Юрий Стрехнин

КОРАБЛИ ИДУТ В БЕРЛИН

Эпизоды героической эпопеи

НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ

Матросская легенда

Эта легенда жила на флоте в первые годы после войны. Рассказывали, что когда наши войска взяли рейхстаг, над его стенами среди красных флагов, водруженных пехотинцами, — каждая штурмовая группа старалась поставить свой, — развевался и бело-голубой, с красной звездой военно-морской флаг. О том, как этот флаг оказался на рейхстаге, толковали по-разному. Говорили, что его водрузили пехотинцы — бывшие моряки; приходилось слышать и то, что это флаг погибшего корабля, спасенный матросом, который, попав в плен, даже там сумел сберечь корабельную святыню, а в последние дни войны, освобожденный из неволи, успел повоевать и дойти до Берлина. Рассказывали и другое: что это флаг боевого речного корабля, который в первые дни войны действовал неподалеку от Брестской крепости и после того, как кончились боеприпасы, был потоплен самими моряками, чтобы не достался врагу, — а флаг они вынесли, пробившись через фронт, и потом дошли с ним до Берлина на новом корабле. Было у этой легенды и самое простое толкование: военно-морской флаг на рейхстаге — в знак того, что в победе есть и доля флота, — установила делегация моряков уже после окончания боев в Берлине.

Все варианты этой легенды могли быть правдой — все возможно на войне. Но какова все-таки истина?

Идя по следам легенды, удалось установить, что среди множества алевших над рейхстагом флагов, водруженных во время штурма группами пехотинцев, действительно был военно-морской флаг — небольшого размера, какие обычно поднимаются на катерах. Только водружен он был не во время штурма, а по окончании его, и водружен действительно моряками. И что это в самом деле был флаг с погибшего корабля, но погибшего уже в Берлине.

И это уже не легенда, а факт: в боях за Берлин вместе с войсками 1-го Белорусского фронта приняла участие Краснознаменная ордена Ушакова I степени Днепровская военная флотилия, наследница боевой славы Пинской и Волжской флотилий, мужественно сражавшихся с врагом в самые тяжкие годы войны.

Нелегок и долог был путь моряков к Берлину. Он начался в первые дни войны неподалеку от Брестской крепости. Изложить всю его историю — эта задача еще ждет своего решения, хотя о флотилиях уже писали те, кто служил на них: печатались краткие воспоминания бывшего командующего Днепровской флотилией вице-адмирала Виссариона Виссарионовича Григорьева, опубликованы научные труды капитана 1 ранга Ивана Ильича Локтионова, статьи и очерки других авторов. Задача этой книги более скромная — рассказать молодому читателю об отдельных этапах легендарного пути, о некоторых подвигах и героях, известных и неизвестных.

Солнцеворот

Дробный стук в окно разбудил Бабкова. Он вскочил, отдернул занавеску:

— Кто там?

— Товарищ мичман! Боевая тревога!

Бабков чертыхнулся — неймется штабным, опять устроили тревогу, да еще под выходной! — и стал привычно быстро одеваться.

— Что случилось? — проснулась жена.

— Спи, спи! — поспешил успокоить ее Бабков. — Девочку не разбуди. Я в штаб…

Мичман поспешно шел, почти бежал по улице, ведущей к порту. Только гулкий звук его шагов по деревянному тротуару отдавался в ночной тишине. Было далеко за полночь. В окнах домов ни огонька, тихий город Пинск еще в глубоком сне. «Долго ли продлится тревога? — старался угадать Бабков. — Останемся на месте или будем выходить? Ведь учения прошли совсем недавно. Но все может быть…».

Минуло лишь несколько дней, как закончились большие армейские учения, во время которых корабли флотилии, поддерживая действия войск, немало походили по Припяти и Пине. А бронекатера отряда, которым командует Бабков, прошли Днепро-Бугским каналом, а потом речкой Мухавец к городу Бресту. Дошли до места, где при впадении Мухавца в Буг поперек фарватера стоит заграждение. За ним — уже Польша, там второй год, как хозяйничают немцы.

Вчера, в субботу, в клубе базы был вечер, посвященный результатам учений. Георгий Иванович был на нем вместе с женой, и ему приятно было слышать, как объявили благодарность не только дивизиону бронекатеров, в который входил его отряд, но и ему самому. По этому торжественному случаю после клубного вечера у Бабковых собрались гости. Засиделись допоздна. И он, спеша сейчас в штаб, подумал с надеждой, что, может быть, еще до утра удастся вернуться домой и хоть немного доспать недостающее. Но вместе с тем не давала покоя мысль: «А может быть, это не просто поверочная тревога?» Три дня назад, после окончания учений, поступил приказ все привести в боевую готовность. Чем мог быть вызван такой приказ?

Вот и штаб. Окна необычно темны — зашторены. В штабе тесно — собрались командиры кораблей, отрядов, дивизионов. Входят командующий флотилией контр-адмирал Рогачев, начальник штаба капитан 2 ранга Брахтман, дивизионный комиссар Кузнецов.

— Товарищи командиры! — начал контр-адмирал. — Получено предупреждение: в ближайшие часы возможно нападение германской армии. Все корабли немедленно выходят на боевые позиции согласно указаниям, которые сейчас получите…

И вот мичман Бабков— в рубке головного бронекатера. Уже дан полный ход. Форштевень взрезает сонную, подернутую чуть заметной туманной дымкой воду тихой Пины. Путь — на запад, к границе. Следом идут другие корабли.

В этот предрассветный час на всех флотах и флотилиях Советского Союза, в каждой базе и на каждом корабле моряки действовали согласно предупреждению, полученному из Главного штаба Военно-Морского Флота после полуночи. Флот не был захвачен врасплох. Не дожидаясь, пока враг нанесет первый удар, шла, готовая к бою, и Пинская флотилия.

Это название флотилия получила год назад, в июне сорокового, когда перебазировалась в Пинск после того, как в 1939 году в состав Советского Союза вошла Западная Белоруссия. В походе за ее освобождение, помогая войскам Красной Армии, флотилия действовала на тех же фарватерах, по которым шла сейчас.

До перебазирования в Пинск флотилия стояла в Киеве и называлась Днепровской. Свою родословную она вела из дальнего далека, с петровских времен: первые боевые корабли российского флота появились на Днепре еще в 1696 году. Весной грозового 1919 года для помощи Красной Армии в боях против армии Деникина и разных банд, а позже — и войск панской Польши, была создана Днепровская флотилия. Вначале в нее вошли всего пять боевых единиц — пять бронекатеров, захваченных Красной Армией у немецких оккупантов в восемнадцатом году. Но боевых кораблей требовалось больше, пришлось приспосабливать обычные речные пароходы, чаще всего — буксиры: ставили на них пушки и пулеметы, а если негде было взять настоящей брони — одевали в «броню» из дощатых щитов, между которыми насыпался песок, а то и просто вокруг рубок укладывались поленницей дрова. Ненадежна была такая «броня», но надежны были люди, сражавшиеся на кораблях флотилии, — балтийцы, черноморцы и днепровские речники, ставшие военными моряками.

…На рассвете июньского дня канонерская лодка «Губительный» ворвалась в гавань Киева, еще занятого белополяками, открыла меткий огонь из орудий, вызвав у противника панику. Несколькими днями позже «Губительный», вместе с другими кораблями, прошел по Припяти в тыл противника к Мозырю. Моряки огнем корабельных орудий заставили замолчать батареи противника на берегу, вышли победителями в бою с вражеским бронепоездом. Пытаясь сдержать дальнейшее продвижение кораблей, противник взорвал два моста, их обломки перегородили реку. Но днепровцы сумели преодолеть преграды. «Губительный» и с ним еще четыре корабля прорвались по реке еще дальше в тыл бело-поляков, огнем орудий разбили их переправы, вызвали переполох у противника и тем способствовали успеху наступления частей Красной Армии.

Это — из хроники боевых действий всего лишь одного отряда флотилии и только за несколько дней лета 1920 года. Днепр, Припять, Сож, Березина, Десна, Пина, Тетерев и другие реки днепровского бассейна хранили память о подвигах отважных военных моряков, матросов революции. Преемниками их боевой славы стали те днепровцы, что служили на флотилии после гражданской войны, в мирные годы, и те, что сейчас, пока еще тихой ночью, ночью на двадцать второе июня сорок первого года, шли на своих кораблях по реке Пине на запад, к границе.

Бабков стоял в рубке на своем командирском месте, справа от рулевого, и всматривался в речной простор, уже заметно посветлевший, — шла к концу ночь, самая короткая в году, грань солнцеворота.

Так безмятежно выглядело все вокруг — и сонная река, и небо, еще по-ночному синевато-серое, почти совсем чистое, с реденькими, впереди, у горизонта, неподвижно лежащими продолговатыми, похожими на сизые перья тучками, с едва заметными, совсем уже бледными в предрассветный час, словно уставшими мерцать, звездами. Полускрытые ночными тенями, различимые смутно, лежали по сторонам берега, без единого в этот глухой час огонька. Стелилась по воде, уже заметно редея, белесая туманная дымка, чуть ощутим был легкий, робкий ветерок, как всегда рождающийся на грани дня и ночи.

Вся эта внешняя безмятежность только усиливала в Бабкове ту сосущую тревогу, которая возникла, как только он услышал в штабе: «В ближайшие часы ожидается нападение германской армии».

«Неужели это произойдет? Но ведь у нас с Германией договор… Так что же, все-таки война?» От этой мысли сжималось сердце. Когда теперь удастся вновь свидеться с женой, с дочкой?

О том, что, может быть, очень скоро придется побывать под огнем, Бабков думал без страха. Он привык к мысли, что когда-нибудь это должно случиться: раз фашизм существует на земле — война грянет. И внутренне он уже давно готовил себя к этому. К грозному дню, которого ждал всегда с тех пор, как надел военную форму.

Как далеко-далеко за чередой лет остался тридцать четвертый год, когда он, киевский рабочий паренек, по комсомольскому набору пришел на флотскую службу! Сначала был очень огорчен, что, став моряком, так и не увидел моря, а попал на службу в Амурскую флотилию, в Зейский отряд речных кораблей, мотористом на бронекатер «Копье». Но вскоре уже гордился, что служит на Амуре: граница! А на этой границе в те годы было очень неспокойно. Он принял боевое крещение на втором году службы, будучи уже главстаршиной и командиром отделения мотористов. Тогда японские корабли часто пытались нарушить нашу государственную границу на Амуре. Бронекатер, на котором служил Бабков, вместе с другими кораблями флотилии принимал участие в отражении этих попыток.

А в декабре тридцать восьмого года главстаршина, к тому времени уже сверхсрочник, распрощался с Амуром. Судьба преподнесла ему сюрприз, да еще какой: он оказался в своем родном Киеве! В те дни многих опытных старослужащих с разных флотов и флотилий посылали для укрепления Днепровской. Был туда послан и Бабков, старшим инструктором в школу флотилии, в отделение, где готовили корабельных мотористов.

Недолго пробыл главстаршина на береговой службе — затосковал по воде, попросился на корабль. И летом сорокового, сдав экстерном экзамен на право командовать бронекатером, получил звание мичмана и был назначен в Пинск, сначала командиром бронекатера, а вскоре и командиром отряда из пяти бронекатеров. Катера эти раньше были польскими — вошли в состав флотилии после освободительного похода в Западную Белоруссию и Западную Украину в 1939 году, потом их переоборудовали.

Когда Бабков увидел впервые эти корабли, он сравнил их с катерами советской постройки, на которых служил на Амуре: те были посолиднее. Но и на таких служить, а коль придется, и воевать — тоже можно. Два крупнокалиберных пулемета — один на корме, на тумбе, другой в башенке над рубкой, — броня корпуса толщиной восемь миллиметров, пулеметной башенки — двенадцать, от пули и от осколка сбережет, да и снаряд бронебойный, если под углом, срикошетирует. Команда невелика, шесть человек: командир, рулевой, командир отделения мотористов, башенный пулеметчик, кормовой пулеметчик — он же по совместительству и второй моторист. Да еще радист. Длина корабля — только двенадцать метров, это для маневренности хорошо, да и для маскировки тоже. Главное же, чем хороши катера, — мелководья не боятся, осадка сорок сантиметров, проходят даже там, где человеку по колено. А проходимость для речного корабля — первое дело.

Мал бронекатер, а самые разные боевые задачи решать может: ходить в разведку, вести пулеметный огонь, даже по танкам и самолетам — бронебойно-зажигательными. Может на переправах буксировать паромы с боевой техникой, высаживать десанты там, где более крупный боевой корабль к берегу подойти не способен. А может, если надо, так замаскироваться, приткнувшись к прибрежному кустарнику и укрывшись зеленью, что вражеский глаз нипочем не отыщет.

То, что головным в направлении границы был послан катер командира отряда мичмана Бабкова, не было случайностью. На головном корабле должен идти опытный командир. А опытнее Бабкова не просто сыскать.

Следом за головным шел еще один бронекатер отряда. А в нескольких километрах позади, покинув Пинск чуть позже, — корабли передового отряда флотилии. Этот отряд — четыре бронекатера и монитор— вел начальник штаба, капитан 2 ранга Брахтман. За передовым отрядом двигались под флагом командующего флотилией контр-адмирала Рогачева основные силы: четыре монитора, шесть бронекатеров и минный заградитель. Все корабли — и передовой отряд, и основные силы — имели маршрут по реке Пине и Днепро-Бугскому каналу, держали курс на Кобрин, от которого до Бреста, до границы — полсотни километров. Те корабли, которые базировались в Киеве, этой ночью тоже начали свой путь на запад: они получили приказ сосредоточиться на Припяти, в районе Мозыря, почти в двухстах километрах восточнее Пинска, в готовности выйти на соединение с основными силами.

Главную ударную силу флотилии, ее «кулак», составляли мониторы «Бобруйск», «Винница», «Витебск», «Жемчужин», «Житомир», «Левачев», «Смоленск», «Флягин». Эти речные броненосцы несли на себе башенные орудия калибром до ста двадцати двух миллиметров. При своих крупных размерах мониторы имели, однако, небольшую осадку. А значит, могли, свободно маневрируя, вести огонь оттуда, откуда противник его и не ждет. Артиллерию мониторов дополняла артиллерия канонерских лодок — в составе флотилии было восемь таких артиллерийских кораблей, в свое время построенных специально или переоборудованных из речных пароходов. Сорокапятимиллиметровые пушки и крупнокалиберные пулеметы имели сторожевые катера, которых насчитывалось девять. Бронекатеров имелось шестнадцать, некоторые из них были вооружены малокалиберными пушками. Кроме того, в состав флотилии входили минный заградитель «Пина» и четырнадцать катеров-тральщиков для очистки фарватеров от вражеских мин. А для разведки и для высадки небольших десантов имелось двадцать быстроходных катеров-глиссеров и полуглиссеров. Помимо кораблей в состав флотилии входили береговые силы: дивизион зениток на автомобильной тяге, рота морской пехоты, подразделения наблюдения и связи и ремонтно-восстановительные. Многие водные пути вблизи границы, в западных районах Белоруссии давали в то время возможность флотилии активно содействовать сухопутным войскам.

Солнце стояло уже высоко, было около одиннадцати часов, когда головной бронекатер, оставив позади все девяносто километров канала, подошел к шлюзу, соединяющему канал с Мухавцом неподалеку от Кобрина. Из. радиограммы командования, полученной еще в пути, было известно, что гитлеровская армия на рассвете начала военные действия. Бабков получил приказ стать, с двумя бронекатерами его отряда на оборону шлюза. От сохранности этого и других шлюзов зависело, смогут ли действовать корабли флотилии, идущие следом. Бабкову было известно, что мониторы должны стать в канале, чтобы иметь возможность обстреливать шоссе, идущее от границы на Кобрин. Если немцам удастся разбомбить хотя бы один шлюз, вода в канале начнет опускаться, для мониторов возникнет угроза сесть на мель, им придется как можно скорее вернуться в Пину.

Когда впереди показались немудрящие бревенчатые сооружения шлюза — причал, ворота, домик персонала, — Бабков поднес к глазам бинокль, чтобы разглядеть, есть ли там кто-нибудь. Он надеялся найти кого-либо из обслуживающего персонала и расспросить, не известно ли, как складывается обстановка на границе?

Но на шлюзе и вблизи не было ни души. Бабков приказал отшвартовать оба катера у берега поближе к причалу. Где-то далеко в стороне слышались глухие разрывы, временами доносился гул авиационных моторов. Бабков знал: неподалеку, в местечке Жабчицы, наш военный аэродром. Не его ли бомбят немцы? А может, прилетят и сюда? Пулеметы обоих катеров были нацелены в зенит, пулеметчики стояли наготове, всматриваясь в чистое голубое небо. На деревянную вышку, которую Бабков заприметил вблизи шлюза, он послал наблюдать одного из краснофлотцев, ему же поручил следить и за берегом. Там, немногим меньше километра от канала, опушкой леса петляла с запада на восток проселочная дорога.

Все пока что казалось спокойным…

В тревожном ожидании прошел длинный летний день, первый день войны. Наступила ночь. Затемненные по-боевому, по-прежнему стояли два бронекатера возле шлюза. Из сообщений, принятых радистом, было известно: гитлеровские войска ломятся через границу на всем ее протяжении, от Балтики до Черного моря…

Вскоре после того как ранний июньский рассвет отодвинул с небосвода ночные тени, с запада, где они еще держались, послышался нарастающий тяжелый гул. Он быстро приближался, все ощутимее вдавливался в уши.

— Самолеты с веста! — крикнул с вышки матрос-наблюдатель.

В бледно-желтом рассветном небе показались силуэты трех немецких бомбардировщиков. С каждой секундой они виделись отчетливее.

— Пулеметчики, товсь! — скомандовал Бабков. Но в этом, пожалуй, не было и нужды. Пулеметчики уже держали пальцы на спуске.

Вот один из бомбардировщиков, отвалив от остальных, развернулся в сторону шлюза.

— Огонь!

Враз загрохотали пулеметы катеров. Четыре пунктира трассирующих пуль сошлись перед самолетом, качнулись навстречу ему. Он круто отвернул, не сбросив бомб. Пошел следом за двумя другими, уже пролетевшими дальше.

Прошло немного времени, и вновь послышался гул вражеских самолетов. Вот они! Опять заходят…

— Огонь!

И на этот раз, напоровшись на трассы крупнокалиберных пулеметов, бомбардировщики не сбросили бомб, отвернули. Пока цел шлюз, мониторы могут стоять в канале, поддерживать огнем войска близ Кобрина.

На катерах еще не знали, что утром с мониторов, стоящих в шестнадцати километрах восточнее Кобрина, была послана разведка — выяснить обстановку, установить связь с армейским командованием. Вернувшись, разведчики доложили, что наших войск в городе уже нет, по обеим сторонам канала отходят на восток разрозненные подразделения, в Кобрине — противник.

Было около одиннадцати часов утра, когда на тропе, что вела вдоль берега, показались торопливо идущие на восток люди, навьюченные узлами, чемоданами, котомками. Завидев военные корабли, они остановились.

— Эй, товарищи краснофлотцы! Увезите нас!

— Не можем! — ответил Бабков. — У нас своя задача.

— Да какая задача! Немец близко! Скоро здесь будет… Уходите и нас возьмите!

— Нет, товарищи, никак не могу!

Посоветовавшись между собой, беженцы еще поспешнее зашагали по тропе и вскоре скрылись за прибрежным ивняком.

Солнце приближалось уже к полуденной высоте, когда с запада, со стороны дороги, донесся пока едва слышный басовитый, дробный металлический звук. Он быстро нарастал, и в нем уже можно было различить два звука — урчание моторов и лязганье гусениц. Не оставалось сомнения: по дороге параллельно каналу движутся танки…

Но разглядеть танки с палубы катера мешали прибрежные заросли. Бабков крикнул краснофлотцу, несущему вахту на вышке:

— Танки видно?

— Пока нет… — ответил наблюдатель. Но тут же воскликнул: — Показались! По дороге идут!

— Сколько?

— Трудно сосчитать. Пылью закрывает…

Бабков хотел кликнуть радиста, чтобы передать командованию радиограмму о танках. Но не успел, наблюдатель с вышки прокричал:

— Товарищ мичман! Один танк — на нас!

«Разведка! — понял Бабков. — Если увидит, что шлюз цел…». Скомандовал:

— Пулеметы к бою!

За плотной зеленой стеной ивняка с борта все еще не был виден танк. Но звук его мотора становился все явственнее, совсем отчетливо слышался лязг гусениц.

Танк вырвался из-за кустов на тропу, по которой недавно уходили беженцы. Вот он — серый от пыли, с угловатой башней, меченной черно-белым крестом, пушка с утолщением на конце, похожа на дубину.

Из танка, наверно, еще не успели разглядеть бронекатера, наполовину скрытые берегом. Видимо, все внимание немцев, сидевших за броней, было обращено на шлюз. Может быть, они имели задание не только разведать, но и обстрелять шлюз, разбить его ворота, за которыми высоко стоит вода?

Бабков, втиснувшись в пулеметную башню, придержал руку пулеметчика, уже собравшегося нажать на спуск:

— Подпусти еще!

Вот теперь танк весь на виду…

— По каткам! — скомандовал мичман.

Оглушительно прогремела длинная очередь. Танк, словно в недоумении, остановился. Его башня быстро поворачивалась, нацеливая пушку.

— Под башню! Под башню! — крикнул Бабков пулеметчику.

Снова очередь. Из-под башни танка полыхнул черный дым.

— Горит! — обрадованно закричал пулеметчик.

По танку били пулеметы и с другого катера. Уже весь корпус охватило коптящее пламя. Сквозь дым было видно, как откинулась на башне крышка люка, как из него выкарабкиваются танкисты в черных комбинезонах.

Но ни один из них не успел отбежать от своей машины, всех уложили катерные пулеметы.

Бабков ждал, что сейчас с дороги, увидев, что танк подбит, повернут другие. И тогда с четырьмя пулеметами против танковых пушек вряд ли удастся устоять. Но приказа уходить нет. Придется драться.

Вдруг в монотонный гул танковых моторов ворвались резкие звуки разрывов.

— Наши бьют! По танкам! — обрадованно прокричал пулеметчик.

Было слышно, как, форсируя моторы, немецкие танки спешат проскочить обстреливаемый участок пути. Ни один из них не свернул к шлюзу.

К Бабкову подбежал вынырнувший из своего люка радист, протянул лист радиограммы. Мичман пробежал ее глазами: немедленно следовать обратно в базу, в Пинск.

Командующий флотилией в это утро отдал такой приказ всем кораблям, стоявшим в Днепро-Бугском канале. Это было вызвано тем, что танки и мотопехота противника, обтекая все еще обороняющуюся Брестскую крепость и достигнув Кобрина, вышли на канал и в любую минуту могли сделать его ловушкой для кораблей. В канун войны, отдавая приказ флотилии выдвинуться к границе, командование не могло предвидеть, что враг уже к началу второго дня боевых действий так глубоко врежется в нашу территорию. Да и кто тогда мог предвидеть это?

До встречи, Пинск!

Уровень воды в Днепро-Бугском канале падал не по часам, а по минутам: гитлеровцам удалось разрушить ворота шлюзов.

Но расчет врага не оправдался. Все корабли успели уйти из канала. Ранним утром 24 июня основные силы флотилии возвратились в Пинск. Она получила новую задачу — содействовать нашим войскам в оборонительных боях западнее Пинска.

Но два бронекатера Бабкова, оставленные нести дозорную службу на Пине, получили приказ вернуться в Пинск только на пятый день войны, когда обстановка еще более усложнилась и противник появился на берегах Пины.

Уже стемнело, когда катера подошли к последнему повороту берега, за которым скрывался Пинск. Какой-то необычный, чуть приметный розоватый отсвет окрашивал нижний край неба в той стороне, где вот-вот должен открыться город. Бабкова охватывала все нараставшая тревога. Каково там положение? Что с женой и дочкой? Где они? Может быть, уже эвакуированы…

Пройден последний поворот. А города не видно, он затемнен. Только там, где порт, колышется дымное пламя, бросая розоватые блики на воду. А где-то дальше, над городскими кварталами, медленно встает невысокое зарево. Что-то горит… Бомбили?

Еще в пути к Пинску Бабков беспокоился о том, что, как только придут в базу, сразу же нужно будет заправиться горючим, да и патронами — за эти дни их пришлось немало израсходовать, главным образом по воздушному противнику. Но когда впереди открылся порт со всеми его причалами, стало видно: пожар у самого уреза воды, там, где склады горючего и боеприпасов. Одна из цистерн уже охвачена пламенем, оно лижет бока и другой, соседней, загорается крыша пакгауза, в котором хранятся боеприпасы. В любую минуту цистерна или боезапас могут взорваться…

Но не оставаться же без горючего, без патронов?

— К причалу! — скомандовал мичман рулевому.

Следом за головным к тому причалу, над которым колыхались языки пламени и клубился дым, подошел и второй катер. По команде мичмана несколько матросов выбежали на пирс, таща за собой шланги. Быстро подсоединили их к еще не охваченной пламенем цистерне. Тем временем другие краснофлотцы, распахнув двери склада, вбегали в него. Сверху сыпались искры со съедаемой огнем крыши. Но матросы под этим огненным дождем хватали ящики с патронами, гранатами, тащили их…

Через две-три минуты после того, как катера отошли от пирса, прогремел взрыв. В ночное небо взлетели клочья огня: взорвалась цистерна, из которой только что брали горючее.

Отведя оба катера подальше от разбушевавшегося пожара и отшвартовав их у отдаленного причала, Бабков стал искать кого-нибудь из своих. Других кораблей в базе не было видно. Но на берегу, в домике, где обычно находился дежурный по базе, Бабков нашел одного из работников штаба, и тот сказал ему:

— Все корабли — на боевых заданиях. Вы с вашими катерами пока оставайтесь здесь. Держите связь с командованием и ждите указаний. И еще вот что. Нашей военной силы в городе почти нет. Только немного пограничников, из тех, что уцелели после боев на границе. Пошлите ваших краснофлотцев патрулировать — хотя бы улицы возле порта. На случай, если какая-нибудь фашистская нечисть вздумает выползти.

Разослав по близлежащим улицам парные патрули, Бабков решил с одним из них сходить в город сам. Не терпелось побывать дома, узнать хоть что-нибудь о жене и дочке. Мичман и два краснофлотца, вооруженные автоматами, шли по темной улице. В окнах — ни единого огонька. Город словно затаился перед бедой. Не слышно ни звука.

Вот за палисадником знакомый одноэтажный домик. Отсюда в ночь на двадцать второе он ушел по тревоге…

Вошли в полураскрытую калитку, поднялись на крыльцо. На ступенях что-то белело. Мичман нагнулся.

Панамка дочки!

Дверь дома — настежь. Внутри темно. Ни души. Разбросаны вещи…

Бабков сунул панамку за пазуху.

— Пошли, товарищи!

Прошагали немного по темной, безлюдной улице, услышали гулко прозвучавшую короткую пулеметную очередь Стреляли где-то неподалеку, кажется, возле костела, громада которого темнела над ближними домами. Послышалось еще несколько разнобойных выстрелов вперемешку со стуком пулемета.

— За мной! — крикнул мичман краснофлотцам и бросился в сторону костела. Навстречу от стены метнулась фигура в гимнастерке, с винтовкой в руке, в фуражке пограничника:

— Морячки! Помогите с фашистом справиться!

— С каким?

— В костеле засел! С пулеметом. Нашу машину обстрелял.

— Добро! — согласился Бабков. — Как к нему добраться?

Держась ближе к стенам, так, чтобы оставаться незамеченными с колокольни, прокрались к широким, выходящим на площадь ступеням костела, над которыми в сводчатой нише темнела дверь — наглухо закрытая, двустворчатая, окованная фигурными железными полосами.

— Ложись! — шепотом распорядился мичман. Попросил у лежащего рядом: — Гранату!

Ладонь ощутила привычную тяжесть. Перехватив гранату за рукоятку, Бабков не подымаясь швырнул ее под дверь. Прогремел взрыв, над головой взвизгнули осколки. Мичман вскочил, ринулся в косо раскрывшийся, заполненный сероватым дымом провал. Оба матроса и пограничники вбежали следом.

Крутая, узкая, темная лестница. Натыкаясь на углы, Бабков взбегал наверх. На ходу дал короткую очередь. Остановился, вслушиваясь. Тихо… Не успел сделать шага, как сверху, гулко раздавшись в тесноте каменных стен, ударил выстрел. Бабков снова нажал на спуск, рядом прогремели автоматы товарищей. Сверху, стремительно приближаясь, загрохотали тяжелые шаги, оборвались, прямо под ноги скатилось грузное тело, запутавшееся в долгополом одеянии. В руке был намертво зажат пистолет.

— Ксендз! — с удивлением воскликнул один из матросов.

— Какой ксендз! — выпрямился пограничник, осматривавший убитого. — У него под сутаной — пиджак, а в карманах обоймы и гранаты. Фашист это!

С колокольни взяли станковый пулемет, несколько коробок со снаряженными лентами. Решили отнести на катер.

Уже подходя к порту, увидели на дороге нескольких бойцов, нагруженных мешками со взрывчаткой и связками запальных шнуров.

— Куда вы, товарищи? — спросил Бабков.

— Мост рвать приказано. Немец к городу подходит. А вы с кораблей?

— С них.

— Так спускайтесь ниже моста. А то взорвем его — вам будет не пройти.

Когда вернулись на катер, радист доложил Бабкову:

— Получен приказ — идти к Лунинцу, на соединение с кораблями.

В предрассветный час, когда небосвод на востоке чуть-чуть посветлел, два бронекатера тихо отвалили от причала. Город, безмолвный, безлюдный, медленно уплывал назад. У причалов и перед ними на рейде было пусто: уведены все суда, чтобы враг не воспользовался.

«До свиданья, Пинск! Мы вернемся. Но когда?.. И найдем ли то, что оставили здесь? — Рука Бабкова потянулась к внутреннему карману кителя, где, аккуратно свернутая, лежала панамка дочурки. — Где вы теперь, мои дорогие? Встретимся ли? Но надо верить и ждать. И не только ждать. Действовать!»

Оба бронекатера уже на фарватере. Мичман еще раз оглянулся. Город уплывал. Уплывал за корму. Еще минута, другая — и скроется за поворотом…

Скомандовал в машинное:

— Полный вперед!

Под Давид-городком

Конец июня — начало июля сорок первого года… Армия гитлеровской Германии, ценой огромных потерь, преодолевая упорное сопротивление наших войск, продолжала наступление. Ведя непрерывные бои рука об руку с войсками, флотилия отходила на восток.

С каждым днем все необходимей становилась войскам помощь моряков. Фронт все ближе перемещался к берегам рек, лежавших поперек пути наступавшего врага. Уже стала рекой, текущей через фронт, Припять, враг подходил севернее Киева к Березине, южнее — к Днепру. Если взглянуть на карту, Днепр и его притоки — Припять, Березина, Сож и Десна — образуют как бы ветвистое дерево, обращенное кроной на север. Бои развертывались уже в этой «кроне», то есть в междуречье. Это позволяло использовать реки не только как рубежи обороны, но и для действий боевых кораблей.

Вся флотилия после отхода от Пинска действовала на Припяти — поддерживала огнем войска на прибрежных позициях, не давала противнику переправляться. Но корабли нужны были и на других реках. Поэтому решено было разбить боевые силы флотилии на три отряда: Припятский, Березинский и Днепровский. В Припятский вошли и два бронекатера, которыми командовал Бабков. По-прежнему он хранил в кармане кителя беленькую панамку дочки. Его сердце по-прежнему томила неизвестность. Впрочем, о своем, личном, служба не очень-то давала думать: катера постоянно были в деле. Почти все время ходили в дозор между занятым немцами Туровым и Давид-городком, стоящим у впадения Горы-ни в Припять, где по северному берегу заняла оборону 75-я стрелковая дивизия. С этой дивизией моряки были знакомы еще с довоенного времени. Совсем недавно, за несколько дней до начала войны, когда шли учения, Бабков с катерами своего отряда вот так же ходил в дозоры, выискивая условного «противника», как теперь — противника настоящего.

В первых числах июля с бронекатеров, ходивших дозором, обнаружили, что противник по прибрежным дорогам перебрасывает большие силы в Давид-городок.

Упредить противника! — решило наше командование.

Командир монитора «Бобруйск» старший лейтенант Семенов получил приказ: под покровом ночи пройти мимо береговых позиций врага, в его тыл на тридцать километров и, приблизившись вплотную к Давид-городку, обстрелять скопившиеся там части.

В ночь на 12 июля «Бобруйск» вышел выполнять эту задачу. Гитлеровцы могли и в темноте заметить большой корабль на реке, обрушить на него огонь артиллерии. Но путь монитора почти до самого Давид-городка лежал вдоль заболоченных, заросших камышом и лозняком берегов, от которых дороги и деревни находятся вдалеке, а значит маловероятно, что в этих местах окажутся вражеские наблюдатели. Семенов надеялся, что ему удастся провести монитор незаметно.

Трудно идти ночью по реке, не пользуясь путевыми огнями. Легко сбиться с курса, врезаться в берег, напороться на мель или проскочить дальше нужного места. Но недаром моряки флотилии в мирное время учились на этих же фарватерах действовать по-боевому, знали каждый островок, каждую излучину.

В час, когда забрезжил рассвет, «Бобруйск», благополучно пройдя весь намеченный путь, уже стоял, плотно прижавшись к северному берегу Припяти, напротив устья Горыни, надежно замаскировавшись набросанным сверху срубленным кустарником.

Противник из Давид-городка не видел монитора. Но с «Бобруйска» и с наблюдательных постов, скрыто выдвинутых на берег, прекрасно был виден Давид-городок и дороги, ведущие к нему. Целый день артиллеристы монитора наблюдали за городком и его окрестностями, отмечали, где между зданиями и в ближних рощах и перелесках замаскированы пушки, куда грузовики подвозят снаряды, где сосредоточивается пехота, и готовили данные для стрельбы.

Долог июльский день. Еще более долгим кажется он, когда тянется в томительном напряжении, когда приходится с нетерпением ждать желанного часа. Открыть огонь по ненавистным захватчикам до наступления темноты нельзя, только она поможет уйти из-под ответного удара.

Но вот, наконец, по воде потянулись длинные тени, повеяло вечерней прохладой, такой желанной после дневного зноя. Вот тени накрыли уже всю реку…

Встревоженно взлетели из прибрежных кустов в подернутое ночной синевой небо уснувшие было птицы — из темных зарослей над водой полыхнули три языка пламени, раскатисто громыхнуло. «Бобруйск» дал первый залп. Было видно — на той стороне в синеватой дымке, уже почти затянувшей Давид-городок, взметнулись желтовато-багровые огни разрывов.

Еще залп! Еще! Еще!

Артиллеристы монитора, несмотря на темноту, били точно: ведь цели были определены еще засветло.

Прогремел последний залп. По тихой вечерней воде поплыли ветви, которыми был замаскирован монитор. Корабль отвалил от берега, так надежно прикрывавшего его, и, набирая ход, вышел на фарватер. Позади, там, где только что стоял «Бобруйск», всплескивались столбы воды, вздыбленной вражескими снарядами. Но немцы открыли огонь слишком поздно. Им было невдомек, откуда на противоположном берегу, в тридцати километрах от линии фронта, вдруг появилась советская артиллерия? Огонь противника был неподготовленным, неприцельным. Он не принес кораблю никакого вреда.

На рассвете «Бобруйск», благополучно проделав обратный путь, вернулся в Туров. Командованию уже было известно из донесения, которое Семенов передал по радио, что артиллеристы «Бобруйска» уничтожили вражескую батарею, более полусотни машин с военными грузами, свыше двухсот гитлеровцев.

Налет на Давид-городок хотя и нанес ущерб противнику, но, конечно, не мог помешать его наступлению. Немцы начали наступать тем же утром. Припять стала как бы осью этого наступления. Знакомая морякам 75-я дивизия оказалась на том участке, где натиск противника был особенно силен. Не раз на выручку ей приходили моряки. «Бобруйск» и другие корабли, имевшие артиллерийское вооружение, били по наседавшему врагу, зачастую заходя ему во фланг; бронекатера, прорываясь в тыл гитлеровцев, поливали их пулеметным огнем, а по немецким самолетам, когда те налетали со стороны реки, где не было армейских зениток, вела огонь плавучая зенитная батарея.

В ходе этих боев командир 75-й дивизии не раз благодарил моряков за помощь.

Прорыв «Верного»

Начало августа. С каждым часом ожесточеннее натиск врага южнее Киева. Гитлеровцы спешат прижать наши отходящие части к реке, не дать им переправиться на восточный берег, который по замыслу нашего командования должен стать новым рубежом обороны. В нескольких местах противник уже достиг Днепра. Командование Юго-Западного фронта ставит перед Днепровским отрядом речных кораблей задачу прикрыть огнем переправы отходящих частей.

