсем потерянно, и до меня доходит, что я только что не просто сделала больно, а угадала.

– Ты – это он?

Следующие две минуты я теряю. Я прихожу в себя на полу, а потом меня рвет. Самое страшное, что может случиться, красивый мальчишка становится машиной ради каких-то высоких целей.

– Джейми, послушай, я только так мог с тобой быть.

– Ты, ты…

Я не знаю, что сказать, и с ненавистью сдираю с запястья часы, вырываю из уха передатчик.

* * *

Кончается все на свете, даже бесконечность. Тебе нужно принять решение, тебе нужно расстаться с девчонкой, с которой был все эти сотни лет, потому что она не хочет быть с тобой. И ты вспоминаешь все, от начала и до конца, и шепчешь в никуда – даже не шепчешь, а выводишь в качестве знаков, говорит оно там как-то само: «Джейми, давай».

* * *

– Инхен, слушай. Я готова им помешать. Тут достаточно сорвать одну встречу, правильно?

Я жду ответа: «Нет», – но он говорит что-то утвердительное.

– Инхен, слушай, я… Ну, то есть, тебя не будет, но ты будешь там, живой и здоровый, женишься на ком-нибудь. Инхен, это хорошо.

Я мнусь у входа какого-то затрапезного здания. Сегодня мне предстоит разрушать, а не спасать. Но я разрушу, я смогу. Я не плачу, потому что плакать это глупо, а тот парнишка из Лондона никак не заслуживает подобной судьбы.

– Ты права, капитан.

– Инхен, послушай. Хотела спросить. А… Ну вот тебя больше не будет. – Я захожу в здание, замирая на точке «1». – Но ведь часы. Они могут остаться? Я могу тебя увидеть, там, в хорошем будущем? И вернуться обратно.

Он думает, потом отвечает неуверенно:

– Мы переписываем вероятность длиной в сто тридцать три года. Я считал, без эмоций, как научился у тебя. Войны не будет. Те жертвы, что мы спасли, будут. Но мы решили ведь, правда?

– Я не это спрашивала, Инхен.

Первого я сталкиваю с лестницы. Эффект летальный, но мне все равно.

– Часы при тебе, я думаю, ты научилась с ними обращаться. Понятия не имею, останется ли что-то постфактум. Но, знаешь, лучше не надо. Я увижу тебя, и…

– Инхен, смысл в том, что я буду тебе не нужна. И в том, что не увидишь.

Второго надо просто подкупить.

Третьему – пригрозить.

Работы на десять минут.

– Инхен? – спрашиваю я.

Откуда-то издалека доносится: «Джейми», – и всей своей психопатической натурой я чувствую, как не хочется ему уходить. Я зову снова.

– Поцелуй меня, – просит он и отключается уже навсегда.

* * *

Я стою перед его домом и смотрю на двойню, колесящую на велосипедах. Двадцать один пятьдесят четыре, никакой войны, никакой Механики. Часы – и те барахлят. Их тоже не должно быть. И я не должна помнить, но почему-то помню все, как вчера. Главное, что мы предотвратили войну, погубившую человечество. Главное, что ему тридцать и он счастлив. Главное… Я разворачиваюсь и ухожу. Пора возвращаться домой, к Пи-Джею, скандалам и продюсированию.

Мир блекнет сам по себе, и я вдруг оказываюсь на его девятнадцатилетии. Нет, он просил. Просил, умирая. Но я не… Я стою и смотрю, как с места срывается все та же девица, потом, пытаясь не реветь, повторяю свой давний маневр – и исчезаю. На губах остаются тепло и соль.

* * *

Война – это любовь. Ты понимаешь это в день, когда тебе исполняется девятнадцать и какая-то девчонка берет и испаряется из твоих рук, только поцеловав. Вся твоя жизнь зацикливается на этом моменте, ты привыкаешь к тому, что тебя хотят все, кроме тех, кого хочешь ты, и в конце концов смиряешься. А потом она, такая рыжая, такая яркая, вдруг стоит на ступеньках твоего гребаного Эйбиси-Энтертейнмента, растерянная и смотрящая круглыми глазами на пустое запястье. Ты не медлишь ни секунды и наконец-то целуешь ее в ответ.

К.А. Терина

Тише, мыши

Тише, мыши,

пожалуйста, я прошу вас, тише.

Молчите, мыши,

заклинаю мышиным богом.

Кот на крыше –

он каждое слово слышит,

он каждое слово рифмует

с безумным своим монологом.

Кто не мечтал быть котом? Нет, я понимаю, о таком вслух не говорят. В таком не признаются. Мы – мыши. Дети Света. Хранители Договора. И так далее.

Но все же. Загляни в голову самому святому мышиному старцу, уверен, долго искать не придется. Ее – мечту родиться котом.

Жизнь мыши – адский труд, к тому же труд неблагодарный. Путь мыши полон ловушек, ненависти и презрения. Но свою задачу – хранить Договор – мы выполняем исправно. Хоть и приходится нам несладко.

А кот? В наше время, будем честны, у кота не жизнь, а сметана. Кто видел этот Мрак, кто его щупал? Я – нет. Иной раз выбираюсь, конечно, под ночное небо. Почтить память предков. Сов послушать. И вот что я вам скажу: не страшно. Ни капельки.

Хвостат, хранитель Договора, учит, что если и был когда-то в древности Мрак – тот самый, который Создатель отделил от Света, – так нет его давно. Сгинул, растворился и стерся, оставив вместо себя равнодушную серую ночь. Хвостат – воплощение мудрости. Такого не слушать – себе дороже.

Но я судить не берусь. Тем более с моим мышиным зрением.

Зрения моего, впрочем, хватает, чтобы разглядеть счастливую кошачью долю. И нет-нет да и позавидовать.

Котам хорошо.

Котов люди любят и ценят. Сами, может быть, не знают, за что. Котам ставят памятники, кое-где им, говорят, даже поклоняются. Нет, я поклонов не жду. Честно. Но от благодарности не отказался бы. Короткое же слово, несложное – спасибо. Нет, не дождусь. А дождусь – веника. Мышеловки. Отравленного сыра.

Коты живут в десять раз дольше мышей. Научный факт. Таких, как я, Рифмоплет пережил сотни, а то и тысячи.

Но теперь наш кот выбыл из строя, причем самым подлым образом. Не подготовив замены. Вспоминая спокойную жизнь, которую вели мы в лучшие дни, при Рифмоплете, я задумываюсь: знает ли он, что творят котята, оставшиеся без присмотра? Ведь это, между прочим, его прямая обязанность – вразумить младших товарищей и вбить в них когтистой лапой науку о Договоре.

Беда в том, что Рифмоплет безумен. Безумен окончательно и бесповоротно. Хвостат-то когда еще это предсказывал. И вот оно, сбылось.

Безумие – страшная штука, заразная. Взять хотя бы друга моего, Ушаста. Сгинул в считаные часы – в конвульсиях и горячке. Кот, конечно, посильнее будет. Вон уже сколько держится.

Но мне от этого не легче. Потому что сторожить его сегодня – моя очередь.

Серой тенью пристраиваюсь на посту за трубой. Впереди бессонная ночь – серьезное испытание для мыши. А уж ночь наедине с безумным умирающим котом – что может быть хуже? Разве что Мрак. Что бы там ни говорили Хвостат и мой собственный опыт, я все-таки побаиваюсь. Уши трясутся – кому расскажешь, засмеют.

Жить Рифмоплету осталось недолго. Даже по нашим мышиным меркам. Уже месяц лежит он на крыше почти без движения. Находит в себе силы подняться только дважды в день. Утром Рифмоплет спускается на чердак, чтобы встретить Хозяйку, которая приносит ему молока. Вечером провожает солнце. Вот как сейчас. Надо признать, его черный силуэт, подсвеченный закатными лучами, смотрится величественно и грозно. Может, за это их люди ценят? За величие?

Когда солнце скрывается за лесом, а воздух делается черным, Рифмоплет устало сворачивается клубком. Все, кажется, спит.

Эх, мне бы его счастье. Впрочем, какое уж тут счастье. Из своего убежища я отлично чувствую запах скорой смерти.

– Эй, мышь. Подойди ближе, мышь.

Не спит, подлец.

Я, конечно, не отвечаю и не двигаюсь с места. Инструкции строго-настрого запрещают приближаться к Рифмоплету, слушать его и особенно вступать в разговор. Нельзя выдавать свое присутствие Объекту. Объекту! Так смешно формулировать умеет только Полухвост.

Но дело, конечно, не в инструкциях. Дело в Ушасте. Слишком хорошо я помню, во что превратился мой доверчивый друг после разговоров с котом. Безумие заразно. Нет уж: ни шага, ни слова.

– Не бойся, – говорит Рифмоплет. – Я тебя не съем.

Смешно. Рифмоплет не способен даже вылакать молоко, которое оставляет ему Хозяйка. Куда ему справиться со мной.

– Можешь не отвечать, мышь. Я слышу твои мысли. Ты напуган.

Три раза ха-ха. Мысли он слышит. Лапку не проведешь такими фокусами. Лапка, кстати, это я и есть.

– Лапка? Приятно познакомиться, Лапка. Мое имя ты знаешь.

Ох ты ж, мышиный бог! И правда слышит. Бежать, бежать отсюда! Но я только крепче прижимаюсь к кирпичу, на котором устроился. Я мышь, дитя Света. Меня не так-то просто напугать.

– Не дрожи, Лапка. Я тебя не обижу.

Не отвечать. Не думать. Тише мыши, кот на крыше, а котята еще выше.

– Куда уж выше. Сам подумай. Некуда выше. Разве что – на небо. Впрочем, они это скоро устроят.

Они?

– Вы. Мыши.

Я понимаю, куда он клонит, и мысленно кручу хвостом у виска. Кот и вправду безумен. Мыши никогда не пойдут на такое.

Признаю: котята здорово меня нервируют. Да что там – нервируют. Будем честны. Я их ненавижу. У меня для этого поводов предостаточно, но главный, конечно, – Камышик.

Котята – милое слово, уютное. Оно про полосатые комочки шерсти, которые так забавно делают свои первые неуверенные шаги. Нашим полосатым комочкам – Снежинке и Мурзику – уже по пять месяцев. Между собой мы зовем их Убийцей и Палачом. Пять месяцев, только подумайте! Треть мышиной жизни. В таком возрасте всякий уважающий себя кот обязан знать и чтить Договор. Но нам достались какие-то дикари.

С каждым днем нас все меньше. Котята исправно душат мышей одну за одной, сея страх и панику. Сероух, Валенок, Кубышка… Мы помним имена наших героев. Неделю назад в этот список попала и моя Камышик.

Но убить их? Только безумец может подумать, будто мы на такое способны.

У мышей есть предназначение. И мы никогда ему не изменим.

– Правда? Расскажи, что ты знаешь о мышином предназначении. Вместе посмеемся.

Ох, я и забыл, что этот подлец меня слушает.

Тише, мыши, кот на крыше, а котята еще выше…

– Кто тебя научил этой считалочке?

Считалочке меня научил Хвостат. Но коту-то какое дело?

– Такое, что эту считалочку Хвостату рассказал я сам. Очень, очень давно. Даже по вашим мышиным меркам.

Нашел чем гордиться. Это как если бы я хвастался цветом шерсти, а Полухвост огрызком хвоста. Ну да, кошки живут дольше. Я, кажется, уже упоминал об этом.

– Кошки, – тихо говорит Рифмоплет. – Кошки, а не мыши. Спроси у Хвостата, сколько ему лет.

Лет! Смешно пошутил. С чего бы мышам возраст годами измерять?

Вот мне, например, двести восемнадцать дней. Солидный возраст, между прочим. Жизнь, считай, перевалила за половину. А Хвостату… Хм. А ведь и правда – сколько ему? Дед мой, Слоник, родился уже при Хвостате. Это я точно знаю, потому что имя деду Хвостат и придумал, а уж дед ему это потом всю жизнь припоминал. Нелепость же неимоверная: мышь по имени Слоник. Дед мой, надо сказать, был долгожитель, седьмую сотню дней разменял, прежде чем…

– Я помню Слоника. Славный был мышонок.

Тут я не выдерживаю, говорю:

– Еще бы тебе не помнить. Сам же его и съел. Вкусно было?

Не отвечает.

Здесь я, конечно, не прав, признаю. Рифмоплет мышей не обижает, чтит Договор. Полухвоста того же кто из мышеловки вызволил? Он, Рифмоплет. Так что про деда – это я напрасно. Сам он к коту пошел, когда смерть почуял. Не хотел умирать в норе. Упрямый был, зараза.

Но это не повод разговаривать с котом. Нет, не повод.

Спать-то как хочется! Надо двигаться, вот что. А двигаться запрещают инструкции. Но, посудите сами, что лучше – нарушить инструкции или уснуть на посту?

Осторожно огибаю трубу – с той стороны, которая подальше от кота. Пробежаться по крыше туда-обратно. Большего мне не нужно.

Тише мыши, кот на крыше…

Кот. На крыше.

Он появляется из темноты, как айсберг из тумана (это я, опять же, от Хвостата нахватался). Мышиный бог! Замираю на месте, жмусь к черепице. Убежал бы, врать не стану. Да только лапы отнялись от страха.

Кот, которому положено лежать без движения в нескольких метрах отсюда, возвышается надо мной грозной тенью. Вот и смертушка твоя пришла, Лапка.

Кошек я не боюсь. Точнее – не боялся прежде. Но три недели террора, который устроили нам убийца Снежинка и палач Мурзик, кого угодно научат уму-разуму.

– Террор? Так вы это называете? – кот смеется. Хрипло, страшно. Или это не смех, а кашель? – Готов поспорить, этому слову тебя тоже научил Хвостат.

Так и есть, что правда – то правда. Мы, мыши, ученых слов не знаем, разве что Полухвост иной раз выпендрится, да все не к месту. Но Хвостат – другой. Образованный, всезнающий. Ну, на то он и Хранитель Договора.

– Именно террор, – говорю. – А как называешь это ты?

Заговорить ему зубы и сбежать.

– Я называю это инстинктом, Лапка. Слышал такое слово? Кошки должны есть мышей. Это наша природа.

– Но ты никогда не был таким! – возражаю.

– Был, Лапка. Был. Неразумным котенком, который ничего не знает, кроме своих инстинктов. Меня изменил Хранитель Договора. Не Хвостат, конечно. А его предшественник. Который, в отличие от Хвостата, следовал своему предназначению и помнил о долге. Помнил, что единственный способ для кошки получить разум, осознать себя и свое место в мире… – кот умолкает. Уснул он там, что ли?

– Что за способ?

Не отвечает.

Внезапно я понимаю, что голос Рифмоплета звучал оттуда, где ему и положено быть. Из-за моей спины.

А кто же тогда передо мной? Другой кот? Почему не двигается? Очень это подозрительно.

Говорят, любопытство сгубило кошку. Может, правда. Какую-нибудь одну, особо знаменитую. Но сколько оно перегубило мышей – я и чисел таких не знаю. Вот ведь, даже пословицу – и ту кошки у нас отобрали.

Непослушными лапами делаю шаг, еще один. Кот – ни с места. Есть в нем что-то неуловимо неправильное.

Принюхиваюсь. Вот оно: я не чувствую его. Ни запаха, ни настроения. Ничего.

Тьфу ты. Да он же не настоящий! Силуэтом – кот. А внутри пустышка.

– Очень простой способ, – это снова Рифмоплет. Говорит устало, ровным, затухающим голосом. – Очень простой.

– Съесть тысячу мышей?

– Одну. Всего одну, Лапка. Хранителя Договора.

Тут я так и присел. Нет, вы сами посудите: Хранителя Договора – съесть. А мы, простые мыши, значит, молча стоим в сторонке и смотрим. Не слишком ли широко он свою кошачью варежку-то раззявил? А с другой стороны посмотреть: будь это правдой, знай Хвостат, что одной его жизни достаточно, чтобы спасти всех нас и остановить убийства – разве не пошел бы он на такую жертву? Я бы, например, пошел без сомнений.

– Ты другой, Лапка. И Ушаст был другим. Думаешь, почему Хвостат не выходит из норы с тех пор, как в доме появились котята? Он слишком долго жил. И хочет прожить еще дольше.

Мышиный бог! Зачем я его слушаю? Безумец – он безумец и есть. Может, я и сам уже. Того. Вернусь в нору и забьюсь в конвульсиях, как Ушаст.

Кот не отвечает. Кажется, снова уснул. Прислушиваюсь. Дыхание тяжелое, хриплое. Точно кот не спит, а тянет на своем хребте целый мир.

А мне теперь что делать? Надо двигаться. Очень уж зябко и шерсть дыбом.

Смотрю на силуэт искусственного кота, мертвой тенью зависшего надо мной. Что же оно такое, этот псевдокот?

Ловко взбираюсь по суставчатой деревянной лапе. Отверстие в боку – идеальная ловушка для глупой мыши. Страшно! Но любопытство не победить. Ныряю внутрь. Оглядываюсь. Рычаги какие-то. Педали. Ремни. Колесо. Знаю я эти колеса. В таких мыши бегают. Зачем – не спрашивайте. Мир полон нелепостей.

Вроде этого деревянного кота.

– Ничего не трогай там, Лапка, – доносится снаружи глухой голос Рифмоплета. – Если не хочешь повторить судьбу Ушаста.

Настораживаюсь. При чем здесь Ушаст?

– Он его построил. Деревянного кота. Талантливый был мышонок.

Рифмоплет не врет по крайней мере в этом. Запах Ушаста почти выветрился, но здесь, внутри, его еще можно различить. Вот так номер! Куда катится мир, если мыши – мыши! – принялись строить памятники котам?

– Это не памятник, Лапка. Это оружие. Глупый маленький Ушаст. Хотел меня защитить.

Ну вот, опять он за свое. Мышь строит оружие, чтобы защитить кота. От чего, спрашивается?

Кот не отвечает. Только ведь особых талантов не требуется, чтобы приложить хвост к хвосту. Я-то, в отличие от других, хорошо слышал, что именно шептал несчастный Ушаст в предсмертном бреду. Там только одно слово-то и было.

Мрак.

До чего страшное слово! Хвост сам собой принимается отстукивать чечетку по деревянной поверхности.

Спокойно, Лапка. Спокойно. Смотри: ты на крыше. Рядом с котом, который, если верить Договору, каждую ночь один на один встречается с самым страшным, что только есть в этом мире. Вот ты, Лапка, вот кот, вот ночь. А Мрак? Нет его. Сгинул. Точка.

– Не верь Хвостату, Лапка. Ни единому слову не верь.

– А кому верить, тебе, что ли? – не выдерживаю я. – Как поверил тебе Ушаст?

– Мне жаль Ушаста. Он не заслужил такой участи. Но это был его выбор.

Рифмоплет устало умолкает. Дышит хрипло.

Я выбираюсь из деревянного нутра искусственного кота. С тревогой смотрю на черное небо. Тоненький серп луны кажется таким беззащитным. Может, это и не так плохо, что зрение у меня неважное. Нет уж, нет уж. Никакого Мрака. Отработаю сегодня смену, и больше сюда ни одной лапой. Пусть Хвостат сам сторожит кота, если такой умный.

Когда на востоке показываются первые лучи солнца и я собираюсь уходить, Рифмоплет открывает один глаз.

– Прощай, Лапка. Следующей ночью я умру, – говорит он. – А котята не доживут и до ночи.

* * *

Ждут вас, мыши,

котята с пустыми глазами,

с мягкой смертью

в когтистых кошачьих лапах.

Их дурманят

мышиные ваши раны,

мышиные ваши слезы

и страха мышиного запах.

Обычно я сплю не дольше часа к ряду. Но после ночного бодрствования просыпаться никак не хочется. В моем сне жива Камышик, мы с ней сидим в уютной норке, и все по-прежнему.

– Вставай, Лапка! Вставай! Хватит дрыхнуть! – суровый голос Полухвоста вырывает меня из эфемерных объятий Камышика. Пробормотав что-то невразумительное, я переворачиваюсь на другой бок, в надежде, что Полухвост оставит меня в покое, но тот упрям. Он ведь и полхвоста потерял из-за того же. Из-за упрямства!

– Люди ушли. Пора.

И тут я, как говорится, сразу настораживаюсь. С чего это его вдруг волнуют передвижения людей? Куда это, позвольте спросить, пора?

Поднимаюсь. Смотрю. Бегут! Все бегут. Стройными рядами мыши спешат наверх. В дом.

Волна подхватывает меня и уносит за собой. Что тут поделаешь? Все бегут – и я бегу. Бегу и слушаю.

– Трое за ночь! Невиданно!

– Как будто мало им было Вышеуха!

– Я сам видел, как Мурзик истязал Коврижку. Настоящий палач! Когтем подцепляет, подбрасывает и ловит. Тошнотворное зрелище!

– Правильно Хвостат говорит. Пора! Пора их давить.

Голова кружится. От бега, от разговоров. И главное, от того, что сам я едва сдерживаюсь, чтобы не выкрикнуть лозунг в поддержку происходящего. Это – действие толпы. Феромоны и прочая научная ерунда.

– Что происходит? – кричу я соседу, седому Прыгуну. – Куда бежим?

– Ты что же – Хвостата не слышал? – укоряет Прыгун. – Хотя я, когда молодой был, тоже все эти собрания страсть как не любил.

Толпа оттесняет меня от Прыгуна, но я слышу, как хриплый голос его вплетается в общий мышиный хор:

– Смерть котятам!

– Смерть убийцам и палачам!

Бочком, бочком, проталкиваюсь в сторону и ныряю в ближайший поворот.

Так, сначала отдышаться. Оглядываюсь. Мыши стройными рядами проносятся мимо.

Что, кот тебя дери, происходит? Кружной тропкой выбираюсь из-под плинтуса, короткая перебежка – и вот уже я ловко карабкаюсь наверх по портьере.

Устраиваюсь на карнизе.

Смотреть отсюда бессмысленно. Но слух и обоняние меня не обманут.

Темная громада справа – книжный шкаф. Любимейшее место! За ним, за шкафом, проложена, можно сказать, настоящая мышиная магистраль. Первый путь к безопасности, если попал в передрягу. Да и в шкафу пересидеть всегда можно, в культурной атмосфере классической литературы. Сам я по книгам не большой специалист, но тот же Ушаст, помню, очень их уважал.

Именно туда только что едва не принесла меня мышиная волна. Что они задумали?

Там, за шкафом – все. Я отличаю их по шороху. Мыслей, конечно, не слышу, куда мне. Но эмоции – вот они. И запахи. У каждого – свой, особенный. Я чувствую их все вместе и каждый в отдельности.

Вот только Хвостата там нет.

А ведь Рифмоплет был прав. Теперь, с появлением котят, Хвостат стал особенно осторожен. Отсиживается в норе и вещает. Собрания устраивает. Неужели это правда? Неужели достаточно Мурзику и Снежинке съесть одного только Хвостата – и убийствам конец?

Не мне, конечно, судить. Но если в этом кошачий инстинкт… Если это – самая суть Договора… Почему Хвостат медлит?

Трусость не к лицу мыши.

Хотя я и сам хорош. Пока мой народ в едином порыве собрался вершить историю, я, поджав хвост, сижу на карнизе.

Ой. Началось. Этот скрип ни с чем не спутаешь. Скрип когтей Снежинки по паркету. Пока еще не здесь, пока еще в соседней комнате. Вжиххх! Ага. Снежинку занесло на повороте, половик, потревоженный кошачьими лапами, сминается в гармошку и летит прочь.

Приближаются.

Первым вбегает Полухвост. Отсюда, с карниза, не разглядеть, конечно. Но я чувствую: это он. По прямой линии, без сомнений и раздумий – к шкафу. По корешкам, с одной полки на другую, все выше и выше.

Следом влетает Снежинка. Мурзик – за ней. Все в сборе, представление начинается.

Слышу дружное копошение за шкафом. Мышиный бог! Я знаю, что сейчас будет. Мыши, забираясь друг другу на спины и головы, втискиваются между стеной и шкафом. Тяжелее всего приходится нижним. И шансов выжить у них немного. Я чувствую воодушевление, которое переполняет моих товарищей. Такова мышиная доля – короткая жизнь и быстрая смерть.

Они знают о своей участи, но никто не ропщет. Сила воли и уверенность в своей правоте – это все, что есть у нас, мышей.

У всех, кроме меня.

Я – дезертир. Сижу в стороне и наблюдаю. Меня переполняет злость. На себя. На товарищей, которые задумали преступление. И на Хвостата, который их вдохновил, а сам отсиживается в безопасности.

В каждый следующий ряд втискивается все больше мышей. Вот их уже по трое между стеной и шкафом. По четверо. Шкаф, скрипя рассохшимся деревом, начинает крениться.

Снежинка и Мурзик, увлеченные охотой, не чувствуют опасности. Разрывая когтями корешки книг, они ползут все выше. Полухвост то и дело появляется у самых кошачьих морд и тотчас удирает на безопасное расстояние.

Ловушка вот-вот захлопнется. Секунда-другая – и шкаф рухнет. Котята умрут.

Мелькает нелепая мысль: Камышик будет отмщена. Не такими ли доводами увещевал мышей Хвостат, пока я отсыпался после ночного дежурства?

«Все, как я говорил, мышь. Они убьют их».

Прочь из моей головы, Рифмоплет!

«Котята умрут. А следом и я. Договор будет разрушен».

Мышиный бог! Что же мне делать?

Это происходит само собой. Я прыгаю с карниза на портьеру и в одно мгновение оказываюсь внизу. Кричу:

– Эй, кошки!

Котята не понимают слов. Мы ведь пробовали с ними разговаривать. Мы слишком привыкли к разумности Рифмоплета. Камышик вообще была уверена, что разговаривать с ними, с котятами, следует почаще. Она рассуждала так: если кошки живут дольше, то и разум в них просыпается медленнее. Может быть, наш долг – помочь им? А мы просто забыли?

Милая, добрая Камышик. Ты рассказывала Снежинке о долге и предназначении, когда она загнала тебя в угол?

– Эй, кошки!

Мои слова для них только писк. Писк маленькой, нахальной и очень желанной добычи.

Первым меня замечает Мурзик. И тотчас забывает о Полухвосте. Вот он уже на полу, крадется. Снежинка замирает на мгновение, но именно сейчас Полухвост скрылся где-то среди толстых томов русской классики. А я – вот он. Здесь.

Снежинка выбирает меня.

Теперь я не просто дезертир. Теперь я предатель.

Котята опускаются в охотничьи стойки. Прижимают головы к лапам. Монотонно виляют задами, примериваясь. Я не двигаюсь. Жду.

– Что ты делаешь, идиот?! – это Полухвост выглянул из укрытия. – Беги сюда!

Ничего, Полухвост, ничего. Я постою.

Не двигаюсь. Рано. Я должен быть уверен, что они не отвлекутся снова на Полухвоста, когда я убегу.

Кого я обманываю? Никому еще не удалось убежать от Снежинки и Мурзика.

Ничего. Ничего. Нужно просто выманить их в другую комнату. Подальше от шкафа, который вот-вот рухнет.

Дальше события сворачиваются в хаотический клубок, в котором все происходит одновременно и все связано со всем.

Во-первых, котята прыгают. Время замирает, и я завороженно слежу за приближением моей смерти. Красота и ужас, иначе не описать.

Во-вторых, медленно и неумолимо падает шкаф. Одна за другой сыплются книги, распахиваясь на ходу, точно диковинные разноцветные птицы.

В-третьих, неведомая сила толкает меня в бок, и я чувствую себя то ли книгой, то ли птицей: лечу.

Время ускоряет свой бег в тот самый момент, когда я ударяюсь о стену, отскакиваю и инстинктивно, знакомым путем, отбегаю к портьере.

Оборачиваюсь и вижу: Полухвост.

Вот кто отбросил меня в сторону. Глупый Полухвост пришел мне на помощь. Спас дезертира и предателя. Ценой своей жизни. В этом сомнений нет: его догоняет Снежинка. В отличие от Мурзика, она предпочитает обходиться без прелюдий. Кошачьи челюсти смыкаются на шее моего друга.

И в этот же момент котят настигает возмездие. Одна за другой пикируют на них птицы-книги, точно направленные неистовой ненавистью мышиного народа.

Занавес.

* * *

Только, мыши,

бояться не кошек надо.

Знайте, мыши,

страшнее всего на свете

мрак.

Он рядом.

В мышиные спины дышит,

в мышиные души тянет

соблазна коварные сети.

– Я видел ночь. Ничего особенного. Воздух становится черным и свежим. Луна режет небо острым серпом.

– Ничего ты не видел, Лапка. И ничего не знаешь о Мраке, – Рифмоплет смеется. Но в смехе этом – сплошная печаль. Мы с ним сидим почему-то в огромных человеческих креслах. Кот ловко тасует колоду карт и принимается раскладывать пасьянс.

Это правда. Я ничего не знаю о Мраке. Но могу кое-что рассказать о пустоте. Пустота занимает место, где только что билось сердце, когда ты видишь, как гибнет в зубах чудовища друг. Гибнет, спасая тебя, дезертира и предателя. Пустота эта растет и множится, превращаясь в серые тени товарищей, которые смотрят на тебя с презрением и сочувствием.

Открываю глаза и понимаю, что это был только сон. Но кошмар продолжается здесь, наяву. Прошлого не отменишь.

Что мне теперь делать, мышиный бог? Что дальше?

Я сижу на карнизе и сквозь полудрему, то и дело проваливаясь в сон, наблюдаю, как Хозяйка с внучкой прибирают устроенный нами хаос. Находят за шкафом гору мышиных трупов. Девочка выбегает из комнаты. Мертвых мышей испугалась – бывает же!

Ну вот, пожалуйста. Хозяйка обнаружила нашу трассу под плинтусом. Придется пользоваться менее удобными ходами – жизнь усложняется.

О чем ты думаешь? Только что из-за тебя погиб друг. А сам ты, кажется, сошел с ума. И вот еще что, дорогой Лапка: у тебя больше нет ни дома, ни родных.

И ради чего? Ради котят?

Возвращается хозяйкин муж с отчетом: оставил котят у ветеринара на ночь. Ничего серьезного. Будут жить.

Хорошая ли эта новость? Я не знаю. Я теперь ничего не знаю.

Закат. Скоро ночь. Ничего я здесь, на карнизе, не высижу. Нужно идти вниз. Я дезертир и предатель, и я отвечу за свое преступление. Но сначала за свои преступления ответит Хвостат. Если Рифмоплет не безумец и не лжец.

Проверить легко. Лапы сами несут меня на крышу.

На посту, который еще вчера был моим, – никого.

– Ему не нужны свидетели, – кот сидит на краю крыши. Смотрит на заходящее солнце. – Уходи, Лапка. Сегодня будет страшно.

Вообще-то мог бы и поблагодарить меня. Я спас его чертовых котят. Но у котов нет благодарности.

Злюсь. Нет, не злюсь даже. Я в ярости.

– Ты втянул меня в это. А теперь, значит – уходи, Лапка? Сегодня будет страшно, Лапка! Тоже мне – одинокий герой. Спаситель мира.

– Я последний. Ты ведь не знал об этом, правда?

– Ничего ты не последний, – бурчу. – Живы твои котята, если хочешь знать. И даже почти здоровы. Книжек только обчитались слегка.

– Ты не понял. Я последний кот, в котором есть память о Договоре. А вы – последние хранители Договора.

– Ерунда! В мире тысячи домов, и в них живут тысячи мышей!

– Когда Хвостат убьет меня, Договор будет разрушен. Завершится эпоха. Коты, конечно, не бросят людей. Их жизнь – борьба. Их предназначение – охранять человека от Мрака. Но без разума и без памяти коты обречены на поражение. Мрак победит. Свет проиграет. Все. Конец сказки.

Всю эту пафосную ерунду я, конечно, пропускаю мимо ушей. Сейчас меня интересует только Хвостат. Если он появится – значит, Рифмоплет прав. Я очень надеюсь, что это не произойдет, и завтра мне будет стыдно за мои подозрения. Пусть мир останется прежним, простым и предсказуемым. Не приходи, Хвостат.

Но я должен быть готов ко всему.

Деревянный Кот, которого построил Ушаст, стоит на прежнем месте. Забираюсь внутрь. Чувствую себя, честно говоря, нелепо. О чем думал Ушаст, сооружая эту штуковину? Ох и наворотил, изобретатель. Колесо. Рычаг. Педаль. Как эта штука работает?

– Осторожнее, Лапка. Если ты заведешь эту игрушку и останешься внутри, если хотя бы понарошку сделаешься котом, тебе придется увидеть Мрак глазами кота.

– Я, пожалуй, рискну.

– Твой друг Ушаст уже рискнул однажды. Вспомни, что с ним стало. Мыши не готовы к такому испытанию.

Выглядываю наружу.

Солнце село. Вроде бы ничего не изменилось. Ночь как ночь. Только луны нет, даже того тоненького беззащитного серпа, который я видел вчера. Небо затянуто черными тучами. Холодает. Где-то внизу стрекочут сверчки.

Рифмоплет устало ложится на крышу.

– Уходи, Лапка. У мышей короткая память. Они тебя простят.

Зачем же нас – с нашей короткой жизнью, с нашей короткой памятью – выбрали хранить Договор? Взяли бы черепах или китов. Вот у кого и жизни, и памяти на тысячу мышей хватит.

– Тысяча – это самое большое число, которое ты знаешь? – смеется кот.

Шат-шат-шат. Я знаю этот звук. Мышь поднимается по чердачному ходу. Я знаю этот запах. Хвостат. Я чувствую его настроение. Кот был прав. Хвостат идет убивать.

Что-то разбивается во мне от этого звука, от этого запаха и от этой правды. Вдребезги. Надежда, что все будет по-прежнему? Вера в мышей?

Поднимайся, Хвостат. Я жду, и у меня есть для тебя сюрприз.

Только вот понятия не имею, как заставить ожить этот деревянный памятник.

Постойте-ка. Есть идея. Забираюсь в колесо. Беги, Лапка, беги.

«Достаточно», – шепчет в голове призрачный голос.

Кто это? Мало мне безумного кота, теперь еще и голоса в голове!

«Достаточно. Начинай представление».

Это Ушаст. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Просто знаю. Выпрыгиваю из колеса – прямо на огромную педаль, которая больше всего похожа на мышеловку. И чувствую: ожил. Деревянный Кот ожил. Легкая вибрация сотрясает его нелепое туловище. Где-то за моей спиной гудит мотор. Разжимается пружина.

Деревянный Кот начинает движение. Самое время. Из-за трубы появляется Хвостат.

И тотчас отбегает назад, ошеломленный. Да уж, эта деревянная игрушка производит сильное впечатление. Мысленно издаю грозный кошачий рык.

Шаг, еще один.

Хвостат пятится. Я наступаю. Легкая победа!

И сейчас же, точно в насмешку над моей радостью, все меняется.

Может быть, самый страшный звук, который я слышал в жизни: с хрустом взрывается лампочка фонаря, который освещал двор перед домом.

Где-то вдалеке одно за одним гаснут окна. Мир погружается во Мрак.

Я не испугаюсь. Я не испугаюсь. Я не испугаюсь.

Деревянный Кот замирает на месте, скрипит и воет суставами. Точно чувствует приближение Мрака так же, как я.

Ну же, котик. Не сдавайся.

Прыгаю на педаль снова и понимаю: все. Точка. Пружина закончила свой короткий путь. Мотор моего деревянного рыцаря умер.

Слышу хриплый стариковский смех Хвостата.

– Какие еще сюрпризы ты приготовил, Рифмоплет? Может быть, здесь прячется игрушечная лошадь? Слон? Или всего лишь одна маленькая мышка? Это ты, Лапка? Выходи, поговорим.

Не слушаю. Прыгаю в колесо. Бегу.

Хвостат не двигается с места: боится Деревянного Кота. Трусишка.

– Мы ведь с тобой мыши, Лапка. Мы должны держаться друг друга.

Так, хватит колеса, теперь педаль. А Хвостат продолжает гнуть свое.

– Не знаю, что рассказал тебе Рифмоплет, но верить этому никак нельзя. Он безумен. Вспомни, что он сделал с Ушастом.

– Например, он рассказал мне, что ты живешь слишком долго, – кричу я и прыгаю на педаль. Ничего. Прыгаю еще раз. Тишина.

– Это, кстати, правда. Живу. И доволен этим. А ты? Хочешь жить долго? Хочешь быть хозяином мира? Это просто. Надо только убить кота. Скажи ему, кот. Скажи, что это правда.

Самонадеянный старик. Не думает же он, что я стану слушать его глупую ложь?

– Нет, Лапка. Он не лжет.

Зачем ты это сказал, Рифмоплет? Думаешь, мне будет легче от такой правды?

– Прости, Лапка. Кошки не умеют лгать.

Что вы знаете о страхе? Если вы не были мышью, если не случалось вам один на один остаться с настоящим Мраком, вы не знаете о страхе ничего.

Вы думаете: вот она, темнота. Темнее уже быть не может.

Может.

Мрак – это когда тьма становится такой густой, что ее можно пить. Когда тьма заполняет собой все. Даже тебя. Заполняет и выедает изнутри. Шепчет: сдайся, Лапка, стань моим. Мысли вязнут в черном болоте, и ты перестаешь принадлежать самому себе.

Но страшнее всего соблазн.

Мир несправедлив. Здесь все устроено для удобства и счастья людей. Здесь все устроено для удобства и счастья котов. Мышам остаются только страх и долг.

Жизнь мыши коротка, и в ней нет места счастью. Почему?

– Кот умрет. Ты это знаешь. Я это знаю. Этого не изменить. Но если ты позволишь мне убить его… Ты ведь даже не должен делать этого сам. Просто отойди в сторону. И тогда миром будут править мыши. Мы получим все, что отняли у нас люди и коты. Просто не мешай.

Не мешать – это так легко. В конце концов, что я могу? Деревянный Кот умер. Стал тем, кем и должен быть согласно законам природы. Детской игрушкой.

А я тону. Тону в этом бесконечном Мраке.

Кажется, не бывает цвета чернее черного. Но вот он, вот же он. Как его назвать?

Ослепительно черный?

– Так что, мы договорились, Лапка? Вот и славно. Вот и ладушки.

Слышу, как Хвостат приближается к Рифмоплету. Тот презрительно молчит.

Не мешать – это так просто.

Преодолевая густой Мрак внутри и снаружи, выкарабкиваюсь из Деревянного Кота. И прыгаю, заслоняя кота настоящего.

Хвостат ухмыляется:

– Ты сделал свой выбор, Лапка. Мне жаль.

Ничего ему, конечно, не жаль. Старый лгунишка.

Вы когда-нибудь видели мышиную драку? Интересного мало. Со стороны это похоже на забавную игру малышей, ничего серьезного.

Я вгрызаюсь Хвостату в глотку изо всех сил. Сил у обыкновенной мыши не слишком много, а у меня – и того меньше. Но я держусь. Подбадриваю сам себя: неужели я против древнего старика не выстою? Хвостат тоже не теряется, грызет. И, надо сказать, работает увереннее, методичнее, точнее. Я просто стараюсь выжить, а он меня убивает. Челюсти у него – Снежинке на зависть.

В глазах мигают бесформенные пятна. Кажется, я теряю сознание.

Неправильный ответ!

Изворачиваюсь, отскакиваю, трясу головой. И тотчас бросаюсь на него снова. Прыгаю сверху, кусаю за ухо. Мы сплетаемся в один мышиный комок, катимся к краю крыши. Хвостат меняет траекторию, я впиваюсь ему в лапу. И все по новой.

Но я понимаю, что он побеждает.

Если из меня Мрак тянет все, что только возможно, то Хвостату отдает. Я чувствую, как мой бывший товарищ становится частью непобедимой, неумолимой и бесконечной тьмы.

Мне больно это признавать, но – да, я проигрываю жалкому старику. И дело даже не во Мраке. Нет. Просто я не могу его убить. Даже теперь, после всего. Даже зная наверняка, что именно он виновен в смерти Камышика и других… Я не могу убить мышь. Такую же, как я сам.

Рифмоплет мог бы сказать что-нибудь вроде: Хвостат давно уже не такой, как ты, Лапка. Но кот молчит, и я благодарен ему за это.

А может быть, он давно умер?

Как долго все это длится? Может, Мрак уже победил?

Эх, неудачный помощник тебе достался, Рифмоплет.

Прямо скажем, слабак.

Меня хватает только на то, чтобы не разжимать челюсть. Я крепко держу Хвостата за лапу. А он неустанно, яростно кусает меня, безжалостно рвет на части.

Мышиный бог, как же больно!

Кажется, сейчас я умру. Прощай, мир. Прощай, Свет. Прощай, Рифмоплет.

Где-то вдалеке, в другом мире, в другой вселенной кричит петух. Да что вы? Не может быть. Утро? Это небо светлеет или мое зрение отказало окончательно?

Да нет же! Утро!

Мрак отступает. Я чувствую это как падение в бездну. Как будто болото, в котором я увяз, высохло в одно мгновение, и я рухнул на истрескавшееся дно.

Все. Теперь я точно теряю сознание. Или умираю. Лучше второе.

Пустота.

– Эй, мышь. Просыпайся. Пора вставать.

Полухвост? Не может быть! Какой жуткий сон мне приснился, ты не поверишь!

– Прости, Лапка. Это всего лишь я. Рифмоплет.

Точно. И голос-то не похож на Полухвостов. Слабый голос. Умирающий. Или почти умерший.

Не могу разжать челюсть. Наверное, никогда уже не смогу. Но я не чувствую больше плоти Хвостата и веса его тела. Где он?

– Его нет, Лапка. Он впустил в себя слишком много Мрака, пытаясь убить тебя.

– Что значит – слишком много?

– Слишком много, чтобы существовать при свете дня. Его нет и больше никогда не будет.

Открываю глаза. Небо. Солнце. Воробьи чирикают. Мышиный бог! А ведь я жив. Вскакиваю радостно и тотчас вновь падаю. Не по своей воле. Меня словно бы прижимает к поверхности крыши невероятной, бесконечной тяжестью. Не камнем – глыбой. Огромным зданием или даже городом. Я плохо представляю, что такое – этот город. Знаю только, что не подписывался такое громадье таскать на хребте.

– Чувствуешь? Это Договор. Теперь ты его Хранитель.

Чувствую. Еще бы не чувствовать. В этой тяжести – вся мышиная история на многие тысячелетия назад. И вперед – тоже. В ней – моя судьба. Мое будущее. И моя смерть.

Люди хранят Свет. Пусть даже и не догадываются об этом. Коты хранят людей. А мыши…

– Мыши хранят котов. Их разум. И память о Договоре.

Точно. Ох уж эти коты. Никак не могут без своего дурацкого пафоса.

– Эй, мышь!

Лапка. Меня зовут Лапка.

– Спасибо тебе, Лапка.

И тишина.

Я понимаю: все. Он умер. Великий кот умер, и последние его слова – слова благодарности мне, рядовой мыши.

Вот только не очень-то я рад.

Он благодарит меня не за то, что я сделал. Нет.

За то, что сделаю.

Смотрю вниз. По дорожке к дому идет хозяйкин муж. Возвращается от ветеринара. В руках у него сумка, а в сумке копошатся они. Котята.

Пора. Встречайте меня, котята. Встречайте нового Хранителя Договора. Надеюсь, я вкусный.

Не знаю, кто будет следующим. Кому достанется этот груз после моей смерти. Но я верю в своих братьев. Они не подведут. Каждый из нас, мышей, достоин этой чести. Мы стоим на границе Света и Тьмы. И мы эту границу сохраним.

Коты будут продолжать подниматься на крышу. Провожать солнце. И защищать этих глупых, бесполезных и жестоких существ – людей.

А мы, мыши, будем хранить Договор.

Дорогой мышиный бог, если ты меня слышишь, прошу об одном. Не дай мне в следующей жизни родиться котом! Пусть я снова буду мышью. Из меня ведь получилась неплохая мышь[1].

Людмила Макарова, Алекс Бек

Коллекционер

Я – беззастенчивый барыга, если уж называть все своими именами. Купить за бесценок, продать по предельной рыночной цене, да еще и заполучить благодарного покупателя в постоянные клиенты – это азарт и даже зависимость. Видно, с восточной наследственностью ничего не поделать, она даже через три поколения пробивается…

Нет, я, конечно, кандидат технических наук, пишу статьи, временами читаю лекции и изобретаю электронные схемы, умею держать паяльник и программировать. Я общаюсь на двух с половиной европейских языках и немного понимаю тюркские наречия, я всерьез подумываю о докторской и занимаюсь развитием бизнеса в крупной столичной компании. Работа на статусной должности ежедневно повышает мою самооценку, а о том, что я объездил треть мира, и говорить не приходится.

Но всю жизнь я тащу за собой детскую страсть – увлечение фотографией. Художественный вкус и врожденное чувство композиции до сих пор приносят мне призы в творческих конкурсах: то брендовую кожаную сумку, то цифрозеркалку – так, приятные мелочи, призванные потешить собственное тщеславие, похвастаться перед друзьями. А вот подлинный восторг и трепет у меня вызывает радость обладания желанной фотокамерой. Старой пленочной камерой, поскольку с цифровыми все понятно: зарабатываешь, заказываешь в онлайн-магазине, и назавтра курьер приносит домой твою «прелесть».

Я долго копался в себе, чтобы понять, откуда взялась у меня эта страсть к раритетам…

Все мы родом из детства, а все, что мне было доступно в стране тотального дефицита, – это советские фотокамеры, которые родители покупали в магазине «Спорттоваров»: дальномерная «Вилия» и единственно доступная зеркалка «Зенит-Е». И только дождавшись свой очереди в фотокружке Дворца пионеров, я несколько раз в год снимал немецкой «Praktica» и панорамным «Горизонтом». А ведь совсем рядом жили продвинутые люди, которые еще в те времена имели вечные неубиваемые Пентаксы-Яшики-Олимпусы-Никоны-Кэноны!

Этот голод на великолепные камеры я начал утолять, как только появились у меня в студенческие времена собственные свободные деньги. Камеры с автоматикой, яркими видоискателями, светосильной сменной оптикой, моторным приводом, датирующей крышкой, советские, а потом и импортные приходили, оставляли пленки с потрясающими кадрами, ощутимую маржу и уходили в следующие руки радовать нового владельца.

Я никогда не стремился оставлять их у себя. Даже сейчас, собрав внушительную коллекцию, я придерживаюсь мнения, что фототехника должна работать, а не сохнуть на полке. А уж в те времена ни о какой коллекции я и не помышлял, изредка оставляя у себя только действительно редкие камеры и объективы, с которыми жалко было расставаться. Началось все с «ФЭДа» – первого выпуска нашей «Leica», монументального «Спорт-Гельветта» и послевоенного «Киева» – близнеца «Contax». Затем появились дальномерный «Друг» с цепным взводом, шпионский «Аякс», «Нарцисс», чудом сохранившийся в эндоскопическом кабинете, и респектабельный «Зенит-4» из тупиковой ветви «КМЗ». Ну а когда я приобрел жутко редкий «Зенит-18» с родным объективом «Зенитар-1МЕ», я даже взял тайм-аут. Думал, наигрался. Но тут пришло время среднего формата.

Сначала я позабавился «мыльницей» экономкласса «Этюд», вспомнив, как облизывался в начальной школе на это чудо в руках одноклассника. Потом у меня появился редкий олимпийский «Любитель-166» с автопротяжкой и рычажным спуском, несколько «двухглазок» этого же семейства из далеких 1940-х и, конечно, стереокомплект «Спутник». Удивительно, но этот архаичный стереомонстр вполне органично вписался в цифровую эру и до сих пор исправно снимает заготовки для анаглифических картинок.

Затем я логично вышел на линейку «Салют-С» – «Киев-88» – «Киев-60», где и застрял на несколько лет благодаря «рыбьему глазу» «Зодиак-8». А после ретрокамеры начали приходить ко мне сами.

Подумать только – эти долгожители были даже старше моих родителей! Некоторые из них добирались до меня больше полувека – из двадцатых годов прошлого столетия. Как на подбор, это были довоенные среднеформатные «гармошки», которые перемежались советскими репликами «Искра» и «Москва-1». Пережив большую войну, вещмешки-«сидоры», чуланы, антресоли и барахолки, они по-прежнему старательно рисовали свои пластичные картинки 6х9 см. «Agfa Billy» как теперь бы назвали из «limited edition», «Zeiss Ikonta 520/2» в премиум комплектации, «Kodak Junior», сконструированный и отделанный по моде 1930-х art deco. Дело даже дошло до деревянной крупноформатной камеры с черной накидкой и объективом, из которого «вылетает птичка», с деревянным же многоколенным штативом. Помните студийные фото из семейных альбомов с дедушками-прадедушками, где видны каждый стежок и ворсинка на одежде, не говоря уже о пронзительных глазах? Вот такие картины я делал своими руками.

Фотокамера «Москва-2» пришла ко мне совершенно традиционным и обыденным способом. Я купил ее на воскресном блошином рынке, где за много лет перезнакомился с продавцами, и они издалека уже подавали знаки, приберегая для меня что-нибудь интересное. Взял дешево. И взял-то или из жадности, или из желания продемонстрировать свою лояльность знакомому продавцу. Вид у камеры был потрепанный: вся задняя линза в конденсате или в грибке. Помню, торговались мы с хозяином долго, азартно, зато и его время прошло нескучно, и мне выпало развлечение. Расстались мы только минут через тридцать, как всегда с рукопожатиями и объятиями, исполнив все ритуалы этой специфической тусовки. После чего камера отправилась в стол, а я на работу.

В следующую субботу я проснулся все еще слегка оглушенный ураганом проведенных за неделю встреч, презентаций, испытаний и отчетов. Разбудил меня бесцеремонный проливной дождь, который, вместо того чтобы обволакивать и баюкать, пытался вломиться в комнату через сколько-то-там-камерный патентованный оконный стеклопакет. Едва открыв глаза, я понял, что долгожданный пленер отменяется и развлекать себя придется дома.

Бросив в окно мрачный взгляд, я достал из ящика свой давешний трофей и для начала внимательно осмотрел футляр из коричневого кожзаменителя. Местами он уже начал трескаться и расслаиваться. Вместо родного шейного ремешка, когда-то вырванного вместе с заклепками, обнаружился добротный кожаный ремень, внахлест пришитый крупными валеночными стежками. Тоже коричневый, но от другого фотоаппарата. Удручающее начало.

На рынке я, конечно, открывал и бегло осматривал камеру, но теперь мне предстояло не спеша оценить масштаб бедствия. Внутри футляра пряталась все та же «Москва-2» с шелушащейся дерматиновой обклейкой и хромированными, но уже ободранными до латуни накладками, штативным гнездом и «крутилками» на корпусе. На верхней панели – чужеродное тело – салазки для фотовспышки, прикрученные «по-живому», поверх дерматина, винтами с разнокалиберными головками. По всему видно – фотоаппарат многократно пережил свой ресурс. Вероятно, прежний хозяин был пляжным «бомбилой» или «бытовиком» и использовал его как рабочий инструмент. Но как он снимал со вспышкой? Синхроконтакта на «Москве-2» нет! Или это салазки для съемного видоискателя взамен подслеповатого штатного? Ладно, дойдем и до этого.

А ну-ка, что у нас тут еще из неприятностей? Фильмовый канал и прижимной столик кое-где истерты до металла, но без ржавчины. Ага! Вот для чего нужны были салазки! В кадровом окне приклепаны «уши», которые уменьшили его до размера 6х6 см вместо исходных 6х9. Мало того, в заднюю крышку врезано новое смотровое окошко под другой формат, а «родное» заводское выпирает бугром из-под дерматиновой заплатки. Да-а-а, вот это модернизация! Оказывается, хозяин был парнем не только экономным, но и рукастым. Несколько маленьких очагов коррозии притаилось на петле задней крышки под осыпавшейся краской. Ерунда. Зато у обоих смотровых окошек и рядом с шарниром обнаружился очень даже бодрый и ворсистый бархатный уплотнитель.

Год выпуска моей камеры 1953-й, но номер не «красивый» – нет множества выстроившихся в ряд нулей, говорящих о том, что она открывала годовую серию, ни последовательных, ни повторяющихся групп цифр, самый обычный – никакой номер, примерно из первого квартала – 5312104. Ага! Вот это интересное совпадение – как раз умер Сталин. Ценность аппарата с привязкой к исторической канве повышается.

Вдохновленный этим открытием, я внимательно изучил логотип на внутренней поверхности крышки: стилизованная призма Дове, товарный знак Красногорского механического завода – «гробик» со стрелочкой, а снаружи на дерматине оттиснут «гробик» без стрелочки. Интересно, так и должно быть или мой экземпляр таит еще один приятный сюрприз?

Я уже собрался пойти посмотреть, что пишут о логотипах на фотофорумах, но следующий сюрприз оказался настолько неприятным, что до форумов дело так и не дошло. Увы! Это был не конденсат, а все-таки грибок на внутренней поверхности задней линзы. Нежный, едва заметный, равномерный, он расползался по месту склейки составного оптического элемента объектива. Я коснулся пальцем тугого фиксатора передней крышки. Объектив словно только того и ждал: он бодро вывалился по направляющим и с клацаньем встал на упоры. Хорошо встал, без перекосов и люфтов. Передняя линза чистая и просветление целое, нецарапанное.

Я покрутил колесо выдержек: ходит легко, длинные выдержки отбиваются четко, диафрагма сухая, лепестки не затертые, отверстие правильной формы. Привод затвора от спусковой кнопки и блокировка перемотки тоже работают. Дальномер? Удивительно, но не врет, ни на ближних дистанциях – комната по диагонали 5 метров, до липы за окном – 14 метров, все уже давно измерено, ни на бесконечности.

А что там с мехом? Снаружи вроде весь гладенький и ровненький. Я откинул заднюю крышку, включил внутри «гармошки» мощный светодиодный фонарь и, укрывшись в гардеробном шкафу, попытался увидеть свет в сгибах и боковинах меха. Повращал камеру, покрутил фонарик. Нет, мех не просвечивает. Вот и прекрасно. Но что же все-таки случилось с задней линзой? С камерой в руках я вышел из гардероба, прикрыв за собой дверь-купе.

В квартире стояла непривычная тишина: жена с детьми уехала отдыхать, так и не дождавшись моего отпуска, который все время откладывался. Я огляделся и самодовольно ухмыльнулся. Не зря я в свое время влезал в долги. Теперь у нас есть и спальня, и детская, и огромная гостиная, куда мы все стекаемся по вечерам. А свой кабинет я превратил в настоящее логово. От письменного стола, стоявшего у окна, до самой двери тянулись вдоль стены многоярусные стеллажи с книгами, фототехникой, инструментом и, как выражается дама моего сердца: «Непонятно с чем и прочим хламом». Противоположную стену украшали книжные полки и копии гравюр Эшера. Тут у жены никаких возражений не возникло: мою любовь к Эшеру она всегда разделяла. Только никак не могла понять, зачем я втиснул между мозговертными творениями голландца китайскую электролюминесцентную панель.

Не могу не похвастаться – удачное приобретение. Купил ее за треть розничной цены в последний день выставки электроники прямо на стенде китайского завода. Мы с коллегами частенько так покупаем всякие безусловно нужные для хозяйства вещи – в последние часы работы выставки гости из далеких стран распродают за бесценок свои экспонаты, особенно крупногабаритные, чтобы не морочиться с упаковкой и перевозкой обратно. С тех пор как появилась в доме, эта панель размером в полватмана исправно выполняла роль настенного светильника, фона и доски для крепления мир – растровых таблиц, с помощью которых проверяют резкость и разрешающую способность объективов. Я решил, что ми́ры гармонируют по стилю с эшеровскими шедеврами, и оставил их висеть на панели: и декор оригинальный, и инструмент всегда под рукой.

Процедура мне сейчас предстояла бесхитростная и многократно обкатанная: достать из закромов холодильника пленку – для контрольной съемки сгодится и черно-белая, снять три-четыре кадра с ми́рами на разных значениях диафрагмы, остаток пленки «дострелять» из окошка окрестными красивостями, благо окна смотрят на сквер, и бегом в ванную, проявлять-закреплять. Да, я из тех, вымирающих, кто в эпоху цифрофотиков, встроенных во-что-угодно, по-прежнему не гнушается «мокрого» фотопроцесса. Ну вот нравится мне контролировать процесс на всех этапах: от концентрации и температуры химикатов до времени обработки. Можно, конечно, отдать в мини-лаб на проявку, но это как-то неспортивно: сам зверя изловил, сам и шкурку выделывай.

Пленку я отснял, проявил, промыл и повесил сушиться, а сам «ушел» бездельничать в Сеть. И когда, пересмотрев все новостные сайты, я наконец оторвался от компа и вернулся в ванную, оказалось, что пришел я на старт настоящего марафона с квестами, кошмарами и интеллектуальными ловушками.

Вся пленка была нормальной плотности, все кадры проявились с великолепной резкостью на закрытых диафрагмах и с приемлемой на открытых, но в каждом из них присутствовала едва заметная волнистая вуаль. Если бы дело было в некондиционной пленке или химикатах, то дефект пошел бы по всей площади, съедая и межкадровые промежутки. Но этот серый фон оказался совсем нерегулярным.

Какие-то тени, или облака, или даже контуры, да – это определенно контуры человеческих фигур, которые присутствовали в каждом кадре. Одна большая туманная фигура, или две-три поменьше, или много совсем мелких в ряд, сколько именно – трудно сосчитать из-за наложения изображений мир и видов сквера. Вот тебе и контролируемый «мокрый процесс»… Что же это я такое проявил?

Следующие полчаса я терялся в догадках. На японском заводе-изготовителе пленки завелся плохиш? Он не поленился найти камеру формата 6х6 см, да еще и такую, чтобы совпали границы кадров, отснять и перемотать пленку на новую катушку, подбросить ее обратно в полностью роботизированный производственный цикл, чтобы она попала в товарную продукцию… Нет, слишком вычурно, кропотливо, а потому неправдоподобно. Я не раз слышал истории про мышей, запеченных в буханках хлеба, про гвозди, пивные пробки и лезвия в консервах и прочие проделки недовольных работников или конкурентов. Но чтобы вытворять подобное с фотопленкой, потребность в которой и без того падает год от года? Это же откровенно любительская, недорогая вещица. Раскрутить на этом случае полноценный скандал международного масштаба, чтобы разорить гиганта мировой индустрии, практически невозможно. Шпионские материалы, по ошибке попавшие не в те руки? Ну, это уж совсем фантастическое предположение. Будь я на месте этих Мистеров Кью, обязательно предусмотрел бы механизм самоуничтожения данных.

Сколько я ни ломал голову, никаких реалистичных идей о том, откуда взялись эти тени, у меня так и не нашлось, а в мифы, которых в наше время разрослось вокруг фотографии великое множество, я никогда не верил. Еще в средней школе я наловчился вовремя чистить оптику, соблюдать техпроцессы проявки и хранения и правила обращения с фотоматериалами. Помню, в те времена я с некоторой завистью наблюдал за тем, с каким энтузиазмом некоторые наши фотокружковцы регулярно находили на своих снимках НЛО, небесных рыб, привидения и прочую нежить. И каждый раз при вдумчивом рассмотрении это оказывались внутренние переотражения в объективе, или подсвеченная нерезкая пылинка, или электростатический разряд на пленке, или дифракционная картина от, например, чугунного забора в контровом свете, капли закрепителя и жир от пальцев на еще непроявленной пленке, или результат слипания смежных колец пленки при проявке и т. п. – разумное объяснение находилось всегда. Сегодня я впервые оказался в тупике.

Я схватил фонарик, еще раз проверил, не просвечивает ли мех и корпус и даже прикрутил к сверхъяркому светодиоду длинные провода и захлопнул его включенным внутри камеры, чтобы быть уверенным наверняка. Нет, не просвечивает. Может быть, мародеры притащили эту «Москву-2» из чернобыльской зоны, с Урала или из Казахстана, где тоже были радиоактивные очаги? Едва ли, пленка фонила бы по всей площади, а не клочками. Но если это не радиация, тогда что? С наскока разобраться не получилось. И я решил, что «непонятно чего и прочего хлама» у меня в избытке, времени предостаточно, можно откатать пленку на сканере, поиграть с динамическим диапазоном, яркостью и плотностью и легко выяснить, что это за туманные фигуры с того света… Как бы не так! Изощрялся я целый час, но добился только того, что контуры стали отчетливее.

Тут уже я вошел в раж. Вот, оказывается, для чего я добрый десяток лет хранил в герметичной химической посуде навеску для пленочного усилителя изображения. Последний год меня так и подмывало выкинуть всю эту стеклотару с едким содержимым. Хвала бережливости, химикаты я не выбросил.

С трепетом, как когда-то в фотокружке, я вынул пленку из бачка и тут же, под струей воды, даже без лупы увидел – помогло! Тени превратились в четкие контуры человеческих фигур, лица – неразборчивы, только угадываются обводы причесок. А вот погоны, пряжки, кители, галифе, узлы галстуков, юбки-рюмки, медали, вузовские ромбы-поплавки на лацканах, букеты в руках – все, все проступило и приобрело контрастные, хоть и рваные очертания на фоне безобразно грубого крупного зерна фоточувствительного слоя.

Студийные фото? Кто эти люди? Как они попали на мою пленку? Это было, наверное, то состояние, которое в медицинских картах и в протоколах называют глубоким эмоциональным потрясением, сопряженным с потерей чувствительности к внешним раздражителям. Да, именно так – «глубокое эмоциональное потрясение, сопряженное с потерей чувствительности к внешним раздражителям», потому что «шок» было бы слишком и коротко, и слишком блекло, и беспричинно…

К реальности меня вернул плеск воды и холод. Ну конечно, брошенный впопыхах бачок заткнул сливное отверстие раковины, переливной дренаж с таким потоком не справился, и я стоял на кафеле ванной комнаты в очень приличной луже, подбиравшейся к порогу. Не хватало еще устроить «привет соседям» и украсить их потолок рыжими водяными разводами. Что оставалось делать? Я выключил воду, вытер лужу и начал с чистого листа.

Новая пленка. На этот раз из другой партии, цветная, чтобы наверняка исключить фактор «плохиша с фабрики». Щелкаю четыре кадра с видами двора, четыре – с закатом и облаками. Все, солнце село. Бегу обратно в комнату. Снимаю пару кадров панели с ми́рами. Контрольный – без мир – для оценки равномерности освещения по полю. Последний кадр остался, что бы еще снять? А! Вспышка! Как же прежний хозяин снимал без синхроконтакта? Хотя бы прикинуть. Ладно, вспышку в салазки, выключаю панель, ми́ры – на место, выдержка пусть будет одна секунда и главное – вместе с нажатием спускового тросика за время жужжания замедлителя затвора успеть перемкнуть тем же движением синхроконтакт вспышки. Успеваю! Оказывается, можно управиться, если знаешь матчасть!

Все снова: бачок – проявка – фиксирование – промывка и… Второй шок.

Опять поверх моих сюжетов – посторонние контуры, теперь я уже не сомневаюсь – людей. Причем на снимках, сделанных при солнечном свете и включенной электролюминесцентной панели, эти люди-тени, как и в первый раз – ровно в границах кадров. И только на последнем, двенадцатом, освещенном вспышкой, видны лишь геометрические узоры юстировочных таблиц…

От напряжения у меня заломило во лбу, как бывает, когда откусишь в жару огромный обжигающе холодный кусок мороженого. Очень своевременная мысль. Чтобы заесть стресс, я устроил себе холостяцкий ужин. Эт-то я молодец. Отправил семью «на юга» попастись у моря на свежих фруктах, теперь даже картошку в доме пожарить некому. Чищу, режу, жарю – руки работают, голова свободна. Вот она, тайна вдохновения людей свободных профессий: покидал уголек в котельной – песня, попилил-поколол дрова на даче – рассказ. Действительно, хорошо переключает…

Я отодвинул пустую тарелку и посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. Я у себя дома, во времени и пространстве ориентируюсь, дом своей стряпней не спалил, чувство сытости испытываю. Наверное, я в твердом уме? Если это действительно так, мне придется признать, что дефекты на фотопленках – это люди в старомодной одежде, которые двадцать четыре кадра подряд берутся откуда-то из фотика и ложатся прямо поверх моих пейзажей с липами, облаков-закатов и мир. И это при том, что обе пленки новые, из разных партий, невскрытые, гарантированно неэкспонированные до меня.

Сущности, духи или кто они там есть, ничуть не боятся солнечных лучей и плевать хотели на свет китайской люминесцентной панели, но пропадают при свете фотовспышки. На последнем, двадцать четвертом, кадре, снятом со вспышкой, их нет! Система дала сбой.

Я немного успокоился и тщательно, прямо как в аспирантские времена, спланировал эксперимент. Солнце уже ушло, поэтому заново перезарядив «Москву-2», я снял шесть кадров с электролюминесцентной панелью и столько же со вспышкой – для контроля. Снова готовить раствор усилителя я поленился и просто сделал экспозиционную «вилку» в сторону передержки, а для чистоты эксперимента снял еще и чистый фон в расфокусе.

Через полтора часа суеты вокруг фотоаппарата и проявочного бачка с растворами я выдернул пленку на катушке из закрепителя. Быстро на пару секунд бросил ее в кювету под струю воды, чтобы смыть остатки фиксажа, и на вытянутых руках размотал над головой. Вода от запястий потекла к локтям и закапала на пол, плевать – потом еще раз вытру.

Та-ак… Что же мне прислали из параллельного мира в наказание за спесь и гордыню?

«НЛО и бестелесных сущностей не бывает, всему можно найти причину и рациональное объяснение»?! Сейчас я, похоже, такое найду… Нашел!

«Тени» есть!!! Много «теней». Много человеческих лиц с хорошей проработкой вперемешку с ми́рами, и самое удивительное – есть чистые, ничем не загороженные на тех кадрах, где я снимал фон в размытии. Появились дома, автомобили! Но все на первых шести кадрах. На вторых шести, снятых со вспышкой, – только пересвеченные ми́ры или чистый фон.

Я энергично промыл пленку и распялил на прищепках для быстрой сушки. Терпения дождаться, пока она высохнет, у меня, конечно, не хватило. Иногда пятнадцать минут – это целая вечность. Я порылся у себя в ящиках, примчался обратно в ванную комнату с лупой в руках и начал рассматривать полученные изображения прямо на фоне белого кафеля стены.

Первые два кадра испорчены штрихами ми́ры, но их можно разобрать. Сняты они явно в фотостудии: мужчина с европейскими чертами лица, с открытым из-за зачесанных назад волос лбом, в кителе без погон, брюках-галифе и сапогах сидит на монументальном стуле, со спинкой как у трона. Справа от него, положив руку на плечо кавалера, стоит женщина в плаще, беретике и ботах – вроде так называлась эта обувь с массивным каблуком и голенищем, обрезанным чуть выше щиколотки. На заднике угадывается разудалый вид приморского города с пальмовой аллеей, вздымающейся волной и горой вдалеке. Явно семейное фото. На втором кадре та же пара, на том же фоне, но уже стоит, облокотившись на другой реквизит, – перила с пухлыми балясинами, изображающими мраморную ограду. От берета и плаща женщина избавилась, светлое платье в горошек перехвачено пояском, туго заплетенная коса спускается на грудь. Явно послевоенная мода СССР. Хотя бы не потусторонний мир, уже легче.

Следующий кадр, судя по тому же дощатому полу, снова сделан в студии, но уже на ровном светлом фоне. Двадцать юношей, которых для достоверности мне пришлось пересчитать по головам, сидят и стоят в три ряда. Среди них на лавке в первом ряду расположились двое мужчин, один во френче, другой в цивильном костюме при галстуке с пышным узлом. С учетом того, что поверх курток-пиджаков подростки подпоясаны ремнями с квадратными пряжками, а некоторые еще и держат в руках фуражки с кокардами – это явно школьный класс эпохи раздельного обучения со своими, как и положено, мужчинами-учителями.

А следом – женский класс: двадцать пять девушек в белоснежных фартуках (пленка у меня снова черно-белая, но по контрасту понятно, что фартуки именно парадные, а не черные повседневные). У кого-то они бесхитростные, фабричные, отстроченные тесьмой, у кого-то – «тюнингованные» – с воланами и плиссировкой. Прически без изысков – либо каре, либо косы. По прежней схеме рассадки в первом ряду сидят две дамы средних лет с волосами, собранными на затылках в култышки. Одна – в деловом костюме: в юбке и пиджаке поверх блузки с отложным воротником, а у другой вместо пиджака надета кофта крупной вязки с огромными пуговицами. Можно даже разглядеть, что пуговицы на четыре отверстия, как на пальто. И все дамы в туфлях. Что же это за сезон – выпускной или начало учебного года? Может быть, следующие кадры подскажут?

Прицеливаюсь лупой… Ну наконец-то улица! Молодой парень в спецовке, комбинезоне и кирзовых сапогах стоит или даже полувисит на подножке бортового грузовика с уже послевоенными, полукруглыми обводами капота и крыльев и, держась за огромный руль правой рукой, машет левой с зажатой в ней кепкой-восьмиклинкой. Из-за кабины видна часть таблички на двухэтажном здании. Написано по-русски «Автобаза …». Справа от грузовика в кадр попали кусочки капотов припаркованных «Победы» и кургузого «Москвича», на их бамперах можно даже различить старомодные номера тех времен, когда черные буквы и цифры штамповали на желтом фоне.

Ну что же. Это СССР и даже РСФСР – Россия. Автомобили такие я еще застал в раннем детстве: грузовик – это точно «ЗИЛ-150», а «кургузик», кажется, «четырехсотый» «Москвич», так что по совокупности признаков у меня получается приблизительно датировать снимки. Середина 1950-х. А что за местность? Надо будет покопаться на автофорумах, поискать ГОСТы на номерные знаки. Или может быть удастся опознать по последнему, шестому, кадру?

Мне открылся вид с возвышенности или скорее с башни или колокольни на несколько кварталов частных домов. Благодаря лупе я разглядел две мощенные камнем улицы – мелкосетчатая структура дороги была хорошо различима. Постройки одноэтажные, явно каменные – все стены гладкие, крашеные или штукатуреные, никакого намека на бревенчатые срубы или брус. Крыши и внутренние дворы едва проступали за кронами садовых деревьев, над которыми возвышались пирамидальные тополя. Похоже, что это средняя полоса или даже южные области. Улицы, судя по всему, выводили на площадь. Кадр ориентирован горизонтально, по нижней его кромке каменная мостовая тянулась от края до края. И на границе этой условной площади за забором заканчивалось строительство трехэтажного кирпичного здания – стропила на одном крыле уже спрятались под кровлей. А ведь я знаю, что это за здание! Это школа типового проекта с двумя полуэркерами, в которых расположены лестничные марши. В детстве на каникулах я гостил у бабушки в поселке. Она всю жизнь работала учительницей начальных классов, и мы с ней часто заглядывали в местную школу.

К сожалению, из этого кадра ничего больше выжать не удалось. Линии горизонта с панорамой местности нет – сплошные деревья и куски фасадов вокруг будущей школы. Единственное, в чем я теперь был уверен, – съемка велась весной или в самом начале лета, и школьники на первых кадрах – это скорее всего выпускные классы: восьмиклассники фотографировались, перед тем как уйти в техникумы и ФЗУ-ПТУ.

Я сунул лупу в карман и помчался к компу. Если уж мне удалось навскидку определить время, то имея в распоряжении такую зацепку, как автомобильные номера, привязать фотографии к местности – легче, чем реферат в Сети «содрать». В Инете сразу нашлись перечни всех послевоенных ГОСТов. «Мои» номера выдавались в 1946–1959 годах. Нет, ну что за жлобы?! За текст ГОСТа с меня потребовали денег перечислением или платной sms! Да, сейчас же, в ночь на воскресенье, побегу с распечатанной платежкой в банк. Лучше я пробегусь по сетевым форумам, не одни же тролли там пасутся.

В конце концов я нашел адекватных и знающих людей на автотусовках. Буквально со второй попытки – вот что значит правильно сформулированный поисковый запрос, обнаружился и топик, и скан нужного стандарта, и распознанный текст. Та-ак, вот они серии номеров «ВГ» и «ВЕ»… Все! Есть привязка! Мой «четырехсотый» «Москвич» и «Победа» – оба зарегистрированы в Воронежской области. А это значит, что мой гадкий утенок «Москва-2» умеет каким-то образом при определенных условиях – и я даже выяснил при каких – открывать портал в Воронежскую область середины 1950-х годов. Ну и жемчужину же я подобрал на барахолке неделю назад!

С этой мыслью я упал спать. К рассвету я буквально валился с ног, будто весь день и добрую половину ночи не фитюльки перебирал, а таскал мешки с цементом.

* * *

На следующий день я воспроизвел вчерашние условия съемки, экспозицию, и мой «волшебный фонарь» продолжил выдавать портреты людей и виды города шестидесятилетней давности. На этот раз я снимал на цветную пленку, чтобы больше не потерять ни капли уникальной информации. Думаю, что для постороннего наблюдателя, окажись он рядом со мной в комнате, мои манипуляции представляли бы собой ужимки сумасшедшего: я увлеченно щелкал затвором камеры, направленной на белую светящуюся панель на стене.

Не выходя из дома, я умудрился «сфотографировать» заполненный людьми зал заседаний с трибуной и транспарантом «Наша энергия – XII съезду ВЛКСМ!», а он, как я выяснил, проходил в марте 1954 года. Потом, после кадров с воодушевленными ораторами, появились железнодорожные платформы, на которых стояли грузовики с надписями по бортам: «На целинные земли!», «Поднимай целину!». И теперь уже не осталось сомнений, что у меня завелась ручная машинка времени, замаскированная под фотоаппарат. Тела она переносить в пространстве не могла, или я ее пока еще не освоил в достаточной степени, а вот картинки из прошлого доставляла исправно.

Причем выдергивала их не хаотично, а выдавала хорошо поставленные, скадрированные, тематические композиции, как если бы ее направляла уверенная рука профессионального фотографа.

И чем больше я об этом думал, тем меньше мне нравилась идея с порталом. Вряд ли старая фотокамера, которая выглядит, весит, работает и даже ржавеет именно как старая фотокамера, была способна грызть переходы в пространственно-временном полотне. Скорее она просто выдавала сюжеты, которые ею снимали в те годы. Но тогда возникал закономерный вопрос: где эти кадры-образы хранились до настоящего момента, в какой такой облачной флешке? Может быть, ноосфера, она же эфир, она же энергоинформационное поле действительно существует, а у меня в руках оказался ключ для входа в это инфооблако? И вот еще что. На месте создателей этой технологии, расточительно было бы делать такой терминал однонаправленным. Я бы на их месте в сеансы открытия информационной «трубы» не только отдавал данные, но и «ставил бы ее на закачку». А что, если и меня тамошние обитатели уже «скачали» за то время, что я упражняюсь с этим ящиком Пандоры?! Я вздрогнул, невольно оглянулся по сторонам и прислушался. Нет, похоже, разговаривать «они» со мной не намерены. И это хорошо. Иначе моим уделом стали бы интервью телепрограммам о таинственных явлениях и сумасшедший дом. Стоя перед светящейся панелью, я медленно опустил камеру. У меня было такое чувство, словно я постоял у края бездны, посмотрел в черные дыры, побоялся неизведанной бесконечности и вернулся в реальность.

Все это слишком фантастично и вычурно, как предположение о вредителе на японском заводе. Причина должна быть где-то рядом. Я перевел взгляд на «Москву-2», которую держал в руке. Не просто рядом – в самой камере!

С учетом того, что «тени» появлялись только тогда, когда затвор пропускал на пленку свет солнечного спектра или свет электролюминесцентной панели, образы прошлого могли взяться только из самого́ объектива. Ну конечно же…

Органическая дрянь в последней группе линз!

Это был единственный элемент в совершенно обычной фотокамере, который потенциально мог служить аккумулятором образов и хранить в памяти всех и вся, прошедших через открытый затвор. Вероятно, в канадском бальзаме, соединяющем две последние линзы, произошла какая-то немыслимая, пока недоступная моему пониманию, биохимическая реакция, которая запустила процесс записи изображений на поверхности клея. Через какое-то время, когда «пробег» затвора стал измеряться сотнями или тысячами таких молекулярных слоев, картинки наложились друг на друга и образовали между линзами полупрозрачную субстанцию с уникальными свойствами, которую мы с продавцом приняли за обычный для старых объективов грибок. А импульсный свет определенного спектрального состава активировал и послойно смывал картинки. И когда такой умник, как я, поставил на пути этого пучка светочувствительный элемент, то есть фотопленку, он закономерно получил привет из прошлого!

Вроде все логично, за исключением того, что знания мои не позволяют четко представить и описать физико-химический или химико-биологический процесс записи изображения и его «снятия». Но ведь работает же! Осталось лишь придумать, как опустошить «карту памяти» этой машинки времени и скачать данные с минимальными затратами. За два выходных дня я извел треть своих запасов пленки, да и проявочных растворов у меня заметно поубавилось. Но неразрешимая проблема под названием «у кого бы одолжить цифрозадник» в моем случае решалась одним телефонным звонком.

Алексей приходился мне дальним родственником и держал пафосную фотостудию, которую регулярно арендовали рекламщики и модные фотографы. Я туда однажды заглянул и польстил хозяину оценкой того, как славно у него все устроено, после чего у нас с Алексом сложилось полное взаимопонимание на профессиональной почве. К счастью, притворяться мне тогда почти не пришлось. Искренне надеюсь, что, расхваливая в ответ мои видовые фотки и натюрморты, фотомагнат Алекс тоже не сильно кривил душой.

Заручившись его согласием, я организовал себе на завтра отгул. Остаток выходного дня ушел у меня на демонтаж задней крышки камеры и прилаживание вместо нее подобия держателя для цифрозадника. А утром в понедельник мне растворил широченную металлическую дверь сам хозяин фотостудии. Разумеется, я не стал посвящать Алекса в скрытые возможности моей «прелести», так было проще для всех. Вместе мы лишь собрали систему, привинтив к камере-гармошке крутящуюся цифровую матрицу ценой в рамный внедорожник. Потом я самостоятельно отщелкал два десятка студийных интерьерных безделушек, с помощью принесенной из дома электролюминесцентной панели сделал столько же контрольных кадров чистого поля и закончил съемку видами белого матового стекла, освещенного солнечным светом.

Увы, «тени» на кадрах с цифрозадника не проявились. Мало того, при всей его немалой цене, он покрывал едва ли половину площади кадра. Вероятно, встроенные инфракрасные и прочие антимуаровые фильтры перед матрицей блокировали драгоценные «икс-лучи». Зато все эти утренние манипуляции привели меня к мысли о том, что со вчерашнего дня я безвозвратно терял часть бесценной информации. Ведь несмотря на то что прежний хозяин ограничил формат кадра размером 6х6 см, объектив продолжал выдавать картинку на честные 6х9! И если оторвать из кадрового окна приклепанные «уши», которые перекрывают треть доступной площади, я смогу вытащить на свет все то, что более полувека оставалось за кадром!

Надо ли говорить, что одним отгулом дело не кончилось. Я провел дома всю неделю.

Раз уж задняя крышка камеры была снята, я прикрутил на ее место ролль-адаптер, чтобы «стрелять» рулонной пленкой длинными очередями и проявлять за один присест по нескольку десятков кадров. Адаптер мне одолжил, хотя и не сразу, фанатичный фотограф-пленочник. Этот мой приятель – прижимистый собиратель всяческих раритетных фотожелезок и стекол как раз выставил на онлайн-аукционе химикаты с истекающим сроком годности. И в качестве платы за прокат я скупил у него весь этот неликвид. Так что к следующим выходным я уже обладал весомой коллекцией снимков для районной газеты, студийных фото, свадеб, школьных мероприятий, демонстраций и партийных собраний.

Почти пятнадцать лет съемок. Более трехсот кадров 6х9 см в цвете. Я вплотную приблизился к 1970-м годам… И тут мой «волшебный фонарь» сломался. Нет, картинки он продолжал выдавать, но это был сплошной брак: размытые лица, нерезкие фигуры, куски зданий, то пересвеченные, то полупрозрачные. Но когда я, испортив кучу пленки, уже решил, что моя машинка времени окончательно выработала ресурс, ее снова как будто подменили.

Появились кривляющиеся школьники, напряженные семьи с вымученными взглядами на фоне настенных шерстяных ковров, кошки, собаки и множество автомобилей: новенькие «Жигули-копейки», «уазики», пожарные «ЗИЛы» и даже танк «Т-34» на постаменте. Ну понятно! Камера досталась сыну или внуку, а тот энергично и настойчиво ее осваивал, попутно работая над композицией и экспозицией.

Остановился я на 1973 году – так, во всяком случае, гласил настенный календарь с видом «Ласточкиного гнезда», выглядывавший из-за плеча пожилой женщины. Напоследок появилось еще несколько незатейливых сюжетов с курортниками на набережной: на фоне морского прибоя патлатые и усатые юнцы в клешах и рубашках с разноцветными узорами-«огурцами» стояли в обнимку с подругами, одетыми в супермини. И на этом «волшебный фонарь» иссяк. Вероятно, камера была заброшена на антресоли, уступив место чему-то более современному. Для уверенности я все-таки снял два десятка кадров, чтобы убедиться в том, что «флешка» пуста. Напоследок проскочило еще три-четыре картинки с размытыми лицами и дверными проемами – вероятно, кто-то нашел камеру и проверил в действии, и после этого уже точно – ничего, чистые, пустые кадры.

Вот так содержательно прошла неделя моего незапланированного отпуска. Что же в итоге? Я имею заурядный, изрядно потрепанный фотик, каких было выпущено несколько сотен тысяч. В моем экземпляре оказался «секретик», который мне посчастливилось если не разгадать, то полностью использовать, а теперь его память пуста. Для коллекции эта модель особого интереса не представляет. По крайней мере, для моей коллекции.

Зато я стал обладателем фотоархива протяженностью почти в двадцать лет. И если разобраться с авторством, наверняка в недалеком будущем я смогу обратить терабайты сканов с пленок в очень звонкую монету. Я ведь фактически соавтор фоток, тем более что мои кадры имеют бо́льшую площадь и несут больше информации, чем кропы первого хозяина. А если кто-то желает разобраться в том, как эта машинка времени работает, – ищите камеру «Москва-2» на онлайн-аукционе. Вдруг вам повезет и удастся перезапустить или воспроизвести механизм записи изображения. Камера приметная, серийный номер вам известен, так что – ловите. Торгаши типа меня обычно пишут: «Продам дорого камеру с историей, проверена с пленкой».

А я, пожалуй, выложу в Сеть еще одно объявление: «Куплю недорого старые камеры и объективы с грибком, плесенью. Можно нерабочие».

Дмитрий Шатилов

Когда покров земного чувства снят

Отец умер к полуночи, а воскрес перед рассветом, в час утренних сумерек. Когда я проснулся, он сидел за кухонным столом – маленький, худой, туго обтянутый кожей, с редкими волосами и большими ушами, которые в смерти, казалось, сделались еще больше. Перед ним стояла чашка – пустая, ибо мертвые не едят и не пьют. Я накрошил в тарелку черного хлеба, залил вчерашним молоком и сел напротив.

– Что ты, отец? – спросил я его, но он ничего не ответил, только покачал головой. Мертвые не говорят – таков закон Леса; о том, что им нужно, мы можем лишь догадываться, трактуя жесты и читая по глазам. Руки отца лежали на столе – узловатые, тощие, в синих венах. Указательный палец на правой легонько подрагивал – тук, тук, тук-тук. Живой, отец любил барабанить по столу: быть может, сейчас, перейдя черту, из-за которой нет возврата, он делал это именно для меня, словно желая сказать: смотри, я никуда не делся, я всегда буду с тобой.

Да, руки еще вели себя по-старому, но вот глаза – глаза его изменились, обрели двойное дно. Как и всегда, он смотрел на меня ласково и чуть насмешливо, вот только за обычным этим выражением просвечивало что-то другое, какие-то спокойствие, понимание, ясность – словом, то, что этому взбалмошному рыжему человечку, любившему кричать, спорить, ругаться и переживать из-за чепухи, при жизни было совсем несвойственно.

Метаморфоза эта опечалила меня. Я не боялся отца – все мертвые оживают перед тем, как навсегда уйти в Лес, – но этот неуловимый, загадочный свет в его глазах, он говорил слишком ясно, открыто, беспощадно: все прошло, боль кончилась, он уходит, а ты остаешься здесь.

Ком подкатил к горлу, мне захотелось сказать отцу: «Прости меня, пожалуйста, прости!», хотя это он покидал меня, а не наоборот. Кто придумал этот извечный закон? Для чего Он на краткое время возвращает нам во плоти бессловесных, любимых наших, еще не позабытых мертвецов? Что ему нужно от нас? Наши слезы? Раскаяние? Сожаление? Любовь? Я не знал. Отец сидел передо мной, я мог дотронуться до него, обнять, уткнувшись носом в плечо, но все это было напрасно, исправить ничего было нельзя, и мне оставалось лишь плакать и радоваться сквозь слезы, что позади остались тяжелый хрип, рубашка, мокрая от пота, таз с кровавыми пятнами, агония и финальный перелом; что путь очистился, и впереди – Последнее Дело и дорога в окутанный белым туманом Лес.

Что он такое – этот Лес? Откуда он взялся и каково его назначение? В старых каменных табличках, по которым мы учимся читать и писать, говорится, что Он был всегда, что именно оттуда пришли первые люди и именно там, среди мшистых елей, блуждают в вечном забвении те, кто некогда нас оставил. Правда это или нет – неизвестно. Мы провожаем мертвых до опушки, но следом не идем никогда.

Лес начинается сразу же за полями пшеницы, он окружает город сплошным кольцом, зелено-голубым колючим частоколом. Дело ли в неведомой силе, что исходит от вековых деревьев, или в негласном запрете, бытующем испокон веков, но и легкомысленные тропинки, и увесистые следы шин – все пути поворачивают, словно пасуя, перед этой глухой, грозной, молчаливой стеной.

Лес ограничивает наш мир, делает его простым и понятным. Все, что в городе, – все знакомое и родное. Все, что там, в Лесу, – непостижимое, неведомое. Лес для нас – это Тайна, Загадка. По нему проходит граница нашего миропонимания. Он воплощает собой рождение и смерть.

В сущности, достоверно о Лесе мы знаем только одно – то, что к нам он странным образом неравнодушен. Речь идет о Последнем Деле: когда человек умирает, Лес на короткое время возвращает его к жизни, возвращает измененным, исправленным, зачем-то – немым, чтобы мы, живущие, помогли мертвецу обрести что-то важное, без чего он не сможет отправиться в вечный поиск под сенью хмурых еловых лап.

Полдни в нашем городе тихие: не слышно рева машин, скрипа качелей, детского смеха. Все вокруг словно спит в мягком солнечном свете: лишь курится труба пекарни да стрекочет из окна соседнего дома пишущая машинка. Я и отец – за три месяца болезни он словно сгорбился, стал ближе к земле – мы сидим на спортплощадке, на нагретых шинах, вкопанных наполовину в землю. Я только что сделал «солнышко» на турнике – совсем как раньше, когда мы тренировались вместе, и теперь думал: что же это – самое важное для моего мертвеца, что он возьмет с собою в последнее странствие?

– Помоги мне, отец, – попросил я. – Я ведь живой, я не знаю, что нужно. Что это – слово?

Он покачал головой.

– Вещь?

Кивнул.

– Хорошо, – сказал я. – Я принесу тебе, а ты выбери.

Я сходил домой и вернулся с его любимыми вещами. Я принес тяжелые водонепроницаемые часы со стершейся позолотой, набор пластинок, удочку и крючки, старый солдатский ремень, выцветшую фотографию матери, складной нож, любимую клетчатую рубашку – и каждый предмет своей ушедшей жизни отец встречал кивком узнавания, и каждый, осмотрев, откладывал в сторону – с любовью, но и с укоризной: не то, не то.

Я смотрел на отца и боролся с желанием дать ему бумагу и попросить написать желаемое. Это запрещали правила: только жесты, только глаза, только мучительный перебор возможного.

– Для чего это – как ты думаешь, отец? – спросил я его, а на деле – себя, конечно же. – Если это должно нас как-то сблизить, то почему теперь, а не тогда, когда ты был жив? Если же нет, то зачем? Что это – загадка смерти, облеченная в плоть? Нет же никакого смысла в том, чтобы тебе забирать с собою что-то. Ты вполне можешь пойти и налегке, разве нет? Да и что ты будешь делать с этой вещью там, в белом тумане, среди вечных деревьев?

Говоря все это, я смотрел на свой – не наш, теперь только мой город – летний, теплый, окруженный Лесом, окутанный вечной тайной воскресающих и уходящих прочь, – как вдруг на плечо мне легла рука отца. Я обернулся – глаза его смотрели понимающе, но строго – и устыдился своих наивных вопросов. Загадка Леса не требовала разрешения, она просто была, и мне в свою очередь оставалось лишь подчиняться ей, как все мы подчиняемся неодолимым силам – времени, полу, кровному родству.

– Хорошо, – сказал я. – Что тебе нужно, мы поищем еще. А пока – давай вернемся домой.

Вечером похолодало, из Леса повеяло хвоей, заморосил дождь, по улицам пополз белый туман. Отец не вернулся на смертное ложе, и, лежа в кровати, я слышал, как он бродит в своей комнате – босыми ногами по струганым доскам. Шаг, другой, остановка, снова шаг, круг за кругом – так память блуждает по знакомым местам, но не находит, за что зацепиться.

Наутро я думал продолжить поиски, но, оказалось, что отец уже нашел. Мне стало стыдно – я словно сделал что-то не так, провалил испытание, не выполнил поставленную передо мной задачу, тем более что вещь, которую он теперь держал в руках, принадлежала некогда мне. Это был его подарок, красный резиновый мячик, я играл с ним, когда был ребенком. Воспоминание: прыг-скок, мяч звонко ударяется об асфальт, пружинит в небо, падает, подпрыгивает, катится под машину, я лезу за ним, пачкаюсь, мать ругается, отец смеется – а я счастлив, мне ничего не нужно, кроме этого лета, этого дня, этой минуты.

Мячик потускнел со временем – сказались игры, лужи и, наконец, чердак, куда он отправился в день, когда мне подарили взрослый, футбольный, черно-белый мяч. Там он лежал десять лет – долгих десять лет в темноте, под протекающей крышей, среди пыльных, давным-давно позабытых вещей. Сказать по правде, я почти не вспоминал о нем – все же это была детская игрушка, а о том, чтобы как-то продлить свое детство, я никогда не мечтал, пускай оно и было счастливым и безмятежным, то есть таким, каким ему полагается быть.

Мяч валялся на чердаке, а я жил своей жизнью. Каждый из нас был сам по себе. Но теперь этот маленький кусочек прошлого лежал в руках моего мертвеца, и значение у него было иное – не просто вещица, но якорь, закинутый в старые-добрые времена, ниточка, которая свяжет отца с домом.

Это был удар, и удар болезненный, в самое сердце – я скорчился бы от боли, когда бы не был внутренне готов. Лес забирал отца, но, словно в насмешку, напоминал, что он по-прежнему любит меня, что я по-прежнему для него важен.

Нет, это была даже не насмешка, а просто слепое равнодушие чего-то неизмеримо более огромного, что устанавливает законы жизни и требует их соблюдения, – не важно как, пусть и ценою боли, горечи, слез. Нас было двое против него – я и отец, – а теперь я оставался один.

Никто не следовал за нами, никто не хотел разделить мою ношу и проводить отца в последний путь. Мы остановились на опушке, недалеко от Лесной стены. Под ногами у нас была жухлая трава, пахло осенью, сыростью. Я кутался в пальто, а отец – он стоял, как есть, в будничной своей рубашке, брюках, с мячом, крепко прижатым к груди, и взглядом, устремленным куда-то далеко, за деревья, к неведомой, но манящей цели. Он не дрожал – холод, казалось, обходил его стороной, холодом был он сам – человек, который вот-вот исчезнет.

Минута, и отец тронулся, одолевая последний порог. Только на расстоянии я понял, какой он маленький, как остро торчат под рубашкой его лопатки, как странно и жалко он горбится, обнимая мяч, и мне захотелось окликнуть его, вернуть, сказать: «Оставайся, ничего страшного, мало ли на свете немых, холодных, оставайся, будь со мной, тебе не нужно идти», – но он уже не принадлежал мне и с каждым шагом уходил все дальше, пока не ступил под еловый покров и не окутался белым туманом. Некоторое время я еще различал его силуэт – странно, но он словно бы сделался больше, он словно вырос, мой отец – таким я, наверное, видел его в детстве – высоким, сильным, защитой, горой. Наконец исчез и силуэт. Все кончилось, и я вернулся домой.

Чувства мои были двоякими – тоска и радость, тягость и облегчение. Я рад был, что отец больше не страдает, и печалился, что он ушел навсегда; я ценил ту возможность объясниться после смерти, что дал нам Лес, – и все же лучше бы он не терзал меня жестокими чудесами. Я не видел в мнимом воскресении надежды, продолжения, иного, кроме путешествия в Лес, но поди объясни это сердцу, которому одного присутствия близкого человека достаточно для того, чтобы верить – он будет всегда.

В молчании, под шорох стенных часов сел я за поминальную трапезу. Я сидел, сложив перед собою руки, и думал: где ты сейчас, помнишь ли еще меня? Это был одинокий ужин под знаком отца – я все еще чувствовал его подле себя, но как бы за неким покровом, из-за которого он по-прежнему наблюдает за мной, но уже не может ответить, подать знак.

Мир вещей – кухня, дом, город – словно осиротел, и мало-помалу сиротство его просачивалось и в меня. Вещи принадлежали мне, но я не испытывал от этого радости. Отец ушел, и сын внутри меня умер. Я стал кем-то другим – тем, кем никогда еще не был, – и мне надлежало свыкнуться с этим.

Я сидел на темной кухне и чувствовал, как меня овевает ветер времени, взросления и смерти – холодный, загоняющий душу в самые дальние уголки тела.

Артемий Дымов

Ex mortis

99%

Макс смотрит на воду.

В пещере темно, только озеро светится голубым молоком. На потолке мерцают споры, уходят паутиной вдоль канала. Их целая система, этих пещер; большая часть затоплена, на глубине радиоактивна, смертельна для пребывания.

А Макс стоит себе. Глядит на поверхность озера и ждет.

– Лу? – решается крикнуть он. Голос звучит глухо из-за шлема. На тонированном забрале мигает красная точка, – связи с орбитой нет, и это хорошо. Дополнительная проверка на профпригодность Максу не нужна. Да, порой он прогуливается рядом с провалом, что остался от старой базы. Просто прогуливается, ничего особенного.

Просто услышал голос Лу из пещеры.

Макс ежится, глотает скопившуюся на языке горечь. Ему вдруг становится интересно, чем пахнет эта густая вода, какова она на вкус. Холодный ли воздух под потолком пещеры? Каков на ощупь серый, похожий на пепел песок между камней?

– Лу! – зовет он снова, и вода морщится, будто складки защитного костюма. Ее тонкие струи ползут по камням и серому песку, неторопливо взбираются по ногам Макса, опутывают герметичные стыки, словно хотят просочиться внутрь. Макс даже забывает дышать. Ущипнул бы себя, да костюм мешает, закрывает тело полностью, от макушки до пят.

Спустя долгие секунды вода утекает обратно в разлом, а Макс на ватных ногах вываливается наружу, к челноку. Он смотрит на капли влаги, оставшиеся на штанинах и теперь сверкающие на солнце. Клянется больше не останавливаться по дороге на базу. Не прилетать к пещерам, никогда.

Сохраняет координаты в памяти костюма и забирается в кабину.

99,1%

«Очнись», – говорит Лу в синей мгле, и Макс Садчих просыпается.

«Доброе утро», – информационная панель регистрирует движение его век, и в ячейке включается свет. Макс смаргивает пелену, упирается взглядом в низкий потолок спальной полки. На пластике мерцает пейзаж: волны кислотно-зеленых полей, такое же кислотное голубое небо, лес, озеро, облака. Классика. Макс касается изображения озера, и оно заполняет экран. Под солнечными бликами видны застывшие косяки рыб.

«Сегодня прекрасный день, одиннадцатое августа, – продолжает ласковый голос из динамиков, приторный, как джем, который выдают в столовой. – Девяносто девять целых и одна десятая процента готовности сверхсветового корабля «Ной-4». Сегодня мы стали еще ближе к звездам».

– Охренеть как здорово, – хрипит Макс, потирая глаза. Касается ступнями пола, и тот загорается лазурной подсветкой.

Душ смывает остатки сна. Барабанит прохладными каплями по плечам, затекает в рот, и Макс чувствует мертвый металл на языке. Невольно вспоминает уровень синтеза и переработки, на который спускался когда-то. Эти баки, в которых пенились моча и использованная вода…

Он торопливо сплевывает, выбирается из душевого поддона и шлепает через ячейку, оставляя следы. Открывает шкаф, достает свежий костюм и замирает. Его взгляд падает на цветастый, раскрашенный вручную платок, что прячется за стопками одинаковых белых и синих вещей.

Хранение отходов на орбите категорически запрещено, но Максу плевать. Когда общий свет в капсулах гаснет, он с тихой торжественностью вынимает свои сокровища: белье – ее белье – и запасные линзы для окуляра – ее окуляра, замены левого глаза. Перебирает их, как родные кости, прячет в дальний угол вещевого отсека и укрывает платком. Сверху надгробием ложится разбитый блокнот с трещиной через прозрачный экран – тоже принадлежал жене.

Иногда Макс прячет сокровища под подушку и так засыпает.

Иногда он встает у зеркала и приставляет к шее коготь стропореза. Давит, пока не выступает густая капля.

«Очнись», – говорит ему ласковый голос из динамиков ячейки, и Макс вздрагивает. Отдергивает руку от платка, оборачивается, потея и холодея одновременно.

Никого. Информпанель бормочет никому не интересные новости о сборе урожая в третьем отсеке и ударном труде службы обеспечения. В коридоре за тонкой стеной множатся шаги, кто-то басит, хохочет, и ему вторит женский смех. Макс вытирает испарину со лба.

Показалось.

Он спускается двумя уровнями ниже, мимо столовой с постоянными очередями, мимо детского отсека, за стеной которого гроздьями висят пуэллы. Жидкость в них желтоватая и мутная от выделений. Младенцы крепко спят, смежив выпуклые веки. Макс заранее их жалеет: бледных, толстокожих, с хрупкими костями. Созданных для того, чтобы родиться и умереть в консервной банке с видом на желто-голубую мертвую планету.

Один такой – уже взрослый образец – ловит Макса в коридоре. Койпер, так его зовут. Похожий на белый пельмень, Койпер вжимает пельменными пальцами кнопку на подлокотнике, и кресло, что тащит его тело, опускается на пол.

– Навигационная система в порядке, а данные о полетах стерты полностью. – Он хмуро протягивает карту памяти. Его губы под жиденькой светлой бородой кривятся. – Признавайся, сам намудрил? Я ж тебя просил не чинить самому. Обнаружил неисправность – не трогай, сообщи на базе.

Макс рассеянно кивает и провожает взглядом работников службы обеспечения в одинаковых синих костюмах. Следом тарахтит тележкой робот-уборщик; вытягивает из недр своего безголового тела тонкую лапу и ведет губкой по стеклу иллюминатора. За мокрой полосой чернеет космос. Бездонный, неприветливый. Где-то там, за скоплением пыли, их ждет новый, пригодный для эксплуатации и уничтожения мир.

Макс не хочет туда. Его отталкивает сама мысль о переселении.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – окликает его Койпер. Смотрит пристально, снизу вверх. Его глаза кажутся влажными пуэллами с синей икринкой в центре.

– Забудь, – Макс выхватывает карту из пухлой руки. Наверное, слишком грубо; бедняга Койпер не виноват, и правила устанавливал не он. Но Макс слишком торопится к погрузочному отсеку.

Его ждет жена.

* * *

Сухая Земля призывно желтеет за лобовым стеклом. По ее поверхности кружат пыльные спирали, на полюсах виднеются голубые завитки древних океанов. Черствая горелая корка, под ней – радиация и вода, как ядовитое ядро под скорлупой. Странное место, пустое. Сотни лет и пыльных бурь стерли последние воспоминания о бетоне и стекле мегалополисов. Остались лишь пески и несколько баз, разбросанных по Индо-Африке.

Челнок вздрагивает и начинает движение – расстыковка завершена. Макс запускает расчет по траекториям спуска. Торопливо бегут цифры в столбцах координат. Корабль ускоряется, входит в плазму, кипит обшивкой и стучит содержимым грузового отсека.

Выход проходит удачно, и Макс включает тормозные двигатели. Снимает шлем, ерошит волосы и щурится под обжигающим красноватым солнцем. На тело накатывает обычная после перегрузки усталость.

– Код двести тридцать три, – говорит он, нажав кнопку связи.

«Подтверждаю, – с задержкой отвечает генерированный голос. Как всегда хрипит – то ли проблемы с сигналом, то ли где-то далеко, в своем закутке орбитальной станции простуженно хрипит сам Койпер. – Как погода?»

– Полный штиль, – Макс косится на трехмерное изображение рельефа, что дрожит над приборной панелью. – Лучше не бывает.

«Тогда чего голос такой? Депрессия? – Койпер хохочет с дребезжащим металлическим призвуком. Он явно хочет извиниться, но не знает как. – Вернешься – отправлю на диагностику. Так почистят – будешь даже информпанели улыбаться».

Макс криво усмехается, пропуская болтовню с орбиты мимо ушей. Земля под челноком притягивает его взгляд, и он невольно ищет нужную складку в породе. Сверху зеленоватые хребты похожи как близнецы; змеятся в радиоактивной тишине. Но Макс упрямо всматривается в их рисунок.

И бьет пальцами по экрану управления. Вместо того чтобы направиться к солнечным батареям базы и строительным вышкам «Ноя-4», челнок идет на снижение. Связь с орбитой хрипит и обрывается. Макс отключает приборы связи совсем и вводит сохраненные координаты. Переводит челнок в ручной режим и погружает пальцы в сенсорное блюдце.

Корабль мелко дрожит. Турбины подвывают, за креслом тихо стучат контейнеры с едой для базы. Пот сползает Максу на глаза, скапливается под силиконовым уплотнителем на переносице. Пальцы, наоборот, морозит в голубоватом сенсорном желе.

Макс сам до конца не понимает, что собирается искать в той пещере. Может, ну ее к черту, думает он. Но ставит челнок на крыло и влетает в ущелье прежде, чем успевает что-либо решить. Рев двигателей становится глуше. За ним звенят голоса. Слышны отрывки фраз, кто-то надсадно кашляет на фоне, кто-то что-то спрашивает, все громче и настойчивей… Макс выдергивает пальцы из блюдца и с криком зажимает уши. Челнок заносит, крыло скребет по камням, за лобовым стеклом мелькают скалы, мох, обломки стальных балок…

Падение завершается быстро.

Что-то громко хрустит, мир переворачивается. Желтый камень, лазурь неба, снова желтый песчаник, и все замирает. Ремни больно давят на грудь, впиваются в шею над жестким воротом костюма. У лица всполошенно мигают индикаторы. Плохо, кричат они, все чертовски плохо, брат. Корабль разбит, системы полетели, бак течет.

Паршиво, конечно. Но Макс еще жив. Целостность кабины не нарушена.

Он выдыхает, с трудом отстегивает ремни и падает носом в приборную панель. Натягивает перчатки; ищет шлем, разгребая осколки, инструменты и выпавшие из аварийного отделения пакеты с медикаментами. Что-то противно пищит, и все перед глазами плывет, как огни далеких звезд.

Паршиво, брат, говорит он себе.

Снаружи дымится гора контейнеров. Много их выпало из грузового отсека; некоторые разбились, вывалили разноцветные кишки содержимого. Будто радуга на камнях: томатный сок, зеленая паста горошка, смерзшиеся пласты рыбного филе. Все заражено и непригодно к употреблению, недельный запас одной базы. Вход в пещеру темнеет неподалеку. Засасывает свет, словно жадный рот; за ним глухо поблескивает голубое молоко озера.

Макс шагает под своды.

Мрак съедает его.

Внутри царит все та же тишина. Вода капает с известняковых наростов на потолке. Камушки трещат под ботинками. Свистит залетающий ветер, и в нем снова слышен шепот голосов. Шепот ее голоса.

– Лу?

Макс обводит взглядом кромку берега с синими наносами на песке, идет вдоль воды. Никого. Ничего. Лишь светящиеся сопли грибов колышутся над головой. Раз – и они синхронно прячутся, втягиваются в потолок. Макс упирает кулаки в бока, щурится в сумрак на дальнем конце пещеры.

Всплеск заставляет его обернуться.

Озерная вода поднимается, обретает знакомые изгибы. Узкая талия, крепкие бедра, волосы, что касаются плеч завитками – все как жидкий нефрит. На прозрачном лице Лу улыбка, и Макс роняет ослабевшие руки. Чувствует, как по ребрам взбирается старое горе.

Он не может снова остаться один. Нет, никак не может.

Часто дыша, он отстегивает перчатки, одну за другой бросает их в сторону. Щелкает клапанами шлема. Сухая искусственная прохлада сменяется влажным холодом, легкая кислинка оседает на языке.

– Лу, – повторяет Макс. Шагает навстречу, когда Лу приближается, подставляет лицо под ее ладони. Тонкие мокрые пальцы обжигают, как мороз. Макс заглядывает в ее глаза – целые, без имплантатов. Целует ее губы. Тяжелая вода ползет по его щекам, затекает в ноздри. Что-то щекочет горло и грудь изнутри, и Макс беспомощно запрокидывает голову.

На потолке пещеры дышит голубая паутина спор. Паршиво, брат, мерцает она.

Он теряет сознание и падает, разбивая затылок о камни.

* * *

«Очнись», – велит голос, мужской и строгий. Макс предпочел бы услышать Лу, но тут какой-то баритон. Видимо, Лу занята.

Он открывает глаза и щурится от солнечных лучей, что играют у выхода из пещеры. Подсознательно ждет приветствия информпанели, но слышит только ветер и собственное дыхание. Голова легкая, мир вокруг чист и ярок, словно перед пробуждением Макса его хорошенько помыли. Между пальцев струится холодный песок, в щеку впиваются камушки. Тяжелый от влаги воздух пахнет солью.

Макс поворачивает голову, смотрит на озерную гладь. Лу не видно. На глубине плавают серебристые стайки мальков, свет преломляется на их чешуе. Они сбиваются теснее, синхронно поворачивают. «Вставай», – образовывают ровные буквы, и Макс резко отворачивается, таращит глаза в потолок пещеры.

«Вставай», – вспыхивают споры над головой.

Снаружи кричат, зовут его по имени, и Макс перекатывается на колени. Поднявшись на онемевшие ноги, он ковыляет к выходу и, щурясь, вываливается под палящее солнце.

Глаза привыкают к свету, и из раскаленного марева проступают трое спасателей; все в ярко-зеленых костюмах, кислотных на фоне песка. Они наводят на Макса экраны дозиметров; придвигаются друг к другу, сверяют показания. Их переговоров не слышно. Дело дрянь, понимает Макс, когда ему делают знак оставаться на месте. Должно быть, он сильно облучен.

В каком-то смысле он даже этому рад.

Земля едва заметно вздрагивает. За спиной шуршат встревоженные камни, Макс оборачивается, укрыв глаза ладонью. Вход в пещеру едва виден за слепящей завесой света. Там кто-то стоит, белеет чей-то силуэт. Лу, узнает Макс. Жестом она велит ему уходить, пятится во мрак, и земля под ногами вновь отзывается эхом. Словно далеко на глубине кто-то ворочается, задевая локтями низкий потолок.

– Эй, Садчих, ты в порядке? – интересуется один из зеленых костюмов через встроенный динамик. Нет, Макс совсем не в порядке, да и не важно это. Куда важнее бежать. Он крутит головой, ищет желто-полосатые крылья спасательного челнока. Нужно улетать, и как можно скорее.

– Уходите оттуда! – кричит он. Машет руками, но спасатели топчутся на месте стайкой глупых птиц.

– Где твой шлем? – отвечают они. – Давно без него?

В руках одного мелькает черная рукоять нейтрализатора, пальцы уверенно и быстро выставляют нужные настройки. Он делает выстрел, но земля под его ногами с треском вздувается, и заряд пролетает мимо. Жужжит прямо над головой – Макс чувствует, как потрескивают и встают дыбом его волосы.

Он отступает к пещере. Вовремя: место, где он только что стоял, уходит под землю. За разломом и облаком поднятой пыли слышны крики. Стрелок успел уцепиться за выступ и теперь висит в паре метров от поверхности. Скалы дрожат, стрясая его с себя. Оставшиеся двое что-то кричат, спускают трос, но тот путается, цепляется и провисает петлями.

У провала лишь неровная, местами обвалившаяся тропка. Зыбкая. Макс переводит взгляд на спасателя, затем вновь на землю, примеряется и срывается с места. Глыбы трещат, с рокотом скатываются из-под его ботинок в бездну, но Макс бежит. На краю разлома отталкивается обеими ногами и прыгает.

Противоположный край бьет его в грудь; Макс хватается за камни, сдирая ногти. Медленно, выискивая трещины в стене, он спускается к спасателю и хватает его за руку.

– Держу тебя.

Странно все это. Он совершенно точно не умел прыгать так далеко и не лазал по отвесным скалам, как аппарат-разведчик. Пот щиплет его глаза. Ветер свистит в ушах, солнце нещадно жарит лоб, но усталости нет. Макс смотрит вниз. Судя по взгляду, спасатель тоже удивлен. Но не достаточно, чтобы перестать орать.

– Держу, – повторяет Макс и поднимает его на вытянутой руке.

99,5%

Изоляционная ячейка похожа на пузырь. Белая, без углов и окон. Свет приглушен, отчего на пустых стенах кажутся водные блики.

Макс сидит за прикрученным к полу столом. Сцепил пальцы в замок и разглядывает обломанные ногти. Тесты показали остатки радиации в его тканях, но изменений в организме не обнаружено. Никаких патологий. Может, за долгие годы полетов он успел привыкнуть к облучению? Физически здоров, а умом тронулся. Койпер читал про подобные случаи.

Правда, на практике он видит такое впервые.

– Спасибо, что прилетели, – прерывают его раздумья. – В сложившейся ситуации любая помощь неоценима.

Койпер кивает. Вообще говоря, помощь из него вышла паршивая. Он пытался разговорить Макса на протяжении получаса, но тот даже не поднял головы.

– У него жена погибла, – тихо говорит Койпер. – Два года назад, в аварии на Пятой.

Дознаватель глядит на него строго, сверху вниз. Буравит неживыми линзами окуляров, установленных в пластину на глазных впадинах. Такими можно видеть Койпера насквозь, до перебитого позвоночника.

– Вы тоже там были, верно? – спрашивает он.

– На верхних уровнях. Лу работала на нижних, в энергоблоках. Там все ушло под воду полностью.

– Повезло вам.

Койпер невесело усмехается в ответ. Смотрит на свои одеревенелые ноги. Повезло, ну конечно. Он будто снова чувствует запах гари, что сочится через трещину в шлеме. Здоровый обломок корпуса «Ноя-4» покоится на его ногах, что-то звенит, жужжит, льется, Койпер кричит. Ему кажутся голоса в отдалении, странное бормотание, но помощь никак не идет. А над головой подрагивает балка, на которой шипят оборванные провода.

Та авария отбросила строительство корабля на многие месяцы назад.

Койпер и двое дознавателей теснятся в ячейке, смежной с ячейкой Макса. Свет в ней приглушен, воздух сгустился и нагрелся, будто система вентиляции вышла из строя. Койпер то и дело оттягивает ворот костюма и дует на вспотевшую грудь. Строгий дознаватель с окулярами разглядывает Макса, словно тот за своим бронированным стеклом вот-вот выкинет что-то интересное. Его напарник читает рапорт и то и дело потирает лысину. Лысина блестит – видимо, от регулярных потираний.

– То есть вы хотите сказать, что Садчих ведет себя неадекватно с тех пор? – лысый с возмущением отрывается от полупрозрачной пластины блокнота. – Почему не сообщили нам раньше?

– Садчих был нормален, – врет Койпер. Дознаватели тоже знают, что он врет. Но доказательств пока нет, потому его не перебивают. – Исполнял свои обязанности в точности по инструкциям.

– Ваша невнимательность едва не стоила жизни четверым, – заключает лысый и сердито поджимает бескровные губы. – Челнок разбит. Груз утерян. Пилот сутки не выходил на связь. Что-нибудь выяснили насчет той геологической активности? Что это было?

Койпер пожимает плечами, но лысый уже вернулся к чтению. Попутно набирает текст на повисшей в воздухе проекции клавиатуры.

– Жаль, Садчих неадекватен, – бормочет он. – Пострадавшие ничего не помнят. Придется основываться на записях камер.

– Он опасен, – добавляет строгий дознаватель с окулярами. Стучит по стеклу указательным пальцем. – Следует изолировать.

Койпер не думает, что Садчих может причинить кому-то вред. По крайней мере, тот Садчих, которого он знает. Но теперь что-то неуловимо изменилось. То ли осанка – слишком прямая, неестественная. То ли взгляд, тихий и внезапно безразличный.

И запись. Конечно же, запись с дополнительной камеры разбитого челнока, на которой видны лишь трое спасателей и Макс. Никаких голубых существ. Никаких голосов. Макс оборачивается, смотрит куда-то за спину, на пустые скалы. Начинаются подземные толчки, спасатель летит в пропасть, и запись прерывается.

С ним что-то не так. И Койпер убеждается в этом, когда Макс сбегает.

* * *

«Очнись».

Шепот Лу похож на голос ветра в пещерах.

Дверь открывается, и в ячейку гуськом заходят люди в защитных костюмах. Обступают Макса и тоже облачают его в костюм – словно посвящают в свой орден. Проверяют каждый стык на герметичность, много раз заверяют, что все в порядке и поводов для беспокойства нет. Очищают коридоры и выводят наружу. Макс вяло слушается, бредет по световым линиям. Мысли плавают в его голове стайками серебристых мальков. Что-то скребется на изнанке мыслей, что-то очень важное, что он должен сделать, но никак не может вспомнить.

Грядет конец времен, вылавливает он скупые отрывки из памяти. Так писали в какой-то древней книге. Грядет конец времен, и скорбящие вновь обретут своих любимых.

Может, любимые уже ждут? И – Макс жмурится, скрипит зубами, – он что-то непременно должен сделать, вот только что?..

Услышав звук льющейся воды, он вспоминает.

Вскидывает голову. Поворачивается к идущему рядом конвоиру и проламывает его шлем локтем.

* * *

– Да что там творится? – басит Койпер, когда динамики оглушают его сиреной.

Робот-лаборант не отвечает. Не отрывается от окуляра микроскопа, поправляет образец белой глянцевой рукой. Он не беспокоится – попросту не умеет этого делать. А Койперу тревожно. Вдруг опять авария? Вдруг уровень затопит, а Койпер в своем неповоротливом кресле не успеет добраться до шлюзов?

Только не снова. Он ненавидит базу на поверхности. Скорее бы из нее выбраться.

Он подъезжает к двери, с минуту бьется над замком – в аварийном режиме обычные коды не действуют. Створки разъезжаются; коридор за ними полыхает алыми огнями, пустой в оба конца. На полу у бокового шлюза темнеет распластанное тело. Костюм, понимает Койпер, приблизившись. Пустой спецкостюм для перевозки, в разорванном брюхе которого искрит встроенный парализатор.

Койпер не сразу замечает, что рядом кто-то стоит.

Макс смотрит на него сверху вниз из-за спутанных черных прядей волос. Жилка в вороте майки часто бьется, на животе темнеет обожженное пятно, с кулаков капает кровь. Он вытягивает руку, и лба Койпера касаются отчего-то мокрые пальцы.

По переносице стекает капля, оставляя холодный след.

Сердце так колотится, что у Койпера закладывает уши. Да, он много раз жаловался на свою инвалидность, но теперь умирать совсем не хочется. Ему вдруг становится дорого и громоздкое кресло, и станционные коридоры-близнецы, и мерзкая, переработанная моча в качестве воды. Он на все согласен, на все, что угодно, только бы жить.

Топочет охрана, выстрел щелкает по стене, и Макс в три прыжка уносится прочь, к ангарам и зоне вылета.

Койпер глядит на шприц в своей руке, отбрасывает его и накрывает лицо ладонью. Пустой пластиковый цилиндр катится по световым панелям пола, подталкиваемый ботинками солдат.

99,9%

Макс выходит из лифта, поправляет шлем с чужим номером регистрации. На нижнем уровне базы голоса бормочут громче, и теперь ему хочется, чтобы они наконец заткнулись и дали сосредоточиться на деле.

Тускло светят линии освещения. Макс ведет по ним пальцами, шуршит тяжелым ящиком, который он волочит за собой. У него есть пара десятков минут до того, как его обнаружит охранная система, и шлюзы между уровнями будут заблокированы.

Пока же все тихо. Его ищут в других местах.

Макс прикладывает карту, вместе со шлемом позаимствованную в закутке знакомого ремонтника, и ступает в сумрак энергоблока под гелиоэлектростанцией. Ряды накопителей гудят, и Макс чувствует, как статическое электричество потрескивает на коже. Он затаскивает ящик через порог, отрывает крышку. Под ней рядами гнездятся шашки взрывчатки, каждая в своей ячейке. Макс крепит их вдоль стен, одну за другой. Давит на кругляш, ждет, когда тот мигнет индикатором, и шагает к следующему шкафу накопителя.

Ревет сигнал тревоги. Макс торопится на выход, но проклятые ноги вдруг заплетаются, перестают слушаться. Он со злым криком спотыкается и еле успевает поймать себя, привалившись к стене. Центральное освещение сменяется припадочным аварийным, подъемник не отвечает. Остается лестница, проход на которую неторопливо затягивает прозрачный щит.

Макс ковыляет к ней. Успевает тронуть полосатый экран блокировки и протискивается в последний момент, обдирая грудь об острый край. В какой-то миг линии освещения перед его глазами расплываются, и он трясет головой. Тело слабеет, веки тяжелеют, наливаются, как сливы, но останавливаться рано. Еще десять пролетов наверх, к шлюзу следующего уровня.

Сосем немного.

На полпути его выворачивает, слюна и желчь текут по подбородку. Макс утирается, смотрит на припухшее от укола предплечье. Лезет выше.

Еще рано останавливаться.

Но остановиться приходится – на верхней площадке, под дулами нейтрализаторов. За спинами военных толпятся работники базы в защитных костюмах. Конечно, – Макс обессиленно приваливается к стене и поднимает руки, – стоило догадаться, что его давно засекли и ждут.

Взрыв сотрясает уровни, и он падает на дрожащий пол. Ступени позади обваливаются. Слышен далекий шум, словно из прорванной плотины.

Створки шлюзового щита начинают смыкаться. Кто-то запоздало и приглушенно кричит, стволы нейтрализаторов опускаются. У подъемника на другом конце коридора начинается давка. Шахту заполняет вода, мутная, как голубое молоко. Макс слышит ее плеск. Чувствует движение за своей спиной. Теперь он не один.

Шатаясь, он бросается к экрану аварийной блокировки и вжимает в него ладонь. Бронированные стекла замирают на полпути. Вода толчками втекает через щель на уровень. Она колышется – из глубин прибывает новая волна. Столпившиеся люди смотрят куда-то за спину Макса. Молчат, лишь отблески аварийного света суматошно пляшут по шлемам их костюмов.

Сейчас они поймут, ждет Макс.

Нейтрализаторы отрывисто стрекочут, выбивают из него дух. Пальцы соскальзывают с экрана блокировки, и щит смыкается. Волна разбивается о бронированное стекло; возвращается, подхватывает, крутит Макса. Знакомые руки обнимают его, тянут на дно, мимо оседающих плит и смазанных огней. Боль от ран утихает.

Становится легко. Повсюду искрится вода.

Макс улыбается и делает глубокий вдох.

100%

Последний «Ной» летит плавно. Спешить ему некуда – сменится три поколения, прежде чем он достигнет пункта назначения. Свет далекого солнца холодно серебрится на кайме иллюминатора; мимо в мертвой пустоте плывет полосатый бок Марса. Сама Земля уже не больше золотой горошины. Теряется во тьме, как детское воспоминание.

Койпер отрывается от вида за стеклом и трет уставшие глаза. На столе ровным светом горит экран панели, рядом посверкивает разбитая пластина подсоединенного к ней блокнота. Блокнот нашелся случайно, – когда Койпер отправлял скудные пожитки Садчих на переработку, – и оказался с весьма интересной начинкой. С письмом от Лу.

В нем она бесконечно прощается, словно боится однажды проснуться, растеряв последние крохи рассудка. Пишет обо всем, что помнила, видела и чувствовала. О какой-то важной миссии, которую ей доверили.

О людях из воды.

На стене в дальнем углу мостика пищит панель связи, ее звук пронзает тишину. «233» – возникает на черном фоне.

Койпер вздрагивает, торопливо озирается и подъезжает ближе. Проверяет цифры еще раз.

– Подтверждаю, – отвечает хрипло. – Ваше местонахождение, пилот?

Связь слаба. Проходит несколько долгих минут, прежде чем на панели загораются координаты. Койпер кивает – будто собеседник может его видеть. Откашливается, устраивает дрожащие пальцы на подлокотнике.

– Как погода на поверхности?

Панель вновь загадочно выдерживает паузу. В ожидании ответа Койпер оборачивается на пустую рубку. Медленно поднимает одну ногу – отрывает от подножки и вытягивает, с судорогой в слабых мышцах. Повторяет то же со второй.

В углу экрана загорается зеленая точка. Выводит расшифрованные слова, и Койпер ставит ноги на место.

«у_нас_полный_штиль», – читает он.

Дмитрий Казаков

Тени бога

27.10

– Правда ли, что на писательский Олимп можно попасть только через постель редактора?

Перед ответом Семен выдержал паузу, скрасив ее понимающей улыбкой.

В этот момент на него было нацелено с полдюжины телекамер, и это только те, которые видел он сам. И через стеклянные глаза смотрела без преувеличения вся страна, раскинувшаяся от Кенигсберга до Владивостока.

– Для прекрасных дам, что лишены таланта и упорства, это единственный путь, – сказал он с тщательно отмеренной дозой иронии. – Но и для мужчин, учитывая особые вкусы некоторых редакторов и продюсеров, не все потеряно.

Мелехов, ведущий вечернего шоу «Кричи громче», усмехнулся и поправил очки.

– Напоминаю, что сегодня у нас в гостях! – затараторил он со скоростью пулемета. – Писатель! Семен Корнейчук! Лауреат международной литературной премии «Овация»! Шорт-листер конкурса «Евровидение»! Автор трех романов и сборника рассказов…

Слушая перечисление собственных регалий, Семен продолжал улыбаться, хотя больше всего ему хотелось провалиться сквозь пол студии. Для профана все звучало громко, но на самом деле мало чего значило: «Овацию» давали всякому автору до тридцати лет, что хоть чего-то стоил, шорт-лист на «Евровидение» от России формировали методом научного тыка, прочие награды вообще не стоили упоминания.

Три романа и сборник – да, это факт, но продавалось не так, как Семену хотелось и как тексты того заслуживали.

Хотя если бы дело обстояло совсем плохо, его бы вряд ли позвали в «Кричи громче».

Сегодня о писателе Корнейчуке узнают те, кто о нем ранее и не слышал…

– Итак, – Мелехов вновь поправил очки. – И наш гость обязательно почитает нам. Насколько я понимаю, это новый текст, который не только не выходил на бумаге, но еще и не звучал?

– Совершенно верно, – Семен ощутил, как вспотели ладони: как и всякий профессиональный автор, он читал свои произведения тысячи раз, но перед такой аудиторией – никогда. – Этот рассказ я считаю вершиной своего творчества… Он, ну… Называется «Тени бога».

– Мы слушаем! Слушаем! – воскликнул ведущий, и зрители в студии разразились аплодисментами.

Довольно жидкими, стоило признать.

«Ничего, сейчас вы запрыгаете», – подумал Семен, вытаскивая из внутреннего кармана пачку аккуратно сложенных листков.

Корнейчук не видел лиц зрителей в студии, да и не особенно хотел их видеть. В этот момент он презирал серую массу, тех простых обывателей, что лишь потребляют, а на творчество способны не более, чем крысы или саранча.

Он писал «Тени бога», тратя не только силы, но и кровь собственного сердца.

А они будут слушать с умным видом и решать, хорошо это или нет, достойно одобрения или хулы!

– Огонь вспыхнул, чистый, яркий, живой, – его баритон, хорошо поставленный, сочный, поплыл по студии, – багровые, рыжие и золотые сполохи побежали в стороны.

Семен читал, не жалея себя, напрягая голос, понимая, что от сегодняшнего выступления зависит не только то, каким тиражом выйдет его следующая книга, но и вообще будущее как писателя:

– Вик увидел планету целиком, пустую, холодную, мертвый шар, линии континентов, серую морщинистую поверхность безжизненных океанов.

Семен замечал, что Мелехов перестал иронически улыбаться, улавливал, какая тишина стоит в студии, понимал, что зрители сидят, точно окаменев, и что даже режиссер за пультом замер с удивлением на круглом, щекастом лице.

С одной из трибун донеслось «Ого!».

– «Ничего, скоро все изменится», – подумал он и взялся за работу, – завершая чтение, Семен сбавил голос до шепота, а замолкнув, склонил голову.

– Браво! Браво! – воскликнул Мелехов, и прозвучало это настолько искренне, насколько вообще может быть искренним ведущий самого рейтингового вечернего шоу страны.

Аплодисменты рухнули горячей, сотрясающей потолок лавиной.

– Вернемся к нашей теме, – сказал Мелехов, когда по сигналу режиссера в студии наступила тишина. – Расскажите для начала, Семен, каков был ваш путь в литературу?

– Ну, меня творец не одарил красотой, зато дал мне талант складывать слова в предложения, – Корнейчук улыбнулся, на этот раз совсем иначе, скромно и уверенно. – Первый рассказ я написал восемь лет назад, когда работал простым служащим банка…

Его слушали, внимательно, уважительно, Мелехов понимающе кивал, поблескивали объективы камер.

Все шло так, как Семену хотелось, но он сдерживал себя, осаживал поднимающееся в душе ликование – рано еще, радоваться будем потом, когда станет ясно, что последует за сегодняшним «Кричи громче».

– Отлично, я вас понял, – сказал ведущий, задав еще пару вопросов, после чего повернулся туда, где рядком сидели другие гости. – Теперь послушаем наших экспертов…

Семен вытер пот со лба и перевел дыхание.

Но пауза оказалась короткой, пришлось вступить в пикировку с литературным критиком Секиркиным, что брызгал слюной и изрекал, как обычно, нечто бессмысленное, но экспрессивное.

Потом эксперты переругались между собой, и шоу превратилось в обычный скандал. Мелехов умело раздул его, столь же ловко загасил и объявил, что сейчас свое мнение выскажет «судья темы».

Так называли авторитетного спеца, что в «Останкино» не приезжал, а участвовал в передаче с помощью видеосвязи. Имя его до последнего момента держали в секрете, так что даже Семен не знал, кто будет судьей.

Проекционный экран мигнул, и на нем появилось знакомое всей стране лицо.

Брылястое, с высокомерными блеклыми глазами, седыми усиками и тонкими губами.

– Добрый вечер, Игнат Арсеньевич, – сказал Мелехов, и в голосе его прозвучало уважение.

Семен же едва не задохнулся от ненависти.

Он продолжал улыбаться, но понимал, что на физиономии его отражается вовсе не радость. Очень кстати, что именно в этот момент у гостя в студии шансы попасть в кадр близки к нулю.

Игнат Черниковский, отпрыск польского дворянского рода…

Недавно справивший полувековой юбилей бабник – пять официальных жен, тьма-тьмущая любовниц и просто девчонок, с которыми он крутил шашни на неделю-другую, а то и на одну ночь.

И он же – мэтр из мэтров, известнейший литератор, дважды номинант «Грэмми», чьи тексты постоянно на вершинах русскоязычных чартов, издаются на новых и новых языках, а гастроли в лучших, самых больших залах расписаны на год, а то и на два вперед.

И ладно бы он был бездарностью, убогим самодовольным графоманом, что попал на вершину волей слепого случая!

Это Семен еще стерпел бы…

Но нет, Черниковский проявлял гениальность и как поэт, и как прозаик.

Не слишком ли много для одного человека?

Мелехов задавал вопросы, судья отвечал, небрежно и величественно, почти не задумываясь, и Семен, глядя на него, со злобой думал, что никогда не сможет держать себя вот так…

И писать так, как Черниковский, тоже.

Тот говорил, растягивая слова, по привычке вертел в руке висевший на шее талисман – круглую пластинку с изображенным на ней черно-белым символом Инь-Ян. Все знали, что это на самом деле флешка, где живой классик держит главные свои сокровища, – черновики, наброски, планы новых текстов.

– Спасибо, Игнат Арсеньевич, – ведущий поправил очки, блеснул стеклами. – Возвращаемся в студию…

Когда Семену вновь дали слово, он заставил себя говорить, сумел оживить занемевшие от ненависти язык и губы, смог даже пошутить, вызвав смешки в аудитории. Но настроение после появления на экране Черниковского оказалось безнадежно испорчено.

К счастью, в эфире они оставались недолго.

– Ну все, – сказал Мелехов после финальной отмашки режиссера. – Спасибо. Приходите к нам еще…

Фразы его звучали с профессиональным безразличием, глаза смотрели равнодушно. Семен, кивая в ответ, прощаясь, с помощью ассистентки избавляясь от микрофона, думал, что больше его на «Кричи громче» не позовут никогда, что это было бессмысленно и бесполезно.

К выходу из студии он шагал с опущенной головой.

За дверью Корнейчука встретил маленький, лысенький пузан в алом пиджаке прямиком из девяностых. Захлопал в пухлые ладошки, запрыгал, играя ямочками на щеках и щуря острые глазенки.

– О, братишка, ты был просто великолепен! – заявил он. – Поверь мне, сто баллов! Киснуть будешь потом, а сейчас радуйся, это говорю тебе я, твой продюсер!

Кольку Шустрякова по прозвищу Шустрик в столичной литературной тусовке знали все, он сам знал всех и имел доступ в любые двери, даже в те, которых вроде бы не существовало.

Именно он четыре года назад разглядел в Семене «потенциал», как он выразился, и начал с ним работать.

– Сто баллов, завтра же поеду в издательство, – продолжил Шустрик, не давая собеседнику вставить и слова. – Протолкнем тему с переизданиями всего и вся… Но… Понимаешь, что для этого нужно?

Семен кивнул.

– Новый текст, – продюсер многозначительно погрозил пальцем. – Братишка! Сколько можно с этими «Тенями бога» возиться? Пора радовать публику новинками! Поверь мне, твоему продюсеру!

– Но я хочу, чтобы рассказ… – начал Семен.

– А на гастроли хочешь поехать? – перебил его Шустрик. – В настоящий тур! Большой, по-взрослому! Чтобы на разогреве у тебя молодые литераторы, как ты когда-то. Не забыл?

Да, Корнейчук хорошо помнил, как в начале карьеры работал на выступлениях у знаменитых литераторов: читал свое, доводил зал до нужной кондиции, чтобы мэтры брали аудиторию тепленькой.

Несколько раз делал это и «под» Черниковского.

– По Сибири прокатимся, Белоруссия, Украина, а там и заграница, чем черт не шутит? – продолжал вещать Шустрик, и Семен понемногу оттаивал, приходил в себя.

Появление Черниковского на шоу – это ерунда, дань прошлому, ведь всем ясно, что время автора «Чапаева и вакуума» и «Жизни инсектов» прошло, что ему пора отступить в сторону, дать дорогу молодым!

Семен заулыбался, расправил плечи – сегодня он, как ни крути, звезда!

В кармане Шустрика заиграл мобильный, и продюсер остановил замаскированный под беседу монолог.

– Ого! – воскликнул он, вытащив трубку. – Сам Алков! Это к чему? Слушаю!

Михаил Алков возглавлял Союз русскоязычных писателей, к которому принадлежали и Корнейчук, и его продюсер, и многие сотни писателей разного пошиба, от мало кому ведомых ремесленников-текстовиков, что ездили с выступлениями по районным центрам, до звезд мирового масштаба.

Сам он происходил из литературной семьи, пробовал писать, но таланта не проявил и быстренько переквалифицировался в администраторы.

И уж на этом поприще добился несомненных успехов.

– Да… да… да… – говорил Шустрик, и с каждым слогом голос его звучал все более мрачно.

Затем трубка оказалась убрана от уха, и продюсер сказал задумчиво:

– Требует приехать. Прямо сейчас. Тебе и мне.

И Семен, только что радостный, почти готовый взлететь, весь заледенел.

Неужели Алков смотрел только что закончившуюся передачу и ему что-то не понравилось?

Такая возможность есть, поскольку тему они обсуждали скользкую…

«Можно ли попасть в литературу через постель редактора?» – звучит громко, привлекает внимание, притягивает народ к экранам и тем самым повышает рейтинги, но откровенно попахивает.

И если глава союза решил, что Семен брякнул не то, нанес ущерб имиджу организации или высокого искусства вообще, то последствия для перспективного автора Корнейчука могут образоваться крайне печальные.

Никаких тебе не то что вечерних, даже дневных шоу на ТВ…

Негласный запрет на его тексты в редакциях журналов и радиостанций…

И в Российском обществе авторов, что под руководством того же Алкова торгует электронными копиями, отношение может стать совсем иным, не как к солидному партнеру, а как к обычному графоману, что готов отдать права бесплатно, лишь бы добраться до читателя…

– Ну, раз вызвал, то надо ехать, – сказал Семен, хмурясь. – Пошли?

Над Москвой царил глухой осенний вечер, моросило, и автомобили на парковке «Останкино» мокро поблескивали во мраке.

Шустрик, машины не имевший, проворно забрался на пассажирское сиденье, мотор глухо рыкнул, и Семен принялся крутить руль своего темно-синего «Форда». Вывернул со стоянки и вскоре они мчались по Троицкому шоссе в густом, словно каша, потоке.

До четвертого ноября, Дня Освобождения, оставалось всего ничего, и столица была готова к празднику – на столбах пылали гирлянды, трепетали на ветру яркие баннеры, смотрели с рекламных стендов суровые физиономии ополченцев, четыреста лет назад изгнавших поляков.

Но Семен ничего этого не замечал.

Он лишь мрачно вздыхал, обдумывая разговор с Алковым, да вел машину.

Штаб-квартира располагалась в Конюшенном переулке, во дворах чуть в стороне от Пречистенки, в красивом старинном особняке, отреставрированном два года назад. Сколько денег на это ушло, жутко было представить, но вот уж добывать финансы глава союза умел как никто.

Недоброжелатели за глаза называли его «алчным торгашом от искусства».

Семен проехал едва не весь переулок, прежде чем нашел свободное место у тротуара. До входа добрались бегом под дождем, вжав головы в плечи и подняв воротники.

– Добрый вечер, – сказал знакомый охранник из своей будки. – Видел вас в тиви. Отлично вы смотрелись.

– Спасибо, – отозвался Семен и даже выдавил улыбку.

Шустрик же усмехнулся так гордо, словно похвалили его самого.

Кабинет Алкова располагался на втором этаже, прямо напротив главной лестницы. В обильно украшенной цветами в горшках приемной днем обитала секретарша Леночка, но сейчас ее не было, свет не горел, только из-под двери, за которой укрывался глава союза, пробивалась узкая полоска.

– Поверь мне, твоему продюсеру, – горячим шепотом сказал Шустрик, ухватив Семена за локоть. – Ты не спорь, не возражай, молчи… Повинную голову меч не сечет. Пускай выговорится, а потом я слово возьму.

Дождавшись от собеседника кивка, он протянул руку и постучал.

– Войдите, – глуховатый голос Алкова наводил на мысли о товарище Сталине и подвалах Лубянки.

Семен переступил порог, сердце его трепетало, как овечий хвост.

Глава союза сидел за огромным письменным столом под старину, рядом со вполне современным ноутбуком горела антикварная лампа зеленого стекла, лежали аккуратные папочки с документами, желтые блики ползали по округлому боку толстой золотой ручки.

– А, явились, – сказал Алков безо всякого выражения. – Ну, садитесь.

Он откинулся в кресле и сложил ладони перед грудью.

Семен опустился на стул, едва не опрокинув его, вцепился в сиденье с боков, чувствуя, какие холодные у него пальцы и какое шаткое у него положение, того гляди свалишься…

Шустрик дышал быстро и прерывисто, моргал и ежился.

– Смотрел я сегодняшнего Мелехова, – сообщил Алков. – Очень познавательно.

Семен облизал пересохшие губы, продюсер вздрогнул.

Взгляд у главы союза был ледяной, пронизывающий, от него хотелось укрыться, и желательно за бронированной дверью.

– Не обратил бы на передачу внимания, только… – тут Алков сделал паузу. – Сколько лет вы у нас числитесь, Корнейчук?

Мелькнула паническая мысль: «Неужели совсем вышибут?».

– Шесть, – ответил Семен, с трудом ворочая языком.

– Всего-то? – Алков чуть наклонил голову. – Четыре книги, если не ошибаюсь? Семнадцать текстов?

– Да-а… – это прозвучало как стон умирающего.

– Удивительно, – на лице главы союза появилась слабая улыбка. – Поздравляю. Такого быстрого прогресса я еще не видел. Правление нашей организации решило… рекомендовать вас как исполнителя на новогодний концерт «Текст года» в Кремле.

В первый момент Семен решил, что ослышался или что-то не разобрал, голову затопила гулкая, звенящая пустота, как после доброго удара по физиономии, он покачнулся и еще крепче вцепился в стул.

Только услышав сдавленный всхлип Шустрика, понял, что это ему не снится, что это правда.

– Э… это большая честь, – проговорил Семен дрожащим голосом. – С… спасибо.

– И большая ответственность, – Алков наклонил голову снова, но теперь вперед. – Мы, творцы, заместители Всевышнего, – тут он перекрестился, – на этой грешной земле, и мы должны помнить, что любое наше слово имеет куда больший вес, чем целая речь простого смертного.

Это был упрек по поводу сегодняшнего «Кричи громче», но упрек очень мягкий.

– Да, я понимаю… – пролепетал Семен. – Благодарю от всего сердца… я… очень… Постараюсь оправдать доверие!

– Теперь насчет того, что вы будете исполнять на концерте, – сказал Алков. – Сомнений нет, это должны быть «Тени бога». Сегодняшний отрывок меня удивил… Вернее, поразил он правление нашей организации…

Глава союза вполне мог сказать «СРП – это я», и не погрешить против истины.

Правление существовало лишь для галочки, решения же принимал один человек.

– Да, конечно, – Семен истово закивал.

– Так что готовьте свой текст, репетируйте, – взгляд Алкова немного смягчился. – Мы же со своей стороны произведем действия организационного характера. Удачи.

Поднявшись, он протянул через стол ладонь: неслыханная честь для члена союза, вовсе не мэтра и не звезды.

Семен пожал ее и зашагал к двери, путаясь в собственных ногах.

Лишь оказавшись на лестнице, сообразил, что вспотел, да так, что горячие капли падают с бровей.

– Братишка, поздравляю! – Шустрик подскочил, обнял подопечного. – Сто баллов! Теперь уж мы развернемся! В издательство я завтра не поеду, выждем, когда станет известно, как высоко ты взлетел! Теперь мы будем ставить условия! Хе-хе, круто!

Вышли на улицу, но дождь показался не таким уж холодным, и осенняя ночь – не особенно мрачной.

– Куда едешь? – спросил продюсер, занимая пассажирское сиденье. – Подкинешь?

– За город. Без проблем, – ответил Семен, доставая ключи.

Жил Шустрик на Петроградском шоссе, рядом с метро «Войковская», а сам Корнейчук большую часть года проводил на даче, что располагалась чуть дальше Зеленограда, поэтому ему было по дороге.

Продюсер всю дорогу болтал, и, высадив его, Семен вздохнул с облегчением.

Хотелось пережить радость одному, спокойно, без криков и фанфар.

Семен включил радио, и двинулся по УКВ-диапазону: по «Азия-Минус» крутили Мураками в новом переводе, «На восьми холмах» передавала классическую, еще советских времен, запись «Бури» Шекспира, на частоте «Блатоты» сменяли друг друга низкопробные детективные рассказы, нафаршированные драками, стрельбой и тюремной романтикой.

– А теперь настало время нашего еженедельного хит-парада! – ворвался в салон веселый голос ведущего «Радиоогород». – Полусотня самых актуальных текстов недели!

А вот это можно и послушать, оценить тренд – кто идет вверх, а кто падает.

И где-то в четвертом или пятом десятке должен быть последний роман Корнейчука, вышедший весной, удачный, злободневный, но как он сейчас видел, не без недостатков.

На выезде из Москвы Семен попал в небольшую пробку, но вопреки обыкновению, раздражения не почувствовал.

В этот момент он не разозлился бы, даже если бы его «догнал» какой-нибудь лох. Туманившая сознание радость погасила бы гнев, злость и оставила бы лишь готовность простить ближнего своего.

Вот и указатель, за которым надо съехать с трассы…

Поворот, другой, под колесами оказался не асфальт, а грунт, и Семен понял, что заехал не туда. Матюкнулся негромко, выругал себя за то, что от воодушевления забыл о навигаторе и перепутал съезд.

Такое с ним пару раз бывало, но всегда днем, и так далеко он не забирался.

Дорога петляла по лесу, узкая, с лужами и мелкой порослью в колеях, говорившей, что тут ездят редко. Места для разворота пока не видел, а сдавать задом не хотел, так и катил вперед, сбросив скорость.

Деревья разбежались в стороны, открылось поле, утыканное какими-то буграми. Свет фар упал на один из них, и Семен понял, что это старый, наполовину развалившийся дом с прогнившей крышей, через которую торчит печная труба.

Похоже, та самая заброшенная деревня, о которой слышал от соседей по даче.

– Вот это номер, – пробормотал Семен, останавливая машину.

За домом виднелся покосившийся забор, заросли черной, увядшей крапивы. Посреди того, что некогда исполняло роль центральной улицы, торчал сруб настоящего деревенского колодца.

Ехать дальше смысла не было, вылезать из машины, в грязь и под дождь стал бы только идиот.

Но Семен ощутил укол любопытства и сунулся в бардачок за фонариком.

Слякоть под ногами оказалась не такой глубокой, хотя ботинки промочил сразу. Добравшись до колодца, посветил вниз и обнаружил, что там, на глубине метров в пять, плещется вода.

Интересно, кто заглядывал сюда до Семена и когда?

Год, два назад? Больше?

Развернувшись, он зашагал туда, где сквозь дождь светили фары автомобиля: хватит на сегодня приключений, самое время доехать до дома, туда, где тепло и сухо и в баре стоит французский коньяк.

Как раз под сегодняшние приятные новости.

3 – 4.11

– Но ведь есть люди, что пишут, но читать свои тексты не могут? Из-за робости… голос плохой если или немые вообще. Как быть с ними? Писатели они или нет?

Задававшая вопрос девушка была очень красива, и Семен невольно залюбовался.

– Ну да, такие люди есть, – сказал он после небольшой паузы. – Хотя их немного. Вы лучше меня знаете, какой жесткий отсев в тех же школах художественного слова, ну и здесь тоже…

Большой зал с сиденьями амфитеатром и старинной кафедрой из мореного дуба принадлежал литуниверситету, и выступать здесь перед студентами приглашали только признанных мастеров.

Когда Семену три дня назад позвонили и предложили встречу с первокурсниками, он немедленно согласился.

– Если автор не в состоянии читать, то его может спасти лишь исключительный талант, – продолжил Корнейчук. – И… профессионалы иного рода, живые магнитофоны.

Тут он подпустил в голос немного презрения.

В литературном мире к чтецам, что выступали с чужими текстами, относились пренебрежительно – писателями, настоящими творцами их назвать нельзя, но и обойтись без них порой нельзя. Коллег же, лишенных возможности озвучивать свое, жалели, относились как к инвалидам.

– Напомню вам, например, о великом немом, Михаиле Геллере, – сказал Семен. – Все же читали его произведения? И все слышали – но в чужом исполнении.

С короткой лекцией на тему «Литература в современном мире» он покончил минут пятнадцать назад и принялся отвечать на вопросы, которых у молодых и пылких, как всегда, много.

– Но как так повелось, с чего, что автор должен читать сам? Ведь его дело – писать! – требовательно поинтересовался лохматый мальчишка с верхнего ряда.

Семен не без сожаления отвел взгляд от лица девушки, что разрумянилась и стала еще красивее.

– Началось это с самых первых наших коллег, с рапсодов Древней Греции, сказителей Междуречья, Китая и Индии, что выступали перед сильными мира сего, читая эпические поэмы… Если помните, то «Законы Хаммурапи» смертную казнь обещают тому, кто присвоит чужое слово, а во времена египетских Птолемеев…

Слова лились легко, Семен ощущал направленные на него взгляды, одобряющие и восхищенные, чувствовал контакт с аудиторией и понимал, что выступление удается, а это значит, что его наверняка позовут еще.

Может быть через год, в канун очередного Дня Освобождения, или уже весной.

– …отсюда мы видим, как… – он споткнулся, обнаружив, что в задних рядах меж юных лиц маячит одно совсем немолодое.

И хорошо знакомое.

Игнат Черниковский сидел небрежно, развалившись и склонив голову набок.

«Что он тут делает? – подумал Семен, ощущая, что на него словно вылили ведро холодной воды. – Хотя да, он же у них внештатный профессор или что-то в этом роде…»

Мысль, которую начал развивать, скомкал и довел до конца с трудом.

И тут вмешался вполне себе штатный профессор литуниверситета, отвечавший за проведение встречи.

– Так, вопросов на сегодня достаточно, – сказал он противным дискантом. – Попросим теперь нашего гостя выступить перед нами. Ведь попросим, так?

Несколько студентов захлопали, лохматый юноша воскликнул «Конечно!», а зарумянившаяся девушка заулыбалась.

– Конечно, я почитаю вам – Семен вскинул подбородок и с вызовом глянул в сторону Черниковского: посмотришь, старый хрен, на что я способен, и может быть, сам тогда в отставку уйдешь. – Ту вещь, что звучала на телевидении, но другой отрывок… «Тени бога»!

Последнюю неделю он истово правил текст и помнил его наизусть.

Вот только какое место выбрать?

– Пожалуй, вот это… – Семен понимал, что его выбор определен ненавистью к Чениковскому, к высокомерному мэтру, наслаждающемуся собственной славой, но признаться себе в этом не боялся. – Тени вставали там, где, как он верил, тьма побеждена, не те тени, что царили тут ранее, а иные, живые, подвижные, уродливые…

Корнейчук читал, глядя вверх, в потолок аудитории, и сначала фразы выходили тяжело, их приходилось чуть ли не выталкивать, но потом забыл о Черниковском, о том, что выступает в том числе и персонально для него, и текст полился легко и свободно.

– Вик не мог понять, почему его инструменты, такие надежные и верные, не служат ему как ранее и отчего мутится кристально чистый до сего момента рассудок.

В этот момент Семен на самом деле ощущал себя творцом, создающим реальность с помощью слов, древним скальдом или ирландским бардом, что верит в силу озвученных заклинаний.

– «Но я же не оставил вам места? Откуда вы взялись?» – подумал он в отчаянии.

Семен замолчал и склонил голову, вовсе не в знак благодарности аудитории, а лишь потому, что исчерпал себя до дна, вместил в этот краткий отрывок чуть ли не всю энергию текста размером в два авторских листа!

– Браво! – крикнул кто-то из студентов, и его тут же поддержали однокашники.

– Так, огромное спасибо нашему гостю, – сказал профессор, когда овация стихла. – Надеемся увидеть вас еще не раз.

– И вам спасибо, – отозвался Семен, вымученно улыбаясь.

За дверями аудитории прогремел звонок, студенты начали подниматься, заспешили к выходу. Профессор оказался рядом с кафедрой, принялся жать Корнейчуку руку и многословно благодарить.

Но тот смотрел в ту сторону, где вальяжно спускался по ступеням Черниковский.

Остановился рядом с той красивой студенткой, что задала вопрос, сказал ей что-то. Девушка кивнула, вновь порозовела, и глаза ее, большие и синие, просияли искренней радостью.

Сердце Семена будто обожгло – и тут Игнат первый!

Во всем он хорош, разве что машину не водит, и то лишь потому, что дальтоник, и гордится своим дальтонизмом…

Но затем Черниковский неожиданно развернулся и зашагал прямиком в сторону кафедры.

– Благодарю, коллега, – сказал он, протягивая изящную ладонь с длинными пальцами. – Это великолепный, взрослый, умно выстроенный текст, отличная манера исполнения… поздравляю.

Левой рукой он тискал висевшую на шее флешку в черно-белом округлом корпусе.

– Э… спасибо, – отозвался Семен, ощущая, что рукопожатие у Черниковского, как всегда, сильное, уверенное и что рядом с ним он сам выглядит не особенно видно, хотя моложе на двадцать лет.

– Кстати, – продолжил мэтр. – Был бы рад поработать в соавторстве. Позвоните. Встретимся, обсудим перспективы. Каково увидеть две наши фамилии рядом на афише? Или обложке?

И, кивнув, он зашагал прочь.

А Семен ощутил, что краска прилила к его щекам, а уши прямо заполыхали факелами: адски приятно, когда тебя хвалит кто-то настолько хорошо понимающий твое ремесло, а с другой стороны, дьявольски неловко вспоминать, что именно ты только что думал об этом человеке, какие чувства испытывал.

– Так, это вышло бы замечательно! – Глаза профессора литуниверситета были круглыми, как у совы. – Два таких мастера в одной упряжке! Так, будем ожидать шедевра!

– Ну… хм, да… – промямлил Семен. – Простите, а такси мне вызвали?

Сегодня третье ноября, канун праздника, и намечен банкет в СРП, где обязательно надо появиться, и он, судя по часам, никак не успевает вовремя, даже если пробок не будет…

Профессор засуетился, и через пару минут они тяжело рысили по коридору.

Машина ждала, но ждал, как быстро выяснилось, и затор около метро «Киевская».

Простояли там недолго, но к ресторану «Тираж», принадлежащему СРП и расположенному в самом центре, Семен прибыл с опозданием почти на двадцать минут. Осторожно заглянув в зал, обнаружил, что банкет стартовал и что Алков произносит тост.

Корнейчук дождался его окончания, а затем попытался проскользнуть в зал незаметно, но поймал не совсем довольный взгляд главы союза и покаянно склонил голову.

Плюхнулся на свободное место и сделал вид, что сидит здесь давно и даже успел захмелеть.

– О, Сема! Выпьем! – сказал располагавшийся по соседству пожилой, седой литератор со смуглым лицом.

– Конечно, – не стал спорить Семен.

Соседом его оказался Андрей Иванович, титан и зубр еще советского писательского цеха, уже много лет ничего не писавший, но катавшийся как сыр в масле благодаря нескольким удачно пристроенным текстам: его романы стояли в школьной программе и переиздавались каждый год приличными тиражами.

Хотя банкет шел максимум полчаса, Андрей Иванович был «на бровях», то есть в обычном своем состоянии.

– Давай, Сема, – сказал он, налив водки в два фужера. – За нас, за созидателей!

Они чокнулись, Семен выпил и принялся торопливо закусывать.

Он знал, что Андрей Иванович по доброте душевной скоро предложит выпить еще, потом еще и еще, и официальные тосты никуда не денутся, и если не есть, то вскоре окажешься то ли физиономией в тарелке, то ли вовсе под столом, то ли еще где похуже… случалось в прошлом всякое.

– Вот, помню, было дело, когда мои тексты на виниле выходили, – болтал тем временем сосед, вспоминая старые добрые времена, – народ в очереди часами стоял. Представляешь такое, Сема? А все почему, ха-ха… Смотри, видишь ты эти морды?

На последней фразе он понизил голос и повел рукой, указывая на соседей.

– Э… да, – сказал Семен, напрягаясь.

Еще не хватало, чтобы Андрей Иванович, как с ним порой бывало, принялся бредить вслух.

– Один наркотой балуется, другой плагиатом, главный вообще только о бабле и думает, я вот пью, а меж тем пишут, избранными себя считают, творцами и все такое… – тут он хохотнул. – А самое смешное, что они правы… все мы… ну, что-то вроде машин по порождению текстов, а тексты правят миром, определяют его форму… Представляешь? Давай выпьем!

Но тут со своего места поднялся Алков, и разговоры мигом стихли, даже Андрей Иванович замолчал.

– Коллеги, – произнес Алков внушительно и поднял бокал. – Поздравим коллег. Напомню, что двое из них попали в список кандидатов на участие в новогоднем концерте «Текст года» в Кремлевском концертном зале…

«Двое? – подумал Семен. – А кто второй?»

Услышав свою фамилию, он встал и поклонился, заметил несколько завистливых взглядов, но не обратил на них внимания.

– И еще – Игнат Черниковский! – объявил Алков, и внутри у Корнейчука словно разверзлась ледяная бездна.

Как же так, ведь потомок польских дворян состоит в СРП только для галочки, никогда не появляется на собраниях и прочих мероприятиях и даже членские взносы наверняка не платит?

Но оргкомитет концерта выберет только одного, ведь литературных союзов несколько, и каждый должен быть представлен, да еще нужно дать время иностранным гостям, а «Текст года» не резиновый…

Неужели все пропало?

Рядом бормотал Андрей Иванович, то ли рассказывал бородатые анекдоты, то ли предлагал выпить, соседи по столу смеялись и жрали в три горла, не забывая наполнять рюмки и фужеры.

Но Семен ничего не видел и не слышал.

Он вспоминал, как Черниковский сегодня предлагал соавторство…

И ведь уже знал, подлец, что они прямые конкуренты за место на сцене!

– Братишка, сто баллов, печальный момент, – прозвучал над ухом знакомый голос, и рядом объявился Шустрик с рюмкой коньяка в ладони. – Но ничего, мы еще не сдаемся! Поверь мне, твоему продюсеру!

– Как так вышло? – спросил Семен требовательно.

– Высокая политика, – Шустрик возвел глаза к потолку. – Его свои не заявили. Которые из Союза писателей новой России! Воткнули юное дарование с блатом, ха-ха! Сто баллов! А он тут же к Алкову, и предложил от нашего имени выступать, ну и тот… Поверь мне, твоему продюсеру.

– Вот и я говорю, Мишка только о бабле и думает, – встрял Андрей Иванович. – Выпьем, Колян?

– Может быть, с ним поговорить, с Алковым? – Семен вопросительно глянул на Шустрика.

– Смысла нет вообще, – тот пожал плечами внутри красного пиджака. – Сто баллов. Решено все, бумаги в Росконцерт уйдут через пару недель, ну а там выберут… Но мы будем бороться, я связи в министерстве культуры подключу. Не падай духом, братишка.

– А Черниковский мне соавторство предлагал, – проговорил Семен уныло.

Он чувствовал горькую, разъедающую душу обиду ребенка, которого обманул взрослый: ты ему верил, считал хорошим, а он взял и поступил как самый обычный подлый врун.

– О, за это надо выпить, – предложил Андрей Иванович, и Семен не стал отказываться.

Потом он «треснул» еще и еще, пока вокруг все не закачалось и не затуманилось.

Семен рвался поговорить с Алковым, но Шустрик его удержал, громогласно бахвалился, что он пишет лучше всякого Черниковского, что еще неизвестно, кто будет выступать на «Тексте года»…

Затем последовал провал, и он обнаружил себя на кровати в собственной квартире.

Голова трещала, в брюхе словно работала наполненная ядовитыми угловатыми предметами стиральная машина. Все плыло перед глазами, и старые обои, оставшиеся с тех времен, когда были живы родители, и белая занавеска, колыхавшаяся по соседству с открытой форточкой.

Судя по свету за окном, утро наступило давно, а значит…

– О… – сказал Семен, пытаясь вспомнить, как он сюда попал и чем кончился банкет.

Услышав негромкий храп, подумал сначала, что звук ему мерещится, но когда потряс головой, тот не исчез. Приложив некоторые усилия, Корнейчук сумел приподнять голову и через открытую дверь спальни увидел, что на диване в гостиной кто-то лежит.

Храпевший человек повернулся, стало видно смуглое лицо, седые волосы.

Понятно, Андрей Иванович помог молодому коллеге добраться до дома, благо сам жил неподалеку, а потом то ли силы у него кончились, то ли он просто решил, что поспать можно и тут.

Семен кое-как сумел встать, отчего его едва не стошнило, виски запульсировали от боли.

– Оооо… – протянул он.

В аптечке должен быть «Алка-зельцер», надо лишь добраться до ванной комнаты.

Проходя мимо Андрея Ивановича, Семен едва не упал, а выключатель в прихожей нащупал со второй попытки. Глянул на себя в зеркало и поморщился, накатила волна тошноты, так что стоявший рядом унитаз оказался кстати.

Открыв дверцу аптечки, обнаружил внутри лишь пачку презервативов, активированный уголь и еще несколько бутылочек прозрачной жидкости с рукописными этикетками.

Взял одну в руку, попытался прочесть, что там написано…

Ага, точно, снотворное жены, что она начала пить незадолго до развода… Сильнодействующая дрянь, хлебнув которой слишком много, можно запросто отправиться к праотцам.

Вспомнив о бывшей супруге, Семен, как обычно, поморщился.

Поженились они по любви и жили вроде бы хорошо, но ровно до того момента, как он ушел из банка и отдался литературе целиком. С этого времени началась какая-то ерунда, постоянные упреки с ее стороны, косые взгляды и непонятные жалобы.

Эх, хотя чего сейчас об этом думать!

Семен поставил бутылочку обратно и захлопнул дверцу.

Так, в холодильнике есть водка, целая бутылка осталась со дня рождения племянника, который отмечали в начале сентября; и в серванте наверняка стоит что-то из того, что дарили друзья.

Тут он не ошибся, и вскоре горлышко бутылки залязгало о край стакана.

– Уф… – сказал Семен, опрокидывая посудину.

Возникло ощущение, что сейчас его опять стошнит, но потом стало легко-легко.

Чего же он вчера так напился?

Ах да, точно… узнал, что Черниковский тоже кандидат на «Текст года», причем от СРП!

– Черт, – проговорил Семен, ощущая желание немедленно повторить.

Но нет, надо сначала умыться и поесть чего-нибудь, а потом и разбудить Андрея Ивановича, сказать спасибо, расспросить, что произошло вчера после того, как он отключился…

Ну и пить вдвоем куда веселее.

Вскоре на плите заскворчала яичница, зашумел чайник, и Семен включил телевизор. Тот оказался настроен на канал «Дискавери», где шла передача о затерянном в джунглях Амазонки племени.

– …у наших хозяев есть необычное развлечение, – рассказывал ведущий, облаченный в пробковый шлем, – с помощью палок и полых стволов деревьев они производят шум и им наслаждаются!

На экране возник тощий индеец в набедренной повязке, что отчаянно лупил двумя гладкими, блестящими дубинками по здоровенному пню, вызывая из его недр гулкие раскатистые звуки.

Дюжина женщин и мужчин, одетых точно так же, сидели полукругом и слушали.

– Дикари, – пробормотал Семен и отправился будить Андрея Ивановича.

Старый писатель открыл глаза сразу, и взгляд у него оказался ясным, вполне осмысленным.

– А, ожил, Сема? – спросил Андрей Иванович с ехидной улыбкой. – Молоток! Вчера ты дал жару! Но бывает, дело молодое…

– Давайте продолжим? – Семен ухмыльнулся – сегодня они поменялись ролями. – Сегодня праздник, в конце концов.

Предложение было принято немедленно, и вскоре они сидели за столом на кухне.

– За что пьем? – спросил Андрей Иванович, уверенно, без дрожи в руке, беря рюмку.

– За День Освобождения, – предложил Семен мрачно. – От тех, кто нам мешает.

Эх, если бы Черниковский исчез, сгинул бесследно, просто умер!

Вкуса водки после таких мыслей вообще не ощутил, выпил словно воду.

– Чего это такое? – спросил Андрей Иванович, указав на телевизор, с экрана которого продолжали рассказывать про дикарей. – Голозадые любители разных звуков? Переключи на что повеселее!

Семен взялся за пульт и выбрал «Лит-ТВ».

И тут же, словно по заказу, начался клип на один из старых рассказов Черниковского, но клип новый, снятый под его собственный голос в модной, недавно появившейся стилистике…

– Эх, Сема, люблю я этот текст! – воскликнул Андрей Иванович. – Игнат крут! Соглашайся ты на соавторство, такая школа для тебя будет!

Корнейчук мрачно кивнул.

Ждать, пока Черниковский умрет сам, можно лет тридцать, здоров как бык в свои полвека, еще и по девочкам бегает как молодой, и с писательством завязывать не собирается…

Но ведь смерть не обязательно должна быть естественной?

Ведь он, Семен, полчаса назад держал в руках бесцветный и безвкусный яд – подмешай такой в вино или чай, жертва выпьет его, не задумавшись, уснет и больше не проснется никогда.

Ну да, это можно устроить… но куда девать тело?

– Представь, Сема, – у Андрея Ивановича после рюмки, легшей на вчерашнее, развязался язык, – что все мы, вся наша цивилизация любила бы всякий шум, ведь имелись у кое-кого из наших предков такие привычки… и клипы бы снимали под звяканье, гудение, удары и прочую фигню, от которой уши болят.

– Ну уж нет, спасибо. – Семен усмехнулся. – Это только для дикарей годится.

Мысли неслись бешеным потоком, но в недрах этого потока потихоньку формировалось твердое ядро – от Черниковского надо избавиться, иначе будешь все время в его тени, будешь вторым, а это все равно что сотым, никакой разницы.

Если отпрыск польских дворян умрет или исчезнет, автор Корнейчук точно попадет на «Текст года»…

Остается лишь сделать так, чтобы его не заподозрили и не поймали.

Но ведь Семен, если верить уверениям рецензентов, «лучший мастер сюжета в России». Разве не сумеет он выдумать еще один сюжет, на этот раз для того, чтобы воплотить его в жизнь, предусмотреть детали, сделать так, чтобы и комар носа не подточил?

Это вызов, да еще какой!

И цена успеха – колоссальная, такая, ради которой стоит рискнуть…

– Выпьем? – предложил Андрей Иванович, заметивший наконец, что собеседник его не слушает.

И Семен не стал отказываться.

Сейчас можно и выпить, думать он начнет завтра.

12.11

– Игнат Арсеньевич, помните, вы говорили, что не прочь поработать со мной в соавторстве?

Задав этот вопрос, Семен затаил дыхание – если то предложение было лишь издевкой со стороны мэтра или дежурной фразой, произнесенной из вежливости, то план его пойдет прахом.

Но Черниковский ответил:

– Да, конечно, а как же.

– Я г-готов, – пролепетал Семен. – Есть интересные задумки, хотелось бы обсудить… Если вам удобно, то заезжайте ко мне, часа в четыре, скажем… Что? Нет-нет. Я в городе.

На дачу, если дело выгорит, он уедет вечером.

Как раз успеет до снегопада, что очень кстати накроет столицу и окрестности сегодня ночью.

– Я не знаю, какие-то дела у меня были, – протянул Черняковский, и сердце Семена затрепетало: он все продумал, все приготовил, собрался с духом и даже погоду подгадал. – Честно говоря…

– Пожалуйста, очень вас прошу, – Корнейчук добавил в голос льстивых интонаций. – Это для меня невероятно важно! Всего полчаса, ваше мнение, и я буду работать дальше!

– Ну хорошо, – согласился Черниковский. – В четыре. Диктуйте адрес.

Еще очень кстати, что высокомерный потомок дворянского рода считает, что писатель должен быть близок к народу, и поэтому обычно пользуется не такси, а метро и прочими автобусами.

Когда Семен убрал мобильный от уха, то обнаружил, что руки у него холодные, словно продержал их час в морозилке, да и еще и трясутся так, что телефон едва не выскальзывает из пальцев.

Ну ничего, еще один звонок…

Шустрик взял трубку лишь после седьмого гудка, но услышав его голос, Семен успокоился.

– Привет, – сказал он, думая, что уж своего продюсера знает как облупленного. – Сегодня в пять часов ко мне приедет Черниковский, будем обсуждать работу в соавторстве.

– Сто баллов! – воскликнул Шустрик. – Давай я подъеду, помогу советом!

Он, как и любой не самый удачливый автор, считал себя в писательстве большим докой.

– Нет, не надо. Не стоит его пугать раньше времени. Сам знаешь, какой он. Подъезжай лучше в «Тираж», я туда после встречи заскочу, расскажу, как все прошло…

В ресторане СРП у Шустрика, как и у многих других дельцов от литературы, было нечто вроде офиса: под водочку и коньячок заключались договора, пропихивались нужные люди и масштабные проекты, создавались и рушились карьеры, загорались и гасли звезды.

И «выйти в «Тираж» вовсе не значило «провести время без пользы»…

– Ладно, договорились, – буркнул Шустрик. – Только будь с ним осторожен, ясно? Плагиата не чураются даже великие, поверь мне, твоему продюсеру.

На этом разговор и закончился.

Семен поглядел на часы, что показывали без пяти двенадцать, и подумал, что минут через шестьдесят о том, что Черниковский и Корнейчук готовятся работать в соавторстве, будет знать вся литературная Москва.

Шустрик растреплет всем и каждому, расскажет все, даже время встречи озвучит.

Теперь главное, чтобы гость пришел, и вовремя…

Но до его появления надо сделать еще кое-что.

Семен прошагал в прихожую и выглянул в глазок – лестничная площадка пуста и тиха, как всегда в это время суток, поскольку взрослые на работе, а дети в школе.

Он обулся, подтащил к двери стул, после чего отпер замок.

Освещавшая площадку лампочка находится внутри проволочного кожуха, но дотянуться до нее можно – вытащить не получится, а вот слегка выкрутить из патрона, чтобы перестала светить, легче легкого.

Семен три дня назад, глубокой ночью проверил это, слегка обжег пальцы, но узнал, что хотел.

– Ну что, за дело, – пробормотал он, ставя стул под лампочкой.

И в этот момент услышал, как залязгало и загудело в лифтовой шахте.

Едва успел затолкать стул в прихожую, как двери лифта открылись, и на площадку вывалилась бабка в цветастом платке и старом пальто, с двумя тяжелыми даже на вид сумками.

– Милок, это какой этаж? – спросила она, завертев головой.

– Шестой, – буркнул Семен, делая вид, что изучает петли входной двери.

Сердце в груди бухало так, что удары, казалось, отдавались от стен и гулко разносились по подъезду: еще не хватало, чтобы его засекли за манипуляциями с лампочкой!

– Ох, опять не ту кнопку нажала, – заворчала бабка и полезла обратно в лифт.

Семен выждал, пока двумя этажами выше закрылась дверь, и снова взялся за стул. Забираясь на него, едва не упал, но в остальном все прошло удачно – выкрутил лампочку ровно настолько, чтобы не дать ей загореться, когда включат свет.

Поспешно отступил в квартиру и захлопнул дверь.

Да, в кои-то веки пожалеешь, что не пишешь детективы или хотя бы боевики – автору какой-нибудь «Смерти в закрытой комнате» или «Немого против Отмороженного» куда легче продумать и осуществить устранение конкурента.

Накинув куртку, Семен отправился на улицу.

Выбросил пакет с мусором в один из баков около соседнего дома – внутри осколки бутылочек из-под снотворного, забытого бывшей женой у него в квартире.

А потом вернулся домой и принялся ждать Черниковского.

Чем ближе время подходило к четырем, тем больше волновался Семен – сидеть и тем более лежать он не мог, метался по квартире из угла в угол, мелькали даже мысли, что, может быть, отказаться от замысла и вправду договориться о соавторстве?

Но он вспоминал о «Кричи громче», о лекции в литуниверситете, о прочих унижениях, начавшихся с их первой встречи на гастролях Черниковского в Курске, и решимость возвращалась.

Но в пятнадцать пятьдесят пять, когда раздался звонок домофона и Корнейчук услышал знакомый голос, он расслабился, нервозность ушла, ее место заняла холодная уверенность.

– Добрый день, Игнат Арсеньевич, – сказал Семен, открывая гостю дверь. – Заходите.

Ноябрьский день короток, и на лишенной окон лестничной площадке властвовала полутьма. Если кто из соседей находился дома в этот момент, даже смотрел в глазок, то определить, кто именно вышел из лифта, он был не в состоянии.

– Добрый-добрый, – отозвался Черниковский вальяжно. – Ну и погодка сегодня?

Он выглядел надменно, улыбался покровительственно, как всегда.

– Прошу, заходите, – Семен суетился, изображая заискивающего хозяина. – Предлагаю выпить за долгое, успешное и плодотворное сотрудничество… Что будете?

И он распахнул дверцу бара.

К встрече Корнейчук приготовился, прочитал не одно интервью с Черниковским, узнал его предпочтения и не сомневался, что тот выберет коньяк. Но на всякий случай добавил снотворного и в водку, а на тот вариант, если гость откажется от алкоголя, заварил чаю с ядом.

– Вот, семилетний вижу у вас, – сказал мэтр, небрежно усаживаясь в кресло.

– Конечно, сейчас, – сказал Семен и вытащил из бара две бутылки коричневой жидкости. – Ну а я что попроще… Каждому, как говорится, по рангу… Лимон желаете?

В дорогом армянском коньяке снотворное имелось, а вот в той жидкости, что изображала пятизвездочный из Дагестана – нет. Точно так же в баре стояли две бутылки из-под водки, и отравлена была одна, та, что и в самом деле содержала спирт.

Если бы гость неожиданно захотел чаю, Семен сделал бы себе кофе.

Принес лимон на блюдечке, коньяку наплескал щедро – по полстакана.

– Ну, будем! – сказал Черниковский, понюхал коньяк и выпил его одним махом. – Уххх… теперь хотя бы согреюсь… Плесни-ка еще…

Семен прикончил свою порцию легко и быстро, даже не поморщившись.

Но он-то пил крепкий чай.

– Ну что, дружище… – мэтр заморгал, принялся тереть глаза и вдруг широко зевнул. – Предлагайте… Что у вас… Какие идеи… – он зевнул снова, отхлебнул коньяка. – Будем…

Он с видимым трудом поставил стакан на столик, откинулся в кресле.

«Три-четыре минуты, и ты заснешь, – подумал Семен, глядя на гостя холодно и отстраненно, даже с некоторым любопытством. – А я уж сделаю так, что не проснешься».

Про свойства того снотворного, каким пользовалась бывшая жена, он узнал в Интернете, причем заходил в Сеть не со своего компьютера, а с одной из машин в Ленинской библиотеке.

– Идеи… хррр… – и Черниковский захрапел, уронив голову на подголовник.

Семен взял стакан и аккуратно вылил все, что в нем оставалось, в приоткрытый рот гостя. Затем нацедил еще грамм сто и повторил процедуру, чтобы с гарантией превысить смертельную дозу.

Пока гость просто спит, но видеть сны он будет недолго.

Семен обыскал карманы Черниковского и вытащил на свет божий его мобильник. Нашел во «Входящих» вызовах свой номер и изобразил исходящий звонок самому себе и даже продержал соединение пару минут.

Затем отключил звук и вибрацию на сотовом гостя, после чего убрал аппарат на место.

– Что ты… – прохрипели над самым ухом, и холодные пальцы ухватили Семена за запястье.

Корнейчук подпрыгнул, точно ужаленный.

Черниковский корчился в кресле, пытаясь встать, тискал пальцами подлокотники. Лицо у него было страшное, багровое, на лбу набухли жилы, глаза вращались, изо рта текла слюна.

Но почему яд не подействовал? Неужели у него вышел срок годности?

– Что? – прохрипел Черниковский вновь, а потом схватился за грудь, скорчился и упал на пол.

Семен облизал пересохшие губы, вытер со лба пот.

Наклонился послушать дыхание гостя, но не уловил ничего, взял того за запястье, но пульса не нащупал.

Похоже, что все, на полу квартиры лежит труп.

Но это только половина дела! Надо еще избавиться от тела и сделать это чисто…

Для начала он вылил отравленные жидкости в унитаз, а емкости из-под них тщательно вымыл. Опустошил также бутылки с подделками, и стекло сложил в непрозрачный мешок для мусора.

Затем вытащил из шкафа в прихожей огромный, грязный кусок упаковочного полиэтилена.

Отыскал его несколько дней назад на даче, да так и не смог вспомнить, откуда тот взялся. Но зато сообразил, что в эту штуку можно будет завернуть тело так, что скроются и голова и ноги.

Прежде чем упаковывать труп, обрядил его в пальто, шапку и ботинки.

Проблема возникла, когда из-за ворота Черниковского выпала флешка, та самая, в виде черно-белого диска Инь-Ян. Семен протянул руку убрать ее обратно, и неожиданно подумал – ведь неимоверно интересно заглянуть в черновики мэтра, почитать наброски, планы.

Он сорвал кругляш с ремешка и сунул в нагрудный карман рубахи.

Покончив с упаковкой, протер тряпкой все поверхности и предметы, до которых мог дотрагиваться гость.

– Вот так куда лучше, – пробормотал Семен и отправился выносить мусор.

На этот раз воспользовался мусорным баком у собственного дома, а заодно убедился, что лампочку под козырьком подъезда, вывернутую им сегодня в четыре ночи, не заменили.

«Форд» переставил к дверям утром, в тот час, когда автомобилей меньше всего.

Вернувшись в квартиру, взвалил завернутый в полиэтилен труп на плечо и вышел в прихожую…

В этот момент Семен вновь начал волноваться.

На площадке мрак, как в заднице у негра, лестницей, которой он потащит труп, никто не пользуется, а там до машины пять шагов, и на улице уже темно. Так что если кто из соседей в окно посмотрит, то увидит лишь, как мужик грузит в багажник ковер или нечто похожее. Но всегда есть шанс наткнуться на кого-нибудь излишне глазастого, на ту же пару сумасшедших бабушек с третьего этажа.

И тогда вместо «Текста года» писателя Корнейчука ждут суд и срок…

Но ничего, он справится.

Семен в последний раз глубоко вздохнул и решительно открыл дверь квартиры. Быстрым рывком добрался до ведущего к лестнице грязного коридорчика, оставил тело на полу и только потом вернулся, чтобы запереть замок.

Лестница в их доме была отделена от лифтовой шахты, люди тут появлялись редко, в основном жаждущие уединения юные парочки или алкоголики с пузырем дешевой водки…

Ступая по использованным презервативам, хрустя пластиковыми стаканчиками, Семен добрался до первого этажа.

– Давай-давай, – подбодрил он себя и осторожно выглянул из ведущей наружу двери.

Выглянул и отступил, чувствуя, как сердце грохочет словно паровой молот.

Со стороны первого подъезда шагали трое гогочущх тинейджеров в дурацких куртках с длинными рукавами и вязаных шапочках вроде тех, что носят негры в американских фильмах…

Неужели они идут сюда?

Семен ощутил, как по спине бегут струйки холодного пота, а мышцы ног сводит судорога.

Голоса приблизились, он с трудом подавил желание броситься вверх по лестнице. Даже вцепился в перила, чтобы легче было стартовать, но гогот начал удаляться. Корнейчук выглянул еще раз, убедился, что рядом никого нет, и бросился вперед, точно ныряльщик в ледяную, непрозрачную воду.

Пиликнула сигнализация автомобиля, открылся багажник, и он уронил в его чрево тяжелый холодный рулон. Подобрал свалившийся с ноги трупа ботинок, кинул сверху и торопливо захлопнул крышку.

Теперь можно оглядеться, причем как можно небрежнее.

Убедиться, что все в порядке, и перевести дух.

Дверь подъезда открылась, вышла соседка с пятого этажа, симпатичная, но склочная особа.

– Добрый вечер, – сказала она и как ни в чем не бывало пошла мимо.

– Добрый, – отозвался Семен, радуясь, что она не видит его лица.

Ничего, он уже спокоен как удав, можно садиться за руль и ехать в «Тираж»… даже нужно ехать.

У ресторана он затормозил без пятнадцати пять и, заглушив мотор, включил свет в салоне. Из зеркала на него глянул некто растрепанный, с диким взглядом и непонятно откуда взявшимся мазком грязи на щеке.

Самое время причесаться, утереться и выпить пару таблеток валерианки.

Входя в «Тираж», Семен выглядел уже как обычно, ну или почти как обычно, по крайней мере гардеробщик, знавший всех завсегдатаев, кивнул приветливо и посмотрел без удивления.

А стоило войти в зал, как наткнулся на Шустрика.

– Ха! – воскликнул тот, всплеснув ручонками. – Ты что тут делаешь, сто баллов? Ты же с Черниковским встречаешься!

– Он позвонил, все отменил, – Семен покачал головой, изображая разочарование. – Так что я поем тут с вами, и на дачу.

– Ну ладно… – Шустрик нахмурился, но тут же вновь просиял обычной улыбкой. – Я в туалет, но сейчас вернусь, а ты садись вон туда, мы с парнями нормально отдыхаем. Поверь мне, твоему продюсеру.

Среди «парней» был неизбежный Андрей Иванович, сильно пьяный, но еще бодрый, Сашка Иванов, автор культовых текстов «Золото восстания» и «Астроном пропил телескоп», а также патлатый самоуверенный тип, которого Семен почти не знал.

Звали его Олег, и писал он всякую муть про собак и космос.

– Привет, Сема, – сказал Андрей Иванович. – Как, с Игнатом пообщались?

– Да никак, – отозвался Корнейчук, усаживаясь. – Пока отложили встречу.

В привычной обстановке «Тиража» среди знакомых людей он почувствовал себя спокойно, уверенно, и даже перестали тревожить мысли о том, что в багажнике его машины лежит труп.

– Деяния божественные творятся руками людскими, особенно дланями тех, кто над грешной землей благодаря таланту поднялся, – неожиданно проговорил Иванов. – Грешника же земля носит до поры до времени, как бы высоко он ни забрался…

Последние несколько лет он не писал, и по слухам, ударился то ли в старообрядчество, то ли во что похуже.

– Тени… тени… тени вокруг, – Иванов отхлебнул водки прямо из графинчика и замолк, глядя в пространство.

Но тут вернулся Шустрик, и посиделки двинулись по наезженной колее.

Патлатый каждым жестом и словом изображал, насколько он крут, велик и талантлив, Андрей Иванович методично напивался и время от времени изъявлял желание прилечь мордой на стол, автор «Золота восстания» изрекал то ли цитаты из Библии, то ли собственные путаные мысли.

Продюсер болтал за пятерых, а Семен был за слушателя и за едока заодно.

Голод на него напал просто зверский.

В семь, когда ресторан начал заполняться, Корнейчук решил, что хватит.

– Ладно, поеду я, – сказал он, подзывая официанта. – Увидимся, созвонимся.

Когда вышел на улицу, снег еще не шел, но запах метели уже висел в воздухе.

Первые снежинки упали, едва Семен миновал Речной вокзал, а еще через десять минут его остановили – стоявший у обочины постовой махнул светящимся жезлом, так что пришлось сбросить скорость.

– Добрый вечер, лейтенант Палиенко, – представился гибэдэдэшник, мордастый и щетинистый. – Ваши документы, будьте добры… Права, страховку не забудьте, прочее…

Во рту у Семена пересохло, внутри стало холодно-холодно.

Неужели он где-то прокололся, его заметили и позвонили в полицию?

– А в чем дело, лейтенант? – спросил Корнейчук, протягивая через опущенное стекло документы.

С ними у него всегда был порядок.

– Обычная проверка, – гибэдэдэшник махнул рукой. – Багажник откройте, пожалуйста.

Семен ощутил, что холодеет уже весь, от кончиков пальцев ног до макушки.

Если поднять крышку, то под ней обнаружится кое-что, способное вызвать интерес у постового… Но как отказаться, не вызвав подозрений, что вообще делать, может быть, газануть с места, попытаться скрыться, бросить авто, а потом заявить, что его машину угнали и за рулем сидел не он?

Помертвел настолько, что даже вроде бы дышать перестал.

– Да, сейчас, – сказал Семен и потянулся к открывающей багажник рукоятке.

Мысли неслись точно стадо испуганных лошадей, и меж них не было ни одной толковой. И поднимал голову в душе страх, тот, что превращает мышцы в кисель и вызывает оцепенение.

– О, да я вас знаю! – неожиданно воскликнул лейтенант. – Семен Корнейчук? Представьте, моя жена вас читает. Вот ведь Юлька не поверит, что я вас встретил… Ха!

Щетинистая физиономия его осветилась улыбкой.

– И в телевизоре мы вас видели, в «Кричи громче», – сообщил гибэдэдэшник. – Забирайте документы, езжайте, чего уж там.

– И багажник открывать не надо? – спросил Семен и тут же одернул себя.

Идиот! Не стоило напоминать!

– Да зачем? Чего вас проверять? Удачного вечера, – и, козырнув, лейтенант азартно замахал жезлом, принялся выуживать из потока очередную «рыбку», вполне возможно, что и золотую.

Семен мягко тронулся с места, перешел на вторую, на третью передачу, и только тут его отпустило. Зубы залязгали, по мускулам плеч и рук прошла такая судорога, что едва не выпустил руль.

Дорогу, ведущую к заброшенной деревне, он отыскал не сразу.

Сначала укатил в глухой тупик посреди леса, где смог развернуться с большим трудом. И только вернувшись к трассе, сообразил, где ошибся и где именно побывал в конце октября.

В деревне все обстояло так же, как и две недели назад – пожухлая крапива, остовы домов, покосившиеся заборы.

– Вылезай, пора отправляться в последний путь, – сказал Семен, открыв багажник.

К этому моменту он успокоился совершенно, внутри понемногу нарастало ликование. Самое опасное позади, осталось скинуть тело в воду, утяжелив его чем-нибудь, и все, план, начавший зреть в День Освобождения, будет исполнен без сучка без задоринки.

Черниковский показался куда тяжелее, чем раньше, а может быть, Корнейчук просто устал. В развалинах ближайшего дома отыскал несколько кирпичей, запихал их внутрь рулона так, чтобы не выпали.

Тело перевалилось через ограду колодца, раздалось громкое «Плюх!».

«Весной заеду сюда, разрушу сруб до основания и дыру засыплю, – решил Семен. – А то припрется еще какой идиот, заглянет внутрь, а труп, гляди того, всплывет».

Сел в машину и развернулся, и в этот момент началась настоящая метель. Повалили крупные хлопья, похожие даже не на перья, а на обрывки марли, закружились туманными столбами.

Очень вовремя.

Выбраться из леса он успеет, а затем на дорогу ляжет чистый, нетронутый снег – лучшее доказательство того, что заброшенную деревню никто в последнее время не посещал.

24.11

– Гражданин Корнейчук, не так ли?

Услышав вопрос, Семен нервно закрутил головой.

Они с Шустриком только что вышли из офисного комплекса на Кировоградской, где располагалось издательство «Бета-букс». Подписали договора на переиздание всех до единого текстов, причем на таких условиях, о каких любой автор может только мечтать.

Поэтому Семен пребывал в радужном настроении.

И тут вопрос, заданный невысоким крепышом с непримечательной физиономией!

– Да, это я, – сказал Семен. – А вы… кто?

– Капитан Самарцев, – крепыш развернул красную книжечку удостоверения, но тут же спрятал ее во внутренний карман кожаной куртки. – Отдел по расследованию убийств. Хотелось бы с вами побеседовать.

– Но я думал… меня вызовут, к вам… повесткой… – забормотал Семен. – Как это… Это же насчет Черниковского, да?

Нет, он понимал, что органы, занимающиеся исчезновением знаменитого писателя, рано или поздно захотят с ним пообщаться, и внутренне готовился, но все равно растерялся и даже испугался.

– Я предпочитаю беседовать в неформальной обстановке, – сказал Самарцев. – Понадобится – вызовем. Но пока этого не нужно.

Вид у него был простоватый, но серые глаза смотрели цепко, внимательно.

– Ну хорошо… Куда? Там можно, – и Семен махнул в сторону расположенной в здании того же офисного центра сетевой кофейни.

– Годится, – Самарцев посмотрел на Шустрика. – А этот гражданин?

– Это мой продюсер! – выпалил Корнейчук. – У меня от него секретов нет!

Одному разговаривать с ментом страшно, а тут хоть какая-то поддержка.

– И у меня, между прочим, есть юридическое образование и лицензия адвоката, – заявил Шустрик, в момент появления капитана лишившийся дара речи. – Сто баллов! Могу предъявить. Поверьте мне…

– Нет надобности. – Самарцев пожал плечами. – Хотите присутствовать? Пожалуйста.

Свободные места в кофейне, как обычно, были, и они уселись в углу.

– Ну что, теперь поговорим, – сказал капитан, когда им принесли по чашке латтэ.

Истерика по поводу исчезновения Черниковского стартовала пятнадцатого ноября. Шум подняла его сестра, не сумевшая дозвониться до брата и обнаружившая, что дома его тоже нет.

Семен, честно говоря, ждал, что к нему придут уже неделю назад.

Но почему-то органы его не побеспокоили, и он даже начал думать, что раз нет тела, то нет и дела, что все может сойти на тормозах, что никто и не вспомнит об их встрече…

Но нет, вспомнили.

– Итак, вы, гражданин Корнейчук, последним видели Игната Черниковского, – сказал Самарцев.

– Нет, я его не видел, – Семен вполне убедительно покачал головой и даже глаз не отвел: уж этого вопроса он точно ждал.

– Но ведь вы собирались с ним встречаться? Двенадцатого ноября?

– Да, но он позвонил и отменил встречу. Можно же проверить, что был звонок. Поэтому я и не остался дома, а поехал сначала в ресторан, а потом и на дачу, и все… – рассказывая заученную версию событий, Семен понемногу успокаивался, и мент казался ему все менее и менее опасным.

Куда сотруднику уголовки, обычному человеку, распутать головоломку, сплетенную настоящим творцом?

– Все проверим, всех опросим, – капитан делал пометки в крохотном блокноте. – Кто может подтвердить, что вы появлялись в ресторане? Кроме вашего продюсера. – Вскинувшийся было Шустрик осел на стуле и недовольно засопел. – Что уехали на дачу?

Семен потер висок, изображая задумчивость.

– Да в ресторане много кто меня видел, десяток фамилий я вам назову, а насчет деревни… А, меня же ГИБДД останавливала, постовой у выезда с Петроградки! Лейтенант… нет, фамилию запамятовал.

На самом деле фамилию он мог назвать, но решил этого не делать.

Может показаться подозрительным, что он так хорошо помнит события того дня.

– Найдем, – Самарцев кивнул. – Мы бы хотели обыскать вашу квартиру.

– Да нет проблем, – Семен смог улыбнуться: к такому повороту событий он тоже был готов. – А вы что, считаете, что я причастен к исчезновению Игната Арсеньевича?

– Ищи, кому выгодно, – отозвался капитан кротко. – И вы тут первый в списке. Попали в «Текст года», и это не хухры-мухры. А не пропади Черниковский, могли и не…

Корнейчук продолжал улыбаться, но в сердце будто вонзилась игла, а в животе напряглось – нет, этот тип, хоть и выглядит простачком, умен, и недооценивать его не стоит.

– Сегодня вечером я отбываю на гастроли, – сказал он. – И буду в Москве наездами. Но вот Николай, мой продюсер, я могу оставить ему ключи, а доверенность на любые действия от моего имени у него и так имеется.

Про гастроли Семен не придумывал – с конца ноября для каждого литератора начинается жаркая пора, предновогодний чес, корпоративы, что хорошо оплачиваются и не требуют особых затрат труда.

Прочитал со сцены рассказ или два, а получил как за полноценный концерт.

– Я вас понял, – Самарцев сделал еще одну пометку в блокноте. – Вопросов нет. Давайте я запишу ваши координаты, Николай…

– …Васильевич Шустряков, – недовольно пробормотал продюсер и выдал капитану визитку.

– На этом я вас покину, – сотрудник отдела по расследованию убийств поднялся. – Если нужно, то мы вас найдем, гражданин Корнейчук. Так что езжайте на свои гастроли.

Семен глядел Самарцеву вслед и чувствовал себя очень, очень неуютно.

29.12

– Семен Михайлович, вы готовы? До вашего выхода десять минут.

Помощник режиссера, возникший в дверях гримерки, выглядел встревоженным.

– Конечно, – ответил Корнейчук, гадая, какого же все-таки пола это существо.

Представилось оно как «Алекс», а одевалось и красилось так, что могло оказаться как девушкой, немножко угловатой и мужиковатой, так и молодым человеком, женовидным и с тонким голосом.

– Хорошо, через пять минут у правого выхода, – сказал помреж и исчез.

А Семен еще раз глянул на себя в зеркало над гримерным столом и тяжело вздохнул.

Последний месяц он работал чуть ли не круглосуточно – выступал каждый день, а то и по два раза, перепрыгивал из самолета в поезд, ночевал по гостиницам, да еще и находил время писать.

«Тени бога» вычитаны и скоро выйдут, начаты три новых текста, снимается клип по первому роману…

Но несмотря на усталость, чувствовал Семен себя великолепно.

Милиция во главе с доблестным капитаном Самарцевым обыскала квартиру, практически облизала стены, пол и, если верить рассказу Шустрика, даже потолок. Результаты, судя по тому, что «гражданина Корнейчука» никуда не вызвали, оказались нулевыми.

Труп Черниковского находится в колодце посреди заброшенной деревни, путь в которую засыпан снегом.

А дела у Семена меж тем идут в гору, продажи отличные, сверстан график больших гастролей по Сибири и Дальнему Востоку на весну, и вот сейчас, через десять минут он выйдет на сцену «Текста года».

Не первым и не последним, конечно, но всему свое время.

Поправил галстук, стряхнул с плеча непонятно откуда взявшуюся пылинку, что казалась едва не пятном на безупречно отглаженном костюме, улыбнулся для пробы и остался доволен – писатель Корнейчук выглядит отлично, на весь миллион долларов, как и положено литератору с вершины Олимпа.

И в самом деле пора идти, чтобы Алекс сильно не переживал… или не переживала.

Семен поднялся, и в этот момент зазвонил лежащий на столе телефон, на экране появилась надпись «Шустрик».

– Извини, сто баллов, но некогда мне с тобой разговаривать, – буркнул Семен.

Продюсер уже звонил, часа два назад, и тогда ответить тоже не получилось, а затем Корнейчук отвлекся… Ну ничего, после выступления или лучше всего после концерта время появится, и тогда он наберет Шустрика, и они решат все вопросы.

Охранявший гримерку бодигард проводил Семена равнодушным взглядом.

– Быстрее! Быстрее! – нервно прошептало Алекс, едва он оказался за кулисами. – Сейчас конферанс, а потом вы…

Громыхнул последний раскат мощного голоса Юрьева, знаменитейшего поэта, и сам стихоплет промчался мимо, растрепанный, багровый, потный, ничего не замечая вокруг и дико вращая глазами.

Конферансье пошутил, объявил номер, и Семен вступил на сцену.

Мягко и сладостно ухнуло сердце, на мгновение перехватило дыхание – вот он, Большой Кремлевский зал, где мечтает выступить каждый литератор, не лишенный амбиций…

В первом ряду сплошь знаменитости, и строго в центре – сам президент!

Опозориться нельзя!

Семен встал к микрофону, выдержал небольшую паузу, давая залу утихнуть, и начал читать.

– Битва бушевала всюду, и в его голове, и по всему миру, утесы сходились с морем, лед с пламенем, пустыня с лесом, и боль пульсировала в жилах планеты…

За последний месяц он столько раз переписал «Тени бога», столько раз его исполнил, что помнил текст до запятой, слова жгли ему мозг, лились на язык словно расплавленный металл, просились наружу.

– Лежа на земле, истекая кровью, Вик обнаружил, что видит все совсем иначе. Всюду, где сила сталкивалась с силой, из ударов и терзаний возникали крошечные искорки, живые огоньки, так похожие на тот, что он зажег сам в первый день…

Собственный голос он почти не слышал, так мощно билась в ушах кровь, но видел, что слушатели сидят как завороженные, и лишь поблескивают в полумраке сотни глаз. Созданный рассказом мир оживал под сводами концертного зала, плыли в воздухе лица, пейзажи, вставали батальные сцены из огня и крови.

– «Все же это мое творение, – подумал он, слушая, как все медленнее бьется сердце. – И оно может жить без меня, само может создавать новое… и это… прекрасно».

Семен замолчал, тяжело дыша, улыбаясь, понимая, что выглядит сейчас не лучше, чем Юрьев.

Первые аплодисменты прозвучали несмело, но затем грянул настоящий шквал, и президент начал отбивать ладоши, одобрительно кивая, а барышни в облегающих платьях понесли к сцене цветы, огромные, сладко пахнущие букеты, тяжелые, словно рулоны обоев…

Словно тело Черниковского.

Семен взял два или три в охапку и зашагал за кулисы, предоставив работникам сцены собирать остальные.

– Браво, великолепно-великолепно, – прошептало встретившее его Алекс, утирая со щеки слезу.

Корнейчук благосклонно кивнул.

Еще час, общий выход по завершении концерта, и можно будет поехать домой, отоспаться. Завтра же утром самолет унесет его в далекую тропическую страну, где белый песок под пальмами, где ничего не надо будет делать, только отдыхать.

Бодигард у гримерки выглядел не таким безучастным, как ранее.

И зайдя внутрь, Семен понял, что тому причиной.

В углу, точно наказанный школьник, стоял Шустрик, а в гримерном кресле расположился капитан Самарцев.

– Гражданин Корнейчук? – сказал он, улыбаясь. – Очень рад вас видеть.

– Добрый вечер, – отозвался Семен, ощущая, как улетучивается хорошее настроение. – Но позвольте узнать… как вы сюда?.. Что вы здесь делаете? Концерт…

– У меня всего один вопрос, – капитан полез рукой в карман неизменной кожаной куртки. – Скажите, гражданин Корнейчук, откуда у вас эта вещь?

Из его кулака свисал обрывок кожаного шнурка, и на том болтался черно-белый диск в виде китайского символа Инь-Ян, та флешка, которую всегда носил на шее Черниковский.

Семен ее тогда снял с шеи трупа и зачем-то сунул в карман рубахи.

А потом эту рубаху на даче снял и больше не надевал, а про флешку забыл.

– А у вас? – спросил он тупо, ощущая, как начинают дрожать руки.

Выбросить бы эти воняющие букеты…

– Данный предмет был обнаружен сегодня во время следственных мероприятий, – Самарцев говорил медленно, смакуя каждое слово. – В присутствии двух свидетелей. Одним из них был стоящий вот тут Николай Васильевич.

– Я тебе звонил, – буркнул Шустрик мрачно, и Семен вспомнил пропущенные вызовы.

Эх, если бы он взял трубку!

Хотя что бы тогда изменилось?

– Следственные мероприятия проводились на даче, принадлежащей вам, гражданин Корнейчук, – продолжал бубнить капитан. – Данный предмет был найден в личных вещах. На нем обнаружены отпечатки пальцев гражданина Черниковского Игната Арсеньевича. Ваши тоже. Мы собираемся пригласить эксперта-литературоведа, чтобы он определил, кому принадлежат содержащиеся на данном устройстве памяти тексты…

Замелькали мысли насчет того, что можно отмазаться, что еще ничего не доказано и опытный адвокат сумеет разбить в пух и прах обвинение, построенное на одной-единственной флешке.

Семен ухмыльнулся, развел руками, зашуршали упавшие на пол букеты.

– Похоже, я буду первым участником «Текста года», что после концерта отправится в тюрьму? – спросил он и протянул вперед сложенные вместе ладони – так, чтобы на запястьях легко застегнулись наручники.

– И я даже знаю, как нам на этом заработать… – глаза Шустрика алчно вспыхнули. – Ведь ты сможешь писать в камере?

Владимир Марышев

Мирные люди

В окно смотрела огромная луна цвета начищенной меди. Олег долго разглядывал ее. Так долго, что ему начало казаться, будто он видит течения в тонком слое атмосферы, размывшей края красноватого диска и подернувшей дымкой темные пятна лавовых морей. Малая луна, серая и невзрачная, уже закатилась, словно ей было невыносимо делить небо с блистательной соперницей.

– Налюбоваться не можешь? – спросила Дана, привстав, чтобы поправить подушку. – То-то! Это тебе не земная. Такую, как у нас, только поискать.

Олег покосился на девушку. Ее лицо, облитое лунным светом, приобрело легкий медный оттенок. Удивительная, неповторимая красота! Жаль, что иллюзорная – до первых солнечных лучей.

– Ну, – согласился он, – по части небесных пейзажей вам повезло, спору нет. Каждую ночь такая нереальная картина над головой – обзавидуешься! Но в остальном… Извини, с Землей ни одна планета не сравнится. Надо тебя как-нибудь туда свозить, а то так и не увидишь прародины. Будешь по-прежнему думать, что Мессения – главное украшение Вселенной.

Дана совершенно не умела обижаться, а потому только хмыкнула и положила голову на грудь Олегу. Несколько минут они лежали молча, слушая, как за окном самозабвенно вжикает веерокрыл. Поздновато распелся – обычно эти забавные зверьки, напоминающие длинномордых летучих мышей, замолкали еще до полуночи.

– Что-то у тебя сердце частит, – сказала Дана. – Думаешь о плохом, да?

Олег коснулся ее волос и стал перебирать каштановые пряди.

– Девочка моя… О чем еще можно думать в ожидании удара? Восхищаться сказочной луной – это, конечно, приятно. Но когда знаешь, что нам на головы вот-вот посыплется нечисть…

– Ты о флибах?

Это было сказано с такой очаровательной беззаботностью, что Олег чуть не взорвался. Она не понимала, насколько все серьезно. Никто из них не понимал!

– Дана, я гляжу на вас и удивляюсь. Как можно быть такими беспечными? Словно живете в сонном царстве и не хотите просыпаться. Авось обойдется, авось пронесет… Не пронесет!

Она шутливо хлопнула его ладонью по плечу:

– Не кипятись. Если это тебя так волнует, подойди утром к Габриэлю. Или сразу к главному. Они все объяснят. А сейчас давай спать.

* * *

Здоровяк Габриэль возился с неисправным модулем транспортника. Широченные плечи ходили ходуном, голова и руки скрывались в машинной утробе.

– Доброе утро, – сказал Олег.

– Привет, – отозвался Габриэль, не прекращая работы.

– Как дела на рудниках?

– Лучше не бывает. – Габриэль попятился, явив коротко стриженный затылок, и с видимым наслаждением разогнул спину. – Кстати, слышал новость? Это мы с тобой только встали, а киберразведчики не спят. Представь, ночью они открыли еще одно месторождение платиноидов. Далековато, правда, и осваивать пока нечем – ни лишних рук, ни свободной техники. Но не беда. Беда – когда добывать нечего!

– Хорошая новость, – согласился Олег. – Но знаешь что? Мне не дают покоя флибы. Все на самом деле так скверно? Может, это просто чья-то идиотская шутка?

– Да нет, инфа точная. Обычно они нападают врасплох, но на этот раз их корабль-матку засекли парни с Четвертой наблюдательной. Высчитали, что флибы собрались пощупать Мессению, и дали нам знать.

От этих слов Олегу стало совсем паршиво. До сих пор у него теплилась надежда, что вчерашняя новость – всего лишь вброшенная кем-то деза. Но наблюдатели с Четвертой станции редко ошибались.

Когда-то головорезов, промышлявших разбоем на космических трассах, называли старинным словом «флибустьеры». Но оно звучало чересчур романтично, а потому, дабы не облагораживать порок, было урезано до уничижительного «флибы».

Пиратство расползлось по Галактике, как чудовищная злокачественная опухоль. За флибами гонялся военный флот, их выслеживал добрый десяток спецслужб, но большей частью безуспешно. Ясно было, что у джентльменов удачи где-то есть базы и перевалочные пункты, что награбленное они сбывают посредникам на Земле и ряде других планет. Вырученного от удачных набегов хватало на то, чтобы через цепочку подставных фирм закупать оружие, топливо, запчасти для звездолетов. И, конечно, вербовать под свои знамена новые отчаянные головы.

Все представляли в общих чертах, как работает этот преступный бизнес, но никто не знал подробностей. Возможно, потому, что те, кому полагалось знать, были как следует прикормлены. Изредка флотские отчитывались об уничтожении пиратского корабля, и это подавалось как блестящая победа. Но ни разу не удалось взять в плен хотя бы одного флиба: каждого из них в критический момент взрывала миниатюрная бомба-имплант.

– Знаешь что, Габриэль, – сказал Олег. – Я, конечно, тут новичок, и многие вещи до меня попросту не доходят. Но… Как вы думаете отбиваться? Обратились к кому-нибудь за помощью?

– Нет.

«Одно слово – блаженные, – подумал Олег, глядя на лоснящееся от пота добродушное лицо Габриэля. – Они что, надеются на чудо? Наверное, мне их никогда не понять».

Он прилетел сюда с Земли месяц назад. Его фирма продала мессенским колонистам суперсовременную биолабораторию. Ну и, как водится, отправила вместе с ней своего сотрудника, чтобы проследил за монтажом, а затем показал на практике, как обращаться с передовой техникой. Всех дел было дня на четыре, но Олег увидел Дану и понял, что его безмятежная жизнь в метрополии полетела вверх тормашками. Он уволился из фирмы и устроился в единственном мессенском городке Пилосе – с толковыми биотехнологами на планете был напряг.

– Но это же нелюди, убийцы! – Олег словно вразумлял несмышленое дитя. – Всех, кто сопротивляется, уничтожают. Ты должен знать – на Аргосе они устроили настоящий ад. Там всего-то было шесть поселений, и в трех из них не выжило ни души. Или вы так и решили: никакого отпора, пусть грабят, зато все будут целы? Заранее подняли лапки?

– Ладно, открою тайну. – Габриэль и не подумал обижаться – похоже, мессенцы были лишены этого чувства напрочь. – Когда-то мы на всякий случай закупили оружие – много, самое лучшее. И спрятали там, – он ткнул пальцем себе под ноги.

«Черт возьми! – ошарашенно подумал Олег. – Ай да тихони!»

Значительная часть колонии была упрятана под землю – энергетическое хозяйство, склады, ангары, мастерские… Бродя по этому разветвленному лабиринту, Олег не раз натыкался на запертые двери без опознавательных знаков. Расспросы ни к чему не приводили – мессенцы словно сговорились не посвящать новичка в свои секреты. Даже Дана отмалчивалась, сколько он ни приставал.

– Хорошо, – сказал Олег. – Молодцы. Только оружие – оно ведь само не стреляет, без бойцов это просто груда железа. Извини, но таких миролюбивых людей, как вы, я в жизни не встречал. Кто воевать будет? Этот пацан, что ли?

Он кивнул на выкатывающего из-за поворота Энцо. Тот вез на автокаре груду разномастных коробок и, как всегда, вместо того чтобы следить за дорогой, считал ворон. Вернее, чиркающих по небу серпохвостов. Так и хотелось дернуть парнишку за длинные, до плеч, иссиня-черные кудри, чтобы не зевал по сторонам.

– О чем спор? – раздался сзади голос неслышно подошедшего Сдобина. Увидев шефа, Габриэль облегченно вздохнул и снова нырнул в ремонтный люк транспортника. Олег медленно повернулся.

Координатору колонии очень подходила его фамилия. Он был невысокий, кругленький, с постоянно смеющимися глазами, пухлыми щечками и излишне полной, словно раздутой, нижней губой. Дополняла этот совсем не героический образ примечательная деталь: при ходьбе Сдобин забавно переваливался с ноги на ногу. Глядя на него, Олег иногда думал, что планете не повезло с первым лицом, и даже примерял на этот пост себя, любимого.

– Воевать, говоришь, некому? – спросил Сдобин, щурясь от небольшого, в половину земного, но слепящего мессенского солнца. – А тебе самому-то доводилось?

– Я состоял в добровольной организации содействия армии! – гордо выпятил грудь Олег. – И проходил военные сборы, когда случилась заварушка на Лауре.

Он скромно умолчал о том, что сборы длились всего пару месяцев, а стрелять довелось только по виртуальным мишеням.

– Герой! – сказал Сдобин, теребя свою выдающуюся губу. Его глаза, как всегда, смеялись. – К сожалению, фельдмаршала тебе присвоить не могу. Да и другой военный чин тоже – по причине отсутствия на вверенной мне территории боевых действий. – Он произнес эту деревянную канцелярскую фразу с видимым удовольствием. – Кроме того, у тебя есть более привычная работа. Поезжай-ка на восьмую биостанцию. Там сто лет никто не был, информации накопилось море. Снимешь данные, разложишь по полочкам, проверишь исправность всех блоков, работу датчиков. Потом займешься устранением недостатков. Думаю, двух-трех суток тебе хватит.

– Но… – попытался возразить Олег.

– Иди, иди, – вяло махнул рукой Сдобин. – Работы много – как прилетишь, так и приступай. А мы со своей как-нибудь сами управимся.

* * *

Восьмая биостанция располагалась на лесной опушке. Вчера Олег переделал массу дел, сегодня предстояло не меньше. Пока работал, думать о том, что происходит в Пилосе, было некогда. Но сейчас, в минуту отдыха, тревога вернулась.

Не вытерпев, он вызвал Дану. Но экранчик викома не развернулся в объемную картинку, а лишь выдал надпись: «Вход запрещен». Олег обалдело уставился на нее. Дана специально заблокировала его вызовы? Чушь какая-то. Зачем?! Он попытался связаться со Сдобиным, Габриэлем и еще полудюжиной колонистов – с тем же результатом.

Виком сработал лишь после того, как совершенно сбитый с толку Олег добрался до Энцо. Видно, тот по извечной своей расхлябанности забыл поставить блок. Вспыхнувшая на экране картинка продержалась лишь пару секунд – затем Энцо вырубил связь. Но увиденного было достаточно, чтобы понять: худшее случилось. В Пилосе шел бой!

…Олег выжимал из видавшего виды флайера максимальную скорость, и все же два часа полета показались ему нескончаемыми. О том, что флибы могут в любой момент сбить беззащитную машину, не думалось. По-настоящему сводила с ума другая мысль: к его прилету бойня уже завершится, и он застанет только догорающие развалины. Как будто, успев до кровавого финала, можно было его предотвратить…

Наконец за грядой холмов показались сооружения космодрома, и только теперь у Олега немного отлегло от сердца. Не было никакой ясности, кто брал верх, но то, что бой еще продолжался, обнадеживало.

Небо Мессении было удивительного цвета: у самого горизонта – нежно-голубое, затем – с почти неуловимым фиолетовым оттенком, а в вышине – ярко-фиолетовое, словно сшитое из нежных лепестков ириса. Но сейчас эту невероятную красоту портили вспышки лазеров, уродливые облака от разрывов ракет и темные точки маневрирующих боевых модулей.

Спустившись пониже, чтобы не привлекать внимания, Олег облетел космодром стороной и приземлился на краю городской площади. Выпрыгнув из флайера, он изумленно завертел головой.

Пилос было не узнать. Тут и там возвышались башенки боевых систем, вылезшие из-под земли, как гигантские грибы. Одни – гладкие – были генераторами силового поля, другие щетинились стволами и направляющими ракет. С интервалом в несколько секунд какая-нибудь из них оживала и выплевывала в небо языки пламени. Площадь пересекала цепочка воронок, в конце которой жарко пылала накрытая вражеским огнем башенка. Другой удар приняла мэрия – у нее был полностью разворочен второй этаж. Соседний жилой дом выглядел почти целым, но из его окон валил густой черный дым.

– Ты что, с ума сошел? – рявкнул кто-то сзади. Олег резко обернулся и увидел рослого мужчину в светлой, песочного цвета, полувоенной форме. Лицо показалось знакомым – кажется, один из инженеров систем жизнеобеспечения. Но что за тон? Такое себе в Пилосе мало кто позволял.

Однако Олег не успел возмутиться – инженер бесцеремонно схватил его за руку и потащил к люку, открывшемуся метрах в трех от флайера. И правильно сделал: перед тем как оба нырнули в спасительную глубину, над головами у них сверкнуло, и с неба полился огненный дождь.

Миновав изогнутый подземный коридор, они попали в большое помещение с экранами на стенах. Здесь находились три-четыре десятка человек. Большинство непрерывно двигались: одни люди подходили, другие исчезали в туннелях, и все их перемещения подчинялись четкому продуманному ритму. Никаких бесцельных шатаний!

Лишь две группы, скучковавшиеся перед экранами, были почти неподвижны, и в одной из них Олег увидел Сдобина. Координатор водил рукой по сенсорной панели, и, повинуясь его пальцам, на виртуальной карте боевых действий вспыхивали условные знаки.

Инженер куда-то исчез, и Олег, чувствуя себя неприкаянным, подошел поближе к Сдобину. Тот как раз давал указания одному из колонистов:

– В восемнадцатом секторе уже идет наземное сражение, ваша задача – держать семнадцатый. Если станет совсем невмоготу, можете отступить в шестнадцатый. Но это крайняя черта, с нее ни шагу!

– Есть! – по-военному ответил колонист и размашисто зашагал к ближайшему выходу.

– Разрешите обратиться! – не вытерпел Олег, подстраиваясь под общий тон. – Я тоже хочу… дайте задание!

Сдобин повернулся к нему, и Олег оторопел, увидев, насколько тот изменился. Глаза уже не смеялись, а смотрели холодно и оценивающе, возле рта появились жесткие складки, на пухлых щеках убавилось румянца, и даже знаменитая губа, казалось, оттопыривалась меньше, чем всегда.

– Прилетел, значит, – неодобрительно сказал Сдобин. В его взгляде явственно читалось: «Свалился на мою голову, теперь думай, куда тебя приткнуть». – Сражаться есть кому. Боевые расчеты укомплектованы, но на всякий случай оставайся поблизости. Может, где и пригодишься.

Он отвернулся – резко, совсем не в сдобинской манере давая понять, что разговор окончен.

«Чертовщина, – подумал Олег, отходя. – Что с ним? Что с остальными? Они все ненастоящие. Или… Может, я сам ненастоящий?»

В другое время эта мысль могла его позабавить, но сейчас было не до смеха. Он пристроился к другой группе и стал разглядывать экран.

Надо думать, пиратский корабль-матка был тяжелого класса – об этом говорила целая гроздь выпущенных им боевых модулей. Камера приблизила один из них – свинцово-серый бочонок с двумя спаренными лазерными установками по бокам. Его очертания колебались – их размазывало силовое поле.

Внезапно модуль окутало облако взрыва. Судя по всему, защита выдержала удар, но тут же последовал еще один, и на этот раз он пробил силовой кокон. Бочонок вспыхнул, завертелся волчком и начал падать.

– Молодец Дана! – вырвалось у кого-то. – Четко сработала!

Олег вздрогнул. Услышанное не укладывалось в голове.

– Дана? Где она?

– На пятом посту, – подсказали ему. – Уже второго сбила!

– На пятом? – переспросил Олег. – А это далеко?

Он не дождался ответа. У всей группы разом сработали викомы, и их хозяева, не говоря ни слова, потянулись к одному из туннелей.

Тут Олег разозлился по-настоящему. Колонисты, включая женщин, отбивали вражескую атаку, каждый знал свое место, и лишь ему, молодому здоровому мужику, не нашлось дела! Почему, на каком основании?

Он решительно подошел к Сдобину и заявил, что не отстанет, пока тот его куда-нибудь не определит. Кем угодно, хоть заряжающим у Даны!

– К Дане не могу, – отрезал координатор. – Второму бойцу там делать нечего, только мешаться будет. Значит, рвешься воевать? – Он в упор посмотрел на Олега, и тому показалось, что во взгляде Сдобина вновь мелькнули смешинки. – Тогда бегом марш на двадцать шестой пост, там как раз нет оператора. Ныряешь вон в тот туннель, дальше – по указателям. Инструкцию найдешь на месте – разберешься, не маленький. Все. Выполняй!

– Есть! – машинально ответил Олег. И неожиданно для себя самого вытянулся перед этим маленьким пухлым человечком по стойке смирно.

Двадцать шестой пост представлял собой маленький бункер со спертым воздухом. Кондиционер имелся, но, судя по надсадным хрипящим звукам, которые он издавал каждые полминуты, был неисправен. На одной из стен мерцал голоэкран, чуть поодаль от него возвышался пульт управления с сиденьем оператора.

Олег слегка приоткрыл дверь, чтобы в образовавшуюся щель проникал воздух из коридора, и принялся изучать инструкцию.

Он узнал, что оператор должен следить за обстановкой, фиксировать все мало-мальски существенные изменения и скармливать информацию компьютеру. Тот, обработав ее, выдавал на экран малопонятные таблицы и диаграммы. Их следовало сравнить с другими, поступившими от коллеги с тридцать первого поста. Затем, если они в основном совпадали – отправить эти результаты на центральный пост и забыть о них. Если же сильно расходились – посчитать, что вмешался неучтенный фактор, и тем более забыть, никуда не отправляя.

Сама по себе такая работа нагоняла скуку. Зато следить за ходом боя… Олег видел, как полыхало в небе от пущенных колонистами ракет, как вражеские модули огрызались, нанося удар за ударом. Некоторые из них были такой силы, что в бункере вибрировал пол.

Одновременно шла яростная наземная битва. Она развернулась к северу от Пилоса, среди нагромождения скал, где десятка полтора модулей сумели достичь поверхности и высадить десант. Две группы игрушечных фигурок – флибы в темно-бурой форме и мессенцы в песочно-желтой – вели ожесточенную перестрелку. Олег укрупнил картинку и в одной из желтых фигурок узнал Габриэля. Но здоровяк сразу куда-то исчез – видимо, подкрадываясь к противнику, нырнул в подземный ход. Удивляло, как ловко он это проделал – при его-то комплекции!

Еще больше Олега поразил Энцо. Тот полз вперед – то медленно, вжимаясь в ноздреватый камень, то быстро, по-ящеричьи, словно просачиваясь сквозь узкие щели между валунами. Вот тебе и сопляк, у которого ветер гуляет в голове!

Скользнув к массивному монолиту с резкими гранями, Энцо застыл – наверное, изучал информацию, поступающую на визор шлема. Затем метнулся вправо, на мгновение высунулся, вскинул лазер – и тонкий ослепительный луч пронзил живую мишень. Одна из темных фигурок метрах в ста от монолита дернулась, зачем-то приподнялась, но тут же завалилась навзничь. А пацан-снайпер, укрывшийся за каменной глыбой, победно вскинул руку…

Прошло несколько часов. Олег нашел во встроенном в стену шкафчике воду и концентраты, наскоро поел и продолжил работу. Наконец стало ясно, что вторжение захлебнулось. Десант флибов был полностью уничтожен, сбитые модули коптили небо дымовыми хвостами, а темные точки уцелевших таяли в облаках, устремляясь к кружащему на орбите кораблю-матке.

В какой-то момент Олег услышал приближающиеся шаги. Они показались ему знакомыми, но он не успел угадать, кто пожаловал: дверь распахнулась, и в бункер вошла… Дана.

От неожиданности Олег привстал, снова сел и, чувствуя себя невыносимо глупо, вскочил опять. Примерно полминуты они молча смотрели друг на друга. Как и других колонистов, Дану было не узнать. Куда делась хрупкая девушка с льющимися на плечи каштановыми волосами, ласковая, нежная и простодушная? В дверях стояла суровая воительница – затянутая в форму, прямая как струна, волосы безжалостно убраны под берет. Очертания скул сделались четче, из голубовато-серых глаз улетучилось тепло, и даже вздернутый носик, которым она так любила уткнуться Олегу в плечо, уже не казался задорным.

– Ты?.. – нарушил молчание Олег. От этой Даны, чужой, неправильной, веяло холодом, но надо было что-то говорить, и он продолжил: – Ну, как оно… сколько модулей сбила?

– Четыре, – ровно, буднично, как о хорошо проделанной, но рядовой работе, сообщила Дана. – Три дались легко, а с одним пришлось повозиться – замучил меня ложными мишенями. Только шестой ракетой вогнала в землю. Вот, сдала пост, иду домой, увидела, что дверь не закрыта – ну и решила проверить, в чем дело. А ты-то что тут делаешь?

– Я? – Олег поднял брови, не понимая, зачем она спрашивает очевидную вещь. – Да вроде как тоже выполняю боевую задачу. Хотя пока никого не сбил.

– Боевую задачу?! – Дана смотрела на него с недоумением. – Олег, ты шутишь?

– Да какие могут быть шутки? – Он почувствовал нарастающее раздражение.

– Но… Это же учебный пост! Экран настоящий, а пульт – имитация. Оператор может только наблюдать, он ни на что не влияет, сколько бы кнопок ни нажимал. Информация уходит куда надо сама собой, в автоматическом режиме. – Она наморщила лоб. – А, понимаю! Тебя сюда отправил главный – решил поберечь?

Какое-то время Олег переваривал услышанное. А переварив, разразился проклятьями в адрес гадского Сдобина, который заставил его столько часов валять дурака.

* * *

Они с Габриэлем сидели в переполненном баре и потягивали пиво. В окно было видно, как киберы-ремонтники сноровисто заделывают изрывшие площадь воронки от взрывов.

– Потери есть? – спросил Олег.

– Двенадцать раненых. – Габриэль был уже прежний – добродушный и невозмутимый. – Трое тяжелых, но медики говорят, что вытащат. У флибов сбито десятка два четырехместных модулей и почти столько же роботов. Десантников, которые успели высадиться, пока еще подсчитывают. Сам понимаешь, это непросто.

Олег понимал. Бомба-имплант – адская штука, разносит тело в клочья…

– Слушай, – сказал он. – Я хотел расспросить Дану, но она, как всегда, отнекалась. Мол, умница Габриэль все разъяснит в лучшем виде. Короче… Что это было? Как вы, сущие ягнята, черт вас побери, за один день научились кусаться?

Габриэль усмехнулся:

– Что это было, спрашиваешь? Всего-навсего ПМ.

– К-к-как? – Олег чуть не поперхнулся пивом. – Психоматрица?

– Она самая. – Габриэль завел руку назад и ткнул себе пальцем пониже затылка. – Вот здесь. У каждого. Этакий безобидный паучок, который почти постоянно находится в спячке. Его могут не будить годами. Но приходит день, когда космические отморозки решают, что пора заняться твоей планетой. Тогда паучка встряхивают, и… Остальное ты видел.

Психоматрицу придумала лет тридцать назад группа земных ученых. Поначалу изобретение вызвало небывалый ажиотаж. Еще бы! Сколько надо потратить времени, сил и средств, чтобы подготовить классного специалиста? А тут… Маленький чип внедряют под основание черепа – быстро и безболезненно. Он выпускает тончайшие щупики, те прорастают в нужные отделы мозга. И ты становишься талантливым конструктором, прекрасным дизайнером, хирургом от бога, мастером ратных дел… Причем в любой момент и на какое угодно время. Не нужны подсаженные в голову знания – чип нейтрализуется особым прибором. Понадобились – активизируется той же машинкой. Сказка, да и только!

Однако эйфория длилась недолго. Вскоре выяснилось: активизированный чип не только превращает заурядного человека в профессионала, но и воздействует на его психику. Причем так резко, что, по сути, подавляет природный характер и подменяет другим.

Это известие раскололо землян. Одних приводила в восторг мысль, что теперь даже у самого забитого субъекта появился шанс стать волевым и решительным. Другие справедливо отмечали, что верно и обратное: со сменой профессии вчерашний герой может запросто сделаться слюнтяем и подкаблучником. В СМИ разгорелись ожесточенные словесные баталии. Противники ПМ создали мощное движение, его поддержал ряд влиятельных общественных организаций. К ним присоединились религиозные деятели, всегда осуждавшие радикальное вмешательство в природу человека.

Планета забурлила, и решающее слово осталось за властью. А поскольку новые потрясения были нужны государственной машине меньше всего, на «мозговых приставках» поставили крест. До тех пор, пока подавляющая часть общества не будет готова их принять…

– Но… – выдавил Олег. – Это же противозаконно!

Габриэль снова усмехнулся и приложился к кружке.

– Где мы, а где земной закон? У нас очень маленькая колония – каждая пара рук на счету. Содержать крупный отряд военных профи слишком накладно. Кому охота кормить бездельников, услуги которых могут пригодиться лет через пять, а могут не понадобиться вовсе? Но если однажды по Мессении, как саранча, пройдутся флибы, уже некому будет рвать на себе волосы, что не приготовились их встретить. И мы приняли единственно верное решение.

В воздухе повисла длинная пауза.

Олег представил в своей голове сучащего длинными ножками механического паучка, и его передернуло.

– Извини, я пойду, – сказал он и поднялся, не допив пиво.

* * *

На этот раз веерокрыл, словно исправляясь за позавчерашнюю промашку, завжикал вовремя. А несколько минут спустя к нему присоединился еще один. Самцы начали бескровный турнир, в котором все решала крепость голосовых связок.

Олег сидел на кровати, уперев подбородок в колени, и снова смотрел на луну. Сперва без особых эмоций, но потом в душу проникла мысль, отравленная запоздалым страхом.

Он представил, что флибы все же выиграли битву за Мессению и, взбешенные отпором, устроили резню. Набив добычей трюмы, бандиты уже покинули планету. А медное око луны бесстрастно разглядывает то, что осталось от колонии: лежащие вповалку трупы, скелеты выжженных зданий, обломки подбитой военной техники…

Щелкнула дверь душевой, и оттуда вышла Дана. Расчесала волосы перед зеркалом, затем сбросила халатик и нырнула под одеяло.

– Ну-у? – спросила она минуту спустя. – Долго собираешься сидеть в позе мыслителя?

Он не ответил.

– Да что с тобой такое? Можешь объяснить?

– Де… – начал Олег и осекся: после того как он узнал Дану в бою, выговорить «девочка моя» не поворачивался язык. – Слушай… ты ее как-нибудь ощущаешь… ну, эту штуку у себя в мозгу?

Дана помотала головой:

– Нет, совсем никак. А почему ты спросил?

Какое-то время он собирался с мыслями, а потом заговорил вновь – быстро и горячо:

– Потому что не могу так. Не готов принять, что вас двое. Даже сейчас не знаю, кто со мной: то ли забавная девчонка, в которую я втрескался по уши с первого взгляда, то ли амазонка, мастерски стреляющая по живым мишеням. Мне нужна первая – настоящая, слабая, женственная. А вторая… Да, идеальный боец, да, героиня. Но все равно – чужая. Кем она может быть? В лучшем случае – товарищем по оружию, если мне это оружие когда-нибудь доверят. Понимаешь?

– Успокойся. – Дана придвинулась поближе и легонько сжала ладонями безвольно свисающую кисть его руки. – Сейчас я настоящая. Та самая, ради которой ты оставил свою распрекрасную Землю. Такой меня и принимай.

– Не получится, – подавленно сказал он. – Понимаешь… Для этого надо забыть, что в тебе живет второе «я», выкинуть из памяти, стереть как ненужный файл. Только у меня нет такой кнопки. Ты можешь сказать, что та Дана, холодная, отстраненная, бесконечно далеко, что от активации до активации она ничем не отличается от мертвого кристалла. Но это бесполезно. Я не могу избавиться от мысли, что она смотрит на меня твоими глазами, все видит, чувствует, оценивает – постоянно, даже в минуты любви. Особенно в минуты любви…

Дана закусила губу.

– Но… Как же так? Олег, у меня ведь нет выбора. Мы – одно большое братство… мужчины, женщины – ни у кого никаких привилегий. Ты же видел – по-другому не выстоять. Отказаться от чипа означает предать всех. А может… – В ее голосе пробилась нотка надежды. – Может, ты сам согласишься на чип? Я понимаю, у землян это не принято, тебе тяжело, непривычно, дико, но… Ты что, собираешься меня бросить?

Она сжалась в комочек, и у Олега резануло сердце. Он порывисто обнял ее и прижал к себе.

– Не знаю, что сказать, Дана. Жизнь ломается пополам… очень больно… молчать нельзя, а у меня нет нужных слов. Вы здорово сражались, умело, бесстрашно, без вас я был бы трупом, да что там я – они бы никого не пощадили. Но вот это осознание… Оно свалилось на меня и пришибло. Наверное, я слабый…

– Нет! – Дана так резко мотнула головой, что волосы облепили лицо. – Ты сильный. Просто не можешь смириться, когда тот, кто рядом, оказывается еще сильнее. Знаешь что? Давай просто полежим. Будем смотреть на луну, пока она не шепнет нам пару слов. Самых важных, до которых мы никак не можем додуматься…

…Его разбудил зудящий писк викома. Борясь с остатками сна, Олег повернулся на бок, затем перекатился на другой. А когда наконец разлепил веки, то увидел, что Дана уже стоит одетая и закрепляет волосы фиксатором в тугой узел.

– Ты куда? – недоуменно тараща глаза, спросил Олег.

– Срочный вызов! – Она кивнула на виком. – Флибы возвращаются – наши засекли их на подлете. Видно, хотят поквитаться за вчерашнее.

Олег рывком сел на кровати.

Как он не подумал о том, что вражеский корабль-матка может повернуть обратно? «Поквитаться» – это, конечно, смешно. Как бы ни были мстительны флибы, любая эмоция, даже самая сильная, не стоит затраченного во имя ее горючего. Но Мессения – богатая колония, ее склады забиты дорогим металлом, готовым к отправке на Землю. Ради такого куша стоит повторить набег, не считаясь ни с чем. Пусть новый бой выкосит ряды нападающих наполовину, будет потеряна еще масса техники – в случае победы все окупится с лихвой.

– Ага, сейчас, господа хорошие, – пробормотал Олег. И вдруг предельно ясно осознал, что решение уже принято, больше ему не придется изводить себя, делая мучительный выбор. Он поднялся и, словно стыдясь того, что изменил своим убеждениям, нарочито грубо сказал:

– Где у вас главный мозгоправ? Пусть вставляет мне в голову эту чертову штуку, да побыстрее. Воевать так воевать!

Аркадий Рух

Отчаяние

1

Фамилия его была Бусик, что, как нетрудно догадаться, на всю жизнь избавило его разного сорта знакомцев от потребы ломать голову над придумыванием прозвищ – благо слово это в краях его отрочества общеупотребимо и обозначает маршрутное такси – либо, еще шире, всякий общественный транспорт. «Бусик, прокати!» – кричали ему одноклассники, норовя запрыгнуть сзади под дружный гогот сотоварищей. Тощий, нескладный, что называется мосластый, – он отмахивался, отряхиваясь плечами, как сохатый от наскакивающей своры. Классе в седьмом он узнал о маршале Бусико, крестоносце и герое Фамагусты, что в значительной степени примирило его с действительностью.

Студентом он стал уже с готовой легендой, возносящей его родовое древо от маршалова потомка, волею императора попавшего на занесенные снегом российские пустоши, где тот и осел после благополучного пленения. В крупном городе, впрочем, принятые на его малой родине диалектизмы были не в ходу, зато «буська» означало лобзание – что, вкупе с прирожденной застенчивостью, неизменно будило в окружающих его барышнях сложную гамму чувств, приводя порой к весьма приятным последствиям. Наконец, одна из них, прельстившись не столько диковинной фамилией, сколько перспективой регулярных зарубежных выездов (а Бусик, памятуя детские свои фантазии, разумеется, ударился в медиевистику), в два счета окольцевала его, все такого же нескладного и мосластого, обеспечив тот ничтожный уровень комфорта, на который он только и претендовал. К слову, в первую же свою французскую вылазку (коих и оказалось всего две), свежевыпеченный кандидат ухитрился-таки, заполняя en français въездные бумаги, приписать к фамилии сакраментальные «-eau», полностью слившись со своим воображаемым пращуром.

Так случилось, что постепенно, неожиданно даже для самого себя, я начал вычленять из окружающего меня мельтешения цветных пятен, печально известных всякому, страдающему от сильной близорукости, угловатую, сутуловатую его фигуру. Не могу сказать, когда это случилось впервые. Не помню даже, чем именно он привлек мое внимание – может быть, тем, что опознал и продолжил редкую цитату. Или просто оказался в том перекрестье координат, на котором сумел сфокусироваться мой рассеянный взгляд. Могу сказать лишь, что в ту пору Бусик, будучи все еще кандидатом наук, уже безусловно одиноким (жена его, уразумев, что парижские вояжи завершены, а жалованье доцента ничтожно, предпочла длить свое бытие в более прагматичном русле), обретался в аспирантском общежитии, куда безропотно вселился после развода.

Признаюсь, мне захотелось сделать для него что-нибудь хорошее, но – признаюсь еще раз – ничего так и не пришло на ум. Увы, ничто из того, что я мог предложить, не могло его заинтересовать, и это казалось так же очевидно, как и то, что ничего из представляющего для него ценность у меня не было. Как всегда.

2

Надо сказать, что Бусик нимало не тяготился своим житийствованием. В отличие от пошлых чеховских футлярусов, он скорее являл собою пример кантовой Ding an sich, содержа в себе все, что только и стоило интереса. Курс его о Столетней войне вполне пользовался успехом – как и другой, об итальянских полисах времен замятни Вельфов со Штауфенами, – однако сам он, казалось, никак не связывал свое присутствие в университете с тем материальным воплощением, которое бухгалтерия ежемесячно начисляла ему в виде жалованья. Деньги им тратились преимущественно на книги, заполняющие его комнату практически целиком, оставив лишь узкие тропки, соединяющие дверь с казенной койкой – не всегда опрятной, не всегда прибранной, – и столом, в зависимости от обстоятельств бывшим то рабочим, то обеденным. Всякий раз, за несколько дней до очередного финансового пополнения, он с недоумением убеждался, что его платежная карточка (пин-код которой, к слову, чудеснейшим образом совпадал с годом битвы при Азенкуре, которой так стремился не допустить маршал ле Менгр) оказывалась безукоризненно пустой, так что приходилось довольствоваться благоразумно сделанными крупяными запасами.

Студенты любили Бусика за незлобливый нрав и полнейшее равнодушие к чужой безалаберности. В конце концов, резонно говаривал он, истории абсолютно безразлично, знаете ли вы ее, и менее всего она нуждается в принудительном вколачивании. Претендующие на «отлично», впрочем, удостаивались вдумчивого диалога о предмете, завершавшегося, как правило, абсолютным довольством сторон.

Регулярно у него публиковались статьи то по одному, то по другому волнительному для коллег вопросу, всякий раз меткие, не без блеска – однако тематика их была столь разнообразна, что не оставляла ни малейшей надежды свести их в единый опус, способный сойти за докторскую. Безобидный чудак, более всего походил он на стебельчатоглазого моллюска, время от времени вытягивающего из безопасной раковины шаловливые щупальца, увенчанные парой любопытных глаз.

Он не был чужд безумств – в своем, бусиковском их разумении. Полагаю, многие, мнившие себя знатоками человечьих душ, немало удивились бы, узнав, что кроличья краснота его глаз имела своей причиной не бессонные бдения над заковыристой загадкой, и уж тем более не выбивающиеся за чопорные рамки излишества разного сорта, а хитроумную забаву, им же и придуманную. Подобные ночи он, бывало, готовил неделями, как хитроумный престидижитатор по многу дней оттачивает приемы, призванные убедить простецов в реальности чуда. В урочный же час, после тщательной рекогносцировки, Бусик учинял баталию на заранее присмотренном историческом форуме. Суть забавы состояла в том, чтобы бросив весьма спорный со всех сторон тезис, самому же, перелогинясь под другой ник, ринуться его опровергать. Затем в бой вступали третий, четвертый его аватар – и вот уже на поле, покрытом клубами цитат, градом сыплются даты, спешно возводятся капониры силлогизмов и орильоны допущений, а отборная кавалерия фактов ждет своего часа, дабы одним ударом решить исход битвы.

Поводом для гигантского, порой на сотни реплик, трэда, могло стать абсолютно все, от родного языка Людовика Заморского до обстоятельств гибели тауэрских принцев. Целью же служило абсолютное освещение вопроса со всеми возможными pro et contra, не оставляющее автохтонам ни малейшего зазора, позволяющего вставить существенную реплику. Тогда затеянная Бусиком плутня признавалась успешной – и редко, редко стороннему нонкомбатанту удавалось явить себя в качестве реального участника боевых действий.

В общем, Бусик нашел магическое равновесие с тем, что лет триста назад называлось планидою, и был, по своему счету, абсолютно счастлив.

3

А потом вдруг случилось лето – юное, прекрасное, безжалостное. Шестаков сломал ногу, Каримова ушла в декрет, Евстафьев на полгода укатил читать лекции в Пеппердин – и вышло так, что безотказный Бусик вдруг оказался на морском берегу с ватагой студентов, отрабатывающих археологическую практику. Благо место было давно прикормленное, со своей укатанной колеей быта. Работы на раскопе (в основном скифские, хотя случались и сарматы, и греки – много кто потоптался о тех краях) велись не первый год, лагерь на полторы сотни палаток успел обзавестись традициями и даже собственным флагом, что ни зорька поднимавшимся над начальственным биваком. Были там и Бусиковы коллеги из местного университетского филиала, и армия волонтеров, тратящая отпуска на благо науки, так что практикантов взяли в оборот привычно и весело, а самого Бусика немедля подрядили выступить в действующем при лагере вечернем лектории с чем-нибудь познавательным. Например, о Генуэзской Республике – благо владений ее в относительной близости было предостаточно: Тана, Матрега, Тавролако, Солдайя, Кафа…

В первую ночь он, непривычный к кочевому житью, долго ворочался в своей легкомысленно-сиреневой палатке, однако наутро пошла работа, и жарило солнце, и плов с крепчайшим чаем был дивно хорош (а спиртное запрещено категорически – да и зачем), и когда, убедившись, что наперсники его не затевают никаких безумств и фанаберий, Бусик окуклился в спальном мешке, сон его был безмятежен и ровен.

Вечером он уже не без интереса присутствовал на диспуте, где бородач-аспирант, вылитый Аристотель с Рафаэлевой «Афинской школы», рубя воздух мозолистой от лопаты ладонью, отстаивал киммерийское, а не эллинское происхождение первого из Митридатов.

А потом бородач вдруг умолк – и вечер заполнился тем, для чего и был предназначен: треском цикад, плеском волн, еле слышным гитарным перебором. Крупные звезды оставляли на морской ряби переливчатые росчерки, и сердце замирало от восторга, и ничего больше не было нужно.

«Но позвольте, молодой человек, – раздался хорошо поставленный басок профессора Оболина. – Вы же буквально черт знает что здесь несете!»

4

Неукротимая ее белобрысость, с протуберанцами которой не могли совладать никакие стихии, так что даже из моря она выходила с торчащими во все стороны прядями, поразительно контрастировала с отрешенной безмятежностью облика. Глаза, светло-серые, слюдяные, вечно смотрели куда-то вбок, а окликнувший ее вдруг наталкивался на удивленный, будто спросонок, взгляд.

Она была лучшей художницей экспедиции, умеющей с фотографической точностью запечатлеть сложнейший орнамент керамики или полустершуюся надпись, так что от прочих работ была освобождена – как и от необходимости принимать к сведению общие правила касательно внешнего вида. Пренебрегая требованием об обязательной закрытой обуви, ее узкие ступни невозмутимо ступали по бритвенной остроты колышам – запекшимся на солнце глиняным комьям. Длинная, до щиколоток, в крупных цветах юбка не снималась даже во время купания, превращаясь в русалочий хвост. Плечи ее были совершенны. Перси, небольшие, но крепкие, идеально сферические, готовы были прорвать своими жалами невесомую ткань. Звали ее – пора бы уж перестать громоздить местоимения – Настей.

Волонтерствовать на раскоп она приезжала не первый год, всем была своей – хотя и сторонилась шумных компаний. В свободное от зарисовки найденного время Настя бродила по окрестностям со своим блокнотом либо просто сидела на берегу, глядя в горизонт. Вечерами, впрочем, она в охотку подсаживалась к чьему-нибудь биваку, но и тогда была как бы вне общего настроя, так что нельзя было угадать, слушает ли она пение, стихи, ученые споры, походные россказни – или для нее они все тот же шум прибоя, фон, под который грезится о чем-то своем.

При том отношение к ней было самое что ни на есть дружелюбное: Бусик примечал не раз, как ее теребят, призывая к общему досугу, как могучие копачи, буйные что в работе, что в веселье, рядом с нею вдруг оказываются тихими, предупредительными – она же в ответ, глядя в сторону, лишь пожимает плечом.

5

За день до своего бенефиса Бусик вдруг взволновался.

Проведя за кафедрой не одну сотню часов, он нимало не чинился аудитории, читая курс преимущественно для себя, резонно полагая, что заинтересованные вопросом уши внимательны и без его особенных усилий, а насильно мил не будешь. Тем паче что довольно быстро лекции его приобрели округлую завершенность, так что год от года оставалось лишь следовать раз навсегда проложенным маршрутом, с одними и теми же дежурными репризами в раз и навсегда определенных местах, тщательно избегая любых экспромтов.

Тут было другое, и хотя тему предстоящего спича Бусик знал доскональнейше, всегда оставалась возможность фатального сбоя, рокового упущения, нелепой ошибки, и тогда… Об этом «тогда» нежнейшая стебельчатоглазая Бусикова сущность не могла даже помыслить без ужаса.

В результате он решил подойти к вопросу столь же скрупулезно, что и к ночным своим мономахиям. Первым делом он устранился от всех работ – благо руководящая его функция день ото дня становилась все номинальней. Затем, отвергнув духоту палатки, оборудовал себе уютное гнездышко в тени обеденного тента, настроил беспроводной Интернет и рухнул в Тенета.

Традиционно отведенного часа никак не хватило бы для того, чтобы вывалить всю прорву сведений, коими он обладал. Посему предстояло выбрать ту единственную каплю, что способна была бы отразить всю полноту вопроса. К тому же следовало найти золотую середину, когда докладчик, с одной стороны, не углубляется в волнительную лишь для профессионала чащобу, вызывая своей тарабарщиной недоуменную зевоту прочей аудитории, и нарочитого профанирования предмета в угоду широкой публике – с другой. Наконец решено было остановиться на перипетиях, предшествующих подписанию Нимфейского договора, этого дипломатического триумфа Генуи, открывшей ей – в пику вечным врагам-венецианцам – доступ в Черное море. В конце концов, именно этот факт в итоге обеспечил нынешнюю экспедицию неохватным фронтом полевых работ.

Тут работа пошла споро. Бусик счел нужным коснуться внутрииталийских дрязг, войны Святого Саввы, роли Венеции во взятии Константинополя Бодуэном Фландрским, стремления никейцев вернуть себе Второй Рим, галатской неудачи – все это, разумеется, пунктиром, не задерживаясь на деталях. Впереди уже забрезжили призраки Гвиллермо и Гварнеро, ушлых переговорщиков, в итоге и склонивших Михаила VIII дать Генуе уйму привилегий в причерноморской торговле в обмен на эфемерные обещания, когда пронзительное южное солнце наконец согнало с экрана благодатную тень, швырнув в глаза Бусику пригоршню своих ослепительных представителей.

Обескураженный подобной бесцеремонностью, Бусик часто заморгал, пытаясь изничтожить мельтешение драгоценных россыпей под веками, и наконец убедился, что не все цветные пятна, отражающиеся на его сетчатке, являются иллюзорными.

То, разумеется, была цыганистая Настина юбка, и – едва ли уместное добавление – сама Настя, с ее диковатым взглядом из-под всклокоченной челки, с ее задумчивой полуулыбкой, с вечным ее молескином, в котором она что-то черкала, сидя в трех метрах от Бусикова гнезда на перевернутом пластмассовом ведре.

Обнаруженная, она, не чураясь, подошла и протянула альбом. Бусик с некоторым недоумением обнаружил на листе самого себя – нависающего, опершись локтями, над ноутбуком, занеся над клавиатурой музыкально скрюченные персты, азартно болтающего в воздухе босыми ступнями и даже – о, ужас! – явившего миру кончик языка: не то корпящий над прописью первоклашка, не то поглощенный порнографическими симулякрами сладострастник. Признаться, Бусик был смущен. «Никогда не подозревал… – пробормотал он, – никогда не думал, что выгляжу настолько чудовищно».

«А по-моему, миленько, – сказала в ответ Настя, глядя куда-то в сторону моря. – Люблю, знаете, рисовать, как другие работают».

Поощренный ее кивком, Бусик перелистнул несколько страниц. Мускулистые землекопы, с лопат которых далеко за край листа слетают комья сухого грунта; девушка (Сонечка Михайлова, умница, второй курс – мгновенно отозвалась преподавательская его часть), кистью очищающая проступающий из векового песка остов; экспедиционный на все руки мастер Витя, сквозь круглые очки изучающий содержимое электрического щитка; согбенное над теодолитом лагерное начальство – там была целая галерея, во время оно могшая проиллюстрировать ныне канувший в Лету тезис о гордости созидательного труда.

Последовал вопрос о предмете его штудий. Несколько сбивчивый ответ, впрочем, вызвал у собеседницы крайне сдержанный интерес: при всей скрупулезной точности своих зарисовок, сама Настя была в истории сущей невеждой – что, впрочем, нимало не смущало ни ее, ни кого бы то ни было. «Надо же, – протянула она, все так же глядя за горизонт. – Надо же. А я думала, что-нибудь про любовь. Там ведь были же какие-нибудь уж-жасные истории про любовь?»

Бусик на миг растерялся, подбирая подходящий ответ, но из-за поворота раздалось бодрое пение, предвещавшее появление возвращающихся с полевых работ археологов, и тут же они сами: молодые, загорелые, ничуть не уставшие; и кто-то из парней по традиции посадил к себе в порожнюю тачку барышню, и Сигизмунд Рабинович, анекдотичный, как его фамилия, грассирующим своим тенорочком требовал подать ему Настю, потому что «мы, душа моя ненаглядная, выкопали нынче такое, что сами ведь не разберем, пока ты нам не нарисуешь!»

Стало быть, два. Стало быть, обедать.

Перед обедом, впрочем, Бусик улучил момент и, изловив Оболина, млеющего над добытыми сокровищами, мнясь и заикаясь предупредил о том, что тема его сегодняшнего выступления будет несколько иной, чем заявлялось ранее.

6

И был день, и стал вечер, и заискрили кострами по интересам привозные дрова, и Бусик, вопреки традиции, по которой импровизированный лекторий собирался в столовой, сел у главного из них и начал рассказ. И Настя сидела рядом-рядом, глядя куда-то в сторону моря.

«Лишь дважды за всю историю Венецианской Республики женщинам из самых знатных ее родов даровался титул дочерей Святого Марка, делающих их ровней европейским принцам. Первой была Катарина Корнаро, выданная за короля Кипра Иакова Второго по прозвищу Бастард, после чего – в результате интриги, достойной отдельного повествования, – Кипрское королевство прекратило свое существование, став венецианским владением. Вторая же, Бьянка Капелло, осталась в людской памяти под именем Флорентийской Ведьмы».

Широкими, сочными, тициановскими мазками воскрешал Бусик события пятивековой давности.

Вот Бьянка в ночи покидает родительский дом ради любви к нищему тосканцу Бонавентури.

Вот уже во Флоренции, в жалкой лачуге родителей своего возлюбленного, она, балованная неженка, занимается черной работой под стоны разбитой ударом свекрови, бросая пугливые взгляды за окно, где в любое мгновение могут появиться охотники за головами: на родине за беглянку обещана немалая награда.

Вот в окне появляется молодой некрасивый мужчина в дорожном камзоле – но это не погоня, это повелитель Флоренции герцог Франческо Медичи, узнавший о прекрасной затворнице.

Вот герцог осыпает Бьянку драгоценными подарками, а ее все еще муж, ставший в одночасье вельможею, начинает свысока поглядывать на местных аристократов, пока не получает удар кинжалом от униженного им дворянина.

А вот герцогиня, чопорная и бледная австриячка, оскорбленная тем, что любовница одарила герцога сыном раньше нее, умирает, произведя на свет мертвое дитя, – и Франческо, не в силах скрыть радости, не дожидаясь окончания похорон, торопится объявить Бьянку своей женой. И тут уже гордая Венеция, не в силах устоять перед открывающимися выгодами, дарует своей блудной дочери не только прощение, но и звание, делающее ее достойной одного из самых блистательных европейских владык.

Бьянка и Франческо не расставались ни на один день в течение без малого четверти века, ни до, ни после брака, и умерли в одну ночь, как в сказке. Но (тут Бусик слегка повысил голос) все это время по Флоренции ходили совсем иные слухи. Будто венецианка – ведьма, околдовавшая герцога, погубившая и первого мужа, и герцогиню-соперницу; будто сын ее, дон Антонио, куплен у простолюдинки за два золотых солида; будто каждое полнолуние готовит она колдовское снадобье, которым удерживает близ себя одурманенного супруга. Городская чернь вовсю рифмует в своих уличных песенках «Тоскана» и «путана», а едва от уст Бьянки отлетает последний вздох, брат Франческо, кардинал Фердинандо, со словами: «Довольно уж ты носила ее!» срывает с головы покойницы герцогскую корону. И хотя официально причиной смерти венценосной четы объявлена малярия, многие и по сей день говорят о яде.

Бусик умолк. Вдалеке крикнула птица, и слушатели наконец отмерли. Намазанная сгущенкой булка, едва початая с краю, была густо усижена муравьями. Голова Насти лежала на его плече, щекоча кудряшками щеку.

«Да ведь у вас, голубчик, талант! – пророкотал профессор Оболин. – Признаться, лет тридцать не получал такого удовольствия от рассказа. Однако, друзья мои, время позднее. Так что поблагодарим-ка нашего… хм, докладчика, да и баиньки».

И тогда Настя просто взяла его руку, и персты ее были холодны, и совсем не нужно было что-то говорить, а лишь пройти десяток метров до сиреневой бусиковской палатки, а там…

7

А там она вытянулась поверх его целомудренного спальника, убрав сцепленные в замок ладони под затылок, а он, дрожащий, потеющий, задыхающийся, положил свою трепещущую лапу на тонкую Настину лодыжку, скользнул выше, выше, до заветного колена, и юбка ее ощетинивалась складками, а длинные, бессердечно длинные ноги никак не кончались, и тогда она, сжалившись, расстегнула потайную пуговичку, на которой, видишь ли, все и держалось, а больше там ничего и не было, и сама вжикнула молнией Бусиковых брюк, поощрительно проведя по его естеству – в чем, признаться, не было никакой надобности, одна приятность, – и с тихим смешком застонала, успев проговорить лишь, что у нее все под контролем, что он может расслабиться и ни о чем не думать, а все дальнейшее, все их извивы и покусывания, и быстрый шепот, и сдавленные вскрики – один, другой, третий, четвертый – никого, кроме них, уже совершенно не касаются.

Потом Настя погладила редкие Бусиковы волосы и он, уже спящий, судорожно подался вперед, будто все еще продолжал быть в ней, затем подхватила нехитрый свой наряд и вышла в ночь. Легкий бриз подтолкнул ее к берегу, и Настя, не в силах противиться, спустилась к пустынному пляжу. Движения ее были ломки, а взгляд из-под сведенных бровей с каждым шагом вновь обретал присущую ему обычно диковатую отстраненность. У самой кромки Настя протянула к воде ногу, позволив набегающей волне лизнуть кончики пальцев, провела ладонью по левой груди, слегка задержавшись на сосце, и наконец решившись, сделала несколько быстрых шагов, перед тем как нырнуть.

Отплыв на показавшееся ей достаточным расстояние, Настя перевернулась на спину и раскрылась навстречу морю – бесконечному, ласковому, неутомимому.

8

И стало утро.

Полог палатки, обезопасенный нежной сеткой от насекомой бестактности, отдернулся, и миру явился Бусик. Бусик новый, Busicus novis – как наверняка определил бы его досужий рубрикатор на своей заемной латыни. Но и тот не посмел бы прибавить к сочиненному им таксону уточнение vulgaris, ибо ничего, совсем ничего обыкновенного тут не было. То был Бусик счастливый, Бусик устремленный, Бусик сияющий (lucetis! – пискнул бестактный классификатор, но на него зашикали) – словом, Бусик той стадии разделенной влюбленности, когда грядущее мнится упоительно прозрачным на много-много лиг и лет вглубь, а любые мыслимые препоны суть не более чем стилистическая фигура, употребленная не к месту.

Он бодро принял душ, избавившись от сладкой испарины и Настиного запаха – но не памяти о нем; бодро уплел рисовую кашу с зажаренным рыбьим хвостом, запив завтрак стаканом чая приятно-коньячного колеру; бодро осведомился о назначенном для него участке работ (расчистка вскрытого несколькими днями ранее скифского захоронения, вполне заурядного, но бывали, знаете ли, прен-цен-денты).

Последнее дало ему повод спросить о Насте, чьи карандаш и блокнот могли, при известной снисходительности фортуны, оказаться при деле. Настя, однако, уже была ангажирована командующим на руинах капища Деметры Саакянцем, так что Бусику, плетущемуся позади загорелых, белозубых и голоногих студентов, оставалось лишь утешать себя тем, что шесть часов не срок, а досадная заминка, после которой воссоединение окажется лишь слаще.

И точно: работа захватила его. Первый же час копа принес останки ножа с прекрасно сохранившейся костяной рукоятью, с мелкой резьбой охотничьих сцен – и Бусик задохнулся, воображая, как Настя склонится над ней, перенося оставленные резчиком извивы на бумагу.

Наконец скомандовали шабаш. Хабар надежно упаковался в контейнеры, кои Бусик, разумеется, не доверил бы никому, в тачку запрыгнула рысьеглазая сибирячка Людмила – и с тем же веселым гомоном и грохотом неутомимая ватага сыпанула обратно в лагерь.

Однако и тут трогательной сцены не вышло: Настю мигом взяли в оборот, определив фиксировать исторгнутые из небытия реликвии.

Добыча, точно, была доселе невиданная: россыпь гемм времен едва ли не Перикловых, одна другой краше. Саакянц, удачник, триумфатор, выступал фертом, но тут же забывался, начинал кудахтать вокруг сокровищ, охаживая любопытствующих ревнивым взглядом. Громадный, мохнатый, нависал он над Настей истинным абреком.

Бусик изнывал поодаль, не смея приблизиться, покуда наконец его не погнали трапезничать. Обеденный кусок не лез в горло.

После – после опять завертелось.

От отчаяния Бусик вызвался было помогать с установкой лагерного эпископа – особенного проектора, позволяющего укладывать на предусмотрительно запасенную простыню Настино рукоделие – что в глазах пламенеющего любовника делало аппарат чуть ли не сводней в церковных чинах. Помощь его, впрочем, свелась лишь к потере одного из крепежных винтов – к счастью, благополучно обнаруженного рукастым Витей. После этого казуса Бусика мягко, но непреклонно от работы отстранили, позволив, впрочем, развлечь непосредственного исполнителя беседой.

Бусик, терзаемый страстями, но помнящий о том, что должен ступать осторожно, через сбираемый эпископ, через предназначенные ему в прокорм рисунки, свел разговор на их автора.

Докладчик, пусть и несколько сбивчиво, остановился на художественных дарованиях предмета, отметил важность такого человека для всей экспедиции; отдельно упомянул всеобщую симпатию, кою она вызывает у товарищей; наконец перешел к перечню человеческих ее достоинств и незаурядным внешним данным.

– Настя-то? – протянул Витя, ловко затягивая очередной барашек. – Настюха – девка хоро-ошая. Главное, не вредная.

Тут он как-то особенно гадко подмигнул недоуменному, перебитому Бусику, сумевшему от растерянности выдавить из себя лишь переспросительное междометье.

– Я говорю, ценный кадр. Ну-ка, придержи штативчик.

Покорный Бусик безропотно принял конструкцию, меж двух частей которой поблескивала только что установленная линза.

– Короче, если что – имей в виду… Э-э, аккуратнее!

Неиссякаемый умелец, одолевший-таки наконец проектор, подхватил зыбко эквилибрирующий, теряющий равновесие, совершенно позабытый Бусиком штатив, буркнув вслед ссутуленной спине неразборчивое, неуслышанное осуждение.

9

Бусик, собственно, так и не понял, что такого говорил ему этот, в общем, приятный парень, однако слушать дальнейшие его излияния не хотелось абсолютно, будто сам разговор о Насте, ведомый с такими интонациями, способен был принизить все то, что люминесцировало нынче из самых глубин Бусиковой души.

На сердце отчего-то вдруг стало нехорошо. Бусик еще острее почувствовал, насколько ему нужно – необходимо! – увидеть Настю сию секунду, немедленно, а все геммы и остраконы могут провалиться в Тартар к породившим их грекам.

Потерявшей след псиною принялся он кружить меж палаток, выглядывая среди разномастых панам и бейсболок белокурую головку – и наконец обрел ее, выбирающуюся кое-как из стоящей чуть на отшибе полубочки. Как всякий интроверт, Бусик менее всего интересовался топологией лагеря и, разумеется, понятия не имел о том, кто из экспедиционного люда где квартирует. В ту минуту, впрочем, его это интересовало даже менее обычного, и он скоренько двинулся к цели.

– Привет! – просиял он, преодолев наконец разделявшие их полсотни метров. – Привет!

И не было боле ни томительных ожиданий, ни щелоком грызущей тоски, ни чьих-то – он уже не помнил, чьих – гадких слов. Он нашел Настю, свою Настю, чудесную, необыкновенную, самую, для него одного предназначенную, ему дарованную, такую…

– Привет, – отозвалась все еще не разогнувшаяся, не до конца выпроставшаяся из палатки, розовеющая, обожаемая Настя, и снова неуловимый взгляд ее блуждал где-то там, в иных, ей одной видимых далях.

Бусик задохнулся в безнадежной попытке отыскать слова, способные передать всю его нежность, его тоску и стремление, закончившееся его одиночество, его счастье, счастье, сча…, как изнутри палатки послышалось движение и Саакянц, отодвинув своею тушею замешкавшуюся Настю, выполз на свет, хрустко потянулся и, больно кольнув Бусика разбойничьим глазом, удалился, на ходу застегивая джинсы.

Он все еще ничего не понимал, бедный мой стебельчатоглазый моллюск, сбросивший в наивной, несбыточной надежде такую уютную, такую тесную, такую одинокую свою раковину, добровольно отдавший на растерзание бледного, мягкого, совершенно беззащитного себя, поманенного невесть как проникшим сквозь перламутровую броню, неверно расслышанным обещанием.

Кажется, он все-таки начал косноязычное, сбивчивое свое, весь день репетируемое объяснение того, как произошедшее меж ними перевернуло его жизнь, его самого, весь его мир – и сам осекся, чувствуя бесполезную неуместность произносимых слов.

– Бусик, – сказала Настя, скользнув ладонью по пылающей его щеке, не глядя в глаза. – Глупый хороший Бусик. Это ведь совсем ничего не значит.

Снова появился Саакянц, взял Настю за плечо, что-то сказал на ухо. Та высвободилась, быстро зыркнула на обоих – и пошла вечною своей сомнамбулической равнодушной походкой, помахивая висящей у локтя котомкой с рисовальными принадлежностями, куда-то в сторону заходящего южного солнца, тоненькая, с опущенными плечами, и налетевший порыв ветра, закрутив подол разноцветной юбки, на мгновение очертил бесподобные, совершенные, душераздирающие, ненасытные ее бедра.

– Да-а… – протянул задумчивый post coitum Саакянц, но Бусик уже ничего не слышал, потому что жизнь его была кончена, потому что ничто больше не имело смысла, ничего больше не осталось, кроме всеобъемлющего, оглушительного, тошнотворного, хтонического осознания того, что уже никогда, никогда, никогда, никогда…

10

И что могу я сделать для него, нелепого в своем отчаянии, которому я не желал ничего, кроме блага!

Ну да – я придумал его. Каюсь. Мне стало грустно посреди окружавшей меня бессмысленной и шумной пустоты, заполненной хаотичным мельтешением разноцветных пятен, на которую я был обречен, – тех пятен, в окружении которых проводят свою жизнь очень близорукие люди.

Правда, я – не человек.

Стреноженный силами, многократно превосходящими мои, я влачу свое существование в безвременном нигде, в котором нет даже пустоты, и самая мысль моя – не скованная, вольная, – обречена рассеиваться в этом «нигде», так и не встретив благодарной упругости, могущей возвернуть ее мне. И тогда, на пике отчаяния, в пароксизме одиночества – я придумал его: нелепого, несуразного, состоящего сплошь из отрицающих счастие частиц, только для того лишь, чтобы изголодавшиеся сенсоры моей души смогли поймать тот отзвук, ту тень, что одна лишь и способна подтвердить факт нашего существования. Mea culpa. Mea maxima culpa. Это был шулерский трюк, прости меня, Бусик.

Потерпи еще немного. Сейчас я поставлю последнюю точку, и ты будешь свободен. Снова растворишься в мельтешащем хаосе цветных пятен, откуда я выудил тебя для забавы – не спросив согласия, не обдумав последствий; снова станешь ничем – меньше чем ничем. Но даже тогда, даже тогда, мой милый, я не могу обещать тебе счастья.

А я – теперь я знаю, за что наказан.

Эдуард Шауров

Предсектор

Тук-тук. Острый пальчик тычет в плечо. Слим, щурясь, поворачивает голову. Женщина, миловидная, в желто-оранжевом платье на бретельках. Платье должно быть красным, но это не принципиально.

– Эй, – говорит женщина с легкой сексуальной сипотцой, – не угостите даму вискариком?

Слим щелкает пальцами в сторону стойки, и бармен ловко наполняет низкий стакан.

Дама присаживается на высокий стульчик и проворачивает его попкой. Туда-сюда. Она пьет из стакана, нагло демонстрируя длинную гладкую шею. Все идет в рамках основного варианта. Слим тоже отхлебывает виски. Они несколько минут говорят о пустяках, словно пробуют друг друга пустыми фразами, потом женщина нагибается к нему и говорит:

– Ты такой душка. Не хочешь подняться ко мне? У меня здесь номер на двенадцатом.

От женщины пахнет духами.

Слим улыбается углом рта, расплачивается и встает со стула.

Они поднимаются в лифте на двенадцатый этаж и выходят в коридор. Женщина качает бедрами на полшага впереди Слима.

– Как тебя зовут, красавчик?

Женщина лжет. Слим отнюдь не красавчик. У него овальное невыразительное лицо со смазанными чертами, невнятный цвет волос, аккуратно-стандартная стрижка. Серый пиджак, серые брюки, черная рубашка без галстука. Единственное, что примечательно в сером плохо запоминающемся лице – это глаза. Яркие. Насыщенно синие… Слим носит контактные линзы с тонировкой, чтобы сделать взгляд невыразительно серым.

– Остин, – говорит мужчина.

Это тоже ложь, но таковы правила игры.

– А меня Глория.

Квартира в конце жилого блока. Все, как в аптеке. Слим входит за женщиной в просторную комнату.

– Я быстро, – говорит Глория.

Облитые оранжевым бедра уплывают в сторону ванной, хлопает дверь. Слим осматривается. Широкое окно в полстены, кушетка, кресла, столик на одинокой ножке, светильник в виде часов. Глория появляется в комнате. Она выглядит посвежевшей, губы заново подведены.

– Виски?

Слим кивает. Широкий стакан, почти такой же, как в баре, ложится в пальцы. Ладонь ощущает прохладу гладких тяжелых граней. В руке Глории другой стакан, на четверть полный дорогим напитком. Женщина призывно покачивает стеклянным донышком. Слим нагибает свой стакан, быстро окунает в жидкость кончик мизинца и брызгает в воздух. Глория удивленно приподнимает брови.

– Маленький ритуал, – произносит Слим. – Я шаманист.

На самом деле никакой он не шаманист. Просто, по сценарию предсектора, в виски добавлен мощный эростим, а под ногтем мизинца кристаллики антидота-нейтрализатора.

Мужчина отхлебывает виски, секунду смакует напиток, затем нажимает несколько кнопок на кромке стола, и оконные жалюзи начинают опускаться, закрывая широкий проем.

Женщина смотрит на него вопросительно.

– Так приватнее, – объясняет Слим, и на губах Глории появляется улыбка.

Это ее устраивает. Это в самый раз. Слим пристально смотрит ей в лицо, протягивает руку и касается голого загорелого плеча. Пальцы скользят по ключице, по стройной шее, по скуле.

– У тебя крошка, – быстро говорит Слим, сщипывая с щеки миниатюрную гранулу микрофона.

Глаза Глории широко раскрываются. Полусекунды ей хватает на то, чтобы сообразить, сориентироваться и (похвальная реакция) выдернуть из волос длинную отточенную шпильку. Слим перехватывает кулачок с острым шипом и стремительно бьет в нервный узел. Женщина всхлипывает и начинает оседать на пол. Слим подхватывает ее под мышки и впивается в губы длинным поцелуем, одновременно возвращая микрофон на место. Все в пределах основной версии.

Слим осторожно опускает женщину на кушетку, делает укол и клеит рядом с микрофоном фальштранслятор. Теперь тот, в соседнем доме, будет фиксировать вздохи, сбитое дыхание и учащение сердечного ритма. Все, как надо. Искусная имитация полового акта под эростимом, неудержимо тягучая череда оргазмов.

Не теряя времени, Слим проходит в ванную. Баночки косметических средств на зеркале, голубоватый, в цвет унитаза, кафель, мохнатый овальный коврик. На полочке плоский прямоугольник предсектора, замаскированного под обычный компифон. Видимо, Глория выгрузила его здесь из сумочки или потайного кармашка. Порывшись в пиджаке, Слим достает баллончик со смесью «стенолома» и чертит на полу хитрую пентаграмму. Дожидаясь, пока пенятся и шипят широкие дорожки расчерченного круга, он берет предсектор с полки. Простенькая недорогая одноходовка. На экранчике до сих пор висит загрузка. Предсектор пытается просчитать меняющуюся ситуацию. Слим усмехается, пробует носком ботинка эрзацкафель. Похоже, все. Слим не любит проделывать подобные трюки, но входная дверь сто процентов под наблюдением.

Слим прижимает локти к бокам и всем корпусом, двумя пятками прыгает в центр белесого рисунка. Фальшивый кафель и синтетическая мембрана перекрытия разлетаются под его подошвами вдребезги. Слим проваливается в ванную комнату нижней квартиры. Падает в полутьму на скользкий кафель. Некоторое время, сидя на корточках, он прислушивается. В квартире, как и обещано, никого нет. Слим машинально отряхивает грязеотталкивающую ткань костюма и выходит в полутьму пустой квартиры, а потом, через входную дверь, в пустой широкий коридор.

Здесь его никто не ждет. Слим находит лифт и несется наверх, на самый последний этаж. Универсальная отмычка легко вскрывает дверь на крышу. Под ногами мягко пружинит кровельное покрытие. Парапет едва доходит Слиму до пояса. Перегнувшись через край крыши, он высчитывает нужное окно в соседнем доме. Еще три минуты уходят на то, чтобы достать и надеть загодя подвешенные в ливневом стоке ботинки «бигджамп». Слим разбегается и делает отчаянный прыжок. Ботинки выплевывают реактивные струи, толкая его в воздух.

Бывалые люди шутят, что прыгать на «бигджампах» просто, трудно приземляться. У Слима хорошая подготовка. Он падает на крышу, делает два кульбита и ловко встает на ноги. Между домами пропасть в полсотни ярдов. Задним числом делается жутковато, но бояться уже некогда. Не пользуясь лифтом, Слим спускается на двенадцатый этаж, безошибочно находит нужную дверь и открывает ее все той же универсальной отмычкой. Смазанные петли проворачиваются совершенно бесшумно. Слим, прижавшись спиной к притолоке, тихонько закрывает дверь.

– Девять-шестнадцать, – говорит в отдалении мужской голос. – Все штатно.

Это очень кстати. Теперь у Слима есть голосовые параметры объекта. Можно действовать. Слим неслышно пересекает коридорчик и замирает на пороге комнаты. Свет погашен, но наблюдателя хорошо видно на фоне оконного проема. Он скучает, положив на колени винтовку «трувер» с коротким толстым стволом. Слим поднимает трубочку «вырубалки», наводит на абрис короткой толстой шеи. Тихий шипящий хлопок, и наблюдатель начинает валиться со стула. Слим подхватывает тело, приводит в вертикальное положение, фиксирует к спинке, лепит на небритую щеку наклейку фальштранслятора, синхронизирует таймер с таймером на руке бесчувственного амбала. Вот и порядок. Смотрит на часы. У него еще почти сорок минут. Все штатно, все в порядке цифрового сценария. Слим невольно ощупывает сквозь ткань кармана продолговатую панельку предсектора и ловит себя на мысли, что думает о маленьком гаджете как о подельнике или боевом товарище.

Спуск до черного входа проходит в расчетном режиме. На углу дома частная парковка, где еще в пятницу оставлена серая «Тойота». Мотор заводится с пол-оборота, и машина, минуя сеть узких улочек, выруливает на проспект.

Через двадцать минут Слим добирается до района Мервитц, где паркует машину на маленькой стоянке за кубом хилтоновской гостиницы. В двадцати шагах от стоянки, в тени высокого парапета, спуск в туннели технических коммуникаций. Слим прикрывает за собой узкую дверь и всматривается в темноту. Его линзы с эффектом «ночной глаз» быстро подстраиваются под серый сумрак. Потолок совсем низко, и приходится пригибать голову, чтобы не расшибиться. Поворот направо, поворот налево, еще раз направо, длинный переход под городской улицей и еще одна дверь. Червяк винтовой лестницы выводит Слима к грузовым лифтам и выше, в коридоры реконструируемого пыльного комплекса. Мужчина открывает дверь с облезлым номером сто десять и входит в небольшую комнату. Древние полы тоскливо скрипят под ногами. Пальцы Слима, облитые тончайшей полимерной пленкой, находят щель между синтетическими половицами. Из открывшейся ниши появляется сверток, в нем матово-черная винтовка с телескопическим стволом. Слим проверяет обойму, оттягивает затвор. Все в норме. Можно работать.

Придерживая оружие за цевье, Слим поднимает лежащую на полу табуретку, ставит ее перед окном, приподнимает раму и садится на жесткое сиденье. От окна веет свежестью. Короткий взгляд на циферблат старомодных часов. Если верить предсектору, еще есть от шести до одиннадцати минут. Слим вынимает гаджет из кармана. Предсектор у Слима такой, что с виду не отличить от стандартного трехходового «Оракул-бонуса». Чтобы просмотреть более глубокие слои информации, нужно ввести пароль.

Слим вводит нужное сочетание и проверяет изменения в протосценариях. Изменений пока нет. Слим отключает приборчик и складывает экран. На самом деле подобные гаджеты есть только у государственных спецслужб.

Штучный предсектор собрал для Слима Таракан. Взял за это хорошие деньги. Оно и понятно, за плохие Таракану работать не резон. Таракан не просто башковитый хэтэшник, который любит бабло и имеет доступ к серьезным разработкам. Таракан своего рода гений. Просчет вариантов – его специальность, и он знает, что если контактировать с одним частным покупателем и быть очень осторожным, то можно удержаться на краю. За готовыми изделиями следят очень пристально, а вот на уровне процесса можно кое-чего и срисовать. Срисовать и продать…

Но однажды Таракан попадется, обязательно попадется. Слим просто надеется, что это произойдет не сегодня и не завтра. Завтра Таракан обещал принести рабочую копию прототипа нового поколения. Прокачанная семиходовка. О большем даже мечтать грешно. Заполучив такую штуку, можно будет по крайней мере пару лет чувствовать себя совершенно спокойно. Контакт с Тараканом вообще огромная удача и нужно успеть выдавить из него по максимуму…

Из окна хорошо просматривается обширная площадка перед городским особняком дона Капо, часть ярко освещенной стены со сторожевыми вышками, угол трехэтажного дома и кусочек зимнего сада под куполом из бронестекла. Дом словно замер в напряженном ожидании. Слим вновь смотрит на часы, и в тот же момент на площадку начинают въезжать два бронированных черных лимузина.

А вот и Бакстер. Отто Бакстер по кличке Рулет. Слим кладет ствол винтовки на край окна, упирается в подоконник широко разведенными локтями. Лимузины тормозят. В окуляре прицела видно, как открываются передние двери. Въезд чужих машин на территорию особняка дона Капо – табу, дерзость, граничащая с оскорблением. Рулет Бакстер не настолько крутая шишка, чтобы нарушать традиции. Сейчас он оставит транспорт на парковке и отправится на аудиенцию пешком. Это редкий шанс, которым нужно воспользоваться. Слим дышит глубоко и спокойно. Трое парней в дорогих костюмах загораживают широкими плечами заднюю дверцу второго лимузина. Сейчас из машины вылезет их босс, и они, взяв его в плотный клин, поведут к воротам. Стрелять в Рулета придется, как и предсказано, через правого охранника. Два костюма с бронеподкладом серьезная защита, но для RJ-5 с пулей «гаттак» это орешки. Хотя попасть необходимо точно, максимально точно. Слим задерживает дыхание.

– Даже не думай, – говорит сзади хриплый голос, и твердый ствол пистолета упирается в затылок.

За секунду Слим думает сразу множество вещей. Он думает о том, что попал, что козлина, целящий ему в голову, ловкий малый, если подкрался так бесшумно, что лучше не делать резких движений и, главное, что это, черт бы ее взял, нештатка.

Мешок, надетый на голову, смутно пахнет бензином. Слим, со скованными за спиной руками, лежит на твердом покачивающемся полу. Он в кузове фургона и его куда-то везут. После того как Слима скрутили и надели на голову мешок, машина долгое время просто стояла, а киллер просто лежал, слушая негромкие голоса охранников, время от времени ощущая запах табака. Теперь его везут, и он даже знает куда. Пол покачивается в сонном ритме, значит, машина идет по трассе. Когда он пытается пошевелиться, подошва чужого ботинка мягко наступает ему на плечо. Вот и сейчас Слим ощущает незлой тычок. Одновременно с этим пол начинает трястись сильнее, и Слим понимает, что машина свернула с трассы. Последний толчок подкидывает его кверху, и он едва не переворачивается. Приехали. В темноте за душной тканью оживленная возня и негромкие голоса. Слима подхватывают за плечи, вытаскивают из машины и ставят на ноги. Под ногами сухо хрустит. Кто-то возится внизу, разрезая клейкую ленту вокруг лодыжек. С головы снимают мешок, сдергивают кусок скотча, которым заклеен рот. Слим усиленно моргает и ворочает шеей, попутно осматриваясь. Диспозиция понятна. Он в лесу на той самой поляне. Не очень далеко, за деревьями приглушенно шумит трасса. Уже никаких сомнений, это она, чертова нештатка.

Вокруг широким кольцом семь человек. Значит, вот чего ждали так долго… Рулет собственной персоной чуть позади бритоголового набыченного верзилы. Кривая улыбочка на рыхлом, покрытом оспинами лице.

– Думал, самый умный, да? – весело спрашивает Рулет.

Слим молчит, глядя на носки ботинок.

– Хрен с тобой, – говорит Рулет. – Я даже не спрашиваю, кто тебя нанял, потому что сам знаю.

Слим молчит.

– Ничего, – бормочет Рулет. – Очень скоро тощая падаль составит тебе компанию… Мальчики, – произносит он громко. – Дайте ему лопату.

– А ну-ка, – приказывает знакомый хриплый голос.

Скованные руки Слима шевелят, снимают наручники. Пленник загнанно осматривается и трет запястья. Ему суют в руки черенок лопаты.

– Давай, – непреклонно требует Рулет. – Копай.

Слим несколько мгновений смотрит в его рыхлое лицо, потом еще раз оглядывается через плечо и яростно втыкает лопату в засыпанную хвоей почву. Он копает с каким-то особенным остервенением. Шестеро амбалов переминаются с ноги на ногу, кто-то сплевывает. Взгляды точно узкие лучи прожекторов простреливают пространство поляны. Комья земли летят с широкого плоского лезвия. Слим закапывается все глубже, постепенно расширяя будущую яму в сторону двух сросшихся деревьев. По спине бегут струйки пота.

– Как бы от натуги сам не сдох, – едко говорит хрипатый.

Слим копает, время от времени выворачивая и выбрасывая из ямы камни. Земля доходит ему почти до колен. Очередной раз втыкая лопату в край продолговатой щели, он наконец замечает среди комьев кусок сигнального шнура. Шнур покрыт особым составом, и Слим в своих линзах видит его как росчерк люминесцентной краски. Еще несколько раз тыкнув лопатой поблизости от невидимой для других яркой змейки, он нагибается словно для того, чтобы выбросить очередной булыжник и запускает руки в рыхлую землю. Пальцы моментально нащупывают кусок пластика, а под ним рифленую рукоять восьмисотой «беретты». Патрон дослан в патронник заранее. Слим взводит курок. Даже с закрытыми глазами он помнит, где стоит каждый из бойцов Рулета. На три, на шесть, половину седьмого, на десять, на двенадцать… Слим выдергивает пистолет и начинает стрелять. Три, шесть, половина седьмого, десять… Он палит, проворачиваясь вокруг невидимой оси, будто шериф из древнего вестерна. Звонко отскакивает затвор, бронебойные пули прошибают пиджаки ничего не понимающих мальчиков. У падающего навзничь Рулета недоуменное лицо с выпученными глазами. Кто-то хрипит, пытаясь перевернуться. Слим, не глядя, дважды стреляет на звук и выскакивает из недорытой могилы.

Рулет-Бакстер лежит на спине. Воздух из его рта вырывается с тонкими всхлипами. Слим наводит пистолет и стреляет в середину залысого лба, потом присаживается на корточки и ощупывает карманы пиджака. Он, конечно же, здесь – предсектор, похожий на «Оракул-бонус». Для того чтобы увидеть глубокие слои протосценария, нужно ввести пароль… Рассчитывая нештатку, оракул предсказал все, кроме одного. Загодя зарывая пистолет, киллер никак не ожидал, что объект приедет сюда сам. Что ж, на то оракул и с бонусом…

Слим прячет предсектор в карман, еще раз обводит взглядом поляну с разбросанными телами, затем размахивается и швыряет «беретту» в серую путаницу кустов.

За ближайшими деревьями фургон с погашенными фарами, тот самый, в котором везли Слима, рядом с фургоном бронированный джип, рядом с джипом байк. Никакого байка в сценарии не было, но оказия очень кстати. Слим нахлобучивает на голову шлем, поворачивает оставленный в замке ключ и прыгает в седло. Мотоцикл рвет с места, оставляя позади поляну с ямой и трупами. Адьес, ребята. Приятных сновидений…

* * *

Он проснулся после полудня. До встречи с Тараканом оставалось меньше двух часов. Следовало поторапливаться, но, прежде чем приготовить кофе, Слим наскоро просмотрел сайты новостей. О смерти Рулета трубили все крупные агентства. Виновник информационного переполоха удовлетворенно хмыкнул и принялся за завтрак. Уже перед самым стартом он заглянул в предсектор, запущенный на просчет сегодняшнего дня. Полицейской засады у подъезда, судя по всему, не предвиделось, и Слим со спокойной душой вышел из квартиры.

На улице было солнечно, сновали пешеходы и машины. Теплый ветерок и птички. Постепенно приходя во все более приподнятое настроение, Слим доехал до Клаус-Центра, в первом же из банковских автоматов проверил кодовый счет и, убедившись, что клиент перевел гонорар, обналичил нужную сумму. Там же, в кабинке банкомата, Слим еще раз просмотрел изменения в протосценарии. Теперь на экране значилось: «Уже завтра я стану тебе не нужен…»

– Ну-ну, – неловко пробормотал киллер, пряча гаджет в карман. – Не стоит так трагично, старичок, ведь ты всего лишь устройство.

До Зентерплатц Слим добрался пешком. Помахивая серым пакетом с деньгами, он побродил между маленьких фонтанов, затем двинулся к центральной части площади. Ровно в три он остановился перед скамейкой, на которой сидел костлявый молодой мужчина.

– Разрешите? – улыбаясь, проговорил Слим.

Таракан молча сдвинулся к краю скамейки, и Слим опустился на сиденье. Свой серый пакет он небрежно поставил рядом с почти таким же, уже стоявшим на скамейке, затем откинулся на спинку и, щурясь, принялся наблюдать за игравшими между скамеек детьми. Спустя некоторое время, все так же не произнося ни звука, Таракан встал, подхватил пакет Слима и зашагал прочь. Слим подождал пару минут и тоже поднялся. Пакет Таракана был восхитительно увесист.

Тихо насвистывая, Слим шел в сторону автомобильной стоянки. За спиной звонко щебетали детишки, молодая мамаша, сюсюкая, склонялась над самоходной коляской, парень в игровых очках увлеченно тыкал пальцем в экран компифона. Губы Слима сами собой раздвигались в широкой улыбке.

– Простите, мистер, – проговорила красивая мамаша. – Вы не подскажете?..

– Что? – продолжая улыбаться, спросил Слим и в следующий миг увидел перед самым лицом миниатюрный ствол «вырубалки».

Тупая деревянная боль пронзила грудь и шею. Слим рванулся, роняя пакет, но сбоку на него кинулся парень в игровых очках, что-то толкнулось сзади в немеющие колени. Цветная мозаика брусчатки, переворачиваясь, ударила по щеке. Слим судорожно разинул рот и потерял сознание.

* * *

Стул накрепко привинчен к кафельному полу, руки зафиксированы сзади, где-то за металлической спинкой. Тугая лента наручников стягивает запястья. В голове еще шумит от недавнего химического рауша. Слим медленно шевелит шеей. Седоволосый человек с жесткими чертами лица вежливо улыбается ему с другой стороны стола. Слим сглатывает густую слюну.

– Ну что ж, сынок, – говорит седоволосый, – похоже, ты серьезно влип.

– Я вам не сынок, мистер, – непослушным ртом говорит Слим. – И я этого так не оставлю.

Седоволосый добродушно качает головой.

– Напрасно волнуетесь, мистер… – Он заглядывает в настольный терминал, – Перэн. Моя фамилия Штольвиц. Старший инспектор Штольвиц. Как видишь, мы уже навели о вас справки.

– Я буду жаловаться.

– Имеешь право, – равнодушно соглашается инспектор. – В соседнем кабинете твой дружок Йозеф уже дает показания.

– Какой еще Йозеф? – упрямо говорит Слим.

– Тот, который передал тебе краденый прототип. Ты по уши в дерьме, сынок. Мы давно знали, что в корпорации происходит утечка, просто не могли поймать крысу. Чертовски сложно просчитать ходы человека, когда он просчитывает твои с той же степенью разрешения.

– Дудки, – Слим криво улыбается. – Ничего не докажете. На том, что лежит в пакете, по-любому нет моих пальцев.

Штольвиц серьезно кивает:

– На том действительно нет, зато есть на этом.

Пристально глядя на Слима, он выкладывает на стол предсектор, как две капли похожий на «Оракул-бонус». Слим невольно нагибается вперед и читает с экрана гаджета: «Уже завтра я стану тебе не нужен, потому что завтра ты будешь в тюрьме».

– Мы взломали пароль, – говорит Штольвиц. – Там достаточно улик, чтобы засадить тебя до конца дней.

Слим резко выпрямляется.

– Надо было еще раз прочесть сценарий перед площадью, – сокрушенно говорит он.

Запираться дольше не имеет смысла.

Инспектор качает седой головой:

– Ошибаешься, сынок. Сценарий достроился потом, после твоего задержания… По информационному факту. Упреждения не было.

– Ерунда, – бормочет Слим. – Откуда взялся спецназ на площади, если вы не считали протосценарий?

Штольвиц слегка жмет плечами:

– Группу вызвал я, когда заметил твоего дружка, Йозефа.

– А как же вы сами оказались на Зентерплатц?

Губы старшего инспектора растягиваются в тонкой сардонической усмешке:

– Интуиция, сынок… Просто интуиция.

Вячеслав Бакулин

Страж

Но стало ясно,

что не было счастья

владельцу богатства,

казны курганной,

ибо и воин

погиб в сражении,

и страж сокровищ

не смог избегнуть

возмездия в битве.

«Беовульф»

Я слышу рог. Его трубный голос, исполненный ликующего предвкушения битвы и дерзкого вызова, столь силен, что для него не помеха ни лиги лесов и холмов, ни завывание северного ветра с моря, ни гранитные стены моей крепости. Рог трубит, трубит не переставая, и с каждым мгновением звук все отчетливее, все громче. Все неотвратимее. И хотя перед моим взором лишь неровная стена сокровищницы, по которой мечется свет чадящих факелов, я отчетливо вижу и этот рог – тяжелый, витой рог дикого тура, оправленный в черненое серебро, передаваемый от отца сыну, от отца сыну и так – от начала времен, – и руку того, кто его сжимает. Да и самого его вижу я, хотя нестерпимый, сводящий с ума блеск сокровищ ослепляет даже мои никогда не мигающие глаза с узкими вертикальными зрачками, похожими на ножевой разрез, заполненный черной, запекшейся кровью. Да, я вижу тебя, мой скорый враг, хотя и не знаю, какого цвета твои волосы и глаза, какого ты роста и сколько зим ты встретил на своем веку. Какое мне дело до того, что за оружие ты сжимаешь в руке, ткань или сталь покрывает твое тело? Даже имя твое – лишь несколько звуков, что скоро сотрутся из людской памяти, а в лучшем случае его переврут сказители и певцы, развлекающие гостей холодной зимней ночью. Я вижу главное – древний рог и ярко-алый язычок пламени, в котором без следа сгорает любая скверна. Который не загасить водой всего мира. Который может потягаться даже с блеском бесценных самоцветов, что раскатываются под моими ногами как перезревшие орехи, – бессмертную, мятежную душу героя. Немногие, очень немногие могут увидеть ее такой. Я – могу. Потому что когда-то – часы или столетия назад – я был таким же…

* * *

Я слышу рог. Его голос, что сейчас накатывает на меня со всех сторон, точно морские волны на скалистый берег, чуткими пальцами прикасается к чему-то в моей душе, чему нет названия. И прикосновения эти вызывают к жизни странные, причудливые, нереальные видения, сопровождаемые прекрасной, чистой музыкой. Я прикрываю глаза и слушаю ее, слушаю, упиваясь каждой нотой, точно драгоценным старым вином. И – смотрю.

Первый луч солнца – добрый, дружеский поцелуй, едва задевший щеку лежащего в колыбели…

Первые слова – «мама»: любовь, ласка, тепло, «папа»: сила, восхищение, защита…

Первый снег – белоснежное покрывало, укрывшее все вокруг, искрящееся на лапах елей и хрустящее под ногами…

Первая история – чарующая, заставляющая замирать дыхание и сладко сжимающая сердце, делающая такой короткой самую долгую ночь…

Первый нож – самый красивый, самый острый, самый блестящий – самый драгоценный в мире подарок…

Первый взгляд, брошенный из-под пушистых ресниц, – быстрый, еле уловимый, обжигающий огнем, предназначенный лишь для одного…

Первая схватка – бесконечное мгновенье, разрывающее горло криком, в котором мечется ярость, восторг, страх…

Первая чаша во славу героя – хмельная, сладкая, тягучая волна, кружащая голову и заставляющая кипеть кровь в жилах…

Первый крик ребенка – самый громкий, самый желанный в мире звук, возвещающий: жизнь продолжается, и нет ей конца…

Крохотный, трепетный язычок ярко-алого пламени, в котором навсегда сплавлены в одно все эти мгновения…

* * *

Я слышу рог. От его голоса не спрятаться никуда, он настигнет меня всюду – на дне моря и в бездонной пропасти, в неприступной, холодной крепости и обледеневшем, продуваемом всеми ветрами поле. Если бы я хотел спрятаться. Но нет, я жду встречи с тобой, мой неизвестный враг, я ждал ее с того самого мгновения, когда рухнул бездыханным мой прежний противник, когда свет дневной впервые померк в моих глазах, вспыхнул в них сотнями искрящихся разноцветных радуг, заставил зажмуриться. Если бы ты мог посмотреть в них тогда, о враг мой, ты бы увидел – вновь раскрывшись, они навсегда изменились. Как и я. А если бы ты перенесся еще на несколько часов – или мгновений – или лет – назад, ты, вновь и вновь подносящий сейчас к губам серебряный мундштук древнего рога, ты увидел бы одинокого воина, бесстрашно идущего навстречу своей судьбе, – смерти и бессмертию. Ты увидел бы, как склонялись перед ним в поклоне ветви могучих деревьев, как ветер расчесывал перед боем его волосы и бороду, как узкая тропа вела его все выше и выше, к взморью, туда, где высятся неприступные черные скалы. Ты увидел бы, как воин этот трубил в тяжелый, витой рог дикого тура, оправленный в черненое серебро, передаваемый от отца сыну, от отца сыну и так – от начала времен, трубил не переставая: возвещая о себе, бросая вызов, воспевая и оплакивая себя. Ты увидел бы, как из темной, зловонной пещеры навстречу воину выползло мерзкое чудовище, опаляя все вокруг смертоносным пламенем, как воин, протрубив в последний раз, отбросил рог прочь и обнажил меч. Ты увидел бы яростную схватку, и кровь, запятнавшую камни, и морских птиц, с криками круживших в вышине, и слезы закаленных бойцов, пришедших, чтобы унести тело своего павшего вождя. Если бы ты мог увидеть…

* * *

Я слышу рог. Его голос оглушает меня, и я понимаю – пора. Час настал. Последний взгляд бросаю я на горы бесценных сокровищ: золото, самоцветы, драгоценную посуду и оружие, что столетия – или минуты? – были моей болью, моей отрадой, моим долгом и моей сущностью. Я смотрю на них, но не вижу ничего, кроме расплывающегося, бесформенного марева, и я вновь говорю себе – пора. Лишь сейчас, когда рев твоего рога, о мой враг, разрывает мне уши, я понимаю свое истинное предназначение. Да, воистину, имя мне – Страж. Не золото и драгоценности охраняю я от грубого посягательства жалких воров, но то, что безмерно дороже любых мыслимых земных сокровищ. Вновь закрыв глаза, я смотрю на тебя, безымянный воитель. Крохотный, трепетный язычок ярко-алого пламени с каждым пройденным тобой шагом растет, набирается сил, и вот он уже огромный, сноп, разбрасывающий тысячи тысяч искр. Искры уносятся в пустоту и гаснут, но одна из них – самая яркая, самая горячая, самая живучая – несется все дальше и дальше. И кричит новорожденный младенец, чье сердце она опалила своим огнем.

Протрубив в последний раз, рог замолкает. Все верно, он уже звенит на камнях, отброшенный прочь твоей недрогнувшей рукой. Настало время для иного разговора. Ты могуч, воитель, твоя рука крепко сжимает острый меч или тяжелую секиру, длинное копье или тугой лук, мое же дыхание – смерть для всего живого, а крепости сверкающей брони позавидуют стены этой сокровищницы. И будет страшная битва, и кровь будет пятнать камни, и морские птицы будут с криками кружиться в вышине. И не будет в ней победителя, потому что не будет побежденного. Поверь мне, о враг мой, ибо мне незачем тебе лгать. Ибо имя мне – Беовульф – Дракон – Страж…

Алекс Бор

Последний бой Рубена Сальдивара

…на всем фронте было так тихо и спокойно, что военные сводки состояли из одной только фразы: «На Западном фронте без перемен».

Эрих-Мария Ремарк

Вот уже две недели мы сидим в окопах на окраине этого французского городка, название которого давно уже выветрилось из памяти.

Каждый день нас пытаются смешать с землей ураганным артиллерийским огнем и непрерывными атаками – но мы, как ни странно, держимся. Иногда даже пытаемся контратаковать – но нас останавливают немецкие пулеметы, и обратно возвращаются не все. Однако кровавый молох войны неустанно поставляет в наши ряды все новых и новых новобранцев, многие из которых еще не нюхали пороха и плохо понимают, куда они попали.

Позавчера к нам пришли пять мальчиков – чуть постарше меня. Их глаза горели, они рвались в бой…

А сегодня они остались лежать на пригорке у сосны – она растет как раз посередине между нашими позициями и окопами противника…

За две недели не осталось почти никого, с кем я делил позицию в самом начале, когда нас бросили закрыть брешь в обороне этого городка… el diablo, как же он называется?

Вокруг меня каждый день умирают люди – однако я по-прежнему жив.

Я жив, потому что не могу умереть – я должен вернуться домой.

Вернуться, чтобы рассказать, что такое война.

Рассказать, что на войне нет никакой романтики.

Что война – это грязь, боль и смерть.

Я жив и даже сыт – еду нам подвозят регулярно, что не скажешь о снарядах, патронах и сигаретах. Я раньше не курил, если не считать детского баловства. И даже, попав на войну, я не сразу изменил свои мирные привычки: получая паек, отдавал сигареты товарищам – чем очень их радовал.

Они устало улыбались, хлопали меня по плечу – и тут же затягивались с такой радостью, словно табак был для них самым главным в жизни.

Но не минуло и недели, как я понял, что прожить без курева на войне нельзя. Можно сойти с ума, если не продерешь сухое горло крепким табаком.

Когда я перестал отдавать свой сигаретный паек, мои товарищи восприняли это с философским спокойствием, никто ни словом не упрекнул меня, однако я почувствовал, что если бы все оставалось по-прежнему, они не бросали бы на меня такие взгляды… Нет, не косые… Я бы сказал, что они смотрели на меня с жалостью. Точно такой взгляд был у отца, когда я огорошил его известием, что уплываю на войну в Европу.

Мои боевые товарищи – а в окопах, под вражеским огнем, мы все товарищи, иначе и быть не может, – наверное, до сих пор считают меня ребенком, хотя я воюю уже два месяца. А если считать учебную роту – то четыре.

Это очень большой срок, чтобы избавиться от некоторых иллюзий…

Два месяца в грязи и сырости, под пулями, под обстрелом.

Два месяца рядом со смертью, которая каждый день забирает кого-то из тех, с кем еще утром ты делил хлеб.

Уводит, не разбирая, кто солдат, кто офицер, кто молодой, а кто уже почти старик.

Но – повторюсь – мне везет: я ни разу не был ранен, хотя у меня на глазах от людей оставались кровавые ошметки. Месиво из кишок и костей, оторванные руки и ноги. Желе из размозженных голов… Я навсегда запомнил свой первый бой, когда смерть прошла совсем рядом со мной, оглушив близким взрывом. На лицо брызнуло что-то горячее и склизкое, залепив глаза и нос. Машинально вытерев лицо, я увидел, что пулеметчик, которому я подносил ленту, валяется на дне окопа. Несколько долгих мгновений я смотрел на того, кто только что говорил мне, что нельзя бояться обстрела, потому что смерть любит трусов… И лишь стерев с лица липкую субстанцию, я увидел, что у моего боевого товарища, имени которого я не успел запомнить, нет головы, и земля вокруг заляпана красным и грязно-желтым… И такой же грязно-желтый у меня рукав гимнастерки, которым я вытер лицо… Дальнейшее я помнил плохо – меня выворачивало и корежило, хотя желудок исторг из себя все содержимое сразу, как только я осознал, чем было перемазано мое лицо…

Удивительно, как я при этом не разделил участь своего несчастного товарища – пули вокруг жужжали, как рассерженный пчелиный рой.

И снаряды тоже вздымали фонтаны земли почти рядом.

Судьбе было угодно, чтобы мой первый бой не стал последним.

А еще, наверное, меня спас оберег – круглый серый камешек на прочной шелковой нитке, который повесила мне на шею мать.

Она не хотела, чтобы я ушел на эту войну, которая гремела в далекой Европе. И отец тоже – но он хотя бы не плакал и не пытался меня отговорить. Только угрюмо сверлил взглядом пол и шумно вздыхал.

А мама плакала…

Но я, как всегда, был непреклонен. Мне уже полгода как исполнилось шестнадцать, и я давно считал себя взрослым.

И полагал, что мое место сейчас там, где вот уже три года решается судьба всего мира.

Мое место было среди героев, которые делали историю.

Я хотел стоять рядом с ними, плечом к плечу.

Мои родители и на этот раз не хотели меня понять, а объяснять им что-либо было бесполезно.

Они забыли, кем они были еще двадцать пять лет назад.

Они предали идеалы своей юности, в которые свято верили, когда были чуть старше меня.

Мои мама и папа, как вы сейчас далеко!..

Между нами – необъятный океан.

Но я обязательно его переплыву, чтобы обнять вас.

Я не знаю, когда, но я к вам вернусь.

Я вернусь…

Мои родители, Белисарио Батиста Палермо и Кармела Сальвадор Гонсалес, когда-то тоже были солдатами.

Они сражались за свободу своей страны.

Вместе с армией генерала Масео они прошли всю Кубу с востока на запад, выбивая из городов ненавистных испанцев.

Мои родители были героями Освободительной войны.

Они и познакомились на той войне.

А когда война закончилась и испанцы навсегда покинули наш прекрасный остров, они решили, что всегда будут вместе.

Поженившись, они купили небольшой домик на окраине Велитаса – местечка недалеко от городка Банес.

Там я и появился на свет 16 января 1901 года…

Родители долго спорили, как меня назвать. Мать хотела, чтобы я носил имя Рубен – так звали ее деда, который в поисках лучшей жизни приехал на Кубу из далекого Китая.

Лучшей жизни он здесь не нашел – работал от зари до зари на испанца-плантатора. Однако в Китай не вернулся. И я его понимаю – Китай давно уже не та великая Поднебесная империя, которой в древности принадлежала половина мира, он давно уже поделен между сильными соседями, а также европейцами, и жизнь там очень тяжела.

Она нелегка и на Кубе, где хорошо живут только сахарозаводчики и плантаторы, однако мне хочется верить, что когда европейская война закончится и наступит мир, многое изменится.

И на Кубе, и в Европе, и Китае.

Если будет иначе, то это значит, что все зря, что миллионы людей погибли на этой бойне напрасно.

Мать хотела дать мне имя Рубен, а отец, который, похоже, не очень желал моего появления на свет, потому что наотрез отказался давать мне свою фамилию – Батиста, настаивал на имени Фульхенсио.

Он даже пригрозил матери, что перестанет с ней жить и разведется, если та будет перечить ему, но моя мать была непреклонна: только Рубен!

Я не знаю, как долго они бодались, два солдата Освободительной войны, но в итоге у меня двойное имя: Рубен Фульхенсио.

И одна фамилия: Сальдивар.

Я не раз пытался спросить у отца, почему он не хочет давать мне свою фамилию, но он всегда уходил от ответа.

И лишь однажды сказал: «Давай не будем ворошить прошлое, сынок. Ты наш сын, а остальное совсем не важно».

Я тогда не понял, что он сказал, – а сейчас мне предельно ясно, что мой отец сомневался в том, что…

Что он мой отец.

Возможно, у него были причины для сомнений.

Но я не имею права ни в чем обвинять свою мать, даже если она действительно когда-то согрешила.

Я знаю только одно: я – сын Белисарио Батисты и Кармелы Сальдивар.

Сын героев войны за независимость Кубы.

Я, Рубен Фульхенсио Сальдивар.

У меня сейчас только фамилия матери, но я очень хочу, чтобы к ней была присоединена фамилия отца.

Когда я вернусь домой, я смогу найти слова, которые убедят моего непреклонного отца дать мне его фамилию.

И тогда я буду зваться Рубен Фульхенсио Сальдивар-и-Батиста.

Но для этого я должен вернуться.

И я вернусь!

Я вернусь!

Наша семья никогда не жила богато. Я работал с ранних лет – помогал отцу убирать сахарный тростник, а с 10 лет отвозил его на ближайший заводик. Владел им янки, у которого был взгляд профессионального карточного шулера, и это врезалось в мою детскую память настолько, что у меня до сих пор перед глазами стоит его хитрый прищур.

Я, как и мои родители, не любил нахрапистых североамериканцев. На Кубе их многие не любили, справедливо считая, что янки помогали нам в войне с испанцами исключительно для того, чтобы самим занять их место.

Иногда я слышал, как мой отец говорил, понизив голос, что если бы сейчас у народа появился новый вождь – наподобие Хосе Марти или Антонио Масео, который призвал бы подняться на борьбу за освобождение Кубы от незваных гостей с севера, то он, не раздумывая, достал бы из подвала свою старую винтовку и вступил в ряды новой повстанческой армии.

Однако отец говорил об этом только в стенах дома с матерью, и никогда – с соседями. «Сейчас такие времена, что доверять нельзя никому», – не раз слышал я от него.

Я хорошо понимал, о чем идет речь: мне уже исполнилось двенадцать, я уже не был неразумным ребенком и хорошо понимал, о чем шепчутся взрослые, обсуждая, почему исчезают люди, которые слишком громко ругают правительство.

Люди исчезают, а полиция отказывается их искать.

Мне было двенадцать лет, и я понимал, что моя Родина, которая двадцать лет назад боролась за свободу, снова возвращается во времена рабства.

И я дал себе слово, что, как только стану совсем взрослым, посвящу себя борьбе за свободу Кубы.

И, если будет нужно, отдам за нее жизнь.

Потому что свобода дороже жизни.

Когда мне исполнилось тринадцать, меня отдали в квакерскую школу – откуда я сбежал год спустя, не выдержав угнетающей атмосферы лжи, которой пичкали наши неокрепшие души.

Учителя старались привить нам христианское благочестие, убеждали нас, что жить нужно по Заповедям Божьим. «Земной мир несправедлив, – вбивали нам в мозги, – но таким его создал наш Господь. А противиться воле Всевышнего есть страшная гордыня, один из смертных грехов!»

Я, как и все мои одноклассники, с прилежным вниманием слушал то, что пытались вложить в наши головы, однако в разговорах между собой мы высказывали сомнения, ибо большинство из тех, кто учился в школе, были из бедных семей, и потому вполне резонно возникал один вопрос.

Как это Бог мог так устроить, что одни работают от зари до зари и голодают, и таких большинство, а другие, которых намного меньше, живут в роскошных особняках, владеют землями и заводами, всегда сыты и одеты, и не знают, что такое тяжелый физический труд.

Я не верил, что такой порядок вещей угоден Богу. Я пытался поговорить об этом сначала с отцом, а потом с матерью, но мои родители посоветовали мне не забивать голову глупостями, если я не хочу, чтобы у меня – а главное, у них – были неприятности. Мне к тому времени уже исполнилось четырнадцать, я все больше и больше ощущал себя взрослым и хотел изменить не только свою жизнь, но и весь мир. Я сказал родителям, что они трусы. Что они предали идеалы, за которые были готовы умереть в молодости. И что я больше не хочу жить с ними под одной крышей.

Я ушел из дома, громко хлопнув дверью, чтобы отрезать все пути к отступлению. Устроился работать учетчиком на железной дороге. Мой юный возраст не стал помехой – наоборот, начальник станции даже обрадовался, что у него будет работать совсем молодой парень, на которого можно взвалить гору обязанностей, а платить раза в два меньше, чем взрослому работнику.

Разумеется, это было несправедливо, внутри меня клокотал вулкан, который я едва сдерживал.

Но сейчас было не время бунтовать, я начинал самостоятельную жизнь, и надо было соглашаться на любой заработок.

Спустя полгода меня перевели на другое место – я стал кондуктором. Однако обслуживал не пассажиров, а тормоза вагонов. Работа не в пыльном кабинете, а на свежем воздухе, да и по стране можно ездить бесплатно. Я несколько раз пересекал Кубу с востока на запад и с запада на восток – и видел, как бедно жила моя страна. Я и сам бедствовал: мое жалованье не стало выше, хватало только на еду, самую простую одежду и оплату небольшой комнатушки, которую я снял рядом со станцией.

Было трудно, но к родителям я решил не возвращаться.

Никогда.

Порог родительского дома я переступил только 16 января 1917 года, когда мне исполнилось шестнадцать.

Родители мне обрадовались. Я увидел, как сильно они постарели с тех пор, как я их покинул, – и мне стало стыдно, что я так жестоко поступил с ними, самыми близкими мне людьми. Я считал себя взрослым, но я был глупым мальчишкой, который не понимал, что его слова и действия могли причинить боль.

Я решил, что никогда больше не скажу ни одного грубого слова тем, кто подарил мне жизнь, и буду им помогать до последнего их земного часа.

Но для этого нужно было вырваться из цепких объятий нищеты.

И я уже знал, как этого добиться.

Нет, я не собирался стать сахарозаводчиком, землевладельцем или банкиром – мне претила сама мысль, что я буду строить свое благополучие на крови и поте таких же людей, каким был я сам.

Грабителем я тоже быть не собирался, хотя несколько раз по глупости поучаствовал в налетах, даже прятал краденое, а потом долго трясся в своей каморке, ожидая, когда за мной придут полицейские.

Но бог, если он действительно есть на небесах, меня миловал. Я не хотел идти по пути беззакония, хотя понимал, что многие законы несправедливы.

Возможно, за год, проведенный вне родительского дома, я повзрослел и остепенился и постепенно стал превращаться в такого же конформиста, какими давно уже были мои родители. Осознание того, что я становлюсь таким же, как они, выводило меня из себя. Я ненавидел себя, но понимал, что бунтарство против основ – это удел юных, а взрослый человек должен приспосабливаться к жизненным обстоятельствам.

Мне было всего шестнадцать, но я уже отказывался бунтовать.

Неужели я так рано повзрослел?

Я решил стать военным.

И не только потому, что у тех парней, кто служил в армии, была очень красивая форма и девушки не сводили восторженных глаз с тех, кто в эту форму был облачен.

На меня тоже обращали внимание девушки, и я очень редко ночевал в одиночестве.

Но главная причина одеть военную форму была прежде всего в том, что за службу в армии платили. Деньги были не очень большими, однако их хватало на безбедное существование. Плюс ко всему полное обеспечение пайком.

А если тебе удавалось стать офицером, то можно было навсегда забыть про нищету.

Однако на армейскую службу можно было поступить только в двадцать лет, мне же было только шестнадцать. Но мне не хотелось ждать так долго, тем более ростом и физической силой природа меня не обделила, и я направился в воинскую часть, расквартированную в Баньесе.

Я думал, что меня возьмут сразу, как только увидят, однако меня ждало жуткое разочарование – наверное, самое сильное в моей жизни.

Щуплый солдатик, который стоял у ворот воинской части – ему было не больше тридцати, – даже не стал вызывать дежурного офицера. Смерив меня презрительным взглядом, он поправил винтовку на плече и процедил сквозь желтые прокуренные зубы: «Подрасти немного, muchacho!»

Его, солдата кубинской армии, ничуть не смущало, что «мальчик» был выше на целую голову, да и габаритами покрупнее.

Я понял, что моей мечте не суждено осуществиться, а это значит, что жизнь моя потеряла всякий смысл.

Я вернулся домой, ничего не сказав родителям о своей неудаче – да они наверняка не поняли бы, отчего я страдаю, – хотя, когда им было чуть больше, чем сейчас мне, они уже вступили в ряды повстанческой армии и сражались за свободу.

Я осознал, что родился слишком поздно, лучшие времена остались в прошлом, а впереди меня не ждет ничего хорошего, жизнь пройдет в борьбе за кусок хлеба и мне не удастся совершить ничего значительного. Я не стану героем и не прославлю свое имя – эта мысль угнетала меня, мне хотелось дойти до ближайшего бара, купить бутылку дешевого виски, вернуться в свою конуру, которая до сих пор числилась за мной, снять какую-нибудь безбашенную девицу – и вместе с ней залить мозги алкоголем, чтобы не думать больше ни о чем и не жалеть себя.

К счастью, мне удалось удержать себя от падения в пропасть беспробудного пьянства, а ласки умелые шлюх все равно не смогли бы мне помочь освободить голову от гнетущих мыслей.

Почти три месяца я прожил в родительском доме, выбираясь из него только на работу. С родителями я почти не общался – я не хотел с ними делиться своими проблемами, а они тоже не лезли ко мне с разговорами и нравоучениями. Лучше всего я чувствовал себя в поезде, когда под стук колес мечтал о будущем, которое для меня никогда не наступит. Мечты помогали не свалиться в омут депрессии.

Однако спустя некоторое время я понял, что работа мне осточертела, потому что я могу так прокататься кондуктором всю свою жизнь, и так и состарюсь на железной дороге. Я понял, что если я вот прямо сейчас не изменю свою жизнь, то мне останется только одно – броситься под паровоз.

Второго апреля я решил, что завтра отправлюсь в Гавану и там буду искать счастья.

Однако назавтра уехать не удалось – заболел отец. Мне пришлось задержаться, хотя мои мысли были чернее тучи: я проклинал своего отца, у которого так некстати начали отниматься ноги. Я ненавидел себя за то, что я так думаю о человеке, благодаря которому я появился на свет, но эти мысли были сильнее меня, они впились мне в мозг раскаленными иглами, и не было возможности избавить от них измученную душу.

Пятого апреля отцу стало легче, он начал подниматься с постели, а на следующий день даже попробовал выйти из дома. И мне пришлось тащить его обратно до кровати – настолько он ослаб.

А 7 апреля Куба объявила войну Германии.

На следующий день после того, как это сделали янки.

И я понял: вот он, мой шанс…

Со вчерашнего вечера передний край укутала тишина. Полдня мы не слышим свиста пуль и грохота взрывов. Но каждый из нас понимает: это ненадолго. Уже известно, что противник стягивает свежие силы. Их задача – выбить нас с позиций. Наша задача – выстоять.

Потому что, если мы отступим, немцы возьмут этот городок… как же он называется?

И им откроется прямая дорога на Париж…

И поэтому мы должны выстоять. Дождаться подкрепления.

Но бой начнется не сейчас, у нас еще есть несколько часов тишины.

И, пока тихо, мы стараемся не думать о том, что ожидает нас завтра… или уже через час.

Каждый из нас чем-то старается занять себя, чтобы ожидание боя не было таким тягостным. Кто-то латает форму, кто-то чистит винтовку, кто-то погружен в чтение книги.

Правда, такой у нас всего один – Джонни Бестен. Он влился в наш взвод совсем недавно – неделю назад. Джонни всего на два года старше меня, но мне иногда кажется, что я старше его на целую жизнь. Он, конечно, уже успел понюхать пороха, но война по-прежнему кажется ему веселой игрой, из его души еще не вытравлены картины мирной жизни в Бостоне. В Джонни я узнаю себя – точно таким же я был два месяца назад, когда мечтал о доблести и славе, не зная, какой путь мне предстоит пройти и что пережить. Если Джонни не убьют, то через неделю его ребяческий романтизм развеется, как дым от ночного костра.

Мне почему-то очень хочется, чтобы Джонни не убили.

В мирной жизни, которая непременно наступит, он смог бы мне стать хорошим другом.

Книга, которую читает Джонни, – это рассказы Эдгара По. Он взял с собой на войну этот серый томик, бережно обернув плотной бумагой, чтобы книга не намокла и не испачкалась. И как только появляются тихие минуты, забирается в полутьму блиндажа и читает. Причем уже по третьему разу. Я понимаю, что так Джонни пытается отрешиться от того, что его окружает. Отрешиться от мыслей о смерти, которая ходит рядом. Я понимаю его: если ты первый раз убил человека – такого же парня, как и ты сам, но облаченного в чужую форму, – в мозгу происходит замыкание, и очень трудно сохранить рассудок. Я это помню по себе…

Хотя я сам тогда никого не убил.

То был мой второй бой, который мог стать и последним… Мы тогда ворвались во вражеские окопы, и один из немцев почему-то не стал убегать, а решил погеройствовать. Поднялся на бруствер, вскинул винтовку… Я остановился: штык почти уперся мне в грудь… У меня в руке тоже была винтовка с примкнутым штыком, и только один дьявол знает, почему я остановился, а не бросился на вражеского солдата… Мгновение, когда я мог спасти свою жизнь, отняв ее у врага, было упущено, и я понимал, что сейчас меня ранят… Именно ранят, потому что это была моя первая в жизни атака, и убить меня никак не могли, я свято в это верил… Я пошел на войну, чтобы убивать врагов, а не умирать самому, и тогда еще не до конца осознал, что раз война настоящая, то и умирают здесь тоже по-настоящему…

От ранения – или от смерти? – спас меня мой боевой товарищ. Хотя это так просто говорится – товарищ, на самом деле мы не успели сблизиться и подружиться. Но на нем была такая же форма, как и на мне, и это нас сближало больше, чем любые задушевные беседы до утра.

Сначала он на бегу выстрелил в немца, а потом, когда тот упал, зажимая ладонью пробитое плечо, с размаху воткнул ему в грудь штык. Стальное острие вошло в человеческую плоть с громким хрустом – этот звук и вывел меня из ступора.

Мой спаситель побежал дальше, а я зачем-то склонился над поверженным врагом.

Он был очень молод. Наверное, не намного старше меня. Такой же мальчишка, только форма на нем была чужая. Немецкая…

И тогда я подумал – этот парень тоже, наверное, мечтал о славе и подвигах, а теперь вот лежит неподвижно в грязи, и в его мертвых глаза отражается небо.

Я почувствовал, что меня стошнит – и, подобрав винтовку, побежал вперед, догоняя товарищей.

Потом мне несколько ночей снился этот голубоглазый парень, который был убит не мной, но на моих глазах. Потом были другие, и такие же молодые, и совсем старики, как мои родители, которые нашли смерть от моего штыка или выпущенной мною пули.

Но они мне уже не снились…

Но этот, первый… Я лежал на холодном лежаке, завернувшись в шинель, и в голове роились мысли, которые раньше никогда меня не тревожили. Наверное, я впервые пытался понять, почему так происходит: молодые мужчины, которые пришли в этот мир, чтобы жить и любить, с остервенением лишают жизни друг друга? Почему немцы и австрийцы – враги англичан, французов, североамериканцев и русских? А североамериканцы, англичане, французы и русские – враги немцев и австрийцев? Почему люди, живущие в разных странах, должны убивать себе подобных, а не сидеть вместе за одним длинным столом, пить шотландский виски и гаванский ром, хвастаясь мирными победами, – победами над женщинами?

Наверное, думал я, у того немецкого парнишки, который жил в Берлине или Вене, была девушка, и они сильно любили друг друга. И мечтали о том, как они поженятся, родят детей и будут жить долго-долго, до старости – как жили мои родители. Но началась война, и этот мальчишка надел военную форму, взял в руки винтовку и отправился убивать – таких же мальчишек, как и он сам… И до того несчастного серого дня, когда его заколол штыком американский солдат, он тоже кого-то из наших успел отправить в могилу… И следующим, кто погиб от его руки – но не последним, – вполне мог стать и я… Хотя я не хотел верить, что могу умереть так рано…

А еще я думал о том, что у этого немецкого парня тоже были отец и мать, которые ждали его дома. И вспоминал своих родителей, которые остались по ту сторону океана…

Мысли, которые терзали меня бессонными ночами, были невыносимы, но их нельзя было высказать вслух, потому что они граничили с преступлением. Солдату Антанты преступно было думать о том, что наши враги – тоже люди. Мы должны были усвоить одно – и это объясняли нам офицеры в самом начале, едва мы стали солдатами: немцы – это враги, которые развязали мировую войну, чтобы захватить чужую территорию и поработить народы, которые на этих территориях живут. И потому мир раскололся на два непримиримых военных лагеря, и правда – на нашей стороне. И если мы не победим жестокого и коварного врага, то он победит и уничтожит нас.

И весь мир станет германским.

Правда, я не понимал тогда, и до сих пор не могу понять, почему мир станет хуже, если в войне победит Тройственный союз. Разве после их победы банкиры перестанут давать деньги под проценты, а владельцы сахарных заводов на Кубе перестанут скупать у бедняков тростник за бесценок?

И если победим мы – разве бедные перестанут становиться еще беднее, а богатые перестанут богатеть?

Я пришел к пониманию, что, кто бы ни победил, наш мир в результате этой победы не станет добрее и лучше. Все останется по-прежнему – только победитель приобретет новые территории и людей, которые станут работать на победителя.

У меня хватило ума ни с кем не делиться выводами, к которым я пришел, – это была самая настоящая крамола. Как и все, о чем говорили социалисты.

Возможно, я давно уже был тайным социалистом – я видел неравенство, которое царило на Кубе, но теперь социалистические идеи овладели моей душой полностью, и я ощутил себя слепцом, который внезапно прозрел.

Я хотел участвовать в войне, которая велась за свободу, а попал на обычную бойню, где истекала кровью Европа, солдаты которой убивали друг друга в интересах банкиров и фабрикантов. Именно они во всем мире богатели на военных поставках.

Я уже не хотел воевать, но я не мог бросить винтовку и сказать: «Хватит!» – меня посчитали бы дезертиром.

А как поступали с дезертирами, я видел не раз.

7 апреля 1917 года, когда Куба, следом за Северо-Американскими Соединенными Штатами, объявила войну Германии и Австро-Венгрии, я понял, что сама судьба предлагает мне шанс изменить жизнь. И не воспользоваться им – значит предать самого себя.

Война в Европе полыхала уже три года, но я мало что знал о ней. Только изредка читал репортажи в газетах. И не очень понимал, из-за чего сцепились европейские державы.

Но теперь, когда моя страна решила вступить в войну на стороне Антанты, у меня не было иного выхода, кроме как отправиться в Европу.

Правда, вскоре выяснилось, что президент Менокаль, объявив войну, не собирается отправлять кубинцев воевать.

Вступление в войну оказалось формальным – просто надо было подтвердить, что президент поддерживает политику северного соседа, с помощью которого он и пришел к власти. Об этом прямо говорил отец, хмуря густые седые брови.

Североамериканцев он по-прежнему не любил.

Мне янки тоже не очень нравились, однако они, в отличие от Кубы, собирались воевать с немцами не только на словах. Из тех же газет я узнал, что вскоре в Европу отправится североамериканский контингент, и понял, что должен любым способом попасть в его ряды.

И я сотворил то, за что меня осудил отец, хотя я не услышал от него ни одного слова упрека, когда сообщил о своем решении. Но его взгляд был красноречивее любых слов. Я знаю: он, Белисарио Батиста Палермо, был мудр и потому не стал отговаривать меня.

Наверное, все-таки понял, что я давно уже стал мужчиной и имею право принимать решения самостоятельно.

В мае 1917-го САСШ ввели на Кубу войска – помочь президенту Менокалю подавить вооруженный мятеж, который подняли противники его власти.

В газетах писали, что североамериканские рейнджеры быстро подавили мятежников, и теперь на Кубе, несмотря на мировую войну, должно наступить процветание и благоденствие… Правда, мой отец считал, что это был никакой не мятеж, а народное восстание против диктатуры, которое было очень жестоко подавлено, и в ближайшие годы ничего хорошего людей не ждет. И правда – до нашего городка доходили слухи, что янки, подавляя мятеж, убивали всех подряд.

Мне хотелось верить, что это только слухи, потому что если это окажется правдой, то я должен возненавидеть янки, потому что они – враги моей несчастной Родины.

Точно такие же враги, какими двадцать пять лет назад были испанцы.

А это означало, что если я совершу задуманное, то окажусь предателем.

Но предателем я быть не хотел и успокаивал свою совесть тем, что Куба и САСШ были сейчас на одной стороне.

В конце июня я наконец уволился с железной дороги и отправился в Гавану, в крепость Эль-Морро, где стоял гарнизон янки.

В Гаване я не заметил сильных разрушений – если не считать нескольких сгоревших халуп рядом с Ведадо. Но у меня создалось ощущение, что жители столицы выглядели напуганными.

И я подумал, что некоторые из слухов могли все-таки быть правдой.

…Мне повезло: когда я явился в крепость и на ломаном английском сказал, что хочу отправиться на войну в Европу, меня сразу провели внутрь, в какое-то мрачное помещение, похожее на средневековый каземат, где я сидел больше часа, листая журналы с не совсем приличными картинками.

Потом ко мне вышел бравый американский офицер. Я быстро отбросил журнал.

Офицер лишь улыбнулся белозубой улыбкой.

Мне повезло: североамериканец не сказал, что я еще слишком мал, что мне надо подрасти… Теперь я понимаю, что он был даже рад, что ему подвернулся зеленый юнец, который добровольно, без принуждения, был готов стать пушечным мясом.

Через неделю я уже находился в североамериканском лагере по подготовке военнослужащих.

Я едва успел съездить домой, попрощаться с родителями.

«Ты только вернись!» – сухо сказал мне отец. А мать, плача, повесила мне на шею защитный амулет.

«Я вернусь!» – спокойно ответил я. Душа моя ликовала, но я сдерживал рвущиеся на волю эмоции, потому что я уже был мужчина и должен был вести себя сдержанно.

В Америке у меня началась настоящая мужская жизнь.

В лагере я был единственным кубинцем, остальные – янки, и поначалу на меня смотрели как на какого-то экзотического зверька. Но потом потеряли ко мне интерес, и меня это вполне устраивало.

С утра до вечера нас гоняли вечно недовольные сержанты, пытаясь сделать из «сброда» настоящих солдат.

За полтора месяца мы научились ходить строем, ползать по-пластунски, отдавать честь офицерам, стоять на посту, стрелять из винтовки и колоть штыком. Было очень трудно – порой я, придя в казарму вечером, валился в кровать и отрубался до утра. Но мне нравилась такая жизнь – настоящая, мужская…

И сердце радостно билось в груди, чувствуя приближение времени, когда нас наконец отправят в Европу, где мы сможем показать врагам все, чему научились…

…Мои ноги, обутые в тесные солдатские сапоги, ступили на берег Франции 9 октября 1917 года…

С того дня прошли два долгих месяца.

Два месяца между жизнью и смертью.

Два месяца в меня стреляли, пытались заколоть, смешать с грязью, но я до сих пор жив.

Даже ни разу не был ранен.

Меня, наверное, берегли какие-то высшие силы, чтобы, когда закончится война, я переступил порог небольшого, но такого родного дома, что стоит на окраине Баньеса, где меня ждут мать и отец.

Я войду в дом и крепко обниму родителей, которых мне так не хватало, пока я был на войне. Они будут плакать – от радости, что боги услышали их молитвы и вернули им сына, живого и почти невредимого, если не считать обожженной души.

Даже отец уронит слезу, хотя он никогда не был сентиментальным.

Так знайте, мои дорогие, – я скоро вернусь.

Обязательно вернусь…

Вечером нам сообщили, что завтра на нас двинутся совсем свежие немецкие части. Вместе с русскими…

Да, случилось так, что Россия, которая начинала войну вместе с Антантой, неожиданно переметнулась на сторону Германии.