Под береговыми кручами занимают огневые позиции мониторы и канонерские лодки. На передний край наших стрелковых частей выходят корректировочные посты с радиостанциями, держа непрерывную связь с кораблями. И когда фашисты бросают в атаку пехоту и танки, чтобы смять наши части и с ходу вырваться к берегу, по ним бьет главный калибр кораблей. Теряя десятки танков, бронемашин, орудий, сотни солдат, фашисты вынуждены откатываться назад. Снова поднимаются они в атаку. И снова на пути к Днепру рвутся тяжелые снаряды корабельной артиллерии. Несколько дней сдерживают врага огнем стоящие напротив Триполья, что совсем близко от Киева, монитор «Флягин» и канонерские лодки. Это дает возможность всем нашим частям вблизи Триполья отойти за Днепр, на правый берег, и занять оборону там. В эти же дни южнее по Днепру, у Ржищева, Канева, Черкасс, переправы наших войск, отходящих с упорными боями, прикрывают мониторы «Левачев», «Жемчужин», «Ростовцев», канонерские лодки «Верный», «Передовой», «Смоленск», «Димитров», сторожевой корабль «Ворошилов», бронекатера, переброшенные с Припяти, и другие корабли.

Накал боев на подступах к Днепру нарастает. Германское командование спешит осуществить свой замысел — обойти с севера и с юга Киев и взять все наши армии, обороняющие его, в «клещи». Уже и южнее Черкасс, нацеливаясь на Кременчуг, ломятся к Днепру немецкие танки и мотопехота, спеша и там перехватить переправы раньше, чем наши войска отойдут по ним на левый берег.

И тогда для прикрытия переправ в район Кременчуга из Черкасс посылают монитор «Жемчужин» и канонерские лодки «Верный» и «Передовой».

…Ранним утром ясного августовского дня монитор и две канлодки вышли из Черкасс вниз по течению. Справа, с запада, доносились глуховатые звуки канонады. Но западный берег, освещенный розоватым светом восходящего солнца, низкий, с тянущимися вдоль воды темно-зелеными зарослями лозняка, за которыми повыше, полускрытые в садах, белели хаты прибрежных сел, выглядел спокойным. Казалось, ничто не напоминает о войне, кроме приглушенных расстоянием звуков далекого боя. Неискушенный слух мог бы принять их за отзвуки грозы, проходящей где-то стороной.

Но корабли находились в полной готовности к бою. Моряки знали, противник на западном берегу может показаться в любую минуту.

…Семь часов тридцать минут утра. Справа по борту над берегом, на фоне чуть пожелтевших полей, показалась длинная россыпь белых хат, зазолотились в лучах уже высоко поднявшегося солнца соломенные крыши. Село Тарасовка, отметили штурманы кораблей. Одно из многих, мимо которых лежит путь…

Вдруг впереди по курсу на спокойной глади воды взметнулось несколько высоких белых всплесков.

Противник уже в Тарасовке? Оттуда бьют его батареи! И не только батареи. С кораблей увидели, как возле окраины, где тянется серая ниточка ведущей с поля дороги, показались танки, издалека они похожи на маленькие черные коробки. Около башен вспыхивают желтоватые огоньки— танки тоже стреляют по кораблям.

Не прошло и минуты после того, как в воду упали первые снаряды. Противник еще не успел пристреляться, а корабельные орудия, развернувшись вправо, открыли ответный огонь.

Над еще только что безмятежно тихой рекой гремели артиллерийские раскаты. Воздух полнился свистом и урчанием снарядов.

Метко стреляли комендоры. На берегу возле Тарасовки один за другим, чернея тугими клубами дыма, возникали разрывы. Взвилось косматое пламя над одним танком. Замер, ткнувшись стволом орудия в землю, свороченный набок другой. Беспомощно застыл только что выползший к берегу третий. Слабее, слабее стреляют вражеские батареи — крепко им досталось от корабельной артиллерии.

Но враг все-таки продолжает вести огонь. И ему нельзя отказать в меткости. Врезается снаряд в борт «Жемчужина». Монитор заметно сбавляет ход — вышла из строя левая машина. Но еще цела правая. Работая ею, «Жемчужин» продолжает следовать заданным курсом, вниз по течению. Его пушки не прекращают огня. На берегу замирает еще один подбитый танк, еще…

Корпус монитора содрогается от нового попадания. Остановилась правая машина! Течение несет корабль. Теперь только от искусства рулевых зависит, сумеют ли они удержать его на фарватере так, чтобы не понесло к правому пологому берегу, где легко сесть на мель, и тогда противник с близкого расстояния расстреляет «Жемчужина», как неподвижную мишень.

Не один «Жемчужин» пострадал в завязавшейся перестрелке. Осколками снарядов на канонерской лодке «Передовой» перебило главную магистраль свежего пара, прошибло в нескольких местах котлы, и «Передовой» тоже стал терять ход. Машинисты, задыхаясь в раскаленном паре, спешили исправить повреждения. Но на это требовалось время. А в бою оно меряется на секунды, на доли секунд. Успеют фашисты пристреляться — считай, конец.

Из трех кораблей невредимой оставалась пока только канонерская лодка «Верный». Ее командир, старший лейтенант Терехин, направил канлодку между берегом, занятым врагом, и поврежденными «Жемчужиным» и «Передовым», прикрывая их. Маневрируя на широком фарватере, Терехин все время вел «Верного» такими курсами, чтобы его орудия могли стрелять как можно чаще и метче, а противник не смог бы пристреляться.

Терехин сразу же понял, что «Жемчужин» поврежден настолько, что уже не способен выйти из-под обстрела своим ходом. И решил взять монитор на буксир, вывести его из-под огня. Не переставая бить из всех орудий по правому берегу, «Верный» кормой стал подходить к носу «Жемчужина». На корме «Верного», навалившись на планшир, уже изготовился схватить с монитора бросательный конец главный боцман канлодки, старшина второй статьи Щербина. Молодой и ловкий, он не стал поручать это, казалось бы, простое дело никому из своей боцманской команды, как делал обычно. Бой, а в бою в самом прямом смысле промедление смерти подобно. Надо с первого же броска ухватить конец, в считанные секунды завести трос, чтобы можно было сразу же дать ход, пока враг не пристрелялся.

На баке монитора показался матрос, взмахнул рукой со швартовом. Щербина на лету схватил тонкий леер, быстро выбрал трос, набросил его петлей на кнехт. И вдруг почувствовал, что куда-то летит. Его больно ударило боком о рубчатое железо палубы. На какой-то миг Щербина потерял сознание. Но тотчас же очнулся — может быть оттого, что непроизвольно вдохнул дым. А дым окутывал все вокруг, валил откуда-то снизу, из-под развороченного, рваного железа палубы. Оказывается, в тот момент, когда Щербина накинул петлю троса, поданного с монитора, в корму канлодки ударил снаряд, пробил палубу, разорвался внизу, в кубрике.

Рывком поднявшись, Щербина с ужасом заметил, что расстояние между канлодкой и монитором увеличивается и только что заведенный трос не соединяет корабли. Кнехт, оказывается, держит не трос, а только его петлю с оборванным концом — трос перебило снарядом, ударившим в корму!

Щербина схватил бросательный конец своего троса, крикнул:

— Эй, на «Жемчужине!» — и швырнул швартов. Его тотчас же подхватили.

Через секунду-другую трос туго натянулся. Взят монитор на буксир!

— Полный вперед!

Из трубы «Верного» повалил дым, зашумели, зарываясь в воду, плицы колес. С натугой тащил «Верный» за собой грузный монитор, выводя его из-под вражеского огня.

А огонь стал усиливаться: гитлеровцы на берегу воспользовались тем, что после начала буксировки «Верный» и «Жемчужин» стали стрелять реже и не так метко, и тот и другой лишились свободы маневра, который позволил бы вести огонь с наибольшим успехом.

Снова содрогнулся корпус «Верного» — в его носовую часть влетел снаряд. С грохотом побежала вниз из правого клюза якорная цепь, тяжело плюхнулся в воду, пошел ко дну якорь. Никто не отдавал его, в момент, когда разорвался снаряд, соскочил с места стопор носового шпиля и освободил цепь.

Якорь упал на дно, «Верный» остановился. Его сразу же стало разворачивать правым бортом. Туго натянутая якорь-цепь скользила вдоль борта, приближаясь к гребному колесу — вот-вот запутается в нем. Если это произойдет, возобновить ход удастся не скоро, даже если якорь и будет поднят.

И снова свой корабль, а вместе с ним и беспомощно влекомый течением монитор, выручил боцман «Верного» Щербина. Он был уже на баке, привел в действие шпиль, чтобы как можно быстрее поднять якорь. Цепь ходко побежала вверх, влажно поблескивая мокрыми звеньями, но вдруг застопорилась — запуталась, застряла в клюзе. Щербина не растерялся. Он вспрыгнул на бушприт, распластался на нем, пытаясь дотянуться до клюза и распутать цепь. И опять, как перед этим на корме, почувствовал, что взлетел, подкинутый неведомой силой. На этот раз его сорвало с места воздушной волной не от разрыва, а от выстрела, который сделало носовое орудие «Верного».

От падения в воду боцмана спасла его ловкость: уже почти коснувшись ногами воды, он чудом успел ухватиться за бортовой выступ, подтянулся на руках и вскарабкался на палубу. Не теряя времени, снова бросился на бушприт. На этот раз ему удалось мгновенно освободить застрявшую в клюзе цепь, и якорь был поднят уже беспрепятственно. «Верный» тотчас же запустил машину и повел за собой на буксире монитор.

Через несколько минут Тарасовка скрылась за поворотом берега. Корабли вышли из зоны обстрела. Не отстал и «Передовой»— с поврежденной машиной он все же держал ход.

Можно прямо сказать, что монитор «Жемчужин» уцелел в тот день благодаря Щербине, благодаря его сноровистости и храбрости. Многие из экипажа «Верного» отважно действовали в этом бою, как и в предыдущих. Но не случайно, что в самый критический момент решающий поступок совершил именно Щербина, комсомолец, для которого флотская служба была не только воинской обязанностью, а и свершением давней мечты. Родившись и выросши на днепровском берегу, в селе близ Херсона, Щербина с детства страстно хотел стать моряком и уже в пятнадцать лет упросил, чтобы его взяли в команду рыболовецкого судна. К тому времени, незадолго до войны, когда Щербина достиг призывного возраста, он имел уже солидный моряцкий стаж. Ему очень хотелось служить на флоте. Но хотя по всем статьям Щербина подходил для морской службы, призывать его не стали — ему полагалась льгота по семейному положению. Однако он стал настаивать и в конце концов добился своего. Щербину направили служить на Днепровскую флотилию. Так он попал на «Жемчужин». Служил отлично и к началу войны дослужился до нашивок старшины 2 статьи, получил должность главного боцмана канонерской лодки. Щербину знали не только на его корабле, но и на других. Очень благодарны были ему моряки «Жемчужина», по праву посчитавшие Щербину своим спасителем.

Через два часа после начала боя возле Тарасовки «Верный» с «Жемчужиным» на буксире, за которым малым ходом следовал поврежденный «Передовой», пройдя еще несколько километров по течению, стали вплотную к левому берегу и, как это делалось всегда, замаскировались прибрежной зеленью. Место для швартовки кораблей командовавший ими командир «Передового» капитан-лейтенант Павлов выбрал не случайно: на противоположном, западном берегу не было видно никакого жилья, дороги там проходили вдали от берега.

Доложив по радио командованию о результатах только что закончившегося боя, капитан-лейтенант Павлов собрал у себя на флагмане командиров кораблей, чтобы обсудить создавшееся положение.

А положение было весьма нелегким. Не только «Жемчужин», у которого серьезно были повреждены обе машины, но и «Передовой», едва дотянувший до стоянки, практически своего хода не имели. Требовался серьезный, многочасовой ремонт, да и то было сомнительно, что этот ремонт удастся совершить своими силами. Оставаться на стоянке долго рискованно, в любую минуту на берегу мог показаться противник. Все-таки решили сделать все возможное, чтобы корабли вновь обрели ход. Но можно ли стоять в ожидании, пока будут исправлены повреждения? Ведь задача — идти к Кременчугу, защищать переправы — остается.

Обсудив с командирами кораблей все дальнейшие действия, капитан-лейтенант объявил свое решение:

— «Верному» — идти прежним назначением. «Передовому» и «Жемчужину» — восстанавливать машины и ждать аварийно-спасательную партию, она должна подойти по левому берегу. Если на противоположный берег выйдет противник и обнаружит корабли — вести огонь до последнего снаряда. Если возникнет опасность захвата кораблей противником — корабли взорвать.

— А если «Верному» взять на буксир «Жемчужина» и «Передового» и идти всем вместе, а ремонтироваться на ходу? — предложил старший лейтенант Терехин. — Артиллерия трех кораблей — немалая сила. Если противник откроет огонь с берега, отобьемся, прорвемся!

— Нет! — не согласился Павлов. — Два корабля на буксире «Верного» — много. В случае обстрела он не сможет маневрировать, эффективно стрелять. Да и мы тоже. Идите одни.

— Есть! — вынужден был согласиться Терехин.

Вернувшись на свой корабль, Терехин собрал команду.

— Идем одни. Таков приказ. Может быть, снова придется прорываться с боем. На этот раз нам не поможет артиллерия других кораблей. Вся надежда только на себя. До выхода два часа. За это время исправить все повреждения, корабль к бою и походу изготовить!

Нещадно палившее августовское солнце уже перекатилось за зенит, когда «Верный», сбросив зеленую маскировку, отвалил от береговой кручи. Комендоры заняли места по боевому расписанию, готовые в любую секунду открыть огонь.

Терехин стоял на мостике с биноклем, внимательно всматриваясь в правый берег. Особенно тщательно вглядывался он в дорогу, тянувшуюся вдоль реки меж прибрежными селами. Дорога то подходила к реке совсем близко, то отдалялась в степь на несколько километров. Терехин радовался — она была пустынна. Но вот сердце тревожно екнуло — вдали на дороге показалось чуть приметное, низко стелющееся по земле мутновато-белое облачко, оно быстро приближалось, росло, вытягивалось, напоминая собой дымзавесу на ветру…

Терехин подкрутил окуляры, присмотрелся — автоколонна. Движется с запада. Свои спешно отходящие войска? Или немцы?

Корабль и далекая автоколонна, до которой было не меньше пяти-шести километров, шли навстречу друг другу, быстро сближаясь. Теперь сквозь пелену пыли уже можно было разглядеть, что по дороге движутся десятки бронемашин, танков, грузовиков с орудиями на прицепе. Различались очертания отдельных машин, было видно — по обочине и впереди колонны катят многочисленные мотоциклы. Нет сомнения, это враг! Первая ли это колонна, головная, или где-то поблизости и другие силы противника уже вышли к берегу?

Совсем невысоко над кораблем в воздухе словно рванули невидимое полотно.

— Батарея противника справа! — выкрикнул стоявший на мостике вблизи Терехина сигнальщик. Но Терехин видел уже и сам — чуть впереди по ходу, в густых зарослях, подступающих к самой воде, мелькнула вспышка орудийного выстрела, неподалеку от нее — вторая, третья, четвертая…

Орудия «Верного» развернулись вправо, открыли огонь.

Канонерская лодка шла прежним курсом, вниз по течению, ведя бой с теми батареями и танками противника, которые еще раньше свернули с дороги и заняли позиции вдоль берега на протяжении многих километров. Очевидно, в этом месте противник вышел к Днепру раньше, чем в Тарасовку.

Если бы в это время посмотреть на «Верный» несведущим глазом, можно было бы удивиться, как странно движется корабль, возле которого то и дело вскидываются пенные столбы от падающих в воду снарядов. «Верный» то увеличивал ход, то сбавлял, то вдруг круто разворачивался, словно бы намереваясь лечь на обратный курс, то совершал плавные эволюции. Глядя со стороны, трудно было бы даже за две-три минуты предугадать, куда пойдет канонерская лодка.

Терехин искусно маневрировал, сбивая противнику пристрелку, и в то же время совмещал маневр с моментом выстрела то одного, то другого корабельного орудия. Он вел корабль так, чтобы комендоры могли посылать свои снаряды возможно более метко. И замолкали на берегу вражеские пушки…

Однако и «Верному» доставалось. Осколки железным дождем сыпались на его палубу и надстройки. Все новые вмятины и даже пробоины появлялись в бортовой броне.

Осколками снаряда, ударившего в палубу, сорвало с гафеля флаг. Корабль без флага — значит, он уже не сражается. Противник на берегу мог решить, что «Верный» сдается на милость сильнейшего. Но сигнальщики не дали врагу торжествовать победу. Не обращая внимания на свистевшие вокруг осколки, они подняли флаг снова, и он гордо заполоскался на ветру.

Еще разрыв — флаг сбит вторично. Но проходят секунды, и он вновь реет над ведущим бой кораблем…

Четыре часа шел «Верный» под обстрелом. На правом берегу на протяжении тридцати километров стояли, держа под прицелом фарватер, немецкие танки и полевые батареи. Благодаря искусному маневрированию и меткости комендоров канонерская лодка прошла эти тридцать огненных километров, не получив серьезных повреждений, заставив при этом замолчать несколько вражеских орудий и подбив пятнадцать танков.

К вечеру «Верный» достиг Черкасс. Сразу же начал выполнять то задание, ради которого совершил свой прорыв. Между Черкассами и Кременчугом, вместе с монитором «Левачев», поддерживал огнем орудий наши части, еще оборонявшиеся на правом берегу, не подпускал противника к переправам, по которым наши войска отходили за Днепр.

Удар в Паричи

Ко второй половине ночи командир монитора «Смоленск» старший лейтенант Пецух был вызван командиром Березинского отряда кораблей капитаном 3 ранга Бастом. Пецух догадался, что вызов связан с каким-то новым и, наверное, серьезным и срочным заданием, если приказано явиться в такой час.

Когда старший лейтенант вошел в каюту командира, тот подвел его к столу, на котором была расстелена карта, исчерченная красными и синими пометками, обозначавшими положение своих сил и сил противника. Взяв карандаш и действуя им как указкой, Баст сразу перешел к делу:

— Сначала введу вас в обстановку. Пока что армия, с нашей помощью, держит оборону на подступах к Здудичам. Линия фронта проходит вот здесь, — карандашом Бает провел по сине-красной линии, пересекающей Березину северо-западнее Здудичей. — Но выше по Березине противник занимает уже оба берега. В его руках крупный населенный пункт Паричи. По шоссейной дороге к Паричам с юго-запада идет много войск и техники. Через понтонный мост — немцы навели его сразу, как только взяли Паричи, — все это перебрасывается через Березину. Но мост узок. Перед ним, в очереди на переправу, скопилось много войск. По данным нашей армейской разведки, в районе Паричи у немцев собралось не меньше двух дивизий, подходят новые части. Очень важно помешать противнику наращивать в междуречье Березины и Днепра силы для наступления. Поэтому армейское командование поручает нам нанести удар по скоплению немцев у Паричей, по их переправе.

— Выходим всем отрядом?

— Нет. Три монитора и пять бронекатеров— слишком заметно. А удар должен быть внезапным.

— Понимаю…

— Пойдет один ваш монитор и три бронекатера. Командование группой поручается вам.

— Есть!

— Задача сложная, — продолжал командир. — Вам предстоит пересечь передний край противника — при этом вас могут обстрелять одновременно с обоих берегов, — пройти километров двенадцать в тыл к немцам до Паричей, сделать огневые налеты по мосту и берегу и, пока не рассвело, вернуться назад.

Пецух слушал и всматривался в карту, следуя взглядом за карандашом-указкой. Всматривался молча. Только под конец негромко, словно в раздумье, сказал:

— Задачка…

— Справитесь?

— Приказ надо выполнять… — скупо улыбнулся Пецух. — Только бы немцы не догадались, что мы к ним в гости придем.

— Едва ли они об этом сейчас беспокоятся. Только и мыслят: «Форвертс, форвертс!» Паричи для них уже — тыл. Внезапность, я думаю, нам удастся обеспечить… Но внезапность внезапностью, а все-таки учтите, товарищ старший лейтенант, возле Паричей у противника артиллерии много. Если обнаружит вас — только держись!

— Учитываю, товарищ капитан третьего ранга. Постараюсь оправдать доверие командования.

— Уверен — оправдаете, Николай Федорович! — капитан 3 ранга подошел к Пецуху, коснулся его плеча, посмотрел в лицо — мягкие, но крутые линии, широкий разлет бровей, виден сдержанный, но волевой характер. Помолчал, сказал: — Именно потому, что уверен, это ответственное дело поручаю вам. Продумайте все, сообщите ваши соображения. И чем скорее, тем лучше!

То, что командовать кораблями, назначенными для прорыва в Паричи, поручили Пецуху, было действительно не случайным. Уже третий год Пецух командовал монитором «Смоленск» и был известен на всей флотилии как командир не только волевой и умелый, но и любимый командой — за справедливость и заботу, за умение вникнуть в нужды и огорчения любого из подчиненных. В этом очень помог Пецуху опыт его комсомольской работы, которую он вел еще не будучи моряком. В тридцатом году по путевке ЦК комсомола Украины его послали в Высшее военно-морское училище в Ленинград. Окончив училище, он служил на Балтике, затем получил назначение на Днепр.

Вернувшись от Баста на монитор, Пецух первым долгом зашел в каюту комиссара корабля политрука Сарапина. Они уже три года вместе служили на «Смоленске» и не только хорошо сработались, но и подружились. Даже характеры — общительные и энергичные — их роднили. Дружба Пецуха и Сарапина во многом способствовала тому, что к началу войны «Смоленск» по слаженности экипажа, по его выучке считался одним из лучших кораблей флотилии.

Выслушав Пецуха, Сарапин сказал:

— Ну что ж. Собирай командиров и политработников, потолкуем.

Вскоре в кают-кампанию пришли командир отряда бронекатеров лейтенант Сутужко и комиссар — политрук Махотнюк, парторги и секретари комсомольских организаций кораблей. Пецух объяснил, в чем суть полученной задачи и что предстоит выполнить каждому кораблю, и попросил:

— Давайте ваши соображения и предложения.

После того как высказались все, слово взял комиссар. Он сказал:

— Залог успеха— в людях! В тех, что встанут на боевые посты. Пока есть время до выхода — убедитесь, каждый ли способен выполнить свой долг как надо.

Когда все разошлись, Сарапин сказал Пецуху:

— Ну что же, командир? Отправимся и мы, поговорим с матросами.

— Пойдем! — поднялся Пецух.

…Немецкие наблюдатели на позициях близ Здудичей в эту ночь несли свою службу бдительно. Всматривались в темноту, прислушивались к каждому шороху. Но меньше всего опасений внушала им река, с тихим журчаньем несшая свои воды. А меж тем по ней, мимо немцев, сидевших на обоих берегах, шли, пересекая невидимую линию фронта, корабли, которые вел Пецух. Но даже если бы противник следил за рекой более настороженно, он вряд ли сумел бы обнаружить корабли, идущие беззвучно и без огней самой серединой фарватера, до которой не долететь осветительным ракетам.

Впереди шли один за другим два бронекатера. За ними, на расстоянии почти полукилометра — «Смоленск», следом, с таким же интервалом — замыкающий бронекатер.

Путь был труден. Березина от жары изрядно обмелела. Правда, «Смоленск» имел осадку всего полметра, бронекатера— и того меньше. Но даже в мирное время, когда на пути светят бакены и береговые створы, когда по огням населенных пунктов можно ориентироваться, вести судно ночью по извилистой реке с мелями и островами — нелегко. Сейчас же шли в полной тьме, и малейшая ошибка штурманов или рулевых могла стать смертельной для всех.

Но ошибок не случилось. Еще в мирное время, на учениях, ходили ночами. А война добавила уроков…

Когда, по расчетам, передовые позиции остались позади уже в трех-четырх километрах, два бронекатера, шедшие первыми, повернули — один к правому берегу, другой к левому. На каждом бронекатере находились взятые на борт еще в Здудичах небольшие группы местных партизан — отряды сопровождения. Они должны были продвигаться каждый по одному из берегов в сторону Паричей, чтобы помешать противнику стрелять по кораблям в случае, если он обнаружит их.

Высадили на правый берег корабельный корректировочный пост с радиостанцией для поддержки связи со «Смоленском».

Противник не заметил высадки: высаживались в хорошо известных партизанам глухих местах.

Двадцать два часа. Безлунная июльская ночь. Здесь, в тылу у немцев, почти в двадцати километрах от передовой, она особенно тиха. Монитор и три бронекатера, завершив свой путь, стоят вплотную к правому берегу. Неподалеку затаились в кустах партизаны. Если поблизости появится враг, они предупредят моряков. Готовы открыть огонь пулеметчики на «Смоленске» и бронекатерах. Готовы и комендоры — у орудий главного калибра, стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц на «Смоленске», возле сорокапятимиллиметровых пушек. До Паричей от места, где сейчас корабли, по прямой около шести километров. Стать ближе опасно: чем ближе к Паричам, тем больше вероятности, что на берегу немцы. Но и с этого расстояния огонь будет точным: данные подготовлены, корректировочный пост вместе с партизанами выдвинут на опушку леса в трех километрах от Паричей — можно будет наблюдать за разрывами в районе переправы и давать необходимые поправки.

Двадцать два часа пять минут. Два языка пламени вылетают из покрытых тьмой зарослей у правого берега— ударил залпом главный калибр монитора. Еще залп. С корректировочного поста видно, как в затемненных Паричах то тут, то там взметывается косматое тусклое пламя — рвутся снаряды. Отсветы разрывов на мгновения выхватывают то в одном, то в другом месте понтонный мост, и становится видно, как по нему на правый берег, без огней, бесконечной вереницей катят большие военные грузовики.

Мост еще цел — снаряды легли с небольшим недолетом на прибрежную отмель. Но уже летит на «Смоленск» радиосигнал с корректировочного поста. С каждым залпом огонь корабельных орудий становится точнее.

Попадание! С поста видно — уходит в воду, расталкивая понтоны, один из пролетов моста, с него сползают и скрываются в воде грузовики. Вот неподалеку от переправы поднялось высокое пламя. К ночному небу повалил дым, подсвеченный снизу и от этого кажущийся розовым, — загорелась бензоцистерна. Еще несколько залпов— и на левом берегу, возле крайних строений, теснящихся к воде, полыхнула, разметывая клочья огня далеко по сторонам, широкая вспышка, донесся раскатистый гул — взорвались боеприпасы.

Залп за залпом!

Каждый залп ложится в цель — ведь возле переправы скопилось огромное количество фашистской солдатни, машин с горючим, с боеприпасами.

Только на пятнадцатой минуте после открытия огня, когда мост был уже разбит начисто, с юго-восточной окраины Паричей открыла ответный огонь какая-то батарея. Ее снаряды падали далеко позади «Смоленска» и по сторонам. Чувствовалось, что немецкие артиллеристы бьют наугад, ориентируясь только по направлению снарядов, летящих на переправу.

Но вот совсем невысоко над «Смоленском» с грозным урчанием стали проноситься тяжелые снаряды. Они летели с перелетом, однако перелет был небольшим, снаряды рвались близко, на берегу и в воде.

— Бьет крупнокалиберная трехорудийная батарея! — тотчас же сообщили на монитор с корпоста. Ее засекли по вспышкам первых же выстрелов. — Даем координаты!..

Орудия «Смоленска» без промедления перенесли огонь, и батарея замолчала. После этого монитор снова ударил по переправе.

Всего лишь двадцать пять минут прошло, как «Смоленск» сделал первый выстрел. Но за эти недолгие минуты боевая задача была выполнена: паричская переправа немцев перестала действовать.

Пецух приказал прекратить огонь: снарядов на мониторе осталось самая малость, только на случай, если на обратном пути придется пробиваться с боем.

Рассчитывать на то, что удастся пройти к Здудичам незамеченными, было уже невозможно. И все же Пецух надеялся, что противник не успеет поставить огневой заслон на обратном пути кораблей и линию фронта удастся пересечь беспрепятственно. Надежда подкреплялась тем, что от партизанских дозоров, которые и на обратном пути должны были по берегам сопровождать корабли, не поступало пока что никаких предупреждений. И все же на сердце было тревожно…

До Здудичей осталось совсем немного, километра четыре. Предстояло пройти самое рискованное место, где на крутом повороте реки немецкие позиции выходят к обоим берегам. Тут уже никакие предупреждения дозоров не помогут. Немцы настороже, ждут, когда корабли пойдут обратно… Придется напролом.

Вот и поворот…

«Смоленск» взял чуть вправо — там нужная глубина.

На черном фоне правого берега мелькнуло несколько вспышек. По броне рубки, в которой рядом с рулевым у смотровой щели стоял Пецух, словно десяток кувалд грохнули одновременно. Где-то снаружи, на палубе, громыхнул разрыв.

Орудия и крупнокалиберные пулеметы с правого берега били по «Смоленску» прицельно, почти в упор.

«Смоленск» немедленно начал отвечать. Заговорили крупнокалиберные пулеметы трех бронекатеров.

Достаточно попадания одного крупного снаряда, чтобы вывести из строя бронекатер. Но катера стреляли, чтобы отвлечь огонь врага на себя.

Может быть, лишь благодаря этому потери «Смоленска» оказались меньшими. Но все же в первые минуты после того, как вражеская засада открыла огонь, монитор потерял восемнадцать человек убитыми и ранеными, получил серьезные повреждения от прямых попаданий снарядов. Перестала действовать башня главного калибра, разбило башню сорокапятимиллиметровых пушек. Пробив бортовую броню, снаряд разорвался в машинном. Из находившихся там остались живы только два матроса — Кот и Тихомиров. Помещение наполнилось паром, вырвавшимся из перебитых трубопроводов, погасло освещение…

Но кораблю во что бы то ни стало надо дать ход!

Иначе, как неподвижную мишень, его добьет артиллерия противника.

Спотыкаясь в темноте о тела убитых товарищей, задыхаясь в горячем паре, действуя ощупью, два матроса спешили отыскать повреждения, вновь запустить остановившуюся машину. Тихомиров был ранен в живот. Он чувствовал, как набухает кровью тельняшка, все труднее дается каждое движение, стремительно нарастает боль. Но он старался не отстать от товарища. Ведь от них двоих зависит сейчас судьба корабля.

А наверху почти без интервалов гремели разрывы снарядов. Один из них угодил в командирский мостик, куда, чтобы лучше видеть в ночном бою, было перенесено управление кораблем. Разрывом этого снаряда убило помощника командира корабля лейтенанта Заводовского, сам Пецух был ранен. Уже падающего, его подхватил Сарапин, только что вернувшийся на мостик после обхода боевых постов.

— Сейчас тебя перевяжут! Вниз! — предложил он Пецуху.

— Но как же без меня… — Пецух уже с трудом произносил слова. Обессилевшего, его свели вниз. Комиссар с этой минуты взял командование кораблем на себя.

Осколками снаряда, разорвавшегося на мостике, был тяжело ранен рулевой. Он упал грудью на штурвал, руки уже не слушались. Корабль стал неуправляемым. Один из комендоров башни главного калибра, матрос Загребельный, взбежал на мостик, схватился за штурвал и выправил курс.

Но в результате новых попаданий на «Смоленске» перебило тросы рулевого управления и оно вышло из строя. Корабль начал описывать циркуляцию — пошел как бы по кругу, — и это под артиллерийским огнем с близкого берега. Еще несколько минут — и с монитором, который не может отвечать врагу уже ни одним орудием, будет покончено.

Команды бронекатеров спешили сделать все возможное, чтобы дать время экипажу «Смоленска» устранить повреждения и вывести монитор из-под огня. Уйдя с фарватера в тень берега, все три бронекатера, курсируя там, продолжали усиленно стрелять из пулеметов, чтобы отвлечь внимание немцев на себя.

Так были выиграны те десять минут, которые понадобились команде «Смоленска», чтобы исправить повреждения в машинах, восстановить рулевое управление. Монитор набрал ход и вышел из-под обстрела, взяв курс в расположение своих войск. К этому времени на его борту в строю осталась только треть команды.

«Смоленск» был в безопасности. Но для бронекатеров испытания еще не кончились. От вражеского обстрела ни один из них не пострадал. Однако им нужно было выйти из укрывавшей их прибрежной тени, повернуть вверх по течению, вновь подойти к берегу, снять с него моряков-корректировщиков и партизан из отряда сопровождения. А враг, потеряв такую заманчивую цель, как монитор, всю силу огня перенес на эти маленькие корабли.

В катер, которым командовал лейтенант Сутужко, попал снаряд. Пробил борт и бензобаки. Только благодаря находчивости мотористов удалось предотвратить пожар. Но тем временем бронекатер, из-за повреждений ставший неуправляемым, снесло на мель. Под огнем команда отчаянно пыталась сняться с нее: даже если не удастся исправить моторы, можно самосплавом уйти вниз по течению.

Но снять катер с мели не удавалось. И командир принял единственно правильное в такой обстановке решение.

— Уходим! — сказал он. — Всей команде взять личное оружие, покинуть борт и выбираться на левый берег. Там ждать меня!

Торопливо совали матросы за пазуху и в карманы обоймы патронов, гранаты, подхватывали карабины и автоматы, прыгали с борта в темную ночную воду, по которой пробегали отсветы трасс вражеских снарядов и пуль.

Командир покидает корабль последним… На катере остались только Сутужко и комиссар отряда политрук Махотнюк. Из рубки они перешли в пулеметную башенку, развернули пулемет в сторону берега и начали стрелять длинными очередями, прикрывая отход товарищей. А когда кончилась последняя лента, Сутужко взял припасенную противотанковую гранату, сказал Махотнюку:

— Прыгайте и отплывайте, я — следом…

Махотнюк прыгнул за борт. Сутужко бросил гранату в открытый люк машинного отделения и, не медля ни секунды, бросился с борта. Еще не вынырнув, он услышал глухой взрыв, а когда голова оказалась на поверхности, увидел, что палуба окутана дымом. «Машинное горит, теперь немцы кораблем не воспользуются!» Лейтенант, размашисто выкидывая руки, поплыл к левому берегу. Течение помогало ему.

Уже почти возле берега Сутужко догнал Махотнюка. Выбравшись на сушу, они нашли всех своих людей в условленном месте встречи — под кручей, в стороне от немецких позиций. Пользуясь тем, что было еще темно, все беспрепятственно вышли к своим.

Тем временем два других бронекатера, проскочив под самым носом противника, подвернули к правому, лежащему в тени берегу и взяли на борт корректировочный пост и партизан второго отряда сопровождения.

На рассвете оба бронекатера, еще раз пройдя мимо передовых позиций противника и ловко уклонившись от огня, вернулись в Здудичи, где их уже ожидал монитор.

Задача, поставленная «Смоленску» и бронекатерам, была выполнена. Противник на какое-то время лишился переправы, потерял несколько танков, десятки бронетранспортеров и грузовиков — всего около сотни машин, — склады горючего и боеприпасов, несколько сотен солдат и офицеров. Это дало выигрыш во времени. Пока враг восстанавливал переправу и возмещал потери, наше командование успело подтянуть резервы, чтобы отбить готовящийся натиск врага.

«Мост закрыт»

Немедленно уничтожить мост, любой ценой, даже если придется пожертвовать кораблями.

Такой приказ командующего Юго-Западным фронтом был получен на флотилии вечером 23 августа. Речь шла о Печкинском мосте на Днепре, близ стоящего на восточном берегу села Окуниново.

Почему был дан такой срочный и такой суровый приказ?

В этот день, когда, яростно отбиваясь от превосходящих сил противника, войска Юго-Западного фронта отходили за Днепр, чтобы занять оборону там, моторизованная ударная группировка врага, во главе которой, как таран, действовали сорок танков, проломила нашу оборону, ринулась по шоссе, ведущему к Днепру, и захватила Печкинский мост. Гитлеровские войска тотчас же хлынули по нему на левый берег. Они рвались к Десне, чтобы, форсировав ее, обойти Киев уже с северо-востока.

Вот почему требовалось как можно скорее уничтожить Печкинский мост.

Для выполнения этого задания командование флотилии выделило три канонерских лодки, в том числе «Верный». Той же ночью они должны были подойти к мосту на дистанцию стрельбы прямой наводкой и молниеносным налетом разбить его. Чтобы быть менее уязвимыми, корабли должны были действовать рассредоточенно.

Около полуночи, в непроглядной тьме «Верный», поднявшись против течения, стал возле правого берега. Укрылся в тени неподалеку от места, где в Днепр впадает Тетерев. Отсюда по прямой на север до Печкинского моста было около пяти километров. Командир «Верного» Терехин знал, что в двух километрах вверх по течению противник уже вышел к самому берегу.

Терехин послал нескольких матросов на шлюпке в сторону моста— на разведку.

Шел час за часом, а разведчики не возвращались. Терехин начал беспокоиться.

Вот уже совсем немного осталось до рассвета… Наконец-то под бортом послышались приглушенные голоса. Вернулись разведчики. Доложили Терехину:

— Близко к мосту подходить опасно. На берегу танки, нацелены на реку.

— Движение по мосту есть?

— Большое. На левый берег. Автомашины, артиллерия, танки… Идут беспрерывно.

«Не подпустят нас немцы к мосту, — подумал Терехин. — Придется отсюда… Достанем!»

«Верный» мог открыть огонь в любую минуту. Но Терехин решил подождать рассвета, чтобы высаженные на берег корректировщики могли хорошо видеть разрывы и обеспечить пристрелку.

В шесть тридцать, когда за Днепром над краем дальнего леса поднялось солнце, «Верный» дал первый залп из орудий главного калибра. В эти же минуты по мосту начали стрелять и две другие канонерские лодки.

«Верный» давал залп за залпом. Уже через несколько минут после того, как корабли открыли огонь, с корректировочного поста доложили:

— Движение по мосту прекратилось!

Вскоре последовал новый доклад:

— Попадания в машины с пехотой на берегу. Машины горят!

И еще через несколько минут:

— Попадание в опору моста!

— Поздравляю, комендоры! — обратился Терехин к артиллеристам. — Так держать!

— С кормы — самолеты противника! — крикнул с мостика один из сигнальщиков.

— Самолеты с левого борта! — доложил другой.

Небо над рекой полнилось гулом моторов. Несколько пикирующих бомбардировщиков с разных сторон неслись на «Верный».

Застучали, посылая вверх огненные струи трасс, корабельные крупнокалиберные пулеметы. Гулко захлопали зенитки.

Первый бомбардировщик ринулся в пике. Возле борта «Верного» взметнулся пенный столб и, опадая, обрушился на палубу шумящей взбаламученной водой…

Девять часов… Девять часов подряд «Верный», отбиваясь от фашистских стервятников, вел огонь. Уже несколько раз комендоры попали в мостовые опоры. Но массивные быки Печкинского моста разрушить даже прямыми попаданиями было невозможно. Да этой задачи и не ставили себе корабельные артиллеристы. Они метили в верхние части опор, в основания мостовых ферм, чтобы сорвать их с быков. Но и для этого надо было подойти ближе.

В три часа канлодка снялась с якоря и полным ходом, на виду противника пошла к мосту. Терять было нечего — корабль обнаружен. А приказ гласил: «Любой ценой…».

Мост уже близок— не более полутора километров. Теперь можно бить прямой наводкой.

— По опорам левого берега — огонь! — дал команду Терехин.

И главный калибр ударил…

Комендоры «Верного» могли теперь вести огонь более точно еще и потому, что вражеские бомбардировщики уже не показывались: в небе появились наши истребители. Они проносились над мостом, сбрасывая на него зажигательные бомбы. По истребителям открыли огонь немецкие зенитные батареи. Но как только батареи обнаружили себя, Терехин тотчас же приказал их подавить. Одни орудия «Верного» били по батареям, другие продолжали вести огонь по мосту. Снаряды главного калибра рвались на мостовых быках, кроша неподатливый бетон, но фермы еще держались.

И вот, наконец! Ближняя ферма соскользнула концом с опоры, рухнула в воду.

— Мост закрыт! — Терехин скомандовал: — Отбой! Лечь на обратный курс!

Развернувшись, «Верный» пошел вниз по течению. Дойдя до позиции, которую занимал с ночи, он бросил якорь и снова открыл огонь по правому берегу: к переправе, еще не зная, что мост разрушен, с запада по шоссе подходили новые колонны врага. Вспыхивали немецкие грузовики, взрывались бензоцистерны, крутились на перебитых гусеницах танки…

Отряд Добржинского

На рассвете того же дня 24 августа, когда «Верный» и две другие канлодки, заняв позиции на Днепре перед Печкинским мостом, готовились открыть огонь, к другому мосту, в двадцати пяти километрах восточнее Печкинского, на Десне, вблизи небольшого городка Остер, прибыл отряд моряков, срочно переброшенный туда на автомашинах из Киева. Отряд насчитывал немногим более сотни бойцов с несколькими противотанковыми и зенитными пушками.

Зачем этот отряд был послан?

В районе Остерского моста еще не было ни наших армейских частей, ни кораблей. Меж тем гитлеровцы, овладев Печкинским мостом, спешили захватить и Остерский. А это означало бы, что врагу открыт путь за Десну, в обход Киева.

Медлить нельзя было ни часа. В самом спешном порядке из состава киевского флотского полуэкипажа был сформирован отряд.

В полуэкипаже — этом своего рода распределительном пункте флотилии — в те дни находилось много моряков, ожидавших назначения: были здесь и только что призванные, и уже побывавшие в боях, из команд погибших кораблей. Командовать отрядом был назначен майор Добржинский, командир полуэкипажа. Выбор был как нельзя более удачен. Майор имел немалый боевой опыт. Восемнадцати лет вступил добровольцем в Красную Армию, прошел в гражданскую путь от рядового до командира, потом был чекистом, воевал с бандитами. За три года до начала войны по состоянию здоровья вышел на пенсию, но без дела оставаться не мог, стал директором одного из киевских заводов. В первый же день войны поспешил в военкомат. Но врачи не сочли его годным к строю. Снова и снова добивался, чтобы его призвали. Шесть раз отказывали. В седьмой — не смогли.

Командовать полуэкипажем было нелегко, люди все время менялись, а надо не только распределять их по частям и кораблям, но и учить военному делу с учетом всего нового, что внесла война, учить моряков воевать на суше. Добржинский, старый коммунист и опытный организатор, успешно исполнял свою трудную должность. Многие, пройдя ускоренный курс обучения в полуэкипаже, стали умелыми разведчиками, автоматчиками, пулеметчиками, истребителями танков, корабельные артиллеристы научились стрелять из полевых пушек и минометов.

Из таких моряков, овладевших искусством боя на суше, и был сформирован отряд.

Уже светало, когда Добржинский и его моряки прибыли к Остерскому мосту. На подходившем к нему с запада шоссе было пусто. Мирным выглядело и поле между рекой и лесом, синевшим километрах в четырех перед мостом. Поле с разбросанными купами кустов, поросшее невысокой, но густой некошеной травой…

Добржинский знал, что немцы скорее всего покажутся на опушке леса, из которого выходит шоссе, что гул моторов, звуки стрельбы в любой момент могут взорвать утреннюю тишину. В считанные минуты он расположил силы отряда так, чтобы не подпустить врага к мосту.

Противотанковые пушки и минометы Добржинский поставил по обе стороны моста на левом берегу — здесь было удобнее замаскироваться, чтобы вести огонь через Десну, оставаясь недоступными для немецких танков. В разведку послал семерых краснофлотцев под командой старшины 2 статьи Шафранского.

Враг не заставил себя долго ждать.

Едва на воде заиграли золотистые блики взошедшего солнца, у опушки леса на шоссе показалось несколько черных точек. В бинокль Добржинский увидел мотоциклы с установленными на колясках ручными пулеметами— фашистская разведка катила к мосту.

Мотоциклистов подпустили поближе, и когда им осталось до моста не больше двухсот метров, с противоположного берега ударили пулеметы. Два мотоцикла подбили сразу — несколько гитлеровцев, свалившихся с них, остались лежать в дорожной пыли, остальные, круто развернувшись, подгоняемые пулеметными очередями, помчались обратно.

Прошло несколько минут, и со стороны леса донесся нарастающий гул моторов. Показались танки. Стреляя с ходу, они шли к мосту, за ними двигались бронетранспортеры с пехотой.

На этот раз врага не стали подпускать так близко. По танкам из-за реки ударили пушки, по высадившимся из бронетранспортеров солдатам открыли беглый огонь минометы. Танки и вслед за ними пехотинцы повернули назад, к лесу. Враг уже не рассчитывал, что ему удастся захватить мост с ходу.

Добржинский ждал новых атак.

Атаки действительно повторились. Они окончились тем же, что и первая — враг откатывался, напоровшись на огонь. Но с каждой новой атакой вводил в бой новые силы. Откуда-то с опушки леса по защитникам моста стала бить артиллерия. Когда фашисты предприняли четвертую атаку, в ней участвовали уже шесть танков и батальон пехоты.

В напряжении боя проносились часы, время близилось к вечеру. Среди моряков было уже много убитых и раненых. Добржинский беспокоился, долго ли сможет он продержаться с отрядом? Знал: подхода армейских частей и кораблей флотилии можно ожидать не раньше середины следующего дня. Значит, предстоит держаться еще без малого сутки. Может быть, порядком вымотавшиеся немцы хоть на ночь прекратят атаки?

С вечерними сумерками пришла тишина.

Вернулись разведчики.

Пока отряд отражал вражеские атаки, разведчики прошли несколько километров лесом, параллельно шоссе, в сторону Окуниново. Одного из матросов Шафранский еще днем послал с донесением к командиру, с остальными продолжал разведку. Только когда начало темнеть, повернули обратно. Они несли ценные сведения: где у противника стоят батареи, сколько и где танков, пехоты…

Вокруг стояла тишина. Замолкли птицы, не слышно шелеста листвы. Не доносилось даже шума машин с шоссе, неподалеку от которого пробирались разведчики: наверно, немцы на ночь прекратили движение. Шафранский часто останавливался, прислушивался. Присев — ночью лучше видно снизу — всматривался во тьму: в лесу в любом месте могут оказаться враги. Не раз замечал укрытые под деревьями машины и орудия, слышал голоса немцев, с удвоенной осторожностью обходил подозрительные места…

До опушки леса, по его расчетам, оставалось уже немного. За опушкой — поле, за ним — свои…

Вдруг громкий перестук автоматной очереди расколол тишину. Взлетела осветительная ракета. В ее шатком, пересекаемом тенями свете стало видно, что справа, слева и впереди за деревьями — танки, мотоциклы, бронетранспортеры…

Весь лес мгновенно наполнился звуками стрельбы, тревожными голосами. Гитлеровцы бежали со всех сторон. Шафранскому стало ясно — скрытно уйти не удастся. Надо прорываться!

Отстреливаясь на ходу из автоматов и ручного пулемета, отбиваясь гранатами, шестеро моряков прорвались через вражеский лесной лагерь. Попутно даже успели швырнуть бутылку с горючей смесью в танк, мимо которого пробегали.

Но оторваться от противника не удалось. Гитлеровцы упорно преследовали разведчиков, настигали их. И тогда матрос Семашко крикнул Шафранскому:

— Товарищ командир, отходите! Я прикрою…

В руках Семашко был ручной пулемет, взятый у раненого товарища, за спиной — автомат, карманы набиты гранатами. Он бросился на землю между двумя деревьями и, как только приблизились враги, дал очередь. Когда патроны в последнем диске кончились, отложил в сторону бесполезный уже пулемет, взялся за автомат. Кончились патроны и в автомате. Гитлеровцы толпой бросились к моряку. Но как только они подбежали вплотную, раздался взрыв, багровое пламя осветило стволы сосен. Тремя гранатами, которые Семашко успел связать вместе, он подорвал себя и окруживших его врагов…

Из семерых моряков, уходивших в разведку, в отряд вернулось лишь четверо, да и те были ранены.

Выслушав доклад Шафранского, майор понял, что завтрашний день будет трудным. Собрал командиров взводов и отделений, предупредил:

— Противник подтянул новые силы. Завтра с утра он наверняка возобновит атаки. Придется тяжело. Но надо выстоять, хотя бы до середины дня. К тому времени по Десне должны подойти корабли, а по шоссе от Киева — пехота и артиллерия. Любой ценой мы должны удержать мост.

— Будем стоять насмерть! — добавил комиссар отряда политрук Шарц. — Мы сражаемся за правое дело, поэтому мы сильнее захватчиков…

В глубокой тьме расходились бойцы по своим боевым постам. Их позиции теперь полукольцом охватывали подступы к мосту. Вплотную к шоссе, использовав кюветы как окопы, залегли автоматчики и истребители танков с противотанковыми гранатами и бутылками с горючей смесью. А дальше, по обеим сторонам, имея за спиной берег Десны, основательно окопались остальные. Майор Добржинский выбрал командный пункт на правом фланге, на левый ушел комиссар.

До рассвета командир и комиссар обошли все позиции, поговорили с каждым бойцом.

Напряженно ждали утра. Не спалось.

Но вот тьма поредела, виднее стало поле впереди. Уже можно различить и туманную полоску леса за ним, леса, в котором затаился готовый к наступлению противник…

Первые лучи солнца протянулись из-за Десны, отбрасывая в поле длинные тени прибрежных деревьев.

Артиллерия противника начала бить по противотанковым пушкам отряда, занявшим позиции за рекой. Танков еще не видно, но от опушки леса через все поле катится, нарастая, гул моторов. Сейчас покажутся…

Но прежде бойцы увидели вражескую пехоту. Разворачиваясь в цепь, она выходила из леса в поле по обеим сторонам шоссейной дороги. А по самому шоссе, наполняя воздух треском моторов, летели, выныривая из-за опушки, мотоциклы, на каждом — три гитлеровца и пулемет. Несутся к мосту. Следом за ними спешат танки. Траки их гусениц посверкивают в свете утреннего солнца…

Добржинский с командного пункта внимательно следил за стремительно приближающимися мотоциклами и танками. Противник, как видно, не придумал ничего нового — надеется и на этот раз прорваться с ходу, полагая, что уже подавил противотанковые орудия за Десной.

Передовой группе мотоциклистов осталось до моста не больше пятисот метров. Через минуту они влетят на него. Перед головным мотоциклом всклубился черный дым. Мотоцикл вильнул, опрокидываясь набок, с него повалились гитлеровцы…

Моряки из кюветов бросали гранаты, били из автоматов, а когда с засадой поравнялись танки, в них полетели связки гранат, бутылки с горючей смесью. По танкам, что шли следом за головными и были еще далеко, открыли огонь пушки из-за Десны. По фашистской пехоте ударили минометы, а с флангов — пулеметы.

Два горящих танка на шоссе, несколько разбитых мотоциклов, десятки трупов в серо-зеленой форме на дороге и по сторонам…

Поняв, что попытка овладеть мостом с ходу не удалась, фашисты начали основательные атаки. Их пехота при поддержке огня батарей и танков продвигалась, несмотря на то, что на поле оставалось все больше убитых и раненых. Особенно близко к мосту гитлеровцы подошли в центре, возле шоссе. Передовые группы вражеских автоматчиков были уже на расстоянии гранатного броска от позиций моряков, окопавшихся перед въездом на мост. Гитлеровцы накапливались для решающего удара.

Майор Добржинский точно оценил обстановку. Момент опасный, но вместе с тем и выгодный: гитлеровцы рвутся к въезду на мост, не обращая внимания на фланги. Видимо, не допускают мысли, что сами могут быть атакованы.

Выждал минуту-другую. Предположения сбывались: гитлеровцы стянули почти все силы к центру. Сейчас по шоссе рванутся к мосту…

— Вперед! — скомандовал Добржинский.

На не успевших подняться в атаку гитлеровцев одновременно с обоих флангов ринулись моряки. Справа их вел в атаку сам командир отряда. Он первым рванулся вперед, крикнул:

— За Родину!

На левом фланге атакующих возглавил комиссар отряда.

В считанные минуты обстановка на поле боя изменилась. Гитлеровцы смешались, а вскоре и побежали…

Враг не предполагал, что с такими небольшими силами отряд отважится предпринять контратаку. Теперь немцы видели только одно: их атакует «черная смерть». И не выдержали, повернули вспять. Преследуя бегущих врагов, моряки увидели стоявшую на огневых позициях в кустарнике батарею тридцатисемимиллиметровых пушек, брошенную расчетами. Среди матросов нашлись артиллеристы. Они быстро развернули орудия. Немецкие снаряды полетели в немцев.

До самого леса откатывался враг, моряки преследовали его. Затем Добржинский приказал вернуться: увлекаться нельзя, противник может прийти в себя, собраться с силами, контратаковать.

Победа стоила отряду не дешево, каждого четвертого недосчитались в строю. Убитых погребли в братской могиле на берегу Десны, раненых эвакуировали в тыл. Впрочем, не всех. Командиру отряда вдруг доложили, что вернулся матрос Лебедев, раненный в руку.

— Почему возвратился? — спросил командир. — Сейчас же обратно!

Лебедев взмолился:

— Разрешите остаться в отряде, товарищ майор! Рука мигом заживет.

— Оставайтесь! — после некоторого колебания согласился Добржинский.

Солнце перевалило за полдень. Внимательно всматривались защитники моста в лежащее перед ними поле, в дальнюю опушку леса за ним. Ждали — вот-вот снова покажутся танки. Успеет ли подойти подмога? Удастся ли выстоять и на этот раз?

Через некоторое время со стороны леса вновь полетели снаряды и мины. Моряки заметили, что немецкие артиллеристы стреляют так, чтобы не повредить самого моста. Выходит, чем ближе к нему, тем безопаснее. И стали действовать именно с таким расчетом. Но все-таки огонь вырывал из их рядов все новые и новые жертвы…

К середине дня долгожданная помощь не пришла. Отряд продолжал отражать натиск врага.

Только к рассвету следующего дня, 26 августа, подоспели к мосту по Десне корабли, а по шоссе — с востока — войска. К этому времени в отряде майора Добржинского в строю оставался лишь каждый второй…

«Погибаю, но не сдаюсь»

Вводя в бой все новые силы, враг развивал наступление и севернее и южнее Киева, чтобы зажать город в железное кольцо. Юго-западнее гитлеровские войска уже перешли Днепр возле Кременчуга. Севернее, в междуречье, вышли к Десне и рвались дальше. С каждым днем все труднее становилось нашим войскам, измотанным в многодневных боях, сдерживать напор противника. И ободрялись бойцы, если, отбивая вражеские атаки где-нибудь вблизи берега Днепра или Десны, слышали, как с реки бьют по врагу корабельные пушки. Их доля в огне всей артиллерии Юго-Западного фронта была не так уж велика, тем более, что к тому времени многие корабли флотилии героически погибли. Но в те трудные дни так много значил каждый выстрел, каждый снаряд, разорвавшийся на вражеских позициях. И сколько раз огонь мониторов и канонерских лодок заставлял фашистов останавливаться, зарываться в землю, сколько раз моряки, устанавливая на пути гитлеровцев огневые заслоны, давали возможность нашим пехотинцам закрепиться для обороны или отойти на выгодный рубеж…

Вместе с большими артиллерийскими кораблями отважно несли свою боевую службу и малые, вооруженные только пулеметами. Бронекатера отряда мичмана Бабкова, входившие в дивизион капитан-лейтенанта Лысенко, до последних дней августа действовали вместе с мониторами и канонерскими лодками на Днепре севернее Печкинского моста. Но вот поступил приказ идти к Киеву — фронт приблизился к нему уже вплотную.

Предстояло вновь пройти Печкинский мост. А на пути к нему на берегах стояло много вражеских батарей: после того как мост ночным налетом кораблей был разбит, немцы держались настороже.

Чтобы обмануть бдительность врага, мост проходили ночью, с опущенными в воду выхлопными трубами, и звук моторов почти не был слышен. Шедший головным бронекатер Бабкова, на борту которого находился и командир дивизиона, проскользнул между опорами незамеченным. Казалось, опасность уже миновала. Но через несколько минут после того, как за кормой в темноте потонули смутные очертания моста, позади послышались гулкие в ночной тишине орудийные выстрелы. Идущие позади корабли обнаружены врагом!

— Товарищ командир! — крикнул радист, высунувшись из своей рубки. — Получен приказ — вернуться! Помочь «Левачеву»!

— Лево руля! — скомандовал мичман рулевому. И в машинное: — Полный вперед!

Круто развернувшись, бронекатер пошел обратно к мосту.

Справа и слева на берегах мелькали едва приметные вспышки. Трудно было понять, выстрелы это вражеских батарей или разрывы снарядов корабельных пушек, ведущих ответную стрельбу. Слева что-то горело, багровые отсветы пламени пробегали по воде. В этом неверном, колеблющемся свете Бабков, выглянув из рубки, увидел знакомый угловатый силуэт «Левачева». Маневрируя под огнем, монитор в темноте сбился с курса и сел на мель. Если не помочь ему сняться, батареи с берега расстреляют его.

Все отчетливее вырисовывается впереди громада монитора.

— Эй, на бронекатере! — слышится оттуда. — Принимайте якорь!

Бронекатер бортом подходит к носовой части «Левачева». Якорь монитора, торчащий из клюза, нависает над палубой катера. Руки матросов подхватывают его. Слышно, как на мониторе начинает грохотать лебедка, стравливая цепь, и бронекатер начинает отходить. Он идет все дальше и дальше, а за ним тянется, тяжело провисая, погружаясь в воду, цепь. Вот она натягивается— значит, выбрана вся.

— Якорь в воду! — командует Бабков.

Тяжело плюхнувшись под бортом, якорь уходит в глубину. Черная ночная вода, подсвеченная отблесками пожара, смыкается над ним.

Теперь монитор начинает стаскивать себя с мели сам. Выбирая цепь, он подтягивается к засевшему в грунте якорю.

«Следовать прежним курсом!» — получает Бабков приказ. Бронекатер снова идет по течению, удаляясь от моста.

Но на этот раз пройти незаметно не удается. Корабли обнаружены противником. С берега, оставляя в черном небе огнистые следы, летят трассирующие снаряды. Вода вскипает от разрывов.

— Полный вперед!

Ведя огонь из пулеметов по вспышкам на берегу, бронекатер спешит скорее выйти из зоны огня. Вдруг он вздрагивает от удара. Снаряд пробил броню в левом борту близ кормы и прошил корпус насквозь. В пробоину хлынула вода. Заливая трюм, она устремилась к машинному отделению. Катер начал быстро погружаться.

В ночной тьме на подернутом туманной дымкой фарватере противник может обнаружить бронекатер по вспышкам пулеметов. Сейчас не до того, чтобы вести огонь. Минуты решают — удержится ли катер на плаву?

Лысенко, стоящий в рубке с Бабковым, приказывает:

— Прекратить огонь! Держать ближе к берегу! Надо сесть на мель, откачать воду.

Как только замолкают пулеметы, перестает стрелять и враг: с берега корабль не виден. Бабков сам становится к штурвалу. Правит к берегу, смутно различимому сквозь ночной туман. Не исключено, что немцы снова обнаружат катер.

Наконец под днищем раздается скрежет.

— На мели!

— Заглушить моторы! — командует Бабков в машинное.

На палубе остаются только двое матросов— у башенного и кормового пулеметов. Остальные — вниз. Там вода уже по колено. Начинается аварийная работа. В пробоины вколачивают деревянные клинья, откачивают воду помпой, выливают ее ведрами. Работают все, включая и командира дивизиона. Капитан-лейтенант черпает воду ведром, передает Бабкову, тот выливает за борт. Работают в абсолютной тишине, переговариваясь шепотом: до берега, где враг, — рукой подать.

Но вот пробоины заделаны, вода откачана, и облегченный корпус корабля подымается с грунта. Некоторое время катер идет бесшумно, влекомый только течением. Затем, отойдя от прибрежных позиций врага, запускает моторы.

Бледный рассвет неторопливо поднимается над рекой. Все спокойно. Небо на востоке окрашивается нежным золотисто-розоватым светом.

Вдруг где-то высоко возникает знакомый, тревожащий сердце гул.

— Воздух!

— Самолеты справа по курсу!

Низко стелясь над прибрежным леском, сворачивает к середине реки немецкий штурмовик, за ним — второй. Впереди головного начинают лихорадочно мелькать желтоватые огоньки: «мессершмитт» бьет по катеру. Моряки шлют навстречу две струи крупнокалиберных пуль. Штурмовик не выдерживает, отворачивает…

Несколько раз заходят самолеты на бронекатер, отчетливо видный на середине реки. И каждый раз вынуждены отвернуть. Взмыв и зайдя снова, сбрасывают по нескольку небольших бомб. Но катерные пулеметчики не дают бомбить прицельно. Бомбы ухают в воду, и только осколки свистят над палубой.

Видимо, потеряв надежду разделаться с маленьким, но яростно отбивающимся кораблем, израсходовав без результата боезапас, штурмовики улетают…

Вместе с другими кораблями бронекатер пришел в Киев. На третий день, успев исправить все повреждения, он снова был готов к походу и бою.

К этому времени положение на фронте близ Киева усложнилось еще более. Немцы подошли почти к самому городу. Южнее приблизились к днепровским переправам, через которые на левый берег, ведя тяжелые оборонительные бои, отходили наши войска. Туда, к Ржищеву, Каневу, Черкассам, и были посланы корабли, прорвавшиеся через Печкинский мост. Бронекатера дивизиона Лысенко пулеметным огнем отбивали налеты вражеской авиации на переправы, а когда немцы вышли к Днепру — стреляли по ним, подходя к берегу.

В эти трудные дни командованию Юго-Западного фронта приходилось оперативно маневрировать силами, чтобы если не остановить, то хотя бы на какое-то время задержать врага, не дать ему окружить всю нашу группировку под Киевом. Бронекатера дивизиона в числе других кораблей флотилии получили приказ вернуться в город.

Западный берег Днепра на значительном протяжении уже был занят противником, множество батарей нацелено на фарватер. Однако при поддержке нашей артиллерии с восточного берега корабли сумели прорваться в Киев.

…К вечеру Лысенко, которого вызывали на штабной корабль, вернулся на катер.

— Получено задание. Выходим с наступлением темноты. Оба наших катера, монитор «Смоленск» и два сторожевика. Семьдесят пятую дивизию помните, товарищ мичман?

— Как не помнить! — ответил Бабков. — Еще в мирное время учения с ней вместе проводили. Потом на Припяти воевали. Где она сейчас?

— На Десне. А задача нам поставлена такая, какой еще не приходилось выполнять…

В этот день немецкие танки и пехота, уже перешедшие Днепр севернее Киева, продолжали атаковать 75-ю стрелковую дивизию, стоявшую на пути к Десне. Дивизия удерживала рубежи до последней возможности, однако противник теснил ее все дальше, к западному берегу. Река здесь образует излучину, выгнутую к востоку. Фронт обороны проходил теперь поперек этой излучины, тыл дивизии полукругом охватывала река.

К исходу дня немецко-фашистские войска прекратили атаки. Противник был уверен, что русские в излучине — как в мешке. За ночь деваться им некуда, а наутро можно будет вызвать бомбардировщики и они покончат с остатками дивизии.

Наступила ночь — темная, непроглядная. Над немецкими передовыми позициями взлетали осветительные ракеты, временами раздавались пулеметные очереди, линии трасс тянулись туда, где в наспех отрытых окопах в открытом поле затаились наши бойцы. Противник был настороже: вдруг русские попытаются прорваться, уйти в ночную степь? Ведь никакого другого пути к спасению у них не осталось, нет ни мостов через Десну, ни переправочных средств.

Тянулись ночные часы, взлетали ракеты, недолговечным светом озаряя поле. Но опасения врага, казалось, были напрасны, на стороне русских словно все вымерло, не заметно никаких признаков жизни. Затаились? Это на них похоже. Не обнаружат себя ничем, даже если пойти на них в атаку. А подпустят поближе — ударят разящим огнем…

Солнце поднялось уже довольно высоко, когда над полукружием излучины появились бомбардировщики с черными крестами на крыльях. С пронзительным воем полетели вниз огромные капли бомб. Дым заволок поле, по которому были раскиданы окопы оборонявшихся.

Отбомбившись, самолеты улетели.

Когда дым постепенно смело утренним ветерком, вражеские наблюдатели по-прежнему не заметили никакого движения у окопов. Не может быть, чтобы все погибли от бомбежки. С предосторожностями пошли вперед немецкие разведчики. Вскоре доложили: окопы русских пусты, в них нет ни одного человека — ни живого, ни мертвого.

Куда делась дивизия? Не могла же она, притом с артиллерией, уйти по воде? Что за чудо спасло ее?

Спасло не чудо.

…Было уже далеко за полночь, когда бронекатер Бабкова отправился в свой первый рейс к правому берегу. Во тьме, одевшей реку, черная стена береговой кручи едва различалась, но мичман и рулевой верно определили направление и привели корабль точно к назначенному месту. Когда впереди, под кручей, еле приметно выделилась из темноты светлая полоска отмели и катер сбавил обороты мотора, стали слышны приглушенные взволнованные голоса.

— Эй, на берегу! — негромко позвал Бабков и, разглядев силуэты нескольких человек, спросил: — Артиллеристы?

— Мы! — отозвались с берега.

— Быстро грузитесь!

— А по чему пушки вкатывать? Сходни давайте!

— Без сходней обойдемся! Принимайте трос!

Через несколько минут, когда артиллеристы, хватаясь за протянутые руки матросов, вскарабкались на борт, катер начал осторожно отходить, натягивая трос.

— Самый малый! — скомандовал Бабков мотористам и, высунувшись из рубки, посмотрел назад. Несколько артиллеристов, сгрудившись на корме, тревожно переговаривались, всматриваясь в уходящий берег. Трос натянулся, в темноте едва можно было разглядеть, как сползает с пологого берега орудие на передке. Вот оно вкатилось в реку, вода сомкнулась над ним. Бабков подошел к артиллеристам.

— Не перевернется и не застрянет! Мы дно промерили. А трос выдержит…

Переправа шла полным ходом. Монитор, сторожевики, бронекатера совершали рейс за рейсом.

В течение ночи несколько раз пересек Десну катер Бабкова. Перетаскивал пушки, перевозил бойцов, ящики со снарядами, даже лошадей. Пытались перевести по дну даже два оставшихся в дивизии гусеничных орудийных тягача. Однако удалось перетащить только один — другой застрял на дне. Но и это было лучше, чем. оставить его врагу.

До рассвета все, что оставалось в дивизии, было переправлено на восточный берег. Дивизия тотчас же ушла выполнять новую боевую задачу.

Когда наступило утро, корабли уже шли обратным курсом, к Киеву. Впереди «Смоленск», концевым — бронекатер мичмана Бабкова. Шли, прижимаясь к берегу, маскируясь от вражеской авиации. Несколько раз то с правого, то с левого берега по кораблям начинали стрелять пулеметы и автоматы — передовые части противника уже форсировали Десну. А это значило, что Киев обойден и с северо-востока. Может быть, уже окружен?

Каждый раз, когда с берега по бронекатеру начиналась стрельба, оба его пулемета открывали ответный огонь. На какое-то время враг замолкал, потом вновь вспыхивала перестрелка, иногда почти в упор, если катеру приходилось держаться близко к берегу. Случалось, что из кустов летели даже гранаты…

Было слышно, что и другие корабли то и дело ввязывались в перестрелку. «Сможем ли пройти до Киева? — с каждой минутой все больше тревожился Бабков. — А если встретят артиллерийским огнем?»

Бабков увидел, что монитор «Смоленск» свернул с основного фарватера в протоку, которой обычно и катера не ходили. Что бы это могло значить? Приказал рулевому следовать за флагманом.

В узкой протоке, стиснутой низкими лесистыми берегами, отряд остановился. Когда швартовка была окончена, к Бабкову подошел Лысенко, уже успевший побывать на флагмане. Он был хмур, явно чем-то расстроен.

— Команду на берег!

Когда все выстроились на заросшей высокой травой лесной прогалине, капитан-лейтенант окинул взглядом лица боевых товарищей.

— Друзья! Вы славно сражались с первого дня войны. Армейское командование не раз благодарило вас. Знаю: вы готовы так же геройски сражаться на своих кораблях и дальше, до полной победы над врагом. А победа — она будет, хотя сила пока и на стороне врага, захватчики топчут нашу родную землю. Но настанет день, когда мы погоним их, снова пойдем на кораблях к Бресту, а может быть — и дальше! А сейчас… сейчас положение тяжелое. Немцы окружают Киев. Получено радио штаба: путь по Десне нам отрезан. Идти на прорыв бессмысленно, армия теперь не поддержит нас с берегов, там уже всюду враг. Боезапасом и горючим пополняться негде. Поступил приказ… — Лысенко помедлил. — Поступил приказ командования: затопить корабли, чтобы они не достались врагу…

Еле слышный, глухой говор прошел по рядам и тотчас смолк. Все понимали: если нет иного выхода…

— А мы… — было видно, что капитан-лейтенанту нелегко даются слова. — Мы возьмем оружие и пойдем воевать на сушу. Но и там будем сражаться под своим Военно-морским флагом… Приготовить корабли к затоплению!

Команды разошлись по местам. Вернулся к своему катеру и Бабков с краснофлотцами.

Работали в молчании. Открыли иллюминаторы и люки, сняли с башни турель с пулеметом, столкнули с борта. Сбросили и кормовой пулемет. В машинном заложили под моторы толовые шашки, вывели на палубу запальный шнур. В последнюю минуту, когда все сошли с катера, мичман спустил флаг, аккуратно сложил его, передал капитан-лейтенанту.

Кажется, все… Бабков прошелся по катеру, прощаясь с ним. Остановившись над люком, взял карабин, опустил стволом вниз, несколько раз выстрелил. Постоял, слушая, как через пробоины с тугим журчанием вливается вода. Потом горестно махнул рукой, перекинул ремень карабина через плечо и спрыгнул на берег. Достал спички, поджег конец запального шнура, выведенного за край борта. Огонек бойко побежал вверх…

Затем взглядом показал на заранее приготовленный футшток. Вместе со всеми взялся за него. Уперев футшток в борт, оттолкнул катер. Ленивое течение чуть заметно потащило его. А огонек запального шнура все еще бежал вверх по борту. Вот он перескочил через край, промелькнул по палубе, достиг люка, юркнул вниз. Глухо бухнул взрыв…

Сдерживая набегавшие слезы, Бабков смотрел, как его корабль медленно погружается. Вот уже верхний край борта вровень с поверхностью воды, вот она плеснулась на палубу. Вот уже палуба под водой, видна только рубка с опустевшей пулеметной башенкой… Наконец над рубкой сомкнулась, несильно взбурлив, вода. Осталась лишь мачта с пустым гафелем, на котором все последние дни и все ночи — во время боевых действий он не спускается и на ночь — развевался флаг. Теперь на мачте только вымпел. Он вьется на речном ветерке вольно, как всегда. Но вот и вымпел коснулся воды, припал к ней…

Матросы не плачут. Но в эту минуту не только у Бабкова навернулись на глаза слезы. Большой ли, малый ли, но — твой корабль. На нем ты сроднился с товарищами, на нем ходил под вражеским огнем, он стал как бы частью тебя самого. Вернее, ты стал его частью, привык ощущать его почти как живое, близкое и родное тебе существо. Так как же не навернутся на твоих глазах слезы, когда ты прощаешься с ним навсегда?

Только сейчас заметил Бабков, что стоит с обнаженной головой, держа мичманку в опущенной руке. Матросы тоже сняли бескозырки.

Подошел капитан-лейтенант.

— Постройте всех в готовности к походу.

Не прошло и двух минут, как все снова были в строю. В туго подпоясанных бушлатах, с карабинами на ремне.

— Приказ — идти к Киеву! — объявил капитан-лейтенант. — Столкновение с противником возможно в любой момент. Всем быть в постоянной боевой готовности. Но ввязываться в бой без необходимости мы не должны…

Держа оружие наготове, шли лесами и перелесками, проселочными дорогами. Временами слух улавливал приглушенный расстоянием звук канонады, еле различимый перестук пулеметных очередей.

Через несколько часов вышли к небольшой железнодорожной станции. Из расспросов выяснили, что путь на Киев еще свободен. Обнаружили на путях паровоз под парами, набиравший воду. Машинист рассказал, что он вывел состав с заводским оборудованием из Киева и что ему приказано вернуться за следующим составом. Но он опасается, успеет ли, не окажется ли дорога перерезанной противником.

— Ничего, с нами не пропадешь! — постарались матросы успокоить его. Вскоре паровоз, облепленный моряками, тронулся в путь.

До Киева добрались. Но там узнали, что железная дорога за ними уже перерезана противником. Вражеское кольцо вокруг Киева замкнулось.

18 сентября сорок первого года… Дата, которая мичману Бабкову и его боевым товарищам останется памятной на всю жизнь. В этот день наши войска, оборонявшие Киев, по приказу командования оставили его, чтобы сосредоточить силы и пробиться из окружения в районе станции Борисполь, что в тридцати километрах восточнее города — там, где теперь Киевский аэропорт. Сюда капитан-лейтенант Лысенко повел моряков своего дивизиона. Сюда же шли моряки кораблей, находившихся на Днепре в черте Киева и до последнего дня помогавших нашим войскам отбивать атаки врага. Они тоже выполнили самый тяжкий для моряка приказ. Опустили в днепровскую воду свои корабли с поднятым на фалах флажным сигналом «Погибаю, но не сдаюсь». Ни одного корабля флотилии не оставили днепровцы врагу.