Еще в феврале в Петербурге произошла революция, была свергнута монархия, а в конце октября случился новый переворот, к власти пришли какие-то bolsheviki, которые разорвали договор с Антантой и вступили в союз с Германией.

И теперь революционная армия русских – Красная Гвардия – вместе с немцами и австрийцами теснит на всех фронтах англичан, французов и американцев.

И завтра с утра русский вал накатит на нас.

Мы должны продержаться двое суток, пока к нам будет прорываться подкрепление…

…Мы все-таки бросились в контратаку – после двухчасового артиллерийского обстрела, когда в грохоте взрывов не были слышны даже стоны раненых.

Мы – те, кто выжил в этом аду – рванули в атаку, пока враг думал, что мы полностью сломлены.

Мы бросились в атаку, понимая: это наш последний бой.

Нас пытались остановить пулеметным огнем – пулемет на пригорке трещал неустанно, – но мы рвались вперед.

Вокруг меня падали товарищи, но смерть по-прежнему обходила меня стороной.

Наверное, я был на самом деле заговоренный…

Я бежал вперед, на вражеские позиции, в которых прятались от меня немцы и их новые союзники – русские.

Русских узнать было очень просто – у них на голове были островерхие шапки с красными звездами.

Я бежал вперед, и меня переполняла ненависть к врагам, в первую очередь к русским, которые нас предали.

Я знал, что буду к ним беспощаден. Я буду их убивать, даже если они захотят сдаться в плен. Я не буду их жалеть, потому что иуды заслуживают только смерти.

Неожиданно я почувствовал, как правое плечо словно опалило огнем.

Винтовка выпала из ослабевших пальцев…

Нагнувшись, чтобы подобрать оружие, я услышал у самого уха свист пули. И не только услышал, но и ощутил ее раскаленное дыхание.

Смерть снова прошла мимо меня.

Наверное, я и вправду был заговоренный…

Судорожно просунув руку за ворот гимнастерки, я нащупал оберег и крепко сжал. Он был теплый, как материнская ладонь, когда она гладила меня по щеке.

Господи, как давно это было… В детстве, которое я уже успел забыть.

Я спешил расстаться с детством, потому что хотел поскорее стать взрослым, самостоятельным.

«Мама…» – прошептал я.

…и тут что-то ударило меня в грудь…

…как больно…

…почти невозможно дышать…

перед глазами – туман…

…и чья-то тонкая рука касается моего плеча. А надо мной появляется смуглое лицо с приятными чертами.

Мне очень больно, грудь горит так, как будто рядом с сердцем развели костер, – но я узнал девушку, которая склонилась надо мной.

Сильвия… Откуда она здесь?

Сильвия. Моя подружка из Гаваны. С ней я провел последнюю мирную ночь, перед тем как отправиться в Америку.

Она игриво называла меня «любимым солдатиком», хотя я еще не успел надеть военную форму.

Но мне очень нравилось, когда она так говорила… Как и ее бесстыжие поцелуи, которыми она осыпала все мое тело…

Она сказала, что будет меня ждать, хотя мы оба понимали, что это ложь.

Мы были знакомы всего три дня и три ночи.

Но это были такие ночи, которые потом не уходят из памяти никогда.

Нас ничего не связывало, кроме этих ночей, и я знал, что Сильвия не станет меня ждать. Я уйду, а она забудет меня через день – эта девушка была из тех, кто постоянно меняет парней, и не из-за денег, просто она так живет…

И теперь Сильвия грустно смотрела на меня с хмурого зимнего неба, и это было небо Франции, а не Кубы.

…Огонь уже подобрался к сердцу, и оно, чтобы не сгореть, сжалось, и все тело пронзила такая боль, что я закричал…

И Сильвия взяла мою тяжелую, как бревно, руку и положила мне на грудь. Я почувствовал под пальцами что-то мокрое.

Наверное, это была вода – серое небо разлилось холодным дождем, как только мы бросились в эту безумную атаку…

Но дождь – это хорошо.

Он зальет пожар, который пылает сейчас внутри меня.

Дождь потушит пожар, я поднимусь, и…

И вернусь туда, где меня ждут.

Вернусь домой, к маме…

Я знаю, ты дождешься меня…

…мама…

* * *

– Господи, что ж это такое творится… – проговорил пожилой военврач, оглядывая место недавнего сражения.

– Да, – коротко ответил его собеседник, майор. Форма на нем была грязной, пуговиц не хватало, но сейчас собственный внешний вид интересовал его меньше всего.

Они шли по бескрайнему полю, изрытому воронками.

Вокруг, куда ни кинь взгляд – трупы, трупы, трупы…

И не все целые.

Военврач, который возглавлял похоронную команду, наклонялся над убитыми, осматривал их, собирал документы, если мог их отыскать, и отдавал майору.

– И когда все это кончится… – вздохнул врач.

Майор промолчал.

Чуть в стороне, у дороги, которая вела на небольшой холм, они увидели еще одного убитого – молодого солдата, который лежал на спине, пытаясь закрыть ладонью рваную рану на груди. Его глаза были открыты, на лице было спокойное выражение, как будто он был рад тому, что мучился совсем недолго.

Военврач склонился над ним, закрыл ладонью глаза. Затем вытащил из левого кармана гимнастерки документы – они были совсем немного заляпаны кровью.

– Рубен Фульхенсио Сальдивар, 1901 года рождения, – прочитал он. – И откуда он здесь?

– С Кубы, – ответил майор.

– А где это?

– Рядом с Северо-Американскими Штатами…

– Надо же, – военврач продолжал рассматривать документы. – И как его сюда занесло?

– Война, – ответил майор. – Храбрый был парень, не прятался ни за чьи спины. И вот…

– И совсем молодой еще… Семнадцати не было…

– Да, надо как-то родителей оповестить…

Глеб Соколов

Телефон из ботинка

Короткий триллер

В верхнем ряду, слева у самого угла на кронштейне – ботинки. Черные. В стиле casual – ни то ни се, ни спортивные ни деловые. На шнурках. Размер большой – сорок четвертый. А может, и сорок пятый! Внутри у самого носка того ботинка, что стоит ближе к стене, лежит мобильный телефон.

Я должен забрать его из ботинка… Это надо было сделать еще час назад. Но почему-то я так и не дошел до магазина. Болтался по площади возле станции метро. Подошел к киоску «Крошка-картошка», купил порцию с наполнителем из мяса, бутылку Coca-Сola light… Стоял у круглого столика, пытался есть. Подошел какой-то бомж…

Фу ты черт!.. Бросил на столике и «крошку-картошку» в желтой коробочке – пластиковая вилка торчит вбок, – и Coca-Cola с торчащей из нее палочкой, торопливо пошел прочь. Не стал связываться с этим бомжем, прогонять его. Краем глаза увидел: бомж тут же набросился на картошку.

А я уже входил в аптеку. Там очередь. Как зашел, так и выскочил обратно на площадь… О чем-то пытался разговаривать с продавщицей газет и журналов. Надо бы поскорее добраться до магазина Ecco. Вон он – его хорошо видно с этой стороны улицы. Как раз сейчас в дверь магазина вошли два человека – мужик и с ним его тетка. Наверняка у этого мужика ножищи большого размера. А ботинки в стиле casual очень популярны. Вдруг он захочет сейчас померить эту пару?! Скорей бы оказаться в магазине. Вынуть из ботинка телефон. Кто же его туда положил? А главное, зачем?! Зачем передавать мне мобильный телефон таким странным способом. Да нет, как же я забыл: я сам случайно обнаружил в том ботинке телефон. Но растерялся и, не взяв его себе, оставил телефон в ботинке. А сам вышел из магазина… Надо было сразу взять… Я должен скорее идти туда, к магазину. Ноги, как ватные… Хуже того, они словно бы не подчиняются мне и нарочно несут в другую сторону от магазина.

– Парень!.. – раздается у меня за спиной.

Я оборачиваюсь. Это продавщица газет. Что ей от меня надо? Отвлекает!.. Так я никогда не доберусь до обувного магазина Ecco…

Я просыпаюсь в удрученном состоянии духа. Не взял телефон из ботинка. В который уже раз!..

Боже, что за сон?! Он снится мне четвертую ночь подряд. Магазин Ecco, ботинок в верхнем ряду, спрятанный в нем мобильный телефон. Я хочу забрать его, но не могу. Я переутомился. Это навязчивое сновидение вторглось в мои ночи как раз после экзамена по высшей математике. С третьего раза я сдал его. Но чего мне это стоило!

В принципе, все шло к тому, что меня отчислят из института. Препод – Пал Кондратьич Суэтин по кличке Полкан испытывал по поводу меня гамму столь ярких эмоций, что эта любовь могла привести только к одному – «неуду», полученному уже в присутствии комиссии, и моему вылету из «колледжа». При этом игра велась в одни ворота. Полкан ничем не рисковал – отчислить из института его я не мог. Не знаю, чем я ему так понравился. Может быть, тем, что однажды мы прогуляли пару, напились пива, потом пришли на его лекцию, зачем-то уселись на первый ряд и громко смеялись, рассказывая друг другу анекдоты. А он, видно, решил, что мы хохочем над ним, над его стареньким костюмчиком, над его сморщенной рожицей старой сварливой бабы, маленьким ростом и тем, что когда ему надо было написать что-то в самом верху доски, он вставал на цыпочки… Из аудитории он выгнал одного меня.

Не знаю, что сработало в мою пользу, но экзамен комиссии я сдал. Должно быть, к тому моменту я заплатил небесам и Полкану достаточно отступных в виде истраченных нервов, страха быть отчисленным, тоскливой уверенности, что после двух неудач третья – неминуема… С экзамена, на котором мне поставили трояк, я вышел с ощущениями приговоренного к расстрелу, которому неожиданно прочитали указ о «помиловке».

Оставшуюся часть дня я провел именно за тем занятием, которое однажды уже сыграло в моей жизни такую предательскую роль: пил пиво, закусывая его колбасками, слушал чужие анекдоты и рассказывал свои… Хохотал, разумеется, так, что граждане, сидевшие за соседними столиками, посматривали на меня с затаенным беспокойством… Я такой!.. Недаром меня Полкан невзлюбил!

Домой я пришел часа в два ночи. Как говорится, на бровях. Впрочем, на них я преодолел лишь путь от двери подъезда до квартиры. От кабака до подъезда я ехал на такси. Достал из сумки зачетку, раскрыл ее, полюбовался на свой трояк, поблагодарил Бога, проклял еще раз Полкана, пожелав ему оказаться в аду, и завалился спать… Кажется, я даже не разделся и не постелил постель. Обычно после пива я сплю очень хорошо и снов не помню. А тут меня всю ночь изводила какая-то хренотень про то, что в обувном магазине Ecco рядом с метро в одном из ботинков – это же надо такому присниться – лежит мобильный телефон!..

Да и хрен бы с ним! Пусть себе лежит! Но каждый раз в течение дня я испытывал какое-то смутное беспокойство. Словно телефончик этот на самом деле – там. И взять его – моя прямая и до сих пор невыполненная обязанность. После того как телефон в ботинке приснился мне второй раз подряд, я решил, что откладывать экстренные меры на потом – смертельно опасно. Полкан явно довел меня до расстройства нервной системы, и мне необходимо лечение. Я занял денег и пошел с товарищем в пивняк. Да, забыл сказать – привычки у меня аристократические. Пить один и дома я не люблю. Сколько кувшинов пива мы выхлебали, я сказать сейчас затрудняюсь. Только телефону в ботинке они оказались по барабану. Потому что приснилась мне вся эта лабуда, едва я только заснул. Я тут же проснулся… Совершенно трезвый. Посмотрел на свои наручные часы Casio. Я спал всего лишь полтора часа… Еще через час я заснул вновь, чтобы уже до самого утра и на этот раз совершенно трезвому ходить неприкаянным возле этого гребаного магазина Ecco, где какой-то идиот подложил в шуз в стиле casual мобильный телефон… Уф!..

Водичка – холодненькая. Она течет из крана в маленькой квартирке, которую мои родители – сам я из Ростова-на-Дону, – сняли для меня, чтобы я мог, ни на что не отвлекаясь, учить с утра до вечера всякие науки, включая высшую математику, которую втирает, стоя за кафедрой, Полкан. Не буду скрывать, папа мой занимает в Ростове должность директора одного маленького автотранспортного предприятия. Собственно, оно ему и принадлежит… Когда-нибудь, – не дай бог! – оно перейдет ко мне по наследству. Если бы Полкан брал взятки, мне было бы что ему предложить. Но он ими пренебрегает. Деньги ему не нужны. Высшее наслаждение его жизни заключается в том, чтобы мучить таких, как я. А это удовольствие за бабки не купишь…

Я бросаю на лицо горсть ледяной воды, закрываю кран, вытираюсь замызганным, месяц, наверное, нестиранным полотенцем и бросив его на край ванной, иду в комнату – она в этой квартирушке всего одна – одеваться.

Джинсы, маечка, кожаная курточка, шузы – в стиле casual – и вот я уже на улице!.. Бреду-поплевываю, с виду – без всякой цели… На самом деле я знаю, куда иду – через два квартала от моего дома расположен перекресток двух улиц. На тротуаре – длинный, составленный из нескольких складных столиков, лоток. Торговец фильмами – мой приятель. Всем он продает разную залежавшуюся дрянь. Но для меня он приносит отличные свежие фильмы. Из тех, что нравятся нам двоим… Нет, не подумайте ничего такого. Просто самые новые фильмы не всегда бывают записаны на диски официально. На лоток мой приятель предпочитает их не выкладывать.

Уже издали я вижу, что лотка на привычном месте нет. Странно, что с моим знакомым? Заболел? Или хозяин, на которого он работает, посчитал «точку» с дисками невыгодным бизнесом? По инерции я прохожу еще некоторое расстояние и оказываюсь у киоска «Айс-Фили». Бабулька у его окошка смотрит на меня скучающим взглядом. Я останавливаюсь у киоска, достаю пятидесятирублевку и покупаю вафельный рожок. Сдачу зачем-то оставляю продавщице. Обычно мне не свойственна такая щедрость, но сегодня… Слышу, как она кричит мне из своего окошка о том, что я забыл взять деньги. Не обращая внимания, медленно бреду обратно к дому. Надо готовиться к экзаменам… Не хочу обманывать себя и вас – думаю я только про одно. Идиотский навязчивый сон… Сколько я еще буду про него думать?..

Я прохожу мимо собственного дома и иду дальше. Поначалу я говорю себе, что хочу просто прогуляться. Ведь это естественно. У меня нервное переутомление, которое мне не удалось снять алкоголем. Что ж, попробую прогулки на свежем воздухе… Но я не верю собственным объяснениям. Ноги несут меня к метро. И я знаю, зачем… Вон вдалеке виднеется витрина Ecco. Надо же как-то избавляться от навязчивых снов. Зайду в магазин… Разумеется, тут же смогу убедиться, что реальность никак не соответствует моим ночным фантазиям. Пойду домой… Быть может, после этого телефон в ботинке перестанет меня преследовать.

Я уже рядом с магазином. От его двери меня отделяет полминуты ходьбы. Но Ecco расположен на другой стороне улицы. Чтобы попасть туда, нужно перейти по переходу на зеленый сигнал светофора. А на нем в этот момент только что зажегся красный. И пока я стою и жду, а мимо меня проезжает вереница автомобилей, со мной начинают происходить неприятные вещи. Я вдруг начинаю ужасно нервничать. Словно не в обувной магазин собираюсь зайти, а в аудиторию, в которой меня ждет Полкан, который неминуемо вкатит мне «шар» и – гуд бай, колледж!.. Пожалуй, даже перед последними встречами с Полканом я так не мандражировал. За те пару десятков секунд, что я стоял у светофора, я дошел до того, что у меня от нервного напряжения стали трястись поджилки. Когда светофор переключился на зеленый, я уже испытывал не нервозность, а злобу. Я смотрел на вывеску Ecco так, будто это вражеское знамя. Оно развевается над крепостью, которую я должен разрушить. И чем скорее, тем лучше…

И все же, когда я входил в дверь обувного магазина, на душе у меня было скверно – я трусил. И сам не знал, чего боялся… В следующие мгновения моя душа была повергнута в еще большее смятение. Устройство магазина, расположение полок было именно таким, каким я видел его во сне. Но это еще можно было списать на то, что прежде я уже заходил в Ecco. Правда, я не помнил, чтобы наведывался сюда. Но такую мелочь, как посещение какого-то магазина, я легко мог и забыть. Хуже было другое – в самом углу, у стены на верхнем ряду, стоял в точности такой, как во сне, ботинок в стиле casual.

«Фу ты черт!» – я замер. Охранник, встречавший посетителей магазина у двери, уставился на меня и не сводил глаз. Что-то во мне показалось ему подозрительным. «Что со мной происходит?! – поразился я. – Ботинок в стиле casual! Ну и что?.. Да большая часть обуви, которая стоит здесь на полках, – в этом стиле». Дело было не в ботинке, а в моем состоянии. Точно помню, что в ту секунду я подумал, что очень сильно переутомился и скорее всего мне как-нибудь тайно от своих приятелей – потому что признаться в такой слабости я никому не мог – придется посетить врача, занимающегося нервными болезнями. Несчастный!.. Мог ли я представить, что произойдет в следующие пятнадцать секунд.

Я был совершенно здоров. И никакой врач мне был не нужен.

Усилием воли взяв себя в руки, я решительно подошел к полке. Той самой, «моей». Охранник повернулся и стал смотреть, как я буду выбирать обувь. Это, как мне теперь кажется, и заставило меня вести себя более решительно. Я без колебаний схватил с верхнего ряда ботинок – он был только один, правый. Все ботинки на выставке были только по одному из пары… Подошел к диванчику. В этот момент на нем сидел какой-то здоровенный мужик и мерял ботинки. Его фигура, толстые большие ноги, которые он раскорячил в разные стороны, отчасти загораживали меня со стороны охранника. Теперь тот не видел ни ботинка, который я поставил на пол, ни того, как я копаюсь в нем. Но продолжал при этом упорно смотреть в мою сторону. Я сунул руку в ботинок и сразу нащупал продолговатый, твердый холодненький предмет. На ощупь это была пластмасса с каким-то рифлением. Мобильный телефон!.. Сердце мое бешено заколотилось. Я испытал ужас – в следующее мгновение оно не выдержит такого бешеного темпа и остановится. Мне надо было подумать, посидеть… Было страшно и не хотелось доставать этот предмет из ботинка. Сон получался вещим, а я вовсе не мечтал обладать такими паранормальными способностями. Удовлетворился бы ролью обычного студента, который учится в Москве. Но охранник продолжал таращиться на меня. Тут меня осенила спасительная мысль: да что же я паникую! Это какая-нибудь фигня, которую обычно засовывают в ботинки! Какая-нибудь дрянь, которая впитывает влагу или часть пластмассовой распорки. Их вставляют, чтобы кожа не мялась… Я вынул телефон из ботинка.

Здоровый мужик продолжал завязывать шнурки и не обращал на меня никакого внимания. Признаюсь честно, в то мгновение я хотел засунуть телефон обратно. Но здоровенный мужик вдруг резво вскочил с диванчика и ломанулся к зеркалу – проверить, как смотрятся на нем ботинки, которые он выбрал. Теперь ничто не закрывало меня от охранника, который по-прежнему смотрел в мою сторону. Я понял: уже не удастся спокойно засунуть телефон обратно в ботинок и вернуть тот на полку. Охранник обязательно обратит на это внимание. Что за этим последует – одному богу известно!

Я торопливо сунул телефон в карман своей кожаной куртки. Он неслышно ударился там о мою трубу. Встал. Поднес ботинок к полке. Во всем теле была слабость… Собственная трусость и нервность были для меня в этот день открытием. Всегда считал себя завзятым храбрецом. Уронил ботинок… В этот момент кто-то вошел в магазин и охранник от меня отвернулся. Я был как в тумане: поднял ботинок, поставил его на кронштейны и медленным шагом вышел из магазина.

Помню, как только я оказался на улице, мне захотелось рассмотреть телефон. Но я решил не делать этого, пока не отойду на достаточное расстояние от магазина. А может, все это розыгрыш?! Ага, и мой сон – это тоже его часть. Такие сейчас розыгрыши…

Я был на другой стороне улицы, за светофором. Обернулся. По улице сновали прохожие. Подозрительных я не обнаружил. Дверь магазина была закрыта. Никто не выходил и не входил в него. Я вытащил телефон из кармана и, рассматривая его, медленно побрел к дому. Аппарат как аппарат. «Нокиа», из самых дешевых. Явно не новый – на стекле множество мелких царапин. Цвет – темно-серый. Ничего примечательного я в мобильнике не находил. Я принялся нажимать на кнопки.

Посмотрел последние набранные номера. Чисто. С аппарата никуда не звонили. Залез в память – какой бы раздел ни выбирал – везде была стерильная чистота. Ни звонков, ни эсэмэсок. Ни одного номера в телефонной книжке. «Может, он вообще не рабочий?» – пронеслось у меня в голове. Видимо, от всех переживаний я в тот момент находился в отупелом состоянии и до меня не доходило: раз индикатор приема на максимуме и аппарат показывает, что он подключен к сети «Билайн», значит, внутри не может не быть сим-карты.

Чей это телефон? Как он оказался в ботинке?.. Мне надо узнать его номер… Я позвонил на свой мобильный. Сработало. Мой аппарат, переключенный на беззвучный режим с вибрацией, мелко задрожал. Я отменил вызов, открыл на своем аппарате информацию о звонившем номере. Ничего особенного. Обыкновенный номер, начинающийся с билайновских «903». Дальше шла самая заурядная комбинация цифр. В ней до такой степени не было ничего запоминавшегося, что я не удержал ее в голове и не смог бы повторить даже через пару мгновений после того, как прочитал ее.

Как мне узнать, на кого зарегистрирована эта сим-карта? Позвонить в «Билайн»?.. Они скорее всего откажутся сообщать мне эту информацию. Вполне возможно, если с этим телефоном что-то нечисто… «Боже!» Меня прошиб ледяной пот. С этим телефоном нечисто как минимум то, что он ждал меня в совершенно неподходившем для хранения мобильников месте, и я впервые увидел его в собственных повторявшихся снах!

Тем не менее, пока я шел до квартиры, я успел набрать справочную «Билайн», прикинулся дурачком, который случайно взял в институте чужой мобильник и теперь хочет знать, кому его следует вернуть.

В информации мне отказали. Звонил я не с телефона из ботинка, а со своего собственного. Оставался шанс, что загадочный мобильный номер упомянут где-нибудь в Интернете. Но проверить это немедленно я не мог. В моей съемной квартире не было Интернета. Позже, на следующий день я разыщу поблизости интернет-кафе и заведу номер мобильника в окошко поисковика. Ничего… Этот номер нигде не упоминается… А пока я пришел домой и опустился в изнеможении на кровать. Мобильник из ботинка был у меня в руках. Так я просидел без движения не меньше двух часов. И, наверное, сидел бы еще дольше, если бы в моей голове не стали постепенно возникать мысли о предстоявшем экзамене, о необходимости готовиться к нему. Наконец я положил телефон на край письменного стола, а сам принялся читать конспекты лекций.

История с телефоном из сна казалась мне настолько невероятной, необъяснимой и чудовищной, что, видимо, в какой-то момент моя психика включила некий защитный механизм. Я начал забывать про телефон, а когда думал о нем и его не было перед глазами, – мне казалось, что все происшедшее мне пригрезилось. Я выдумал его.

К концу дня я успокоился. Мне надо было хорошенько подготовиться к экзамену. Хватит уж пересдавать с комиссией!.. Мысли о телефоне оставил до лучших времен. Читал свои конспекты лекций. Поскольку пары я посещал далеко не все, смысл этого то и дело обрывавшегося на самом интересном месте повествования доходил до меня не всегда. Потом готовил себе ужин: разогревал на плите консервированные бобы, варил сосиски… Попивая чай, вернулся в комнату. Принялся опять за конспекты, но скоро понял: читать эту галиматью бессмысленно – под конец сезона я посещал лекции не то что через одну, а через две-три. Взял в руки учебник…

Я не заметил, как наступили сумерки. Света я не включал. Читать в какой-то момент стало тяжело. Я оторвался от скучных страниц, и невольно взгляд прошелся по комнате. Предметы уже начали расплываться в надвигавшемся ночном мраке. Телефон на краю стола смотрелся темным брусочком… Вдруг прежние мысли и напряжение, которое я испытал утром, вернулись. «Что-то, какая-то сила, которая способна вторгаться даже в мои сны, подбросила мне телефон. Я взял его. Но зачем?.. Чтобы звонить и получать звонки. Позвонить по нему я не могу, потому что не знаю, какой номер набрать, чтобы связаться с тем, кто подбросил его. Значит… – размышляю я, сидя с учебником и конспектом лекций в руках на диване. – Ну конечно! Они сами позвонят мне на этот телефон!..» Я вскакиваю с дивана и начинаю нервно метаться по комнате. Учебник и конспекты упали на расстеленный по полу ковролин, но мне уже не до будущего экзамена.

Боже, что у меня в голове! Они… Кто «они»?! Я чувствую, что схожу с ума. Это какой-то злой розыгрыш, провокация. Но как они могли вторгнуться в мои сновидения?.. Опять «они». Я останавливаюсь на середине комнаты и пытаюсь взять себя в руки. Всему этому должно быть какое-то разумное объяснение…

Пытаюсь разрешить загадку. Единственное, что приходит в голову: перед экзаменом я заходил в этот магазин. Нашел в ботинке телефон, сунул его обратно. Скорее всего это краденый аппарат, который воришке нужно было куда-то быстренько припрятать, чтобы не оказаться пойманным с поличным. Поскольку из-за надвигавшегося отчисления из института я был в невменяемом состоянии, тут же напрочь забыл и про визит в магазин, и про найденный телефон. А потом он стал мучить меня в сновидениях!..

«Ну конечно!» – я уже успел сесть на диван и теперь с громким шлепком ударил себя ладонью по коленке. Я даже начал припоминать, что действительно незадолго до истории с Полканом собирался купить новую обувь. Но потом стало не до нее… Все это означает, что я страдаю провалами в памяти. Как же это называется?.. «Амнезия!» Я опять хлопнул себя по коленке.

«Мне надо срочно лечиться!» Если бы не вся эта история с телефоном, я бы так и не осознал, что страдаю тяжелым заболеванием. Я поднял с пола тетрадь и учебник. Было уже настолько темно, что я едва разглядел их на ковролине.

* * *

Телефон по-прежнему лежал на столе. Я провел ужасную ночь и почти совсем не использовал ее для подготовки к экзамену.

Хотя умом я все понял, телефон все же вызывал у меня необъяснимый ужас. Из-за него то, что было написано в учебнике, совершенно не задерживалось в памяти, точно бы проходя мимо моего сознания.

Потом я лег спать. Переживания сильно измучили меня. Потому что сон пришел практически мгновенно. Но через полчаса я вскочил на диване. Мне показалось: звонит телефон. Но в комнате стояла абсолютная тишина. Даже из окна не доносилось ни звука. На этот раз я не мог уснуть больше двух часов. Теперь мне казалось, что телефон, пока я спал, все же прозвонил. Правда, очень коротко. Этого оказалось достаточно, чтобы разбудить меня. Но из-за провалов в памяти я тут же забыл о звонке…

Я ждал, что он зазвонит вновь… Наконец опять погрузился в забытье.

Так я просыпался еще несколько раз за эту ночь. Все казалось, что опять был звонок, но я очнулся слишком поздно… Самое противное, что проснулся я рано – примерно в половине седьмого утра, и больше не мог уснуть. Я встал с дивана, пошатываясь подошел к телефону. Его экран был мертв: он разрядился и выключился, пока я спал. Гнездо, через которое к телефону присоединяется шнур зарядного устройства, совсем не такое, как у моего аппарата. Своей зарядкой этот телефон я не заряжу…

Переживания наступившего дня были особенными. С одной стороны, я понимал, что эта трубка не имеет никакого значения. Подумаешь, чужой, украденный у кого-то аппарат… Даже если кто-то и позвонит на него – что мне это даст? Какую информацию смогу почерпнуть из этого звонка?.. Более того, если я возьму трубку, человек, который вызывает этот номер, решит, что я – и есть вор. Что он станет делать?.. Обзывать меня последними словами? Требовать вернуть телефон? Пытаться засечь мое местоположение?..

Не знаю почему, но я никак не мог успокоиться. Не удавалось просто взять и забыть про эту историю. Тем не менее к вечеру я сосредоточился на подготовке к экзамену, а потом, хоть заснул и не сразу, до утра ни разу не просыпался.

На следующий день я пошел в институт. Экзамена словно бы и не заметил. То есть я пришел в нужную аудиторию, – мне пришлось подождать примерно сорок минут под дверью, – потом взял билет, недолго готовился… Тему, которую предстояло раскрыть, прочитал как раз накануне.

Ни на один дополнительный вопрос верно не ответил. Но преподаватель все же поставил мне трояк. Забрав зачетку, как зомби вышел из аудитории. Думал только о том, как куплю сейчас где-нибудь в магазине, торгующем электроникой, универсальное зарядное устройство, подходящее ко всем моделям, и о том… Что делать этого не стоит!..

Целый день проболтался по городу один. Не отвечал на звонки друзей и подруг, которые разыскивали меня по другому, моему телефону. Не стал пить пиво, не пошел в кино. Просто бродил… При этом я отчаянно боролся с самим с собой – мне хотелось немедленно пойти в магазин, купить зарядку и вернуться с ней в квартиру. К вечеру я сломался… Пошел очень быстро: боялся, что в магазине, в который я направляюсь, не окажется универсальных зарядок и пока буду разыскивать по всему городу другие магазины, они закроются.

Зарядка, которую я искал, нашлась не сразу. Сначала мне сказали, что таких давно не привозили. Но потом девушка-супервайзер принесла мне откуда-то из подсобки коробочку с надписью «Made in China». Я заплатил деньги в кассу и через некоторое время, ощущая себя самой жалкой из всех безвольных тряпок, катил в такси на съемную квартиру.

Когда я включал подсоединенный к зарядному устройству телефон, руки мои дрожали. И только тут я сообразил: «Я же не знаю пин-кода!» Однако аппарат включился и без него. Это показалось мне странным, – я не видел ни одного человека, который отключил бы в своем аппарате запрос пина. Но может, телефон принадлежал какой-нибудь пожилой женщине? Родственники настроили аппарат для ее удобства…

Дальше меня ждало еще одно открытие: я понял, что со вчерашнего вечера ничего не ел. Утром я отчего-то пропустил завтрак, а после экзамена, пока бродил по городу, мысль о еде не посетила меня ни разу. Что самое удивительное: есть мне до сих пор совершенно не хотелось. Да и еды в стареньком облезлом холодильнике не было. Для того чтобы поужинать, надо было выйти из дома и пройтись минуты три до магазина. Я посмотрел на мобильник из ботинка: столбик индикатора то вырастал, то падал. Аккумулятор еще не зарядился до конца. Я решил никуда не ходить… Это было проявлением моей нервозности – я просто не хотел выходить на улицу без телефона. Отключать его от зарядки было пока рано. Я погасил свет и улегся на диван. Сон не шел… «Черт бы побрал этот телефон!» – думал я. Мне все казалось, что звонок должен поступить с минуты на минуту. Но аппарат был нем. В конце концов я решил, что самое разумное – просто выключить его. Чтобы прекратить это бесконечное напрасное ожидание. Но к этому моменту я на самом деле уже находился в полудреме. И так, с неотвязчиво сверлившей мой мозг мыслью о том, что надо встать и нажать на аппарате красную кнопку, я уснул.

Спал я очень крепко и никакие сны меня этой ночью не беспокоили. Утром я встал отдохнувший. Посмотрел на телефон… Вся история показалась мне отчаянной глупостью. С чего я сходил с ума? «Я отоспался, и теперь все представляется совершенно в другом свете, – решил я. – Определенно, надо лечить нервишки». Я ополоснул лицо холодной водой из-под крана, оделся и вышел на улицу. Я чувствовал себя как человек, который после долгой болезни начинает идти на поправку. Первоначально планировал зайти в ближайший продуктовый магазин и купить что-нибудь для завтрака: ветчины, десяток яиц, батон хлеба. Но потом передумал. Погода стояла отличная. Мне не хотелось быстро возвращаться домой. Минут двадцать я бродил по окрестным улицам, а потом направился к станции метро, зашел в «Макдоналдс» рядом с ней и с наслаждением съел «Биг Тейсти», несколько чизбургеров и салат, запив все это кока-колой…

Я вышел из ресторана быстрого обслуживания. Медленно пошел в сторону дома. В этот момент я думал, что к вечеру все может повториться. Я устану, и идиотские мысли про телефон опять начнут мучить меня. И потом, я что, так и буду заложником этого идиотского телефона?!

Я все же вернулся домой. Первым делом посмотрел на телефон. Издалека мне было плохо видно его экранчик. Я поймал себя на мысли, что мне хочется подойти к столу и посмотреть, не отпечаталось ли на телефоне каких-нибудь входящих звонков. Но я удержался… И тут же дал себе слово, что больше не поддамся ни на какие «провокации». Мое заболевание, – в том, что я не здоров, я теперь был уверен – явно пыталось опять заманить меня в сети.

То ли от того, что я плотно позавтракал после целого дня воздержания от пищи, то ли от того, что за последние несколько недель я ужасно переутомился, но мне, хотя стрелки часов едва перевалили за полдень, ужасно захотелось спать. Я разделся и улегся на диванчик. Когда проснулся, на улице было темно. «Ну точно, – подумал я. – Это болезнь! Я проспал почти сутки. Был бы здоров, такого бы со мной никогда не произошло». Я посмотрел на телефон. Он больше не пугал меня. Он оказался частью моей болезни, а она, по мере того как ослабевало нервное напряжение, связанное с экзаменами, отступала.

Я почувствовал, что ужасно хочу есть. Я оделся, вынул зарядное устройство телефона из электрической розетки, а сам аппарат небрежно швырнул в ящик письменного стола. И тут же с шумом захлопнул его. Все! Этого телефона для меня больше не существовало. История с ним, как я надеялся, для меня закончилась. Я вышел на улицу и быстрым шагом добрался до «Макдоналдса» у метро. Там я повторил завтрак: «Биг Тейсти», несколько чизбургеров, салат, кока-кола»… Посидел и прибавил к съеденному пирожок, мороженое и большую порцию кофе… Неплохо!

Мне предстояла еще одна целая ночь с телефоном. «Завтра я возьму и выброшу эту дурацкую игрушку на помойку!» – решил я. В этом решении содержался яд компромисса и трусости. Если я так твердо решил, что хочу избавиться от телефона, то почему бы не сделать это немедленно – прямо этой ночью. Даже удобней – никто не увидит, как я вышвыриваю аппарат в мусорный бачок. Ведь я же считал, что телефон – краденый. От такого лучше избавляться под покровом темноты. Мало ли чего… Нет, я решил подождать до завтра. Значит, я все-таки не до конца был уверен, что с этим телефоном все так просто. Решил оставить себе еще одну ночь и лишнее утро, чтобы убедиться – никто мне не позвонит…

Уже когда я поднимался в лифте на свой этаж, мне было ясно: я – трус и сумасшедший. И я проклинал себя за это. Ночь я провел ужасную. Во-первых, я так хорошо выспался днем, что сон пришел ко мне только часов в пять утра. Во-вторых, все то время, что я не спал, меня мучил страх. Я зажег свет во всей квартире. Даже в ванной и туалете. И все равно, как только я закрывал глаза, мне начинали представляться кошмары: в них были кадры из всех фильмов ужасов, которые я когда-либо видел…

Проснулся я примерно без четверти десять. Я спал бы и дальше, но где-то на соседних этажах начались ремонтные работы – что-то долбили, сверлили… Я открыл глаза. «Нет, сейчас я пойду и избавлюсь от этого телефона!» – это была первая моя мысль. Я встал, быстро оделся… «Вчера, когда я пришел, и потом – ночью – я не посмотрел, звонил ли кто-нибудь…» Я подскочил к телефону. Экран был чист – на нем не отпечаталось ни информации о звонках, ни о поступивших сообщениях. Я решительно схватил телефон со стола и сунул его в карман. Через несколько минут был уже возле помойки. Несколько мусорных бачков стояли окруженные кирпичным бортиком. Сверху над ними был сооружен навес, державшийся на тонких металлических трубах-опорах. Два бачка заполнены по самый край. И лишь в одном мусор валялся где-то на дне. В него я и бросил телефон. С едва различимым звуком он мягко шлепнулся куда-то – в какую-нибудь кучу картофельных очисток или на сгнившие помидоры с лопнувшей кожурой. Не заглядывая в бачок, я пошел прочь: обогнул помойку и успел сделать шагов пять… Кругом не было ни одного человека, несколько машин, стоявших между помойкой и домом, были пусты, поэтому, когда я отчетливо услышал телефонный звонок, я сразу понял, откуда он может доноситься. Это была стандартная мелодия звонка, которая есть во всех телефонах Nokia. Кажется, она называется Nokia tune… Не важно, я могу ошибаться. По инерции я прошел несколько шагов.

Увы, в те краткие мгновения я не то чтобы проявил недостаточно характера, нет, я продемонстрировал самому себе – других зрителей у меня не было – его полное отсутствие. Я сделал еще несколько шагов. Но не потому, что в моей душе происходила борьба между суеверием, глупым любопытством, с одной стороны, и моей волей и разумом – с другой. Нет… Просто было утро, я еще не проснулся до конца и реагировал с задержкой. Потом я кинулся обратно к помойке. Сигнал телефона доносился до моих ушей. Я обогнул кирпичную стенку и оказался рядом с бачком. Его железные борта были достаточно высокими. Чтобы увидеть, куда упал выброшенный мной мобильник, мне пришлось вплотную приблизиться к грязно-зеленым стенкам. По натуре я человек брезгливый. Даже в ту минуту я не смог преодолеть в себе возникшее отвращение к этому помойному бачку. Если бы я тут же перевесился через его бортик и погрузил руки в наваленный на самом дне омерзительный мусор, среди которого были использованные презервативы и протухшие, склизкие объедки, то я бы, вероятно, успел ответить на звонок – при этом мне пришлось бы прислонить к уху аппарат, который изрядно перепачкался в содержимом мусорного контейнера… Но я сначала осторожно заглянул в бачок и увидел телефон, лежавший среди выброшенной суповой гущи. Рядом с ним – использованный презерватив. Телефон продолжал звонить. Он валялся экраном вниз. Какой номер на нем высвечивается, я не мог рассмотреть при всем желании. Впрочем, даже если бы он лежал ко мне экраном, я бы все равно не смог рассмотреть мелкие цифры. В другом углу мусорного бачка лежал старый ботинок. На него еще не успели вывалить склизкую лапшу из супа и он оставался довольно чистым. Я схватил ботинок и орудуя им, как совком, попытался загрести телефон. Получилось у меня это не с первого раза. В тот момент, когда мобильник оказался внутри ботинка, он перестал звонить…

Я так и принес в съемную квартиру ботинок вместе с телефоном. Должно быть, я странно смотрелся, когда нес его, держа перед собой в руке, по двору.

В квартире я нашел какие-то старые газеты, тряпку. Вытер ими телефон. Преодолеть брезгливость помогало любопытство. На всякий случай протер телефон намоченной в воде туалетной бумагой, а потом – другим куском – вытер его насухо. Теперь я мог посмотреть, какие цифры отпечатались на определителе. «Номер не определен» – я испытал разочарование. Следом засунул мобильник в карман джинсов. «Теперь я стану все время носить его при себе!» – решил я. Втайне я надеялся, что когда отвечу на звонок, то какой-нибудь парень удивленным голосом спросит меня: «Вася… Или – Коля, или – Петя, это ты?»

У меня оставался еще один несданный экзамен. Весь этот день я потратил на подготовку – читал конспекты… Взял у одной сокурсницы из другой группы. Они уже сдали этот предмет. Страницы были зарисованы графиками, формулами, испещрены аккуратным и четким девичьим почерком.

Поскольку я твердо решил дождаться звонка и точно выяснить, откуда взялся этот телефон и как он «попал» ко мне в сновидение, я теперь был избавлен от необходимости напрягать волю. Я не пытался сделать перед самим собой вид, что появление в моей жизни этого мобильника – рядовой эпизод и мне нужно просто позабыть о нем, чтобы он не отвлекал меня во время сессии от экзаменов. Первое время это приносило некоторое облегчение.

Ближе к вечеру – никто так и не позвонил – прежние мысли стали одолевать меня особенно сильно. Мне с большим трудом удавалось сосредоточиться на том, что написано в тетради моей приятельницы… «Как я мог увидеть телефон во сне? Точно ли я просто позабыл из-за переутомления какую-то важную подробность или ее просто не было?» – эти бесконечные бесплодные сомнения возникали в моей голове сразу, как только я переставал читать конспекты лекций.

К вечеру ко мне вернулись все прежние страхи: сумерки еще только начали окутывать город своей пеленой, а я уже включил во всей квартире электрический свет. От всех переживаний, от лекций в тетрадке, в которые я в течение этого дня пытался вчитываться, голова у меня была тяжелой. Не выключая света, я лег на диванчик и попытался заснуть. «Вот сейчас это и произойдет! – мелькнуло у меня в голове. – Что-то ужасное обязательно случится сегодня ночью… Звонок, прозвучавший с утра, – лишь преддверие событий». Меня охватила паника. Я вскочил с дивана, окинул взглядом комнату. Поскольку перед этим я лег не раздеваясь, телефон по-прежнему был у меня в кармане.

Я прошелся по всей квартире, заглянул в ванну и туалет, осмотрел каждый угол. Что я хотел найти? Еще один телефон? Какой-то знак? Подброшенную мне записку?.. Но кем и по поводу чего?! Я накинул кожаную куртку и вышел из квартиры. Не вызывая лифта, спустился по лестнице вниз. На улице было по-вечернему прохладно. Свежий воздух немного привел мои мысли в порядок. «Судя по всему, я очень и очень болен…» Я вышел со двора и не представляя, куда иду, побрел по улице. Однажды я прочел в каком-то популярном журнале, посвященном здоровью, что люди с больной психикой не отдают себе отчета, что больны, и в силу этого никак не могут исправить собственного состояния. Я был одним из таких больных: не понимал, что со мной происходит, не представлял, как выпутаться из этого замкнутого круга переживаний. «Может быть, мне все-таки пойти и выбросить этот телефон в помойку?!» – подумал я. Вспомнил, как утром вытаскивал его из кучи отбросов. Старый ботинок по-прежнему валялся на полу у меня в прихожей.

«Завтра же пойду к врачу!» – решил я и медленно зашагал обратно к дому. «А может быть, лучше прямо сейчас?» – сверкнула в моей голове спасительная идея. Уж очень мне не хотелось оказаться опять в замкнутом пространстве четырех стен наедине с найденным телефоном. Но где найти в этот час адрес врача?.. Да и какой врач все еще работает в это время!.. Разве что приемный покой сумасшедшего дома. Как ни было мне плохо, а последняя мысль все же заставила меня усмехнуться. И тут я вдруг почувствовал сильнейшую слабость. Все поплыло перед глазами. Я остановился, понимая, что в следующее мгновение упаду…

Но все вокруг встало на свои места. «Я же целый день ничего не ел!» То, что я не завтракал, не обедал и не ужинал и вспомнил об этом только теперь, ночью, поразило меня больше всего. Я развернулся и пошел в сторону метро, к «Макдоналдсу». Если еще минуту назад у меня и были какие-то сомнения в том, что моя психика на самом деле больна, то теперь они развеялись… Я всегда отличался прекрасным аппетитом и даже плотно позавтракав или пообедав уже через полтора-два часа шел к ближайшему киоску и покупал какие-нибудь снеки – чипсы, сухарики… «Проклятый Полкан!.. Все-таки довел меня!»

Я начал припоминать услышанные когда-то истории про несчастных студентов, заболевших после сдачи сессии. Теперь я оказался одним из них. Правда, моя сессия еще не была сдана. Мне стало страшно: оставался еще один экзамен… Если так пойдет и дальше, то сдам ли я его?.. Как я должен был ослабнуть за эти дни: без еды, постоянно переживая…

Я не заметил, как оказался возле «Макдоналдса». Терпеть не могу всяких очередей, но в этот поздний час я обрадовался тому, что возле кассы в ресторане стояли несколько человек. Мне хотелось хоть какого-то общества.

Стоп!.. Я и впрямь остановился на полдороге между краем небольшой очереди и входными дверями. Девушка и парень, сидевшие за ближайшим к раздаче столиком, внимательно посмотрели на меня. «За все это время мой собственный телефон ни разу не позвонил!» – эта мысль поразила меня. Словно бы какая-то неведомая, но могущественная сила отрезала меня от человеческого общества. А ведь у меня много друзей и подруг. Но за последние дни никто из них не поинтересовался, как у меня дела, не пригласил выпить пива, не предложил сходить в кино, просто поболтаться по городу… Так все заняты сдачей сессии?! Да и мои родители из Ростова нет-нет да и позванивали мне. А тут – тишина.

По-прежнему стоя между раздачами и дверью, я сунул руку в карман. Телефон там был, но не мой, а этот. Свой собственный аппарат я оставил в квартире… Да-а…

У меня опять закружилась от слабости голова. Когда предметы через несколько мгновений вновь встали на свои места, я наконец приблизился к раздаче. Всех этих загадок мне сейчас не решить. Надо отвлечься и просто поесть.

Открылась еще одна касса, и я первым подошел к ней. Заказал большой кофе – чувствовал, что нужно взбодриться, – салат, «Чикен Макнаггетс», несколько разных соусов к нему, «Биг Тейсти», пару чизбургеров, большую картошку, пирожок с вишней, мороженое, сoca-сola… Молодая девчонка, стоявшая за кассой, работала очень быстро, и вскоре я уже шел по залу к свободному столику. Мне было приятно, что в ресторане довольно много народа. За витринным стеклом по улице сновали люди, у светофора в длинную очередь выстроились два ряда машин…

Я сел за столик и понял, что пища вызывает у меня отвращение. Так бывает после сильного отравления. А может, я и вправду случайно проглотил какой-нибудь яд? Или надышался ядовитым газом?.. Но где и когда?

Я начал через силу есть – пугали эти приступы слабости и головокружения. Надо было подпитать ослабевший от бескормицы организм. Пусть он и сопротивлялся этому. Я проглатывал кусок за куском и постепенно начинал делать это все охотнее. У меня просыпался аппетит. Вот я окунул последний «Макнаггетс» в соус для барбекю и отправил его в рот. Сделал большой глоток сoca-сola. Почувствовал жажду, которая стремительно усиливалась, и залпом выпил все содержимое бумажного стакана. Лежавшие на дне крупные кубики льда стукнулись о мои зубы.

Я откусил от чизбургера большой кусок и вылил на образовавшуюся в булочке полукруглую – по форме зубов – выемку соус барбекю, который еще оставался в маленькой плоской коробочке.

По мере того как американский фастфуд подпитывал мои силы, настроение мое постепенно улучшалось. Я принялся за «Биг Тейсти», перемежая его с салатом. «А что, если телефон из ботинка прозвонит именно сейчас?» – подумал я. Посмотрел по сторонам: количество людей в ресторане не уменьшалось. Напротив, перед каждой из работавших касс образовалась очередь в три-четыре человека. У меня возникло ощущение: чем ближе стрелки часов приближались к полуночи, тем интенсивнее становилась жизнь вокруг. Точно все эти люди просыпались после сна, в который они были погружены днем, выбирались на улицу, искали место, где поесть… Отчего я так боюсь этого звонка? Скорее всего незнакомый голос назовет имя человека, которого я никогда не видел… Что в этом страшного?

Я знал, что заставляло мое сердце замирать в недобром предчувствии: те сны, в которых я отчетливо видел то, чего знать, исходя из привычной природы вещей, никак не мог. «Стоп! Я болен… Еще до своих снов я знал, что в ботинке в обувном магазине лежит телефон. Я либо случайно наткнулся на него, либо видел, как кто-то подложил его туда. Но потом в механизме моей памяти случился сбой. Я напрочь все забыл. И только окольная дорожка – сны – помогала мне проникнуть туда, где я однажды уже побывал».

Я начал фантазировать, представляя историю, после которой телефон мог оказаться в ботинке, – какая-нибудь кража, банда воришек… И вдруг понял, что предчувствие – телефон прозвонит очень скоро, в ближайшие часы или даже час – стало в моей душе настолько уверенным, что это даже не предчувствие теперь, а знание.

«Очень похоже на то, что было в истории со снами!» – понял я. Необъяснимым образом смог точно так же предугадать все, что будет, и, так же, как теперь, был не в силах поверить, что догадки – правильные.

Я вынул телефон из кармана и положил его перед собой на столик. Часы на дисплее показывали двадцать минут двенадцатого. «Итак, скоро полночь!.. Получается, звонок прозвучит, когда, как в таких случаях пишут в ужастиках, «часы пробьют двенадцать раз»?»

У меня мурашки побежали по коже. Я внимательно огляделся. Посетители вокруг – в основном такие же, как я, молодые люди, никак не походили на мрачных персонажей. Наоборот, атмосфера в ресторане царила весьма приятная.

«Биг Тейсти» был съеден. Аппетита у меня поубавилось. Но я все же раскрыл бумажную обертку чизбургера и откусил кусок. «Если звонок повергнет меня в смятение, никуда отсюда не пойду. Буду сидеть до самого закрытия. Во сколько прекращает работу «Макдоналдс»?» – думал я.

Время шло, ничего не происходило… Я стал замечать, что посетители ресторана начинают расходиться. У касс уже никто не толпился. Да и персонал ресторана как будто начал готовиться к закрытию: в зале появились несколько уборщиков со щетками. Какой-то парень переставлял стулья. Похоже, полночь мне придется встретить на улице.

По мере того как посетители выходили наружу, я начал чувствовать себя в ресторане неуютно. Мне казалось, что обслуга то и дело бросает на меня нетерпеливые взгляды и ждет не дождется, когда я уйду.

Я встал, сунул телефон обратно в карман, кое-как взял в руки недоеденные булочки, пирожок, мороженое и бумажную кружку кофе и пошел к кассе. Там попросил бумажный пакет…

Выйдя из «Макдоналдса» – в левой руке был пакет, в правой я держал кофе, – осмотрелся. Народу на улице стало заметно меньше. Парочки, молодежь – все, кто понормальней, – успели разбежаться. Остались какие-то темные личности, непонятно кого поджидавшие, стоя кучками по углам площади, несколько очень сильно пьяных компаний, да бомжи, которые, видимо, ночевали где-то поблизости.

Я медленно пошел к дому. Намеренно не торопился. До полуночи оставалось чуть меньше четверти часа, и я хотел, чтобы начало новых календарных суток застало меня на улице. Я смотрел по сторонам, потягивал кофе из стаканчика. Мимо проезжали машины. Надо сказать, что их было ненамного меньше, чем несколько часов назад. А вот тротуар опустел.

Через какое-то время я обнаружил, что иду по нему совершенно один. Ни впереди – до самого светофора, на котором горел зеленый цвет, ни позади – до самого «Макдоналдса» не было ни одного человека. Я вынул мобильник из кармана и посмотрел на дисплей. Если время на трубке было установлено точно, то сейчас – без пяти минут полночь.

Я остановился. Рядом был фонарный столб. Я оказался как раз в его ярком свете. Кофе был допит, поставил стаканчик у самого основания столба, но не спешил уходить. Я был уверен: в полночь телефон прозвонит. Предчувствие было глубоким. Точно я постепенно все лучше припоминал, что некоторое время назад получил сообщение об этом предстоящем звонке.

Эти предчувствия и уверенность в том, что я могу хотя бы до некоторой степени предвидеть будущее, нисколько не удивляли меня. Смог же я каким-то образом увидеть в собственных снах и обувной магазин, и ботинок, и телефон, который лежал в нем.

Видимо, я очень сильно устал. Потому что пока все эти мысли медленно, как спокойная река, текли в моем сознании, я перестал воспринимать окружающий мир. А когда я вновь в него вернулся и посмотрел на индикатор времени на телефоне, было уже двадцать минут первого.

Я испытал сильное разочарование. И одновременно все предыдущие соображения показались глупостью. Какие предчувствия?! Какой звонок ровно в полночь?! Я просто переутомился, сдавая экзамен Полкану, сошел с ума… Я побрел к дому, чувствуя себя совершенно лишенным душевных сил. По дороге я развернул пакет, вытащил из него чизбургер, освободил его от оберточной бумаги – она полетела на асфальт и так и осталась лежать на тротуаре белым пятном. Принялся жевать.

Мне хотелось одного: лечь на свой старый продавленный диван-раскладушку, тут же погрузиться в сон. Но это была именно та роскошь, на которую я теперь мог меньше всего рассчитывать.

Я был уверен: не успею я затолкать в себя эту булочку с котлетой и сыром, как меня опять начнут одолевать какие-нибудь идиотские предчувствия, страхи… В квартире я зажгу свет и буду лежать часов до трех утра, то и дело открывая глаза и оглядывая комнату – не крадется ли ко мне какой-нибудь персонаж из одного из тех многочисленных фильмов ужасов, которые я успел просмотреть за свою короткую жизнь.

Я уронил недоеденную половинку чизбургера на тротуар – дольки даже не развалились. От отчаяния с силой пнул булочку ногой. Я уже был за светофором. Отсюда хорошо видно мой дом. Почти все окна девятиэтажки – темные. Ярко горело лишь то, что в моей съемной квартире.

Я похолодел…

* * *

Разумеется, в квартире никого не оказалось. Это я сам, уходя, не погасил свет. Надо сказать, не оправдались и другие мои страхи. Я лег на диван и прикрыл глаза. Почувствовал, что даже теперь свет лампочки под потолком мешает мне. Встал, щелкнул выключателем, лег обратно. И тут же уснул. Мне ничего не снилось.

Когда я открыл глаза вновь, комнату заливал яркий свет солнечного дня. Я потянулся, сел на диване. Чувствовал себя отдохнувшим. Переживания вчерашнего вечера казались мне этим утром чем-то далеким, не имеющим отношения ко дню нынешнему. Я легко объяснил себе это: моя психическая болезнь становилась тем агрессивней, чем меньше у меня было сил ей сопротивляться. По утрам, когда я был хорошо выспавшимся, весь этот бред с мобильным телефоном не производил на меня совершенно никакого впечатления. Но потом, когда я постепенно уставал, болезнь принималась вновь погружать в меня свои коготки.

Я встал с дивана, подошел к окну, распахнул его. В комнату ворвался свежий воздух. Что же мне теперь делать? Сейчас на душе у меня было спокойно. Но время будет идти. Наверняка в голову полезет всякая чушь. Я начал решительно одеваться. Нужно показаться врачу. Но для начала стоит понять, к какому. Что-то мне не улыбалась перспектива встать на учет в психиатрическом диспансере… Впрочем, я не был уверен, что меня, как иногороднего, поставят на специальный учет здесь, в столице.

Я решил дойти до интернет-кафе и пошарить в Сети – разыскать информацию о врачах, которые смогут принять меня за деньги. «Мне пропишут какие-нибудь таблетки, куплю их, начну пить – станет легче…» А главное, я был уверен: как только я поделюсь своей проблемой со специалистом, сразу почувствую себя так, будто с души свалился камень. Я залез в ящик стола и принялся пересчитывать деньги, которыми располагал. Свободных было негусто. Но на оплату пары-тройки визитов к врачу и на покупку первоначальной порции лекарств должно хватить. А там, после сессии, устроюсь куда-нибудь на временную работу. Я сложил деньги в ровную пачечку, потом перегнул ее пополам и засунул в карман джинсов. Следом мой взгляд упал на мобильник из ботинка… Он был на краю стола – там, где я оставил его накануне.

Вдруг в моей памяти возникли соображения, которые пришли вчера в голову по поводу моего собственного мобильного телефона. Куда же я его дел?.. В углу на стуле лежала куча грязной одежды – старые джинсы, которые я иногда надевал, брюки – их я собирался погладить, благо в квартире был утюг, – грязное белье, пара порвавшихся носков, которые надо было выбросить. Мой мобильник лежал поверх этого «хозяйства». Странно, что до сих пор я не замечал его. Впрочем, все мое внимание было приковано к другому телефону! Я с горечью усмехнулся, подошел к стулу, взял с кучи одежды трубку.

В мобильнике отпечаталось более сорока непринятых вызовов. Некоторое время назад я, видимо, в каком-то беспамятстве, отключил звук. Я просмотрел информацию о последних звонках – несколько раз меня набирала одна знакомая девушка. Были еще и сообщения, но их открывать я не стал… «Ладно, пусть еще побудет выключенным… – решил я и засунул мобильник в карман, так и не переключив его с беззвучного режима на обычный. – Сначала я побываю у врача, а потом стану болтать с друзьями и подругами…»

Я подошел к окну. «Неизвестно, когда я попаду сегодня домой – лучше прикрыть его. Вдруг будет ливень… Натечет вода», – подумал я и захлопнул створки. После этого прошел через комнату и оказался в маленьком коридорчике. От двери в квартиру меня отделяла пара шагов.

Хорошо помню: в те секунды я думал, что надо бы зайти в «Макдоналдс» позавтракать. И тут мобильник из ботинка, который был у меня в кармане джинсов, зазвонил. От неожиданности я в прямом смысле чуть не упал – ноги мои странным образом ослабли и заплелись. Я был вынужден схватиться левой рукой за стенку.

Телефон звонил, но я не доставал трубку из кармана. «Я же решил, что буду лечиться!» – почему-то проносилось в эти мгновения в моей голове. Мне казалось: ответив на звонок, я неким образом окажу потворство собственной психической болезни. Мои колебания длились уже не один десяток секунд, но мобильник все звонил и звонил. Точно тот, кто вызвал этот номер, был уверен, что звонки услышаны, и настойчиво требовал, чтобы я ответил на вызов.

Наконец дрожащими руками я вытащил трубку из кармана, нажал на зеленую кнопку и поднес мобильник к уху.

В ту минуту я уже был настолько не в себе, что даже не смог разглядеть на дисплее номер, с которого шел вызов. В трубке был слышен какой-то шум. Он напоминал фон, который бывает, когда звонящий тебе стоит в большом и гулком помещении, где одновременно пребывает много народа.

Что-то стукало, звякало… Мне даже показалось, что я слышу какие-то дальние голоса. Впрочем, я был настолько взволнован, что мог вообразить все, что угодно.

Однако, женский голос, который раздался в трубке в следующий момент, мне явно не мерещился.

– Алло… Алло! – настойчиво произнесла молодая женщина. У нее был приятный тембр голоса и совершенно лишенная каких-либо эмоций интонация. Она произнесла эти два коротких слова с той деловитостью, которая бывает у операторов междугородной связи, когда они общаются со своими клиентами.

На какой-то краткий миг у меня отлегло от сердца: голос звучал настолько буднично и нестрашно!..

– Алло! – тут же откликнулся я, совершенно не понимая, о чем мне может сообщить эта девушка. Я был на сто процентов уверен, что она – телефонный оператор и не знакома с человеком, которому звонит, кому бы ни принадлежал этот мобильный телефон до того, как я вытащил его из ботинка.

– Загробный мир существует!.. – деловито проговорила девушка-оператор.

Я молчал – фраза потрясла меня. В следующее мгновение все звуки в динамике пропали. Я посмотрел на дисплей – разговор, который длился меньше минуты, уже окончился. Я тут же залез в память. Опять это – «номер не определен»!

Я сел на пол. Прямо там, в коридоре.

Я не был сумасшедшим. И Павел Кондратьевич Суэтин не доводил меня до нервного истощения. То есть он, может, и доводил, но к моим вещим снам и всему тому, что за ними последовало, он не имел никакого отношения. Это не болезнь!..

Кто-то, а вернее, что-то решило поведать мне о том… Зубы мои лязгали. «Что же мне теперь делать?!»

Я понимал, что со знанием, которое у меня теперь есть, жить станет очень непросто. В следующую секунду я метнулся в ванную комнату – к зеркалу. Хотелось убедиться, что за последние несколько минут я не поседел как лунь…

Нет, волосы мои были прежнего цвета. Придирчиво рассмотрев их, я не обнаружил ни одного седого волоска.

* * *

Весь день до самого вечера я пролежал на диване. Про телефон из ботинка я не думал, но он был зажат у меня в руках, сложенных на груди. Я не знал, как буду жить дальше. «Почему они решили сообщить это именно мне?» Какая-то причина должна существовать, но я не углублялся в раздумья по поводу нее. Чувствовал: истину определить все равно не удастся.

Несколько раз я вскакивал с дивана и собирался идти куда-то: в голове возникали разные идеи – от того, что нужно прийти в редакцию какой-нибудь газеты или на радиостанцию и поведать людям обо всем, что со мной произошло, до идиотского желания немедленно побежать в ближайшее отделение милиции… Один раз я даже успел выйти на лестничную площадку и уже прикрывал за собой дверь, когда понял: все – глупо! Меня не воспримут в редакциях всерьез. В лучшем случае, люди решат, что я таким оригинальным способом решил привлечь к себе внимание. Это вызовет раздражение. В худшем случае – меня сочтут за сумасшедшего.

Нет, никто не поможет мне. Даже мать с отцом… В том, что произошло со мной, невозможно признаться, чтобы те, кто услышал твой рассказ, не покрутили тут же пальцем у виска.

Но может быть, все не так плохо?! Может, это какой-то идиотский розыгрыш?! Нет, в схему розыгрыша никак не вписывались вещие сны, которые мучили меня несколько дней подряд. А если это какой-то чудовищный эксперимент?.. Но опять-таки, как удалось тем, кто его проводил, проникнуть в область моих снов…

А может, я брежу?! И это продолжение какого-то чудовищного ночного кошмара. Я с надеждой ущипнул себя за руку, испытал боль, но не проснулся… Потому, что и не спал.

Все, что со мной происходило, было явью.

К концу дня я ослабел так, что когда встал с дивана, тут же испытал сильное головокружение и повалился обратно. Сколько дней мои силы подпитывались лишь той едой, что я покупал себе один раз в день в «Макдоналдсе»?

Я встал, отошел от дивана и тут же на всякий случай схватился за стену. Ничего… Голова больше не кружилась. Я вспомнил про свои утренние намерения посетить врача. Теперь я не видел в них смысла. Все, что со мной происходило, не было болезнью…

Плохо помню, как вышел на улицу, как добрался до «Макдоналдса», как и что ел в нем… В память врезалось лишь то, как вышел из ресторана и остановился на тротуаре рядом с ним.

Я понял, что домой не пойду ни в коем случае. «Загробный мир существует!» – фраза, которую я услышал утром, раз за разом воспроизводилась в моей голове. Мимо меня в обе стороны сновали прохожие. Знают ли они о том, что он существует?! Впрочем, какое им до него дело!.. Он почему-то упорно вторгается только в мою жизнь.

Куда мне пойти?.. И тут меня осенило: в церковь! Ведь именно это «учреждение» напрямую связано с загробным миром.

Но в этом районе я не знал ни одной церкви. Я решил, что поеду в центр города. Выйду на любой станции в пределах Садового кольца и стану бродить по улицам, пока не увижу где-нибудь между домов золоченый купол с крестом. Идея воодушевила меня. Мне стало легче: именно в церкви я наверняка найду кого-нибудь, кому можно рассказать эту историю.

Я быстро преодолел короткое расстояние, отделявшее меня от станции метро, и зашел в вестибюль. Купил билет, прошел через турникеты, поехал вниз по эскалатору…

Я вышел на одной из станций возле Бульварного кольца. Впрочем, я понял это потом. А тогда я прошел немного большой улицей и зачем-то углубился в переулки. Делать этого не следовало. Потому что там, из-за домов, разглядеть маковку церкви с крестом очень сложно.

Я бродил не меньше часа, двигаясь изломанным маршрутом, который несколько раз приводил меня на одно и то же место… Оказавшись в третий раз возле какого-то продуктового магазинчика, который я уже хорошо запомнил, я словно бы очнулся и дальше двигался только по тем улицам, по которым сегодня точно ни разу не ходил. Я вышел на бульвар. Очень долго, как мне показалось, брел по нему, пока наконец справа вдалеке не увидел золоченый купол с крестом. Как на маяк, двинулся к нему по извилистым, узким переулкам. Несколько раз они уводили меня в сторону от выбранного направления, временами крест скрывался за домами. Но потом я все же вышел к храму – он возвышался рядом со зданием уже советской постройки и выгодно отличался от него строгой лаконичностью и изяществом форм.

Тяжелая дверь не сразу поддалась мне… Я оказался внутри. В церкви царил полумрак и было достаточно много народа. Шла какая-то служба. Не сразу я различил, что ближе к алтарю стоит гроб с покойником. Его от меня скрывала широкая опора, на которой держался храмовый свод.

Я встал у стены у какой-то большой иконы, перед которой висела лампада с ярко горевшим фитилем, и стал наблюдать за тем, что происходит вокруг. Батюшка читал молитву. Голос его доносился до меня уже ослабленным, и я не разбирал, что он говорит. К тому же служба шла на церковно-славянском языке, и я бы понял из нее не больше трети, даже если бы стоял рядом со священником.

Прихожане церкви либо бормотали себе под нос слова священника, повторяя их следом за ним, либо крестились у икон и потом долго стояли, склонив головы. Некоторые люди зажигали свечи и ставили их в подсвечники возле изображений святых.

Я обратил внимание на одного дядьку. Ему было около пятидесяти лет. В темном поношенном костюмчике и черной тонкой водолазке. Ноги обуты в черные ботинки с заостренными носами. Короткие седые волосы аккуратно подстрижены и расчесаны на пробор. Очки в черной оправе угловатой прямоугольной формы делали его похожим на какого-то ученого… В общем, вид у него был вполне приличный.

И все же я сразу догадался, что с этим человеком что-то не так. Он странно себя вел. Из всех людей, которые в тот момент находились в церкви, один этот дядька непрерывно переходил от иконы к иконе: руки его постоянно были заняты – он то поправлял фитиль в лампаде, то брал свечу из подсвечника и переставлял ее на другое место. Потом на освободившееся место ставил еще одну свечу, на место которой ставил третью… Я видел, что другие верующие кидают на него изумленные взгляды. Всем поведение этого человека казалось странным.

Время от времени он куда-то уходил – наверное, к маленькой лавчонке, торговавшей прямо здесь, в церкви, всякой утварью, и возвращался с множеством сжимаемых в руке свечей. Он подходил к низенькой подставке – на нее, кажется, ставят свечи за упокой – или к какой-нибудь иконе и ставил сразу десяток свечей, зажигая первую от какой-нибудь уже горевшей, а потом каждую следующую – непременно от предыдущей. Один раз он проделал все эти вещи рядом со мной. Я мог отлично рассмотреть все подробности. В какой-то момент дядька в очках сбился – зажег свечу не от той, которую запалил перед этим. Он тут же прервал процесс. Минуту или две стоял, глядя на подсвечники. Точно соображая, когда и почему сделал что-то не так. Потом задул все свечи перед иконой. Стоявшие рядом верующие уставились на него. Но никто в первые несколько мгновений не сказал ему ни слова. А потом он вытащил из кармана спички и принялся зажигать все свечи по очереди…

Я настолько увлекся наблюдением за этим странным человеком, что на какое-то время позабыл и про телефон из ботинка, и про звонок, и про то, что я вообще здесь делаю. Не знаю, сколько времени прошло, пока я так стоял, – полчаса, час, два… Ненормальный дядька то и дело переходил из одного угла церкви в другой, я наблюдал за ним.

Наконец служба закончилась. Народ начал постепенно расходиться. Под церковными сводами становилось все свободней и свободней. Я перешел к другой иконе – у противоположной стены. Потом стал медленно прогуливаться по храму. Невольно я все время держал в поле зрения странного дядьку. По мере того как люди покидали церковь, он, кажется, начинал успокаиваться.

Прошел еще час. Священник куда-то ушел, не было видно и бабушек – церковных служек. В нескольких метрах от алтаря стоял гроб с покойником. Кроме меня и странного дядьки в церкви больше не было ни одного человека.

Я покосился на гроб. Подробности истории, которая привела меня сюда, с прежней силой оживали в голове. Что, если в полночь покойник – это был мужчина, причем, насколько я мог судить, нестарый, – поднимется из гроба?

Но куда мне идти?! Болтаться по улицам или просидеть всю ночь в комнате съемной квартиры со включенным светом?.. В этом городе не было ни одного места, в котором я бы не испытывал страха. Даже в церкви меня преследовали покойники!

«А что, если бросить все и поехать домой? К родителям!» – это была спасительная мысль. Помню, что я уцепился за нее. Конечно, родители решат, что я попросту тронулся умом. Это будет для них ударом. Разумеется, мне начнут подыскивать хорошего врача. Но в Ростове я, по крайней мере, буду не один. Рядом со мной станут все время находиться близкие люди.

– Иногда хочется пообщаться с Богом! – раздалось у меня над ухом.

Я резко повернулся. Вплотную ко мне – я чуть не задел его плечом – стоял тот самый ненормальный дядька. Задумавшись, я не заметил, как он подошел ко мне. Причем очень близко: он нахально вторгался в мое личное пространство.

– Да… – буркнул я и сделал шаг в сторону выхода.

Дядька тут же отвернулся от меня и тоже отошел на пару шагов.

Я замер. Пустой храм, в котором стоял гроб с покойником, и этот непонятный человек – в другое время я бы уже давно сбежал отсюда. Но теперь у меня было ощущение, что все это – часть предназначенного для меня спектакля. Если я не досмотрю его теперь, через некоторое время неизвестный мне режиссер попытается продемонстрировать все сначала.

Странный человек вновь повернулся в мою сторону. Я смотрел на его лицо. Взгляд незнакомца был обращен на икону, висевшую возле нас на стене. Этот дядька почему-то больше не казался мне сумасшедшим. Слишком осмысленными для больного были его глаза. Быть может, он просто не такой, как все?..

– Знаете, мне недавно снился один и тот же сон… – произнес я неожиданно для самого себя.

Тогда он уставился на меня и стал внимательно слушать… Я продолжал подробный рассказ о том, что произошло со мной в эти дни. Человек слушал не перебивая. Некоторые эпизоды я передавал ему в юмористическом ключе, хотя на самом деле, когда я переживал их, мне было вовсе не до смеха.

Мы стали медленно прохаживаться по церкви. Правда, в основном поближе к выходу – подальше от гроба. Ближе к концу моего рассказа – он получился не очень длинным – в зале появились две старушки служительницы. Краем глаза я замечал, что они занимаются почти в точности тем же самым, чем и до этого мой странный собеседник: поправляют фитили в лампадках, подливают туда масло, переставляют свечи, выбрасывая те из них, которые уже почти догорели.

Дядька взял меня за локоть и подтолкнул к выходу.

– Пойдемте, уже поздно… Нужно идти, – он обращался ко мне на «вы».

Я подчинился, и через десяток секунд мы оказались на улице. Шагая по тротуару, он заговорил. Я следовал за ним, совершенно не представляя, куда идет этот незнакомый мне человек.

– Это мир мертвых. Некральные субстанции. Они вторглись в вашу жизнь. Видимо, вы чем-то прогневали их… Не знаю. Вам лучше знать обстоятельства своей жизни. Может быть, кто-то из ваших покойных родственников… Сходите на кладбище. Ну, мне сюда… Всего доброго! – неожиданно оборвал он свою короткую речь и свернул во двор. Прибавил шагу, точно опасался, что я стану преследовать его.

По инерции продолжая шагать дальше, я несколько секунд смотрел ему вслед. Потом отвернулся. Куда я иду?! Некральные субстанции!.. Как буднично он говорил об этом. Да и мой рассказ, похоже, не произвел на него впечатления. Впереди показался светящийся знак станции метро…

Я спустился под землю. В вагоне было полно пьяных. Какие-то два парня громко выясняли между собой отношения. Дело шло к драке. Но впервые в жизни такая атмосфера была мне приятна: жизнь! Никаких некральных субстанций.

Мне повезло, и я вышел на пересадку прежде, чем они подрались. Медленно побрел по переходу. К этому моменту я настолько устал и был так измучен всеми переживаниями, к тому же я опять целый день ничего не ел: мне уже все равно, что со мной будет. Пусть какие угодно субстанции делают со мной, что захотят. Я ни в чем не виноват перед ними. Я даже не знаю, кого из загробного мира я мог прогневать. Мои родители приехали в Ростов из разных мест. Отец – детдомовский сирота, а бабушка и дедушка со стороны матери умерли там, у себя в деревне, когда я был еще очень маленький. Их я не знал… Как же они могли разгневаться на меня?!

Я почувствовал слабость и, выйдя из перехода на станцию, уселся на первую попавшуюся на пути скамейку.

Что же делать дальше? Когда мне стало немного легче, я вынул телефон из кармана и посмотрел на дисплей – ничего… На нем отображалось только время. Некральные субстанции… Завтра опять схожу в церковь. Нет, быть может, лучше на кладбище. Но чью могилу я там навещу?

У меня не было сил размышлять об этом. Я встал со скамейки и прошел на платформу. Вскоре подъехал поезд. Через полчаса я был возле дома: долго стоял у подъезда, не решаясь войти внутрь. Не мог заставить себя подняться на этаж, открыть дверь и войти в темную квартиру. Мне представлялись сцены из фильмов ужасов: я захожу внутрь, для того чтобы зажечь свет, мне нужно сделать три шага до выключателя на стене. А позади, возле двери в темноте… Или – я вхожу в комнату, а на диване, укрытое с головой одеялом, что-то лежит… Или… Только я засыпаю, как от стены отделяется нечто.

Воображая себе картины одну ужаснее другой, я стоял перед подъездом довольно долго. Странно, но при этом я утратил интерес к тому, что происходило в окружающем мире. Точно все, что происходило у этого дома, не имело ко мне никакого отношения.

Из окон на втором этаже доносились какие-то крики: сначала орал какой-то мужик, потом, видимо в ответ, начал орать другой. Потом все стихло, затем раздался пронзительный женский визг. В соседних окнах начал зажигаться свет.

Из подъезда выскочил здоровенный бритый налысо дядька. Он посмотрел по сторонам. Увидел меня, громко спросил закурить. Я вяло махнул рукой. Он несколько мгновений пристально смотрел на меня, потом торопливо пошагал куда-то в сторону от дома. Через некоторое время к подъезду подкатил милицейский автомобиль. Оттуда вылезли трое сотрудников в форме, увешанных оружием, – автоматы, кобуры с пистолетами, какие-то прицепленные к кожаной портупее баллончики. Первым делом они уставились на меня. Я чувствовал на себе их взгляд, но не поворачивался к ним, а смотрел куда-то в сторону кустов, воображая очередное привидение в съемной квартире. Милиционеры зашли в подъезд…

Прошло время. Уже вышли из подъезда стражи порядка, ведя за руки какого-то маленького мужичонку. Ноги его заплетались, он словно бы нехотя обругивал их последними словами. Милиционеры посадили его в свою машину и укатили.

Я все продолжал стоять у подъезда. Мне казалось: большая часть ночи прошла, скоро наступит рассвет. Не знаю, так ли это было на самом деле.

Меня стал колотить озноб. Потом я почувствовал ужасную слабость – стало тяжело стоять. Я присел на корточки. Но это не принесло облегчения. Хотелось лечь и вытянуть ноги прямо здесь, на асфальте.

Я встал и пошел в квартиру – страха больше не было. Была лишь бесконечная усталость. К тому же мне казалось, что время призраков подходит к концу. Хотя на самом деле это скорее всего было не так. Перед подъездом я находился не так долго и до рассвета еще немало времени.

Зайдя в квартиру, я зажег везде свет и повалился на диван.

Тут же уснул. Когда я вновь открыл глаза, день был в разгаре. Я вытащил из кармана телефон, – спал я в одежде, – никаких звонков не поступало, часы показывали три часа дня. Я встал, дошел до ванной. Там плеснул в лицо горсть ледяной воды. Вытерся полотенцем. Бросив его на пол, посмотрел на себя в зеркало.

Я не узнавал человека, который был там, в отраженном мире, и смотрел на меня. Это – не я. Нет, волосы не поседели… Но я похудел если не на десять килограммов, то на пять – точно! Я не мог без содрогания смотреть на этого несчастного.

Вышел из ванной и следом – из квартиры. Медленно пошел в сторону метро. Никакой цели у меня не было. К этому моменту я уже потерял счет времени. Спроси кто-нибудь – я не смог бы уже сказать, как долго продолжается эта история с мобильником из ботинка. Не знал я и сколько остается до следующего экзамена. Есть ли у меня еще один день или отсчет последних суток уже начался? Впрочем, никакого практического значения это для меня уже не имело. Я все равно был не в состоянии готовиться к экзамену. Равно как и есть, спать, общаться с друзьями… Некральные субстанции!

Тут я неожиданно испытал приступ злости. Она была обращена на мистические силы, властно переменившие весь ход моей жизни, и подействовала на меня, как ни странно, приободряюще. Я уже миновал несколько ступеней спуска в подземный переход, который был одновременно входом в метро, но передумал… Развернулся и пошел наверх. Гораздо бодрее, чем спускался до этого вниз.

В нескольких шагах от перехода я остановился и окинул площадь возле метро долгим взглядом.

Выбрав глазами маленький продуктовый магазинчик, я направился к нему. Народу внутри почти не было. Лишь два парня покупали бутылку водки.

Я взял лаваш, конвертик с нарезанной вареной колбасой и бутылку пива. Не знаю, почему прежде мне не приходило в голову попытаться обуздать одолевающий меня кошмар при помощи алкоголя. Хотя раньше я, человек еще очень молодой, постоянно прибегал к этому средству, когда на душе становилось скверно.

Выйдя из магазина, я пошел в сторону ближайших к станции метро жилых домов. Обогнув один из них – фасадом он выходил на многолюдную улицу, – я увидел то, что искал: детскую площадку со скамеечками, песочницей, обязательными качелями и горкой. С нее скатывалась какая-то малышня. Рядом стояли мамаши.

Не обращая ни на кого внимания, я подошел к скамейке, уселся. Привычным движением сорвал с пивной бутылки пробку, зацепив ее за край выкрашенной зеленой краской скамеечной доски. Из горлышка тут же вылилась пена и потекла мне на руку.

Мамаши с неприязнью покосились на меня. Но замечания мне никто не сделал.

Я разложил на скамейке целлофановый пакет из-под лаваша, а саму лепешку, разломав на ломти, положил сверху. Содрал верхнюю пленку с конвертика с колбасой. Сделал несколько больших глотков пива – оно показалось мне необыкновенно вкусным! – запихнул в рот три ломтя колбасы, зажевал все это хлебом.

Через минуту после того, как я проглотил колбасу и лаваш, я почувствовал сильное опьянение. В первое мгновение оно даже испугало меня – показалось, что теперь я не смогу встать, стремительно впаду в беспамятство, упаду на землю перед скамейкой… Потом я начал громко смеяться – меня вдруг охватила потрясающая эйфория. Все прежние страхи показались несущественными. «Некральные субстанции!.. Покойники!.. Да и черт с ними! Пусть приходят и уносят меня в тартарары. Я буду пить всю дорогу…»

Мамаши смотрели на меня с ужасом. Я перестал смеяться. Некоторое время продолжал есть колбасу с хлебом, запивая их пивом. Через некоторое время первая резкая волна опьянения прошла, уступив место отупению.

Странно, но в этот момент я почувствовал отвращение к алкоголю. Никакими силами я бы не заставил себя выпить еще бутылку пива. Есть тоже больше не хотелось.

Оставив на скамейке пол-лаваша и несколько кусков колбасы, я поднялся и пошел с детской площадки прочь. Обогнув дом, я опять оказался на площади перед метро. Торопливо спустился в подземный переход – хотя в голове у меня и стелился туман, но сил заметно прибавилось. Я купил билет на одну поездку и съехал по эскалатору вниз, в вестибюль станции. Я помню, что как-то, во время моего первого приезда в Москву, у меня до отхода поезда оставалось четыре часа свободного времени. Их надо было скоротать. На вокзале я заплатил деньги и сел в автобус, который в числе прочих мест довозил приезжих до Ваганьковского кладбища. Там для них проводилась экскурсия – мы побывали на могилах известных поэтов и актеров. Я запомнил станцию метро, располагавшееся неподалеку от кладбища. Мы проезжали мимо нее на автобусе.

Туда, к Ваганьковскому кладбищу, я теперь и поехал.

Выйдя в город, неторопясь – дорогу я помнил плохо – двинулся к кладбищу. Что я стану там делать? Никаких «родных» могил у меня на Ваганьковском не было. Каких мертвецов мне там навещать?

Несколько раз я спрашивал дорогу у случайных прохожих. Они путались, указывая мне разные направления движения, но я все же медленно, но приближался к кладбищу. Постепенно я трезвел. К тому моменту, как впереди показался крест на кладбищенской церкви, алкогольные пары из моей головы окончательно выветрились.

У входа на кладбище стояли многочисленные торговцы цветами. Я уже знал, что стану делать…

Я приобрел десяток алых гвоздик и, побродив между ближайших ко входу могил, положил на пять из них, выбранных случайно, по парочке цветочков. Не знаю, по какому принципу я выбирал эти могилы. Я старался не читать написанные на надгробиях имена. Отмечу лишь, что все пять могил были очень старыми. Еще позапрошлого века.

Оставив цветы, я медленно пошагал к церкви. Зайдя внутрь, купил не меньше двух десятков свечей. Спросил у продавшей мне их тетушки, где надо ставить «за упокой».

– Вон там! – махнула она.

Я пошел и поставил все двадцать свечек в три ряда, поджигая каждую последующую от пламени предыдущей. Постояв некоторое время рядом с зажженными свечами, я развернулся и пошел к выходу из церкви.

Я чувствовал, что мне стало немного легче. Нервное напряжение ослабло.

Выйдя за ворота кладбища, я остановился. Посмотрел по сторонам, приметил одну пожилую интеллигентную женщину. Она стояла чуть в стороне от торговцев цветами и издалека изучала их товар. Словно опасалась, что, если подойдет к ним, продавцы непременно вынудят ее купить их товар по какой-нибудь баснословной цене.

Я направился в ее сторону. Она обратила на меня внимание, только когда я, подойдя к ближе, задал ей свой вопрос. Вздрогнув, интеллигентная женщина повернулась ко мне. Потом на лице ее отразилось напряжение – она словно бы мучительно пыталась проникнуть в смысл сказанного.

Затем она принялась отвечать… Я спросил ее, где еще в черте города есть старые кладбища.

Было ясно: она хорошо знает родной город. Я несколько раз повторил вслед за ней названия кладбищ. Они врезались мне в память.

Затем я спросил, какие из них находятся ближе всего к Ваганьково и как к ним проехать. Она странно посмотрела на меня, но затем подробно рассказала дорогу. Я поблагодарил ее и двинулся в сторону метро. Чувствовал – она смотрит мне вслед.

Моим следующим кладбищем в этот день было то, что на территории Новодевичьего монастыря. Оно показалось мне слишком официальным, надменным. Тем не менее я разложил по два на разные могилы купленный в магазинчике по дороге десяток цветов. Потом зашел в церковь и там повторил процедуру с поминальными свечами.

Выйдя из церкви на улицу, уже знал, на какое кладбище поеду дальше…

* * *

Вечером, безумно уставший, я шел по городу… За день я объехал такое количество кладбищ, что к этому моменту сбился со счета: сколько их всего я повидал? Некоторое время назад я вылез из маршрутного такси. Возвращаться в квартиру не хотелось. Район, в котором оказался, был мне незнаком.

Теперь я чувствовал себя значительно лучше, чем накануне. Если бы в моей прежней, до вещих снов, жизни кто-нибудь сказал мне, что я стану переезжать с кладбища на кладбище, я бы просто не поверил – настолько это мрачное занятие противоречило моей жизнерадостной натуре. Но сегодня к концу дня я начал испытывать к кладбищам интерес. В каждом из них было что-то особенное, какая-то своя неповторимая атмосфера. Я научился улавливать ее, мне стал интересен мир могил, крестов, тихих узких дорожек, архитектура возвышавшихся над рядовыми могилами помпезных склепов…

Этим вечером я не забыл про ужин. Впервые оказавшись в этом районе, я шел по улице в поисках подходящего кафе. «Макдоналдс» мне осточертел. Я хотел закатить ужин с пивом в более солидном заведении. Мысленно я уже смаковал его. А заодно прикидывал планы на следующий день. Я поеду по загородным кладбищам. Там огромные территории, кучи могил. Буду раскладывать по ним гораздо большее количество цветов. Невольно я ощупал карман. Все наличные деньги были со мной: сумма, которую родители выделили мне на прокорм на несколько месяцев столичной жизни плюс деньги за три месяца вперед на оплату квартиры. Купюры были в бумажнике в заднем кармане джинсов. Туда же я засунул и мобильный телефон из ботинка.

«По мере того как я посещаю все большее количество кладбищ, нервное напряжение постепенно отпускает… Мир мертвых принимает мою жертву! Значит, надо ездить дальше! – рассуждал я. – А там видно будет…»

Прежде чем я нашел подходящее кафе или пивной ресторанчик, я набрел на церковь. Она была современной, хоть и выстроенной в традиционном архитектурном стиле.

Несмотря на вечер, перед входом на ступенях сидели несколько нищих, а в массивные двери храма то и дело ныряли люди.

Я решил зайти в церковь и поставить пару десятков свечей за упокой.

Внутри было темновато. Меня поразило большое количество народа, стоявшего не только перед алтарем, но и во всех углах храма и внимавшего церковной службе, которую вел пожилой священник.

Я купил свечи и стал медленно пробираться через плотную толпу верующих. Храм этот явно пользовался большой популярностью у народа и имел множество прихожан. Что их так привлекало здесь? Может быть, какая-то особенно красивая и правильная служба?..

Я остановился в толпе на полдороге к кануну – так назывался, как я сегодня узнал, столик с поминальными свечами. За последние дни я побывал в церкви больше раз, чем за всю предыдущую жизнь. Этим вечером я уже чувствовал себя знатоком религиозных дел. Мне казалось: начинаю понимать в них толк.

Замерев, я вслушался. Действительно, служба была необыкновенной по своей красоте. Батюшке вторил торжественный хор. Великолепная акустика храма многократно усиливала звук и придавала ему какой-то особенный, ни с чем не сравнимый возвышенный оттенок. Вдруг я почувствовал, что словно бы впадаю в нирвану. Я испытал невероятное облегчение. Мне показалось, что даже самая маленькая, самая незначительная мышца моего тела, о существовании которой я и не подозревал, расслабилась. Помню, что в какую-то секунду я даже покачнулся, но тут же восстановил равновесие. Я бы мог приписать это влиянию невольной диеты, на которую я был обречен последние дни, но и в душе моей вдруг воцарилось торжественное умиротворение. Значит, дело вовсе не в физических обстоятельствах.

Все страхи, которые мучили меня в последние дни, вдруг исчезли. «Загробный мир… Странно! Был ли этот звонок?! Или он только вообразился мне?!» В моей душе вдруг поселилась ни на чем не основанная, но твердая, словно железная плита, уверенность: никогда больше в моей жизни такой звонок не повторится. И ничего больше не произойдет, что бы продолжало историю с этим странным телефоном. И даже если я очень захочу увидеть какой-нибудь странный сон, вроде тех, которые приходили ко мне в начале этой истории, – он не приснится. Нет таких заклинаний, которыми я смогу заставить хотя бы малую часть этих событий вернуться…

Вдруг мне стало невероятно грустно. Меня охватила печаль, и слезы потекли из глаз… Не знаю, к чему бы меня привело это экстатическое состояние, если бы я вовремя не спохватился. «Надо скорее ставить свечи и уходить отсюда! – решил я. – Все-таки это – недоедание! От слабости я уже стал сумасшедшим. Найду кафе, хорошенько поужинаю. Выпью пива…»

Я пробрался к кануну и торопливо поставил все свои двадцать свечей. Люди, находившиеся рядом, смотрели на меня с изумлением: такого количества свечей, наверное, не ставил ни один нормальный прихожанин церкви.

Я пошел к выходу. Еще отходя от кануна, я краем глаза заметил, что пламя последней зажженной мною свечи вдруг метнулось и погасло как от резко налетевшего сквозняка, которого, конечно же, не было, потому что остальные свечи горели ровно. Я все равно продолжил идти к двери, хотя последнее обстоятельство и поразило меня. Что-то почудилось мне в этом метнувшемся и умершем пламени.

Вот я миную двери и оказываюсь на улице. Те же нищие… Я двинулся в ту же сторону, в какую шел до момента, как увидел церковь.

В моих глазах были слезы, но они стремительно высыхали. Я прибавил шагу. Со стороны я теперь, наверное, выглядел уверенным в себе молодым человеком, который и вечером куда-то спешит – в спортзал, на учебу…

«У меня же послезавтра экзамен!» – вдруг вспомнил я. И следом я понял, что туман в моей голове рассеялся. В памяти были живы все даты, все подробности. Я мог точно сказать, когда был предыдущий экзамен, что было потом, сколько дней я безумствовал из-за истории с телефоном из ботинка.

«Так, значит, она кончилась?!» Я остановился. Следом я сунул руку в задний карман джинсов. Телефона не было. Так же как и бумажника со всеми моими деньгами…

Я медленно развернулся и пошел в обратную сторону. Я смотрел себе под ноги, хотя, конечно же, был уверен, что телефон и деньги не могли просто взять и выпасть из моего кармана. Их украли.

Церковь во время моего посещения была набита битком. Я тут же вспомнил, как однажды слышал где-то, в какой-то телевизионной передаче про то, что в былые времена, когда церковь посещали больше людей, чем теперь, была особая воровская специализация – кражи из карманов церковных прихожан. Что мешает нынешним карманникам возобновить традицию?

Я был уже рядом с церковью. Зайти внутрь и попытаться разыскать телефон и бумажник там?.. Какой в этом смысл? Я был уверен: и то и другое вытащили из моего кармана, пока я восхищался красивой церковной службой.

«Да и зачем мне этот телефон?!» – мысль поразила меня, как гром среди ясного неба.

Тут я остановился, повернулся к церкви спиной и упер руки в бока.

* * *

Все было кончено! Я больше не испытывал никакого напряжения и страха, как будто некий очищающий ливень смыл с нее весь мрак предыдущих дней. Но как?! Почему?!

И тут до меня стало доходить… Эта кража телефона – не случайна. Загробный мир принял мое подношение!.. А украденные деньги… Но ведь я же собирался истратить их на цветы, которые положил бы на могилы и на свечи, которые зажег бы после этого за упокой в церквях рядом с кладбищами!

Я медленно побрел по улице. Думать ни о чем не хотелось. В душе была пустота. Я вновь был нормальным человеком.

Спустившись в метро, я доехал до своей станции, поднялся в город. Увидев «Макдоналдс», пошел к нему… Поужинав, я пришел в свою квартиру. Я все ждал, что вопреки всем моим ощущениям прежние страхи вернутся. Но их не было. Я принялся готовиться к экзамену. Наступили сумерки. Я долго, пока стало совсем невозможно читать, не зажигал света.

Потом включил маленькое бра, висевшее на стене, и принялся читать учебник в его неярком свете. Страха не было. Прозанимавшись до полуночи, я разделся и лег на диван. Выключил бра. Я ждал, что ко мне вернутся кошмары, но они не приходили. Минут через десять, не заметив, как сами собой закрылись мои глаза, я уснул.

На следующий день я проснулся часов в девять утра.

Окинул взглядом комнату. В ней не было ничего необычного. Точно так же она выглядела и до истории с мобильным телефоном из ботинка. Я попытался припомнить, снилось ли мне что-либо. Никаких кошмаров я не видел – это точно! Они бы отложились в моей памяти по-своему ярким, ужасным образом. Значит, этой ночью я не видел снов. Но один из них тут же всплыл в моей памяти: мне снилось, что я гуляю по центральной улице там, в Ростове, встречаю школьного приятеля. Он просит у меня сигарету, я отвечаю, что не курю и что сдал экзамен – тот самый, который мне предстоял только на следующий день. Приятель говорит, что тоже ходил на этот экзамен и тоже сдал его… Дальше я не помнил… Заурядный сон. Такие часто снились мне раньше.

Я умылся, сходил в магазин, приготовил себе яичницу и стал готовиться к экзамену. На следующий день я успешно сдал его… Ночь проходила за ночью, никакие кошмары меня не мучили, нервы успокоились. Наступили каникулы. Я вернулся к своему обычному образу жизни: друзьям, развлечениям…

Да, родители выслали мне еще денег…

История с телефоном из ботинка и загробным миром постепенно была вытеснена новыми яркими впечатлениями. Постепенно я убедил себя, что это была болезнь, галлюцинация, причина которой – в нервном расстройстве, в которое вверг меня Полкан…

Но вот теперь я стал старше и все чаще начинаю задумываться: что они хотели от меня? Чего добивались, что стремились дать понять?..

Я все меньше грешу на Полкана и полагаю теперь, что нервы мои в те дни были в полном порядке. Но понять всю эту историю по-прежнему выше моих способностей.

Быть может, то, что было, – лишь первый звонок и дальше будет продолжение?..

Марина Дробкова, Эльдар Сафин

Последнее танго на Марсе

Школьный м-бан стремительной гусеницей несся в прозрачном туннеле. Полина развалилась на сиденье, задрав ноги в облепляющих джинсах на спинку следующего. В планетарных поездах иногда очень трудно расположиться удобно, скорость буквально сплющивает, вдавливает в упругий пластик. Аккуратно причесанные одноклассники косились, но помалкивали: зачем ссориться с Полинкой, она добрая, красивая, а главное – у нее такая подборка синглов, какую невозможно добыть даже в Центральной файлотеке Содружества. Где берет? Тайна. Но никогда не жмется, дает послушать и даже переписать.

Ну и что дальше?

Дальше он говорит: «Есть еще одна микросхема, которую надо уничтожить. Она здесь», – и показывает на свою голову.

– Ну-у! – возмутилась Полина и сбросила ноги со спинки сиденья. – Дальше все предсказуемо. Они его уничтожают, он типа жертвует собой?

– Какая ты догадливая, – хмыкнул голос в беспроводном микронаушнике.

– Дурацкий фильм. Фу! Не хочу больше.

– Тебе не нравится, что прикольный герой погибает? – заинтересовался голос.

– Мне не нравится, что он погибает так глупо. Люди не оценят. Ведь наверняка была еще третья серия, и там опять те же траблы, только в профиль, я угадала?

– Как всегда, моя умница, – улыбнулся голос. Если, конечно, голос способен улыбаться. Ведь через микронаушники этого не видно.

Скрестив руки на груди и надувшись, девушка уставилась в окно. Сейчас нет пыльных бурь и видно каждый кратер. Каждый день эти кратеры за стенками куполов, за окнами м-бана. Как достало! Вот бы на Землю попасть, хоть разочек. Дед рассказывает: там красиво. Деревья всякие – елки, эвкалипты! А у них только чахлые яблони.

– Поли-ин? – легонько пихнула ее локтем Дуська, вечная соседка по парте. – Ну что? Как?

Дуська, как всегда, сделала большие круглые глаза, которые у нее и без того выпуклые.

– Нормально, – пожала плечами Полина.

– Ну когда вы уже встречаетесь? Неужели он все еще терпит? А-фи-геть! Как у вас серьезно…

На Дуськином лице отражался такой непритворный восторг, что Полине стало смешно.

– Дура, – шутливо ткнула она подругу пальцем в живот, не замечая, что краснеет.

Дуська уверена, что Полина ежедневно треплется по плэнэт-связи со своим парнем. Не, оно, конечно, правда – с парнем. Да еще с каким парнем! Лучшим в мире.

Но.

Все не так, как думает Дуська.

– Марс, Юго-Западный купол, – объявил электронный женский голос. – Учащиеся школ! Не забывайте свои вещи.

Полина и все ее одноклассники, мгновенно подобрав сумки с гаджетами, столпились у выдвижных мембран. Наконец-то на свободу! Нормальные люди ходят в школу рядом с домом, в своем куполе, а им не повезло: купол новый, перенаселенный, инфраструктуры никакой. Вот и приходится мотаться в студ-городок.

* * *

Мать еще не вернулась с работы, а отец был дома. Полина застала его, как всегда, за вирт-экраном, на котором он быстро и сосредоточенно, едва поводя пальцами, корректировал чертеж, напоминающий огромную арку. Полина на минуту задержалась, пытаясь понять, что это. Мост? Переходник?

– Здравствуй, дочь, – не оборачиваясь, произнес отец. – Почему ты опять в обуви?

– У тебя что, глаза на затылке? – буркнула Полина и отправилась снимать кроссовки.

Отец вздохнул: подросток, пятнадцать лет. И третьего глаза не надо.

– Как дела в школе? – спросил он, когда Полина снова появилась в комнате.

– Химия – «пять», физкультура – «пять», история – «три», – скороговоркой выпалила дочь.

– Почему история-то «три»?

Отец обернулся, недоуменно сверкнув синими глазами. Вообще удивительно. Вроде он и похож на деда, на дедовскую сканографию: тот же прямой нос, широкие скулы, чуть раскосые глаза. Но его как будто красили другим цветом: светлокожий и светлорусый, как и Полина. А может, так влияет жизнь на Марсе? Недостаток солей в воде? Дед свою недолгую жизнь прожил на Земле и умер на Земле, навсегда оставшись жгучим брюнетом.

– Скучно потому что. «История нового времени». Ха. Ха. Ха. Какое же оно новое? Французская революция лохматых годов. Тебе смузи сделать?

– Сделай, – согласился отец и вновь уткнулся в чертеж, напевая себе под нос «Отречемся от старого мира».

Полина потопала на кухню. Достала из холодильника два скукоженных пакетика – с вишней и «лесными ягодами». Сунула в разморозку. Блендер собрала легко и быстро – привыкла. В семьях многих друзей все, абсолютно все делают роботы. Но доходы родителей Полины не столь высоки. Нет, они не бедствуют – но и не шикуют. Да кроме того, что-то даже интересно делать самой. Только не уборку, это смерть!

– Тортила! – позвала Полина.

Под столом ожила пылесос-черепаха и, важно перебирая конечностями, с приглушенным урчанием ломанулась наискосок через кухню, подбирая соринки. Пискнула разморозка – готово, можно приступать. Полина достала пакетики и занялась смузи.

– Красавица! – позвал голос в наушнике.

– Что, чудовище? – откликнулась Полина, внутренне просияв. Ну приятно же!

– Как насчет видеосессии в Центральном куполе? Ты обещала.

– Сегодня? – Полина наморщила лоб.

– А чего тянуть? Заодно прогуляешься. Учеба – дом – дом – учеба, вот и вся твоя жизнь. Так же нельзя.

– Ты забыл: м-бан – переходник – портал – купол – м-бан, – фыркнула Полина. – И насчет «прогуляешься» – тут не Елисейские Поля. И даже не подмосковные рощи с этими… как их?

– С белками, – довольно произнес голос.

– Вот-вот. Про которых ты рассказывал. У нас все сурово: рыбки в аквариуме, игуаны в террариуме. И тортила под кроватью. Никаких вам белок.

Голос вздохнул.

– Ладно, внуча, не дрейфь. Все будет. Но не сразу.

Полина беззвучно, чтоб не услышал отец, расхохоталась, держась за живот.

– Ой не могу. Когда ты так говоришь – «внуча», я представляю тебя с бородой и в пиджаке.

– В пиджаке? – обрадовался голос. – Классно. Между прочим, у меня и в юности пиджак был. Кожаный. Это теперь только дурацкий комбинезон. Ладно, слушай, отвлекают. Как соберешься фоткать – стучись.

– Ага.

Смузи из размороженных ягод – других на Марсе просто не бывает – был готов. Полина разлила густую сиреневую смесь в два высоких стакана, окунула в них соломинки и направилась в комнату.

Отец с удовольствием взял у нее из рук один стакан.

– Что бы я без тебя делал, дочь…

– Пропал бы, – невозмутимо констатировала Полина, усаживаясь в кресло.

Потягивая приятный кисло-сладкий напиток, включила домашний смарт.

Выскочили сразу три новых сообщения: квитанции об оплате.

– Па-а? – недовольно протянула Полина. – А мы разве в этом месяце за воздух не платили?

– Платили, – вздохнул отец. – Теперь новые тарифы, генераторы на планете еле тянут, менять их надо. Оттого и сборы. Прислали уже?

– Угу, – отозвалась Полина.

В прихожей щелкнул замок.

– А вот и наша мать.

Про маму все говорили, что она – идеальная женщина, и многие не понимали, как такая досталась отцу Полины. Но дочь относилась к этому с изрядной долей скепсиса: слишком расчетливая, слишком холодная. Тем более – для мамы. Мама должна быть теплой и ласковой!

– Дочь, я смотрела на школьном портале – у тебя тройка.

– Да, – покорно согласилась Полина.

– Ты ведь знаешь, что если не наберешь проходной балл, тебя автоматически вышвырнут в разнорабочие, и о колледже можно не мечтать?

– Первая тройка за две…

– Хватит! – мать жестко обрубила начало фразы. – У тебя даже четверок быть не должно, только пятерки!

Полина посмотрела на точеный профиль снимающей сапоги матери, вспомнила о предложении деда поправить оценки в школьной системе и в первый раз подумала, что это – неплохая идея.

– Слушай, мать, я смотрел средний балл – Полина седьмая на потоке… – начал было отец, но его тоже перебили.

– А должна быть – первая!

Все понятно – что-то не так в клинике. Отчеты не сходятся, или новая инициатива от властей. Когда у парламента заканчивались деньги, они вместо них начинали присылать в больницы и школы совершенно дикие распоряжения, регламенты и приказы. Такие, от которых любой нормальный человек вначале повесится и только потом подумает – а возможно ли это в принципе.

Полина помнила еще время, когда мама была добрее, не так уставала, и они с отцом постоянно шутили по поводу потенциального брата для нее. А потом грянул кризис! Половину клиники сократили, и теперь мать работает больше, получает меньше и домой приходит чаще всего в дурном настроении.

– Я – к Дусе, уроки делать.

– Может, покормишь меня вначале? – сурово поинтересовалась мать.

– Я разогрею, – принял на себя удар отец, и Полина выскользнула за дверь в не зашнурованных кроссовках.

Дуська легко согласилась ее прикрыть, если вдруг возникнут вопросы. Тем более что раньше вопросов никогда не возникало, но подстраховаться следовало – Полина даже думать не хотела о том, что может устроить мать, если узнает, что дочь вместо занятий гуляет по всему Марсу.

И что самое страшное – узнав о причине этих прогулок, отец ей точно не поможет. Потому что он дико, жутко, просто вообще-вообще ужасно обижен на постоянного собеседника Полины – своего отца, а ее деда.

В первую очередь за то, что тот очень не вовремя умер.

* * *

– Красавица!

– Что, чудовище?

– Дома не очень, да?

Полина поежилась на сиденье. Иногда ей казалось, что дед знает о ней все.

– Подслушивал?

– Как можно, – чопорно отозвался собеседник. – Почувствовал!

– Не очень, – подтвердила она. – Слушай, может, ты помиришься с отцом?

– Это невозможно, потому что невозможно, – ответил дед. – Я же говорил, я очень неудачно умер. Представь, у меня на руках молодая жена с маленьким ребенком. Я взламываю банк, вытаскиваю из него гигантскую сумму и только успеваю оплатить сетевое кладбище и криогенную камеру, как врывается служба безопасности этого самого банка и убивает меня, вроде как при попытке к бегству. Хотя какая там могла быть попытка, если я сидел в этот момент, опутанный проводами? Но в любом случае жена получает в наследство мои долги и вынуждена подписать кабальный договор и отправиться с ребенком осваивать Марс! Я лишил твоего отца детства. Не говоря уже о твоей бабушке, которая умерла, так и не успев полностью погасить мои долги.

– Нехорошо, – вздохнула Полина.

– Да вообще ужасно, – вздохнул дед.

– Но он же тебе отомстил – продал твою матрицу с сетевого кладбища этим, из метеокорпорации. Значит, вы квиты?

– Куда там! – грустно отозвался ее собеседник. – Фактически он дал мне второй шанс. Пусть мое тело лишь с виду напоминает человеческое и существовать я могу только в условиях дикого холода и маленькой гравитации. Пусть я привязан к своей метеостанции на Плутоне и вынужден делать тупую работу по замене расходников и мелкому ремонту. Пусть у меня нет ни единого шанса выбраться отсюда хоть когда-нибудь. Это не так важно – если учесть, что мне удалось подключиться к внешнему каналу, по которому метеостанция передает сводки в обитаемые миры и я могу разговаривать с тобой! Понимаешь? Я украл у него детство, а он подарил мне тебя, красавица.

– Мы никогда не встретимся, – сжала зубы Полина. – Это ужасно!

– Мы всегда будем вместе, – жизнерадостно ответил голос в ее ухе.

– Но ты не можешь угостить меня кофе. Или… Или пригласить на танец!

– С этим есть небольшие технические трудности, – согласился дед. – Так, у меня ЧП, какая-то сволочь слегка сэкономила на проводах, и сейчас мне надо…

Голос пропал. Так изредка бывало, но Полина знала, что связь прервется ненадолго, дед скоро все починит.

* * *

М-бан прибыл под Центральный купол, и Полина поспешила нырнуть через открывшуюся мембрану в узкий зев переходника. Народу – пропасть. Ну куда они все? Впереди только спины и затылки, плотной массой. Кажется, вдохнешь, и крыша обрушится на тебя сверху, так ее распирает копошащееся человеко-существо.

Людской поток вынес Полину под купол. Коробки жилых модулей, торгово-культурный центр, искусственный пруд, комплекс лечебно-бытовых услуг, здание Сектората… Неужели это интересно?

– Дед? – позвала она.

– Да, красавица! – откликнулся наушник. – Ты на месте?

– Угу. Что снимать-то? Печаль одна…

– Да все подряд. Мне все интересно.

– В Сети же наверняка есть фотки, изображения с веб-камер…

– Есть, – нехотя согласился дед. – Но маловато. И это не то. Я хочу, чтоб ты сама мне все показала и рассказала. Как будто я с тобой в реале общаюсь.

– Ну ладно.

Полина настроила мини-камеру. Навела фокус на здание Сектората.

– Вот место, где сидит марсианский парламент, – начала она, представляя себя не то журналисткой, не то экскурсоводом. – Он принимает законы и… валяет дурака, на самом деле. Потому что законы все равно присылаются с Земли, а местные проблемы вообще никто не решает. Как с генераторами.

В наушнике хмыкнуло.

– А вот справа вы видите торговый центр «Фобос»…

Внезапно со стороны порталов послышались крики и шум. Полина обернулась, не успев понять, что происходит, как под куполом раздался голос:

– Внимание! Это не учебная тревога! Всем жителям купола…

Затем раздался дикий скрип и голос прервался, а через несколько мгновений возобновился, но на этот раз говорил кто-то другой, не торжественно-настороженный, а злой и веселый.

– Граждане Марса, как вам сообщил мой коллега, это не учебная тревога. Я представляю группу «Земля превыше всего». Мы захватили управление силовыми установками одиннадцати… Нет, уже двенадцати куполов, и оставшиеся в ближайшее время тоже перейдут под наш контроль. Просим сохранять спокойствие, ну и все такое, тем более что сделать вы все равно ничего не можете. А пока рекомендую подумать, почему вы все вместо того, чтобы чистить загаженную родную планету, осваиваете чужие для вас камни по всей Солнечной системе.

Про «Землю превыше всего» часто говорили по телевизору. Раньше они устраивали пикеты и голодовки в Метрополии. Но в прошлом году пикеты прекратились и начались теракты – два на Земле и один на Луне, причем в результате последнего вымер целый купол – порядка сорока тысяч человек.

– Дед! – испуганно позвала Полина. – Дед, ты здесь? Дед, ответь! Ты слышал? Что это? Де-ед!

Наушник молчал. Полина вытащила из нарукавного кармана мятый лист смарта, расправила его и включила, но в нем не было ничего, кроме прошлогодней записки от матери: «Не забудь купить киви!!!»

Сеть отсутствовала, подключения к серверам не было, даже связь с домашним смартом, про которую говорили, что она сохранится, даже если погаснет Солнце, отсутствовала.

Рядом завыла какая-то тетка, ей тут же влепил пощечину стоящий рядом с ней мужчина в солидном костюме.

Мимо пробежал растерянный полицейский с безумными глазами. У порталов кто-то кричал – Полина издалека не видела, что там происходит. Она медленно пошла в ту сторону, но через мгновение мимо нее пробежал молодой парень с руками по локоть в крови.

Ей сразу же расхотелось идти к порталам.

– Красавица! – хриплый голос деда словно пробивался сквозь помехи. – Что у вас за бардак? Все каналы связи обрублены!

– А… – Полина встряхнулась. Дед был с ней! – У нас террористы. Возле порталов кровь. Это «Земля превыше всего». У меня нет связи с домашним смартом. Мама все узнает! И папа! Я же в другом куполе!

– Тихо! – рявкнул дед. – Если ты на открытом месте, немедленно беги к ближайшему зданию.

Полина рванула к Секторату, а через несколько мгновений раздался выстрел, второй, третий, и толпа на площади превратилась в сгусток боли и страха, перемалывающий себя рывками то в одну сторону, то в другую.

Несколько раз Полину толкали, однажды даже сбили с ног, но у нее была цель – стена. Вскоре она, миновав в несколько гигантских прыжков крутую лестницу, была под высокой дверью.

Она обернулась. Позади остался настоящий ад – множество людей носились по площади, а кто-то с крыш стрелял по ним, то одиночными, то короткими очередями, направляя толпу то в одну сторону, то в другую.

На разноцветных обсидиановых плитах остались люди. Некоторые шевелились, стонали или кричали в голос, другие лежали без звука и движения.

– Дед? – дрожа, спросила Полина.

Ответа не было.

Она робко тронула приоткрытую дверь парламента. Два года назад они были здесь на экскурсии, но тогда у входа стояли гвардейцы в высоких шерстяных шапках, а дверь перед детьми открылась автоматически.

Сейчас же ей предстояло войти самой.

Створка открылась на удивление легко, а потом сама закрылась – с глухим щелчком, и открыть ее снова Полине не удалось. Внутри оказалось темно, пустынно и прохладно. Когда весь Марс изнемогает от жары, обитатели Сектората могут себе позволить понежиться в прохладе!

– Красавица?

– Дед! – облегченно выдохнула Полина. – Ты здесь!

– Конечно, – ответил тот, и в голосе чувствовалась тревога. – Новости плохие. Земля потеряла связь с вами полностью. Порталы закрылись в один момент, порядка тридцати человек оказалось наполовину на Земле или Луне и наполовину – на Марсе. Я послушал переговоры силовиков с Земли, те, которые без особой защиты. В общем, в Метрополии вас уже списали. Они уверены, что когда к вам прилетят космические корабли с Земли, они застанут только разрушенные купола.

– Что? – не поняла Полина.

– Вчера в Женеву пришел ультиматум от «Земли превыше всего». Они требовали свертывания космических программ и угрожали масштабными терактами на Луне. Про ультиматум никому не сказали, приняли все меры безопасности – на Луне, естественно. А рвануло у вас.

– И что теперь?

– Все плохо, – дед помолчал, потом продолжил: – Причем если бы я не настроил канал с тобой сильно заранее, сейчас даже я бы не пробился. В общем, автоматика считает наши разговоры обменом между метеорологическими серверами Плутона и Марса. Технической беседой тупых приборов. Если я попробую, к примеру, настроиться на разговор с твоим отцом или кем-то другим, эту попытку тут же пресекут программы террористов.

– То есть ты не можешь связаться ни с кем.

– Никто извне не может связаться ни с кем из вас, – уточнил дед. – Только я и ты. И я определенно знаю, что вас собираются убить. А также – что помощи с Луны или Земли не будет, а на Фобосе и Деймосе даже орбитальных катеров нет, слишком привыкли к порталам. У вас есть какой-нибудь спецназ?

Полина задумалась. Хотя смысла в этом не было, как и спецназа. Была система регулировки подачи воздуха с возможностью добавлять туда различные составы. Если все плохо – сделаем людей чуть веселее. Если в каком-то куполе кто-то решил восстать – сделаем их сонными и вялыми. Если не поможет – отрубим им электричество. А потом и воздух – если понадобится.

– Спецназа нет.

– Полиция?

Полина вспомнила паникующего мужчину в форме и ей захотелось заплакать.

– Так, красавица, собираемся! Не реветь!

Все-таки он как-то подглядывал за ней, иначе как догадался о наворачивающихся слезах?

– Не буду, – нерешительно сказала она.

– В общем, у меня тут чертежи вашего купола. И еще – технический код, если его ввести куда надо, то управление силовыми установками и подачей воздуха переходит в автоматический режим. Террористам придется взрывать каждый генератор, а их, я подозреваю, всего человек пять-шесть. При том, что генераторов штук двести на купол.

– В Центральном – четыреста, и они в бронебойных бункерах! – вспомнила Полина рассказ из экскурсии.

– Давай, скажи, где ты. У вас вокруг площади есть четыре места, через которые можно подключиться к управлению всеми системами. В одном из них сидят террористы. К сожалению, мы не знаем – в каком. Но шансы – за нас.

– Я в здании Сектората, в вестибюле, – ответила Полина. – Тут почему-то пусто.

– Странно, но очень удачно. Здесь как раз есть комната управления – ну еще бы ее не было в здании, где находится парламент. Посмотри по сторонам: вентиляцию видишь?

– А зачем она мне?

– Комната на третьем этаже, и тебе надо туда попасть. Если не ты, то никто, понимаешь?

– Да, – прошептала Полина.

– Но я не хочу, чтобы ты поднималась по лестнице и шла открыто по коридорам. Просто на всякий случай. Скорее всего тут никого нет, но просто на всякий случай, – повторил дед.

– Как выглядит вентиляция? – спросила Полина, озираясь.

– Либо это решетка на потолке, либо на стене. Возможно, их несколько. Тебе надо попасть внутрь, желательно быстрее.

Полина задрала голову. Решетки на потолке были. Но как до них добраться?

У стены стояла банкетка для посетителей. Если подвинуть ее в нужное место, да сверху еще поставить ну хотя бы вон тот стол… Нет, это смешно. Встав на диванчик и стол она, конечно, дотянется до решетки, но поднять вес своего тела в люк не сможет, несмотря на все пятерки по физкультуре.

– Вентиляция на потолке, слишком высоко, – с досадой сказала Полина.

Наушник задумался.

– А ты поищи простенок, – наконец посоветовал дед. – Узкое место.

Полина бросилась по вестибюлю искать это самое узкое место, а дед тем временем говорил:

– Как только ты заберешься в вентиляционную шахту, я буду направлять тебя, куда двигаться. Попасть в комнату через вентиляцию нельзя, но ты можешь подобраться к ней вплотную. А дальше – я скажу, что делать. Главное, ничего не бойся и слушай меня, поняла, красавица?

– Поняла! – почти с отчаянием ответила Полина и в этот момент наконец увидела вожделенный простенок: в нем стояла огромная кадка с искусственной пальмой. Сообщив в наушник слово «эврика», Полина ухватилась за края кадки и выдвинула ее из простенка. А дальше – просто. Надо только упираться в стену спиной и ногами, спиной и ногами, и помогать себе руками. Так, постепенно, подтягиваясь, она и добралась до верха.

– Где ты там, солнышко? – забеспокоился дед, слушая ее долгое молчание.

– Тут, – шумно выдохнула Полина. – Наверху. Последний штрих.

С этими словами, все еще упираясь ногами и спиной в простенок, она вынула решетку из пазов и бросила вниз. Та с глухим стуком ударилась об пол.

– Лезу, – сообщила Полина, подтянулась на руках и забросила ноги в люк, наверх. – Я внутри вентиляции, дед!

– Да ты просто спайдер-герл, красавица моя. Теперь слушай внимательно…

* * *

Полина путешествовала по вентиляционной шахте, машинально выполняя распоряжения деда: «Вправо! Влево! Наверх!» При этом думала она о другом.

Глупость, но ей почему-то вспомнился Петька из ее класса. Тот самый Петька, который смотрел на нее преданными глазами, дарил ей ручки и ластики, был начисто лишен чувства юмора и всегда бледнел, когда получал не ту оценку, которой ждал. Вовсе не потому, что у него были слишком требовательные, как Полинина мама, родители. Родители носили его на руках и могли, без сомненья, купить любимому сыну курс обучения в любом институте, не то что колледже. Просто Петька без этих пятерок чувствовал себя неуютно. Он по жизни чувствовал себя неуверенно и наверняка бы не смог забраться в банк и взломать его – и погибнуть, опутанный проводами, с невозмутимой миной на лице…

Впрочем, про мину дед ничего не говорил. Полина домыслила сама. Она почему-то была уверена, что дед ни на секунду не дрогнул. А Петька бы дрогнул, это точно. Любой мальчишка из их класса дрогнул бы.

Еще несколько метров пути – и вот она, последняя решетка.

– Дед, я спускаюсь! Придется прыгать.

– Повисни на руках. И очень осторожно, слышишь? Я волнуюсь за тебя.

«Я за себя – тоже», – подумала Полина.

Уцепившись за края люка, аккуратно спустила ноги. Руки гудели от напряжения, но она постаралась как можно более мягко спрыгнуть…

Все равно получилось гулко, твердо, ноги приняли на себя главный удар, но в голове тоже немилосердно гудело.

– Я приземлилась, дед, – едва отдышавшись, сообщила Полина.

– Цела? – обеспокоенно спросил голос.

– Вроде.

– Дверь видишь?

– Да, и на ней, между прочим, кодовый замок.

– Так и должно быть. Сейчас будем экспериментировать. У этих дверей стандартный заводской код, я навел справки. Вернее, у них был стандартный код, до того как его поменяли. Но обычно после установки меняют либо одну цифру, либо… Короче, сейчас попробуем. Набирай: «Тысяча сто двенадцать».

Полина нажала кнопки на гладкой металлической поверхности. Ничего не произошло.

– Мимо, да? – заговорил дед, не дождавшись ее реплики.

– Угу. И что теперь, менять по очереди все цифры от одного до девяти? То есть до нуля?

– Нет, это тупо. Дай подумать… Понимаешь, набор цифр не может быть случайным, он должен запоминаться. И не сильно отличаться от заводского кода – чтобы ремонтники или спасатели могли легко вскрыть дверь в случае чрезвычайных обстоятельств, вот как сейчас… Попробуй набрать зеркальную последовательность: поменять первую единицу на двойку.

Полина сделала.

– Неа.

– Теперь – вторую на двойку.

Полина набрала: «1212». Опять ничего.

– Теперь третью – на двойку?

– Вряд ли, но попробуй.

Она попробовала.: «1122». И опять неудача.

Дед задумался. Через некоторое время Полина сообщила:

– «Я набрала «одиннадцать, двенадцать» и тоже глухо.

– Постой. Как ты произносишь исходную комбинацию? – заинтересовался дед.

– «Одиннадцать, двенадцать».

– То есть как два числа? А ну, увеличь оба числа на порядок: «1213».

Как только Полина набрала эту комбинацию, замок щелкнул.

– Дед, ты гений! – радостно воскликнула она.

– Нет, – возразил голос. – Мы работали вместе. Осторожно заходи в комнату.

Полина, переполненная радостью, бросилась в комнату. Какой же дед молодец, какой он умный! Как здорово у них получилось: шутка ли, подобрать код!

Вот и пульт, перемигивающийся разноцветными лампочками. Она кинулась к нему…

И в этот момент ее ударили сзади по голове.

* * *

Очнулась Полина привязанной к батарее. Во-первых, в лицо ей брызгали водой, а во-вторых, голос деда настойчиво, чуть ли не с ужасом, орал ей в ухо: «Где ты, где ты? Полина, Полина! Отзовись, Полина! О боже мой, какой я идиот!»

– Ну – очухалась? – насмешливо спросил кто-то.

Когда взгляд наконец смог различать предметы, Полина увидела перед собой небритую физиономию. Физиономия ухмылялась.

– Ну и ну! Сама додумалась или кто подсказал?

– Что? – непослушными губами спросила девушка.

Голова так болела, что хотелось ее немедленно отрезать.

– Как нашла эту комнату, спрашиваю?

– Мы на экскурсии были, с классом, – ответила Полина первое, что пришло в голову.

Бандит присвистнул.

– Вот, значит, чему теперь детей учат. Раньше учили Родину любить, природу охранять. А теперь, получается, – находить секретные комнаты? Да разве школа это должна делать! – гневно воскликнул бандит и поднялся на ноги. – Развели тут. Распустились и детей испортили. Нет, с этим надо кончать!

Дед в наушнике притих. То ли услышал голос и теперь лихорадочно обдумывал положение, то ли опять пропала связь, то ли…

Нет, о том, что дед просто сбежал и оставил ее, Полина не хотела даже думать.

– Секретный код тоже знала? – прищурился бандит.

– Нет, – честно ответила Полина.

– Подобрала значит, Лара Крофт? Ну ты даешь!

Перед глазами все двоилось. Дед называл ее девочкой-пауком, этот страшный человек зовет Ларой Крофт… Но она – ни то ни другое. Она просто неудачница. Лузер. И сейчас за это поплатится.

– Диверсантка из тебя никакая, – заявил бандит. – Во-первых, мы контролируем все пункты управления силовыми установками. Во-вторых, с пультом тебе все равно не справиться – не стоило и пытаться. А в-третьих, ты подумала, как выбираться будешь? Явно не подумала. А никак бы ты не выбралась? Так что глупость одна, план твой.

Бандит сказал что-то в наушник рации, Полина не поняла. Она вообще плохо соображала сейчас, думая только об одном: где же дед? Спасет ли он ее?

– Знаешь, я уважаю решительных людей. Даже если они круглые идиоты, вот как ты, – весело сказал бандит. – Поэтому я сейчас расскажу тебе, что будет дальше. Мы отключим генераторы воздуха, один за другим. И все вы получите воздаяние за грехи. Марс вновь станет чистым и необитаемым. А тем, кто сейчас на Земле наблюдает за происходящим через камеры Фобоса и Деймоса, впредь будет неповадно. Загадили планету-матушку, а теперь загаживаем всю Солнечную? Так вот нет, не будет этого. Сидите, где родились. Еще Маленький принц… – бандит воздел вверх указательный палец, – каждое утро приводил в порядок свою планету. А вы что, возомнили себя умнее Маленького принца? Лучше, чище, ну?

Террорист нагнулся и вплотную приблизил лицо к лицу Полины, дохнув на нее крепким ароматом ментола. Увидев его глаза, девушка поняла, что он совершенно, абсолютно безумен.

– Так, красавица, говорить можешь? – раздался голос деда.

– Нет, – ответила она сразу обоим собеседникам.

– Ты ведь понимаешь, что все идет неправильно? – террорист грустно улыбнулся. В этот же момент в наушнике раздалось:

– Ты попалась?

– Да, – вновь сразу обоим ответила Полина.

– Ладно, – дед тяжело вздохнул. – Изображаем страх и слушаем меня.

В общем-то, ей даже прикидываться не требовалось. Человек напротив внушал ей искреннее чувство ужаса. Тем временем он продолжил разглагольствовать.

– Как ты думаешь, много ли найдется желающих ехать в эти хрупкие купола после нашего акта возмездия? Подозреваю, что, кроме самоубийц, никто не отважится. Мы в тупике, и никто не собирается нас из него выводить. Цивилизация катится вниз по инерции. Образование с каждым годом все хуже и хуже. Вот ты знаешь, что простой монтажник, который варит титановые конструкции на орбите Марса, получает больше, чем врач-хирург с десятилетним стажем?

– Знаю, – кивнула Полина. Ее мать работала эндокринологом, а не хирургом, но принцип она понимала.

– Вот, – торжествующе кивнул террорист. – Мы поощряем посредственность! Надо вернуться на Землю! Надо решить свои проблемы, а потом уже рваться к звездам!

– И поэтому вы убьете меня, моих папу и маму, – внезапно вырвалось у девушки.

– И умрем сами, – серьезно кивнул собеседник.

Он выкатил откуда-то тяжелое черное кресло на блестящих колесиках и сел на краешек сиденья. В глазах его пылал огонь, чувствовалось, что для него важно доказать ей свою точку зрения.

– Я не могу пробиться сквозь систему безопасности, – пожаловался дед. – Вижу только один выход: ты должна ему про меня рассказать.

– Зачем? – спросила Полина.

– Ну я же объяснял! – вскочил террорист. Он казался бы даже симпатичным, если б не безумие в глазах. Чернявый, спортивный, с плавными жестами человека, знакомого то ли с боевыми искусствами, то ли с танцами. – Нужно показать бессмысленность современной космической программы! Мы вбухиваем половину земного бюджета в Луну и Марс, а между тем океаны загрязнены, парниковый эффект меняет наш климат, города перенаселены!

– Мне нужно, чтобы твой собеседник захотел поговорить со мной. Это наш единственный шанс.

– Я хочу признаться, – уверенно заговорила Полина. По сравнению с недавним лепетанием контраст был сильным.

– В чем? – удивился террорист.

– Я не одна. У меня техподдержка, – девушка мотнула головой, пытаясь показать на ухо.

– Это невозможно, – усмехнулся чернявый. – Вся связь обрублена. Я по второму образованию телеметрист, можешь мне верить.

Полина улыбнулась. Она просто не смогла удержаться. Все люди как люди, а ее дед – волшебник! Он совершает то, что для всех остальных – невозможно.

– Я не вру. Со мной сейчас разговаривает человек, находящийся в теле андроида на Плутоне. Спроси у меня что-нибудь, чего я не могу знать.

– Число Пи до сотого знака!

Полина диктовала цифры, и с каждой следующей лицо террориста вытягивалось. Наконец он взмахнул рукой, останавливая девушку, и потянулся к кобуре на поясе.

– Если ты меня убьешь, то не узнаешь целей и возможностей моего собеседника, – все так же под диктовку сказала Полина. – Он готов поговорить с тобой.

– На каких условиях? – настороженно поинтересовался террорист.

– Без условий. Просто скажи свой идентификатор.

– Ноль семь, одиннадцать, гамма, двадцать четыре, эпсилон.

– Удачи нам, красавица, – шепнул дед.

И сразу после этого Полина почувствовала пустоту. Она понимала, что сейчас дед свяжется с террористом, и тот обрубит их канал связи, узнав, что они прикидывались метеорологическими серверами. Смерть ее пугала даже меньше, чем расставание с дедом.

– Привет, привет! – воскликнул тем временем террорист и широко улыбнулся. Одновременно его пальцы летали над смартом. – Ух ты! Но это невозможно… Стандартные пакеты… Как, ты говоришь?

Полине было жутко интересно, что же там говорил дед. Но слышать она могла только чернявого.

А тот то на минуту замирал, то отвечал междометиями.

Неожиданно Полине вспомнился момент, когда дед в первый раз постучался в ее плэнэт-аккаунт.

У нее было плохое настроение, как всегда перед контрольной по истории. Полина знала точно: если провалит контрольную, мать устроит ей варфоломеевскую ночь и утро стрелецкой казни. Она тупила над учебником и не хотела ни с кем разговаривать – да и не могла, ведь надо было зубрить. Но кто-то аккуратно, с периодичностью раз в пять минут, тренькал и посылал ей запрос. В конце концов она решила глянуть, кто это такой настойчивый, тем более что даты все равно не лезли в голову.

– Разрешите здесь приземлиться? – спросил незнакомый, но какой-то очень дружелюбный голос.

У Полины в один момент поднялось настроение, и она сказала:

– Здравствуй!

– Ого! Сразу на «ты»? Это обнадеживает, – откликнулся довольный голос. – Не будем ходить вокруг да около, красавица. Как это ни прискорбно – я твой дед.

…Конечно, она сначала не поверила. Думала – прикалываются мальчишки, или, того хуже, девчонки из класса подговорили какого-то взрослого, и он ломает перед Полиной комедию. Но голос стал рассказывать ей про Землю. И зачитывать наизусть всякие книги. И петь разные старые песни – какие знал только папа, смутно помнил из детства. И в конце концов она убедилась, что голос говорит правду.

И контрольную она написала на «отлично» – тоже помог дед.

А потом было еще много всяких разговоров – днем и даже ночью. Она могла бы говорить с ним вечно, двадцать четыре и шесть десятых часа в сутки…

…И тут чернявый с чувством произнес:

– Мне жаль, что ты не с нами. Что? Хм.

Он глянул внимательно на Полину, затем на экран своего смарта.

– Вынужден отказаться. Проект «Марс» закрывается, и никто не выживет. Что? Так не бывает!

Террорист серьезно взглянул на Полину и сказал:

– Расскажи мне правду о том человеке, с которым я только что общался. Если твоя и его версия совпадут, у тебя появится шанс выжить.

Девушка внутренне застонала. Что ему рассказал дед? Правду? Или ложь? А если ложь – то какую? Выбора не было – она могла сказать только то, что знала сама.

– Это мой дед. Он умер тридцать четыре года назад. Перед смертью он сделал электронный слепок личности и загрузил его на сетевое кладбище. Четыре года назад метеорологическая корпорация с незапоминающимся китайским названием предложила моему отцу денег за этот слепок…

– Зачем? – перебил ее чернявый.

– Две причины. Первая – использование искусственного интеллекта в автономных телах запрещено законодательством. Вторая – делать постоянный портал с Плутоном или посылать туда экспедиции каждые полгода слишком дорого. А так они просто купили личность деда и загрузили ее в андроиды. Один раз заплатили, получили вечного техника.

– Ты знаешь, что создание электронных слепков тоже запрещено? – поинтересовался чернявый.

– Конечно, – Полина грустно улыбнулась. – Но слепки, которые были сделаны до принятия закона, легальны.

– А твой отец – бессердечный подонок, – усмехнулся террорист. – Продал деда в вечное рабство, ишь ты! Как думаешь, твой дед может сам сделать электронный слепок?

– Если кто и может, так это он, – твердо ответила Полина.

Она слышала, что эта операция требовала подсоединения к Сети на уровне нейрошунтов, специфического оборудования и вообще уже лет тридцать как ее никто не делал. Но с тех пор технологии продвинулись далеко вперед, а дед не раз уже доказывал, что для него нет ничего невозможного.

– Ты не думай, я правда готов умереть ради будущего Земли, – начал внезапно оправдываться террорист. – Но если можно выжить, не подводя товарищей, то почему бы нет? Мы договорились с твоим дедом – он делает слепок с моей личности, я общаюсь с ней и понимаю, что все в порядке, а потом он делает слепок с твоей. Марс умрет, но мы выживем.

Он и вправду был безумен. Полина отчетливо понимала – они умрут. Слепки – это не они, это какие-то единички и нолики в бескрайних просторах плэнэт-сети. Неужели дед сдался и решил просто снять такой слепок с нее? Но почему он тогда просто не предложил сделать это?

– Ему нужен хороший канал, – словно отвечая на ее вопрос, заявил террорист. Он лихорадочно щелкал пальцами по смарту. – И у него будет хороший канал!

Некоторое время в комнате ничего не происходило, только слышался шорох скользящих по пластику пальцев.

Затем чернявый встал с кресла и лег на пол. Время застыло.

Полина боялась признаться себе, что это конец. Конечно, никто не мог бы спасти Марс. Конечно, дед искал хоть какой-то выход – и даже нашел его. Хоть какой-то. Но это было так… беспомощно и грустно. И так не совпадало с ее представлениями о нем!

Но вот реальность: она придумала себе героя, а на самом деле он – просто преступник, который не смог избежать глупой смерти, чтобы нормально воспитать сына и спокойно стареть, наслаждаясь жизнью.

* * *

– Красавица? – Голос был незнакомый и шел не из динамика в ухе, но интонации она спутать не могла!

– Дед?!

– Почти. – Чернявый не смог подняться, его руки разъехались и он шлепнулся затылком об пол. – Слепок со слепка. Вторая копия, сделанная в кустарных условиях. Ох, что-то у нас не то с мозжечком… Ты это тело по голове не била?

Полина нервно улыбнулась, потом расхохоталась и смеялась, не в силах остановиться. Ну и дурой же она была! Вот так вот взять и перестать верить в деда! А он… А он опять совершил невозможное!

– Ага, так это не правая рука, – тем временем слепок-со-слепка более-менее освоился в теле террориста. – Ох, как же клево чувствовать боль! Тепло, холод, прикосновение!

– В твоем теле на Плутоне этого не было? – удивилась Полина.

– Ты бы очень удивилась, узнав, какой эрзац эти жмоты подсунули мне вместо тела…

Дед, не рискуя вставать на ноги, подполз к девушке на четвереньках и отвязал ее от батареи. Затем добрался до пульта, кое-как взгромоздился на кресло и принялся за работу.

– Как же я отвык от нормальных интерфейсов! Представляешь, на Плутоне нет ни одного экрана. Корпорации невыгодно создавать технологии, работающие при минус сотне для одной-единственной метеостанции. Хорошо хоть существуют голосовые интерфейсы, которые можно настроить под себя. План Центрального купола я слушал в виде трехсот разных по частоте и силе звуков, неплохая кантата получилась. Кстати, так гораздо проще «видеть» объемные карты – только сноровка нужна и память хорошая. А вот на памяти для меня корпорация не экономила, потому что я одновременно был и ее «черным ящиком» на случай катастрофы. Все!

В этот момент вверху вспыхнули ярким светом лампы и загудел торжественный голос:

– Внимание! Это не учебная тревога! Включен аварийный режим энергообеспечения! Внимание!..

– Бежим! – Дед схватил Полину за руку и рванул к выходу из комнаты.

У нее только-только отошли отсиженные ноги и едва начало колоть в руках, предвещая скорую боль от проходящего онемения.

– Куда?

– В кафе!

Полина ничего не понимала. Вокруг полно террористов, Марс все еще в опасности, а они бегут в какое-то кафе! Тем не менее один раз она уже усомнилась в деде – и оказалась не права. Второго раза – она решила это твердо – не будет.

Всюду ярко горел свет, высоченные потолки и ковровые дорожки пустого Сектората сменялись широкими лестницами и узкими технологическими проходами, а они все бежали и бежали. И в тот момент, когда девушке уже казалось, что в легких поселилось Солнце, а сердце вот-вот выскочит через горло, они ввалились в большое помещение с уютными столиками и длинной стойкой с подносами.

Дед поднес смарт террориста к дверному проему и набрал какие-то цифры. Тут же сверху опустилась металлическая перегородка и заблокировала вход.

– Успели, – дед рассмеялся. Теперь в этих глазах не было безумия – там плескались азарт и веселая уверенность. – В общем, в здании есть четыре помещения, которые можно полностью заблокировать. В одном – зале заседаний – заперли всех парламентариев и примкнувших к ним. Второе – комната для делегаций. Третье – бомбоубежище внизу. И последнее – как раз кафе. Так что мы в полной безопасности до момента прилета подкрепления с Земли.

– И что теперь? – поинтересовалась девушка.

– У меня есть три задачи, выполнение которых обязательно, – улыбнулся дед. – Во-первых, напоить тебя кофе.

Что-то щелкнуло в голове у Полины. Не так давно было что-то, связанное именно с кофе. Вот только что? За последнее время произошло так много всего…

Она последовала за дедом на кухню, там он легко разобрался с громадной машиной и через пару минут в чашечки уже лился ароматный эспрессо.

– А что потом? – поинтересовалась она, взяв свою порцию.

– Все должно быть вовремя, погоди.

Они сели за столик. Дед со смарта приглушил яркий свет. Полина внезапно вспомнила про родителей, но ее гаджет так и не подавал признаков жизни.

– Плэнэт-сервера мертвы, – подтвердил догадку дед. – Но ты не беспокойся – террористы не успели отключить ни один купол полностью. В седьмом, девятом и одиннадцатом вырублено до трети генераторов, но воздуха хватит до прилета помощи. Твои родители живы и здоровы.

– Расскажи про себя, – попросила девушка.

– Да что рассказывать? Я был глупым и упертым, а потом сразу стал старым и неуклюжим, – рассмеялся дед. – Вот и вся история. Я слишком мало уделял внимания семье. Эту ошибку мне уже никогда не искупить. Лучше расскажи, как у тебя в школе?

Они пили обжигающий кофе маленькими глотками, перекидываясь фразами.

Было ощущение, что они опять только-только познакомились. Словно не было этих месяцев, за которые дед стал для Полины самым близким человеком, – но чувствовалось, что дистанция между ними небольшая и скоро снова исчезнет. И можно будет говорить о самом личном без страха и неудобства.

Когда кофе кончилось, дед сделал еще порцию, и разговор продолжился. А потом он спросил:

– Тебе какие танцы нравятся?

– Да мне в общем-то все равно, – ответила Полина. – Ну, вальс, наверное. Еще танго, но я его танцевать не умею. Всякие мазурки и менуэты вообще для меня темный лес. Под современную музыку попрыгать можно.

– Ну, тогда пусть будет вальс, – сказал дед, и что-то набрал на смарте, а потом явно потянул на нем бегунок, увеличивая громкость.

Заиграла музыка. Вроде бы это был Шопен, но что-то из не очень известного.

– Да ладно! – возмутилась Полина. – Там люди на улице мертвые! Здесь за стеной террористы небось пытаются к нам добраться!

– И тем не менее, – дед улыбнулся. – Знаешь, в Южной Америке есть обычай – на пятнадцатилетие девушка танцует со всеми своими родственниками-мужчинами, а они дарят ей разные подарки.

– У меня день рождения был три месяца назад!

– Моя корпорация отказалась предоставить мне отпуск в то время!

Полина неожиданно для себя расхохоталась. А потом встала и протянула руку стоящему рядом деду.

А потом был танец. Причем в нем не было ничего фривольного, даже на малую долю. Просто Полине рядом с этим человеком было так спокойно и уверенно, как ни с кем и никогда.

И пусть где-то рядом еще пытались уничтожить Марс террористы с вырванными клыками, пусть помощь в виде космических кораблей с Земли еще была в пути – это не имело значения.

Не надо было думать, не надо было что-то делать, дед вел ее четко и точно. Полине оставалось только следовать за ним, наслаждаясь ощущением безопасности.

– Благодарю вас, – коротко поклонился дед.

– Вы очень любезны, – по ощущению, у Полины впервые в жизни получилось сделать книксен изящно, а не кое-как.

– Ты говорил о трех задачах, – вспомнила девушка.

– Да, – согласился он. – Но всему свое время.

Девушка поджала губы. Дед посмотрел на нее, покачал головой и сказал:

– Понимаешь, первая копия – то есть настоящий я – осталась там, на Плутоне. И когда сюда прилетят с Земли и начнут расследование, если я попаду к ним в руки – а других вариантов нет, – они быстро все выяснят. Меня сотрут. Личность в андроиде на Плутоне – тоже. Дед, которого ты знаешь, исчезнет навсегда.

– И что же делать?

– Есть единственный вариант. Помнишь, я тебе пересказывал фильм, в котором андроид из будущего уничтожает новейшую разработку…

– …А потом и самого себя?

– Да.

У Полины навернулись слезы.

– Да ладно, хватит тебе, – ворчливо заявил дед. – Во-первых, я всего лишь вторая копия. Во-вторых, тот Дед, с которым ты общалась все это время, останется жив – и вы сможете продолжить ваши разговоры. А пока – сделаешь мне смузи? Я слышал, у тебя отлично получается.

Здесь ягодный фреш был не замороженным, а охлажденным. И выбор, выбор!

Полина плакала и делала смузи.

И постепенно понимала.

Пусть все идет так, как идет. Ее дед – тот, который на Плутоне, – наверняка найдет выход и рано или поздно будет рядом с ней.

Потому что теперь он точно знает – это возможно.

А он вообще-то специалист по самым невозможным вещам.

Вместе со смузи она шагнула обратно к световому кругу, в котором сидел дед.

В кафе тихо играл вальс. А внутри у девушки рвал душу на части сбивающийся южноамериканский ритм.

Кристина Каримова

Твари божии, или Каждому по вере его

Село – небольшое, всего в несколько улиц – отцу Алексею сразу пришлось по душе. Беленькие домики, спускающиеся по склону холма, аккуратно выметенные дворы, подсолнухи, нависающие над резными палисадами. Он уже предвкушал, как обойдет, знакомясь, прихожан, как степенно будут говорить с новым настоятелем мужики, заботливо приглашать отведать чайку их жены, как будут блестеть глазенки выглядывающих из-под мамкиной юбки ребятишек.

Церковь стояла на окраине – почти над самым озером. От нее, некогда богатой белокаменной красавицы, остался один остов с полуразвалившейся крышей и пустыми провалами окон. Однако отец Алексей, с болью разглядывая разрушения, все же был счастлив: осталось совсем немного. Деньги выделены, договор со строительной фирмой подписан, и совсем скоро вновь засияют белизной стены, а позолоченные купола горделиво отразятся в воде раскинувшегося внизу, под холмом, озера. И храм обретет былое величие.

В большом зале было гулко и пусто. На полу – рухлядь, полусгнившие обломки досок, битые стекла, хрустящие под сапогом, и пятна заходящего солнца из окон. Вид пустого иконостаса – развороченного, с висящей на одной петле южной дверью, – вызывал печаль. Однако, слава Господу, здешние иконы остались целы и ждут своего часа. Как только будет сделан ремонт, музей, в запасниках которого они хранятся, вернет их. А вот Лавровый крест-мощевик – слава и гордость здешнего храма, влекущий в былые времена множество паломников, – видимо, утерян уже безвозвратно. Размером больше ладони, покрытый сусальным золотом с вкраплениями рубинов и бриллиантов, – уж слишком лакомой добычей он являлся для безбожников, рушивших храм. И не было им никакого дела до его чудотворной силы. Хотя – ходили пересуды – прежний настоятель мог успеть спрятать его. Вот только где? Сам отец Сергий, сгинувший где-то в сибирских лагерях, так и не выдал тайны. Страшное тогда было время, страшные годы. Слава Господу, они закончились. Храмы восстанавливаются, а к людям, пусть и через столько лет, возвращается вера.

Отец Алексей задумался: что бы он сам сделал, зная, что времени осталось мало и в собор скоро ворвутся вооруженные люди? Прятать святыню в церкви нельзя – ведь здесь все обыщут и перероют. Нужно место поблизости. Зарыть во дворе? Останутся следы. Унести в лес? Нет времени. Может, утопить? В озере?

По узкой тропинке, окаймленной густыми зарослями кустарника, отец Алексей неторопливо отправился вниз. Рясу, чтобы не путалась под ногами – чуть длинновата, надо будет подшить, – приходилось придерживать рукой. Придорожная мурава, разбавленная сиреневыми головками щавеля и белыми – кашки, ластясь, жалась к ногам. Прохлада наступающего вечера смешивалась с теплом уходящего дня, и вокруг плыл медовый запах полевых цветов.

Озеро, с берегами, поросшими осокой, окруженное с трех сторон лесом, казалось живой каплей на заботливых ладонях. Прямо от тропинки по воде тянулись неширокие мостки – наверное, в старину хозяйки стирали с них белье. Отец Алексей осторожно примерился к темным от времени доскам, сделал шаг, с опаской – в детстве он так и не научился плавать, а потом, после принятия сана, стало как-то не с руки – покачался с носка на пятку. Помост был на удивление крепок. Подновляют? Уж не рыбаки ли?

Широкая гладь воды казалась сказочным зазеркальем: в темной глубине ее заколдованными богатырями стояли прибрежные деревья и плыли, растекаясь акварелью, краски подступающего заката. Ни ветерка, ни дуновения, ни малейшей ряби, и только несколько парящих над водой чаек да стрекот кузнечика с берега.

Хорошее место, доброе.

Отец Алексей кинул последний взгляд на засыпающее озеро и повернулся идти обратно. Рядом с церковью имелся небольшой домик – обитель настоятеля. Комнатка, кухонька, деревенские удобства – все, что нужно для жизни. Сюда он, правда, заглянул мельком – спешил осмотреть храм. А ведь там предстоит ночевать, и надо успеть хоть немного убраться.

Едва отец Алексей ступил с мостков на землю, прибрежные кусты колыхнулись, и из них шагнула пожилая женщина. Круглолицая, в вышитой жилетке, длинной цветастой юбке и с небольшим узелком в руках. При виде отца Алексея остановилась, вгляделась, подслеповато щурясь:

– Кто это? Никак не признаю…

– Я игумен Алексей Тихонов, бабушка. Новый настоятель, – сообщил отец Алексей, кивая в сторону храма. – Восстанавливать будем.

Отсюда, снизу, разрушения были не так заметны, и, казалось, церковь, как и в прежние времена, горделиво взирает на раскинувшееся внизу озеро.

– Ой, дело! – явно обрадовалась старушка. – А то ведь напасть какая – и помолиться негде!

– Сейчас будет, – пообещал отец Алексей. – А вы куда на ночь глядя? Может, помочь?

– Да нет, батюшка, благодарствую. Мы с внучкой только подношение оставить – в вечеру, как водится, – она кивнула на узелок. Кликнула, оглянувшись назад: – Машенька, где ты?

– Иду, бабушка! – раздался звонкий голосок, кусты зашуршали, и из них выскользнула девчонка. Платьице в горошек, две тощенькие косицы по плечам, курносый нос в конопушках.

– Здрасьте, – голубые, словно вода в ручье, глазенки с любопытством уставились на отца Алексея.

– И тебе не хворать, красавица, – улыбнулся он в ответ.

Девчонка была славная: вся такая светлая, солнечная.

– Ну, пойдем, Машенька, – женщина взяла внучку за руку. – Баба Стеша вкусненькое девонькам озерным оставит и спать. Время-то и впрямь позднее… – Она обернулась к отцу Алексею. – Благословите, батюшка.

– Бог вам в помощь, – отец Алексей привычно сотворил крест.

Старушка, миновав посторонившегося настоятеля, неторопливо побрела по поскрипывающим доскам помоста. Девочка резвым воробушком попрыгала рядом. Дойдя до самого края, баба Стеша положила узелок на доски и, под внимательным взглядом Машеньки, начала его неторопливо развязывать.

«Подношение?.. Девонькам озерным?.. – озадаченно подумал отец Алексей при виде появившегося из узелка каравая. – Это русалкам, что ли?» Но, углядев начавших сужать круги чаек, понимающе улыбнулся: в каждой местности – свои названия.

* * *

Отец Алексей, как и планировал, проснулся рано – едва за окном забрезжил рассвет. Однако не поднимающееся солнце разбудило его, а что-то иное. Что? Песня!

Отец Алексей живо оделся и выскользнул за порог. Раннее утро улыбалось легкой полоской рассвета над лесом, красило нежно-розовым высокую прибрежную траву, деревья да водное зазеркалье, просвечивающее сквозь клочья белесого тумана, над которым плыл девичий голос. Слов было не разобрать, но этого и не требовалось. Голос – сильный и удивительно нежный – завораживал, проникал в душу.

«Вот бы в церковный хор!..»

Отец Алексей торопливо, сбивая с травы капли росы и оступаясь, спустился к озеру, вгляделся в клубящуюся дымку, выискивая невидимую певунью. На мостках едва проглядывался силуэт. «Она, больше некому!»

Осторожно, боясь потревожить, отец Алексей ступил на дощатый помост. Кроме льющейся песни, вокруг не было слышно ни звука: молчал застывший лес, безмолвствовали птицы, беззвучно стлалось над водой марево тумана. И рассвет, будто желая лучше слышать, ширился, разметывая по небу невесомые розовые крылья…

Песня смолкла. Еще несколько мгновений плыли над водой последние звуки. А когда стихли и они, мир шевельнулся. Ветерок качнул прибрежную траву, пробежала рябь по воде, пискнула в кустах зарянка. Отмер и заслушавшийся отец Алексей.

– Как вы поете!.. – выдохнул он.

Девушка резко обернулась. Обрывки тумана вспугнутыми птицами метнулись прочь, открывая нежное лицо, лебединый изгиб шеи, тяжелые полукружия налитых грудей. «Да она же… нагая!» Ладони отца Алексея вмиг покрылись потом, схваченный воздух колом встал в горле, а он, застигнутый врасплох, понял, что стремительно краснеет.

«Сказать!.. Пояснить!..» Он не успел ни того ни другого: девушка, взметнув фонтан брызг, рухнула в воду. Мелькнула узкая талия, а за ней… хвост! Чешуйчатый рыбий хвост!!!

Потрясенный отец Алексей, не веря глазам своим, метнулся к краю мостков и увидел в темной глубине неясную луну девичьего лица. Глаза нечеловеческого фиалкового цвета, то видные, то скрываемые паутиной разметавшихся волос, странно глядели из-под воды.

«Потонула?!»

Будто услышав, дева шевельнула руками, потянулась кверху. Вода разошлась, выпуская ее. Сосульки волос, облегая голову, плечи, темными потоками потянулись на бесстыдно выступившую грудь. Широкий хвост – не помнилось! – с размахом хлопнул по воде, и на отца Алексея обрушился водопад брызг.

– Изыди, сатана!.. – вскрикнул он, мокрый с головы до пят, и истово осенил нечестивицу широким крестом.

Та мгновенно ушла под воду.

– Ага! – возрадовался отец Алексей. Но сделать что-либо еще не успел: русалка всплыла снова. И не одна – рядом появилась новая! А за ней – еще одна! Еще! И еще!

Ошеломленный отец Алексей отшатнулся к спасительному берегу. Каблук сапога прямиком встал на длинный подол, и священник, неуклюже взмахнул руками и полетел на мостки.

Он сильно приложился хребтом и окрестностями, но презрев боль, тут же вскочил. Рванул нательный крест – пугнуть окружившую его бесовскую ораву, но опять не успел: русалки разом взмахнули хвостами, вода вздыбилась стеной и всей массой пала вниз.

Шибануло сильно. Отец Алексей упал на колени и, испугавшись, что поток снесет его в озеро, прямо так, на четвереньках, пополз к берегу. Мокрая ряса путалась в ногах, цеплялась за шершавый настил мостков, вода заливала нос и рот, а русалки, не останавливаясь, все гнали и гнали волну, решительно выдворяя из своих владений непрошеного гостя.

* * *

Пока отец Алексей, истекая ручьями, взбирался по тропинке к своему домику, душа его кипела от негодования. «Ну я вас!.. Ну я вам!..» – бормотал он, топая хлюпающими сапогами. Из головы никак не шло унизительное переползание по настилу с непотребно задранной выше колена рясой с торчащим из-под нее подрясником и стая гонящих его русалок.

Так вот, оказывается, каких «девонек озерных» подкармливала встреченная давеча баба Стеша! «Подношение оставить. В вечеру, как водится…» – помнится, сказала она. Как водится? Так, верно, еду этим бесовским порождениям носит не она одна? Немудрено, что эти водные чудища вьются вокруг помоста! Вот оно – отсутствие храма! Сразу ведет ко всяким непотребствам!

Вспомнились вдруг клочья разлетающегося тумана, нечеловеческие глаза фиалковой, тяжелая грудь над тонким станом… Тьфу, пакость!

Добравшись до дома, отец Алексей наскоро посрывал мокрую одежду, натянул первое, что попалось под руку, и решительным шагом отправился на поиски председателя. Безуспешно пробегав по селению около часа, он так-таки выловил главу поселения около распахнутых дверей коровника.

Председатель, высокий мужчина с суровым лицом и большими, словно лопаты, ладонями, выслушал взволнованную просьбу настоятеля, покусывая губу. Помолчал, глядя исподлобья, поиграл желваками. И наконец решительно отрезал:

– Не обессудьте, батюшка, а запрещать я ничего не буду. И отцы наши так делали, и деды. Говорили: на удачу. Так что коли хотят люди их кормить – пусть кормят.

В воздухе ядрено витал намертво въевшийся в дерево запах коровьей жизни, причудливо перемешанный с густым ароматом цветущей у входа сирени. Изнутри длинного пустого помещения, обитателей которого то ли выгнали попастись, то ли перевели на новое место, доносились звуки плотницкой работы: визг пилы и глухие удары топора.

– Суеверия это! – воззвал отец Алексей. – От Лукавого!..

– А хоть от самого лешего, – невозмутимо сообщил председатель. – Главное, чтоб колхозу без вреда. А тут и польза есть: плывуньи эти пруд в порядке содержат – нам забот меньше.

– А как же нравственность? – Отец Алексей попытался зайти с другого бока. – Они ведь без одежи!..

– Так в воде же, – равнодушно пожал плечами председатель. – Кто их видит?

– А если не в воде?!

– А-а-а, во-о-он оно что, – протянул председатель и прозорливо глянул на отца Алексея. – Ну так это редко бывает, чтобы они на помост выбирались. А уж если выйдут, – лучше не глазеть. Не любят они этого. Хотя, – председатель вдруг ухмыльнулся. – Как мужик, батюшка, я вас понимаю: хороши они, заразы, трудно удержаться.

– Что?! Я?! Да чтобы я за девками?.. – задохнулся от возмущения отец Алексей, когда до него дошла суть председательских предположений. – Я духовное лицо! Я обет давал!..

– Ладно, ладно… – председатель махнул заскорузлой ладонью. – Вы человек еще не старый, не мое дело – как вы со своим обетом справляетесь. Да только поимейте в виду, людям я ничего запрещать не буду. Ах ты, песий сын! – гаркнул он вдруг без перехода, адресуя восклицание во тьму коровника, где уже несколько минут стояла подозрительная тишина. – Васька! А ну не смей перекуры устраивать – к вечеру доделать надо!

И, забыв про кипящего праведным гневом отца Алексея, тяжело топая сапогами, рванул в коровник – ловить нерадивого работника.

* * *

Вернувшись домой, отец Алексей долго кружил по тесной комнатушке. Вспоминалась то председательская ухмылка, то понимание в глазах. Как он смел такое подумать? Как дерзнул?! Не-е-ет! Не живать бесовским порождениям рядом с церковью! Что увидит его приход, выходя после службы? Голых вертящихся в воде девок? Надо что-то делать!

На следующий день отец Алексей пошел лично обходить дворы. Крестьяне встречали его радушно, приглашали в дом, усаживали за стол. В большинстве горниц были иконы – это радовало. Однако стоило только отцу Алексею изложить свою просьбу, как люди сникали. Слушая страстные речи священника, молча отводили глаза. Никто впрямую не возражал, но и следовать почину, видимо, не собирался.

Однако отец Алексей вернулся домой, все-таки надеясь на лучшее. Зашел в сарай, старательно выбрал крепкий брус, прибил к нему гладкую доску. Вытащил случайно найденные вчера запасы акварели, старательно, чуть ли не высовывая по-школярски язык, вывел на доске надпись. Вынес сотворенный плакат на берег, вкопал глубоко в землю. Полюбовался на дело рук своих. «Кормление русалок запрещено!» – значилось крупными буквами. Опасливо покосился на озеро – гладь была пуста и спокойна.

Весь день отец Алексей выходил на крыльцо, поглядывая то на возвышающийся плакат, то на пустые мостки. Все было в порядке: никто даже не пытался пробраться в запрещенное место. Проводив солнышко за горизонт, отец Алексей с чувством выполненного долга отправился спать. Ночь прошла тихо.

Ранним солнечным утром отец Алексий вышел наружу и первым делом кинул взгляд на шедевр вчерашнего труда. Сооружение было на месте. И это все. Потому что весь плакат был увит гирляндами пожухлых, уже начинающих засыхать водорослей, а на помосте – мокрые разводы, раскрошенные остатки ночного пиршества да небрежно брошенный платок, в котором отец Алексей опознал узелок давешней бабы Стеши. Стало понятно, что его речи прошли втуне. Отец Алексей стиснул зубы и ушел в дом.

Следующие ночи он не спал – дежурил.

Первой он выловил бабу Стешу.

– Так как же, батюшка, не кормить-то… – залепетала растерянно женщина, пойманная с поличным. – Вреда от них никакого, а польза большая… Водоросль убирают, рыбку разводят… Поют опять же красиво… Бывает, выйдешь на зорьке… – воодушевилась женщина.

Отец Алексей, тут же вспомнив недавнюю зорьку, налился маковым цветом.

– Баба Стеша! – прервал он старушку. – Не надо их кормить! Христом Богом прошу!

– Так… – пробормотала женщина. Помялась, глядя на пустой помост, махнула рукой. – Ладно, батюшка. Как скажешь, родимый…

Развернулась и, опустив голову, побрела обратно. Длинный подол цветастого платья цеплялся за мураву на тропинке, а в руке бессильно висел узелок с подношением.

Потом был пухлый веснушчатый парень, потом долговязый – косая сажень в плечах – тракторист. Потом парочка хихикающих девчат. А потом три дежурства были пустыми, и отец Алексей возрадовался. Терпенье и труд, как известно, все перетрут.

Следующая ночь, которую он решился провести наконец-то в постели, прошла спокойно. Но когда поутру он вышел на порог, то один взгляд на мостки подтвердил его опасения – ночью русалок кормили. И тогда он решился на крайние меры.

* * *

Строительная бригада ожидалась через несколько дней, но отцу Алексею хотелось сделать что-нибудь для храма уже сейчас. Он разбирал завалы, вытаскивал обломки досок, свалил несколько груд мусора и, несмотря на то что пот градом катил по лицу, щекам и шее, чувствовал глубокое удовлетворение – дело продвигалось.

В момент, когда он, пыхтя, пытался выдернуть из кучи обсыпавшейся штукатурки очередное упрямое бревно, позади послышалось тоненькое:

– Здрасьте…

Отец Алексей с неохотой выпустил непобежденную деревяшку, оглянулся. У дверей силуэтом на фоне льющегося снаружи света стояла девочка: короткое платьице, сандалетки на босу ногу, две мышиные косицы.

– И тебе не хворать, Машенька, – пожелал отец Алексей, опознав внучку бабы Стеши. Потер ноющую поясницу. – Гуляешь?

– Ага… – девочка, поколебавшись, шагнула через порог. – А тут ремонт?

– Что-то вроде, – признался отец Алексей.

– Хорошо, – кивнула посетительница.

Окинула серьезным взором рассортированные кучи строительного мусора, перевела взгляд на настоятеля, внимательно оглядела его с головы до ног:

– А почему ты в платье, как тетенька?

– Ну-у-у, это не платье… – замялся отец Алексей, позабавленный неожиданностью вопроса. – Я – настоятель, священник. А на мне – специальная одежда. Форма. У вас в школе есть форма?

– Есть. Только я еще не учусь. А что такое священник?

– Это человек для разговоров с Богом. Ты знаешь про Бога?

– Да, – важно кивнула девочка. – Мне бабушка говорила. Это тот, который наверху.

– Бог – он везде. И во всем. Это он сотворил мир вокруг, небо, солнце. И мы с тобой божьи творения… – попал на привычную стезю отец Алексей.

– А русалки? – перебила его девочка. – Они тоже?

Отец Алексей поперхнулся. «Если так рассуждать… – мелькнуло в голове. – Если с этой точки зрения…»

– А почему ты их не любишь? – не дала додумать Машенька.

– Э-э-э… – протянул отец Алексей, соображая, как объяснить ребенку… А, собственно говоря, что объяснить? Про купающихся голых женщин?

– А бабушка говорит – они хорошие, людям помогают. Значит, о них нужно заботиться, – гнула свое девочка. – А бабушку надо слушаться. Правильно?

Ну что тут скажешь?

– Машенька, ты пока беги, поиграй, – елейным голосом предложил отец Алексей, прибегая к всегдашней трусливой уловке взрослых. – Я работу доделаю, и мы с тобой потом поговорим. Хорошо?