Лысенко, Бабков и матросы дивизиона добрались до Борисполя к вечеру. Небольшой городок был заполнен войсками, готовящимися к прорыву. То и дело слышался гул вражеских самолетов, и как только он надвигался, сразу же начинали стучать зенитки, пулеметы, винтовки. Взвывали, выходя из пике, бомбардировщики с черными крестами на крыльях, гремели разрывы бомб, вой затихал, чтобы через четверть часа возникнуть вновь…

Только надвинувшийся вечер принес тишину.

Не сразу Бабков и его товарищи нашли своих днепровцев среди многих тысяч бойцов, заполнивших Борисполь. Встретили не только тех, кто ушел из Киева, потопив корабли, но и матросов из отряда майора Добржинского. Немногих. За трое суток ожесточенных боев с гитлеровцами, рвавшимися к Борисполю, из отряда осталось лишь двадцать семь человек.

Погиб и сам майор Добржинский.

Вскоре встретили комиссара флотилии Кузнецова.

— На прорыв пойдем ночью, — объявил он. — Вместе с армией. Возможно, прорываться придется отдельными группами. Помните: если кто-нибудь отобьется, потеряется— после прорыва идти на Харьков, дальше — на Сталинград, там будет собираться весь личный состав флотилии. Есть ко мне вопросы, товарищи?

Вопросы посыпались градом:

— Далеко ли до своих?

— Что сейчас на других фронтах?

— Когда соединимся со своими, снова на флот пошлют? Не оставят в пехоте?

Протиснулся к комиссару и Бабков:

— Про семьи наши ничего не слыхать? Успели их вывезти?

— Успели! — успокоил комиссар. — Эвакуировали в глубокий тыл. Соединимся со своими — дадите телеграмму: жив, здоров, бью фашистов.

— Обязательно! — обрадовался Бабков. Потеплело у него в груди. Словно сердцем ощутил спрятанную в кармане кителя, все еще бережно хранимую панамку дочери.

Уже стемнело, когда закончилось комплектование групп прорыва. Мичман Бабков и капитан-лейтенант Лысенко оказались в разных группах. Лысенко попал в первую, головную, Бабков во вторую, которая должна идти следом. Он запасся патронами и гранатами, при отступлении из Киева их привезли много.

Когда темнота окончательно сгустилась, все шедшие на прорыв сосредоточились в сосновом лесу — он начинался почти от окраин Борисполя. Вскоре первая группа ушла…

Вначале было тихо. И у тех, кто ждал своего срока, зрела надежда; может быть, удастся обмануть бдительность врага, проскользнуть мимо него незамеченными?

Но вот из глубины ночного леса донеслись дробные звуки пулеметных и автоматных очередей, торопливые щелчки одиночных выстрелов. Стрельба разгоралась. Выстрелы разносились теперь по всему лесу, словно где-то в чаще в огромный костер подваливали сухих сучьев…

— Вперед! — прозвучала негромкая команда.

— Вперед! — повторил Бабков своим матросам. — Оружие к бою!

Быстрым шагом, стараясь не потерять друг друга в непроглядной тьме, они торопливо углублялись в чащу, ориентируясь по звукам перестрелки. Между стволами проносились красные и желтые строчки трасс, где-то за стеной сосен взметывались и гасли багровые вспышки — может быть, бой шел уже врукопашную, рвались гранаты…

Моряки стреляли туда, откуда тянулись, пронзая тьму, вражеские трассы, мчались напролом через цепкие кусты, сбегали по склону оврага, карабкались наверх, снова бежали через темный сосняк, сжимая в запотевших пальцах гранаты…

Им удалось прорваться. Стрельба постепенно уходила назад, гасла, смолкла совсем.

Остановились в густом молодом сосняке, разгоряченные, возбужденно дыша. Бабков наскоро сделал перекличку. С ним оказались не все. Кто-то отбился в темном лесу, кто-то вырвался вперед, кто-то, может быть, отстал. Но все знают, куда идти, где должны собраться все моряки флотилии.

— Двигаем на восток! — сказал мичман матросам.

Долог, нелегок был путь. Шли ночами, укрываясь на день в лесных чащах, обходили деревни и села, занятые гитлеровцами, а там, где оккупантов не было, заглядывали в хаты, расспрашивали, как безопаснее идти дальше, разживались продовольствием. Колхозники чем могли старались помочь им.

Только в начале ноября, пройдя по захваченной врагом земле около пятисот километров, в одну из темных ненастных ночей мичман Бабков и его группа пробрались по степи между вражескими позициями и вышли к своим где-то между Курском и Белгородом. С ближайшей железнодорожной станции Бабков дал телеграмму родственникам жены, спеша уведомить, что он жив. Не терпелось узнать, благополучно ли добрались до родных жена и дочка. Но рассчитывать на получение ответной телеграммы не приходилось — своего адреса у мичмана пока еще не было. Надо было без промедления искать людей с флотилии, скорее становиться в строй.

Через несколько дней Бабков и его товарищи добрались до Сталинграда. Здесь к тому времени собралось уже немало моряков. От них узнали, что комплектуются команды для кораблей, строящихся на заводах волжских городов. Бабкова, как опытного специалиста, направили в школу флотилии, к тому времени перебазированную в Сталинград, — готовить корабельных мотористов.

…Пройдет некоторое время, и мичман Бабков будет назначен командиром отряда достраивающихся бронекатеров. Будет воевать на Волге, после ранения, в госпитале, его примут в партию — одним из рекомендующих станет бывший его командующий, контр-адмирал Рогачев, знавший мичмана еще по довоенной службе на Амурской флотилии, по боям на Днепре и на Волге.

Позже примет Бабков участие в боях в Керченском проливе. А потом, когда фронт двинется на запад, пройдет по всему Дунаю и закончит войну в Вене, в звании старшего лейтенанта, командуя бронекатерами, вооруженными реактивными установками.

По-разному сложилась военная судьба днепровцев. Не всем удалось перейти через линию фронта к своим. Погиб при прорыве под Борисполем комиссар флотилии Кузнецов. А те, кто вынужден был остаться на захваченной фашистами земле, стали подпольщиками, партизанами.

В славную летопись всенародной борьбы с врагом вписано имя комиссара монитора «Смоленск» Ивана Павловича Сарапина. Тяжелые раны, полученные во время прорыва из Борисполя, помешали ему выйти из окружения. Местные жители укрыли комиссара, потом он пробрался в родные места, на Днепропетровщину. Устроившись на ничем, казалось бы, не заметную работу— грузчиком на железнодорожной станции, — Иван Павлович организовывал крушения военных эшелонов врага, освобождение сотен людей, угоняемых в фашистскую неволю. Гестапо напало на след подпольщиков, и Сарапин оказался в застенке. Но никакие истязания не сломили его духа. Друзья-подпольщики помогли стойкому коммунисту обмануть палачей. В числе других фашистских узников Сарапин оказался во Франции. Там ему удалось бежать и стать в ряды бойцов Сопротивления. Вскоре он командовал интернациональным отрядом партизан, по численности почти равным полку, сражался с оккупантами до самой победы и со славой вернулся на родину.

Не склонили головы перед врагом и те днепровцы, которые оказались в плену у фашистов. Навсегда осталось в памяти киевлян, как в один из студеных дней первой военной зимы вели гитлеровцы на казнь босых матросов в разодранных, окровавленных тельняшках и как матросы, смело глядя смерти в глаза, пели:

Наверх вы, товарищи! Все по местам!

Последний парад наступает!

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает!…

Разными боевыми дорогами суждено было пройти днепровцам. Раскидала их война по флотам и флотилиям. И все же многим посчастливилось вновь надеть бескозырки с литерами «Днепровская флотилия» и дойти до последних рубежей войны на днепровских кораблях.

Но об этом речь впереди.

На Волге

Это было незадолго до начала боев под Сталинградом. В темную июльскую ночь на одном из участков Донского фронта солдаты, лежавшие в боевом охранении, услышали подозрительный шорох. Кто-то пробирался со стороны противника. Уже приготовились стрелять, но впереди раздалось негромкое:

— Товарищи! Свои!

Бойцы разглядели человека с немецким автоматом, в изодранной одежде, с забинтованной головой. За ним показались еще фигуры — кто в чем, но каждый с оружием в руках.

Неизвестных привели в штаб.

— Кто такие?

— С Днепровской флотилии! — ответил за всех один. Из-под распахнутого ворота его рубахи виднелась полосатая тельняшка. Сунул руку за пазуху, вынул небольшой сверток. Развернул, и все увидели боевой флаг советского флота. Измятое полотнище было в нескольких местах продырявлено, на нем виднелись темные пятна. Наверно, не раз вражеские пули пробивали флаг, не раз те, кто нес на груди эту святыню, обагряли ее своей кровью. Но, сменяя павших, флаг принимали другие…

Фронт перешли моряки-днепровцы под командой коммуниста капитан-лейтенанта Лысенко. Много дней пробирались они по вражеским тылам. Вместе с украинскими партизанами громили оккупантов, жгли их склады, взрывали мосты. В одной из схваток Лысенко был тяжело ранен.

Труден был путь. Но, руководимые своим мужественным командиром, моряки преодолели все и пришли к своим. Лысенко еще не оправившийся от ран, обратился к командованию с просьбой вновь дать ему место в боевом строю. Просьба была удовлетворена. Как испытанного в боях моряка, накопившего большой опыт войны на реках, его назначили командовать северной группой бронекатеров Волжской военной флотилии. Вместе с командиром на эти корабли получили назначение и многие из тех, с кем он прошел путь от Днепра. Флаг с корабля, затопленного на Днепре, был поднят на одном из волжских бронекатеров.

Эти новые, только что сошедшие с заводских стапелей катера, были значительно мощнее днепровских. Сильные моторы, броня на бортах — два сантиметра, кроме крупнокалиберных пулеметов — одна, а то и две семидесятишестимиллиметровые пушки в танковых башнях, за что бойцы прозвали эти корабли «речными танками». На многих из них имелись зенитные автоматические пушки.

Морской батальон шел в контратаку по пыльной сталинградской степи. Припадая к искромсанной снарядами, пропахшей горьким дымом земле, матросы двигались вперед плечом к плечу с пехотинцами.

Противник обрушил на подразделения, наступавшие от волжского берега, шквал огня. Пришлось залечь.

— Эх, огонька бы! — сетовали бойцы.

— По реке корабли подошли — поддержат.

— А ты их видел?

— Их, браток, не увидишь, — вступил в разговор боец морской пехоты. — Придут, замаскируются и начнут гвоздить!

Бронекатера подоспели вовремя.

— Ударили! — разнеслось по цепи. — А ну, вперед, товарищи!

— За Сталинград!

Ободренные огнем кораблей, поднялись в атаку стрелки и морская пехота.

Фашисты не выдержали, отхлынули назад.

А вслед им долго еще гремели могучее «ура» и яростная морская «полундра».

— Молодцы «бычки»! — радовались бойцы.

«Броняшки», «бычки», «букашки»— сколько ласковых прозвищ подарили в эти дни воины-сталинградцы бронекатерам! Стремительные «речные танки» посылались туда, где положение было особенно тяжелым, где требовалось помочь пехоте внезапным, точным, разящим огнем.

— Маленькие, да удаленькие! — с любовью говорили о них пехотинцы.

Однажды ночью стало известно, что гитлеровцы на подступах к одному из прибрежных поселков сосредоточили для штурма отборный эсэсовский полк. Было решено опередить противника. Катера вышли на фарватер и ударили по притаившемуся в темноте врагу. Огонь был интенсивным и метким. Сотням эсэсовцев принес он смерть. Через некоторое время из армейского штаба передали: «Противник накрыт залпами и рассеян».

Действия бронекатеров почти всегда бывали неожиданными для гитлеровцев, они узнавали об их появлении лишь после того, как разрывались первые снаряды корабельных орудий.

В начале сентября противнику ценой огромных потерь удалось ворваться в западные кварталы города. Подтянув резервы, он готовился отрезать наши подразделения, стойко державшиеся на северной окраине города, и столкнуть их в Волгу. Тракторный завод был уже почти на переднем крае, на крыши его цехов падали мины, снаряды, бомбы. Но завод не выходил из строя. Здесь строились и ремонтировались танки, прямо из заводских ворот машины шли в бой.

Командование поставило перед войсками, оборонявшими северную часть Сталинграда, задачу: выбить противника из поселков Рынок и Латашанка, преградить ему путь к Тракторному заводу. Поддерживать наши войска с реки было поручено бронекатерам.

Боевой приказ был получен на кораблях в полночь. В тот же час командиры и политруки собрали коммунистов и комсомольцев, призвали их показать пример в бою.

Едва забелел медленный сентябрьский рассвет, раскаты орудийных выстрелов раскололи тишину. Пехотинцы поднялись в атаку. На помощь им от левого берега на простор реки вышли бронекатера.

Три катера — командиров Барботько, Воробьева и Бутько — устремились вперед, приблизились вплотную к правому берегу. С короткой дистанции комендоры и пулеметчики шквальным огнем косили растерявшихся гитлеровцев.

Увлеченный боем, не обращая внимания на бьющие в броню осколки и пули, строчил из своего пулемета старшина 1-й статьи комсомолец Кузнецов. В свете начавшегося дня было хорошо видно, как мечутся по берегу гитлеровцы. Очередь за очередью посылал в них Кузнецов.

— Получай, нечисть! За Сталинград, за Волгу — получай! — кричал старшина. Но вдруг стволы пулеметов перестали подчиняться движениям его рук. Поворотный механизм заклинило осколком.

Быстро устранить неисправность не представлялось возможным. Рванув дверь рубки, Кузнецов выскочил наружу, бросился в кубрик и схватил свой автомат.

— Куда ты? — окликнул его старшина группы мотористов Коршунов.

— Фашистов бить! Пулемет заело…

Старшине мотористов всегда было досадно, что он, находясь внизу, не видит врага. Он тоже схватил автомат и выскочил вслед за Кузнецовым. Тот уже лежал на палубе у левого борта и стрелял длинными очередями. Коршунов залег на правом борту. Опоражнивая диск за диском, они без промаха разили гитлеровцев.

Успех боя зависел не только от тех, кто стрелял. Многое решало искусство рулевых. От их умения маневрировать зависела точность стрельбы и сохранность корабля от огня противника.

Действовать рулевому нелегко. Много ли разглядишь через узкую смотровую щель боевой рубки? А видеть надо все: путь впереди, положение других кораблей, направление вражеского огня, от которого нужно уметь вовремя уклониться. Расторопным и смелым должен быть рулевой.

Таким был в этом бою командир отделения рулевых коммунист Зайцев. Броня рубки гудела под ударами осколков и пуль, но чтобы лучше видеть, он открыл смотровую щель и умело направлял катер по заданному курсу, обеспечивая корабельным артиллеристам и пулеметчикам наилучшие условия для ведения огня.

Наши части выбили гитлеровцев с их позиций и отбросили в степь.

После боя радист флагманского корабля принял радиограмму, адресованную командиру северной группы речных кораблей капитан-лейтенанту Лысенко: «Моряки в сегодняшнем бою не только оказали нам большую помощь, — передавало командование армейских частей, — но и своим личным примером бесстрашия воодушевили наших бойцов на дерзкий штурм немецких гарнизонов в селениях Рынок, Латашанка. Желаем вам, дорогие товарищи, дальнейших успехов».

В час, когда за правый берег, затянутый дымом сражения, опускается солнце и над Волгой повисают вечерние сумерки, оживают тенистые берега Ахтубы, вливающейся в Волгу напротив северной части города. Сюда, в Ахтубу, сходятся бронекатера — пополнить горючее и боезапас, исправить повреждения.

Капитан-лейтенант Лысенко сидит на откинутой койке в своей тесной, похожей на ящик, каюте и при свете аккумуляторной лампы что-то сосредоточенно подсчитывает на листке бумаги. По крутому железному трапу в каюту спускается политрук Семенов. С капитан-лейтенантом они живут вместе, койка политрука расположена над койкой командира. Но редко бывают заняты эти койки. По ночам и командира, и политрука чаще всего можно видеть в рубке флагмана или на каком-либо корабле, идущем на выполнение боевого задания. Но сегодня пока приказа на выход нет. Пользуясь передышкой, политрук побывал на катерах, потолковал с матросами.

— Ну, как там народ? — отрывается Лысенко от своих расчетов.

— Обижается.

— На что же?

— У пехоты, говорят, в долгу остаются. На берегу день и ночь война идет. Часа нет передышки. А мы все больше издали постреливаем. Я уж разъяснял: у каждого свое дело. Так нет, есть горячие головы, хотят вплотную с врагом встречаться.

— Ничего, потерпят. Хватит нам еще работы.

— А что это у вас за арифметика, товарищ капитан-лейтенант?

— Бухгалтерией занялся. Подсчитываю, сколько с начала боев наработали. Вот что получается, если по кораблям раскинуть. На каждый катер — по одному танку да по четыре пулеметные точки фашистов. На каждые два катера — по батарее. Да живой силы порядочно. Начальство говорит — неплохо.

— А по-моему, маловато. Так и краснофлотцы считают.

— Вот и я полагаю, что мало, — согласился Лысенко. — Подтянуться придется, увеличить счет. Возможности для этого будут.

Наверху в открытом люке показалась чья-то фигура.

— Разрешите, товарищ капитан-лейтенант?

В каюту спустился моторист Коротков — молодой, круглолицый, с чуть пробивающимся пушком на верхней губе. Углы его губ подрагивали. Коротков протянул политруку небольшой бумажный треугольник.

— Комсорг сказал, чтобы я вам дал почитать.

Политрук внимательно посмотрел в глаза матроса, развернул смятый листок, исписанный неровными крупными строчками. Прочитал, передал Лысенко.

Положив руку на плечо матроса, сказал:

— Не у тебя одного, Коротков. У многих. Крепись, брат, да на врага больше злости держи.

— Об этом все знать должны! — заметил Лысенко, возвращая письмо политруку. — Пусть каждому на душу ляжет…

Через несколько минут на прибрежной луговинке собрались команды бронекатеров. В круг усевшихся на траве матросов вошел политрук.

— Послушайте, товарищи, что пишет Короткову его мать. Их село в Калининской области было оккупировано гитлеровцами…

Политрук начал читать письмо вслух. Мать сообщала Короткову, что его сестру Машу застрелил немецкий комендант за то, что она отказалась рыть окопы, а отца, как и многих других жителей села, гитлеровцы погнали с собой и, как стало известно, всех убили на дороге. В конце письма мать наказывала сыну: «Дорогой Костенька! Отомсти иродам за своего отца и сестру Машу».

— Слышите, о чем к нам матросская мать взывает? — спросил политрук, оглядывая притихших моряков.

Поднялся старшина Лебедев.

— Такие письма, товарищи, многие из нас получают. Горе никакой мерой измерить нельзя. Только пусть у каждого в душе оно на ненависть перерабатывается. Мы— сталинградцы. Дадим слово — фашисту на левом берегу не бывать, а с правого живым не уйти!

— У каждого из нас с врагом личные счеты, — сказал командир катера лейтенант Запорожец, — и за себя, и за всю землю родную. Моя Украина — под гитлеровским сапогом, днепровскую воду враг пьет. Родичи мои — в рабстве. Здесь, под Сталинградом, их судьбы решаются. Бойцы на правом берегу насмерть стоят. Сделаем все, чтобы им легче было!

Все яростнее и яростнее бился в стену сталинградской обороны вал вражеского наступления. К концу октября, оставив позади тысячи трупов своих солдат, гитлеровцы потеснили защитников города и на небольшом участке вышли к Волге. Наши части в северном конце города оказались отрезанными от остальных сил.

Волга оставалась теперь единственным путем, связывающим войска, обороняющие город, с тылом. Но и этот путь находился под непрестанными ударами. Враг держал фарватер под прицельным огнем не только днем, но и ночью, освещая реку ракетами и прожекторами. Стоило показаться на воде даже маленькому суденышку, как вокруг него вставали столбы разрывов.

Держать связь со сталинградским берегом было поручено бронекатерам. Броня и скорость защищали их. Всякие другие суда были бы обречены на гибель.

Корабли группы Лысенко перешли на «двухсменную», точнее — на бессменную работу. Днем стреляли, а с наступлением темноты начинали действовать на переправах.

Даже в те часы, когда противник не обстреливал реку, когда темнота оберегала от налетов авиации, работа бронекатеров была чрезвычайно трудной. Сколько опасностей подстерегало их на пути к правому берегу!

На носу, пригнувшись, ни на секунду не отрывая глаз от темной поверхности реки, всегда стоял впередсмотрящий. В любую секунду может показаться торчащий из воды остов затонувшего судна, плывущие по течению обломки разбитой баржи, а то и пловучая мина, сброшенная немецким самолетом, — и это не было редкостью, хотя на фарватерах постоянно работали десятки тральщиков.

Много выдержки и искусства требовалось в такие ночи и от рулевых. В кромешной тьме они должны были безошибочно вести бронекатера по заданному курсу. Отклонение всего на какую-нибудь сотню метров могло стать непоправимой ошибкой и привести корабль в расположение противника. А провести корабль точно по курсу, не сбиться ни на один градус было нелегко: ведь надо было осторожно обойти места, где таились затопленные суда, быстро сманеврировать, уклониться от огня…

Рейсы катеров, действовавших на переправах, были не просто работой по грузоперевозкам. Каждый переход был настоящим прорывом с боем. Неутомимые команды «броняшек», преодолевая все трудности, делали по восемь рейсов за ночь. Но бывали такие ночи, когда пройти через Волгу казалось невозможным.

И случилось в одну из ночей так, что не смогли бронекатера, встреченные валом вражеского огня, пробиться к правому берегу и вернулись назад. А требовалось, не откладывая, доставить в Сталинград патроны и мины, перебросить пополнение, вывезти раненых.

Раздосадованный политрук Семенов, только что сошедший с одного из вернувшихся кораблей, шагал вдоль берега. Возле нагруженной ящиками с минами шлюпки, которая должна была пойти к правому берегу на буксире за одним из катеров, услышал негромкий разговор. Красноармейцы, присев на песке, толковали между собой:

— Не пойдут, пожалуй, катера-то. Сильно уж фашисты бьют.

— Да, моряки и то не выдержали.

— Может, осмелятся?

— Едва ли…

Семенов круто повернулся и почти бегом поспешил обратно.

— Знаете, что про нас бойцы думают? — спросил, спустившись в освещенный кубрик, где собралась почти вся команда. — Не надеются на нас! В нашей смелости сомневаются. Неужели морскую честь уроним? Неужто не пробьемся?

Кубрик возбужденно зашумел.

— Не было еще такого, чтобы моряки отступали! — поднялся боцман Красавин. — Пусть приказ дают— снова пойдем!

— Комсомольцы! — вскочил комсорг Макарец. — Даешь правый берег!

— Даешь правый!..

Через полчаса, взяв на буксир баркасы и шлюпки с боеприпасами, катера снова вышли в рейс.

— Даешь правый берег!

Моряки повели свои маленькие корабли под грохот разрывов, в слепящем свете вражеских прожекторов, сквозь скрежет пуль и осколков, бьющих в броню.

И они прошли.

Но пройти к правому берегу еще не значило выполнить задачу. Не меньше мужества требовало простое, казалось бы, дело — разгрузка.

…Однажды ночью к правому берегу подошел бронекатер, доставивший ящики с минами.

— Команде — разгружать! — приказал командир.

Первым подбежал к ящикам комсорг старшина 2 статьи Цуркан.

— Веселей, хлопцы! — крикнул, ухватившись за тяжелый ящик.

Яркий белый свет упал на палубу. Ракета! И сразу же корабль сотрясся от удара. Прямое попадание! Все, кто были в эту минуту с Цурканом, пали, сраженные насмерть… По одному из ящиков пробежал огонек…

Комсорг схватил ящик и швырнул за борт.

Мины взорвались в воде, корабль был спасен.

Когда на другой день корреспондент военной газеты, прибывший на катер, спросил комсорга:

— О чем вы думали, когда, рискуя жизнью, выбрасывали горящие мины?

Цуркан, простодушно улыбаясь, сказал:

— О чем думал? Сталинграду боезапас доставить — вот наша главная думка.

Темны осенние ночи на Волге. Страшно в такую пору гитлеровцам, которые сидят в окопах на захваченном ими клочке правого берега. Внизу, под высоким обрывом, плещется волна. А врагу кажется, что это подошел к берегу десантный корабль. В каждом шорохе слышатся ему шаги советских солдат, взбирающихся наверх…

Вот почему особенно плотно размещены здесь пулеметные гнезда, многочисленные батареи пушек и минометов, выставлено множество часовых и наблюдателей. Ни на минуту не отводят вражеские солдаты глаз от реки. С особенной тревогой следят за нею в предрассветные часы, когда Волга покрыта серой мглой.

…Медленно, влекомые слабым предутренним ветерком, тянутся над водой длинные полосы ночного тумана. Вдоль правого берега неслышно идут три бронекатера. Они спешат на помощь войскам, действующим у прибрежных сел — Акатовки, Винновки и Томилина. Командиры кораблей лейтенант Прокус, Запорожец и Кальченко получили приказ совершить огневой налет на захваченный фашистами населенный пункт.

Сквозь медленно тающий туман рулевые видят, как впереди начинают вырисовываться над береговой кручей перекошенные, развороченные многодневными бомбежками крыши домов.

Светлеет. Теперь цели видны уже хорошо: в переулках и по дворам— автомашины. Чуть поодаль, в степи, по железнодорожной линии движется к небольшой станции, расположенной на окраине поселка, длинный эшелон…

На мачте флагманского корабля по фалам взлетает сигнал. Выстрелы рвут тишину раннего утра.

Противник начинает отвечать, но корабли идут к занятому им берегу.

Эшелон спешит к станции. Вот-вот он скроется за строениями. Комендоры не теряют ни секунды. Дружным огнем комсорг Макарец, комсомольцы Шабарин, Борщеговский, Лебедев накрывают эшелон. От вагонов врассыпную кидаются фашисты. Катера дают по остановившемуся составу еще несколько выстрелов, клубы черного дыма подымаются над ним.

Однако и кораблям достается. Снаряд рвется в корпусе бронекатера лейтенанта Кальченко. Словно от страшной боли, содрогается стальное тело корабля. Заглохли моторы. Вышло из строя рулевое управление…

Кальченко в досаде сжимает кулаки. Течение несет корабль к берегу. Вот уже видно, как сбегают к воде гитлеровцы, что-то крича и размахивая руками. Они, видимо, рассчитывают легко захватить беспомощный бронекатер.

— Все наверх! — командует Кальченко.

Мотористы, радисты, рулевые с винтовками и автоматами выбегают на палубу. Помогая пулеметчикам и комендорам, стреляют по врагу. И фашисты кидаются обратно, оставляя на прибрежном песке убитых и раненых.

До берега — совсем немного. Еще минута, другая, и катер, ткнувшись в песчаное дно, остановится.

Прокус и Запорожец спешат на помощь Кальченко. Катер Запорожца вырывается вперед. Высокая, густая стена белого дыма встает за ним. Завеса закрывает корабли от врага.

Корабль Прокуса подходит вплотную к поврежденному бронекатеру. С борта на борт летит буксирный конец.

— Полный вперед! — командует Прокус.

Не то перебитый осколком, не то от большого напряжения буксирный канат рвется. Вражеские снаряды ложатся все ближе. Сделав разворот, Прокус снова берет Кальченко на буксир. Но опять и опять рвется трос. Под непрекращающимся обстрелом Прокус подает буксир в четвертый раз.

Набирая ход, корабли выходят на фарватер. Гитлеровцы, раздосадованные тем, что поврежденный бронекатер уведен у них из-под самого носа, ведут ожесточенный обстрел. Появляются четыре вражеских самолета. Пулеметная очередь хлещет по катеру Прокуса. Срезанный пулями, падает в воду гафель с флагом.

— Флаг за бортом!

Командир отделения комендоров старшина 2 статьи Богданов бросается за борт, туда, где меж волнами мелькает полотнище. Широкими взмахами выгребает к нему, не замечая ни пулеметной очереди, вспенившей воду у самой его головы, ни обжигающе холодной воды…

Еще несколько рывков — и Богданов хватает искромсанный пулями гафель. Флаг снова гордо взвивается над кораблем.

Три бронекатера, отстреливаясь, уходят. А противник не унимается. Еще один снаряд пробивает борт катера Кальченко, рвется возле радиорубки. Радист Моруков со стоном склоняется набок. Но ослабевшая рука не выпускает ключа. Надо передать донесение. И ключ продолжает стучать…

Сквозь развороченную взрывом стенку бензоотсека прорывается огонь. Дым заполняет тесное помещение радиорубки. Нечем дышать. Но приказ должен быть выполнен…

И только когда в эфир были посланы последние слова, пальцы Морукова выпустили рукоятку ключа. Задыхаясь, с каждой секундой слабея от ран, Моруков и теперь не думал о себе. Обожженными ладонями схватился за рацию, пытаясь спасти ее, но обессиленный, теряя сознание, упал.

Друзья уже спешили на помощь отважному радисту. Комендор Макар Щегла, рывком откинув крышку люка радиорубки, прыгнул вниз, в пламя. Нащупав на полу тело Морукова, потащил радиста наверх. Щегла задыхался от дыма, одежда на нем горела. Но комендор не мог оставить Морукова в огне. «Сам погибай, а товарища выручай!» — так повелевает нерушимый закон боевой дружбы.

Напрягая последние силы, комендор подтянул отяжелевшее тело радиста к люку. Подоспевшие товарищи помогли вытащить его наверх. Щегла бросился обратно в огонь: рядом артиллерийский погреб. Если туда прорвется пламя — корабль погиб…

Моруков лежал на палубе. Одежда его дымилась. Щегла, весь черный от копоти, в тлеющей одежде, склонился над ним:

— Живой?

Моруков еще дышал. Медленно открыл глаза, оглядел товарищей помутившимся взором. С трудом шевеля губами, еле слышно прошептал:

— Командиру передайте: приказание выполнено.

Больше он не смог произнести ни слова.

В суровом молчании сняли моряки бескозырки…

Вплотную надвинулась осень. Посерела, вздулась от частых дождей Волга. Оголились прибрежные кусты и деревья. По холодным волнам, сбитые с ветвей сердитым октябрьским ветром, поплыли пожелтевшие листья.

Давно уже прошли все сроки взятия Сталинграда, намеченные Гитлером. Город по-прежнему держался, хотя бои шли уже в самом центре.

Воины героической 62-й армии стояли насмерть. Позади — Волга, отступать было некуда.

В последних числах октября положение защитников Сталинграда стало чрезвычайно тяжелым. Гитлеровцы, не считаясь с потерями, стремились пробиться к Волге между заводами Тракторный и «Баррикады».

Чтобы отвлечь часть войск противника от этого направления, командование фронтом решило нанести удар по его флангу севернее города. Внезапным десантом намечалось захватить поселок Латашанку. Произвести высадку было поручено группе кораблей Лысенко.

Готовясь к десанту, команды кораблей хорошо познакомились со своими будущими «пассажирами». Непроглядными осенними ночами бронекатера уходили в тыл, в извилистую Ахтубу, и там начинались тренировки. С бортов на размытый осенними дождями берег спускались трапы, и пехотинцы взбегали на борт, приучаясь делать это быстро и без суеты. А когда погрузка заканчивалась, начинался второй, самый ответственный этап обучения — высадка. Стрелки, таща на себе пулеметы, увесистые противотанковые ружья и ящики с патронами, прыгали в темную, леденящую воду, карабкались на скользкий мокрый берег и броском занимали учебный плацдарм. Все это нужно было научиться делать быстро, в скупо отсчитанные минуты— так, как требовалось в настоящем бою.

В эти ночи моряки и пехотинцы-десантники крепко подружились между собой.

В часы ночных тренировок коммунисты кораблей были с десантниками, на палубах и в кубриках. Почти все они стали агитаторами: требовалось, чтобы каждый боец, идущий в десант, был прочно уверен в успехе дела, знал, что моряки не подведут, не растерялся в непривычной для него обстановке.

С каждым разом все более умело грузились бойцы на катера, высаживались с них. Их уже не смущали крутые узкие трапы, тесная скользкая палуба, холодная вода, темнота незнакомого берега.

И вот наступила решающая ночь.

Посадка десантников окончена. Все на боевых постах. Прислонившись к казеннику орудия, стоит комсомолец Шабарин, известный на всех кораблях искусный комендор. Около орудия на палубе несколько красноармейцев — с ними Шабарин познакомился в предыдущие ночи. Здесь, около пушки, их место, определенное приказом.

Сигнала к походу еще нет. На палубе, плотно набитой людьми, оружием, снарядными ящиками, тихо. Все давно устроились, разместились, ждут.

Вдалеке, за темной полосой берега Ахтубы, там, где Волга и Сталинград, в черноте осенней ночи то и дело встает и опадает дрожащий отсвет немецких ракет, вспыхивают мимолетные красноватые отблески пушечной стрельбы, багровеет под низким небом зарево не прекращающихся в городе пожаров.

— Воюет Сталинград! — задумчиво говорит рослый пулеметчик в подвернутой шинели, крепко сжимая в руках ствол своего «Дегтярева».

— На Сталинграде сейчас вся Волга держится. А как подумаешь, так, может, и вся Россия, — замечает его второй номер, пожилой черноусый боец в плотно надвинутой пилотке.

— Да, брат, Сталинград — как тот утес, о котором в песне поется..

— Как-то еще переплывем? — с сомнением замечает третий красноармеец, совсем молодой еще парнишка. — Трахнет по кораблику-то и — буль-буль, к рыбам…

— Переплывем! — уверенно говорит Шабарин. — Самое главное — не теряться. Стрелять в нас фашист, как к берегу начнем подходить, правда, будет. Может случиться — попадет снаряд и в наш «крейсер». Да не снаряд страшен, а беспорядок. Что бы ни случилось, оставаться, товарищи, на своих местах! Без команды борта не покидать! Подойдем к берегу— трапа не дожидайся, прыгай! Главное — быстрота. Не бойтесь, что подмокнете. А на берегу, будьте уверены, в беде не оставим.

И вот слышна давно ожидаемая команда. Катера отходят от берега.

Тесно прижавшись друг к другу, подняв под сырым ветром воротники шинелей и покрепче надвинув пилотки, сидят на холодной железной палубе красноармейцы. Где-то внизу, в недрах корабля, глухо гудят моторы. С шумом бежит под крутым бортом волжская волна, рассекаемая стальным корпусом.

Сурово молчат идущие в десант стрелки. На темном фоне ночного неба, словно подымаясь над водой, все виднее широкая густо-черная полоса.

Правый берег.

Невидимые во мраке, без огней, ничем не выдавая себя, подходят катера к окраине Латашанки. В эти же минуты выше по течению к другой окраине села приближается вторая группа кораблей. Удар будет нанесен одновременно по обоим флангам противника.

— Приготовиться! — шепотом идет от бойца к бойцу команда.

Десантники поудобнее перехватывают оружие, берут в руки тяжелые сумки с пулеметными дисками, ящики с минами.

И вдруг над головами взлетает белый огонь ракеты. Яркий, поглощающий все тени свет падает на реку. Волны делаются неестественно белыми, и такими же белыми на внезапно посветлевшей воде становятся катера.

Корабли обнаружены.

— Отвечать огнем! — приказывает Лысенко.

Первым начинает стрелять пулеметчик Алексей Казаков. Он уже наметил себе цель: пульсирующее над береговой кручей пятнышко пламени — пулеметное гнездо.

Бойцы на палубе пригибают головы. Над кораблем летят разноцветные искры пулевых трасс, с шипением проносятся снаряды.

Ночная тьма над рекой вкривь и вкось расчерчена огнями. Вспышки выстрелов и разрывов, лучи прожекторов, ракеты, тревожные отблески пламени на воде…

Лысенко, как всегда, на головном катере.

— Идти на высадку! — командует.

Катера уже под обрывом, здесь они менее уязвимы.

— Вперед! — раздается голос командира десантников.

Бойцы вскакивают с мест.

— Ну, счастливо! — напутствует Шабарин.

Подняв над головой ручной пулемет, первым бросается в воду боец в шинели с подвернутыми полами. За ним прыгает второй номер, придерживая на груди тяжелую сумку с громыхающими дисками.

— Доехали! Спасибо, моряки! — на ходу кричит третий, молоденький, что боялся утонуть, и тоже спрыгивает за борт.

Первые бойцы уже на суше.