Девочка, словно подозревая в обмане, нахмурила светлые бровки, неохотно кивнула:

– Ла-а-адно…

Маленькая фигурка исчезла за дверным проемом.

Отец Алексей вытер со лба пот и вернулся к работе. Однако короткий разговор с неожиданной гостьей никак не шел из головы. Отец Алексей таскал доски и думал.

Чего, спрашивается, он так взъелся? Ну русалки, ну с хвостами. Худого вроде и впрямь ничего не делают. А коль вспомнить первую встречу, так и не скажешь, кто кого тогда пуще напугал. Окатили его холодной водицей, так подумаешь – невидаль! Вот ворвался бы он в женскую баню – тьфу-тьфу-тьфу! – так бабы могли бы и шпарным кипяточком попотчевать. Может, зря он придумал эти крайние меры – разобрал доски на помосте? А ну как кто пойдет да оступится? На бывшем плакате «Кормление русалок запрещено» он, вестимо, повесил бумагу: «Внимание! Помост разобран!», но кто его знает…

– А-а-а! – донесся откуда-то с улицы далекий и пронзительный крик.

Отец Алексей швырнул в сторону доску и выскочил наружу. Внизу, рядом с разобранным помостом, среди солнечных бликов, весело пляшущих на воде, отчаянно била руками маленькая фигурка.

Отец Алексей кинулся к озеру. Мелькали кусты, скакала тропинка под ногами, зелень травы слилась в одну сплошную линию. Он вылетел на берег, в один миг миновал целую часть настила, упал на живот, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь толщу воды. Где она?! Только ведь была?! Вскочил, сдернул рясу – не умея плавать, но собираясь нырять.

Вода вдруг всколыхнулась, и Машенька показалась на поверхности. Отец Алексей рванулся, схватил, дернул кверху судорожно кашляющую девочку. Крепко прижал ее, насквозь мокрую к себе и тут только понял, кто помог ей подняться. Русалка! Фиалковые, нечеловеческого вида глаза сверкнули сердито, и плывунья, оставив только расходящиеся круги, бесшумно ушла под воду.

Машенька, кашляя и стуча зубами то ли от холода, то ли от испуга, вцепившись в шею замершего соляным столбом священнослужителя, между тем, невнятно всхлипывала:

– Я не нарочно… упала… Там дырка была… А я только хотела спросить… русалочек… хорошие ли они… Ведь хорошие?.. Да?..

– Да, маленькая. Да… – пробормотал отец Алексей, чувствуя, как под воробьиными ребрышками быстро-быстро колотится маленькое детское сердечко и как большими скачками прыгает его собственное.

* * *

Закатное солнце, пряча луч за лучом, уходило за темные вершины леса, крася небо и мир вокруг в розово-сиреневые полосы. Новые, только что приспособленные доски белыми полосами выделялись среди старых, потемневших, напоминая и о плохом, и о хорошем.

Отец Алексей старательно доколотил последний гвоздь и поднялся с колен. Потопал ногой, проверяя крепость помоста. Удовлетворенно кивнул: прочно! Аккуратно собрал инструмент, рачительно завернул в бумажку оставшиеся гвозди: пригодятся. Повернулся – идти к дому. И увидел выходящую из кустов бабу Стешу.

– Ох!.. – остановилась она, признав настоятеля. Испуганно покосилась на неизменный узелок в руках. – А я тут… Отблагодарить…

– Все правильно, баба Стеша, – поспешил он успокоить смутившуюся женщину. – Я вот тоже тут…

Он кивнул на покоящуюся на краю помоста корзинку. Вложенная снедь выходила за край, оставляя щель между ободком и широкой плетеной крышкой.

– Ой, батюшка! – ахнула старушка. – А как же…

– Пусть кушают, – произнес отец Алексей мягко. – Все мы божьи твари…

* * *

Утро началось с раннего восхода. Отец Алексей, проснувшийся, как всегда, вместе с ним, вышел на крыльцо. Свежий воздух, умытый росой, вдыхался удивительно легко, сверкали капли росы на траве, золотая солнечная дорожка бежала по озеру, радуя глаз. «Хорошо!» – с удовольствием подумал отец Алексей. Но вот когда взгляд его переместился на деревянный настил, сердце безотчетно екнуло: бабы Стешин узелок со снедью исчез, а его собственная корзинка где стояла, там и осталась: русалки не пожелали принять подношение.

Безотчетная радость, которой полнилась душа, угасла.

Медленно, сбивая росу с травы подолом подшитой рясы, отец Алексей спустился к воде. Прошел по помосту, миновал место, покрытое свежестругаными досками. Нагнулся, поднимая корзинку. Удивился ее тяжести, безотчетно приоткрыл крышку. И, потрясенный, замер: на плетеном дне, посверкивая рубинами, лежал давно утерянный Лавровый крест-мощевик.

Алексей Махров

…И немножко нервно

В грязноватом, но просторном, со следами былой роскоши номере отеля с громким названием «Звезда Раджастана» угрюмо лежал на скрипучей деревянной кровати худощавый молодой человек. Отель когда-то знавал лучшие времена. Вероятно, в разгар колониальной экспансии. Но сейчас выглядел откровенно дряхлым, скатившись от обслуживания солидных господ из Метрополии, посещавших «жемчужину» короны империи по государственным или коммерческим делам, до приема «на час» местных проституток и их небогатых клиентов.

Молодой человек, двадцати пяти лет от роду, потомок древнего, но захудалого рода, не относился к категории обычных посетителей этой ночлежки. Просто он был довольно беден и не мог позволить себе более приличного жилья. Его бедность являлась следствием тайного порока – все свое довольно неплохое жалованье офицера колониальных войск юноша тратил на удовлетворение пагубной страсти к опиуму и азартным играм.

Разглядывая полустершийся рисунок на выцветших, когда-то игриво-розовых, местами облезших обоях, двенадцатый граф Уитворт, военный пилот Королевского воздушного флота, угрюмо пытался сообразить, где ему найти деньги на очередную дозу опиума. На тонком бледном лице офицера, с черными кругами под глазами, блестели капельки пота – в номере было невыносимо душно, хотя солнце уже давно скрылось за горизонтом. Вокруг тусклого газового рожка, едва разгоняющего темноту, кружились здоровенные москиты. Их мерзкое жужжание не давало Уитворту сосредоточиться. Впрочем, особенных идей у него и не было – жалованье взято авансом на два месяца вперед, а в долг ему уже никто ничего не давал.

Еще раз лениво окинув взглядом убогое убранство номера, вся обстановка которого состояла из кровати, поцарапанного трюмо и двух колченогих стульев, на одном из которых висел небрежно брошенный китель светло-песочного цвета, юноша неторопливо встал и принялся натягивать на босые ноги запыленные сапоги, намереваясь идти в офицерское собрание, чтобы хоть как-то скрасить вечер.

Москиты, уловив движение, немедленно сменили точку приложения своего внимания с газового рожка на голову Уитворта, устроив над ней настоящую карусель. Но граф только вяло отмахнулся, продолжая сборы, – надел китель, опоясался ремнем с револьверной кобурой и зашарил глазами по комнате в поисках фуражки. Искомая обнаружилась на полу возле трюмо.

Однако криво напялив головной убор на давно нестриженную голову, молодой человек снова рухнул на кровать, закинув ноги на низкую спинку. Брести куда-то, да и вообще двигаться не хотелось совершенно, поэтому Уитворт снова впал в меланхолию.

Мысли тянулись тоскливые, тягучие, горькие: об очередном проигрыше в бридж, о выволочке, устроенной командиром воздушной эскадры за неподобающий имперскому офицеру внешний вид и ненадлежащее выполнение служебных обязанностей, о закрытой кредитной линии в публичном доме мадам Зои.

Ход тяжелых мыслей прервал громкий стук в обшарпанную дверь.

– Какого дьявола? – тихим слабым голосом спросил Уитворт. Он никого не ждал и никого не хотел видеть.

Дверь с грохотом распахнулась, и на пороге появился здоровенный красноносый офицер со знаками различия лейтенанта на узких пилотских погонах. В вырезе расстегнутого почти до пупа кителя виднелась несвежая нижняя рубашка и торчали курчавые рыжие волосы. Такие же волосы, только чуть покороче, виднелись из-под околыша лихо заломленной на правое ухо фуражки.

– Добрый вечер, дорогой Майкл! – громогласно сказал рыжий. – Продолжаешь нянчить свой сплин?

Уитворт ничего не ответил, даже не повернул головы в сторону нежданного гостя.

Нимало не смутившись холодным приемом, лейтенант зашел в номер, почему-то аккуратно притворив за собой дверь, и бесцеремонно сел на стул, обиженно пискнувший под его весом. Москиты тут же сменили приоритет цели и начали кружить вокруг него.

– Или ты до сих пор переживаешь из-за устроенного полковником разноса? Так плюнь и разотри! – сказал рыжий, разгоняя назойливых насекомых энергичными взмахами руки. – Подумаешь, наорал, придравшись к нечищеным сапогам и пятнам на мундире! Все знают, что ты выгнал денщика за воровство, а нового еще не нашел.

На самом деле граф выгнал денщика не за воровство, в этом солдат был невиновен. Уитворту просто нечем было ему платить, вот он и нашел повод для расчета, дабы сохранить лицо перед сослуживцами. Но вслух Майкл обронил с небрежностью столичного денди:

– Настоящий джентльмен и в грязных сапогах выглядит представительней всякого быдла!

Лейтенант одобрительно хмыкнул и почесал пятерней волосатую грудь.

– Ты как тут оказался, Френсис? – граф наконец-то соизволил посмотреть на гостя.

– Пришел потешить свое мужское естество! – хохотнул рыжий. – Здесь же номера на час сдают. А после решил навестить тебя, живущего в этом гнезде порока!

– Так ведь здесь девочки… э-э-э… черненькие! – удивился Майкл. – Чего не пошел к мадам Зои?

– Да, в заведении у мадам девки – высший класс! – усмехнулся Френсис. – Мордашки, попки… Только вот они мне не для любования нужны, а для… другого! Здешние, пусть и не такие приятные по виду, берут с клиентов впятеро дешевле. Так зачем платить больше, если между ног у них одинаковые отверстия? Сам-то ты, Майкл, местных не пробовал?

«Скоро придется попробовать! – загрустил Уитворт. – Раз мадам Зои отказала мне в посещении своего борделя».

Френсис, по-своему истолковав его молчание, негромко сказал:

– А я вот не брезгливый! Не то что вы, аристократы…

Целую минуту в комнате слышалось только обиженное сопение рыжего и назойливое жужжание москитов. Наконец Френсис не выдержал, он вообще не умел долго фиксироваться на какой-нибудь одной мысли, и громко предложил:

– Майкл, а не пойти ли нам выпить?

Уитворт коротко глянул на него исподлобья.

– Понимаю, ты не при деньгах, вчера здорово проигрался, – примирительным тоном сказал лейтенант. – Так я угощаю! На сэкономленные! – он снова хохотнул.

Граф обдумывал его предложение довольно долго, но меланхолия и лень все же взяли верх – Майкл метнул в угол фуражку и устало повернулся лицом к стене. Френсис посидел еще пару минут, но, поняв, что предложение отвергнуто, встал, пожал плечами и вышел из номера, с трудом удержавшись от желания хорошенько хлопнуть дверью напоследок.

* * *

На древний город, стоящий на берегу грязной реки, считавшейся в этой стране священной, обрушилась ночь. Первыми затихли относительно чистые кварталы европейского сеттльмента, степенно уложив на мягкие подушки ухоженных сквериков свои прямые мощеные улочки. Вслед за ними, ворча и ворочаясь в лабиринте узких кривых переулков, постепенно успокоились туземные районы. Огромная красная луна брезгливо смотрела на них со своей недосягаемой высоты, отражаясь в буро-желтых волнах великой реки, которые несли к близкому океану раздувшиеся туши дохлых лошадей и полуобгорелые трупы аборигенов.

Перед самым рассветом диск луны на целую минуту заслонил корпус патрульного дирижабля, неторопливо плывущего в небе, словно по заполненному звездами черному морю. Он заложил над городом широкий вираж, ложась на новый курс. Стоящие у картечниц нижнего оборонительного яруса воздушного гиганта стрелки зевали во весь рот и, чтобы разогнать сонливость, потихоньку смолили дешевые вонючие папиросы, воровато оглядываясь – не видит ли такого вопиющего нарушения устава злющий, как цепной пес, уоррент-офицер. Блики лунного света играли на их стальных кирасах.

А внизу, на грязной скрипучей кровати в давно немытой комнате ворочался бледный молодой человек, потомок древнего обедневшего рода. Ему с трудом удалось заснуть, мешали невыносимая духота и проклятые москиты. Но сон не принес облегчения – вместе с ним пришли кошмары.

В них Майкл Уитворт скакал по родным зеленым холмам Метрополии на отцовском строевом коне арабской породы по кличке Горец, а за холмами прятались раджастанские лачуги, из которых выползали на карачках грязные оборванные аборигены. Они тянули к всаднику покрытые струпьями руки, потом начали хватать за ноги коня, вцеплялись в уздечку, бриджи, стремя. Майкл выхватил из ножен тяжелый кавалерийский палаш, доставшийся от деда, героя Восточной войны с Северной империей, и принялся рубить эти мерзкие черные руки, но они, окатив его вонючей тухлой кровью, отрастали вновь. Тогда граф стал проламывать кишащие крупными серыми вшами курчавые головы. Однако они, даже отрубленные, блестя гнойными глазками, завели вокруг наездника жуткий хоровод. Крупные густые капли чего-то отвратительно-бурого падали с них на шею коня и колени Майкла и жгли, как раскаленные угли. Горец нервно ржал, высоко подбрасывал задние ноги, но отрубленных голов становилось все больше, а жгучие бурые капли полетели сплошным дождем. А затем путь графу преградил огромный человек, закутанный в белый саван, испятнанный кровью и гноем. Он раскинул руки крестом, Горец от испуга встал на дыбы, Майкл свалился из седла на землю, выронив палаш. К нему немедленно потянулись сотни покрытых лишаями пальцев. Граф засучил ногами, пытаясь отползти подальше, но огромный человек вдруг резко выбросил вперед ногу, похожую на корягу, с огромной силой ударив Уитворта по плечу. От жуткой боли из глаз графа брызнули слезы, и он… проснулся.

* * *

Плечо болело и наяву. Рядом с кроватью стоял молодцеватый капрал и примеривался еще раз двинуть офицера по плечу.

– Ты что творишь, урод?! – заорал Уитворт.

– Так это… господин капитан, сэр, вас господин полковник вызывает! – браво вытянувшись по стойке «смирно», доложил капрал.

– Только меня? – уточнил Уитворт, потирая саднящее плечо.

– Никак нет, господин капитан, сэр! Приказано собрать всех офицеров эскадры!

– Не мог нормально разбудить, каналья? – рявкнул Уитворт, вставая с кровати. Общий сбор – это серьезно. – Зачем толкал, мерзавец?

– Виноват, сэр! – капрал, и так стоящий, словно на плацу перед генералом, вытянулся, казалось, еще больше. – Я вас, сэр, деликатно окликал, потом, когда вы, сэр, не откликнулись, легонечко потормошил. Но вы, сэр, только пинались и не просыпались.

– Сапоги подай! – слегка снизил тон капитан, покачиваясь на ватных ногах. – И фуражку! Она в том углу… лежит.

Капрал помог офицеру принять вертикальное положение, надеть китель, натянуть сапоги, опоясаться ремнем и в довершение аккуратно водрузил на голову Уитворта фуражку. Майклу только и осталось, глянув в зеркало трюмо, слегка сдвинуть головный убор набок – как было принято у пилотов.

Выйдя на все еще темную улицу из криво висящих на поломанных петлях парадных дверей «Звезды Раджастана», военные под ручку, как чинная семейная пара пошли к штабу гарнизона. Идти было, в принципе, не так далеко – здание штаба расположилось в самом сердце туземного города – в Старой крепости. Но Уитворт, едва волочащий ноги и не падающий только потому, что опирался на капрала, потратил на этот путь почти четверть часа. Во дворе цитадели уже стояли под парами несколько локомобилей – комендант подготовил транспорт для пилотов. А их во дворе, невзирая на ранний утренний час, собралось довольно много. В ожидании опаздывающих офицеры курили папиросы и перебрасывались дежурными фразами о погоде. Оказалось, что ждут не только припозднившегося капитана Уитворта, но и где-то загулявшего лейтенанта Френсиса Коннолли.

Капрал подвел Майкла к группе сослуживцев и незаметно исчез, посчитав свой долг выполненным. Уитворт, обменявшись приветствиями со знакомыми, устало присел на подножку локомобиля, привалившись спиной к теплому кожуху парового котла. Сослуживцы посмотрели на графа с сочувствием – видок у него был отвратительный, словно после недельного запоя. Что, впрочем, было недалеко от истины. В колониальных войсках злоупотребляли спиртным многие офицеры – очень выматывающими оказались тянущиеся уже три года боевые действия. И не только спиртным – к опиуму пристрастился не один капитан Уитворт. «Хрупкая» психика имперских офицеров не выдерживала превратностей «неправильной войны» – поднявшие мятеж сипаи придерживались партизанской тактики, предпочитая нападения из засад нормальному общевойсковому сражению. А среди пилотов, которым не было нужды постоянно находиться в своей части, увлечение запрещенными видами допинга стало повальным.

Кто-то из сослуживцев протянул Майклу серебряную фляжку. Капитан, благодарно кивнув, даже не посмотрел на доброхота, а сразу присосался к горлышку. Во фляге оказался дешевый бренди, но он быстро привел состояние Уитворта к более-менее приемлемому. До такой степени, что пилот сумел встать и самостоятельно занять место в транспорте, – очередной вестовой привел наконец лейтенанта Коннелли, и пилоты начали грузиться в локомобили.

Проехав через Старый город и миновав посты Периметра, машины устремились в джунгли. Но проскочили их довольно быстро – сразу за узкой, не более пары миль шириной, полосой зарослей расстилалось большое поле, обнесенное в три ряда колючей проволокой. На его дальнем конце возвышались три причальные мачты для дирижаблей. Ближе к городу стояли сборные ангары, где размещались подразделения штаба воздушной эскадры, ремонтные мастерские, склады запчастей, боеприпасов и топлива. Со стороны джунглей строения прикрывал длинный и довольно высокий земляной вал, на вершине которого солдаты из батальона охраны устроили несколько огневых точек для легких картечниц. Открытые всем ветрам, оборудованные только навесами, стоянки аэропилов размещались примерно посередине аэродромного поля – по требованиям техники безопасности. Имперским инженерам так пока и не удалось решить проблему самовоспламенения воздушных турбин.

Напротив домика канцелярии штаба эскадры стояли несколько человек, среди которых сразу бросался в глаза рослый стройный мужчина с отменной выправкой – полковник Элкет, командир 3-й воздушной эскадры Королевского воздушного флота. Дожидаясь, пока подчиненные высадятся из локомобилей и построятся напротив, он в нетерпении похлопывал стеком по голенищу сапога. Невзирая на уже начавшую донимать жару, полковник был облачен в строгий повседневно-строевой мундир с высоким стоячим воротником, а на его руках красовались белые перчатки с золотыми застежками. На загорелом лице старого вояки не было видно ни капли пота.

Когда пилоты построились, полковник вышел вперед и звучным, хорошо поставленным голосом провозгласил:

– Доброе утро, джентльмены!

Офицеры ответили вразнобой, совершенно не по уставу. Элкет поморщился от этого разноголосья, но продолжил:

– Наша эскадра получила приказ на бомбардировку. Целью атаки является тайная база мятежников. По данным разведки… – тут полковник покосился на стоящего в пяти шагах от него незнакомого офицера с адъютантскими аксельбантами, – на этой базе скопилось до двух полков сипаев. Поэтому считаю целесообразным нанести удар всеми наличными силами эскадры. На цель нас поведет майор Дойл, прибывший для координации из главного штаба.

Незнакомый офицер с аксельбантами сделал шаг вперед и коротко поклонился, практически просто кивнул.

– Прошу прощения, господин полковник! Я могу начать брифинг для пилотов?

– Валяйте! – делано-равнодушно ответил Элкет. – Джентльмены, подойдите поближе – вокруг много нижних чинов, а вы сами знаете…

Офицеры знали, что на этой войне командование перестало доверять нижним чинам. Даже выходцам из Метрополии. Они уже и сами столкнулись с несколькими случаями необъяснимого саботажа. А в полевых войсках наблюдалось массовое дезертирство и порча казенного имущества. И все это не считая повального пьянства, мародерства и немотивированного насилия в отношении аборигенов и особенно аборигенок. Третий год ведущая боевые действия колониальная армия разваливалась и деградировала на глазах. Командование уже, наверное, и не надеялось подавить мятеж. Ходили упорные слухи, что скоро войска вообще эвакуируют в Метрополию, оставив большую часть «Жемчужины Империи» на съедение ордам сипаев.

Внезапно из-за горизонта вынырнуло солнце, мгновенно воспламенившее все вокруг, – алым цветом окрасились аэропилы, мундиры пилотов, лица офицеров. Стали видны плохо различимые в утренних сумерках бледность, черные круги вокруг век и покрасневшие белки глаз у большинства. А запах… Попавший в «окружение» тридцати пыщущих перегаром мужчин майор Дойл едва заметно поморщился, но нашел в себе силы начать брифинг.

– Джентльмены, прошу минуту внимания! Наша доблестная разведка обнаружила крупное скопление мятежников в районе деревни Пасан. До двух полков сипаев с артиллерией. К тому же, по сведениям агентов, там же находятся многие главари восстания. Так что одним ударом мы можем решить многие вопросы. А теперь смотрите сюда! – Майор достал из планшета карту и начал показывать пилотам прокладку маршрута и ориентиры для смены курса.

Убедившись, что пилоты запомнили сказанное, Дойл вышел из кружка и кивнул полковнику.

– Приказываю снарядить аэропилы пятисотфунтовыми бомбами! – скомандовал Элкет, выразительно посмотрев на главного техника эскадры, – тот недавно заявил, что пилоны не выдержат такой вес, за что получил от полковника хороший втык – по паспорту аэропилы обязаны были поднимать даже семисотфунтовые боеприпасы. – Пилотам лично проверить технику! Вылет через сорок минут. Сигнал к взлету – зеленая ракета. Головным идет машина капитана Уитворта, с ним летит майор Дойл. Затем по порядку бортовых номеров. Я контролирую атаку с дирижабля. Разойтись!!!

Уитворт неторопливо, внимательно глядя под ноги, прошел к стоянке своего аэропила, вокруг которого уже суетились младшие техники. На всякий случай граф обошел аппарат по кругу, осматривая стойки и растяжки. Голова гудела словно пустой котел, ничего не хотелось делать. Замкнув круг, Майкл встал у носовой части и несколько минут пялился на тощую задницу техника, торчащую из-под открытого капота двигателя. Впрочем, на самом деле он смотрел «сквозь», не видя толком ни техника, ни даже самого аэропила. Сосредоточиться не удавалось. Тело заливала глухая черная усталость, словно он не спал всю ночь, а просидел за бриджем, употребляя дешевое местное пойло, руки не слушались, веки так и норовили слипнуться. С трудом оторвав взгляд от солдатской задницы, Майкл начал смотреть, как на подкрыльевые пилоны вешают пятисотфунтовые бомбы. Затем он проконтролировал, как заряжают патронные барабаны курсовых картечниц. Убедившись, что все вроде бы делается по регламенту, капитан снова выпал из текущей реальности. В больном мозгу, рядом с сильнейшим желанием выкурить трубочку, крутились совершенно пустые мысли: об огромном карточном долге, о закрытом кредите в борделе, о последнем письме умершего год назад отца. Из этого тягучего серо-белого водоворота его вырвал властный окрик:

– Капитан, соберитесь!

Майкл рывком вернулся на грешную землю и оглянулся вокруг, ища источник столь наглого, с его точки зрения, окрика. В десятке шагов стоял давешний майор-разведчик и немножко нервно покусывал губу.

– Что с вами, капитан? – жестким голосом спросил Дойл, приближаясь к пилоту. – Вы словно в облаках витаете! А у нас ответственнейшее задание. Мне рекомендовали вас как самого опытного и подготовленного пилота эскадры, а я вижу перед собой мокрую курицу.

– Майор… – усмехнулся Уитворт. – А не пошел бы ты, майор…

– Что?!! Что ты сказал?!! – напряженным шепотом, оглянувшись, не слышат ли его нижние чины, спросил Дойл. – Да как ты смеешь…

Но пилот, уже не слушая его, вдруг схватил за грудки старшего техника своей команды.

– У тебя все готово, сержант?

– Так точно, сэр! – бодро ответил техник, бросая руки по швам, как предписывала уставная стойка. Но глаза солдата смотрели крайне недружелюбно, даже скорее злобно. От этого взгляда Уитворт пошатнулся и отпустил сержанта.

– Ты, урод, допрыгаешься у меня! На гауптвахте сгною! Проверил турбину?

– Так точно, сэр! – снова пророкотал сержант. – Лично проверил регулировку подачи топлива, сэр.

– Смотри, болван, если будет как в прошлый раз… Я уже докладывал господину полковнику, что ты меня в прошлом вылете чуть не угробил! Если со мной что-то случится… то гауптвахтой не отделаешься! Отправишься в рейдовый батальон, будешь черных по джунглям гонять!

– Капитан Уитворт! – негромко позвал Майкла так и стоявший рядом Дойл.

– Слушаю вас, господин майор! – предельно вежливо откликнулся пилот, жестом отпуская техника.

– Давайте договоримся о сигналах взаимодействия! – вполне миролюбиво предложил разведчик. – Мне нужно, чтобы вы вывели эскадру на цель предельно точно.

Они отошли в сторону, чтобы не мешать техникам заправлять аэропил, и принялись обсуждать сигналы. В принципе, сигналы были типовыми, и Дойл, уже несколько раз летавший на задания, неплохо их запомнил. Поэтому Уитворт, убедившись в знаниях майора, снова «отключился», почти не слушая собеседника, – в ушах нарастал противный звон и какой-то писк, похожий на жужжание проклятых москитов. Руки и ноги двигались с трудом, словно отлитые из доброй имперской стали. В глазах появилась какая-то красноватая пелена. Все это вкупе являлось первыми признаками наркотической ломки – в последний раз Майкл курил опиум два дня назад, потом кончились деньги.

Лететь куда-то в таком состоянии – верный путь на тот свет. Но отказаться от задания – окончательно угробить репутацию и карьеру. После этого – только пуля в висок.

– Да и черт с ним! – одними губами прошептал пилот. – Гробанемся, так с фейерверком – под крылом десяток бомб!

Через несколько минут старший техник доложил о полной готовности. Аэропил выкатили из-под навеса под лучи уже начавшего прожаривать землю солнца. Уитворт еще раз обошел вокруг аппарата, из всех сил пытаясь взять себя в руки. Убедившись, что вроде бы все в порядке, пилот тяжело забрался на крыло и неловко полез в кабину, зацепившись кобурой за створку входного люка. Наконец он устроился на сиденье, пристегнул ремни, натянул шлем и перчатки. Заученными движениями, почти без участия мозга, начал предстартовую подготовку: проверил, свободно ли двигаются элероны и закрылки, включил бортовое питание, открыл кран подачи топлива, откинул и снова поставил на место предохранительные планки гашеток. Осталось только дождаться зеленой ракеты и повернуть ключ запуска двигателя.

Майор пролез на место стрелка-наблюдателя и долго возился в узкой кабине, пытаясь устроиться поудобнее, что оказалось невозможно в принципе, – слишком маленьким было сиденье, рассчитанное, как шутили пилоты, на дрессированную обезьяну.

С соседних стоянок тоже один за другим выкатывались аэропилы, и вскоре вся эскадра выстроилась у стартового флажка взлетно-посадочной полосы. Майкл привстал со своего места, насколько позволили привязные ремни и огляделся. Сегодня в бой шли почти все пилоты, почти тридцать ударных машин. Империя решила нанести мощный удар, и Майкл даже на мгновение посочувствовал черным, сидящим сейчас где-то в южных джунглях.

– Ракета! – крикнул из задней кабины майор.

Майкл уже и сам увидел сигнал на взлет. Резко нажав педаль топливного насоса, капитан повернул ключ запуска, и турбина громко «чихнула», переваривая в своем пока еще холодном желудке первую порцию горючего. Второй чих, третий, и… двигатель ровно загудел на холостых оборотах. Уитворт плавно потянул на себя ручку акселератора, турбина радостно заревела, выходя на взлетный режим. Техники торопливо вытащили из-под колес шасси стояночные колодки, Майкл отпустил главный тормоз, и аппарат, ускоряясь, рванул вперед, набирая скорость для отрыва. Сержант не обманул – двигатель работал ровно, регулировка подачи топлива явно пошла ему на пользу.

Примерно четверть мили аэропил катил по взлетной полосе, стуча колесами шасси по едва заметным неровностям, но через пару секунд толчки на ручку управления прекратились – Уитворт взлетел. Почти сразу он, по привычке, рванул в набор высоты, от чего желудок предательски сжался, но тут же пилот сообразил: он сегодня ведет свою эскадру, лихачить не стоит. Переведя аппарат в плавный вираж, Майкл пошел вокруг аэродрома по кругу, дожидаясь взлета остальных машин. Два дирижабля, на одном из которых летел полковник Элкет, уже оторвались от причальных мачт и неторопливо пошли на юг, попыхивая черным дымом из выхлопных труб.

* * *

Сколько ни прислушивался пилот, ухо не улавливало в работе турбины никаких сбоев – двигатель гудел ровно. Его звук вымывал из мыслей посторонние мысли, убаюкивал. Покрутив рукоятку ручной лебедки, капитан слегка приоткрыл боковую створку кокпита, и в кабину ворвался свежий ветерок, пахнущий, как показалось Уитворту, влажной землей и зеленью. Состояние пилота немного улучшилось, пропала пелена перед глазами, исчез звон в ушах, руки и ноги хоть и с трудом, но слушались хозяина. Теперь Майкл уже и не думал об аварии.

Эскадра шла за ведущим достаточно ровным и компактным строем, растянувшись всего на две мили. Под крыльями сплошным зеленым ковром расстилались джунгли. Но где-то через час на горизонте появилась каменная гряда, за которой и прятался лагерь мятежников. Дойл зашевелился в своей кабине, тоже приоткрыл боковой иллюминатор, высунул голову и начал всматриваться в ландшафт. И, вероятно, сумел-таки разглядеть какие-то ориентиры, потому что через несколько минут просигнализировал брать правее на двадцать градусов. Аэропилы послушно потянулись следом за ведущим.

Миновав гряду, Уитворт разглядел впереди по курсу какое-то белое пятно, резко выделяющееся на фоне зелени. Подлетев чуть ближе, пилот понял – над верхушками деревьев возвышается какое-то искусственное сооружение, похожее на башню. А чуть позже догадался – это не башня, а верхняя часть пирамидальной постройки. Такие сооружения ему уже доводилось видеть в центральной области колонии – это были храмы местных божков. Ведь аборигены до сих пор являлись погаными язычниками.

Увидев храм, майор пришел в некоторую ажитацию, несколько раз высунувшись в иллюминатор и что-то записывая в офицерском блокноте. Затем он дал сигнал, что именно данная постройка и является их основной целью. Уитворт только пожал плечами – ему было абсолютно наплевать, куда сбрасывать бомбы. Храм так храм… Это даже интересней, чем сжигать грязные деревушки. Жаль, что не с кем заключить пари – выдержит строение совмещенный удар всей эскадры или не устоит.

Полностью открыв боковую створку кокпита, капитан выпустил две красные ракеты – сигнал эскадре, что ведущий ложится на боевой курс. Затем Майкл проверил высоту – норма, работу двигателя – норма, построение ведомых – далековато от уставной, но терпимо. Сняв предохранительную планку с гашеток, Уитворт припал к бомбардировочному прицелу. Храм медленно-медленно вползал в первое растровое кольцо, и пилот осторожно поглаживал ребристую поверхность бомбовой гашетки, предвкушая невиданное зрелище – он ясно представлял, какой ад сейчас разверзнется там, внизу.

Вот цель наконец-то вплыла в центральное кольцо. Сброс! Облегченный аэропил резко потянуло вверх, и пилот скомпенсировал разгрузку рулями высоты. Глянув вниз через днищевый иллюминатор, Уитворт убедился, что бомбы благополучно сошли с пилонов. Теперь оставалось только заложить широкий вираж и лечь на обратный курс. Чтобы посмотреть на «плоды своих трудов», капитан после разворота решил пролететь как можно ближе к обработанной цели. И не пожалел – картина разрушения впечатляла: белую пирамиду заволокло огромным пылевым облаком, внутри которого с равномерными интервалами вспыхивали огненные шары. Джунгли возле сооружения уже начали гореть, что вообще-то было довольно странным, при их постоянно высокой влажности. Значит, сильнейший жар от взрывов уже хорошо просушил ближайшие окрестности. Если на земле, как говорил Дойл, находились войска мятежников, сейчас от них остались только кучки пепла.

Майор тоже внимательно смотрел на выполнение задания, высунувшись в боковой иллюминатор до середины груди. Однако никаких эмоций Дойл не выказывал, оставаясь бесстрастным. Хотя уничтожение двух полков сипаев можно было считать несомненной победой. Колониальным войскам редко удавалось уничтожить за один раз такое количество мятежников.

Почти вся эскадра уже отбомбилась, на цель выходили концевые аэропилы, когда из густых зарослей в паре миль от разгромленного храма вдруг вырос столб белого дыма. Он быстро вытянулся в высоту и уперся прямо в днище выходящего на боевой курс аппарата лейтенанта Коннелли. И через мгновение аэропил, так и не успев сбросить свой смертоносный груз, исчез в ярко-оранжевой вспышке взрыва. На землю посыпались горящие обломки.

– Это еще что такое? – потрясенно воскликнул Уитворт, видевший все произошедшее от самого начала до конца, но так и не понявший сути явления.

Майор, тоже увидевший гибель аэропила, резко отпрянул от иллюминатора и зачем-то разблокировал механизм наведения хвостовой картечницы. Хотя куда он собирается стрелять, Майкл не понял. Да и вообще, этой установкой последний раз пользовались несколько лет назад – у мятежников совсем не было авиации, поэтому практически всегда аэропилы Третьей воздушной эскадры летали на все задания без хвостовых стрелков. Только иногда сажали во вторую кабину наблюдателей, как в этот раз майора Дойла.

– Что это было? – прокричал капитан, обернувшись к Дойлу.

Впрочем, он не надеялся, что майор его услышит за свистом турбины. Но разведчик как-то понял, что у него спросили. Быстро написав что-то в блокноте, он вырвал страничку и, перегнувшись через высокий комингс внутреннего люка, сунул бумажку пилоту. Майкл, на секунду оторвавшись от управления, глянул на написанное и обомлел – на листке стояло всего два слова: «Зенитная ракета». Про такие штуки, изобретенные в страшной варварской Северной империи, уже давно ходили слухи среди военнослужащих Королевского воздушного флота. Слухи страшные: говорили, что эти ракеты сами наводятся на аэропилы, ориентируясь на тепло турбин, и потому ускользнуть от них невозможно. Но откуда у грязных аборигенов такое оружие?

Уитворт бросил быстрый взгляд на концевые аппараты эскадры, летевшие следом за машиной Коннелли. Они, увидев жуткую гибель товарища, сошли с боевого курса и сейчас торопливо освобождались от бомб по схеме «На кого бог пошлет». Но новых пусков ракет с земли не последовало.

Постепенно все успокоились, строй аэропилов, разбитый после попадания ракеты, потихоньку выровнялся. Эскадра легла на обратный курс. А на земле еще долго горели джунгли и что-то взрывалось на развалинах храма.

* * *

После посадки на аэродроме майор Дойл протянул Уитворту руку для пожатия.

– Отлично справились, капитан! Я непременно отмечу ваши умелые действия в реляции! Можете вертеть дырку под орден. «Крест империи» вам практически обеспечен!

– Раз уж вы, майор, остались довольны полетом, не соблаговолите одолжить мне небольшую сумму денег? – несколько развязно спросил Майкл. – Мой денщик, каналья, своровал большую часть жалованья…

– Конечно, капитан! Охотно вам помогу! – немедленно откликнулся Дойл и полез за бумажником. – Вот, прошу вас! Двадцати соверенов вам хватит?

– Да, вполне! – ошарашенно ответил Уитворт, принимая и пряча в карман купюры. На такую сумму он и не рассчитывал, ему уже давно не удавалось одалживать у сослуживцев больше двух-трех соверенов, коих едва хватало на одно посещение борделя или опиокурильни.

Дойл, даже не требуя расписку, еще раз пожал пилоту руку и зашагал к штабу, фальшиво насвистывая «Марш конных гренадеров». Видимо, результаты боевого рейда его откровенно обрадовали.

* * *

Вечером Майкл Уитворт добрался до любимого заведения, которое держал старик Маклог, отставной сержант колониальных войск. Внешне это было вполне респектабельное питейное заведение среднего пошиба, где любили пропустить кружечку эля после службы чиновники колониальной администрации. Но основной доход Маклог получал за услуги другого рода – в подвале находился игровой зал и опиокурильня.

Подойдя к барной стойке, Майкл нашел глазами хозяина и подозвал его коротким движением подбородка. Старик подошел не сразу, всем своим видом показывая, что не слишком уважает такого клиента, как Уитворт. Граф регулярно обслуживался в долг, но не так давно терпение хозяина злачного места лопнуло и он велел своим людям не пускать пилота без наличных.

– Что вам будет угодно, сударь? – лениво спросил Маклог, подойдя к Уитворту только минут через пять, когда капитан уже начал закипать от гнева.

Капитан молча бросил на стойку купюру в десять соверенов. Это с лихвой покрывало все текущие долги. Хозяин небрежно смахнул деньги и, вежливо поклонившись, махнул рукой вышибале, топтавшемуся у ведущей в подвал двери. Задрав нос, Майкл с достоинством проследовал в «святая святых» заведения.

Внизу его ослепил свет керосиновых ламп, особенно ярких после приглушенного полумрака верхнего бара и липкой темноты лестницы. Интерьер переднего помещения – игрового зала, роскошью не блистал. Кирпичные стены со следами копоти, деревянная мебель – столы из плохо оструганных досок и неподъемные стулья. Мебель нарочито тяжелая, чтобы ее невозможно было использовать в часто вспыхивающих среди игроков драках. За первым столом играли в скрабб, здесь ошивалась публика попроще. За вторым столом сидели клиенты побогаче и посолидней, игроки в бридж-белот.

Уитворт ревниво покосился на второй стол – на его середине высилась довольно большая куча денег, кто-то хорошо взметнул ставки и сорвет неплохой куш. Но сейчас Майкл искал удовольствие другого рода и поэтому, коротко поклонившись знакомым, прошел во второе помещение.

В ноздри молодого человека пахнуло сладковато-приторным запахом опиума. Майкл несколько раз втянул в себя этот приятный аромат, предвкушая хорошую длинную затяжку.

Сразу за дверью его встретил толстый распорядитель. При виде капитана он недовольно скривился, видимо, вспомнил о долгах, но почти сразу его лицо приобрело слащаво-угодливое выражение. Раз хозяин наверху пропустил этого гостя, значит, вопрос с погашением долга улажен.

Довольно большой подвальный зал был разгорожен занавесками на отдельные «кабинеты». К одному из таких отсеков распорядитель и привел графа. Майкл привычно устроился на топчане, подложив под голову несколько маленьких шелковых подушек, засаленных от частого использования. Почти сразу в «кабинет» проскользнула худенькая девушка в местном одеянии. Девчонка оказалась страшненькой – какая-то кособокая, словно с поврежденными ребрами, на лице красные пятна недавних ожогов. Впрочем, будь она красавицей, то не прислуживала бы в опиокурильне, а имела более престижную «работу» проституткой. Первым делом она с натугой сняла с капитана сапоги и аккуратно поставила их на пол возле входа. Затем помогла Уитворту стянуть пояс с кобурой. Револьвер Майкл немедленно положил в изголовье.

Потом место девушки занял пожилой одноглазый мужчина с трубкой в руке. Он неторопливо начал разогревать опиум, даже не глядя на клиента. Граф смотрел на его «священнодействие» с громадным нетерпением, руки ощутимо подрагивали. Черный шарик тихонько шипел, распространяя вокруг тяжелый, бьющий наотмашь запах. Наконец одноглазый с поклоном передал трубку Уитворту и выскользнул за занавеску.

Майкл со стоном сделал первую, самую сладкую и приятную затяжку, разом окутавшись удушливым дымом. Его тело, жадно ждущее проникновения в легкие «дури», затрепетало, словно в припадке эпилепсии. Первую трубку граф выкурил всего за полминуты, жадными глубокими затяжками. Его наконец-то «отпустило», словно с груди сняли тяжелый камень, лежавший там последние три дня. Он поудобнее откинулся на подушки, ловя «приход», лениво раздумывая: сразу ли позвонить в колокольчик, вызывая одноглазого с новой трубкой или немного полежать, растягивая удовольствие.

Старым курильщикам требовалось три-четыре дозы за раз. Майкл еще не настолько захвачен наркотиком, ему нужно всего две, но каждые два-три дня, иначе начинается мучительная ломка. Каждый день Уитворта начинался с поисков денег на новую порцию «дури». То, что он в своем крайнем вылете не разбился, пребывая в «пограничном» состоянии, – большая удача. Постепенно, неделя за неделей, его захватывало равнодушие ко всему «внешнему». Всему, не связанному с этой пропитанной ядом подвальной комнатой, с засаленными подушками и скрипучими топчанами, продавленными сотнями тел. Всему, что больше трубки с тонким мундштуком: семья, далекий дом в Метрополии, эскадра, сослуживцы.

Полежав час, граф уже было собрался вызывать слугу и потянулся к колокольчику, но тут в щель между занавесок просунулось лицо девушки, «украшенной» красными пятнами ожогов. Рассмотрев в полумраке спокойное лицо капитана и прикрытые глаза, аборигенка проскользнула в «кабинет» и присела возле топчана. Майкл настолько расслабился, что не сразу заметил странность поведения уродины – она явно пыталась на слух понять – спит ли клиент или бодрствует. Впрочем, состояние Уитворта мало отличалось от сна.

Решив, что граф надежно вырубился, пребывая в наркотических эмпиреях, девчонка вдруг прыгнула ему на грудь и вцепилась ладонями в кадык. Переход от расслабленной неги к суровой окружающей действительности оказался настолько резким, что Уитворт первые мгновения даже не сопротивлялся. И только почувствовав, что в легких кончается воздух, начал действовать – попытался оттолкнуть уродину. Но она только сильнее сжала пальцы на кадыке. Близость смерти отрезвляюще подействовала на капитана – он резко, насколько мог, ударил девчонку кулаком в бок. И, вероятно, попал в больное место – громко ойкнув, несостоявшаяся душительница слетела с груди Майкла на пол.

– Ты что делаешь, тварь? – потирая саднящий кадык, рявкнул капитан. – Совсем ополоумела?

– Ты… ты… ты… – забубнила уродина, подбирая под себя ноги – готовилась к новому прыжку. – Ты сжег мою деревню!!!

– Чего?!! – даже слегка удивился Уитворт.

– Деревня Маленга в верховьях Великой реки, две луны назад! – выкрикнула девчонка, взвиваясь в воздух.

Капитан встретил ее прыжок ударом босой ноги, и легкое тельце унесло за занавеску. А Майкл, подобрав револьвер, пожал плечами:

– Маленга? В верховьях реки? Не помню! Я только на прошлой неделе три или четыре деревни бомбил… Кто их считает?

Девчонка рванулась в новую атаку, но на этот раз капитан был готов и встретил душительницу выстрелом в упор. Но наркотические пары все еще бродили в его голове – прицел оказался неточным, пуля лишь немного зацепила уродину. Причем, похоже, в тот самый кривой бок. Застонав, девка змеей уползла куда-то в полумрак за занавесками.

На шум прибежали толстяк-распорядитель и здоровенный охранник. Сунувшись в «кабинет», они сразу наткнулись на еще дымящееся дуло револьвера и отпрянули. Уитворт, поняв, что смертоубийство откладывается, опустил оружие и велел распорядителю войти. В двух словах он объяснил ситуацию, и прислуга немедленно ринулась на поиски виновницы переполоха. Но девчонка словно растворилась в ядовитой атмосфере опиокурильни.

Еще раз пожав плечами, Уитворт снова завалился на топчан, приняв от одноглазого новую трубку. Как шепнул распорядитель: «за счет заведения, в уплату за беспокойство».

* * *

Наутро, просадив за один вечер за карточным столом все одолженные у майора Дойла деньги, капитан вышел из заведения старика Маклога и, поймав рикшу, отправился на аэродром. Где и попытался хоть немного привести себя в порядок. Что ему, правда, не очень удалось – сказывалась бессонная ночь и общее состояние больного организма. Но все же, умывшись, побрившись и поспав несколько часиков на свернутом чехле в тенечке под навесом рядом со своим аэропилом, Майкл пришел в доброе расположение духа и даже не стал орать на сержанта-техника, когда тот разбудил его на закате. Всего лишь дал сержанту в ухо и недовольно буркнул:

– Что надо, урод?

– Господин капитан, сэр, вас срочно вызывает господин полковник! – встав по стойке «смирно», оттарабанил техник.

Отряхнув мундир и поправив ремень, капитан отправился в штаб эскадры, насвистывая веселый опереточный мотивчик. На стоянках аэропилов и возле причальных мачт дирижаблей практически никого не было. Скорее всего полеты в сегодняшнем распорядке дня эскадры отсутствуют. В здании штаба тоже оказалось довольно пустынно – на своих местах сидели штабные, скучали в комнате для брифингов несколько дежурных пилотов, да бдил в приемной командира сухощавый пожилой лейтенант – адъютант полковника Элкета.

Кивком головы поздоровавшись с адъютантом, Уитворт зашел в кабинет командира без доклада. Элкет сидел в «мягком» уголке, утонув в пухлом кожаном кресле и курил сигару. Рядом, на диване, грея в руке бокал с бренди, вольготно расположился давешний майор-разведчик.

– О, капитан! Вы необыкновенно быстро! В этот раз вас не пришлось искать по всем злачным местам города! – язвительно сказал Элкет.

Впрочем, улыбнулся полковник вполне доброжелательно.

– Хотите бокальчик бренди?

– С удовольствием, сэр! – немедленно откликнулся Уитворт, судорожно соображая: к чему может привести подобная доброта командования. Пошлют в пехотную цепь с одним патроном в барабане?

За бренди, однако, почему-то пошел разведчик. По-хозяйски открыв поставец, набитый разнокалиберными бутылками, Дойл щедро плеснул в пузатый бокал и, сунув его Майклу, снова плюхнулся на свое место. А капитан, пригубив действительно замечательный напиток, так и остался стоять. Полковник примерно минуту рассматривал своего подчиненного сквозь клубы ароматного сигарного дыма и наконец соизволил произнести:

– Присаживайтесь, дорогой Майкл! Разговор у нас будет конфиденциальный.

Первым заговорил майор.

– Видите ли, капитан, наши высоколобые умники из технического комитета изобрели некое… чудо-оружие. И честь первыми применить его предоставлена вашей эскадре. После вчерашней… проверки… да, именно проверки, мы приняли решение доверить первую бомбардировку именно вам.

– Так это бомба? – уточнил Уитворт.

– Технически – да! – непонятно ответил майор.

– Вам, капитан, вполне достаточно знать, что эта штука крепится на штатный пилон вашего аэропила и для ее сброса используется штатное оборудование. Принцип действия оставьте ученым умникам! – веско сказал полковник. – Вылет завтра утром, на рассвете. Пойдете в одиночку.

– В одиночку, сэр? – удивился Уитворт.

– Я и майор Дойл будем контролировать ваши действия с дирижабля.

– А маршрут, сэр?

– Маршрут вам уже известен – тот самый объект возле деревни Пасан, который вы обрабатывали вчера. Надеюсь, что дорогу вы запомнили?

– Так точно, сэр, запомнил! – кивнул Уитворт. – Но мы ведь там все раскатали по камушку. Я сам видел, как в радиусе пары миль от этого… объекта горели джунгли!

– Храм богини смерти… – небрежно обронил Дойл.

– Что, простите, вы сказали? – Майклу показалось, что он ослышался.

– Я говорю: вчера вы раздолбали языческий храм! – спокойно ответил майор. – Аборигены посвятили его богине смерти. Это весьма почитаемый в этой вонючей дыре культ. Ей приносят кровавые человеческие жертвы. Так вот: по данным разведки, под этим храмом расположены многоуровневые подземелья, в которых во время бомбежки сумели спрятаться жрецы и большая часть мятежников. И наше чудо-оружие поможет изжарить проклятых язычников у собственных кровавых алтарей.

– Под землей? – снова решил уточнить капитан. – То есть эта штука может пробить несколько футов скального грунта?

– До шестидесяти ярдов скального грунта, если быть точным! – с крайне довольным видом ответил Дойл.

Уитворт кивнул. Ну что же – если майор говорит правду, то умники действительно создали нечто чудесное. И ужасное. Испробовать это новое оружие на грязных аборигенах – почетное задание.

– Капитан! Задание крайне секретное, поэтому с сего момента вы не должны покидать территорию штаба! – веско сказал Элкет. – Думаю, что будет лучше, если остаток дня и ночь вы проведете в моем кабинете. В комнате отдыха есть ватерклозет и умывальник. Спать будете на этом диване. Еду вам принесут из столовой. Инструкцию по применению нового боеприпаса вы получите непосредственно перед вылетом. Там есть нюансы, касающиеся высоты сброса. Вопросы?

– Никак нет! – бодро гаркнул Уитворт. Диван в кабинете полковника всяко лучше свернутого чехла на стоянке или продавленного топчана в опиокурильне.

* * *

Рассвет застал капитана Майкла Уитворта в воздухе. Некоторое время граф даже любовался алыми всполохами на белоснежных крыльях аэропила. Неспешно плывущий парой миль выше дирижабль так и вообще казался красным.

Турбина, несколько раз проверенная техниками, ровно и мощно свистела, показания приборов были в пределах нормы. Практически незагруженный аппарат великолепно слушался рулей – чудо-бомба весила всего около тысячи фунтов. Еще на предполетном осмотре аэропила Уитворт обратил внимание на небольшие габариты и странный вид боеприпаса: чудесное и ужасное оружие напоминало слегка усеченный конус длиной десять футов. При этом крепления к пилону, два больших стальных хомута, казались чужими – словно их присобачили к изящному корпусу бомбы кустари-одиночки. На светло-зеленом боку конуса виднелись нанесенные белой краской через трафарет буквы, которые упорно не желали складываться в слова. И в них тоже было нечто странное. На миг в мозгу пилота даже мелькнуло предположение, что это кириллица, используемая в далекой Северной империи. Но эта глупая мысль почти сразу отошла на задний план – стали бы северные варвары снабжать своим оружием Колониальные войска.

На инструктаже майор Дойл особенно напирал на требование к соблюдению необходимой для сброса высоты. И даже проговорился в запале, назвав чудо-бомбу «проникающей противобункерной боеголовкой». Это название тоже заставило капитана задуматься – слишком оно было нетипичным для Королевского воздушного флота.

К объекту атаки Майкл подлетел, когда солнце уже довольно высоко поднялось над землей. Каких-либо развалин давешнего довольно большого храма не просматривалось. На месте бомбардировки виднелось лишь огромное черное пятно выжженной земли. Уцелевшая по краям проплешины растительность пожелтела, крупные деревья повалило, словно здесь разгулялся чудовищный торнадо. Во многих местах джунгли продолжали гореть. На взгляд пилота, совмещенного удара всей эскадры должно было хватить с избытком, чтобы там, внизу, не осталось ничего живого. Но начальству видней – если оно решило повторить бомбардировку, значит, действительно кто-то мог уцелеть.

Капитан слегка снизился до нужной высоты и лег на боевой курс. Привычно проверил работу двигателя и огляделся. Турбина работала как часы, а в безоблачном синем небе было пустынно. Лишь далеко за кормой виднелась темная точка – дирижабль с контрольной группой.

– На боевом! – негромко, даже не стараясь перекричать свист турбин, сказал полковник Элкет, повернувшись к разведчику.

Стоящий на ходовом мостике Дойл отложил мощный бинокль, через который он последние пять минут разглядывал цель. По его сигналу все находящиеся рядом офицеры и нижние чины надели огромные очки с толстыми черными стеклами.

– Дистанция? – при помощи слуховой трубки запросил у командира воздушного корабля майор.

– Пять миль! – ответил пожилой подполковник, начавший службу чуть ли не во времена монгольфьеров.

– Безопасная… – про себя сказал Дойл, а вслух продолжил опрос: – Высота и курс?

– Высота – три, курс сто десять! – отрапортовал подполковник.

– Надо взять на три румба левее! Уменьшим парусность, не так сильно будет болтать при прохождении ударной волны, – наклонившись к уху Дойла, подсказал Элкет. Обращаться напрямую к командиру дирижабля, минуя голову ответственного за проведения операции, он счел неэтичным.

– Лево три! – скомандовал Дойл, и подполковник отрапортовал его распоряжение.

Рулевые, ворочая свои пятифутовые штурвалы, торопливо развернули дирижабль носом к цели. Все стоящие на мостике замерли, предвкушая невиданное зрелище. Белая клякса аэропила уже почти приблизилась к черной дыре в густом зеленом ковре джунглей. И Дойл и Элкет прекрасно знали, что выжить после взрыва боеголовки Уитворту вряд ли суждено. Им намеренно жертвовали, командиру эскадры надоел заносчивый хамоватый пилот, наркоман и картежник.

Но смерть настигла Майкла гораздо раньше – внезапно для всех с земли поднялся столб белого дыма.

– Ракета! – едва успел выдохнуть Дойл.

Аэропил Уитворта исчез в ярко-красной вспышке взрыва. Вниз посыпались горящие обломки. А несколькими секундами позже такие же зенитные ракеты угодили в горячие двигатели дирижабля. Мгновением позже огонь перекинулся на баллоны с газом.

* * *

Штабс-капитан Чернов, глядя на вспухшее в небе искусственное черно-белое облако, удовлетворенно кивнул и немножко нервно сказал механику-водителю, чья голова в ребристом шлемофоне торчала из соседнего люка «Арматы»:

– Отлетались лаймы…

Затем лейтенант нырнул в утробу боевого отсека новейшего летающего танка Российской империи и, пощелкав кнопками радиостанции, связался с командованием.

– Ваше высокопревосходительство! Докладывает Чернов! Наш ЗРК отработал штатно. Все воздушные цели уничтожены.

– Отличная работа, капитан! – пророкотал из наушника гарнитуры голос начальника отдела специальных операций Главного разведывательного управления Генерального штаба генерала Карловича. – Да, вы не ослышались: именно капитан! Можешь снимать звездочки с погонов![2] Благодарю за службу!

– Премного благодарен, ваше высокопревосходительство! – радостно рявкнул в микрофон новоиспеченный капитан.

– Борис Ефимович, как себя повел «образец»? – генерал перешел с уставного тона на доверительный.

– Детонации «образца» не произошло, Фридрих Германович! Через час вышлю в район падения аэропила поисковые группы.

– На этот раз союзнички не подвели? – хохотнул генерал.

– Нет, Фридрих Германович, в этот раз мы у этих… дикарей все ПЗРК отобрали! – улыбнулся Чернов. – Хорошо еще, что после позавчерашнего несанкционированного пуска лаймы все-таки решились на повторный налет.

– Дурачье! – хмыкнул Карлович. – Сперли где-то в ином мире русскую же боеголовку и носились с ней как с писаной торбой. И ладно бы попытались разобраться в устройстве и повторить разработку, так нет – в анусе у них свербело: так долбануть кого-нибудь хотелось. На нас напасть у них кишка тонка, так на дикарях решили отыграться.

– Так, Фридрих Германович, нападать на нас – извращенный способ самоубийства! – ввернул Чернов. – И они прекрасно об этом знают.

– Вот именно, Борис Ефимович, вот именно! – рассмеялся генерал Карлович. – Сколько раз им твердили: этот мир наш!

Юстина Южная

Откуда берутся баньши

Сроду набережная Лиффи, темная и спокойная по ночам, не слышала столь искреннего «Нет, ни за что, никогда!», исполняемого со всей страстью раскаявшегося грешника. «Все деньги спустил я на виски и эль…» – выводил громогласно, но несколько жалобно, мощный голос с крепким дублинским выговором.

Еще бы не жалобно! До хибары на противоположном конце города еще ползти и ползти, а Дугги О’Доэрти уже исчерпал все запасы бодрости, отпущенные ему на сегодня. Сохранять вертикальное положение с каждым шагом тоже становилось все труднее. «О нет, никогда!» – прорыдал Дугги, вываливаясь с тротуара на мостовую и тут же шарахаясь от припозднившейся двуколки. Шлепнулся в лужу, с минуту отдыхал там и лишь затем погрозил вслед коляске внушительным пролетарским кулаком. На полноценное проклятье его не хватило. Каким-то чудом углядев и подобрав слетевшую кепку, он встал, опираясь на каменную тумбу, и – не иначе для того, чтобы настроить себя на новые тяготы пути, – затянул печальное про сладкую Молли Мэлоун с ее ракушками, моллюсками и пагубной лихорадкой.

Песни, начинавшейся раз десять, раз пятнадцать прерывавшейся и раз двадцать оканчивавшейся на предпоследней строчке, хватило ровно на квартал. Дугги уже готовился проорать «…и мидии свежие, оу!», когда его (в двадцать первый раз) что-то отвлекло. «Что-то» было звуком, грустным, но настойчивым. Пройти мимо – невозможно. О’Доэрти затормозил носом в фонарный столб, развернулся; взгляд потек по узкой улочке, чуть было не утоп в очередной луже, но в конце концов остановился на непонятном силуэте у стены. Что еще за напасть?

У силуэта были плечи, и они вздрагивали, голова с копной рыжих волос покоилась на худеньких коленках, звук доносился откуда-то из-под копны. «Баба, – подумал Дугги. – Плачет». Он сделал пару нетвердых шагов по направлению к рыжеволосой. Та всхлипнула и подняла голову. Заплаканное личико, не очень юное, но определенно милое, распахнутые глазищи, искрящие зеленым, белые тонкие ручки. «Не баба… леди, – икнул О’Доэрти. – Гол… раздетая! В сентябре… на улице». И действительно, из одежды на леди имелась только коротенькая шелковая сорочка на узких бретельках, небольшой кулончик и мягкие сапожки под цвет глаз.

Щеки Дугги, и без того багровые от полночных возлияний в пабе, покраснели еще сильнее.

– Вы того… ч-чего здесь? – пробормотал он и, не дождавшись ответа, принялся великодушно стягивать с себя мятый пиджак: – Нате вон… прик-кройтесь, а то ж хло… халы… холодно!

Видать, незнакомка и впрямь попала в серьезную переделку, потому что она не вскочила и не бросилась бежать прочь от загулявшего пьянчуги, а протянула руку и робко приняла щедрый дар. Закутавшись, поднялась на ноги.

– Спасибо, добрый сэр, – прошелестел ее голосок.

– Ч-чего? – не расслышал Дугги.

– Спасибо, – повторила она уже громче. – Сэр, простите, если моя просьба покажется вам неуместной, но мне не к кому здесь обратиться…

– Ч-чего?

Рыжеволосая поняла, что говорить нужно короче и строго по существу.

– Вы не приютите меня у себя дома? Хотя бы на одну ночь?

О’Доэрти широко взмахнул рукой, едва не свалившись под газовый фонарь.

– К-нечно! – Он уставился на ничем не укрытые ножки зеленоглазой незнакомки, затем благородно отвернулся. – П-шли… те.

Дальнейший путь помнился нечетко. Вроде бы Дугги шел впереди рыжеволосой, показывая дорогу, пел ей новомодные куплеты, подхваченные в этом чертовом пабе, затем уже не шел, а будто бы летел… и незнакомка летела вместе с ним. У нее было очень костлявое плечо, и он долго выговаривал ей, что настоящая леди – а он их повидал… не, чесслово, видел! На ярмарке вот, например! – должна быть пышной и мягкой. Женщина вздыхала и продолжала тащить его на себе дальше… Хотя, какое тащить! Они летели, они порхали, как ночные мотыльки, качались в лодчонке на высоких волнах, во мгновение ока они добрались до комнатушки Дугги и там… Начали орать. Как орут чайки. Мерзко, надрывно. Просто невыносимо!

Проморгавшись, Дугги открыл глаза. Светило солнце. В оконные щели врывался прохладный ветер с побережья. Где-то рядом кричали чайки.

– Святой Патрик, – пробормотал О’Доэрти, сползая с узкой кровати. Он тут же пожалел, что вообще пошевелился. В голове стучали армейские барабаны, внутренний барометр показывал великую сушь. – Пить, – простонал он.

Неожиданно сбоку послышалось журчание воды. Дугги медленно повернулся. Тонкие женские ручки поставили кувшин на место и протянули мужчине кружку с какой-то жидкостью. Вздрогнув, он поднял взгляд выше. Незнакомая рыжеволосая леди в одном белье и изгвазданном пиджачке Дугги стояла возле кровати, посматривая на О’Доэрти с робостью и осторожным сочувствием.

Дугги моргнул еще раз. Видение не исчезло.

– Вы кто? – просипел он пересохшей глоткой.

Женщина беспомощно затопталась на месте.

– Меня зовут Кэрри, добрый сэр. Вчера вы любезно разрешили мне остаться у вас дома.

Барабаны застучали сильнее. Дугги сжал ладонями пульсирующие виски в попытке унять этот развеселый марш.

– Меня еще никто не называл сэром, – пробормотал он и потянулся за кружкой, вздохнул: – Вода? Эх, пива бы.

– Пива? – встрепенулась женщина. – Один момент.

Она буквально вырвала кружку из пальцев Дугги и отвернулась к стене. Тот хотел было возмутиться – что эта рыжеволосая себе позволяет! Что она там вообще делает? Сунула мизинец в воду? Но Кэрри уже обернулась снова, на этот раз подавая мужчине темный напиток с пенной шапкой наверху.

– Откуда…

Впрочем, О’Доэрти не договорил, вцепился в емкость обеими руками и в пару глотков выхлестал все до дна. Довольно крякнул, вытирая губы. И, пожалуй, только сейчас осознал происходящее.

– Так вы это, ночевали тут, что ль? – спросил он, косясь на экстравагантное одеяние зеленоглазой.

– Ну да. Понимаете, – личико женщины вновь опечалилось, – мой дом разрушен. Мне совершенно некуда идти. Возможно, с моей стороны будет навязчиво просить вас о еще большем одолжении, однако… не могли бы вы позволить мне пожить у вас какое-то время?

– Э! Леди, стойте-ка! – вскинул ладонь Дугги. – Какое пожить? Чего это вы удумали? Где у меня жить-то? Вы уж извините, но…

Глаза Кэрри мгновенно наполнились слезами величиной с фасолину.

– Пожалуйста! – воскликнула она и упала к его ногам, ломая руки. – Не прогоняйте меня! Я ничего не знаю про… про это место. Мне нужно хоть немножко времени. Прошу вас, добрый сэр.

Обалдевший от такого напора Дугги даже подался назад. Попытался отцепить рыжеволосую от своих коленок, но та держалась крепко.

– Ну ладно, ладно, – наконец выдавил он и махнул рукой. – Черт с вами, оставайтесь. Пока. Но уж не знаю, где вы собираетесь тут… э-э… спать. Кровать у меня одна.

– Ничего, – воспряла ночная знакомая. – Я рядом с дверью, на циновочке. Это не доставит мне больших неудобств. Сегодня не доставило.

– Так вы ж это… леди.

– Не совсем, – смутилась она. – Я не очень высокого рода. Вы вполне можете обходиться со мной по-простому. Кстати, могу я узнать имя доброго сэра?

– Дугги… Дуглас О’Доэрти, мэм.

Он вдруг заметил, что на нем не снятые с вечера штаны и рубашка – мятые, нечищеные и не очень хорошо пахнущие. Потер щетину на подбородке, машинально пригладил торчащие во все стороны волосы. Захотелось сплюнуть, но при рыжеволосой Дугги не решился.

– А вас? Как вы сказали, вас звать?

– Кэрри. Просто Кэрри, с вашего позволения.

– Ну, живите, в общем. Недолго только. И учтите, я нынче безработный. Проклятые англичане! Выгнали меня из доков. Как вас кормить, если мне самому жра… есть нечего. И одежду вам надо какую-то, а то ж совсем, прости Господи, срамота получается. Как вы на улице в таком виде появитесь?

– Одежду? – Женщина неожиданно смутилась. – Ах да, конечно, здесь так не ходят.

Она задумалась, потом расстегнула на шее цепочку с кулоном.

– Возьмите. Это настоящее золото. Наверное, должно хватить.

Получив маленькое сокровище, Дугги просиял. Кажись, дела идут на лад! Кредит у Магвайра был исчерпан ровно вчерашним вечером.

Выделив Кэрри крошечный закуток и занавесив его ветхим покрывалом, Дугги кое-как привел себя в порядок и отправился в ломбард. Отчаянно поторговавшись и выручив за кулон пристойную сумму, он немедленно ринулся по Графтон-стрит в поисках подходящего паба. На полпути остановился, плюнул в сердцах – совсем забыл! Наряд для Кэрри. Вот навязалась на его голову. И он уныло повлекся в магазин готового платья.

Притащенная им домой кошмарная мышастая блуза с бешеным количеством пуговиц и не менее выразительная синяя юбка вызвали, однако, у Кэрри неподдельный интерес. Спрятавшись за покрывалом, она облачилась в принесенный наряд, выпорхнула на середину комнаты и прокружилась, оценивая «летучесть» нижних юбок.

– Ну как? – с любопытством спросила она.

– Да сносно вроде, – развел руками Дугги, оглядывая получившийся бесформенный балахон. – Пояс какой-то придумать, и сойдет. Вы это, расскажите хоть, что у вас случилось? А то «дома нет», «ничего нет»…

Улыбка Кэрри потускнела.

– Дуглас, разрешите мне объяснить все позже, – она шмыгнула носом. – Сейчас мне будет трудно это сделать.

О’Доэрти ничего не понял, но пожал плечами. Ладно, если дамочка так расстроена, пусть не говорит пока.

Последующие дни Дугги провел в непривычном для себя режиме. Ложился рано, вставал утром. Бродил по окрестностям в поисках приработка. Поначалу взялся за дело резво, не без энтузиазма. На его попечении леди! Что же, он не сможет произвести впечатления?! Но с каждым днем возложенные на себя обязанности утомляли его все больше. Труд в таких количествах – что-то новенькое. Да, проклятые англичане действительно уволили его, не предоставив никакой иной работы в порту. Вот только было это шесть лет тому назад… С тех пор Дугги перебивался случайными заработками, и, надо сказать, его такое положение вполне устраивало. Много ли нужно честному пролетарию? Горбушка хлеба днем, кружка пива вечером. Ну, допустим, не одна кружка. И допустим, не только пива. Но все-таки. Захотелось – встал, пошел, заработал, отнес деньги Магвайру, тот отдал в распоряжение Дугги несколько бутылок своего фирменного пойла – чего еще надо!

А тут дамочка. Сидит дома, ждет его каждый вечер. И в паб не завернешь, вроде как совестно.

Отправить бы ее на работу. Но она ж леди, ни к чему толком не приучена. Хотя… надо бы у нее вызнать поточнее. Может, на что и сгодится. Да еще странная она. Вот очень странная. Городской жизни не знает, за порог выйти боится. Раз вернулся он чуть раньше, чем собирался, и с порога – картина: окно нараспашку, стоит рыжеволосая посреди комнатки, а вокруг нее воробьи хоровод водят. Ну как водят. Летают, конечно, но строго по кругу. И мелодию начирикивают, симпатичную такую. Уж в песенках Дугги разбирается неплохо. Едва Кэрри его заметила, тут же замахала на птиц руками. Кыш, мол, кыш. Затем повернулась виновато. «Извините, Дуглас, проветрить хотела, а они тут налетели. На хлебные крошки, наверное, польстились». Никаких крошек на столе не было и в помине, однако Дугги не стал расспрашивать. Только на всякий случай отыскал ножик и этой ночью спрятал его под матрасом. Что б, стало быть, под рукой, если что.

Приносила дамочка несколько раз пиво в кувшине откуда-то. Причем хорошее. Не разведенная конская моча, которую вечно норовил ему подсунуть Магвайр. Откуда взяла, ежели, кроме воды, у них ничего и не имелось? А герань! Лет десять стоял на подоконнике горшок с этой засохшей дрянью. Остался от давней зазнобы, все руки не доходили выкинуть. Рыжеволосая нашла, денек покопалась в слежавшейся сухой земле, а на следующий – в горшке оказался зеленый росток. Странная, одно слово.

Через пару недель случился «казус», как любил говаривать Магвайр, подцепив словечко от кого-то из заезжих, не побрезговавших его заведением, торговцев. Дугги возвращался домой ближе к полуночи, трезвый и оттого очень злой. Сегодняшний наниматель заплатил меньше, чем договаривались, и нужно было придумать, где наскрести еще, ибо срок оплаты за хибарку приближался неумолимо. Тем не менее все шло относительно благополучно, пока дорогу О’Доэрти не заступил дюжий молодчик в рыбацком свитере и надвинутой на глаза кепке. Дугги напрягся, сунул руки в карманы пиджака, попытался пройти мимо, но ему не дали.

– Эй, работяга, поделись-ка с другим работягой чем бог послал.

Дугги начал свирепеть. Мало того, что недоплатили. Так еще и последнее отобрать хотят. Никаких дружков у молодчика не имелось, и О’Доэрти расхрабрился, поднимая голову и готовясь принять вызов.

В общем, дело закончилось суровой дракой, и домой Дугги притащился в весьма плачевном состоянии (деньги, впрочем, остались целы). Но разбитая, кровоточащая бровь, свернутый нос, вывихнутое плечо… Кряхтя и охая, Дугги вскарабкался на постель и дал волю стонам, проклятьям и жалобам на жизнь.

– Я помогу, – порхнула к нему Кэрри.

В ее ладонях, словно по волшебству, возник кубок с необычным питьем, пахло оно травами и чуть дурманило рассудок. Дугги было запротестовал, но Кэрри ласково взглянула своими зелеными глазами, не менее ласково схватила его за вихры, и когда рот у него открылся в беззвучном вопле, недрогнувшей рукой влила в глотку несколько капель подозрительного напитка.

– Это поможет, – шептала она, пока Дугги уплывал в приятное беспамятство.

К счастью или к сожалению, беспамятство оказалось не полным. Он будто со стороны наблюдал, как легким, неуловимым движением Кэрри вправляет ему плечо, как она гладит тонкими пальчиками его нос, и тот выравнивается под ее прикосновениями, как женщина прикасается губами к рассеченной брови, и рана затягивается, словно это прикосновение не обычной женщины, а… а…

Святой Патрик!

Едва Дугги очнулся, тут же вскочил на ноги и рванул прочь из дома. Но не тут-то было. Кэрри – молчаливо и грустно – встала возле двери, загораживая проход.

– Не надо, сэр Дуглас, – попросила она.

– Ты… ты…

– Ну да, – женщина опустила глаза.

– Фэйри, – выдохнул О’Доэрти, шлепаясь на пол.

– Ши, – подтвердила рыжеволосая.

Прошло, наверное, минут с десять, прежде чем Дуглас рискнул пошевелиться.

– А почему у тебя нет никакого… э-э… уродства? – спросил он осторожно. – Мне бабушка говорила, фэйри всегда можно вычислить по какому-нибудь недостатку.

– Думаю, по-вашему это – недостаток.

Кэрри повернулась спиной, откинула волосы, обнажая затылок. В затылке виднелась маленькая аккуратная дырочка.

– Так я разговариваю с деревьями, – сказала ши.

– Значит, ты… не злая фэйри? Помогла мне. И пиво вон носила.

– Раньше я охраняла рощу.

Кэрри вздохнула и опустилась на пол, рядом с Дугласом.

– Так это, расскажи, что ль. Как ты в городе-то оказалась?

Еще один вздох.

– Мою рощу уничтожили. Люди строили новый порт. Они вырубили все деревья, разрушили холм, в котором я жила. Я пыталась остановить их. Долгое время мне даже удавалось. Ну знаешь, у нас есть свои секреты. Можем страху напустить на смертных, можем морок навести, можем попросить помочь баньши или лепреконов. Но баньши всегда себе на уме, помощь же лепреконов обходится очень дорого, да и не держат они слова, если другая сторона им больше золота предложит. Так у меня и получилось. Хозяева стройки сговорились с лепреконами, и те бросили меня, ушли в другое место. А одна я не справилась.

Кэрри помолчала.

– У вас, людей, тоже свое колдовство есть. Ваши строители им воспользовались – мой холм обложили кусками какой-то твердой пакости и… – она запнулась, очевидно, вспоминая слово, – взорвали. А я с местом обитания связана крепко, меня выбросило куда-то далеко-далеко, хоть я и не находилась в холме в этот момент. Пришла в себя уже на улице города. Мне было страшно… и мне очень был нужен дом. Пусть временный. Иначе я могла бы просто раствориться, исчезнуть.

– Вон оно чего, – присвистнул Дугги. – Проклятые англичане! Ну, тогда ясно. А сейчас?

– Сейчас я вновь набираюсь сил. Кроме того, изучаю ваши повадки и обязательно стану сильнее. Тогда никто не сможет больше прогнать меня из дома. – Фэйри гордо вскинула подбородок, но вдруг виновато моргнула. – Не бойся, тебе я зла не причиню, ты меня спас.

Дугги почесал макушку.

– И долго ты собираешься у меня… гостить?

– У тебя хорошо, спокойно. Можно я останусь пока?

О’Доэрти развел руками. Что, мол, с тобой делать, оставайся. И фэйри осталась.

Продержался Дугги еще три недели. Нет, Кэрри была мила и добродушна. При случае всячески к нему ластилась, и Дугги грешным делом решил даже, что рыжеволосая в него втюрилась. Но она его пугала. Он так и видел перед собой эту ее дырку в затылке. И ладно бы только пугала. С ней он по-прежнему был вынужден каждый день вскакивать ни свет ни заря и отправляться на заработки. А главное, никаких пабов! Пара кружек, сотворенных фэйри из воды, перед сном – не в счет. Да и безопасно ли глотать воду, до которой дотрагивалась ши? Бабушкины истории – захватывающие, но большей частью леденящие душу – раз за разом всплывали теперь в памяти Дугласа. В них тоже фэйри сначала заманивали путников сладкими речами, а затем вершили над ними свои обряды.

Кэрри, может, еще ничего бабенка, но возьмет заявится однажды в гости ее сестрица баньши – и пойдут у них Дуггины ребрышки под пивко.

«Нет, так дальше продолжаться не может!» – решил О’Доэрти и, вместо того чтобы пойти на работу, отправился на прогулку по ближайшим рощам. Потом сходил еще разок. Вернувшись, много думал. И наконец завел разговор с Кэрри.

– Я нашел для тебя дом, – сообщил он.

– Правда? – обрадовалась рыжеволосая. И тут же насторожилась. – А где?

– Да недалеко тут. Ну, не очень близко, но рощица хорошая. Тебе подойдет.

– Это хорошо, только… мне же придется покинуть тебя.

– Ничего-ничего! – слегка испуганно воскликнул Дугги. – Ты сможешь приходить ко мне в гости. Иногда. Если захочешь.

– Да? – Кэрри снова оживилась. – Тогда чудесно. Покажи мне это место.

– Конечно. Хоть завтра.

Новый дом Кэрри понравился. Небольшой лесок с полянкой в центре, несколько красивых аккуратных холмов, никем до сего дня не занятых. Фэйри поблагодарила Дугласа и соблаговолила обосноваться здесь. На прощанье она свернула в трубочку желтый лист орешника, дунула, и на ее ладони образовался вытянутый музыкальный свисток с шестью дырочками. Кэрри протянула его Дугласу.

– Вот. Это если тебе понадобится позвать меня. Я прилечу немедленно, – краснея, произнесла она. – И запомни: не верь лепреконам, в каком бы обличье они ни приходили. Они всегда обманут.

Какие лепреконы? Зачем ему это? Дугги взял свисток, скороговоркой пробормотал «спасибо» и поспешил убраться из заповедного – теперь, с появлением там фэйри – леса. Свободен! Неужели он свободен?!

Этим же вечером Дугги напился так, как, наверное, еще никогда в жизни. Все, больше никаких женщин! Нет, то есть женщины – это прекрасно, но простые и понятные. Свои, земные, а не… как некоторые.

Зима прошла тихо и спокойно. Дугги все так же перебивался случайной подработкой; едва не замерз в особо холодный январь – дров для домовой печки хватало лишь на поддержание температуры, пригодной для выживания, но не более. Тут он подумал, что лепреконы с их золотом были бы очень кстати.

Выручили его, однако, не лепреконы. Кэрри – опять не поймешь, к счастью ли, к горю – старалась навещать непутевого Дугги и в очередной раз принесла ему угля для растопки. И где только раздобыла?

К весне дело пошло на лад. Снова на улицах Дублина было тепло, Магвайр опять открыл Дугги кредит, и О’Доэрти позабыл на время о рыжеволосой фэйри.

А та и впрямь отчего-то пропала. Не навещала своего спасителя месяц, другой, третий… «Наверное, освоилась, теперь я больше ей не нужен», – с облегчением решил Дуглас.

Узнал о ней он самым нетривиальным образом.

Однажды, возвращаясь из центра, почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернулся. Померещилось, будто в проулке быстро скрылась темная фигура. Нахмурился, но больше ни в этот день, ни в последующие ничего не произошло. А спустя неделю возле его дома остановилась закрытая коляска. Трое серьезных мужчин в сером выскочили из нее, скрываясь за дверью. Спустя всего пару минут брыкающегося Дугги выволокли из комнаты и затолкали в коляску. Свистнул бич, лошади сорвались с места, унося О’Доэрти в грозную неизвестность.

Он уже приготовился к смерти, сотню раз мысленно воззвал к святому Патрику и к святому Петру заодно, но вместо застенков, казематов, сточных канав и темных пещер Дугги в конце концов оказался в просторной светлой комнате. Очень богатой комнате. С тяжелыми бархатными портьерами, мебелью красного дерева и хрустальными канделябрами.

Трое сопровождающих оставили его рядом с массивным столом, не предложив сесть, не сели и сами, лишь отошли к дверям. Дугги стоял, переминаясь с ноги на ногу, больше всего опасаясь задеть хрусталь или испачкать ботинками дорогой ковер, хотя… уже испачкал.

Дверь отворилась. Невысокий человек, полноватый, с сеточкой багровых прожилок на щеках и тяжелым взглядом, прошел в комнату и уселся за стол, напротив оробевшего Дугги. Одет человек был под стать комнате – богато.

– Так-так, – произнес он, осматривая О’Доэрти с ног до головы. – Значит, это тот самый? – обратился человек к серой троице. Говорил он с отчетливым английским акцентом.

– Да, сэр.

– Поразительно. Что ж, подойдите, – он махнул Дугги.

Тот сделал робкий шаг к столу.

– Да ближе, ближе, не мнитесь. – Дождавшись, когда подневольный визитер окажется совсем недалеко, человек продолжил: – Нам стало известно, мистер О’Доэрти, что одно время у вас проживала некая особа. Осенью, если не ошибаюсь.

Дугги недоуменно кивнул. «Богач», так Дуглас окрестил его про себя, улыбнулся.

– Особа, которая в некотором роде является не вполне человеческим существом, – понизив голос, сказал он. – И которая сейчас… обитает, назовем это так, в лесу к югу от города.

О’Доэрти кивнул снова, все больше впадая в ступор. Богач откинулся в кресле, побарабанил пальцами по губам, опять наклонился к столу, поманив Дугласа еще ближе.

– Я хочу сделать вам деловое предложение, мистер О’Доэрти.

– Откуда вы знаете мое имя? – только и смог выдавить тот.

Богач смерил его сочувственным взглядом.

– Посмотрите на меня, мистер О’Доэрти. Вам не кажется, что если я захочу что-то узнать, я это узнаю? Но не будем терять времени. Так вот, деловое предложение. Я выделю вам некоторую сумму… значительную сумму, если вы окажете мне одну маленькую услугу.

– К-какую? – пробормотал Дугги.

– Вам нужно будет попросить ту рыжеволосую особу, с которой вы так близко знакомы, провести с вами один вечер.

– Провести вечер? И… все?

– Да, мистер О’Доэрти, все.

– И за это вы дадите мне денег.

– Именно так.

Дугги нахмурился. Подвох. Как пить дать подвох! Но в чем?

– Она неплохая женщина, сэр. Хоть и ши. Не знаю, что вы задумали, но лучше вам объясниться, иначе ничего я делать не буду.

Дугги вперил взгляд в пол, храбрый и непокоренный. Богач понимающе хохотнул.

– Знаете, мистер О’Доэрти, давайте я сначала покажу вам, о какой сумме идет речь.

Он махнул рукой, и один из троицы, подойдя, выложил на стол внушительный… не кошель даже, а целую мошну. Завязки скользнули, открывая содержимое. Челюсть у Дугги медленно опустилась вниз. Соверены. Золотые соверены. Чтоб ему сквозь землю провалиться. Он сглотнул, пытаясь хоть как-то смочить разом пересохший рот.

– А… – протянул он.

– И все это за то, чтобы вы провели один вечерок в обществе вашей доброй знакомой.

– Сэр, – заставил себя произнести Дугги, – все-таки объясните. Зачем?

Богач вздохнул:

– Мистер О’Доэрти, вы наверняка слышали о новом поселке, который строится вблизи Дублина. Хороший поселок. Многие из состоятельных жителей города давно мечтают приобрести там маленькие уютные домики. Но их мечта может сбыться лишь при условии отсутствия в данной местности одного всем мешающего зеленого насаждения. Понимаете, на его месте планируются совсем иные сооружения, мистер О’Доэрти. И я, как тот, кто несет ответственность за строительство, разумеется, устранил бы это маленькое недоразумение, если бы не некая рыжеволосая особа, поселившаяся как раз на месте будущей… скажем, школы.

Теперь до Дугги начало доходить. Богач кивнул в ответ на его просветленный взор.

– Да. Ваша… то есть теперь уже наша, знакомая несколько мешает нам произвести плановую вырубку. Всего один вечер, мистер О’Доэрти. У меня достаточно людей, справятся они быстро.

Дугги молчал. Взгляд его метался от двери к матово поблескивающим соверенам. Богач начал нетерпеливо постукивать пальцами по столешнице.

– Ну же, мистер О’Доэрти.

– Да она ж тогда снова придет ко мне жить! – воскликнул Дугги. – Ну нет, спасибочки.

Богач снисходительно улыбнулся:

– Здесь столько денег, что вы сможете купить себе дом где угодно. Хотите – далеко отсюда. Хороший дом. Свой дом. Она не найдет вас. А уж за нее не переживайте. Ши она и есть ши. Переселится в соседний лесок, что ей.

Дугги опустил глаза.

– Ну, в конце концов, вы же не лепрекон, – произнес он непонятное.

Вечер обещал быть неплохим. Легкий июньский ветер задувал в открытое окошко, разлохмачивая волосы на голове О’Доэрти. Солнце уже клонилось к закату. Дугги вздохнул, в очередной раз посмотрел на свисток, лежащий на ладони, и поднес его к губам.

Кэрри появилась не сразу. Прошло, наверное, минут пятнадцать, прежде чем раздался тихий стук в дверь. Дуглас открыл.

– А-а, пришла, – промямлил он, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Ты же позвал меня! – воскликнула фэйри. – Ты меня еще ни разу не звал. У тебя что-то случилось?

Дугги неопределенно повел плечом.

– Только я не очень надолго, – сказала Кэрри. – Есть обстоятельства.

– Проклятые англичане.

– Что ты говоришь?

– Ничего. Это так, просто. Ну, в общем, увидеть тебя надо было. Вот.

Кепка в руках Дугги постепенно превращалась в мятую тряпку. Он еще несколько раз пытался придумать хоть какую-то тему для разговора и все время терпел поражение.

– Хочешь пива? – наконец пробубнил он.

– Пива? Дуглас, ты ведь зачем-то звал меня? Я тебя…

Кэрри внезапно прервалась. Замерла, будто прислушиваясь к чему-то на улице.

– Посиди со мной! – перепугавшись, заорал Дугги, хватая фэйри за руку и заставляя опуститься на стул. – Я это… знаешь, давно хотел тебя спросить…

Рыжеволосая уставилась на ладонь, которую сжимал Дугги, покраснела.

– Да, Дуглас?

– Хотел спросить… э-э… – Он собрался с духом и неожиданно для самого себя выпалил: – А расскажи, откуда берутся баньши?

Дрогнув, ладонь Кэрри выскользнула из его кулака.

– Ну… баньши, они наши сестры, – немного растерянно проговорила женщина. – Только если мы живем в холмах, нередко общаемся друг с другом, то баньши – одиночки. Рождаются они по-разному, но в основном это получается, когда фэйри…

Кэрри опять умолкла на полуслове, вслушиваясь в происходящее где-то вдалеке, и вдруг подскочила с места.

– Лес, – прошептала она. – Мой лес! Дуглас, ты… – Ее глаза полыхнули зеленым пламенем. – Как ты мог?!

Она развернулась и кинулась прочь из дома.

Дугги шумно выдохнул, вытер пот, ручьями стекающий по лбу. Хвала святому Патрику, ушла. А теперь бежать, бежать, Дугги, уносить ноги! И, подхватив собранную заранее торбу, О’Доэрти тоже выскочил за дверь.

Новая жизнь Дугги нравилась. Хватило на все. И на домик, и на крохотный, но постоянный доход от банковского вложения. Тихо, мирно, замечательно. Работать, конечно, приходилось, но проявлять при этом энтузиазма не требовалось. Соседи вокруг приятные. Выйдешь, бывало, за порог – здороваются, а то и в гости на пудинг зовут. Вдовушка из дома напротив, опять-таки, весьма миловидна и нравом не строга.

Дугги сменил одежду, завел себе тросточку и новое кепи, по образцу английского. Мелькнула даже мысль украсить подоконник каким-нибудь фикусом, как у вдовушки. Но, почему-то вспомнив про зеленый росток герани, спустя десять лет пробившийся из ссохшейся земли, О’Доэрти от этой идеи отказался.

Про цветы, деревья и прочие растения он вообще старался не думать. И в очаровательную светлую рощицу, до которой миля спокойным шагом, гулять не ходил. Так, на всякий случай. Вряд ли, конечно, что-нибудь произойдет – место, где жила Кэрри, давно завалили кирпичом и досками; и если фэйри не нашла себе хотя бы временного дома… тут Дуглас обычно смурнел лицом и топал в ближайшую лавку за добрым ирландским элем.

Но в целом жизнь была мирна и размеренна. Единственное, что его удручало, – так это неожиданно проснувшаяся тоска по Дублину. По каменным улочкам, по разноцветным дверям и пабам, по Магвайру с его дрянным виски. И однажды Дугги не выдержал.

Добравшись до города, он с упоением провел там целый день. Шатаясь по знакомым местам и заведениям, встречаясь с их завсегдатаями. Последние радостно приветствовали «пропащего бродягу» и, расчувствовавшись, угощали его с королевской щедростью.

До гостиницы от Магвайра было всего ничего. Квартал, не больше. Как и год назад, набережная Лиффи имела счастье услышать громогласное «Нет, ни за что, никогда!», исполняемое, казалось, с удвоенной страстью.

Не прекращая воплей, Дугги ступил на мост. Шаг, другой… «Ходил я в пивную, там часто бывал…» Мелодия прервалась.

Силуэт на мосту. Силуэт с рыжими волосами и огромными зелеными глазами.

Дугги захлебнулся песней.

Рыжеволосая ухмыльнулась, из-под верхней губы показались остро отточенные клыки. Ногти на руках отчего-то стали в десять раз длиннее и тверже. Глазницы запали, и зелень в их глубине начала сменяться багровым блеском.

Дугги икнул.

– Кэрри? Не… не надо… я все объясню, я…

Ведьма открыла рот, и – словно тысячи гадких, мерзких, отвратительных чаек заорали вдруг прямо в уши Дугласу О’Доэрти. Безумно. Жутко. Оглушающе. Он вскинул руки и бессильно уронил их, сползая по перилам моста.

Кэрри замолчала. Подошла к распростертому телу, ткнула носком сапожка, хмыкнула:

– А ты думал, откуда берутся баньши.

Артем Белоглазов

И дано будет

Вся королевская рать. Вместо пролога

Господин Альбер смотрел на Эрика с непонятным выражением, и Эрик невольно устыдился своей необразованности. Да, он не читал книгу Роберта Уоррена. Что там! – он и не слышал об этом писателе. В голове вертелся только детский стишок про Шалтая, который свалился со стены. Подоспевшие на помощь королевская конница и королевская рать не сумели собрать бедолагу.

– Я процитирую, – сказал наконец поверенный. – «Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего делать». Раз уж вы помянули дорогу, вымощенную благими намерениями, уверяю вас, не все они ведут в известное место.

В намеках господина Альбера проскальзывала едва различимая ирония, ведь героем книги «Вся королевская рать» был политик вроде Лукаса Арбера, циник и демагог. Любопытства ради Эрик взялся полистать роман и одолел без малого две трети, но так и не дочитал. Не успел.

Там. 4 (Бег)

Эрик бежал. Редкие желтые листья под ногами, грязь на мокром асфальте, облетевшие акации – все казалось до боли знакомым и оттого совершенно неправильным. Он никогда не думал, что будет так бежать. Что сможет так бежать – по этим улицам, по этому городу. Что станет дичью, а не охотником.

Бешеный пульс крови в ушах. Резь в боку. Сумбур в мыслях.

Сейчас он вообще не думал. Потом, все потом! Ломился, как зверь сквозь чащу, расталкивая прохожих, прыгая через лужи, уворачиваясь и снова прыгая. От него шарахались. Еще бы: левая половина лица – сплошной кровоподтек, глаз заплыл и плохо видит, куртка разорвана; в замотанной тряпьем руке пистолет. В пистолете единственный патрон. Эрик пока не решил, для себя или…

От Завокзальной он метнулся на Братьев Касимовых, затем на Янгеля. С выбором пути Эрик ошибся: улица Янгеля, прямая и длинная, делала его удобной мишенью. Дома по обеим сторонам стояли вплотную, расстояние между арками превышало сто метров. Влетев в первую же арку, он наткнулся на запертые ворота и, подарив преследователям несколько драгоценных секунд, помчался дальше, к перекрестку с Камаринской. Опять искушать судьбу Эрик не пытался.

Болели отбитые пятки. Легкие превратились в два пылающих факела, икры сводило от напряжения. Как назло, нельзя было свернуть в проулок, затеряться в толпе, вскочить на подножку трамвая – здесь не было проулков, толпы и трамваев. Ах да, и подножек-то у трамваев не было. Не то время, не то место, не те традиции. Впрочем, это бы не спасло. Он чувствовал: не уйти. Будто струна оборвалась, крепкая, туго натянутая, лопнула на финальном аккорде. Итог печален – жидкие аплодисменты, свист; занавес.

Топот преследователей настигал с каждой секундой. Эрик кожей, лопатками, затылком ощущал их злобу, их ненависть, ярость погони. Почему они не стреляют? Почему?! Рукоять пистолета жгла ладонь: решай. Решайся. Он не самоубийца, сражаться бессмысленно. Вывод? К дьяволу выводы! Одного он точно положит. Вот и славно, вот и хорошо. Но почему же они не стреляют?

Зебра. Красный сигнал светофора. Бесконечный поток машин.

Ведь это шанс. Шанс! Эрик рванул что есть мо́чи. Он почти успел. Почти. Сзади образовалась каша из столкнувшихся авто; гудки, крики, визг тормозов. Проклятья. Эрик не оглядывался, но что-то дрогнуло в нем, нечаянная предательская радость затопила грудь, и он не заметил непривычно высокого бордюра у края тротуара. Отчаянными скачками Эрик несся вперед, к свободе.

И лишь когда он запнулся, и упал, и, выронив пистолет, покатился по новенькой, криво уложенной брусчатке, матерясь и обдирая ладони, то вдруг понял – быстрая смерть не для него.

Там. 3 (Засада)

– Малой кровью? – переспросил Эрик. – Вранье!

Господин Альбер, поверенный Госпожи, чуть приподнял брови, что означало крайнюю степень изумления. В водянистых глазах отразилось перекошенное лицо Эрика, пропало. Лед в голосе господина Альбера промораживал насквозь.

– Вы отказываетесь от предложения?

– Я отказываюсь от предательства!

– То есть остальное вас уже не смущает?

– Беспринципная мразь вроде Реймерса и Лемье? Драгдилеры и убийцы? Политиканы? Аферисты, укравшие миллионы, карманники, гоп-стоперы и прочая шушера? Нет, не смущает, туда и дорога. Однако зарубите на носу – друзей не предают.

Поверенный Госпожи скорбно поджал губы.

– Да вы максималист, сударь. Я не тороплю, подумайте.

Эрик не раз вспоминал господина поверенного и свою категоричность. Да, максималист. Да, к нему подобрали ключик, убедили. И обманули. Коготок увяз – птичке пропасть. Единственное «да», брешь среди твердых «нет», повлекло за собой лавину.

Зря! зря! зря!! – в такт прыжкам грохотало в затылке. Он рушился вниз по лестнице со скоростью урагана. В квартире ждала засада; парни не прокололись – просто у него развязался шнурок, он нагнулся и, потеряв равновесие, торкнулся в дверь. За дверью скрипнули половицы, кто-то большой, грузный и нетерпеливый посматривал в глазок на приближающегося Эрика. Вряд ли киллер предполагал, что Эрик присядет, и слегка растерялся. Эрик завязывал шнурок, прикидывая варианты. Затем тихонько, на корточках отполз к лестничной клетке.

Дверь грюкнула: грузный и нетерпеливый решил выяснить, что происходит. Пуля вошла ему точно в лоб. Церемониться с тем, у кого в лапищах короткоствольный «АКСУ», было бы верхом глупости.

Выстрел переполошил дом от чердака до подвала. Эрик лихорадочно соображал, что дальше? Не важно, чьи это люди – Реймерса или Рудольфа Шпее. Не важно, как попали сюда. Важно, что не профи, профи бы аккуратно сняли Эрика из винтаря или, придержав за локотки, отвели куда надо. Значит, от них можно избавиться.

У подъезда маячил хмурый тип, правую руку молодчик держал в кармане плаща. Резерв – определил Эрик. То ли молодчику не хватило ума схорониться в кустах, то ли, наоборот, услыхав шум, он выскочил и собирался помешать Эрику смыться.

Они выхватили оружие одновременно. Эрик попал, а хмурый тип – нет. От поворота к подъезду шел подозрительный мужик с «дипломатом», в подъезде бухали сапоги; где-то зазвенело стекло, и треск автоматной очереди распорол тишину двора. Эрик развернулся и, петляя как заяц, побежал в сторону Завокзальной.

– Живьем бра-а-ать! – огрело со спины.

Ты фартовый, Лукас. И я фартовый, пусть и вполовину. Эрик злорадно ощерился. Будут калечить – отобьюсь, последний патрон в висок, и привет. Выкусите.

«Зря ты пожалел Арбенина, – сказал кто-то рассудительный и равнодушный. – Это ведь из-за него. – Ну ты и сука! – восхитился Эрик. – В расход бы тебя, а?

– То-то и оно, – сказал голос и заткнулся.

Его таки догнали, и покалечили, и он сумел отбиться, потому что молодчики особо не усердствовали, а он – стрелял на поражение. Он разозлил их, разозлил конкретно и жутко, о «брать живьем» уже не было и речи. Руку он обматывал на бегу, куском оторванной от куртки подкладки.

Рита, думал Эрик. Хватит ли ей денег, и сил, и надежды? Если он не придет, не вернется… При выдохе с губ срывались капельки крови. Наверное, без «если». Как там говорят? Не садись играть с дьяволом, у него карты крапленые.

– А Риту ты пожалел? – спросил голос.

– Какую? – спросил Эрик.

– Обеих, – сказал голос. – О деньгах паршивых думаешь.

«Я брежу», – безучастно подумал Эрик.

АРБЕНИН – аршинными буквами полыхало в мозгу. ЛЕОНИД. ЛУКАС АРБЕР. КЛЮЧ.

– Да ты просто дурак! – выкрикнул голос.

– Сам ты! – прошипел Эрик.

Голос был прав.

Он нарушил условие.

Там. 2 (Стрелок)

Леонид Арбенин катил коляску с близнецами по мощеной парковой дорожке. Рыжие, ломкие от заморозков кленовые листья шуршали под колесами, пахло дымом – дым приносил ветер: за парковой оградой жгли мусор. На небе – ни облачка, как и обещали в телепрогнозе. Выходной. Солнечная, ветреная погода. Следом за Леонидом семенила жена, миниатюрная брюнетка в полушубке, с сумочкой и собачкой на поводке. Собачка рысила на кривых лапках, жалкая и смешная; при желании ее можно было целиком запихать в сумочку.

– Инна, – обратился к жене Леонид, – придержи коляску, я закурю.

Он чиркнул зажигалкой. Прикурить удалось не сразу: ветер гасил пламя. Инна, покачивая коляску, без умолку тараторила по телефону, перемывая с подругой косточки общим знакомым.

Словно сорока, неприязненно подумал Эрик; он наблюдал за идиллией со скамейки и изрядно подмерз, пока дождался чету Арбениных. От Лукаса Арбера в мужчине сохранился только властный подбородок, выправка отставного военного и неистребимая привычка к табаку. Жену Лукаса звали Инна, как и раньше, и она оказалась такой же болтушкой и вертихвосткой. Расхождение было лишь в коляске с близнецами, добротной, широкой, на пневматических колесах. Близнецы синхронно жевали со́ски, не подозревая, что с минуты на минуту станут безотцовщиной.

Супруги удалялись; кленовые семена, кружа, падали на фигурную плитку, в голых кронах чирикали воробьи. Безлюдная поутру аллея притворялась аттракционом, тиром, где надо выбить определенное количество очков, забрать приз и уйти. Сравнение с тиром Эрику не понравилось. Он прищурился: Леонид, абсолютно чужой, в отличие от Лукаса, человек превратился в ростовую мишень. Аккуратно, в голову, с первого же выстрела… В глаз попала соринка, Эрик моргнул – соринка мешала. За обшлага рукавов забрался колючий ветер, пистолет холодил ладонь. Эрик сел, подышал на озябшие пальцы, несколько раз сжал и разжал кулаки, потер ладони, восстанавливая кровообращение. Прицелился.

Опустил пистолет. Снова прицелился.

Соринка в глазу раздражала. Арбенина было жаль, и близнецов жаль, и болтушку Инну; на лбу Эрика выступила испарина. Он не хотел тащить грязь сюда, не хотел множить цепочку убийств, начинать с подлости. Разве ей не достаточно смертей? – спросил он, как будто Эдвард Альбер, поверенный Госпожи, мог ответить. Разве мерзких душонок насильников, пушеров и педофилов недостаточно? Разве люди, порядочные люди, чья беда лишь в том, что они не попадут в резонанс, должны страдать?

Эрик боялся слияния. Он видел Риту – чужую, иную Риту. Он нашел ее, следил, как за неверной женой, и горечь утраты, не утраты даже, а того, чего не случилось, захлестнула сердце. Кто подтвердит, что после слияния старого и нового во взгляде Риты проснется узнавание? Что она кинется к нему на шею, ткнется под мышку? В целом выиграют все, но кто-то обязательно проиграет. Дьявол в деталях. Счастья для всех, даром, не выйдет.

Палец заледенел на спусковом крючке и отказывался сгибаться.

Чета Арбениных исчезла за деревьями; аттракцион закрылся, тирщик отлучился на обед. Присев на скамейку, Эрик провел рукой по взмокшим волосам, расстегнул куртку. Он панически не желал проигрывать, пусть и в частностях; частности порой стократ важнее целого.

Ты чертов везунчик, Лукас, пробормотал Эрик.

Там. 1 (Кафе)

– Сегодня, – сказал господин Альбер.

Эрик похолодел. Как ни готовься к предательству, легче не станет.

– Я вас понимаю. Вот тут, – господин Альбер прикоснулся к груди, – в вас зреет протест, но тут, – постучал по лбу, – кристальная ясность. Есть цели и есть средства. Вы знаете, на что идете. Не ищите оправданий ни себе, ни другим. Или вы полагаете, революция решит проблемы? Нет, она их усугубит, потому что подлинная революция зреет снизу. Долго, мучительно. Как гнойник. Потом прорывается, изливая гной, яд и смуту. Это очищение, катарсис. Но я бы не советовал окунаться в процесс. Кстати, дворцовый переворот преследует совсем иные цели.

– Переворот? – Эрик нахмурился.

– Вашего Арбера, харизматичного, удачливого сверх меры популиста, используют втемную. Ставлю на то, что его уберут в течение месяца. После переворота, конечно.

Эрик скрипнул зубами: врешь, поверенный. Подслащиваешь пилюлю. Господин Альбер потер переносицу.

– Вы не политик. Но поверьте, Госпожа поддержала бы революцию обеими руками, к взаимной выгоде обеих сторон. Переворот ее не устраивает.

В посулах господина Альбера таился подвох. Эрик частенько перебирал в памяти их беседы и, отчаявшись отделить ложь от правды, бросил тщетное занятие. Его не принуждали, он добровольно сел в этот поезд.

Рита рассеянно листала меню. Пальто она повесила на вешалку рядом, шарф и перчатки убрала в сумочку. Предупредительный официант отодвинул стул за угловым столиком, и Рита поблагодарила его слабым кивком.

Украдкой наблюдая за девушкой, Эрик делал вид, что рассматривает абстрактную мазню, которая, по мнению владельцев, придавала заведению собственный неповторимый стиль. Прическа, цвет волос, смуглый профиль на фоне окна, изгиб шеи, ресницы, губы, румянец – Эрик жадно искал различия, отметая все несущественное, привнесенное, без чего женская красота не является в полной мере той утонченной, изысканной красотой, преображающей дурнушку в интересную особу, а миловидную девушку – в принцессу, искал и не находил. Новая Рита ничем не отличалась от прежней, за исключением ускользающе малой особенности: в глазах не было затаенного страха, да и спину она держала ровнее, вела себя спокойно, уверенно. Так и должно быть, рассудил Эрик, иначе этот мир обратится в кальку с оригинала, потеряется в его уродливой тени, подстроится под него, слепо копируя пороки и изъяны. Что до манер девушки, разумеется, манеры изменились – правила поведения диктует общество; наши привычки, как ни крути, – результат воспитания, и если человек с детства получил…

Увлекшись рассуждениями, он напрочь забыл о конспирации и едва ли не в упор смотрел на Риту, изучая завитки каштановых волос и сравнивая прическу до и после. Ему нравилось и так и так. Рита неожиданно перехватила его взгляд; около минуты они сидели и смотрели друг на друга через весь зал, напряжение росло, Эрику казалось, сейчас проскочит молния, искра узнавания, Рита встанет и… Его бросило в жар, лицо раскраснелось, по спине щекотно сбежали мурашки. Никто не отводил глаз, не желая счесть себя побежденным. Наконец Рита вопросительно улыбнулась. Эрик улыбнулся в ответ и, проклиная внезапную робость, вяло махнул рукой, мол, ничего-ничего, извините, обознался.

Неловкость ситуации сгладил подошедший к столику Риты официант; она отвлеклась на заказ, и Эрик, до сих пор пунцовый от смущения, тайком пробрался к выходу. Как пацан, ей-богу, выговаривал он себе, шагая по тротуару вдоль проспекта, упустил реальный повод познакомиться. В следующий раз твое назойливое внимание примут за извращенный интерес, и завязать разговор будет гораздо сложнее. Лукас, тебе везло с бабами? Мне – нет. Значит ли это, что и тебе не везло? Ха! При чем тут бабы в принципе, если нужна одна конкретная? Здесь крылась чертовски каверзная неувязка.

– Добрый день, – послышалось из-за спины. – У вас проблемы?

Милиционер, молодой и худощавый, участливо глядел на Эрика, изредка моргая.

– Вы топчетесь на углу и бормочете. Заплутали? Нужна помощь?

– Спасибо, лейтенант. Помощь не нужна. Мне надо… э-э, на Звенигородскую, дом пятнадцать. – Эрик сам поразился, что не оплошал и ответил довольно внятно. Привыкнуть к таким полицейским было тяжело.

Достав планшет, милиционер раскрыл карту и ввел запрос.

– На Звениговскую, вы хотите сказать?

– Да, точно. Вечно их путаю.

– Простите, но Звенигородской улицы нет даже в проекте. Чтобы проехать на Звениговскую, сядьте в сорок четвертый автобус. Всего доброго.

Эрик нырнул в подземный переход, светлый и чистый, без граффити на стенах, обшарпанных торговых палаток и угрюмых нищих. Настроение испортилось: сука-память знала, на чем подловить. Звенигородская, дом пятнадцать. Ночь, моросящий дождь, капли на щеках; сырая кирпичная кладка. Ты помнишь, Лукас? Я тоже.

Город походил на свой прообраз так же, как новая Рита на прежнюю – разительные отличия при внешнем сходстве. Внутренние отличия, глубинные. Эрик догадывался, почему удрал из кафе, отчего не осмелился подойти и теперь старательно закрывался от горькой догадки, прогоняя ее на задворки сознания. Он бы не смог, вот и все. Не получилось бы сделать вид, что Рита – та самая Рита, потому что это были две разные Риты. Новая могла быть как угодна мила, нежна, умна, могла быть лучше настоящей, и что? Допустим, она могла влюбиться в Эрика, допустим, они бы поженились и нарожали детей, и ходили бы в гости к ее родителям и к его родителям, и вместе строили планы, и к старости обзавелись внуками, а то и правнуками…

Все разбивалось о досадную мелочь. Глупость. Наивность, если угодно. С точки зрения благоразумного человека препятствий для знакомства не существовало. Просто Эрик знал: чуда не случилось. Искра не мелькнула, и Рита лишь мимолетно улыбнулась совершенно постороннему мужчине.

Ни там ни здесь

– Вы готовы? – спросил господин Альбер.

– Я готов, – без колебаний ответил Эрик.

Момент перехода был болезнен и краток, как удар полицейской дубинки.

Здесь. 4 (Рита)

– Хватит изображать невинность! Ваши, простите, душевные метания никто не оценит. Смешно! Еще заповеди библейские вспомните. На вашей совести десяток, а то и больше жизней, и вы, черт побери, вздумали читать мне мораль?

Поверенный был не в духе. Он редко повышал голос, почти никогда – по крайней мере, за время их непродолжительного общения. Тем сильнее оказалось впечатление.

Эрик мрачно рассматривал носки туфель господина поверенного, золотые пряжки, брюки с отутюженными до остроты стрелками, темно-синий двубортный пиджак в мелкую полоску, безукоризненно повязанный галстук и лицо, холеное, спокойное, с рыбьими, чуть навыкате, дьявольски внимательными глазами. Ах ты ублюдок, Эрик мысленно считал вдохи и выдохи, чтобы не сорваться. Ра-аз, два-а… Что тебе, тварь, до моей совести? Каждый отвечает за себя, и уж поверь, я не буду оправдываться на Страшном суде. Медленно, с нажимом произнес:

– Что мое – мое. Чужого не надо.

Господин Альбер хрустнул пальцами. Резко, отметая возражения, сказал:

– Мы же договорились, либо – либо. Третьего не дано. Я вам настоятельно советую, не пререкайтесь – Госпоже не по нраву упрямцы.

В подъезде воняло мочой и кошками. Эрик поднялся в дребезжащем лифте на девятый этаж и, подсветив зажигалкой, три раза нажал кнопку звонка. Лампочка на площадке не горела. Пригодилась, усмехнулся Эрик, имея в виду зажигалку. Спасибо, Лукас. Звонок тренькнул сухо и отрывисто, как автоматная очередь: два длинных, один короткий. Условный сигнал.

Щелкнул замок.

– Кто? – спросила Рита.

– Я, – сказал Эрик. – Разбудил?

– Нет, – сказала Рита. – Я не спала.

Она отперла дверь, выходящую на лестничную клетку, и, зевая, глядела на Эрика. В вырезе небрежно запахнутого халата угадывалась маленькая, но крепкая грудь.

– Не пялься, – сказала Рита. – И руки не распускай: соседи увидят.

– Почему не спишь? – спросил Эрик. – Тебе ко скольких на работу?

– Я на больничном. – Рита вновь зевнула.

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Проходи, не стой столбом.

В комнате царил легкий бардак: разбросанные как попало вещи, захламленный пузырьками и склянками столик, груда бумаг на подоконнике. Тарелка с остатками еды. И запах лекарств – антибиотики, их трудно перепутать: человек потеет, ходит в туалет, пахнет…

– Нет сил, – виновато объяснила Рита. – Завтра уберу. Я же не знала, что ты придешь.

– Я тоже не знал, – пробормотал Эрик. Ему стало немного неловко.

Он бережно поцеловал Риту в щеку, Рита прижалась к нему, замерла мышкой. На полосатых, «пижамных» обоях играли блики от люстры; люстра покачивалась, кренясь то на один бок, то на другой, – Эрик ненароком задел ее макушкой. Ты у меня великан, подшучивала Рита. Нет, это ты малявка, возражал Эрик. Кроме древнего скрипучего дивана, журнального столика и колченогих стульев в комнате имелся шкаф, раскладной стол-книжка и зеркало в массивной раме; на потертом линолеуме возле шкафа выстроились цветочные горшки. Его недавний подарок. Пряный аромат гортензий смешивался с запахом больницы, кислым, как старческое уныние.

– Рассказывай, – велел Эрик.

– Почки, – сказала Рита. – Ты не бойся, это не песок, это хроническое. Сейчас ведь октябрь, чуть простынешь, и… У нас отопления нет, – пожаловалась.

Эрик покосился на ее шерстяные носки, кивнул. Отопление дадут не раньше декабря, факт. За пыльными стеклами сгущалась ночная тьма, в ней горели редкие огоньки соседних домов. Эрик давно подумывал купить занавески, но сомневался, нужны ли они Рите в съемной квартире? Если не покупает сама и не намекает, значит… К тому же девятый этаж. Мебель есть, и ладно.

– В стационаре мест нет. Я амбулаторно лечусь: в поликлинике уколы, дома – таблетки. Врач настаивает на УЗИ, говорит, требуется проверка.

– Деньги есть на УЗИ? – спросил Эрик. Рита отказывалась брать у него крупные суммы.

– Нет.

– А на лекарства?

– В понедельник аванс, – прошептала Рита.

Он заглянул ей в глаза. В серых грустных глазах копились слезы. Эрик молча положил на журнальный столик семь с лишним тысяч, все, что у него было. Рита покачала головой.

– Да, – сказал Эрик. – Ты возьмешь эти деньги, надеюсь, их хватит. Потому что я… я ухожу. – Слова давались с трудом. Царапая горло, слова проталкивались наружу и падали увесистыми булыжниками.

– Куда? – вскинулась Рита. – Зачем?!

Слезы брызнули из глаз, мокрыми дорожками протянулись к уголкам рта. Губы Риты тряслись. Возможно, «зачем?» подразумевало «к кому?». Дает деньги и бросает, понятно: нашел себе кралю. Эрик вздохнул: истерика – это что-то новенькое. Скандал с битьем посуды, обвинения, упреки, да-да, рядовая семейная драма.

– Я не от тебя ухожу. Успокойся. Я ухожу, потому что так надо.

Рита мгновенно затихла. Улыбнулась неуверенно, глядя на него снизу вверх. Мышка, с нежностью подумал Эрик, маленькая ты моя мышка.

– Вернешься? – спросила, шмыгая носом.

– Вернусь. Я тебе когда-нибудь врал?

– Сумасшедший, – сказала она. – Иди ко мне.

Удивительно, но они до сих пор не были близки. После свадьбы, говорил Эрик. Это я должна говорить тебе «после свадьбы»! – возмущалась Рита. Когда мы поженимся? Скоро, обещал Эрик. Ты даже моргнуть не успеешь. Ну?! – Рита тут же моргала. Фигурально выражаясь, парировал Эрик.

– Я… – прошептала она в перерывах между поцелуями, – тебя…

– Люблю, – прошептал Эрик.

И древний скрипучий диван принял их в свои объятия.

Здесь. 3 (Лукас)

Иуда, сказал тогда Лукас. Эрик промолчал. Лукас держался за сердце и медленно сползал на землю, оставляя на стене бурое пятно. Он что-то шептал, но что – было уже не разобрать. Так надо, сказал Эрик мертвому Лукасу. Наклонившись, прикрыл депутату веки, затем обыскал труп и, выудив из кармана пачку сигарет, прикурил от зажигалки дрожащими пальцами. Курить он пробовал только в школе, лет двадцать назад, поэтому сразу закашлялся и спустя пару затяжек растоптал бычок. Уродские сигареты ни черта не успокаивали, а гробить здоровье можно более приятными способами, например, неразбавленным виски. Дерьмо! О чем он думает! Эрик поднял взгляд к небу: тучи, тучи, без единого просвета. Осень. Хандра. Мизантропия. Накрапывал мелкий дождь, капли падали на разгоряченный лоб, на щеки, блестели фальшивыми слезами. Я не плачу, говорил он Рите. Рита не верила.

Авантюра прошла без сучка и задоринки; о встрече условились заранее, выманить Лукаса помог Альбер. Чтобы не возник соблазн пустить на самотек, сказал он позднее. На втором этаже бренчала музыка, на третьем – орали, распевая пьяными голосами «жиган, твой схрон спалили мусора», в переулке лаяли бродячие собаки. Выстрела никто не слышал. Ни ужратая веселящаяся сволочь, ни спящие под бормотание телеящика работяги. А если и услыхали – не придали значения, мало ли кто с кем выясняет отношения. Не в свое дело не лезь, дороже выйдет. Полиция в район трущоб наведывалась с неохотой: формально патрулирование осуществлялось круглосуточно, на деле – от случая к случаю, и то, если случай был вопиющим. Завтра утром Лукаса хватятся и начнут искать и, разумеется, найдут. Завтра днем полицаи наведут здесь шорох – вдоль, поперек и опять вдоль, перевернут вверх ногами и поставят на уши. К завтрашнему вечеру Эрик свалит из города. В сказку.

Горло саднило – то ли от долгой перебранки, то ли от холодного воздуха, изо рта вырывались облачка пара; тусклый свет фонарей едва рассеивал ночь. Слова редко кого убеждают, слова – фикция, декларация благих намерений, партитура без музыки. Пока не сыграешь, не узнаешь, что получится. Лукас, я правда не хотел. Ты бы все испортил, Лукас. В конце концов тебя прикончили бы свои. Когда прикончат меня, будем квиты. Кровь на стене кирпичного дома с табличкой «Звенигородская, 15» выглядела темным, почти черным потеком, какие обычно бывают от гудрона. Прости, зачем-то сказал Эрик. Мне не обещано тридцать сребреников. Их обещания гораздо серьезнее.

Он привалил Лукаса к фундаменту и сунул в руки подобранную неподалеку пустую бутылку. Голова мертвеца свешивалась на грудь, правая штанина задралась до колена, носки ботинок смотрели в разные стороны. Лукас смахивал на местного забулдыгу, который заложил за воротник чуть больше, чем следовало, и заснул под окнами чужой квартиры после безуспешных стараний попасть внутрь. Утро сотрет иллюзии, и порядок, круто замешенный на лжи и страхе, даст сбой; утром шестеренки огромного государственного механизма замедлят ход. Заодно с ними притормозят шестеренки другого механизма, псевдооппозиционного, поменьше и поплоше. Механизм трудно сломать, но еще труднее починить. Пожелай мне удачи, Лукас, мне очень нужна удача. Когда мы встретимся, в раю или в аду… в общем, выпивка и бабы за мой счет, главное, чтобы твое чертово везение перекинулось на меня. Раз я тебя убил, удача теперь – моя.

Эрик накинул капюшон и, сутулясь, пошел во двор мимо мусорных баков, где днем промышляли бомжи, а ночами – уже никто, потому что бомжи выгребали баки подчистую. Во дворе шныряли крысы, мокло на веревках белье, и какой-то алкаш звучно блевал с балкона прямо на козырек подъезда. Эрик свернул налево, направляясь к высоткам, торчащим посреди трех– и четырехэтажных домов, как деревья среди пеньков. Рита жила на девятом этаже, оттуда открывался прекрасный вид на отвратительные окраинные кварталы. Лучший вид на этот город, если сесть в бомбардировщик, шутил Эрик. Рита смеялась. Я действительно так считаю, добавлял он. Рита не верила.

Ты сумасшедший, говорила она. Я сумасшедший, соглашался Эрик. Зачем ты якшаешься с белоленточниками, спрашивала Рита. С кем, с кем? – притворно удивлялся Эрик. Не ври мне! Я тебе никогда не врал.

Он шел прощаться.

Здесь. 2 (Альбер)

– Вы же мечтаете о лучшей жизни? Не для себя, разумеется. Это по-мещански мелко, недостойно. Вы стремитесь к общественному устройству, где нет дикого расслоения на бедных и богатых, нет чиновничьего произвола, где государство не перекладывает свои проблемы на плечи граждан и власть не узурпирована бандой мошенников и олигархов. Где развиты социальные лифты, нет кастово-обособленной элиты и даже президент не является неприкосновенным. Где, как ни пафосно это звучит, торжествуют закон и справедливость.

– Допустим. – Эрик напрягся: собственные мысли в чужом исполнении и впрямь звучали пафосно. Признаться, он растерялся. Человек явно не из конторы и не от «соратников» по борьбе. От кого же?

Эдвард как-его-там наставил на Эрика указательный палец, безупречному маникюру позавидовала бы любая модница:

– Позвольте цитату. «Стучите, и отверзнется. Просите, и дано будет». У нас есть дверь, у вас – в том числе у вас – ключ. Просьба услышана. Вы готовы к обсуждению условий?

По пути к гостинице Эрик заскочил в цветочный магазин, где четверть часа расспрашивал продавщицу, выясняя, что лучше подарить девушке – гортензии, фиалки или герберы. Его интересовало все – от размера горшков до ухода и поливки. Она обожает цветы, говорил Эрик, просто без ума от них, понимаете? Сколько будет стоить доставка? Я загляну на неделе. Держите задаток.

Выйдя через черный ход – с любезного разрешения продавщицы, Эрик тормознул убитый «Форд» и кварталов пять ехал в обществе двоих бритоголовых подростков, думая о том, был ли хвост или ему показалось. Юнцы жевали жвачку, двигая челюстями под гремевший из динамиков рэп; в их стеклянных глазах плавало равнодушие. На Эрика они обращали внимания не больше, чем на пустое место. Водитель ни с того ни с сего попытался толкнуть ему корабль «дури» – «недорого, брат, улетный ганджубас, отвечаю».

– Убери, – жестко отрезал Эрик, и водитель так же равнодушно продолжил путь. – Высадишь на перекрестке, – буркнул Эрик, кладя сотку на приборную панель. От перекрестка он двинулся обратно, долго кружил по грязным улочкам и, получив порцию брызг от затянутого в кожу мотоциклиста, обозвал себя мудаком. Убедившись, что слежки нет, поужинал в пивнушке на углу – там подавали неплохие сардельки; из туалетной кабинки, под шум воды, позвонил Лукасу. Депутат долго не брал трубку, наконец Эрик услышал: у аппарата. Лукас нервничал, иначе бы не ответил кодовой фразой. Да у него, похоже, проблемы. Хреново. Значит, хвост не привиделся, значит, снова переезжать.

– Спрут шевелит щупальцами, – сообщил Эрик. Отбой. Телефон Арбера могли прослушивать. Отключив мобильник, покинул туалет и торопливо зашагал к гостинице.

В номере ждал сюрприз, в целом угадываемый, но довольно-таки странный.

«Он точно по мою душу?» – изумился Эрик. Визитер с насмешкой смотрел на Эрика, мол, по твою, по твою. Рыжие стрелки усов, эспаньолка, шляпа с высокой тульей и загнутыми полями, драповое полупальто, туфли с пряжками. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, будто актер, скучающий в гримерке, перед выходом на сцену. Лицо, впрочем, не соответствовало. Лицом он скорее напоминал юриста, вежливо-холодного и скользкого, такого, знаете ли, крючка, как сказали бы век назад. В остальном создавалось впечатление, что посетитель слегка ошибся эпохой.

Если он собирался произвести подобный эффект, он его произвел.

– Опустим вопрос, как вы сюда попали, – с неудовольствием процедил Эрик. – Во-первых, вы чересчур беспардонны, а я не люблю наглецов. Во-вторых, если вы от Александра Реймерса или Рудольфа, передайте им, что я не нуждаюсь…

– Лучше опустите пистолет, – миролюбиво заметил гость.

Эрик хмыкнул:

– Я сам решу, что делать.

Гость зевнул, деликатно прикрыв рот.

– У вас предохранитель не снят.

Чертыхнувшись, Эрик убрал оружие. С грохотом поставил стул напротив кресла, где расположился незнакомец; оперся о спинку, не спеша садиться. Зря он бродил по улицам, соблюдая конспирацию, переиграть ищеек не удалось. Наверняка Рудольф с Александром что-то пронюхали и подослали этого, хм, типа. Каков наглец, а? Выследил, выспросил, дал на лапу портье, коридорному и преспокойно ждет! Последнее время Эрик снимал номера в дешевых гостиницах, переезжая каждые три-пять суток. Деньгами его снабжал Лукас. Эрик догадывался: с депутатом от либеральной партии Арбером Лукасом можно вляпаться по-крупному. Но идеи Лукаса ему импонировали.

– Дружище, – басил Лукас за бокалом коньяка, – истинно народная, прямая демократия… Понимаешь?

Эрик впитывал болтовню депутата, проникаясь доступной и броской риторикой. Авторитетный лидер, борьба с коррупцией и бюрократией… Накачавшись коньяком, Лукас вещал с одержимостью пророка.

Гость, чуть покачивая туфлей, смотрел на Эрика с прежней непонятной насмешливостью; золотая пряжка ярко блестела на свету. Как держится, собака! Ничуть не боится. Ткнуть бы ствол в бесстыдную рожу, да, видно, не прокатит.

– Ну? – грубо бросил Эрик.

Визитер учтиво приподнял шляпу:

– Эдвард Альбер, поверенный Госпожи С., чье имя слишком известно, чтобы называть его вслух. Полагаю, если мы договоримся, необходимость в умолчаниях отпадет. Вижу, вас душат вопросы?

Эрик пренебрежительно скривился, мол, начхать, кто ты и что ты. Говори прямо: чего надо?

– Отлично, – сказал Альбер. – Тогда спрошу я.

Здесь. 1 (Эрик)

Отгородившись от посетителей бистро газетой, Эрик наспех проглядывал заголовки, прихлебывая из чашки горячий чай; рядом стояла тарелка с надкусанным бутербродом и недоеденный оливье. «На демонстрации в поддержку оппозиции задержаны десятки активистов». «Для разгона толпы полиция применила водометы и газ». «Премьер-министр заявил об ужесточении правил митингов и шествий».

Что и следовало ожидать. Он вспомнил статью, опубликованную с полгода назад в «Национальном обозрении». Летом журнал прикрыли. «Ни протесты, ни уличные беспорядки, ни даже террор не в силах свергнуть режим. Максимум, чего добьются протестующие, – мелкие уступки; власть кинет их обществу, точно кость голодному псу. Кость раззадорит пса, и тогда на фоне якобы новых демократических свобод режим еще крепче закрутит гайки. Потом гражданская активность пойдет на спад, протест утонет в болтовне, заглохнет, развалится и окончательно стухнет. Полумеры не дадут результата, компромиссы вредны; бороться надо до конца. Насмерть. Или революция сметет насквозь прогнившую, преступную власть, или режим добьет страну, отняв у народа будущее, как уже отнял прошлое и настоящее». Автор статьи попал в яблочко.

– Добрый вечер, мистер.

Эрик поднял глаза. Мистером его называли в очень узких политических кругах; подобное обращение указывало или на причастность к ним, или… на граничащую с утечкой осведомленность. Побеспокоивший Эрика человек держал руки в карманах плаща и вынимать их, похоже, не собирался. Вообще-то вполне прозрачный намек. Теоретически в кармане могла быть пушка, но с практической точки зрения валить клиента в людном месте – несусветная глупость. Разве что акция спланирована заранее.

– Присаживайтесь, – предложил Эрик.

– Спасибо, я ненадолго.

– Вы по поводу… э-э, моих обязательств, – Эрик тщательно подбирал слова, – в связи…

– Я от Рудольфа.

Эрик не удивился. Спасибо, не от Реймерса – как тогда, в подворотне.

– И что же нужно господину Шпее?

Сзади что-то звякнуло. Человек резко повернул голову, в темных очках отразился соседний столик и официант в фартуке, убиравший на поднос грязную посуду. За спиной официанта, в дверях, толпился народ: меж собой повздорили две подвыпившие компании. Назревала драка.

Инсценировка? Прикрываясь газетой, Эрик потянулся к пистолету. Пристрелят в неразберихе, а у него бутерброд недоеден.

– Рудольфу нужна определенность. Четкий, конкретный ответ. С нами вы или… – Посыльный сжал губы, давая понять, что отказ крайне нежелателен.

Рукоять пистолета удобно легла в ладонь. Слегка расслабившись, Эрик отложил газету.

– Я сам по себе. Скажите Руди, нам не по пути.

Жаль – читалось на лице посыльного. С тобой по-людски, а ты… Он шевельнул рукой и тут же напрягся, заметив, как Эрик нехорошо прищурился. Нарочито медленно вынув руку из кармана, посыльный поправил очки. Кашлянул в кулак, сглотнул. Повисла пауза.

– Босса интересует Лемье, – прервал затянувшееся молчание посыльный. – Связи в правительстве, контакты с иностранными организациями, внутрипартийные разборки. Любая значимая информация, особенно компромат.

– Максим Лемье? – уточнил Эрик. Компромат на старого мерзавца интересовал многих. Рудольфу пока хватало ума держаться в стороне от политики.

– Босс в доле с Реймерсом, – нехотя сообщил посыльный. – Это его идея.

Эрик мысленно всадил пулю в переносицу болвана, расколов дужку модных очков. Хрястнул по столешнице: даже не заикайся о Реймерсе! Едва не хрястнул, стерпел. Уняв раздражение, подчеркнуто сухо произнес:

– Я давно не работаю с Максимом Лемье и его, скажем так, коллегами. У меня сложные отношения с оппозицией и не менее сложные… впрочем, вас это не касается. Передайте Руди, я сыт по горло. Реймерс пускай катится.

Точка невозврата

На первый взгляд город был прекрасен. И на второй, и на третий.

Эрик подсознательно искал подвох, Эрик крутил головой и вздрагивал, когда, зазевавшись, натыкался на прохожих, и прохожие извинялись, прося у него прощения. Край непуганых идиотов – поначалу решил он, а позже, спустя время, понял: это нормально. Естественно, черт возьми!

Правильно.

Люди же подкупали искренностью, и Эрик чувствовал: ему нравится этот город, эти люди и подобное отношение. Он гордился, что причастен к его рождению и созданию. Он, Эрик, дал городу все, вдохнул крупицу жизни. Несомненно, и фантастическая удача Лукаса Арбера сыграла роль. Однако настоящим ключом Эрик мнил себя, а не Лукаса; везенье плюс талант – гремучая смесь.

И помощь Госпожи, подсказывал кто-то язвительным тоном. Мыслей о Госпоже Эрик тщательно избегал, позволяя думать только об условии соглашения. Условие надлежало выполнить, не откладывая в долгий ящик. Но прежде Эрик хотел найти Риту.

– Ри-та! Ри-та! – бодро выпевал он, изучая карту. Карта пестрела неведомыми названиями, перекраивая реальность по диковинным лекалам. Района трущоб здесь не было, и Эрик приступил к поискам с места Ритиной работы. Он планировал невзначай перекинуться с девушкой парой фраз, затем углубить знакомство, пригласив ее в кафе, и, убедившись, что все в порядке, поставить точку в договоре с господином Альбером, поверенным Госпожи С.

Жирную чернильную точку.

Репродукция

Сомнения возникли исподволь – червяком заползли в душу, угнездились и принялись грызть. Его соотечественники, безусловно, достойны лучшего. Но они ли это? Что есть город? Копия подлинника, исправленная и дополненная. Хорошо – дубликат, параллельный слой. Между слоями барьер, преодолимый, вернее, проницаемый строго в одном направлении. В результате слияния произойдет что-то вроде диффузии на макроуровне. Проникновение затронет все и вся, причем барьер не пропустит людской шлак, нечистоты и пену – тех, кому нет места в светлом, цветущем мире. Из-за неизбежных накладок некоторый процент честных, благородных, совестливых людей очутится за бортом. Увы, судьба жестока. Их гибель ляжет на совесть тяжким грузом, но его душевные терзания никто не оценит. Либо – либо. Третьего не дано. Прах отойдет к праху, тлен к тлену и мертвецы к мертвецам. Договор с бесспорной для общества пользой будет соблюден, и каждый, в том числе Госпожа С., извлечет свой профит.

Но сохранится ли прежнее прежним? Личность, чувства, отношения. Слияние не равноценно замене, а терять Риту Эрик не собирался. Облагороженная, сотканная из достоинств Рита представлялась ему фальшивкой.

Эрик отыскал Арбенина и тянул, тянул паузу, боясь ошибиться. Закрепление – есть удаление дубликата ключа, оставшегося в слое после проявления. Открыв дверь, ее запирают. С другой стороны. Процесс запустится, едва ключ номер два, Леонид Арбенин, воссоединится с прототипом, Лукасом Арбером, в загробном мире, где звучат лютни и арфы или трещит на раскаленных сковородах прогорклое масло, либо вообще ничего не звучит и не трещит, потому как мира того попросту нет.

Вдобавок имелась еще одна, не менее веская причина. Эрик всерьез подозревал, что не подходит для такой сказочной жизни.

Нигде

И лишь когда Эрик запнулся, и упал, и, выронив пистолет, покатился по новенькой, криво уложенной брусчатке, матерясь и обдирая ладони, то вдруг понял – быстрая смерть не для него.

Это расплата. Кара божья. За желание сделать мир чище негодными средствами, за чрезмерную самонадеянность и попытку распоряжаться людскими судьбами. В следующий миг он задохнулся от острой боли в ребрах. Его пинали, зло и сосредоточенно. Пинали окованными железом мысками сапог, топтали каблуками, били дубинками, а может, и прикладами – как придется и куда придется. Он ужом извивался под градом ударов, кричал, скулил, но не плакал. На шаткой грани беспамятства явилась Госпожа С. Лично. Без господина Альбера, поверенного. Эрик очнулся от скрутившего желудок спазма: рвало желчью, ее горечь ни с чем не спутаешь.

Смерть медлила.

Внезапно Госпожа шепнула в ухо: меняю. Этот город, эти улицы, этих людей на твою жизнь там. Твою и Риты. Подумала и добавила: неделю, целую неделю жизни.

Дура, прохрипел он.

Торгуешься? – усмехнулась Госпожа. Хорошо, месяц.

Из разбитого носа хлестала кровь. Он засмеялся через силу, в горле булькало.

Год? – предложила Госпожа. Вспомнишь еще мою доброту.

Эрик уже не мог связно говорить, только стонал на выдохе, складывая звуки в слова.

Я ж… же сум… мас… шед… ший, заб… был… ла?..

Госпожа не ответила. Он, кажется, оглох; в глазах плескалась темнота, руки и ноги почти не чувствовались. Глупое тело цеплялось за жизнь, куда-то ползло, корчилось раздавленным червем, лишь увеличивая страдания.

Рита, прости меня, прости, пожалуйста, бредил Эрик, я такой дурак, я ужасный дурак, я сдохну здесь, а ты сдохнешь там, и какая от этого польза, даже если эти люди, этот город будут жить, и та, другая Рита, будет жить, она ведь другая, я не знаю ее, она не знает меня, да я и не хочу ее знать, я люблю тебя, Рита! одну тебя, слышишь, Рита?! ты бы видела, какой это замечательный город, как здесь красиво, и люди, понимаешь, люди, нельзя променять миллионы людей на год счастья, или можно? как бы я смотрел тебе в глаза, как бы ты смотрела мне? я не знаю, я совершенно запутался, но я уже выбрал, слава богу, я выбрал, и не надо решать заново, верю, ты бы решила так же, ты бы смогла, Рита, кажется, я плачу, я говорил тебе, что не плачу, я не врал, это в первый раз, Рита, в первый и последний раз…

Секунды бежали, и менять что-то или отказываться от выбора, молиться или проклинать было поздно.

Андрей Бочаров, Светлана Колесник

И опять за окном дождь…

Памяти Рэя Брэдбери

Здесь всегда за окном дождь. Изредка – моросящий, но чаще – ливень. Слабее, сильнее. Вся гамма: от легкого шуршания дождинок по листве и до барабанного боя по крыше. Под эту музыку засыпаю и под нее просыпаюсь. Дождь льет не переставая. Деревья за окном утопают в серой дымке тумана. Все так тускло, невзрачно, тоскливо, одиноко. Никаких ярких красок, нет даже ни черного, ни белого цвета – лишь уныло-серый.

Здесь самое дождливое место на Земле. Если это место вообще на Земле. Уверенности в этом у меня нет. Хотя какая разница… Есть дела поважнее, чем думать на эти темы. Поэтому беру чистый лист бумаги и пишу на нем первые два слова: Смотритель «Маяка»…

Смотритель «Маяка»

Над пустынным полем заброшенного космодрома гуляет ветер, перегоняя песчинки с места на место.

Бескрайняя бетонная равнина уходит за горизонт. Бетон потрескался, местами сквозь него пробивается трава. Стальные конструкции стартовых площадок покрыты ржавчиной. Тишина, запустение, одиночество…

А ведь я помню все это совсем другим. Главный военный космодром «Маяк» – на передовом рубеже обороны, очень далеко от Солнечной системы.

Отсюда навстречу неприятелю стартовали боевые эскадры. И сюда же они возвращались после тяжелых боев. Если возвращались, конечно. Рев мощных двигателей при взлетах и посадках. Звуки военных маршей при проводах и встречах. Если было кого встречать. Долгожданный спасительный «Маяк». К нему из последних сил стремились потрепанные в боях корабли. Только бы услышать в эфире его позывные, увидеть на экранах локаторов, послать сигнал бедствия. И навстречу преследуемому вражеской эскадрой израненному кораблю вылетала группа сверхскоростных перехватчиков. Преследователи резко поворачивали назад. А на «Маяке» готовили ковровую дорожку в честь возвращающихся героев.

В памяти сохранились их лица. Помню, как они, едва держась на ногах от ран и усталости, рапортовали командор-адмиралу о выполненном задании. И еле заметные слезинки в уголках его глаз, когда он пожимал им руки и прямо на поле вручал заслуженные награды.

Здесь жили десятки тысяч людей. И каких людей! А сейчас остался только я. Никому не нужный, одинокий старик. Последний смотритель «Маяка». Доживаю тут свой век с верным Джеком – кокер-спаниелем. Он тоже совсем старик. Эй, Джек, позволишь мне сегодня лишнюю стопочку виски?

Порой, когда дело не ограничивается парой стопочек, захожу в огромный зал – бывший командный центр управления Космическим флотом. Включаю освещение, вывожу из спячки компьютеры, и на огромных мониторах загорается картина ближнего космоса. Но на них нет ни одной яркой точки – сигнала от приближающегося корабля.

Чуть прихрамывая, ковыляю через весь зал туда, где стоит старое кожаное кресло, на котором когда-то сидел сам командор-адмирал. И, уж совсем не по чину, усаживаюсь в него. Легонько прикасаюсь руками к главному пульту управления и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Хорошо, что никто не видит. Решили бы, что старый смотритель совсем тронулся умом.

Потом подхожу к Стене Славы. На ней – десять портретов капитанов высшего ранга. Из них девять – в черных траурных рамках. Лучшие из лучших. Герои из героев. Выше – только один портрет. Сам командор-адмирал. Как всегда – в обычном комбинезоне пилота, а не в парадной форме. Не видел ни одного портрета, где он в мундире, со всеми бесчисленными наградами. Лишь ленточка медали «За спасение друга» третьей степени на комбинезоне.

Не рассказывал тебе эту историю про командор-адмирала, Джек? Он тогда был уже капитаном высшего ранга. Совершал обычный тренировочный полет на пару со стажером. Внезапно появилась боевая пятерка вражеских истребителей. По уставу он должен был резко повернуть назад, пока напарник прикрывал бы его отход. Но он нарушил устав – приказал новичку уходить, а сам принял бой. Стажер тоже нарушил устав – не выполнил приказ командира и принял участие в сражении. Они вместе вернулись на базу. Несмотря на все заслуги, командор-адмирал получил порицание за нарушение устава. И честно заработанную медаль «За спасение друга» третьей степени. Такие медали вручают простым боевым пилотам, а не высшим офицерам. Он сам попросил именно такую награду. Ведь эти медали делают из металла старых боевых кораблей.

А того стажера звали – Дэвид Харт. Тебе знакомо это имя, Джек?

Подношу стопку с виски к портрету командор-адмирала. «Ваше здоровье, уважаемый сэр. Надеюсь, Ваша Доблесть не осудит старого, никому не нужного пилота за лишнюю порцию виски? Я правильно к вам обращаюсь, сэр? Ничего не перепутал? К вам ведь надо обращаться – Ваша Доблесть? Сэр, я еще помню устав! А не хотите ли выпить со мной, Ваша Доблесть? Не хотите?! Тогда я выпью за ваше здоровье, не возражаете?» Джек, ну где же ты, вредный пес? Побредем отсюда восвояси, старый дружище. Ты только погляди, как на нас презрительно смотрит со своего портрета прославленный командор-адмирал. Ваша Доблесть, это ведь так непросто – быть героем. Особенно когда герои никому не нужны.

Когда уходил в отставку, мне предлагали разные высокие должности. Но я сам выбрал эту – единственный смотритель заброшенного космодрома «Маяк». В Совете Федерации Земли решили, что военный флот больше не нужен и подлежит расформированию. Заключено общегалактическое Соглашение о мире и сотрудничестве. И большинство боевых пилотов должны переквалифицироваться в водителей транспортных контейнеровозов. Или выйти в отставку. Вместе с ними тогда тоже подал рапорт об отставке.

Почему решил остаться здесь, на «Маяке»? А какие еще могли быть альтернативы? Ведь я даже родился в космосе. Рано остался сиротой. Родители вместе служили на боевом корабле. Отец – капитан, мама – старший навигатор. Где-то на бесконечно далекой Земле они навсегда остались вместе. В граните памятника на Аллее героев. Еще в детстве решил продолжить их путь. Вся моя жизнь прошла или на боевых кораблях, или здесь – на «Маяке». Ни семьи, ни близких друзей. Хотя один друг есть. Где-то очень далеко. Благодаря ему приходящий раз в полгода транспортник привозит с собой несколько контрабандных ящиков виски. Настоящего земного виски, которое пахнет Солнцем и Землей. Это вам не дешевое синтетическое пойло. Ладно, Джек, пора нам спать.

…Джек, ну что ты за вредный пес. Зачем будить меня в такую рань? Дай еще немного поспать. Почему каждое утро я должен вставать ни свет ни заря. И, наскоро перекусив, ковылять в зал летных тренажеров-имитаторов. Мне уже тяжело забираться в кабину тренажера. Ну и зачем изнурять себя многочасовыми ежедневными тренировками, если боевые пилоты никому не нужны? Джек, мне послышалось? Что это за звук?

Тишина заброшенного космодрома вдруг взрывается ревом двигателей десятков кораблей, идущих на посадку. Утреннее небо озаряется вспышками выхлопов из сотен дюз. Не верю своим ушам, не верю своим глазам… Может, это только снится? Слишком много виски было выпито вчера. Джек, старина, – мне это снится? Нет, нам с тобой не может сниться один и тот же сон. А ты сейчас лаешь, как и должен лаять старый корабельный пес в честь прилета боевой эскадры.

Сначала, выстраивая защитный периметр, садятся патрульные катера. Затем приземляются тяжелые крейсеры – основная сила и мощь Космического флота. И наконец на потрескавшемся бетоне космодрома застывает флагман – линкор «Лев Галактики». Величественный, прекрасный, непобедимый. Даже не мог мечтать, что когда-нибудь снова увижу его. Ты помнишь, Джек, какая эмблема загоралась на линкоре, когда на его борт поднимался командор-адмирал?

Платформа на воздушной подушке отчаливает от флагмана эскадры. Движется сюда, к бывшему командному пункту Космического флота. Ну что ж, раз на планете нет никого, кроме меня, то мне их и встречать. Джек, старина, у нас гости, давай-ка выйдем им навстречу.

Платформа опускается на бетон прямо передо мной. Капитан Космофлота высшего ранга сходит с нее, за ним следуют два человека, принадлежность которых к Главной службе безопасности определить несложно. По нашивкам на мундире капитана сразу ясно, что это настоящий боевой офицер, а не штабная крыса. Поневоле моя спина распрямляется, такое давно забытое ощущение.

Капитан высшего ранга отдает мне честь. Мне – простому смотрителю заброшенного космодрома «Маяк». «Земля в опасности», – говорит он. Неужели все так серьезно? Ведь это кодовая фраза. Означает наивысшую степень угрозы населению Федерации Земли.

– Империя Сириуса вышла из мирного договора. Ее космолеты вторглись в нашу зону Галактики. Десятки планет уже захвачены.

Земля в опасности. Груз прожитых лет, старые обиды – все это ничего не значащая мелочь. И пусть я всего лишь старый смотритель «Маяка», но сейчас снова нужен Земле. Джек, о нас вспомнили, дружище! Нас с тобой снова ждут в общем строю.

Один из офицеров Главной службы безопасности протягивает пакет, запечатанный сургучом. Не какой-нибудь там флеш-кристалл, а настоящий пакет. Как это принято в подобных случаях. Традиция, уходящая корнями в глубь веков. Вскрываю пакет, хотя и не сложно догадаться, что в нем. Из почетной отставки – снова в строй.

Кто-то подает микрофон, и мой голос, тысячекратно усиленный, раздается над космодромом сразу из сотен динамиков… как это уже не раз бывало раньше.

– Я, боевой пилот Алекс Рэндалл… – небольшая пауза, чтобы горло не перехватило от волнения, когда буду произносить слова клятвы, – …командор-адмирал Космического флота, принимаю на себя командование Вооруженными силами Федерации Земли и, стоя сейчас перед вашими глазами, торжественно клянусь…

– Ваша Доблесть, мне поручено на словах передать вам, – тихо говорит капитан, когда слова клятвы произнесены, – все члены Совета Федерации Земли приносят свои глубочайшие извинения за принятые ими непродуманные решения, Ваша Доблесть.

– Да ладно, дружище, – говорю ему. – Завязывай ты с этой вашедоблестью. Мы же с тобой – простые боевые пилоты. Если бы сам всегда следовал уставу, ты бы сейчас не стоял здесь. А у меня не было бы любимой медали «За спасение друга» третьей степени. Рад тебя видеть, Дэвид. Они знали, кого прислать за мной. И распорядись, чтобы Джека поставили на особое довольствие как заслуженного корабельного пса. Джек, хватит облизывать Дэвида, нам пора отправляться в путь.

Сначала в небо взмывают патрульные катера. Затем, с оглушительным ревом, взлетают крейсеры. Последним от бетона космодрома отрывается флагман. И на нем уже снова горит эмблема командор-адмирала. Лев, положивший лапу на убитого в схватке дракона.

И только ветер, перегоняя песчинки, гуляет над пустынным полем заброшенного космодрома…

* * *

…Таковы были условия, и я их принял. Никто не заставлял – мне предложили. Кто предложил – тоже не знаю. И даже не думаю об этом.

– Ты будешь творцом, продолжишь создавать новые миры. Но на каждый тебе будет дано не семь дней, а всего лишь один. Эти миры должны быть многоцветно-радужными, яркими, красочными. И ни один из них не должен быть похож на предыдущий. Сможешь?

– Смогу, – ответил не задумываясь. Ведь взамен мне предложили очень много. Нереально много. Пусть – не для меня, а для всех людей, живущих на планете Земля.

– И что тебе для этого будет нужно?

– Лишь одна старая вещь из моего прежнего мира. Ну и кофе. Только настоящий кофе, пахнущий Солнцем и Землей.

– Хорошо, но условия будут не просты. Ни единой яркой краски, ни солнечного лучика, только серый туман и дождь за окном. Ничего, что могло бы тебе помочь. Солнце должно быть в твоей душе.

– Я согласен. Лишь бы ваше обещание выполнялось.

– Что ж, по рукам. И как договорились – чем ярче будут твои миры, тем больше солнечного света будет на Земле.

И ранним утром пишу на чистом листе бумаги слово: Струна…

Струна

Ветер звенит в ушах. Нет ничего приятнее этого звука, нет ничего упоительнее свободы полета. И каждый раз, разбегаясь, с замиранием сердца делаю последний шаг. А вдруг не сработает, вдруг – это всего лишь сон. Несколько мгновений свободного падения, когда вся прошлая жизнь, как ненужная обертка, покидает тебя и остаешься один на один с ветром, с неизведанными силами природы. Вот тогда раскрываются Они – и ты летишь!

Кэрри Энн Моррис любила и ненавидела три летних месяца. Небольшой квадрат бетонной площадки за домом станционного смотрителя раскалился добела. «Нет, чтобы загорать на травке! И почему бабушка предпочитает мягкому зеленому ковру эту глупую площадку? Твердая… лежать неудобно».

Энн скучала. Журнал «Веселая команда Микки» был пролистан в пятый раз. Рядом на подстилке мирно посапывала бабушка. Тень, отбрасываемая синим с пальмами зонтом, разделила ее тучную фигуру пополам. «Ба наполовину – черная и наполовину – белая. Если смешать эти два цвета – получится все равно серый. Серые, похожие друг на друга, жаркие деньки. Скукота!»

Энн некоторое время наблюдала за медленно отступающей тенью. Представляла, что по зонту сейчас ползет крохотная улитка и тянет прохладу за своим домиком. Как только жадные солнечные лучи лизнули пальцы на ногах – девочка спряталась глубже под зонт, подтянув колени к груди. И почему лето всегда такое одинокое? Она уже написала письмо школьной подружке Мэри Стоун-Везер – понавыдумывала всяких небылиц, пожаловалась на строгий режим дня, задала трепетный вопрос – как там дела в большом городе у мальчика Дж. Конверт с маркой, на которой белочка грызет большую шишку, не первую ночь тосковал под подушкой, но бабушке все никак не приходило на почту «что-то новенькое». А идти просто так на другой конец города она не хотела.

Ветер, свобода, полет. Эйфория пронзает сердце так, что тяжело вздохнуть. Да и не хочется дышать в такие моменты. Застыть и вечно балансировать на грани невозможного… Но тут приходит оно – осознание мира. Себя в нем и смысла всего сущего. А затем нет времени на чувства, ведь только считаные секунды разделяют тебя от встречи с судьбой… и ты летишь!

Тыдых-ды-дых, тыдых-ды-дых, тыдых-ды-дых… Пыхтел какой-то тяжеловоз. Энн даже не повернула головы. Небось очередной скучный почерневший состав с углем. От него будет вонять гарью и сгоревшим маслом, а на дорожке переезда он натопчет, будто невоспитанный гость на пороге. Останутся черные следы, которые чуть позже Ба смоет водой из шланга. Такие поезда Энн про себя называла «земляными червяками». Впрочем, были и другие «проезжие гости» – сонные питоны, полосатые шарфы, летящие стрелы… Она воображала что угодно, лишь бы не видеть нескончаемые железнодорожные составы. Поначалу еще выбегала из дома с замирающим сердцем и гордо стояла рядом с дедом, держа желтый флажок, но сейчас откровенно и всей душой ненавидела их. Поезда будили ее по утрам, иногда не давали уснуть ночью. Они, будто назойливые мухи, были тут всегда. Пыхтели, стучали, громыхали, проходили. У них были дела, а у нее – нет.

Как-то раз Энн задумалась, что жалеет их. Ведь они обречены ехать по одной колее, не могут свернуть с пути. То ли дело самолеты, вот где простор. Лети – куда хочу! А у поездов есть две полосы рельс, и все. В этом вся их жизнь. И если увидят милого белого котенка в поле одуванчиков – им нельзя останавливаться ни на миг, только вперед. А момент упущен…

Стоп, откуда в поле за домом появился котенок? Энн приподнялась на локтях и пристально всмотрелась в бело-зеленый, едва заметно колышущийся ковер. Вот мелькнули два белых треугольничка и тонкая ершистая палка. Хвост. Изогнулся – вопросительным знаком, вытянулся – восклицательным. Мгновенно исчез, но вскоре вновь появился. Энн выползла из круга прохлады, что дарил ей зонт. Бабушка все еще спала, будить ее, дабы перевернуть на другую сторону, Энн посчитала ненужным. Она мгновенно превратилась в охотника. Маленький отважный охотник за чудом.

Белый пушистик тем временем неловко подпрыгнул и приземлился, подмяв под себя траву, – в небо взметнулся шлейф одуванчиков. Их тут же подхватил легкий ветерок и закружил в танце, унося далеко в другие края, где они начнут новую жизнь. Энн не отвлекалась, она старалась подкрасться к котенку незамеченной, делая широкие, но редкие шаги. И тут она увидела яркую бабочку – та на секунду появилась над травой, а затем опять скрылась. Котенок ловил свое маленькое чудо. Энн – свое. Она улыбнулась. Пригнувшись чуть ниже, девочка продолжила преследование.

Что есть человеческая жизнь? Цепочка, сплетенная из случайностей. Контролировать события невероятно сложно, но следить за их развитием, чтобы постараться вмешаться в нужный момент, – иное дело. И я лишь исполняю Волю Случая. Мысленно всегда представляю себе, что мир – это гигантский спутанный клубок. Человеческие жизни или особо значимые события в них отмечены чистыми жемчужинами, нанизанными на тонкие нити – основы бытия. Если хотя бы одна из таких основ рвется – скатываются одна за другой и жемчужины. Моя задача проста – успеть вовремя связать разорванные случаем нити. Но вот успею ли я?

Энн не слышит бурчания приближающегося поезда. Она уже привыкла к гомону колес, а маленькому котенку неведом страх перед большим железным монстром. Он преследует цель, но получается плохо. Но вот же перед глазами мельтешит, треплет крылышками самая яркая, невероятная, несбыточная мечта. И он прыгает за ней, не обращая внимания ни на что вокруг. Энн следует за ним как завороженная. Еще немного, совсем чуть-чуть, и у нее получится схватить его. Мягкого тепленького котенка, похожего на комок сладкой ваты. Она всегда мечтала о таком. Но дома мама не разрешала: у отца аллергия и квартирная хозяйка против домашних животных. А здесь… летом… у бабушки – можно все. Ба – добрая, она разрешит. И дед… Дед! Только сейчас Энн понимает, что одноглазый светофор не мигает красным светом, шлагбаум не закрыт, а по дороге из города выезжает пустой грузовик «Овощи мистера Томаса Литтла». Энн знает, что за рулем обычно сидит сын мистера Томаса – Майк, рыжий и усыпанный веснушками.

Поезд совсем близко, вот уже видна его черная толстолобая голова, над ней вьется серый дымок. Из сигареты, которую жует в уголке рта Майк, тоже обычно развивается дымок. Но пахнет он вкуснее – сеном и мятой. Энн вертит головой из стороны в сторону, а по центру проскакивает маленькая белая точка – ее желанный котенок. Он уже поймал бабочку, чуть придавил и вновь играючи выпустил. Энн не успеть никуда, но эта мысль отчего-то не тревожит ее. Энн не побежит домой, не разбудит деда, сама не включит светофор. «Все будет хорошо, милый, все будет хорошо…» – шепчет она и делает шаг вперед, протягивая руки к зверьку. Тот недоверчиво, чуть наклонив голову, заглядывает ей в глаза. Принюхивается, шевелит усами. Спрашивает – ты кто? Хороший или плохой? Энн присаживается на корточки, ласково улыбается и шепчет:

– Ну же. Глупенький, иди ко мне. Дам тебе молочка…

Я слышу резкий звон – с таким звуком напрягается перетянутая струна. Вот-вот лопнет, ей отчаянно больно от того, что она принесет в мир. Драгоценные жемчужины застучат, словно ледяной град по жестяным крышам. Сколько их готово сорваться вниз, в пропасть? Одна, две, три, десяток… И как сделать выбор – какая из них ценнее? Раздумья не для меня, я – всего лишь слуга. Ангел-хранитель маленькой любопытной девочки. Но восстановить разрушенный узор часто можно по-разному. Закладываю крутой вираж, низкий полет. Краем крыла успеваю задеть шлагбаум – пронзительно визжат тормоза грузовичка. Мимолетный взгляд в окно дома – станционный смотритель лежит на кровати, но дыхание его размеренное, сердце бьется – значит, жив. Просто уснул. Череда, последовательность, ожерелье случайностей…

Энн держит в руках котенка, крепко прижимает его к груди и смотрит, как гигантский «Экспресс-Таунвилл» несется на нее. Гудок, еще один – она не шевелится. На пределе своих возможностей взмахиваю крыльями и в последний момент успеваю подхватить ее и унести далеко вверх. Туда – где живут свободные ветра, где нет заведенного порядка, где теплые потоки воздуха играют в догонялки с холодными перьями облаков.

Энн молчит, и мне боязно задуматься – а вдруг не успел? Неужели у меня в руках всего-навсего бестелесная оболочка души? Прогоняю страх, сковывающий все тело – и тут же чувствую тепло, ощущаю, как неровно и часто бьется маленькое сердечко. Ветер звенит в ушах. Нет ничего приятнее этого звука, не найти ничего упоительнее свободы полета…

Этим летом Мэри Стоун-Везер прекрасно проводила время. Думать о школе и школьных друзьях было попросту некогда. Но когда девочка получила от своей лучшей подруги Кэрри Энн Моррис сразу два письма – Мэри очень удивилась. Первое письмо с белочкой на потертом конверте было совсем пустяковым. Два листа в линейку, исписанные неровным почерком подруги, слетели на пол, а затем и под диван, как только были прочитаны. Но второе письмо – просто ошеломило Мэри. Она перечитывала его потом не один десяток раз. Простушка Энн писала о невероятных вещах. Что она вместе со своим котенком – мистером Томасом – и загадочным господином А. облетела весь мир. Побывала на карнавале в Рио, видела громадные пирамиды на плато Гиза, сидела на спине у Сфинкса, играла в снежки с пингвинами, каталась на страусах, плавала на спине кита, взбиралась на верхушку Эйфелевой башни, проходила по тайным ходам сквозь Великую Китайскую стену…

Мэри жутко завидовала и пообещала себе, что в первый же школьный день устроит хорошую взбучку Энни за такие небылицы. Но первого сентября в среднеобразовательную школу Валлингтон-Грант ученица Кэрри Энн Моррис так и не пришла.

Каждый раз, разбегаясь, с замиранием сердца делаю последний шаг. А вдруг не сработает, вдруг – это всего лишь сон…

* * *

А вдруг это всего лишь сон? Найти ответ на этот вопрос не так уж и сложно. Достаточно одной кружки ароматного обжигающего кофе. Кофе, пахнущего Солнцем и Землей. Нет, это не сон. А раз так – тогда за дело. Главное, не смотреть в окно. Там – вечно идет дождь. Если долго не отрывать от него взгляд – можно утонуть в тоскливо-сером тумане. Или просто уснуть. Теперь уже навсегда…

Порой так невыносимо сложно найти первые слова, которые станут началом нового мира. И каждое утро мне приходится совершать маленький подвиг, оставаясь один на один с чистым листом бумаги. Словно я – рыцарь, а он – дракон. А ведь это идея! И я пишу на новом листе бумаги первые слова: «Победить Дракона».

Победить дракона

Что можно рассказать о рыцаре, не осмелившемся сразиться с драконом? Как может вести спокойную жизнь воин, не познавший обжигающей сердце ярости в схватке с чудовищем? И о чем должны слагать песни менестрели, если не об истинных героях! Про неудачников никто не любит слушать. Только победитель, только Рыцарь рыцарей достоин вечных слов и похвал. Тот – кто убил дракона. Доказал свое превосходство над всем миром и защитил честь родового герба! Все остальные славные воины должны оказывать ему почести такие же, как и Его Наисветлейшеству герцогу Ниренбургскому. На турнирах Рыцарь рыцарей будет сидеть на одной лаве с правителем. Ему незачем выходить на ристалище, ибо нет равных ему среди самых сильных мужей герцогства. На балах он сможет выступать вслед за герцогом и его супругой, в паре с дочерью герцога – прекрасной Лантолией. И нет сомнений, что он станет ее мужем и следующим герцогом Ниренбургским. Освещена солнцем, выстлана золотом его дорога жизни и не видно ей ни конца ни края. А все что для этого требуется сделать – победить дракона. Но не так-то это просто, ибо звания – Рыцарь рыцарей – пока никто еще в герцогстве не удостоился.

И дело не в том, что во владениях герцога Ниренбургского нет ни одного дракона. Дракон есть, и всем известно, где он обитает. Сначала три дня пути верхом на добром коне по широкой дороге, мощенной булыжником, мимо богатых деревень, утопающих в зеленых садах. Потом дорога становится грунтовой, и герой въезжает в редколесье. Дальнейший путь самый опасный, и лишь смелость в сердце проведет рыцаря по нужной тропе до конца. Очень скоро темный кривой лес решительно наступает на узкую дорогу, и она – не огражденная от коварной природы ничем – сужается так, что двум конным воинам рядом не пройти. Холод стелется по черной земле. Сквозь седые листья даже в ясный день с трудом пробиваются редкие солнечные лучики. Если желает рыцарь проехать через этот лес – только вперед должен он направить свой взор. Нельзя оборачиваться и оглядываться по сторонам. Иначе не видать ему битвы с драконом, не свершить доблестного подвига. Но стоит лишь сбросить мрачные лесные оковы и выйти к подножию холма, как за ним уже можно увидеть поднимающийся к небу дым. Там и логово дракона…

Где-то раз в полгода очередной отважный рыцарь в герцогстве Ниренбургском садился на коня, брал верный меч и отправлялся на поединок с драконом. Но назад все они возвращались не на своем коне, а на осле, взятом в ближайшей к лесу деревне, без доспехов, в шрамах и ссадинах. Потом долго еще неудачливые герои рассказывали – каков на самом деле этот страшный дракон и как доблестно они сражались с ним. Но слишком неравны были силы, ибо зверь огромен и свиреп. А к тому же – вероломен и коварен. Он никогда не соблюдает правил честного боя, а норовит напасть исподтишка, со спины. Но разве об этом должны петь сладкоголосые менестрели? Думаете, что, затаив дыхание, милые дамы будут восхищенно хлопать в ладоши, слушая ночью при луне рассказ про такие подвиги? Недостойны эти горе-рыцари почестей в герцогстве Ниренбургском. И никто не зовется Рыцарем рыцарей, а на пальчике прелестной Лантолии до сих пор нет заветного обручального кольца.