Форштевень мягко ударяется о берег. Гулко топая, пробегают по палубе последние красноармейцы и исчезают в громыхающей выстрелами темноте.

Радисты кораблей передают на флагман:

— Приказ выполнен!

Десант, поддержанный артиллерией с катеров, захватил плацдарм, но положение его было тяжелым. С трех сторон напирал враг. Подход с реки он перекрыл непрекращающимся огнем.

На занятом десантниками «пятачке», под обрывом, возле самой воды, лежат приготовленные к отправке тяжелораненые. Те, кто еще может держать оружие, остались наверху, продолжают сражаться.

— Сестра, скоро? — спрашивает, не подымая головы, бледный боец с туго забинтованной грудью. Ему, очевидно, невмоготу.

Девушка-санинструктор заботливо оправляет на раненом измятую, в пятнах крови шинель.

— Потерпи немножко. Придет катер — заберет…

У берега падает мина, взметнув воду, смешанную с грязью.

Девушка, не взглянув в сторону разрыва, говорит тем же тоном:

— Ничего, ничего. Скоро «бычок» прибудет…

И с нетерпением смотрит на реку.

— Идет! — восклицает раненый. Приподнимаясь, старается разглядеть приближающийся корабль.

Вдруг лицо его болезненно морщится.

— Накрыли!

Стена вздыбленной воды обрушивается на катер. Но маленький, быстрый корабль цел. Оставляя за собой длинный пенистый след, он мчится к берегу, ловко увертываясь от разрывов.

— Цел броняшка!

Нос катера с шипением врезается в сырой прибрежный песок. С борта прыгает матрос с патронным ящиком на плече.

— Раненых давай! — кричит санитарам.

Мины обдают корпус катера, брызгами воды, осколками. По цепочке, из рук в руки передаются на берег ящики с минами, патронные цинки. Одновременно на борт переносят раненых.

Командир катера лейтенант Бутько внимательно следит за погрузкой. Успеть бы, пока фашисты не угодили в корабль!

Последний раненый принят на борт. Следом, ухватившись за протянутые навстречу руки матросов, взбирается медсестра.

— Погрузка закончена! — докладывают командиру.

Бутько взглядывает на часы: прошло всего несколько минут.

В мокрый берег с сотнями свежих следов ударяет мина, за ней другая. Фашисты пристрелялись. Там, где только что стоял бронекатер, с грохотом вздымается вихрь воды и песка…

Приоткрыв дверь рубки, Бутько бросает взгляд за корму.

— Вырвались!

Напрягая моторы, бронекатер удаляется от берега.

Два громовых удара потрясают корабль. Лейтенанта Бутько с силой бросает на стену рубки, теряя сознание, он падает. Сверху, из башни, сваливается пулеметчик Алексей Казаков. Рядом с ним, выпустив штурвал из окровавленных рук, опускается рулевой, старшина 1 статьи Васильев.

Едкий дым разорвавшегося снаряда заполняет рубку.

Но бронекатер не остается без управления. К штурвалу встает командир отряда старший лейтенант Перышкин.

Вода хлещет в пробоины. Заделывать их некому. Катер все больше накренивается на правый борт. Того и гляди перевернется. А до берега еще далеко. Стиснув зубы, Перышкин сжимает штурвал. Ведет корабль строго по прямой, хотя это и облегчает гитлеровцам пристрелку. Но маневрировать некогда. Катер нужно довести до берега, ведь на нем раненые.

Пройдена середина реки. Еще триста, двести, сто метров до берега, до левого, своего берега…

Противник ни на минуту не оставляет в покое израненный бронекатер, тяжелые мины шлепаются вокруг.

Самый полный ход! Выжать все из моторов! Волна хлещет через борт, заливает палубу.

Вот он, свой берег! Заскрежетав днищем по песку, корабль останавливается. И сразу же над головой слышится звук летящей мины. Она рвется у кормы. Тотчас же падает вторая. В воздухе непрерывный вой. Разрывы сливаются в сплошной грохот. Сотни осколков долбят броню корабля, ставшего неподвижной мишенью.

Уйти от огня нельзя. Что же делать? Перышкин выбегает на палубу, поджигает дымовую шашку. Белый непроницаемый дым обволакивает катер, стелется по воде, по берегу.

Мины больше не падают. Гитлеровцы, видимо, решили, что корабль горит и стрелять по нему уже не стоит. Перышкин отдает приказ немедленно эвакуировать раненых.

Когда последнего из них уносят с корабля, старший лейтенант возвращается в пропахшую гарью, развороченную снарядами боевую рубку, где лежат убитые командир, рулевой и пулеметчик. Достает из их карманов документы. Вот в его руках пробитый осколком комсомольский билет Казакова. Из него выпадает листок бумаги. Торопливым почерком, видно наспех, перед самым боем, написано: «Я, сын, комсомола, буду всегда драться так, как велит мое сердце советского патриота. Сталинград наш и вечно будет нашим!»

Четвертые сутки бились десантники. Немецко-фашистское командование, обеспокоенное тем, что севернее города вновь появились русские, перебрасывало к Латашанке подкрепления за счет частей, штурмовавших город. Все новые и новые роты гитлеровцев шли в атаку на плацдарм. Но бойцы десантного отряда держались стойко. Многие из них уже пали на сталинградскую землю, густо начиненную железом, сырую от осенних дождей и пролитой крови…

В ночь с третьего на четвертое ноября Лысенко, теперь уже капитан 3 ранга, появился на одном из бронекатеров, стоявших в укромном месте у левого берега. Командир группы пришел с приказом: несколько катеров должны прорваться к десанту в ста — ста пятидесяти метрах от вражеских позиций.

Лысенко спустился в тесный кубрик, где собралась почти вся команда катера, и объяснил задачу.

— Помните, товарищи, там, на «пятачке», дерутся по-сталинградски, не отступая ни на шаг, до последнего дыхания. Десантники свою задачу выполнили. Нам поручено их снять.

Он сам повел головной корабль.

Вздымая по бортам белеющие в темноте пенистые буруны, катера устремились к правому берегу.

Веер ослепительных искр взлетел над палубой, потрясенной раскатистым ударом. В смотровую щель из рубки стало видно, как по железному настилу запрыгали сгустки огня.

— Зажигательными бьют! — обернувшись к Лысенко, сказал рулевой.

— Ничего, — успокоил командир, — не сгорим. Мы — железные!

Взглянул на часы. До условленного срока оставались считанные минуты.

— Самый полный! — скомандовал в машинное.

Грохот заглушил его слова. Рулевой, отброшенный в угол рубки, теряя сознание, увидел, как падает раненый командир.

Корабль, оставшийся без управления, начал описывать кривую, подставляя борт противнику. В рубку вбежал боцман Красавин, схватился за штурвал.

Сильнее заревели моторы. Катер, взрезая воду, бурлящую от разрывов, полным ходом устремился вслед ушедшим вперед кораблям.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул Красавин. — Командира перевяжите!

В рубку вбежал краснофлотец с индивидуальным пакетом в руке…

В багровых отсветах огня боцману было видно: на береговой круче суетятся гитлеровцы, что-то кричат, стреляют из автоматов. Пулеметная очередь с катера заставила их залечь.

Остальные корабли уже подходили к берегу, когда катер снова вздрогнул от удара. Красавин рывком повернул штурвал и с досадой выпустил его. Рулевое управление не действовало. Бронекатер стал игрушкой течения. Оно медленно поворачивало его, словно подставляя под новые удары врага.

Под днищем заскрипело: мель.

Противник, надеясь разделаться с неподвижным, беспомощным кораблем, усилил стрельбу. Очереди автоматов и пулеметов хлестали по палубе. Но Красавин скомандовал:

— Все наверх! За борт, сталкивать корабль!

Через несколько секунд вся команда стояла в бурлящей воде, укрываясь от огня за бортом катера. Жгучий холод. Но его не замечали моряки, им, пожалуй, даже жарко казалось в студеной ноябрьской воде.

— Навались! — кричал Красавин.

Однако усилия были тщетны, катер словно прирос ко дну.

На правом берегу взвились ракеты. Пронзительный свист, грохот. Еще, еще… Корпус корабля стонал от ударов. Враг пристрелялся по неподвижному бронекатеру, бил наверняка. Снаряды ложились у борта, рвались на палубе, кромсали надстройки…

Упал последний командир корабля — боцман Красавин. Он до конца сдержал свою клятву, погиб как коммунист…

Корабли готовились к новому выходу в бой.

— Как там наш командир? — спрашивали моряки у каждого, побывавшего по каким-либо делам в тылу. Всем не терпелось, чтобы Лысенко быстрее вернулся к ним.

Но он не вернулся. На бронекатера пришла печальная весть: командир скончался в госпитале.

Имя Сергея Петровича Лысенко, героя волжских боев, было известно и почитаемо не только в отряде. Все военные моряки на Волге с уважением произносили имя замечательного боевого командира, с которым любой из них уверенно и смело пошел бы на самое трудное дело. В посвященной ему листовке политотдела Волжской военной флотилии говорилось: «Свой долг перед Родиной товарищ Лысенко выполнил до конца, честно и самоотверженно отдав свою кровь, капля за каплей, своему народу, своей Родине. Он приумножил боевую славу военных моряков Волжской флотилии.

Советские моряки! Родина, партия никогда не забудут мужественный образ командира-большевика…».

В знак признания заслуг перед Родиной защитник Сталинграда капитан 3 ранга Лысенко был посмертно награжден орденом Ленина.

Первый снег густыми хлопьями падает со свинцовосерого неба, словно спеша прикрыть истерзанную боями сталинградскую землю. Но не успеет он лечь, как уже чернеет от пороховой копоти, перемешивается с выброшенной взрывами землей.

Третий месяц, не утихая, идет битва за Сталинград. Мужеством и стойкостью его защитников изумлен весь мир. Раздосадованные неудачами гитлеровские генералы бросают в огонь все новые и новые дивизии из Германии, Франции, Северной Африки…

Ноябрь 1942 года. Положение защитников города исключительно тяжелое. Несмотря на героическое сопротивление, противнику удалось потеснить их к Волге.

Действия кораблей затруднены. «Сало» сплошной белой массой плывет по реке. В некоторых местах к берегу уже нельзя подойти, и, чтобы пришвартоваться, приходится с разгона проламывать ледяной припай корпусом корабля.

Броневые катера оказались выносливее всех остальных волжских судов: у них сильные моторы и прочный стальной корпус. Поэтому на их долю выпала вся тяжесть работы на переправах. Им теперь приходилось пробиваться не только сквозь огонь врага, но и через все более крепнущий лед.

Это было в одну из ноябрьских ночей. Покрытые снегом берега, реку, пятнистую от плывущих льдин, — все скрыл мутный полумрак. Луну плотно заволокли тучи. От скованной ледяным припаем кромки левого берега, с трудом отдирая примерзшие борта, отошел бронекатер с бойцами пополнения. Он держал курс к правому берегу. Корабль вел политрук Медведев— командир выбыл из строя в предыдущем походе.

Миновали середину реки. Оставалось несколько минут хода. И вдруг выглянула луна.

— И вынесло же ее, будь она неладна! — выругался рулевой. — Не могла подождать немного…

— Нам еще полбеды, — озабоченно прервал его Медведев. — Посмотри, что на фарватере!

На середине Волги, на сверкающем поле льда виднелся маленький буксирный пароходик— одно из немногих судов, еще отваживавшихся выходить на реку. Буксир шел от правого, сталинградского берега, таща за собой огромную высокобортную баржу.

— Эх, накроют! — с досадой стиснул зубы Медведев.

Вокруг буксира уже взлетали столбы воды. Сверкнуло на борту пароходика. Он густо задымил, дернулся, свалился на бок и вскоре исчез под водой.

— Теперь за баржу примутся!

Но фашисты перестали стрелять.

«Почему они оставили баржу в покое?» — недоумевал Медведев.

Через несколько минут катер подошел к правому берегу. Пехотинцы проворно высадились на лед.

— Раненые есть на отправку? — крикнул Медведев командиру, пришедшему принять пополнение.

— Нет, — ответил тот, — только что с баржей отправили…

— Так это та самая! — догадался политрук.

Бронекатер поспешно отошел от причала. На луну набежало облако, стало чуть темнее. Маленький корабль затерялся среди ледяного поля. Но почему гитлеровцы не стреляют по барже? Ведь ее темная громада, конечно, видна…

На берегу вспыхнул прожектор. Яркий луч протянулся к барже, ощупал ее. Но огня враг так и не открыл.

«В чем дело?»— терялся в догадках политрук.

Осторожно маневрируя, бронекатер приближался к барже. Луч прожектора шарил вокруг нее.

Вдруг в голову Медведеву пришла простая мысль: «Приманка!» Враг знает, что советские воины не бросят товарищей в беде. И не торопится расправиться с баржей.

«Врешь, не поймаешь!» — стискивает кулаки Медведев. Начинается опасная игра. Медведев ведет корабль, стараясь избежать луча прожектора. Катер лавирует по разводьям, меж льдин. Улучив момент, подходит к барже со стороны левого берега, прижимается к ее борту. Противник так и не успевает заметить маленький корабль, теперь надежно укрытый высоким корпусом баржи. Прожектор продолжает шарить по реке, но она по-прежнему пустынна.

А на барже между тем все приходит в движение. По приказу Медведева раненых переводят на бронекатер, матросы перетаскивают тех, которые не могут двигаться сами.

Через несколько минут Медведеву докладывают:

— Все раненые на борту!

— А кто это там, на барже?

— Один человек. Уходить не желает.

Старик-водолив стоит на корме пустой баржи, приготовившись сбросить трос, которым пришвартован к ней катер. Моряки уговаривают его перейти на корабль, но старик упирается:

— А как же баржа? Отчаливайте, ребята, а я тут останусь. Я на ней сколь годов плаваю!

— Расколотит ее враг!

— Ничего, авось, обойдется.

Старика почти силой переводят на корабль.

Так и не замеченный противником, бронекатер удаляется от баржи. А гитлеровцы все ждут момента, чтобы накрыть ее огнем вместе с теми, кто подойдет с буксиром.

Раненые доставлены на левый берег. Старик остался на катере. Вздыхая, смотрит на луну, вновь выглянувшую из-за туч.

— Бесстыжая! Выпялилась, когда не надо!

Наконец становится темнее.

— Вот оно и ладно! — радуется водолив. — Теперь и за моей старухой пойдем!

Бронекатер отправляется за «старухой». Еще раз обманув бдительность противника, Медведев осторожно подходит к барже и берет ее на буксир. Не сразу заметив, что баржа тронулась с места, гитлеровцы начинают стрелять. Но поздно. Катер и баржа уже вблизи левого берега. Старик-водолив, снова стоящий на корме своей баржи, усмехается, выбирая сосульки из бороды.

— Что, взял, аспид?

Лед сковывает Волгу все крепче и крепче. Но, пробираясь по разводьям, проламываясь сквозь льды, неутомимые «броняшки» продолжают свою нелегкую службу. Теперь на каждый переход от берега к берегу вместо нескольких минут приходится затрачивать по часу. Большим ходом идти нельзя — поломаешь винты. Нередко, чтобы пробиться через заторы, приходится подрывать лед взрывчаткой.

Тяжело в эти дни командам. Малая скорость вынуждает совершать рейсы без передышек. Не хватает ночи, последний переход приходится заканчивать под обстрелом.

Корабли зажимает густое ледяное месиво. От перенапряжения отказывают моторы. Но моряки нашли выход: одномоторные катера ходят попарно, пришвартовываясь один к другому. Двухмоторные идут на одном моторе. Когда один перегревается, включается другой.

Моряки еле держатся на ногах. Спят не более трех часов в сутки. Но никто не просит отдыха: ведь их катера сейчас — единственное средство, при помощи которого возможно обеспечивать фронт в Сталинграде боеприпасами, продовольствием, пополнением.

Моторы перегреваются. Патрубки насосов, подающих к ним воду, забиваются ледяным крошевом. В машинных отделениях нестерпимая жара. Горячий пар заполняет тесные помещения, жжет горло. Нечем дышать. Мотористы работают в противогазах. Сутками не отходят от моторов, ощупью, в клубах пара налаживают, чинят их.

Успех в эти дни зависит прежде всего от выдержки и мастерства мотористов, от их находчивости, умения заранее предугадать возможные неполадки. Старшина 1 статьи Сеник в короткие часы отдыха собирает по катеру изношенные спецовки, старые мешки, тряпки, чехлы, сносит все это к себе в машинное. Кто-то из товарищей посмеивается:

— Ты что, утиль заготавливаешь?

Сеник хитро улыбается:

— В моем хозяйстве и тряпочка воюет!

На середине пути моторы от перегрева начинают сдавать. Минута-другая, и катер остановится. И тут-то начинает действовать Сеник со своим «утильсырьем».

— Клади на мотор! — командует, выхватывая из угла ворох заготовленного тряпья. — Лей!

На ветошь выплескивают ведра забортной воды. Моторы начинают работать ровнее.

— Вот вам и утиль! — радуется Сеник.

Вдруг грохот, всех отбрасывает в угол…

— Прямое попадание! В машинном пожар! — докладывает сигнальщик.

— Из отсека— все наверх! — приказывает командир.

Приказ — закон. Мотор заглушен. Карабкаясь в дыму по трапу, мотористы выбираются на палубу. Последним подымается оглушенный Сеник. Поспешно захлопнут люк, выход огню закрыт.

— Разрешите спуститься, — отдышавшись, обращается Сеник к командиру.

— Задохнетесь!

— Я с противогазом…

— Ну что ж, попробуйте.

— Разрешите и нам! — порываются остальные.

Командир не разрешает.

Натянув противогаз, Сеник рывком открывает люк. Оттуда вырываются клубы дыма.

— Закрывай! — машет Сеник и спрыгивает вниз. Мотористы задраивают люк.

Минута, другая, третья… На палубе тишина, все вслушиваются. И вот — долгожданный рокот мотора…

Несколько рук тянутся к люку. Из машинного еще валит дым. Затем за край люка ухватывается закопченная рука с обгорелым обшлагом робы, вслед за ней показывается голова Сеника. Моторист вылезает на палубу, стаскивает с головы почернелый, местами сморщенный от жара противогаз. Глотнув свежего воздуха, докладывает:

— Все в порядке!

Старшина 2 статьи Коршунов по привычке проснулся часа через три. Открыл глаза и удивился. Над его головой не было знакомого клепаного железного подволока кубрика. Вместо него Коршунов увидел тщательно выбеленный бревенчатый настил землянки, освещенный неярким светом.

«Да я же в медсанбате!» — вспомнил с досадой.

Закрыл глаза, пытаясь снова заснуть, но беспокойство мешало: «Вот замполит! Прогнал меня. И как это я поддался?»

Попытался повернуться на бок, но боль в бедре заставила стиснуть зубы. Боль постепенно прошла, однако успокоиться и заснуть Коршунов по-прежнему не мог: томила тоска по кораблю. Всеми мыслями и всем сердцем он был сейчас там. В памяти неотступно стояло недавнее.

…Корабль — в который раз за эти дни — идет к правому берегу. То и дело снаружи, за обшивкой, слышится протяжный резкий скрежет, словно кто-то огромным ножом пытается распороть борт: корабль продирается сквозь лед. Еще слышно, как гулко стреляет носовая пушка.

Но вот удар, потрясший все: прямое попадание.

— Цуприк, пробоина! — кричит Коршунов, ощупывая правую ногу.

Цуприк бледный, на робе кровь. Видимо, тоже ранен. Однако спешит на помощь Коршунову.

Вода врывается сквозь пробитый борт, заливая помещение. Мотористы торопливо заделывают пробоину. Струя хлещет им в лица, сбивает с ног. Они поднимаются, продолжают работу. И вот пробоина закрыта.

Однако борьба за жизнь корабля еще не окончена. Клубы горячего пара наполняют машинное отделение: осколками снаряда пробиты радиаторы. Нельзя терять ни секунды, иначе перегреются и заглохнут моторы.

Коршунов и Цуприк, слабея от ран, бросаются к моторам. Прижимают к горячим радиаторам ладони, закрывают отверстия, из которых вырывается пар…

…Когда бронекатер вернулся в базу, Коршунов поднялся на палубу. Корабль едва дотянул до берега, корма глубоко осела, палубу заливало водой.

«На корме — пулемет!» — вспомнил Коршунов и полез в ледяную воду.

Сняв пулемет, потащил его к рубке. Навстречу замполит.

— Молодец! — похвалил, помогая установить пулемет на новом месте. И вдруг рассердился: — Почему о ранении не доложили? Сейчас же в санчасть!

— А кто на катере останется? Ремонта вон сколько!

Но замполит был неумолим.

В медсанбате у Коршунова извлекли осколок и уложили на койку.

— Через четыре дня, не раньше! — ответил врач на просьбу моториста отпустить его.

Конечно, в медсанбате хорошо. Теплая постель, тишина, впервые за много дней можно как следует выспаться. Но как там, на корабле? Сколько дела! Командир говорил, что ремонт займет сутки. Потом снова в поход. Без меня…

Тревога долго томила старшину. Но в конце концов, утомленный беспокойными мыслями и болью, он все-таки заснул.

Под утро Коршунова разбудили громкие голоса. Из соседнего помещения землянки сквозь дощатую дверь было слышно, как кто-то возбужденно читал вслух:

«Мы жили мирной жизнью, мы упорным трудом создавали заводы и фабрики, колхозы и совхозы, школы и университеты. Мы все стали уже пожинать плоды нашего великого труда. Враг нарушил наш мирный труд, он хочет покорить нашу страну, а наших людей сделать рабами немецких баронов и помещиков. Гитлер и его банда обманули немецкий народ, ограбили европейские страны и обрушились на наше государство. Врагу удалось дойти до Сталинграда.

У стен волжской твердыни мы остановили его. В результате действий наших войск противник в боях под Сталинградом понес колоссальные потери. Бойцы и командиры Сталинградского фронта показали пример доблести, мужества и геройства.

Теперь на нашу долю выпала честь начать мощное наступление на врага.

В наступление, товарищи!»

Старшина, забыв о ране, рванулся с койки. Вот он, долгожданный приказ!

Медсанбат пустел с каждой минутой. «Ходячие» раненые настойчиво просились в свои части. И врачам трудно было устоять перед их натиском.

Засунув в карман с боем полученное направление, Коршунов, не теряя ни минуты, двинулся в путь. По дороге, ведущей к Волге, катились машины с боеприпасами, мчались танки, самоходки, форсированным маршем шли пешие части. Могучий поток наступления, которого так долго ждали все сталинградцы и вся страна, нарастал с каждым часом.

Коршунов был встревожен не на шутку, знал, что его корабль одним из первых выйдет в поход, и боялся опоздать. Пересаживаясь с одной попутной машины на другую, к вечеру добрался до Волги. Еще издали узнал свой бронекатер. Переполненный десантниками, он готовился отойти от берега.

Старшина хромая добежал до причала. Через минуту, подхваченный руками друзей, он был на борту.

— Вылечился? — с сомнением спросил командир.

— Так точно! — улыбаясь ответил старшина. — Ввиду наступления — здоров. Разрешите принять вахту!

19 ноября 1942 года, на рассвете, когда над рекой еще стоял холодный туман, утренняя тишина раскололась от мощного грохота.

Великое сталинградское наступление началось.

Бронекатерам прибавилось работы. Необходимо было непрерывно подбрасывать на правый берег подкрепления, боеприпасы, технику. С каждым днем все труднее становилось ходить по реке, превратившейся в сплошное ледяное поле. Но какие бы трудности ни вставали на пути моряков, они мужественно преодолевали их.

Однажды в конце ноября во время очередного рейса один из бронекатеров остановился. Винт не вращался.

Вероятно, на лопасть под водой намотался кусок троса. Надо было немедленно устранить неисправность. Но как? На катере не было водолазного снаряжения.

— Давайте противогазы! — крикнул старшина 1 статьи, молодой коммунист Руденко.

— Есть, товарищ старшина! — сразу догадался краснофлотец Зозуля и стал отсоединять гофрированные трубки.

Руденко и Зозуля быстро нарастили трубки своих противогазов. Надев маски, спустились с кормы под воду. От обжигающей стужи захватило дух, но моряки не отступили. Почти полчаса пришлось им проработать под катером в ледяной воде, и они добились своего. Винт был освобожден, корабль снова обрел ход.

До конца ноября работали моряки на переправах. Несколько катеров, пробившись сквозь льды, ушли ниже по течению. Там, южнее Сталинграда, они перебрасывали с левого на правый берег пополнение и боеприпасы, автомашины и обозные повозки, помогали войскам Сталинградского и Донского фронтов крепче зажать в кольцо группировку врага.

Только в декабре, когда лед сковал все пути на реке, боевая работа броневых катеров прекратилась.

2 февраля 1943 года смолк многодневный гул сражения, непрерывно доносившийся со стороны Сталинграда. Над заснеженной Волгой в морозном воздухе воцарилась непривычная тишина.

Великая битва закончилась. Этот день для моряков Волжской флотилии, как и для всех воинов фронта, был большим праздником.

Миновала зима. Далеко на запад ушли славные сталинградские войска. Прошли по Волге последние льдины. Катера опять были на плаву. Отражаясь в светлой весенней воде, сияя свежей голубоватой покраской, под которой скрылись швы и заплаты, стояли они у причалов.

День 2 мая 1943 года стал одним из самых знаменательных в истории флотилии. На наиболее отличившихся кораблях был поднят гвардейский флаг.

В строгой неподвижности замерли стройные шеренги. Плечом к плечу стоят рулевые, радисты, комендоры, пулеметчики, мотористы, сигнальщики. Не отступая ни перед какими трудностями и опасностями, водили они свои корабли сквозь шквальный огонь, сквозь ночную тьму и ледяные заторы…

Многих боевых товарищей недосчитывают они в своих рядах. Но оставшиеся в живых помнят о погибших. И когда корабли отойдут от сталинградского берега, где в братских могилах покоятся павшие, каждый моряк даст им клятву высоко нести флотскую честь в новых боевых испытаниях.

В торжественной тишине раздается команда:

— На гвардейский Военно-морской флаг — смирно! Флаг поднять!

Взмывает вверх бело-голубое полотнище, разворачивается на свежем майском ветру. С гордостью глядят моряки на черно-оранжевую ленту — символ славной советской гвардии. И еще никому неведомо, что этому флагу суждено развеваться на Одере и на Шпрее, что ровно через два года, в этот же день, 2 мая, моряки, пришедшие из Сталинграда, водрузят его на дымящемся рейхстаге в Берлине…

ВПЕРЕД НА ЗАПАД

Здравствуй, Днепр!

14 сентября 1943 года Совинформбюро сообщало, что наши войска успешно наступают на Брянском направлении, в Донбассе, вдоль побережья Азовского моря, под Днепропетровском, на прилукском и нежинском направлениях. А на следующий день было названо уже и киевское направление…

14 сентября. Один из обычных дней той радостной осени, когда после разгрома гитлеровцев под Сталинградом и на Курской дуге неудержимо катился на запад вал нашего наступления. С каждым днем фронт приближался к Днепру и его притокам — Сожу, Березине, Припяти. Противник лихорадочно спешил превратить эти реки в рубежи своей обороны.

Наше командование принимало во внимание расчеты противника. Предусматривало, что для форсирования рек, лежащих на пути Брянского, Центрального, Воронежского, Степного, Юго-Западного и Южного фронтов, которые вскоре получат наименование Белорусских и Украинских, потребуются речные боевые корабли. Это подтверждал и опыт сорок первого года, и еще более ранний — опыт гражданской войны. Назрела необходимость воссоздать для Днепровского бассейна военную флотилию.

14 сентября сорок третьего года. Для днепровцев, с болью в сердце потопивших в сорок первом последние корабли и два года живших мечтою вернуться на Днепр, этот день стал знаменательным. Народный комиссар Военно-Морского Флота отдал приказ о воссоздании Днепровской военной флотилии. Ее командующим был назначен контр-адмирал В. В. Григорьев.

Основу Днепровской флотилии должны были составить волжские корабли, в первую очередь бронекатера.

После Сталинградской победы, как только Волга освободилась от льда, часть их ушла воевать на Азовское море — у его берегов в ту пору разворачивалось наше большое наступление. Большинство кораблей так и осталось на Волге. Фронт отодвинулся далеко на запад, и моряки завидовали своим боевым товарищам: прославленные сталинградские дивизии подходят уже к Днепру, а они стоят у волжских причалов, ремонтируются, обновляют вооружение. С нетерпением ждали приказа — вперед на запад!

И вот приказ поступил.

У сталинградских причалов закипела жаркая работа. С помощью лебедок и тросов моряки втаскивали по бревенчатым настилам свои корабли на железнодорожные платформы, закрепляли, готовясь к далекому пути. Грузили бронекатера, сторожевики, минные катера, тральщики. Эшелон за эшелоном отправлялся на запад. Поезда шли по только что освобожденной земле через Курск и Нежин к Чернигову. Там корабли спускали на воду — на воду Десны. Придет время, и седой Днепр увидит над своими волнами флаг советской морской гвардии. Его понесут бронекатера второго гвардейского дивизиона, заслужившего это почетное наименование в боях на Волге.

Не только из Сталинграда прибывали корабли — побывавшие в жарких боях, хранящие на своих корпусах и надстройках следы заделанных пробоин, вмятины от осколков и пуль. По железной дороге в Чернигов поступали и новорожденные — только что сошедшие со стапелей судостроительных заводов. Пришел эшелон полуглиссеров — самых маленьких, но самых маневренных и быстроходных катеров.

Пока шла переброска флотилии, формирование команд, фронт продолжал двигаться на запад. 5 ноября стало известно: освобожден Киев! Особенно обрадовала эта весть старых днепровцев: Киев когда-то был их главной базой.

Не терпелось вступить в боевые действия. Но надвигалась зима. Принять участие в боях удастся не раньше весны будущего года. Где они вступят в бой? На Припяти и Березине, до которых пока еще не дошли наши войска? Или, может быть, дальше? Куда передвинется наступление?

Всю зиму формировалась флотилия. Крупные корабли приходилось доставлять по железной дороге в разобранном виде и собирать на месте.

Наступил март, лед на Днепре начал подтаивать, оседать. До начала навигации оставалось немного. В Киеве, Чернигове и в других днепровских базах сосредоточились готовые к походу три соединения: первая и вторая бригады речных кораблей — бронекатера, тральщики, сторожевые, минные катера, полуглиссеры, плавучие батареи — и бригада траления, состоявшая из катеров-тральщиков и полуглиссеров. Кроме того, в состав флотилии входили два зенитных артиллерийских дивизиона, подразделения службы наблюдения и связи, противоминного наблюдения, ремонтной службы.

Но предстояла еще большая работа.

С осени командование было озабочено тем, что фарватеры, на которых кораблям предстояло действовать, для плавания были почти непригодны. С сорок первого года, скрытые под водой, на дне Днепра и его притоков находились погибшие в боях или затопленные при отходе боевые корабли и различные речные суда. Путь преграждали взорванные мосты. Не исключено было и то, что противник, отступая осенью, заминировал фарватеры.

С первого же дня, как флотилия перебазировалась на Днепр, гидрографическая служба приступила к своим обязанностям. Все речные пути, оказавшиеся в тылу нашей наступающей армии, тщательно очищались. Аварийно-спасательные отряды флотилии вместе с армейскими саперами, с помощью днепровских речников и населения, разбирали и восстанавливали разрушенные мосты, поднимали затонувшие суда. Работа продолжалась, насколько было возможно, и зимой.

По Днепру медленно плыли последние льдины. Лучи высокого солнца дробились на воде, вспыхивая мириадами ослепительных бликов. На берегах, освободившись из-под снежного покрова, уже парила земля, только кое-где в низинах да под деревьями оставались клочья снега. Шла весна, и шло наше наступление. Советские войска освобождали город за городом. Еще в январе отбросив врага от Ленинграда, они вели бои уже в Эстонии. Мощным потоком шло наступление 1-го Украинского фронта, армии которого приближались к Днестру и Пруту, к советско-румынской границе. Но в полосе 1-го Белорусского фронта, где предстояло действовать Днепровской флотилии, велись пока лишь бои местного значения. За линией фронта по-прежнему оставались Брест, Пинск, Бобруйск. Дорогами желанного наступления, ведущими к этим столь близким их сердцу городам, были для днепровцев Припять и Березина — западные «ветви» Днепровского бассейна. Почти вся «крона» была уже в наших руках, предстояло вырвать из рук врага две эти ветви…

Прежде всех, вслед за последними льдинами, вышли на боевую работу тральщики. Они «утюжили» фарватеры на случай, если на дне таятся вражеские мины. По всему Днепру, в его низовьях и среднем течении, от Запорожья до Мозыря и дальше, по Припяти и Березине, до самой линии фронта, пересекавшей эти реки, тральщики продолжали работу, которую начали еще осенью прошлого года. Специальные береговые посты вели непрерывное наблюдение: не попытается ли противник заминировать фарватеры с воздуха, как делал это на Волге?

По окончании ледохода возобновились работы по расчистке водного пути от затонувших судов и взорванных мостов. Там, где препятствия нельзя было убрать, их обозначали вехами. Как только фарватер был расчищен, флотилия совершила переход с Десны и Днепра ближе к линии фронта. Первая бригада вошла в Припять, вторая — в Березину.

На 1-м Белорусском фронте продолжалось затишье. Шла только перестрелка. Да еще огневая разведка: открывали огонь с целью вызвать ответную стрельбу противника, чтобы определить, где стоят его батареи.

Бронекатера и плавбатареи первой бригады по указанию армейского командования поднялись по Припяти к нашим позициям. Встав вплотную к берегу, тщательно замаскировались кустарником и днем не обнаруживали себя. Но как только наступала ночь, выдвигались ближе к передовой и стреляли по целям, указанным армейскими артиллеристами, с ними у моряков была самая тесная связь. На переднем крае в окопах стрелковых частей постоянно находились береговые корректировочные посты с радиостанциями, поэтому корабельные пушки били метко. Гитлеровцам трудно было засечь стреляющие по ночам бронекатера: произведя несколько пристрелочных выстрелов, они открывали беглый огонь из всех орудий и, отстрелявшись в считанные минуты, уходили.

За все время ночных действий ни один из катеров не пострадал, А врагу моряки принесли немало бед: разбили двенадцать батарей, несколько десятков блиндажей, землянок, пулеметных гнезд, уничтожили семь командных пунктов, подняли на воздух шесть складов боеприпасов.

Но не только огнем помогали днепровцы войскам, державшим фронт близ Припяти. Когда понадобилось провести глубокую разведку на северном берегу, было решено осуществить ее при помощи кораблей — это избавляло разведчиков от необходимости пробираться через вражеский передний край по суше. Предполагалось, что бронекатера ночью скрытно пересекут линию фронта, пройдут на несколько километров в тыл противника, к излучине Припяти, и там высадят разведчиков двумя группами в разных местах. Выполнив задачу, обе группы должны были соединиться и на бронекатерах вернуться обратно. На случай, если разведчиков обнаружат и они вынуждены будут вступить в бой, их готовились поддержать огнем полевые батареи и бронекатера. Командовать отрядом кораблей, идущих с разведчиками, был назначен командир 2-го гвардейского дивизиона капитан 3 ранга Песков.

Вечером 22 апреля, когда на поверхность реки уже ложились предзакатные тени, началась посадка на корабли разведчиков одной из стрелковых дивизий. Обе группы — пятьдесят шесть бойцов— были размещены на двух бронекатерах. Еще два бронекатера шли для артиллерийского сопровождения десанта.

Уже совсем стемнело, когда бронекатера, построившись кильватерной колонной, вышли в поход. Еще стоял весенний разлив, идти по реке было опаснее, чем летом, когда она лежит в своих обычных берегах: легко сбиться с истинного фарватера, сесть на мель. Особенно ночью, когда темнота скрадывает все ориентиры, а бакенов или створных огней на военных фарватерах не бывает.

Правда, накануне ночью катера в сопровождении полуглиссеров совершили тренировочный поход. И в эту ночь несколько полуглиссеров было выслано вперед— обозначить наиболее опасные места, указать верное направление.

Командиры и рулевые находились в предельном напряжении. Малейшая ошибка в курсе, потеря ориентировки хотя бы на минуту могли сорвать весь замысел. Но недаром так тщательно готовились моряки к походу. Корабли пересекли линию фронта незамеченными и проскользнули в тыл врага.

Вот и излучина. Как и было задумано, один из бронекатеров отвернул к ее восточной стороне, другой — к западной. До места высадки оставалось совсем немного. И тут, роняя на воду зыбучий, холодно-белый свет, взвились ракеты. Из прибрежного кустарника выметнулись нити пулеметных трасс…

Но уже через две-три секунды полыхнули выстрелы катерных пушек. Тьму, скрывавшую берег, спугнули вспышки разрывов. Одна за другой гасли трассы вражеских пулеметов. Только продолжали суматошно взлетать ракеты.