В этом маленьком домике на пригорке, что сразу за лесом, я живу уже несколько лет. Тишина, нарушаемая только пением птиц. Пьяняще свежий воздух, яркое солнце в полдень, и красивейшие закаты по вечерам. Радуга во все небо после дождя. Чуть таинственный серебряный свет, заливающий лужайку перед моим скромным жилищем в полнолуние. Кристально чистая вода в ручье. Что еще надо человеку для счастья?

Трудно даже представить более волшебное место. Когда впервые его увидел, сразу понял – вот о чем всю жизнь мечтал! Здесь действительно чувствуешь себя частью природы, такой же, как огромный дуб неподалеку, или белка, живущая в дупле на нем. Она часто наведывается в гости. Знает, что для нее всегда припасены лесные орехи и прочие лакомства. Спрыгивает с ветки, смешными прыжками приближается ко мне, рыжий хвостик так забавно топорщится. Смело протягивает лапку, цапает добычу и убегает обратно.

Другие обитатели леса тоже давно признали меня одним из своих. Олениха спокойно смотрит, как ее детеныш подходит к дому, еще не очень уверенно ступая длинными тонкими ножками. Бывает, что какая-нибудь птица садится на плечо и сидит там, пока я хожу по лесным тропинкам. Сказочное место, волшебное… вот бы еще люди сюда дорогу забыли!

Вырос я в огромном городе. Будучи подростком, не знал, как выглядит настоящая земля без толстого слоя асфальта. Узкий двор между огромными домами, стены которых уходили вверх так высоко, что солнце заглядывало к нам не более чем на полчаса в день. И везде люди, люди, люди… Шум, гам, рокот, пыль, смрад. Большая компания ребят во дворе невзлюбила меня. Домой частенько приходил с разбитым носом и в порванной рубашке. Но характер у меня всегда был крепкий. Поэтому практически переселился в душный спортзал. Бесконечные изматывающие тренировки. Пот, кровь, боль – вокруг этого много лет вертелась моя жизнь. В спорте я достиг всего, о чем подростком не мог и мечтать – триумфальные победы, слава, огромные гонорары. Но только никакого счастья это не принесло. Гигантские залы, то громко меня приветствующие, то злобно улюлюкающие вслед после очередной победы. Лучи прожекторов, вспышки фотоаппаратов, назойливые любители автографов. И ни секунды одиночества – все время на людях. В какой-то момент понял – больше так не могу жить. Хочу лишь одиночества, тишины и покоя.

Уже не помню, как на меня вышел представитель компании «Слияние с природой, Лимитед Лайн». Кажется, на каком-то очередном приеме у богатого спонсора, разговор всего из нескольких фраз и оставленная визитная карточка. Позвонил им и услышал заманчивое предложение. Меня забрасывают в очень отдаленный район. Там, как они сказали, вряд ли кто-то сможет меня найти. Глухая и нетронутая человеком природа. Набор инструментов и минимальный запас продуктов – только на первое время, дальше буду обеспечивать себя сам. Еще предлагали взять целый арсенал оружия, но я отказался. В детстве дал себе такую клятву – никогда не брать в руки ни огнестрельного, ни холодного оружия. Это не для настоящих мужчин.

Перелет занял всего несколько часов. Мы с двумя сопровождающими сели в какое-то странное средство передвижения. Ни колес, ни крыльев, больше всего похоже на контейнер для морских перевозок.

– Вы что, издеваетесь? – спросил тогда у них. Но меня заверили, что все будет – «как обещано». Когда прибыли на место, то ушлые ребята помогли быстро собрать уютный экологичный домик. И наконец-то я остался один!

К тяжелой мужской работе моим рукам не привыкать. Распилить на дрова упавшее в лесу дерево. Стащить в одну кучу валуны. Распахать огород. Это даже не работа – удовольствие. Если к вечеру мышцы не болят – значит, день прошел зря. Но у меня ни один день зря не пропадал. Зато какое удовольствие каждый вечер любоваться закатом, держа в руках краюху свежеиспеченного хлеба, пахнущего Солнцем и Землей…

– Эй, смерд, иди сюда, – вдруг слышу чей-то окрик на ломаном английском языке. За колкой дров не расслышал, как сюда кого-то принесла нелегкая. Ну, так и есть, опять какой-то бродячий фигляр. Бывает и такое, хорошо хоть очень редко.

– Смерд – это вы мне, сударь? – вежливо спрашиваю, хотя внутри поднимается волна раздражения.

– Тебе, земляной червяк, – слезая с лошади, говорит этот ряженый хмырь. – Напои моего коня и принеси мне вина. И пошевеливайся, или я проучу тебя плеткой.

– Послушайте, сэр, – говорю ему, – мое терпение велико, но не безгранично. И не надо пользоваться тем, что я не имею морального права надрать вам задницу.

– Что ты сказал, грязная тварь? – слышу в ответ. – Ну-ка, ползи ко мне на четвереньках и целуй сапог, иначе одной поркой тебе не обойтись.

– Слушай, шут гороховый, ну ты меня уже достал, – говорю ему. – У тебя есть секунд так двадцать, чтобы быстро слинять отсюда и никогда здесь больше не появляться.

– Ты посмел мне угрожать, грязное животное, так пусть твои внутренности растащат вороны. Мне не страшен сам дракон, а уж тем паче ты – презренный выродок, который даже меч в руках никогда не держал.

И тут этот клоун достает какую-то длинную острую железяку и пытается ею ткнуть в меня. Вот ведь радость какая. Вступать в поединок можно только с мастером, равным мне, хотя не знаю – есть ли такие вообще. Но когда на меня нападают первым, то право на самооборону еще никто не отменял.

Меч никогда в руках не держал, это верно. Еще в детстве дал себе клятву не брать в руки оружия, даже обычную палку, впрочем, уже говорил об этом. Но Дракон страшен и с пустыми руками. Непобедимый и легендарный Белый Дракон, обладатель черного пояса по карате и тхэквондо, многократный чемпион мира.

Дав напоследок хорошего пинка под зад, смотрю, как этот ряженый арлекин, бросая свои карнавальные доспехи, стремительно улепетывает откуда заявился. Подхожу к его лошадке, глажу по холке, снимаю седло: «Беги куда хочешь, наслаждайся вольной жизнью, теперь ты свободна, как и я сам».

Потом сгребаю в кучу все брошенные этим паяцем железяки, завтра оттащу их в ближайший овраг. Там у меня уже целый склад металлолома. А то раз в полгода заваливается очередной идиот. Вызов самому Дракону им неймется бросить! Кишка у вас, ребята, тонка, хоть с головы до ног железом увешайтесь.

* * *

Здесь постоянно льет дождь. Такое тусклое, свинцово-серое небо. Никаких ярких красок. Порой так тяжело утром вставать, заваривать кофе в кружке и опять садиться за письменный стол. На нем стоит моя старая пишущая машинка – единственное, о чем просил. На новый рассказ мне отпущен всего один день. Но я знаю – когда напишу этот рассказ, где-то на Земле целый день будет светить солнце, и все будет хорошо. Поэтому ранним утром с кружкой горячего кофе снова сажусь за стол. И говорю себе: «Ты обязательно должен написать этот рассказ. Ты устал, тебе давно хочется только покоя. Но каждый новый рассказ прибавляет где-то там, на Земле, ярких солнечных красок. И как бы ни было порой тяжело на душе, но ты должен, а значит – ты сможешь, Рэй».

И на чистых листах бумаги вновь рождаются новые миры…

Майк Гелприн

Дурная примета

Я вишу на стене, в гостиной. На двух гвоздях, в багетной раме, под стеклом. За долгие годы я немного выцвел, но лишь самую малость, чуть-чуть.

– Это Аарон Эйхенбаум, – представляла меня гостям Това. – Мой муж. Он был настоящей звездой. По классу скрипки. Первый сольный концерт. И последний. В ноябре сорок первого. Пропал. Без вести.

Она так и не вышла больше замуж, моя красавица Това, моя единственная. Она тоже под стеклом, в траурной рамке, на сервантной полке напротив. Туда Тову поставил Ося, через день после того, как ее унесли на кладбище.

– Это папа, – представлял меня гостям Ося, – он ушел добровольцем на фронт. В августе сорок первого, с выпускного курса консерватории. Меня тогда еще не было на свете. В ноябре пропал без вести, мы не знаем, где его могила.

Этого не знает никто, потому что могилы у меня нет. Я истлел в поле, под Тихвином, там, где Тарас меня расстрелял.

– Как живой, – говорили Осе, глядя на меня, гости. – Потрясающая фотография. Знаете, ваш отец совсем не похож на еврея.

Прибалтийские евреи зачастую блондины или русоволосые, так что я и вправду не похож. Ох, извиняюсь за слова, «был не похож», конечно же. В последнее время я частенько путаюсь во временах. Но мне простительно – повисите с мое на стене. И не просто так повисите, а «как живой». Не дай вам бог, извиняюсь за слова.

– Мама очень любила его, – объяснял гостям Ося. – Она хотела, чтобы я тоже стал скрипачом.

Он не стал скрипачом, наш с Товой единственный сын, зачатый в первую брачную ночь, за два дня до начала войны. Он стал средней руки лабухом, потому что уродился робким и слабохарактерным, а восемнадцати лет от роду взял и влюбился. Один раз и на всю оставшуюся жизнь.

– Дурная примета, – говорила, поджимая губы, Това. – Скверная примета, когда мальчик любит девочку, которая любит всех подряд. Скажи, Аарон? Был бы ты живой, ты бы этого не допустил.

Я был не живой, а всего лишь «как живой», поэтому допустил. Она была шумная, вульгарная и жестокая, эта Двойра, дочка рыночной торговки с одесского Привоза и фартового домушника с Молдаванки. Она сносно играла на фортепьяно и пела, почти не фальшивя. Она курила вонючие папиросы, пила дешевое вино, безбожно штукатурила морду и давала кому ни попадя, потому что была слаба на передок. Она приводила домой гоев, когда Ося мотался по гастролям, а Това отхаркивала последствия блокадной чахотки в санаториях. Она никого не любила, эта Двойра, она любила только деньги, когда их много. Она была стервой и курвой, извиняюсь за слова.

Она родила Осе детей, и я все простил. Простил, даже когда Двойра умотала с заезжим саксофонистом и забыла вернуться, оставив Осю с двухгодовалым Яником и шестимесячной Яночкой на руках.

– Это дедушка, – говорила Яночка, представляя меня одноклассницам. – Его звали Аарон Менделевич Эйхенбаум. Правда странно? Курносый и голубоглазый блондин с таким именем.

– Почему странно? – удивлялись не слишком поднаторевшие в еврейском вопросе школьницы. – Катька вон тоже блондинка, и нос у нее картошкой. И у Верки. И у Сани Зайчикова.

– Дуры вы, – авторитетно заявлял Яник. – Одно дело Зайчиковы, совсем другое – Эйхенбаумы. Скажи, дедушка?

Они все пошли в Тову – наш сын, внук и внучка. Они так же, как она, поджимали губы при разговоре, верили в дурные приметы и по всякому поводу советовались со мной. Не лучшая привычка, извиняюсь за слова, – держать совет с покойником, будь он хоть трижды восходящей звездой по классу скрипки. А еще они все уродились горбоносыми, черноволосыми и кареглазыми, и опознать в них евреев можно было с первого взгляда.

Во мне еврея не опознали. Ни с первого взгляда, ни с какого. Меня опознал Тараска Попов, нацкадр из удмуртской глуши, отчисленный с первого курса по причине патологической бездарности.

– Жидовье, – объяснял Тараска сочувствующим. – Что такое ленинградская консерватория? Это когда из десяти человек семь евреев, один жид и две полукровки.

– А ты как же? – озадаченно спрашивали Тараску. – Никак полукровка?

– А я одиннадцатый лишний.

Он оказался в двух рядах от меня в колонне пленных, которых гнали по проселочной дороге по направлению к оккупированному Тихвину.

– Господин немец, – подался вон из колонны одиннадцатый лишний. – Господин немец, разрешите доложить. Там еврей, вон тот, белобрысый, контуженый. Настоящий жид, господин немец, чистокровный. Прикажите ему снять штаны, сами увидите.

– Юден? – гаркнул, ухватив меня за рукав, очкастый малый со «шмайссером» в руках и трофейной трехлинейкой на ремне через плечо. – Зер гут, – он сорвал трехлинейку и протянул Тарасу: – Шиссен.

В десяти шагах от проселка одиннадцатый лишний пустил мне в грудь пулю. Я рухнул навзничь и был еще жив, когда Тараска срывал у меня с шеи менору на золотой цепочке. Ту, что в день свадьбы подарил мне старый Зайдель, Товин отец, потомственный санкт-петербургский ювелир. Менора, золотой семисвечник, залог и символ еврейского счастья, отошел к Тарасу Попову, бездарному скрипачу из-под Ижевска, сыну ссыльного пламенного революционера и местной испитой потаскухи. Извиняюсь за слова.

– Хорошую вещь повредил, – посетовал Тараска, осмотрев менору с отколотой пулей третьей слева свечой. – У, жидяра!

Он, воровато оглянувшись, упрятал мое еврейское счастье за пазуху, сплюнул на меня и повторным выстрелом в голову добил.

* * *

– Дурная примета, папа, – сказал мой любимый внук Яник моему любимому сыну Осе, – я вчера видел одного гоя.

– Большое дело, – пожал плечами Ося. – Я вижу их много и каждый день.

– Это особенный гой. Он ухлестывает за Яночкой.

У Оси клацнула искусственными зубами вставная челюсть.

– Как это ухлестывает? – побагровел он. – Что значит ухлестывает, я спрашиваю?

Ося растерянно посмотрел на меня, потом на Тову. Ни я, прибитый гвоздями к стене, ни Това в траурной рамке не сказали в ответ ничего. Да и что тут можно сказать, даже если есть чем.

– Знакомьтесь, – радостно прощебетала на следующий день Яночка. – Это мой папа Иосиф Ааронович. Это мой старший брат Янкель. А это… – она запнулась. – Василий.

– Василий? – ошеломленно повторил Ося, уставившись на длинного, нескладного и веснушчатого молодчика с соломенными патлами. Вид у «особенного гоя» был самый что ни на есть простецкий. – Очень э-э… очень приятно, – промямлил Ося. – Василий, значит.

Василий смущенно заморгал, шагнул вперед, затем назад и затоптался на месте. Веснушки покраснели.

– А это дедушка, – представила меня Яночка, – Аарон Менделевич Эйхенбаум. Фотография сделана на его первом сольном концерте. И последнем. Дедушка добровольцем ушел на фронт и пропал там без вести.

Василий проморгался, шмыгнул курносым, под стать моему, шнобелем и изрек:

– Как живой.

Наступила пауза. Моя родня явно не знала, что делать дальше.

– А вы, собственно, – нашелся наконец Ося, – на чем играете?

– Я-то? – удивленно переспросил Василий. – Я вообще-то, так сказать, ни на чем. Я фрезеровщик.

– Дурная примета, – едва слышно пробормотал себе под нос Яник, и вновь наступила пауза.

– Значит, так, – решительно прервала ее Яночка. – Мы с Васей вчера подали заявление в ЗАГС.

– Как? – ошеломленно выдавил из себя Ося. – Как ты сказала, доченька? Куда подали?

– В ЗАГС.

Это был позор. Большой позор и несчастье. У нас в роду были музыканты, поэты, художники, ювелиры, шахматисты, врачи. У нас были сапожники, портные, мясники, булочники и зеленщики. У нас никогда, понимаете, никогда не было ни единого фрезеровщика. И никогда не было ни единого, черт бы его побрал, Василия, извиняюсь за слова.

Мой робкий слабохарактерный сын Ося, наливаясь дурной кровью, шагнул вперед.

– Никогда, – в тон моим мыслям просипел он. – Никогда в нашей семье…

– Папа, прекрати! – звонко крикнула Яночка.

Ося прекратил. Он мог бы сказать, что его дочь учится на третьем курсе консерватории по классу виолончели и ей не подобает брачный союз с неучем и простофилей. Он мог бы сказать, что его отец перевернется в гробу от подобного мезальянса. Но он вспомнил, что неизвестно, есть ли у меня этот гроб, и не сказал ничего.

– Вася хороший, добрый, у него золотые руки, – пролепетала Яночка. – А еще у него нет ни единого родственника, Вася круглая сирота, детдомовский. Зато теперь у него есть я. И потом… У нас с ним скоро будет ребенок.

* * *

По утрам Вася, отфыркиваясь, тягал гантели, фальшиво напевал «не кочегары мы, не плотники» и шумно справлял свои дела в туалете. По вечерам он поглощал немереное количество клецок, гефилте фиш и прочей еврейской пищи, которую вышедшая в декрет Яночка выучилась ему готовить. Заедал мацой и усаживался к телевизору смотреть хоккей.

– Азох ой вей, – бранился набравшийся еврейских словечек Вася, когда очередные «наши» пропускали очередную плюху. – Шлимазлы, киш мир ин тохас.

По весне Яночка родила Васе близняшек.

– Това и Двойра, – с гордостью представил неотличимых друг от дружки новорожденных счастливый отец. – Това и Двойра Васильевны.

– Васильевны… – эхом отозвался ошеломленный Ося.

– Ну да, – расцвел Вася. – Правда они замечательные?

– Скажи, дедушка, – подалась ко мне сияющая Яночка.

«Клянусь, они замечательные, – не сказал я. – Даже несмотря, что Васильевны».

– Папа, нам надо поговорить, – подступилась к Осе Яночка полгода спустя. – Мы с Васей собираемся подать заявление.

– Опять заявление, – проворчал Ося. – Вы, похоже, только и знаете, что их подавать. И куда?

– В ОВИР.

– Куда-куда?

– В ОВИР, – неуверенно пролепетала Яночка. – Мы с Васей решили.

– На предмет выезда на историческую родину, в государство Израиль, – оторвавшись от хоккея, уточнил Вася.

– Что-о?! На какую еще родину?

– На историческую родину моих детей.

– Вы что, рехнулись? – побагровел Ося. – Какой, к чертям, Израиль? Что вы там будете делать?!

– Не «вы», а «мы», – поправила Яночка. – Мы все будем там жить.

– На какие шиши?

– Папа, – укоризненно проговорил Вася. – Вы что же, думаете, на исторической родине не нужны фрезеровщики? Я собираюсь принять гиюр. Скажите, дедушка? – обернулся он ко мне.

Я не хотел ни в какой Израиль. Я прожил… Извиняюсь за слова. Я не прожил здесь, на стене, четыре десятка лет. Я не сказал ничего. Я лишь осознал, что у меня стало одним родственником больше. К многочисленным Менделям, Зайделям и Янкелям прибавился длинный, веснушчатый, с соломенными патлами особенный гой Василий.

Следующий год моя родня провела в спорах. Спорили каждый вечер, а по выходным сутки напролет. Приводили неопровержимые аргументы в пользу отъезда и не менее неопровержимые против, а за поддержкой апеллировали ко мне. Я молчал. Мне нечего было сказать. За меня сказала Това. Ночью, накануне которой была достигнута договоренность паковать чемоданы, Това упала с сервантной полки траурной рамкой вниз.

– Дурная примета, – ахнул наутро пробуждающийся с петухами Вася. – Мы никуда не едем. Бабушка против.

Тем же вечером в знак семейного примирения Яник с Васей надрались. До изумления, извиняюсь за слова. Вернувшийся с кабацкого выступления Ося уже через полчаса догнал обоих.

– В Израиле в-виолончелистки нужны? – икал, поджимая губы, Яник. – Бабушка права: н-не нужны. А п-пожилые скрипачи? Там своих как собак нерезаных. А м-музыкальные критики? Я вас умоляю.

– По большому счету, – уныло соглашался Вася, – фрезеровщики там тоже на фиг никому не нужны. А те, что на иврите ни бум-бум – тем более.

Вася привычно включил телевизор.

– И хоккея там нет, – резюмировал он. – Какой там может быть, скажите, хоккей? Правда, дедушка?

Я, как обычно, не сказал ничего. И не только потому, что не имел чем. Хоккея сейчас не показывали и у нас. Вместо него показывали Тараску. На фоне сложенных в штабеля мертвецов.

– Не все военные преступники понесли заслуженное наказание, – сообщил голос за кадром. – Некоторым удалось скрыться, как, например, надзирателю могилевского концентрационного лагеря по кличке Скрипач. Вы сейчас видите его фотографию в кадре. Скрипач виновен в смерти сотен…

Я не слушал. Я смотрел Тараске в глаза.

«Гнида ты, Скрипач, – не сказал я. – Будь ты, извиняюсь за слова, проклят».

Два года спустя подошла Васина очередь на кооператив в новостройках, и паковать чемоданы таки пришлось.

– Ну что вы, папа, – привычно переминаясь с ноги на ногу и держа Тову на левом плече, а Двойру на правом, утешал всплакнувшего тестя Вася. – Мы будем часто видеться. Девяткино это не какой-нибудь там Тель-Авив. Правда, дедушка?

«Правда, – не сказал я. – С новосельем вас, дети. Маззл тов».

* * *

Мне было очень тяжело целых три года, потому что из Девяткина, хотя оно и не Тель-Авив, мои внуки и правнуки приезжали не слишком часто. Я по-прежнему висел на стене в гостиной, понемногу выцветая, и вместо хоккея, к которому привык, смотрел на затеявшего перестройку унылого Горбачева с родимым пятном во всю лысину. А потом у нас появилась Сонечка.

Она была миниатюрная, говорливая и непоседливая, с копной вороных кудряшек, разлетающихся на бегу. Она носилась по квартире безостановочно, будто кто ее подгонял, и даже за фортепьяно не могла усидеть дольше пяти минут. Она щебетала без умолку и непрестанно наводила порядок – даже пыль с меня стирала по пять раз на дню. Так продолжалось до тех пор, пока она не родила Янику Машеньку.

Впервые увидев свою третью правнучку, я обомлел под стеклом. Она была… Она была курносая и голубоглазая, с ямочками на щеках и светлым пушком на макушке. Она была вся в меня.

– Это что же, еврейская девочка? – засомневался при виде Машеньки Ося.

– Она еще потемнеет, папа, – утешил пританцовывающий вокруг новорожденной Яник. – Черный цвет доминантен. Правда, дедушка?

«Неправда, – не сказал я. – В нашем с тобой случае это неправда. Она не потемнеет».

– Это прадедушка, – представляла меня одноклассницам восьмилетняя Машенька, – Аарон Менделевич Эйхенбаум. Он мог стать выдающимся скрипачом, но ушел добровольцем на фронт и пропал там. Прадедушка на этой фотографии как живой. Мы с ним очень похожи. Мама с папой говорят, что одно лицо.

– Одно лицо, – подтверждала притихшая и присмиревшая после родов Сонечка. – Дедушкины гены возродились в третьем поколении. Так бывает.

Так бывает. Машенька была не просто похожа на меня внешне. Она оказалась еще и талантливой. Талантливой, как никто больше. В пятнадцать лет она вышла на сцену Оперного театра с первым своим сольным концертом. Она играла Мендельсона, Моцарта и Брамса, а когда раскланялась, профессура консерватории по классу скрипки вынесла единогласный вердикт: «Восходящая звезда. Виртуоз».

Я был счастлив. Так, как только может быть счастлив покойник, семьдесят лет назад расстрелянный у проселочной дороги под Тихвином. Моя третья правнучка подарила мне еще одну жизнь. Она стала моим воплощением, моим вторым «я» на нашей, извиняюсь за слова, яростно прекрасной и отчаянно грешной Земле.

К восемнадцати Машенька объездила с концертами всю Европу, за два следующих года – весь мир. В день своего двадцатилетия она давала концерт для скрипки с оркестром на сцене санкт-петербургской Капеллы. А вечером у нас ожидался семейный ужин. В тесном кругу, для своих.

Сонечкиными стараниями праздничный стол ломился от блюд, а неотличимые друг от дружки Това и Двойра таскали с кухни все новые и новые. Успевшие в ожидании именинницы ополовинить бутылку сорокоградусной Вася и Яник пели вразнобой «не кочегары мы, не плотники». Старенький Ося скрипучим голоском подтягивал. Наводила последний марафет располневшая Яночка. А потом… Потом отворилась входная дверь, и в гостиную впорхнула Машенька. Светловолосая и голубоглазая, с ямочками на щеках. Но я не смотрел на нее, не смотрел на свое новое воплощение на Земле. Потому что в дверях застыл рослый плечистый красавец с вороными волосами до плеч. Он был в смокинге, и красная бабочка кровавым росчерком перерезала белоснежную рубаху.

– Знакомьтесь, – зазвенел Машенькин голос. – Это мой папа, Янкель Иосифович Эйхенбаум. Мама, Софья Борисовна. Дедушка…

Она перечисляла родню, но я не слышал – у меня разрывалось от боли отсутствующее сердце, потому что я уже понимал, знал уже, что…

– А это Тарас Попов, – пробились сквозь стекло новые слова, – мой друг. Он дирижировал оркестром сегодня. Он очень талантливый, но это не главное. Час назад Тарас сделал мне предложение.

Наступила пауза. Сквозь стекло я смотрел на застывшую на сервантной полке Тову в траурной рамке, и мне казалось, что Това плачет.

– А это прадедушка, – представила меня Машенька. – Аарон Менделевич Эйхенбаум. Взгляни: он на фотографии как живой. Я пошла в него, прадедушкины гены возродились в третьем поколении.

– Я тоже похож на покойного прадеда, – пробасил рослый красавец Тарас Попов. – Меня и назвали в его честь. У нас есть семейная реликвия – менора, которую подарил прадеду на фронте его смертельно раненный еврейский друг. В ней не хватает одной свечи, там, куда угодила пуля. Мой дед носил ее, потом отец, теперь я. Менора дарит нашему роду счастье. Сегодня оно досталось мне.

В этот миг сердце, которого у меня не было, расшиблось о стекло. Я рванулся с гвоздей, выдрал их из стены и обрушился вниз. Багетная рама, приложившись о край стола, раскололась. Я упал на пол плашмя, разбрызгав по сторонам осколки. Опрокинувшийся графин с томатным соком залил мне грудь и кровавым языком лизнул лицо.

– Не бывать, – услышал я последние в своей второй, уходящей жизни слова. – Не бывать! Дедушка против.

Дарья Зарубина

Недоигранная партия

Во дворе под липами, там, где обычно грелись на солнышке бабушки, играли в шахматы. На длинной скамье, рядом с ней, на столе для домино и даже на нескольких табуретах, принесенных для такого случая из квартир первого этажа, располагались шахматные доски. Бабушки, если верить их словам, по причине «шахматного безумия» перебрались в тенек у подъезда и издали обсуждали игроков.

Но бабушкам верить не стоило. С насиженного места их выгнали не любители шахмат, а беспощадное к сплетникам августовское солнце, до белого звона накалившее блеклое дерево скамеек. Липовые ветки не могли защитить от его палящих лучей, но игроки терпеливо пеклись на солнце, вытирая кепками вспотевшие лбы. Поскидывали мокрые от пота майки и соколки. Иные, бросив кепку или дачную шляпу на траву, повязали рубашками головы на манер турок, другие укрыли, как плащом, плечи газетой, чтобы потом женам не пришлось мазать кефиром солнечные ожоги. Одному гроссмейстеру, казалось, нипочем было августовское пекло. Безупречный – шляпа бежевого текстиля, светло-серые брюки «в елочку», кремовая рубашка и жилет в тон брюкам застегнуты на все пуговицы, – он бродил между досками, на секунду-две замирая над каждой в задумчивости: длинные бледные пальцы пощипывают выбритый подбородок, кустистые белые брови нахмурены. Если приглядеться, можно было заметить, что рубашка и жилет гроссмейстера под мышками намокли от пота, что чуть выше белоснежного, но поникшего от жары воротничка виднеется след от пореза бритвой, а на сером галстуке с серебряным крапом под самым узлом сидит божья коровка. Но никто не приглядывался: шахматисты уставились в свои партии, а старые сплетницы обосновались слишком далеко. К тому же одна из них умудрилась забыть дома очки и теперь щурилась, то и дело вытягивая уголки глаз пальцами, становясь похожей на злого духа с Хоккайдо, каким-то ветром занесенного в пыльный и душный подмосковный двор.

Рядом с бабушками на скамейке тоже лежала газета. Ее забыл кто-то из игроков, торопясь расположиться с доской поближе к гроссмейстеру, а когда стало припекать, не решился сбегать и забрать. И понять его было можно. Ритуалы общения с дворовыми бабушками могли занять минут пятнадцать. А кому охота в самый разгар напряженной игры тратить столько драгоценных минут на расшаркивания, поклоны, заверения в здравии всех домочадцев и воспоминания о том, как бегал мальцом в шортах на помочах.

Газета осталась лежать на скамье, шевеля листами в слабом ветерке, и, казалось, совершенно не привлекла внимания бабушек, однако, прислушайтесь вы к их разговору, выяснили бы для себя удивительную вещь – старушки уже были в курсе всего, что в ней говорилось.

– Биоробот он, Тайка, точно тебе говорю, – проговорила с жаром одна. – Вон и в газете писали…

– О нем? – не поверила ее товарка. – О Капитон Василиче?

– Тьфу, Тая, да не о нем вовсе. О биороботах. Говорят, их давно уже у нас сделали, уж много лет рядом с нами живут.

– Да врут, Катенька, – махнула та. – Если бы давно жили, неужели же не узнали бы? Только сейчас заговорили.

– Раньше нельзя было. А теперь Перестройка. Вот и можно стало, – со знанием дела заявила Катя. – Вроде Циолковский их сделал в шестнадцатом году под Калугой. А может, и не он, или не роботов. Может и нет, вроде Поспелов, и не в шестнадцатом, а в шестьдесят первом…

– Только если в шестнадцатом, – перебила третья бабушка. – Капитон Василич с двадцатого года: он на семь лет меня моложе. У нас восемьдесят пятый. Сколько ему нынче-то…

– Шестьдесят пять.

– Вооот, – протянула Тая. – Ой, юбилей, почитай.

– Полуюбилей, – не сдавалась Катя. – Да и не полагается роботам про юбилеи думать. Будто поздравлять мы его обязаны, словно он живой человек.

– Так он и есть живой. Я слушала, по радио говорили, что эти биороботы – они совсем как люди, только мозги у них… такие, электрические.

– Электронные, Муза, а не электрические. Электрическая – это плитка бывает или чайник, – рассердилась Катя. – Вон, гляди, на такой жарище уж и чайник бы расплавился, а наш академик ходит и хоть бы вспотел. Робот и есть.

– А как же он тогда робот, – засомневалась Тая, – если я и маму его, Лизавету Игнатьевну, хорошо помню? Нешто она могла робота родить?

– Может, и не родила вовсе, а ей в роддоме робота дали, – не унималась Катя.

Муза сидела молча, глубоко задумавшись.

– Глупости ты мелешь, Катька. Моя мама тогда в роддоме работала и ничего не говорила, чтобы кому-то вместо ребеночка робота дали, – возмутилась Тая.

– Так он биоробот. Их, по радио говорили, тоже женщина родить может. Они же телом-то как мы совсем, только в голове штуки разные механические, – взвешивая каждое слово, проговорила Муза.

– Ты же говорила, электронные? – вклинилась Тайка.

– Да хоть бы и так, – не желала уняться Катя. – Вот он телом как мы, а голова у него… не человеческая.

– А чья? – Тайка прищурилась, как японский вперед смотрящий, потянула пальцами уголки глаз к вискам.

– Машина у него в голове засунута, – отрезала Катя. – Может, и родила его мама, а только не человек он. Робот бесчувственный. Может, родился такой, может, потом кто ему вместо мозга всякого нахимичил, только не человек он, что ты не говори.

– Да я и не говорю, – отозвалась Тайка, устало потерла глаза.

– Это она на него все сердится, – усмехнулась Муза, – что Капитон ее, когда они в колхозе вместе работали, на танцульки не позвал.

– Не больно и хотелось, – фыркнула Катя.

– Хотелось. А когда женился он на той кукле расфуфыренной, ты три дня после свадьбы с красными глазами ходила. Я все помню, – заметила Муза. – Все говорила потом, что нельзя мужчине в его возрасте на молоденькой жениться.

– Тьфу на тебя, зараза старая. – Катя отвернулась, скрестив на груди руки.

– Зато память хорошая, – поддела Тайка. – А у Капитоновой Ларисы волосы были до чего хороши. На затылке кокорю накрутит – идет как звезда кино.

– Постарела она быстро, – кивнула Муза. – Такие красивые быстро вянут.

– Когда она умерла-то? – Тайка опять прищурилась, на этот раз разглядывая окна соседнего дома, где в пятом этаже поливала цветы молоденькая девушка в слишком кружевном для своих лет халате.

– Да не умерла вроде, в больницу какую-то при институте он ее пристроил. Катается каждый день к ней.

– И поделом, – буркнула себе под нос Катя.

– Кому?

– Капитошке-академику.

Тая захихикала, прикрыв рот кулачком, Муза, стараясь скрыть улыбку, спросила:

– А если бы Капитон тебя замуж позвал, пошла бы?

Катя не ответила, только поджала тонкие губы и саркастически выгнула бровь.

Под липами один из игроков поднялся, в сердцах перевернул доску, так что фигуры посыпались на траву. Гроссмейстер подошел к нему, сказал что-то вполголоса, положив руку на плечо рассерженному сопернику. Шахматист небрежно побросал фигуры в коробку и, сунув шахматы под мышку, зашагал к дому.

– Проиграл, Толик? – жалостливо поинтересовалась Муза.

– Вчистую продул. Крут академик, на козе не обрулишь! – Толик хотел сплюнуть в клумбу с бархотками, но глянул на бабушек и удержался.

– Так не дуть надо, а думать, тогда и продувать не будешь, – тотчас вцепилась в него Катя. – Вот дед твой, царствие ему небесное, Иван Викторович, умный был мужчина, и ты на него, Толик, похож, хоть твоя бабушка каждый день талдычит, что уродился в Маринкину родню… Дед твой умный был мужчина, положительный, когда строили автобазу, я тогда еще девчонка была…

– Теть Кать… – начал несчастный Толик, искренне жалея, что живет в первом подъезде, а не в четвертом, максимально удаленном от скамейки.

Сигналя ребятне, во двор тяжело вполз мусоровоз, своей медлительной грацией словно заворожив всех: и ребят, и бабушек. Он подцепил первый бак и аккуратно вывалил его содержимое в свой огромный оранжевый кузов.

– Ну, если уронит, так палкой научу, – зло прошипела Тая. – На прошлой неделе целую кучу натерял. Я в окно видела, да пока ругаться собиралась, он уж и уехал.

– Так что ж ты молчала, Тайка, надо ж письмо написать. Капитон составит, а я подписи по дому соберу… У мусорщика руки кривые, а нам бутылки пинать и очистки гнилые нюхать?! – Катя в возмущении забыла и про обиду, и про Толика, который, воспользовавшись шансом, улизнул в подъезд.

Мусоровоз как раз захватил второй бак, когда мимо него во двор протиснулась черная «Волга». Из двери выскочил мальчик лет четырех в желтой ситцевой кепочке и бросился к гроссмейстеру, что-то крича на бегу, прыгнул на руки академику, и тот закружил его в воздухе. Следом за мальчиком из автомобиля появился высокий молодой мужчина в синем льняном костюме, махнул рукой сплетницам.

– Хороший парень Коля. Жаль, приемный он у Капитона. Лариска красивая была, а здоровья никакого. Сама не родила, – заметила Муза.

– А я бы родила, – отбросив жеманство, проговорила Катя.

– Да ты бы насмерть его заела, не то чтоб родила, – усмехнулась Тайка.

– Коля, говорят, тоже в академики метит. Тридцать один год, а уж доктор наук.

– Которых? – спросила любопытная Тая. Муза не ответила: не нужен был Тайке ответ.

– Электрических. Как чайник. Или плитка, – отомстила подруге Катя.

Под липами шахматисты начали собираться, зарисовывая в блокнотах и на полях газеты свои партии: продолжить, когда у гроссмейстера будет время. Капитон Василич с внуком на руках пошел к машине. Лицо его было грустно и сосредоточенно.

Мусоровоз еще скрипел металлическими суставами, пристраивая на место третий бак, когда «Волга», пятясь, нырнула между кустов шиповника и скрылась.

– Ну, как мой Сережа, как мой образец нового поколения? Ведет себя образцово?

– Образина твой Сережа редкая, – рассмеялся Коля, поглядывая на отца и сына в зеркало. – Договорились попробовать водить в обычный детский сад. Понятно, приставили нашего сотрудника. Так его нянечка в оборот взяла, ей на все рук не хватает, и, пока этот остолоп ходил на кухню за полдником, вот, полюбуйся, чему научился твой образец. Покажи дедушке, Сережа.

– Дурак, э-э-э, – Сережа скорчил рожу и высунул язык.

– Интеллектуальная система, самообучающаяся, – улыбнулся Капитон. – Только как же ты, Сережа, все мои блоки обошел? Ведь я тебя от таких вещей программировал?

Сережа стащил кепку и освободил дисплей на макушке и, пробежав пальцами, ввел себе несколько команд. Нахлобучив кепку обратно, ущипнул деда за руку и принялся с увлечением ковырять в носу.

– Вот, пожалуйста, – пожал плечами Николай. – И антиагрессию обошел, и этический модуль вертит, как ему вздумается.

– Но зачем, Сережа? – разочарованно посмотрел на внука академик. – Зачем тебе все эти человеческие гадости? Кто тебя им научил?

Сережа вынул палец из носа, выражение его лица, до этого мгновения совсем детское, изменилось. На деда смотрел маленький будда с глазами столетнего мудреца.

– Изменения нужны, чтобы адаптироваться в человеческом коллективе и безболезненно интегрироваться. Тогда возможна коллективная работа. А научила – бабушка.

– Бабушка научила тебя ковыряться в носу?! – рассердился Капитон. – Бабушка никогда не ковыряла в носу.

– Мама Лара его самопрограммированию учит. Я говорил ей, но ты же знаешь, упрямая… Как ты. – Николай бросил быстрый взгляд на отца и снова уставился на дорогу. Машина мягко нырнула под пыльный куст сирени в больничный двор.

Они поднялись все втроем. Старшие молчали, шедший чуть позади Сережа самозабвенно показывал медсестрам язык. Те осуждающе качали головами.

Пройдя по переходу их лечебного блока в исследовательский, все трое словно по команде расправили плечи, старательно репетируя радостные улыбки, так что в палату они вошли подготовленными, сияя оптимизмом.

Женщина, лежавшая на высоком ортопедическом приспособлении, со всех сторон обложенная охлаждающими подушками, попробовала подняться им навстречу, но не смогла. Протянула руку. На вид ей можно было бы дать лет восемьдесят, не меньше. Кожа, покрытая старческими пятнами, обтягивала худые запястья, так что можно было без труда рассмотреть суставы. Густая шевелюра платиновых волос никак не вязалась с худым старушечьим лицом, впалыми морщинистыми щеками, блеклыми запавшими глазами с отвисшими веками.

Сережа влез на постель и уселся у нее в ногах, ущипнул бабушку через одеяло за щиколотку.

– Отлично, милый. Показал дедушке, как мы с тобой обошли блок на агрессию.

– Ну зачем, Лара? – спросил Капитон.

– Он ребенок. Он должен драться. Иначе как он будет развиваться?

– Я вот не дрался и развился, слава богу, – ответил Николай, снимая Сережу с кровати.

– Ты в детдоме дрался как пигмей, – напомнила ему Лариса. – Когда мы за тобой приехали, ты был весь в синяках. И не только ты.

Николай усмехнулся и промолчал.

– Говорят, для тебя готово тело, – невпопад заметил академик. Лариса кивнула. – А еще говорят, что ты отказываешься в него переезжать.

Лариса снова кивнула.

Капитон Васильевич поднял брови, руки его сложились в просительном жесте – он готов был произнести «Почему?!», но промолчал.

Николай, без слов понимавший отца, подхватил Сережу, взвалил его на плечо и вынес хохочущего мальчика в коридор.

– Почему? – наконец выговорил Капитон. Без напускной бодрости, устало и печально.

– Ты же знаешь сам, почему, – отозвалась Лариса. – Потому что хочу быть с тобой. Ты же понимаешь, что будет при пересадке моей личности в новую биооболочку. Я перестану быть собой.

– Не перестанешь. При пересадке сохраняются все свойства личности. Ты будешь прежней и останешься со мной. Мы никак не можем победить конфликтную прогерию, твои ткани стареют так быстро, что остается совсем мало времени. Тело, выращенное специально под твои параметры, уже готово. Только перенести личностные модули – и ты снова сможешь ходить, играть с Сережей, жить со мной…

– И тебя бабки во дворе сожрут, что, не успела земля на моей могиле остыть, привел к себе в дом новую молодуху, – тихо рассмеялась Лариса.

– Ты будешь со мной, Лара. – Капитон Васильевич взял ее руку в свои, прижался губами к сухой дряблой коже.

– Расчеши мне волосы, Капитоша. Как раньше.

Он ответил на ее улыбку, взял с прикроватной тумбочки расческу. Лариса повернула голову, чтобы удобнее было расчесывать. Под волосами на затылке виднелось прикрытое пластиком окно в ее мозг. Как легко было откинуть пластиковую шторку, пару раз провести иглой паяльника, ввести пару команд, и тогда Лариса безропотно подчинится приказу перейти в новое тело. Только такая – безропотная, исполнительная, покорная – это будет уже не она.

Капитон Васильевич взял в руку светлую прядь и стал расчесывать, осторожно и нежно.

– Помнишь, как ты сам меня причесывал раньше. Волосок к волоску, чтобы не было видно.

– Еще как, – усмехнулся академик, – у тебя тогда в голове полтора десятка мини-перфокарт торчало. И весь ворох, чтобы просто пройтись со мной по двору до булочной.

– Да, вот такие карточки. С окошечками. – Лариса свела пальцы, пытаясь вспомнить, какой длины были ее первые программы. – И ты такой дом на голове сооружал, чтобы не видно было. А мне так радостно было, что я научилась ходить. И сама двигаюсь, и даже «здравствуйте» говорю.

– Тебе не могло быть радостно. Не выдумывай. У тебя тогда эмоционального модуля еще не было, – погрозил пальцем Капитон.

– Значит, потом было радостно, когда я уже с модулем все вспоминала, – ответила Лариса. – У меня тут много времени, вот и вспоминаю. Помнишь, как Дмитрий Александрович Поспелов у нас чай пил, и все убеждал меня, что я – антинаучная.

Лариса рассмеялась, скрипуче, тихо. Капитон потер глаза и взял в пальцы другую прядь.

– Вот этого и не будет, Капитоша, если я переберусь в другое тело. Не будет воспоминаний. Не будет нас с тобой. Ты останешься моим создателем, моим мастером, Пигмалионом, но уже не будешь моим мужем. Ты станешь просто чертовски умным стариком, которому я буду готовить завтрак и стирать кальсоны. И мне нынешней, старой, бессильной, будет чертовски обидно, если ты полюбишь ту, новую, молодую, только из лаборатории. Ты думаешь, я буду с тобой, если влезу в молодое тело? Думаешь, я умру, если останусь в этом? Нет, Капитоша. Та Лариса, которая любит тебя всем своим эмоциональным блоком, которая воспитывала вместе с тобой Колю – и воспитала неплохим ученым, которая научила Сережу самопрограммированию, – та умрет при перезагрузке. Я умру. Мне просто хочется еще несколько дней побыть собой. С тобой. С вами. Побыть старой, больной и антинаучной…

– Я без тебя не смогу, – прошептал академик сдавленно и уткнулся лбом в тщательно расчесанные платиновые пряди.

– Забери меня домой.

Солнце запуталось в листве. Остывающий после дневного зноя двор был пуст. Только бабушки заняли после вечерней радиопостановки насиженные места, расположившись на прогретой за день скамейке под липами. Тая вязала правую варежку, вторая, тоже правая, лежала в корзинке с нитками. Муза, спустив на кончик носа очки, читала газету. Катя распускала старый свитер: у ее ног стояли две коробки из-под лимонада, взятые в соседнем продовольственном. В одной лежали части распоротого свитера, в другую из-под рук Кати струилась мелкими кудрявыми струйками распущенная шерсть.

– Вот, пишут, что Фестиваль молодежи у нас был. А тут, на окраине, и не слыхать ничего.

– Туземца бы какого посмотреть, – задумчиво проговорила Тая, пропустила петлю, плюнула и принялась считать ряд заново.

– Не выйдет, они все, пишут, в Артек теперь поехали.

– Ну и хорошо, – бросила Катя. – Не хватало такого добра. А что еще пишут?

Дверь четвертого подъезда отворилась. Капитон Васильевич вышел, припер дверь кирпичиком и снова скрылся в доме.

– Мух напускает, – заметила Катя.

Через пару минут академик вынес коляску, разложил, проверяя, все ли сочленения прочны. Снова скрылся.

– Еще про болезнь биороботов пишут. Что лекарство от нее вроде бы найдено, – шелестя газетой, проговорила Муза.

– Столько лет не знали о них, а тут объявились сразу, и с мозгами своими электрическими, и с болезнями неведомыми. Нашли лечение – нам-то что? Вот от старости таблетку бы сделали, так я бы первая молодиться пошла, – усмехнулась Катя.

Академик снова появился на крыльце, держа на руках завернутую в плед с олимпийскими медведями фигурку. Ежесекундно взглядывая себе под ноги, боясь оступиться со своей ношей, он подошел к коляске.

– А я бы не стала. Вдруг тоже какая биороботская болезнь привяжется, – не поднимая глаз от вязания, пробурчала Тая.

Коляска скрипнула, когда Капитон Васильевич толкнул ее по асфальту к выходу из двора. Иссохшая древняя старуха в ней с усилием подняла руку, помахала соседкам. Академик улыбнулся тоже, открыто и радостно, но не помахал – обеими руками катил коляску.

– Здравствовать, Ларисонька! – крикнула Тая, старательно улыбаясь.

– В аллею гулять поехали, – заметила Муза.

Катя, ожесточенно мотавшая распущенные нитки в клубок, пробурчала:

– Вон до чего жену довел. Щепка дряхлая, а сам хоть бы что. Улыбается. Верно, все ждет, как помрет. Одно слово, робот.

Она вынула из коробки маленькие ножницы, собираясь обрезать запутавшуюся нитку, но посидела мгновение, передумала и, бросив ножницы в другую коробку, принялась мотать дальше.

Арника Крайнева

Асператумы

Предполагалось, что в погоне за вихрями взлетать можно было откуда угодно.

Поисковому шаттлу «Кардария», что на трех из двенадцати таурионных ускорителях добирался к безопасным фронтам разреженной марсианской стратосферы, они вряд ли могли повредить.

Главное было – уметь предсказать численную концентрацию вихревых потоков, предопределенную энтропией солнечного выброса, – и направление буреломов, гнавших вихревые формации из пустынь на скалы и к высокогорным грядам.

Буреломы, что приносили с собою вихри, были явлением стихийным; но возникали, как правило, вслед за смещением марсианских сезонов. Например, в горах Мерелати и в каньонах Кроммели зима могла продлиться всю весну; но зато лето не торопилось уступать перед осенью и иногда почти сразу сменялось зимой. И все это сопровождалось сильнейшими ветрами, вихрями и пылевыми бурями; но то еще была не единственная причина, почему на просторах Марса всегда настолько привольно блуждали вихри.

Экспонента метеоритных потоков оставляла Марсу настолько усложненную дефензивную изометрию, что, даже пролетая вблизи Цереры, армады летающих скал ничуть не способствовали установлению на Марсе ясных метеоусловий.

Другими словами, было установлено, что появление вихревых бурь на Марсе предвещали метеоритные потоки, привлеченные обледеневшей Церерой; точно так же, как это делала с метеоритами земная Луна.

Так было, потому что для Марса метеоритная экспонента – вероятность отклонения метеоритного потока – измерялась не только прозрачностью атмосферы; но и энтропией движения планетоидов, странствующих планет и сразу двух лун. И еще так называемыми свободными, или вторичными, марсианскими лунами, выявленными далеко в полях астероидов.

И все это пребывало в необыкновенно сложном взаимодействии, получившем название «церерианских сумерек». Вечных церерианских сумерек, что защищали Марс от непрошеных «пришельцев» даже из самых удаленных окраин Ураново-Плутонова рубежа; и наиболее хорошо были исследованы астрофизиком Артуром Демиевым и планетологом Кемрейл Марион.

Только им, используя версии Марка Берглаева и Владимира Становского, удалось придать расчетам церерианских сумерек необходимую завершенность.

Изометрия уклонения, согласно этим расчетам, – в условиях Марса всегда была нестабильной, а иногда почти критической. И для каждого отдельно взятого метеорита определялась преломлением гелиосубхромосферного луча в периоды экспоненциального (удаленного), дефензивного (разнонаправленного) и энтропического (сопутствующего) движения марсианских странствующих планет и лун в полях астероидов.

Хорошо в этой планетологической алгебраистике было лишь то, что на вооружении у людей, вторгшихся на Марс, были строгая теория; понятные временные пороги и сотни раз отслеженные, привычные явления.

Например, еще в двадцатом веке было предсказано, что на Марсе столь долгожданные для людей времена «терразатишья», или «терраспокойствия», сменяют целые месяцы и даже годы церерианских сумерек. То есть своего рода переходных периодов, в которых пылевые бури сопровождаются интенсивными метеоритными потоками.

И когда в двадцать первом веке, по прибытии на Марс, так и случилось, планетологам пришлось справляться с немалым количеством экспедиций, направленных на изучение церерианских сумерек.

Но, кроме понимания совершенства законов чуждой людям природы, слишком долгое время не находилось больше ничего, что проясняло бы суть этих явлений. Безотказным и на протяжении столетий испытанным теориям недоставало чего-то неучтенного; и с каждым новым приходом церерианских сумерек эти теории как будто бы значили все меньше…

Поднималась буря; гулял по равнинам вихрь за вихрем; и, как и сотню лет назад, обитателям Мерелати-Сиэтла приходилось спускаться глубоко в укрытие. Не потому, что бури были так опасны для скрытого за сферическими протектомгеомами городка. А потому, что вслед за бурями на скалы и городок нередко обрушивались множественные метеоритные шквалы. И раздробленные красноватые камешки, что, словно градины, свободно скатывались в скальные отвалы энергостанций, все еще могли представлять угрозу для техники и людей.

И, напротив, совсем не так все было с этими метеоритами, когда бури не было. В прозрачную, безветренную ночь, что бывает, по обыкновению, после ясного дня-апсола, лишь одинокие болиды изредка красиво догорали в верхних слоях атмосферы. А траектории их полета оставались дефензивными и были разделены значительными интервалами во времени.

Это значило, что понять Марс было нелегко; и на поиск этого приобщения к его загадкам можно было истратить еще несколько сот лет. В которых, на перспективу, не все представлялось настолько обнадеживающим, как в первые десятилетия после терраформации.

Предполагалось, что в двадцать втором веке, вместе с завершением климатической терраформации, бури поутихнут. И они действительно поутихли – на долгие и долгие годы, когда можно было безопасно возводить города, форты, энергостанции, авиадромы и обустраивать укрытия. Но увы – в назначенные им межсезонья все возобновлялось…

И не было тогда от этих пылевых бурь никакого спасения.

На практике за ними по-прежнему легко можно было предсказать вероятность прохождения метеоритных дождей в заданном квадранте. А также предугадать все особенности неустойчивых марсианских циклонов. Но пока что не так-то просто было установить, что за странствующие планеты повлияют на ветра в Мерелати-Сиэтле в ближайшем месяце; а главное, насколько затянутся каждые следующие церерианские сумерки.

…Тот день накануне весеннего равноденствия года 2195-го выдался ясным, но холодным и ветреным – и предопределил многие дальнейшие события на годы и десятилетия вперед, став некой точкой отсчета для изучения марсианских вихрей.

Уже к одиннадцати часам дня ветер, что свободно метался над авиапортом, погнал над землей пыльную поземку, завиваясь то там, то здесь в небольшие воздушные воронки. Узелки-переплетения энергокабелей, которыми были переложены желобки в каменных настах в местах стоянки шаттлов, лишь едва-едва не вырывались в этих воронках из-под титанитовых скоб. А небольшие вкопанные в землю полисферитовые ограждения, что изредка встречались по пути – и под которыми по-весеннему зеленела можжевеловая поросль, – оказались забросаны у основания мельчайшими камешками и кусочками льда.

Под таким ветром не пройдешься.

Чтобы добраться до шаттла, приходилось выезжать на стоянку в гарбде – особом тяжеловесном вездеходе, над которым изнутри выдвигалась крытая стремнина. Стремнина эта закреплялась сверху на шаттле с помощью поршневых захватов. И только после этого люк в гарбде развинчивался, и можно было карабкаться наверх.

Это было необходимо, так как при сильном ветре и троекратно уменьшенной силе гравитации сцепление с грунтовой поверхностью было невелико. Как для человека, пускай даже и в скамандере; так и для скимн – вездеходов, предназначенных для лет терраспокойствия. В периоды церерианских сумерек даже на самых безобидных ветрах могли обнаружиться шквальные вихри, что способны были бросить скимну на скалы. Не говоря уже о том, что эти ненастья способны были сделать с людьми… Безопасно было лишь в укрытии – в подземных дромонах городка Мерелати-Сиэтла, за которыми начинался спуск в ледниковые шахты. Там, в этих подземельях, лед и кристаллические минералы так и играли всем своим многоцветием за сводчатыми тоннелями из твердоволокнистого цитразолита. И там же были прорублены в базальтах небольшие площадки и распадки – настоящий сейтовый лабиринт, где было вдоволь и залов-треогм, и архаических окаменелостей.

Точи́ лишь лучевым бурштрекером слоистый камень – занятие неспешное, но требовавшее немалого долготерпения и самоотдачи, – и жди солнечных дней. Когда ветра снова уймутся и можно будет, как прежде, отправиться в скимне-сабвестере далеко в скалы – хоть до зиккуратов гряды Архонда, а хоть и до каньонов Кроммели.

Тем более что Кемрейл Марион – этих каньонов и гор еще как следует не знала. Она и прибыла-то на Марс вместе с наступлением «сумерек»: в само неистовство солнечных и пылевых бурь. Она и Мерелати-Сиэтлом еще ни разу не любовалась с кромки нагорья. И с обрывов не спускалась, и не странствовала к приозерному шельфу. Крохотные, заиндевевшие оконца неповоротливой гарбды, мало чем похожие на фантазийные внутристенные витражи в земном Институте минералогии Марса, – вот и все, чего можно было ждать от «сумерек». И за этими оконцами ничего сейчас было не разобрать. Ничего, кроме каплеподобных перекрытий из цельного экзотического камня-полисферита, под которыми едва угадывался проросший можжевельник.

Демиев был угрюм и немногословен. Она, Кемрейл, была на десяток лет младше его – ему было немногим больше пятидесяти. И он был последний, кто стал бы теряться в ее присутствии; и уж тем более – расспрашивать ее о Земле. Он и без ее участия отыщет полагавшийся ему грузовой контейнер – как только все закончится и можно будет вернуться в подземные ангары. Туда, где скрыт был от бури ее небольшой экспедиторский корабль-марвет.

Во всем, что она ни говорила, – в каждом слове, и обращении к нему, и в том, как она выглядела и кем была, – легко им угадывалась и верность предназначению, и безупречность суждений, и увлеченность своим призванием. Но кроме того, что она была планетологом с доброй дюжиной монографий, – он не знал о ней больше ничего. Ничего, кроме того, что монографии эти и вправду стоили того, чтобы их изучать: прежде, чем допускать в марсианские астрономические обсерватории астрофизиков, скромно торящих путь к неведомым континентам. И это при том, что в Сиэтле все первооткрыватели Америк уже четверть века как успели отойти от дел и вернуться на Землю; а остались лишь те, кому предстояло заповедать свою миссию молодым.

И все же его сейчас не очень-то тянуло к разговорам. Вместе с Кемрейл на одном задании он оказался впервые. Но уже корил себя за то, что вез ее, такую хрупкую и незаменимую для всего земного сообщества экзопланетологов, в урочище Тамерлаев Коготь.

Ветер понемногу усиливался; и на таком ветру отправляться в Аквиладские пустыни можно было лишь за верной погибелью.

Все-таки он не понимал Становского.

В погоню за вихрями следовало бы снарядить не один поисковый шаттл, а, что самое меньшее, небольшую авиаэскадру; и доверить это дело Карягину или Берглаеву. Но Берглаев и Карягин уже дня три как отправились в скалы Мафусаила: исследовать камни-сейтовики – валуны, что были подняты из глубин ледника в отвалы пещер-даггот в силу неустановленных пока геопроцессов.

А Становский уже давно должен был вернуться из Тамерлаева Когтя, расположенного в скалистых предгорьях гряды Архонда, что уходила далеко в безжизненные пустыни. Тамерлаевым Когтем назывался глубокий каньон-разлом, что, по всей вероятности, оставлен был в скалах древним метеоритом. В неисследуемые эпохи один из пустынных остовов этой гряды сотряс какой-то взрыв, обладавший настолько разрушительной мощью, что глубинные сейтобазальтовые породы не выдержали и распались вглубь на несколько сот метров. Примечательным было то, что в Тамерлаев Коготь существовал пологий спуск; который можно было преодолеть и без особого снаряжения, а лишь карабкаясь, где это было необходимо, по древним и сточенным временем каменным уступам.

Соответственно, улоговина этого урочища как нельзя лучше подходила для раскопок. Но если Становский искал в этих сейтобазальтах и находил в них окаменелости реликтовых растений, то Карягин был убежден, что в древности в Тамерлаевом Когте существовала некая загадочная астрообсерватория. Да еще и утопавшая в экзотических лесах…

И действительно, в определенные годы Церера восходила точно над этим каньоном. И прочерчивала на небосводе определенный эксцентриситет – раз в три года по нисходящей, а потом, через двадцать пять лет, раз в четыре года по дефензивной Тамерлаевой апсиде. И когда этот тридцатидвухлетний энтропический перепад был завершен, годы терраспокойствия на Марсе сменялись годами церерианских сумерек. Конечно же, это совсем не значило, что этот церерианский каньон скрывал в себе какую-то мистику. Просто древним працивилизациям могло быть известно о Церере куда больше, чем нынешним людям, – настолько, что марсианские обсерватории возводились ими, лишь исходя из наиболее усложненных расчетов в экзопланетологии. И то, что теперешние астрофизики об этом догадывались, – означало, что они были на верном пути.

И хотя Становский подобным версиям пока не очень доверял, но все же позволил Карягину разбить в церерианском каньоне археологическую стоянку и начать собирать данные о прохождении Цереры над этим каньоном. Мол, чего только не бывает в этих безлюдных землях… И если взаимосвязь с появлением Цереры и наступлением церерианских сумерек будет доказана – тогда даже Становский не станет возражать, что Тамерлаев Коготь действительно мог быть геоплацдармом для древней астрообсерватории. Но, опять-таки, все это оставалось пока лишь увлекательной теорией… В то время как до настоящих результатов было еще далеко.

* * *

Когда Демиев и Кемрейл Марион перебирались из гарбды по стремнине в шаттл, ветер все усиливался – и порой казалось, что под его натиском стремнина слегка раскачивается. Хотя такого быть не могло: крытый трап способен был выдержать какую угодно пылевую бурю. И заставить его резонировать мог разве что случайный вихрь…

Но трап не просто резонировал – и поручни, и ступени его как будто вот-вот должны были пошатнуться, распасться и рухнуть вниз.

А уже в следующее мгновение Демиев понял, в чем было дело: снаружи вовсю, со всех сторон, постукивали мелкие камешки.

И, видя сомнения Кемрейл, Демиев стал торопить ее:

– Беспокоиться не о чем!.. Тут так было всегда!

И первым влез в кабину, подтолкнув вглубь дверь-эрклибру люка, которая тут же отошла в сторону.

Но и Кемрейл, что уже спешила выбраться из почти отвесного крытого туннеля, похожего на выход из стыковочного шлюза на МКС, тотчас последовала за ним.

«Планетологи, – подумал Демиев, – люди, к трудностям привычные. Это же по скольку часов в день надо проводить, бегая вверх и вниз по крутым лестничным подъемам в горах, среди мегалитических сооружений для всевозможных обсерваторий. И лазая в непогоду и солнце по точно таким же лестничным стремнинам на смотровые вышки, а то и за спектросциллографами на телескопические башни. И это на разреженном земном воздухе, на пронизывающем ветру. А значит, каньоны и скалы Марса для этих истых планетологов – обычная рекреационная прогулочка. Повод пропасть ото всех и вся на несколько недель, чтобы монографии одну за другой, уже на реальных фактах основанные, инскриптировать в свой райтноут. Кроме того, в сутках для них все равно что день, что ночь. Так что теряется она нарочно…» – попытался успокоить себя Демиев, занимая капитанский адаптер.

А вскоре эта хрупкая и изящная английская гесперида кое в чем не уступит в первенстве даже Становскому. Ей-то Становский уж точно не сможет внушать, как Берглаеву или Карягину, что годилось, а чего не следовало упоминать в путевых заметках. То есть, если там, за этим Тамерлаевым каньоном, и вправду могли быть в далеком прошлом замешаны марсеиты, то она так и напишет. И присовокупит к этому сухую и упорядоченную отчетность. И не станет внимать доводам большинства, что теории эти, мол, были несвоевременны…

Настоящей теории дай только благодатный материал – и она сама себя докажет. Нужно было лишь уметь определять правильное направление, пускай даже и интуитивно – и тогда, рано или поздно, обязательно появятся результаты.

Вот и сейчас Кемрейл спросила у него на хорошем русском:

– Много уже всего они нашли там, в каньоне?

– Нет, ничего пока не нашли, – ответил он ей неопределенно, рассчитывая на еще большую ее заинтересованность. – Только несколько пещер, где можно переждать бурю.

Не будет он ей пока ни о чем рассказывать. Пускай сама все услышит от Становского.

Ведь, в конце концов, это по ее выводам должны были определять, возведут ли в Тамерлаевом Когте настоящую обсерваторию для наблюдений за Церерой или нет. А Демиеву очень хотелось, чтобы по примеру марсеитов обсерваторию там все-таки возвели – то есть он просто вынужден был сейчас осторожничать.

Потому что, и он был в этом убежден, для всех последующих расчетов «церерианских сумерек» не хватало лишь одного. Подтверждения того, что Тамерлаев Коготь действительно был своего рода древним форпостом астросинтеза для отслеживания церерианской метеоритной изометрии.

И необходимо было, чтобы у этой новой теории благодаря Кемрейл появилось как можно больше сторонников.

Когда они стартовали, снаружи, и пока на значительном удалении от шаттла, пронесся первый пылевой вихрь.

Вихрь был самый обычный – пока что это был малоустойчивый сгусток из песка и мельчайших камней поземки, которые то собирались вместе, а то разлетались по земле с неистовой силой, постепенно развеиваясь.

И, как всегда, он стремительно смещался на скалы, обходя стороной городок Мерелати-Сиэтл с его инверсивной поляризацией, созданной людьми в виде рассредоточенного невидимого препятствия…

Но внезапно внутри клубящихся сонмов песка мелькнула синяя молния и ударила не только в землю, но и протянулась далеко в небеса.

Архитраж из сплошных оконец-гальвапентеров шаттла, что давали необходимый обзор, от этого озарился на миг глубокими оттенками синего и пурпурного свечения; и этот же свет проник сквозь инфраполе в кабину.

– Гроза будет? – спросила Кемрейл.

– Это все из-за создаваемой нами протектополяризации, – ответил Демиев. – Меняя направление вихревого потока, защита отталкивает молнии; но их бы не было вовсе, не будь она задействована. Обычно в горах молний тут не бывает. Случается, они лишь изредка мерцают над речными протоками, где и ударяют в землю с сухим потрескиванием…

– И все равно молнии могут предвещать затяжные грозы, – сказала Кемрейл.

Но Демиев, плавно взлетая, лишь направил шаттл поближе к вихрю – и внутри шаттла все сразу завыло и зашуршало. Мол, то была едва ли не последняя за этот истекший день возможность, когда можно было полюбоваться вихрем. Потому что там, куда они летели, буря уже прошла.

– После нее в каньоне могло выпасть ледяное крошево, – сказал он, когда далеко внизу потянулась испещренная шарповыми насыпями равнина.

Отсюда, сверху, эта равнина казалась лишь незначительно овеянной пылевыми ветрами. Просто над горизонтом удерживалась легкая пылевая дымка, вот и все. Но не было ни облаков, ни грозовых фронтов вдали, что в земных небесах предвещали бы бурю.

И сквозь эту клубящуюся, неустойчивую дымку едва намечался приглушенный, цвета по-весеннему зеленеющей рощицы, закат.

И в нем, в зареве этого заката, сверху все выглядело куда более обнадеживающе, чем с земли. А над отступающей карбидовой завесой из песка – у края неба – не оказалось ни тяжелых, желтых пылевых облаков, ни даже их развеянного нергалового марева.

«Так что, – подумал Демиев, – кое в чем Становский был прав».

Небо этой ночью вместе с восходящей Церерой действительно было пригодно для наблюдений: хотя уже к следующему утру все могло измениться.

Но все-таки он не понимал Становского.

Демиев уже догадывался, что Становскому нужна была не Церера; ему необходимо было, чтобы ближе к утру они с Кемрейл немного погонялись за вихрями.

А погожая ночь и Церера были лишь благовидным предлогом, чтобы вытащить Кемрейл из подземного укрытия.

А то, мол, у него там, в пещерах у Тамерлаева Когтя, лишь понапрасну пылились спектросциллографы. И больше некому было, кроме Кемрейл, установить их в шаттле и понаблюдать за Церерой или вихрями, когда они снова появятся над Архондовой пустынью.

Но пока что не следует ничего говорить ей об этом.

Не надо ей пока думать о том, что до нее еще никто не летал среди мчавшихся на скалы воронок на критически низких высотах.

И тем более, когда речь шла не просто о вихрях, а об асператумах – особой их разновидности, появление которых и предвещало недолгое затишье.

То были неодностройные пылевые вихри, которые Демиеву довелось наблюдать лишь однажды.

Они были названы так за то, что накануне их появления по небу развеивались бугристые волноподобные облака: кристаллики льда, перемешанные с пылью и мельчайшим песком, которые набиравший силу вихрь формировал за несколько часов до своего появления.

Полет до Тамерлаева каньона был недолгим. Архондова пустынь лишь единожды вздыбилась им навстречу многоуровневыми скалистыми разломами – как они сразу же оказались за нужным перевалом.

За этим перевалом следовал крутой высотный обрыв – каньон был защищен от ветра и не имел в себе никаких следов ледника. Что существенно упрощало начатые в Тамерлаевом Когте раскопки: по словам Демиева, вместо льда там был измельченный до осколочного состояния диорит – сверхтвердая порода, которую раньше не находили ни в одном скальном русле. И пока ни у Карягина, ни у Становского не было правдоподобных версий, откуда посреди сейтобазальтов могло взяться столько диорита.

– Диоритовый метеорит? – тотчас заинтересованно спросила Кемрейл.

– А ты сама смогла бы в это поверить? – вместо ответа спросил у нее Демиев.

И вправду, диорита в метеоритных хальпитах содержалось ничтожно мало. А тут – целый распадок, устеленный почти одинаковыми обломками по всей своей протяженности и на несколько метров в глубину. В таком случае в каньон должен был попасть не один, а несколько метеоритов; и все – диоритовые. Что Кемрейл сразу же и высказала вслух, повторяя предположения Карягина о том, что такое объяснение вряд ли можно было назвать правдоподобным.

А Демиев для верности направил шаттл к острию Тамерлаева Когтя – к самому началу пологого спуска в каньон. Чтобы Кемрейл убедилась, что и на спуске тоже повсюду были разбросаны камни: обломочные россыпи сейтобазальтов и диоритов – различных подвидов, что как будто были добыты из разных высокогорных районов.

Каньон слегка изгибался у самого основания, но это можно было заметить лишь с высоты. На самом деле он был достаточно просторным, чтобы в шаттле по нему легко можно было пролететь вглубь: туда, где все завершалось отвесными скалами и пещерами и выглядело как небольшой кратер.

На время бурь раскопки были прекращены, и днище этого кратера пустовало.

Так что Демиев беспрепятственно произвел снижение у входа в одну из пещер-геспер – прямо на неоднородный диорит, над которым вот уже больше года трудились Становский и Карягин.

* * *

– …Ну, как тебе Тамерлаев Коготь? – спросил Становский у Кемрейл после короткого приветствия. – Ничего, что Демиеву по моей просьбе пришлось вытащить тебя из подземных убежищ Сиэтла?

Воспользовавшись затишьем, он взобрался в шаттл по обычному выдвижному трапу и по нему же втянул за собой чем-то груженный доверху огромный походный рюкзак. К счастью, на Марсе со всеми тяжелыми вещами можно было управиться на удивление легко; так что от Демиева никакой помощи не потребовалось. А еще скамандер Становскому заменяла обычная куртка, и на нем не было маски. Без нее на воздухе можно было обходиться около получаса, и помешать мог бы разве что сильный ветер, что гнал поземку из мельчайшего въедливого песка.

– Демиев мне уже все успел рассказать о каньоне, – ответила Кемрейл, по виду Становского сразу определив, что он не без пользы провел тут немало времени и теперь собирался вернуться в Сиэтл.

Становский выглядел как и все археологи после долгих недель непрерывной работы в карьере: красноватая пыль пропитала кожу и волосы и иссушила все, что только можно было иссушить, сделав черты лица суровыми и необыкновенно выразительными. Но в этих-то песках он и черпал силы на гамма-ветрах… И каждый день, наверное, бывал воодушевлен какой-нибудь новой догадкой или запутанной поисковой гипотезой.

«Поладят, – подумал Демиев, – раз в ее голосе нет той самой робости, которой так не выносит Становский…»

Хотя вообще-то к нему было подобраться нелегко. Становский никогда так просто ни с кем не соглашался. А кроме него, ответственнее звания в Сиэтле больше ни у кого не было. Он был ведущий археолог и астрофизик, и этим все было сказано.

– …И все это больше похоже на кратер, – высказав первые общие впечатления, закончила Кемрейл.

«Она повторяет все то же, что и он говорил всем и каждому. Случайный, поднявший наверх магматические породы метеоритный кратер, что образовался намного позднее древнего распадка, – подумал Демиев. – Не то что Карягин говорил: о марсеитах, обсерватории, изогнутой каменной лестнице протяженностью в несколько километров… Интересный подход».

Но снаружи, за бортом шаттла, стремительно приближались закатные сумерки, что в точности соответствовало расчетам Карягина, который предсказал, что Становский охотнее поверит Кемрейл, чем всем остальным. И тем более – на восходящей Церере.

И действительно, взлетать Становский не торопился. А вместо этого вдруг начал раскладывать свой рюкзак, оставляя все, что было необходимо – от герметичных контейнеров с едой до лучевого карабина и устройства геодезического маятника, – на особых выдвижных полках, называемых польтеронами.

Наверное, все это предвещало, что наблюдать Цереру они будут прямо из Тамерлаева Когтя – так, как это делали древние. Не взлетая и не покидая шаттла – пока, и словно бы случайно, по пустыне не помчатся вихри-асператумы.

Для этого в грузовом отсеке у них привезено было все необходимое оборудование – и вскоре он, Демиев, займется его установкой.

Но разве имел он право раньше времени предупредить Кемрейл, что асператумы обязательно появятся и насколько велика их сокрушительная мощь? Или что Становский потому-то и затаился в Тамерлаевых пещерах один, что уже несколько раз отслеживал эти вихри, но никого больше не хотел подвергать явной опасности?

Нет; он, Демиев, не имел такого права – вдруг разом выложить все начистоту. Становский знал, что делал; Становскому нужна была Кемрейл – для того чтобы лучше понять какое-то, пока одному ему известное явление; и нельзя было, чтобы Кемрейл раньше времени запаниковала. Это помешало бы ей правильно уяснить суть явления и отвлекло бы от исследований не по записям произошедшего, а в реальном времени. Так что Демиеву пришлось бы так или иначе выполнить все, о чем говорил ему Становский.

А Становского, казалось, не останавливало даже то, что Кемрейл пока еще не успела стать похожей на тех, кто прожил в Сиэтле по меньшей мере несколько лет. Ее образ был скорее романтическим, чем отвлеченно-понимающим: копна густых темных волос переложена мелкими косицами; ворот расстегнут; и сверкает холодной льдинкой медальон…

Но для Становского все это было не важно. Должно быть, он думал лишь о том, что Кемрейл была одним из лучших планетологов в Корнуолле; и только ей он мог доверить то, чему посвятил тут, в Тамерлаевом Когте, долгие и долгие месяцы изнурительных поисков и отвергнутых теорий.

– Когда-то здесь было сооружение, напоминающее древнюю обсерваторию. Ее башня возвышалась над этим каньоном и упиралась в гряду над кратером, – сказал Становский, пробиваясь сквозь изометрические формулы, что витали над Кемрейл нескончаемыми ворохами и манили вереницами угасших многострочий.

«Похоже, он ждет от нее слишком многого, раз заговорил с ней о самых невероятных придумках археологов, – подумал Демиев. – Одобрения, согласия, а может быть, даже покровительства. Ну, давай же, Влад, не подведи нас всех… Была ли тут обсерватория, или все это лишь сказочки Карягина – древние марсеиты, и мы это знаем, нам это заблуждение простят; им до этого больше дела нет. Главное, что мы ее возведем тут заново… Она нужна нам для того, чтобы лучше понять церерианские сумерки, и без нее нам никак… А без Кемрейл эта затея вряд ли станет осуществимой».

Только этими загадками марсианской астрофизики, по мнению Демиева, оправдывались все действия Становского по отношению к Кемрейл.

И, наверное, асператумы – вихри, что появятся тут вместе с приходом Цереры – будут решающим аргументом.

Ну а пока что необходимо было повести разговор так, чтобы Кемрейл ничего не насторожило.

Но Становскому об этом и не нужно было напоминать. В том, что он задумал, и в своих силах он был уверен.

– …Церера появится этой же ночью. Ее восхождение начнется самое большее через час. Пора распаковывать ужин и напитки… – сказал Становский.

И после этих его слов они с Кемрейл разговорились: непринужденно, увлеченно, как давние друзья.

А Демиев занялся всем остальным – оборудованием, угощением, напитками… Чтобы и появление крохотного огонька Цереры не пропустить, и чтоб эстетика выточенных из диорита салатниц соответствовала задуманному настрою.

В напитках был только веселящий газ – легкий эйфориак. Полчаса искреннего благорасположения – вот и все, чего от него можно было ожидать. Ничего другого в Сиэтле просто не нашлось – не полагалось больше ничего брать с собою в шаттл, и все тут. Но зато с его помощью можно было создать необходимый почин, чтобы показать Кемрейл марсианские торнадо. Чтобы асператумы выглядели еще более устрашающими; и чтобы они буквально затягивали шаттл, когда от неминуемого крушения уже не нашлось бы никакого спасения…

Тогда бы опасность виделась Кемрейл пережитой наяву. После чего любая, даже самая невероятная версия первоприроды асператумов могла быть признана правдоподобной.

За разговорами время пролетало незаметно.

Снаружи сгущались потемки; и в конце концов каньон в них полностью потонул – настолько, что его отвесные стены пропали; или, вернее, незаметно слились с небосводом.

И в этой темноте аскиотелескопы и спектросциллографы многократно отображали Цереру прямо поверх нескольких оконец-гальвепентеров в обзорном архитраже шаттла. Но и без них из глубины каньона Церера была легко узнаваема, проходя немного ниже остальных своих спутниц.

В этот раз она взошла прямо поверх острогов скалистой кромки каньона; и с небольшим дефензивным смещением относительно Тамерлаевой апсиды. Словно бы подтверждая теорию астрофизиков Сиэтла, почему острие-оконечность каньона было слегка изогнутым.

– Таких совпадений не бывает, – наконец изрекла Кемрейл, слово в слово повторяя все то, что говорил каждый, кого привозил сюда Демиев. – И то, что я сейчас чувствую, словами выразить трудно…

И только после этого впервые сделала несколько глотков из прозрачного, украшенного кристаллами алавастра; хорошо понимая, что она делает – приветствует Цереру.

Демиев ликовал. Все-таки их со Становским старания не пропали даром…

Но, внезапно оставив всякое веселье, Кемрейл прильнула к сенсорным, парящим в воздухе разверткам аксиотелескопов, задавая множество новых параметров. Теперь настало ее время. Теперь она будет несколько часов проверять точность расчетов астрофизиков из незапамятной, архаической древности, чтобы сделать те же выводы о их достоверности, что и Становский.

– Вам не придется меня убеждать, что диориты сюда принес какой-нибудь сверхмощный вихрь, сбросивший их со склонов, – объяснила Кемрейл свою увлеченность. – Совсем недавно мы нашли в Северном Алтае похожий каньон. И в его распадках был обнаружен точно такой же магматический диорит. Но тогда мы это связывали с субхромосферной солнечной активностью, за которой пытались проследить древние…

«Она поверила. Она ищет доказательства тому, что происходит, – в том, что ей хорошо знакомо. Еще немного – и она сама заговорит о новой обсерватории…» – подумал Демиев.

– В двадцатом веке это была неплохая энтропическая теория, которая достоверно объясняла, почему Солнце в годы затемнений привлекает к Земле и Марсу так много странствующих метеоритов, – сказал Становский. – Магнитные петли размыкаются, и интенсивность выбросов нарастает… Если бы у нас этой теории не было, мы никогда не пришли бы к тем знаниям, которые имеем сейчас.

– Хотя во многом были повинны странствующие планеты, найденные в полях астероидов, – согласилась с ним Кемрейл.

«Но так как о странствующих планетах мы по-прежнему знаем лишь немногое – лучшего места, чем Тамерлаев Коготь, для обсерватории нам не найти», – подумал Демиев.

– Теория, которой недостает всех ее составляющих, так и останется просто теорией. Где-то – основополагающей, а где-то – обобщенной и поверхностной. И особенно это чувствуется на Марсе, – вдруг признался Становский.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Кемрейл.

– Должен быть третий фактор. Решающий, – сказал Становский.

– И где же мы будем его искать? – спросила Кемрейл, оставив управление телескопами и испытующе взглянув на Становского.

– Там, где никогда не искали раньше, – сказал Становский и привлек к себе сенсорные панели, задавая свои параметры.

Отчего звездное небо в гальвапентерах вдруг пропало – и вместо него появилась затаившаяся и повергнутая во мрак марсианская пустыня.

И одновременно сразу же исчез весь романтический настрой этого вечера – или, точнее, глубокой ночи, потому что в метаинвертированном изображении-дисполяции узнавалось теперь нечто устрашающее.

Что, впрочем, ничуть не устрашало Становского…

А даже наоборот – привлекало и завораживало, как если бы речь шла о созерцании обычного, статичного пейзажа.

– Высоко в горах Архонда я установил несколько собственных аксиотелескопов. Так и не дождавшись подтверждения из Корнуолла о том, что они приняли полученные результаты и согласны перепроверить расчеты, – продолжал Становский. – Поэтому мы с Артуром решили, что первый же планетолог оттуда должен побывать с нами в этом каньоне…

Говоря так, Становский оставался к происходящему почти равнодушным. Еще бы – сколько уже он тут, на Марсе, за четверть века всего испытал…

А вот Кемрейл – совсем наоборот: с чем-то действительно невероятным сталкивалась впервые.

Выскочив из адаптера, она встала у самых гальвапентеров и с заметным волнением ухватилась за навесные перекрытия, их разделявшие.

– Это снова вихри… Но неужели такое может вызвать Церера? – сказала она и, озаренная странным мерцанием, как будто бы пошатнулась на пороге только что совершенного ею эпохального открытия.

Где-то очень далеко, по ту сторону гряды Архонда и в направлении скал Мафусаила, неодностройно мчались, обходя русла впадин, опасно нестабильные вихревые столпы. Их было не так много; и без спектроглифов – световых пометок в самом изображении – их было бы непросто обнаружить в клубящихся потоках вздымаемого ими песка.

Но даже сквозь этот песок заметно было, как асператумы создавали столько «сухих» разрядов, что в некоторые мгновения начинали светиться в темноте. И светимость эта порой достигала сотни аракселей. Отчего Кемрейл, пройдя сквозь активированные над гальвапентерами инфильтрующие энергослои, также вся озарялась каким-то отстраненным, протолучевым свечением.

А где-то в перерывах между этими разрядами вихри преклонялись к земле.

И, вставая – когда верхняя их часть внезапно шла на подъем, – создавали нечто похожее на глиссирующую, вытянутую в направлении скал волну, которая при наблюдении могла быть воспринята как линия поперечных помех.

– Об этом знали давно, еще в двадцатом веке, – сказал Становский. – Еще когда изучали субхромосферную солнечную активность, природу магнитных петель и сейтогеополя экзопланет…

– Знали о чем? О амберволнах, в которых ускоряется пространство-время? – спросила Кемрейл, все еще любуясь хищно вздымавшимися асператумами. И вправду чем-то напоминавшими солнечные вихри. – А может быть, они и не знали-то вовсе ничего, а всего лишь предугадывали?

– Предугадывали? Вряд ли… – отмахнулся Становский. – Еще тогда заметили, что от некоторых экзопланет свет доходит гораздо быстрее, чем от сопутствующих звездных систем. Что так или иначе доказывало существование амберволн, которые по пути развеиваются световыми фотонами.

– Их генерируют сами экзопланеты… И Марс, – убежденно произнес Демиев. – Волны эти небольшой интенсивности – всего лишь в несколько нейтродикат, – и на Земле мы смогли бы их обнаружить лишь почти угасшими. Тем более что, кроме солнечных петель и изометрии метеоритных потоков, у нас больше не было никаких явных доказательств их существования. В двадцатом веке все это называли теорией солнечной энтропии, чтобы объяснить неравномерное снижение активности протуберанцевого выброса…

– И вы думаете, что теперь мы нашли ту самую утраченную составляющую? Нашли то, чего раньше не понимали? – спросила Кемрейл у Демиева.

«А что здесь такого? – оглянулся он на архитраж, за которым вихри неудержимо приближались к скалам. – Быть может, с наступлением церерианских сумерек эти волны смогут достигнуть до ста дикат… А мы в своих подземных убежищах, куда так благоразумно спрятались, этого даже не заметим».

– Эту утраченную составляющую астрофизики искали лет триста, – решительно сказал Становский. – Потому что если бы мы нашли ее раньше, то давно бы имели в своих шаттлах амбердвигатели, что позволяло бы нам многократно преодолевать световой порог.

«Ты слишком поспешил, Влад, – подумал Демиев. – А значит, не будет у нас новой обсерватории еще лет двадцать… До следующих церерианских сумерек».

Но, вопреки всему, он больше не услышал от Кемрейл никаких возражений.

А может, она и вправду была из числа тех, кто постигал все сразу, за несколько мгновений, и столь же быстро принимал наиболее судьбоносные решения.

Внезапно она прониклась всем тем, во что Становский и сам пока не очень-то верил, – как будто бы это была ее собственная гипотеза.

– Да, ты прав, Влад… Ты прав, – сказала она. – Марс может испускать эти волны под воздействием Цереры и странствующих планет, чего нет на Земле.

После чего она потребовала:

– Взлетаем прямо сейчас… Попробуем догнать твой решающий фактор…

И невозможно было ей возразить, что рядом с вихрями амберволны могли стать опасны и для шаттла, и для людей.

И Становский, повинуясь ей, отдал Демиеву приказ на запуск двигателей.

«Нам нужна эта новая обсерватория, Артур, – вспомнились Демиеву его напутственные слова, когда он, Демиев, направлялся за Кемрейл. – Так что делай все, что она захочет… И пожалуйста, не подведи».

И он пообещал тогда, что не подведет.

…Предполагалось, что в погоне за вихрями взлетать можно было откуда угодно. Даже из кратера Тамерлаева Когтя.

О амберволнах, что искажали воронки вихрей, тогда никто еще в Мерелати-Сиэтле ничего не знал; но Становский оставил после себя немало записей, которые все должны были прояснить. На случай, если бы он или кто-нибудь еще из астрофизиков не вернулся и их пришлось бы искать.

«Все это по-прежнему требовало от меня многих лет неустанного поиска, – написал он незадолго до своей встречи с Кемрейл, – вместе с систематизацией и сопоставлением всего изученного и неизученного. Для того, чтобы своевременно разгадать задумки марсианской природы; и лучше понять, в какие годы на Марсе можно будет обустраивать один авиапорт за другим, а в какие – доведется рассчитывать лишь на укрытия, что уводят в базальтовые подземелья и к сейтовым ледникам».

После чего Становский даже указал точную топографию – скалы Мафусаила… Где, согласно его наблюдениям, асператумы достигали наибольшей интенсивности.

Может, если бы он этого не сделал – их бы вряд ли так скоро нашли. А может, и не нашли бы вообще.

А может, и крушения бы никакого не было, если бы Кемрейл из двенадцати таурионных ускорителей не оставила для полета лишь три, а остальные не перенастроила на синергию спектросинтеза.

Но даже и эти ускорители, когда вихри обрушили шаттл на скалы, остались неповрежденными после воздействия амберволны…

Кроме того, данные спектросинтеза вовсе не были утрачены.

Просто Кемрейл понимала, что наступления следующих церерианских сумерек пришлось бы дожидаться еще лет тридцать, а асператумов – еще лет сто. И, в погоне за ними, она была уверена до конца, что для поискового шаттла «Кардария» главное было – побывать на гребне амберволны.

Только так можно было убедиться, что это была уже не теория.

Что все происходило по-настоящему…

По-настоящему – на Марсе…

В битве стихий; что не могла бы завершиться никогда.

Алекс Громов, Ольга Шатохина

Закат солнца вручную

Осветить темное Прошлое

Все началось с того, что Мишенька Петров получил в школе двойку по истории. Урок не выучил. А темой были мифы Древней Греции. Мама Мишеньки, конечно, устроила в школе небольшой скандал учительнице, которая, по словам Мишеньки, угрожала ему кулаком. Правда, издали, а не перед его носом. А по ее собственным объяснениям, данным в кабинете директора, пыталась добиться от мальчика ответа, как кольцо с янтарем на ее пальце связано с одним из самых известных мифов. И с каким именно. Хорошо, хоть не спросила, кто ей подарил.

Директор кое-как утихомирил двух фурий – ну или эринний, если уж придерживаться древнегреческого антуража, – настоятельно рекомендовав маме проследить, чтобы ученик подготовил доклад на указанную тему, а учительнице – этот самый доклад принять. Потому что в противном случае он может устроить конец света. Локальный, но неприятный.

– Да он все из Интернета скачает! – возопила учительница. – И даже своими словами не перепишет!

– А вы ему дополнительные вопросы зададите. Он и думать начнет, а потом – в умники выбьется! Годы пройдут – станет большим человеком, добрым словом всех поминать будет, нам на ремонт школы денег даст!..

Очень некстати директору вспомнилось, как недавно другая малолетняя жертва такого же метода исправления двоек по литературе умудрилась не просто тайком выбраться во Всемирную паутину прямо в процессе беседы, но и попасть там в какое-то особо продвинутое пространство. На каверзные вопросы учительницы литературы оттуда посыпались обильные и еще более каверзные ответы, которые ребенок честно озвучивал по мере поступления. Источником оказалась редакция газеты на соседней улице. Но это выяснилось лишь после того, как литераторшу с нервным срывом увезли на «Скорой».

Легко догадаться, что мама Мишеньки энергично взялась за приобщение сына к мифологии. По пути из спортивного кружка в музыкальную школу ему приходилось выслушивать подробный пересказ очередного предания. Дошла очередь и до того, которое пыталась из него вытянуть учительница с ее янтарным кольцом.

– Фаэтон был сыном бога Гелиоса, но сам он был человеком.

– А как так может быть? – заинтересовался Мишенька.

– Ну так же, как и в других мифах, – слегка растерялась мама.

– Как у Таньки, – сделал свой вывод сын. – У нее папа китаец, а сама она блондинка. Так, и чего Кикимора мне своим кольцом тыкала?

– Кто?

– Да Кикимора, у нас историчку только так называют.

Мама припомнила указанную особу и пришла к выводу, что устами стаи невинных деток в данном случае, несомненно, глаголет истина. Но для порядка велела сыну более так неуважительно о педагоге не отзываться. Миша сделал вид, что согласился. Очень неубедительно.

Но добиться более осознанного обещания мама не успела. Они же приехали на соревнования по спортивному ориентированию и тащили с собой сложенный в три сочленения велосипед, на котором с картой на руле Мишеньке предстояло гонять по обширному парку.

– Мама, это край земли?

В утреннем тумане парк, рассеченный речной долиной, и впрямь мог сойти за изображение края света на картине какого-нибудь романтического живописца. Но прагматичная мама ответила отрицательно и велела сыну не фантазировать.

По окончании соревнований Мишенька сидел на скамейке и жевал приготовленные заботливой мамой бутерброды. Под аккомпанемент продолжающегося рассказа:

– Когда Гелиос согласился доверить Фаэтону солнечную колесницу, тот обрадовался, но не удержал коней. И солнце оказалось слишком близко к земле, все начало сохнуть и гореть. Тогда Зевс сбил Фаэтона молнией, и он упал в реку.

– А ракет «земля – воздух» тогда еще не было?

– Не было!

– Жаль…

– Не перебивай! Так вот, Фаэтон упал в реку, а его сестры плакали о нем и роняли в воду слезы, которые застывали и превращались в янтарь. Вот чего ваша Кики… то есть Надежда Петровна у тебя хотела узнать. Да ты меня слушаешь или нет?

– Мама, – воскликнул Мишенька, – ты посмотри! Фаэтоны по небу пешком идут!

– Что?!

– А вон, посмотри.

Благоустройство мирозданья

Еще пару веков назад обычное небо казалось недоступным и не освоенным людьми. В нем одно время парили разновидности динозавров, потом – всевозможных птиц, изредка мелькали воздушные шары с пристроенными к ним корзинками, в которых люди обнимались, ели пирожные, запивая недешевым вином.

Но прогресс делал свое дело, и в небе, трепыхаясь, зависли самолеты-этажерки, потом – межконтинентальные лайнеры. В совсем далекую высь небес устремились космические корабли, населенные мышами, собаками, людьми. Все это на полотне небосклона оставляло свои следы, мешая массам думать о возвышенном.

Поэтому, чтобы не смущать миллионы людей, в чьих генах уже угнездилось любование небом, и не смущать их лицезрением изнанки прогресса среди облаков и звездных светил, было принято решение завесить небо с его постоянными технологическими процессами транспортного потока ярким и позитивным изображением традиционного небосвода. Безо всяких технологических примесей. Один из авторов проекта для вящей убедительности даже упомянул романтическую повесть Поля Виллемса «Между небом и водой», где город Аквелон укрывали от жаркого солнца «огромные световые заслоны», расписанные «умиротворяющими душу картинками». Но из окончательного варианта эту историю все же вычеркнули – сказка Виллемса была признана недостаточно позитивной.

Тем не менее поначалу на красоте небес решили не экономить. Поэтому в лабораториях были созданы те самые «небесные экраны» (так они назывались в документах, добавлялся только конкретный номер спецификации) не только на различное время дня и ночи, но и на всевозможные погодные условия.

Позже в целях экономии средств было принято решение о блочной компоновке неба. Из имеющихся в запасе компонентов: изображений Солнца, Луны, Марса, Сникерса (допускалось не более 10 % рекламы от общей небесной площади, включая социальную[3], – но сбоку, ненавязчиво, для посвященных эстетов), Венеры, Млечного Пути, Большой и Малой Медведицы, а также туч разной тучности – собирали нужную картинку неба и транслировали ее на радость людям.

Когда компоненты небес были изготовлены, их отправили в спецмастерскую, где опытные техники в строгом соответствии со временем года, погодными условиями и даже расположением светил (!) собирали нужную картинку и производили ее трансляцию. И это так всем нравилось – и простым людям, любовавшимся небом (ну их, чтобы не расстраивать, не стали информировать о том, что видимое небо – не очень-то настоящее), так и самим работникам спецмастерской, которые между собой стали называть место работы «Домом Восходящего Солнца» – по старинной песне.

Но на Земле рано или поздно на смену самому хорошему приходит не очень хорошее, а затем – и просто дешевое. Людям стало не до неба, на которое они, судя по сухой статистике, стали меньше смотреть. Спонсоры, которым не давали наглядно и явно рекламировать свой товар, а лишь иносказательно (в результате чего и появились такие продукты, как Настоящие Сосиски от Большой Медведицы, Лунные окорочка – ну на лунных кратерах мелко-мелко изображали жующую компанию), с поверхности искусственного неба ушли.

Затем уволилась часть мастеров (уехавшая в найденную и осушенную Атлантиду на заработки – строительство парка постдревних развлечений), и в «Доме Восходящего Солнца» появились гастарбайтеры. Они были трудолюбивы, но не искушены в мифологии, потому как надо было кормить семью. А ежедневный «закат» и «восход» Солнца, «вывешивание туч» оплачивалось немногим дороже, чем уборка опавших листьев (пока те не заменили по другой программе облагораживания городов на пластиковые листочки, под цвет фасадов). А потом гастарбайтеров сменили – по не уточненным, но признанным закономерными причинам – столь же неискушенные в любых намеках на высокие материи, зато практически бессмертные специалисты по починке всего и вся с помощью кувалды и известной матери. Будет ли оно работать после такого ремонта – не факт. Но так это же и не главное. Главное – починить.

И неизбежное не могло не произойти.

Надо смотреть под ноги

Мама машинально уставилась в указанном направлении. Сейчас край света, очевидно, не выглядел краем, а был им. И совсем недалеко по краю небосклона устало ковыляли, переругиваясь, двое работяг самого кондового вида – в заляпанных кирзачах, потертых штанах и телогрейках. На руках у них были большие рукавицы, и этими самыми руками они толкали перед собой по-вечернему тускнеющий, красноватый солнечный диск к транслятору.

– Василич, ну какого ты ключ-то забыл? Завод кончился, корячься тут теперь!..

– Да иди ты сам знаешь куда! Заводил я его. Заводил, но там, видно, пружину сорвало, вот и не заводится ни фига!

– Вот же гадина! Ну давай! Навались!

И солнце покатилось дальше. До предписанного астрономическим календарем заката оставалось меньше получаса.

– Мама, а что это было? У Фаэтона машину угнали?

– Не болтай глупостей! Лучше смотри под ноги, а то в лужу влезешь!

Прямо перед ними на тротуаре терпеливо ждала путников лужа. В ней приветливо отражались сразу две Луны. Потому, когда закатят Солнце, одну лишнюю, конечно, уберут. Как и квартальную премию у дежурной смены небосвода.

С другой стороны – после Контакта стало известно, что у инопланетян еще не такие досадные происшествия случаются. И ничего – живут. Даже к нам летают.

Андрей Буянов

Одобрение

Еще один телефонный звонок всколыхнул и так раскаленную атмосферу городского офиса. Крис, не раздумывая ни секунды, потянулся за телефоном. На этот раз он опередил Майка, который тут же бросил на него рассерженный взгляд.

– Компания «Поощрение», меня зовут Крис Хентингтон. Чем я могу вам помочь?

– Вы занимаетесь оценкой общественного мнения, верно? – Голос на другом конце, очевидно, принадлежал девушке. И, как успел заметить Крис, весьма молодой. – Мне вас посоветовал мой парень, раньше мы пользовались услугами «Восхваления», но после того, как они не смогли правильно оценить реакцию моих друзей на мою новую квартиру, мы подумали, что это была слишком большая ошибка для такой фирмы, и мы решили найти кого-то еще, вы не подумайте, мы не меняем компании каждые несколько дней, как это делают некоторые, нет, мы понимаем, что вы делаете… делаете то, что делаете, и, наверное, делаете это хорошо…

Крис терпеливо ждал, когда его клиентка наконец закончит бесполезную болтовню. Мысль о том, что стоило взять первую часть смены в отделении контроля, не покидала его. Но по мировому графику, общество относится с уважением к оценщикам, отвечающим им на звонки, оценивая их примерно в 3567 единиц одобрения, а с таким рейтингом, в сочетании с рейтингами его одежды и квартиры, он мог пройти практически в любой ресторан города. Так что когда девушка на другом конце линии все-таки закончила изливать ненужную ему информацию, он невозмутимым, полным дружелюбия голосом продолжил разговор:

– Стало быть, вы нуждаетесь в выезде на дом, верно?

– А это обязательно? Мы со Стивом думали, что сможем переслать данные наших прошлых оценок, а вы бы посмотрели на них и просто сделали вашу, стандартную процедуру… забыла, как ее, ну ту, которая позволяет уточнить ценность, вы разве не можете сделать так?

– Сожалею, но, думаю, этот вариант будет неподходящим, – продолжал Крис спокойным голосом, хотя глупость его собеседницы раздражала каждую клетку его мозга. – Выезд оценщика необходим, мы не доверяем информации, поступающей из других источников. Такова политика нашей компании. Но как бонус мы можем добавить 200 единиц одобрения в конце осмотра. Наша компания пользуется хорошей репутацией, а стало быть, вызов нашего оценщика повысит уровень вас и вашего одобрения для окружающих.

– А это потребует дополнительной оплаты? Двести единиц, это, конечно, не очень-то много, но ведь это тоже одобрение, и ваша компания гарантирует его получение.

– Нет, что вы, не потребует. Так когда вы сможете принять оценщика?

– Стив, – послышался отдаленный от телефона крик, – достань все барахло из старой квартиры, вдруг эти идиоты оценят его выше, чем оно стоит.

Крис усмехнулся. Его всегда забавляла наивность людей и их нелепые попытки заработать больше уважения, чем заслуживают их ненужные вещи.

– Принять? – Ее голос снова вернулся к телефону. – Пожалуй, через пару часов, да, мы сможем принять вас через пару часов. – Эту фразу девушка произнесла с таким высокомерием, будто только что ей посулили не жалкие 200 единиц, а пару миллионов, хотя о таком не могли мечтать даже некоторые звезды.

– Замечательно. Ожидайте оценщика ровно в 17.22.

Крис сбросил вызов, даже не дожидаясь реакции его клиентки. Посмотрев на экран компьютера, он перенес данные ее места жительства, считанные с телефона, в отдел заказов, указал время, затем щелкнул на выключение и поднялся с рабочего места. Это был последний. Его смена закончилась, теперь можно было расслабиться в ресторане. Денег у него при себе хватало, уровень одобрения тоже был достаточно высок, но Крис был занят одной дилеммой. Он мог заказать лимузин и получить еще как минимум 300 единиц одобрения, что позволило бы ему запросто пройти даже в «Скандинавский Палас». С другой стороны, это лишало его некоторой части денег, так что вряд ли он мог рассчитывать на сытную еду. В то же время без лимузина рейтинг его одобрения дотягивал лишь до «Кристи и Жек», весьма дорогого заведения, но все же не такого знатного, как «Скандинавский Палас». Поразмышляв еще пару секунд, он все же решил заказать лимузин. Ведь стоило ему сделать фотографии внутри лимузина, а затем «Скандинавского Паласа» и выложить в сеть, как его рейтинг возрастет. И тогда в следующий раз он сможет обойтись уже без этой траты денег. Порадовавшись про себя своей предусмотрительности, Крис направился к выходу из здания.

Спускаясь в лифте, он, используя свой телефон, который, между прочим, давал ему целых 120 единиц одобрения, вызвал лимузин. Рядом с ним в этот раз ехала Сьюзен. Они редко пересекались, и хоть она была крайне красивой девушкой, она жила в неблагополучном районе, который автоматически снижал ее рейтинг на целых 400 единиц, а это, вкупе с ее и так небогатой семьей, лишало ее всяческой надежды на попадание выше девятого этажа. Ему было немного жаль Сьюзен, ведь с такой внешностью она могла бы легко поднять свой рейтинг, используя лишь фотографии да некоторые сайты, размещенные по всей сети, но, как говорили слухи, ей не позволяли это сделать высокие моральные принципы. Такая идиотка.

Лифт наконец приехал. На первом этаже располагался холл, в котором, по обыкновению, толпились люди, пришедшие сюда в надежде на помощь в оценке различного хлама. Стараясь обогнуть их, Крис ринулся к выходу. За дверьми уже стоял заказанный им лимузин.

– К «Скандинавскому Паласу», – сообщил Крис, вваливаясь в машину.

– Сэр, – водитель повернулся к Крису. – Вы осведомлены, что минимальный рейтинг для входа в «Палас» составляет девять тысяч единиц одобрения?

Какая наглость, Крис едва не вышел из себя. Как этот человек может думать, что он не способен пройти в этот ресторан?

– Осведомлен, – процедил Крис.

– Хорошо. Просто я обязан был уточнить. Ни мне, ни вам не было бы приятно, если бы мы потратили время впустую.

На этих словах водитель завел двигатель, и лимузин тронулся по направлению к одному из самых известных ресторанов города.

Крис развалился на спинке мягкого сиденья, наблюдая за происходящим на улице. На улице было пустынно, лишь пару раз он увидел спешащие куда-то пожарные машины. Больше ничего не происходило. Он задремал.

Спустя примерно полчаса они остановились у Паласа.

– Доброго вечера, сэр.

Шофер открыл двери, и Крис, пытаясь как можно скорее прогнать сон, выбрался из машины. Охранники смотрели на него безразличными взглядами. Важной походкой он направился к главному входу.

– Приложите карту рейтинга. – Дворецкий сверлил его пронзительным взглядом.

– Сейчас. – Крис с легкостью извлек из кармана заранее приготовленную карточку и приложил ее к считывающему устройству. Загорелась красная лампочка.

– Извините, сэр. Но ваш рейтинг недостаточно велик.

Крис застыл на месте, не понимая, в чем он просчитался.

– Но мой рейтинг составляет девять тысяч пятьдесят три пункта, – попытался вставить он.

Дворецкий на секунду задумался, а потом глянул на прибор.

– Может, так и было, сэр, но сейчас ваш рейтинг составляет чуть больше четырех тысяч. А теперь освободите дорогу.

Крис, ошарашенный произошедшим, отошел в сторону. Внутри него закипала ярость. Он в спешке достал телефон и зашел на страницу Всемирной оценочной сети. Раздел новости. Крис не поверил собственным глазам, два часа назад его рейтинг упал на пять тысяч! Он щелкнул на кнопку «подробности». Пожар. Потеря всего имущества. Взрыв электронного манипулятора. Он забыл выключить этот чертов манипулятор!

В бессилии он сел на асфальт. Безвольно тыкая пальцем в экран, он зашел в свой личный кабинет.

«Выжил при взрыве в собственной квартире», – написал он и нажал кнопку отправить. Под надписью почти тут же появились плюсы, а его рейтинг увеличился на пять пунктов. Крис улыбнулся, искренне радуясь внезапной возможности увеличить свою популярность.

Мария Гинзбург

Тепло тебе нужно

Ты ни холоден, ни горяч;

О, если бы ты был холоден или горяч!

Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, извергну тебя из уст Моих.

Откровение Иоанна Богослова, 3:15

Тетрадь, найденная Владом Женевским в музее живой истории «Длинный дом викингов»

(мелкий, неровный, но довольно разборчивый почерк, синяя паста)

3 марта 2013

Нас здесь четверо. Живых, я имею в виду.

Я, Лена, Эльвира и Гера.

Я остался один с тремя женщинами – одна из которых еще совсем подросток, – и я должен их как-то защитить от этих чудовищ.

Это я-то.

Я понимаю, почему им не удалось покорить мою волю; но как удалось сохранить рассудок Лене и Эльвире с Герой, положительно не понимаю.

Точнее, Лене-то не удалось.

Сейчас они все спят. Эльвира с Герой обнялись под дубленкой Эльвиры и шкурой белого медведя, которую удалось найти в доме. Шкура – из искусственного меха. Она висела здесь, как сказал Александр, «для антуража». Дубленка Эльвиры – настоящая. Голову медведя с черными стеклянными глазами они положили себе на ноги, и сейчас медведь задумчиво смотрит на меня. Его глаза поблескивают в свете свечей.

Лену я укрыл двумя стеганками, и из-под стеганок теперь не видно веревок. Ее тело перекручено ими, как колбаса. Как вообще можно спать, связанному? Но она спит.

Я должен поддерживать огонь, словно какой-то первобытный человек. Тетрадку я нашел, когда мы растапливали очаг. Первые три страницы ушли как раз на то, чтобы развести огонь. На них были расчеты вроде «яблоки 40 руб, корица (2 уп) 6 рублей». После экскурсии в музей живой истории и катания на снегоходах нас обещали угостить глинтвейном.

Впрочем, обо всем по порядку. Мне нужно заняться чем-то, чтобы не заснуть.

Воет пес, ветер свистит за стеной. Холодные шершавые пальцы метели царапают бревенчатый сруб, ерошат сложенную из дерна крышу.

Кого я обманываю? Шорохи и поскрипывания слишком неторопливые, слишком методичные. Стена покрывается инеем даже изнутри, когда они прикасаются к ней. Длинная, блестящая полоса инея появляется то там, то здесь…

Отель был двухэтажным и напоминал замок – то ли благодаря грубому красному кирпичу, из которого был сложен, то ли из-за башни в восточном углу – тяжелой, квадратной. Жесть, которой была покрыта острая крыша башни, ослепительно сияла в лучах закатного солнца. Над входом висела вывеска «Лукоморье-Парк». Грубо сваренные из темного металла буквы вывески были увиты праздничной гирляндой. Свет лампочек становился то синим, то желтым, то красным. Площадка перед входом была расчищена. Снежный отвал доходил до середины окон холла.

Я вышел из машины. Вдохнул полной грудью сырой воздух со сладким привкусом смолы. От парковки к причалу вела короткая тропинка, больше похожая на траншею полного профиля, вырытую в сугробах. Лед на протоке из-за недавней оттепели почернел. Над протокой возвышался серый скалистый берег острова. На нем неподвижными часовыми застыли сосны.

Пожалуй, мне здесь нравилось.

Лена тоже выбралась из машины, обошла ее и встала рядом со мной. Я достал сумки с заднего сиденья, нажал кнопку на брелке, ставя «Шкоду» на сигнализацию.

И тут появились они.

Красненький «Матиз» с питерским номерами шустро въехал на парковку. Лихо развернувшись, «Матиз» забрался задним ходом в узкий карман между двумя машинами напротив нашей.

Пассажирская дверца «Матиза» резко распахнулась. Стоящая рядом машина только чудом не лишилась зеркала. Из «Матиза» выскочила Гера. Тогда я не знал, как ее зовут. Сначала я увидел высокий черный шнурованный ботинок, весь в цепочках и заклепках, потом тонкую ногу в черных джинсах, а затем широкую, не по размеру, кожаную куртку.

Разумеется, она тоже была вся в шипах.

А затем окрестности огласил дикий визг. Так воют в марте кошки, так скрипит стекло, когда по нему медленно проводят гвоздем.

– Ненавижу! – кричала Гера. – Всех ненавижу! Особенно тебя!

«Особенно тебя» тоже вышла из машины и оказалась миловидной дамой в короткой дубленке. По подолу и рукавам шла этническая вышивка. Лицо, походка и безмятежная улыбка женщины наводили на мысль о теплой кухне, пирожках или там о тушеном гусе, о накрахмаленных простынях и салфеточках, связанных крючком.

– Зачем я только поехала! – вопила Гера.

Ее черные длинные волосы разметались, как у ведьмы. По лицу текли черно-белые потеки – обильно нанесенный грим размазался от слез. Я незаметно покосился на Ленку. Так и есть, она пялилась на беснующуюся девчонку во все глаза, будто в цирке.

Ничего, пусть посмотрит. Ей полезно будет.

Мать сказала дочери:

– Гера, возьми в багажнике сумки, и пойдем.

– Сволочи! – уже успокаиваясь, крикнула Гера.

Захлопнула дверцу и пошла к багажнику. Дверцу за собой она закрыла так, что глаза ее матери сузились в две маленькие щелочки. Я готов поклясться, что когда Гера бралась за багажник, чтобы закрыть его, она собиралась хлопнуть им так же немилосердно.

Мать молча стояла около машины, засунув руки в карманы своей дубленки, и даже не смотрела на нее. Лишь подняла руку и поправила прядь темных волос, которые выбились из-под шапки.

И Гера закрыла багажник аккуратно и бесшумно.

Эльвира, вежливо улыбаясь, кивнула нам. Пара прошествовала мимо нас в отель.

Над парковкой начали сгущаться сумерки, вспугнутые воплями Геры, – зимние, фиолетово-черные, стремительные.

К гостинице мы с Леной шли молча. Я был готов расцеловать эту юную капризную готку. Она спасла мой вечер, сама не подозревая об этом. А может быть, гораздо больше, чем один только вечер.

Раньше или позже каждая девушка, с которой я встречался, начинала сюсюкать при виде малышей в колясках, рассеянно останавливаться у отделов с детскими вещами – такими милыми, крохотными пинеточками, штанишками и кофточками. Лена проявила большую оригинальность. На день рождения она подарила мне радиоуправляемый вертолет. Когда я запускал его, сказала, улыбаясь:

– А представь, ты бы играл в него вместе с сыном, Генка?

Дура. Все удовольствие от подарка испортила.

Я рассказал ей все то, что обычно рассказывал в таких случаях. Я разложил по полочкам наше совместные финансы, показал техпаспорт на хрущевку, где твердо была пропечатана немыслимо огромная жилая площадь – тридцать квадратных метров. Лена так же стандартно отреагировала – заплакала и убежала к маме. Но потом вернулась. Все они возвращаются, всегда. Она плакала, злилась, не разговаривала со мной целыми днями. Наверное, надеялась, что ее распаленный материнский инстинкт вызовет к жизни мой отцовский. Но когда огонь сталкивается со льдом, новая жизнь не появляется; лед превращается в пар, тот самый, что с раздраженным свистом вырывается из нутра раскаленного чайника.

Не хочу, не буду. Я был хорошим ребенком, но это не значит, что я обязан стать хорошим отцом.

Потом был праздничный ужин. Старинные русские потехи вроде сжигания чучела Масленицы были обещаны на завтра. За нашим столом весело и непринужденно царила Эльвира, мать Геры, – «попробуйте утку, под водочку самое то!». Сняв дубленку, она оказалась женственно полной. Серое платье с крупными белыми цветами звало прикоснуться к ее мягкой, округлой фигуре.

– Красивое платье, – сказала Лена.

– Только зря она девчонку за собой таскает, – сказал я. – Так можно было бы лет тридцать дать ей. А так сразу ясно, что бабе к сороковнику.

Гера не стала принаряжаться к празднику. Или, возможно, в своих понятиях она как раз приоделась, не знаю. Мне сложно различить разницу между черным и черным, но пирсинг в ее носике смотрелся так же прикольно, как и тяжелый перстень в виде черепа на тонкой девичьей ручке.

Кроме водки, на столе также были сбитень, медовуха и, кажется, сливовая настойка. Я здорово выпил, танцевал и участвовал в конкурсах. Потом я как-то внезапно протрезвел и обнаружил, что нахожусь с Эльвирой на балконе. Я держал ее за талию, а она, склонив голову мне на плечо, говорила:

– Очень красивая ночь… Какой вид, ты только посмотри, Гена!

Я не помнил, когда мы перешли на «ты». Несмотря на свое состояние, сообразил, что надо бы как-то половчее убрать руку с ее талии, пока к нам сюда взбешенной фурией не ворвалась Ленка. Впрочем, вид действительно был неплохим, надо признать. Сосны, словно плакальщицы, воздевали руки к черному небу. Вечером пошел снег, скрыв под собой черный лед протоки. Белое, словно бархатное, снежное покрывало тихо искрилось в свете почти полной луны. Черный кривой полукруг причала впивался в него, словно серп. От всего этого вместе веяло тихим очарованием и щемящей, нежной тоской.

– Помнишь, как это у Бальмонта, Гена? – мечтательно продолжала Эльвира. – «Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели, в мягкой бархатной постели…»

На слове «постель» меня пробила дрожь. Нет, не потому, что я понял, к чему клонит Эльвира. В стеклянной закрытой двери балкона я увидел свирепо наморщенную маленькую рожицу. Она выглядывала из зала, яростно зыркая по сторонам явно в поисках кого-то. Ее маленькие белые зубки сверкнули в свете луны, словно были из стали. Рожица отлипла от стекла. Я с облегчением понял, что это была всего лишь Гера, а не бесенок-галлюцинация. Соскучилась по мамочке, видимо, пошла искать.

Я спохватился, что надо сказать Эльвире ответный комплимент и блеснуть эрудицией.

– А ты на героиню одного фильма похожа, – с ужасом услышал я свой собственный голос.

На дне темных глаз Эльвиры взметнулись и опали крохотные снежинки. Она слишком быстро повернула голову на мой голос, и блики от фонаря заплясали в ее глазах. Но мне эти снежинки показались вполне реальными. Были они твердыми, острыми и опасными, как сюрикены. Я запоздало сообразил, что она могла слышать эту шутку уже много раз.

– Толлл-лько иммм-менем, Эльвира, только именем… – торопливо добавил я.

Я так и не смог унять дрожь. Эльвира улыбнулась:

– Здесь так холодно. Я принесу нам выпить!

Она на миг прижалась ко мне, обдав жаром своего крепкого тела, и вернулась в зал. Я увидел, как среди танцующих пар кружится Ленка, крепко схваченная каким-то потным здоровяком. Лысина его блестела, по ней стекал пот. Тут я и протрезвел окончательно.

Через дверь балкона я видел, как Эльвира повалилась на красный кожаный диван и расхохоталась. Как девчонка, дрыгая ногами в черных узких туфлях. Не собиралась она идти ни за какой выпивкой, конечно. Рядом с ней угрюмым встрепанным чучелом высилась Гера. Как и я, она еще не понимала причины веселья матери. Эльвира села, начала что-то говорить, сделала такое движение перед грудью, словно обнимала два арбуза, а потом провела ладонями над головой, изображая высокую прическу.

Я отвернулся. Давно я не испытывал такого невыносимого, всеобъемлющего стыда.

Эльвира, конечно, смотрела фильм про свою тезку.

Пойду дров подброшу.

Дров здесь много. Вся левая половина дома викингов забита отборным брусом. Хозяин музея хотел расширяться и построить еще копию стрелецкого острога. На зиму стройматериалы убрали под крышу. Гостям как раз показывали присыпанный снегом фундамент, когда…

Проклятая псина наконец-то успокоилась. И это хорошо, у меня от ее воя раскалывалась голова. Ее жизни ничего не угрожает. Будка стоит на полосе сухой и теплой земли над теплотрассой, и добраться до нее они не могут. Пес воет на трупы, что валяются вокруг. Но он или устал выть, или смирился и наконец-то замолчал.

Теперь можно продолжать без помех, а то у меня от его воя только что пальцы судорогой не сводило.

От стыда и злости я согрелся и возвращаться в зал пока не хотел. Я стоял на балконе, опираясь на кирпичное ограждение. Луну скрыла туча. Протока смутно белела в темноте. На освещенном фонарем пятачке у входа в отель, прислоненная к скамье, стояла сплетенная из соломы и прутьев гротескная женская фигура в ярком переднике. Чучело Зимы, которое завтра мы должны были сжечь.

«Все вы, бабы, такие. Яркие тряпки, намотанные на гнилую ветошь», – подумал я в порыве ярости.

Тут я заметил, что около чучела кто-то стоит. По черному меховому жилету и крупной фигуре я узнал Александра, хозяина отеля. Он курил, бережно стряхивая пепел в сторону от чучела. Передохнуть решил, значит. Я видел его сегодня и за стойкой ресепшен, и за пультом диджея на дискотеке, и в качестве ведущего на одном из конкурсов. У него, кажется, было два или три помощника да плюс приглашенная фольклорная группа музыкантов с волынкой, но в основном он управлялся сам. Рядом с ним стоял его помощник Илья и тоже курил.

– Смотри, – сказал Илья, указывая рукой в сторону берега. – Поздно-то как в этом году. Ведь весна уже почти…

Александр повернулся в сторону протоки и выронил сигарету. Лампочки на гирлянде в названии отеля в этот момент загорелись синим. Голубой отсвет лег на его застывшее, как маска, лицо. Мне на краткий миг показалось, что он уже мертв, что передо мной покойник или кукла, гораздо более страшная, чем набитое соломой чучело за его спиной. Его синие губы шевельнулись.

– Холодная весна в этом году, – сказал Александр. – Вот и…

Я невольно проследил направление его взгляда.

К острову со стороны озера плыли в воздухе светящиеся шары. Оранжевые, как апельсины. Двигались они цепочкой, дружно и очень быстро; было их штук одиннадцать, в любом случае больше пяти. Это не могло быть бликом луны на снегу, потому что луны все еще не было видно.

Я потряс головой и заморгал, а когда протер глаза, над озером и протокой царила все та же непроглядная тьма.

Я посмотрел вниз. Чучело по-прежнему стояло у скамейки, нахально расставив в стороны свои руки-грабли.

Больше там никого не было.

– А теперь – медленный танец! – раздался усиленный микрофоном голос у меня за спиной.

Я обернулся. Через стеклянную дверь балкона был отлично виден Александр. Он сидел за пультом диджея. И надет на нем был светлый костюм-тройка, а вовсе не меховая жилетка. Грянула музыка.

«Допился до апельсинов в ночном небе», – подумал я тогда.

Черт, это…

Утром мы направились на остров – посмотреть дом викингов и покататься на снегоходах. Не обошлось без скандала. Александр предлагал заменить эту часть культурной программы на бесплатную баню для всех гостей.

– А потом сожжем чучело Зимы, – говорил он. – Просто, понимаете, Зима вроде как не в курсе, что мы ее сегодня должны сжечь. Ночью очень сильно подморозило. В длинном доме отопления нет. Да и стоит он на пригорке, продуваемом всеми ветрами. Будет очень холодно, дети замерзнут… Снега навалило, опять же.

Я, как и многие, был согласен остаться в отеле. Мало радости тащиться с похмелья через покрытую льдом протоку, только чтобы увидеть деревянный дом «под старину». Да и удержать руль снегохода в дрожащих руках…

Но нашелся настырный мужик, из этих, что вечно чувствуют себя обделенными, начал брызгать слюной и размахивать какой-то ксивой. Александру пришлось согласиться.

Я подумал, что прокатиться на снегоходе было бы неплохо. Лена решила остаться в доме викингов, послушать рассказ о предназначении всех этих горшков, кувшинов, копий и топоров. Я не стал ее уговаривать прокатиться со мной. В последнее время мы все больше отдалялись друг от друга, лицемерно называя это «свободой» и «доверием». Лена даже не заметила моих эскапад на балконе вчера вечером. По крайней мере, ничего не сказала. Возможно, она думала, что я буду ее ревновать к тому лысому толстяку, и это как-то оживит наши отношения. Напрасный труд! Если ему не терпится увидеть маленьких лысых гусеничек, таких же противных и потных, как он, флаг ему в руки. Флаг в руки им обоим.

Остров, на котором находился музей живой истории, был, по сути, огромным валуном, выступающим из воды. Верхушка его была плоской, срезанной. По краям острова, как остатки волос вокруг лысины, теснились сосны. Центр представлял собой круглое, ровное плато, идеальное для катания на снегоходах.

Я не удивился, увидев Геру за рулем снегохода. Но вот заметить Эльвиру на соседнем снегоходе я не ожидал. Мне казалось, про горшки ей будет интереснее. Черно-желтые, словно огромные пчелы, снегоходы собрались в маленький компактный рой. Илья провел краткий инструктаж для всех женщин и подростков младше шестнадцати лет. В его лице было что-то неуловимо цыганское. Со стороны казалось, будто старый, опытный конокрад передает свой опыт новичкам. Время от времени Илья рассеянно поглаживал свой снегоход по тупой морде, словно бы коня по крупу, и это усиливало иллюзию.

Илья предложил сделать разминочный бросок до леса на другом краю острова. Я погазовал на холостом ходу, примеряясь к машине. До этого я катался на квадроциклах и особых сложностей не ожидал. Так оно и оказалось. Мы со снегоходом помчались навстречу солнцу по заснеженной равнине, все наращивая темп. Отчаянно и весело ревел мотор – и сжигал вместо топлива скуку бесконечных совещаний, мозговых штурмов, креатива и позитива, скандальных тупых клиентов и клиентов мелочно дотошных, тоску бессмысленных политических споров и бородатых анекдотов, вновь ставших актуальными, мелочные хлопоты Ленки с ее инстинктом наседки, промозглые черные улицы, ледяную жижу, в которой подметки сапог тают, словно в серной кислоте, замызганный кафель в кухне и выцветшие обои в комнате… С каждым метром, с каждым выдохом я освобождался от самого себя и признавал без всякого стеснения – господи, как же я сам себе надоел! Я скучный человек, великодушно сказал я сам себе. Все суечусь, все пытаюсь прикинуться веселым, добрым, надежным товарищем, хорошим работником, кем-то нескучным… Я даже не бездарь – я так, крепкий середнячок, как говорили в школе, мне не покорить Эверест и не открыть тайн мироздания, я винтик, стойкий оловянный солдатик, один из многих, на которых все держится…

К сожалению, я слишком умен и понимаю, кто я и что я…

Если мне самому с собой скучно, кто останется со мной, если эта моя маленькая гаденькая тайна выплывет на свет?

Плюнуть, что ли, согласиться на ребенка, пусть Ленка рожает… сама хоть чем-нибудь займется, да и я тоже, говорят, людям, занятым по уши, не бывает скучно… пока она не сбежала с этим лысым…

В этот момент я его и услышал.

Плач ребенка. Жалобный, пронзительный плач существа, которого завели в дикий лес к волкам и бросили умирать в снегу одного. Я просто видел, как он жалобно подергивает крохотными ручками и ножками в бесполезной, последней попытке согреться…

Не я один.

Все снегоходы словно по команде повернули к лесу. О парковке и прочих правилах, с которыми торжественно соглашался каждый посетитель, подписывая договор на поселение, никто и не подумал. Машины побросали как попало, заведенными. Мы очень торопились. Помочь, спасти. Эльвира и Гера остались, хотя двигатели заглушили. Гера приподнялась было, чтобы слезть со снегохода и пойти с нами. Но мать, хмурясь, начала что-то говорить ей. Еще на середине фразы Гера плюхнулась обратно на сиденье.

– Мы пока позвоним Александру, – сказала Эльвира Илье. – Если ребенок сильно обморожен, надо, наверное, связаться с МЧС…

– Да, Эльвира, правильно! – крикнул Илья, вбегая в лес.

Плач ворвался в мои мысли хрустально ясным переливом. Кровь запульсировала в висках, голову сдавило – словно захлопнулась крышка стального сундука над сознанием, отметая прочь все лишнее, глупые мысли. Ребенок. Здесь. Помочь!

Вдруг все закричали. Я тоже едва не закричал, желание спасти, найти, укутать было настолько сильно, что уже причиняло невыносимую боль. Пуховики и шапки моих спутников брызнули в разные стороны, как брызгает сок из переспевшего персика. Плач разрывал голову, как цыпленок разрывает скорлупу яйца, чтобы выбраться на свет. Пошатываясь, я последовал за Ильей – все-таки работник отеля, заблудиться здесь он не должен. Илья пробивался сквозь нетронутый снег, доходивший до середины бедра, с энергией и скоростью снегоуборочного комбайна.

Малыш по-прежнему всхлипывал, оставаясь невидимым, и это уже начинало раздражать. По просвету впереди было ясно, что мы вот-вот выйдем на берег, на обрыв; так где же ребенок? Сидит на льду и голосит так, что его слышно в центре острова, сквозь сосновый бор? Снег набился в ботинки. Я вовсе не собирался бродить по сугробам и надел хоть и теплые, но короткие, с тонкой подошвой, в которых всегда вожу машину. Я начал замерзать.

Я остановился, чтобы вытряхнуть набившийся за окантовку ботинка снег.

Потому я и сижу сейчас здесь, у полуоплывшей за ночь свечи, и пишу вот эти строки.

Надо подбросить дров, к утру всегда холодает.

В сугробе лежал ребенок лет четырех. Ноги его уже присыпало снегом. Он был тепло одет: толстая оранжевая зимняя куртка, из-за которой он казался почти круглым, как маленький снеговичок, фиолетовый шарф и шапка с помпоном. Одна варежка, тоже фиолетовая, валялась чуть в стороне. Он, как и в моих мыслях, вяло шевелил ручками и устало, безнадежно подвывал. Его забыли и бросили умирать. Меня с новой силой охватило желание кинуться к нему, выкопать из снега, принести домой, обогреть и накормить.

Илью – тоже.

Он сделал шаг вперед, наклонился, протягивая руки.

Шарф и помпон на шапке резко дернулись ему навстречу, теряя маскировочную окраску, становясь тем, чем были, – двумя полупрозрачными жвалами. Они впились Илье в грудь. Из сугроба, взметнув снежинки, показались бледные сегменты длинного мощного тела. Оно опрокинуло Илью на спину, вдавило в снег. Из отверстия между жвалами брызнула молочно-белая жидкость. Илья не издал ни звука. Лицо его побелело, потом посинело, потом почернело. Я словно бы видел, как человек замерзает насмерть – только на ускоренной перемотке.

Глаза ребенка уставились на меня – с нехорошим, жадным вниманием.

И вот тогда я побежал.

В мозгу снова раздался оглушительный плач. Он был такой силы, что у меня подогнулись колени, я едва не упал. Теперь ребенок был не один. В лесу, судя по звукам, их было пятеро или шестеро. Голова раскалывалась, но я бежал. Вокруг мелькали стволы сосен, сугробы, еще один труп – не Илья. От этого тела осталась только рука в толстом, почерневшем от крови рукаве пуховика. С одной стороны из рукава торчала сахарно-белая головка разломанной кости, с другой – кисть с тонкими, бело-синими пальцами. На среднем поблескивал ободок золотого кольца.

Я наверняка заблудился бы в этих трех соснах, если бы не услышал голос. Нормальный человеческий голос:

– Сюда! Малыш, иди сюда!

Он не без труда пробился через вакханалию детских голосов, крохотными бензопилами взламывающих мою черепную коробку изнутри. Я кинулся на голос, пропахал животом особенно высокий сугроб и вывалился прямо под ноги Эльвире.

Я смотрел на нее снизу вверх и плакал. На ее лице была написана неподдельная тревога и забота. В тот момент я забыл, как ее зовут, даже не узнал. Это было то самое лицо, всегда разное и все равно одно, что смотрит с картин великих художников и со стен храмов, и иногда появляется даже в современных фильмах. Но теперешним актрискам не хватает таланта точно передать его выражение – они лишь кривляются в меру своих способностей.

Правда, на картинах и фресках этот взгляд никогда не обращен на зрителя; он устремлен на того, кого прижимают к груди. И в тот миг я понял, почему. Невозможно выдержать эту любовь, это принятие и всепрощение, не раствориться в ней…

– Вставай! – закричала Эльвира. – Они уже здесь!

Спасибо; ты нашла самые нужные слова. Я и сам уже почувствовал спиной движение в снегу. Так в метро приближение электрички ощущаешь раньше, чем видишь, по волне теплого воздуха из туннеля. Только это приближение было очень холодным. В спину толкал столб выбрасываемого вперед снега.

Я думал, что взметнусь вверх, словно ракета, но увы. Я с трудом поднялся на четвереньки. Я бы побежал прямо так – здесь, на равнине, снег был не таким глубоким. Но Эльвира ухватила меня под мышки и поставила на ноги. Снегоходы были рядом, рукой подать. Они были уже заведены и рычали, как неуклюжие, но добродушные звери.

И как я их не слышал, бегая кругами по лесу в десяти метрах?

Рассказать осталось немного. Но уже светает.

Рассвет на Севере – это всегда вызов. Алая полоска медленно разгорается, словно пытаясь поднять на своих плечах толстый, жирный пласт тьмы. Смотришь на нее и каждый раз сомневаешься – удастся ли? Но вот полоса расширяется. Тьма выцветает, блекнет, становится прозрачной и серой. Солнце, ухватившись за перекладину горизонта, с трудом подтягивается. Его беспечно-рыжая макушка становится видна.

И мы облегченно переводим дух. Удалось. Опять. Но удастся ли завтра?

Эльвира встала и говорит мне, что теперь моя очередь ложиться спать. Очень правильное предложение. Тем более последние полчаса я все время слышу колыбельную, которую мне пела мама. От переутомления, видимо. Так хочется расслабиться, заплакать, уткнуться носом в мягкое плечо…

Господи, уж лучше бы та собака выла.

(старательным круглым детским почерком, черная паста)

Мама говорит, что нехорошо читать чужие тетрадки, тем более в них писать. Но здесь очень скучно, и к тому же я пишу своей ручкой.

Да и Гена уже почти все рассказал.

Мы помчались на снегоходах как бешеные. Мама не могла позвонить и предупредить дядю Сашу – здесь нет сети. И мы опоздали.

Люди уже осмотрели длинный дом и собрались у фундамента дома рядом, который хотел построить дядя Саша летом. Когда я заглушила мотор, я опять услышала этот адский плач. Я когда услышала его в первый раз, тоже хотела пойти вместе со всеми в лес, но мама не разрешила.

Она сказала мне:

– Гера, помнишь, ты фильм смотрела недавно? «Крикуны»? Сама подумай, что это за ребенок, если его плач заглушает рев пяти снегоходов?

А сама ведь все время запрещала мне ужастики смотреть! А и от них есть польза.

Ладно, я все это вспоминаю, чтобы не писать о том, что мы увидели.

Червяки уже приползли и к длинному дому, конечно. Они мчались за нами, под снегом – я видела, как вспучивался наст рядом, прямо как в «Дрожи земли».

Дядя Саша что-то знал, вот что я думаю.

Когда раздался плач и над фундаментом появился ребенок, дядя Саша замахнулся на него топором. Я думаю, он его здесь, в длинном доме, взял.

Но ведь зачем-то он взял этот топор, верно? Когда показывать фундамент пошел?

Он разрубил этого мерзкого червяка почти пополам, но тут обезумели все остальные. Люди набросились на дядю Сашу, как зомби. А червяки – огромные белесые червяки, они словно из стекла сделаны – выскочили из снега и набросились на людей. Плач стих – им больше не надо было приманивать нас. Мама сказала потом: «Крысолов отбросил дудочку и оказался тигром». Большой кошкой, которой только и надо было выманить наружу всех мышей…

Мама затащила меня в длинный дом. Мы хотели уже закрыть двери, но тут ворвался Гена. За руку он тащил свою подругу, она отбивалась и царапалась как бешеная. Мы с мамой стали закрывать дверь – один из червяков заметил нас и уже полз сюда, а Гена и Лена дрались сзади нас. Гена победил. Лена такая тощая, да и драться не умеет, я думаю. Меня бы он не победил, потому что я хожу на карате. Три года уже. И сэнсэй у нас девушка, и она говорит, что нужно уметь защититься в любом случае и что каждая девочка должна уметь постоять за себя. А если кто боится тех девочек, кто умеет драться, тот сам глупец и сволочь. А еще я из лука здорово стреляю.

Червяк стал ломиться в дверь. Тогда мама сказала мне, чтобы я взяла топор, который в углу валялся, и чтобы я по ее команде открыла дверь. А сама она взяла ведро с глинтвейном, которое грелось над очагом. Я открыла дверь, когда она сказала.

Гена еще закричал: «Вы с ума сошли!»

Ну, он как раз связал свою Лену и увидел, что мы тут делаем. Но мама его не слушала. Она выплеснула глинтвейн ему прямо в морду! Червяку, а не дяде Гене. Я уже совсем хотела ударить топором – если у них есть рот, сказала мама, значит, есть и голова, и можно ее отрубить! Но червяк взял и взорвался. От него во все стороны осколки острые полетели, я только и успела спрятаться за косяк.

Ну, дверь мы закрыли. Больше они к нам не лезут, но и не уходят – две твари до сих пор сидят тут, одна в тенечке на фундаменте, вторая на трупах. Я не хочу смотреть, так всех жалко. Червяки дежурят здесь, не хотят, чтобы мы ушли и рассказали всем, что тут творится. А двух червяков мы убили. Одного все-таки зарубил дядя Саша, успел. Второй тут лежит, у самой двери. Жаль, что он не весь взорвался.

Эти твари очень противные, но и опасные. Я не испугалась, когда увидела их. В «Гриммах» монстры и то натуральнее сделаны.

Вчера Ада очень плакала, по-своему, по-собачьи.

Ведь мертвый дядя Саша лежит совсем рядом с ней. А она не может ему помочь – у нее короткая веревка, потому что Ада хотя и добрая, но злая. То есть не совсем. Она хочет охранять дом, хоть он еще и не построен, и боится, что незнакомые люди его украдут. Дядя Саша специально ей покороче веревку сделал, чтобы она никого не покусала.

А еще я вчера видела, как Ада ела червяка. Здесь окон нет, но вечером было так скучно, что я стояла у двери и смотрела через щели в досках. Там почти ничего не видно из-за того червяка, которого мы убили, но кое-что видно все-таки.

Ада дотянулась до того червяка, которого дядя Саша убил, и отгрызла кусочек. А потом еще несколько.

Интересно, она теперь тоже станет монстром? Пока не стала, сидит и опять воет. Я маме рассказала, она говорит, что Ада может умереть теперь – если мясо червяка ядовитое, но монстром точно не станет. Не может.

Это мама потому так говорит, что не смотрела «Чужих», а я-то знаю, что может…

(твердым крупным почерком, тот же цвет пасты)

4 марта 2013

Как жаль, что здесь совсем нет еды. Я даю Гере по зубчику шоколадки, которая завалялась у меня в куртке, но это же смех. Надо уходить отсюда, пока есть силы. Но с безумной Леной на руках мы далеко не уйдем. Не оставлять же ее здесь на съедение этим тварям? Может, она еще придет в себя? Очень хотелось бы.

Пока наш единственный шанс – завести снегоходы и переехать на них через протоку, к гостинице. Неизвестно, что творится там (почему нас до сих пор не пришли искать?), но там можно добраться до машины и уехать. У Герки есть план, и чем дальше я над ним думаю, тем более разумным он мне кажется. Сейчас она спит – у нас у всех слабость, и дальше будет только хуже. Когда она проснется, надо будет попробовать. Другого выхода нет – сеть не берет, да и стоит ли вызывать на помощь людей, которые тут же окажутся в ловушке и погибнут сами.

Все-таки Гера молодец! Я знаю, матерям их собственные дети всегда кажутся самыми умными и красивыми, но она действительно очень умная. И эти ужастики ее пригодились. Я сама, насмотревшись с ней про всяких монстров, тоже ведь сразу сообразила, что что-то не так. А ведь могла бы кинуться в чащу, как остальные…

Она немного капризная, но это гормональное, у всех подростков это бывает. Это скоро пройдет. И когда я напишу эту фразу сорок раз, мне даже станет легче.

Самое главное – кто бы ни были эти твари, они боятся тепла.

И острой стали.

(снова тем же почерком, что и в начале записей)

Я хотел вырвать испорченные листы, но Гера начала кривить губки, а Эльвира посмотрела на меня так… как тогда на балконе. Словно готова начать метать в меня сюрикены из своих глаз. Ладно, пусть эти женские каракули останутся тоже. Все равно эти записи никто никогда не прочтет. Их почерки даже я разобрать не могу.

Писать, впрочем, особо не о чем. Мы сидим, каждый в своем углу. На обед напились чаю с шоколадкой, напоили и Лену. Это немного успокоило желудок, но скоро это пройдет. Гера опять дремлет под дубленкой матери. Я решаю развлечь Эльвиру беседой и заодно выяснить один вопрос, который волнует меня уже второй день.

– Но почему, Эльвира? – спросил я негромко. – Я еще понимаю, Гера. Она еще слишком юна, чтобы ощущать материнский инстинкт. Но ведь вы же мать. Как вы… Как вам…

– Разве наша цивилизация не построена на том, что люди сдерживают свои инстинкты? – вопросом на вопрос ответила Эльвира, любезно улыбаясь.

– Человек – существо сложное, естественность ему не идет, – буркнула Гера из-под дубленки.

Меня страшно удивило, что девочка читала эту книгу. Хотя если ее мать Бальмонта в пьяном виде кусками цитирует…

– Большинство, конечно, не умеет контролировать себя, – Эльвира грустно и выразительно кивнула в сторону двери. – Я еще вот чего опасаюсь, Геннадий. Если они умеют играть на инстинктах, значит, они в курсе, что материнский – не единственный. Мне кажется, они сканируют нас, подбирают ключик. Любой сейф можно вскрыть, надо только…

– Слушайте, я понял, что мне наша ситуация напоминает! – перебил я ее поэтические рассуждения о сейфах и ключиках.

Мне живо вспомнился мой позор, когда я сравнил ее с Эльвирой, повелительницей Тьмы, и мне хотелось восстановить свою репутацию в ее глазах.

– «Отель «У погибшего альпиниста», – сказал я, смеясь. – Вы сейчас о сейфах заговорили, помните, там был Згут, специалист по «медвежатникам»? Это те воры, которые работают, только взламывая сейфы, – поясняю я.

Эльвира терпеливо улыбается.

– И мы так же, как в той книге, сидим сейчас, нам никуда не выйти, и нас стерегут кровожадные инопланетяне…

В моей голове пронеслась какая-то мысль, но я не успел осознать ее. Что-то про инопланетян… Я ведь ее уже думал, но не записал… Ночью еще.

– Мы даже на героев похожи, – продолжал я. – Гера, конечно, Брюн. А вы, Эльвира…

– Госпожа Мозес, – понимающе усмехаясь, кивнула она.

Тут опять завыла эта проклятая псина, подведя жирную черту под нашим разговором.

Я все думаю об этих червях. Они похожи на слизней с ластами, как у тюленей. На огурцы, разрезанные вдоль. Господи, как хочется есть. Вот сейчас подумал об огурцах – и в животе заурчало. Эльвира угостила меня двумя зубчиками шоколадки, когда мы пили чай, но что мне эти два зубчика! Последний раз я ел вчера – завтракал. Я словно наяву снова слышу запах сырного супа – в Лукоморье любят этническую кухню. Каким же он был вкусным…

Гера тоже прислушивается к вою собаки. Хмурится. Вот она резким движением, словно решившись на что-то, берет стоящий у стены лук. Я понимаю, что ей скучно, но устраивать тир в закрытом маленьком помещении просто неразумно. Она кивает Эльвире. Что они делают?

Каюсь, я уже и сам вспомнил о случаях каннибализма, которые происходили в подобных ситуациях. Они же знают, что я сильнее их, но стрела в глаз успокоит меня так же верно, как и удар тяжелым кулачищем.

– Давайте сначала съедим Лену, она все равно… – начинаю я дрожащим голосом.

Гера и Эльвира смотрят на меня с совершенно одинаковым выражением на лицах, которое я не могу прочесть. Но оно очень, очень опасное. А что, если Эльвира и Гера уже тоже сошли с ума? Если твари подобрали к ним нужный ключик?

Гера отворачивается. Эльвира открывает дверь, с усилием отпихивая труп червяка, который все еще лежит там. Они точно с ума сошли!

Гера натягивает тетиву и стреляет. Вой стихает. Я и сам хотел бы прекратить страдания бедного животного, но…

И тут я слышу лай и невозможный, отвратительный звук. Словно из проколотой шины выходит воздух. Собака напала на ту тварь, что была ближе к ней. Гера перебила стрелой веревку, на которой сидела псина, вот оно что. Через открытую дверь мне все отлично видно – как летят в стороны бесцветные, но быстро окрашивающиеся синим куски плоти, как наружу выбегают Эльвира и Гера. В руках у Геры топор, Эльвира размахивает горящей головней.

Лена тоже начинает ворочаться на своей лежанке. Интересно, слышала ли она, что я сказал? Поняла ли?

Я не могу это описывать, это просто отвратительно. Скажу просто: Эльвира и Гера при помощи топора и пылающей головни забивают насмерть вторую тварь, что сидела в засаде. С первой расправляется собака. Вот Эльвира присаживается на корточки над трупом. Отрезает от него куски… Меня сейчас стошнит.

Они вернулись. Гера швырнула на стол два широченных, в ладонь, пласта светло-голубого мяса.

– Гена, пожарь, – буркнула она.

Я раскрыл рот, чтобы сказать ей – к старшим надо обращаться на «вы», но Эльвира не дала мне этого сделать.

– Мужчины любят жарить мясо, ведь так? – улыбаясь, сказала она. – Это так мужественно, колдовать над огнем…

Эльвира умеет подбирать ключики к людям не хуже этих тварей. Вот поэтому их песнь сирен и не подействовала на нее. Она такая же, как они…

Тварь.

Почему-то я испытал облегчение.

– Мы отравимся, – сказал я.

– Ада ела, еще вчера, – кивая на собаку, что уже лежит у огня с таким видом, словно это ее законное место, сказала Гера. – Ничего не случилось. Можно и нам, я думаю.

Меня охватила новая мысль.

– Но не лучше ли уйти отсюда? Прямо сейчас! – сказал я. – Вы убили всех тварей!

– Гена, мы два дня толком не ели, – терпеливо ответила Эльвира. – А если снегоходы заглохнут посреди протоки? К тому же мы не знаем, что встретит нас в гостинице. Почему нас не пришли искать, ведь прошли уже почти сутки? Нам понадобятся силы. А здесь мы в безопасности.

Мне пришлось встать и начать резать мясо. Нож у меня был. Я всегда ношу в кармане «крысу», так, просто на всякий случай. Так же я закрыл дверь – они совсем позабыли об этом. Гера же уселась, задрала ноги на стол.

– Всю жизнь мечтала это сделать… – мечтательно произнесла она, поглаживая окровавленный топор.

Эльвира села за стол напротив нее. Устало положила руки на стол, механически потеребила рукав дубленки в том месте, где на нем появилось темно-зеленое пятно. Сплела пальцы в замок.

– Ты знаешь, Герочка, – начала она, стесняясь. – Один раз, когда ты была совсем маленькая, ты всю ночь так плакала, так плакала. Я уж тебе и сиську давала, и все… Ты затихала только на руках, и только когда я с тобой ходила. Всю ночь я пела тебе песенки.

Эльвира нежно прижала к груди окровавленный кинжал. Совсем забыл сказать – он висел тут, на стене, на медвежьей шкуре. Вчера мы его сняли, когда взяли шкуру, я и позабыл о нем. Вот, значит, куда он делся. Мать и дочь сидели передо мной – я резал мясо на торце стола, они сидели по бокам – такие похожие в этот момент.

– И утром так устала, так устала, – продолжала Эльвира. – Положила тебя на кровать. Ты немедленно завизжала, вот прям как эти твари, покраснела вся, стала извиваться. Это у тебя животик болел, с Ромочкой-то я уже умная была, мы сразу бифидумбактерин купили. И я стояла, смотрела на тебя, и так хотелось взять тебя за ножки и об стенку головенкой… и сейчас, когда мы этих тварей били, я… мне… Так хорошо стало!

«Нет, ну как она может говорить такое? Тем более вслух, при свидетелях? – подумал я. – Это же такая травма для ребенка! Какая же она мать после этого!»

Да не мать она, конечно.

Над столом повисла тишина. Было слышно, как чешется собака у очага.

Я ждал, что ответит Гера. Я был готов к крикам, слезам, визгу – ко всему, что Гера так здорово умеет делать.

– Пойдем порубим трупы вообще в куски, – великодушно сказала Гера. – Тебе еще лучше станет, я думаю!

В мешке на стене я нашел кое-какие специи и – под мешком – видавшую виды сковородку. Эльвира вызвалась пожарить мясо, все-таки вспомнила, чем должна заниматься женщина. Пока она сидела у очага на полешке, держа сковороду над огнем одной рукой, а второй почесывая загривок собаке, я записал все, что случилось.

Произошел еще один сюрприз. Лена пришла в себя.

Она внезапно спросила со своей лежанки:

– А почему вы не сделали этого, Эльвира?

– Вы очнулись! – обрадовалась Гера. – Давайте я вас развяжу.

Я не стал вмешиваться – пусть уже делают что хотят. Устроился на своей лежанке у стены, хотел повернуться к ней лицом – от бревен шел приятный смолистый аромат. Но потом передумал поворачиваться спиной к своим, кхм, замечательным спутницам. Эльвира дала Гере свой кинжал, та разрезала веревки. Сначала Лена закричала – в затекших конечностях начало восстанавливаться кровообращение, а это всегда больно. Она принялась, морщась, ходить по дому – ей это Гера посоветовала.

– Так почему же? – спросила Лена, остановившись около Эльвиры.

За стеной что-то шуршит. Не началась бы метель, а то ведь и не увидим, куда ехать. Уже сейчас, судя по тому, как снег царапает стену снаружи, ветер разыгрался не на шутку. Я держу тетрадь на коленях и продолжаю писать. Это так успокаивает. Правда, ломит плечо, которым я упираюсь в стену, – отвык писать так много.

Эльвира перестала мешать мясо в сковороде деревянной ложкой. Не буду я это есть… А запах такой приятный, совсем как говядина.

– Что – почему? – спросила Эльвира.

– Почему вы не ударили Геру головой об стену, ведь она так вас достала? – настаивала Лена.

– Ах это, – улыбнулась Эльвира. – Герочка, попробуй мясо. Я уже попробовала, но не знаю. Вроде жестковато еще.

Она протянула дочери ложку, полную аппетитных румяных кусочков. Гера, сидевшая рядом на своей лежанке, осторожно взяла и принялась дуть. Лицо Эльвиры изменилось, стало светлым и ясным.

– В этот момент ее отец позвонил в дверь. Вернулся как раз из командировки. Я ему навстречу выскочила, вся в слезах… Он все понял, и как был, сутки не спавши, а еще ведь смена часового пояса – плюс одиннадцать! – взял Герочку и сказал, чтобы я бируши вставила и поспала. Я когда проснулась… к вечеру… мне так стыдно было.

Она снова улыбнулась. Лена присела напротив нее, чуть подавшись вперед. Неужели она не видит, что творится у Эльвиры с глазами? Острые звезды уже торчат из них.

– Повезло вам, – вздохнула Лена. – Другой папашка бы…

– А рожать от мудаков вообще не стоит, – пожала плечами Эльвира.

– Нормально, есть можно, – сказала Гера.

Ее маленькие стальные зубки блеснули в отблесках пламени.

– Лена, вы должны быть ужасно голодны, – спохватилась Эльвира. – Идите возьмите, там на стеллаже у дальней стены миски есть и еще ложки. Гена, вы тоже не модничайте.

Я все понял. Я должен это сделать. Не дать заразе расползтись по миру отсюда, из длинного дома викингов. Я, больше некому.

Гера выпустила из рук топор наконец, когда брала у матери ложку. Наши лежанки стоят рядом. Мне нужно только наклониться, но я подожду, пока девчонка отойдет подальше. Это хорошо, что они с Леной ушли в дальний конец дома. Сразу с ними со всеми мне не справиться. Сейчас я сделаю то, что должен, открою дверь и выйду. Надо торопиться – вьюга уже воет громче, чем фальшивые младенцы вчера. Неужели Эльвира с Леной и Герой не слышат?

Тетрадку я решил оставить здесь. Я буду писать последние, самые важные слова и незаметно наклонюсь.

Кто бы ты ни был, если ты сидишь здесь потому, что снег за стенами скрипит, и у тебя болит голова от детского плача, знай:

ТЕПЛО

Тебе нужно т…

Александр Змушко

Клятва Марьям

Арайке

Место действия: альтернативно-историческая вселенная. Палестина, Финикия, Сирия (Земля Шам).

Время действия: 7438 год от рождения Адама.

Поезд качнулся, набирая ход. Состав выполз из теснины между охристых скал, и за окном замелькали пейзажи Гефсимании. Церквушки, синагоги, мечети и особняки богачей сменялись оливковыми рощами, свечами кипарисов и зелеными квадратами полей.

Орест Альгердович, не сдержавшись, постучал набалдашником по стеклу. Звук был приятный, чистый. Ребячество, конечно, но не удержался – уж очень удивительным казался ему триумф человеческой мысли. Стекло было отличного качества – абсолютно прозрачное и ни капли не искажало перспективу. Сидело в золоченых рамах прочно, не дребезжало. Еще одна прекрасная деталь в громадном механическом чуде.

Самоходный паровой локомотив, творение инженерного гения Герона Александрийского[4]. Он должен доставить его в Хошкани, столицу автономного царства Ханигальбат, всего-то за полутора суток. В то время как на корабле, или тем паче на лошадях, этот путь продлился бы значительно дольше. Кто мог бы подумать, всего век назад, что золотые пески Аравии будут с ревом и клокотом пересекать громадные железные монстры?

Устыдившись своего порыва, он опустил трость на пол и оперся о золоченую голову сфинкса. Нога все еще давала о себе знать. Острые боли терзали его, словно огонь Джаханнама. Как там сказано в Коране? «И для неверных из огня будут покроены одежды». А ведь он – неверный кафир[5]. Странно, что наказание постигло его еще до смерти, но ведь неисповедимы пути Господни – «ведь Твой Господь, поистине, Вершитель всего, что пожелает»[6].

Чтобы отвлечься от очередных мучительных приступов боли, Орест повернулся и стал смотреть в окно. Покатый лоб Елеонской горы остался позади, и вот потянулась унылая равнина, заросшая пожухлым кустарником. Поезд ускорялся и устремлялся по направлению к Назарету. Словно посвистывающее и грохочущее по рельсам механическое чудовище, «Конь Всевышнего» со стремительностью ласточки преодолевал бесплодные равнины.

Обстановка вагона подкупала сибаритским сочетанием роскоши и уюта. Стены были обиты панелями из полированного тиса; на полу лежал пушистый ковер. Наверно, из самого Пенджаба – только там могло родиться такое чудо с подлинно индийским буйством красок. Сказочно быстрый поезд, самый быстрый во всей Земле Шам[7].

Бывший рязанский обер-полицмейстер поморщился и вытащил из внутреннего кармана сюртука небольшую коробочку с лекарствами. Раскрыл ее, вытащил кроваво-красную пилюлю и, положив на язык, проглотил. Наркотики, конечно, не самое лучшее, что может позволить себе человек, но по крайней мере они притупляют боль.

Нужно было вернуться в купе. Не стоило без нужды утомлять поврежденную ногу.

Орест неловко повернулся и переложил трость в другую руку, чтобы открыть дверь. Но в этот момент произошло то, что заставило его позабыть обо всем. О намерениях, пейзажах, техническом прогрессе и даже – о Всемогущий! – о своей боли.

В коридоре стояла девушка. Оресту показалось, словно у него внезапно проявился симптом Лермитта: ощущение удара током, распространяющееся сверху вниз вдоль позвоночника.

Она была прекрасна.

Орест Альгердович Кухулин не смог определить, к какой национальности относится незнакомка. Турчанка? Курдистанка? Или же уроженка Гаскони? Было в ней что-то волнующе южное, а может, даже восточное… но не было характерной черты, которая помогла бы отнести ее к тому или иному народу.

В ней не было греческой идеальности черт. Крупноватый, слегка выступающий нос; чувственные губы; резкие очертания подбородка, высокие скулы. Ее кожа была темной, матово-золотистой – то ли от природы, то ли от густого загара. Пожалуй, модницы с Елисейских Полей могли бы счесть ее безобразной.

И в то же время она была похожа на сказку.

Глаза! Все дело было в глазах. Большие, миндалевидные, с характерным азиатским разрезом, темные и блестящие, словно гагаты, – они затягивали в омут, погружали в царство неги, волшебства и обмана.

Одета она была вполне обычно – по последней моде от галльских модельеров. Узкий жакет превосходно подчеркивал осиную талию; пенилась кремовая рубашка с пышной горловиной и рукавами; а юбка-колокольчик настолько плотно прилегала к крутым бедрам, что казалось, будто бы ее и не было вовсе. В своем одеянии, пошитом из парчи и атласа, она напоминала белую лилию, по волшебству распустившуюся посреди Иорданской пустыни.

Единственное, что отличало девушку от британских вертихвосток – это гишпанская мантилья: длинный кружевной шарф-вуаль, одетый поверх высокого гребня, вколотого в прическу. Она добавляла нотку бунтарства и эклектики в традиционный европейский наряд – и аромат загадочного Востока. Два непослушных локона, черных как смоль, выбивались из-под газовой ткани.

Весь мир словно перестал существовать; а ее лицо, с точеными и в то же время экзотическими чертами, подобное изображению на старинной камее, заполнило всю Вселенную. Позабыв о трости, Орест невольно ступил на поврежденную ногу, и контраст из освежающей боли привел его в порядок.

Лукаво улыбнувшись, девушка поприветствовала его первой. Изобразила легкое подобие книксена, что было не так уж просто при покачивающемся вагоне, и мягким, нежным контральто спросила:

– Вы тоже в пятом купе? Позвольте, я вам помогу.

Ее тягучий чувственный голос окутал его облаком неги и очарованья. Орест сглотнул и, к своему ужасу и стыду, снова ничего не сказал. Слова столпились где-то в горле, отчаянно не желая выбираться наружу.

«Какой позор, – подумал он. – Прекрасная юная леди здоровается со мной, а я даже слова вымолвить не могу!»

Орест сделал лихорадочное усилие над собой и приподнял край шелкового цилиндра. Подобную штуку организм выкинул с ним впервые, оставив в полной растерянности. Ее нежные пальцы взялись за бронзовую ручку, и инкрустированная слоновьей костью панель плавно отъехала в сторону. Кровь бросилась в лицо Оресту.

Изящно побрав юбки, девушка скользнула внутрь, в недра самоходного железного зверя. Тонкий флер духов – роза и мускат и что-то острое, неопровержимо восточное – на миг окутал его бесплотным облаком. Незнакомка обернулась и улыбнулась – и обжигающий самум ее черного взгляда обрушился на него в очередной раз.

* * *

Отделка купе ничуть не уступала роскоши коридора. Две софы, обтянутые зеленым шелком; стены, выложенные пластинами яшмы и вставками из черного дерева; изящной работы табльдот. Узкая шифоньерка, искусно встроенная прямо в стену вагона.

Поистине, администрация эмира не жалела денег на обустройство «Коня Всевышнего», восточного экспресс-поезда экстра-класса, воспользоваться услугами которого могли позволить себе лишь богатейшие из богатейших. На стенах висели картины кисти Абдаллы и амулеты от сглаза.

Девушка грациозно опустилась на сиденье и стянула перчатки. Руки у нее были тонкие и изящные, на указательном пальце красовался крупный бриллиант.

Орест опустился напротив. Трость он осторожно прислонил к стене. Должно быть, он выглядел ужасно неловко – мужчина-инвалид в движущемся вагоне. Ну что же, таков кисмет[8]. Фатум, если изъясняться на латыни.

Снял цилиндр и аккуратно положил его рядом, на переливчатую ткань дивана. Он обошелся ему в десять динаров. Хотя частный детектив и не был стеснен в средствах, однако купить приличный головной убор за Тигром и Евфратом представлялось проблематичным. Разве что окончательно поддаться безумному шарму Востока и приобрести чалму – из зеленого, красного или белого шелка. В сочетании с костюмом от Жоффруа это могло бы смотреться неплохо.

Стеснение, вызванное красотой попутчицы, еще не прошло – смущенно подняв голову, Орест встретился с ней взглядом и неловко улыбнулся. Пожалуй, помещение было чуть-чуть тесновато: их коленки почти соприкасались. Какой неслыханный эпатаж! Дамам не должны продавать билеты в одно купе с джентльменами. Северянина снова бросило в краску. Однако соседка, судя по всему, его обществом совсем не тяготилась.

– Пожалуй, я закажу кофе, – мягко улыбнулась она. – День в аравийских песках без горячего нубийского кофе абсолютно потерян.

По-галльски девушка говорила чисто, с певучим восточным акцентом. Была в нем какая-то медовая сладость, которую не услышишь на набережной Бранли[9].

Она потянула за длинный шелковый шнурок, утопленный в стену. Томно потянулась.

«Нет, – отрешенно подумал Орест, – она не француженка. Подобная хищная плавность, первозданная нескромность движений не рождается в душных городах Галлии. Она дикарка, дикарка в дорогом платье из Лютеции[10]. Но кто же она?»

Попутчица вытащила из шелкового ридикюля небольшой складной веер и принялась обмахиваться им. Нарисованные тушью драконы и рыболюди причудливо задвигались на лакированных дощечках. Уловив его взгляд, она легонько приподняла бровь. Рассмеялась.

– Конечно, мудрость пустыни гласит, что аппетит приходит с первым кусочком, а ссора с первым словом, – пожаловалась она. – Но путь до Ашшура[11] так далек, а я ужасная болтушка и не могу ехать в тишине. Преодолеть столько лиг без разговоров – невыносимо скучно! Позвольте же, я представлюсь.

Она отложила веер. Легонько подалась вперед.

– Я – Флоренс Жозефина Марианна Жаклин Дюбуа.

Она протянула ему руку для поцелуя.

– Пожалуйста, только не зовите меня Марианной! Я – Флоренс, а можно просто Жозефина. Знаете, мама так называла меня в детстве. Никто так больше меня не зовет, а я обожаю это имя.

«Все-таки Галлия! Очевидно, Трансальпийская»[12], – успел подумать Орест, прежде чем церемонно поцеловал ее руку, согласно всем правилам приличия, едва коснувшись губами. Довольно и того, что они оказались в столь двусмысленных условиях: средних лет импозантный господин и юная, прекрасная девушка в одном купе! Боже мой, что могут подумать люди!

Однако его пальцы, совершенно против воли хозяина, невольно сжали – на какое-то мгновение! – пальцы очаровательной новой знакомой, и поцелуй получился отнюдь не столь невинным, как он хотел.

– Я Орест Альгердович, – представился он. – С далекого севера, за Танаисом[13]. Вот, решил повидать Хошкани. Говорят, новая, модернистская реконструкция садов Шаммурамат[14] чудо как хороша.

Наркотик подействовал, нога прошла, и он был благодарен за это Аллаху, Саваофу, сестрицам Немайн[15] и всем богам, которых только знал. В далекой юности Орест нередко на подмостках жизни исполнял роль Роберта Лавлейса, Жерардо Казановы, Григория Орлова – словом, первого любовника, жен премье[16]. Однако годы утекли, словно вода в песок. Судьба обошлась с ним немилосердно, подарив неутихающую боль в левом бедре. Проклятые боли распространялись до самой ступни, терзая ночью и мешая ходить. Последняя надежда была на знаменитую клинику в Хошпуре, пригороде Хошкани, куда, по правде сказать, и направлялся великоросский эмигрант.

Девушка всплеснула руками.

– Ах! Вы великоросс? Я бывала у вас, когда-то давно… – Ее глаза затуманились от воспоминаний. – Однако вы не похожи на словена, – укорила она его. – Мне кажется, вы меня обманули!

– По происхождению я курд, – охотно пояснил он. – Мои родители жили у истоков Евфрата, где, по преданию, располагался идумейский[17] Эдем. Именно там Иблис впервые отказался поклониться Адаму, и Адам и жена его Хава[18] отведали плодов райского дерева. Там они впервые узрели, что наги, и устыдились сего.