В то же время катера с разведчиками подошли к местам высадки. Едва успевал форштевень коснуться кромки берега, как натренированные бойцы не мешкая покидали борт…

По местам высадки начали бить артиллерийские и минометные батареи противника. В ответ, прикрывая десантников и корабли, тотчас же открыли огонь наши батареи из-за линии фронта. Бронекатера отошли, чтобы вернуться, когда нужно будет взять десантников. А те уходили от берега все дальше, углубляясь в расположение противника…

Через три часа обе десантные группы, разведав расположение минных полей и сил противника в районе излучины, вернулись на подошедшие бронекатера. Еще до рассвета разведчики были благополучно доставлены обратно.

Придет время, и Днепровская флотилия высадит много больших и важных десантов. Десант 22 апреля 1944 года был не из первостепенных по значению. Но знаменательным для возрожденной флотилии, как свидетельство боевого мастерства ее моряков. Не даром потратили они долгие месяцы в ожидании, когда смогут, наконец, выйти в боевой поход.

С нетерпением ждали моряки начала большого наступления. Никто на флотилии не знал, когда придет этот день. Но знали— он близок. Как близко время первой летней грозы…

Путь на Бобруйск

Жарко пригревало июньское солнце, и полуденной истомой было охвачено все: еще свежая, не подсушенная зноем листва прибрежного лозняка, невидимые пичуги, перекликавшиеся лениво, спокойная, без единой морщинки речная гладь, дальний лес, видный сквозь прозрачную, подрагивающую дымку…

На бронекатере, бортом прильнувшем к нависшему над водой кустарнику, полуденная жара чувствовалась вдвойне: сверху — от солнца, снизу — от накаленной рифленой стальной палубы. Прохлада воды, неслышно струящейся под бортами, почти не ощущалась. Только в тени от рубки было чуть прохладнее. Там и собралась почти вся команда «девяносто второго» — был час послеобеденного отдыха. Только что принесли свежие газеты — фронтовую и свою, днепровскую. Матросы вручили их парторгу отряда, командиру орудийного расчета Насырову:

— Читай, Набиулла, вслух!

— Сводку сперва!

Насыров развернул свежехрустнувший лист:

— Войска Ленинградского фронта вчера, десятого июня, перешли в наступление на Карельском перешейке…

— Живут же люди! — вздохнул Куликов, комендор со звездой Героя на форменке. — Воюют, наступают!

— Нетерпеливый ты, Алексей, — улыбнулся Насыров. — А еще разведчиком был.

— А правда, товарищ гвардии старшина первой статьи! — вмешался один из молодых, недавно присланных на корабль матросов. — Под Ленинградом зимой наступление было, весной из Крыма фашистов выгнали, на юге еще в марте за румынскую границу шагнули. А мы тут с прошлой осени на одном месте. Когда же наш фронт в наступление пойдет?

— Секрет Верховного Главнокомандования! — улыбнулся Насыров. — Я не посвящен. — И уже серьезно добавил: — Приказ может поступить в любую минуту…

Парторг не ведал, что в эту минуту приказ уже получен. О нем пока что знал один лишь командир, гвардии лейтенант Чернозубов. Сейчас он возвращался из штаба, куда вызваны были все командиры кораблей. Там приказали: подготовиться к походу, завтра выступаем. Но куда предстоит идти, как действовать — сказано не было. Чернозубов только догадывался, что речь идет о большом наступлении, которого все давно ждут. И, конечно, ему казалось, что в бой придется вступить без промедления, едва придут на новое место. И он все старался предугадать: какую задачу получит?

Лейтенант прекрасно знал команду, знал, кто чего стоит. Почти все уже побывали в боях, народ закаленный. А кто пороху еще не нюхал — таких немного, — будут равняться на ветеранов. Лейтенант был уверен, команда не подведет. Но сейчас, возвращаясь на корабль и собираясь объявить о полученном приказе, он в мыслях вновь проверял каждого.

Насыров… О нем подумалось прежде всего. Парторг, правая рука. Один из самых умелых во всей бригаде артиллеристов, командир расчета орудийной башни. Уважают Насырова в экипаже и любят. Любят за желание помочь, если у кого что не ладится, за то, что с ним легко говорить, даже о самом сокровенном. А уважают за то, что послужил и повоевал Набиулла, пожалуй, побольше, чем любой на «девяносто втором». Флотскую форму носит с тридцать шестого года. В первые же дни войны с крейсера «Красный Кавказ», на котором служил комендором, пошел в морскую пехоту. Хлебнул фронтового лиха на переднем крае и под Одессой, и в Севастополе. В гвардейском морском батальоне насмерть стоял среди развалин Сталинграда, ходил там в лихие матросские атаки. А когда стала формироваться Днепровская флотилия, вернулся к прежней специальности. И не просто хорошо свою службу несет — старается делать больше, чем от него требуется. Что-то придумал для увеличения скорострельности орудия. Вот только проверить на практике надо. Придется уже в бою. Команду парторг называет интернационалом. Действительно— русские, украинцы, чуваши, башкир, даже грек есть!

Мысли командира неожиданно переметнулись на Альку. С самого опытного моряка — на самого зеленого. Как быть с пацаном? Пулемет, правда, освоил. Но ведь еще и пятнадцати нет. И на берег не прогонишь…

Об Альке — юнге Олеге Ольховском — Чернозубов думал с особо теплым чувством. Заправский катерник из парнишки получится. Алька появился на катере, когда еще корабли были на Волге. А узнал о нем Чернозубов и того раньше. Когда после досрочного, по военному времени, окончания училища получил назначение на «девяносто второй», к нему стал часто наведываться механик отряда старший лейтенант Ольховский, чтобы на первых порах помогать молодому командиру. Они быстро подружились, хотя Петр Ефимович Ольховский был старше Чернозубова чуть не вдвое — настоящий, как говорится, просоленный моряк. Немало лет провел в плаваньях на торговых судах, служил на знаменитом ледоколе «Красин», ходил в Арктику, участвовал в спасении экипажа дирижабля «Италия». Хотя и немногословен был Петр Ефимович и не охоч рассказывать о своих плаваньях, но в свободную минуту под настроение мог и разговориться. При этом часто вспоминал своего сынишку Альку, который, бывало, как только отец возвращался из рейса домой, в Ленинград, набрасывался на него с расспросами.

Чернозубов знал, что Ольховский в первые же дни войны был призван на флот и вскоре потерял связь с семьей. Очень беспокоился, не погибли ли от обстрела или бомбежки в осажденном городе. И как счастлив был, когда получил письмо от жены! Оказывается, ей с сыном и маленькой дочуркой удалось эвакуироваться, поселились неподалеку от Костромы. Жена и сын писали, что тоже очень беспокоились о нем, думали, что погиб. Но однажды Альке на глаза попалась газета со статьей о моряках. Среди отличившихся в бою был назван и отец. Алька ликовал и тут же заявил матери: «Уеду на фронт, к папе! Не держи меня, я уже взрослый!» Жена с тревогой сообщала, что никак не может отговорить Альку, боится, что удерет. Петр Ефимович сразу же написал сыну, что для фронта он еще мал, пусть учится, помогает матери.

Летом сорок третьего, когда дивизион находился еще на Волге, к Чернозубову на причале однажды подошел мальчишка на вид лет тринадцати-четырнадцати и, козырнув по всей форме, спросил:

— Товарищ гвардии лейтенант! Не знаете ли, где найти гвардии старшего лейтенанта Ольховского?

— Зачем он тебе? — удивился Чернозубов.

— Это мой отец…

— Так ты Алька?

— А вы меня знаете?

— А как ты сюда попал?

Алька сбивчиво рассказал, что ему давно не терпелось стать моряком, как отец, воевать с фашистами на боевом корабле… И вот наконец он здесь, на Волге, где стоит флотилия…

Когда Чернозубов привел сына к Ольховскому, тот и обрадовался и рассердился. Но что делать? Отправить парня обратно — он, чего доброго, поедет устраиваться куда-нибудь на море…

Петр Ефимович отправился к командующему флотилией с просьбой зачислить сына юнгой на бронекатер № 92, к своему другу лейтенанту Чернозубову. Разрешение было получено, и Алька стал военным моряком. Да не просто моряком — на новенькой, только что полученной бескозырке его развевались черно-оранжевые гвардейские ленты!

Нечего и говорить, с каким рвением взялся парень за матросскую науку! Больше всего захотелось ему стать пулеметчиком. Ведь пулеметчик — на самом виду. Его броневая башенка имеет полный круговой обстрел, чего лишены на катере даже башенные орудия, пулеметчик ведет огонь самостоятельно, кроме него на катере никто не отражает атак фашистских самолетов. А какие пулеметы! Два спаренных ДШК, калибр двенадцать с половиной, стреляют и бронебойными, и зажигательными, даже по танкам можно бить!

На «девяносто втором» у юнги сразу нашлось много добрых наставников. Особенное внимание к парню проявлял Насыров. Научился Алька и с пулеметами управляться, овладел и мастерством сигнальщика. А как был горд, когда ему разрешили стать к штурвалу и самостоятельно повести корабль!

Завтра поход… Ждать ли на корабль Петра Ефимовича? Как механик отряда он может пойти на любом бронекатере. Но, вероятно, предпочтет «девяносто второй», как делал уже не раз. Все-таки хочется поближе к сыну быть в бою. А бой предстоит серьезный…

12 июня все корабли первой бригады, в течение двух месяцев действовавшей на Припяти, начали переход на Березину и через два дня сосредоточились там. Стояли в ожидании. На фронте все еще продолжалось затишье.

В Белоруссии фронт представлял собою гигантскую, далеко выдающуюся на восток дугу, южный конец которой упирался в Припять. Гитлеровцы старательно укрепляли свои позиции по всей этой дуге. Минные поля, проволочные заграждения, противотанковые препятствия, хорошо организованная система огня, многочисленных дотов и дзотов, казалось, позволяли гитлеровцам надеяться на неприступность своих рубежей. Местность также благоприятствовала обороне. Противник наверняка предугадывал, что Припять и Березина с их притоками будут иметь особо важное значение, знал о возрожденной Днепровской флотилии, которая доставила ему немало неприятностей в сорок первом году. И хотя доля флотилии в общей массе наших сил, сосредоточенных на фронте, была не так уж велика, противник, конечно, постарается сделать все возможное, чтобы воспрепятствовать действиям кораблей: взорвет мосты, заминирует воды, уничтожит указатели путевой обстановки, подготовит огонь по фарватерам…

Наступление четырех наших фронтов, вошедшее в в историю под именем операции «Багратион», началось 23 июня — через три года после начала войны. В сорок первом в такие же июньские дни механизированные орды фашистов ломились в глубь белорусской земли. Теперь пришел час возмездия.

Днепровская флотилия должна была содействовать войскам 1-го Белорусского фронта в наступлении вдоль Березины — на Бобруйск, вдоль Припяти — на Пинск и далее на Брест, к границе. Реки, по которым в сорок первом флотилии пришлось отходить, теперь стали дорогами наступления. Кораблям предстояло поддерживать артиллерийским огнем продвижение передовых частей, переправлять войска через реки, высаживать десанты…

Первая бригада располагала на Березине тринадцатью бронекатерами, десятью катерами-тральщиками, двенадцатью сторожевыми катерами и двенадцатью полуглиссерами. Восемь дней, прошедшие с момента прибытия бригады на Березину до начала наступления, были весьма напряженными. Проверялось оружие, механизмы, готовился личный состав. Партийные и комсомольские организаторы, активисты беседовали с каждым матросом, помогали людям подготовить к боевым действиям не только руки, но и сердца. Многие из днепровцев в эти дни подавали заявления о вступлении в партию: «Если придется погибнуть — считайте меня коммунистом».

Перед войсками, наступавшими вдоль Березины, стояла задача овладеть Бобруйском. Но сначала необходимо было преодолеть сопротивление крупных сил противника в сильно укрепленных оборонительных районах Здудичи и Паричи.

Дивизии одного из стрелковых корпусов с первого дня наступления были нацелены на Здудичи. Наступающих поддерживала артиллерия, в том числе корабельная. Но противник вводил в бой все больше танков и самоходных орудий. Стрелковые части несли большие потери и к исходу второго дня наступления вынуждены были остановиться. Тогда командир бригады капитан 2 ранга Лялько обратился к армейскому командованию с предложением прорваться по реке и высадить десант в Здудичах.

На подготовку десанта было дано все три часа…

Уже смеркалось, когда бронекатера отряда, которым командовал гвардии старший лейтенант Цейтлин, вышли к Здудичам, имея на борту два взвода автоматчиков, взвод минометов и пулеметный взвод — около сотни бойцов одной из стрелковых дивизий. В десант включалось и несколько моряков — состав корректировочных постов корабельной артиллерии.

Бронекатера шли против течения, оставляя за собой пенные буруны. Моторы работали на пределе. Надо было как можно скорее проскочить самое опасное место— где передовые позиции врага подходят вплотную к берегам. Рассчитывать, что противник будет застигнут врасплох и не успеет обстрелять корабли, не приходилось. Гитлеровцы знали, что вместе с нашими войсками действует флотилия.

Светлого времени оставалось немного, солнце все стремительнее уходило к синевшему впереди лесу — бронекатера шли словно вдогон ему, — с каждой минутой все больше набухало, наливалось краснотой. И вот ушло, расплылось, растаяло, оставив на меркнущем небосводе малиновый отсвет. Справа и слева, на фоне затянутого сумеречной дымкой прибрежного кустарника заискрились огоньки — вражеские пулеметы открыли огонь по катерам. Затем ухнуло раз за разом, блеснуло на берегу. Выше — прямой наводкой ударили пушки.

Удастся ли прорваться?

Эта забота жгла сейчас гвардии старшего лейтенанта Цейтлина. На нем лежала вся ответственность за успех дела. Больших потерь от пуль и осколков среди десантников не должно быть— бойцы находятся внизу, под палубой, а кому не хватило места, укрылись за орудийными башнями, за рубкой. Но если прямое попадание…

Вот оно! Громовый удар, ослепительная вспышка, вмиг заполнивший рубку удушливый запах тротиловой гари…

Цейтлин, на секунду приоткрывший дверь рубки, чтобы посмотреть, не нарушился ли под огнем строй кораблей, не сразу понял, что ранен. Но сразу стало тяжело дышать, тело сделалось непослушным. Потом в правом боку стало нестерпимо жечь. Цейтлин почувствовал — ноги уже не держат. Тяжело навалившись на дверь, слабеющим голосом сказал гвардии лейтенанту Златоустовскому, командиру катера:

— Принимайте команду, лейтенант! — и, зажимая рану, рухнул на железо палубы.

Подбежал кто-то из матросов:

— Куда ранены, товарищ старший лейтенант? Сейчас перевяжем…

Златоустовский принял командование отрядом, по его приказу, переданному по радио, бронекатер № 14 вырвался вперед, обгоняя остальные корабли. За кормой «четырнадцатого» возникло непроглядное густое белое облако дымовой завесы, оно быстро расстилалось по воде.

Где-то за пеленой завесы продолжали стучать вражеские пулеметы, гулко били пушки, но противник стрелял уже вслепую. На миг, когда дым нанесло на катер, Златоустовский забеспокоился — не сбиться бы с курса в этой молочной мути. Потеряет направление головной корабль— потеряют и остальные…

Но рулевой уверенно держал штурвал, дым отнесло в сторону. Вот-вот слева по борту должны открыться Здудичи. Вражеский передний край, сквозь который только что прорвались, проходит по юго-западной окраине этого населенного пункта. Вечерняя синева затянула реку. Но корабли еще видны на потускневшем зеркале воды. Слева, в расплывчатой полосе прибрежных зарослей снова замельтешили вспышки. Пули ударяются в броню, рикошетируют, проносятся над палубой. Но уже дана команда «Влево, все вдруг!» Головной корабль, а за ним и остальные, круто разворачиваются к берегу.

— Так держать! — командует Златоустовский рулевому. В смотровой щели прямо по курсу становится виден надвигающийся берег с точечными прерывистыми вспышками пулеметного огня.

Корпус бронекатера вздрагивает. На баке, перед башней палуба озаряется багровой вспышкой — выстрелило орудие. Сквозь гул моторов, сквозь шум воды, разваливаемой надвое форштевнем стремительно идущего катера, доносятся гулкие удары пушек других кораблей.

Натренированные в стрельбе с хода комендоры бронекатеров метко бьют по вражеским пулеметам. Туда же, в прибрежные кусты, вонзаются пунктиры трасс крупнокалиберных пулеметов. И смолкают одна за другой огневые точки врага.

Катера уже у берега, с ходу высаживаются стрелки, минометчики, пулеметчики. Слышно, как в темном кустарнике порывисто, нетерпеливо потрескивают короткими очередями автоматы, бухают гранаты…

Отвернув от берега, катера ложатся на обратный курс. Спешат за пополнением.

Вскоре от командира десанта в штаб поступает радиограмма: захвачены три ближние к берегу траншеи противника, десант закрепился в них, но подвергается сильному минометному обстрелу, противник пытается обойти группу с флангов, взять в клещи, сбросить обратно в реку. Срочно нужны подкрепления, патроны, гранаты, требуется поддержка артиллерийским огнем.

Полуночной тьмой скрыты и берега, и фарватер. Лишь суматошный, недолговечный свет ракет обозначает передний край возле Здудичей.

К Здудичам по ночной реке, перечеркиваемой разноцветными трассами пуль, спешат маленькие катера-тральщики. Они не имеют брони, на каждом только один пулемет. Чуть выше места, где высадилась первая группа десанта, река от берега до берега перегорожена бонами — тросами и цепями, растянутыми на больших, как бочки, железных поплавках. Тральщики должны проделать проходы в боновых заграждениях. Только после этого бронекатера смогут подойти непосредственно к Здудичам и поддержать десант своим огнем. А пока снова устремляются к плацдарму с сотней автоматчиков — группой второго броска.

Несмотря на противодействие врага, в два часа тридцать минут подкрепление было высажено. Тем временем корабли, прошедшие через подготовленные тральщиками проходы в бонах, маневрируя возле Здудичей, повели интенсивный огонь.

Гитлеровцы вынуждены были отвлечь часть сил для противодействия десанту и кораблям. Это очень помогло стрелковой дивизии, наступавшей на Здудичи с фронта. На рассвете наши части овладели этим опорным пунктом противника.

Дальнейшее наступление развивалось особенно успешно по левому берегу Березины. Опасаясь быть обойденными и отрезанными, находившиеся на этом берегу гитлеровцы устремились к мосту, наведенному ими возле Паричей. Танки, автомашины, бронетранспортеры вперемешку с тысячами солдат, непрерывной вереницей, теснясь, то и дело сбиваясь в «пробки», валили через мост.

Не дать противнику перейти через Березину— такую задачу поставило командование второму гвардейскому дивизиону, корабли которого уже несколько раз прорывались вверх по реке в направлении Паричей, поддерживая огнем наступающую пехоту. Командир дивизиона капитан 3 ранга Песков решил послать к паричской переправе отряд гвардии старшего лейтенанта Плехова — четыре бронекатера. Выбор был не случаен: все командиры кораблей отряда Плехова были опытными, отважными моряками.

Отряд вышел ранним утром. До Паричей по реке надо было пройти более двадцати километров, местами под огнем. Отряд Плехова шутники прозвали «отрядом войны»; номера бронекатеров в нем по случайности совпадали с годами войны. Концевым шел «сорок первый» под командой лейтенанта Николаева, впереди «сорок второй» лейтенанта Жиленко, между ними — «сорок третий» и «сорок четвертый» лейтенантов Евгеньева и Захарова.

В свете утра катера, идущие серединой фарватера, были видны противнику как на ладони. Враг прицельно бил по ним из пушек и минометов, замаскированных в прибрежных зарослях. А ответный огонь вести было трудно: только по вспышкам в листве и за камышами, подступавшими к самой воде, можно было угадать, где замаскированы орудия. Тем не менее комендорам удалось подавить не одну батарею противника.

Помогая отряду, по противнику, пытавшемуся перекрыть реку огнем, стреляли и другие корабли, в том числе «девяносто второй». Насыров, через башенный перископ следивший за берегом, первым заметил вражескую пушку за полосой кустарника. Конная упряжка мчала ее рысью — очевидно, фашисты хотели спешно выдвинуться на позицию, с которой удобнее стрелять по кораблям. Насыров дал команду заряжающим, навел орудие, нажал на спуск.

— С первого выстрела! — воскликнули комендоры.

В черном дыму разрыва метнулись лошади, подпрыгнула и завалилась пушка, солдаты попадали, бросились кто куда.

— Огонь!

Снова вздрогнула башня, снаряд разорвался впереди бегущих гитлеровцев.

Четыре бронекатера преодолели завесу огня перед позициями противника, прошли передний край. Гитлеровцы, поняв, какую опасность представляет прорыв в их тылы советских кораблей, спешно подтянули к реке танки и новые батареи.

Потом, когда все кончится, будет подсчитано: на этом, последнем отрезке пути по четырем бронекатерам отряда Плехова стреляло не менее двадцати вражеских орудий и несколько танков.

Уже не раз попадали снаряды в корабли. Было вполне вероятно, что не каждому из них удастся дойти до переправы. Но пусть дойдут не все. Пусть и те, кто дойдет, не вернутся. Приказ гласил: «Любой ценой прорваться к переправе!» Любой…

И бронекатера прорвались.

Они неслись напрямую к мосту. По нему сплошной массой бежали гитлеровские солдаты, прогибая настил, катили танки, ползли, то набирая ход, то останавливаясь, огромные военные грузовики.

При виде стремительно приближающихся кораблей с нацеленными орудиями вся эта масса людей и машин панически заметалась.

— Огонь!

Ударили орудия носовых башен. На мосту вспыхнули разрывы. Загорелся грузовик, сбились в кучу солдаты, некоторые попрыгали в воду, остальные, расталкивая друг друга, побежали вперед, спеша достичь берега.

Ведя огонь с хода, катера продолжали приближаться.

Возле них все чаще вздымались столбы воды, свистели, жужжали, звенели, ударяясь о броню, осколки. Содрогнулся от прямого попадания корпус «сорок первого». Снаряд пробил борт, влетел в машинное. Старшина группы мотористов, парторг отряда мичман Дуда был ранен в бедро. Удушливый дым заполнил помещение. «Пожар! В машинном пожар!» Дуда поспешно отер руку, которой зажимал рану. Сильнее боли была тревога, что сейчас вспыхнет горючее и тогда конец кораблю…

Дуда понял, что перебило трубопровод, по которому горючее поступает в моторы. Надо успеть перекрыть трубопровод, сбить пламя. От удушливого дыма и жара сознание мутилось. Может быть, никого из товарищей уже нет в живых, надо успеть, пока держат ноги, пока слушаются руки, скорее, скорее…

Почти ничего не видя в дыму, он прощупал опасно нагревшийся трубопровод, нашел поврежденное место. Оттуда тугой струей било горючее. Крикнул, призывая на помощь, но не услышал собственного голоса. В одно мгновение — в машинном он умел действовать и с закрытыми глазами — нашел нужный инструмент, перекрыл трубопровод. Но тут в лицо пахнуло жаром. Дуда нашарил на стенке огнетушитель, направил струю пены вниз, откуда взбегало пламя. И только когда огнетушитель сработал до конца, выпустил его из рук и, теряя последние силы, упал…

Мотористы — они были живы и тоже боролись с огнем — бросились к своему командиру, хотели его вытащить наверх, но Дуда отстранил их:

— Тушите огонь!

Совсем ослабевший от потери крови, он еще продолжал отдавать распоряжения.

По бронекатеру, потерявшему ход, противник усилил огонь, снаряды ложились все ближе. Минута, другая — и неминуемы новые попадания…

Но закон боевого братства — не оставлять товарищей в беде. Гвардии лейтенант Евгеньев, командир «сорок третьего», к тому времени успевшего подбить на берегу танк и заставившего замолчать батарею, круто развернул свой корабль. Через несколько минут он был рядом с «сорок первым», взял его на буксир. Вывел потерявший ход катер из-под огня и вновь поспешил к переправе.

Обстрел со стороны противника усилился. Снаряд угодил в машинное катера Евгеньева. Повторилось то же, что произошло с «сорок первым». Из перебитого трубопровода хлынуло горючее, возник пожар. С огнем мотористы справились быстро. Но устранить повреждения, запустить моторы — дело, требующее времени.

— Поставить дымовую завесу! — скомандовал Евгеньев.

Катер окутался густым дымом, противник перестал стрелять по нему. Возможно, решил, что корабль горит, — зачем напрасно тратить снаряды?

А в машинном тем временем шла лихорадочная работа. Прошло несколько минут, и из дымового облака на полном ходу вынесся целый и невредимый корабль. Устремился опять к переправе.

Бронекатер Евгеньева сумел вновь прорваться через завесу огня, с хода ударил по въезду на мост, где скопились вражеские солдаты и машины. Загорелся танк, замерли два полугусеничных тягача с пушками на прицепе. Выпустив несколько снарядов, катер круто повернул назад. Именно такой тактики — поочередно прорываться к переправе, бить по ней и быстро уходить, чтобы не дать противнику пристреляться, — советовал придерживаться командир дивизиона, когда напутствовал отряд перед выходом в бой.

В течение трех часов бронекатера, прорываясь к переправе, наносили молниеносные удары. Уходили одни, тотчас же появлялись другие. Не давали врагу ни минуты передышки. На помощь четырем катерам отряда Плехова подоспели другие. Под конец к переправе прорвался «четырнадцатый» под командой гвардии лейтенанта Корочкина. Он был вооружен не только пушкой и пулеметами, но и установкой реактивных снарядов. Залп катерной «катюши» вызвал у противника еще большую панику. Гитлеровцы разбегались, бросая машины и орудия. Мост опустел, в нескольких местах он дымился, в настиле зияли провалы…

Переправа практически перестала существовать.

Это помогло нашим войскам быстрее продвинуться к Паричам и овладеть ими к концу дня.

Вошли в Паричи и корабли. С борта сносили раненых, павших в бою. Команда «сорок четвертого» провожала в последний путь старшину 1 статьи Чичкова, командира носовой башни. Во время боя у переправы коммунист Чичков получил тяжелое ранение. Истекая кровью, которую не смогла остановить наложенная наспех повязка, он не оставил своего поста. Еще один снаряд, пробивший борт под башней, нанес отважному моряку новую рану, которая оказалась смертельной…

Пробоины, вмятины на броне, черные подпалины на бортах и надстройках, покореженные поручни, перебитые фалы, иссеченные осколками палубы, пробитые во многих местах вымпела и флаги — такой вид имели бронекатера, вошедшие в Паричи после боя у переправы. Надо было пополнять боеприпасы и горючее, срочно исправлять повреждения, восполнять потери в людях.

А время не ждало. Дивизии, сломившие вражескую оборону перед Паричами, преследуя отходящего противника, продолжали наступать вдоль Березины на Бобруйск. Они, как и прежде, нуждались в помощи моряков.

К концу дня 27 июня, продвигаясь вверх по Березине и поддерживая огнем наступающие войска, бронекатера подошли к Бобруйску на дистанцию выстрела корабельных орудий — до города оставалось не более восьми километров. Не только огонь врага пришлось преодолевать им на этом пути. Опасность представляли и те препятствия, которыми фашисты перекрыли фарватер. На этот раз не просто боновые заграждения. На бонах были установлены скрытые под водой мины.

Но и эти преграды были одолены.

Утром 29 июня приблизились к южной окраине Бобруйска. В голубое небо над городом вползали, сливаясь в сплошную темную тучу, дымы пожаров. Выше серебристыми искрами проносились самолеты. Не понять, где свои, где чужие, — шел ожесточенный воздушный бой.

Чем ближе город, тем гуще встают пенные столбы от летящих навстречу кораблям вражеских снарядов и мин, больше всплесков от осколков и пулеметных очередей. Но катера упорно идут к причалам. Уже разведаны и намечены цели. Башенные орудия бьют по огневым точкам на берегу, по видным издалека штабелям ящиков с боеприпасами, по портовым пакгаузам и стоящим возле них большим крытым грузовикам. Косматое пламя взвихривается над крышей одного из пакгаузов. Видно, как вспыхивает возле него груженная боеприпасами машина, взрывается, разбрасывая ошметки огня…

Противник пристрелялся к катерам. Сейчас накроет… Круто развернувшись, корабли уклоняются от огня. Вновь возвращаются на курс и идут вперед.

Несколько раз в этот день прорывались моряки к городу, поражая врага своей дерзостью. Под вечер получили новую, еще более трудную задачу: пробиться к железнодорожному мосту, не дать противнику использовать его для переброски войск.

Быстро меняя курсовые углы, сбивая противнику наводку, первым к мосту проскочил под неистовым обстрелом бронекатер № 93 гвардии лейтенанта Калиуша. Калиуш знал, что вырвавшись далеко вперед, он навлекает на себя весь огонь вражеских батарей, прикрывающих мост. Но отважный офицер обдуманно шел на риск. Вода, взметенная разрывами, обрушивалась на палубу, броня звенела от ударов осколков и крупнокалиберных пуль, корабль качало на поднятой разрывами волне. Калиуш упрямо пробивался к мосту. Уже отчетливо видна его темная громада, нависшая над сверкающей рекой. Видно, как за решетчатыми перилами мелькают силуэты бегущих солдат, ползут тягачи с орудиями на прицепе, угловатые, похожие на гробы, бронетранспортеры. Видно, как там, где мост упирается в берега, все чаще вспыхивают дымки орудийных выстрелов. Вражеская артиллерия бьет уже прямой наводкой. Бронекатер отвечает, но силы неравны — одна корабельная семидесятишестимиллиметровка против двух батарей. Надо стрелять споро и точно…

Чтобы лучше видеть цели, Калиуш вышел из рубки. В ту же минуту ослепительно белое пламя вспыхнуло на палубе возле носовой башни. Лейтенант потерял сознание. Очнувшись и чувствуя в голове оглушительный звон, подумал: «Надо держаться! Надо до конца выполнить задачу…».

Пока вражеские батареи сосредоточивали всю силу огня на дерзком корабле, в одиночку вырвавшемся вперед, другие бронекатера, заняв удобные позиции, начали обстрел моста. В их числе был и «девяносто второй» гвардии лейтенанта Чернозубова. Лейтенант вел свой корабль серединой фарватера, но когда в левый борт со звонким щелканьем ударили пулеметные очереди и почти перед самым форштевнем начали шлепаться мины, решил пойти на сближение с противником. Катер резко взял влево, пошел вдоль берега, стараясь держаться в мертвом пространстве. Почти вплотную к воде спускалась каменная развалившаяся ограда городского кладбища. Чернозубов припал к смотровой щели, сквозь бинокль вглядываясь в зеленую листву меж надгробьями. Пулеметы врага где-то здесь, а чуть дальше на кладбище или сразу за ним должны стоять и минометы…

Так и есть! Лейтенант увидел вспышки частых выстрелов в полутьме между двумя памятниками. В кустах замаскирован пулемет. А левее еще один…

— Миномет противника бьет из-за часовни! — донесся звонкий мальчишеский голос.

Это докладывал юнга Олег Ольховский, стоявший в пулеметной башенке над рубкой.

— Бей по пулеметам! — скомандовал Чернозубов. И тотчас же басисто заговорили крупнокалиберные ДШК.

«Ликует Алька! — улыбнулся лейтенант. — Впервые доверили парню стрелять из пулеметов в бою…».

По часовне ударило орудие носовой башни. Затем расчет Насырова послал снаряд в немецкую пушку за деревьями на краю кладбища. Она успела выстрелить по «девяносто второму», но снаряд лишь скользнул по литой броне башни. Чернозубов сманеврировал, сбив наводку вражеским артиллеристам. Считанные минуты длился поединок между орудием «девяносто второго» и немецкой пушкой на кладбище. Пушка замолчала.

Замолкли один за другим и пулеметы, бившие из-за памятников. А вскоре на кладбище стали рваться снаряды, посланные другими кораблями.

Солнце уже опускалось к горизонту, затянутому дымом пожаров. «Девяносто второй», закончив бой, вместе с другими кораблями подходил к причалам бобруйской пристани. В городе были уже свои. По улицам усталым шагом двигалась пехота, обозники погоняли лошадей, поспешая куда-то.

Чернозубов вышел из рубки. Навстречу из башни поднялся Насыров — потемневшее от порохового дыма лицо, на лбу, под сдвинутой на затылок мичманкой поблескивают капельки пота.

— Ну что, парторг? — весело спросил лейтенант. — Сколько на вашем счету?

— Кой-что есть! — со свойственной ему обстоятельностью доложил Насыров. — Если все, что нам под Бобруйском досталось, посчитать, с этой пушкой, которая на кладбище, — три орудия. Да еще минометов несколько… Ну и пехоты фашистам поубавили взвода на два. — А что, товарищ гвардии лейтенант, хорошую позицию на кладбище фашисты нашли. Никуда и тащить не надо!

Насыров увидел юнгу — тот деловито копошился в башенке, протирая пулемет.

— Эй, Алька! — окликнул, — А сколько фрицев на твой счет записать?

— Не считал… — отмахнулся Олег. Но тут же добавил с горделивой скромностью: — Я же стрелял, когда было считать?

— Скромничаешь, — рассмеялся Чернозубов. — Я же видел в бинокль, сколько ты накосил!

— Может, и больше сумел бы, да патроны кончились, лент снаряженных не осталось.

— Потом еще, кажется, из автомата стрелял?

— Стрелял… Берег-то близко, и из автомата не промахнешься. Только всего два магазина было…

— А где автомат раздобыл?

— Трофейный. Еще в Здудичах припас. Думал, может в десант придется…

— Запасливый парень! — похвалил лейтенант. — Береги, может еще понадобится.

— А куда теперь, товарищ гвардии лейтенант? Я по карте смотрел — по Березине можно за Минск пройти.

— Куда прикажут. Может, обратно на Припять…

Предположение Чернозубова оправдалось. После того как Бобруйск был взят и окруженные в нем восемнадцать тысяч гитлеровцев сдались в плен, последовал приказ: кораблям немедленно возвращаться на Припять.

Бригада уходила из Березины уже не просто первой бригадой. За участие в этих боях она получила наименование Бобруйской.

Возвращение в Пинск

Ни дня на передышку. А как она была бы нужна! Исправить повреждения, хоть немного отдохнуть командам… Но днепровцы знали: в Белоруссии на широком, в несколько сот километров, фронте нарастающим темпом идет наступление. Не помышляют сейчас об отдыхе ни пехотинцы, ни артиллеристы, ни танкисты, ни зенитчики. Все охвачены единым порывом — вперед, к границе! Вышвырнуть захватчиков с родной земли!

Как само собой разумеющееся восприняли в первой бригаде приказ о перебазировании на Припять. Выше Бобруйска по Березине судоходного пути нет. А на Припяти найдется дело.

Старые днепровцы, правда их осталось совсем немного, помнили июньские и июльские дни сорок первого, помнили Пинск…

Туров, Давид-городок, Лунинец… Этими памятными местами шли теперь корабли первой бригады, чтобы присоединиться к силам флотилии, уже наступающим в направлении Пинска.

Флотилия собиралась в единый кулак. Ей первой из речных флотилий выпало на долю принять участие в операции нескольких фронтов, действовать на направлении главного удара. И эта почетная роль будет предоставлена днепровцам еще не раз…

В жаркие июльские дни и ночи много работы было у моряков. Корабли ходили в разведку, прорываясь в тыл врага, переправляли через Припять и ее притоки пехоту и артиллерию, танки и автомашины на паромах, совершали артиллерийские налеты. Армейское командование не раз благодарило днепровцев за помощь.

Продвигаясь вдоль Припяти, войска все ближе подходили к Пинску. Свои основные силы гитлеровцы сосредоточили северо-восточнее Пинска, откуда подходят железная и шоссейная дороги. Предполагали, что именно отсюда будет наноситься основной удар: на других направлениях город защищен лесами и непроходимыми болотами. Припять с низкими и топкими берегами также считалась преградой для наступающих войск. Противник не предполагал, что с реки может быть высажен большой десант в центр группировки, удерживающей город. Речные десанты на Припяти и Березине до этого носили в основном разведывательный характер.

Именно поэтому, рассчитывая на внезапность, командование 61-й армии приняло решение высадить крупный десант непосредственно в город. Двум стрелковым полкам и кораблям первой бригады под командованием капитана 1 ранга Лялько предстояло осуществить самую крупную десантную операцию из всех, какие приходилось осуществлять речным флотилиям.