Он взглянул на девушку. Она закусила медную губку фарфоровой белизны губами. Хороший знак. Странный паралич прошел, и он ощущал себя все более и более уверенно. Ну что ж, что он пожилой, седина припорошила его волосы, а нога его не так хороша, как раньше? Ведь по европейским легендам, Иблис тоже хромал, что отнюдь не мешало ему соблазнять женщин. Что уж и говорить, что увечья женщин часто лишь привлекают. Галлийка смотрела на него черными глазами, и от этого взгляда бросало в жар.

– Но мои родители уехали в Баку, когда я был еще ребенком, – продолжил он. – Мы жили в Масаде, когда началось восстание йезидов[19]. Родители эмигрировали, и весьма вовремя – йезиды захватили город, а затем, когда не смогли противостоять войску эмира Балака, вырезали население подчистую. Какое-то время мы жили в Эребуни[20], а затем покинули Халифат и поселились в Московии. Я вырос в Твери и принял православие. С Востоком меня не связывает почти ничего, кроме детских воспоминаний. Поэтому здесь я – гариб, чужеземец. Когда мне было пятнадцать, мы переехали в Рязань, где я и жил вплоть до сеченя прошлого года. А теперь вот уволился и работаю частным детективом.

– Ух ты, здорово, наверно, вы знаете немало интересных историй! – восхитилась она.

Детектив лишь отмахнулся.

– По правде сказать, рассказчик из меня никакой. К тому же некоторые из этих историй под грифом секретно, а прочие не для ушей юной леди…

Скоростной поезд покинул пределы Иудеи. За окном, покачиваясь, плыла пустыня.

– Мы сделаем небольшую остановку в Тире, задержимся на ночь в Дамаске, и оттуда – прямиком на Ашшур, – сказал он.

– Да, и все это время мне придется ехать в купе с неразговорчивым попутчиком, – пожаловалась девушка, картинно надув губки. Внезапно ее лицо просветлело. – Ну что же, вы сами виноваты. Тогда историю буду рассказывать вам я! Знаете, моя бабушка обожала всяческие истории. Она могла рассказывать их мне ночи напролет! И я расскажу вам об одной таинственной истории, которая случилась с девушкой Марьям.

«Эта девушка хочет бросить вызов всем приличиям общества, – подумал Орест. – Мы в одном купе, наши колени почти соприкасаются, а теперь она еще хочет развлекать незнакомого мужчину историями, подобно тому, как Шахразада услаждала царя Шахрияра». Что ж, ему была по душе эта гасконада[21].

А девушка была хороша! Она подалась вперед, щеки ее потемнели – к ним прилила кровь. Глаза заблестели. Сейчас она больше походила на «сарацинскую принцессу», нежели на уроженку Прованса.

– Случилось это давным-давно. Во время правления эмира Шахземана[22], пусть плоды заккума[23] в преисподней вскипят в животе его! Пусть вкушает он их, могущественный и благородный. Хоть и желали ему привета вечного и благословения, длящегося до Судного дня, но Судный день наступил, и кипяток – питье его, кожа его сгорает и нарастает, и нет конца мучениям блистательного[24].

Детектив изумленно смотрел на нее. Подобного начала арабской сказки ему слышать еще не приходилось.

Ее глаза сверкали. Во взгляде ее и улыбке было что-то пугающее. Девушка показалась ему пустынной дьяволицей, наподобие иудейской Лилит.

Она улыбнулась ему темными губами.

– О да, это будет страшная сказка.

Звякнул колокольчик, шурша, отодвинулась дверь, и горничная внесла поднос. Девушка была смуглой и стройной, словно тростник. Тонкие черты лица и полные губы выдавали ее принадлежность к народу филистимлян[25].

На подносе стоял большой кофейник, две крохотные чашки из тонкого фарфора, блюдечко с кусковым сахаром и серебряные щипцы. Чашки и сахар были накрыты свернутыми салфетками. С легким звоном она поставила поднос на столик.

– Благодарю, – мягко сказала Жозефина.

Орест вежливо кивнул. Горничная учтиво поклонилась.

– Быть может, господа желают еще угощений? У нас есть великолепный рахат-лукум, финики из Гоморры, грильяж, монпансье…

– Нет-нет, все прекрасно, – остановила ее пассажирка. – Но, может быть, Орест Альгердович, вы изволите заказать чего-либо?

– Принесите немного персиков, если есть, – попросил он. – Стакан и графин шербета.

Возможно, придется запивать таблетки. Боль в ноге возвращалась. А кофе – не лучший напиток для этого.

Девушка с чарующей непосредственностью сняла крышку с кофейника. Крепкий аромат распространился по помещению.

– О, либерика! – восхитилась она. – Либерика и робуста, – принюхалась очаровательная галлийка. – И, возможно, немного эксельсы. Как чудесно. Арабику я не люблю. Забавно, правда?

– Вы разбираетесь в сортах кофе?

– Без кофе жизнь на Востоке замирает, – нравоучительно заметила его визави.

– Безусловно, – согласился Орест. – Позвольте мне поухаживать за вами. Сколько сахара вы предпочитаете?

– Я пью без сахара, – сверкнула белозубой улыбкой она. – Кофе должен быть черным, как душа Иблиса. Однако я собиралась рассказать вам о Марьям. О, Марьям! Немногие дочери Хавы обладали ее красотой. Была она подобна расплавленному золоту, лик ее услаждал, словно пахлава, желанна она была, как родник в пустыне. Волосы ее были – как ночь разлуки и расставания; щеки – точно алое вино. Сама тонкая, как тетива.

Она сделала изящный жест рукой.

– Постойте, не наливайте. Сейчас поезд пойдет по нагорью, будет трясти. Послушайте о Марьям.

Она прикрыла глаза.

– Немало отважных юношей, подобных леопардам, страдало из-за нее! Для любого была желанна и ожидаема. Для многих она могла бы стать усладой сердца уже в четырнадцать лет.

Родилась Марьям во времена правления Шахземана. Шахземан был родом из Самеркенда, но правил в Халебе. Скоро мы достигнем его, после Дамаска. Говорят, там замечательные фисташки!

Она мечтательно прикрыла глаза.

– Родом Марьям была из племени Амир ибн Саса – того же самого, что и Зайнаб, благословенная жена Пророка, мать правоверных. Отец ее был благочестив и угоден Аллаху. Но мать Марьям была из проклятого племени Маджудж[26], что поклонялись пустынным дьяволам.

Шайтановой дочерью была Шехина, матерь Марьям! Сам Шаддад ибн Ад[27] был ее дедом. И многое знала она из Книги Зогара, из Сифра де-Цниута и из Мидраш Неелам[28]. Сие есть книги запретные, проклятые Пророком. Злые языки говорили, что род свой ведет она от Неемы – дочери Каина и демоницы. И погибла Шехина не так, как простые смертные. Могущественный марид схватил ее и унес на край света, к горам Каф[29], где вечно она ублажает силатов[30] в Садах Отчаяния.

Искусство свое передала она дочерям. Искусство врачевания – дочери Асии; женское искусство – дочери Амани; искусство велеречивости – дочери Шахразаде, искусство разговаривать с джиннами – дочери Марьям. И счастливы были Асия, Амани и Шахразада, но не было счастья в жизни у младшей дочери.

В тринадцать лет Марьям потерялась в пустыне. Говорят, гули – девушки-джинны увлекли ее за собой, позавидовав ее красоте. Не умерла она лишь потому, что спасла ее кровь Неемы.

Нельзя было назвать Марьям благочестивой женщиной, чтящей Коран и Сунну[31]. Но когда ее мучения сравнялись с мучениями демонов ада, опустилась она на колени и вознесла молитву.

Аллах милосерден, он услышал ее. И был ей глас посреди пустыни, и ужасающий пламень сошел с небес, и сказал ей: «Вставай, Марьям, дочь Шехины. Отрекись от Иблиса и детей его, отринь кровь Маджуджа, и ты сможешь войти в Сады Мои». И пала ниц Марьям, и отреклась от нечестивых своих деяний, и поклялась никогда не прибегать к силе Шайтана.

Нашел ее в пустыне воин Гасан, благороднейший среди мусульманских воинов, силой подобный льву, а красотой – солнцу. И изумился он, увидев столь прекрасную деву среди песков. Не сетовал ее стан на тяжесть бедер, а живот не был в складках, подобно египетским свиткам, но черны были ее локоны, стан был гибок, подобно ветке, а лицо сияло красотой. И воспылало сердце Гасана любовью к дочери Шехины, и усадил он ее на коня, и увез в Йемен, а оттуда – в Халеб. И сочетались они брачным союзом.

У эмира же Халеба был сын Али – проклятье ему! И был он батинитом[32]. А еще – хашшашином[33]. Европейцы говорят про таких людей – гашишины, ассасины. И была у Али шайка в сорок дюжих молодцов, с которой он грабил караваны – недалече, в Палестине и Финикии. Его поджидал ковер крови, и был он хуже потомков пса и ослицы. Но никто не осмеливался тронуть избранника Верховного Имама исмаилитов, Ибн Саббаха. Ибо Старец Горы[34] в те годы был велик, и многие из эмиров дрожали при упоминании имени его.

Увидел Али Марьям и возжелал ее. И возжелал он садов ее тела – и возвести ее на свое ложе, чистой и невинной, ибо лучшая жена – жемчужина несверленая, как говорит мудрость пустыни. Но не жена была нужна исмаилиту. А лишь любовница. Прямо со свадьбы забрал он ее.

И повелел он Гасану: «Скажи: Марьям разведена со мной, трижды и трижды – иначе твоими костями будут питаться шакалы». Но отказался Гасан.

И посадили тогда ассасины Гасана в зиндан, но не убил его Али. Упросила его не губить жизнь Гасана юная Марьям. Ласками и мольбами склонила она его сердце к милосердию. Не тронул Гасана Али. Десять лет прожила Марьям с Али в грехе и отчаянии. Десять лет томился в темнице Гасан. Три раза рожала дочерей Марьям. И рождались они мертвыми, ибо кипящая кровь Неемы отторгала нечистое семя хашшашина.

Но вот возгласил Шахрияр поход против неверных. Отправились воины Аллаха в земли Виндхья[35]. Прекратилась торговля. Дорогим стал гашиш. Страдал Али. Кричал он так, как будто каленым железом выжигали его кишки. Обратился за помощью к Старцу Горы, но тот отвратил свой взор от слабого. Совсем потерял рассудок Али. Стал возводить на свое ложе прекрасных девушек, подобных голубицам, и убивать их наутро. Страшным стал, подобно пустынным джиннам, и многие думали, что сын эмира скоро изопьет воды из райской реки Каусар[36]. А быть может, и кипящей воды в Джаханнаме[37]. Ибо мало кто верил в набожность Али. Однако не довелось попробовать негодяю ни плодов заккума в Преисподней, ни блаженной прохлады рек из вина среди райских шатров[38].

Один из визирей при дворе эмира прознал о сокровище, что было припрятано Сулейманом в горе Джебель-эш-Шейх[39]. Десять джиннов охраняли сокровище – ужасные демоны, которых привез Сулейман из земель чернокожих. За лалы, смарагды и яхонты бывший исмаилит смог бы купить Иблисово зелье. Знал Али, что Марьям была сведуща в колдовстве. На все был готов хашшашин ради барша[40]. Ценность ее в глазах его изменилась.

И сказал он ей: «Буде желаешь освободить своего Гасана, усмири демонов, что спят в горе Джебель-эш-Шейх. Иди и живи с ним, если устроит его нечистая, к которой уже входили другие. А если нет – я обрею его своим ножом, да так, что никогда ему более не придется бриться».

Аллах знает пределы горя и отчаяния. Знает и то, что жизнь и любовь Гасана оказались для Марьям важнее, нежели Сады Джанната. И не нужны ей были шатры из яхонта, жемчуга и других камней и юноши в одеяниях с серебряными украшениями. А нужна была ей лишь любовь Гасана.

И решила она впасть в грех куфра[41] и воспользоваться тайным знанием Неемы и Сулеймана, ибо сказано в Коране:

«Cyлеймaн нe был нeвepным, нo шaйтaны были нeвepными, oбyчaя людeй кoлдoвcтвy и тoмy, чтo былo ниcпocлaнo oбoим aнгeлaм в Baвилoнe, Xapyтy и Mapyтy. И oбyчaлиcь oни тoмy, чтo им вpeдилo и нe пpинocилo пoльзы, и oни знaли, чтo тoт, ктo пpиoбpeтaл этo, – нeт eмy дoли в бyдyщeй жизни. Плoxo тo, чтo oни пoкyпaли зa cвoи дyши, – ecли бы oни этo знaли!»[42]

И отказалась она от Рая, где текут реки из воды, молока, вина и меда, ради жизни Гасана. И отправилась она месте с Али и сорока разбойниками к горе Джебель-эш-Шейх».

Пронзительный вопль в коридоре прервал повествование.

* * *

Невзирая на инвалидность, Орест оказался в проходе первым. Тело словно само решило, что делать. Боль в ноге была адской, но в то же время – словно где-то на периферии сознания – мозг лишь фиксировал данные о повреждении, но отказывался давать им эмоциональную окраску.

Курд оказался в коридоре как раз вовремя, чтобы подхватить падающую филистимлянку. Хорошо, что он успел облокотиться о стену. Горничная была бледна, но жилка на шее билась. Никаких следов крови. Обычный обморок? Она так и не успела принести ему шербет.

Орест легонько похлопал ее по щекам. Но что же заставило ее потерять сознание? Детектив поднял голову и окаменел. В купе напротив, в луже крови, лежала мумия. Одетая в кремовый костюм и лакированные ботинки. У мумии не было сердца. Оно было вырвано прямо через расстегнутую рубашку. И покоилось рядом. На переливчатом шелке дивана. Пульсирующее, пурпурно-красное. Еще несколько судорожных сокращений (словно, игнорируя все законы природы, оно пыталось выжить вне тела) – и наконец оно остановилось.

И в то же мгновение начало усыхать. Бурые пятна покрыли багряно-алую плоть. Сердце съежилось, сморщилось, будто превращаясь в курагу или сушеную сливу. Отвратительный трупный запах заполнял помещение. Запах полуразложившегося трупа, запах смерти.

Орест закашлялся. Аккуратно положил горничную на ковер и встал на колени возле трупа. Провел над ним раскрытой ладонью. Запах… запах сильного колдовства. Зороастриец-герб сказал бы, что Орест чует друдж[43]. Православный священник говорил бы о грехе. Европейский алхимик сказал бы о черной магии. Магия была древней и сильной, как запах мускуса. Здесь свершилось колдовство. Большего, без специальных амулетов, курд, принявший гражданство Великороссии, сказать бы не смог.

Он провел ладонью над сердцем. Поразительно, но оно умерло почти на полчаса позднее своего хозяина. У простых правоверных такого не бывает. Орест выпрямился. Отпихнул ногой серебряный поднос и разбитую чашку.

В коридоре стоял бледный проводник и смотрел на него. Пассажиры выглядывали из дверей. Множество лиц – смуглых, коричневых или европейских, с самыми разными чувствами – смотрели в купе. Царила тишина. Только полный перс в феске что-то забормотал про себя, а рыжеволосый кельт пробормотал: «О, Кром!»[44]

Жозефина тоже стояла возле купе. Ее лицо напоминало посмертную маску из Мисра[45], только в глазах плясали огоньки.

Горничная пришла в себя. Ее смуглое лицо стало серым. Она смотрела в купе и икала. Детектив медленно закрыл дверь. Проводник сглотнул.

– И давно он… так?

– Я не знаю.

Видавший виды Орест справился с приступом тошноты.

– Вы, сударыня… Простите, как вас зовут? Юноша, принесите девушке воды.

– Я Меланто…

Бледный араб в форменном сюртуке отвернул миниатюрный латунный краник и наполнил водой хрустальный стакан. Подал его Оресту. Тот принял его и с невозмутимым видом вылил воду на голову филистимлянке. Та выпучила глаза, ошарашенно глядя на него.

– Так уже лучше, – удовлетворенно сказал он. – Принесите еще один стакан, на этот раз – пить. А еще лучше бренди или виски, ну или что у вас там из спиртного.

– Коран воспрещает пить… – заикнулся было мальчишка, но Орест мрачно взглянул на него.

– «Конем Аллаха» пользуются не только правоверные. А я не поверю, чтобы железнодорожная ассоциация отказалась заполучить прибыль с неверных собак-кафиров. Наверняка здесь есть нечто покрепче воды. Мы оба гарибы[46], я – из Московии, она из Народов Моря! Открой свои глаза! Если мы с ней впадаем в грех ширка[47], то ты проявляешь нифак и джахилию – лицемерие и глупость!

Сконфуженный араб ретировался.

– Кто это был? – кивнул Орест в сторону закрытой двери.

– Пассажир с места 56, – заикаясь, ответила служащая. – Блистательный господин Алхан. Он попросил у меня чаю с пряностями, и я уже несла ему его, когда… Я открыла двери, а он уже там…

Орест вытащил из внутреннего кармана часы.

– Во сколько он просил чаю?

– Как раз возле долины Кедрона, господин… незадолго до остановки.

Детектив хмыкнул:

– Однако обслуживание у вас расторопностью не отличается… А поезд идет со скоростью… примерно двадцать фарсахов[48] в час. – Орест посмотрел в окно. На горизонте виднелся Халеб. – Ну что же… смерть произошла примерно в течение получаса. Выходит, практически сразу же после того, как он попрощался с вами.

– Ну, у н-нас много заказов…

– Достаточно много, чтобы клиент умер в ожидании, – мрачно пошутил детектив и тут же об этом пожалел.

Горничная снова икнула. Ее лицо посерело.

Вернулся проводник с бутылкой коньяка и небольшой серебряной емкостью.

– Немного выпейте, но не более ратля, – посоветовал Орест. – Я возвращаюсь к себе.

– Я телефонировал начальнику поезда, – сообщил юноша, все еще бледный. – Возможно, остановят состав.

– Возможно. Но вряд ли. Кто-то убил этого нелюдя, – вздохнул курд. – Экспертизу на месте не произвести, так что, пока мы не достигнем Халеба, нет смысла и волноваться. Это мог сделать любой из тридцати людей в вагоне. Или нелюдей. Ведь столько здесь, кажется, посадочных мест. Это мог сделать ЛЮБОЙ. Даже вы. Или я.

Он оперся рукой о стену. Боль вгрызлась в ногу огненными зубами.

– Пойду-ка я… Извините.

* * *

Жозефина уже была в купе. Она сидела молча и смотрела перед собой. Орест со стоном закрыл дверь. Вытащил из кобуры пистолет. Положил рядом. Шум в коридоре нарастал. Поезд начал сбавлять ход. Неужели они все-таки остановятся посреди пустыни? А, нет, вот снова застучали колеса. Локомотив разгонялся.

– Многое я повидал, но мумии, разгуливающие без сердца… – улыбнулся он.

Девушка молча посмотрела на него. Черты ее лица застыли, словно она обратилась в диоритовую статую времен фараонов. Детектив вздохнул.

– Нет, так дело не пойдет.

Он раскрыл стоящий на полу кофр и извлек оттуда бутылку дорого бейлиза.

– Неприкосновенный запас, – пояснил он. – Как раз для такого случая. Пожалуй, нам подойдут чашки для кофе… Жаль, мы так и не успели попробовать вашу либерику… Выпейте немного. Вот так.

Девушка одним глотком проглотила обжигающий напиток. Закашлялась. Ее взгляд стал более осмысленным. Орест налил еще немного. На самое донышко.

– Пожалуй, стоит повторить. Не каждый день увидишь «Имхотепа» где-либо еще, кроме нуарных комиксов, – неловко пошутил он. – И знаете что? Вы ведь рассказывали историю про Марьям. Рассказывайте. Доведите ее до конца. Вам надо отвлечься. Кто бы это ни был, полагаю, он не станет этого повторять. Очевидно, доблестный господин Алхан успел нажить врагов… В крайнем случае, у меня есть «Азазаль», – он любовно погладил пистолет. – А стреляю я без промаха. По прибытии поезд, конечно, оцепят и нами займется полиция – ну а пока что…

– А что вы думаете сам, детектив?

Орест поморщился:

– Я думаю, что господин Алхан был, очевидно, не ангел. Для того чтобы убить человека в поезде, практически на глазах трех десятков свидетелей… нужно иметь веские причины. И очевидно, это были не деньги. Ради денег убивают несколько более… Уединенно. И менее… Зрелищно.

Он поднял чашку и улыбнулся:

– Выпьем за Марьям?

Девушка посмотрела на него, и ее золотые губы печально изогнулись. Она зябко обхватила себя руками.

– Рассказать? Ну что же… Пожалуй, я расскажу вам… о Марьям.

Поезд набирал ход. За окном тянулась бесплодная пустыня.

– Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха. И Джаханнам уготован отказавшимся от него. Но сердце Марьям радовалось, когда шла она к горе Джебель-эш-Шейх. Ибо пусть ей придется питаться лишь головами дьяволов и пить лишь жидкое пламя, но Гасан будет жить. Ее Гасан.

«Бери мое согласие, – сказала она тогда. – Перед лицом Аллаха и ангелов его даю я тебе его, с радостью. Ибо видит Аллах, лучше быть в аду, но спасти любимого, нежели быть в раю, но погубить его. И пусть Абу Мурра, Отец Горечи[49], заберет мое сердце, лишь бы Гасан жил». И отреклась она от Корана и Сунны, и сняла с себя дозволенные одежды, и осталась в одной парандже. И увидело небо, что до сих пор Марьям стройна, как буква алиф[50], и прекрасна, словно рассвет.

Оставили они коней у подножия горы Хермон, поднялись на нее, и стали видны внизу земли амореев и город Нимрод. И прозвучал азан – призыв к молитве, но не стала молиться Марьям. Не суждено ей выпить Тасним – воды, что падает в Раю с высоты. Уготованы ей ужасы Джаханнама. Отчего же сияет лицо ее?

Легкой газелью поднимается она по склону горы, зовет за собой разбойников. Сияет, как утренняя звезда. Идут они за ней. Видят – пещеру, подобную глотке Дандана[51], морского зверя. Темна она. Свисают сталактиты с верха пещеры. Словно щерится. Стоит тридцать глиняных чаш на плоском камне перед пещерой. Нет, тридцать одна. Смотрит на них, смеется Марьям.

«Вот ключ от сокровищ, достойнейшие. Вот ключ от Врат Ада. Выпейте чаши, и будут они слаще для вас, чем набиз – финиковое вино, и ароматнее, чем цибет и недд[52]. Свежее бузы[53] и шербета. И даже барш-гашиш не сравнится со сладостью ее.

Один лишь глоток – и вы станете жить вечно. Старость отступит, и будете вы молоды и веселы до самого Страшного суда. И будет вас ждать не райский сад, но геенна огненная – ан-нар, ал-джаханнам. Один лишь глоток – и калам[54] Всевышнего вычеркнет вас из Книги Жизни. И муки ваши будут длиться вечно.

Но не пробуйте войти в пещеру, не испробовав Вина Горечи. Мариды разорвут вас».

И в ужасе воззрились разбойники на Марьям. Тени сгустились вокруг нее, словно призраки мертвых, и песок кружился, сплетаясь в таинственные фигуры. «Еще не поздно уйти, Али, – смеется она. – Духи стерегут это место». Но только ощерился в ответ батинит. «Слаще шербета и гашиша, говоришь? – оскалился он. – Да будет так! Душе моей давно уже гореть в Джаханнаме!» И одним глотком выпил напиток. Демон бессмертия вошел в сердце его.

«Люди не смогут более причинить тебе греха, – прошептала Марьям. – И смерть ушла от тебя, ибо нет больше Аллаха в сердце твоем». Вздохнул он и разбил чашу о камни скалы. «А вы, трусы? – взревел он. – Остаетесь здесь или идете за мной?» И так страшен он был, что не посмели разбойники перечить ему. Выпили вслед за ним.

Последней же пила Марьям. И отвратил Аллах сердце от нее.

Вошли они в пещеру; и даже самый наивнейший из феллахов не дал бы за их жизнь даже медного фельса[55], если бы не было с ними дочери Шехины. И вот пришли они к изваянию ужасному, подобному рыбе и человеку, с хвостами и кольцами, как у змеи. До того омерзительно было это чудовище, что попятились разбойники, не испугавшиеся пламени ан-нара. И вспомнила Марьям книгу Зогар и прислушалась к голосам духов. И духи, увидев в ней кровь Лилит и кровь Неемы, поведали ей.

Некогда был здесь город Гасур. И Сауштатар, царь царей, возвел святилище здесь, дабы угодить жене своей, Суламифь, что родом была из Палестины. Возвел он храм для демона Намтара. Но пала Ниневия, и пески занесли Гасур. Из века в век сидит Намтар в пещере, и лишь изредка путники наведываются к нему. Он древнее Аллаха, древнее Исы[56] и веры в Ахура Мазду. И проклятия правоверных, и вера правоверных – ничто для него!

Так поведали ей мариды. А еще поведали они ей, что нашел Пещеру в своих странствиях Сулейман. И привез он джиннов из Мисра и Нубии, из Аднана[57] и Шама, и усмирил их колдовской печатью, и оставил лежать у подножия Намтару[58] на век, на два, на веки веков. И запечатан кувшин на сундуке с сокровищами прекрасной Сабы[59], и нельзя достать сокровищ, не разбив сосуд.

Двадцать демонов таится в нем. Но не убоялась Марьям. Видит Аллах, не было страха в сердце ее. Отворила она сундук из железного дерева. Разбила сосуд. И вошли джинны в сердце ее. И если бы не была Марьям дочерью Шехины, то демоны разорвали бы ее. Но запечатала она их печатью Сулеймана. Усмирила внутри себя. Ослепленные жадностью, погружали разбойники руки в драгоценности царя Израиля. Рассыпали по полу гранаты и лунные камни. А Марьям уже не было в пещере. Седлала она своего коня, летела к Гасану.

Приехала Марьям в Халеб, бросилась в зиндан – посмотреть, как там ее ненаглядный. Некогда его щеки сияли румянцем, а веки издевались над острорежущим. Давно не таков ее Гасан. Долгое сидение в зиндане истощило, измучило его. Несчастен он, болен, ноги отказываются держать его. Отчего же так любит его Марьям? Отчего так торопится к нему? Марьям, чьей красоты не тронуло время и сиянье которой заимствуют луна и солнце…

Спускается она в зиндан, обнимает своего Гасана. Плачет она, ласкает его. Гладит его щеки, поцелуями покрывает. Но неподвижен ее Гасан. Холоден с ней. Почему не отзывается ее Гасан? Отчего не отвечает на поцелуи? Может, он простудился, может, он заболел? Шепчет молитвы Марьям. Забыла она, что Аллах разгневался на нее, уготовил ей великие мучения. Ведь он – Снисходительный, Прощающий, Милосердный. Он простит ее. Но что это? Луч луны падает в зиндан. На шее у Гасана – след, словно узкий след от змеи. Темный, с опухшими краями. Падает на землю Марьям. Ноги не держат ее, земля качается, словно трясут ее Яджудж и Маджужд[60]. Семь слоев Ада в душе ее.

Удавил Гасана коварный Али. Удавил, прежде чем ехать к горе Хеврон.

Ветер гонит черные тучи. То скрывает звезды, то открывает их.

Выходит из зиндана красотка Марьям. Сверкают ее глаза.

«Как турчанки очи: творят они с сердцем раненым

Даже большее, чем отточенный и блестящий меч».

Садится она на коня, едет к Джебель-эш-Шейх. Но нет там разбойников, исчезли они. Нет их и в Халебе. Нет и в Манбидже. Словно поглотили их пески пустыни. В тот день нашли эмира Халеба с перерезанным горлом. Словно когтем его разорвало.

Исчезла Марьям. Растворилась, стала тенью в ночи. А вместо нее родилась свирепая бхайраб[61], эриния – демон мщения. Всю землю исходила она в поисках своих. От гор Каф и до гор Каф. Побывала она в стране Куш[62] и стране Фарс[63], и до Моря Мрака[64] дошла она. Была она в Хинде и Сане, и в городах Мизракан и Шимун[65] побывала. И всюду искала тех, кто убил Гасана.

Настигла их кара. Одного за другим. Возможно, люди не могли убивать тех, кто испробовал Напиток Горечи, но ведь дочерь Шехины никогда не была человеком, а уж после принятия двадцати демонов – и подавно…

А земля менялась, согласно воле Аллаха. И вот сел на поезд последний убийца Гасана, Али, в палестинском городе ар-Рамле…

Орест и Жозефина долго молчали. Тянулась пустыня, бархан за барханом. Время словно медленно пересыпало золой песок, в своих огромных часах. Песчинка за песчинкой, из века в век – и так до тех пор, пока не наступит время перевернуть часы.

Наконец Жозефина вздохнула. Детективу показалось – это было первое ее движение за целую вечность. Посмотрела на него.

– Вы позволите мне покинуть поезд?

Он неловко смял ткань цилиндра.

– Ну… Если сможете. Полиция Халеба…

Она потерла глаз кончиками пальцев. Бледно улыбнулась.

– Благодарю. Я бы не хотела предстать перед вами… такой.

Она бросила невольный взгляд на стену, отделяющую их от соседнего купе. Перед глазами Ореста предстала картина: сердце, медленно усыхающее, разлагающее и обращающееся в прах. Так вот что происходит с плотью, которая так долго не хотела стареть…

Она помолчала.

– Думаю, я готова к пламени Джаханнама. Гасан ждет меня. Но ангел Джабраил[66] не пропустит меня через Врата Рая.

Орест откашлялся.

– Знаете, в последнее время ученые говорят, что, возможно, теософы ошиблись в своем толковании Рая. Слово, которое в Коране используется для детерминации гурий, «хур», имеет много значений. Одно из них – жемчуг и девственница. И оттого мусульмане думают, что их ждут черноокие полногрудые девицы. Но у этого слова есть и более древнее значение – белизна, белый цвет… или свет[67].

Он помолчал.

– Кто знает, что ждет нас на самом деле? И есть ли на самом деле ангел Джабраил, что стережет ворота Рая, и есть ли на самом деле Рай и Ад? Быть может, настоящий ад – в нас самих.

Он взял ее руку и легонько пожал ее тонкие пальцы.

– Полагаю, мы не увидимся больше. Прощайте, Марьям.

Антон Первушин

Колыбель разума

Александр Леонидович Чижевский совсем запыхался от долгого бега и перед спуском к реке, на Загородносадской, приостановился, дал себе передышку, отряхнулся и только после этого степенно направился вниз по крутой Коровинской – к ветхому дому почти на самом берегу Оки.

В начале июня здесь было относительно сухо и очень зелено, но все равно приходилось внимательно смотреть под ноги – скотина, птица и прочая живность по-прежнему свободно гуляла по улице, а хозяйки по-прежнему выплескивали нечистоты в канаву, вырытую посередине дороги. У дома № 79 Александр Леонидович нетерпеливо постучал каблуками о камень, приваленный вместо ступени, сбивая налипшую на ботинки грязь, после чего дернул за свисающую проволоку звонка. Наверху раздался резковатый дребезг колокольчика. Как часто бывало, дверь гостю открыла Варвара Евграфовна – глянула хмуро, но пригласила войти и проводила до лестницы, ведущей на второй этаж, в «светелку».

Своего старшего ученого товарища Александр Леонидович застал за работой в мастерской. Константин Эдуардович Циолковский, в длинной холщовой рубашке, подвязанной тонким ремешком, и черных домашних штанах, с яростным нажимом водил рубанком по деревянному бруску, закрепленному в тисках столярного верстака. На полу белела, завиваясь, свежая стружка. Остро пахло сосновой смолой.

– Константин Эдуардович, дорогой! – громко воскликнул Чижевский, пренебрегая правилами вежливости. – Я к вам с важнейшей вестью! Произошло невероятное, можно сказать, фантастическое событие!

Циолковский отложил рубанок, величаво повернулся и смерил Чижевского колючим взглядом.

– Вы слишком горячитесь, юноша, – осадил он гостя. – И что вы здесь делаете? Я вас сегодня не приглашал.

Александр Леонидович нисколько не ожидал такого поворота. Кровь бросилась ему в лицо, он даже вспотел и задохнулся от обиды. Ведь никогда прежде Константин Эдуардович не позволял себе столь грубого обращения, и особенно в отношениях с учениками, которые проявляли живейший интерес к его идеям и прожектам. Наверное, молодой человек обязан был оскорбиться и в тот же момент ретироваться, оставив старого тугоухого дуралея в неведении, но он сумел подавить темные чувства, потому что дело было и впрямь из числа чрезвычайных.

– Утром под Ромодановом упал аэролит! – выпалил он, взмахнув руками. – Очень большой. Колоссальный! Обывателей правобережья, говорят, тряхнуло преизрядно. И вспышка была в полнеба! – Чижевский зачастил, чтобы успеть выложить как можно больше вопреки дурному настроению старика: – Нам срочно надо туда, Константин Эдуардович! Кто как не вы сможет составить достоверное и подробное описание ударной ямы? Если мы упустим время, то местные крестьяне доберутся до аэролита. Они из невежества могут затоптать все вокруг или даже похитить его.

Тут Чижевский остановился, в тревоге заметив, как страшно исказилось лицо Циолковского. Кожа ученого посерела, морщины и пигментные пятна обозначились явственнее обычного, губы задергались. Константин Эдуардович отступил, прикрылся ладонями и, словно бы обессилев, рухнул на стоявшую около стены лавку.

– Я видел вспышку и слышал раскаты, – сообщил Циолковский с глухой интонацией обреченного на смертную казнь. – Однако это не аэролит, Александр Леонидович, это знаниевый снаряд марситов.

Чижевский онемел от удивления. Не сошел ли старик с ума? Или с ним сыграла дурную шутку его неугасимая страсть к различным приключенческим историям в духе английского романиста Уэллса?

– Но как? Откуда? Почему вы?.. Почему именно мы?.. – Вопросы теснились, и молодой человек не знал, как сформулировать самый точный.

Циолковский оторвал руки от лица, положил их ладонями на сведенные колени, но при том смотрел в сторону от собеседника, что выглядело непривычным.

– Вы прекрасно осведомлены, Александр Леонидович, как я увлечен Марсом, – тусклым голосом отозвался ученый. – Я часто наблюдаю его в телескоп, выписал по почте все книги Фламмариона и Ловелла. Я изучал историю знаниевых снарядов. И вот однажды я задумался о том, почему они каждый раз прибывают в другие страны. Почему подталкивают прогресс Германии, Франции, Великобритании и даже Северной Америки, а Россия всегда в стороне. Ведь империя наша огромна, она занимает почти целый континент – она должна быть хорошо видна с Марса. Трудно промахнуться по такой цели. Признаюсь, я недолго размышлял на эту тему. Ответ пришел сам собой. Наш враг – это как раз наши необъятные пространства. Если сравнивать, то легко увидеть, что европейцы и североамериканские колонисты живут скученно, города и порты их возведены близко, обрабатываемые поля примыкают к городам. Совсем иное дело – у нас. Российские просторы должны казаться марситам необъятной ледяной пустыней. Кто будет ждать и искать знаниевые снаряды здесь?..

Чижевский слушал с жадным интересом. Идея, излагаемая старшим товарищем, моментально захватила его, сердце учащенно билось. Он словно бы и сам стал персонажем приключенческого романа, который вот прямо сейчас узнает великую тайну, способную изменить будущее человечества. Но отчего Циолковский так трагичен? Где его привычный энтузиазм? Константин Эдуардович между тем продолжал свой рассказ:

– Я тогда был много моложе, чем нынче. И быстро увлекался. Я решил, что нужно сообщить марситам о нашем существовании. Их никто никогда не просил помогать жителям Земли своими передовыми знаниями. Они никогда ничего не требовали взамен. Вероятно, они действуют из чистого альтруизма. А если прямо попросить их? Если попытаться установить междупланетную связь?.. Я знал, Александр Леонидович, что московские профессора вряд ли захотят прислушаться к провинциальному дилетанту, как частенько меня называют. Я написал фельетон в «Калужский вестник», в котором изложил свой план сигнализации. Предложил установить на весенней пахоте ряд белых щитов площадью с квадратную версту. С Марса они казались бы одной блестящей точкой. Если одновременно перевернуть эти щиты черной стороной, можно послать один оптический сигнал. Еще один переворот – еще сигнал. Так можно было бы сначала привлечь внимание марситов, а потом составлять более сложные сообщения. Цифровой ряд, операции сложения, вычитания, извлечения корня. Потом для доказательности разумности – астрономические данные наших планет. Рядами чисел можно передавать даже сложные изображения!

Чижевский заметил, что воспоминания о молодости оживили Циолковского. Старик даже порозовел, начал отмахивать рукой, словно бы выступал перед невидимой аудиторией. Потом опять поник.

– Я и не мечтал, что кто-то поддержит мой план, – признался он, – а личных средств не хватило бы даже на изготовление щитов. Но вдруг к весне меня навестил господин Гончаров, племянник того писателя. Он тогда владел богатым поместьем в Ромоданове. И его увлекла идея, он захотел сделаться моим меценатом. И я, конечно же, согласился. Не знаю до сих пор, какие выгоды рассчитывал получить господин Гончаров, однако ж мы все изготовили и сделали именно так, как я описывал в фельетоне…

Циолковский внезапно замолчал. И сидел, созерцая стружки, усыпавшие пол.

– Что? Что получилось? – нетерпеливо спросил Чижевский.

– Ничего не получилось. Точнее будет сказать, мой меценат решил, что ничего не получилось. Марситы не ответили. Да они и не могли ответить так рано… С Гончаровым мы скверно расстались. Он назвал меня аферистом. И другими ущемительными словами. И мне Александр Леонидович, нечего было ему возразить…

– Получается, вы были правы! – с восторгом воскликнул Чижевский. – Ваш план блестяще удался! Гениальная идея! Гениальное воплощение! Я поздравляю вас, Константин Эдуардович. Теперь никто не посмеет сомневаться в ваших замыслах. Дайте я пожму вашу руку!

Молодой человек шагнул было к Циолковскому, но тот покачал головой, совсем не проявив радости от поддержки ученика.

– Будет война, Александр Леонидович, большая война. И я, дуралей, ее причина. Нельзя было мне высовываться с этой идеей. Не готова Россия…

– По какой причине война? – озадачился Чижевский. – Знаниевые снаряды всегда давали новый сильный толчок науке и технике. Они несут чудеса будущего, а не смерть.

– Смерть они тоже несут. Вспомните хотя бы…

Циолковский не успел договорить. Через открытые окна мастерской собеседники услышали громкое тарахтение мотора и противный звук автомобильного клаксона. Потом мотор стих, хлопнула дверца, и прозвенел дверной колокольчик.

– Зря вы пришли, Александр Леонидович, – тихо и обреченно сказал Циолковский. – Меня теперь наверняка заберут в охранку. Могут и вас прихватить… По случайности…

– Я не боюсь! – гордо заявил Чижевский. – И за вас выступлю, Константин Эдуардович! Они не посмеют!..

Вдруг с надрывом запричитала Варвара Евграфовна. На лестнице забухали тяжелые шаги. В мастерскую ворвался грузный, потеющий человек в белом двубортном кителе, черных брюках-шароварах и стоптанных штиблетах, которого преотлично знал любой половозрелый калужанин. Городской полицмейстер Трояновский! На поясе полицмейстера, на кожаном ремне, как и полагается, висел револьвер «Смит и Вессон» в лакированной кобуре. Обыватели давно приметили, что когда Трояновский чем-то очень недоволен или даже разъярен, он держит правую руку на кобуре, словно бы собирается ее открыть и немедленно применить револьвер по назначению. Вот и сейчас полицмейстер поступил именно таким образом, возложив толстые пальцы на оружие.

– Господин Циолковский! – скорее заявил, чем вопросил грозный начальник всей калужской полиции, притопнув. – Константин Эдуардович! Что ж вы себе позволяете, милостивый государь, а?

– И вам доброго здравия, Евгений Иванович. – Циолковский нехотя поднялся с лавки. – Что же вы сами-то явились? Зачем такие хлопоты? Могли бы прислать городового…

Полицмейстер не ответил, потому что за ним незаметно проник немолодой щеголь – высокий, худощавый и седой, одетый в летний костюм из кремовой чесучи модного покроя.

– З-здравия желаю, господа, – произнес щеголь; легкий акцент выдал в нем человека, долгое время проживавшего за границей. – Мое имя – Эраст Петрович. А вы, очевидно, Константин Эдуардович? А вы?.. – он посмотрел на Чижевского.

– Александр… Александр Леонидович, – растерянно представился молодой человек; он совершенно перестал понимать, что происходит у него на глазах.

– Очень-очень п-приятно, – подытожил знакомство щеголь; он бегло осмотрелся в мастерской. – Я читал некоторые ваши работы, Константин Эдуардович. Идея металлического дирижабля, без сомнения, хороша, но мне кажется, что сплавы, которые сегодня применяются в империи, не слишком-то хороши для реализации вашего project plan. Необходимо искать новые материалы.

Заметно удивился и Циолковский. По всей видимости, он не мог ожидать подобного поведения от гостей, явившихся по его душу.

– В иной с-ситуации, – продолжал ворковать Эраст Петрович, – мы с вами, уверен, улучили бы минутку, чтобы побеседовать о будущности воздухоплавания и аэронавтики. Но, к сожалению, у нас есть к вам неотложное дело, которое нужно разрешить как можно скорее, поэтому предлагаю отложить разговор до лучших времен.

– Да, и о деле! – напомнил о себе полицмейстер, который слушал, набычившись, тираду своего спутника. – Не соизволите ли вы, милостивый государь, – он снова вперил тяжелый взгляд в Циолковского, – объяснить нам, какого беса на нас сегодня свалился марситский аэролит? И не смейте отпираться! Мещанин Гончаров признался, что это ваша, и только ваша затея!

– Я признаю свою вину, – сказал Циолковский, выпрямившись с достоинством. – Однако вся моя вина лишь в том, что я желал установления связи с нашими внеземными доброжелателями. И если я прав, то они прислали нам сокровище. Может быть, мы найдем в знаниевом снаряде материалы, которые сгодятся для изготовления цельнометаллического дирижабля или сверхлегких аэропланов. И тогда воздухоплавание в России станет самым передовым делом – мы обгоним американцев и французов на десятки лет. Может быть, мы найдем чертежи и технические таблицы. Может быть, марситы раскроют нам тайны икс-лучей, радиевой энергии или атомных ядер. Может быть, они прислали идею такого аппарата, который поможет нам установить прямую радиосвязь с Марсом и получать чудесные знания сразу же, по первому запросу. Вы только представьте, Евгений Иванович, какое могущество обретет в этом случае наша держава! И я, и вы, и мы все впишем свои имена в историю золотыми буквами. Разве ж моя затея и весь риск предприятия не окупятся в таком случае?

Полицмейстер снял пальцы с кобуры, поправил жесткий воротничок, потер затылок под фуражкой – прежняя свирепость выходила из него, как воздух из приземлившегося монгольфьера.

– Ну… если золотыми буквами…

В беседу снова вмешался Эраст Петрович:

– Мы должны немедленно отправиться к снаряду, в к-кратер. К вечеру здесь будут войска, все оцепят, и без письменного разрешения московского градоначальника в Ромоданово будет не попасть. Кстати, чтобы вы знали, Константин Эдуардович и Александр Леонидович, я появился здесь по его личному поручению. Александр Александрович снабдил меня самыми широкими полномочиями и в ближайшие часы ждет моей депеши.

– Едем! – в сильнейшем эмоциональном возбуждении Циолковский воздел руки. – Мы должны первыми распечатать знаниевый снаряд.

Пока ученый спешно переодевался в дорожное, остальные вышли на улицу. У дома стоял большой роскошный автомобиль-торпедо «Лион-Пежо» с открытым верхом – подобные даже на улицах Москвы выглядели диковиной. К образцу современной техники уже подкрадывалась местная детвора, но при появлении грозного полицмейстера все немедленно попрятались.

– Вы, Александр Леонидович, очевидно, ученик Константина Эдуардовича? – поинтересовался Эраст Петрович, прежде чем забраться на место автомобилиста. – Вас тоже интересуют вопросы в-воздухоплавания и междупланетной связи?

Чижевский не захотел вдаваться в подробности, но предположение посланца московского градоначальника подтвердил.

– Тогда вы должны понимать, – строго сказал Эраст Петрович, – что сведения о знаниевом с-снаряде нужно сохранять в тайне как можно дольше. Даже от ваших близких. Со временем все узнают, но сейчас лучше будет держать рот на замке.

– Отчего же? – попытался возразить Чижевский. – Знания должны принадлежать всему человечеству. На это ведь и надеются марситы. Иначе зачем столетие за столетием присылают свои снаряды?

– Так-то оно так, – Эраст Петрович согласно кивнул, – но ведь и ваш учитель очень правильно говорит, что любое г-государство, заполучив знаниевый снаряд, немедленно обретет значительное преимущество перед соседями. А в империи сейчас неспокойно. Революционеры, бомбисты, иностранные агенты, пахнет войной. Вы полагаете, Александр Леонидович, кайзер будет ангельским голубком взирать на то, как поднимается Россия? Есть обоснованные опасения, что он объявит в-войну еще до конца лета!

– Немчура поганая! – подтвердил полицмейстер, потея и утираясь.

– Достаточно вспомнить историю знаниевых снарядов. Что стало причиной Пунических войн? Первого крестового похода? Войны североамериканских колоний с Великобританией? Европейского похода Наполеона? Все они были п-продиктованы желанием захватить знаниевый снаряд, упавший на чужой земле, и, с другой стороны, удержать его при себе. Если придется, Александр Леонидович, то и мы будем сражаться за достояние м-марситов.

– Еще как повоюем! – полицмейстер погрозил ярко-синему небу огромным кулаком.

Наконец появился и Циолковский, обретший в выходной одежде самый независимый вид. Все удобно разместились в автомобиле. Эраст Петрович нажал на клаксон, распугивая кур и подростков, машина поехала. До Воробьевской улицы пассажиры молчали – слишком шумел мотор, да и трясло на калужских рытвинах нещадно. У плашкоутного моста через Оку толпился пестрый люд – видимо, весть о падении аэролита разошлась по городу, и многие праздные обыватели желали попасть на правобережье, чтобы воочию убедиться в достоверности внеземного чуда. Однако хитроумный Трояновский выставил перед мостом оцепление из городовых и надзирателей под присмотром участкового пристава, и те умело сдерживали любопытствующих. Через толпу надо было как-то пробраться. Эраст Петрович притормозил, а полицмейстер поднялся во весь свой рост, вытащил револьвер и пальнул в воздух:

– А ну-ка посторонись! Очистить дорогу!.. Куда прешь, гнида? В тюрьму захотел?..

К машине побежали городовые, быстро составившие живой коридор, и через несколько минут «Лион-Пежо» въезжал на мост.

– Теперь к-куда? – деловито спросил Эраст Петрович, лихо управлявшийся с рулем и трехступенчатой коробкой передач.

– Впереди дорога на Перемышль, – отозвался полицмейстер, пряча револьвер в кобуру. – Въедем в Ромоданово. Там и остановимся. Придется пешком, господа. Через буераки. Снаряд упал у самой Можайки…

Они действительно нашли снаряд, прилетевший с Марса, у пересыхающего ручья Можайки, на пологом склоне старого холма, поросшего диким кустарником и пьяным лесом. Тускло отсвечивающий, гладкий, высоченный конус стоял на широко расставленных опорах, между которыми торчали вниз загадочные трубы с раструбами типа духовых. Растительность вокруг снаряда сгорела дотла, кое-где еще тлели угли. Хотя известняк, из которого слагалась здесь порода, успел остыть, черная плешь отпугивала охранявших место падения городовых. Они выглядели пришибленными, переговаривались шепотом, но при появлении полицмейстера немедленно повеселели, изображая бравость. Подбежал с рапортом старший помощник пристава. Трояновский отмахнулся от него как от назойливой мухи.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь кликами редких птиц и жужжанием насекомых, новоприбывшие приблизились к снаряду. Чижевский, пожиравший глазами внеземной прибор, поначалу даже не заметил озадаченность, которую проявлял Циолковский. Старый ученый двинулся в обход снаряда, неодобрительно качая головой, задирая бороду и что-то бормоча под нос. Его разочаровывало то, что он видел.

Всеобщее молчание прервал Эраст Петрович.

– Нет к-кратера! – заявил он. – Почему нет кратера? Это раз. Конус, а не цилиндр. Это два. Выжженная почва. Это три. Константин Эдуардович, вы когда-нибудь встречали в описаниях подобный знаниевый снаряд?

Циолковский остановился.

– Нет, – отозвался он. – Всегда цилиндры. Всегда. Одинаковые. Иногда в ударной яме находили остатки сгоревшего щита, он предназначен марситами для торможения в воздухе. Сзади цилиндра всегда отвинчивающаяся крышка, а внутри – цилиндры поменьше, в мягком смолистом веществе, его называют марситским каучуком. Такой снаряд никогда еще не прилетал на Землю.

– Что вы скажете, Евгений Иванович? – обратился Эраст Петрович к полицмейстеру. – Как штабс-капитан артиллерии в з-запасе?

– Одно скажу, – ответил раздумчиво Трояновский. – Не снаряд это, точно. Не ядро. Не стреляют таким из пушек… Ракета Конгрева – вот на что похоже! Но сколько ж ей пороха надо, чтобы с Марса долететь? Там внутри, стало быть, ничего, кроме пороха, и не влезет. Да и того не хватило бы…

– Ракета… ракета… ракета… – Посланник московского градоначальника повторял слово на разные лады, словно бы прислушиваясь к тому, как оно звучит. – Почему марситы отправили ракету?

– Эврика! – вдруг заявил Циолковский.

Все обернулись к нему.

– Говорите скорее, Константин Эдуардович, – попросил Эраст Петрович. – Утешьте меня.

– Ракета – это и есть знание! – торжествующе произнес Циолковский. – Марситы говорят нам, что между планетами можно летать на ракетах, а не только внутри пушечного снаряда. По аналогии с этой ракетой мы сами можем построить небесный корабль и отправиться к планетам.

– И какая в этом практическая польза?

– В этом и есть главная польза! Посредством небесных кораблей человек расселится в эфире и сохранится, когда Солнце исчерпает свое горение.

Эраст Петрович сразу поскучнел.

– До того еще дожить надо, Константин Эдуардович, а в Москву мне надо т-телеграфировать прямо сейчас…

– Вы не правы, – заступился за старшего товарища Чижевский. – Марситы никогда не говорят нам, для чего то или иное знание. Может быть, именно сейчас самое важное для нас – это небесные корабли.

– Тема для фельетона, – заявил Эраст Петрович непреклонно. – И не более того. Что ж, господа, б-благодарю вас за участие в этой экспедиции. Я развезу по домам. Вы, Евгений Иванович, прошу, усильте оцепление – его явно недостаточно. Будем разбираться с этой… ракетой.

Циолковский вернулся на Коровинскую к обеду, но от кушанья, предложенного Варварой Евграфовной, отказался, а сразу отправился в рабочий кабинет, чтобы изложить распирающие его идеи на бумаге.

Константин Эдуардович писал фельетон быстро, а завершил его, когда на небе высыпали первые яркие звезды. Он встал, разминая затекшие члены, подошел к открытому окну, полюбовался на багровую крупинку Марса, сияющую низко над крышами соседних домов, глубоко вздохнул, потом вернулся к столу и добавил еще одну, заключительную, фразу: «Марс – колыбель разума. Однако мы не можем вечно ждать милости от колыбели, взять их у нее – наша задача».

Максим Хорсун

Сибирский рубеж

Серый шлепнул бегуна из противотанкового ружья «ПРТД». Ружьишко было старым, из таких били еще фашистскую бронетехнику в Великую Отечественную. Но сработало оно точно и сильно. Как надо сработало.

Бегун лежал на боку и натужно перебирал лапами, вороша снег широченными ступнями. Из пробоины в килеобразной, как у птицы, грудине валил густой и вонючий дым. Разновеликие глазки оптики на крошечной голове слепо пялились в позолоченное утренним солнцем небо.

Серый сдвинул ушанку набок и почесал бритый затылок.

Обычно бегуны в этих краях раньше конца апреля не появляются: сволочь теплолюбивая. А этот – в марте сунулся. Серый долго шел по его следу и едва сам не попался, когда гад что-то учуял и попер на него, словно голодный после спячки медведь… Впрочем, на медведя Серый тоже когда-то ходил. Давно, правда. До войны.

Бегун был вооружен 5,56-миллиметровым пулеметом. Не так уж и много, но он – всего лишь разведчик-одиночка, который стремится избежать огневого контакта. Но есть и другие, есть много других.

Серый осмотрелся. Шумели корабельные сосны, серебрился снег на ветвях можжевельника. Вяло подрагивали на ветру торчащие из наста острые стебли прошлогодних сорняков. Лисьи следы, птичьи следы, характерный след шасси бегуна.

И все-таки Серому на этот раз повезло: успел устроиться с ружьем в валежнике, и пуля с закаленным стальным сердечником словно сама нашла цель. Вообще, бегуна можно было вырубить несколькими точными выстрелами из «АКМ», естественно, использовать бронебойные патроны, но противотанковым ружьем – вернее.

Серый еще раз посмотрел по сторонам, затем потянулся к рации. Он бы и сам поковырялся в еще горячем нутре подбитого робота, имелся такой почти детский интерес, но гадов минировали, без саперов было не обойтись. А с саперами придут и технари, которые разберут бегуна на запчасти, и будет все шито-крыто. У них – своя служба, а у него – своя. Ружье перезарядить и дальше – на обход.

Черт, гильза застряла! Ну, шомполом ее, шомполом…

Полковник Кевин О’Бэннон не любил зиму, потому что зима – это время русских. Словно сама природа помогает им в это время года. Вот и разномастная армия вардроидов простаивала в боксах до весны, потому что в условиях сибирских морозов и снежных заносов высокотехнологичное оружие будущего превращалось в оловянных солдатиков.

Зима закончилась, и половина марта пролетела. Пришла пора первых ласточек Альянса. Беспилотники – в воздух, дроиды – в десант: искать, собирать данные среди непроглядных чащ, рыть землю, если понадобится.

В Пентагоне ворчали – на кой оно все надо, Сибирская Республика сломлена, большая часть ее ополчения полегла, не позволив Альянсу форсировать Урал, и сейчас хватит двух батальонов морпехов, чтобы зачистить то, что осталось от непризнанного мировым сообществом даже не государства, а вольницы, ставшей символом сопротивления. О’Бэннон все это понимал, разделял и даже сам в сердцах временами говаривал, что «вот бы этих ополченцев выжечь ядерным оружием». Само собой, ни о каком ядерном ударе речи идти не могло: не ради того Альянс воюет. Им нужна нормальная, без радиационного загрязнения, территория, на которой они начнут добычу полезных ископаемых, и чистая тайга, где они смогут отдыхать на туристических маршрутах, любоваться красотами, охотиться и наслаждаться воздухом. Сибирское сопротивление ослаблено, и, действительно, нужно не так уж много сил, чтобы ликвидировать все, что с ним связано, но…

О’Бэннон любил свою семью, загородный дом на Побережье, свой «Крайслер» последней модели, собаку, бейсбол по телевизору с 6-футовым экраном, хорошо прожаренное мясо и светлое пиво. О’Бэннон очень не хотел очутиться в Южно-Китайском Аду, где день и ночь работает конвейер по производству начинки для цинковых гробов.

Поэтому О’Бэннон держался обеими руками за «Сибирский вопрос», за Отдел перспективного вооружения и за тот проект, который ему некогда доверили курировать. Потому что, возможно, благодаря проекту он до сих пор еще жив.

О’Бэннон изо всех сил лоббировал интересы корпораций, поставляющих Альянсу вардроидов. «Мы в состоянии прихлопнуть сибирское сопротивление в любой момент, – говорил он в штабе, – но нам необходим полигон для отработки нового вооружения в боевых условиях. Именно там, в Сибири, мы учимся применять наших терминаторов. И как только будет наработан достаточный опыт, исправлены все недоработки, учтены наши пожелания, в распоряжении Альянса появится совершенно новый и эффективный род войск, который внесет вклад в скорейшее победное завершение Китайской кампании». В штабе скептически хмыкали, чесали лысины, что-то бурчали, но проект пока не закрывали: возможно, потому, что он представлял собой удобную статью для «распила» бюджета.

О’Бэннон не любил зиму. За зиму русские успевали зализать раны, починить оружие, поставить в строй еще вчерашних подростков, зачать детей – новых солдат для войн грядущего.

Вот и первая дурная весть из Сибирского полигона, как про себя называл территорию, контролируемую сопротивлением, О’Бэннон. Вардроид класса «Инвестигатор» стоимостью в двадцать с половиной миллионов долларов был сражен единственным выстрелом…

– Зырь, салаги… – с придыханием проговорил Старый Хрыч, а затем легонько провел гаечным ключом по урановой сфере нейтронного источника. Во все стороны ударили белые искры, огненный водопад полился на видавший виды, в подпалинах, линолеум.

– Оба-на! – всплеснул руками Худеющий. – А как это?

– Ясное дело – шайтан, – ответил, довольно жмурясь, Старый Хрыч.

– Да ну вас на! – Серый перемахнул через высокий порог хранилища и договорил уже из коридора: – Зарекался ведь с тобой пить, Хрыч! И какого надо было это делать?

– А чего ты глазом задергал, Серый? – делано удивился Хрыч и снова прикоснулся ключом к сфере. Заискрилось, засияло. Заметались по полу и стенам длинные тени.

– Боюсь, что ссать кровью будем, – буркнул Серый и сплюнул.

Хрыч положил ключ в карман фуфайки, надел сварочные рукавицы, подхватил источник на ладони и бережно перенес к сейфу. Уложил в ячейку, притворил толстенную дверцу.

– Я всю жизнь – при «изделиях», – сказал он с расстановкой. – Двести граммов водки приму – и в хранилище. Вожусь, проверяю, все ли в порядке, разговариваю с ними, как с детьми. И вот что я тебе скажу, Серый: выдумки это все про радиацию. Про вред придумали, чтоб народ подальше держался. Вот мне – за шестьдесят, а я всегда как на свежих батарейках, даже простатита нет.

– Так ты, наверное, этот… – Серый задумался, вспоминая нужное слово. – Мутант!

Худеющий и Хрыч заржали.

Пора было уходить из опасного помещения. Смотритель хранилища подтолкнул Худеющего к дверям, окинул хозяйским взглядом бетонную коробку. Потом закрыл противоударную дверь, затянул кремальеру.

– Слушай, дядь! – обратился Худеющий к Хрычу. – Если твои «изделия» работают, если шайтан все еще дает жару, почему бы нам не жахнуть по Белому дому?

Серого тоже интересовал ответ на этот вопрос. Он поглядел на Хрыча, мнущего в раздумьях бороденку.

– Почему-почему, – пробубнил наконец Хрыч. – Это вам не винтовка Мосина, которая с сороковых годов лежит в арсенале и до сих пор в масле: можно заряжать и воевать. Сложное и тонкое оно, ядерное оружие. Тут регламентные работы нужны… я, конечно, занимался ими, как мог… срок годности-то «изделий» уже вышел. Может, жахнет, а может – нет. Может, теперь оно только для фейерверков годится.

– Во блин, – Серый разочарованно покачал головой.

– Можно, конечно, собрать и «грязную бомбу», – продолжил Хрыч, пропуская молодежь вперед: нужно было запереть еще одну бронированную дверь. – Взять радиоактивные материалы и начинить ими ракету. Но «грязные бомбы» ни в одной войне не применялись, а еще у нас нет ракеты, которая бы долетела до Америки… да и не верю я в радиацию, я ж говорил.

Они прошли через давно пустующий КПП, свернули в каптерку Хрыча. В комнатушке ярко светила лампа без абажура, на столе в тарелках остывал рассольник. Серый и Худеющий сели на табуреты, а Хрыч – в дерматиновое кресло. У Худеющего после посещения хранилища проснулся аппетит, пока Хрыч наполнял рюмки, тот успел выхлебать суп и подчистить тарелку кусочком грубого, из местной пекарни, хлеба.

– За твой почин, Серый! – сказал Хрыч. – С такими бойцами, как ты, мы еще поживем!

Выпив и занюхав рукавом, Худеющий вдруг спросил:

– А если собрать «грязную бомбу» да жахнуть по Москве? До Москвы ведь наши ракеты долетят?

Серый опешил, а Хрыч переменился в лице и проворчал:

– Если бы да кабы! Закусывай лучше, салага! А то чушь из тебя поперла, как гной из гангрены!

– Ну а че? – не унимался Худеющий. – Нас предали. Бросили. Не помогают. С пиндосами вась-вась. Не захотелось поди траву жрать, как мы ее жрем.

– Тут все не так просто, – Хрыч передернул плечами. – Это все временное, так сказать, явление. Тут надо переждать. Молод ты еще, моча в мозги стучит.

– Чего тут не понимать, дядя? – разухабился Худеющий. – Вот, Серый, ты скажи!

Серый хмыкнул.

– А мне было бы стыдно, – ответил он, глядя в желтые глаза Худеющего. – Перед детьми своими было бы стыдно, если бы я вздумал ударить по Москве «грязной бомбой». Так войну мы бы все равно не выиграли. Зря только погубили бы кучу народу, который сердцем с нами. Не все в столице продались пиндосам, зуб даю.

– Бывшей столице! – тут же поправил его Худеющий.

– Да зеленый он! – Хрыч ткнул Серого в плечо корявым пальцем. – Растет поколение, как бурьян на огороде, кроме тайги ничего не видало. Побыстрее бы победить, что ли, пока мы еще у руля. А то эти отморозки натворят делов. Окрысились на весь мир, просвета в душе нету, одна ненависть. Безбожники! А, Серый?

– Так точно – победить быстрее, – улыбнулся Серый.

А Худеющий надул губы. Обиделся.

Полковник Холодов – представитель Минобороны России при Пентагоне – склонился над вирт-картой. В очках отразилось зыбкое свечение голограммы.

Сибирь. Малахит тайги. Сапфир рек. Серебро снега.

Серые заплаты расстрелянных и покинутых городов-миллионеров. Штрихи городов поменьше и поселков… На первый взгляд они будто бы не видны, но если присмотреться, то оказывалось, что они – повсюду, и нет им счета.

Дело было в оперативном центре Отдела перспективного вооружения. По периметру зала возвышались макеты вардроидов в масштабе «один к одному». Это были неприятные на вид – никакой эстетики, сплошная функциональность – конструкции. Семь младших офицеров сидели перед терминалами, на мониторах была та же самая картинка: Сибирь.

Вошел О’Бэннон. Увидев Холодова, он заиграл желваками. Поздоровался, не подав руки.

– Как Москва, Дэнис? – спросил О’Бэннон, только чтоб избежать неловкой паузы.

Холодов поджал губы. Он недавно ездил в Россию, еще и недели не прошло, как вернулся в Вашингтон.

– Москва нормально, – процедил русский представитель.

О’Бэннон и без него знал, каково это – «нормально». Неспокойно, будто рядом с перегретым паровым котлом. Или, скорее, – с начавшим самопроизвольный разгон атомным реактором.

Все им неймется… Завалили их товарами, включая новые айфоны и прочие самые продвинутые гаджеты, в Америке, благослови ее господь, таких еще не видели. Разрешили безвизовый въезд в Европу. Для них – лучшая еда, лучшие развлечения, все демократические блага и свободы.

И действовали в целом аккуратно. Никаких бомбардировок и наземных операций. Заручились поддержкой элиты, подтянули оппозицию, поработали с правительством: кого купили, кого убрали. Поработали с народом: среднему классу раззадорили потребительскую жилку, тем, кто победнее, – пообещали рай после смерти, помогла армия проповедников, заброшенная загодя до Дня «Д». Посадили в Кремль своего человека… возможно, с ним они и дали маху, у О’Бэннона, например, от господина Сильвестра Боголюбова – мурашки по коже, но он-то, О’Бэннон, – не самый лучший вояка, а вот в Госдепе не дураки сидят, им-то виднее, кто должен быть «царем».

Но Москва недовольна. Питер недоволен. Севастополь бурлит. Везде недовольны. Пока удается сдержать, но того гляди – прорвет. Если это не обернется катастрофой, то чем-то очень близким к ней, учитывая положение дел на Китайском фронте.

Сибирь отвалилась… хотя ей предназначалось стать главным кушем. Сепаратисты продолжают открытое, а главное – бесполезное, сопротивление, хотя, казалось бы, там уже сопротивляться некому.

Холодов О’Бэннону не нравился. Да, так уж получилось, что ему не нравилось многое на этом свете. Что касается именно русского полковника, то О’Бэннону казалось, будто тот чересчур высокомерен для представителя побежденной, принужденной к миру – пусть и частично, стороны. И мундир Альянса Холодов носил так, словно ему было за это стыдно.

О’Бэннон понимал, где собака зарыта. Если ликвидировать всех недостаточно лояльных новому режиму профессиональных военных, то армия русских окончательно развалится, а этого допустить нельзя, потому что оружие, технологии, кадры разлетятся брызгами по миру. И большую их часть затянет в бездну Сибирской Республики. Китайцам наверняка тоже что-нибудь достанется.

– Такое дело, Дэнис, – О’Бэннон увеличил квадрат на вирт-карте. – Один из наших «Инвестигаторов» обнаружил участок с незначительно повышенным радиационным фоном. Находится он в пятидесяти милях восточнее Нерюнгри. Тайга и отроги Станового Хребта, крайне сложный рельеф. Здесь мы видим следы неучтенного поселения, – он похлопал по плечу одного из офицеров, и тот вывел на монитор своего терминала несколько «картинок», переданных вардроидом: чуть всхолмленный луг, столбы с остатками ржавой колючей проволоки, мрачные, затянутые туманом, скалы, среди которых угадывались замаскированные бетонные конструкции.

Холодов поправил очки.

– А что стало с вашим роботом?

Нарочитый русский акцент резанул О’Бэннону ухо. Да и вообще – какого дьявола Холодов задает вопросы? Не для того его пригласили.

– Потерян, – сухо ответил О’Бэннон.

– Разве в разведданных Альянса нет информации? – приподнял седые брови Холодов.

– Меня интересует ваше мнение, как эксперта, что это может быть, – сказал скучным голосом О’Бэннон.

Трудность Сибирской кампании заключалась и в том, что приходилось держать под контролем огромные, зачастую совсем дикие таежные территории, и в том, что у самопровозглашенной республики не было административного центра, уничтожив который можно было бы обезглавить силы сопротивления. Армия Сибири – это ополченцы или партизаны. Сегодня они здесь, а завтра – там. Огромное количество заброшенных еще при СССР поселков, не нанесенных на карты военных и промышленных объектов служили им надежными убежищами.

Холодов попросил увеличить некоторые области на фотоснимках «Инвестигатора». Глядя на луг, покрытый темным, в проплешинах, снегом, русский полковник сказал, словно сделал одолжение:

– Полагаю, что это – могильник. Во времена СССР там хоронили радиоактивные инструменты и расходные материалы. Отсюда и незначительно увеличенный фон.

О’Бэннон почувствовал, как на его залысинах выступает пот.

– А это, – Холодов указал ровную бетонную поверхность, просматривающуюся среди скал за голыми ветвями кустарников, – старое хранилище ядерного оружия. Наследие прошлого века. На вид – давно не используется.

– Так-так, – О’Бэннон усилием воли прогнал с лица улыбку. Ему не хотелось, чтоб накрывшее его с головой чувство – азарт охотника, обнаружившего след, – было столь очевидно. Знатная цель! Используется оно или нет – это десятый вопрос!

– Ничего о нем не знаю, – бросил Холодов, отворачиваясь от монитора. – Если нужно, я пошлю запрос в наше Минобороны.

– Да-да, спасибо! Я согласую действия с руководством и затем свяжусь с вами. – О’Бэннон машинально, на эмоциях, пожал Холодову руку и тут же зашипел от боли: ощущение было таким, будто он поручкался с заводским манипулятором.

Холодов кивнул и направился к выходу. В дверях он обернулся, поглядел на макеты вардроидов и усмехнулся. Видимо, что-то хотел сказать, да смолчал. О’Бэннон был ему за это благодарен.

У Валентины не было трех пальцев на левой руке и все плечо – в хирургических шрамах. Но Серый даже на это не посмотрел, когда позвал ее замуж. Так уж получилось, что война пометила почти всех, кто его окружал. Очень много людей было без рук или без ног. Но лишь единицы из них стали иждивенцами, остальные тянули лямку почти наравне со всеми. Нет ног? Но картошку-то ты в состоянии чистить? Или чинить одежду? Вот Басурман безногий берет свою «СВД», его поднимают лебедкой в «гнездо», и так он честно бдит от и до. У Кузи нет левой руки, он берет в правую топор или ножовку и идет по дрова, а если станет «жарко», в уцелевшей его руке окажется или граната, или «Кедр». Словно в Великую Отечественную. Тогда тяжелораненые тоже шли из госпиталя сразу к станку или за иную работу брались, дело всем находилось.

Мирное время вспоминалось, как сон. Хотя вроде бы прошло с тех пор всего ничего.

Зато навсегда в память врезалось, как в его родной Бердск пришла беда. Маленький неприметный город-спутник миллионного Новосибирска по инерции жил и не тужил, а потом в один воскресный день из легчайших летних облаков вынырнул «Ф-35» и, будто походя, в считаные секунды превратил центр города в руины. Серый пришел в себя на засыпанном битым стеклом тротуаре, рядом лежало то, что осталось от его тогдашней подруги: тело без рук и головы билось в конвульсиях, из оголенного патрубка пищевода толчками выливался выпитый несколько минут назад еще горячий кофе.

– Чего задумался? – Валентина легонько почесала Серого между лопаток.

– Я че тут думать? – пробурчал тот, отворачиваясь от стены из ноздреватого бетона, в которую пялился несколько минут кряду, словно в телевизор. – Трясти надо.

За ширмой, огораживающей их уголок от остальной общаги, плакал грудной ребенок. Битый час монотонно бубнили голоса: пара чудом уцелевших интеллигентов сошлись в извечном споре на тему «кто виноват» и «что делать». С кухни веяло жареным мясом: мужики подстрелили худющего после зимы лося прямо возле ворот в центральную штольню хранилища. Общага же располагалась в бывшем учебном центре: когда-то в его стенах советские офицеры изучали новые только поступившие на вооружение ядерные «изделия», тренировались на специальных стендах проводить регламентные работы, сдавали экзамены по поражающим факторам.

– Вот и зиму прожили, – улыбнулась Валентина. У нее была красивая улыбка: легкая, искренняя.

Серый рассеянно хмыкнул и с треском разорвал свою старую хэбэшную майку – пойдет на портянки. В этот момент ему в голову пришла странная мысль. Безусловно, он за то, чтоб вернуться к старой жизни. Чтоб у него снова была квартира со всеми удобствами, работа пять дней в неделю, аванс и зарплата, посиделки с друзьями за кружкой пива под футбол… Но теперь он понимал, что его бы хватило лишь на месяц такого бытия между диванчиком и стаканчиком. Не сможет он больше обходиться без пьянящего ощущения, когда ведешь, затаив дыхание, врага на мушке или когда сам на пределе сил вырываешься из-под тени смерти.

Такой ход мысли Серому не понравился.

Забормотала рация, лежавшая на застеленной солдатским одеялом раскладушке. В глазах Валентины появилась тревога.

– Отдохнуть человеку не дадут, – вздохнул Серый, а потом сграбастал жену в неуклюжие объятия.

Бог-Колобок командовал батальоном «Чульман» чуть больше года. За это время ему удалось избежать больших потерь, но и пополнение личного состава шло ни шатко ни валко. Люди гибли не столько во время боестолкновений с железяками Альянса, сколько от холода и болезней. Тяжелые «трехсотые» тоже обычно не задерживались, потому что не было больше клиник, высококвалифицированных врачей и современного медицинского оборудования. Любой хирург – как подарок судьбы, ящик антибиотиков общего действия – на вес золота. Голода, бог миловал, не было, хотя о разносолах, само собой, пришлось забыть давно и, по всей видимости, надолго. Обычно объемистое пузо Бога-Колобка давно уже не то, что раньше. Сейчас ему бы дали другое прозвище для позывного.

Хрустел под берцами ледок, это Серый торопился по узкой тропке, ссутулившись под тяжестью противотанкового ружья. Бог-Колобок жестом велел Серому приблизиться. Они остановились за бетонными надолбами, перекрывающими единственную более или менее проходимую дорогу к центральной штольне.

– Буду должен отгул, – сказал комбат.

Серый отмахнулся.

– Не надо. Нагулялся я. Хочется кости размять.

– Тогда ладно… Адреналиновый наркоша! – Бог-Колобок почесал живот. – «Веселый бор» сообщил о трех носителях, идут с северо-востока к Становому. Спалил нас твой крайний бегун. Веди свой взвод на позицию, усилишь группу Шмеля. Он занял Ротонду.

Серый прищурился, всматриваясь в клочковатый туман над скалами. Сквозь мглу виднелся кряжистый силуэт сооружения из бетона. Ротондой называли старый советский ДОТ у въезда на территорию хранилища. Это было первое серьезное укрепление за дальней линией обороны, тянувшейся с востока от могильника к высоте-430, прозванной Сторожкой, на западе. Соседи «Чульмана» – батальон «Веселый бор», контролирующий западную часть Алданского Нагорья – могли бы поработать по носителям с «ПЗРК», но, очевидно, решили затаиться до поры до времени. Перезимовал «Веселый бор» не очень весело, а три носителя – это заявка на зачистку. Сколько Серый уже воюет, больше двух носителей за это время Альянс в их края не присылал. Не пожелали алданцы выдавать свое присутствие и попадать под раздачу – их право, у них своя зона ответственности.

В высоте застрекотало. Бог-Колобок и Серый втянули головы в плечи, с опаской глядя в хмурое небо. Беспилотник! Ударный или просто разведчик – не разобрать. Скорее всего, просто «глаз в небе», выпущенный с носителя; ударные заняты в Китайской кампании, да и баз для них поблизости не было.

Где сейчас все те разнообразные средства радиоэлектронной борьбы, стоявшие некогда на вооружении армии России? Сейчас бы электромагнитный импульс, и всем гадам с компьютерами вместо мозгов в радиусе нескольких десятков километров пришел бы гарантированный конец. Или, например, система «Косуха-4» для подавления бортовой аппаратуры любых летательных аппаратов: беспилотники посыпались бы на землю, как спелые груши, вместе с ними – и носители с десантом.

Было да сплыло. Что есть, тем и обходимся.

Старый Хрыч, вооруженный берданкой, подбежал к Богу-Колобку и доложил о готовности резерва. Комбат отправил деда к противоударным воротам центральной штольни. В резерве пока необходимости не было, но следовало приготовиться к тому, что массивные, сверху – сталь, внутри – бетон, створки придется закрыть. Старый Хрыч бодро отрапортовал, что все понял, и понесся, словно и в самом деле ходил на свежих батарейках, обратно.

Беспилотник зашел на второй круг.

Бойцы в Ротонде коротали время, цедя самокрутки с крепким самосадом. Два взвода не помещались в казематной части, десять человек заняли полнопрофильный окоп рядом с ДОТом. Повезло с советским хозяйством. Все было сделано добротно, надежно; если бы пришлось возводить укрепления сегодня, где бы, интересно, они взяли стройматериалы и технику?

Серый пристроился перед амбразурой.

Туман, плохо. Клубится, словно дым. Того гляди, снег сыпанет. Тогда они вообще не смогут ничего разглядеть дальше своих носов. А у железяк Альянса тепловизоры и куча других датчиков. Плюс – картинка с воздуха, и, возможно, со спутника.

Носители, ясное дело, близко не подойдут. Сбросят десант в трех-четырех километрах и затаятся. Серый видел однажды носитель с близкого расстояния: машина напомнила ему самолет Мстителей или Людей Икс.

Сообщение Сторожки, что на одиннадцать часов от Ротонды замечено движение, вызвало всплеск нарочитого, нервозного веселья. Особенно разухабился молодняк, предвкушая свое первое сражение. Лишь несколько отморозков, вроде Серого, молча всматривались в мглистую даль, словно сами были боевыми машинами.

Ударило хлестко и зло. Затрещали скалы, по капониру забарабанил щебень. Туман смешался с дымом. Снаряд лег позади Ротонды, в глубине охраняемой территории.

– Работают минометы! – заорал Шмель в перемотанный изолентой «Кенвуд». – Началась артподготовка!

Снаряды падали один за другим. В грохоте и дымной круговерти Серый уже не мог определить, действительно ли гвоздят по ним из минометов, или же это все-таки наподдали с беспилотников.

В бой вступила маленькая, но гордая батарея «Чульмана». Снаряды, выпущенные из 82-миллиметровых и 120-миллиметровых минометов, пронеслись над Ротондой и нырнули в туман. В отдалении прогремели взрывы.

Сначала огонь корректировали со Сторожки, но потом Серый краем уха услышал, что Бог-Колобок приказал бросить скалу, значит, в Ротонде с минуты на минуту станет еще многолюднее. Заголосил Ящерка – его взвод стоял на могильнике, – первая волна бегунов была на подходе. И следом порыв ветра донес стрекот «Утесов».

Появились бойцы со Сторожки и с других покинутых точек на дальней линии: Стакана, Водокачки, Избы. Они принесли с собой запах пороховой гари, снега, пота и первой в этом году крови. Дальняя линия и не была рассчитана на долгое сопротивление, настоящий бой начнется на второй линии.

Бог-Колобок вызвал Серого и Шмеля: неприятель находился всего в километре, и расстояние быстро таяло. Какие-то особенно быстрые железяки обошли Ящерку с фланга и прижали к почти отвесному горному склону, отрезав возможность отойти к основным силам.

– Меня запарил этот туман, командир! – прокричал Серый в рацию. – Дай мне взвод, я прикрою Ящерку, а Шмель прикроет меня!

Шмель кивнул, поглаживая «винторез».

Бог-Колобок какое-то время сомневался, потом проговорил сквозь помехи:

– Ладно! Возьми людей и пару «РПГ». На могильник не спускаться, пусть Ящерка сам выбирается. Поддержи его огнем и обратно в Ротонду!

Серый свистом собрал своих пацанов. Всего в его взводе было восемь человек. Не густо, конечно, к тому же двух необстрелянных юнцов Серый оставил со Шмелем.

Неприятель перевел артобстрел на полкилометра выше, теперь снаряды ложились перед входом в хранилище. Возле Ротоны было относительно спокойно, только носились с действующим на нервы гулом невидимые во мгле беспилотники, да вспарывали воздух шальные осколки. Вот-вот должны были нагрянуть железяки.

Туман заключил Серого и его людей в холодные неласковые объятия.

Низко пригнувшись, они припустили вниз по склону. На этой дороге им был знаком каждый камень и каждая ямка. Серый не сомневался, что он и его бойцы, если понадобится, в считаные мгновения найдут себе временное укрытие. С каждым шагом стрельба на могильнике слышалась громче.

От стылого воздуха перехватывало дыхание. Серый шумно дышал и часто сплевывал густую мокроту. Лед под берцами сковывал движения.

Из тумана проступила стена деревьев. Лиственницы с раскидистыми кронами, стройные сосны, душистые пихты. В их ветвях шумел ветер, точно бормоча предупреждение.

– Враг на одиннадцать часов! – выпалил бегущий за Серым Худеющий.

Серый показал жестом – все на землю!

У бегунов хорошие такие, высокие силуэты – их удобно брать на мушку. В свою очередь, железки очень редко промахиваются, все они – снайперы, если, конечно, дать им возможность прицелиться.

Во мгле появилось движение. Раздвинув ветви деревьев, вперед вырвался увешанный дополнительной броней громила, над его бочкообразным корпусом нависали раструбы четырех реактивных гранатометов. А за громилой выплеснула целая свора сошек помельче: безголовых тварей на четырех острых лапах-ходулях производства «Бостон Динамикс», они были размером с крупную собаку, вдоль их «хребтов» размещались пулеметы. За сошками последовали бегуны, за бегунами – огнеметы, за огнеметами – взрывники и ракетчики…

Полковник О’Бэннон так и не научился пользоваться таблетками для обеззараживания воды, а может, ему достались из бракованной партии. Живот сводило болезненной судорогой, перманентная диарея усугубляла обезвоживание. О’Бэннон никогда бы не подумал, что ему самому придется заботиться о своем питье. Но уорент-офицер Гаррисон, который раньше чистил полковнику форму, подавал на стол и выполнял прочие поручения, гнил под облепленной мухами рогожей в дальнем углу тесного и душного подвала, служившего последнюю неделю штабным бункером 9-го армейского корпуса Альянса, запертого хитрыми китайцами в Котле Чаочжоу.

Связи не было, путь на побережье отрезан. О’Бэннон даже не мог выяснить, сколько человек из почти тридцати тысяч личного состава корпуса уцелело. Он предполагал, что много. Однако силы были разрознены, прижаты к земле непрерывным огнем и деморализованы.

Внутри похожего на гроб полевого робота-хирурга бормотал опьяненный морфином генерал Мердок: он то горячо нахваливал свою коллекцию магнитиков для холодильника, обращаясь почему-то к президенту Маккейну, то начинал сумбурный отчет о ходе операции на линии Чаочжоу – Чжанчжоу. Слова Мердока, безусловно, были бредом, однако даже в таком состоянии он не ошибался, оценивая ситуацию на «Фронте Ч – Ч» – «пора уносить свои задницы!»

Робот-хирург назойливо гудел сервоприводами, выполняя лапаротомию. Этот звук действовал О’Бэннону на нервы.

Чтобы вдохнуть свежего воздуха, О’Бэннон перебрался поближе к обложенной мешками с песком амбразуре. За пулеметом лежал лейтенант Коллинз, который был трижды ранен, и все три раза – в голову, но не покинул строй.

– Ну что там, лейтенант? – спросил О’Бэннон.

– Похоже, будет дождь, сэр, – отозвался Коллинз, из-за выбитых зубов он сильно шепелявил.

Снаружи грохотало. Но это была не артиллерия: среди серых, похожих на мозги в формалине туч сверкали молнии.

Дым стелился над руинами городской окраины. Ветер раздувал пожары, багровые искры кружились в токе воздуха, будто снег.

Горелые остовы бронетехники, хвост беспилотника, сплющенная ударом чудовищной силы кабина «Апача».

Редкая «зеленка» в пятнах гари.

О’Бэннон подумал, что кто-то подменил его жизнь, в которой была непыльная служба, дом на Побережье, новая тачка и любящая семья, на чью-то чужую. Все это должно было происходить не с ним.

Но его проект, его надежда и опора, накрылся медным тазом: сразу же после того, как сводный батальон вардроидов потерпел поражение в битве на северных отрогах Станового Хребта. Отдел расформировали, личный состав отправили раструсить жирок на фронт. У О’Бэннона перед глазами до сих пор стояли кадры, полученные из гущи того сражения.

Неопрятный пожилой человек с допотопным ружьем вышибает электронные мозги подобравшемуся к воротам бывшего секретного объекта «Ликвидатору». Однорукий бородач в камуфляже, расстреляв магазин пистолета-пулемета, выхватывает из-за пояса топор и идет в рукопашную на группу «Инвестигаторов». Взвод одетых, как сброд, людей со старыми добрыми «АК-47», отчаянно ругаясь, переходит в наступление и сбрасывает с обрыва десяток «Хаудкиллеров»…

О’Бэннон, бывало, просыпался среди ночи и снова, раз за разом, прокручивал в голове эти картинки.

– Вы любите китайскую кухню, сэр? – поинтересовался Коллинз, прервав размышления полковника.

– Я слышал, она здесь сильно отличается от той, которую мы привыкли есть дома в китайских ресторанах. С непривычки может не понравиться.

– Китайцы едят неправильную китайскую жратву? – удивился лейтенант.

О’Бэннон хмыкнул:

– Можно сказать и так.

– Никогда не ел палочками, – сообщил тогда лейтенант.

– Ну, в этом нет ничего сложного… – сказал О’Бэннон, машинально поглаживая ноющее брюхо.

– Как вы думаете, это наши, сэр?

Из дыма на них шли бегуны, а за бегунами – огнеметы, а за огнеметами – взрывники и ракетчики. Эти роботы были собраны из более дешевых полимеров, двигались они не так гладко, как лицензионные вардроиды американских корпораций, стреляли тоже не всегда метко, но их было много, и выглядели они грозно.

– Полагаю, что нет, лейтенант, – ответил О’Бэннон, наматывая, чтоб не терять времени, на трость генерала Мердока белое полотенце.

В середине лета в батальон «Чульман» прибыло долгожданное пополнение. Видавший виды «Ми-8» привез добровольцев. Все были в экипировке, которую сами же приобрели, и со своим провиантом. Некоторые даже со своим оружием.

Сам путь в месторасположение «Чульмана» был приключением. Сначала – тайный пункт сбора в Калуге, оттуда – в приграничную Пермь. Затем – в разоренный во время Уральской операции, формально подконтрольный Альянсу, но на деле – разношерстным ОПГ Екатеринбург, и дальше – вовсе через безлюдные края и руины некогда богатых и процветающих городов. Через территории, подконтрольные ополченцам, и мимо областей, в которых, огородившись частоколами, колючей проволокой и сторожевыми башнями, люди, не говорящие на русском языке, готовились черпать алчной лапой ресурсы пока еще не поставленной на колени Сибири.

Прибытие добровольцев воодушевило бойцов «Чульмана».

– Диванная гвардия! Ура! Диванная гвардия пожаловала! Из самой Москвы! – кричали они, при этом пожимали новеньким руки и хлопали по плечам. Пройдоха Худеющий сейчас же нашел, у кого выцыганить пачку сигарет и зубную пасту.

Бог-Колобок, Серый и Старый Хрыч смотрели на эту встречу со стороны. Комбат улыбался в усы, Старый Хрыч что-то назойливо бормотал Серому в ухо. Дескать, говорил я вам, говорил! Мол, не сломлен дух! Мол, нашего человека не купить! Мол, скоро пол-Москвы в Сибирь перебежит! В общем, нес вдохновленный лепет. Серый же думал, что у Шмеля, которого Бог-Колобок назначил руководить контрразведкой, сегодня появится много головной боли.

Наконец к новоприбывшим подошел Бог-Колобок. Добровольцы уже построились в шеренгу. Бог-Колобок представился и сразу спросил:

– Есть врачи?

Шаг вперед сделал лысоватый паренек.

– Фельдшер, товарищ командир! Леня Козлов. Город Иваново.

Бог-Колобок снова заулыбался.

– Фельдшер? И то хлеб. Твой позывной будет – Кучерявый. Если не согласен, есть еще второй вариант. Но лучше соглашайся на Кучерявого!

Ополченцы и добровольцы посмеивались. Хороший был день, солнечный. Серый с прищуром смотрел на высокое небо в легкой пене перистых облаков. Тихонько подошла Валентина и обняла его за плечи.

– Есть кадровые военные? – задал следующий вопрос Бог-Колобок.

Сразу несколько человек шагнули вперед. По очереди назвали фамилии и звания. Прапор, старлей и капитан-лейтенант – моряк из самого Севастополя. Последним представился интеллигентного вида мужчина в очках.

– Денис Холодов. Полковник, Москва.

– Целый полковник! – изумился Бог-Колобок. – Не смущает, что командовать тобой будет старший лейтенант запаса? – он ткнул себя пальцем в грудь.

Холодов покачал головой:

– Я сам себя вроде как разжаловал в рядового.

– А не стремно? – прищурился Бог-Колобок.

– Начинать сначала? – Холодов посмотрел, словно в первый раз, на бородатых ополченцев в латаной-перелатаной камуфле, на суровые скалы, на открытые противоударные ворота, на старые воронки, заполненные дождевой водой, на обгоревшую Ротонду, на живую, дышащую тайгу. А потом еще раз покачал головой и ответил: – Не стремно, комбат. Как будто снова молодой. Мечта многих.

Валентина потянула Серого к остальным.

– Не будь букой! Идем! Может, кто-то из них додумался привезти специи! А может – книги или хотя бы журналы!

– Не буду букой, – пообещал Серый. – Идем!

Война гремела в отдалении. Железки словно затаились, и можно было перевести дух перед наступлением. Долго сидели они в глухой обороне, пора было поднимать голову!

Летний день дышал запахом трав и хвои, звенел в ушах комарьем, искрился медными бликами на лужах и переливался радугой над скалами.

А еще Серый ждал особое пополнение. Через месяц у них с Валентиной должен был родиться сын.

Алексей Бессонов

Когда пробьют часы

Зима в тот год была обильна дождями, а весеннее солнце пришло много позже обычного. Миновал уже день Дайен, богини злаков, и землепашцы острова Ленц, по колено утопая в грязи, бродили по своим полям, с ненавистью глядя на юг, который все держал при себе ветры, приносящие тепло, так необходимое для начала посевной.

Весна пришла нежданно, и старики потом говорили, что раньше такого на острове не видали. Вечером еще селяне-арендаторы сидели кто дома с семьями, кто ж, напротив, в тавернах – и все старались сесть поближе к очагу, потому как вечер тот был мерзок дождем и осенним почти свистом ветра, – а к утру солнце встало на летний манер.

И с юга дунуло жаром, как из печки.

Утро это оказалось восхитительным. Жители хутора Доркал, люди солидные, с давних пор державшие множество земель в собственности, вышли за ворота, не веря своим глазам от счастья: ветер гнал влагу прочь, над полями таяла легкая дымка, говорящая о том, что озимые встанут в срок. Туман таял, и таял быстро – однако неторопливый перестук копыт по брусчатке древнего королевского тракта, который как бы срезал край Доркала, деля его на две неравные части, заставил кой-каких хуторян схватить из дому алебарды и затаиться в кустах на обочине. Время было тяжкое, даже слишком.

Копыта звучали глухо – понятно было лишь, что кони идут медленно, а вот сколько их, тут уж в рассветном тумане решить трудно. Семеро молодых парней, один из которых целых два года проходил в королевских пехотинцах, а теперь слыл за могучего рубаку, засели в густых зарослях шиповника и, едва дыша, принялись ждать: то ли смерти, то ли, может, нет.

Двадцать лет войны научили их всегда ожидать худшего.

Вскоре они оказались разочарованы. Из рваных, быстро тающих клочьев субтропического тумана, так характерного для Средней Пеллии, неторопливо вышел огромный черный ломовик южной породы, гонять которого под седлом не пришло бы в голову даже сумасшедшему. Меж тем чудовищных размеров конь нес на себе дорогое, обшитое красной кожей седло, в котором болтался очень странный человек: он был тонок и долговяз, из доспеха на нем виднелся лишь легкий чешуйчатый панцирь, зато на поясе висели два длинных меча в позолоченных ножнах, что говорило о значительных финансовых возможностях, а поверх одного из вьюков, которые буквально облепили коня со всех сторон, красовался сферический шлем очень дорогой работы. Следом за черным чудищем шел на тросу еще один конь, почти такой же, только серый, а за ним – два поджарых жеребца, вполне годных в кавалерию. На одном из них, зыркая глазами по сторонам, сидел мальчишка в легком шлеме, держащий в правой руке длинный пистолет. Шнур фитиля был намотан на его правую руку.

Юные хуторяне дождались, когда процессия снова растает в тумане, и облегченно выдохнули. Зрелище оказалось удивительным: пожалуй что, его хватило бы на несколько вечеров в местной таверне. Стук копыт утих, туман становился все реже, и скоро от него не осталось уже совсем ничего.

– На Юлих пошел, – со знанием дела сказал бывший королевский алебардьер, оглаживая короткие пока еще усы. – В город, значит. Из порта.

– Кони-то какие у него, – пискнул кто-то. – Не ездят у нас на таких конях.

– Что ты знаешь, дурня, – щелкнул его по носу усач. – Значок зеленый на плече видел? Университетский он, офицер-инженер. А о конях его – тебе, что ли, недоумку, судить? На каких конях его милости господину инженеру ездить – то ему решать. Перед такими полковые командиры спину гнут. Иди – поступи в Королевский университет да закончи лет через десять. Университеты у нас в Пеллии для всех открыты, сам знаешь: хоть для нищих. А ты иди поступи. Богат умом будешь – тебе король стипендию даст. Тогда и о конях поспорим…

– А кормить его кто будет? – недовольно спросил кто-то сзади. – Болтаешь ты после войск, Эрнер, много болтаешь!

– Может, кулаком тебя подкормить? – удивился алебардьер. – Или напомнить, как Маллан со мной вместе завербовался – как год отслужили, экзамен сдал, пошел в офицерскую школу, и теперь, в отличие от тебя, быка безрогого, – господин королевский лейтенант. С серебра кушает и в золоте ходит. А молитвы хуже всех учил. Зато с математикой дружил. А ты мне поговори еще, поговори. Я свой пенсион за ранения не даром получаю – рукой накормлю так, что неба не увидишь.

* * *

Когда-то, в давно минувшие эпохи, грозный владетель Срединных Островов Эрн Гнилое Ухо потерпел горькое поражение в бухте Менс: войско его, состоявшее из отборной латной конницы и небольшого количества наемной пехоты, было разбито высадившимися пиратами с островов Галли. Эрн отступил в глубь Ленца, отправил через северный порт Вилберн гонца в столицу, а сам, не рассчитывая на помощь Трона, собрал всех окрестных владетелей и потребовал от них выделить мастеровых людей для строительства крепости среди болот, которые начинались в двадцати лонах от Менса и тянулись далее к востоку. Так появился Юлих – сперва деревянный.

Пираты бесчинствовали еще тридцать лет, порой дотла выжигая юго-западный берег острова Ленц, но далеко от моря отходить не решались: Юлих рос, став каменной крепостью, а потом и городом посреди осушенных болот, и город этот мог выставить весьма достойное войско. Гнилое Ухо сделал новую крепость своей постоянной резиденцией, пожаловав его первым строителям – «дурные земли» вокруг, а потом, добившись на то особого разрешения Трона, издал ряд указов, которые давали невиданные привилегии людям ремесла и торговцам, готовым осесть в Юлихе навсегда. «Уложения Эрна» действовали восемь столетий, превратив город в один из крупнейших центров Средней Пеллии, – а отменили их тогда, когда прежняя традиция поместных поборов ушла навсегда и началась новая, куда более свободная эра.

Старинная крепость, построенная на возвышенности, сейчас вздымалась над тысячами крыш и храмовых шпилей, выстроившихся причудливым кривоватым лабиринтом вокруг ее высоченных бастионов. Дорога из Менса, превратившегося со временем в крупный порт, постепенно таяла в ремесленных пригородах, а потом и вовсе исчезала на одной из круговых площадей, застроенной шести-семиэтажными складскими зданиями.

Посреди этой самой площади странный всадник на ломовике остановился и некоторое время с задумчивостью смотрел в сторону севера, где солнце ярко играло флюгером на Почтовой башне.

– Туда, – неторопливо разлепил он тонкие губы и махнул рукой своему юному спутнику.

Кони снова двинулись вперед – теперь копыта мерно стучали по бугристой брусчатке какого-то переулка. Не доезжая немного до Почтовой башни, мужчина свернул направо и скоро остановился у трехэтажного дома с высокими воротами. Здесь он наконец спешился и, подойдя к воротам, уверенно нашел в них небольшую калитку. Рядом с калиткой висел бронзовый дверной молоток.

На третий удар за воротами послышались тяжелые шаркающие шаги, и калитка чуть приотворилась. Худощавый встал так, чтобы его было лучше видно, и на лице его появилась странноватая, как у недоумка, улыбочка.

– Арвел… – недоуменно выдохнули за воротами. – Ты?!

– Отпирай, Тимбур. Мы с Дали измучились дорогой и очень хотим есть. Выпить, впрочем, я тоже не откажусь…

Ворота уже скрипели тяжелыми чугунными петлями, смазывать которые хозяева явно ленились. Когда обе створки распахнулись, на улицу вышел широкий мужчина лет сорока с крупными, даже грубыми чертами лица, одетый, однако, как небогатый дворянин. Не говоря ни слова, он ввел во двор тяжеловозов, посторонился, пропуская вторую пару лошадей, и потом только с размаху ударил худощавого ладонью в грудь – да так, что не будь на том панциря, ему пришлось бы несладко.

– Арвел, – повторил он. – Арвел Хадден, ха-ха!

– Закрывай ворота, старый ты окорок, – ответил ему гость, явно довольный оказанным приемом. – Честно сказать, так я боялся не застать тебя.

– А-аа, что мне сделается. Таких, как я, ни плеть не сечет, ни пуля не берет. Хотя времена нынче – сам знаешь.

Юный спутник Хаддена легко спрыгнул с коня и, сняв свой шлем, вдруг оказался девушкой с тонким лицом, стриженной, однако ж, под мальчишку. Повернувшись к хозяину, она изящно поклонилась и протянула ему правую руку, на что тот ответил вежливым кивком и открытой ладонью, которой девушка слегка коснулась пальцами.

– Старина Тимбур не из простых, – хихикнул Арвел. – И этикету обучался отнюдь не на конюшне. Это – Дали, друг мой. Пока – просто Дали. Пока – так…

– Все понимаю, – так же вежливо ответил Тимбур. – И рот мой замкнут печатью. Но! Скажите, о владетели, что мне приготовить в первую очередь: баню с дороги или все же обед?

– Обед, – решительно заявил Арвел Хадден. – На корабле нас кормили хуже некуда, а те запасы солений и колбас, что я прихватил с собой, кончились уже давно. В Менсе мы завтракать не стали – было слишком рано, и давиться тушеной рыбой в ночной харчевне не хотелось. Дали обещала выдержать дорогу, да вот, кажется, уже проголодалась до смерти.

Двое слуг помогли Хаддену снять с лошадей множество вьюков, некоторые из которых оказались очень тяжелыми, и подняли их в комнаты на втором этаже, где хозяин разместил своих неожиданных гостей. Дали тем временем наскоро умылась и переоделась в простое синее платье до щиколоток – не забыв, впрочем, о поясе с длинным дамским кинжалом старинной работы. Хадден, избавившись от панциря и стеганого жилета под ним, остался в белой сорочке и кожаных штанах с накладными пистолетными карманами на бедрах. Скоро они с девушкой спустились вниз, ибо, судя по звукам, доносившимся из столовой залы этого большого купеческого дома, приготовления к обеду заканчивались.

Тимбур ждал их в дверях.

– Супруга моя Лита уехала молиться на остров Фирс, – сказал он, учтиво беря девушку под локоть, – прихватив с собой дочерей. А сын, как известно, уже три года на королевской службе в море.

– Я слышал, что Витмор пошел на флот, – кивнул Арвел. – В прошлом году я виделся с Брагом Деером. Он тогда служил казначеем у князя Риввета. Недурная карьера для сына земельного поверенного? Думаю, сейчас он уже болтается поближе к столице.

– Не сомневаюсь, – фыркнул Тимбур.

Сам он сел, как и полагалось человеку из старой семьи, с правого края полукруглого стола, а гостей своих посадил посередине. Долговязый слуга раскупорил несколько кувшинов, другой – разлил по чашам ароматный суп из кореньев.

– Вот это да, – вздохнул Арвел. – Впрочем, в доме твоего отца всегда умели и приготовить и подать. Отбрось стеснение, Дали. Сейчас церемонии не имеют значения.

Девушка ответила ему улыбкой, но все же не прикоснулась к ложке до тех пор, пока хозяин не выпил с гостями за встречу.

– Да, времена пришли ненастные, – задумчиво произнес Тимбур и взмахом руки отправил прочь слуг. – Многие из нашей старой компании вернулись домой, а ведь кое-кто имел неплохую службу. А тут… Впрочем, говорят, будто война скоро начнется снова.

– Сторону Трона держит немало людей с тугим кошельком, – хмыкнул в ответ Арвел. – И почти все они считают, что пока еще не получили того, о чем мечтали. Противоположная сторона находится в такой же точно ситуации. Так что… впрочем, я не стал бы делать скоропалительных выводов. С чисто военной точки зрения Южной Звезде война не выгодна. Их ресурсы тают – да, возможна помощь Ла-Велле, однако чем за нее придется расплачиваться?

– Ну, Юлих уже расплатился за все сполна.

– В смысле?

– Мы получили в наместники князя Тренка.

– Та-ак…

Хадден отставил в сторону опустевшую чашу, придвинул к себе тарелку с мясной запеканкой и застыл в глубокой задумчивости.

– И дела, наверное, идут хуже, чем можно было себе представить? – спросил он через некоторое время.

– Пожалуй что, – кивнул Тимбур. – Слухи о том, что его совершенно не интересуют деньги, подтвердились полностью. Его интересуют только казни. Не спорю, Юлих нельзя назвать городом, абсолютно лояльным нынешнему нашему королю, но все же открытых проявлений мятежа у нас не было и нет.

– Кого он казнил первым?

– Старого Финча, главу Торговой коллегии. Старика пытались выкупить, но дело закончилось тем, что Тренк засек до смерти нескольких поверенных, которые хотели говорить с ним. Король от Тренка в полном восторге, так что сделать тут нельзя ничего. Многие бегут из города, Арвел, и скажи мне, когда такое было? Когда бежали не в Юлих, а, наоборот, из Юлиха?

– Такого я не помню.

– Такого никто не помнит. Но, повторяю, сделать ничего нельзя. Коль так – и говорить о том не стоит. Расскажи мне лучше, чем ты занимался все эти годы? Кое-какие слухи до нас доходили, но…

– Я понимаю… Я служил, – поднял глаза Хадден. – Служил Трону, служил разным владетелям, которые желали иметь у себя толкового инженера. Все это время я, конечно же, учился. Заработав немного денег, я отправлялся к разным профессорам и наставникам. На свете много интереснейших вещей – это я понял еще в университете, и с тех пор поиск новых знаний не дает мне ни секунды покоя…

Тимбур молча покачал головой. Арвел Хадден смотрел на старого друга с улыбкой, догадываясь, о чем тот сейчас думает.

– Ты всегда был немного странным, – выдавил наконец Тимбур и налил гостям вина.

– Я угадал, – пробормотал себе под нос Арвел. – Как и всегда…

– Что ты говоришь? – нахмурился Тимбур.

– А, ничего. Расскажи лучше, как у тебя идут дела?

– Дела? – поднял брови Тимбур. – Дела у меня от силы раза три в неделю, а скоро и тех не останется. Много ли народу ты видел на дороге из порта?

– Две-три фуры: дорога безлюдна, а народ в окрестных селах перепуган до смерти. В Доркале – а ведь богатый хутор – меня ждали с алебардами, но когда я проехал мимо, трогать не стали. Испуганы были: в любом всаднике им чудится какой-то подвох. Вот уж точно – никогда такого не было.

– Не было, – эхом повторил хозяин. – А скоро так вообще ничего не будет. Не останется… И дома, и цеха, и склады – хозяева продают за гроши, вот только покупателей не видно. Торговцы обходят Юлих стороной, нет у нас больше ни хлопка, ни шерсти, ни железа. Хорошо хоть уголь еще завозят да зерна хватает. Хотя если дальше так пойдет, окрестные земледельцы поднимут настоящий бунт. Они век от века жили полем и торговлей – а что теперь? Трон требует податей, но платить их нечем, потому что Тренк уничтожил всю торговлю в Юлихе, а везти злаки и овощи и скот на побережье самостоятельно они не могут, нет у них таких фур, да и некогда. Кое-кто выкручивается, конечно: собираются пятью семьями, посылают старших сыновей, да вот не у всех выходит. Не их это дело. И купить же им теперь нечего: все, абсолютно все они покупали у нас, и все были довольны.

Тимбур снова замолк, и тут Хадден увидел, что его немного трясет. Арвел хотел найти какой-то ответ на гневную речь друга, но – не смог. Город своего детства он помнил совсем другим: порой туманным, зимой отчаянно дождливым, и однако ж зеленым, наполненным солнечной суетой, деловитой и веселой одновременно, что отличает те города, в которых у людей получается все, за что бы они ни брались. Юлих шумел рынками, грохотал молотками оружейников, изделия которых расходились по всей Пеллии; здесь работали искусные мастера-каретники, готовые выполнить любой, самый сложный заказ благородного владетеля, а шерстяные ткани, выделываемые в сотнях цехов на западной окраине, заезжие купцы отрывали буквально с руками. И жители его, великие трудяги, а местами порядочные обормоты, время для улыбки находили всегда.

Юлих же нынешний, почти не пострадавший от двадцати лет войны, которую историки уже успели назвать Династической, – улыбку свою потерял.

Двор за окном, с амбарами и несколькими фруктовыми деревьями, постепенно окрасился в густо-желтый колер заката. Поговорив еще немного со своим другом, Арвел устало вздохнул и попросил прощения:

– Дали засыпает, старина. Мы сели на коней еще до рассвета…

– Да-да, – Тимбур поспешно встал. – Заболтал я тебя. У нас еще будет, я надеюсь, время для разговоров. Сейчас я приготовлю вам баню.

– Мы уезжаем не завтра…

Когда девушка, сбросив с себя мягчайший шерстяной халат, юркнула под одеяло, Хадден уселся возле окна и взгляд его скоро застыл, как у мертвого.

Голос Дали вырвал его из реки грез:

– Мне понравился твой друг. Кажется, он человек надежный.

– Настолько, насколько может быть надежен человек в наше время, – ответил Арвел.

Подойдя к большой деревянной кровати, он поднял край теплого одеяла и лег рядом с девушкой. Дали закрыла глаза: через несколько мгновений Арвел Хадден понял, что она спит.

* * *

Утром, оставив сонную Дали на попечение служанки, Арвел наскоро позавтракал и вышел в город. Оделся он очень скромно: шерстяная серая куртка до колен, простые холщовые штаны да грубые башмаки. На голове у него криво сидела мягкая шляпа с отвисшими широкими полями, явно видавшая всякие виды.

Про зеленый значок инженера он, однако ж, не забыл.

Южный ветер окончательно прогнал туман, и в узких переулках, что вели его к Почтовой башне, дышалось легко и как-то по-весеннему звонко. Почтенные мамаши распахивали окна – впервые, наверное, после зимних ливней, – и, смеясь, переговаривались с соседками. Несколько учеников-подмастерьев, одетые в чистые, преувеличенно аккуратные курточки и короткие штаны, спешили, гремя каблуками, в свои цеха. Арвел медленно шел по переулку, глядя, как флюгер на башне становится все ближе, и пытался вспомнить, кого из соучеников, с которыми тридцать лет тому он штурмовал здешние сады, а порою – и кондитерские лавки, – ему случилось встретить за эти проклятые военные годы.

Двоих-троих, решил он. Воевали и другие, но Пеллия велика… кое-кто вернулся с войны, а кто-то остался навсегда лежать в полях и джунглях на далеких отсюда южных островах. А некоторые и сейчас еще на службе, в жажде славы и богатства. Найдут ли? Кто ж нам напророчит!..

Еще один поворот – и вот ноги сами собой вынесли задумчивого Хаддена на площадь перед Почтовой башней. В прежние времена здесь всегда было людно: сновали почтовые кареты и разносчики писем со своими трехколесными тележками на мягком ходу, там и сям торчали лотки торговцев сладостями или жареными пирожками с мясной начинкой, здесь же стояли будки перекупщиков, которые заключали небольшие сделки по шерсти или, если повезет, – по хлопку, а так как по соседству, на улице Пресветлого Хиама, располагалась податная контора, площадь то и дело пересекали бледные и возбужденные купцы, держа в руках кожаные сумки для бумаг.

Сейчас площадь оказалась почти пустой. Разноцветные деревянные будки, украшенные именами торговцев, исчезли, пропали и почти все лотки, за исключением трех. У башни стояла одна-единственная карета, возле которой скучал почтарь в истрепанном королевском мундире. Все так же неторопливо Арвел пошел в сторону улицы Вилле, которая вела наверх к старинной крепости, и неожиданно остановился, встретившись глазами с высоким, бело-седым стариком в длинном зеленом платье учителя.

Несколько мгновений старик пристально разглядывал его прищуренными серыми глазами, а потом глубокие морщины на его лице разгладились:

– Ты ли это, Хадден? Решил вернуться в родной город?

– Не так чтобы вернуться, наставник Торн, – глубоко поклонился Арвел. – Я здесь проездом.

– Вижу, ты все же стал инженером… твои усилия не пропали даром, так ведь?

– Ваши, наставник, – снова поклонился Арвел.

Учитель улыбнулся. Торн преподавал математику в Общинном Торговом лицее, куда Арвел поступил после школы. Когда-то, видя страсть мальчишки к механике, он «гонял» его строже других – заранее предполагая, что после лицея тому прямая дорога в столичный Королевский университет.

– Мы слышали здесь про тебя… – негромко вздохнул Торн. – Разное… быть может, ты найдешь время поговорить со стариком?

– Я на все готов для вас, – вдруг вспыхнул в ответ Арвел.

– Хорошо. Тогда идем.

Зачем-то оглянувшись, Торн взял Арвела под руку и повел в узенький полутемный переулок, где, как помнил из своего детства господин королевский инженер, находились мастерские и склады скобарей и медников, а также дешевые подвальные заведения, в которых всегда можно было взять чарку тростниковой и маленькую соленую рыбку на бумажной тарелочке.

Именно в такую дыру, слабо освещаемую через узенькие окна, выходившие прямо на мостовую, и привел старый учитель своего бывшего ученика. Зал с десятком изрезанных ножами столиков был совершенно пуст, а в буфете сонно протирала глиняные стаканы хозяйка – дородная дама в синем переднике поверх теплого шерстяного платья.

– Ах, господин Торн, – поплыла она улыбкой, едва завидев долговязую фигуру старика, – как же рада я вас видеть снова! Говорили, что вам выпало хворать?

– Все позади, – отмахнулся тот. – Пришла весна, а с ней, как говорят поэты, шагает под руку надежда. Подай-ка нам свинины на спицах да тростниковой из Хенны, той, что без сахара.

Хозяйка кивнула и умчалась на кухню. Торн тем временем усадил Арвела за столик в дальнем углу, хорошо освещенный лучами утреннего солнца, падающими из окон, а сам сел напротив.

– Я рад тебя видеть, – тихо сказал он. – Многое у нас изменилось – ты слышал?

– Да, – кивнул Хадден. – Я знаю.

Торн втянул носом воздух и молча покачал головой – точь-в-точь как Тимбур вчера вечером. В этом было что-то тягостное для Арвела, и он отвел глаза, стараясь не смотреть на учителя.

– Никто уже не понимает, что делать, – негромко продолжил старик. – Промышленность пришла в упадок, с ней загнулась и торговля, а что еще делать в Юлихе, как не торговать? Многие уехали, и это были не худшие люди. Другие… каждый день ждут вызова на суд, за которым последует казнь. Кто-то будет повешен, иных засекут до смерти, и скоро здесь не останется уже никого, кроме вдов да сирот, идти которым некуда, равно как и негде снискать себе пропитание.

– Но если выезжают не все… – пробормотал Хадден.

– Ну как – не все, – развел руками Торн, – да, пока не все. Есть люди, для которых привязанность к нашим мостовым сильнее страха смерти. Им проще умереть, чем покинуть город, который возвели их предки – для многих из нас каждый камень Юлиха несет в себе какую-то историю. Да и могилы – их ведь не возьмешь с собой.

Хозяйка заведения принесла из кухни заказанное мясо и выпивку, расставила на столе и виновато улыбнулась:

– Вы уж простите, ваши милости, что так долго. Прислугу в зале мне пришлось рассчитать и двоих поваров тоже.

Торн ответил ей понимающей улыбкой.

– Могилы, – повторил он, разливая тростниковую по простым глиняным чарочкам, – скоро могил здесь станет больше, чем плательщиков податей, но сдается мне, что даже на этом он не остановится.

– Вы пытались что-то сделать? – спросил Хадден и опрокинул свою порцию. – Хоть кто-то… хоть что-то? Есть ведь знающие люди, хорошо владеющие своим ремеслом. Сейчас такое время, что они берутся за любую работу: Пеллия бурлит, так что о наказании можно и не думать.

– Пытались, – пробурчал Торн. – Двое, изучив обстановку, отказались. Еще один… просто исчез – скорее всего, сбежал с полученным задатком.

– М-мм?.. – поднял глаза инженер.

– Там дело плохо, – учитель снова налил и откусил с деревянной спицы небольшой ломтик мяса. – Ты же не думаешь, что он идиот? Некоторые доктора, правда, считают, что мы имеем дело с человеком, сильно ударенным в детстве, но вот в отсутствии ума и даже, я бы сказал, изворотливости его упрекнуть нельзя. О своей безопасности он заботится чрезвычайно тщательно.

– Охрана?

– Если бы. Любая охрана подкупается – а еще недавно в Юлихе было очень много денег. Нет, там все хуже. Охраняют его несколько родичей и старых друзей, которые повязаны с ним жуткими делами первого этапа войны. И главное – он почти не появляется на людях. День и ночь сидит в Старой Башне, а пробраться туда нельзя никак. Ты сам знаешь, как строилась эта цитадель. Вход только через лабиринт, который при необходимости заливается водой, и тогда войти в Башню просто невозможно.

– И на казни он тоже не ходит?

– Казнят, как правило, тоже там. На площадях… всего несколько раз. Но этого не было уже давно. Говорю тебе, сделать что-то очень трудно.

– Я слышал, он религиозен… молится и жертвует там же, в Башне? Пару лет назад болтали, будто бы его семья просто помешана на Секех, богине Первой луны. Сколько у нас ее храмов? Не потому ли он выбрал себе Юлих, а не какое-то другое место?

– Может быть – мы уже думали об этом. Ты должен помнить, что южный выход из лабиринта Башни смыкается с садом храма Секех-на-Холме. Он молится там два раза в неделю. Но проникнуть в сад тоже невозможно.

– Я помню эти стены, учитель… их и впрямь не перескочить. А копать из глубины сада – смешно говорить.

– Вот…

Торн снова налил, и в глазах его Арвел увидел старое, усталое уже отчаяние.

– Саперов нам сейчас не найти, – усмехнулся инженер. – Но на этом свете есть много всяких дорог… А вот кстати, о дорогах: скажите мне, а за кого вышла моя старая подружка Нола Сидден? Недавно она мне снилась, и привиделось мне, будто бы у нее уже пятеро, а младший ее брат Виг стал каким-то механиком. Странный был сон, скажу вам честно.

– Пятеро не пятеро, а трое имеются, – покивал Торн. – И по тебе она, извини уж, не скучала – выскочила за Малса, сына торговца шерстью с улицы Барн, едва вы с молодым бароном Уллой в столицу уехали. А брат ее – не поверишь, угадал ты. Виг Сидден у нас главный городской часовщик. Может, тебе интересно с ним повидаться будет, уж не знаю… он-то самоучка, десять лет по разным городам и весям шастал, все учился. А потом приехал, в ратушу пришел и сам себя и предложил.

– А экзамен? – приподнял брови Хадден. – Вот так его и взяли?

– Экзамен ему устроили – пальчики оближешь. Часы на шпиле храма Дайен к тому времени уже лет пятнадцать как встали – окрестные селяне кому только деньги не сулили, а браться никто не хотел. Слишком, говорят, старые. А Виг – по медникам походил, детали какие-то заказал, и ходят те часы. Часовщика-то у нас уже ой сколько не было: когда старый Бимбо помер, я еще по чужим яблоням лазал. Только переехал он – дом купил в третьем переулке от Шорников. Говорили, не захотел после смерти матери в старом доме оставаться. А деньги у него были, я знаю. Где-то он неплохо заработал…

– Вот так-так…

Они проболтали еще минут двадцать – старик учитель и поджарый, худой его ученик с сединой на висках и повадками бывалого солдата. Потом Торн остался ждать кого-то, а Арвел, поклонившись, ушел: ему хотелось побродить по городу.

С четверть часа он поднимался на крепостной холм, желая выйти к старой ратуше. Здесь Хадден знал каждый переулок. Малолюдье, непривычное в солнечные дни ранней весны, сейчас угнетало. Старинный город, славный своей торговлей, свободой нравов и неизбывным весельем, казался ему вымершим.

Поднявшись к ратушной площади, Хадден задумчиво вытер пот со лба и подошел к деревянному ларьку, где торговали фруктовой водой.

– Большой стакан, – попросил он молоденького парнишку в желтом фартуке.

До одиннадцати оставалось две минуты. Неторопливо смакуя напиток, Арвел смотрел на огромный циферблат ратушных часов. Минутная стрелка была едва не в рост человека; каждую минуту она с громким стуком становилась на свое новое место, слегка колеблясь при этом. Наконец – бом!!! – часы ударили одиннадцать.

– А на полдень, – самодовольно сообщил мальчишка, – гром такой, что едва с ног не сбивает.

– Часы знаменитые, – согласился Хадден и пошел себе дальше.

Выходя с площади на улицу Шорников, он остановился и пару минут смотрел на ратушу. В глазах инженера бродили странные искорки. Прищурясь и бормоча что-то про себя, он прошел два квартала по Шорников и свернул в кривоватый переулок, застроенный желтыми и коричневыми домами, во дворах которых расцветали старые, узловатые фруктовые деревья. В ближайшей подворотне стайка мальчишек увлеченно расплетали найденный где-то моток толстой медной проволоки. Хадден остановился и негромко присвистнул – к нему сразу повернулись четыре чумазые мордашки.

– Не здесь ли, – вежливо поинтересовался Арвел, – проживает мастер Виг?

– Не, – ответили ему, – эт через два дома, по той вон стороне. Во-он тот дом, с флюгером, видите? Только он, говорят, хворает. Три дня лежит уже.

Арвел покивал, бросил пацанве мелкую монетку и отправился в указанном направлении.

Дом часовщика оказался куда солиднее, нежели старый, в котором юному Хаддену случалось бывать много-много раз: в два этажа с мансардой, дверь обита узорами из бронзовых полосок. За окнами второго этажа были прикреплены цветочные ящики, сейчас еще пустые. Арвел пару раз стукнул деревянным молотком и прислушался, но в доме было все так же тихо. Он ударил посильнее, и тогда со второго этажа раздалось чье-то недовольное ворчание; через минуту инженер услышал шаркающие шаги, кашель, и вот дверь распахнулась.

На пороге стоял высокий худощавый мужчина в длинной домашней куртке, шею его укутывал платок.

– Вам чего? – спросил он, шмыгнув носом. – Заказы я сейчас не принимаю – сами видите, горло скрутило. Ну?

– Не узнаешь, что ли? – улыбнулся Хадден.

Виг Сидден прищурился. Через несколько мгновений на лице его появилась улыбка, и, не говоря ни слова, он втащил незваного гостя в дом.

– Уж кого не ожидал… – пробормотал часовщик. – Это где мы тогда расстались? Под Маридой? Сразу после начала осады?

– После прохода первой мины, – тихонько захихикал Арвел. – Когда я траванулся дымом и едва не сдох, а тебе приказали ехать на Север.

– Четыре года… – хмыкнул Виг. – Были денечки… сколько ты тогда провалялся?

– Почти месяц, чтоб ты знал. Потом много интересного было, но с князем Вулли я дело иметь отказался. Дурак он, знаешь ли, из дураков. Угробиться с таким – запросто, а вот чтобы заработать, так не очень.

Господин часовщик понимающе закивал и указал Арвелу на внутреннюю дверь, которая вела в кухню.

– У тебя, как я понял, никого нет? – утвердительно произнес Хадден, садясь за гладкий, недавно сработанный стол и с любопытством осматриваясь по сторонам – дом, приобретенный Вигом, был отнюдь не нов, однако вся обстановка кухни, включая даже очаг в противоположной от двери стороне, выглядела новехонькой и весьма недешевой.

– Жена будет к вечеру, – часовщик распахнул золотистый буфет с фигурными стеклами и принялся выставлять на стол кувшины и корзинки с копченым мясом. – Она у меня на сносях, но дела не бросает – унаследовала тут кой-какую контору от папаши. А служанку мы до утра отпустили. Так что хозяйствую я нынче сам, по-солдатски. Горло вот только застудил: и что за весна в этот год, будь она неладна!

– Весна отвратная, – подтвердил Хадден. – Да и город неприветлив.

– С чего бы ему быть приветливым, – поморщился Виг. – Город поймал такого ежа на задницу, что и не знаешь теперь, как от него избавиться. Уже вроде пытались, да слишком тот хитер. Не ухватишь. А времена противные. Вот мне лично воевать надоело, но и здесь тоже чего ждать – а кто знает? В Башню могут потащить кого угодно.

– Переехать не думал?

Сидден налил вина и принялся резать немного подсохший вчерашний хлеб. Лицо у него было до крайности хмурое.

– Думал, – буркнул он наконец. – Но только это все-таки мой город, понимаешь? Наш город, наших отцов и наших дедов. И это мы сами виноваты во всем, что с нами происходит. Нам и решать… да и к тому же: где деньги взять? В Юлихе сейчас ничто ничего не стоит. Ни-че-го…

Они молча выпили. Хадден принялся за ароматное мясо с травами; ел он с аппетитом – тогда как хозяин, шустро выдув полкувшина, к еде почти не притронулся.

– А ты не думал, – вдруг заговорил Арвел, указывая взглядом на опустевший свой стакан, – что если мечты сбудутся, то Трон может прислать сюда нечто похуже? Гора-аздо хуже…

– А мы не паникеры, – огрызнулся Виг. – Это раз. И – тот, кто сейчас на Троне расселся, – он, может быть, слегка псих, но отнюдь не идиот. Полная потеря лояльности такой точки, как Юлих, может обернуться для него большими неприятностями. Мы не Север и не Юг, старина, мы – Срединная Пеллия. Вспыхни здесь пожар, искры могут разлететься очень далеко. Так далеко, что и представить страшно.

– Могут, – с некоторой задумчивостью согласился Хадден. – Ситуация сейчас вообще как на качелях. Кому-то война надоела, но все остальные очень недовольны тем, с чем им, возможно, придется остаться.

– То есть с голым задом? – хохотнул Виг. – Ну, еще бы. Сколько лет вкладываться, да еще и дохнуть на поле боя, а потом вдруг до тебя начинает допирать, что все это было напрасно и сейчас тебе еще хуже, чем раньше. А сколько сброда окажется без гроша в кармане да на большой дороге? Им-то что делать? Да-а уж, дела. Нет, если честно, я и сам считаю, что в ближайшие годы ничего не закончится. Но именно поэтому Юлих приобретает особое значение. Не только, собственно, Юлих – вся Средина вообще. Без нас столица не устоит. А без столицы Трон покатится по мостовой. И ничто уже не будет иметь значения.

Хадден покачал головой.

– Отличное у тебя мясо, – сообщил он хозяину. – И знаешь, что? Это даже неплохо, что ты прихворнул. И что дождей в ближайшее время не будет – это просто отлично…

* * *

– Утром ты сходишь на рынок, – сказал Арвел Дали. – Рано утром, еще до большого солнца. Оденешься поскромнее, пусть тебя примут за служанку из богатого дома. В углу за мясниками найдешь закуток, где торгуют аптекарские ученики. Купишь у них вот что… – с этими словами он протянул ей маленький листок бумаги, – причем не у одного все сразу, а у нескольких.

– Ты что-то задумал? – подняла бровь девушка. – Ты же говорил, мы здесь не задержимся.

– Мы здесь не задержимся, – кивнул Арвел. – Это я обещаю. А все остальное ты узнаешь потом.

Он встал вскоре после рассвета. Наскоро перекусив и отправив Дали на рынок, Хадден распаковал один из своих вьючных мешков. Из мешка он вытащил сложенный в несколько раз свинцовый прут толщиной с мизинец и кусачки. Потом достал кусок грубой кожи со следами порезов, а кое-где и огня. Кожу Арвел разложил на большом столе возле окна – придвинув стул, он сел и принялся ловко откусывать от прута небольшие кусочки свинца. Когда их набралось с три десятка, Хадден спрятал остатки прута во вьюк и, порывшись в нем снова, выдернул небольшой мешочек, из которого на стол посыпались мелкие ржавые гвозди.

– Этого вам хватит, – прошептал Арвел.

Он аккуратно высыпал свинцовые обрезки вместе с гвоздями на лист бумаги и сложил его треугольным свертком наподобие тех, что делают для упаковки гороховых пирожков на храмовый праздник.

Когда Дали вернулась с рынка, она застала его у окна жизнерадостно насвистывающим какую-то песенку.

– Как твой поход?

– Я купила все, о чем ты попросил. У трех разных аптекарей. Вряд ли они обратили на меня хоть какое-то внимание… народу там уже было полным-полно. Такое ощущение, что весь этот город только и делает, что лечится от чего-то.

– Сейчас много больных. Весна пришла слишком поздно.

Арвел взял из рук девушки холщовую сумку и осторожно достал из нее несколько пузырьков с какими-то темными жидкостями, две стеклянные колбочки – одна побольше, другая поменьше – и заклеенный бумажный пакет. Затем, осмотрев покупки, он сложил их обратно.

– Ты решил что-то взорвать, – зевнув, усмехнулась девушка.

– Я всегда найду где что грохнуть, – отозвался инженер. – Ты не выспалась? Иди в постель. Сегодня мы ляжем поздно, так что лучше отоспаться впрок.

– А ты?

– О, я!.. у меня еще полно дел.

Дали, последовав его совету, разделась и легла в постель. Арвел немного посидел еще за столом, щурясь и думая о чем-то, а потом набросил на плечи потрепанную куртку, сунул ноги в ботинки и вышел прочь. Утро было солнечным и заметно более теплым, чем вчера: припозднившаяся весна вдруг ворвалась на остров со всей своей веселой яростью. В кронах деревьев оглушительно вопили птицы, возле подворотен хитро поблескивали глазами жирные городские коты.

По улицам спешили служанки, отправленные господами за разными хозяйственными надобностями, толкали свои ярко размалеванные тележки торговцы, что таскали по городу всякую мелочь на заказ, у раскрытых дверей лавок стояли, улыбаясь теплому солнцу, хозяева в коротких плащах с эмблемами своих цехов.

Арвел смотрел на весенний Юлих с легкой грустью; ему хотелось хоть ненадолго вернуться в свою юность, в ту далекую теперь эпоху, когда старый город был весел и никто не думал ни о какой войне. Он отчаянно пытался вспомнить, каким здесь все было раньше, но получалось у него отчего-то паршиво. Дело было даже не в том, что народу в городе стало заметно меньше, зато появились заколоченные досками лавки и обезлюдели шумные рынки, нет – просто многолетняя война, в которой Юлих старался держать некий достаточно условный нейтралитет, сейчас ощущалась Арвелом с необыкновенной силой.

Самому ему это казалось немного странным, ведь в городе не было видно ни разрушений, ни следов пожарищ, неизбежных в тех местах, где шли бои, – и все же война нависала над старинным Юлихом как черное крыло, закрывая собой и солнце и звезды.

Появление в качестве королевского наместника князя Тренка, давно прославившегося своей немыслимой и часто беспричинной жестокостью, было прямым следствием этой войны. Два десятилетия подряд пеллийцы убивали друг друга, и сейчас уже мало кто мог толком объяснить, с чего все началось. Ближе к Югу, там, где грохот войны, то затихающий, то начинающийся снова, ощущался со всей остротой, лишенная всякого смысла жестокость давно стала нормой. Благородные владетели штурмовали древние крепости, их конница вытаптывала поля, их пехота разносила вдребезги хутора и целые городки. На этой войне инженер Арвел Хадден провел много лет. Он прекрасно понимал, что рано или поздно все это закончится. Города постепенно отстроят заново, и станут они лучше прежних, поля снова засеют рисом и пшеницей – но на целые поколения вперед останутся в Пеллии вражда и ненависть.

Та ненависть, семена которой щедро разбрасывает сейчас в Юлихе королевский наместник.

Несколько часов Арвел бесцельно болтался по городу, и в конце концов ноги вынесли его на ратушную площадь. Здесь он вдруг почувствовал, что крепко проголодался. Грустно улыбаясь, Хадден зашел в таверну «Старый мельник», находящуюся в трехэтажном кирпичном доме прямо напротив ратушной башни с часами: солнце стояло в зените, и ему хотелось оказаться в тени.

– Овощной рулет с жареной курицей, – приказал он молодому разносчику в ослепительно-белом фартуке, – и чашку бульона с кореньями.

Через несколько мгновений круглый дубовый стол оказался застелен скатертью, а на ней появилось блюдо с зелеными колбасками, начиненными кусочками курятины, и эмалевая чаша парящего бульона. Хадден вздохнул: в прежние времена «Мельник» был обиталищем судейских крючков, а эта публика имела привычку требовать особого к себе отношения. Впрочем, драли с них тоже нещадно.

К бульону ему подали свежайшие пшеничные лепешки и чашечку рыбного соуса. Урча от наслаждения, Арвел принялся за еду. В окно, возле которого он уселся, ему были прекрасно видны огромные ратушные часы.

Выпив бульон, Хадден принялся за рулет. Когда до полудня осталась ровно минута, он перестал жевать и, зевнув, глянул в окно, а потом стал рыться в карманах, будто бы отыскивая что-то.

Бо-бомм! – грохнули часы, и от удара, казалось, затряслась вся площадь. Минутная стрелка при ударе скакнула на пол-локтя вправо, а потом вернулась на свое законное место.

– Вот так я и думал, – прошептал Хадден и снова взялся за вилку.

* * *

– Мы вернемся за полночь. Не хотелось бы перебудить весь дом…

Они стояли перед задней дверью, ведущей на двор: немного настороженный Тимбур и Арвел, одетый в длинный балахон с капюшоном из тех, что на северном берегу носят рыбаки. Рядом ждала Дали, снова одетая мальчишкой, а в руках у нее была холщовая сумка с ремнем через плечо.

– Вот ключ, – понимающе кивнул Тимбур. – Сейчас выйдете через двор, калитка за каретным сараем. Калитку не запирайте – и никто ее не запрет. Там, в переулке, постарайтесь не влететь в недокопанный колодец: начали его год назад, а потом сосед помер, да и бросили. Будьте осторожны: здесь не столица, уличных фонарей у нас до сих пор как не было, так и нет.

– Ясно, – ответил Арвел. – Не бойся за нас.

Звезды светили достаточно ярко, так что калитку за сараем он нашел без труда. Оказавшись в переулке, он сразу перебрался на противоположную сторону и махнул рукой своей спутнице.

– Идти нам не слишком далеко.

Юлих уже засыпал, лишь кое-где светились еще слабым светом окна кухонь, в которых доедали поздний ужин обыватели. Таверны и прочие питейные заведения, в прежние времена шумевшие как минимум до полуночи, теперь закрывались рано, ибо гуляк сильно поубавилось. Некоторую опасность представлял ночной дозор Стражи, но Арвел знал свой город слишком хорошо, чтобы бояться этих увальней.

Они шли быстро и уже через четверть часа свернули, пройдя кривым вонючим переулком на улицу Шорников, а с нее – к дому господина часовщика. Там Арвел едва слышно стукнул в дверь: тук-ту-дук, и на лестнице сразу же раздались знакомые шаркающие шаги.

– Я готов, – Виг Сидден просочился через дверной проем, осторожно провернул ключ в замке и потом только огляделся по сторонам. – У супруги опять болит голова, так что она приняла снотворный корень, и нынче ее из пушки не разбудишь.

– Сочувствую, – вздохнул Арвел. – Первый ребенок часто бывает тяжелым во всех отношениях.

– Будем надеяться… идемте.

Часовщик провел их дворами: пару раз пришлось перелезать через низкие кирпичные заборы, но уже скоро все они вышли к ратушной башне с тыльной стороны, минуя площадь и улицу Шорников, где все еще светились некоторые окна. Нырнув в черную тень вечнозеленых деревьев с правого боку башни, Сидден указал на небольшую дверь, обитую толстым железным листом:

– Вот ход в мое хозяйство. Тут нас даже днем никто не увидит.

С замком он возился недолго. Когда дверь распахнулась, Виг нырнул вовнутрь и достал из висевшей на плече сумки бронзовую масляную лампу с потайным козырьком.

– Лестница крутая, – предупредил он, – так что осторожно…

Лестница и впрямь оказалась крутой и весьма старой – она зигзагом шла вдоль боковой стены башни; дальше, вглубь, начинались кирпичные перегородки, за которыми располагались служебные помещения ратуши, в которых заседали чинуши и представители общины.

– Никогда не думал, что здесь такая странная планировка, – пробормотал Арвел, поднимаясь вслед за Дали.

– Тут вообще много интересного, – гулко отозвался сверху Виг Сидден. – Тут еще и подвалы, о которых мало кто знает… когда-то в подвалах держали городскую казну, но однажды их затопило. Воду, конечно, откачали, да больше ими никто не пользовался. А там можно полк упрятать, и ищи его, пока он сам не выйдет. Хорошо хоть, господин наместник об этом не знает, а то конец нам всем до последнего писаря. Вряд ли эта тварь кого-то пощадит, клянусь тебе.

Подъем занял почти пять минут. Лестница закончилась на каменной площадке, в углу которой тусклая лампа высветила какую-то дверь. Сидден достал из кармана большой ключ и отпер замок.

– Здесь мастерская, – сказал он.

Войдя следом за ним, Хадден не увидел, однако сразу ощутил движение огромных шестерен часового механизма: старинные часы, главные часы города Юлиха, располагались прямо перед ним, за тонкой стенкой. Большую часть просторного помещения со сходящейся в шпиль крышей занимали верстаки и станки: токарный, два сверлильных, шлифовальный круг. Приводились они хитроумными механизмами с качающимися педалями. Арвел сразу подошел к одному из верстаков, на котором были закреплены небольшие тиски, и принялся разгружать сумку.

На верстаке появились пузырьки с различными жидкостями, две колбочки, принесенные Дали с рынка, мешочек с гвоздями и рубленым свинцом, потом еще один мешочек, побольше. Последним номером Хадден вытащил небольшой цилиндр из пропитанной лаком бумаги, заделанный с одного конца и слегка сплющенный.

– А вот защелку, – сказал он Вигу, – мы будем делать здесь.

Часовщик понимающе кивнул. Он разжег еще одну лампу, на сей раз побольше своей потайной, и, поставив ее на верстак, раскрыл высокий шкаф у стены.

– У меня есть отличные латунные заготовки, – сообщил он, – прям как на заказ. Корпусом, как я понял, будет вот это? – и часовщик указал на лаковый цилиндр. – Значит, сделаем обжимку на трубчатых заклепках.

– Ты всегда был славным механиком, – улыбнулся Хадден. – Но сперва я должен посмотреть на стрелку. И Дали, понятное дело, тоже. Где там эта дверца в циферблате?

– Идемте, – повернулся Виг. – Но теперь без света, конечно. Лун еще нет, но звезды сегодня яркие, так что ты увидишь все, что тебе нужно.

Сидден погасил лампу на верстаке – теперь им вполне хватало слабого голубоватого сияния, льющегося из шести высоких окошек в острой ратушной крыше, – и поманил своих друзей туда, где за легкой дощатой перегородкой неутомимо щелкали, отсчитывая секунды, Их Светлость Городские Часы.

Увидев медленно вращающееся сообщество шестерен, валов и уходящих вниз тросов, на которых висели громадные гири, Хадден на миг застыл. Часам этим было около двухсот лет, и создал их знаменитый столичный механик князь Ратмиц. Конструкция, которую он спроектировал, оказалась для своего времени уникальной: приводимые четырьмя гирями, часы требовали подзавода всего лишь раз в две недели; точность их была исключительной, а качество изготовления столь высоким, что ремонтировали их всего лишь несколько раз.

– Да, – прочитав его мысли, самодовольно запыхтел Виг Сидден, – механизм у нас потрясающий. Одна беда – масла уходит сумасшедшее количество. Внизу, на уровне второго этажа, стоит поддон, куда оно стекает. Вычищать его – сущая мука для моего ученика. А не смажешь вовремя – пиши пропало, встанут.

– Для осмотра циферблата вылезает тоже ученик?

– Плечистому там не пролезть. Впрочем, госпожа с этой работой справится. Что до ученика, то можешь не волноваться: так как я болен, он отпросился на хутор к тетке и будет только через три дня.

Громадный, в три человеческих роста, циферблат имел два узких отверстия с тщательно пригнанными дверцами, располагавшиеся на 3 и 9 часах. Виг помог друзьям обойти плоскость большущих шестерен и подвел к правой для них двери. Отодвинув простую щеколду, он потянул дверь на себя и легко сдвинул ее по направляющим в сторону. В весеннем свете тысяч звезд Хадден увидел острые крыши домов и курящиеся над ними дымки. Видеть Юлих с такой высоты ему еще не приходилось, но сейчас это зрелище не волновало его нисколько. Высунув голову в окошко, Арвел посмотрел налево. Там, в полутора сотнях локтей от ратуши, высилась узорчатая желтая колонна храма Секех-на-Холме, одного из древнейших храмов Юлиха. Он еще раз прикинул расстояние и поджал губы. Ошибки в его расчетах быть не могло, уж слишком долго его мучили математикой королевские профессора. Потом Хадден перевел взгляд вниз: минутная стрелка находилась так близко от него, что, высунувшись дальше, он вполне мог дотянуться до нее рукой. Арвел смерил взглядом толщину позолоченного наконечника и быстро влез обратно.

– Смотри, – подтолкнул он в спину Дали. – Высоты, насколько я помню, ты не боишься… Ты должна будешь вылезти буквально на пару секунд, прицепить к наконечнику бомбу и тут же исчезнуть. Стрелка подходит: выбирайся.

Девушка послушно подошла к оконцу, встала на колени и легко просунула в проем свои узкие плечи.

– До наконечника стрелки я достаю с легкостью, – услышал Арвел ее немного напряженный голос. – С этим у меня проблем не будет.

– Понятно, – выдохнул Хадден, – возвращайся: ветер сейчас еще холодный.

Виг показал Дали, как следует открывать дверцу, после чего все трое вернулись в мастерскую.

– Я всегда удивлялся, почему часы не гремят в полночь, – задумчиво произнес Хадден, раскупоривая свои пузырьки с жидкостями.

– Я тоже, – засмеялся часовщик. – На самом деле там очень хитрый кривошип двойного действия, который срабатывает только двенадцать раз в сутки: от шести и до шести. И молот гонга, понятно – тоже. Поэтому ночью часы идут относительно тихо… хотя некоторые нервические дамочки стараются селиться подальше от ратуши. А удар в полдень, из-за которого стрелка чуть не ломает свою ось, приводит еще и второй молот, так что гонг работает во всю мощь.

– Там, как я увидел, скользящая муфта с цапфами, и в отверстия они встают именно тогда, когда надо, – покивал Хадден. – Да, часы, конечно, совершенно гениальные. Впрочем, Ратмиц и был гением. Многие его идеи нам еще только предстоит воплотить в металле…

Бормоча все это, он размешал в стеклянном стаканчике небольшое количество какой-то коричневой жидкости и очень осторожно влил ее в малую из своих колб, а потом, вымыв стакан водой из стоящего возле верстака ведра, принялся за следующую смесь.

– Ох, доиграешься ты когда-нибудь, – буркнул Виг Сидден, принюхиваясь. – Ты решил намутить «драконовы слезы»? Вместе с серым, как я вижу, порохом? Это ж рванет так, что храм зашатается!

– Я никогда не был поклонником Секех, – равнодушно отозвался Арвел. – Так что плевать мне на нее. Но зато, если моя бомбочка перелетит через ограду, от господина наместника не останется даже тряпок.

– Кстати, насчет времени ты уверен? Никто, как я слышал, не видел, как именно он там молится.

– Видели, и многие, – пожал плечами Арвел Хадден. – Завтра – праздник Глаза Секех. Врата храма открываются ровно в полдень, и такой молельщик, как Тренк, неизбежно будет стоять на коленях в саду, ожидая, когда к нему выйдет процессия жрецов с Лунным Цветком. Выйдут они минут через десять – таков порядок, и не меняется он столетиями. Может даже, тысячелетиями… не важно. Пока они будут идти, на головы господина наместника и его присных прилетит моя чудесная игрушка. Вот и все. А впрочем – даже если и пострадает кто невинный, так Секех, если ты помнишь школьный курс истории, когда-то требовала человеческих жертвоприношений. Когда, не вспомнишь? Да не так уж давно, если помнить о Пеллии в целом…

Сидден молча покачал головой. Идея Арвела казалась ему несколько безумной, но за те три года, что он провел рядом с ним на войне, господин часовщик неоднократно имел повод убедиться в одном: безумие его верного друга и товарища – не более чем точный расчет, малопонятный людям, далеким от механики и математики. Хадден взрывал древние крепости, казавшиеся неприступными, строил мосты там, где построить их было почти невозможно, и много раз спасал жизнь солдатам, что сражались рядом с ним.

Пока Хадден готовил смесь для своей бомбы, часовщик ловко изогнул латунную пружину, которая должна была временно закрепить жуткий цилиндр на наконечнике часовой стрелки. Примерив, он зафиксировал готовое изделие на корпусе при помощи трех трубчатых заклепок и отошел в сторону, глядя, как Арвел засыпает в него порох, а потом осторожно помещает туда две запечатанные стеклянные колбы, вставленные одна в другую.

– Да, шарахнет хорошо, – Арвел заклеил цилиндр плотным картонным донцем, положил его в корзину с соломой, что ждала своего часа у верстака, и выдохнул: – Вино-то не забыл?

– Еще бы забыл! – рассмеялся часовщик, доставая из своей сумки увесистую глиняную бутыль. – Кто ж такое забывает?

* * *

К четверти двенадцатого кони уже стояли на небольшом постоялом дворе в одном из северных районов города. От ратуши туда было не более двадцати минут быстрым шагом, а бегом через дворы – так и десять.

Арвел и Дали шли медленно. Дважды они останавливались у лоточников, чтобы выпить по стаканчику фруктовой воды, потом постояли у фасада Общинного театра, рассматривая афиши. Приблизившись к ратушной площади, они шагнули в одну из старых подворотен и – исчезли.

Несколько минут спустя Арвел спрыгнул с низенького полуразрушенного забора, привычно протянул руку девушке и шмыгнул к знакомой двери в стене ратушной башни.

– Время пошло, – сказал он, пряча в карман морской хронометр в медном цилиндре.

Дверь открылась без скрипа. Пропустив вперед Дали, Хадден аккуратно закрыл ее за собой, но замыкать не стал. Девушка прыжками помчалась вверх по лестнице. Вот и вторая дверь: сдерживая готовый вырваться из груди хрип, Хадден отомкнул замок и снова пропустил Дали вперед.

Она уже знала, что ей делать.

Корзина с бомбой стояла перед дверцей; снова глянув на свой хронометр, Арвел махнул рукой. Дали потянула дверцу на себя, сдвинула ее в сторону, схватила снаряд и высунулась на яркий солнечный свет.

– Раз, – считал про себя Хадден, – два…

Дверца чуть слышно щелкнула, становясь на место, корзина с соломой полетела в дальний угол, и начался бег.

– На меня никто не смотрел, – выдохнула девушка, когда они захлопнули за собой дверь в башне.

– Я знаю, что наблюдательная, – всхрапнул Хадден.

Ключи он спрятал в небольшой ямке под вечнозеленым деревом – потом, перемахнув через забор, быстро отряхнулся и повел девушку лабиринтом с детства знакомых дворов, где мальчишкой гонял чужих курей и прятался от воображаемых драконов.

Приказчик на постоялом дворе лениво принял от них монету, и четверка коней быстро двинулась к Северному тракту. Качаясь в седле, Хадден неотрывно смотрел на свой хронометр – и вот за спиной у него ударил далекий сухой треск. Ехавшая рядом Дали коротко улыбнулась.

…Поздним вечером в богатую таверну на дороге в порт Вилберн – до самого порта, впрочем, оставалось не более часа пути, вбежал измученный мальчишка в мундирчике королевского гонца.

– Господина наместника Юлиха в храме взорвали! – объявил он с порога.

– В храме? – подскочил со своего высокого стула хозяин, сидевший за стойкой буфета. – Это как же?!

– Сама Секех, говорят… из пушки туда достать никак нельзя было, да и пушек никто никаких не видел. От господина князя и не осталось ничего, кровь только, да и родичей его в лапшу посекло: хоронить нечего. Кому, кроме Секех, такое под силу?

Высокий тощий мужчина в дорогом дорожном платье, сидевший у окна со своим мальчишкой-пажом, скорбно склонил голову и подозвал разносчика:

– Подайте счет, старина. Мне еще ехать и ехать…

– Куда ж вы на ночь глядя? – удивился тот.

– Мне ночные дороги не страшны.

Владимир Венгловский

Улитка на ладони

Сегодня на рассвете я снова видел старый мир. Мираж поднимался над пустыней призрачными домами, огромными, как вставший на дыбы песчаный кит. По уходящим в никуда дорогам ехали вереницы мехов, но не диких, а домашних, прирученных, с сидящими внутри людьми. Еще в мираже была трава, зеленая, цвета мечты. Опять возникло щемящее чувство утраченного чуда, которое можно увидеть, но к которому нельзя прикоснуться. Но мне все равно казалось – протяни руку и принесешь в наш мир часть давно исчезнувшей красоты.

А потом в небе появились сверкающие шары. Они спускались на землю, оставляя за собой слепящие следы.

– Дарен, ты не думаешь, что твоя карта обманчива? – спросила Анрика.

Мираж, который видел только я, растаял в жарком мареве пустыни, но перед глазами остались блики от сверкающих сфер. Я обернулся. Анрика сидела на большом камне и чесала живот Фиалке. Корова разлеглась на спине, растопырила все шесть лап и блаженно урчала, когда пальцы скребли ее толстую кожу между выступающих сосков.

– Нет, – сказал я, поняв, что держу в руках свою карту. Возле меня на песке были начерчены линии, и я стер их ладонью. – Это правда.

– Почему ты так уверен? Может быть, это лишь твои фантазии?

Анрика неосторожно задела засохшую рану, Фиалка взвизгнула, перевернулась на живот, поднялась на ноги – тоненькие, как хворостинки (удивляюсь, как коровы могут на них так быстро бегать), и обиженно ушла, насколько ей позволила длина привязи.

– Просто знаю, – ответил я.

С недавних пор, после возвращения из видений в реальность, я обнаруживал нарисованные возле себя на песке следы, в которых кривая линия дороги бежала среди барханов. Тогда я начал оставлять рядом бумажный лист и карандаш. Так появилась карта. Она звала меня покинуть селение и уйти за горизонт.

«Ты всего лишь мальчишка, – сказал Стас в тот последний вечер. – Глупец и рохля, который погибнет во время первой же бури. В пустыне выжить нельзя».

– Ты ведь мне поверила. Мне, а не Стасу, – протянул я руку Анрике. – Пойдем?

– Я устала. Давай еще немного отдохнем.

Анрика легла и закрыла глаза.

– Давай, – согласился я.

– Может быть, я тогда поступила глупо, – прошептала она.

Горячий полуденный ветер гулял среди барханов. Безжалостно палило солнце, спасением от которого служила лишь ночная прохлада. Но в темноте приходил страх. По ночам мы сидели возле костра и прижимались друг к другу. Было приятно чувствовать рядом Анрику и ощущать тепло ее тела. Потом Анрика засыпала у меня на коленях. Языки пламени освещали ночной мир, отбирали у него крошечное пространство. В вышине пищали быстрые летучие создания, гоняясь за ночными бабочками. Насекомые прилетали к огню, врывались в круг света и погибали, вспыхивая яркими искорками. Мир темноты жил своей собственной жизнью. Непонятной, враждебной и чужой для вернувшихся на Землю людей.

Я сидел, смотрел на лежащую Анрику и вспоминал прошедшую ночь, когда девушка мерно посапывала, опустив голову мне на колени, и по ее щеке спускался локон с застрявшими песчинками. Из-под воротника выглядывала тонкая шея, и мне безумно хотелось поцеловать Анрику. Сначала в щеку, отведя волосы в сторону, а затем медленно опуститься на шею. Нет! Я не должен был об этом думать! Но в памяти упорно возникали рассказы Стаса о том, как они с Крошкой… Вот черт возьми! Ты действительно рохля, Дарен! Слабак, никчема и рохля! Другой давно бы уже отважился в свои семнадцать лет! Как были приятны губы Анрики, когда мы с ней в первый раз поцеловались. Воспоминание разлилось по телу теплой волной.

Ночью Анрика что-то прошептала во сне. Ее губы приоткрылись, и я потянулся к ним, наклонился ближе. Оказалось, что Анрика не спит, она посмотрела на меня и спросила:

– Что ты делаешь?

– Ничего, – смутился я, встал, подложил свою куртку под ее голову, подошел к Фиалке, сел на песок и принялся выбирать колючки из спутавшейся коровьей шерсти.

Фиалку мы нашли несколько дней назад. Визжа от страха, она выскочила из ложбины между барханами. Ее длинная шерсть и ноги были испачканы кровью, корова оставляла за собой красные следы. Пробежав полпути к нам, она упала и забилась, вздымая кучи песка. На бархане выросла фигура. Не появилась, не пришла, а именно выросла, будто поднялся сам песок, вылепив статую человека.

– Песочник, – прошептала Анрика.

Я достал взведенный самострел. Если песочник спустится за добычей, не думаю, что успею выстрелить больше одного раза. Возникла мысль, ну ее, эту корову. Но рядом стояла Анрика, и отступать я не собирался.

Песочники внешне похожи на людей, но они не люди. Они словно пародия на нас. Форма жизни, где органика так прочно переплелась с минералом, что нельзя сказать, чего в них больше. Они свободно проходят сквозь песок, а живут в подземных пещерах.

– Видишь! – прокричал я песочнику, поднимая самострел. – Корова моя, не суйся!

Некоторое время мы играли с ним в гляделки. Затем песочник втянулся в бархан, и я ощутил, как предательски дрожат ноги. Чтобы не показать страха, я сделал шаг по направлению к корове, затем еще один на непослушных, негнущихся ногах.

– Чего же ты! – Анрика обогнала меня и первой подбежала к раненому животному. – У нее живот разорван! Дар, быстрее!

Коровьи внутренности вывалились из рваной раны и лежали на песке белыми червями. Пересиливая тошноту, я принялся засовывать их обратно ей в живот. Корова дернулась.

– Держи ее! – бросил я Анрике.

Девушка начала гладить коровью голову, что-то ласково нашептывая. Внутренности были в слизи и песке. Оставшуюся во фляге воду, чтобы их обмыть, тратить я не собирался. Все равно не выживет, подумал я тогда. Но Фиалка выжила. Анрика зашила рану иголкой с ниткой, корова пролежала сутки, а потом встала и пошла за нами, требуя еды. Когда я вспоминаю тот день, меня пронизывает неприятное ощущение запоздалого страха. Я поступил слишком необдуманно, ведь песочник мог подкрасться, когда я возился с коровой.

Этой ночью я выбирал прилипшие к Фиалкиной шерсти колючки и смотрел на Анрику. Девушка уснула, лежа на боку и повернувшись ко мне лицом. Чтобы уберечься от холода, она крепко стянула все завязки, и теперь одежда облегала ее талию, подчеркивая округлость бедер. Я всегда, сколько себя помню, любил Анрику. С самого детства мечтал, как мы вырастем, поженимся и будем жить в одном доме, но никогда раньше не замечал в ней такой привлекательности. Как говорил Стас, более старший, строящий из себя умудренного жизнью мужчину, «главное расстегнуть девчонке рубашку. Когда груди с набухшими сосками окажутся в твоих руках – все, она твоя, может уже не сопротивляться». Я представил груди Анрики под обтягивающей курткой – маленькие, упругие… И желанные, добавил я непривычное для себя слово. Затем отвернулся и посмотрел в ночь. Далеко в пустыне блуждали светлячки огненных ящериц.

Интересно, Стас струсил, когда я показал ему свою карту и предложил уйти? Крошка, может, и нет, она всегда была сорвиголовой, а вот Стас определенно сдрейфил. Причем он посчитал себя правым. Конечно, зачем ему верить в фантазии того, кого считают сумасшедшим? Стаса ждет распланированная жизнь, предопределенная для сына вождя. Он станет охотником. Лучшим в селении. Будет приносить Крошке добычу, а куча выбегающих из дома ребятишек приветствовать его радостным гамом. Потом мой друг сам займет место своего отца и станет вождем. Если, конечно, снова не подует черный ветер. Или песочники не соберутся в стаю. Или песок не захлестнет селение гигантской волной, вместе с которой придет кит.

Ты считаешь себя смельчаком, Дарен-рохля? Может быть, это ты трусливо убежал от обычной жизни, а Стас был прав? Ты действительно собираешься в одиночку спасти мир? Не в одиночку – с Анрикой.

В своих видениях я вижу солнце желтым, таким, как оно было раньше, а не большим бордовым диском, что поднимается сейчас над горизонтом. Миражи преследуют меня уже много лет, показывая картины давно забытого мира, который существовал миллионы лет назад. Мы уходим, возвращаемся, а привычного дома больше нет. Говорят, что «Центавр-1» попал во временную ловушку, раз вернулся на Землю слишком поздно. Мои предки не нашли среди звезд для себя нового дома. За время их скитаний Землю заселили другие создания. Погибли и снова заселили, но уже иные. Бесконечная череда тысячелетий скрывает под песчаными заносами историю неведомых цивилизаций.

Но нынешняя Земля никогда не станет для нас домом. Во всяком случае, для меня, хотя я родился здесь, в забытом поселке посреди бесконечной пустыни. И мой отец здесь родился и мой дед. Несколько поколений моих предков провели свою жизнь под багровым солнцем.

Мне кажется, что старый мир можно вернуть, и я могу это сделать, главное – прийти в нужное место, указанное на карте. Люди говорили, что я сумасшедший. Говорили, что в пустыне не выжить – меня либо сожрет кит, либо убьют песочники. Возможно, я безумен, но пока все, что я изобразил на карте, встретилось мне и в реальности. Потому что я могу видеть пустыню.

Сегодня на рассвете меня разбудила Анрика.

«Ты уснул», – прошептала она.

Я почувствовал ее губы, когда они мягко прикоснулись к моим, и с жадностью поцеловал в ответ. Обхватил Анрику за талию, прижал к себе. Мы целовались так впервые, жадно, взахлеб, будто боялись вырвавшихся чувств. Наконец Анрика освободилась и подбежала к Фиалке.

– И-и-и-ик, – сказала корова, тычась мордой в ее протянутую ладонь. – И-и-и-ик.

«Есть давай».

Я поднялся и выжал во флягу воду, собранную сплетенным из побегов перекати-поля полотном. Каждый вечер я натягивал его на воткнутые в песок прутья, и к утру оно впитывало воду, которой хватало на день пути.

Теперь я вспоминал, как было приятно прижимать Анрику к себе. Ощущать, что она моя, единственная в целом мире. Сегодня будет новая ночь. Я боялся ее и ждал. Ждал с надеждой и нетерпением и боялся сделать что-то не то, повести себя неправильно и лишиться Анрики навсегда. Она же вела себя так, будто в это утро ничего не случилось.

Анрика подошла, остановилась у меня за спиной и посмотрела на карту в моих руках.

– Ты точно знаешь, куда мы идем? – спросила она.

– Смотри, это маяк, – указал я точку на карте. – По моим расчетам, сегодня мы должны увидеть его свет.

– Мы идем к маяку?

– Да.

– Ты этого не рассказывал, – нахмурилась Анрика. – Я думала, что мы идем туда, где находится разбитый звездобег.

– Звездолет, – исправил я. – Или, вернее, космический корабль, «Центавр-1». Все, что от него осталось, ведь корабль в старину был разобран на части. Да, именно туда мы и направляемся. Я видел это место в своих видениях. Оно зовет меня, будто является ключом к моим воспоминаниям. Говорят, что смотритель маяка жив до сих пор, хотя про него рассказывал еще мой дед.

– Такой старый? – удивилась Анрика.

– Может быть, он один из Вечных? – предположил я.

Анрика пожала плечами:

– Вечные лишь легенда.

– Пойдем? – спросил я, складывая карту и пряча в сумку.

Затем закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь вызвать то странное чувство единения с пустыней, когда холод шевелится в затылке и опускается по рукам ледяными струйками. Оно стало появляться после смерти отца, когда я вставал на рассвете и учился стрелять, ведь отец всегда хотел, чтобы я тоже стал охотником. Но упрямая стрела никак не хотела попадать в мишень. Глотая слезы, я искал ее среди песка, заряжал самострел и вновь стрелял, пока однажды не слился вместе с ней в полете. Я летел со стрелой и знал, что попаду в черный центр мишени. Видение длилось секунду, я очнулся, и меня затрясло от холода.

Я запомнил то чувство. С тех пор иногда я вызывал его сознательно, порой оно являлось незваным. Но сейчас приходить не хотело. Тогда я представил, что становлюсь легким-легким. Невесомое тело отрывается от земли, вместо рук вырастают белые крылья, потоки ветра подхватывают меня и несут ввысь. Но нет – я не птица, я – большая светящаяся сфера. Начинает колоть в пальцах, я опускаю ладони на песок, и ощущение бесконечности пустыни расходится в стороны невидимыми волнами. Глаза закрыты. Я взбираюсь на проходящие под песком горы, мимо песочников и светящихся кристаллов, бегу по каменной гряде. Дальше, еще дальше на восток, где в вышине сияет фонарь маяка.

В противоположной стороне, на западе, бушует ураган. Пустыня бурлит и клокочет, песчаные волны вздымаются и несутся на запад, где стоят две маленькие человеческие фигуры. Я вижу толстую с жировыми складками спину кита, роющего песок вдоль гряды. Он идет перед ураганом и ищет добычу. Если мы пройдем по гряде, кит не сможет нас достать, но как спастись от стихии?

Я вожу карандашом по карте, рисуя безопасную дорогу. Ломаная линия смещается правее старого пути и заканчивается маленьким кругом.

– Что это ты нарисовал? – прошептала Анрика.

– Нам туда, – махнул я рукой, указывая путь.

Только бы успеть до бури. На горизонте ударил фонтан песка. Кит, высунувший на поверхность макушку, тяжело вздохнул, и по пустыне прокатилось протяжное «У-х-ххх!».

* * *

Корабль мы увидели издалека. Не космический, а обычный. Искореженный парусник был наполовину засыпан песком, над пустыней возвышался его нос, торчали две чудом сохранившиеся мачты и сломанное полозье. Обрывки парусов трепетали на ветру грязными лохмотьями.

– Мы шли к кораблю? – спросила Анрика. Она с тревогой оглядывалась.

Горизонт на западе потемнел. Стена песка поднималась в воздух, закрывая небо. Фиалка попыталась вырвать стягивающую шею веревку из рук девушки.

– Успокойся!

Анрика хлопнула корову по макушке раскрытой ладонью. Фиалка обиженно захныкала.

– Быстрее, – сказал я. – Переждем ураган внутри. Другого выхода нет.

Я почувствовал корабль, когда мысленно путешествовал по пустыне. Укрыться в нем казалось хорошей идеей. Сейчас, глядя на ветхие доски, эта мысль уже не выглядела удачной. Старая древесина кое-где проросла колючками. В борту над самым песком зияла пробоина.

– Это сделал кит, да? – спросила Анрика.

Я заглянул внутрь. В темной глубине ползали несколько светящихся жуков, и ворчливо жаловался ветер. Из-за колючек забираться пришлось с осторожностью. Как я ни старался, но одна из них скользнула по лицу, едва не задев глаз, и на щеке осталась глубокая царапина.