В первом эшелоне должны были пойти семь бронекатеров и пять катеров противовоздушной обороны. Для артиллерийской поддержки выделялись шесть бронекатеров и плавбатарея. Во второй эшелон было назначено десять сторожевых катеров. Кроме того, в десанте участвовало шесть полуглиссеров для разведки, четыре катера-дымзавесчика, несколько катеров-тральщиков, чтобы обезопасить путь по реке.

Обычно при подходе десанта к месту высадки армейские батареи и корабли открывают огонь. На этот раз было решено высаживать части без артподготовки, чтобы застать противника врасплох.

11 июля командиры кораблей, назначенных для прорыва в Пинск, получили боевой приказ. Получил его и командир «девяносто второго» гвардии лейтенант Чернозубов. Ознакомил с приказом Насырова.

— Надо собрать коммунистов! — решил тот.

— Собирайте!

Выступая перед коммунистами катера, Чернозубов подчеркнул:

— Дело необычное. Ходили мы с десантами, но, как правило, высаживали, где противника на берегу нет. А теперь — прямо в пасть врага, будем швартоваться к причалам. На подходе нас, может, и не успеют обстрелять, зато на отходе — обязательно. А за ночь придется не один раз в Пинск пройти. Все до мелочи надо предусмотреть, ко всему быть готовыми. Срок невелик. Нельзя терять ни минуты.

— Ну что ж, — сказал Куликов, комендор расчета Насырова. — Наша башня готова. Будем бить фашистов как надо!

— С любовью и со злостью! — дополнил слова своего заместителя парторг. — С любовью к Родине, со злостью к фашистам. К ним каждый из нас счет имеет. И общий, и личный. Про меня знаете — отца моего искалечили… Буду бить гадов, пока их видят глаза, пока руки действуют.

Недолгим было это собрание. Клятвой звучали слова коммунистов.

Вечером к Чернозубову подошел Алька.

— Как думаете, когда Пинск возьмем, можно мне будет заявление в комсомол подавать?

— Подавай сейчас! Четырнадцать тебе уже есть?

— Я в бою хочу себя показать!

— Так уже показал, когда Бобруйск брали. А в Пинск…

— Не хотите меня брать? — заволновался Алька.

— Куда от тебя денешься, — вздохнул командир. Не хотелось ему снова подвергать парнишку смертельной опасности…

В полночь бронекатера отправились вверх по Припяти к Пинску. «Девяносто второй» шел в передовой группе с десантниками на борту. Сзади следовали бронекатера с орудиями, минометами, боеприпасами…

Корабли шли без огней. Выхлопные трубы отведены в воду, чтобы заглушить шум моторов. Чернозубов стоял на палубе возле рубки, до боли в глазах всматриваясь в подернутый ночным сумраком фарватер, поминутно указывая рулевому, как держать курс. Настороженно прислушивался. В любую секунду мог прогреметь пушечный выстрел, пулеметная очередь, На левом, болотистом берегу вряд ли есть противник, но справа… На подступах к городу с востока наверняка расположены огневые точки. Не за корабль беспокоился — за десантников. Всех внизу, под палубой, не уместишь, с пулеметами, с противотанковыми ружьями. Много людей на корме сбились в плотную кучу, рассредоточиться негде. Если с берега ударят пулеметы, могут быть большие потери… Конечно, комендоры не замешкаются. И Алька в своей башенке наготове. Рад парень, вместе с отцом в этот раз в бой идет. Вон он, Петр Ефимович, рядом в рубке.

Кажется, проскочили!

Справа уже должна быть восточная окраина Пинска. По-прежнему темно и тихо. Не ждут гитлеровцы опасности с реки! Только бы успеть подойти к причалам…

— Право руля! — чуть не шепотом командует Чернозубов рулевому в рубку. Потом выходит на середину палубы и громче: — Десанту — приготовиться!

Зашевелились сбитые на корме в плотную массу десантники. Наверно, и без команды поняли, что наступает решающая минута. Успеют ли высадиться, или берег захлещет прорезающим тьму огнем, придется круто разворачиваться, уходить?

Впереди из слабо колеблемого ночным ветерком тумана быстро проступала узкая темная полоса берега над нею возникали смутные, словно размазанные, очертания крыш, они едва прорисовывались на фоне неба, чуть посветлевшего перед рассветом. И — ни выстрела с той стороны. Даже удивительно! Неужели немцы не предполагают, что могут получить удар здесь, в нескольких километрах позади передовой? А вдруг это — обманчивая тишина?

Слева из полумрака выступает что-то угловатое, кажется, полузатопленная баржа. Правее невысокий, круто обрывающийся к воде участок берега, чуть светлеет под ним узенькая полоска песка. Туда!

Приглушены моторы, их почти не слышно. Катер, чуть вздрогнув, останавливается.

— Десанту на берег!

Через минуту, когда на корабле не остается ни одного десантника, Чернозубов дает команду:

— Лево руля! Полный вперед!

«Девяносто второй» ложится на обратный курс.

Небо на востоке, куда теперь по течению идет корабль, все более светлеет. Короткая июльская ночь близится к концу. Сдвинув фуражку к затылку, Чернозубов тыльной стороной ладони отирает вспотевший лоб и, зябко передернув плечами, говорит стоящему рядом Ольховскому:

— Оказывается, прохладно… А то все в жар кидало.

— Кинет! — улыбается Ольховский.

В те минуты, когда «девяносто второй» и другие бронекатера полным ходом шли вниз по Припяти за подкреплением десанту, группы первого броска были уже вблизи центра города. Десантники, среди которых находились и моряки — корректировщики огня корабельной артиллерии, и морские пехотинцы-автоматчики, быстро продвигались вперед, пользуясь тем, что противник захвачен врасплох. При высадке десантникам не было оказано почти никакого сопротивления.

Солнце едва осветило вершины деревьев, меж домами и у заборов еще лежали ночные тени. Быстро перебегая от стены к стене, от дерева к дереву, дворами и переулками пробирались к центру старшина 1 статьи Канареев и краснофлотцы Куколевский и Кириллов. Уже не в первый бой три друга шли вместе. Они получили от командира особую задачу: проникнуть как можно дальше в город, поднять там шум, вызвать панику.

Где это лучше сделать?

Пробежав безлюдный двор, выглянули из ворот.

Прямо перед ними находился сквер. Над вершинами его деревьев в утреннем небе четко вырисовывался острый, как стрела, шпиль колокольни костела. Под старыми густолиственными тополями было сумрачно, сюда не проник еще свет начинающегося утра.

— За мной! — шепотом скомандовал Канареев. Все трое мигом перебежали расстояние между воротами и сквером, присели под деревьями.

— Видите? — показал старшина. Он первым заметил в конце сквера большое двухэтажное здание. Меж деревьями можно было разглядеть широкие застекленные двери, над ними — вывеску на немецком языке. У входа в здание стояло несколько мотоциклов с колясками.

— Там кто-то есть! А ну-ка, глянем!

Осторожно, прячась за тополями, они подобрались к зданию. Теперь можно было разглядеть и вывеску. На ней готическими буквами было написано: «Casino».

Обойдя вход, три моряка подкрались к боковой стене с несколькими окнами, затянутыми черными маскировочными шторами. Прячась в еще густой тени, перебежали вплотную к стене.

— Слышите? — шепнул Канареев товарищам. — Поют!

Из-за окон действительно доносилось нестройное пение хором. Различались отдельные пьяные голоса, кто-то лихо бренчал на рояле.

Канареев приподнялся, заглянул в окно, где под маскировочной шторой оставалась узкая, желтовато светившаяся щель.

— Офицерье! — И тихо скомандовал: — Противотанковыми!..

Звон разбиваемых стекол, взрыв, другой, третий… Испуганные крики, тугие клубы дыма из расхлестанных окон…

Три моряка, отбежав в сквер, залегли, вжавшись в упругую, пахнущую росой траву. Увидели: из дверей казино выбегают гитлеровцы.

— Давай! — Канареев вскинул свой ППШ. По дверям ударили три автомата.

— А теперь отползай!

В то же время, когда Канареев с товарищами пробирался к казино, к центру шла, до поры не обнаруживая себя, другая группа моряков-десантников. Осторожно заглянув в один из дворов, они заметили, что возле наглухо закрытых дверей большого здания стоит немецкий часовой. Что там? Окна первого этажа оплетены колючей проволокой, за нею бледные пятна лиц. Моряки присмотрелись — изможденные, обросшие люди…

— Да это же наши!

Часовой у дверей встревоженно озирался: услышал донесшийся издали звук пулеметной очереди. Заметно волновались и пленные, теснились у окон, прислушивались.

Было неизвестно, есть ли поблизости другие гитлеровцы, кроме часового.

— Поглядывайте! — предупредил краснофлотец Фирсов товарищей. — Прикроете в случай чего. А я — часового сниму!

Краем двора он стал подкрадываться к часовому. Тот заметил моряка, шарахнулся к стене, вскинул винтовку. Но Фирсов выстрелил первым.

Изнутри в запертую дверь застучало множество кулаков, в окнах замелькали возбужденные лица, послышались крики:

— Товарищи! Товарищи!

Моряки бросились к дверям, навалились на них, с треском распахнули. Изможденные люди в распоясанных рваных гимнастерках, босые и в самодельных обувках повалили наружу.

— Спасибо, братишки! Выручили нас!

Первый выбежавший из дверей пленный схватил винтовку, валявшуюся возле убитого часового.

— И нам оружие дайте! — просили остальные. — Хотим с вами вместе бить врага!

Сто восемьдесят пленных освободили моряки.

Видя, что советские бойцы действуют уже в центре города, враг не сразу сориентировался, в каком направлении ему нужно контратаковать. А основные группы десантников, пользуясь этим, продвигались от прилегающих к реке кварталов города к центру. Но продвижение становилось все более трудным. Противник уже подбросил снятые с передовой самоходки и танки, пехоту на машинах.

Начался тяжелый, затяжной уличный бой. Кое-где десантникам пришлось отойти на более защищенные позиции. Значительная часть заняла оборону в городском парке, в хорошо оборудованных траншеях, приготовленных гитлеровцами для себя. Несколько моряков засели в построенном немцами доте.

Пехота противника при поддержке танков и самоходных орудий предпринимала атаку за атакой, пытаясь сбросить десант в реку. Но десантники стояли насмерть. Перед позицией, которую занимали краснофлотцы Ловцов, Максимов и Фрид, появилось самоходное орудие «фердинанд». Три моряка поднялись ему навстречу с противотанковыми гранатами в руках. Они погибли, но подорвали самоходку. Их товарищи удержали рубеж.

Десантники ждали: вот-вот придет помощь. Но не легко было ей прийти.

Когда бронекатера со вторым эшелоном десанта появились на подходе к городу, подтянутая противником артиллерия открыла сильный и точный огонь: уже давно рассвело, и корабли на реке представляли собой хорошо видные цели. Идти напролом — значило погубить и корабли, и десантников. Корабли вынуждены были маневрировать, сворачивать, когда перед ними вставал сплошной лес водяных столбов. Высаживать десантников приходилось не доходя до порта — у восточной окраины города или напротив него, на южном берегу, откуда бойцы пытались переправиться в город на лодках и плотах.

Только двум катерам, «девяносто второму» и «сорок третьему», удалось пробиться сквозь огневую завесу.

На катере Чернозубова, шедшем головным, враг сосредоточил всю силу огня. Когда корабль уже разворачивался, чтобы ошвартоваться у причала, у левого борта разорвался снаряд. Взрывной волной вышибло дверь рубки, Чернозубова сбросило в воду. Матросы тотчас же вытащили своего командира. Но он не мог стоять на ногах, был почти без сознания — получил сильную контузию. Командование кораблем принял механик отряда, старший лейтенант Ольховский. Он приказал рулевому, который тоже был оглушен, но не оставил штурвала, резко сменить курс, чтобы сбить наводку вражеским артиллеристам.

Рулевой не успел повернуть штурвала — по катеру прошла пулеметная очередь, и пуля, влетевшая в развороченную дверь рубки, насмерть сразила его. К штурвалу бросился Ольховский. Но схватиться не успел — в грудь ему ударил осколок. Ольховский упал на палубу, штурвал подхватил другой…

Алька из своей пулеметной башенки видел, как рухнул отец. Не помня себя, мальчишка бросился к нему:

— Папа! Папа!

По лицу его текли слезы, он не замечал их…

В минуту, когда «девяносто второй» уже приближался к причалу, на его корме разорвалась мина. Несколько десантников было сражено, остальные, не дожидаясь команды, прыгали с борта на берег, а то и прямо в воду, стремительно бежали к приземистым складским зданиям, за которыми перекатами шла сильная пулеметная и автоматная стрельба: там, на городских улицах, первая группа десанта вела тяжкий бой с наседавшим врагом.

На подходе к месту швартовки Насыров открыл огонь из своего орудия по самоходкам, медленно переползавшим за ближними зданиями. Он не мог с определенностью сказать, удалось ли подбить хотя бы одно орудие, но был уверен, что его снаряды заставляют вражеских самоходчиков стрелять с оглядкой. Чем ближе подходил «девяносто второй» к месту высадки, тем виднее становились цели. Расчет работал в самом высоком темпе. Не успевала вылететь из казенника дымящаяся гильза, как проворные руки заряжающего вставляли новый снаряд, лязгал затвор. Насыров на секунду-другую припадал к окуляру прицела, гремел выстрел… Вентиляция не успевала отсасывать пороховые газы, которые вырывались из казенника. В башне нечем было дышать, но темп стрельбы все нарастал.

Орудие било по самоходкам, то и дело высовывавшим свои стальные хоботы из-за углов зданий, било по вражеским пулеметам, стрелявшим вдоль берега, во фланг десантникам, по минометам, установленным за пакгаузами возле портовой железнодорожной ветки…

Когда бронекатер коснулся обшарпанных бревен причала и последние десантники покидали корабль, Насыров сквозь трескотню выстрелов и грохот разрывов услышал крик Альки. Выглянул из башни, увидел, что парень, припав к неподвижно лежащему на палубе отцу, трясет его за плечи, не веря, что тот уже не сможет подняться. Что-то кричит, встряхивая головой в сбившейся на бок бескозырке…

— Алька! — крикнул Насыров.

Мальчишка вскочил, поправил бескозырку и бросился обратно в свою башенку. Через несколько секунд забилось пламя на дулах пулеметов…

Совсем близко из-за длинного одноэтажного склада высунулась самоходка. Насыров быстро навел орудие. Но громовый удар сотряс башню. Она наполнилась удушливым, горячим дымом.

— Горим! — хриплым голосом, невидимый в дыму, закричал кто-то из матросов.

— Не сгорим, не таковские! — отозвался голос Куликова.

— Заряжай! — скомандовал Насыров, резким выдохом выталкивая из легких едучий, обжигающий дым. Снова схватился за рукояти наводки, нацеливая пушку на самоходку, серый борт которой медленно проползал между двумя пакгаузами.

Грянул выстрел.

— Ага, сам горишь, шайтан! — возликовал Насыров, увидев, как борт самоходки закрыло косматое, пропитанное густым черным дымом пламя.

Нестерпимый жар разгоравшегося пожара охватывал башню. Но и секунды нельзя было потратить сейчас на тушение — из-за прибрежных построек выползала еще одна самоходка, угрожающе разворачивалась в сторону «девяносто второго».

Кажется, самоходка и орудие Насырова выстрелили одновременно. Насыров успел заметить, как самоходка вздрогнула, как под ее гусеницей блеснуло короткое пламя. Но в ту же секунду новый удар потряс башню, весь катер. Рвануло где-то снизу. «Не в боезапас ли попало?» — подумал Насыров и в тот же миг почувствовал острую боль в ступне.

«Кажется, ноги уже нет», — эта мысль пришла с какой-то удивительной ясностью. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, кажется, даже кричал, но не слышал своего голоса. В густом, непроглядном дыму, заполнившем башню, он никого не видел и не слышал, может быть, все погибли. Чувствуя, как слабеет, не ощущая уже обеих ног, Насыров подтянулся на руках и, ухватившись за скобу, напрягая последние силы, откинул крышку люка…

Алька, яростно строчивший из пулеметов, увидел: медленно откинулась крышка башенного люка, из нее туго плеснулся коричневатый дым. Затем показались две черных руки с клочьями обгоревших рукавов, такая же черная от копоти голова — кажется, даже волосы на ней дымились, — вывалилось большое тело в источающей дым брезентовой робе. «Насыров!» — узнал Алька. Захотелось броситься на помощь любимому наставнику. Но тут же спохватился: надо стрелять, стрелять! Мстить фашистам за отца, за Набиуллу, за все! И он снова сжал рукоятки пулеметов, припал к прицелу.

Насыров, обгоревший, с раздробленной ступней, лежал на палубе родного корабля, отчетливо понимая, что с последними каплями крови уходят и последние минуты жизни…

«Девяносто второй», уже покинутый десантниками, с развороченной орудийной башней, из которой валило пламя, с пробитым снарядами корпусом, медленно погружался. Корабль погибал, как воин, смертельно раненный в бою, до конца выполнивший свой долг.

Куликов, тоже тяжело раненный, помог Насырову сойти на берег. Парторг уже не держался на ногах. Когда его положили на прогретую солнцем землю, он, словно почуяв ее, открыл глаза, слабо улыбнулся:

— Вот мы и в Пинске…

Потом лицо его стало строгим, он будто прислушивался к чему-то в самом себе. Склонившиеся товарищи не услышали, а поняли по слабым движениям губ, что Насыров пел.

Да, Насыров пел:

— Вставай, проклятьем заклейменный!..

Он пел неслышно, но гимн с пронзительной силой звучал в сердце каждого, кто в эту минуту стоял над ним.

Так умер парторг.

Катер еще держался на плаву, хотя борт его осел уже низко. Он не только держался, он продолжал сражаться. Еще не вся команда покинула корабль. Длинными, яростными очередями стреляли пулеметы — юнга Ольховский продолжал мстить за смерть отца, за гибель Насырова…

Снова рвануло. В катер ударил еще один снаряд. Он угодил в рубку, разворотил ее. Там, где только что была пулеметная башенка, корежились бесформенные, вмиг почерневшие листы опаленной стали.

— Альку убило! — крикнул кто-то.

Но не было и секунды, чтобы предаваться скорби о павших, о корабле. Моряки «девяносто второго» с оружием, готовым к бою, спешили от причала в город, где все яростней разгорался бой…

После того как в пинский порт прорвались «девяносто второй» и «сорок третий», непреодолимо плотной стала завеса огня, и ни один корабль уже не смог пройти к городу. Десант, лишенный возможности получить пополнение, оказался в тяжелом положении. Сильный огневой заслон поставил противник и на пути армейских частей, пытавшихся пробиться на помощь десанту вдоль северного берега Припяти. Упорное сопротивление встречали войска, наступающие на основном направлении — северо-восточном.

Командование флотилии не оставляло попыток помочь десанту. Бронекатера продолжали подбрасывать боеприпасы на южный берег Пины напротив Пинска. Затем через реку на лодках и плотиках доставляли в город, неся большие потери — на реке не было места, которое не простреливалось бы вражеской артиллерией и пулеметами.

Нескончаемо долгим казался этот летний день.

Наконец над городом и рекой сгустились долгожданные сумерки. Притихли звуки боя, противник прекратил атаки. И хотя продолжал обстреливать подступы к порту с реки, но огонь уже не был прицельным. От южного берега по взрезаемой пулями и осколками воде потянулись рыбацкие лодки, шлюпки, плотики…

Наутро противник возобновил атаки. На десантников, засевших в ближних к реке домах и в окопах, на скорую руку вырытых в окраинных садах и огородах, двинулись в сопровождении танков, самоходок и бронетранспортеров сотни гитлеровцев…

Двенадцать вражеских атак выдержали за этот день, 13 июля, десантники-пехотинцы и сражавшиеся с ними локоть к локтю моряки. В самый тяжелый момент, к вечеру, когда, казалось, иссякли последние силы, они услышали над собой свист снарядов, летящих со стороны Припяти. Открыли огонь бронекатера и плавбатареи, подтянувшиеся к городу.

На рассвете 14 июля, на третий день после высадки десанта, одной из стрелковых дивизий удалось, наконец, ворваться на восточную окраину Пинска. В этот же час части другой дивизии, вышедшей к Пине южнее города, на бронекатерах переправились через реку и, высадившись в порту, соединились с первым десантом. Приближались к окраинам города и войска, наступавшие с других направлений. Противник, боясь оказаться в «мешке», начал спешный отход.

Бежавший враг оставил много оружия, автомашин, десятки вагонов с военными грузами. А моряки-днепровцы захватили в порту свои трофеи: пароходы, катера, баржи. Целую флотилию — сто восемьдесят пять судов!

Над самыми высокими зданиями Пинска на фоне безоблачного июльского неба заколыхались полотнища алых флагов. А над одним из портовых зданий развевался бело-голубой военно-морской флаг — его поднял кто-то из днепровцев. Говорили, что это флаг геройски погибшего бронекатера номер девяносто два…

Слева — Варшава

— Спасибо, морячки! Догоняйте нас за границей!

— Встретимся в Польше!

— А может, в Берлине?

Расставались боевые друзья — днепровцы и армейцы, побратавшиеся под вражеским огнем. Не задерживались в Пинске дивизии, шли дальше вдоль Днепро-Бугского канала, на Кобрин и Брест, к границе. Шли теми же путями, которыми в горькое лето сорок первого с боями отходили наши войска. А теперь этими же дорогами откатывались на запад дивизии вермахта, откатывались, хотя гитлеровское командование и прилагало все силы, чтобы удержать фронт.

Армии 1-го Белорусского фронта во взаимодействии с войсками соседних фронтов неудержимо шли вперед. А Днепровская флотилия оставалась пока в тылу. Днепро-Бугский канал мог бы стать для кораблей дорогой от Пинска до Бреста и дальше, в Западный Буг, а из него — в Вислу, текущую у стен Варшавы, на которую уже нацеливалось острие наступления фронта. Но шлюзы канала не действовали, уровень воды в нем не везде позволял даже проплыть на лодке. Пинск стал своего рода тупиком. Командование принимало все меры, чтобы флотилия как можно скорее вышла из него. Путь был только один — по суше. Но по суше надо двигаться на колесах. Значит, придется «приделать» колеса к кораблям. Такой опыт уже имелся.

В эти жаркие летние дни в пинском порту шла кропотливая, казалось, совсем не боевая работа. Скрежетали лебедки, приводимые в движение крепкими матросскими руками, на стальных тросах по наклонным бревенчатым настилам— склизам — медленно, бортом вперед, взбирались бронекатера и тральщики, сторожевики и полуглиссеры. Их втягивали на железнодорожные платформы, подогнанные на портовую ветку, крепили тросами и брусьями. Не все корабли можно было «поставить на колеса» в целом виде. Если не позволяли габариты, приходилось снимать орудийные башни, надстройки. Особенно много хлопот доставляли плавбатареи, корпуса которых шире и длиннее железнодорожных платформ. Приходилось их разнимать, грузить каждую часть в отдельности.

Проходили дни, недели, моряки продолжали свою тяжелую и хлопотливую работу. А наступление продолжалось. В сводках Совинформбюро каждый день появлялись названия все новых и новых городов, освобожденных от захватчиков: Кобрин, Брест, Броды, Гродно, Каунас… Сообщалось об окружении крупных группировок немецко-фашистских войск, о форсировании Западной Двины, Вислы. Замелькали названия польских городов, освобожденных советскими войсками…

В пинском порту грузились последние корабли первой бригады. На Припяти, в Мозыре, таким же образом готовилась к отправке вторая бригада речных кораблей. Командование 1-го Белорусского фронта, озабоченное тем, чтобы флотилия как можно скорее включилась в боевые действия, предоставило для ее переброски несколько железнодорожных составов. На них погрузили более ста боевых кораблей — флотилия была поднята на кольца.

Эшелоны необычного вида катились по только что восстановленным путям через Кобрин, Брест, Белосток — на запад. Впервые в истории войн совершался маневр по суше таким большим количеством кораблей. На полпути между Белостоком и Варшавой — бои завязались уже на ближних подступах к ней — на станции Треблинка эшелоны сходили с главной магистрали. От Треблинки по ветке, проложенной специально для эшелонов флотилии, было всего несколько километров до Западного Буга.

Сложным и долгим делом было «поставить корабли на колеса», но не легче и снять их с платформ, спустить на воду. Только в сентябре закончили эту работу.

Но самый трудный путь был еще впереди. Путь по Западному Бугу до устья впадающего в Вислу Нарева, на западном берегу которого расположен город Сероцк. Название этого небольшого польского городка в те дни не упоминалось в сводках Совинформбюро, но было хорошо известно на 1-м Белорусском фронте. Возле Сероцка, в двадцати с небольшим километрах от Варшавы, шли ожесточенные бои. Гитлеровцы отчаянно обороняли сильно укрепленный Сероцкий плацдарм, пытались отбросить наши войска от Нарева. Гитлеровское командование уделяло особое внимание обороне этого плацдарма: овладев им, советские войска получали возможность обойти Варшаву с северо-запада и взять в клещи сосредоточенные вокруг нее силы. Одновременно соединения 1-го Белорусского фронта выходили на пути, ведущие к Восточной Пруссии, — до границы от Сероцкого плацдарма оставалось не более восьмидесяти километров.

Для действий в районе Сероцка, в междуречье Нарева, Западного Буга и Вислы, и были нужны корабли.

От места разгрузки близ Треблинки до устья Нарева, где флотилия должна была включиться в боевые действия, путь по Западному Бугу составлял девяносто три километра. В обычных условиях пройти это расстояние можно за несколько часов. Но, по данным гидрографов, на пути кораблей было множество труднопреодолимых препятствий. Реку перегораживали взорванные мосты. Глубина на перекатах часто не достигала и тридцати сантиметров, а осадка бронекатера, даже в разгруженном состоянии, около полуметра.

Все эти трудности предусмотрело командование флотилии. Были заранее выделены минеры. Погружаясь в легководолазных костюмах, они закладывали заряды и взрывали подводные препятствия. На специальном судне был установлен гидромонитор — водяной струей под сильным давлением он размывал грунт на перекатах. Мостоподъемный отряд извлекал из воды обрушенные мостовые фермы, растаскивал обломки.

Медленно продвигались вперед корабли. Иногда за день удавалось пройти всего несколько десятков метров. Порой сутками приходилось ждать, пока будет расчищен путь.

Не всегда у моряков хватало терпения. Они пытались преодолеть перекаты с разгона. Катер развивал большую скорость, образуя сильную волну. Предполагалось, что волна приподнимет катер, перенесет его через перекат. Но это удавалось редко. Днище скребло о грунт, трубы охлаждения забивались илом, ломались рули и гребные винты. Приходилось останавливаться, исправлять повреждения. На многих участках, где было так мелко, что винты зарывались в грунт, приходилось тащить корабли тракторами или установленными на берегу лебедками.

Шаг за шагом, шаг за шагом… Путь по Западному Бугу от места спуска на воду до полосы боевых действий отнял три-четыре недели. Только в первой половине октября обе бригады вышли «на большую воду».

— В самое время подоспели! — радовались бойцы передовых частей на берегах Нарева и Южного Буга.

Да, все-таки подоспели к самому острому моменту. Именно в эти дни противник, двинув в бой массу танков и мотопехоты, пытался сбросить наши войска с захваченного ими плацдарма на западном берегу Нарева, севернее Сероцка.

Как и при наступлении на Пинск, помощь моряков была особенно нужна войскам потому, что местность в районе боев была труднопроходимой — густые леса, мало дорог. Самая «гладкая» дорога проходила по воде. Она позволяла быстрее доставить к передовой бойцов и артиллерию, подвезти боеприпасы, провести разведку приречных позиций врага, обстрелять их…

Днепровцы могли теперь оказать войскам поддержку значительно большую, чем в прошлых боях. На флотилии прибавилось бронекатеров, в том числе и вооруженных «катюшами», больше стало плавбатарей с орудиями большого калибра, увеличилось количество полуглиссеров, весьма удобных для разведки и высадки небольших десантов.

С середины октября началась боевая работа днепровцев на Западном Буге, главным образом в устье Нарева. 18 октября наши части, отбив контратаки противника, начали наступать с плацдарма севернее Сероцка. В громовый хор войсковой артиллерии в первую же минуту артподготовки влили свой голос и пушки флотилии. С огневых позиций в прибрежных зарослях полетели на головы врага снаряды бронекатеров и плавбатарей, огненные стрелы флотских «катюш».

Прорвав оборонительные рубежи противника, наши войска пробивались к Сероцку. В полдень 20 октября четыре бронекатера — два из них с реактивными установками — и пять полуглиссеров, вооруженных пулеметами, стремительно вошли в устье Нарева и обстреляли позиции противника в городе. Немцы не ожидали такой дерзости: советские корабли появились на реке среди бела дня. Немного погодя противник был ошеломлен еще более: бронекатера, внезапно выйдя из-за поворота берега, на полном ходу устремились к городской пристани, обстреляли ее с дистанции пистолетного выстрела, развернулись и скрылись за поворотом. А еще через час, уже под вечер, из-за того же поворота, широко разбрасывая по сторонам пенные «усы», вылетело несколько полуглиссеров с десантниками. Они мчались прямо к причалам. За полуглиссерами шли бронекатера, ведя огонь из пушек и пулеметов. В считанные минуты корабли пересекли реку и подошли вплотную к берегу. С их бортов устремились на сушу моряки-десантники. Одновременно наши пехотинцы пробились на северную и южную окраины Сероцка. Атакованные с трех сторон гитлеровцы начали спешно покидать город, чтобы не оказаться в окружении. К ночи Сероцк был освобожден. Не задерживаясь, корабли последовали вверх по Бугу, помогая войскам преследовать противника, который поспешно отступал в направлении крепости Зегже.

Теперь польская столица была совсем близко — в каких-нибудь двадцати километрах.

— Варшава слева по борту! — говорили моряки.

…Небо дышало осенней прохладой. Еще недавно яркие, золотисто-багряные цвета по берегам поблекли, рощи становились прозрачными, прибрежные кусты уже не могли укрывать катера. Зато ночи стали длиннее. И река от осенних дождей наполнилась, расширила свой фарватер, предоставляя возможности для маневра.

Накал боев севернее Варшавы возрастал с каждым днем — особенно после того, как наши войска, наступавшие от Сероцка, взяли крепость Зегже. Здесь опять отличились днепровцы. Сначала бронекатера и плавбатареи, укрывшись за островом, поддержали наступавшие части огнем, а во время штурма крепости прорвались сквозь вражеский огонь и в упор расстреливали вражеские огневые точки.

За Зегже, при впадении Буга в Вислу, располагалась старинная польская крепость Модлин, заново укрепленная гитлеровцами. По обоим берегам Буга шли наступающие войска. Корабли флотилии не отставали от них. От Зегже до Модлина по реке немногим более тридцати километров. Но преодолеть их было нелегко. Сопротивление врага по мере приближения наших войск к его собственной территории становилось все более ожесточенным. Соединениям 1-го Белорусского фронта, непрерывно наступавшим четвертый месяц подряд, необходима была передышка.

29 октября командование фронта отдало приказ прекратить наступление. Фронт остановился на полпути между Зегже и Модлином. Южнее наши войска, достигшие на восточном берегу Вислы предместий Варшавы, тоже приостановили наступательные действия. Но корабли флотилии не ушли от линии фронта. Они заняли огневые позиции, чтобы артиллерийским огнем поддерживать ставшие в оборону дивизии.

До середины декабря несли днепровцы свою боевую вахту.

Днепр пришел на Одер

Половодье… Высоко поднявшаяся вода раздвинула речной простор, берега видятся необыкновенно далекими. Прибрежные ивы стоят в реке, купая еще по-зимнему голые ветви. Кое-где в лощинах и оврагах белеет недотаявший снег…

Начало апреля. Четвертая военная весна.

На запад, в Одер, несет свои воды раздавшаяся от талых снегов Варта. Германская река. А по ней движутся в кильватер один за другим такие же свинцово-серые, как вода, военные корабли. Идут по течению. Туда, где войска 1-го Белорусского фронта готовятся к последнему наступлению — на столицу гитлеровского рейха Берлин.

Это те самые войска, вместе с которыми корабли флотилии действовали летом минувшего года, когда шло наступление. За зиму войска 1-го Белорусского фронта успели пройти всю Польшу и почти половину Германии. Моряки не смогли сопровождать их огнем и маневром — лед сковал все речные пути. Только в январе, в самом начале наступления, плавбатареи, вмерзшие в лед Вислы возле крепости Модлин, вели огонь из своих дальнобойных орудий, поддерживая первые атаки. Но и это было не просто. Прежде чем начать стрелять, надо было обколоть лед вокруг корпусов, чтобы при отдаче не повредились борта.

Как только реки освободились от льда, флотилия устремилась на запад, догоняя далеко ушедшие вперед войска. Корабли двигались по Висле, из нее через Быдгощский канал вышли в реку Нотец, затем в Варту.

Восемьсот километров пути… Несмотря на весенний разлив, путь был трудным. Особенно — по каналам. Часть шлюзов гитлеровцы, отступая, привели в негодность, механизмы демонтировали, электрооборудование, моторы сняли и увезли. Да и электроэнергии не было. Матросам приходилось вручную открывать и закрывать многотонные створки шлюзовых ворот.

В семидесяти пяти местах пришлось преодолевать завалы фарватера — путь преграждали обломки взорванных мостов, обрушившиеся фермы…

Непросто было проходить и под уцелевшими мостами, которые зачастую оказывались слишком низкими для боевых кораблей. Так было, например, в начале пути, у Модлина. Чтобы пройти под модлинским мостом, увеличивали осадку бронекатеров, загружали трюмы и кубрики балластом. С плавбатарей приходилось стрелой-краном снимать орудия. Нелегко было установить в наклонном положении и закрепить на тросах эту стрелу — тяжелую одиннадцатиметровую стальную балку.

Для обследования и устранения подводных препятствий не хватало специалистов-водолазов. Выручала флотская смекалка. Командир одной из плавбатарей, старшина 1 статьи Шандыба, вспомнил уже применявшееся в прошлом «усовершенствование» противогаза: вместо коробки присоединял несколько трубок от других масок и нырял без какого-либо водолазного костюма в мартовскую ледяную воду, осматривал препятствия, закреплял подрывные патроны, протягивал запальные шнуры…

Движение замедляли и понтонные мосты, по которым непрерывным потоком двигались к Берлину войска. Приходилось выжидать, пока их можно будет развести на время.

Не все корабли шли своим ходом. Еще зимой часть третьей бригады, сформированной в Пинске, была отправлена по железной дороге. Чтобы погрузить корабли, пришлось вырубать их из льда — тоже нелегкое дело.

Эшелоны с кораблями новой бригады разгружались восточнее Фюрстенберга, в пятидесяти километрах от линии фронта. Здесь катера спускали на воду Одера. Конечным пунктом маршрута большинства кораблей флотилии был город Кюстрин, на правом берегу Варты, вблизи ее впадения в Одер. Здесь, в излучине Одера, на его западном берегу, нашими войсками был занят плацдарм.

В дни, когда флотилия, заканчивая переход, приближалась к Кюстрину, на многих участках советско-германского фронта продолжались интенсивные наступательные бои. Каждый день радио приносило новые вести: взят Глогау — город на Одере, юго-восточнее Берлина, сильно укрепленный, оборонявшийся мощной группировкой гитлеровских войск; на побережье Балтики пала Гдыня; штурмом взят опоясанный линиями укреплений, ощерившийся амбразурами фортов Кенигсберг; южнее, где наступают Украинские фронты, освобождена Братислава; идут бои в предместьях Вены…

Все говорило о том, что в самом скором времени начнется решающее наступление на Берлин и что начнется оно от Одера, с Кюстринского плацдарма. Вот почему так спешили корабли к Кюстрину…

В первых числах апреля соединения флотилии закончили многодневный переход и сосредоточились на Варте возле Кюстрина. Днепровцы готовы были в любой момент выйти на Одер.

7 апреля командование флотилии получило от командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Жукова оперативную директиву, определяющую действия флотилии в предстоящем наступлении на Берлин. Моряки должны были оказывать содействие сухопутным войскам, в том числе 8-й гвардейской армии, которая находилась в южной части Кюстринского плацдарма и наступала на главном направлении — на сильно укрепленные Зеловские высоты, штурм которых впоследствии войдет в историю.

Командующий флотилией контр-адмирал Григорьев приехал к генерал-полковнику Чуйкову, командующему 8-й гвардейской армией, герою Сталинграда.

Генерал обрадовался встрече с днепровцами:

— Какой у вас теперь позывной? Помнится, в сорок втором я просил огонька у «Волги». А теперь — «Одер»?

— «Днепр», — ответил Григорьев.