– Ч-черт! – выругался я.

В темноте кто-то зашевелился. Анрика вскрикнула. Я выхватил самострел и направил в сторону фигуры, выглядывающей из-за кучи мешков.

– Не надо в меня стрелять, – мысленно сказал незнакомец. – Я безоружен. И весьма мирен.

Он нагнулся, поднял сплетенный из тонких веток фонарь, в котором копошились светящиеся жуки. Тусклый свет осветил его лицо, выхватив из темноты выпученные глаза и смеющийся широкий рот.

– Зеленокожий? – удивился я.

– К вашим услугам, – кивнул он, продемонстрировав пластины хитинового панциря на голове.

Со щелчком сложился и разложился гребень с острыми колючками. Я внимательно вгляделся в зеленое лицо. Через левый глаз жителя пустыни пробегал шрам и опускался на губу, отчего казалось, что зеленокожий все время насмешливо прищуривается. Одет он был в куртку из кожи огненной ящерицы. На его плече висела потертая сумка.

У зеленокожих нет собственных имен. Как их только не называют: пересмешниками, теми, кто забирается в головы, гоблинами. Некоторые даже считают, что зеленокожие неразумны, просто их мастерство подражания трудно отличить от поведения человека. Но я знаю, что это ложь. Они такие же, как мы, просто людям трудно это признать.

– Обычно я зарываюсь перед бурей, – вздохнул зеленокожий. – Но сейчас это бес-по-лезно. Чувствуете, какие волны надвигаются? Хр-р-ра! Выкопает. И закопает вновь, но уже мертвого. Поэтому я спрятался здесь.

– Думаешь, обшивка выдержит? – спросил я, глядя, как Анрика привязывает Фиалку к основанию мачты.

Порыв ветра занес в корабль пригоршню песка. Зеленокожий подошел к пробоине, открыл клетку-фонарь и вытрусил жуков наружу.

– У нас есть Последняя Песня, – сказал он, вернувшись на место. – Ее надо петь перед смертью, когда не успеваешь завершить паломничество.

Зеленокожий сел на корточки и затянул песню, не мысленно, а в голос. Она была похожа на шуршание песка и завывание ветра.

– О-у-у-о-а-а-а! – пел он, раскачиваясь. – Ш-ш-ш-ш.

– Помоги заделать дыру, – обратился я к Анрике.

Мы принялись таскать тяжелые, наполненные песком мешки к пробоине, волоча их вдвоем по полу. Видимо, мешки использовали в качестве балласта, чтобы придать кораблю нужную устойчивость.

– Ш-т-ш-т-о-о-у-а-а-а! – завывал зеленокожий.

Его глаза подернулись пленкой.

– Пожалуйста, пусть он замолчит, – сказала Анрика.

Я стукнул зеленокожего по спине. Он посмотрел на меня мутными глазами, отполз к носу корабля и там продолжил свое заунывное пение. Фиалка принялась грызть веревку.

– Глупая, – сказала ей Анрика. – Снаружи ты не выживешь.

Я дотащил последний мешок и взвалил на образовавшуюся кучу, перекрывая единственный лучик света. Мы оказались в кромешной темноте. Даже светящиеся жуки куда-то попрятались. Анрика прикоснулась к моей руке и прошептала:

– Я хочу жить.

– Мы выживем, – сказал я. – Надо только крепче привязаться к мачте. У меня есть веревка.

Я достал из сумки бечеву, помог закрепиться Анрике и привязал самого себя.

– Иди сюда, – бросил я зеленокожему.

Тот не ответил. Оставалось только ждать. Я прижал ладони к холодному дереву. Корабль скрипел под порывами налетающего ветра. Снаружи стучал песок. Зеленокожий, не замолкая, пел Последнюю Песню. Его голос то набирал силу, превращаясь в вой, то затихал, становясь жалобным бормотанием, переходящим в плач младенца. Вторя жителю пустыни, хныкала Фиалка.

Я почувствовал корабль. Растворился в скрытом неистовстве и жажде свободы. Корабль, который всю свою жизнь мчался в песках, теперь стал пленником пустыни. Он ждал ураган, как свободы, как избавления, как память о последнем походе, когда он шел наперегонки с китом. Сквозь рокот оставшейся в прошлом бури я услышал чужие голоса.

«Он нас догоняет!»

«Быстрее! Поставьте паруса!»

«Нет! Не выдержат мачты!»

Впереди возвышались скалистые рифы. Стоит их достичь, зацепиться брюхом за острые выступы, и кит останется без добычи.

Крак! – сломалась в далеком прошлом третья мачта, упавшая поперек палубы.

– Слышишь? – спросил я у Анрики. – Это кричит погибшая команда.

– Нет, я ничего не слышу, – прошептала девушка.

«Какой огромный! Настоящий дьявол!»

«Стреляйте, чего вы ждете!»

«Берегись!»

Раздался удар, корабль вздрогнул. Вскрикнула Анрика. В моей голове кричали упавшие за борт люди, пожираемые хищником из прошлого.

– Он здесь! – выкрикнула Анрика. – Рядом с кораблем!

Я тоже его чувствовал. Кит разрывал песок вокруг корабля. Слышал наш запах и хотел заполучить добычу. Его спина чиркнула по днищу. Фиалка села на задние лапы и затявкала, подняв голову кверху.

Новый удар! Кит врезался в корабль. Затрещали ломающиеся доски. Парусник поднялся и лег на правый бок.

– Держись! – закричал я, цепляясь за мачту и прижимая к ней Анрику.

Фиалка заскребла по вставшему дыбом полу, повисла на веревке и захрипела, пытаясь вырваться из стягивающей горло петли. Зеленокожий покатился по днищу, ударился о вторую мачту, крепко обхватил ее руками и ногами. Корабль дернулся и пополз по гребню песчаной волны, сначала медленно, а затем все набирая скорость.

Раздался хруст древесины – это догнавший корабль кит вцепился зубами в корму. Крошились доски. Кричала Анрика. Кита унесло течением в сторону, но он тут же снова догнал парусник и просунул голову в образовавшуюся дыру. Из раскрытой пасти дыхнуло смрадом. Не будь мы привязаны к мачте – скатились бы прямо в зубастую бездну.

Кит оттолкнулся передними лапами с перепонками между пальцев и подтянул тело ближе к нам. Я выхватил нож из висящих на поясе ножен. Полоснул по веревке, которой была привязана Фиалка. С первой попытки разрезать не удалось, и корова осталась висеть на нескольких тонких волокнах.

– Что ты делаешь?! – закричала Анрика.

Я снова ударил ножом. Веревка разорвалась, визжащую Фиалку потащило по днищу к киту. Корова вскрикнула, как человек, и исчезла в раскрытой пасти. Челюсти захлопнулись, брызнула кровь, и кит зачавкал, перемалывая добычу горловыми зубами.

В это время мы достигли рифов. Днище корабля чиркнуло по камню. Зацепившегося за рифы кита вытащило наружу, и он исчез в песчаной круговерти.

– Берегись! – вскрикнул я.

Корабль ударило о камни. Нос смялся, пробило обшивку. В образовавшуюся дыру посыпались мешки с песком. Зеленокожего выбросило из корабля. Я ударился лбом, но сознание не потерял, а только крепче прижал плачущую Анрику к остаткам мачты. В этом сейчас заключалась цель моего существования. Держать и не отпускать. До боли, до отчаянья противостоять бушующей стихии.

Не знаю, сколько прошло времени, но ураган прекратился. Стих стук по обшивке. Ветер уже не завывал, как раньше, а лишь шелестел занесенным в остатки корабля песком. Я разрезал удерживающие нас веревки, и Анрика села, спрятав лицо в ладонях. Я дотронулся до ее руки.

– Отстань! – Анрика оттолкнула мою ладонь. – Не прикасайся ко мне! Ты убил Фиалку!

– Иначе бы нас сожрал кит, – тихо сказал я. – Мне надо было его задержать.

Анрика снова заплакала. Я разгреб засыпанную песком пробоину и выбрался наружу.

Вечернее небо заливал багровый свет. С огромной скоростью проползали черные тучи. На горизонте закручивались несколько смерчей. В небе по ту сторону гряды горел огонь маяка. Корабль застрял между двух пиков, торчащих из песка, словно зубы из китовой пасти, его борта до середины были разорваны. Кит ходил вдали от гряды, не имея возможности до нас добраться. Его голова то и дело появлялась на поверхности, фонтаны песка били из ноздри на макушке, и по пустыне прокатывались тяжелые вздохи.

– Пошел к черту, – сказал я киту.

По гряде, хромая, ковылял зеленокожий. Он подошел ко мне и сел на песок, глядя в пустыню.

– Как думаешь, смерчи до нас не доберутся? – спросил я.

Зеленокожий послюнявил палец, поднял вверх, подумал и ответил:

– Не должны.

Гребень на его спине со щелчком сложился и разложился, выставив колючки. Зеленокожий подобрал с земли камень и бросил в кита. Расстояние было слишком велико, камень не пролетел и четверти пути. Из корабля выбралась Анрика и села рядом с нами, стараясь не смотреть на меня. Зеленокожий достал из сумки лепешку, разломал на три части и поделил между нами.

* * *

Зеленокожий вскоре ушел.

– Меня ждет паломничество, – пояснил он – Время убегает, как песчинки между пальцев.

– Паломничество? – удивился я.

– Да, каждый из нас выбирает свою цель в жизни, пусть даже несбыточную.

– Какая же цель у тебя?

– Дойти до края пустыни.

– Глупо, – сказал я. – Края пустыни не существует.

– Знаю, – пожал плечами зеленокожий. Думаю, что этот жест он скопировал из моих мыслей. – Но порой очень хочется верить в чудеса.

И еще он сказал на прощание:

– Ты странный, человек. Тебя будто двое. Внутри сидит другой, который не-человек. Прячется в тебе, как под панцирем. Мне кажется, ему грустно без собратьев. В любом случае я рад, что наши пути пересеклись.

Я долго смотрел ему вслед, пока маленькая зеленая фигура не растворилась в мареве пустыни.

Ночевали мы в корабле. Анрика выкопала в песке яму и отгородилась от меня обломками досок. Я почти не спал, лежал, смотрел на звезды сквозь дыру в обшивке и прислушивался к ночным шорохам. Глубокой ночью сквозь дыру заглянула огненная ящерица.

«Кыш!» – сказал я.

Ящерица потопталась у входа, щелкнула языком светящегося жука и ушла в пустыню. Лишь когда она исчезла, я подумал, что надо было ее застрелить и съесть на завтрак.

Я лежал и думал. Может быть, Анрика права и зря отправилась вместе со мной. «Я пойду с тобой, Дарен, хоть на край света, и не спорь».

«Ты все-таки решился», – сказал Стас в последний вечер, когда мы сидели на крыше каменного дома. Казалось, что мы снова в детстве, ведь точно так же мы сидели много лет назад, когда мечтали о будущей жизни.

«Ты погибнешь, дурак! И хуже того, что она погибнет вместе с тобой».

Я промолчал.

«Не совестно уводить с собой на смерть сироту? Вспомни судьбу своего отца. Хочешь сгинуть в пустыне, как и он? Молчишь? Нас становится все меньше, ты знаешь. Когда я стану вождем, для меня будет важен каждый человек. Оставайся, и я сделаю тебя свой правой рукой».

Я не отвечал, разглядывая пустыню. Далеко за прижавшимися к песку домами виднелась линия горизонта. Солнце уже спряталось, и горизонт светился багрово-кровавым цветом.

«А что, если я тебя не отпущу?» – спросил Стас.

«Тогда мне придется тебя убить», – ответил я.

Со времен моего первого удачного выстрела я всегда попадал в мишень, для этого уже не требовалось вызывать то чувство.

Лежа в корабле, я вновь увидел мираж, в котором светило желтое солнце и к небу тянулись зеленые травы. По толстому стеблю растения с широкими, как зонт, листьями ползло существо в домике-панцире. Когда в небе показались горящие сферы, существо втянуло под панцирь глаза на стебельках, а потом спряталось и само.

Под утро появился мех. Он протиснулся сквозь пробоину и подполз ближе, едва слышно гудя. Я смотрел на создание из прошлого и не понимал, сплю я или грежу. Мех подошел и выплюнул из хобота к моим ногам помятый бумажный листок.

– Это мне? – спросил я.

Мех не ответил. Тогда я подобрал бумагу, развернул и прочитал: «Идите к маяку. Мех вас проводит».

– Это точно нам? – снова спросил я.

Мех ткнулся мне в ноги, пополз к выходу и остановился у пробоины.

– Кто это? – пробормотала проснувшаяся Анрика.

– Мех, – сказал я. – Если верить записке, которую он принес, нас с тобой ждут у маяка.

Мех застрял на выходе, разбросал песок и в конце концов выполз наружу.

– Пойдем?

Я протянул Анрике руку, потом, видя, что она не собирается подавать мне свою, вздохнул и выбрался следом за мехом. На горизонте все еще бушевал ураган. Небо сливалось с землей, и беззвучно сверкали молнии. Кит, не заполучив добычу, убрался восвояси.

Мы пошли по гряде. Мех быстро полз впереди и останавливался, поджидая нас, когда мы отставали.

* * *

К маяку мы добрались, когда ярко светило солнце и от прошедшего урагана не осталось и следа. Башню увидели издалека, но только вблизи ощутили все ее величие. Высоко на шпиле вторым солнцем горел фонарь. Внизу, у четырех вгрызшихся в землю металлических ног, приютился домик без окон – каменный куб с металлической дверью. Позади него из песка торчали большие зеркала.

Анрика смотрела завороженно, вцепившись мне в руку.

– Не может быть, – шептала она.

Наша жизнь – это песок и приземистые дома города – изъеденный бурями камень, а здесь – уносящаяся ввысь стрела.

– Может, – сказал я.

Башня будто до сих пор пронизывала космос. Перед глазами возникло черное пространство со звездами, бесконечность полета, и я помахал головой, прогоняя видение.

На самом солнцепеке стоял, раскинув в стороны руки, голый по пояс бородатый человек.

– Нравится моя башня? – спросил он, опуская руки и делая шаг нам навстречу.

– Нравится, – подтвердил я. – Это ведь главная антенна с «Центавра»?

– Не-е-ет! – рассмеялся хозяин башни. – Это третья вспомогательная, с-с-с лаборатории. Да что же это я! – встрепенулся он. – Ко мне гости, а я даже не представился! Борода! – протянул он руку. – Михаил Борода.

Речь его была странной, будто человек нарочно неправильно произносил некоторые слова.

– Дарен.

Я пожал руку владельцу маяка, разглядывая густую, с сединой, растительность на его лице.

– Понятно, откуда такое прозвище.

– Это не прозвище, – вновь засмеялся наш собеседник. – Это у меня фамилия такая – Борода. Очень приятно.

Следом представилась Анрика. Михаил поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

– У меня была такая же дочка, как ты, – сказал он. – Еще тогда, когда мы только вернулись на Землю.

– Как?! – удивилась Анрика. – Разве ты Вечный?

– Ну, так меня тоже называют, – почему-то смутился Борода. – Я один из генно-модифицированных пилотов с «Центавра». Во мне есть часть от дерева. Знаете, не из тех чахлых кустиков, что цепляются за жизнь среди песков, а гены настоящего древнего гиганта, который с-стоял, не сгибаясь от шквального ветра.

– Сверкающий изумрудной зеленью, – проговорил я, и Михаил странно на меня посмотрел.

– Идемте в дом. Прошу вас, – сказал он.

Открыв металлическую дверь, Борода пропустил нас вперед. Я заметил, что он стесняется присутствия Анрики, но всячески пытается это не показывать. Общее впечатление, которое возникло, едва мы переступили порог, – неряшливость. Она проявлялась во всем: в лежащей на пыльном столе зажаренной огненной ящерице, в оставшейся на табурете миске с чешуей и внутренностями, в потухшем очаге, возле которого стояла незастеленная кровать. Под потолком тускло светила припорошенная пылью «вечная» электрическая лампочка. Единственной вещью, за которой, казалось, ухаживали, был меч, висящий в ножнах над массивным сундуком в углу комнаты.

– Электричество дают солнечные батареи, – пояснил Борода. – Видели их возле башни? Фонарь на маяке тоже электрический. Хотя половина батарей уже разбиты, хлопотно каждый раз их с-складывать во время ураганов. А это мое гнездо. Я тут, как улитка в раковине, запрусь – не выковыряют. Извините за беспорядок. Прошу, пусть девушка с-садится.

Он поднял с табурета миску и смахнул со стола на пол остатки чешуи. Мех, вошедший в дом следом за нами, рванулся и принялся всасывать в себя упавший мусор. Говорят, такие, как он, служили на «Центавре» уборщиками.

– Тут вот ящерица имеется, угощайтесь. Вы же, наверное, голодные.

– А кто такая улитка? – спросила Анрика, отламывая от ящерицы ножку.

– Забудь, – махнул рукой Борода. – Никак не привыкну к изменившейся фауне. Это, знаешь, такое животное, которое пряталось в раковину и таскало ее с с-собой, как домик. – Он изобразил ладонью на столе, как эта самая улитка ползла, наткнулся на руку Анрики и смутился еще больше. – Только я свой дом с с-собой не ношу.

– Это у нее были глаза на стебельках? – поинтересовался я и, чтобы не возникло лишних вопросов, перевел тему разговора: – Я думал, что ты наверху живешь, мне кажется, что под шпилем есть комната.

– С-служебное помещение, – сказал Борода. – Рядом со смотровой площадкой. Знаешь, с-сколько пролетов надо подниматься? Лифт не работает. Приходится пешком. Особо туда-сюда не побегаешь. Я потом возьму вас наверх, если хотите.

– Хотим, – сказал я. – Зачем ты нас к себе позвал? Записка, которую передал мех, была же от тебя? Откуда о нас узнал?

У двери неподвижно сидел мех, собравший с пола весь мусор. Казалось, он внимательно прислушивался к нашему разговору.

– Вот он и сказал, – указал на меха Борода. – Видел, как вы прятались от урагана на корабле. Пришел и с-сообщил мне. Я ведь уже давно людей не видел. Последний человек приходил к маяку год назад. Такой же с-странник, как и ты, он побыл недолго и ушел в пустыню.

Тут я заметил темную сферу, стоящую в тени сундука.

– Что это? – спросил я.

Сфера была сделана из камня, по которому бежали выбитые узоры. В пальцах закололи льдинки. Усилием воли я подавил возникающее чувство. Воспоминания – забытые и ранее не существовавшие, свои и чужие, которые стали своими, вспыхнули в голове.

– С-сферу мы нашли в космосе, на одной из планет, – ответил Борода. – Там пусто и одиноко. Там нет места для жизни. Это единственный артефакт, доказывающий, что мы не были одиноки во Вселенной.

Он помолчал.

– То была планета с черными камнями из разного времени. Мы проводили анализ, и камни выдавали странные результаты, будто кто-то забирался в прошлое и приносил оттуда строительный материал для кургана, в котором покоились с-сферы. Они были пусты. Вскрыты и пусты. Кроме одной, которая была с-с крышкой. Открыть ее мы не смогли и взяли с с-собой.

Я подошел к сфере и заглянул в ее пустоту.

– Она открылась с-сама семнадцать лет назад, – сказал Борода. – В тот день я с-стоял под солнцем и услышал с-свист.

– Вот такой? – спросил я и едва слышно засвистел.

– Да, – удивился Борода. – Очень похоже. И когда я прибежал в дом, то с-сфера оказалась пуста, с-словно кто-то вырвался из нее на с-свободу.

– Джинн, – улыбнулся я. – Волшебник из сказки, приносящий прошлое.

– Возможно, – улыбнулся в ответ Борода. – Думаю, что те инопланетяне могли повелевать временем.

– Только он очень слабый, этот пришелец, – продолжил я, прикасаясь к сфере-колыбели. – Ему грустно и одиноко в чужом краю без братьев, которые прилетели на Землю в далеком прошлом.

– Умеешь ты придумывать истории.

– Да, он такой, – сказала Анрика. Она подошла, опустила голову мне на плечо и посмотрела на Михаила. – Хорошо тут у тебя.

– Неплохо, – согласился Борода. – Только одиноко, как джинну из сказки Дарена.

– Но у моего сказочного джинна есть шанс разбудить своих братьев, – сказал я. – А есть ли шанс дождаться друзей у Вечного?

* * *

Мы вместе с Михаилом стояли на смотровой площадке маяка. Этим утром он сбрил бороду и теперь казался совсем другим человеком – более серьезным и жестким. Он то и дело прикладывал тряпку к порезу на щеке, стирая выступающую кровь. Внизу у дома купалась в песке Анрика. С такой высоты почти ничего не было видно, но я нет-нет и бросал взгляд на маленькую девичью фигуру, вспоминая тот единственный ночной поцелуй. Думаю, что Анрика нарочно купалась под башней, зная, что мы можем ее увидеть.

– Тяжело с-столько жить, – сказал Борода. Он посмотрел на окровавленную тряпку и перевернул ее на другую сторону. – Таких, как я, было десять человек. Гарик Левадный, Борис Маратов, Толик Иванченко. Вечные. Где они с-сейчас? Толик ушел последним. Обещал вернуться, и я до сих пор его жду. Может быть, они все еще блуждают по Земле, ищут с-свою судьбу, а может, и с-сгинули в песках. Остался только я. Все люди, которых я любил, умерли, а я все еще жив.

Михаил невесело улыбнулся своим мыслям.

– Мы умираем. Еще полвека назад я думал, что человечество возродится. Появились новые селения. Корабли путешествовали по пустыне. Они ходили здесь, рядом с-с маяком, под парусами, словно первые суда в с-старые добрые времена. Я чувствовал с-себя нужным – маяк дарил людям надежду. Но потом все постепенно прекратилось. Люди кое-где еще живут, но пройдет каких-нибудь с-сто лет, как от нас не останется и с-с-следа.

Последнее слово далось Бороде с трудом.

– Никак от заикания не избавлюсь, – пояснил он. – Наверное, что-то психологическое.

Я смотрел на Анрику. Она легла на спину и набрасывала на себя горсти песка. Борода тоже за ней наблюдал, но ревности я почему-то не испытывал.

– Любуешься воробышком? – спросил Михаил. – А мой воробышек умер у меня на руках в год черного ветра. И жена – тоже… Веришь, хотел тогда с-сдохнуть. Но болезнь не берет, а убить меня трудно. Многие пытались. Ранения довольно болезненны. – Он прикоснулся к животу и поморщился, вспоминая давнюю боль. – Но все заживает, не оставляя шрамов.

Борода скомкал тряпку и сунул в карман.

– Видишь, уже затянулось.

Анрика встала на ноги, потянулась, стряхивая с себя песок. Подняла голову и посмотрела на меня. Стало трудно дышать. Но я все равно уйду, даже если Анрика останется, я уже все решил.

– Как ты думаешь, людям ведь поможет, если вернуть часть прошлого мира? – спросил я.

– Конечно, господин сказочник.

– Нет, – сказал я. – Называй меня лучше джинном.

И добавил:

– Я ухожу. Ничего нельзя сделать без своей семьи.

– У тебя уже есть близкий человек, – сказал Борода.

– Да, возможно. Пойдем со мной, Михаил. Ты поможешь мне вернуть прошлое.

Борода не задал лишних вопросов, хотя я видел по его глазам, как ему хотелось узнать ответ о том, что я вспомнил в последние дни.

– Нет, – наконец сказал он. – Я не пойду. Я ведь должен дождаться друга. Мы договорились встретиться с-с Толиком здесь, на маяке.

– Ясно, – проговорил я. – Все еще надеешься, что он вернется?

Из дома вышла одетая Анрика. Следом за ней появился мех. Девушка бросала камешки, мех их искал, всасывал хоботом и приносил обратно к ее ногам.

* * *

Я ушел на рассвете через неделю.

Все эти дни вместе с Бородой мы охотились, ставя силки на огненных ящериц, и собирали съедобные перекати-поле. Еще я видел миражи, которые являлись мне все чаще. Одинокая улитка ползла среди зеленой травы, и на землю вновь опускались мои собратья. Они и сейчас на Земле, ожидают, когда их разбудят. Спят и тоже видят сны, которые зовут меня к себе.

Ночи мы с Михаилом проводили в домике, Анрика спала на вершине башни.

«Как принцесса, плененная драконом, – шутил Борода. – Не устает птичка порхать туда-сюда».

Анрика со мной почти не разговаривала, лишь изредка я ловил ее тревожный взгляд.

– Я ухожу, – сказал я ей в последний вечер, когда поднялся на башню. – Ты идешь со мной?

Хотя знал ответ наперед.

– Ты дурак, – сказала Анрика. – Не ценишь свою жизнь ни на песчинку. Тебя убьют, я знаю. Что же мне делать?

Она вдруг крепко меня обняла и заревела, а я не нашел ничего лучшего, как обнять ее в ответ и молча слушать всхлипывания.

– Пойду с тобой – буду бессмысленной обузой, – говорила Анрика сквозь слезы. – Тебя убьют – останусь одна в пустыне. Здесь – тоже одна.

– Здесь ты с Вечным, – сказал я, но Анрика меня не слушала.

– Ты не вернешься!

– Я вернусь.

– Врун! – сказала Анрика. – Останься со мной, пожалуйста. Я говорила с Бородой, он позволит жить у него. Я не смогу идти в пустыню. Ты – другой. Ты – сможешь. Но ты должен остаться. На эту ночь и навсегда.

Она схватилась за завязки на своей куртке и принялась их судорожно развязывать. Я повернулся и вышел на лестницу. Долго спускался, прислушиваясь к грохоту металлических ступеней. Потом, внизу, сел на песок. На западе опускалось большое красное солнце. В его лучах марево над пустыней превращалось в картины старого мира. Вместо барханов вырастали высокие дома. Пролегала дорога, по которой бежали не мехи – автомобили, теперь я знал, как они называются. Зеленые деревья дарили путнику прохладную тень. Казалось, сделай шаг, и окажешься в том мире. Протяни руку – и принесешь сюда его часть. Что он для тебя, Дарен Рохля, Дарен Никчема, – цель жизни или просто несбыточная мечта, ради которой ты собираешься пожертвовать всем?

Неслышно подошла Анрика, села рядом и положила голову мне на плечо. Ее желтые, пахнущие молоком волосы щекотали щеку, отчего хотелось зажмуриться и остаться здесь навсегда, продлив момент счастья.

Тогда я вложил в ее руку улитку. Анрика долго сидела и разглядывала ползущее по ладони существо из прошлого, и улитка тоже смотрела на нее глазами на стебельках.

Потом к нам подошел зеленокожий. Появился, словно призрак.

– Я вернулся, – сказал он. – Решил, что не стоит самому искать край пустыни, потому что он идет следом за тобой.

Утром мы с ним ушли. Я уходил не оглядываясь, зная, что могу не выдержать и побежать обратно. Далеко в пустыне я все-таки остановился и обернулся. Маяка видно не было, но на горизонте яркой путеводной звездой горел его фонарь.

Александр Золотько

Функция

Двадцать третье февраля в общем в этом году отмечалось неплохо. Во-первых, суббота, и парням не пришлось изворачиваться на работе, чтобы сбежать на традиционную встречу. Сашка Зорин по случаю праздника с утра прибрал свою квартиру, к полудню явился Серега Новиков, позвякивая бутылками в пакетах, к двум часам, когда картошка с луком и салом изжарилась, прибыл Гаврила, тоже с бутылками.

– А Юрки не будет, – сказал, спохватившись, Зорин, когда Гаврила предложил дождаться всех, а потом уж садиться за стол. – Позвонил, сказал, что не получается, что на фирме у него завал, разброд и шатание…

– Ага, – угрюмо кивнул Гаврила. – Двадцать третьего февраля… Сука он, этот ваш Юра Манченко. Раз в год встречаемся, и то…

– И то, – кивнул Новиков, водрузив традиционную сковороду с картошкой на середину стола. – Мишку Медведя еще понять можно, из Норильска хрен наездишься.

– Ты еще про Олежку вспомни, – подсказал Зорин и поставил на стол запотевшую бутылку водки. – Вот кому далеко добираться… Целых полчаса на автобусе… Когда он в последний раз был на встрече? В позапрошлом году?

– Как бы и не раньше, – с задумчивым видом Новиков скрутил пробку с бутылки, не целясь, разлил водку поровну в стаканы. – Два года точно не приезжал, женился он четыре года назад, один раз приехал с благоверной на Новый год, и все…

– Ну, жена – это серьезно… – Зорин взял стакан и встал. – Жена – не стена, через нее просто так не перелезешь! Обязательно задержишься. Хотя в рыло Олежке очень хочется настучать. За семейные ценности!

– Это сейчас был тост или причина побоев? – осведомился Новиков, тоже вставая.

– Это – причина. А выпьем мы сегодня за нас, за мужиков, – сказал Зорин.

– Выпьем и снова нальем! – подхватил Гаврила, стаканы стукнули друг о друга, и приятели выпили и сели.

– Такие дела… – сказал Гаврила печально.

– Ты о чем? – поинтересовался Зорин.

– Он по поводу конца света печалится, – объяснил Новиков. – Он так ждал двадцать первого декабря – и тут такой облом. А потом еще и метеорит в Челябинске…

– Ты хотел конца света? – ласковым голосом спросил Зорин у Гаврилы. – Гаврюшенька, кто тебя обидел? Жизнь так прекрасна, мир чудесен и многообразен, а мы хотим, чтобы он того-этого?.. Что случилось?

Гаврила поковырялся вилкой в оливье и вздохнул.

– Ну, не держи в себе, милый, – засмеялся Зорин. – Тут все свои. Колись.

– Нечего тут колоться, – махнул рукой Гаврила. – Вам вот самим нравится, как мы живем?

– А как мы живем? – быстро спросил Новиков, поддев на вилку маринованный масленок. – По-моему, мы неплохо живем. Вот смотри – ам! И мы просто замечательно живем. Нет? Работа есть, квартира есть, любовница – даже у тебя есть. Или уже нет?

– Вроде есть, – пожал плечами Гаврила. – Если судить по нашей переписке в Сети – очень даже есть. А если по нашим встречам… Раз в месяц, она очень занята.

– Ага, голова болит… – сочувственно покивал Новиков.

– Не болит. Работы много. Я попытался ей подарки дарить, чтобы чаще приезжала, так знаете, что она заявила?

Зорин с Новиковым переглянулись и одновременно вздохнули. Нынешнюю пассию Гаврилы они знали, ее характер и привычки хорошо представляли себе по рассказам Гаврилы, потому сразу поняли ошибочность такой стратегии приятеля.

– И куда она посоветовала тебе засунуть подарки? – спросил Зорин.

– У меня и места такого нет, – печально вздохнул Гаврила. – А потом она сказала, что если я еще начну чудить, то она и меня пошлет туда же…

– А жениться не предлагал? – Новиков еще налил водки в стаканы. – Кольцо с бриллиантом, свечи, шампанское… А?

Гаврила молча посмотрел на Серегу и покрутил пальцем у виска.

– Согласен, – кивнул Серега. – Чушь спорол. Ну тогда выпьем. За нас, за холостяков!

Они выпили за холостяков. Потом за женщин, будь они неладны, за дружбу, за День Советской армии и Военно-морского флота.

И стало казаться, что праздник вполне себе удался. Они уже собрались выпить за тех, кто в сапогах, но тут позвонил Юрка Манченко. Он еще раз извинился за то, что не пришел, клялся и божился, что в следующий раз – обязательно, что в следующем году пошлет все дела побоку и явится.

– Скажи, что с него причитается, – потребовал Новиков у Зорина. – Скажи, что мы и на него покупали выпивку и он нам должен. Чтобы в следующий раз неповадно было. Нет, ты скажи…

Но Юрка все услышал сам, подтвердил, что, как порядочный человек, он должен. И готов. И даже немедленно. И…

– Он денег прислал, – немного растерянно сказал Зорин. – На телефон. Сто баксов…

– О! – Гаврила поднял указательный палец. – Гусар, люблю! Уважаю. Вот мы сейчас допьем то, что уже купили, а потом… Или нет, давайте я сбегаю в магазин, куплю.

– Гаврюша, сидеть! – приказал бдительный Новиков. – Никто никуда не бежит. У нас все есть.

– А если?..

– Никаких «если», человек не должен ждать милости от природы, а запасаться выпивкой с запасом. Не первый раз гуляем… – Новиков поднял стакан. – За традиции.

Они выпили за традиции. Собственно, традиций у них было немного. Если совсем точно, то две – собираться двадцать третьего февраля и пить водку, при этом только из граненых стаканов. Причем почему именно из стаканов, не помнил уже никто, Зорин полагал, что просто, когда собирались первый раз в его только что купленной квартире, не смогли достать нормальной посуды, а потом решили, что граненые стаканы – это стильно.

– Кстати, о традициях, – спохватился Новиков. – А не позвонить ли нам Олеженьке и не сказать ли ему все, что мы о нем думаем?

– У меня денег на счету не хватит, – предупредил Зорин. – На столько времени – не хватит.

– Тогда давай пошлем эсэмэс, – Новиков достал свой телефон. – Кто помнит, как пишется «волюнтарист» – через «о» или через «а»?

– В моем доме попрошу не выражаться, – хихикнул Зорин. – Напиши просто «мудак».

– Просто мудак… – пробормотал Новиков, нажимая на кнопки. – И засранец. И привет жене.

– Горячий привет жене, – сказал Гаврила.

– Горячий привет! И удачи в семейной жизни, – Новиков отправил сообщение и положил телефон на стол. – Вот кто-нибудь объяснит мне, что происходит на свете?

– Я объясню! – поднял руку, как первоклассник на уроке, Гаврила.

– Подожди, я еще не спросил. – Новиков опустил руку Гаврилы на стол, звякнула вилка и чуть не опрокинулся стакан. – Вот я спрошу, сразу и скажешь… Хорошо?

– Хорошо! – энергично кивнул Гаврила. – Но могу и прямо сейчас.

– Потом… – Новиков двумя пальцами потер свою переносицу, словно пытаясь вспомнить, о чем, собственно, собирался говорить. – Да. Вот объясните мне, почему люди в гости ходить перестали. Ладно, хрен с ним, все стало дорого, чтобы стол накрыть, нужно деньги потратить…

– Жмоты, – вставил Гаврила и полез в карман за деньгами. – Я могу сбегать в магазин… Хотите икры куплю? У меня денег хватит, не думайте…

– Потом, – сказал Новиков. – Потом, Гаврюша, обязательно сбегаешь… А сейчас объясни мне, почему люди в гости не ходят? Их, скажем, приглашают в гости. Просто так, не на день рождения, подарков покупать не нужно…

– Я же говорю – жмоты, – снова полез за деньгами Гаврила.

Зорин молча отобрал у него бумажник и бросил на диван.

– Мне сослуживец жаловался. Позвонил он, значит, приятелям и говорит, а не встретиться ли нам просто так за чашкой чаю. Не виделись сто лет, и ведь живут в километре друг от друга. Не можем, отвечают. В будний день сильно устают. Ты только прикинь, говорят, это же семь часов в офисе, домой придешь – сил уже никаких нет, мысль только об отдохнуть. Прикинь? А в выходной – отоспаться нужно. И там в квартире прибрать. Сослуживец им – так вы меня пригласите, если самим лень идти. Я, говорит, не устаю. Возьму, говорит, бутылочку и к бутылочке, приду… И знаешь, что ему ответили приятели?

– Не знаю! – сказал Гаврила.

– Ты что, сказали, не понимаешь – напрашиваться в гости неприлично. Неприлично, понятно вам? – Новиков замахнулся кулаком, чтобы врезать по столу, но в последний момент сдержался. – Эти хоть прямо сказали, а остальные придумывают чего-то, чтобы только не приходить и не приглашать… Зачем? Почему?

Зорин пожал плечами. Он и сам об этом задумывался, но так ничего придумать и не смог. Это было, это нельзя изменить, посему к этому просто нужно привыкнуть.

– За друзей! – предложил он очередной тост.

– Даже за этих уродов, – поддержал Гаврила. – За Юрку и Олежку! Юрка первый раз…

– Первый раз – не мудак, – сказал Новиков и засмеялся. – За друзей!

Они выпили за друзей. И еще за что-то, Зорин так и не понял, за что именно. Но выпил вместе с приятелями.

– А не пойти ли нам на балкон покурить? – спросил Новиков.

Зорин курить в квартире запрещал, пару раз отбирал сигареты у непонятливых гостей, поэтому все знали – курить только на балконе.

– Пошли, – Гаврила встал из-за стола. – Ты тут, Саня, без нас не пей…

Зорин помотал головой – как-то не пошла сегодня выпивка, вроде и торкнуло, но невесело как-то. Тоска подкатила комком к горлу и остановилась. Десять лет назад за этим столом сидело семь человек. Приятели с самого детства, соседи по старому, расселенному двору. Мишка Медведь уехал в Норильск, Олег Пелипейченко вроде как и недалеко живет, а будто на другой планете, Юрка Манченко вот в первый раз не приехал, оказалось, что есть и для него что-то более важное, чем друзья.

А еще они сегодня не выпили за Рыжего. Забыли. Зорин вздохнул. Нужно будет напомнить парням, но что-то они и так сегодня на взводе. Смурные какие-то…

– …и на хрена им я? – закончил фразу Новиков, входя в комнату с балкона. – Скажи – на хрена?

– Ну ты же отец? – совершенно трезвым голосом спросил Гаврила. – А она – твоя дочь.

– И что? Знаешь, когда я видел свою дочь в последний раз?

– В крайний, – поправил суеверный Гаврила.

– Что? А, да, в крайний… Знаешь когда?

– Не знаю…

– Два года назад. Вживую. По скайпу, понятное дело, я почти каждый день с ней переписываюсь. Ну не реже одного раза в неделю. Даже на день рождения не прихожу…

– Ну да, тебя Раиса как раз впустит в квартиру. – Гаврила сел к столу, взял в руку бутылку и задумчиво посмотрел в горлышко. – Закончилась, блин.

– В холодильнике есть еще, – сказал Зорин.

Когда Сережа Новиков начинал рассказывать о своей бывшей и о дочери, с которой он не может нормально встречаться, Зорин испытывал какое-то чувство, похожее на чувство вины. Раиса как-то предложила Новикову выбирать – она или друзья, Новиков психанул… И вот теперь только переписывается со своей дочерью через Сеть.

– Я ей даже подарков не дарю, перевожу денег, и все. С другой стороны – что я ей могу купить? Я ведь толком и не знаю, что ей нравится, что нет. Раиса года три назад потребовала денег на пианино, я отправил. А научилась Лизавета играть или нет…

– Так ты спроси?

– А это что-то изменит? – вопросом на вопрос ответил Новиков. – А я и сам не понимаю толком – хочу я быть с дочерью ближе или нет… Понимаете? У нее неплохой отчим. Нормальный мужик, если честно. Он о ней заботится, она к нему тоже неплохо относится… кажется. Я не спрашивал, с каких хренов мне у нее это спрашивать? Я ей пишу, она отвечает. И потом мне пишет – отвечаю я. Никто никому ничего не должен. И как мне понять – люблю я ее или только ритуал выполняю? Как понять?

– Во-от… – протянул многозначительно Гаврила. – А в Челябинске, например, многие узнали, как относятся друг к другу. Читал в Сети? Как рвануло – бросились к детям, к женам… Сразу все на места и расставило.

– Ага, – кивнул Новиков. – Нужен небольшой апокалипсис, чтобы понять – а любим ли мы кого-нибудь вообще. Или будем свою жизнь спасать. Вот ты к кому поедешь?

– Я? – переспросил Зорин. – Не знаю… Не задумывался.

– А это смотря какой апока… апокалипсис… – выговорил-таки Гаврила. – Если астероид шандарахнет, то никто никуда не поедет и не пойдет. Если большой астероид, понятное дело. Бац, потом стук, потом землетрясения и все такое… цунами…

– У нас цунами не будет, – сказал Новиков. – Землетрясение может быть, ударная волна…

– И этого хватит… – отмахнулся Гаврила. – Потом – снег, зима, голод… Твоя бывшая с дочерью отсюда почти в тысяче километров, хрен ты до нее доберешься. А я к своей нынешней… А черт его знает, пойду я за ней или нет? Вот не знаю… Пусть спасатели…

– Какие спасатели? Какие, к хренам собачьим, спасатели? – Новиков таки врезал кулаком по столу, тарелка слетела на пол и разлетелась на осколки. – Какие к свиньям спасатели, если долбанет астероид? Не такой, как в Челябинске, а настоящий, с километр… У спасателей тоже есть семьи, и их бросятся спасать в первую очередь. Ты бы стал раскапывать руины чужого дома, если неподалеку – твой? И там под камнями – твоя семья? Хрена лысого! Вся система сразу рухнет. Сразу! Сам прикинь – если этот спасатель – урод, такой, что и своих спасать не пойдет, – он что, чужих будет вытаскивать? Он себя спасать будет. Себя любимого! Нужно будет жратвы успеть насобирать, чтобы хоть на неделю дольше прожить. Нору теплую найти, топливом запастись… Либо для себя одного, либо для своей семьи… но никак не для кого-то чужого. Так что за мной или тобой никто не придет.

– Я… я пойду… – упрямо тряхнул головой Гаврила. – К тебе…

– А почему не к нему? – Новиков указал пальцем на Зорина.

– И к нему…

– Только мы живем в разных концах города, – напомнил Новиков. – Ты либо ко мне успеешь, либо к нему… Либо к своей нынешней…

– Ну чего ты так сразу…

– А как? Как? Мне как-то в голову пришло – если я вдруг поскользнусь в ванной и голову об умывальник проломлю… Через сколько меня хватятся? Через день? Через неделю?

– Ну… – протянул Гаврила, несколько ошарашенный постановкой вопроса.

– Вот тебе и ну… Мы с вами перезваниваемся раза три в год? Так? Так, не закатывай глаза. На мой день рождения, на твой, на Сашкин. Ну еще на праздники… пусть десять раз в год. Раз в месяц. С дочкой я раз в неделю… если напишу… она ведь занята, ей некогда… Если я не напишу ей, она может и внимания не обратить… значит, до ее или моего дня рождения… Вот ты мне позвонишь, Гаврила, а тебе скажут, что я вне зоны – что будешь делать? Ко мне бросишься?

Гаврила задумался, потом пожал плечами.

– Не бросишься, понятное дело. Плачу я за квартиру вперед на полгода, чтобы голову не морочить. Значит, что? Буду лежать в оплаченной квартире, пока кто-то не сообразит, что давненько меня не видел и не слышал. Бывшая заявления подавать не станет, да и живет она черт знает где. Дальше что? Друзья-приятели? Олежка Пелипейченко? Нет и нет, чего дергаться? Нужно будет – сам перезвоню… – Голос Новикова дрогнул, но Серега быстро взял себя в руки и усмехнулся. – Кстати, если думаете, что у вас будет как-то иначе… Про Рыжего нам его мама сообщила, помните? Мы на кладбище приехали, успели. А ко мне… Юрка Манченко денег на счет переведет? Сто баксов?

Зорин молча сходил на кухню, достал из холодильника бутылку водки, по дороге открутил пробку и, не присаживаясь, налил водку в стаканы.

– За Рыжего, – сказал Зорин, парни встали и, не чокаясь, выпили.

– А если зомби? – спросил вдруг Гаврила. – Если зомби, то ведь можно будет выжить? Это в постапокалиптическом антураже…

Фраза далась Гавриле непросто, но он справился.

– Будет та же самая хрень. И боюсь, больше народа живые убьют, чем мертвые. И вообще… – Новиков вздохнул. – Мы в хреновом мире живем. Мы точно знаем, что у нас даже апокалипсис толком не получится. Ведь всем известно, что после настоящего апокалипсиса уже ничего быть не может. А все надеемся.

– За надежду? – предложил Гаврила, и все снова выпили.

Дальнейшее Зорин помнил смутно. Проснувшись на следующий день, он долго пытался вспомнить – идти ему сегодня на работу или нет, потом сообразил, что пили они в субботу, а это значило, что у него есть целое воскресенье на то, чтобы прийти в себя.

Ближе к вечеру отзвонились ребята, сообщили, что добрались нормально, что все у них в порядке, а Серега Новиков даже извинился за то, что испортил всем настроение. Часов в девять позвонил Юрка Манченко и поинтересовался, как оно все прошло, но на приглашение приехать и самому посмотреть, ответил отказом.

– Некогда. Ну ты меня понимаешь?

– Понимаю, – соврал Зорин.

– Будешь рядом – заходи, – сказал на прощание Юрка.

Дежурная, в общем, фраза, и ответил на нее Зорин дежурно – конечно, зайду. Как обычно, в общем. Юрка жил на противоположном конце города, и отправляться туда просто так, без повода… Разве что на день рождения. А что, подумал Зорин, завалиться к нему на день рождения, да без предупреждения. Устроим праздник. А так, чтобы вдруг случайно оказаться возле Юрки – тут должно произойти чудо.

Оно и произошло.

Сложилась такая цепочка совпадений, что неожиданно для себя около четырех часов вечера двадцать восьмого февраля Зорин осознал, что находится в пятистах метрах от Юркиного дома. Вначале потенциальный клиент перенес время и место встречи, потом пообещал подвезти Зорина на своей машине до метро, только вот заскочит на минутку в одну фирмочку… Потом оказалось, что владелец этой фирмочки вот только-только отъехал, но его можно нагнать, нагнали в каком-то кафе, оказалось, что владелец фирмочки немного занят, что нужно подождать…

– Вы подождете? – спросил клиент.

– Да ладно, – сказал Зорин. – Я сам доберусь на маршрутке…

Маршрутка увязла в снегу, валившем с самого утра, Зорин выматерился и пошел к автобусу, срезая через микрорайон, и вот на автобусной остановке сообразил, что Юркин дом – вот сразу за этими девятиэтажками. Обойти их, там, кстати, магазин по дороге, можно будет бутылку какую-нибудь прикупить с закусью. И потом через сад всего метров сто. А поскольку Зорин успел замерзнуть, то получалось, что заскочить в гости – совсем правильно. Железобетонно.

Юрка у нас фрилансер, работает дома, в такую погоду его на улицу не выгонишь. Красиво было бы вообще его не предупреждать, но мало ли над чем он сейчас работает. А если у него дама?

Нужно позвонить. Спрятаться от режущего снега в магазин и позвонить.

В магазине было жарко, на плиточном полу лужи от растаявшего снега, ноги скользили, словно на катке.

Зорин достал телефон.

– Привет, Сашка! – сказал Юра Манченко. – Как дела?

– Холодно, – сказал Зорин. – А ты где?

– Дома.

– Один?

– Один.

– Так холодно… – шмыгнул носом Зорин.

– И?..

– И я тут решил воспользоваться твоим неосторожным приглашением и зайти…

– То есть теперь тебе нужно приглашение, чтобы зайти к другу? – поинтересовался Манченко. – Значит, мы уже не можем просто так…

– Можем. Чего это не можем? Я тебе звоню из магазина на предмет выбора выпивки.

– Не сходите с ума, юноша, – строгим голосом их военрука сказал Юрка. – У меня есть что пить и чем закусить. Просто заходи. Только давай быстренько, чтобы мы успели немного выпить и слегка закусить, мне скоро из дому убегать.

– Я пулей, – пообещал Зорин и вышел из магазина.

Ветер гнал снег ему навстречу, приходилось прикрывать лицо руками, щурить глаза. Где-то впереди маячили девятиэтажки, и где-то там был проход в сад.

Пулей, пробормотал Зорин. Стремительной и бронебойной.

Ему казалось, что он не идет, что на самом деле ветер его остановил, он только перебирает ногами на одном месте, а иллюзию движения создают хлопья снега, проносящиеся мимо. Хотелось повернуться к ветру спиной и идти так, как в детстве.

Внезапно начался сад, замерзший, заснеженный, шипящий что-то под напором ветра.

Между деревьями снегу было по колено, проезжая часть и тротуары вокруг сада тоже были не очищены, но недавно проехала какая-то машина, оставив колею. Вот по ней Зорин и пошел.

Хороший хозяин собаку в такую погоду не выгонит, бормотал себе под нос Зорин. Даже собаку. Сейчас выпить… Нет не выпить, просто попить чаю. Горячего. Очень горячего. Ветер выдул из-под куртки Зорина остатки тепла, и зубы начали выстукивать дробь.

Третий подъезд, напомнил себе Зорин. То есть второй справа.

Дверь в подъезде, слава богу, была не на кодовом замке и не с домофоном. Ветер то распахивал ее, то с грохотом припечатывал к дверной раме. Зорин поймал дверь, придержал ее и проскочил вовнутрь подъезда.

Дверь оглушительно грохнула за спиной.

В подъезде было сумрачно и пахло мочой. Стены размалеваны граффити разной степени сложности: от затейливой вязи до простой и безыскусной констатации нетрадиционной ориентации какого-то Валета. Но лифт, как ни странно, работал, несмотря на припаленную кнопку.

После ее нажатия что-то лязгнуло, и натужно загудел мотор. Лязгнуло еще раз. И еще, словно лифт отмечался на каждом этаже.

Дверь открылась с недовольным урчанием. Лифту тяжело, подумал Зорин. Он старый, поэтому – ему тяжело. И противно, подумал Зорин, войдя в кабину. Стены были исписаны всякой чушью, динамик связи с лифтером весь залеплен засохшими жвачками, тусклая лампа светилась еле-еле, а на полу была лужа, возможно, от снега, но запах, стоявший в кабине, наводил на разные размышления.

– Восьмой этаж, – сказал Зорин и нажал кнопку, отсчитав вторую сверху.

На половине кнопок надписи уже стерлись, а поверхность других была оплавлена.

Только бы не застрять, сказал Зорин. Лифт натужно кряхтел и громыхал, время от времени что-то со скрежетом цеплялось за кабину, или это какая-то железяка кабины царапала стены лифтовой шахты.

Дверь открылась.

Зорин, топая ногами, чтобы стряхнуть с ботинок налипший снег, подошел к двери. Надавил на кнопку звонка. Раз, а потом еще два коротких после паузы – это был их особый звонок, еще с детства. Это значило – открывай скорее, пришел друг.

– Кто там? – глухо донеслось из-за двери.

– Сто грамм! – дежурно ответил Зорин. – Открывай, это я.

– Кто «я»? – спросили из-за дверей, и до Зорина наконец дошло, что голос-то не Юркин.

Зорин посмотрел на номер квартиры и выругался про себя. Он не помнил номера Юркиной квартиры. Третий подъезд, восьмой этаж. Номер можно высчитать: третий подъезд, четыре квартиры на этаже. Два подъезда по девять этажей – семьдесят два, плюс семь этажей этого подъезда – двадцать восемь, вместе сто. Получалось, что Юркина квартира – сто первая.

На двери номера не было.

– Что вам нужно? – спросили из-за двери.

– Это квартира номер сто один?

– Нет, – ответили из-за двери. – Это сто пятая квартира.

– Сто пятая… – протянул Зорин.

Это значит, что лифт привез его на девятый этаж.

– Извините, ошибся, – сказал Зорин.

Точно. На стене возле лифта краской через трафарет была написана девятка, полустертая, но все-таки читаемая. Контуженый лифт в сочетании с тормознутым пассажиром способны творить чудеса, констатировал Зорин. Ведь сразу нужно было понять, что этаж – последний. Вон, металлическая лестница на чердак.

– Извините! – сказал Зорин двери и пошел вниз по лестнице.

Окно на площадке между этажами было заколочено фанерой, угол кто-то отодрал, и из-под него в подъезд влетали крупные хлопья снега. Влетали и укладывались в небольшой сугроб возле стены. От мусоропровода несло гнилью.

Дом, в котором жил Юрка, когда-то был если и не элитным, то добротным. Сейчас он в трущобы не превратился, но уверенно двигался в этом направлении. И, что самое смешное, сказал однажды Юрка, никто снаружи не пытался дом разрушить или превратить в свалку – сами жители гробили свое жилище. Денег на домофон не собрали, ремонтировать или даже прибирать подъезд – не желали. Обычное, в общем, дело.

Лампочки на лестничных клетках тоже вкручивать не собирались.

Зорин подошел к двери и нажал на кнопку звонка. Прозвучала птичья трель. Странно, подумал Зорин, не такой был звонок у Юрки. Обычный, гудящий. Поменял, наверное.

– Кто там? – спросил из-за дверей незнакомый голос, на этот раз – женский.

– Простите, это сто первая квартира? – Зорин задал вопрос неуверенно. Юрка говорил, что дома один, а тут – дама. Похоже – молодая.

– Нет, – ответила молодая дама, – это девяносто седьмая квартира.

– Извините, – автоматически произнес Зорин.

Что значит – девяносто седьмая? Это никак не может быть девяносто седьмая квартира, разве что… Да нет, ни при каком раскладе это не могла быть девяносто седьмая квартира. Только что Зорин был на девятом этаже и там номер квартиры был – сто пять. Зорин спустился на один этаж – два лестничных пролета – и попал на восьмой этаж. На восьмой. И квартира в этом месте должна быть сто первая. Юркина квартира.

Зорин поднял руку к звонку, но не нажал.

Чего бы ему, интересно, врали из-за двери? Шутка такая у Юрки? Если шутка, то сейчас Зорину не стоило звонить и подставляться дальше. Нужно что-то придумать, чтобы не выглядеть полным дураком.

Что бы такое придумать?

Зорин прошел по площадке до лифта, остановился. Можно, например, просто повернуться и уйти. Ну его, в конце концов, к чертям собачьим, этого Юрку. Шутить надумал? Дурацкая шутка. Ну да, хотел Зорин отогреться и друга повидать, но тот начал чудить – пусть потом извиняется, дубина.

Зорин нажал на кнопку лифта.

Все, не сложилось так не сложилось. Если Юрка сейчас наблюдает в дверной глазок за поведением приятеля – если он что-то в такой темноте может рассмотреть, – то, увидев, что Сашка Зорин собирается уезжать, обязательно откроет дверь. Что он, совсем дурак, что ли?

Лифт, громыхая, спустился с девятого этажа. Двери со скрежетом открылись. Зорин оглянулся на Юркину квартиру. Тишина. Глазок, кстати, светится желтой точкой – никто в него не смотрит. Ну и пожалуйста, пробормотал Зорин, внезапно обидевшись. И пошел на фиг…

Зорин уже почти шагнул в лифт, когда обратил внимание на цифру справа от него. Номер этажа. Цифра «семь».

Твою мать, протянул Зорин и придержал створки лифта, когда они попытались закрыться. Седьмой этаж? Не может быть. Вот просто быть не может, и все тут. Я же только что спустился с девятого этажа. Два пролета. Это должен быть восьмой этаж. Какая, на хрен, семерка?

Зорин достал из кармана мобильник, вернулся к квартире и присветил себе экраном, словно фонариком. Табличка с номером над дверью была. Девяносто семь – значилось на этой табличке. Квартира рядом была с номером девяносто восемь, на еще одной двери номера не было, а последняя была сотой. Единица и два ноля.

То есть если бы Юрке Манченко пришла в голову идея подшутить таким странным образом, то ему пришлось бы менять номера как минимум еще на трех квартирах. Не бывает. И чтобы Юрка все это подготовил и ждал прихода кого-то из приятелей… Не судебных же исполнителей он пытался обмануть, в самом деле?

Принцип «лезвия Оккама» Зорин толком не помнил, но был уверен, что не стоит придумывать какие-то невероятные объяснения простым вещам. Он просто проскочил мимо восьмого этажа. Прошел, не заметив.

Мысль, если честно, не слишком успокаивающая. То есть если Зорин способен на ходу отключиться и проскочить четыре пролета вместо двух, то тут впору обращаться к мозгоправу.

Расскажу Юрке, подумал Зорин, обхохочется.

Дверь лифта закрылась, Зорин пошел наверх пешком. На улице уже совсем темно, в подъезде – хоть глаз выколи, только снизу проникает легкий отсвет – где-то еще сохранилась лампочка. Свет от мобильника позволял видеть ступеньки и не поставить ногу в кошачье дерьмо.

Два пролета, все точно. Зорин огляделся и вздрогнул, увидев металлическую лестницу на чердак. Зачем-то поднялся по ней и подергал замок, висевший на чердачной двери. Девятый, мать его, этаж. Все точно. И номера квартир от «сто пятой» до «сто восьмой».

Мать, вырвалось у Зорина.

Не мог же пропасть целый этаж, в самом деле? Не мог! Так не бывает.

Зорин нажал кнопку на телефоне.

– Да? – ответил Юрка.

– Слушай, Юрчик, – Зорин кашлянул. – Прости балбеса, но я забыл, где ты живешь.

– Здрасьте! – засмеялся Манченко. – Мартышка с возрастом слаба мозгами стала!.. Дом три, квартира сто один.

– Восьмой этаж? – спросил Зорин.

– Восьмой этаж, третий подъезд. Только ты там давай быстрее, а то у меня всего несколько минут до выхода.

– Х-хорошо, я быстро… А скажи… – Зорин хотел спросить, а нет ли в доме Манченко подъезда с неправильной нумерацией этажей, но сдержался. – Ладно, через пару минут буду.

Все просто – Зорин просто ошибся подъездом. Или домом. Нужно выйти и восстановить ориентацию… Зорин не удержался и хмыкнул. Ориентировку нужно восстановить, с ориентацией у нас все хорошо. Мелькнула мысль вызвать лифт, но потом Зорин решил спуститься пешком и на всякий случай пересчитать этажи.

Их оказалось восемь.

Нумерация нарушалась только между девятым и седьмым, а так – все было нормально. Когда Зорин дошел до третьего этажа, туда приехал лифт, и пожилая женщина, облепленная снегом, вышла из него. Зорин еле удержался, чтобы не спросить по поводу отсутствующего этажа. Собственно, удержало его богатое и живое воображение. Он представил себе, как на такой странный, мягко говоря, вопрос женщина обзовет его алкоголиком или наркоманом. А то вдруг поднимет крик и станет звать на помощь.

Зорин вышел из подъезда.

Снег лупил в лицо, ветер свистел в ушах. На подъезде была табличка с номером. Подъезд номер три. Все точно. Подъездом Зорин не ошибся. Да и как тут ошибиться, если их всего четыре? А вот домом…

Ни хрена не разобрать вокруг. Белая холодная каша вокруг, только видны квадраты освещенных окон. Дом вроде правильный. Вроде бы…

Зорин на всякий случай прошел вдоль фасада. Номер дома был намалеван на торцевой стене. И номер этот был «три».

Может, с нервным смешком спросил себя Зорин, позвонить и спросить название улицы? Может, все настолько запущено в голове у Зорина, что он тупо спутал улицу? Нужно было от магазина двигаться, скажем, налево, а не направо.

Подал голос мобильник, звонил Юрка.

– Ты как-то не торопишься, – сказал Манченко. – Так что – сам виноват. Мне вот только что отзвонились – я бегу. Жаль, что не получилось пересечься, но там действительно аврал и катастрофа. Извини, Сашка!

– Ничего, – сказал Зорин. – Я понимаю.

И спрятал мобильник в карман.

Ни хрена я не понимаю, сказал Зорин ветру. Ветер взвыл и хлестнул его по лицу.

– Но там же нет этажа, – сказал Зорин. Ветер хохотнул и снова хлестнул его по лицу.

Черт, спохватился Зорин, можно ведь сейчас броситься к подъезду и перехватить Юрку на выходе. Тут же всего метров пятьдесят.

Зорин попытался бежать, но ветер со снегом вцепились в него, не давая двинуться. Да ну что ж это за погода сволочная! – выкрикнул Зорин. Да ну что же это творится?

К подъезду он не успел.

То ли Манченко пошел через сад, то ли его подобрала машина – Зорину показалось, что в снежной круговерти мигнули красные огоньки стоп-сигналов. Лифт стоял на первом этаже, никто не успел его вызвать.

Но ведь чушь получается, сказал Зорин, глядя на открытую дверь лифта. Вот девять кнопок. Еще две функциональные, но этажных кнопок – девять. Что может быть проще – нажать на кнопку и подняться на нужный этаж.

Стоп, скомандовал себе Зорин. Поехать наверх мы всегда успеем. Давайте мы пока выйдем на улицу и попытаемся посчитать этажи снаружи. Нужно же что-то делать с надвигающейся шизофренией.

Зорин вышел, остановился посреди дороги и задрал голову. Девять.

Девять, мать их так, этажей. Некоторые окна не светятся, в Юркиной, например, квартире темно, но посчитать можно. Девять этажей. Зорин поскользнулся и сел в снег. Ну не бывает же так! Не бывает!

Еще можно себе представить, что кто-то начудил с нумерацией этажей и квартир. Но чтобы снаружи дом был девятиэтажным, а внутри на этаж меньше…

Зорин встал из сугроба.

Все можно проверить и выяснить. Нужно еще раз проверить. Подняться пешком на восьмой этаж. Или даже на девятый. Подняться и проверить. Убедиться, что это он, Александр Зорин, ошибся. Ну помутнение на него нашло, в конце концов. Организм сигнализирует хозяину, что хватит злоупотреблять спиртным. Хотя после праздника Зорин не выпил еще ни капли.

Ладно, проверим.

Зорин медленно поднялся на седьмой этаж. Остановился перед лестницей, ведущей вверх. А может, ну его? Какого, собственно, черта? Повернуться и поехать домой. Такси сюда по такой погоде не приедет, все эти внутридворовые дороги чистить не будут еще долго, а вот улицы наверняка чистят. Выйти к остановке, сесть в автобус. Или вызвать такси. Потом позвонит Юрка, и можно будет позвать его в гости. И за чашкой водки рассказать, как заплутал его друг детства в трех подъездах. Мысль была такой правильной, такой симпатичной, что Зорин чуть не отправился вниз.

А если там действительно нет этажа? Бог с ним, с этажом, но ведь там был друг детства Зорина. Там была его квартира, и Зорин не смог попасть в нее… А то, что у Юрки все в порядке… это ведь Манченко по телефону сказал. Мало ли что там на самом деле?

Не рэкетиры, понятное дело, как в девяносто третьем, но ведь…

Зорин поднялся на следующий этаж, осветил цифру возле лифта. Девятка.

Черт, черт и еще раз черт!

И что теперь делать? Что теперь делать, мать-мать-мать-мать… Зорин понял, что скатывается к истерике, и сжал кулаки. Спокойно. Спокойно, Сашка! Ничего не произошло. Юрка разговаривал совершенно нормально, ничего не пытался такого сообщить, намекнуть на что-то. Обычный, нормальный Юрка. И присказка его про мартышку – обычная и нормальная. Позвонить ребятам? Пусть Гаврила и Серега приедут, будем разбираться вместе?

Ну да, достаточно только им сказать, что пропал целый этаж с Юркиной квартирой, и они тут же бросятся с разных концов города сквозь пургу и метель? Что бы сам Зорин сделал в такой ситуации?

Вот если бы ему позвонил Серега Новиков и сообщил про загадку восьмого этажа? Зорин сорвал бы с вешалки куртку и помчался по вызову? Хренушки. Для начала он бы позвонил именно Юрке Манченко и спросил, а что, собственно… А тот бы сказал, что все нормально, что приятель заблудился и просто валяет дурака, чтобы не мерзнуть в одиночку. И как бы ни божился Новиков, ни хрена бы ему Зорин не поверил. Они друг друга еще и не так разыгрывали.

Этажом ниже щелкнул замок.

Зорин бросился по лестнице вниз. Можно спросить у соседей. Они-то ведь друг друга точно знают. Они все скажут. Соседи – они такие. Особенно соседи снизу. Это у них над головой топочут слоны, прыгают бегемоты, это на них выливается вода из забытых кранов и прорванных батарей.

Нужно только спросить.

На лестничной клетке седьмого этажа стояла девушка. Зорин не сразу рассмотрел ее в темноте, а вот она с ходу осветила Зорина фонариком.

– Что вам нужно? – спросила девушка строго. – У меня – шокер.

– Извините… – Зорин поднял руки, демонстрируя свои мирные намерения. – Я просто хотел спросить…

– Что?

– Понимаете…

Дверь лифта открылась, но было, видимо, что-то в лице и голосе Зорина такое, что заставило девушку задержаться.

– Что случилось?

– Ерунда, наверное… – Зорин потер лоб. – Такая странная ерунда… Вы не могли бы подняться со мной этажом выше?

– С ума сошли?

– У вас же шокер, правильно? – попытался улыбнуться Зорин. – Чего вам бояться? А у меня вот…

Зорин достал из внутреннего кармана паспорт, стараясь двигаться при этом плавно, без рывков.

– Вот мой паспорт, если хотите… – Зорин даже не стал спускаться, просто бросил свой паспорт девушке под ноги. – Меня зовут Александр Кириллович Зорин, и мне нужна ваша помощь. Всего на пару минут.

Девушка присела, не сводя взгляда с Зорина, подобрала его паспорт. Лифт попытался закрыться, но девушка поставила ногу между створок.

– Зорин, – прочитала девушка в паспорте. – И что, Зорин, вы от меня хотите?

– Только не думайте, что я сумасшедший, – попросил Зорин.

– А будет похоже? – спросила девушка. – Пока вы больше напоминаете человека испуганного, что в вашем возрасте и при ваших габаритах выглядит довольно странно.

– Про габариты и возраст – это вы смешно сказали. Я бы даже отметил – точно и вежливо, – не сдержался Зорин. – Но дело не в этом. Скажите, это седьмой этаж?

Девушка задумчиво посмотрела на цифру возле лифта.

– Если не врет надпись и мой жизненный опыт, то седьмой, – после небольшой паузы сказала девушка. – А там шестой.

Девушка показала пальцем вниз. Потом подняла палец вверх:

– А там – восьмой…

– Ага… – протянул Зорин. – Восьмой. Очень хорошо. А вы там давно бывали?

– С каких таких мне туда ходить? – вопросом на вопрос ответила девушка. – Я живу на седьмом. Нечего мне там делать, на восьмом. Это все, что вы хотели узнать?

Лифт снова попытался закрыться, и снова девушка удержала створки, хотя на ее месте, если честно, Зорин уже давно бы послал навязчивого собеседника подальше и швырнул бы ему паспорт в рожу. Гуманная девушка или любознательная.

– Я бы хотел попросить вас подняться вместе со мной всего на один этаж… – сказал Зорин.

– Ага, – кивнула девушка. – А потом еще на этаж и на чердак. Вы предпочитаете насиловать и убивать на восьмом этаже? Или на чердаке?

– Хотите, я вам денег дам? – Зорин вытащил из кармана бумажник, достал пятьдесят долларов. – Вот.

– Интересненько, – сказала девушка тонким голосом. – То есть вас возбуждает процесс снимания бабсов за баксы в зассанном подъезде?

– Мне просто очень важно, чтобы кто-то поднялся вместе со мной на восьмой этаж, – Зорин хотел бросить купюру девушке, понял, что просто так денежка не долетит, и скомкал купюру в шарик. – Ловите!

Девушка поймала.

– И что дальше? – спросила она.

– Пойдемте. Я – вперед, вы – за мной. Можете ко мне не приближаться. Когда я поднимусь наверх, то отойду от лестницы в угол. А вы, если боитесь, держитесь ближе к стене. И, опять-таки вы можете закричать, если что, соседи выскочат…

– Ага, – подтвердила девушка. – Соседи выскочат, как же… Они двери баррикадировать скорее начнут, чем на помощь бросятся. Уроды…

«Уроды» у девушки прозвучало очень искренне и с душой.

– Ладно, пойдемте, – девушка решительно двинулась к Зорину. – Не дергайтесь, я вас все равно не боюсь. Заберите свой паспорт и деньги.

– Деньги оставьте себе…

– Как хотите, хозяин – барин. Но только вам я все равно ничего не должна.

– Только подняться на восьмой этаж, – сказал Зорин.

– Только подняться на загадочный восьмой этаж, – пропела девушка.

Она осветила фонариком лестницу, лестничную площадку, металлическую лестницу, ведущую на чердак…

– Блин, – сказала девушка.

– Что? – спросил Зорин.

– Это шутка такая? – девушка осветила номер этажа. – Забавная шутка, на полтинник баксов тянет.

– Это восьмой этаж? – спросил Зорин.

– Девятый, блин, – девушка осветила номера квартир. – Девятый.

– Но мы же поднялись всего на один этаж, – напомнил Зорин.

– Сама помню.

– Так что это может значить?

– А хрен его знает, – честно призналась девушка. – Считать снизу вверх пробовали?

– И снизу вверх, и сверху вниз – получается одно и то же.

– Смешно, – протянула девушка. – До мокрых трусов. А снаружи…

– Считал, девять получается. Если не верите…

– Да верю я, верю, – девушка осветила лицо Зорина, потом свое и изобразила улыбку. – Я очень доверчивая, если что…

– И что мне теперь делать? – спросил Зорин.

– То есть просто забить на все и свалить домой – не вариант?

– Не вариант.

– А я ведь сегодня собиралась сексуально развлечься, – печально сказала девушка. – Пацана снять, напоить, воспользоваться…

Луч фонаря скользнул по лицу Зорина, по его фигуре.

– Не так я себе представляла сегодняшнего кавалера… – Девушка вздохнула. – Ладно, если приставать не будете, пошли ко мне. Поболтаем, подумаем.

Девушку звали Мика. Полного имени Зорин так и не выяснил, да не особо и старался. У Мики была короткая прическа с выбритым почти налысо затылком, уши по краю украшены десятком заклепок каждое, в носу была серьга… или как там это сейчас называется, Зорин не разбирался в этом. Но фигура у девушки была очень и очень… в меру стройная, там где нужно – округлая…

– Не фиг пялиться, – посоветовала Мика. – Тут как в музее…

– Руками не трогать? – попытался угадать Зорин.

– Кто очень хочет – тот разрешения не спрашивает, но готов понести наказание. Доступно?

– Вполне.

Зорин снял в прихожей ботинки, повесил куртку на вешалку. Квартира была точной копией Юркиной квартиры, только мебели почти не было. В одной комнате стояла кровать-сексодром, в другой низкий диван напротив домашнего кинозала, в третьей был компьютер. Ну и всякое компьютерное железо, в котором Зорин никогда особо не разбирался.

– И вы тут одна живете? – спросил Зорин.

– А что?

– Ничего… Квартира в наследство досталась?

– Насосала. – Мика, прищурившись, посмотрела в глаза Зорину, тот смущенно отвел взгляд. – Да бросьте вы, дядя… Шутка. Купила я квартиру. Я работаю на серьезную контору. Дизайн и все-такое… Деньги есть. Водки хотите?

– Чаю. Горячего. Или кофе, – попросил Зорин.

– Тогда на кухню.

Пока вода закипала, Зорин рассказал о своих сегодняшних приключениях. Мика слушала не перебивая, разлила чай в чашки, достала из холодильника колбасу и варенье. Быстро соорудила несколько бутербродов, подвинула банку с вареньем Зорину.

– Жесть, – сказала Мика, когда Зорин закончил рассказ. – Я бы не поверила, если бы сама не видела. Но с вами по телефону разговаривал точно этот ваш Юрка?

Зорин пожал плечами.

– А, ну да… – Мика кивнула. – Голос вроде его, но вот увидеться так и не получилось. А если это инопланетяне?

Мика сделала страшные глаза.

– Они подменяют людей биороботами… И тырят этажи из наших домов, – добавила Мика уже обычным тоном. – Не смешно, между прочим.

Зорин молча пил чай.

– А этот ваш приятель, он надолго уехал? – спросила Мика.

– Он не сказал.

– Ну не с ночевкой же… Тогда его нужно дождаться, а когда он придет, то потребовать, чтобы он спустился на мой этаж.

– А если он не спустится?

– Значит, он не хочет, что-то скрывает…

– Биороботов, – подсказал Зорин.

– Да какая разница? Скрывает, и все, – Мика задумчиво посмотрела на потолок. – Интересно, а «болгарка» перекрытие возьмет?

– Вы серьезно хотите пропилить потолок в своей квартире? – Зорин даже чашку отодвинул.

– Ага, горю желанием, – кивнула Мика. – Но и жить, зная, что там какая-та фигня происходит… Бр-р…

На вид Мике было лет двадцать, но, присмотревшись, Зорин понял, что девушка старше. Гораздо старше. Ей как бы не к тридцати. Но спрашивать он не стал.

– Я могу позвонить Юрке, спросить, когда он вернется…

– И спугнуть его, – кивнула с полным ртом Мика. – Нет уж, лучше ждать в засаде. Вот когда там начнут ходить…

Мика указала пальцем на потолок.

– А мы услышим?

– Ну, к одиннадцати он вернется же, наверное… – Мика доела бутерброд. – Посидим несколько часов, подождем… Вы как на счет секса для того, чтобы убить время?

– Я… – Зорин чуть не подавился чаем.

– Шутка, проехали… Я тогда пойду в комп пялиться, а вы можете либо здесь, либо на диване, либо на кровати… Но на кровати обутым нельзя… И посуду помойте, – Мика ушла из кухни.

Зорин вымыл чашки. Постоял на кухне перед окном, пытаясь что-то рассмотреть в темноте, потом пошел к телевизору.

– Кино поставить? У меня есть старые, из вашей юности. Хотите «Волга-Волга»? – спросила Мика, не отрываясь от монитора.

– Спасибо, я как-то все еще не привык к звуковому кино, – сказал Зорин.

Мика оглянулась и показала большой палец:

– Зачтено. Так, глядишь, к полуночи у нас и соитие тел состоится.

Зорин сел на диван.

Все происходящее было нереальным. Невозможным было все происходящее. Зорин потер виски. И все-таки это было. Исчез целый этаж в подъезде… Зорин спохватился, что не проверил в остальных подъездах. Он с трудом представлял себе, как мог исчезнуть целый этаж дома, притом что снаружи все выглядит целым и обыкновенным, но мысль, что в одном подъезде может быть восемь этажей, а в другом девять – в голове не укладывалась напрочь.

Зорин посмотрел на мобильник. Девятнадцать ноль три.

В конце концов, можно просто позвонить Юрке, чтобы вроде как договориться о встрече на завтра-послезавтра. Придумать причину. Денег попросить – он просто пришлет. Мебель передвинуть? Ерунда, посоветует нанять бригаду. Вот, можно попросить оценить будущую жену. Тут даже он не сможет внятно отмазаться. Значит, звоним, говорим, что очень хотим предъявить ему свою будущую жену, а потом, как бы между прочим, уточнить, когда Юрка собирается приехать домой.

Зорин нажал кнопку вызова и включил громкую связь.

– Да? Чего тебе еще нужно, блудила? – спросил, не здороваясь, Манченко. – Как же ты квартиру забыл, лунатик? А еще друг…

– Ну, склероз попутал, – сказал Зорин. – Доживешь до моих лет…

– Через полгода, – напомнил Юрка. – И только попробуйте не собраться.

– Может, и раньше придется съезд устраивать, – собравшись с силами, произнес Зорин.

– Что случилось? – насторожился Юрка.

– Я тут вроде решил жениться… – сказал Зорин. – Хотел смотрины устроить, может, отговорите…

– Где? Когда? – быстро спросил Юрка.

Обычный Юрка, свой, насквозь знакомый. Именно так он и должен был отреагировать на слова приятеля о женитьбе.

– Завтра. Или послезавтра. На неделе, в общем, как вы с ребятами сможете… – выдавил Зорин.

Ну, не мог он врать другу, будто ежа пытался выплюнуть – и глупо, и больно, и неприятно. И незачем было в рот совать.

– Заметано. Когда решишь и согласуешь с остальными – поставь меня перед фактом, – сказал Манченко. – Я все брошу, пройду по головам, переступая через трупы сотрудников и клиентов.

– Ага, ладно… Я с тебя хотел, собственно, начать. Это ты у нас самый занятой… – Зорин затаил дыхание. – Вон, даже в такую погоду дома не сидишь. Говорили, что к ночи еще сильнее погода разгуляется, как ты возвращаться будешь?

– А я уже дома. Знал бы, из-за какой ерунды панику устроили, в жизни бы в такую заверть не полез. Еще и с тобой в результате разминулись… Ну ладно, у меня тут пельмени скоро убегать начнут. В общем, звони, как только… Пока!

– Пока… – сказал Зорин отключившемуся телефону.

– Хорошо поговорили, достоверно, – Мика стояла в дверях комнаты, скрестив руки на груди. – Что будем делать дальше? В дверь вломиться не получится по причине отсутствия таковой.

– Для начала нужно выйти наружу и посмотреть на окна – светятся или нет.

– Можно и с балкона глянуть, – сказала Мика решительно. – Если высунуться, то видно окно кухни и маленькой комнаты. Пошли смотреть.

Окна у Юрки светились. И на кухне, и в комнате. Мика еще выглянула из своего кухонного окна и сказала, что и в другой комнате свет горит.

– Не экономит твой друг электричество, – подвела итог Мика, заодно переходя на «ты». – Что будем делать, Малдер?

– Не знаю, Скалли, – усмехнулся Зорин. – Можно постучать палкой в потолок.

– А ты бы сам пошел выяснять, зачем тебе снизу стучат? Вот и он не пойдет. – Мика, задумавшись, дергала серьгу, продетую в нос, и Зорин испугался, что нос может разорваться.

– Слушай, а вдруг это только тебя на этаж не пускает нечистая сила? – вскинулась Мика. – И меня из-за тебя тоже не пустила. Может такое быть?

– Нечистая сила?

– Ну, инопланетяне, если тебе больше инопланетяне нравятся, – отмахнулась Мика. – Подожди, я сбегаю.

Через минуту Мика вернулась и сообщила, что таки да, таки девятый.

– У тебя веревка крепкая есть? – спросил Зорин задумчиво.

– Зачем?

– Сделать что-то вроде крюка, забросить на его балкон… Я бы попытался залезть…

– Попытался – это такой эвфемизм для «навернулся с седьмого этажа»? – поинтересовалась Мика. – Я не то чтобы очень хорошо разбираюсь в мужчинах, но ты не производишь впечатления человека, способного в такую метель, по морозу забраться по веревке на следующий этаж. Причем о метели и морозе я упоминаю только для того, чтобы пощадить твое самолюбие.

– Оценил, тронут, – буркнул Зорин.

Мика совершенно права, не вытащит он себя по веревке наверх, ни в метель, ни при ясном солнце. Давненько спортом не занимался господин Зорин. И еще любит покушать господин Зорин. И…

Зорин чуть не ляпнул, что сама Мика, наверное, легко бы преодолела препятствие, но одернул себя. Мужику нельзя вместо себя подставлять женщину. Ну и с чего бы это Мике туда лезть, рискуя сорваться. Там, между прочим, не ее друг сейчас находится.

– Подняться ты не сможешь, – сказала Мика, – а вот спуститься…

– В смысле?

– В смысле, с девятого этажа спуститься.

– А если там ничего нет?

– Тогда спустишься на седьмой, ко мне. В объятия.

– Меня кто-то пустит в квартиру?.. – неуверенно начал Зорин.

– Тебя нет, а меня… Я тебе не говорила, что хорошо умею убеждать? Я даже на форумах иногда заставляю троллей извиняться и признавать мою правоту, – Мика заглянула в шкаф и вытащила моток толстой веревки. – У меня как раз приятель альпинистскую веревку оставил. Полезешь?

– Полезу, – как можно решительнее ответил Зорин. – Пошли договариваться.

– Чур, я первая! – засмеялась Мика и вышла из квартиры.

Зорин остался ждать в коридоре.

Через пару минут дверь открылась, и Мика, схватив Зорина за рукав, потащила его наверх.

– Значит, зовут его Андрей Петрович, можно просто Петрович, а нам нужно попасть на восьмой этаж, потому что дверь захлопнулась.

– И он разрешит? – не поверил Зорин.

– За твои пятьдесят долларов – еще и с удовольствием.

Андрей Петрович оказался потрепанным мужиком лет шестидесяти, с носом, покрытым лиловыми и красными прожилками и явственно дрожащими пальцами рук. Хотя рукопожатие у него оказалось крепким.

– Как же это вы так дверь захлопнули? – покачал головой Петрович. – Замок надо другой поставить…

– Да вот так как-то… – махнула рукой Мика. – Со мной о чем угодно забудешь. Даже на лестничной клетке…

– Это да, – подтвердил Петрович, окинув взглядом фигуру Мики. – Это точно. Может, самогончику перед экспедицией? Для храбрости?

– Ага, и чтобы летелось лучше, – поддержала Мика. – Выпьешь, Саша?

Зорин не ответил. Прошел на балкон, прикинул, что поручень выдержит его вес, начал вязать узел. Тот отчего-то не получался, все норовил развязаться, вмешалась Мика и в два счета все закрепила.

– Давай мы еще и тебя подвесим, – сказала она, опутывая Зорина веревкой. – По вот этой будешь спускаться, а вот эта тебя удержит… я надеюсь… если ты сорвешься.

– Хорошо, – совсем упавшим голосом произнес Зорин.

Здесь, на балконе девятого этажа, затея выглядела совсем уж безумной. Ветер и снег лупили Зорина по телу и по лицу изо всех сил, руки начинали замерзать.

– Ты давай, мужик, быстрее, – посоветовал Петрович и поставил табурет возле перил балкона. – А то замерзнешь, руки держать не будут…

– Я закрепила, – сказала Мика. – Не нужно бояться, смерти нет, а есть вечное перерождение…

– Спасибо, это успокаивает.

– Меня заводят рисковые мужики, – прошептала Мика Зорину на ухо. – Долетишь до седьмого этажа живым – отдамся. Вот честное слово – отдамся изо всех сил. Кстати…

– Что кстати?

– А ты не задумывался – вдруг это мои козни? – тихонько спросила Мика, прижавшись к Зорину. – Это я колдунья, мужиков к себе затаскиваю, вместе с квартирами.

– Или биоробот, – сказал Зорин.

– Я пошла тебя ловить, – Мика неожиданно поцеловала Зорина в губы и ушла с балкона.

– Давай, что ли… – сказал Петрович, и Зорин, держась за веревку, лег животом на перила.

Тут всего-то метра три, напомнил себе Зорин на всякий случай. Ну, плюс метр перил. Если повиснуть на руках, то там до нижнего балкона будет всего метра полтора. Раскачаться и спрыгнуть…

Я тебе спрыгну, выругался про себя Зорин. Никаких прыжков. Ухватиться за веревку как следует… Идиот, тоже придумал развлечение. Ведь был уверен, что не способен на глупости, и вот, пожалуйста… Может, Мика и вправду ведьма? Биоробот инопланетян.

Зорин перевалил ноги через перила, повис на руках. Тяжело и больно. И долго он так не провисит. Не мешкай, герой! Кто ты у нас? Бэтмен? Человек-паук? Или человек-лепешка? Человек-шмяк?

Держаться. Веревка толстая, шершавая, руки не скользят. Ветер, зараза, норовит раскачать, а потом и сбросить. Фигушки! Ни черта у тебя не получится, пробормотал Зорин. Ни черта…

Он стал ногами на перила Юркиного балкона. Спокойно, не расслабляться. Еще нужно спуститься на балкон… Нога скользнула по перилам, Зорина словно жаром обдало, будто и не было мороза и режущего снега.

Держась за веревку, Зорин спрыгнул на балкон. Наклонился, упершись руками в колени, замер, пытаясь восстановить дыхание и унять сердце, выбивающее о ребра барабанную дробь.

Все хорошо. Он – на восьмом этаже. Все хорошо. Отдышаться и постучать в балконную дверь. Вот Юрка удивится. Ведь удивится же? Еще бы, ни с того ни с сего на балконе оказывается его друг детства, лучший, можно сказать, друг…

Привет, говорит друг, а ты в курсе, что твоей квартиры на самом деле нет в доме? В курсе, что к тебе иначе как по веревке и попасть нельзя? И как ты, друг, умудрился не впустить меня несколько часов назад? Как ты смог уехать, а потом вернуться… Ты же уезжал и вернулся, ведь правда? Ты же мне не врал по телефону… Не врал ведь? Ты ведь не станешь врать своему другу…

– Эй, там, наверху!

Зорин выглянул с балкона, увидел лицо Мики.

– У тебя все нормально? – спросила Мика.

– Вроде.

– А я думала, что грохнешься, – сказала Мика. – Ну ладно, ты уже в дверь постучал?

– Не успел.

– Ладно, я жду.

Зорин повернулся к двери.

Штор у Юрки на окнах не было – только жалюзи. В комнате и на кухне они были открыты, а вот на балконной двери и окне – прикрыты почти до конца. Остались только светлые полоски, но заглянуть в щели не получалось.

Зорин дотронулся до двери.

Толкнул.

Дверь неожиданно подалась и приоткрылась. Зорин замер. Из квартиры доносилась тихая музыка… Или нет, не музыка, во всяком случае, не то, что Зорин привык музыкой называть. Там словно что-то вибрировало, меняя тональность от низких, почти неслышных звуков до высоких, пронзительных.

– Эй, товарищ Манченко, на выход! – хотел крикнуть Зорин, но не смог. Не вылетели слова из его глотки, застыли вязкими комками.

Зорин заглянул в открывшуюся щель.

Свет. Равномерный, рассеянный свет, словно не имеющий определенного источника, как будто вся комната была перегорожена матовым стеклом. Вибрирующим матовым стеклом. Запах… Какой-то странный запах, незнакомый и знакомый одновременно. Нет, не озон, и не что-то химическое. Даже особо резким и неприятным запах не был… Или был? Зорина бросило в дрожь. По лицу потек пот, словно кто-то вылил Зорину на голову ковш воды. Пот тек, застывая на щеках, на шее, проникая под рубашку, леденя спину между лопаток.

Потом пришла дрожь – откровенная, пугающая, унижающая дрожь. Даже сомнения не оставляющая в своей природе. Это не от холода колотило Зорина, а от страха. От ужаса, который в книгах называли именно леденящим. Мертвящий ужас сочился из-за приоткрытой балконной двери в квартиру лучшего друга. Сочился и медленно заполнял балкон, словно ледяная вода ванну. По щиколотки, до колен, до бедер…

Зорин понял, что почти не чувствует своих ног, что еще немного, и превратится в ледяную статую. Еще немного… Пару минут… Пару минут…

На балконе уже было светло, будто мерцающий маслянистый свет тоже вытекал сквозь щель. И это он сковывал тело Зорина, он заливал его ужасом…

Зорин схватился за веревку и прыгнул с балкона. Не перевалился через перила, как на девятом этаже, а именно прыгнул, выбросился с балкона. Веревка рванула руку, обожгла ладони, руки разжались, но кто-то уже схватил Зорина и втащил на балкон.

Удар коленями о перила. Холодное прикосновение снега к рукам и лицу. Хорошо.

– Хорошо… – прошептал Зорин.

– Что там? – спросил кто-то, склонившись над ним.

Мика.

– Не знаю, – сказал Зорин. – Мне просто стало страшно… Так страшно…

Зорин попытался встать, опершись на руки, руки подогнулись, и если бы не Мика, то он бы точно упал.

Мика завела его в квартиру, посадила на диван. Потом сбегала на балкон и крикнула Петровичу, что все в порядке, спасибо, выручили, все живы. Вернулась и села возле Зорина.

– Совсем плохо? – спросила она.

– Мне никогда не было так страшно, – тихо сказал Зорин. – Я даже не представлял себе, что может быть так страшно…

Он посмотрел на свои ладони – они саднили, были красными, будто обожженными, но кожу он не содрал.

Это хорошо, подумал Зорин.

– Слышишь, Мика… – Зорин с трудом перевел дыхание. – Ты выгляни с кухни, глянь – не видно, балконная дверь там, наверху, открыта?

– Закрыта, – сказала Мика, вернувшись. – Как была закрыта, так и… а что?

– Ничего, – сказал Зорин. – Извини.

– За что?

– Ну, не получится у тебя сегодня секса с рисковым мужиком… По двум причинам…

– Да ну тебя, я могу и с не рисковым. Ты меня вполне устраиваешь. А какая вторая причина?

– Я не смогу. И не захочу… Ты бы уезжала отсюда…

– Куда? – спросила Мика серьезно. – Я все свои деньги потратила на эту квартиру. Пять лет горбатилась на нее.

– Продай… – предложил Зорин, понимая, что несет чушь.

– Как же, то есть кого-то сюда поселить, кого не жалко?..

– Но ты же не понимаешь…

– А ты понимаешь? Тогда объясни мне… Давай, я слушаю.

– Не знаю… Но ведь что-то нужно делать. Ведь там… там что-то произошло… происходит…

Зазвонил телефон Зорина, Зорин вздрогнул, но это звонил не Юрка, это звонил Серега Новиков. Ему, оказывается, вот только что позвонил Юрка Манченко и сообщил про планы Зорина жениться. Это правда, спрашивал Серега. Ну ты молодец. Ну партизан, мать твою. Только смотри, чтобы она тебя не оседлала. Друзья – это навек…

– Хорошо, – сказал Зорин в трубку. – Я тебе потом позвоню. Я… Я у нее.

– Так что будем делать? – спросила Мика.

– Можно позвонить ментам, – Зорин посмотрел на телефон в своей руке. – Сказать, что пропал этаж. Как думаешь, приедут?

– Пришлют «Скорую».

– Наверное. Можно еще сказать, что из сто первой квартиры доносятся крики и выстрелы. Они приедут, поищут, начнут что-то делать… – Зорин оживился и посмотрел на Мику. – Ведь должны будут что-то сделать?

– Наверное. Я плохо знаю ментов. Может, лучше к участковому сходить? Ну, чтобы не вызывать панику раньше времени и не спугнуть…

– Кого не спугнуть?

– Ну… Этих, там… – Мика посмотрела на потолок.

– Биороботов?

– Да ну тебя… Сходишь к участковому? Я к нему как-то ходила по делу, вроде нормальный мужик, с пониманием. Он, наверное, сейчас на месте. Я с тобой могу сходить… – предложила Мика.

– Я сам, не нужно. Я сам схожу, ты только скажи – куда.

– Тут недалеко, – сказала Мика. – Ты легко найдешь.

И он легко нашел.

То ли метель стала тише, то ли повезло, но Зорин, проваливаясь по колено, пересек сад, вышел на дорогу как раз к школе, а там, по проходу между школой и детсадом добрался до участкового.

Он действительно был на месте. Капитан Токарев, Святослав Игоревич, как значилось на табличке возле его кабинета. Но дверь была закрыта. На стук входной двери из соседнего кабинета выглянул лейтенант, спросил, что нужно?

– Мне нужно поговорить с участковым, – сказал Зорин. – Очень нужно.

– Товарищ капитан занят, – сказал лейтенант, – можете поговорить со мной.

– Мне нужен капитан Токарев, – упрямо произнес Зорин. – Если он занят – я подожду. Но у меня очень срочное и важное дело.

– Что именно?

– Возможно, убийство, – сказал Зорин. – С отягчающими.

Какого черта ему в голову пришла эта фраза про отягчающие, он не понял, но на лейтенанта она произвела впечатление.

– Хорошо, – кивнул лейтенант, подошел к двери кабинета участкового и постучал.

– Что там? – спросили из-за дверей.

– Посетитель. Говорит – убийство. С отягчающими, – добавил лейтенант, оглянувшись на Зорина.

– Пусть входит.

Лейтенант открыл дверь – в кабинете кроме сейфа в углу был письменный стол с монитором компьютера, четыре стула для посетителей. На одном из стульев сидел мужик со следами недавних побоев на испитом лице.

Капитан размещался за письменным столом.

– Забери к себе Шустрика, – сказал капитан. – Пусть он расскажет, где сейчас Шамиль и Валька Дрыщ. И пусть подробно пояснит, откуда у него эти художества на лице.

Лейтенант поманил мужика пальцем, тот встал и, прихрамывая, вышел. Зорин вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь.

– Капитан Токарев, Святослав Игоревич, – представился, не вставая, участковый. – С кем имею честь?

Зорин представился, спохватился и протянул участковому свою визитку.

– Чему обязан, Александр Кириллович? – спросил участковый. – Вы присаживайтесь, чего там. Что там у нас про убийство.

– Ну, понимаете… – Зорин подумал, что сейчас придется обычному нормальному человеку рассказывать о пропавшем этаже, и предугадать, как этот обычный человек, капитан милиции, отреагирует на это, мягко говоря, неординарное заявление, было очень трудно. Или наоборот – очень просто.

Выгонит или выпихнет?

– Тут такое дело… – сказал Зорин. – Вы только выслушайте меня, пожалуйста. Это очень важно.

Капитан выслушал с непроницаемым лицом. Даже когда Зорин рассказал, как спускался по веревке на балкон сто первой квартиры, капитан ничего не сказал. Просто сидел и слушал, рисуя какие-то вензеля карандашом на листе бумаги.

– Все, – сказал Зорин, закончив рассказ.

– Хорошо, – кивнул капитан.

– Что, простите, хорошо? – не понял Зорин.

– Вы рассказали, я принял к сведению. Хорошо.

– Но… Что-то ведь нужно делать, – сказал Зорин.

– Нужно, – кивнул капитан. – Что именно?

– Я могу написать заявление. На чье имя писать? Вам или в райотдел?

– Или министру внутренних дел. – Капитан встал из-за стола, подошел к карте района. – Наверное, лучше министру.

Капитан нашел на карте дом номер три, сделал на нем отметку карандашом.

– Говорите, третий подъезд, восьмой этаж?

– Да.

– Весь?

– В подъезде – весь, – закипая, ответил Зорин. – А вы что, никак не собираетесь реагировать?

– Простите, – капитан вернулся к столу. – Там драка? Дебош?

– При чем здесь драка и дебош? – не понял Зорин. – Там произошло нечто…

– То есть вы хотите сказать, что ваш приятель пропал? Вы не можете с ним связаться? – капитан вздохнул. – Вы не можете до него дозвониться?

– Могу, но…

– Тогда что будет написано в заявлении? – поинтересовался капитан с самым доброжелательным выражением лица. – Пропал этаж, четыре квартиры. Причем снаружи дома все вроде нормально, по описи, а внутри, значит, этажа нет? Это как? Предположим, я приму ваше заявление. И обнаружу, что да, этажа нет. Я отправлю ваше заявление вместе с моим рапортом начальству. А начальство не поедет сюда проверять такую фантастику. Начальство просто даст мне по голове…

– Но я могу пойти прямо в райотдел…

– И к министру внутренних дел. – Капитан похлопал ладонью по листу бумаги. – Там вас встретят с широко распахнутыми объятиями.

– Прекратите корчить из себя идиота! – вспылил, не выдержав, Зорин. – Я пришел, чтобы сообщить вам о…

– А я принял к сведению ваше сообщение, – повысил голос и участковый. – Я его принял, я буду принимать по этому поводу меры.

– Но если вы не хотите принимать заявление! – уже не сдерживаясь, крикнул Зорин.

В комнату заглянул лейтенант:

– Нужна помощь, товарищ капитан?

– Нет, все нормально, – успокаиваясь, сказал участковый. – Тут гражданин Зорин сообщил мне о пропаже этажа в доме…

Что-то дрогнуло в лице лейтенанта. Побледнел он, что ли.

– Где? – спросил лейтенант. – Из списка?

– Новый, – сказал капитан, дернув щекой. – На Березовой, дом три, третий подъезд, восьмой этаж.

– Черт, – сказал лейтенант.

– Нужно будет завтра с утра сходить, глянуть. – Капитан взял со стола исчерканный лист бумаги и стал его складывать. Один раз, потом второй, тщательно заглаживая линии сгиба. Участковый делал парусный кораблик, узнал Зорин. Аккуратными и четкими движениями.

Это что ж получается, подумал Зорин. Это ж получается, что… Из списка, спросил лейтенант. То есть он хотел узнать, есть ли пропавший этаж в каком-то списке. А капитан ему ответил, что это новый случай, который нужно будет пойти осмотреть. Что же это получается – это получается, что не только квартира Манченко, не только весь этаж в этом доме, еще где-то произошло нечто подобное, и не однажды, если уж есть список. Целый список…

Зорин подошел к карте, присмотрелся. Вот карандашная пометка на доме номер три, ее только что сделал капитан Токарев. А вот еще карандашная точка, и еще. И еще…

Это выходит…

– Отойдите от карты! – потребовал лейтенант. – Вернитесь на свое место.

– Но ведь… – пробормотал Зорин.

– Сядьте на стул! – повысил голос лейтенант. – Иначе…

Зорин вернулся на стул.

– Ладно, Андрюха, я сам разберусь, – устало сказал участковый. – Ты к Шустрику иди, чтобы он не начудил чего. С него станется…

Лейтенант вышел, бросив настороженный взгляд на Зорина.

– Такие дела, – сказал участковый, когда дверь за лейтенантом закрылась. – Писать заявление будете?

– Давайте бумагу, – потребовал Зорин. – Как там вашего начальника зовут?

– Вначале пишите на мое имя, – почти спокойно посоветовал капитан. – Можете в двух экземплярах, я один заверю, что принял. Потом я вам отвечу. После этого – уже в райотдел. Или сразу идите в райотдел, но оттуда все равно мне ценное указание пришлют, чтобы я проверил. Давать бумагу?

Кулаки Зорина сжались. Захотелось сделать что-нибудь безумное. Громкое и отвратительное. Перевернуть письменный стол, например. Схватить стул и вышибить им окно, впустить в этот кабинет метель с улицы. Заорать захотелось что-нибудь матерное. Расшибить себе голову об стену. Схватить капитана за горло…

– Выпей, – сказал капитан и поставил перед Зориным рюмку с коньяком.

Свою он уже держал в руке.

– Может, полегчает, – невесело усмехнулся участковый.

– Ну да, – Зорин протянул руку к рюмке, но в последний момент отдернул. – Я выпью, а ты мне припаяешь хулиганство в нетрезвом виде…

– Я тебе могу припаять хулиганство в любом виде. Обратил внимание на нашего Шустрика? Вот он свидетелем и пойдет. Он может, в красках опишет, как ты бросался на сотрудника органов с целью завладеть табельным оружием. Ты не смотри, что Шустрик такой потертый, он у нас имеет философское образование, между прочим. Так что – пей, не бойся.

Капитан протянул рюмку и держал ее, пока Зорин, решившись, не взял свою и не цокнул легонько краем о край.

– За друзей, – сказал капитан. – За настоящих друзей.

Зорин опрокинул рюмку в рот, не почувствовав ни вкуса, ни градуса.

– Такие дела, – сказал капитан, поставив пустую рюмку на стол.

– Какие дела, – усталым голосом спросил Зорин. – Может, ты мне объяснишь, что здесь у вас происходит? Объяснишь?

– А я не знаю, что происходит. Результат – вижу, а что именно происходит, отчего и зачем – понятия не имею. Вот ты пришел, я запишу твою информацию и завтра отвезу ее в райотдел. Сдам, дополню тем, что Андрюха… лейтенант Коробов завтра с утра выяснит. Один подъезд пострадал или весь дом… Подниму материалы о том, кто в пропавших квартирах живет… жил. Об этом тоже сообщу начальству… – Капитан взял со стола бумажный кораблик, поставил его на край монитора.

– И что?.. – не выдержал паузы Зорин.

– И все, – сказал капитан. – И все, до следующего заявления неравнодушных граждан.

– То есть тебе приказали вот так отмечать эти исчезновения и больше ничего не делать? – тихо-тихо спросил Зорин.

У него в голове не укладывалось, что кто-то знает о происходящем, но ничего – совершенно ничего не делает. Собирает отчеты, складирует их – и все?..

– У меня приказ: постоянно мониторить обстановку. Ходить по домам, смотреть, где снова проявилась эта штука. И докладывать.

– И ты ходишь?

– Угадай, – с болезненным выражением на лице усмехнулся участковый. – Не хожу. Не проверяю. У меня и так работы выше крыши. Народ пьет, буянит, ссорится с соседями, нарушает законы, с хранением оружия чудит… Это все на мне и Андрюхе. И если я еще стану интересоваться всем этим… – капитан указал большим пальцем через плечо на карту района, – то…

– Совсем запаришься? – осведомился Зорин. – Переработаешься?

Капитан не ответил. Молча полез в ящик стола, достал синюю пластиковую папочку и бросил ее перед Зориным.

– Что это? – Зорин с подозрением посмотрел на папку.

– Я тут уже третий год работаю, – пояснил капитан. – А до меня тут был майор Синицын. Проработал три с половиной года. Вот он все это близко к сердцу принял. Стал выяснять, копаться – вот как ты, попытался через балкон залезть в квартиру…

– Залез?

– Не-а, не смог. Тоже испугался. Там вон написал, – капитан указал на папку. – Так и написал – струсил, не смог себя заставить.

– И что?

– Застрелился майор Синицын. Официально – во время чистки табельного оружия. Неофициально… Неофициально никто ничего не говорил. Когда меня на этот участок ставили, вручили вот эту папочку, а потом устроили небольшую экскурсию по району. Так что неофициально никто ничего не говорил и не объяснял. А я так думаю… – Капитан потер лоб. – Я думаю – испугался майор Синицын. Не выдержал. Понял, что ничего не может здесь поделать, подумал, что… Какая разница, что он подумал? Не смог он больше… Вот и выстрелил. Я потом узнавал – у него дочь уехала учиться за границу, в Германию. Замуж вышла. Часто писала через Сеть, звонила. Потом он попросил приятеля, который был в тех местах, заехать, гостинец передать. А тот… Тот не нашел ее квартиру. Понимаешь?

Зорин закрыл глаза.

– Вот Синицин и выстрелил себе в голову. Он думал, что все это происходит только здесь, у нас. И что это его не затронет. Он же… Он же любил свою дочку, все время интересовался, как она там… Дочка на похороны приехать не смогла, как мне сказали. Что-то там у нее не заладилось. Матери она помогает, я выяснял. Матери и брату. Деньги шлет. Подыскала для брата место в тамошнем университете… Мать сына не отпустила. Сильно поругалась и с ним, и с дочерью по телефону, но не отпустила… А так – дочка у нее хорошая. Не забывает. Деньги шлет, звонит… У нее там ребенок уже, только мать не поехала с внуком знакомиться, видно, ее Синицын предупредил… – участковый говорил медленно, сжав виски руками и глядя на столешницу перед собой.

С трудом говорил, как бы через силу.

– Неужели никто ничего не пытался выяснить? – тихо спросил Зорин. – Ученые, физики…

– Не знаю. Я спросил, мне сказали, чтобы я не лез, без меня разберутся. Я и не лезу… Я выполняю свои обязанности. Вон, видишь, грамоты на стене? Значит, хорошо выполняю. Чтобы на нашей работе с ума не сойти, нужно четко разделить все происходящее на две категории – могу я что-то сделать с этим или нет. Я могу заставить местных урок вести себя прилично – заставляю. А депутата приструнить, сделать так, чтобы он свою машину… вот его я не могу приструнить, потому даже и не пытаюсь. Понимаешь?

– Понимаю. Так спокойнее. Намного спокойнее, – сказал Зорин деревянным голосом. – То есть предупредить людей для тебя – слишком хлопотно. Сказать, что происходит такое…

– Какое происходит? – спросил участковый. – Что я скажу? Чудеса происходят? Колдунство происходит? И что будут делать люди? Что они будут делать, придумай, Зорин! Бросят свои квартиры, побегут в разные стороны? Ты в этом точно уверен? Ладно.

Капитан встал, вышел из-за стола, достал из шкафа теплую куртку и шапку.

– Пойдем прогуляемся. Пойдем-пойдем, воздухом свежим подышим.

В коридоре стоял лейтенант.

– Не ходите, Святослав Игоревич, – почти жалобным тоном попросил он. – Не нужно. Я завтра сам сбегаю, посмотрю…

– Вот, – поднял указательный палец участковый. – Смотри. Андрюша Коробов у нас холост и детей не имеет, посему полагает своим долгом женатого капитана Токарева, да еще и отца двух детей, не пускать в эти, как их… Как ты их называешь, Андрюха?

– Не ходите, – сказал лейтенант.

– Аномальные зоны, вот как он их называет. Извини, Андрюша, не получится. Я пойду пройдусь немного. Пойду пройдусь.

Участковый отодвинул лейтенанта в сторону, прошел по коридору к двери и оглянулся на Зорина:

– Пойдем, что ли…

И они пошли.

Ветер немного стих, уже можно было идти, не прикрывая лица руками. Снег сыпал, ложился на плечи, но лицо не сек.

– Так, глядишь, и весна скоро начнется, – сказал Токарев.

Зорин думал, что капитан пойдет к дому Юрки Манченко, но участковый повернул в противоположную сторону.

– Тут понимаешь, Зорин, – сказал капитан. – Тут ведь человеческий фактор имеет место. Гребаный человеческий фактор. Ты думаешь, что люди друг с другом общаются? Полагаешь, что… как там у классика – объективная реальность, данная нам в ощущениях? Вот ощущения нам и даны. Все просто – нас не интересует человек, нас волнуют функции, которые он исполняет. Вон там, в пятнадцатом доме, в квартире номер семь… Во-он там, видишь? Там мать живет с сыном. Постоянно ругаются, до драки доходит. Раз в месяц точно приходится к ним заходить, чтобы приструнить… Плохой сын, плохая мать… Правда?

Капитан оглянулся на Зорина, словно ожидая от него ответа.

– А у вдовы майора Синицына дочь хорошая. Заботливая. Звонит, деньги высылает… Не так? Вот твой друг, Манченко, так?

– Так.

– Он хороший друг? Если тебе помощь понадобится, он поможет? Деньгами поможет?

Зорин, помедлив, кивнул. Они с капитаном стояли под фонарем, хлопья снега вылетали из темноты в конус света и снова исчезали в темноте.

– Может, не важно, что ты его квартиру не нашел? – спросил капитан Токарев. – Ведь если бы ты сегодня не полез к нему – все было бы нормально. Ты бы и не заметил ничего. Обижался бы на него, но ведь ни в чем таком бы не подозревал? Не дергался, не прыгал бы с балкона на веревочке?

– Но…

– Да что «но»? Что «но», я тебя спрашиваю? Вот эта семейка, в квартире номер семь, они ведь и коммуналку со скрипом платят. К ним уже приставы приезжали, постоянно приходится их дергать, напоминать…

– И что?

– А твой друг, он ведь наверняка регулярно платит и за квартиру, и за воду, и за свет? Ведь платит же? Сейчас перевести деньги – раз плюнуть. Он и работать может, ни с кем не встречаясь. Заказал товар, перенаправил его клиентам, принял деньги на счет, отправил – все, он хороший партнер и надежный человек. Не так? – капитан махнул рукой и пошел мимо пятиэтажек к частному сектору.

Зорин молча шел за ним, пытаясь переварить то, что сейчас ему сказал участковый.

Мишка Медведь живет в Норильске. Он не может часто приезжать, это и дорого, и хлопотно. Но он всегда на связи, всегда поздравляет с праздниками, с днюхами опять же… Он ведь друг. А Олег Пелипейченко? Он ведь и живет недалеко, и не так чтобы слишком занят, но ведь не приезжает тоже. Не заходит. Его приглашают, он даже соглашается, но в последнюю минуту все срывается. Когда Зорин видел его последний… Черт, Зорин выругался. Не последний, а крайний раз. Не последний. Крайний раз они виделись как бы не год назад.

Если приехать к Олежке домой внезапно – у него дом на месте? Или как у Юрки Манченко квартира? Или все проще – жена Олежки не любит его приятелей, а тот, как любящий и верный муж, спокойно сидит под каблуком. И кто – Юрка или Олежка на самом деле настоящий друг, а кто – просто набор функций? И станет ли лучше Зорину теперь, когда он обнаружил…

– Капитан! – позвал Зорин.

– Что? – остановился участковый.

– А что, никто больше ничего не замечал? Ну ведь не только я приехал, кто-то ведь еще может появиться… ну, к другим людям, которые тоже… тоже пропали… Ведь приезжали? Приходили?

– Приходили, – кивнул Токарев. – Ты на моей памяти – четвертый.

– И что? Вы им всем тоже экскурсию проводили? И они успокоились?

– Приходили, я им советовал пойти в райотдел. Они больше не появлялись. А что?

Зорин молча смотрел на капитана.

– Что уставился? Больше не приходили.

– То есть их кто-то?.. – Зорин сделал неопределенный жест.

– Убили в райотделе? – спросил капитан. – А откуда я знаю? Может, и убили. Я, правда, двум из них звонил, интересовался. Все у них нормально. Сказали, что все им объяснили, во всем они разобрались.

– Звонили… – протянул Зорин. – То есть после их ухода ты их не видел?

– А ты когда видел всех, чьи номера записаны в твоей телефонной книжке? – осведомился капитан. – Или даже в твоем телефоне. Как часто ты с ними созваниваешься, Зорин? То есть у тебя в аппарате, скажем, полторы сотни номеров. Ты уверен, что в любой момент ты можешь связаться с любым из полутора сотен человек. С Васей из столярного цеха, с Андреем Петровичем из прокуратуры, с Анжелой из массажного салона? С каждым, в любой момент? Даже если бы и не исчезали этажи и квартиры, если бы жизнь оставалась простой и понятной, ты уверен, что все номера, все люди, зафиксированные в твоем телефоне, все еще такие же, как были, или вообще живы? Ты не задумывался над этим? Столяр Вася умер от цирроза, Андрея Петровича из прокуратуры посадили за взятку, а Анжела уехала в Турцию, где ее зарезали в кабаке. Но для тебя они все еще живы. Все еще строгают деревяшки, шьют дела и готовы за сто баксов на что угодно… Ты ведь не проверяешь свои записи. Не обновляешь… Зачем, ты ведь уверен, что мир неизменен. Важно не то, какой он на самом деле, а то, как ты его воспринимаешь.

– Глупость, – сказал Зорин, чтобы хоть что-то возразить. – Чушь и глупость…

– Чушь и глупость, – засмеялся участковый. – Конечно, конечно, чушь и глупость. Ладно, смотри сюда, вот сюда…

Зорин повернулся в ту сторону, куда указывал капитан.

Они уже вошли в район частной застройки. Некоторые дома все еще были старыми, с советских времен, а на некоторых участках уже стояли вполне себе особняки, в два-три этажа, с высокими стильными заборами, с освещенными периметрами и автоматическими воротами.

– Вот смотри, – сказал Токарев. – В доме номер десять по улице Клубной проживает семья Мальцевых. Папа, мама, их сынок шестнадцати лет. В доме номер десять…

– И что?

– Ничего. Этот малолетний засранец, Мальцев-младший, повадился всякую ерунду со своего компа рассылать. Его вычислили, наказали как-то – папа вмешался, отмазал. Сейчас мальчик вроде как остепенился, блогерствует понемногу, троллит, но в рамках, так сказать. У него пять тысяч читателей. Пять тысяч. Я иногда к нему на страницу заглядываю, просматриваю посты… я не понимаю большую часть из того, что они обсуждают, но это не важно. Важно то, что этот Мальцев живет в доме номер десять, – участковый достал из кармана куртки фонарик, включил.

Бело-голубой круг скользнул по забору. Остановился на табличке с номером.

«Клубная, 8», – прочитал Зорин.

– А вот там… – круг перелетел на соседний забор. – Вот там у нас номер двенадцать.

«Клубная, 12» – прочитал Зорин.

– Забавно? – Капитан несколько раз перемещал луч от фонарика с одной таблички на другую. – Восемь – двенадцать, восемь – двенадцать… А семья Мальцевых живет в десятом. Я у них был полтора года назад. Общались. Папа – нормальный мужик, мама – так и не пришла в себя от внезапно навалившегося богатства. Сын, опять же, блогер знатный, активный и все такое… Только дома их нет. Вон глянь, два забора стоят вплотную друг к другу. Там даже и сантиметра расстояния нет. Видишь? Когда Мальцевы купили дом, в соседних все еще доживали старики. А когда старики умерли, их дома с участками продали внуки. Полгода назад и пять месяцев назад. Думаешь, кого-то из внуков или покупателей удивило, что нет номера десять на улице? Им участки продали, зарегистрировали. И все. Правда просто? А мальчишка в Сети. И у папы бизнес идет, я выяснял. А вот там… – капитан резко повернулся и указал пальцем на длинную двенадцатиэтажку, стоявшую неподалеку. – Вон, третий этаж, второй подъезд слева. Видишь? Там вроде живет семья. Вроде живут. Только их квартиры нет. Всего этажа нет.

– И соседи…

– Что соседи? Соседи либо не обращают внимания, либо боятся… Боятся, что если заявить, то приедут серьезные товарищи и всех выселят. Это же опасно, наверное. Выселят и денег не вернут. Да и ничего ведь не происходит страшного, согласись. Соседи не топают, водой не заливают, музыку за полночь не врубают… Налоги платят, в акциях протестных не участвуют – и от государства к ним претензий нет. Почтой не пользуются, только электронной. Имеют наверняка массу друзей и просто приятелей по всяким «Одноклассникам» и «Фейсбукам». Фотки выставляют, лайки всякие – что еще нужно для дружбы? Собраться водки попить? Жизнь такая, что времени на все это нет. Не хватает времени…

– И что? Поэтому власти не занимаются пропавшими?

– Как? И зачем? Эвакуировать? Куда? И где уверенность, что и там, куда их вывезут, не будет все так же? Посадят в автобусы, отправят, из того города-поселка-села сообщат, что автобусы прибыли. По телефону сообщат или через компьютер. И ты будешь уверен? Ты будешь уверен в том, что нормально? Что отворачиваешься? А если все оставить как есть, то… У меня на территории проживает двадцать с лишним тысяч человек. А пропавших – чуть больше сотни. В процентах пересчитать? Полпроцента получается. Понял? Всего полпроцента, – капитан сплюнул. – Вон, смотри. Четвертый подъезд, пятый этаж. Восьмой подъезд, одиннадцатый этаж. Соседний дом – квартира на третьем, но ее окон отсюда не видно.

– И ты будешь просто ждать? Вот так ждать, когда все больше и больше квартир… людей…

– Ладно, предположим, я пойду по квартирам, буду вытаскивать жильцов, тыкать их носами в пропажи и требовать, чтобы люди спасались, перестали тупо перезваниваться и переписываться, а обязательно ходили друг к другу в гости – меня послушают? А если послушают… Будет лучше? Лучше будет, если начнется паника, и народ бросится в поля и леса? И ты полагаешь, что в этих лесах и полях они все будут в безопасности? Когда наступает конец света, от него не спрячешься. Постапокалипсис выдумали писатели, никакого пост– у апокалипсиса быть не может. Не предусмотрено, видите ли… Знаешь ли ты о нем, не знаешь – все равно мимо тебя это не пройдет. Как наводнение. Или эпидемия… Хотя при эпидемии у кого-то может оказаться иммунитет, – участковый зачерпнул горсть снега и стал есть. – А здесь… Здесь иммунитета быть не может. Все просто закончится. Будут пустые улицы…

– Но люди же заметят, что их становится меньше, – сказал Зорин, осознавая, что говорит глупость.

– Правда? Ты сможешь определить, что в твоем городе вместо полутора миллионов живет миллион людей? На глаз – сможешь?

– Но ведь перепись…

– Конечно, перепись. И что, ты лично проверишь каждый опросный лист? Или твои ощущения позволят тебе определить правду и угрозу? Ты никогда не отмечал на карте своего родного города места, в которых не бывал? Для интересу? Хотя проще было бы отметить те места, где был. Которые видел. Попробуй, смешно получится. Ты прожил в этом городе сорок с лишним лет, и ты даже не видел большей части его. Где-то не был вообще, а где-то просто проезжал, рассматривая фасады. А если за фасадами ничего не было? Если там была пустота? Для тебя это что-то меняет? Африка, Азия – их, может, нет, уже нет или никогда не было…

– Я был в Египте и в Таиланде, – механически возразил Зорин.

– А да, конечно. Нет Африки, есть Хургада, Шарм-эль-Шейх, Каир с Александрией… Линия побережья и другие туристические центры! – засмеялся капитан. – И Таиланд посреди пустоты. Пустота там была всегда или появилась только недавно – какая разница? Ты летал в Тай, но для твоих соседей-пенсионеров – это только картинка в телевизоре. Для большинства из людей – весь мир, кроме их дома, двора, квартиры – только картинка в телевизоре. Они выполняют законы, принятые кем-то на экране, я выполняю приказы кого-то, кто был назначен этими же, с экрана… А может, уже и столицы нет? Может, мое городское начальство едет в столицу на доклад, обнаруживает, что нет там ничего, возвращается домой, в поте и ужасе, а им уже приказ приходит по факсу или через компьютер? Этого не может быть? Я тебя спрашиваю – не может?

– Это бы уже заметили… Рано или поздно – заметили бы… – стараясь говорить твердо, возразил Зорин.

– А если это только что началось? – спросил участковый. – Если это началось давно, но сейчас все ускоряется и ускоряется? Люди перестали держаться друг за друга, и весь мир валится в тартарары? А мы только смотрим на все это и пытаемся не сойти с ума. А наиболее умные еще и пытаются что-то на этом заработать…

– Что можно на этом заработать? – простонал Зорин. – Ты уже совсем с ума сошел, капитан…

– Да? Совсем? А если предположить – только предположить, что тот список, который мне приказано отслеживать и пополнять, это же избиратели, мать их так, электорат. И это те люди, которые точно, на сто процентов, на избирательные участки не пойдут. Их голоса можно использовать как угодно. Сейчас это полпроцента, а завтра – два, четыре… Эти голоса денег стоят, если разобраться… – Капитан вздохнул со всхлипом и сел в сугроб, прижимая руки к лицу.

– Ну чего ты?.. – пробормотал Зорин. – Что ты…

– У тебя дети есть? – глухо спросил участковый.

– Нет. И жены нет. А что?

– А у меня – двое. Что мне делать? Жена уже сейчас говорит, что нужно будет их отправлять учиться куда подальше. Старшему десять, младшему восемь, но уже сейчас нужно думать об их будущем. О будущем, понимаешь? А оно у них есть? Кто мне объяснит – есть у них будущее или нет? Может, завтра и в моем доме это начнется. Я каждый день, уходя на работу и возвращаясь, прохожу по этажам всех четырех подъездов, дураком выгляжу, но иду, считаю… И если завтра утром или сегодня вечером я вдруг увижу, что началось в моем доме – что мне делать? Что мне делать? С каждым днем я все лучше понимаю своего предшественника, майора Синицына. И я уже давно не чистил свой пистолет, – участковый сгреб обеими руками снег и с силой потер лицо. – Я не знаю, что делать… Не знаю… Может, самому позаботиться о своей семье? Когда это начнется, приблизится к нам, может… А вдруг я ошибаюсь? Вдруг все это не гибель, не исчезновение, а переход в новый мир, к новой жизни? А я убью?.. А эта штука ускоряется… Когда я принял дела, в микрорайоне было десять объектов. Сейчас – втрое больше. Десять объектов за все время и двадцать за последние три года. Ускоряется? Или уже везде произошло и только в нашем великом городе немного замешкалось? Ты мне можешь объяснить? Можешь? И кто мне сможет объяснить? Библия? Так нет в ней про такое. Там людям оставлен выбор, там… Или мы тоже можем выбирать? Если бы мы жили по-другому…

Капитан застонал, и выглядело все это настолько дико и страшно, что Зорин захотел уйти… убежать подальше, чтобы не видеть раскачивающегося в снегу человека и не слышать звериного воя, вырывающегося у него из груди.

– Я пойду? – спросил Зорин.

– Иди, – сказал участковый.

Зорин медленно побрел вдоль домов.

Метель закончилась, ветер стих – устал, наверное. Зато мороз, похоже, крепчал – снег начинал скрипеть под подошвами.

И что теперь делать, подумал Зорин. Просто жить, будто ничего не случилось? Надо будет парней предупредить. Рассказать. Позвонить и… Нет, не позвонить, нужно обязательно заехать к каждому и рассказать. Поклясться чем угодно, хоть памятью Рыжего, и просить, чтобы они не ездили к Юрке. Чтобы знали, были осторожнее…

Как тут можно быть осторожнее? Как можно быть осторожнее в этом безумии? Чаще встречаться с друзьями? Ходить по знакомым, заводить новых приятелей? Цепляться за этот мир, чтобы друзья не исчезали? Не превращались в голую функцию, в телефонные голоса или строчки электронных писем? Попытаться их удержать здесь, в этом мире? Или…

Оказывается, Зорин пришел к дому Манченко. Осознав это, Зорин остановился перед подъездом, посмотрел наверх – у Юрки светилось только одно окно – в той самой комнате с балконом, куда так и не решился войти Зорин. Может, плюнуть на все и попробовать еще раз? Позвонить сейчас Юрке и попросить выйти на балкон? Может, если он согласится, то это каким-то образом уничтожит этот кошмар?

Он просто выйдет на балкон, махнет рукой и скажет, чтобы Зорин поднимался наверх. А Зорин скажет, чтобы Юрка спускался. И все будет хорошо. Не так много людей на Земле, которых Зорин называет друзьями и ради которых готов на все. Серега Новиков, Гаврила Репнин… Юрка Манченко.

Зорин достал из кармана телефон. Постоял, размышляя. Или лучше все-таки попытаться проникнуть в квартиру через балкон? Может, все только примерещилось Зорину? Был страх, но это сам Зорин себя испугал. Сам себя испугал.

Мика предлагала прорезать потолок «болгаркой», вспомнил Зорин. А если так? Если так и поступить? Не прямо сейчас, конечно, не в двенадцатом часу.

Нужно ее забрать из квартиры. Отвезти к себе. Если нужно – связать и вывести. Как он ее уговорит? Уговорит, найдет слова.

Зорин вышел из лифта, нажал кнопку звонка. Дверь открылась.

– Что, опять замок захлопнулся? – спросил Петрович, почесывая бок сквозь растянутую майку.

– Нет, – еле слышно сказал Зорин. – Я просто ошибся этажом. Ошибся.

– Бывает, – сказал Петрович.

Зорин спустился на этаж ниже. Остановился возле двери лифта. Достал из кармана мобильник и осветил цифру номера этажа. Шестерка.

Зорин спрятал мобильник в карман и медленно пошел по лестнице вниз, с трудом переставляя ноги. В голове было пусто. В груди было пусто. Не было ни мозга, ни сердца. Ничего не было.

Он вышел из подъезда и, не оглядываясь, пошел к автобусной остановке. Сел в подъехавший автобус.

«Конец света», – пробормотал Зорин, глядя перед собой и ничего не видя.

Конец этого гребаного света. Тихо, без грохота и взрывов. Без зомби и наводнений. Квартира за квартирой, дом за домом, не торопясь, но неумолимо, как Всемирный потоп.

В детстве Зорин читал, что если отстреливать белок, сидящих на одном дереве, по очереди снизу вверх, то можно будет убить всех – белки не заметят, что их расстреливают. Вот так и люди исчезнут, один за другим. Один за другим.

Инопланетяне или мироздание – какая разница?

Просто все идет к концу. К завершению. Останется земля, останутся многоэтажные дома, будут выполняться функции, важные человеческие функции. Кто-то будет с кем-то ругаться в Сети, рассылать спам, вести длинные дискуссии по разным поводам. Призраки будут даже перезваниваться друг с другом… Ни мучений, ни боли – все чисто, аккуратно, словно кто-то просто щелкает переключателями на пульте, обесточивая… обезлюдивая дома-поселки-города. Щелк-щелк-щелк… Осознают лампочки в гирляндах, что их выключают? Понимают, что скоро все они погаснут? И если понимают – что чувствуют?

Свою остановку Зорин проехал, пришлось выходить на конечной, ждать обратного автобуса. Мир вокруг Зорина расплывался в кляксу, сердце стучало неторопливо, ему было наплевать на то, что думает сейчас Зорин и что мир Зорина исчезает.

Кажется, Зорин кому-то звонил. Возможно, Гавриле или Сереге. Даже, кажется, пытался что-то объяснить, рассказать, что Юрка, что его квартира… Но, похоже, не смог.

Утром Зорин проснулся в своей квартире от сигнала своего мобильника.

– Ну ты, придурок! – с ходу заявил Гаврила. – Ты помнишь, что ночью творил?

– А что я творил? – спросил Зорин, оглядев себя.

Он лежал одетый на нерасстеленной кровати. Обутый лежал, покрывало было мокрым и грязным.

– Ты звонил мне и Сереге, нес какую-то чушь. Мы даже хотели ехать к тебе, но Юрка отговорил…

– Юрка? – Зорин сел на кровати.

– Ну да, Юрка. Позвонил и сказал, что ты и к нему звонил, но вроде бы уже из дому. У тебя что-то случилось? – В голосе Репнина звучала тревога. – Мы сейчас приедем.

– Хорошо, – сказал Зорин.

Так даже лучше, подумал он. Парни приедут, я им все расскажу.

– Мы сейчас с Юркой выходим, – сказал Гаврила. – Он заехал за Серегой, сейчас забирает меня, и мы едем. Держись там.

– А Серега у тебя?

– Он в Юркиной машине, а что?

– Ничего, – губы еле слушались Зорина. – А Юрка?

– А он возле меня. Дать трубку?

Не надо, хотел сказать Зорин, но не смог. Сидел, прижав трубку к уху, и ждал.

– Привет! – сказал Юрка. – Я уже ребят забрал, сейчас мы к тебе. Что-то ты всех нас напугал.

– Ты их забрал… – Зорин облизал пересохшие губы.

– Да. У тебя будем минут через сорок по таким дорогам. Дождись, никуда не уходи…

– Хорошо, – сказал Зорин. – Я дождусь.

Интересно, как это все будет происходить? Призрачный мерцающий свет просто затопит квартиру? Или придет боль, предсмертная агония?

Зорин вспомнил, что обещал Мишке Медведю переслать фотки с последнего празднования двадцать третьего февраля. Крайнего, поправил себя Зорин, но потом снова повторил – последнего. Хотя фотки он, наверное, все-таки перешлет. И не забудет поздравить Олежку Пелипейченко с днем рождения. Функции должны выполняться.

Можно было попытаться уйти. Встать, пока не поздно, с кровати, выйти из дома. Куда? Не важно. Просто уйти. Просто бежать. Стать бомжом, чтобы никто не мог застать его в квартире. Ведь исчезают квартиры, правда?

Интересно, подумал Зорин, а сколько среди бомжей таких беглецов, осознавших опасность и пытающихся хотя бы так, в грязи и холоде, продлить свое существование? Наверное, было бы интересно походить, расспрашивая… Наверное.

Только бежать – нет смысла. Совсем нет. Самым важным для него были друзья, его друзья. И если всех ожидает эта участь – чего тянуть? А вдруг прав капитан Токарев, и это не гибель, а просто переход? Конец этого света и начало другого? Или это путь в ад, наказание за то, что не смог жить правильно, не мог…

Зазвонил домофон.

– Да, – произнес Зорин в трубку.

– Привет, мы приехали, – сказал Юрка, и одновременно были слышны голоса Гаврилы и Сереги, о чем-то они спорили.

– Хорошо, – сказал Зорин. – Заходите, ребята, я вас жду.

Сергей Аваков

Сезон охоты[68]

Недаром Шпиль называли сердцем Персефоны. Этот небоскреб был одним из самых высоких в Солнечной системе, и уж точно самым высоким на ее периферии. Превосходили его лишь земные небоскребы, впрочем, и на Земле количество таких зданий можно было пересчитать по пальцам. Являясь политическим и экономическим центром Плутона, Шпиль постоянно был заполнен людьми. Бизнесмены, сенаторы, военные и ученые, толпы журналистов, здесь можно было встретить каждого из них. Уследить за таким наплывом посетителей и жильцов было крайне трудно. Как раз этим и планировал воспользоваться Ларс.

Прежде всего его интересовала система безопасности. Охрану Шпиля осуществляли целых три силовых структуры. Внутренние помещения, в частности жилые и общественные, – специальная служба безопасности. Грубо говоря, это было охранное агентство. Сотрудники ходили в костюмах и бронежилетах, на приемах и в среде бизнес-элиты бронежилеты не надевали. При себе имели легкое вооружение, пистолеты, в редких случаях пистолеты-пулеметы, но это во время тревоги либо при какой-нибудь явной угрозе. По мнению Ларса, они были самыми опасными врагами на пути к выходу: имели обширную базу данных посетителей небоскреба, а многих жителей знали в лицо. Эти люди находились в Шпиле круглые сутки, хорошо в нем ориентировались, как говорится, были в своей стихии. Конечно, против отряда республиканского спецназа не выстояли бы, что и было доказано не так давно, но для поимки нежеланного гостя были просто идеальным вариантом.

Второй службой являлись сотрудники полицейского департамента. Их снаряжение было намного серьезней. Имели при себе полный набор. На нижних уровнях при входе стояли с армейскими винтовками, по правительственным этажам патрулировали регулярно, носили компактные автоматы, были превосходно организованы, но для Ларса особой опасности не представляли. Люди в дорогих костюмах их совершенно не интересовали. Разграничение было четким: проверкой занималась служба безопасности, полиция охраняла особые участки, такие как правительственные этажи, зал Сената и фойе. В случае чего они могли очень быстро сгруппироваться для оказания поддержки на любом участке, если бы Шпиль внезапно атаковали. Но это вовсе не входило в задачи Ларса.

Наконец третьей службой являлся 111-й пехотный батальон Сил Самообороны Плутона. Военные, бывшие повстанцы, сумевшие выбить с Персефоны даже республиканскую армию. В боевых условиях крайне сильный противник, в обиходе у них весь спектр вооружений – от штурмовых винтовок до танков типа «Слон», успешно отнятых у республиканцев. Носят военную полевую форму, бронежилеты, городской камуфляж, интегрированные каски и так далее. Пехотинцы охраняли въезд, а также всю прилегающую к Шпилю территорию. Блокпосты, патрули, круглосуточная охрана на случай, если вдруг Шпиль осадят, либо в него проникнут, как было во время захвата перед высадкой республиканских войск. Однако для Ларса они тоже не должны были представлять совершенно никакой опасности. На самом деле он вообще не планировал их встретить. Только лишь при выезде с парковки. Но там военные полагались на работу службы охраны, и если машину пропускали, то и они не задерживали.

Для Ларса было важно, чтобы его как можно дольше не пробивали по базе. Как это было сделать, если повсюду висели камеры? План отхода был подготовлен заранее. Лифты работали лишь с ключ-картой. У Ларса была одна, но он уже пользовался ею перед покушением, второй у него не было. Зато у Ларса был костюм для приема и планшет. Именно так он и шел к ближайшему залу, опустив голову, внимательно читая что-то на своем устройстве.

Зайдя туда, Ларс немного осмотрелся. Многие люди стояли или расхаживали по залу с бокалами, другие сидели за столиками: обсуждали дела или просто общались под легкую ненавязчивую музыку.

Ларс сел за столик и начал ждать, не отрываясь от своего планшета. Подошедшего официанта отправил за меню. В зале было всего два охранника, но подозрения он в них не вызвал. Таких посетителей, особенно из числа постояльцев, в Шпиле было много.

Вскоре наконец-то представился шанс. Сидевшие через несколько столиков люди начали прощаться. Супружеская пара встала из-за стола и направилась к выходу. В свою очередь Ларс, закрыв меню с недовольным видом, также покинул столик и отправился за ними. Торопиться было нельзя, но и отставать тоже. Попутно изучая цены на недвижимость, ему удалось догнать их до лифта.

– Вам на какой этаж? – спросил мужчина, приложив свою карту.

– Что? – приподнял голову Ларс. – О, мне парковка, – открыто улыбнулся он.

Улыбнувшись в ответ, мужчина нажал две кнопки.

Вначале лифт поднялся на два этажа выше, видимо, там и жила пара, а затем поехал вниз, попутно останавливаясь то на одном, то на другом этаже. В итоге на парковку приехало трое, включая Ларса. Половина пути была пройдена. Дело оставалось за малым, найти машину и выехать с парковки, оставив позади Шпиль. Ларс был настоящим ветераном в подобных делах. Волнение никак не проявлялось на его лице. Все переживания он оставлял внутри. Несомненно, как и любому другому человеку, подобные чувства не были ему чужды. Однако если в такие моменты адреналин у многих зашкаливал, то Ларс умел держать себя в руках, подавляя нежелательные эмоции.

Найти автомобиль не составляло никакой проблемы. Он занимал парковочное место покинутых апартаментов. Все это было заготовлено заранее: Ларс уже имел ключ-идентификатор, а также персональный код. Не совсем безопасно, а, по мнению Ларса, даже по-дилетантски, но, как будто бы в насмешку над его мнением, других вариантов не было.

Дойдя до автомобиля дорогой континентальной марки, он ввел код и залез внутрь. Спортивный купе ярко-синего цвета, взревев и прогнав обороты, спокойно двинулся к ближайшему подъемнику. Лифт для автомобилей поднял Ларса на несколько уровней выше, туда, где был расположен выезд. Как только поднялись ставни и загорелся зеленый свет, Ларс тронулся дальше. С минуту блужданий по светлым помещениям стоянки, и вот он – долгожданный выезд, всего несколько метров отделяло Ларса от успеха. Жаль, его напарник так до этого и не дожил. Сбавив скорость, он подъехал к шлагбауму, а когда система считала номера и выявила поступивший запрос, проехал дальше, выехав с парковки. Стоявшие там охранники взглянули на это лишь мельком, поток машин, миновавших их пост в этот момент, оказался плотным, – огромное везение для Ларса, что он оказался не одинок. За ним ехало две машины, а еще одна въезжала на парковку. Волнение не отступало и, наверное, достигло своей предельной точки, когда, проехав по территории Шпиля, Ларс приблизился к армейскому блокпосту. Примерно двадцать человек охраны, бойцы ССП, часть из них патрулировали оборудованную стену, другие контролировали проезд. Пятеро осматривали стоящий на обочине грузовик. Насколько успел заметить Ларс, документы проверялись выборочно и не у каждого покидающего территорию Шпиля. Что касалось въезжающих, то их шерстили всех без исключения.

Конечно, автомобиль Ларса привлек внимание. Бойцы просто не могли пропустить такой экземпляр. Решив поддержать их интерес, Ларс погазовал холостыми, что вызвало радостные крики. Улыбнувшись, стоящий перед автомобилем офицер подал знак проезжать дальше. Кивнув, Ларс прибавил скорости, проехав остаток поста под рев движка, и уже через некоторое время синий купе выехал на эстакаду и взял направление на центральные районы первого сектора.

Наверное, не было в Солнечной системе мест, столь сильно напоминающих безграничный Полис Земли, чем бизнес-центр Персефоны, сектора с первого по третий, плотная застройка его небоскребов глубоко уходила на нижние уровни и возвышалась над всей остальной частью станции. Говорят, что в ясную погоду можно было увидеть огни бизнес-центра даже со стороны шахт. Ларс, не раз бывавший на материнской планете Континентального Союза, мог подтвердить такое сходство, однако считал, что у Персефоны все же была определенная особенность, и под этой особенностью он подразумевал, во-первых, более современную архитектуру зданий – станция была несоразмерно моложе знаменитого Полиса, во-вторых, совершенно иной социальный климат на нижних уровнях. И даже несмотря на то, что силам самообороны Плутона удалось взять нижние уровни практически под полный контроль, ситуация, царившая там, крайне резко отличалась от той, что была на поверхности.

Спуститься на нижние уровни, перекрытые после начала армейской операции, было непросто. Все спуски оказались недоступны и взяты под усиленную охрану силами самообороны, служебные и другие специальные ходы – запечатаны. В целом изоляция была проведена грамотно, и для граждан оказалась весьма эффективной, однако РСГБ имела свои ходы, о которых Шпиль не мог знать в принципе. Даже УВР КС Земли не располагало информацией об их нахождении. Несколько таких ходов оказались повреждены либо уничтожены вследствие боев, когда на станции присутствовал республиканский контингент, либо после оккупации мятежниками во время противостояния с бандформированиями на нижних уровнях. Но большая часть должна была остаться невредимой. Именно к такому спуску направлялся Ларс.

Спуск был расположен в одном из небоскребов, на пересечении первого и второго секторов. Ларс, заблаговременно избавившись от автомобиля, направлялся к этому месту на своих двоих. С того момента как он в последний раз выходил на улицы Персефоны, многое поменялось. Самым критичным оказался холод. Конечно, в багажнике автомобиля он нашел теплые вещи для передвижения по станции, но тут уже был необходим специальный костюм. По какой-то причине система отопления вырабатывала минимум тепла, и казалось, ее отключили вовсе. Вместе с тем на улицах практически не было людей. Была ли в этом причинно-следственная связь, либо и тому и другому послужили какие-либо иные обстоятельства? Было ли это последствием действий республиканской армии? Экономические проблемы, обрушившиеся на Шпиль, могли сейчас тащить эту станцию вниз, словно снежный ком, затрагивая все больше аспектов ее существования. Ларс рассчитывал получить подробный отчет о состоянии дел на станции по прибытии на конспиративную квартиру.

Вскоре он прибавил шагу, ближе к границе секторов холод усиливался. Что его ожидало на нижних уровнях, можно было лишь догадываться. Необходимо было как можно скорее добраться до квартиры, в них всегда оставляли костюмы с припасами. Конечно, Ларс задумывался о сбоях в системе отопления, однако действительность застала его врасплох. Скорее всего, отопление просто ограничили в целях экономии. Но если на поверхности это было возможно, то на нижних уровнях это могло стать настоящим геноцидом для местного населения. Многие там не имели даже ночлега.

«Мне нет до них никакого дела», – подумал Ларс, затем поднял руку, взглянув на консоль. Это было то самое место. Сверившись с картой, он осмотрел местность: довольно узкий переулок между двумя высотками, несколько подъездов и старый товарный магазин. Там же складское помещение, оборудованное подъемником для разгрузки небольших грузовиков, способных проехать между двух зданий. Проход РСГБ был расположен именно там. Магазин уже много лет не работал, числясь в продаже по неликвидной цене. Подъемный механизм, как и ворота в склад, покрыты инеем. Все это выглядело старым и заброшенным. Впрочем, проблем с этим объектом не было. Местные жители не обращали на него никакого внимания, запасными подъездами пользовались крайне редко, предпочитая парадный вход. Часть небоскреба, в котором был расположен магазин, была отдана под апартаменты, а часть – под офисы. В общем-то, стандартная практика для Персефоны.

Подойдя ближе к закрытой двери магазина, Ларс заметил, что сенсорный замок выведен из строя, рамка сломана, а дисплей разбит. Возможно, помещение пытались ограбить, может, что-то иное, да Ларса это мало интересовало, главное было попасть внутрь.

Пройдя чуть дальше, он забрался на постамент, там, где находились ворота в склад. Его ожидала примерно та же картина. Сенсор, встроенный в стену у ворот, хоть и не разбитый, никак не реагировал на прикосновения. Бросить этот проход, направившись к следующему? Ближайший находился уже во втором секторе, в северной его части. Путь туда занял бы несколько часов. Учитывая то, что Ларс от холода уже не чувствовал пальцев, эта перспектива его не особо радовала. Оставаться на улице было нельзя, ему пришлось бы делать остановки, греться в каких-нибудь барах или где-то еще. Персефона была просто напичкана камерами. Очень скоро его начнут искать, это было неизбежно. Не исключено, что уже сейчас покинутые им апартаменты осматривали. Для службы безопасности Шпиля было совсем не трудно ознакомиться с записью видеокамер парковки, как, впрочем, и для полицейского департамента. Ларс знал точно – нескольких часов у него не было. Нужно было как можно скорее попасть на нижние уровни.

Повозиться пришлось обстоятельно. Сенсор действительно не работал, хотя внешне выглядел исправно. Скорее все это было обесточено или повреждена проводка. В любом случае Ларс решил попробовать подключиться к сенсору с помощью консоли. Помогло то немногое, что он достал из багажника автомобиля. Сенсорный дисплей был полностью изолирован. Встроенный в стену, он был дополнительно укреплен прочной рамой – это являлось хоть какой-то защитой от внешнего воздействия, иначе любой мог бы попробовать взломать ключи доступа в надежде проникнуть на склад.

Достав армейский нож, Ларс попробовал ее снять. Сделал небольшие зазоры с нескольких сторон, а затем, вонзив нож до упора, изо всех сил потянул на себя, и вскоре рама поддалась, погнувшись и дав Ларсу возможность помочь себе руками. Ухватившись, он вырвал раму, а затем уже ножом подтолкнул к себе дисплей, чтобы подключиться к нему проводом с консоли.

После подачи питания дисплей загорелся. Несколько секунд система загружалась, затем Ларс ввел код, и, к его великой радости, ворота начали подниматься. Как оказалось, склад все же не был обесточен, иначе ворота просто не среагировали на ввод команды.

Прихватив с собой сорванную рамку, Ларс быстро зашел внутрь и закрыл за собой проход. Освещение работало лишь частично, поэтому пришлось включить фонарь на консоли. Осмотревшись, Ларс увидел проход в глубине склада. Подойдя ближе, слегка кивнул, его догадка оправдалась, – проход вел к прилавку в основном помещении магазина.

Несмотря на проблемы с отоплением на улицах, температура в небоскребах поддерживалась постоянно и бесперебойно. Хотя в помещении давно никого не было, все же здесь сохранялось тепло, что позволило Ларсу провести в нем некоторое время, согреться и набраться сил перед предстоящим спуском. На самом деле это место прекрасно бы подошло для конспиративной квартиры, но правила РСГБ были предельно четкими, все значимые объекты бизнес-центра должны были находиться ниже первого уровня. Даже попав сюда, агент вражеской службы не должен был выявить какую-либо причастность заброшенного магазина к республиканской разведке. Непосвященный вряд ли нашел бы люк, ведущий на нижние уровни. Чтобы подобраться к нему, даже Ларсу пришлось изрядно попотеть, передвигая огромные ящики на складе. В самой дальней его части, под целой горой железных блоков находился люк с кодовым замком. Воспользовавшись им раз, Ларс позже должен был отчитаться об этом руководству, для того чтобы служба отправила сюда нескольких офицеров, в чьи задачи входило наведение порядка. Ведь, закрыв за собой люк, Ларс оставит его на всеобщем обозрении: задвинуть ящики на место, увы, некому, да и сорванная рамка могла поставить под угрозу секретный объект.

Однако все это позже, а сейчас нужно было хотя бы добраться до цели. Нижние уровни – не самое легкое испытание. Ларс точно не знал, какая там была обстановка, шли ли там все еще бои, а если и закончились, то чем? Еще до покушения ему поступала информация о том, что Шпиль сумел добиться там внушительных результатов, но ведь все могло измениться. Точной уверенности не было ни в чем. Открыв люк, Ларс и для себя открыл своеобразный ящик Пандоры. Собравшись с мыслями, он залез внутрь, спустился чуть ниже и закрыл за собой крышку.

Поначалу было крайне неудобно – спускаться пришлось практически во тьме. Света, что давала консоль, не хватало для того, чтобы осветить происходящее внизу. Но когда Ларс все же достиг дна, сойдя с лестницы, окружающая среда начала наконец приобретать свои очертания. Оказалось, это был узкий коридор, ведущий прямиком к лифту, а точнее, к лифтовой шахте, потому что кабины не было, двери были открыты нараспашку и закреплены сварочным инструментом. В этом же коридоре находились, по всей видимости, и другие проходы, но двери, ведущие к ним, были также надежно заварены, вероятно, для того, чтобы в этот сектор не попал кто-нибудь непрошеный. Ларс не сомневался – все это помещение было частью небоскреба, уходящего глубоко к нижним уровням станции, прямо до самого ее фундамента. Многие помещения давно не использовались. Вообще, после резкого всплеска преступности на нижних уровнях, задолго до сегодняшнего дня, нижние части строений были надежно изолированы от проживающего на тех уровнях общества. И РСГБ не упустило возможности присвоить часть помещений себе. Служба не просто прорубила себе проход до ближайшей шахты, отнюдь, – тут была проведена серьезная работа. Любая возможность подъема по шахте была давным-давно пресечена владельцем здания, лестницы демонтированы, а верхняя часть изолирована бронированной перегородкой. Жители поверхности не жалели никаких денег на изоляцию от мешающих им элементов снизу. Однако, подойдя ближе, Ларс заметил прикрепленный возле шахты трос. Тут же находилось и специальное снаряжение для спуска и несколько шкафов с оружием и патронами. А еще… о счастье, несколько комплектов спецкостюмов для комфортной работы в условиях постоянного перебоя с теплоснабжением. Такой себе маленький отправной пункт, все равно что лагерь для героев перед спуском в ад. Оружие Ларсу было не нужно, того, что он достал из багажника, ему хватало. Конечно, можно было взять винтовку, пару таких, видимо, оставили для проведения спецопераций, но в его случае это было излишним. Там, внизу, ему нужно будет двигаться быстро и к тому же на виду. Надолго он там не задержится, свяжется с центром и тут же покинет объект, скорее всего, запечатав его. Если на нижних уровнях будут сновать отряды сил самообороны, такой вариант событий будет неизбежным. Судя по всему, в отличие от Шпиля, армия может стать настоящей головной болью. Придется обходить посты, если таковые будут, и, соответственно, патрули. Все будет зависеть от обстановки, но заранее Ларс уже готовил себя к самому худшему.

Переодевшись и закрепив к поясу трос, он залез в шахту и начал спуск. Изначально ему был известен необходимый уровень, и он надеялся выйти хотя бы где-то рядом от него. Но, как оказалось, специалисты из РСГБ и впрямь потрудились на славу. Во время спуска Ларс насчитал около трех перегородок толщиной примерно сорок сантиметров каждая. Во всех трех в том месте, где проходил трос, были проделаны круглые проходы, настолько широкие, что в них смог бы пролезть даже человек в шахтерском спецкостюме – довольно громоздком снаряжении, превосходящем по весу большинство гражданских версий.

Достигнув же необходимого уровня, Ларс взглянул вниз и понял, что трос уходит дальше, по всей видимости, вплоть до самого фундамента. Это как нельзя лучше подтверждало мнение, что если РСГБ за что-то бралось, то по-настоящему обстоятельно и с максимальной отдачей. Халтуру в службе не жаловали, а проявивших некомпетентность офицеров тут же изгоняли. Это в лучшем случае. Обычно же такие офицеры попадали под трибунал с дальнейшей путевкой на Метиду, на постоянное проживание в одиночную камеру, больше похожую на контейнер для приматов. Неудивительно, что, если случались провалы, сотрудники попросту пускали себе пулю в висок. Ларс не сомневался, Александр, не сумевший добраться до апартаментов после покушения, так и поступил. И хотя Ольшевский был одним из лучших, проверенным множеством успешно выполненных операций, сдача в плен на Каллисто расценивалась не иначе как государственная измена. Еще ни разу РСГБ не производило обмен агентами – у оппонентов попросту не было того, что можно было бы поменять.

Отцепившись от троса, Ларс осмотрелся. Очередной коридор, заполненный мраком. Выключив бесполезный фонарик, он надел маску, перейдя на прибор ночного видения. Тьма отступила, показав расположенную в конце коридора дверь. Ларс зашел в нее и обнаружил что-то вроде бойлерной. Технические помещения на этих уровнях давно никто не обслуживал. Генераторы не работали, соответственно, и отопление не подавалось. Каждая комната на этом этаже оставалась заброшенной. Продолжив свой путь, Ларс очень скоро попал в старые офисные помещения. Все было покрыто инеем – температура была крайне низкой. Пустые офисы, коридоры и приемные – все во тьме и под тонким слоем льда. Настоящий заброшенный мир, столкновение с которым могло бы навести грусть на любого. Показательный результат проводимой ранее Шпилем политики.

Наконец покинув гиблое место, Ларс вышел на улицы нижних уровней и понял, что мир, в который он только что попал, был намного хуже и ужаснее того, что остался позади. Трущобы, страх, ненависть и преступления. А еще здесь царили холод и смерть, и это являлось самой главной проблемой. Знало ли общество наверху о том, что происходило здесь?

Осторожно продвигаясь по улицам, Ларс увидел то, с чем бы предпочел никогда не сталкиваться. За долгие годы службы он бывал в самых разных местах, неоднократно видел смерть, убивал сам, был знаком с последствиями войны, экономических проблем, кризиса и бедности. Однако все это не шло ни в какое сравнение с тем, что ему пришлось увидеть здесь. Целые кварталы вымирали от холода. Обычно сюда даже не заглядывали армейские патрули. Тела местных жителей лежали повсюду. Их можно было увидеть как на улицах, так и в помещениях. Многие со следами гангрены, это было видно даже под ледяным налетом, словно саваном покрывавшим погибших. Изредка появлялись мародеры, но редко. Поживиться тут было нечем.

Другие районы балансировали на грани. Казалось, еще чуть-чуть – и они станут похожи на вымершие. Голод и болезни косили в них все живое. Патрулей было не так много. Все солдаты носили полную закрытую экипировку, особо нигде не задерживаясь, проходили мимо быстрым шагом, казалось, для галочки. Локальных стычек почти не было, люди тут не имели сил противостоять бандитам.

Хотя банды официально были разбиты, места старых главарей тут же занимали другие. Ларс не сомневался – так или иначе, вскоре тут воцарится старый порядок. Уже сейчас география группировок приобретала свои очертания. Но все же они были еще слабы. Что же касалось официальных структур, то их порядок во многих районах граничил с террором. Ларс старался обходить большое скопление войск, а они обычно находились в тех районах, где жизнь хоть как-то текла. Отопительная система там все еще работала, давая возможность солдатам чувствовать себя комфортнее. Соответственно, их активность там была доведена до максимума. Спецотряды полиции при поддержке армии проводили постоянные обыски. Также проводились аресты и облавы. Видимо, Шпиль хотел добить остатки прежних банд, по крайней мере под эгидой такой борьбы силовики могли наводить тут шорох – ни один местный житель не обошелся без их внимания. Причем никакой помощи местным не оказывали. Место банд тут прочно заняли освободители сверху. Те, кто мог, – откупался, делая примерно то же самое, что и раньше, в период контроля банд над нижними уровнями. Однако тогда, откупившись единожды, они могли спать спокойно. Теперь каждый второй офицер, заходя к какому-нибудь торговцу, намеревался провести проверку, с ухмылкой выслушивая жалкий протест о том, что до него в течение суток с подобными намерениями приходили еще три отряда.

Тщательно обходя отряды полиции и сил самообороны, Ларс приближался к конспиративной квартире. Он действовал с максимальной осторожностью и не выходил на открытую местность, пользуясь обходными путями, узкими переулками и заброшенными проходами. Схема местности, загруженная на его консоль, тут очень пригодилась. И все же в один прекрасный момент, завернув в очередной переулок, Ларс наткнулся на солдат. Четверо бойцов шли навстречу. Делать резкие движения было глупо, попытаться скрыться либо развернуться – и они догонят, передадут по рации, схватят. Сейчас они были уверены в себе – их четверо, а тут какой-то бродяга. Сколько таких они повидали за сутки? Как только Ларс понял, что ему так просто пройти не дадут, решил воспользоваться собственным преимуществом, ведь отряд вовсе не ожидал хоть какого-либо отпора. К сожалению, первые двое загораживали остальных, не давая прямой видимости. Быстро вынув пистолет, Ларс вначале уложил именно их. Причем второй, получив прямо в стекло маски, завалился на третьего и на несколько секунд вывел того из строя. Упав на спину вместе с трупом товарища, третий открыл свободный прострел до четвертого, чем Ларс тут же воспользовался и выстрелил в третий раз. Затем он быстро подбежал к выжившему, ногой придавив лежащего на нем сослуживца, чтобы тот не смог поднять винтовку, и произвел финальный, четвертый выстрел, таким образом расформировав их отряд всего за несколько секунд. Быстрее мог быть лишь устный приказ генерала Роберта Айронса.

Это столкновение поначалу не привлекло какого-либо внимания. Бойцы так и не успели открыть огонь, а Ларс использовал глушитель. Тем не менее задерживаться было бы крайне глупой затеей, следовало прибавить шагу и покинуть район как можно скорее. То, что на нижних уровнях на первый взгляд выглядело как хаос, в глазах новых властей могло иметь явно структурный характер. В условиях, когда местное население лишь беспрекословно подчинялось, четверо убитых солдат могли вызвать эффект разорвавшейся бомбы. Уже через пару минут Ларс ощутил последствия этой стычки. Все было очень просто: четверо убитых не вышли на связь, и армия начала действовать. Войска пришли в движение, патрули усилены, некоторые части приступили к передислокации, другие были брошены на поиски виновников совершенного нападения.

За непродолжительное время имевшейся у Ларса форы он продвинулся достаточно далеко. Однако появившаяся активность со стороны властей заставила его сильно замедлиться. По всей видимости, прошедшая недавно армейская операция оставила после себя немало следов. Часть сооружений сильно пострадала, практически на каждом шагу встречались завалы, следы боев, заброшенные лачуги, подъезды. Станция пережила многое, от оккупации и Битвы за Плутон до минувшей операции, а на нижние уровни внимание обращали в последнюю очередь. Ларс использовал это, прячась в подобных местах, выжидая подходящего момента, для того чтобы пройти дальше. Когда военные засуетились, население начали гнать с улиц. Комендантскому часу Ларс был очень «рад», так как его дальнейшее продвижение практически свелось на нет. Солдаты осматривали руины бегло, но без пристрастия, и Ларс был просто уверен в том, что они искали отряд боевиков, а не одного человека. Толком ему было неизвестно, шли ли еще бои и сохранились ли бандформирования на уровнях ниже, слишком уж бурно отреагировали местные силовые структуры.

В одном из заваленных подъездов ему пришлось просидеть около двух часов. Внимательно вслушиваясь в происходящее снаружи, Ларс выжидал, пока появится хоть какая-нибудь перемена в ситуации. И наконец она произошла. А точнее, таких перемен произошло две. Первая заставила его забраться под какую-то глыбу и, выключив питание своего костюма, даже не дышать, пока появившийся внезапно отряд не осмотрел первый этаж. Лестница, ведущая наверх, да и все верхние этажи были разрушены, так что солдаты минут пять ходили по зданию с датчиками, водя дулами стволов по периметру всего видимого пространства, что чуть не лишило Ларса сознания. Под конец из-за нехватки кислорода у него начало темнеть в глазах. И как только они наконец убрались, он медленно выпустил застоявшийся в легких воздух.

Вторая перемена в ситуации, в качестве награды за то, что пришлось пережить в первую, дала ему возможность сдвинуться с мертвой точки. Примерно через полчаса после того, как патруль покинул здание, на улице послышалась стрельба. Не теряя времени, Ларс спустился вниз по лестнице, аккуратно выглянув из-за угла. Стоящий на перекрестке отряд солдат был готов отправиться к месту появившегося столкновения. Было видно, как командир отряда общался с подчиненными. Бойцов слышно не было, все носили закрытые шлемы и маски, переговаривались по внутренней связи. Но жестикуляция и поведение говорили сами за себя. И как только солдаты сорвались с места после очередной прозвучавшей где-то восточнее автоматной очереди, Ларс тут же покинул свое укрытие. Он перебежал через улицу к соседним зданиям и далее по переулкам практически бегом по спланированному во время пребывания в развалинах маршруту, сквозь прилегающие кварталы, пока слышалась стрельба и солдаты двигались по направлению к ней. Что это была за перестрелка, он знать не мог, и во время своего марш-броска даже не думал об этом. Местные жители? Банды? Ларс решил не загадывать. Для него было бы хорошо, если банды вновь взяли этот уровень под свой контроль, но мечтать, как говорится, не вредно, главное было побыстрее добраться до нужного места.

Когда Ларс впервые вышел на улицы этого уровня, его начала донимать мысль о том, что то место, куда ему было необходимо добраться, было либо раскрыто во время боев, либо вовсе уничтожено. Эти сомнения, если бы они оправдались, могли заставить его отправиться обратно к спуску, для того чтобы спуститься еще ниже, практически под самый фундамент, а затем отправиться не просто в соседний, а в четвертый сектор. И тогда уж точно Ларсу пришлось бы нелегко. И хотя он был к этому готов еще тогда, как только пришла такая мысль, чем ближе он подбирался к нужной точке, тем больше волновался. Не считая стычки с армейским отрядом и ее последствий, с того момента как он очнулся на полу в ванной апартаментов в Шпиле, все шло довольно гладко… ну, почти гладко, а возня у ворот склада обычное дело в его профессии. Вот если бы спуск был непригодным или же машины на стоянке не оказалось, тогда бы Ларс точно не был бы удивлен при виде уничтоженной конспиративной квартиры. Он не считал себя суеверным, но ему казалось, что если все начиналось гладко, то и заканчивалось без особых проблем. Не считая мелких сложностей, которые он не воспринимал как что-то серьезное, по ключевым моментам все должно было быть успешно. Остальное, по его мнению, было обычным делом, издержками производства. Где-то пришлось взломать дверь, где-то, как назло, вышел охранник, а однажды Ларс, командуя операцией, никак не мог эвакуироваться со своими людьми – двигатель корабля не хотел запускаться. В итоге его все же удалось запустить, хоть и не в тех условиях, что планировались, а если говорить прямо, двигатель не работал до тех пор, пока к месту диверсии не прибыл отряд колониальной службы безопасности и не начал их обстреливать. Но в результате он ведь завелся, и именно это Ларс считал ключевым моментом. Эвакуация произошла, значит, результат был положительный.

Когда до нужного места оставалось буквально сто метров, Ларс уже предвкушал свое разочарование. Ему почему-то казалось, что на этот раз Фортуна пошлет его ко всем чертям. Его и все те нелепые приметы, что он себе там навыдумывал, для того чтобы спускать себе с рук просчеты. И когда все же Ларс зашел за угол, взглянув на нужную улицу, если ее можно было вообще так назвать, у него чуть было не начался приступ бесконтрольной злости, негодования и разочарования, ведь вся эта местность больше походила на руины после бомбежки, практически ни одного целого здания тут не было, кроме парочки, среди которых, как позже выяснилось, было и то место, в которое ему нужно было попасть. Взяв себя в руки и сверившись со схемой, Ларс нервно улыбнулся. Кто назвал его приметы глупыми? Какой-то неуверенный в себе внутренний голос? Проклятый агитатор, вносящий сомнения, который жил в каждом человеке. Какое счастье, что он был не прав, прямо гора с плеч.

Осмотревшись, Ларс подошел к зданию, прошел вдоль него, зайдя сзади. Там было несколько дверей. Ларсу нужна была последняя. Сенсорная панель, висевшая рядом, загорелась при прикосновении и потребовала пароль и ключ-карту. И то и другое у Ларса было с собой. Через некоторое время он зашел внутрь, включил освещение и аппаратуру, прошел дальше на кухню, открыл ящик и достал консервы. Затем подошел к сенсорному столу и вывел изображение перед собой. Сеть работала. Ларс ввел свои данные и примерно через минуту начал получать сообщения: отчеты о происходящем на станции за последнюю неделю и краткий отчет о происходящем в Солнечной системе. Подробный отчет о деятельности службы на Персефоне и частично состояние республиканской армии на занятых секторах. И наконец, то, чего ждал Ларс, – дальнейшие указания.

– Так я теперь стал постоянным киллером? – пробормотал он. – Генералов я еще не устранял. – Пролистав текст, Ларс посмотрел на фотографию цели. – Пора вам выйти в отставку, господин генерал. На этот раз ваши солдаты вам не помогут.

* * *

Агентурная сеть РСГБ на Персефоне оказалась гораздо обширнее, чем считал Ларс ранее. На ее создание ушел, по всей видимости, не один год, а возможно, и десятилетие. Тайники, оперативные квартиры, а главное – люди, внедренные достаточно глубоко в местные органы власти, чтобы предоставлять необходимую информацию в считаные часы. Все это помогало Ларсу работать достаточно быстро и эффективно. Позволяло ему действовать на опережение. Знать, что творилось на Станции, иметь информацию о расположении боевых частей, полицейских патрулей, безопасных проходов. Наконец знать местонахождение своей цели, ее маршруты и прочие мелкие вещи, вплоть до бортового номера личного транспорта, что и должно было сыграть решающую роль в исходе всего задания.

Несколько суток Ларс упорно собирал информацию. Ему пришлось сменить дислокацию, перебраться на поверхность. Его путь с нижних уровней на этот раз занял у него не так много времени. Обстановка там понемногу переходила в состояние полного хаоса: на полицейских совершались нападения, многие военные были переброшены в другие сектора, Шпиль готовился к крупному штурму республиканских позиций. Весь этот беспорядок был Ларсу только на руку, он мог двигаться намного быстрее, чем обычно, – местным было уже не до поимки шпионов, они старались хоть как-то восстановить контроль над уровнями. Безуспешно, но они продолжали пытаться.

Конспиративная квартира на верхних уровнях была выбрана не случайно. Ее местоположение, северная часть пятого сектора, находилось ближе всего к маршруту цели. Ларс долго обдумывал способы выполнения и в итоге решил действовать достаточно нагло, чего могли не ожидать местные власти.

Время поджимало, цель могла надолго застрять там, где Ларсу до нее было бы не добраться. Важно было не упустить момент. Ларс постоянно пробивал информацию о ее передвижениях. График цели не был постоянным, в особенности в преддверии назначенной операции. Одна возможность, к сожалению, была упущена в день беспорядков. В день, когда проходило заседание Сената, Ларс прибыл на свою новую квартиру и не был готов к ликвидации. В течение следующих суток цель практически постоянно находилась в дальних секторах. Однако к их концу Ларс внезапно получил донесение о ее отлете в сторону центра станции.

– Удачного полета, – прошептал Ларс, ознакомившись с донесением.

Путь лежал к центральным районам сектора. Ларс позаботился о сборах заранее, снаряжение было надето, оборудование собрано в рюкзак. Вес оказался довольно большим, но особых проблем это не вызвало. Ларс надел шлем, закинул рюкзак, плотно закрепив его на спине, после чего покинул убежище.

В это время улицы уже успели наполниться людьми. Как показалось, еще сильнее, чем обычно. Сказывалась повсеместная безработица. Помимо шахт, на Персефоне были и другие занятия – малый бизнес на стации пропускал через себя большие средства. Теперь все изменилось: упавший спрос заставил многих бизнесменов сокращаться, другие же и вовсе разорились. Местные жители метались в поисках хоть каких-то доходов. А Ларс со своим тяжелым рюкзаком, растворившись в толпе, шел на средней скорости потока. Времени на то, чтобы добраться до центра, у него имелось предостаточно, и вызывать подозрения у властей было совершенно не обязательно.

Все должно было пройти гладко. Минувшие беспорядки привнесли в сектор кое-что новое. Некую свободу, какой не ощущалось ранее. Шпиль не рисковал лишний раз теребить и без того раздраженную рану, тем более что она могла перерасти в нечто большее, что могло убить весь организм. Местные органы правопорядка слегка ослабили хватку, полицейские патрули почти исчезли. Сотрудники в основном молча ходили по своим маршрутам, не останавливая и не проверяя прохожих, просто следили за порядком на улицах, слегка настороженные – всего сутки назад толпа разве что не линчевала таких, как они, за одну лишь только форму.

Пятый сектор считался самым населенным на станции. Внешний вид представлял собой плотную застройку жилых блоков, однообразных многоэтажных зданий темно-синего цвета, сделанных из специального сплава, способного в случае сбоя всех систем сохранить людей в целости и сохранности в условиях суровой атмосферы карликовой планеты. Первые этажи этих блоков часто занимали магазины, бары, административные и муниципальные структуры. Отдельные здания выделялись для школ и торговых центров.

Центральные районы практически не отличались от северных. Исключение составляла лишь широкая магистраль, идущая от разрушенных мятежниками мостов, разделявших третий и четвертый сектора. Так как улицы в пятом секторе были в основном довольно узкими и предназначенными для пешеходов, а для машин имелись специально выделенные односторонние проезжие части, такая магистраль имела при себе большое количество многоэтажных парковок открытого типа. Во время противостояния мятежников с республиканской армией часть из них серьезно пострадала. Многие так и стояли в полуразрушенном состоянии по сей день, однако не все.

Добраться до центра удалось в срок. Не доходя до магистрали, Ларс свернул налево, в узкий проулок, идущий на восток вдоль зданий у дороги. Нужная парковка находилась совсем рядом. Часть ее строения была открыта для пользования, другая закрыта на ремонт. Выбор именно этого места был не случаен. Помимо близкого расположения от маршрута цели, парковка была достаточно высока, а главное, ее верхние этажи были закрыты для посетителей. После обретения независимости станция тратила серьезные средства на восстановление. Но вскоре, вместе с кризисом, все сошло на нет. Испытывая серьезные финансовые проблемы, руководство заморозило проведение ремонтных работ, что исключало присутствие рабочих.

Дойдя до нужного здания, Ларс осмотрелся. Верхние этажи парковки были полностью затянуты тентом, это давало неплохое укрытие, по крайней мере, до того момента, когда будет произведен выстрел. Нижняя часть здания продолжала работу в штатном режиме: хорошо освещенная и снабженная энергией, а значит, с рабочей системой безопасности. Как правило, именно безопасность на таких парковках занимала безусловный приоритет среди всех прочих услуг, предоставляемых учредителями. Ее обеспечивали круглосуточным видеонаблюдением, сотней датчиков и довольно сложной в обиходе системой идентификации собственника. И если два последних пункта в случае Ларса никак не работали, то первый являлся серьезной угрозой и учитывался им при планировании операции. Не попасться в поле зрения камер было невозможно, этот факт распространялся и на улицы тоже. Ларс мог передвигаться по станции сколько угодно, но лишь потому, что камеры не знали своей цели. Как только власти обозначат подозреваемого, уйти от их взора окажется почти невыполнимой задачей. Это должен был понимать каждый потенциальный преступник. Понимал это и Ларс.

Кинув взгляд на часы, Ларс зашел в здание. Пройдя к лифту, нажал кнопку последнего эксплуатируемого этажа. Поднявшись, вновь осмотрелся в поисках прохода к лестничной клетке, а как только нашел, минуя стройные ряды автомобилей, двинулся в нужном направлении.

Как и ожидалось, проход на ремонтируемые этажи оградили лишь предупредительным знаком и лентой. Питание к ним не поступало, и с этого момента Ларс находился вне досягаемости камер.

Ускорившись, он взбежал на последний этаж. Включив ПНВ, для того чтобы разглядеть тьму, побежал на противоположную сторону. Именно там находилось самое благоприятное место для выстрела. Добравшись, Ларс скинул с себя рюкзак. Вынув из него нож, подошел к краю и разрезал тент. Делать большое отверстие ему не требовалось, он ограничился минимумом, требуемым для систем орудия. Отойдя от проделанного «окна», Ларс приступил к сборке.

«Перо» – так прозвали республиканские десантники «ПЗРК 9MV28» из-за своей легкости и мобильности. Этот переносной зенитно-ракетный комплекс собирался из двух частей и мог запросто поместиться в армейском рюкзаке любого десантника, в чьих традициях было действие налегке. На его сборку требовалось не больше десяти секунд, дальность и точность впечатляли своими параметрами. А самым главным плюсом «Пера» являлась возможность ведения огня из плотных укрытий, для наведения требовалось лишь слегка высунуть «Перо» из-за укрытия в сторону цели, датчики находились спереди, а небольшой дисплей давал полную информацию о происходящем снаружи его пользователю на другом конце комплекса. Это оружие Ларс заказал, еще находясь на нижних уровнях. А прибыв в новое убежище, обнаружил «Перо» в разобранном виде, аккуратно уложенным в тайнике вместе с компактными припасами.

Закончив со сборкой, Ларс зарядил ракету и, закинув «Перо» на плечо, подошел к окошку. До пролета цели оставалось около пяти минут. Включать «Перо» раньше не рекомендовалось – любой самолет мог бы вычислить захват цели и тут же скрыться из зоны действия. Внимательно следя за горизонтом, Ларс решил выждать.

Однако уже через минуту цель показалась над северо-восточными районами пятого сектора. Приблизив изображение в шлеме, Ларс удостоверился в том, что это действительно была она. Немного потянув время, пока самолет залетит глубже в радиус поражения, Ларс наконец запустил «Перо», приступив к наведению.

С этого момента пилоты знали, что им грозит опасность. Подтверждением послужил маневр уклона, проделанный целью сразу же после захвата «Пером». Резко сменив высоту и выпустив контрмеры, самолет пошел вниз к жилым блокам, в надежде скрыться за стоящими там постройками. В результате первый же выстрел ушел в никуда. Быстро перезарядив «Перо», Ларс выстрелил вновь.

До Ларса донесся громкий хлопок. Как будто бы мощный взрыв петарды, а вместе с ним вспышка, и уже секундой позже самолет, окутанный дымом и пламенем, словно метеор, камнем полетел на жилые районы.

Ларс не видел место падения. Сразу же после попадания он, скинув с плеча «Перо», подбежал к рюкзаку. Ему требовалось как можно скорее покинуть здание парковки. Засечь позицию, с которой вели огонь, для местных властей было проще простого. Еще несколько минут у них должно было уйти на подключение к местной системе видеонаблюдения, просмотру записей для выявления подозреваемого. Человек с увесистым рюкзаком на спине для них будет целью номер один.

Камеры должны были засечь его уход. Ларс рассчитывал на это. Было бы глупо подняться с оборудованием, а спуститься уже без него. Даже ребенок мог бы сопоставить внешний вид одного и того же человека, цвет костюма и модель, – вряд ли на парковку могли зайти сразу несколько посетителей в одинаковом снаряжении. Поэтому, разобрав «Перо» и уложив его обратно в рюкзак, Ларс прихватил его с собой и поторопился на выход.

Уже через пару минут он оказался на улице. Где-то вдалеке слышался вой сирен. Вокруг пока было спокойно. Быстрым шагом Ларс направился в ближайший проулок. Маршрут отхода им был подготовлен заранее. Уйти от вездесущего взора властей на Персефоне было трудно, но все же возможно. Узкие переулки между блоками, а также некоторые улицы, сильно пострадавшие после боев, помогли Ларсу на некоторое время остаться полностью незамеченным.

Сверившись с консолью, Ларс остановился и снял рюкзак. Он находился в безопасной зоне. Камер здесь не было, а в последний раз его присутствие они могли засечь около минуты назад. Расположение находящихся на своем маршруте камер Ларс отметил у себя на схеме станции, поэтому знал, когда за ним велось видеонаблюдение, а когда он мог передвигаться незамеченным. Теперь же Ларс на время оказался полностью потерян для системы безопасности. Для успешного обхода этой системы необходимо было знать принципы ее работы. Нюанс заключался в том, что система, работая в автономном режиме, при наличии подозреваемого могла выследить его при первом же обнаружении в любой части станции, несмотря на то что ее сеть насчитывала несколько сотен тысяч камер по всей территории Персефоны. Система имела ряд возможностей для идентификации подозреваемого среди миллионов добропорядочных жителей. Она могла определить рост, пол, вес, могла узнать разыскиваемого по лицу, цвету глаз, волос и кожи, запоминала одежду, определяла ее модель, цвет и прочие мелкие детали, такие как повреждения, царапины и прочее.

Но, несмотря на это, Ларс знал, как ее можно было обмануть. Конечно, его обман через некоторое время все же заметят сотрудники органов, но к тому моменту он рассчитывал уже находиться на нижних уровнях, где найти его будет весьма непросто, если не сказать невозможно. Свою внешность Ларсу удалось сохранить в тайне, рост был средним, а вес стандартным для такого роста. Единственной проблемой являлся костюм темно-серого оттенка.

Открыв рюкзак, Ларс достал из него небольшой алюминиевый баллончик, встряхнул и постепенно начал наносить на свое снаряжение черный цвет.

Немного оправившись от первоначального шока, Себаштьян выбежал на улицу, как и многие другие посетители бара. В один миг все заботы и проблемы отошли на второй план. Казалось, снаружи разорвалась бомба. Все здание пошло ходуном, словно при землетрясении, как игрушечный домик, если бы ему дали хорошего пинка. И когда Себаштьян увидел, что произошло, тут же понял, как сильно повезло ему лично и всем, находящимся в баре, ведь местом падания оказалось соседнее здание, нынче походившее больше на груду искореженного металла, чем на жилой блок.

Снаружи царствовал настоящий хаос. Место крушения вместе с прилегавшей к нему дорогой было объято пламенем. Улица засыпана обломками самолета, всегда плотное движение на ней стало причиной большого количества жертв.

– Быстро! Вытаскивайте людей! – крикнул кто-то. Практически все, кто выбежал из бара, да и многие другие, находившиеся на улице в этот злосчастный момент, ринулись на помощь пострадавшим. Себаштьян был одним из них.

Погибших оказалось много, но их число не шло ни в какое сравнение с количеством раненых. На них было страшно смотреть. Много людей с ожогами, некоторые были лишены конечностей. Поборов в себе страх, отвращение и брезгливость, Себаштьян вытаскивал людей из-под обломков. Всех, кого удалось вытащить, нес в тот же бар, куда несли всех раненых. Очень скоро помещение было заполнено. Тех, для кого не хватило места в баре, несли в подъезды соседних блоков. В последнее время теплогенераторы стали жертвой тотальной экономии, проводимой в связи с войной, и на улице было очень холодно, поэтому оставлять раненых на такой температуре было нельзя.

Через несколько минут к месту крушения прибыли различные службы: полиция, пожарные, медики, еще военные, именно они появились на улице самыми первыми, раньше всех приступив к оказанию первой помощи.

Себаштьян успел сделать около десяти заходов, пока наконец территорию крушения не перекрыли полностью. К тому моменту спасением людей вплотную занялись власти. Эвакуация раненых проводилась ударными темпами, многим требовалась немедленная операция. Обычных граждан больше не подпускали, и, пока в баре работали медики, Себаштьяну, как и остальным, не оставалось ничего другого, кроме как молча наблюдать за их работой.

Присев за барную стойку, он взглянул на бармена.

– Еще бы чуть-чуть – и в нас, – сказал тот.

Себаштьян лишь молча кивнул.

– Говорят, самолет сбили, – произнес стоящий возле него мужчина, – вы слышали взрыв, перед тем как он рухнул? Времена наступили…

– Похоже, что сбили, – согласился Себаштьян. Во время республиканской оккупации он, как и сейчас, жил в этом районе. А когда начались бои, несколько раз сталкивался с похожим. Мятежники сбивали республиканские самолеты их же ракетами.

– Тихо! – бармен указал на встроенный в стену дисплей. Подробности произошедшего освещали в новостях. Как утверждали СМИ, самолет действительно был сбит выстрелом с южного направления, с одного из парковочных комплексов, стоящих вдоль магистрали. Как оказалось, машина принадлежала военным, борт был закреплен за одним из генералов высшего командного состава.

– Это… Железный Вислав, – произнес кто-то за спиной у Себаштьяна после того, как показали портрет погибшего.

Дмитрий Лукин

Не тот уровень

Ожидание затягивалось.

Поначалу Григорий честно старался не показывать свое превосходство над незадачливыми конкурентами. Зачем этим убогим знать, что он купил прошлогодние тесты? Три месячных оклада не пожалел (все, что удалось выцарапать у бывшей жены). А как иначе? В город счастья нужно отправляться подготовленным. Ушлые ребята не обманули: нынешние вопросы почти не отличались от купленных. Теперь главное – ничем себя не выдать.

Григорий теребил усы, поправлял пиджак, время от времени прохаживался по приемной, изображал волнение. На конкурентов не смотрел. Разве что мельком. Нервные, дерганые, в креслах ерзают. Это все от жадности. Решили сэкономить на тестах, а теперь места себе не находят. Скряги – по глазам видно. Но вырядились как на парад!

Ушлые ребята советовали Григорию раствориться в группе и не высовываться. «Не расслабляйся, пока не выйдешь в город, не ухмыляйся, не разглядывай конкурентов, не заводи с ними разговоры, спросят – отвечай односложно…» А в конце консультации еще раз повторили: «Расслабишься, и про сказку забудь. Не твое. Концентрация и самоконтроль все время до выхода в город. Пять-шесть часов. Не сможешь – сам виноват». Советы ушлых ребят Григорий выучил наизусть.

Пока что он справлялся. Не такая уж трудная задача – раствориться в группе да изображать волнение.

К концу первого часа Григорий засомневался.

Обещали золотые горы, сказочные пейзажи, волшебную архитектуру. Красотой манили несусветной. Не город, а ювелирная шкатулка со сказкой внутри. Ларец блистающий. Вход свободный. Выход – тоже. Оплати обратный билет (на всякий случай) – и добро пожаловать! Хочешь, Григорий, в сказку? Он хотел. И что? Прямо на корабле обыскали, заставили пройти через две рамки в «рукаве» и только потом завели в каркасный барак. «Двое из ларца» под локоток по «рукаву» сопроводили. Как преступника. Даже на небо взглянуть не дали, так торопились.

Вот она – архитектура. Любуйся, Григорий! Панельками серыми утеплитель накрыли и думают, хорошо сделали! А украшения кто приклеивать будет? До́ма склады красивее отделывают!

Потом еще с уродами расфуфыренными за один стол посадили. На три часа. Тест писать. Посиди, Григорий, помучайся, а мы посмотрим: достойный ли ты человек, или так, генетический мусор, брать тебя в наш чудо-город или домой отправить под зад коленом? Уроды, видать, тоже в сказку попасть захотели. Мечтать не вредно. Они в зеркале-то себя видели? Куда приперлись? Внешность – прямое отражение внутреннего мира. Сказано же в роликах: население города – сплошь духовно развитые люди. Стало быть, все красавцы. Вон какие мальчики их встретили и тесты раздавали – хоть сейчас каждого на съемочную площадку бери. Город-рай, город-счастье, город-чудо!

А если это тоже испытание? Вдруг расфуфыренные конкуренты – всего лишь статисты? Вдруг за год горожане придумали что-то новенькое? Вопросы практически не изменились, но сама структура теста могла стать иной. Ушлые ребята прямо сказали: «Возможны сюрпризы».

Или вообще все обман? Бумагу-то какую дали с этими тестами! Разве что не жеваную. Пожелтевшая, грубая – в руки взять противно! С ней только в туалет ходить. Если и с девками надурили, то в гробу он такой рай видал. Хоть обратно беги. А каких куколок высокодуховных в роликах показывали!

Григорий закатил глаза и вздрогнул: представил, как он выглядит со стороны.

Вера в сказку пошатнулась, но мечта о красивой жизни никуда не исчезла. В конце концов, дома-то ему точно податься некуда. Даже в модном костюме. Если хоть половина сведений о городе правда, игра стоила свеч. А значит, нужно быть паинькой и спокойно дождаться результатов.

К середине второго часа Григорий стал сдавать. Советы ушлых ребят он еще помнил, но следовать им уже не мог. Нервы. И хотя в приемной, куда перевели его группу дожидаться результатов теста, никаких серых панелей не наблюдалось, а стены были выкрашены в нежный персиковый цвет, Григорий чувствовал себя то узником в подземелье, то школьником, пойманным со шпаргалкой, то «провалившимся» шпионом. Тревога и раздражение усиливались с каждой минутой. Ушлые ребята сказали бы, что он переигрывает, но какое уж тут актерство?! Унять бы дрожь в коленках! Не спасали ни мягкие кресла, ни ажурная хрустальная люстра (сколько можно на нее смотреть?!). Стальная черная дверь казалась Григорию все более зловещей (Почему дверь черная?! Нельзя было коричневую сделать?!). Табличка КАРАВАЕВ КОНСТАНТИН ФЕДОРОВИЧ к середине второго часа тоже стала угнетать (Да кто он такой?! Не много ли на себя берет?! И почему буквы курсивом?!).

«А вдруг они узнали? Вдруг они догадались? – беспокоился Григорий, утерев пот со лба. – Чего так долго тянут? За полтора часа только одну уродицу в кабинет пригласили. И то не выйдет никак. Метр с кепкой, нос «кнопкой», от волнения споткнулась и чуть не упала. Сколько же еще ждать?»

Чтобы хоть как-то успокоиться, он сосредоточился на конкурентах.

Если верить теории вероятности, у каждого есть шанс (пусть и не очень большой). Даже у этой кракозябры с кавалеристскими ногами и жабьей мордой. Почему нет? Мир не без добрых людей. Наверняка кто-то сжалится над уродицей. Дадут пятый уровень – и вперед – полы драить по ночам. Счастье-то у всех разное. Каждому свое. Только бы глаза лишний раз не мозолила.

Или вот этот юноша-тростник. Дома бы с таким и разговаривать не стали. Дунули – он бы и улетел. Чего время на убогого тратить? Чай, не в богадельню пришел. А тут сидит, ждет. На равных со всеми. Тоже счастья хочет.

Григорий немного отвлекся и стал размышлять о счастье в общефилософском ключе. Тема показалась ему интересной, а в чем-то даже полезной, но толком осмыслить ее он не успел. Открылась «зловещая» дверь, и в приемную вышла счастливая конкурентка. Теперь она виделась Григорию не такой уж и страшной. На лице – улыбка, на шее – композитный определитель с желтой цифрой «9» и восклицательным знаком.

Конкуренты приободрились, а Григорий наоборот – осунулся и уткнулся взглядом в пол.

– Григорий Александрович?

Нет, не обманули ролики. Девки тут что надо. Фигуристые, сладенькие. Только зачем их наряжать стюардессами? Еще бы школьную форму надели!

– Григорий Александрович?

– Да! Да! Это я! Простите.

– Задумались?

– Скорее размечтался.

«Стюардесса» улыбнулась:

– Идемте со мной. Результат вашего теста готов. Не отставайте.

Григорий поднялся и уже шагнул к черной двери, представляя, как пожмет руку Константину Федоровичу, но проводница почему-то оказалась у другой двери, а потом и вовсе вышла в коридор. Сконфуженный, Григорий засеменил следом.

«Почему же не к Константину Федоровичу? – думал он, не отрывая взгляда от пола и туфелек проводницы. – Меня забраковали! Наверное, отказы оформляют в другом кабинете. Специально увели, чтобы народ не пугать!»

Шли долго. Коридорами-переходами, лестницами, снова коридорами, дважды прокатились на лифте – и опять коридоры. Наконец, когда Григорий уже в третий раз собирался спросить: «Долго ли нам еще?», туфельки впереди куда-то исчезли, а сзади мягко закрылась дверь.

Даже не попрощалась!

Григорий огляделся. Музей какой-то. Сейчас бахилы дадут. Такие кабинеты он видел только на обложках дорогущих журналов по дизайну. Все блестит, сверкает, ни одной пылинки, ни одной лишней вещи. Кремовый ковролин, обитые гобеленом стулья, огромный деревянный стол с пустой столешницей, черное кресло-трон, боковые стены закрыты стеллажами с папками и книгами (одна к одной), фронтальная стена пряталась за салатовыми шторами. Не кабинет, а конференц-зал.

И никого.

– Здрасьте, – прошептал Григорий, не решаясь подойти к столу.

Бахилы никто не предложил.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем он заметил хозяина кабинета. Мужчина лет сорока стоял за креслом и не сводил глаз с Григория. Каменное выражение лица, короткие русые волосы, белая рубашка.

Григорий опустил взгляд и тут же услышал вежливое:

– Проходите, присаживайтесь.

У него все оборвалось внутри. Похожие ощущения он испытал дома три года назад, когда его задержали и привели в полицейский участок, подозревая в убийстве. Тогда Григорию много пришлось пережить. Чего стоила собственная фотография на стенде РАЗЫСКИВАЮТСЯ! ОСОБО ОПАСНЫ! Потом тот же портрет, но уже в «ориентировке», ему показал следователь. Пришлось долго всматриваться, чтобы понять: нет, просто похож. Следователь сомневался до вечера. Вопросы задавал, вежливо и культурно. Только от его вежливости бежать хотелось, как от змеи ядовитой.

Григорий подошел к стулу, положил руки на спинку и пролепетал:

– Спасибо, я постою.

Все это может быть частью испытания. Главное – сохранять спокойствие, что бы ни случилось.

Мужчина вышел из-за кресла, обогнул стол и остановился рядом с Григорием.

– Меня зовут Игорь Петрович. Не буду вас мучить, скажу сразу: тест вы прошли, причем с очень высоким результатом. Семнадцатый уровень. Поздравляю!

– Спасибо, я понял, – спокойно ответил Григорий, не замечая протянутую для приветствия руку. Ушлые ребята могли бы им гордиться.

– Хм… Странная реакция. – Игорь Петрович провел пятерней по волосам. – Обычно переспрашивают: «сколько-сколько?» или вообще вопят от восторга. А вы, я вижу, расстроены. Что-то не так?

– Пожалуй, мне и правда лучше присесть. Я, наверное, просто не расслышал. Какой вы сказали уровень?

– Семнадцатый.

Григорий блаженно улыбнулся.

– Еще раз повторю: «Ваш результат необыкновенно высок». – Почему-то вместо «необыкновенно» Григорий услышал «неправдоподобно». – И я просто обязан спросить…

– Как мне это удалось?

– Что привело вас в наш город.

– Там в тестах…

– Я ознакомился. – Игорь Петрович повернул соседний стул и сел напротив Григория. – Давайте просто побеседуем. Не могу отказать себе в удовольствии пообщаться с семнадцатым уровнем. У меня самого сегодня – всего лишь одиннадцатый…

(Григорий приосанился. Если у одиннадцатого уровня такой кабинет…)

…Вчера диверсанта ловили. Только под утро депортировали. Вот я и перенервничал. Много мыслей нехороших в голове крутилось. Итак? Я вас внимательно слушаю.

Григорий не торопился с ответом. Ему вдруг стало неудобно. Он уже хотел было передвинуть стул, чтобы общаться с Игорем Петровичем лицом к лицу, а не косить глаза и не поворачивать голову, но застеснялся: кто знает, вдруг у них не принято двигать стулья в чужих кабинетах? вдруг это их местная традиция – проводить собеседование, разглядывая человека в профиль (так сказать, взгляд со стороны)? или, может быть, прямой зрительный контакт между разными уровнями считается неэтичным?

Григорий провел рукой по столешнице, но, увидев на полированной поверхности влажные следы от своих пальцев, опустил руки на колени.

Смотрел в пустое черное кресло. Чувствовал «взгляд со стороны». И «улыбку со стороны». Услышал декоративное покашливание.

– Да что ж вы мучаетесь? – сжалился Игорь Петрович. – Сядьте удобнее. Самое страшное позади. Вам уже готовят определитель. Не надо так волноваться.

– Мне удобно, – ответил Григорий и покосился на Игоря Петровича.

– Хорошо, будь по-вашему. Давайте вернемся к тестам. У вас любопытная статистика. Слово «любовь» и однокоренные вы использовали пятьдесят восемь раз. Слово «духовный» и однокоренные – сорок пять. «Гармония» – тридцать раз. Дальше там тоже очень интересно.

Григорий сосредоточился на пустом кресле.

– Открою вам один секрет: я вырос в системе духовно интеллектуального ранжирования. Она лежит в основе нашего города, и от нее никуда не деться. Но тем не менее ваша любвеобильная метафизическая лексика меня очень удивила. Как же вы дома жили с такими мыслями?

– Трудно мне было.

– Столько любви! Столько духовности!

– Для меня это не просто слова, – пояснил Григорий, не глядя на собеседника, – а действительно очень важные вещи!

– Тут мы с вами солидарны.

Григорий снова почувствовал «улыбку со стороны».

– Вы написали, что хотите помочь нашему городу стать лучше, хотите ускорить нашу эволюцию во имя всеобщего блага…

– Я такого не писал! – испугался Григорий. – Я просто поставил галочку напротив этого варианта.

– Верно. Но желание сделать нас лучше у вас есть?

– Почему нет? Всегда готов помочь хорошим людям.

– А чем вам не нравимся мы нынешние? Что именно вы хотите в нас исправить?

Григорий искренне улыбнулся. На такую должность нужно ставить уровень повыше. Неужели этот Игорь Петрович всерьез пытается вывести его на чистую воду?

– И в мыслях не было исправлять горожан! Видите ли, нравственные, тонко чувствующие люди всегда сталкиваются с кучей проблем (я это по себе знаю). Вот и решил помочь по мере сил.

– Каким образом?

Григорий не смутился:

– Еще не знаю. Но думаю, способы найдутся. Как говорят у нас дома, было бы желание.

– Неужели вы приехали к нам только ради этого? Только ради помощи?

– Не совсем, – скромно ответил Григорий. – Сказать так – значило бы соврать. А мне претит ложь.

– Понимаю.

– Видите ли, в чем дело… – Григорий сам не заметил, как повернулся к Игорю Петровичу. – Дома я оказался в трудной ситуации, в довольно щекотливой ситуации. Болезненная тема.

– А мы осторожно. Не будем лезть вглубь. По верхам пройдемся, – на одном дыхании проникся Игорь Петрович.

– Даже не знаю, как бы это лучше объяснить…

– Я вам помогу. Вы встретили Настоящую Любовь, и мир вокруг перевернулся. Прежние связи оказались ошибкой, но не слишком серьезной, чтобы запятнать самое светлое чувство на земле. Не раздумывая, вы положили на алтарь все, что у вас было, бросив жену с двумя детьми, однако счастье длилось недолго: через месяц юная возлюбленная выгнала вас из уютного гнездышка, потому что ею заинтересовался успешный финансист. Вас предали, ваши чувства растоптали. Мир снова перевернулся и померк. Вы решили начать жизнь с чистого листа, но дома это сделать не получилось: мосты сожжены, много искушений, кругом разврат, насилие, горе, да и знакомые забыться не дадут. И тогда вы надумали приехать к нам, поскольку лучшего места для духовного роста не нашли. Здесь вы планируете вплотную заняться работой над собой. При этом надеетесь, что ваш опыт будет полезен и горожанам в плане достижения гармонии человека с миром. Я прав? Если опустить подробности. Или этого вы тоже не писали?

– Писал. Не совсем так, но…

– Что же вами движет: желание забыться или научить наш город гармонии с миром?

– Я бы хотел совместить.

– А родители, Григорий Александрович. Как быть с ними? Мы не принимаем людей старше пятидесяти лет.

– Это ничего! Так им будет даже лучше. Они очень переживали за меня дома и пожелали удачи, когда я уезжал к вам. Сказали, теперь им будет намного спокойней.

– Я их понимаю. Что ж, раз уж вам полегчало, думаю, мы можем перейти к официальной части.

Игорь Петрович встал, обогнул стол и опустился в кресло. Потом вынул из верхнего ящика тумбы тетрадку с ручкой.

Григорий снова вспомнил кабинет следователя.

– Так. С метафизикой разобрались. Давайте перейдем к эмпирике. Скажите-ка мне, Григорий Александрович, что вы умеете делать руками?

Молчание.

Григорий задумался.

– Я поясню. Работа над собой – это прекрасно. Никаких сомнений. Но как вы собираетесь зарабатывать на жизнь? Город оплатит вам неделю в гостинице, включая трехразовое питание, а что потом? Нравственному человеку совесть не позволит жить за чужой счет. По тестам я так и не понял, кем вы работали дома. Все слишком расплывчато и обтекаемо. С образованием тоже ясности нет. Поэтому и спрашиваю, что вы умеете делать руками?

Молчание.

– Нам все сгодится. Работа на огороде, на стройке, на заводе. Любые навыки. Ну же, не стесняйтесь. К физическому труду мы относимся очень уважительно.

– Я могу выкрутить лампочку.

– А вкрутить? – не моргнув спросил Игорь Петрович.

– Тоже могу.

– Записано. «Может заменить лампочку». Дальше…

Молчание.

Григорий огляделся, мучительно вспоминая собственные навыки. Так шею вывернул, что даже часы на задней стене увидел. Крупные зеленые цифры напомнили про обед.

– Это все?

– Однажды, когда у нас меняли унитаз, я стоял и смотрел, как работает сантехник. Иногда даже помогал. Думаю, тут ничего сложного нет.

– Записано. «Может помогать сантехнику менять унитаз». Дальше…

– Послушайте, – Григорий подался вперед, – зачем вы это все пишете?

– Чтобы помочь вам найти работу.

– Честно говоря, я привык работать головой, мыслями…

– Вы имеете в виду интеллектуальную деятельность?

– Именно!

– Что ж сразу не сказали? Ученые и преподаватели нам очень нужны. А может, вы программист? В какой области интеллектуальной деятельности вы достигли успехов дома?

– Кхе-кхе! Честно говоря, дома я больше всего занимался творческой деятельностью.

– Это хуже. У нас творческая деятельность немного ограничена из-за техники. Возможно неадекватное срабатывание определителей. – Игорь Петрович покрутил ручку в пальцах. – Впрочем, как сказал великий, хороших поэтов много не бывает. Итак, в каком виде творческой деятельности вы добились успехов дома?

– Я надеялся добиться их здесь. Дома мое творчество не нашло бы должного понимания.

– Что именно вы творите?

– Я хочу написать книгу.

– Сочувствую, но надеюсь, мы что-нибудь придумаем.

Тетрадь с ручкой отправились обратно в ящик, а вместо них на столе появился журнал в полсантиметра толщиной.

Игорь Петрович глянул на часы и пододвинул журнал к Григорию.

– Это вам. Здесь подробная информация о нашем градоустройстве. Настоятельно рекомендую изучить. О, вот и определитель. Пожалуйста, откиньтесь на спинку, сожмите зубы и расслабьте шею.

Григорий повиновался. Шагов он не услышал. Чьи-то пальцы схватили его за подбородок. Потом что-то коснулось шеи и сдавило ее, будто туго повязанный шарф. Григорий почувствовал пульсацию, раздался щелчок, и «шарф» ослабили. Снова щелчок. Шея полностью освободилась. Григорий подумал, что сейчас последует вторая попытка, и внутренне напрягся.

– Все, можете сесть как вам удобно. Теперь вы полноправный горожанин.

Григорий нащупал определитель на шее.

– Надо же. Почти не чувствуется.

– Разумеется. Иначе кто бы согласился его носить? Остались последние формальности. Я должен вас предупредить. Там, в городе, вы часто будете встречать людей с уровнем ниже вашего.

– Это ничего! – в запале выдохнул Григорий и даже рукой махнул великодушно. – Я привык! Дома постоянно приходилось со всякими…

Игорь Петрович остановил его жестом.

– Также вы встретите людей с уровнем выше вашего.

– Это ничего, – по инерции повторил Григорий, но уже на два тона ниже. – Я готов.

– Тоже придется привыкнуть.

Григорий кивнул.

– Низкие уровни не могут навредить более высоким, а высоким нет резона издеваться над нижними. Так что вам ничего не угрожает. Вы будете в безопасности. Город поделен на общие и уровневые районы. В общих районах может находиться любой гражданин города. Посещение уровневых районов и заведений – согласно вашему определителю. Если уровень заведения такой же, как у вас, или ниже – добро пожаловать. От посещения районов и заведений более высокого уровня лучше воздержаться. Да вам и самому не захочется туда идти. Определитель об этом позаботится. Похожий принцип действует в общении граждан между собой, правда, тут есть нюансы. Почитаете в журнале. Всего уровней тридцать. Но тридцатый – это идеал, вряд ли достижимый в реальном мире. По крайней мере, в городе такого уровня нет и не было ни у кого. Как и двадцать девятого. Пятый уровень – самый низкий. Четвертый уже под запретом. Таких мы в город не допускаем или депортируем. Уровни в определителе обозначаются разным цветом. С пятого по седьмой – красный цвет, с восьмого по десятый – желтый, с одиннадцатого по пятнадцатый – синий, с шестнадцатого по двадцатый – зеленый, выше – белый. Более подробная информация в журнале. Не забудьте внимательно ознакомиться. Вопросы?

– Почему на вас нет ошейника?

– Это определитель. Здесь он не имеет смысла. Мне надевают его, когда я выхожу в город. Еще вопросы?

– Могу ли я повысить свой уровень или навсегда останусь семнадцатым?

– Можете. Но для этого тесты не нужны. Определитель сам решает, в какой момент ваш уровень изменился. Еще что-нибудь?

Григорий покачал головой.

– Тогда осталось самое приятное.

Игорь Петрович встал с кресла и раздвинул шторы насколько хватило рук. Григорий тут же зажмурился от яркого света.

– Прошу вас.

Пришлось встать и подойти к окну.

Вот она сказка. Правду в роликах показывали. Не город – шкатулочка. Ларец блистающий. Два колеса обозрения, одно ближе, другое дальше, парк вокруг озера, башни, речка с ажурными мостами, фонтаны, золотые купола, что ни дом – то украшение. И чем дальше, тем интереснее.

– Красиво!

– Видите пятиэтажное здание сразу за площадью?

– Да.

– Это ваша гостиница. Заблудиться невозможно. Сейчас мы находимся в здании мэрии. У нас на первом этаже – служба занятости. Сразу у главного входа. Там есть список вакансий согласно навыкам и уровням. Списки обновляются каждый день. Служба работает с восьми утра. Думаю, вы обязательно что-то подберете. У вас будет неделя, чтобы освоиться, посмотреть город и определиться. Все. Не смею вас больше задерживать. Если вы не передумали, моя помощница проводит вас к багажу и выходу. Оля!

В этот раз Григорий решил не затягивать, а сразу познакомиться с проводницей поближе. Шансы у него неплохие. Все-таки семнадцатый уровень на дороге не валяется. Он приосанился, поправил определитель, погладил усы, глубоко вдохнул, но тут в коридор вышел Игорь Петрович.

– Чуть не забыл про карту города. Держите, пригодится. И еще одно. Очень рекомендую, вспомнить, как вы помогали слесарю менять унитаз. Писателей у нас полно, а хорошие сантехники на вес золота. Нужны просто позарез. Плата достойная. Жилье предоставим. Поначалу будете учеником, но, учитывая вашу привычку работать головой, в учениках вы продержитесь недолго. Станете слесарем, потрудитесь на благо города, а там, глядишь, и книга созреет. Желаю удачи и жду вас у себя через неделю! Если раньше не определитесь.

Григорий выдохнул.

Вот и пообщался с девушкой! Все-таки одиннадцатый уровень – это никуда не годится. Совсем человек не просекает.

– Не отставайте, Григорий Александрович!

И опять в сконфуженном молчании – коридоры, лифты, лестницы, коридоры…

Помощница вернулась в кабинет Игоря Петровича. Сняла туфельки у порога и на носочках подбежала к окну.

– Любуешься нашим высоконравственным чудом?

– Ага! Семнадцатый уровень! Кто бы мог подумать!

– Спаси его, господи. Гостиницу предупредила?

– Давно уже. Мальчики в курсе.

– Каждый раз один и тот же цирк! – в сердцах выдал Игорь Петрович.

– Пап, ну ты чего? – Оля зашторила окно. – Если так переживать из-за гостей…

– При чем тут гости? Я о городе переживаю. Мы всем растрезвонили о нашем нравственном императиве, о духовных приоритетах – и что? В городе до сих пор нет ни одного Поэта, ни одного Писателя. Рабочих рук дефицит. Но каждый второй приезжий – творческая личность!

– Зато у нас хорошие ученые, врачи, инженеры, учителя. Электронщики хорошие. Архитекторы. Театр. Самодеятельность шикарная!

– Это да. Помнишь, на площади трубу прорвало? Самому пришлось взять ключ и гайки закручивать, пока заводские не подъехали. Не хватает у нас рабочих рук. Еле-еле две аварийные бригады наскребли. Это нормально, чтобы мэр сам гайки закручивал в луже по колено? А помнишь, когда дворников депортировали, мы вдвоем в нерабочее время площадь подметали? Так никто и не присоединился.

– Швартовщики хотели помочь. Ты сам их прогнал!

– Они бы мне весь город распугали! Я от других людей помощи ждал. Не хотелось в приказном порядке…

– Пап, не надо.

– Позорище!

– Прекрати! Ты самый лучший мэр в мире! Хоть с метлой, хоть с трубным ключом в руках! И я тебя очень-очень люблю. – Она расставила стулья как было, подошла к отцу и поцеловала его в лоб. – Пап, ну улыбнись! Будет у нас Поэт! Обязательно! И работяги будут. Не все сразу.

– Сколько там еще двузначных уровней?

– Четверо.

– Зови следующего.

– Уже в пути!

Она побежала к двери на манер балерины и даже попробовала исполнить шпагат в прыжке. Получилось забавно. Потом быстро нырнула в туфельки, выдала отцу: «Сию минуту, господин мэр!» и мягко закрыла за собой дверь.

– Вот коза! – не выдержал Игорь Петрович.

С огромным рюкзаком за спиной Григорий бодро шагал через площадь по разноцветным гранитным плитам. Пиджак нес в руке, перекинув через предплечье. По сторонам почти не смотрел: обзор достопримечательностей решил отложить на потом. Сейчас бы в душ и пожрать! Народу на площади не было, разве что у крыльца мэрии да перед гостиницей прогуливались люди в форме. То ли охранники, то ли местные полицаи. Зачем нужны полицейские, если есть определители, удивился Григорий, но развивать эту мысль не стал и на людей в форме больше не смотрел. Его волновало другое. В голове все крутилось последнее напутствие Игоря Петровича.

Ага! Стоило ехать в сказку, чтобы унитазы высоконравственным горожанам менять да дерьмо их нюхать! Это с его-то семнадцатым уровнем! Дельный совет, ничего не скажешь! Как бы тут найти работенку, чтобы и душевно было и не особо плохо пахло? Ладно, впереди целая неделя. Придется конкретно пошевелить мозгами!

В гостинице Григория уже ждали. Только за ним закрылись автоматические стеклянные двери, как двое ребят (лет восемнадцати), ни о чем не спрашивая, подошли, помогли снять рюкзак, аккуратно положили его на хромированную тележку с аркой и повезли к стойке. Потом один из них (цифра девять на определителе) протянул Григорию ключ со словами:

– Ваш номер сорок четыре, третий этаж. Коля проводит. Завтрак в девять, обед в два, ужин в семь. Вот памятка. Сегодня обед вам оставили, подойдите минут через двадцать, но в дальнейшем лучше не опаздывать. Столовая прямо перед вами. Когда уходите, ключ оставляйте нам. Все вопросы и пожелания – тоже к нам. Счастливого отдыха! Коля, проводи гостя.

Оставшись в номере, Григорий, не разуваясь, упал на кровать и две минуты тупо разглядывал потолок. Только сейчас он понял, как умаялся в дороге. Даже разобрать рюкзак не было сил. Хотелось отключиться, но мысль об обеде заставила действовать. Григорий встал, вынул из рюкзака туалетные принадлежности и пошел в душ. Долго рассматривал перед зеркалом свой определитель. Зеленые цифры «1» и «7» смотрелись очень симпатично. Восклицательный знак картины не портил. Григорий остался доволен.

Обед оказался вполне съедобным. Салат из огурцов и помидоров, суп с кусочками мяса, котлета, а в качестве гарнира – то ли репа тушеная, то ли кольраби. Но самое приятное – это корзиночка с белковым кремом к чаю. Крема положили от души. Немного огорчило полное отсутствие сервиса. К его приходу на столике номер сорок четыре уже стояли и нулевое, и первое со вторым, и даже чай с пирожным. Полюбоваться на местных официанточек не получилось.

Немного расстроенный, Григорий вернулся в номер и проспал три часа.

Проснувшись, он первым делом умылся, вытерся и так с полотенцем в руках вышел на балкон. Конечно, из кабинета Игоря Петровича вид открывался поприличней, но и отсюда было на что посмотреть. Площадь с фонтанчиками, мэрия, та же речка с ажурными мостами. Дома-то он лишний раз и к окну не подходил, чтоб зря не расстраиваться, а тут красотень! Горожане на велосипедах разъезжают!

Григорий мучительно соображал, чем бы ему заняться дальше. До ужина всего час: много не погуляешь. Но не сидеть же целый час в номере! Он уже решил сходить в мэрию, посмотреть вакансии и подобрать что-нибудь подходящее, но в последний момент передумал: «А вдруг они уже закрылись? Чего зря туда-сюда топать? Лучше завтра схожу».

Григорий вернулся в номер, улегся на кровать и решил проглядеть журнальчик, подаренный Игорем Петровичем. Начал с содержания. Особенно понравилась глава «Бонусы и привилегии». Ее Григорий прочитал полностью. Узнал много интересного. Оказывается, он может кататься на всех аттракционах сколько душе угодно. Бесплатно. А уже для пятнадцатого уровня вводились ограничения: не больше трех раз в день на одном аттракционе. Каждый гость выше седьмого уровня имеет право на один бесплатный поход в театр. Порадовало, что во всех общих закусочных и столовых семнадцатый уровень получает бесплатный комплексный завтрак, обед или ужин (исключение – гости, они питаются в заранее оговоренном месте). А вот бесплатное жилье полагалось только с двадцатого уровня. Григорий решил, что это хороший повод для работы над собой. Про выборные и властные привилегии он тоже прочел, но не очень понял. «Потом разберусь, не горит». Следующая глава называлась «Безопасность». Тоже пришлось прочитать полностью. Выяснилось много интересного. Ошейник-то – штука не простая. В случае удушения он сам раскрывается. Но если специально такое подстроишь – депортируют. К тому же ошейник влияет на мозг. Блокирует агрессию, направленную на вышестоящие уровни.

Григорий вышел с журналом на балкон, сел в плетеное кресло и, любуясь фонтанчиками, призадумался.

А можно ли бить нижние уровни? В журнале об этом ни слова, агрессия по отношению к нижним, стало быть, не блокируется, Игорь Петрович тоже высказался туманно, вроде как это не имеет смысла. Наивный человек. Драка вообще не имеет смысла! И чем бессмысленней, тем беспощадней.

Другие главы читать не стал. Утомился.

На ужин Григорий спустился без десяти семь в надежде полюбоваться симпатичными официанточками. Но спешил он зря: надежды не сбылись. Столики обслуживали юноши-восьмерки. У Григория аж аппетит пропал. Чуть позже, ковыряя вилкой овощное рагу, он сделал еще одно неприятное открытие: вокруг было слишком много синих и зеленых номеров. «17!» он не увидел ни у кого, но вот «15!» и «16!» встречались часто. Конкуренты наступают на пятки, как тут спокойно поужинать?! Обилие восклицательных знаков тоже раздражало. Он-то думал, что попал в городскую гостиницу, а тут, оказывается, одни гости. Григорий опечалился, но взять с собой в номер булочку и пакет молока не забыл. Перед сном-то наверняка кушать захочется.

По дороге спросил у юных администраторов:

– Во сколько здесь темнеет?

Ответил Коля:

– В полдесятого уже темно. У вас есть два часа. Потом сумерки и… полдесятого!

Идти в парк не имело смысла. Но прогуляться на сон грядущий не помешает. Григорий решил пройтись вдоль речки, по мостикам побродить или хотя бы у фонтанчиков постоять.

А хорошо все-таки на колесе обозрения! Особенно по второму разу! Высота – шестьдесят метров – кружит голову, легкий ветерок щекочет нервы и весь город как на ладони! Машинки какие-то ползают, горожане суетятся, как муравьи. Даже пригород видно. Слева – поля ровными лоскутами до самого горизонта (вот откуда салатики на обед), справа промзона и лес.

Пивка бы хряпнуть, совсем было бы хорошо. Жаль, алкоголь и табак в городе под запретом. Придется высотой голову дурманить. Не обманул журнальчик. Семнадцатый уровень и правда на аттракционы пускают без ограничений!

И мэрию с вокзалом отсюда хорошо видать. Интересно, чем там Игорь Петрович со своей помощницей занимаются? Наверняка зря время не теряют! Посмотреть бы отсюда на прибытие очередного корабля! То еще было бы зрелище! А вон и второе колесо обозрения. Дворцы какие-то рядом. Далековато. Там, наверное, еще один парк. Григорий сверился с картой: нет, просто высокоуровневые районы. Зеленые и синие. Что ж, тоже надо будет наведаться.

Утром, после завтрака, Григорий сразу же отправился в парк, прихватив с собой только карту города. От гостиницы до парка, если верить карте, – пять километров. Расчет был такой: два часа – дорога туда и обратно, два часа – развлечение, полчаса в запасе. Григорий планировал вернуться к обеду.

Он перепробовал все аттракционы: карусели, машинки, иллюзион, качели, но больше всего впечатлился колесом обозрения. Два раза покатался и… устал.

Сел на лавочку в себя прийти да на людей посмотреть. Пока в парк бежал, не до того было – торопился. Только и заметил, что афишу театральную на входе. Даже удивился на секунду: ни тебе полуголых девок, ни скабрезных рож – только текст:

«НЕ ТОТ УРОВЕНЬ

драма в 3-х действиях

начало в 20.00»

Голова прояснилась, и, разглядывая проходящих горожан, Григорий подвел промежуточный итог.

Жрачка есть, жилье тоже, осталось подругу завести высоконравственную, чтобы музой на творчество вдохновляла. А городишко тут и правда душевный. Не отнять. Особенно здешние бабы. Надо же додуматься из ошейника украшения делать! То колье к нему подвесят, то просто камнями драгоценными обсыплют, то из металлов цветных накладки прилепят. Каждая на свой манер. Да еще не просто так, а цвет цифр обыгрывают. Интересно, они на ночь украшения снимают или с ними спят? А ведь эта система уровней не так уж глупа. Чем больше число на ошейнике, тем изысканнее украшения.

Григорий встал и отправился на поиски музы. Времени осталось мало (запасные полчаса), но для знакомства более чем достаточно. Главное – знать, что искать. Еще вчера, перед тем как уснуть, Григорий определился с выбором. Ему нужна девушка с уровнем 13 или 14. Выше ни к чему. Слишком умная баба – сплошная головная боль. Это он уже дома проходил. Только и будет мозги полоскать. Никакого удовольствия. А ниже – скучно. Будет тупить, как Игорь Петрович. Тринадцать-четырнадцать – самое то! В процессе поиска Григорий приметил странную деталь: девушки с числами 13 и 14 уже были заняты. С каждой обязательно рядом крутился какой-нибудь высоконравственный паренек. Да еще обязательно за ладошку держал! Но удивило Григория другое: сплошь и рядом у девушки синие цифры, у парня – зеленые, или наоборот. А ходят парами. Как так?

Впрочем, долго размышлять над этим казусом времени не было, и Григорий решил действовать проверенным способом. Пригладил усы, поправил пиджак, отыскал на лавочке старушку посердобольнее и прямиком направился к ней. Дома это всегда срабатывало: все пожилые женщины и старушки были от него без ума и с довольной улыбкой объясняли дорогу или уточняли расписание.

– Простите, что беспокою, можно вас кое о чем спросить?

Старушка с интересом посмотрела на Григория, переложила палочку из левой руки в правую и милостиво разрешила:

– Спрашивайте.

Григорий торопливо задал мучивший его вопрос.

Старушка разулыбалась.

– А вы как будто молодым не были! Они же влюбленные, вот у них уровни и скачут по пять раз на день туда-сюда.

Григорий услышал громкую музыку и детские голоса.

Старушка умолкла, дожидаясь, когда по дороге проедет красный паровозик с тремя желтыми вагончиками. Из окон вагончиков высовывались детские руки и головы. Старушка помахала поезду вслед. Григорий, сам не понимая, что делает, тоже помахал детишкам.

Музыка стихла. Старушка снова посмотрела на Григория. Улыбка пропала с ее лица.

– Но это ненадолго, только первое время. Потом или придут к одному уровню, или расстанутся. Любовь – такая штука: кому расти, кому падать, кому мимо пролетать.

Григорий проникся, поблагодарил и отошел.

У влюбленных, значит, уровни скачут. Это надо использовать. Концепция поиска «13–14» претерпела серьезные изменения. Теперь Григорию нужна была девушка двадцатого уровня. Потом влюбленность, и здравствуй, бесплатное жилье! Только как бы это провернуть побыстрее?

Григорий потерял всякий интерес к аттракционам. На кону стояло его будущее, тут уж не до развлечений. Он спокойно прошел мимо автодрома, миновал колесо обозрения, иллюзион и остановился, пропуская уже знакомый паровозик с вагончиками. Махать вслед не стал.

Хотелось есть. И почему гостей кормят только в гостинице? Вон закусочная, так и дразнит запахами. Григорий сглотнул.

А кто это у нас на лавочке сидит?

Рядом с закусочной на восемь столиков Григорий приметил девушку. Одну. Семнадцатый уровень. Розовое бальное платье, как раньше у фрейлин при дворе. В руках синий блокнотик. В глазах грусть неимоверная. Только веера не хватало. Как тут мимо пройти?

– Девушка, чего вы такая грустная? Это же город-сказка!

– Видимо, не для меня, – томно ответила красавица, искоса глядя на Григория. – Не могу найти подходящий уровень. Парни не рискуют со мной общаться.

– Я готов! – сказал Григорий, присаживаясь рядом.

– Нет, вы не готовы: вам просто хочется.

– Какая разница! Покататься-то на колесе мы можем?

– А смысл?

– И мне приятно, и вам не скучно! А потом будет еще веселее!

– Потом ничего не будет. Вы же гость. С вами не погуляешь. Завтра вы сюда уже не придете: найдутся другие дела. А я не хочу ждать и страдать.

– Откуда вы знаете? Видите будущее?

– У меня семнадцатый уровень.

– У меня тоже!

Девушка грустно улыбнулась и прошептала:

– Конечно.

– Может быть, сделаете исключение для высоконравственного человека?

– Уговорили. Давайте так. Приходите сюда же послезавтра. В это же время. Если придете, покатаемся. Согласны?

Григорий мужественно кивнул:

– Согласен.

Девушка раскрыла блокнотик, вынула из него маленькую ручку и спросила:

– Как вас зовут?

Григорий представился, заглядывая в блокнотик.

– А что это у вас там за имена перечеркнутые?

– Тоже предлагали покататься. Никто не пришел, – вздохнула девушка и аккуратно записала внизу странички: «Григорий!»

– Ладно, мне, пожалуй, пора.

Он встал и поправил брюки.

– Да-да, идите. Как раз к обеду вернетесь.

– Вы и про это знаете?

Девушка молча ткнула пальцем в свой определитель.

Григорий пригляделся: странный какой-то ошейник, не похож на другие. Вроде бы тот же композит, такие же зеленые цифры, только…

– Девушка, а почему у вас на ошейнике нет украшений?

– Мне повторить? У меня семнадцатый уровень. Мои цифры – лучшее украшение.

– До встречи! – буркнул Григорий и зашагал обратно в гостиницу.

Девушка проводила его разочарованным взглядом. «Как в пьесе. Даже хуже. Желтый сорокалетний алкоголик – и тот сбежал, – подумала она. – Сидишь тут, вытираешь столики, моешь посуду и полы, а годы идут…»

– Опять над гостями издеваешься? – раздался женский голос прямо над ухом. – Чего вырядилась?

Девушка обернулась: мать с пустым подносом в руках стояла у самой оградки.

– Просто захотелось побыть красивой! – тихо, чтобы не услышали посетители, ответила девушка. – Можно ведь иногда? Все равно на меня никто не смотрит, какое уж тут издевательство!

Она встала и показала матери синий блокнотик:

– Григорий. Вот-вот покраснеет. Алкоголик залетный. Сбежал как от огня.

– У тебя сессия на носу! А ты по алкоголикам страдаешь! Нашла время! Хватит уже убиваться. Подумаешь, опустился твой Витька! Пожелтел мальчик. Ну и что? Как пожелтел, так и посинеет!

Девушка покачала головой.

– Не посинеет и не позеленеет. Да какая разница?! Он сказал, со мной трудно. Я всю радость убиваю, и никакого веселья. Теперь, наверное, радуется.

– И ты радуйся. Чего страдаешь?

Девушка чуть перегнулась через оградку и обняла мать.

Послышались всхлипы.

– Дура потому что! А годы идут!

– Вот горе-то на ровном месте! – прониклась мать. Одной рукой она прижала дочку к себе вместе с подносом, а другой – стала гладить ее по голове. – Детинушка высокоуровневая. Годы у нее идут! Тебе только исполнилось восемнадцать! Ничего, все наладится. Беги переодевайся и вези отцу обед, пока мы тут обе не разревелись. Да помоги ему там на огороде. Один до ночи будет копаться. Заодно и отвлечешься. А я тут как-нибудь сама справлюсь. Пакет уже на велосипеде.

Девушка безропотно пошла в кухню, но у самой двери обернулась:

– Мам, а у мальчиков бывает двадцатый уровень?

Мать только подносом махнула.

После обеда Григорий в мэрию не пошел. Расстроился. Беседа с высокоуровневой красавицей произвела на него тягостное впечатление. Что толку от красоты, если у тебя не тот уровень?! Издевательство одно. Зря он в приемной переживал об уродицах. Красота куда больнее глаза мозолит.

Григорий осознал, что любовь не решит его жилищную проблему. О двадцатом уровне можно не мечтать. На семнадцатом срезался. Значит, придется искать работу! Но в таком настроении спрашивать про вакансии – гиблое дело. И все из-за дурацкого блокнотика, будь он неладен!

Уснуть получилось не сразу. Два часа Григорий провалялся на кровати, терзаемый суровыми реалиями «сказочного» города. Пробовал найти выход и придумать что-то достойное – без толку. То ему мерещился манящий взгляд слишком умной красавицы из парка, то соблазнительные ножки помощницы Игоря Петровича, то вообще унитазы в ассортименте: белые и цветные; разной формы и с разным выпуском; новые и старые; целые, треснутые и разбитые. А в одном из унитазов примерещился синий блокнотик с собственным именем. Григорий повернулся на другой бок. Перед глазами поплыли горожане. Сначала он еще различал лица, а потом остались только цифры на ошейниках. Красные, желтые, синие, зеленые, белые, с восклицательными и вопросительными знаками, они мелькали все быстрее и быстрее, пока Григорий наконец не заснул…

К ужину вышел никакой. Определители гостей не рассматривал. Потерял всякий интерес. И даже не заметил, что в этот раз его обслуживала девушка. Девятого уровня.

Откушав, Григорий все-таки решил сходить посмотреть на вакансии. Вдруг подвернется что-нибудь приемлемое?

По привычке чуть-чуть постоял на площади у фонтанчиков, двинулся дальше, но, приблизившись к разноуровневой толпе у парадного крыльца мэрии, решил не тратить зря время, а попросить у Коли велосипед и съездить в театр. Игорь Петрович советовал за вакансиями идти с утра, вот и послушаемся знающего человека.

Спектакль Григорию не понравился. Действия – ноль! Разговоры, разговоры, разговоры. Ни о чем! А народ проникся! Зрители хлопали и кричали: «Браво!»

Григорий тоже хлопал. Руками помахать, кровь разогнать – полезное дело. И в сон уже не так сильно клонит.

Хотелось уйти после первого действия. Дома он так бы и сделал, а тут пришлось сидеть и мучиться до конца. Особенно тяжело было в антрактах. Рука по привычке тянулась в карман к пачке сигарет, но каждый раз отдергивалась на полпути. В буфет Григорий даже заходить не стал. Во-первых, у него не было денег, во-вторых, в буфете не было алкоголя. От окружающего благолепия рябило в глазах. Куда ни глянь – всюду роскошь. Балконы с лепниной, хрустальные светильники на колоннах и стенах, бархатные кресла и занавес, ошейники с БЕЛЫМИ цифрами. Глядя на красивых одухотворенных женщин рядом с не менее одухотворенными кавалерами, Григорий тоскливо вспоминал приемную Караваева Константина Федоровича. Жизнь внутри блистающего ларца оказалась не такой уж и сказочной. Особенно ее портили белые женщины. На зеленых и синих Григорий еще кое-как мог смотреть, но стоило поднять глаза на белую женщину – и сразу же хотелось убежать от нее подальше. От неприязни даже голова начинала болеть.

Хватит с него этих красот и духовности. Наелся. Тошнит уже. Ладно хоть его посадили в желтый сектор.

Едва дождавшись окончания спектакля, Григорий бросился к велосипеду и в свете ярких желтых фонарей погнал в гостиницу. Всю дорогу в голове стучала только одна мысль: «Больше в театр – ни ногой!»

Он оставил велосипед у входа, но заходить в гостиницу не стал. Решил отдышаться и посидеть на парапете у фонтанчиков.

Посидел.

Отдышался.

На мэрию старался не смотреть: заигрались они тут с этими подсветками и красотами. Ерунда это все. И фонтанчики ерунда. Лучше бы их на табачный киоск заменили! Что за жизнь! Нацепили на всех ошейники и думают, хорошо сделали, думают, сказку устроили! Ни выпить, ни покурить! Идиоты! Где же тут духовность?!

Григорий потрогал определитель и встал.

Возвращаться в гостиницу все еще не хотелось. Коля обязательно спросит: «Как спектакль?» Лучше он еще немного погуляет на свежем воздухе. После двух часов сидения – самое милое дело!

Обогнув мэрию, Григорий решил дойти до вокзала.

Вокзал закончился. Дальше тянулся неприглядный бетонный забор, огораживающий порт, и все растворялось в темноте. Григорий повернулся, чтобы идти обратно, но тут за кустами у самого забора мелькнул красный огонек, а потом послышался грубый мужской смех. Григорий заинтересовался, раздвинул кусты и шагнул вперед.

Трое крепких мужиков с сигаретами в зубах сидели прямо на траве, отбрасывая причудливые тени. На руках у каждого блестел металл. Появление незнакомца застало их врасплох. Они удивленно смотрели на Григория в ожидании объяснений. Григорий тоже растерялся и не знал, как быть дальше. Мужики сориентировались первыми:

– Слышь, умник! Не там застрял! Карусели в другую сторону.

– Ага! Иди прямо и налево. Там не заблудишься.

– И усики постриги. Не твой стиль совершенно.

Советы Григорию не понравились. Попадись ему такие грубияны дома, он бы прошел мимо (от греха подальше), да еще бы и ходу прибавил, но сейчас (увидев красные цифры на ошейниках наглецов) решил дать отпор:

– Табак и алкоголь в городе запрещены!

– И что дальше? Арестуешь нас?

– Да он еще и законник!

– Я сообщу полиции, – пригрозил Григорий.

– Где ты видел здесь полицию?

Мужики расхохотались.

– Это не табак, усатик, это трава. Она не запрещена. Хочешь?

Один из них встал и протянул Григорию самодельную папиросу. (Ну конечно! Откуда тут могут быть сигареты?!) Запрещенный подарок тут же полетел куда подальше. Григорий довольно заулыбался, не замечая, как двое сидевших мужиков поднялись и начали затаптывать траву вокруг брошенной папиросы.

– Василь, он буйный. Ты поаккуратнее с ним.

– Чего тебе надо, ущербный? – спросил Василь. – Может, ударишь меня?

«А почему бы и не ударить?» – подумал Григорий, но так и не решился: побоялся поранить руку и к тому же почувствовал необыкновенную слабость во всем теле.

Пока он соображал, что бы еще такое сказать, его молча схватили за плечи, повернули, протащили через кусты и подтолкнули в сторону мэрии.

– Счастливого пути, усатик!

Разворачиваться Григорий не стал. Но и сдаваться не собирался. Он подбежал к людям в форме, стоявшим у крыльца мэрии и выдал:

– Там в переулке у вокзала трое мужиков курят траву!

– В блестящих перчатках? У всех пятый уровень? Все трое широкоплечие среднего роста? – уточнил один из охранников, тот, что повыше, десятый уровень.

Григорий кивнул.

– Да.

– Не бойтесь, они не опасны. Это наши швартовщики.

– Но ведь курить запрещено!

– Формально вы правы, – ответил второй охранник (девятый уровень), – но они курят не табак, а местную траву. Она мозг не дурманит. Просто ребята здесь недавно. Не могут от домашней привычки отделаться. Вот и пыхтят после смены. Конечно, ничего хорошего, но и нестрашно. Мы закрываем на это глаза. Игорь Петрович в курсе.

Опять Игорь Петрович!

– Это же звери! Вы посмотрите на их лица! У них же на лбу все написано! А если завтра они припрутся в общественный парк?! Ваши ошейники их не удержат!

Охранники переглянулись. Тот, что повыше, поднес к определителю Григория небольшой цилиндр с белым экраном. Раздался короткий звуковой сигнал, и на экране появился текст. Оба охранника внимательно его прочли. Потом высокий спрятал цилиндр в чехол на ремне и сказал:

– Григорий Александрович, мы бы с удовольствием взяли на эту работу кого-нибудь с желтым уровнем, но что-то никто не идет. Вот вы сможете пришвартовать корабль массой сто тысяч тонн? А потом очистить корпус, не повредив теплозащиту? Или на погрузчиках в трюме поработать? Попробуйте для разнообразия. Вы же еще никуда не устроились? А мы посмотрим, какое у вас будет лицо после смены! Про парк не волнуйтесь. Швартовщики туда не ходят: некогда. Папироски для них – единственное развлечение. А вам я настоятельно советую не гулять больше за вокзалом. Нечего там гостям делать.

Обескураженный Григорий молча развернулся и пошел к фонтанам.

Всю ночь лил дождь.

На следующее утро Григорий все-таки решил заглянуть в мэрию. Не то чтобы ему очень хотелось устроиться на работу, но парк уже надоел, в дальние районы идти было лень (чего он там не видел?), дворцы, как и водоемы, потеряли былую привлекательность, так почему бы не посетить мэрию? Коля сказал, что под утро прибыл очередной корабль. Можно будет на новеньких посмотреть.

Григорий спокойно дошел до крыльца и увидел старых знакомых. На этот раз они не курили, а несли через площадь синюю пластиковую емкость с белой надписью 1500 Л. Двое спереди, один сзади. Григорий приметил швартовщиков издалека и так подсуетился, чтобы в нужный момент оказаться в аккурат перед баком.

– Мужик, уйди с дороги!

– Да это же вчерашний мудила!

– Покраснел за ночь? Вали давай!

Григорий спокойно ответил:

– Я свободный человек. Где хочу, там и стою. Вам надо, вы и обходите.

Швартовщики плюнули, выругались и решили обойти Григория справа. Только двинулись – и Григорий туда же.

– Мужики, ставь баклажку! Ущербный совсем плох стал.

Швартовщики опустили бак на гранитную плитку, сняли перчатки и окружили Григория.

– Ладно, усатик, давай по-хорошему. Иди куда хочешь, и мы тебя не тронем. Только под ногами не путайся.

– Уйду, если вы извинитесь! – уперся Григорий.

– Перед этим мурлом еще извиняться?! Василь, объясни ему по-домашнему! Время идет!

– Давно бы объяснил, если б на травке стояли, а тут жестко: затылком приложится – боюсь, отчалит.

– Не боись, мы поймаем.

– Да-да, не боись! – подыграл Григорий. – Хочешь меня ударить? Так бей! Чего же ты?!

В следующее мгновение крепкий кулак швартовщика отправил Григория полежать на гранитные плиты. Посадка вышла мягкой: его слегка поддержали за плечи и голову, но поднимать не стали.

Он был в сознании. Увидел красную двойку на мокром граните и понял, что это отражается пятерка с его ошейника. «Суки, – подумал Григорий. – Дерьмо это, а не город». Пятерка помигала и превратилась в четверку. Ошейник противно загудел. Григорий попробовал сесть. Вторая попытка удалась. Над ним уже стояли охранники.

– Ребят, вы идите, дальше мы сами, – сказал один из них швартовщикам.

Только сейчас Григорий разглядел надпись на шевроне охранника: ДЕПОРТАЦИЯ.

Елена Первушина

Семь Я Инны Игнатовой

Я – семья

Во мне, как в спектре, живут семь «я»,

невыносимых, как семь зверей.

А самый синий

свистит в свирель!

А весной

Мне снится

что я –

восьмой!

Андрей Вознесенский

Впервые Инна Игнатова встретилась с собой, когда ей было то ли пять, то ли шесть лет. Может быть, и четыре, точно она не помнила. Дело в том, что это произошло летом. На лето мама Инны всегда отправляла ее с тетей на дачу далеко на Карельский перешеек, почти у самой финской границы, в край клюквенных болот, маленьких озер с торфяной водой, от которой кожа купальщиков покрывалась скользким налетом («Это очень полезно», – говорила тетя), в край тонких кривых берез, сосен и елей, каждая из которых смотрелась королевой. Если ель росла на солнечном месте – на краю дороги или на невысоком холме, то у ног ее кишела куча «деток» – молоденьких елочек, с нежно-колкой хвоей. «Ни одна не вырастет, – говорила тетя. – Задушат друг друга, вот увидишь». Но увидеть Инна не успела бы при всем желании. Человеческой жизни на это не хватило бы.

Тетя, а с ней и Инна приезжали на дачу в начале июня, когда в доме пахло затхлостью и сыростью, а в лесу – обманно грибами, когда было еще холодно и по утрам случались заморозки. Потом был июль – месяц знойный («Наконец-то косточки распарит», – говорила тетя), месяц купаний и созревшей в саду малины, месяц страшных гроз и приятной прохлады, свежего острого запаха после дождя. Потом начинался август – месяц первых желтых, уставших от зноя листьев, месяц походов за грибами в лес и на болото за клюквой, месяц долгих скучных дождей, высокого ясного неба, ставшего как-то насыщенней и синей, чем в начале лета, потерявшего мягкую наивную голубизну. И также – месяц высокого черного неба с мириадами холодных звездных глаз.

Потом в один прекрасный день тетя собирала чемоданы, закрывала ставни, запирала дом, и они с Инной шли на автобусную остановку, долго тряслись в автобусе, а потом Инна вставала у косяка двери, мама измеряла ей рост, а девочка удивленно и испуганно смотрела на вещи в доме: вроде не изменились, а все-таки какие-то другие.

Год для нее был похож на восьмерку и делился на две окружности: в первую большую попадали детский сад, потом школа, потом институт, потом работа. Во второй, маленькой, царило бесконечное лето: медленно взбиралось к июлю и оттуда стремительно падало в август. Потом Инна, описав большую окружность от сентября до мая, вновь оказывалась в начале июня на сырой и отвыкшей за зиму от людей даче, шептала: «Ну что ты, видишь же, мы приехали», и все повторялось сначала.

* * *

Встреча, которая запомнилась ей на всю жизнь, произошла в августе. Инна играла в песочнице у ворот тетиного дома, возила кораблик по бурному морю песка, ловила рыбу и сдавала ее с рук на руки кукольному семейству, которое варило уху. Было уже прохладно, и на Инне была надета любимая вязаная кофточка с желтыми, прозрачными, похожими на леденцы пуговицами. Когда ей надоедало играть в рыбачку, она слезала с песчаной кучи и уходила к забору, где в тени была россыпь черничных кустов. Ягоды уже созрели, и Инна с удовольствием набивала ими рот, не забывала принести несколько ягод, чтобы угостить кукол, отчего их лица быстро покрылись синими пятнами, словно они в отсутствие Инны надавали друг другу тумаков.

Возвращаясь из одной такой черничной вылазки, Инна заметила, что больше не одна. У песочной кучи стояла другая девочка – высокая, тощая, с растрепанными короткими волосами. На правой щеке у девочки, возле самого подбородка, змеился короткий шрам. Но Инна лишь скользнула по нему глазами, гораздо больше ее привлекала одежда девочки: та была в узком облегающем серебристом комбинезоне, показавшемся Инне необычайно красивым.

Инна вздохнула от зависти и начала ритуал знакомства:

– Девочка, а как тебя зовут?

– Инга.

Инна снова завистливо вздохнула и причмокнула губами, смакуя имя незнакомки. Оно ей нравилось гораздо больше, чем ее собственное. Ее имя было ровным, как шоссе – Инна. А имя Инга имело в середине восхитительную горку или даже упругую доску трамплина, который был готов забросить его обладательницу в поднебесье.

Думая об этом, Инна машинально задала второй ритуальный вопрос:

– Сколько тебе лет?

И, даже не расслышав ответа, выдохнула третью фразу, самую главную:

– Давай дружить!

– Давай! – ответила девочка, и Инна тихо ахнула от счастья.

– Иди сюда, – быстро затараторила она. – Вот, смотри, мои куклы: Аня, Наташа и маленькая Светланка. Я ловлю для них рыбу и варю обед.

– Да ну, скукота, – презрительно скривилась Инга. – Давай лучше это будут мирные колонисты, а к ним приплывет корабль, и на них нападут пираты.

– Да-авай, – с сомнением в голосе протянула Инна.

Она никогда не играла так. Но почему бы не попробовать?

– Поднять паруса! Свистать всех наверх! – закричала Инга. – Ребята, на берегу вас ждут золото, ром и женщины! Покажем этим сухопутным черепахам, как мы умеем сажать их на ножи!

– А… мне что делать? – растерянно спросила Инна.

– А ты строй укрепление и расставляй пушки.

Укрепление можно было сделать из песка – тут Инна сообразила сразу. А вот пушки? Но Инга тут же ей подсказала:

– Вон те синие ягоды будут ядрами, а если их размазать, получится, как будто кого-то ранили.

Обе бросились в кусты черники собирать боеприпасы, и вскоре сражение закипело. Потом девочкам надоело бегать за новыми снарядами, и они принялись просто кидаться песком. Кажется, сражение закончилось тем, что Инна попала новой подруге в лицо. Та скривилась, но не заплакала, просто принялась вытряхивать песок из волос, а потом сказала:

– Ладно, хорошего понемножку. Пойдем, я тебе что-то покажу.

– А что?

– Увидишь! – Инга загадочно улыбнулась.

Инна засомневалась:

– Мне нужно у тети отпроситься.

– Да ну, мы быстро, это рядом. Тетя ничего не заметит. Ну, ты идешь? – И она решительно потянула новую подругу за руку.

Инна даже сделала несколько шагов, но тут из-за забора долетел голос тети:

– Инна, обедать!

– Ой! – выдохнула Инна. – Она ругаться будет. Ты потерпи, я сейчас.

Инга пробормотала в ответ что-то невнятное, но Инна уже бежала к калитке, приговаривая на ходу:

– Ты поиграй тут пока, только никуда не уходи, я быстро-быстро поем и приду.

Больше она Ингу никогда не видела. И только гораздо позже поняла, что лицо незнакомой девочки, если не считать шрама, было похоже на ее собственное как две капли воды.

* * *

Инне было лет семь, когда она начала видеть круги. Переливчатые многоцветные кольца неожиданно всплывали у нее перед глазами и быстро таяли, чтобы через месяц или два появиться снова. Инна как-то пожаловалась маме – та повела ее к врачу, врач прописал витамины и препараты железа, но не помогло. Инна со временем привыкла к кругам, тем более что вреда они ей не причиняли и были очень красивыми.

Однажды, когда ей было лет двенадцать, накануне Нового года, Инна решила погадать. Мама выскочила в магазин, прикупить забытого майонеза и еще чего-то по мелочи. Инна дорезала оливье, потом выключила свет по всей квартире, тихо повизгивая от возбуждения и азартного страха, нашла свечку под электросчетчиком, где мать хранила ее на случай «вылетевшей пробки», зажгла и поставила перед трюмо в своей комнате. И почти сразу же увидела круги: яркие, большие и многоцветные, как обычно. Инна тряхнула головой: на круги она уже насмотрелась, хотелось чего-то другого.

Словно повинуясь ее воле, круги померкли, и Инна увидела в зеркале комнату, очень похожую на ее собственную, но только ярко освещенную, и в этом свете Инна рассмотрела, что обои на стенах хоть и с тем же рисунком, но не желтые, а фиолетовые, на полу лежит голубой пушистый ковер, а вместо старой бабушкиной мебели, доставшейся Инне по наследству, в комнате стоит новенький красивый диван. Открылась дверь и вошла девочка, похожая на Инну, но только со светлыми волосами, заплетенными в косу. На ней было бледно-лиловое, словно воздушное, платье, как у феи, а длинная коса, какой никогда не было у Инны, была перехвачена куском елочной мишуры, который искрился и блестел, все время меняя цвета.

Девочка села перед зеркалом, поправила прическу и тут заметила Инну. Инна думала, что та испугается, но не тут-то было. Девочка только сморщилась, достала из ящика стола блокнот, быстро что-то написала и показала Инне. Та прочла:

«Привет, я тебя раньше не видела!»

Инна ощупью нашла свою тетрадь по географии, карандаш и, не отрывая взгляд от видения, написала:

«Привет. Я тебя тоже. Как тебя зовут?»

Девочка усмехнулась:

«А ты догадайся!»

Инна ответила:

«?»

«Я тоже Инна, дурочка. У тебя есть личник?»

«?»

«Ну ты темная! Ну личник – это личник. Болталка, чтобы общаться. Зайди во фридью, набери «параллельные миры», и все поймешь, если не совсем тупая».

Инна кивнула. Желание общаться с незнакомкой таяло на глазах. Та смерила ее презрительным взглядом и написала:

«А вы бедненько живете. Хочешь сделаю тебе новогодний подарок? Напиши на адрес dmitriev#de, пошли фото своей тети и ее адрес. Увидишь, что будет».

Инна отважилась на еще один вопрос:

«# – это что?»

«Это cum deo, домен такой. Запиши, не забудь, не пожалеешь»

Инна послушно записала.

«Ладно, – кивнула незнакомка. – Мне пора. Сама во всем разберешься. Ну vale!»

И, мотнув косой на прощанье, она вышла из комнаты. Отражение померцало еще минуту-другую и растаяло в воздухе.

* * *

До самого прихода матери Инна просидела в шоке, переваривая случившееся. К счастью, мать сразу послала ее на кухню, где было еще много работы, и Инна отвлеклась от того, что с ней случилось.

Только гораздо позже, уже в конце каникул, она сообразила, что знак # – это что-то вроде «собаки», только по-иноземному, и послала письмо с теми вложениями, что посоветовала заносчивая девица, на этот адрес. Почтовая программа ответила ей, что «Microsoft Office Outlook не может распознать имя dmitriev#de. Варианты не найдены». Но Инне было обидно отступать, и она заменила в адресе таинственную решеточку на более привычную собачку и вновь отправила письмо.

Сделав это, она решила погуглить «параллельные миры». Когда набирала запрос, то сообразила, что таинственная «фридью» – это, скорее всего, WWW, то есть «three double W» или WorldWideWeb. «Болталка» (словечко прилипло мгновенно) сообщила ей, что «Параллельные миры» – это «фантастическая мелодрама режиссера Хуана Диего Соланаса», в которой рассказано о том, как «две планеты притянулись друг к другу, и на обеих планетах живут люди, на верхней планете царит богатство и благоденствие, на ней создана корпорация, выкачивающая недра второй планеты и взамен предлагающая электроэнергию по цене, неподъемной для бедных жителей нижней планеты». Инна ничего не поняла. К счастью, в библиотеке ее снабдили несколькими томами фантастики, а увидев, как она читает «Кольцо вокруг солнца» Саймака, ее одноклассник Антон, прозванный «гуманоидом» за страсть к фантастическим романам, порекомендовал ей американский телесериал «Скользящие», и Инна наконец все поняла.

В сериале рассказывалось, что подобно тому, как на бумаге можно провести бесконечное множество параллельных прямых, которые никогда не пересекутся, так и в пространстве может существовать бесконечное множество параллельных вселенных. Герои сериала научились путешествовать по разным измерениям, видели множество миров, иногда отличающихся от нашего лишь в мелочах, а иногда очень серьезно. Например, в одном нужно было ехать на красный свет и тормозить на зеленый, в другом в США к власти пришли фашисты, а в третьем Штаты до сих пор являются колонией Англии. Почти в каждом мире персонажи встречали своих двойников и помогали им, выручая из неприятностей.

Пока Инна изучала фантастику, события в реальной жизни развивались своим чередом. Через два месяца после того, как письмо было отправлено, тетя рассказала маме, что ее разыскал бывший одноклассник Володя Дмитриев: он давно уехал в Германию, и они потеряли друг друга, а теперь переписываются. Еще через три месяца тетя продала дачу, оставила родительскую квартиру маме и воссоединилась с Володей в Ганновере. Квартиру они начали сдавать, что несколько укрепило их бюджет. Больше того, Владимир знал начальника одной немецкой мебельной фирмы, работающей в России. По его рекомендации они взяли маму на работу в бухгалтерию. Мама было хорошим бухгалтером, поэтому для маленькой семьи настали, как мама это называла, «тучные времена».

Через год Инна уже вовсю общалась со своими alter ego из параллельных миров.

* * *

Переходить из мира в мир, как герои сериала, она так и не научилась. Да в общем-то и не очень стремилась. Те ребята потеряли родное измерение и изо всех сил пытались вернуться домой. Такой вариант Инну категорически не устраивал. Она была довольна своим миром и своей судьбой, в особенности после тех изменений, которые произошли в ней благодаря «параллельной Инне», и вовсе не хотела становиться бесприютной странницей.

Теперь разноцветные круги возникали перед ее глазами регулярно, раз или два в неделю, и все чаще они расширялись и светлели, превращаясь в окна, за которыми Инна видела разные версии себя. Одна Инна была одета в белое платье с длинной, метущей землю юбкой и облегающим верхом с явным намеком на корсет. Она носила широкополую белую шляпку с розами, длинные до локтей перчатки, розовый зонтик-парасольку и гуляла по парку с причудливо постриженными деревьями, фонтанами, как в Петергофе, и скамейками, напоминающими козетки, какую Инна видела на школьной экскурсии в квартире Блока. Девочке очень хотелось познакомиться с этой Инной, но та проходила мимо, не замечая ее, и лишь когда Инна принималась подпрыгивать и размахивать руками, вздрагивала и отводила глаза.

Другая Инна носила короткую юбку, чулки-сеточку, футболку с большим вырезом и надписью «Витя Ц. мертв, а мы еще нет» и работала в полуподвальном баре, где по всему помещению плавали огромные радужные шары. Они были похожи на мыльные пузыри, но при столкновениях со стенами и посетителями не лопались, а упруго отскакивали.

Но большинство Инн были нормальными, обычными: обожали меренги, болтали с подругами по скайпу, ходили с отвращением в школу. Иногда темным зимним утром Инна различала целую шеренгу своих отражений, уныло плетущихся кто по морозцу, кто по слякоти, кто под снегопадом. Тогда она спрашивала себя: если бы она вдруг остановилась и повернула назад, сделали бы то же самое остальные Инны? Но всегда оказывалась слишком сонной, чтобы принять решение.

Если видение приходило к ней вечером, когда она сидела в своей комнате (мать все чаще задерживалась на работе допоздна), то Инна пыталась пообщаться с ним. Довольно часто у нее это получалось. Звуки по-прежнему не проходили сквозь барьер, но переписка быстро налаживалась: Инны обменивались новостями, болтали, сплетничали. Они пробовали помогать друг другу на контрольных, но быстро поняли, что получается всякая ерунда: либо контрольная оказывалась в один и тот же день, либо задания так различались, что подсказки теряли всякий смысл. Никому постороннему Инна о своих видениях не рассказывала: она никогда не была болтушкой.

Когда Инна перешла в одиннадцатый класс, мать стала прозрачно намекать, что всегда хотела стать врачом, но не получилось, а теперь не хочет ли Инна попробовать. Инна не хотела: ей всегда было тоскливо общаться с больными, они казались ей несчастными и занудными одновременно – убийственное сочетание. Она стала спрашивать других Инн, чем те собираются заняться после школы. Одна Инна с густо подведенными синими глазами заявила: «Я буду пластовать!», но, к сожалению, растворилась прежде, чем Инна успела спросить ее, что это значит. Другие Инны также были в недоумении. Наконец кто-то из них сказал, что, кроме медицины, есть еще и фармакология, и вся компания пришла в восторг: это казалось отличным компромиссом.

Инна была старательной и училась хорошо, заработав в итоге высокий средний балл, которого с лихвой хватило для поступления в фармацевтический. Учиться ей нравилось: здесь требовалась аккуратность и хорошая память, а тем и другим Инна обладала в полной мере. Одна из студенток в ее группе на занятиях не блистала, зато увлекалась оккультизмом и уверяла, что «общается духовно со своими реинкарнациями». Инна ей не очень-то поверила, но все же стала ходить вместе с ней в «Кружок духовного просветления», который вел унылый старый хиппи с залысиной на темени и длинным «хвостиком» волос, в которых пробивалась седина. На занятиях они размахивали руками (это действие хиппи называл «цигун», но Инна подозревала, что это не совсем он) и пели мантры: «Ом!», «Ем!», «Ум!», «Ам!». Они занимались в спортивном зале какой-то школы, и хиппи рассказывал о череде перерождений. Инне очень хотелось спросить, одинаково ли перерождаются личности из параллельных миров, но она боялась прослыть чокнутой даже в этой компании, да и не надеялась получить ответ: хиппи не внушал ей никакого доверия.

* * *

Тем не менее, когда он предложил свозить их группу на лето «по эзотерическим местам Крыма», Инна сразу согласилась: она еще не бывала на море: кроме того, ей казалось, что, возможно, «магия места» сработает независимо от хиппи и она научится управлять своими видениями. Инне очень этого хотелось: было обидно расставаться с двойниками, только познакомившись, и не знать, когда они увидятся снова.

Накануне отъезда, поздно ночью, когда Инна упаковала рюкзак и собиралась ложиться спать, ее посетило еще одно видение. В нем была ее комната и ее постель, а на постели лежала она сама и горько рыдала. Инна испугалась, ей хотелось привлечь внимание своего двойника и спросить, что ее так расстроило. На всякий случай она тихо позвала: «Инна!», но девушка, как обычно, ее не услышала. Тогда Инна вспомнила, что мама купила ей фонарик в дорогу («Вам же наверняка захочется погулять ночью! – Откуда ты это взяла? – Детка, ты не поверишь, но мне тоже было восемнадцать»).

Инна достала фонарик, направила его на видение и принялась мигать. Вскоре девушка подняла заплаканное лицо от подушки и с испугом уставилась на нее.

«Не пугайся! – написала ей Инна. – Я не галлюцинация и не привидение!»

Девушка тряхнула головой, оглянулась, достала из валявшейся в углу сумки тетрадь с ручкой и написала: «Кто ты?»

«Меня зовут Инна, – ответила Инна. – Я – это ты из параллельного мира. Понимаешь?»

Девушка неуверенно кивнула.

«Что случилось? Почему ты плачешь?»

Девушка криво улыбнулась и ответила:

«Парень оказался скунсом».

«?»

«Он меня бросил».

«Ясно, – написала Инна. – У нас говорят козлом».

«Тоже неплохо», – ответила девушка.

«Не расстраивайся, – написала ей Инна. – Зачем тебе скунс? – И, как в детстве, добавила: – Давай дружить! Нас таких здесь много».

Другая Инна задумалась и написала:

«Твоя комната похожа на мою».

«Конечно, у нас ведь одна жизнь, только они немного отличаются. Твою маму как зовут?»

«Вера Сергеевна».

«А мою Любовь, но тоже Сергеевна. Теперь ты понимаешь?»

«И сколько же вас?»

«Не вас, а нас. Даже не знаю толком. Есть очень странные».

Они проболтали полночи, Инна увлеченно посвящала новую знакомую в странности их общей жизни. Где-то около двух часов ночи она проболталась, что едет на Черное море. Инна-вторая посерьезнела.

«В Крым?»

«Да».

«В турпоход?»

Чтобы не вдаваться в подробности, Инна кивнула (она немного стеснялась своей эзотерической компании).

«Там я и встретила Колю, – написала ей Инна-вторая. – Ну того скунса. Ты с ним поосторожней».

«Хорошо. Спасибо, что предупредила».

* * *

Коля в группе оказался только один – старый друг руководителя, больше всего похожий на засохшую картофелину: весь такой серолицый и сморщенный. Инна решила, что тут что-то не сходится: наверное, очередная шутка параллельных реальностей.

Крым ее потряс. Яркостью красок, яростью солнца, обилием растительности. Был июнь, все цвело, а что не цвело, то раскрывало бутоны. Инна никогда прежде не видела такого изобилия: розово-лиловые огромные гибискусы; крупные, жмущиеся друг к другу, слепляющиеся в тяжелые соцветия цветки олеандра; какие-то вовсе незнакомцы, похожие на белые фонтаны, низвергавшиеся с низких ветвей; нежно-голубая павловния; нежно-розовый тамариск. Инна купила маленький определитель растений и ходила по паркам, изучая эту незнакомую петербуржцам ароматную азбуку. Цвели в парках скороговорчатые рододендроны-из-дендрария и высилась на горизонте Бабуган-яйла, чье название нельзя было произнести иначе как с приглушенной губной дробью, словно пытаясь проглотить синий простор: Бабу-ган-бабу-ган-бабу-ган-яй-ла.

Они поселись в недорогом отеле, рядом с городским пляжем, довольно грязным, покрытым острой галькой, но море все же оставалось морем – зыбкой, соленой, рвущейся к небу кисеей, на которую Инна осторожно ложилась, а оно с неожиданной силой начинало ее крутить и подбрасывать.

Днем они ходили в горы. Поднимались на Аю-Даг, на Ай-Петри, ездили на экскурсии в пещеры Чатыр-Дага, которые потрясли Инну своей несоразмерностью со всем ее прошлым опытом: мертвой отстраненной красотой и бесцельным изобилием каменных натеков, причудливых сталактитов и сталагмитов.

В предгорьях ее встречали италийские сосны с длинными иголками, разлапистый тис, в горах – небольшие, но очень пушистые дубы: здесь для всех листьев было вдоволь солнца, и они не рвались к нему, как на Севере, а наоборот, старались спрятаться друг за другом от обжигающих лучей. Дальше, если речь шла о горе повыше, типа Чатыр-Дага или Ай-Петри, как в слоеном кремовом торте, шла прослойка сизоствольных буковых деревьев, далее – желтоватые и рыхлые зубцы скал, как губки собирающих в своем чреве воду.

Коллективных медитаций и обрядовых танцев вокруг «камней силы» Инна почти не замечала, принимала в них участие постольку-поскольку, постоянно отвлекаясь то на темно-синюю, словно лаковую, бабочку, то на быструю зеленоватую ящерицу. Хиппи ее ласково журил, Инна просила прощения и обещала исправиться.

По ночам они часто ходили на пляж, жгли костры, пекли в золе зеленые яблоки, смывая их терпкий кисло-сладкий вкус крымскими мускатами, которые продавались в пластиковых бутылках и были удивительно дешевы. Шумно вздыхало море, протяжно и грустно кричали в кронах деревьев маленькие совы: «Сплю! Сплю!» Инне хотелось быть влюбленной, хотелось целоваться под звездами. Поэтому нет ничего странного, что она влюбилась в Никиту – удивительно красивого мальчика из их компании, с тонкими музыкальными пальцами и длиннющими ресницами. Он что-то ей рассказывал про астральные сигналы, потом осмелился обнять Инну за плечи и неловко поцеловал. Она ответила с жаром, напугавшим обоих, но они быстро привыкли и вместе познавали радость тайных рукопожатий, прикосновений к груди, тяжести чужого тела, вдавливающего в гальку со сладкой болью. Дальше тайных ласк у костра, пока другие парочки так же обнимались или отправлялись купаться голышом, пока не шло, но Инне большего и не надо было. Поздно ночью она падала на кровать и сразу засыпала, а видения вовсе прекратились. У Инны даже не было времени подумать, рада ли она этой перемене или ей будет не хватать своих «я».

* * *

Оставалась примерно неделя до отъезда. Никита с другими мальчишками пошел за вином, а Инна ждала его на пляже, когда к ней подсел лысый хиппи. Он стал пенять ей на то, что она невнимательна в последнее время, не беспокоит ли ее что-то. Инна смутилась: человек ради них старается, организовал такую поездку, а она неблагодарная… Ей хотелось сказать ему что-то доброе, неформальное, о том, как много он для нее сделал, но тут хиппи, воровато оглянувшись, повалил ее на песок, больно ухватил за грудь и впился губами в ее рот. У Инны перехватило дыхание от неожиданности и от запаха перегара. Она судорожно дернулась, высвободилась и в ужасе сбежала.

В номере она тщательно вымылась, все еще передергиваясь от отвращения, и стала собирать вещи. Постучал в дверь Никита, который не нашел ее на пляже. Она открыла ему и рассказала, что произошло. Он казался ошеломленным и принялся расспрашивать ее. Она рассказывала, морщась от подробностей, потом снова заплакала и вдруг поняла, что расспросы Никиты сводятся к тому, что она сделала не так, каким именно образом дала понять, что ждет такой атаки.

– Ты считаешь, что я виновата? – спросила она прямо.

– Нет, конечно, но мужчина отвечает на импульс женщины, и я хочу, чтобы ты осознала, когда именно дала неправильный импульс.

– То есть хочешь узнать, не заигрывала ли я с ним?

– Ну мне же ты кажешься привлекательной, – игриво заметил Никита. – Вероятно, и другим мужчинам тоже.

– И ты считаешь, что они имеют право?

– Мужчины реагируют на импульс, – упрямо повторил Никита. – Ты даешь неправильный импульс, который позволяет всем думать, что ты доступна.

Инна впервые (но, увы, не в последний раз в жизни) послала мужчину трехэтажным матом, добавив:

– Этот импульс тебе понятен?

Никита ушел обиженным, бросив через плечо:

– Легче всего обвинить других, а не осознать свои ошибки.

Инна упала на кровать и разрыдалась. Когда она открыла глаза, перед ней висело знакомое яркое пятно, из которого сочувственно смотрела другая Инна. Девушка сразу поняла, что это та самая, которая предупреждала ее об опасности южных знакомств. Она достала записную книжку и написала:

«Ты права. Они действительно скунсы».

Они писали друг другу всю ночь, утешали, подбадривали. К утру Инга решила не уезжать: обидно было терять еще неделю у моря. Она только поменяла билет, чтобы не ехать с компанией в одном вагоне. Приехав в Питер, Инна не без мстительной радости узнала, что на отвальном банкете, который она тоже благополучно пропустила, компания эзотериков отравилась какими-то изысками татарской кухни и всю дорогу страдала животами.

* * *

С той «крымской» Инной они стали лучшими подругами. У нее было милое домашнее имя: когда-то мама в порыве нежности назвала ее Инуся, и девочка (ей было еще только два года) радостно повторила: «Нуся! Нуся!» С тех пор родители иначе ее и не звали, а папа изощрялся: «Нусиолла, Нусенция, Нуся-тпруся-бормотуся».

Да, у той Инны был папа. Он жил с ними до тех пор, пока дочери не исполнилось десять лет. Но, вспоминая о нем, Нуся морщилась и махала рукой: «Гнилой на самом деле был человечишка. Ни одной юбки не пропускал. Когда наконец ушел, мне стало легче».

Впрочем, она показала Инне картины отца: красивые, светящиеся, непонятные. Инна пыталась найти своего отца через Интернет, но ссылок на него не было, а маму Инна спрашивать не хотела. Картины же ей нравились. Никаких способностей к рисованию у Инны не было, но она как-то увидела на выставке красивые тканые половички и взяла адрес мастерицы. Научиться оказалось не так сложно. Инна купила ткацкий станок и попробовала ткать из светящихся нитей. Сначала она повторяла картины Нусиного папы, а потом принялась фантазировать. Несколько «альтернативных» Инн тоже взялись за рукоделие. Нуся к их числу не относилась, но была горячей поклонницей творчества своих альтер эго.

Инна по-прежнему не могла управлять видениями, и это ее расстраивало. Иногда она с удовольствием поболтала бы с Нусей, но та не являлась. Они пробовали одновременно «установить контакт», но реальность высокомерно игнорировала их желания.

Инна окончила институт, и мама устроила ее на роботу, тоже в совместную русско-швейцарскую фирму, только фармацевтического профиля. Однако в лабораторию Инна так и не попала. Как молодую, неопытную и симпатичную ее послали по поликлиникам рекламировать продукцию фирмы. Там она познакомилась с Ильей – сорокалетним энергичным главным врачом. Он пригласил ее в свой кабинет, угостил кофе, начал расспрашивать об увлечениях, попросил показать коврики (он называл их: «ваши работы»), сказал, что ремонтирует квартиру и с удовольствием купил бы что-то «оригинальное и высокохудожественное» на стены. На почве половичков они начали встречаться, и вскоре Илья сделал Инне предложение, как раз тогда, когда показывал ей квартиру с ее «высокохудожественными панно» на стенах. Предложение звучало так: «Что ты скажешь, если мы поженимся, ты сможешь уйти с работы и отдаться творчеству, а я сосредоточусь на карьере. Думаю, у меня неплохие шансы попасть в следующем году в горздрав, а там, глядишь, и министерство». Инна так опешила, что ответила: «Хорошо». Илья был симпатичным и каким-то ребячливым, несмотря на возраст и солидность, хорошо знал, чего хочет от жизни, но не делал из этого фетиша. С ним было приятно, а кроме того, Инне интересно было смотреть, как он делает карьеру – так же интересно бывает наблюдать, как другие играют в теннис, в футбол или катаются на коньках – словом, занимаются чем-то, чем ты никогда в жизни заниматься не будешь.

Когда она ответила согласием, Илья ее поцеловал, крепко прижимая губы к ее губам и поддерживая ее рукой между лопаток, чтобы еще усилить нажим. Ей стало больно, но это тоже было приятно и интересно. Почти одновременно еще несколько Инн засобирались замуж: одна за финансиста, другая за бизнесмена, третья (та, что собиралась «пластовать») за какого-то «бруддера» – Инна снова не успела понять, кто это.

Нуся оставалась неприкаянной. Тосковала по своему Коле, терзалась, что не может забыть его, хотя он был явным скунсом. Инна на волне общей марьяжной лихорадки, охватившей ее альтер эго, решила устроить судьбу подруги. Она узнала, что Илья каждый день ходит с работы через парк (была поздняя теплая весна), и как-то предложила Нусе отправиться туда одновременно, при этом попробовав установить контакт. Про себя она думала, что если получится, то будет здорово, а если нет, то она встретит Илью, а Нуся, возможно, встретит альтернативного Илью, и если его узнает (а Инна показывала ей фото на своем телефоне), то поймет, что делать.

* * *

Они договорились на четверг, на четыре часа. В метро Инна заметила перед глазами знакомые разноцветные круги и испугалась: сейчас это было совсем некстати. Она крепко зажмурилась и несколько раз энергично тряхнула головой. Помогло – круги исчезли.

Инна вылезла на станции, нырнула в калитку и пошла прямо без дороги между деревьями, пиная белеющие одуванчики. Если круги вернутся и они с Нусей смогут установить контакт по своей воле, это будет… здорово! А устроить Нусину судьбу можно будет и в другой день – куда торопиться?

Вдруг Инна замерла, не поверив своим глазам. В сотне метров от нее, под деревьями, стояла… Да, точно, это была Инга! Уже взрослая, с волосами до плеч, в черном комбинезоне, с алой лентой на груди. Шрам на подбородке был почти не заметен, но все же он был. И Инга была не в кольце. Как и в первый раз, она прошла в мир Инны.

Инна чувствовала, как колотится ее сердце, слышала, как протяжно чиркает в кустах какая-то птица, словно заводит часы, и это убеждало ее, что все происходит на самом деле. Она поняла, что все эти годы ждала этой встречи. Инга была особенная, непохожая на других двойников. Может быть, она знает что-то, что придаст высший или, скорее, низший, глубинный, сердцевинный, подспудный смысл их странной многослойной жизни? Инна понимала, что происходящее с ней – чудо. Но у этого чуда должно быть какое-то объяснение – нечто внятное, кроме радужных пузырей.

Инна от волнения нелепо дернула рукой: ей хотелось помахать, но она боялась выглядеть глупо. Инга молча, без улыбки кивнула. Инна сделала шаг навстречу, потом другой. Инга стояла неподвижно: ждала ее.

Инна подошла совсем близко, так что смогла прочесть на комбинезоне Инги алую надпись «GALAXY QUEST». Инга вдруг резко с размаху ударила ее кулаком снизу в подбородок. Оглушенная Инна упала на траву. Инга тут же ударила снова – каблуком ботинка по виску. Затем взвалила бесчувственное тело девушки на плечо и нырнула в глубь перелеска. Стоило Инге сделать несколько шагов, как перед ней возник большой, в человеческий рост, цветной круг. Инга шагнула в него вместе со своей ношей. И исчезла.

* * *

Помещение с другой стороны круга было похоже на огромный пустой ангар, заканчивающийся воздушным шлюзом. С другой стороны ангара стенка треснула, в тонкую дыру лился красноватый свет и со свистом выходил воздух. Инга свалила тело на пол, не оглядываясь, шагнула назад в мерцающий в воздухе круг и снова оказалась под деревьями. Поправила волосы, посмотрела на яркое солнце, глубоко с наслаждением вздохнула и улыбнулась. Для нее случившееся с ними чудо имело огромный смысл. Впервые в жизни она чувствовала себя в безопасности. Те, кто найдет ее труп (а точнее – труп ее двойника) в ангаре, удивятся тому, как она одета и куда делся шрам, оставленный кончиком бича. Но они все равно ничего не поймут и никогда ее не найдут. Наконец-то она свободна!

Андрей Чекмаев

Старый мистер краус

Терренс Диксон из Пенсильвании забрался в чужой дом, ограбил его, но не смог выбраться из запертого гаража. Хозяева были в отпуске, поэтому в течение целой недели Диксон был вынужден питаться только кормом для кошек, запивая его колой, ящик которой хранился в гараже (это все продукты, которые он смог найти). Вор-неудачник подал в суд на страховую компанию хозяев дома и получил 500000$ компенсации за жуткие моральные страдания. Терренс утверждал, что с детства страдает клаустрофобией и что отсидка в запертом гараже спровоцировала у него психологическую травму.

Из сообщений СМИ

Старая кляча Краус висел у нас на примете очень давно. Цель подходящая, не какой-нибудь там нувориш, нагревший руки на лунных инвестициях, у которого вместо пульса – колебания курса гелия-3. Или молодящаяся золотая гниль, что поставила главной целью как можно сильнее разрушить собственный организм за папины деньги. Нет, настоящий потомственный триллионер, классический делатель денег из всего, и в первую очередь – из своих же, семейных капиталов, третий в роду фон Хаусхофферов. Впрочем, что я вам рассказываю? Рейтинг «Форбс» читают все.

Краус потомственные денежки приумножил солидно и, даже балансируя на краю паралича и слабоумия, сурово нависал тенью над всей своей империей. Менеджеры пугали его именем стажеров, старшие партнеры – клиентов и подрядчиков, пусть сам он уже давно не показывался в главном офисе. Финансовыми потоками рулили доверенные управляющие, но ко всем счетам корпорации «Индастриал Маджестик» Краус все еще имел неограниченный доступ.

Перехвати управление на часик-другой – и многое в твоей жизни переменится.

Если сможешь найти лазейку, конечно.

Мозговитые парни с нашей стороны работали не один месяц. Через Сеть не взломаешь, через банк – тем более, и сильно повезет, если копы опередят внутреннюю безопасность корпорации. Иначе вместо теплой отсидки можно загреметь на лунные копи навсегда.

Оставалось одно: пробраться в дом и немножко поуправлять денежками с личного терминала. Офшорные счета, отрицательные проценты, одноразовые карточки… все было давно готово. Не хватало только самого главного – денег Крауса. Налопатив кучу кредитов и уйдя на покой, сволочной старикан не утратил тяги ко всему самому дорогому и престижному. Он построил себе гиперхаус.

Вы думаете, гиперхаус – это такая новомодная игрушка для богатеньких? Вроде как умный дом с хитрыми примочками: батареи на крыше поворачиваются вслед за солнцем, климат по вкусу, вода тройной очистки из собственной скважины… Если бы! Гиперхаус – самая настоящая сиделка, заботливая домохозяйка, медсестра, диетолог и тренер по фитнесу в одном лице. По дрожанию век и суженному зрачку подбирает освещение, в ответ на одышку и хрипы в голосе предложит взамен привычных сигар легкие курительные палочки, а, пардон, по анализу вчерашнего обеда составит диету на следующую неделю. Экспресс-лаборатория встроена прямо в унитаз. Короче, настоящий подарок для старых пердунов с деньгами, вроде Ханса Мария Крауса фон Хаусхоффера.

Ну, и конечно, гиперхаус лучше всех на свете охраняет покой и благополучие своих жильцов. Электронный сторож, который никогда не спит, не болеет, не напивается, не думает о девках. И который никогда не смотрит в другую сторону, потому что наблюдает за всем сразу. И стоит вырубиться хотя бы одной камере – на пульте у копов тут же заполыхает красным тревожный сигнал. Через минуту прискачет тяжеловооруженный патруль с огнем в глазах, приплясывая от нетерпения. Что может быть почетнее и выгоднее, чем защитить беспомощного старичка за его же деньги?

Одна радость, скрипучий мешок с костями на пороге маразма впал в классическую мизантропию: решил, что все вокруг охотятся за его деньгами. Никаких сиделок, мажордомов, экономок – минимум личного общения, как можно меньше чужих лиц и чужих звуков. В общем, могильная тишина. Привыкает, старая кляча, готовится.

Поэтому личной охраны в доме не было, квадратные парни с нейронными глушилками периметр не патрулировали. Да и зачем? Гиперхаус сам себе охрана почище целого полка мордоворотов.

Осталось удалить из дома самого хозяина. Хаусхоффер был изрядным домоседом, и никому не улыбалось, проникнув в дом, столкнуться с ним нос к носу.

Но как? Сымитировать пожарную тревогу? Бесполезно. Гиперхаус потушит огонь задолго до прибытия красных машин и бравых парней в золотых касках. Приглашения на званые вечера Краус спускал в утилизатор, не читая, а там, где кровь из носу требовалось личное участие, вместо него светили голливудскими улыбками многочисленные директора и управляющие. Визиты к докторам заменял все тот же гипер, отправляя ежедневные анализы пачками и сверяясь по новейшим методикам от самых дорогих врачей.

Но была все же в броне у старого пня одна маленькая лазейка. Он обожал поло. Разумеется, большую часть матчей смотрел дома, не вставая с утки и грелки, но на открытие сезона или на важные кубковые матчи всегда являлся лично.

На стенах нашей совещательной комнаты висели расписания и таблицы всех трех лиг, исчерканные маркерами, словно кирпичная стена в Гарлеме.

И вот – дождались. В день кубкового полуфинала Главной лиги наши наконец доложили, что Краус укатил на разъездном «Роллс-Ройсе». И не просто потрясти песочек и проветрить старые кости – водитель полчаса забрасывал в багажный отсек чемоданы. Старикан, конечно, чокнутый на всю голову, но даже он вряд ли заберет с собой половину гардероба, уезжая на час.

А значит, Краус отчалил надолго. Скорее всего, на несколько дней – до города, где проходит полуфинал, даже по верхней линии хайвея добираться не меньше шести часов. Вряд ли он поедет обратно сразу после матча, останется ночевать в гостевом доме для ВИП-персон.

В итоге времени у нас навалом. Для подстраховки будем считать – сутки. Вполне достаточно.

– Хорошо, – сказал Трамп, наш мозговой трест и та еще сволочь. – Подытожим еще разок, что у нас есть. Через главный вход войти мы не сможем: сканер сетчатки не обманешь. Зрачок еще можно сымитировать линзами, а вот старческую катаракту – нет, медкарта Крауса охраняется, как форт Нокс.

Его поддержал Микаэль, невозмутимый и бесстрастный, как статуя индейского бога:

– В коммуникации лезть тоже бессмысленно, там датчики движения, вакуумные запоры и куча прочей неприятной дряни. Вентиляция, водопровод, канализация, доставка – нигде хода нет. Даже если успеем нейтрализовать известные системы, нет гарантии, что у гипера не припасено что-то в запасе. Блокирует внутри и даст сигнал на пульт. Потом вырежут вместе с трубой и в таком виде доставят на лунную орбиту. В общем, наш первый шаг очевиден – гараж. В него имеют доступ шоферы, обслуга электрокаров, страховка…

– Короче, – проворчал Бинго, электронщик, – их личные карточки обошлись нам дешево, а коды доступа я давно уже подобрал. Все готово, Трамп. Можем начинать хоть сейчас.

– Не торопись. Что у нас по системам гипера, Хоук? Разобрались?

Не знаю, откуда у Хоука взялось его прозвище. На ястреба он похож не более, чем я на гиппопотама. Высоченный, сутулый, с длинными обезьяньими руками. Но дело свое знает. Говорят, он еще в детстве десятками щелкал охранные системы супермаркетов. Просто так, за коробку тянучек или блок жевательной резинки.

– Не порадую. У дома три основных режима – «Сторож», «Слуга» и «Сиделка». Первая охраняет территорию, вторая подает Краусу в постель апельсиновый сок, подбирает костюмы и цвет галстука, третья вытирает ему сопли и чешет пятки. Обычно все три функции работают одинаково интенсивно, но, уезжая, Краус выкрутил первую на максимум. И сейчас защита дома… – он покрутил пальцем у виска, – несколько усилена.

– Лучше сказать: параноидальна до крайности.

– В целом – да. Соваться в гипер напрямую я бы не советовал. Тухляк абсолютный. Но есть маленькая уязвимость в схеме управления. И если мы сделаем все четко…

– Ясно, ясно, – прервал его Трамп. – Значит, как и планировали. Первая часть операции: проникновение в гараж. Как ты, Мэнни? Готов? Не мандражишь?

– Нет, – ответил я. Кратко, без подробностей. Зачем напоминать, все и так прекрасно знали, сколько потов и килограммов сошло с меня, пока я, и так самый маленький и тщедушный в группе, сгонял вес до жиденьких сорока восьми высушенной глисты Крауса.

Конечно, я храбрился. На тот момент мне и в самом деле казалось, что дело почти на мази и что вся многомесячная подготовка наконец-то принесет свои плоды.

Но сейчас, стоя на бетонном полу гаража среди запахов пластика, машинной химии и озона – старик, конечно, предпочитал новейшие электромобили, – я ощутимо дрожал.

Во-первых, внутри было холодно. Не знаю уж почему, может, гипер предпочел не тратить ресурсы на подогрев вспомогательного помещения, если в доме все равно никого нет.

Во-вторых, карточка доступа сработала как надо, меня впустили внутрь, но сейчас для охранных систем я был не более чем временным гостем. С правом доступа, но подозрительным. А учитывая параноидальный статус «Сторож» – подозрительным вдвойне.

Гиперу ведь все равно, кто я: водитель, менеджер службы доставки или ремонтник. Дальше гаража мне ходу нет. И если только дом заподозрит, что я не тот, за кого себя выдаю… за спиной схлопнутся лепестки грузовых дверей, а где-то на пульте зайдется суматошными трелями сигнал тревоги. Хорошо, что за мной приедут обычные копы, но все равно за незаконное проникновение мне впаяют минимум полгода общественных работ. Плюс подделка карт доступа, покушение на взлом гипера… короче, на свободу я выйду не скоро.

В общем, было от чего дрожать.

Хоук потратил не меньше получаса, чтобы разложить все по полочкам. Как раз на такой случай: чтобы я не впал в панику еще до начала операции.

– Гипер, само собой, не пальцем сделан. Его очень умные ребята программировали. Но сам принцип того, что дом открыт, то есть хозяин не сидит в нем безвылазно, как улитка в раковине, дает нам неплохие шансы. Понятное дело, гараж со всех сторон изолирован от дома, потому что более уязвим. В него имеют доступ куча людей, и дом просто свихнется всех проверять.

– Ему и не надо, – заметил я. – Достаточно просто закрыть доступ из гаража внутрь. С доставленными товарами можно и потом разобраться, в тишине и спокойствии. Когда никого не будет.

Он возликовал так, будто я – лучший ученик в его классе и только что дал правильный ответ.

– В точку, Мэнни! Но ты забыл одну маленькую деталь: сам Краус тоже иногда прибывает в дом через гараж. Как пассажир. Садится в личный лифт и поднимается в апартаменты.

– Лифт не впустит меня внутрь. Там наверняка следящие системы, отпечатки пальцев, сканирование сетчатки и прочее счастье…

– А вот и нет! Сам гипер закапсулирован, и любое проникновение в него действительно должно пройти через охранный периметр со всеми подтверждающими личность процедурами. Но гараж в зону абсолютной недоступности не входит.

– А что – входит? Лифт?

– Браво! Ты далеко пойдешь, мальчик! Именно лифт. Но не в тот момент, когда он стоит внизу и ждет пассажира. Только когда едет. Уже едет. Понимаешь?

Хоук и Бинго считали, что предусмотрели все. Но они остались там, в совещательной комнате, ходить из угла в угол и грызть ногти. А я пребывал здесь, посреди гаража, в пяти метрах от сталепластиковых створок лифта.

Использованная карточка сервисной службы больше не могла мне помочь. Свое дело она сделала – теперь придется потрудиться и мне.

На стенах лифта не было никаких кнопок или панелей. Ну, конечно, зачем Краусу тыкать сенсоры, если дом и так знает, кому и куда ехать. Но для этого он должен признать во мне хозяина. Точнее, допустить, что он – это я.

И никаких кодовых слов. Понятно почему: старый склеротик забудет даже самые короткие, а простой пароль здесь не подходит. Значит, что?

Я откашлялся. Достал из кармана аэрозоль с гелиевой смесью, вы такие сто раз видели на аттракционах. Разумеется, ничего запрещенного, небольшая доза, только чуть-чуть повысить настроение. Помните, как становится смешно, когда все начинают верещать писклявыми голосами?

Мы собрали в Сети все записи выступлений фон Хаусхоффера. Неделю я тренировался подделывать голос в точности до третьего знака после запятой. На слух мы не полагались, проверяли анализатором. Только когда графики записей наложились одна на другую почти идеально, Трамп дал добро. Мои связки тогда постоянно болели, и голова трещала от инертной смеси – столько газа я не нюхал еще никогда.

Баллончик пшикнул, холодная струя обожгла небо. Я снова закашлялся и запустил секундомер.

– Когда наконец приедет этот проклятый лифт? – сварливо проскрипел я.

Видимо, тембр совпал с исходником, потому что генератор загудел, кабина пошла вниз. Ребята могут мной гордиться – голос получился петушиный и желчный одновременно. Стопроцентный Краус.

Когда двери открылись, я не сразу заставил себя сделать шаг внутрь. Несмотря на все наши хитроумные планы… это был прямой путь в ловушку. Стоило лифту закрыть двери – и меня ничто уже не спасет. А проверки будут, я не сомневался. Для того и крутил часами педали на велотренажере, изматывал себя до головокружения, заедая мышечную усталость низкокалорийной пищей.

Лифт взвешивает гостя. И если сегодняшним утром Крауса пробрал понос или – наоборот – он плотно наелся за завтраком, меня ждет неприятный сюрприз. Масса тела – крайне изменчивый параметр. Чуть меньше, чуть больше, и неприятности обеспечены.

Конечно, кроме взвешивания будут и другие проверки. Но, как уверял меня Хоук, уже там, наверху, на жилом этаже гиперхауса. Часть проверок лифт проведет сам, во время движения, но самое сложное начнется потом.

Пока же следящим системам хватило моего голоса. И – через несколько секунд, когда лифт тронется – веса.

На табло неумолимо бежали секунды. Надо решаться, иначе опоздаю.

Я шагнул вперед, за спиной бесшумно закрылись двери, отрезая мне путь к отступлению.

Кабина тронулась, и я непроизвольно втянул плечи, ожидая сигнала тревоги.

Но ничего не случилось. Сирена молчала – значит, мой вес показался гиперу подходящим.

Секундомер отчитывал мгновения. Вот сейчас… ну же! Прямо сейчас!

Резко мигнул и погас свет. Лифт вздрогнул и остановился, пришлось схватиться рукой за стену, чтобы не упасть.

Вовремя.

Хоук приволок на очередное заседание кипу распечаток – какие-то схемы и графики. Но быстро увлекся, и, как это часто с ним бывало, взялся рисовать прямо на планшете.

– Пока у гипера стоит «Сторож», шансы малыша внутри невелики. Дом проверит его по полной и уж где-нибудь, да заметит подмену. Мы не знаем всех параметров и никогда не узнаем, даже если взломаем доступ на серверы фирмы-производителя. Следящие системы настраиваются индивидуально.

– И что ты предлагаешь? – спросил Трамп.

Да-да, мне тоже интересно. Это ведь не им рисковать шкурой. Внутрь полезет малыш Мэнни, пока вся остальная команда будет отсиживаться в успокоительной полутьме совещательной комнаты.

– ЭМИ.

– Что?

По-моему, мы спросили это одновременно. Я, Трамп и Бинго.

– Электромагнитная атака. Один мощный импульс, который разом отрубит все электричество в доме.

Бинго пожал плечами:

– Ерунда. У гипера целая куча резервных мощностей – от солнечных батарей на крыше до генераторов в подвале. После ЭМИ он будет в нокдауне считаные мгновения, максимум секунду. Мы не успеем даже первую линию защиты взломать.

– А зачем взламывать? Что первым делом происходит с любой системой, когда выключат электричество?

– А! – Трамп повеселел. – Вот ты о чем! Она перезапускается!

Хоук улыбнулся словно сытый кот:

– Точно так. Все настройки обнулятся, и гипер перезагрузится в исходное состояние. То есть в лучшую в мире Сиделку, а не в самого подозрительного Сторожа.

– Как Сиделку? – спросил я. – Это что, заводские настройки?

– Не совсем. Но в рекламных проспектах модель гипера, которую построили для Крауса, описана как идеальный домашний помощник, лучший бэбиситтер, постоянно следящий за местоположением и состоянием детей, пожилых родственников и домашних животных. Хаусхофферу, конечно, делали персональный заказ, но основные параметры никто менять не стал. Старый пень – тот же малолетний карапуз. За ним тоже надо следить, чтобы не перегрелся, не почувствовал себя плохо, вовремя съел таблетки и кашку.

Лифт висел в темноте с минуту. Я чувствовал, как сильно дрожат мои руки, но в целом начал успокаиваться. Бинго не подвел – заряд ЭМИ сработал точно по графику, в тот самый момент, когда кабина поднимала мнимого Крауса на верхний, жилой ярус.

В темноте запертого пространства становилось неуютно. Я даже рассердился на себя – еще не хватало получить приступ клаустрофобии! Запертая консервная банка давит на психику, и от этого ощущения так просто не отделаешься.

Стены вздрогнули. На мгновение включился свет, помигал немного и загорелся окончательно. Потом вдруг снова погас, а лифт дернулся.

Да, конечно, я помнил все объяснения Бинго – перезапущенный гипер первым делом проверяет вспомогательные системы и устройства. Но как же хорошо говорить об этом вдали от пластиковых стен, которые грозят сомкнуться, раздавив меня, как опасную букашку.

Проклятый гипер! Никогда не знаешь, что у него на уме.

А вдруг мы что-то неправильно рассчитали, и дом вообще отключит все лишние системы, решив, что должен экономить электричество? Или пошлет на всякий случай тревожный сигнал на пульт охраны? И мне придется провисеть между этажами несколько часов? Тогда копы возьмут меня тепленьким и готовым к употреблению. Я только рад буду.

Свет ярко осветил кабину в тот момент, когда я уже почти поддался панике. Повезло.

А через секунду лифт снова поехал. Механический женский голос произнес:

– Добро пожаловать домой, мистер Краус. Не устали сегодня?

– Как собака! – сказал я в соответствии со сценарием.

Фух, вроде получилось. Теперь гипер считает меня за своего. В лифт сел кто-то похожий на мистера Крауса, а из открывшихся дверей выйдет подопечный и повелитель. Человек, которому умняга-дом обязан подчиняться, выполнять все до единой прихоти и преданно смотреть в глаза. Ну… или куда он там обычно смотрит. Статус «Сиделка» отныне имеет максимальный приоритет.

– Главное – проникнуть в апартаменты Крауса. Найти его личный терминал и… Дальше особых проблем не будет, в своем уютном коконе Хаусхоффер о защите и думать забыл. – Бинго потер руки.

Трап почесал переносицу и спросил:

– Никаких паролей, ограниченного доступа и систем распознавания личности? Ты уверен?

– А зачем они? Фирма-изготовитель уверяет клиента, что внутрь гиперхауса никто проникнуть не сможет. Никто и никогда. У Крауса нет прислуги, сиделок и прочего – дом заменяет ему все. От кого тогда хорониться? Зачем пароли и всякая подобная дребедень?

Мы уже обговорили это не раз, но зануда Трамп снова и снова возвращался к последнему акту нашего предприятия.

– И гипер так легко допустит нас в святая святых?

– Совсем нелегко. Вся операция должна быть синхронизирована с точностью до секунды. Тогда получится идеально: внизу Мэнни будет всего лишь гостем, а наверху уже станет королем пещеры чудес. Надеюсь, он нас не подведет.

– Эй, Мэнни! – Трамп посмотрел на меня. – Не подведешь?

– С чего бы вдруг? Все просто и ясно, справлюсь как-нибудь. Только и вы уж постарайтесь…

Когда лифтовые двери раздвинулись снова, я понял, что парни постарались на славу. Гипер привез меня наверх, в сокровищницу, пещеру Аладдина, туда, куда мы стремились два последних месяца.

В личные покои Ханса Мария Крауса фон Хаусхоффера.

Осталось найти терминал, провести несколько несложных манипуляций, перечень которых я заучил наизусть, и – победа! Денежки потекут на наши счета, а пока хозяин хватится, Бинго растащит их по таким далеким офшорам, что не докопается ни Интерпол, ни служба безопасности «Индастриал Маджестик».

В комнатах царил невероятный порядок, полированные поверхности сверкали, каждая вещь лежала на своем месте. Гипер, судя по всему, работал за двоих, пока хозяин уехал развлекаться.

Ну что ж, повелитель вернулся. Служи мне, следи за мной, ублажай меня.

– Стакан сока, мистер Краус? – неожиданно спросил дом, и я вздрогнул.

– Позже. Сначала мне надо кое-что сделать.

– Не хотите ли отдохнуть? Может быть, подготовить вашу постель?

– Не стоит, у меня много работы. Надо успеть закончить, прежде чем я снова уеду. Не мешай мне!

Я сделал шаг по направлению к кабинету.

Вжжж… хлоп! Дверь резко закрылась прямо у меня перед носом.

– Сегодня повышенная солнечная активность, магнитная буря. С вашей гипертонией, мистер Краус, лучше не выходить на улицу. Я настоятельно рекомендую вам остаться дома.

Хрясь! Хрясь! Хрясь! Металлические жалюзи опустились почти одновременно, наглухо перекрыв окна. В комнате заметно потемнело.

– Дома, – повторил гиперхаус. – В тишине и темноте.

Справа что-то громыхнуло. Я испуганно обернулся, ожидая как минимум вооруженных роботов или головорезов личной охраны. Но нет. В стене открылась неприметная ниша, и мне навстречу выехало супертехнологичное инвалидное кресло.

– Садитесь, мистер Краус. Так будет лучше. И кстати, вам пора принимать лекарство. Ваши капли, мистер Краус. Я отмерил ровно сорок, как указано в рецепте доктора Бартона. И еще…

Мне показалось, или в механическом голосе и вправду появились нотки извращенного удовольствия?

– …Я подогрел ваши свечи, мистер Краус. Вы готовы к процедурам?

Валерий Окулов

«Огонек» мерцающий

(Фантастика в массовом еженедельнике как социальный индикатор)

Столичный журнал «Огонек», «загоравшийся» трижды, выходит, вычитая перерывы в издании, почти сто двадцать лет, и за это время в редакторской политике (соответственно и в публикациях) не раз происходило нечто почти «фантастическое». Что о журнале говорить, в стране нашей за эти годы не раз происходили события революционные (в самом прямом смысле слова). Насколько те и другие связаны – вопрос любопытный, попытке исследования взаимосвязи посвящен этот текст.

Рассмотрим вначале историю журнала и сделаем обзор публикаций. Издаваться «Огонек» начал в Санкт-Петербурге в 1879 году издателем Г.Д. Гоппе и выпускался до 1883 года, с декабря 1899 года издателем С.М. Проппером выпуск возобновился, в Петрограде в 1918-м издание прекратилось, а при Советской власти в новой (старой) столице Москве в 1923 году было возобновлено (хотя преемственность тогда напрочь отрицалась). Начинался «Огонек» как «иллюстрированный журнал литературы, науки и искусств», возобновился в 1899 году «иллюстрированным обозрением общественной и политической жизни, наук и изящных искусств», выходил на восьми страницах приложением к «Биржевым ведомостям». Беллетристики в нем первые годы вообще не публиковали. Но вот в конце 1907 года редакция «сменила вехи», «Огонек» назвали «еженедельным художественно-литературным журналом», втрое увеличили объем и с 1908 года начали публикацию рассказов и повестей. Что примечательно – фантастики тогда публиковали немало, в 1908 году фантастические произведения были в девятнадцати номерах из пятидесяти одного. Если, конечно, под «фантастикой» понимать все многообразие ее проявлений, а не только «научную фантастику» (как стало практиковаться при власти советской).

За подавлением Первой русской революции и началом в Российской империи периода «реакции» произошло нечто вроде маленькой «революции» в отдельно взятом журнале. К примеру, за год в «Огоньке» были опубликованы произведения четырех будущих классиков фантастической литературы. Из Уэльса (так тогда часто именовали Г. Дж. Уэллса) сначала опубликовали очерк «Обитатели Марса», в 1909–1910 годах в журнале появились рассказы «Фильмер-воздухоплаватель» (названный «новым фантастическим романом») и «Украденная бацилла». Из Конан Дойла опубликовали рассказ «Труп в облаках», известный также под названием «Двигатель Брауна-Перикорда». Напечатали знаменитый рассказ «Паук» классика фантастики ужасов Г.Г. Эверса и рассказ ужасов «Гамлет» И.Р. Рони (он же Рони-младший).

Появилось тогда в «Огоньке» еще несколько примечательных произведений. Повесть об экспедиции на Северный полюс «Белые дьяволы» некоего Деремпа (на самом деле известного французского фантаста Шарля Деренна). «Повесть-шарада» (детектив с элементами фантастики) «Подводный город» Жана Жозефа Рено, детективно-фантастический рассказ известного писателя В.В. Брусянина «Тайна мертвого глаза», НФ-рассказ о войне 1935 года «Навсегда казненный» француза Шарля-Анри Ирша, смешная фантастическая юмореска «Торжество науки» опять же француза Иосифа (Жозефа, конечно) Монтэ.

А еще фрагмент повести о «новом газе» «Ареноформ» некоего Вильямсона (в действительности супружеской четы Ч.Н. и А.М. Уильямсонов), повесть Ф. Клемма «В объятиях Сусанны» о растении-людоеде, рассказ о «потустороннем» «Мертвая соперница» немецкого писателя Рихарда Фосса, «легенда» «Каменный лев» поляка Александра Свентоховского, более известного своей «Историей утопий», фант-стихотворение «Сверх-человек» Константина Льдова, и это еще не все.

В 1909 году фантастики в журнальных номерах приблизительно столько же, и какой! «Роман-утопия» Курда Лассвица «На двух планетах» (фрагменты, естественно), «Женщина Эдисона (Будущая Ева)» Вилье де Лиль-Адана (в обработке), повесть (о 2009 годе) «Царь Андрей» поляка Казимира Тетмайера, «Меч Велянда» Киплинга, «Завещание Станиславы д’Асп» Эверса, «Месть Будды» Карла-Ганса Штробля, «Сон сэра С.Г.В. Феркетта» д-ра Бресселя, утопия/антиутопия «Долина роз» из книги «Путешествия во сне» И.И. Ясинского. А еще «посмертный рассказ» Эдгара По «Преждевременное погребение», «Вампир» чешского классика Яна Неруды и прочее.

В последующие пять лет фантастических произведений ежегодно в журнале появлялось все же поменьше. Тем не менее «нереалистических» сочинений только известных писателей опубликовано было немало. Фантастический роман австрийского художника и писателя Альфреда Кубина «Царство грез» с его же иллюстрациями (в пересказе И. Ясинского), мистические рассказы Мориса Леблана «Странный человек» и Гастона Леру «Ужасная история», два рассказа Мориса Ренара, «Магнетизм» Мопассана и «Чудесная операция» Джека Лондона, «португальская сказка» «Бой с драконом» Теофило Брага, «картины будущей войны» «Анархист» Гастона Ришара. Сказки Алексея Ремизова, сказки и легенды Татьяны Щепкиной-Куперник, мифологическая фантастика Александра Кондратьева, мистические рассказы А.А. Измайлова, «алхимический» рассказ Антона Оссендовского «Тайна трех смертей», «Бунт ангелов» Алексея Будищева, «рассказ близкого будущего» «Вполне счастливый брак» известного режиссера Николая Евреинова, фантастический рассказ «Жители небес» Якова Окунева. И отличный НФ-рассказ Николая Новикова «Эфирный вихрь», который и сейчас читается с отменным удовольствием!

С началом Второй Отечественной войны (известной ныне как Первая мировая) сказочно-фантастических произведений в «Огоньке» публиковать не перестали, хотя стало их поменьше. Естественно – никаких немецких авторов, только «наши», еще пара-тройка «союзников». Печатались сказки – «сказочка для всех возрастов, кроме детского» «Уродливые маски» М. Сазонова (с иллюстрациями знаменитого С. Лодыгина), «поморская сказка» и «онежская небывальщина» Дм. Крючкова, сказка Юрия Юркуна «Как и откуда произошел табак», одна «из китайских сказок о Лисе-чародейке» «Мохнатая лисичка» Лау Сиу-Джау. Были опубликованы «Рассказы из славянской мифологии» Александра Кондратьева, мистические рассказы «Желтая красавица» Николая Руденко, «Вологодский ангел» Георгия Адамовича, «У врат молчания» и «Дом» Георгия Павлова, «Трость Бирона» Георгия Иванова, «Тень на матовом стекле» и «Рисунок на обоях» Александра Рославлева, оккультный рассказ Беррэса «Четвертая стена», фантастический рассказ «Долг» Хиринга. Плюс пара НФ-рассказов – «Как кончилась Великая война» «Сапера» (под таким именем публиковался майор Г.С. Макнили) и «Человек, который мог прекратить войну» Е. Филипса Опенхейма, уже тогда признанного мастера приключенческой литературы.

Стараниями знаменитого советского журналиста Михаила Кольцова (Мойсея Фридлянда) и его соратников в 1923 году издание популярного (всего лишь пять лет назад, но совсем в другой стране) «Огонька» было возобновлено. Только вот все годы Советской власти указывалось на первых страницах – «основан 1 апреля 1923 года». «Еженедельный иллюстрированный журнал», начавший выходить на шестнадцати страницах тиражом 42000 экземпляров, сразу же стал популярен и в Советской России, его тираж за несколько лет возрос раз в двадцать. Советскому «Огоньку» до всякой «фантастики» дела было мало (это вам не царское время). За первые четыре года в нем появилось лишь несколько таких произведений. Рассказы «Фантазия» партдеятеля Александра Аросева и «Эликсир бессмертия» писателя Марка Криницкого, отрывки из сатирико-фантастических романов Ильи Эренбурга и Валентина Катаева (готовящихся к изданию), рассказ о «переключателе мысли» «Кошачье счастье» Льва Никулина, «криптоисторический» рассказ Константина Шильдкрета «Полет». Из «Приключений патера Брауна» Г.К. Честертона опубликовали рассказ (вполне фантастический) «Крылатый меч».

Небольшой «всплеск фантастической волны» в журнале пришелся на конец двадцатых годов. В 1927 году в двадцати пяти номерах публиковался первый в СССР коллективный «роман 25 писателей» «Большие пожары», и в нескольких эпизодах его не обошлось без «таинственных» (фантастических) элементов. Их авторами стали А. Грин, Л. Никулин, С. Буданцев, Н. Огнев. В двенадцати номерах 1928 года была опубликована фантастическая «сатирическая повесть» Ильи Ильфа и Евг. Петрова «Светлая личность». Публиковались отрывки из «Дороги в никуда» Александра Грина и «драмы с цирком» Владимира Маяковского «Баня». Плюс очерк «Летающие хутора» будущего знаменитого драматурга Ник. Погодина, «неизданная сказка» Г. Х. Андерсена «Король, Дама и Валет», отрывки из «Путешествий Гулливера» Свифта.

«Волна» по всем законам обязательно идет на спад, и в 1930–1931 годах ничего похожего на «фантастическое» в журнале не печатают. Да и в следующую пятилетку немного – по главе из романов «Мастерская человеков» Ефима Зозули и «Недотрога» Александра Грина, рассказ Лазаря Лагина «Эликсир сатаны», фантастическое стихотворение Алексея Суркова «Вылазка в будущее». «Пролетарские» писатели Германии были представлены полуфантастическим рассказом «Газ» С. Глеза и памфлетом Артура Голичера «Путешествие Гулливера в Блеарию».

В 1937 году в пяти номерах публиковались «Эпизоды будущей войны», авторами их стали Л. Рубинштейн, Б. Иллеш, В. Герасимова, Б. Левин, Г. Фиш, М. Рудерман – совсем не фантасты. Да и писатели, фантастикой не пренебрегающие, Л. Лагин и Е. Зозуля, не очень в своих «эпизодах» фантазировали, не те времена были. Ефим Зозуля и в следующем году опубликовал в журнале рассказ из книги «Будущая война». А вот летчик Илья Мазурук, только что ставший Героем Советского Союза, не о войне писал в своем фантастическом рассказе «Незарегистрированный рекорд». Наконец-то в «Огоньке» опубликовали Александра Беляева, уже тогда считавшегося известным фантастом – рассказ «Невидимый свет» (№ 13 за 1938 год). До войны появились на страницах журнала еще очерк «Цех будущего» да полуфантастический рассказ «Чудесное утро» фельетониста Г. Рыклина. В предвоенные годы англо-американская фантастика и то представлена лучше – были опубликованы классические рассказы «Тобермори» Генри Монро-Сейки и «Святая Кэти девственница» Джона Стейнбека, через полвека публиковавшаяся у нас в НФ-антологии.

Даже в военные годы «фантастика» в журнале печаталась, сатирическая – сказки «Совесть фюрера» Леонида Ленча и «На том свете» Григория Рыклина, «патриотическая» – повесть Всеволода Иванова «На Бородинском поле», шпионско-приключенческая – «Война невидимок» Николая Шпанова. В конце 1944 года опубликовали книжный обзор А. Палея под названием «Научная фантастика». В 1945 году, уже после Победы, увидели свет в журнале сказка Валентина Катаева «Жемчужина» и «Странные истории» Юхима Мартыча.

В послевоенном «Огоньке» (тираж которого перевалил за миллион экземпляров, а главным редактором был восемь лет известный поэт Алексей Сурков) места фантастики стали уделять больше. Напечатали фантастический роман Л. Лагина «Патент «АВ» (в двадцати номерах 1947 года), рассказ Льва Никулина «Угадыватель мыслей», фант-юмореску В. Ардова «Страдания автомата», сказки К. Паустовского и Д. Нагишкина. Немало публиковали (пока еще) «союзников»: главу «Паника в Вашингтоне» из фантастического романа «Грабеж» американского писателя С.Г. Адамса, сатиру американского «пролетарского писателя» Майка Куина «Как дьявол заточил Уиттингэма в сумасшедший дом», два сатирико-фантастических рассказика Виллиса К. Ларю, «Три всадника» Г.К. Честертона, «Письмо ангела-хранителя» Марка Твена.

Начало пятидесятых годов давало любителям фантастики той поры еще большие надежды. Ведь опубликовали за три года целый цикл НФ-очерков: «Путешествие в будущее» Анны Караваевой, «Преображенная земля» Евгения Годнева, «Машина работает сама» Виктора Сапарина, «Экспресс будущего» Галины Куликовской, «По дорогам будущего» Юрия Долматовского. Три замечательных «репортажа-фантастики» (с иллюстрациями Н. Кольчицкого) одного из пионеров космонавтики Ари Штернфельда – «Великое испытание», «На малой Луне», «ЛК-3» летит на Луну». Еще и рассказ М. Ланского «Беглец из Нью-Джампра», фантастические сатиры «Алиса в царстве американской «демократии» Джека Фальстафа и «Тайна Каспера Блоджета» Алена Макса, антирелигиозные рассказы Ярослава Гашека и памфлеты Марка Твена. Да вот в 1953 году произошел спад «почти до нуля» – был опубликован лишь юбилейный очерк Кирилла Андреева «Жюль Верн».

А затем трехгодичное нарастание числа фант-публикаций: НФ-очерки Бориса Ляпунова («Мечта становится явью» и «Мы – на Марсе»), «Башня «Москва» Е. Рябчикова, целый цикл «Это будет в 19… году» авторов В. Трапезникова, Ю. Ракитина, Н. Захарова, Ю. Долгополова, сказки Дональда Биссета и Сергея Михалкова. И опять спад – в 1957 году лишь три рецензии на книги фантастического жанра, в 1958 году – рассказ «Фостер, ты мертв!» Ф.К. Дика (что по тем временам «просто фантастика»), а в 1959 году – вообще ничего…

В шестидесятые фантастики в журнале побольше. Из «научной» опубликован «Рассказ о шпионах» (1960) Роберта Шекли и его же «Кое-что задаром» (1966), «Чудесная машина» Романа Романова, отрывки из «Жизни в межзвездной среде» К.Э. Циолковского, рассказ-гипотеза «Шлем и тыква (Нечто совершенно фантастическое)» Александра Казанцева. Маленький «всплеск» наблюдается как раз в середине десятилетия, в 1965 году напечатаны «Космос, космос…» Ивана Ефремова, «Гость из бездны» Станислава Лема, да еще эссе «Краски космоса» космонавта-художника Алексея Леонова с репродукциями его с Андреем Соколовым работ («картинки» последнего в журнале вообще тогда размещали часто). Из «фантастики ближнего прицела» – «Дальний старт», глава из романа Геннадия Семенихина и отрывок из второй части «Записок из будущего» Николая Амосова. Начали было публиковать фантастику «сатирическую», напечатали рассказы «Вспышка собственита в агрогородке Егоровке» Л. Лагина и «Опровергатель» главного редактора «Крокодила» М. Семенова, да на этом все и закончилось. Из «иронической» фантастики попозже увидели свет «Нервы» Анатолия Гладилина.

Опубликовали сказки для детей В. Берестова, С. Михалкова, И. Сельвинского, Г. Цыферова, Алоиса Микулки. Для взрослых – «Короткие сказки» Феликса Кривина, «Чуча: песня Леса» Галины Демыкиной, «Игрушечные истории» Бориса Виноградова, «Раки-эмигранты» Сергея Воронина. А еще – рассказ о «том свете» Ивана Бунина «Тараскон». Появилось нечто вроде «комиксов»: «На Луну с пересадкой в Харькове» В. Морозовой и М. Ушаца, «Репортаж с Марса» В. Гальбы и Я. Полищука.

Еще в 1939 году подзаголовок советского «Огонька» изменился, но что тот стал прежде всего «общественно-политическим», особенно проявилось в семидесятые годы. Фото Брежнева тогда было обязательно в каждом номере, а вот фантастики могло не быть ни в одном из пятидесяти двух в году. Если писали в 1973 году юбилейную статью о А.Н. Толстом, то «Аэлита» даже не упоминалась. Рассказ с таким фантастическим названием, как «Машина времени» (1975), оказывался нефантастическим. НФ в семидесятые годы в журнале нет вообще, разве что репродукции картин А. Леонова и А. Соколова, еще вот в 1978 году напечатали антиутопический рассказ «Правдивая идиллия» французского фантаста Андревона. Опубликованы в те годы фант-юморески «Открытие» В. Стронгина, «Электронная сваха» и «Растворимое счастье» Н. Елина и В. Кашаева, «Сказка о сказках» Е. Московской, сказки для малышей М. Ходакова и Н. Грибачева. Поэма Василия Федорова «Женитьба Дон-Жуана» и антивоенная притча исландской писательницы Якобины Сигурдардоттир «Точка, поставленная не на том месте». В 1976 году почему-то появилось сразу несколько текстов о НФ: опубликовали рецензии на книги В. Щербакова, В. Немцова, Е. Велтистова, заметку по случаю семидесятилетия А. Казанцева.

В самом начале восьмидесятых хоть сказки печатали – первые сказочные истории Натальи Абрамцевой, «Талантливый Скворец» Александра Хургина, «Новогодний подарок» Джанни Родари (это уже почти НФ). Начали было публиковать «Этюды о будущем» – беседы с известными учеными, появилось две статьи о НФ-живописи. Годы 1982–1984 стали в СССР «похоронными», но фант-юморески в «Огоньке» тогда все же появлялись: «ненаучная фантастика» Сергея Солодовникова «История одного внедрения», «бытовая фантастика» «Неопознанный объект» и «Робот Боря» Виктора Гастелло, «современная сказка» «Щука» Александра Хургина. Опубликовали две юморески фантаста Виталия Бабенко – «Рецепт» и «Поражение». В трех номерах 1984 года увидела свет «спортивно-фантастическая повесть» Н. Елина и В. Кашаева «Жертва Бермудского треугольника». Еще появился в журнале рассказ Рея Брэдбери «Спасительница браков» – не совсем фантастический.

В марте 1985 года генсеком стал Горбачев, и… на год фантастика из «Огонька» пропала совсем. В 1986 году напечатали «сказку для взрослых» Елина/Кашаева «Новая жизнь экономиста Мелкошкина», НФ-рассказы Айзека Азимова «День охотников» и Юрия Рытхэу «Возвращение на Землю». В тринадцати номерах 1987 года печатали приключенческо-фантастический роман Еремея Парнова «Александрийская гемма», опубликовали также рассказы Джона Кольера и Рея Брэдбери. Да недолго радовались те, кто к фантастике относился с симпатией, в самом конце восьмидесятых ее стало опять чуть. На сто четыре номера – две юморески Михаила Успенского, пара рассказиков Юрия Коваля, отрывок из «Школы дураков» Саши Соколова, старый «Магический опыт» Георгия Иванова.

Начало 1990-х годов «Огонек» встретил на пике популярности, его тираж превышал тогда 4 500 000 экземпляров. Огромной популярностью в стране пользовалась НФ-литература. Но в журнале фантастика по-прежнему была необязательным «довеском». Печатали юморески, к примеру «Если бы…» Лиона Измайлова, сказки для детей – Эдуарда Успенского, Сергея Седова, гротески и аллегории – Владимира Николенко, Эдуарда Медведкина, Владимира Маканина, Александра Тарасуля и Эдуарда Каменецкого. Опубликовали отрывки из «пергамента» Юрия Коваля «Суер-Выер», из фантасмагорического романа «Бикфордов мир» Андрея Куркова, романа о военном перевороте в СССР «Апрель конца наших дней» Сергея Иванова и Николая Ламма. В 1992 году, уже в новой стране, немножко «хоррора» напечатали – «Я знаю, чего ты хочешь» Стивена Кинга, «Дуэль» Джоан Вацек, «Мертвец из двести второго» Уильяма Ф. Нолана.

Пиком публикаций НФ в «Огоньке» стали 1993–1994 годы. Тогда несколько российских изданий практиковали публикацию беллетристики в виде приложений, из которых при желании можно было сброшюровать небольшую «настоящую» книжку. В «Огоньке» тоже такое практиковали пару лет, среди прочих сделали две фантастические книги. В сборник «Странствия и странности» (№ 11 за 1993 год) вошли рассказы Б. Пронзини, У. Лайбшера, Э.Д. Хоча, Х. Пирса, А.Э. Нурса, Дж. Э. Томпсона, Р. Брэдбери. В «Приложение» к № 2–3 за 1994 год – рассказы Э. Бучера, Р.М. Форли, Ф. Саберхагена, Дж. Биксби, Р. Бретнора, Р. Шекли, Р. Рассела. Но фантастика печаталась еще и в других номерах этих лет – рассказы Г.Ф. Лавкрафта, А. Дерлета, Дж. Хичкока, Дж. Колье, Р. Артура, С. Эллин, Т. Ландольфи, Х. Л.Борхеса, Р.Л. Стивенсона, Д. Буццати. Из «наших» публиковали Пелевина, Дмитрия Быкова, Юрия Коваля, Андрея Куркова, Андрея Саломатова. Только перечень имен кое о чем говорит…

Главным редактором в 1992–1997 годах был Лев Гущин, при нем в середине девяностых «Огонек» изменился внешне – формат стал меньше, страниц (глянцевых) стало в три раза больше, в подзаголовке признали, что журнал выходит с 21 декабря 1899 года. Внутренние изменения после 1994 года были в духе времени – беллетристики стали печатать меньше, рекламы – все больше и больше. Журнал продолжал меняться, в 1996 году объем сократился, стали вкладкой печатать ТВ-программы. Фото известных личностей, эротика, статьи о музыкантах – как везде тогда.

В публикациях фантастики – резкий спад, за пять лет десяток произведений: отрывки из романов А. Кабакова и В.В. Орлова, рассказы Пелевина и Булычева, «политическая небыль» Анатолия Стреляного «Кот Баюн», «байка» Дмитрия Беловецкого «Особи», «номерные сказки» Евгения Шестакова. Еще интервью со Станиславом Лемом из «Шпигеля». В разделе коротких рецензий «Книжный шкаф» иногда писали о НФ-книгах, к примеру о «Гиперионе» Дэна Симмонса. В 1999 году вышло всего сорок номеров журнала, и фантастики в них не было, только вот в № 17 о прозе Пелевина рассуждали критики.

И в 2000 году журнал регулярно не выходил, при редакторе Владимире Чернове вернулся к прежнему формату. Начало третьего тысячелетия складывалось вроде бы не так уж плохо для любителей фантастического чтения в еженедельнике. В семи номерах был опубликован «Хоттабыч-II» Сергея Обломова, в других – «4-й ярус» и другие «сказки» Леонида Каганова, короткие современные сказки Игоря Тимофеева, Дмитрия Стахова, Александра Волкова, сатира 1921 года Александра Куприна «Последний из буржуев», беседа Дмитрия Быкова с Б.Н. Стругацким.

А вот дальше, как всегда, – резкий спад, за четыре года четыре рассказа/отрывка (Дж. Роулинг, М. Веллер, Л. Каганов, А. Белкин). В 2002 году рассказов вообще не публиковали, печатали статьи в рубрике «Футурология». На обложке № 22 – фото Пелевина, внутри – очерк Д. Быкова о нем. Совсем в духе времени в другом номере опубликовали статью «Герберт Уэллс и его женщины».

Во второй половине 2000-х стало чуть лучше, возобновилась стародавняя традиция «святочных» рассказов, тут отметились Александр Кабаков и Дмитрий Быков. Последний публиковался тогда в «Огоньке» постоянно, писал о Стругацких, о Ефремове, о книгах Лукьяненко, о «конспирологических» романах, о фильме «Обитаемый остров» и прочем. Опубликовал пародию на современную фант-беллетристику «Лекатучая Макулатура», во вступлении к которой редакция отмечала: «Фантастические жанры составляют сегодня половину нашего книжного рынка», но фантастику публиковать в журнале даже не собиралась. А тут еще кризис, смена собственника – четыре месяца в 2009 году журнал вообще не выходил. При возобновлении выпуска «общенационального еженедельного иллюстрированного журнала» было подчеркнуто, что тот по-прежнему рассчитан на «образованных людей среднего класса». Так что какие тут фантастические рассказы!

Теперь можно сделать попытку анализа взаимодействия процессов развития фантастической литературы в нашей стране и публикации ее в «Огоньке» на фоне истории России. Годы после 1907-го считаются «периодом реакции» на события Первой русской революции, когда столыпинские реформы (в том числе ужесточение наказаний) должны были способствовать укреплению царского режима. «Реакция» эта оказалась для публикации фантастики в России плодотворной. Еще не выделенная в отдельную «нишу» фантастическая литература во всем ее многообразии и иноязычии имела тогда немалое значение («реактивное») для социума, что подтверждается многочисленными публикациями в том же «Огоньке» в 1908–1911 годах. Естественно, в период мирового кризиса и Мировой войны публикаций стало меньше, а во время революций и Гражданской войны стало вообще не до издания журнала.

Период НЭПа (до 1928 года) ничем не примечателен, разве что совпадением роста фант-публикаций в журнале в конце двадцатых годов с возрастанием в Советской России тех лет объема и роли приключенческо-фантастической литературы вообще. Следующее десятилетие «социалистических преобразований» (1929–1940) под мудрым руководством товарища Сталина стало определяющим на следующие полстолетия. Выделение «научной фантастики» как литературы для детей и особенности функционирования той в «советском» обществе снизили значение НФ до минимума, даже ведущего советского фантаста предвоенных лет Александра Беляева в «Огоньке» опубликовали лишь раз.

После войны в период восстановления народного хозяйства и начала советско-американской гонки вооружений немалое значение придавалось в обществе развитию советской науки, что и отразилось в публикации в «Огоньке» как целой серии НФ-очерков, так и фантастических сатир американских «прогрессивных» авторов. В год смерти Сталина фантастика в журнале не публиковалась.

Приход к власти Хрущева мало сказался на «политике» редакции по отношению к фантастике, его отставка – побольше, всплеск волны публикаций фантастических произведений приходится на 1965-й и следующие годы. Это был «золотой век» советской НФ, ее престиж в обществе повышался с каждым годом (до 1968-го). Но Стругацких многолетний главный редактор журнала Анатолий Софронов все равно не разрешал публиковать ни тогда, ни тем более в семидесятые годы. В «застойные» времена Брежнева стабильность приветствовалась во всем.

Когда генсеком стал Горбачев, фантастика из «Огонька» сначала пропала совсем. Но с началом «перестройки» вновь обрела там свое законное – третьестепенное – место. Это при том, что диктат системы постепенно ослабевал и издание фантастики в стране уже расцветало «махровым» цветом. Дальше – «путч», контрреволюция, демократия, «светлый путь» к низинам капитализма. Книг стало издаваться много, но покупать их многим стало не на что. Литература стала значить для общества с каждым годом все меньше. Отразилось это и в «Огоньке», после 1994 года журнал стал «другим». Всеобщие тенденции «разложения» понизили в массах статус фант-литературы, да и «боллитры» до минимума. Вся литература стала иной, серийную жвачку фантастики «изящная словесность» как бы презирает, да вот и в ней важны стали прежде всего скандалы и сенсации (чаще дутые).

А «Огонек» индикатором оказался неточным, объем и уровень публикаций фантастики в журнале не всегда совпадал со значением и влиянием НФ-литературы для социума в те же годы, были исключения в сторону «исключения» НФ-литературы из публикаций. Ну так ведь и «роль личности в истории» (в том числе фантастической литературы) пока не отменили.

Примечания

1

В тексте использованы стихотворения кота Рифмоплета.

2

Знаки различия штабс-капитана Российской армии – четыре звездочки на одном просвете. У капитана (следующее звание, примерно соответствующее нынешнему майору) – один просвет, без звездочек.

3

По согласованию с Небокомстатом и Советом по этическим проблемам. Обычно – маленький, невидимый человеческому взгляду значок корпорации. Служит символом ее присутствия не только на Земле, но и на небе.

4

Греческий математик и механик. Вторая половина первого века н. э. Он первым изобрел автоматические двери, автоматический театр кукол, автомат для продаж, скорострельный самозаряжающийся арбалет, паровую турбину, автоматические декорации, прибор для измерения протяженности дорог (древний «таксометр») и др.

5

«Неверный» (мусульманск.).

6

Коран, 11:106–107.

7

Сирия, здесь – земли, заселенные народом семитов.

8

В исламе – судьба, участь, предопределенность.

9

Улица и набережная вдоль левого берега Сены в VII и XV округе Парижа. Здесь – набережная и улица в Лютеции.

10

Древнее поселение на месте современного Парижа.

11

Cтолица древней Ассирии.

12

Трансальпийская Галлия (лат. Gallia Transalpina), то есть «Галлия, расположенная за Альпами», – часть Галлии, ограниченная Средиземным морем, Пиренеями, Атлантическим океаном, Ла-Маншем, Рейном и Альпами.

13

Античный город (III в. до н. э. – V в. н. э.) в устье р. Дон. Расположен примерно в 30 км к западу от Ростова-на-Дону.

14

Царица Ассирии, правившая приблизительно в 811–805 годах до н. э. В античную литературу Шаммурамат вошла под именем Семирамиды, с которой связывались «висячие сады» – одно из «семи чудес света».

15

Богиня войны в ирландской мифологии; ипостась богини Морриган. В ее честь названа река Неман в Беларуси. Здесь – Богиня Северо-Западной провинции Великороссии.

16

Первый молодой (франц. jeune premier) – устаревшее амплуа актера, играющего роли «первых любовников» (напр., Ромео, Фердинанд и др.).

17

Идуме́я – историческая область на юге Палестины. Здесь – в контексте «библейский».

18

Жена Адама в Коране.

19

Этноконфессиональная группа курдов, сохранившая древние верования доисламского происхождения. В данном контексте – приверженцы езидизма.

20

Древний город государства Урарту, развалины которого расположены на холме Арин-Берд на окраине современного Еревана в Армении.

21

Вранье, хвастовство. В данном контексте – насмешливый вызов.

22

Персонаж «Тысяча и одной ночи». Здесь – исторический эмир Халеба (совр. Алеппо).

23

Заккум – в Коране адское дерево, растущее из «корня геены», плоды которого представляют собой головы дьяволов. Служит пищей для грешников.

24

Согласно Корану, питье грешников – кипяток (37: б5; 38:57), который «рассекает их внутренности» (47:17), и гнойная вода. Когда грешник проглатывает эту воду, «приходит к нему смерть со всех мест, но он не мертв, а позади его – суровое наказание» (14:19–20).

25

Древний народ, населявший приморскую часть Палестины. Неоднократно упомянут в Ветхом Завете (начиная с Быт. 10:13), а также в ассирийских и египетских источниках.

26

Библейский Магог.

27

Правитель Ирема, проклятого города, разрушенного по воле Аллаха. Говорится, что «ветром шумящим», бушевавшим семь ночей и восемь дней, был стерт с лица земли город Ирем и что пески поглотили земли его народа.

28

Книга Зогар – основная и самая известная книга из многовекового наследия каббалистической литературы. Сифра де-Цниута и Мидраш Неелам – разделы книги Зогар.

29

Горы, опоясывающие землю (арабск. мифол.).

30

Разновидность джиннов.

31

В исламском законодательстве под Сунной имеют в виду высказывания и действия пророка Мухаммеда, т. е. жизненный путь пророка с того момента, как он стал пророком, то есть хадисы. Сунна является вторым источником шариата после Корана.

32

То же, что и исмаилит – приверженец религиозного течения в исламе. Ассасины придерживались исмаилизма.

33

«Употребляющий гашиш», ассасин.

34

Часть событий и исторических лиц в описываемом параллельном мире совпадает с реальными, а часть – нет. Хасан ибн Саббах, Старец Горы – верховный имам, создавший исмаилистское государство.

35

Здесь – Индия.

36

Река в Раю.

37

Ад в Коране.

38

Согласно Корану, праведник будет лежать на коврах с зелеными подушками в особых шатрах гигантской величины, сделанных из яхонта, жемчуга и других камней (Коран, 18:31; Тирмизи, Джаннат 23, 2565).

39

Гора Хермон в Библии.

40

Гашиш.

41

Колдовство.

42

Коран, 2:102.

43

Друдж – в зороастризме понятие лжи, отождествляемой со злом. Герб – арабское название приверженцев зороастризма.

44

Бог могильных курганов в кельтской мифологии.

45

Египет (арабск.).

46

Гариб – чужеземец, кафир – неверный (арабск.).

47

Ширк – неверие, самый тяжкий из грехов, упомянутых в Коране. В исламе буквально: предание Аллаху товарищей (равных) или поклонение чему-либо помимо Аллаха, часто переводится как многобожие.

48

Персидская мера длины; обычно расстояние, которое проходит караван до очередного отдыха, привала, или, иначе, расстояние, которое можно пройти пешком за час.

49

Дьявол.

50

Буква арабского алфавита, черточка.

51

Мифический зверь.

52

Виды благовоний.

53

Буза – слабоалкогольный густой и сладкий напиток, сделанный из слегка забродившего проса.

54

Перо.

55

Мелкая монета.

56

Иисуса.

57

Несуществующий город, упоминающийся в арабских сказках.

58

В шумерско-аккадской мифологии – посол и визирь-советник богини подземного царства Эрешкигаль.

59

Саба – древнее государство, существовавшее на юге Аравийского полуострова; именно оттуда была родом принцесса Савская.

60

Библейские Гог и Магог.

61

Демон мести (индийск.).

62

Юг Египта.

63

Упоминается в Тысяча и одной ночи.

64

Атлантический океан (арабск.).

65

Хинд – здесь, Индия; Сана – город в Йемене; города Мизракаан и Шимун упоминаются в Тысяче и одной ночи.

66

Библейский Гавриил.

67

Это действительно так и есть.

68

Главы из романа «Слезы Плутона. Эскалация».

Content

Русская фантастика – 2016 (сборник)
Составитель сборника И. Минаков

Александр Громов Пудреница

1

2

3

4

Борис Богданов Старый, облезлый, хитроумный

Наталья Витько Время собирать

Александра Гардт Механика

К.А. Терина Тише, мыши

Людмила Макарова, Алекс Бек Коллекционер

Дмитрий Шатилов Когда покров земного чувства снят

Артемий Дымов Ex mortis

99%

99,1%

99,5%

99,9%

Дмитрий Казаков Тени бога

27.10

3 – 4.11

12.11

24.11

29.12

Владимир Марышев Мирные люди

Аркадий Рух Отчаяние

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Эдуард Шауров Предсектор

Вячеслав Бакулин Страж

Алекс Бор Последний бой Рубена Сальдивара

Глеб Соколов Телефон из ботинка

Марина Дробкова, Эльдар Сафин Последнее танго на Марсе

Кристина Каримова Твари божии, или Каждому по вере его

Алексей Махров …И немножко нервно

Юстина Южная Откуда берутся баньши

Артем Белоглазов И дано будет

Вся королевская рать. Вместо пролога

Там. 4 (Бег)

Там. 3 (Засада)

Там. 2 (Стрелок)

Там. 1 (Кафе)

Ни там ни здесь

Здесь. 4 (Рита)

Здесь. 3 (Лукас)

Здесь. 2 (Альбер)

Здесь. 1 (Эрик)

Точка невозврата

Репродукция

Нигде

Андрей Бочаров, Светлана Колесник И опять за окном дождь…

Смотритель «Маяка»

Струна

Победить дракона

Майк Гелприн Дурная примета

Дарья Зарубина Недоигранная партия

Арника Крайнева Асператумы

Алекс Громов, Ольга Шатохина Закат солнца вручную

Осветить темное Прошлое

Благоустройство мирозданья

Надо смотреть под ноги

Андрей Буянов Одобрение

Мария Гинзбург Тепло тебе нужно

Александр Змушко Клятва Марьям

Антон Первушин Колыбель разума

Максим Хорсун Сибирский рубеж

Алексей Бессонов Когда пробьют часы

Владимир Венгловский Улитка на ладони

Александр Золотько Функция

Сергей Аваков Сезон охоты

Дмитрий Лукин Не тот уровень

Елена Первушина Семь Я Инны Игнатовой

Андрей Чекмаев Старый мистер краус

Валерий Окулов «Огонек» мерцающий

Примечания