День начала Берлинской операции был еще не известен— об этом до поры, может быть, знало лишь высшее командование. Но каждый красноармеец, каждый краснофлотец понимал: этот день недалек. На кораблях готовились к этому великому сражению. Политработники, агитаторы, коммунисты разъясняли морякам, что от каждого потребуется напрячь все силы для окончательной победы над заклятым врагом.

Замаскированные у берегов Варты, стояли готовые к бою корабли. Часть бронекатеров и плавбатарей, еще раньше получив приказ выйти в Одер, заняла огневые позиции близ его западного берега.

…Ночь на 16 апреля. Сырая, неприглядно темная. Пять часов по московскому времени, но по берлинскому— только два. До рассвета еще далеко. Под невидимыми в вышине кронами вековых сосен темнота лежит особенно плотно. Слышны временами приглушенные голоса, звук подъезжающих легковых автомашин. Стучат шаги по деревянной лестнице. Она ведет на бревенчатую вышку, сооруженную саперами.

Здесь наблюдательный пункт начальника штаба фронта генерал-полковника Малинина. На небольшой огороженной перилами площадке несколько генералов и офицеров. Среди них — командующий флотилией контр-адмирал Григорьев.

Все с нетерпением поглядывают на часы. Кажется, стрелки остановились. Зябко, сыро, веет студеным ветерком. Переговариваются вполголоса, хотя это и необязательно: до переднего края не меньше трех километров. А если оглянуться и напрячь зрение, можно различить вдалеке чуть приметную светлую полосу. Это — Одер. До него — километра два.

Но все смотрят на запад, где, плотно застланные тьмой, таятся позиции противника. Их не различить ни по каким признакам. Немцы не освещают передний край ракетами, почти не стреляют…

— Без пяти три… — вполголоса говорит кто-то. Все настораживаются, замолкают.

И вот небывалый гром прокатывается среди ночи и продолжает нарастать и нарастать. В той стороне, где в бетоне и стали, изрезанные траншеями и ходами сообщения, опоясанные минными полями и полосами проволочных заграждений, лежат Зеловские высоты, возникает множество вспышек и отсветов, багрово-дымное пламя пульсирует по всей линии вражеской обороны, не успевает потухнуть в одном месте, как возникает в другом…

Идет артиллерийская подготовка. В громе ее трудно различить голоса отдельных батарей, звуки сливаются воедино. Но опытное ухо находит и в этом гуле отличный от прочих звук.

— Ваши там, справа? — спрашивает Малинин Григорьева.

— Наши, — отвечает Григорьев. — Плавбатарей. Позвонче с воды-то говорят…

На стороне противника продолжают взметываться огни разрывов, отсвечиваясь в клубах дыма и взвихренной, высохшей вмиг земли.

С вышки видно — чуть в стороне встает голубоватый луч прожектора. Словно гигантская шпага пронзает ночную темь, уходит вверх, упирается в неподвижные, тяжелые тучи.

И тотчас же по этому сигналу слепящий свет заливает все пространство перед позициями противника. Прожектора, сотни прожекторов высвечивают неровное, с редкими кустарниками, испятнанное черными язвами воронок поле, развороченные проволочные заграждения, брустверы вражеских траншей… Можно представить, как слепит этот беспощадный свет глаза гитлеровцев, если кто-то там уцелел еще после артподготовки и готовится стрелять по нашей пехоте и танкам. А наши уже пошли в атаку. В стереотрубу видно, как вдоль лучей несутся танки, покачиваясь на неровностях поля, отбрасывая вперед гигантские тени, вытянув перед собой фантастически длинные стволы…

Две трети гитлеровцев были уничтожены на передовых позициях в результате артподготовки, в которой участвовали и корабли флотилии. Это помогло сталинградским дивизиям восьмой гвардейской успешно атаковать врага. Но чтобы взять Зеловские высоты, предстояло еще преодолеть сопротивление врага на нескольких оборонительных полосах, отразить контратаки пехоты и танков…

В сражении за Берлин много работы выпало на долю артиллеристов. И все время вместе с тысячами стволов войсковой артиллерии гремели орудия плавбатарей и бронекатеров Днепровской флотилии. Была у моряков и еще работа: специальные катера противовоздушной обороны, вооруженные зенитными пушками и пулеметами, а также и обычные бронекатера с их крупнокалиберными пулеметами, приспособленными для стрельбы по самолетам, прикрывали переправы через Одер, по которым непрерывно шли войска на Берлин.

К началу боев за Берлин берега Одера не везде были в наших руках. Местами противник еще удерживал позиции на левом, западном берегу. Кое-где вплотную к Одеру подходили и наши, и вражеские передовые позиции. Войсковая артиллерия не всегда могла «достать» врага на берегу. Тогда появлялись бронекатера. С хода, прямой наводкой били они по дотам и дзотам противника, по его танкам и самоходкам.

Через несколько дней, когда наши войска значительно продвинулись вперед, оба берега Одера севернее Кюстрина были очищены от противника. И тогда часть кораблей, продвигаясь вслед за войсками, перешла вниз по реке к устью канала Гогенцоллерн. Этот канал, тянущийся от Одера на запад, проходит всего лишь в тридцати километрах севернее Берлина, к реке Хафель. Из Хафеля по системе каналов водный путь ведет непосредственно в центр германской столицы.

— Идем в Берлин! — Днепровцы знали: путь не будет легким, путь с боями, с тяжким матросским трудом. Канал противник, надо полагать, постарался сделать непроходимым. И все-таки сердца моряков полнились радостью: близко Берлин! Немало среди днепровцев было тех, кто сражался в сорок втором на Волге, многие бронекатера, шедшие по каналу Гогенцоллерн, сражались в сорок втором у стен Сталинграда…

Сталинград шел в Берлин.

В эти дни самая молодая на флотилии, только зимой сорок пятого сформированная, третья бригада речных кораблей сосредоточилась южнее Кюстрина, поблизости от Фюрстенберга — еще удерживаемого гитлеровцами города на западном берегу. От Фюрстенберга до Берлина меньше ста километров, здесь начинается канал Одер — Шпрее, ведущий прямо в Берлин. Как мечтали моряки третьей бригады дойти вместе с наступающими войсками до вражеской столицы, принять непосредственное участие в боях…

Но взять Фюрстенберг было трудно.

Город представлял крепость, располагался как бы на мысу, с трех сторон огражденный водами Одера и канала. Гитлеровцы сильно укрепили его. В ходе наступления нашим войскам не удалось форсировать Одер напротив Фюрстенберга. Они смогли, с помощью флотилии, лишь захватить небольшие плацдармы севернее и южнее города. Северный плацдарм держали части 33-й армии и морская пехота, южный— одна рота морских пехотинцев. На обоих плацдармах сражались моряки — как не им штурмовать ключ к каналу?

Но время для штурма Фюрстенберга пришло не сразу после того, как в ночь на 16 апреля гром артподготовки возвестил начало сражения за Берлин. Только 24 апреля, когда наши войска после упорных боев преодолели все оборонительные рубежи фашистов на пути к Берлину и ворвались в него, настал и черед Фюрстенберга. Это был момент, когда гитлеровцы, собрав свои силы в кулак на одном из участков фронта, перешли в контрнаступление, все еще надеясь как-то изменить ход сражения в свою пользу. Штурм Фюрстенберга должен был помочь нашим войскам отразить контрудар врага и успешно продолжать бои в Берлине.

К этому штурму моряки готовились с особым рвением. Ведь от того, будет ли взят город, зависело, смогут ли корабли третьей бригады принять участие в боях за Берлин.

Артиллеристы бригады выбрали скрытые позиции для бронекатеров, канонерских лодок и плавбатарей. Их нельзя было расположить в непосредственной близости от Фюрстенберга — противник просматривал и простреливал весь берег напротив города.

В некоторых случаях корабли стояли почти на предельной дальности выстрела, в двенадцати и более километрах от цели. Но мастерство корректировщиков, выучка комендоров не оставляли сомнения, что огонь по врагу будет точным. Корректировочный пост, которым командовал старший лейтенант Жуков, разместился на трубе электростанции. Оттуда, с высоты более восьмидесяти метров, как с птичьего полета, просматривался весь город. Но, разумеется, и противник хорошо видел эту трубу…

Было известно, что на оборону Фюрстенберга, одной из ключевых позиций под Берлином, гитлеровское командование поставило особо надежные части— эсэсовцев, полицейскую бригаду.

Ранним утром 24 апреля по всему обводу оборонительной полосы вокруг Фюрстенберга заклубился черный дым разрывов. Началась наша артиллерийская подготовка. Противник из города стал немедленно отвечать огнем нескольких батарей. Как и надо было полагать, он довольно быстро установил, что огонь нашей артиллерии корректируется с трубы электростанции из-за реки. Вскоре труба содрогнулась от первого прямого попадания.

Обычно, когда корректировочный пост обнаружен и его начинают обстреливать, он переходит на другое, заранее выбранное место. Но перебираться с высокой трубы куда-то вниз было бы делом долгим. Да и невозможно найти такой хороший наблюдательный пункт. Жуков со своими корректировщиками остался на облюбованном месте.

Еще одно попадание в трубу, чуть пониже вершины, где сидели корректировщики… Снова попадание…

Но бой уже был в разгаре. На штурм укреплений Фюрстенберга пошли одновременно с обоих плацдармов морские пехотинцы и красноармейцы. В этот момент особенно важно было умело управлять огнем артиллерии. И корпост продолжал свое дело, хотя труба могла в любой момент рухнуть.

Для поддержки штурмующих крепость частей вышли бронекатера. Прорвавшись сквозь огонь противника, еще занимавшего позиции южнее Фюрстенберга, они с дистанции прямого выстрела начали бить по прибрежным огневым точкам в самом городе. Продолжая стрелять, подошли почти вплотную к городским набережным с юга — там, где начинается канал, ведущий в Берлин, и где через канал перекинут мост в Фюрстенберг.

А вслед за бронекатерами, подавлявшими последние огневые точки на западном берегу, к причалам Фюрстенберга промчались полуглиссеры с десантом.

В девятом часу утра, после недолгих, но яростных уличных боев, морские пехотинцы и бойцы, наступавшие с севера, соединились с теми, кто наступал с южного плацдарма. Гитлеровцы поспешно покидали город, уже не оказывая сколько-нибудь серьезного сопротивления. На чем могли — на плотах, на лодках, а кое-кто и просто вплавь или перебираясь по обломкам разрушенных мостов — они спешили убраться за канал. А те, что оборонялись в северной части города, поспешно отступали в направлении Берлина, еще не зная, что наши войска уже второй день ведут бои в его кварталах: германское командование тщательно скрывало правду от своих солдат.

В это утро над самой высокой башней Фюрстенберга был поднят советский Военно-морской флаг — его водрузили морские пехотинцы, первыми пробившиеся в центр города.

Курс — на Берлин

Сразу после того как Фюрстенберг был взят, бронекатера и другие боевые корабли третьей бригады вошли в канал, ведущий к Берлину. Однако они отставали от наступающих войск: противник, отступая, взрывал мосты и шлюзы. Более сорока препятствий встало на пут кораблей. Они продолжали идти, хотя и очень медленно. Досадно было морякам: армия воюет уже на улицах фашистской столицы, а им еще несколько дней пути…

Не легче приходилось и первым двум бригадам. В начале сражения они действовали плечом к плечу с войсками, помогали им форсировать Одер, а затем продвигаться вдоль канала Гогенцоллерн, — обеспечивали переправы, прикрывали их огнем, вели артиллерийский обстрел при прорыве вражеских линий обороны. Но чем дальше продвигались вдоль канала войска, тем больше отставали от них корабли — по той же причине, что и на Одер — Шпрее.

А помощь моряков войскам, сражающимся в Берлине, была необходима.

Если посмотреть на план этого города, который принято считать совершенно «сухопутным», то нельзя не обратить внимания на одну его особенность: он весь изрезан водными путями. Причудливыми петлями проходит через центр, с востока на запад, Шпрее. Параллельно ей, южнее, тянется канал Ландвер. Еще южнее — канал Тельтов, а возле северных окраин — Берлин — Шпандауэр. Эти и другие берлинские каналы, соединенные между собой, со Шпрее и с рекой Хафель, протекающей в северо-западных пригородах, составляют единую, давно сложившуюся транспортную систему, которая до войны широко использовалась для грузовых перевозок.

Днепровцы, чьи корабли продвигались по каналам от Одера, не теряли надежды, что успеют пройти в Берлин и оказать помощь войскам, которые к тому времени уже взяли в плотное кольцо все силы противника в его столице. Было понятно, что действовать на водных путях вблизи Берлина, а тем более в самом городе, кораблям будет чрезвычайно трудно по той причине, что эти пути во многих местах преграждены разрушенными мостами, а также потому, что узость берлинских водных дорог не даст кораблям свободы маневра и поставит их под постоянную угрозу вражеского огня с самых коротких дистанций, когда с берега до борта можно будет добросить даже гранату.

Будет трудно, может быть— даже невозможно…

Но на войне и невозможное бывает возможным.

Все три бригады продолжали свой поход в Берлин. Передовым кораблям, идущим по каналу Гогенцоллерн, оставалось до города уже менее тридцати километров. Несколько больше — третьей бригаде, шедшей от Фюрстенберга.

Еще до начала сражения за Берлин наше командование имело в виду, что на самых ближних подступах к городу или когда в нем разгорятся уличные бои, армейским частям может понадобиться помощь моряков. Однако уверенности, что бронекатера подойдут к тому времени, не было. Да и трудно было рассчитывать, что в условиях городской тесноты эти не такие уж малые корабли смогут действовать успешно. Было решено на первый случай: если понадобится форсировать каналы или Шпрее, использовать полуглиссеры — они малы, обладают большой скоростью и поэтому менее уязвимы для вражеского огня. Каждый полуглиссер с экипажем из двух человек — командира-рулевого и моториста-пулеметчика — мог взять на борт десяток бойцов. Полуглиссеры хорошо зарекомендовали себя в боях еще летом сорок четвертого года.

16 апреля, в самом начале сражения за Берлин, отряд полуглиссеров под командой лейтенанта Калинина получил боевую задачу. Командир вызвал комсорга отряда старшину 1 статьи Пашкова.

— Идем в Берлин!

— Каким путем? — не сразу понял тот.

— Сухопутным! Грузимся на автомашины и — вместе с армией! Становиться на воду будем уже в Берлине.

— Здорово! — восхитился Пашков. — Из всех моряков мы там первые будем!

— Честь велика, — стал серьезным Калинин. — Нужно ее оправдать. Разъясни это комсомольцам и вообще всем, у нас же в отряде сплошь молодежь.

Сияющий Пашков поспешил к матросам:

— Ну, братцы! Идем штурмовать логово!

Молоды были ребята в отряде, но большинство из них успело пройти долгий и трудный боевой путь. Некоторые начали его в первые дни войны.

Сам Пашков к началу войны был уже не новичок на флотской службе. Его призвали в тридцать девятом из родной карельской деревни Кляппсельги. Еще до призыва он был комсомольским секретарем в колхозе. Начало войны застало его на Северном флоте, на тральщике. Пашков сразу же подал по команде рапорт: «Прошу направить на фронт. Клянусь громить фашистов, пока руки мои смогут держать оружие, а глаза будут видеть врага, пока в груди моей бьется сердце».

Просьбу удовлетворили, Пашкова зачислили в первый североморский отдельный отряд моряков. Вскоре он уже сражался под Москвой. Стал умелым и храбрым разведчиком, участвовал в лыжных вылазках в тыл врага. Потом, когда немцев отогнали от столицы, воевал под Старой Руссой. Получил первую награду — медаль «За отвагу», — был ранен. При выписке из госпиталя стал сразу же проситься опять на фронт. Но к тому времени только что созданной Волжской флотилии потребовались моряки, и его отправили туда. Был Пашков, что называется, мастер на все руки. В боях на Волге стоял и рулевым на тральщике, и сигнальщиком, связистом на береговом корректировочном посту, а потом стал и командиром катера — одного из тех, что ходили под огнем через Волгу в Сталинград, доставляя боеприпасы и вывозя раненых. Однажды катер попал под бомбежку, осколок надолго вывел Пашкова из строя. Только к весне сорок четвертого вылечился. Товарищи по флотилии были уже на Березине. Туда и направили Пашкова— служить на полуглиссерах. Там вспомнили, что Пашков— комсомольский работник с еще довоенным стажем, и избрали его секретарем комсомольской организации.

Комсорга в отряде прежде всего уважали за уменье воевать, за храбрость. Отважно действовал он на своем полуглиссере под Бобруйском и Пинском.

Полуглиссеры, подошедшие к Кюстринскому плацдарму, были подняты с воды и погружены на автомашины — в кузов свободно вмещался один катер. Колонна последовала непосредственно за наступающими частями одного из стрелковых корпусов. Несколько раз на нее нападали фашистские пикировщики, приходилось отбиваться из пулеметов, установленных в кузовах. При одном из налетов моряки подожгли головной штурмовик. Задымив, он ретировался, за ним отвернули и другие.

Когда до Берлина оставалось всего несколько километров, Пашков, воспользовавшись вынужденной остановкой на забитой войсками дороге, собрал на обочине матросов, показал им письмо.

— От молодежи Бобруйска. Помнят нас там! Вот послушайте: «Мы живем лозунгами: „Все для фронта! Все для Победы“. Наши думы и чаяния с вами, доблестные воины… Добивайте фашистов… Ждем вас с победой!»

— Что ответим бобруйским ребятам? — спросил, закончив чтение.

— Напишем, что в Берлине не подведем, как не подвели в Бобруйске!

— Не даром в Бобруйской бригаде служим!

Тут же сообща сочинили ответное письмо:

«Нам, морякам, выпало великое счастье участвовать в штурме трижды проклятого Берлина. Клянемся боевой флаг нашей Бобруйской Краснознаменной бригады речных кораблей пронести через все преграды».

Флаг на Шпрее

К вечеру 22 апреля части корпуса, с которыми следовал отряд лейтенанта Калинина, пробились в Карлсхорст — предместье Берлина — и вышли к восточному берегу Шпрее. С противоположной стороны реки противник стрелял из пулеметов, засев в многочисленных виллах, укрывшись за их каменными оградами, в сооруженных на набережной блиндажах. С воем летели через реку мины. Во дворах и переулках сосредотачивались стрелки и автоматчики, которым предстояло форсировать Шпрее.

Грузовики с полуглиссерами, все время двигавшиеся вместе с артиллерийскими батареями и почти не отстававшие от пехоты, подошли к набережной, когда стемнело. К этому времени огонь с западного берега несколько ослаб. Наступившая темнота мешала гитлеровцам вести прицельный огонь, они продолжали стрелять уже наугад.

Первую машину с полуглиссером задним ходом Осторожно подогнали к самой кромке воды. Увидев в кузове катер, стрелки обрадовались:

— Теперь нас морячки подвезут!

Дружно помогли сгрузить полуглиссер, спустить его на воду. Это был «сто одиннадцатый». Его командир, старшина 2 статьи Сотников был весьма горд, что его маленькому катеру посчастливилось первому из всех кораблей флотилии спуститься на водоем Берлина. Едва катер лег днищем на воду, Сотников установил на корме флагшток с флагом. Момент был знаменательный — впервые в истории в германской столице увидели наш военно-морской флаг!

Катер был уже на плаву. Сотников и моторист заняли свои места. Не мешкая, автоматчики набились в полуглиссер, заполнив пространство позади рулевого, разместились и в носовой части, над мотором.

— Хватит! — скомандовал наблюдавший за посадкой лейтенант Калинин. Посчитал — Одиннадцать бойцов!

И сам шагнул на борт.

— Пошли!

Рокотнув мотором, «сто одиннадцатый» рванул от берега. Бойцы пригнулись — полуглиссер сразу набрал ход, расправился флаг на ветру, забелел пенный бурун…

Калинин пошел с первым полуглиссером, чтобы разведать фарватер и место высадки. Не дожидаясь, пока вернется командир отряда, моряки и пехотинцы стали выгружать из кузова машины следующий полуглиссер с бортовым номером 107.

Послышался рокот возвращающегося «сто одиннадцатого». Он приткнулся носом к полуразрушенному парапету набережной, с борта соскочил лейтенант Калинин.

— Следующие, садись!

Через несколько секунд, круто развернувшись, катер ушел во второй рейс…

Противник что-то почуял. Может быть, слышал шум катерного мотора, может быть, обнаружил высадившуюся на западный берег первую группу автоматчиков.

Наполняя воздух свистом, полетели из-за реки мины. Они рвались на мостовой, на каменном парапете, на крышах полуразбитых зданий, с грохотом осыпая черепицу. Пламя разрывов вспыхивало то тут, то там, фырча и взвизгивая, проносились осколки.

Но один за другим выезжали к набережной грузовики. И тотчас же к катерам, стоявшим в кузовах, тянулись десятки рук, стаскивали, ставили на воду, и тут же в них прыгали пехотинцы.

Полуглиссер Сотникова шел уже в третий рейс, на этот раз на борт погрузились минометчики с минометом и несколькими ящиками мин и автоматчики — всего десять бойцов. «Сто одиннадцатый» помчался через реку. Обдавая брызгами бойцов, рядом с ним рвались мины. Фашистские минометчики не видели катера, стреляли на звук мотора.

До берега оставалось каких-нибудь сто метров, когда послышался хриплый голос Сотникова:

— Принимай команду…

Старшина медленно откинулся на спинку сиденья.

— Что с тобой, командир? — обернулся моторист Баранов.

Сотников не ответил. Баранов перехватил штурвал. Сбавив ход, подвел катер к низкой каменной стенке.

— Миномет, миномет сперва! Ящики давай! — перекликались в полутьме бойцы. Корпус катера покачивало, он быстро пустел.

— Спасибо! — крикнул Баранову последний из бойцов. — Вези, моряк, пополнение!

Баранов дал полный газ, развернулся на обратный курс. Держа одной рукой штурвал, другой поддерживал командира. Тот уже сполз с сиденья, поник, навалившись плечом на борт. «Надо бы перевязать, как бы кровью не изошел!» — тревожился Баранов. Но остановить полуглиссер не решался, над головой с яростным посвистом проносились осколки, по сторонам вскипала вода, поднимались буруны.

Может быть, лучше идти, меняя курс. Но нет времени на маневры. Надо как можно скорее сдать командира на руки медикам, через минуту-другую будет поздно. И побыстрей посадить десантников, уйти в следующий рейс, на том берегу ждут подмоги…

Баранова словно ударило током. В первое мгновение он даже не понял, что ранен, а когда понял, не сразу разобрал куда. В груди разливалось что-то толчками, стало жарко, глаза застилало пеленой. Баранов понял, что ранен тяжело, что силы вот-вот покинут его. «Как же катер? — мелькало в мозгу. — Некому, кроме меня…»

Напрягая всю волю, чтобы не потерять сознание, Баранов продолжал вести полуглиссер к своему берегу.

Когда «сто одиннадцатый», неловко вильнув, ткнулся в кромку берега, на нем никого не было видно…

Потом Сотникова и Баранова вынесли на берег, подбежал санинструктор. А у штурвала уже занял место другой рулевой. И подбегали, спеша погрузиться, автоматчики. Переправа продолжалась…

Под нарастающим минометным и артиллерийским обстрелом все полуглиссеры отряда лейтенанта Калинина были спущены на воду и приняли участие в переброске стрелков через реку.

Пехотинцы, ночью высаженные с катеров на западный берег Шпрее в районе Карлсхорста, с боем пробивались вперед, оттесняя противника от набережной. Но еще на значительном протяжении этот берег оставался в руках врага. Приходилось высаживаться совсем близко от его огневых точек. Противник не переставал стрелять из минометов по катерам, непрерывно пересекавшим реку.

Подтянулась войсковая артиллерия, открыла огонь через Шпрее по вражеским минометам и пушкам. Но поразить их в темноте было трудно. А перед рассветом на западном берегу появились и самоходки. Высовываясь из-за стен и оград, обстреливали набережную, полуглиссеры на фарватере. Моряков выручала скорость.

Переправа продолжалась.

Когда рассвело, стали подходить танки и артиллерия, чтобы переправиться на западный берег и поддержать подразделения, уже зацепившиеся за него. Саперы принялись спешно сгружать доставленные на грузовиках понтоны, секции мостового настила, собирать паромы. Каждый паром мог поднять танк, одно-два орудия или автомашину. Как только первый из них был спущен на воду, на него тотчас же вкатился танк, вбежало несколько пехотинцев. Один из катеров взял паром на буксир и потащил через реку.

Было уже светло, и противник открыл прицельный огонь.

Грузные паромы тащились медленно. Уже несколько командиров и мотористов на полуглиссерах вышли из строя. Но замена им находилась тотчас же. Переправа продолжалась.

Когда полуглиссеры направлялись в Берлин, встал вопрос, кого из политработников послать с отрядом. Было ясно, что катерам придется действовать в тяжелой боевой обстановке, где от людей потребуется предельное напряжение душевных и физических сил. В таких условиях рядом с командиром должен быть опытный, авторитетный политработник, слово которого имеет вес, который и сам в случае нужды покажет пример мужества и находчивости.

В политотделе бригады решили, что лучшей кандидатуры, чем лейтенант Суворов, не найти. Уже не раз посылали Суворова на самые ответственные участки. Служба лейтенанта в политотделе началась летом прошлого года, он был инструктором по комсомолу. Пришел на эту должность сразу по окончании курсов политработников. А раньше, в сорок первом-сорок втором годах, служил на Балтике, в осажденном Ленинграде. На флотилии проявил себя не только как отличный политработник, чье слово окрыляло людей в бою, но и как смелый и находчивый офицер; во время высадки одного из десантов в Белоруссии заменил погибшего командира роты и успешно действовал за него.

…Лейтенант Суворов беседовал с автоматчиками, которые, укрывшись за стеной полуразрушенного дома, ждали своей очереди на посадку. Все катера находились на реке, между ними все чаще вставали высокие пенные столбы. Бойцы с опаской поглядывали в ту сторону.

— Идет, товарищ лейтенант! — крикнул один.

На полном ходу, широко разбрасывая по сторонам пенные «усы», оставляя позади столбы разрывов, мчался к берегу полуглиссер «сто одиннадцатый», которым теперь командовал старшина 1 статьи Казаков.

— Приготовиться! — раздалась команда.

Бойцы сосредоточенно, как всегда перед решающей минутой в бою, принялись прилаживать оружие, подымать ящики с патронами.

— Не потопнем? — вырвалось у кого-то.

— Не утонете! — громко и весело отозвался Суворов. — Катер пятьсот бойцов уже перевез, никого не утопил. Доставит и вас на теплый бережок!

Бойцы оживились.

— В самом деле на теплый, товарищ лейтенант. На горячий, можно сказать!

Полуглиссер уже сбавил скорость, разворачивался бортом, подрабатывая на малом газу.

— Давай! — крикнул Суворов. Сам первый выбежал из-за стены, в несколько прыжков перемахнул набережную.

— Все в порядке, герои? — кивнул Казакову и его мотористу Черникову.

— В порядке, товарищ лейтенант!

— Принимайте десант!

— Есть, принимать!

Суворов махнул автоматчикам, те кинулись к катеру.

— Отставить! — крикнул вдруг лейтенант.

Бойцы недоуменно остановились. Лейтенант повторил:

— Назад! Обождать!

Потуже натянув фуражку, спрыгнул на полуглиссер.

— Видишь?

— Вижу!.. — Казаков увидел то, чего не мог заметить минуту назад, когда все его внимание было сосредоточено на том, чтобы аккуратно подвести полуглиссер.

Посреди реки, медленно сносимый течением, плыл паром с танком, над которым, с каждой секундой густея, подымались космы черного дыма. Катера-буксировщика рядом не было.

С парома прыгали танкисты и пехотинцы. Одни пытались отплыть подальше, другие, наоборот, хватались за веревки, протянутые по бортам.

— Полным — к парому! — скомандовал Суворов. Но Казаков уже и без того знал, что делать. Рыкнув мотором, полуглиссер резко дал задний ход, круто развернулся и устремился вперед.

Дело решали секунды. Пламя уже показалось над танком, вот-вот начнет рваться боезапас.

В переднее стекло нахлестом били брызги, катер, словно стремясь взлететь, подскакивал на воде. Полуглиссер несся прямо на паром.

Близко ухнул снаряд, окатило рухнувшей сверху водой.

Катер резко сбавил скорость. Справа, возле самого борта, вынырнула голова в потемневшей натянутой на уши пилотке, рядом другая — в ребристом шлеме. Суворов перегнулся, протянул руку, втащил обоих. Казаков подвел полуглиссер к парому. Вплотную к понтонам, ухватившись за полукружья спасательных веревок, держалось несколько бойцов. Виднелись только головы да покрасневшие от студеной воды руки.

— Давай, быстро! — приподнявшись, крикнул Суворов, но и без его призыва люди оставляли веревки, хватались за борта, взбирались на катер.

Сверху наносило душным, пахнущим соляркой дымом, кто-то кричал:

— Отходи! Сейчас рванет!

Но Казаков продолжал вести катер вокруг парома, подбирая бойцов.

Вот и последний — танкист с обнаженной головой в облепившем тело комбинезоне. К нему протягиваются спасительные руки.

Полный газ! До предела заполненный людьми полуглиссер отворачивает от парома, уже не видного за клубящимся дымом. За кормой раздается взрыв, другой, катер встряхивает. Когда ветер относит дым, позади не видно ни танка, ни парома, только на вспученной, словно кипящей воде, бултыхаются обломки.

— Успели! — оборачивается к Суворову Казаков. На его лбу блестят капли пота.

— Геройский ты парень! — говорит один из спасенных. — Да я бы тебя к ордену за то, что двенадцать душ спас! Верно, ребята?

Но «ребята», в большинстве пожилые усачи, не откликаются. Не потому, что не хотят поддержать словоохотливого бойца или не согласны насчет ордена, но прозябли так, что слова выговорить не могут. На полной скорости их прохватывает ветерком, намокшая одежда дубеет. Вокруг продолжают рваться мины, воду вспарывают осколки, свистят над головами.

Но вот, наконец, и берег!

— Давай сюда, здесь поукромнее! — указывает лейтенант в промежуток между стенкой набережной и полузатопленной баржей.

Бойцы проворно перебираются на берег. Вид у них сейчас не боевой — оружия почти ни у кого не сохранилось, кое-кто без пилоток, некоторые, чтобы легче было плыть, даже сбросили сапоги. Но главное — целы! Приведут себя в порядок, и снова — бойцы.

Противник не прекращал обстреливать переправу. Но она продолжала действовать.

Переброшенные через Шпрее пехотинцы, танкисты, артиллеристы расширяли захваченный на западном берегу плацдарм, продвигались вдоль реки на северо-запад, к центру города. Враг сопротивлялся ожесточенно, превратив каждый дом в укрепление, стрелял из подвалов, с чердаков, из оконных проемов. Особенно яростно противодействовал тем подразделениям, которые наступали вдоль набережных: от Карлсхорста вдоль Шпрее лежал кратчайший путь к рейхстагу и к имперской канцелярии — последнему гнезду германского фашизма. Подкрепление этим подразделениям надо было подбрасывать непосредственно на место боя, туда, где они сходились с врагом лицом к лицу.

…Полуглиссер, у штурвала которого находился комсорг отряда старшина 1 статьи Пашков, полным ходом шел к западному берегу. Впереди на набережной высились два многоэтажных кирпичных дома с полуразбитыми крышами. Где-то около них пехота сейчас ведет бой. На полуглиссере Пашкова двенадцать автоматчиков — подкрепление.

Середина реки — уже за кормой. Пашков пригляделся, в каком месте удобнее подойти. Под серой стеной набережной беспорядочной грудой навалены камни разбитого парапета, под ними светит узенькая полоска отмели. В этом месте бойцы спрыгнут сразу на сухое, по камням им легче взбежать наверх…

Пашков довернул штурвал, нацеливая нос полуглиссера на отмель. И вдруг почувствовал — что-то случилось с правой рукой, она стала словно не своя. Только через секунду-другую, когда дала себя почувствовать боль, понял, что ранен. Пальцы не слушались, в рукаве форменки стало горячо.

— Держи! — передал штурвал мотористу, сидевшему у ручного пулемета. — Вон на ту отмель, видишь?

— Есть!

Пашков хотел хотя бы наскоро перевязать руку, но не успел вытащить из кармана индивидуальный пакет, как близко со свистом прошила воздух пулеметная очередь. Гитлеровец бил откуда-то, явно целясь в полуглиссер, и только то, что катер шел быстро, помешало взять сразу верный прицел.

Пашков успел заметить желтоватые огоньки выстрелов в том месте, где, свисая над водой, лежит сваленное снарядом разлапистое дерево. Прижав приклад пулемета к плечу левой, здоровой, рукой, стал ловить цель на мушку. Целиться было трудно, катер на быстром ходу подбрасывало, но Пашков не впервые брался за пулемет, приходилось стрелять и с несущегося полуглиссера. Поймав момент, дал длинную очередь. Кажется, попал: огоньки меж угловатыми ветвями больше не появлялись.

Держа палец здоровой руки на спуске, Пашков следил: не оживет ли пулемет? И вдруг почувствовал, что моторист бессильно наваливается на него. «Ранило! Тяжело!» — сразу понял Пашков.

Полуглиссер, оставшийся без управления, вильнул. Пашков левой рукой ухватил штурвал, выправил курс, протиснулся мимо свалившегося с сиденья моториста, пригнувшись к штурвалу, повел катер. До берега оставалось немного, еще минута-две, высадить бойцов и тогда помочь раненому…

В плечо словно ударило током. Пальцы, сжимавшие штурвал, сделались чужими. Рука еще ощущала ребристое кольцо, но бессильно обмякла, скользнула…

За спиной послышались встревоженные голоса автоматчиков, полуглиссер снова вильнул, в лицо Пашкова больно ударили брызги. Довести катер до берега! Довести, чего бы это ни стоило! Только этим жил сейчас Пашков. Секундная слабость — цена жизни, не только его, но и тех, кто ему доверен. Мысли, как электрические разряды, проносились в его голове. Что делать? Что делать, если обе руки непослушны?

— Врешь, гадина! — яростно выкрикнул Пашков, будто в лицо фашисту. — Врешь, не возьмешь!

Грудью и подбородком навалился на штурвал, зубами вцепился в кольцо…

Теперь полуглиссер шел так, как надо — прямо на отмель под набережной. Истекающий кровью, с перебитыми руками комсорг вел его.

Вот форштевень уткнулся в отмель. Словно вихрем сорвало бойцов — они спрыгивали на влажно блестевший песок и, оставляя на нем глубокие, тут же заплывающие следы, бежали вверх по угловатым каменным глыбам на набережную.

«Доведу и обратно, больше некому!» — решил Пашков. Привстал, хотел крикнуть пробегавшим мимо бойцам, попросить их столкнуть катер с отмели. Но в тот же момент рядом взвихрились песок, вода, дым— разорвалась мина. Пашкова ударило в грудь, он перевалился через борт, упал на мокрый песок. Подбежали пехотинцы, перевернули его лицом вверх.

— Браток, сейчас поможем…

Но глаза Пашкова уже закрывались.

— Прощайте, товарищи… Жаль…

Договорить он не успел. Наверно, жалел, что не довелось дожить до победы.

Три дня и три ночи отряд полуглиссеров под неутихающим огнем врага перевозил через Шпрее войска, шедшие штурмовать центральные районы Берлина. За это время было переправлено свыше шестнадцати тысяч бойцов, сто орудий и минометов, двадцать семь танков, семьсот повозок, много боеприпасов. За сутки катера делали по три десятка «огненных рейсов» через простреливаемую противником реку. Отряд был занят не только на переправах. По Шпрее и каналам, примыкающим к ней, полуглиссеры ходили в разведку, ими пользовались для связи между наступавшими частями.

За эти дни отряд понес серьезные потери. Погиб командир катера старшина 1 статьи Дудник, уже в первые часы переправы сумевший перебросить через Шпрее более двухсот бойцов. В одном из рейсов в носовую часть его полуглиссера попала мина, возник пожар. На старшине горело обмундирование, он получил тяжелые ожоги, но сумел на ходу погасить пламя, довел катер, высадил десантников. На обратном пути, вновь попав под обстрел, был смертельно ранен… Во время очередного рейса осколок пронзил грудь молодого матроса моториста Черинова, который вел катер, заменив раненого командира. Черинов нашел в себе силы довести катер до места высадки и проделать обратный путь. «И все же до Берлина я дошел…» — прошептал, когда его клали на носилки. Это были его последние слова.

Вражеский огонь вывел из строя многих моряков отряда. Было разбито и потоплено четыре полуглиссера.

Командование 9-го стрелкового Бранденбургского Краснознаменного корпуса, части которого перебрасывались через Шпрее, представило к правительственным наградам весь личный состав отряда, всех моряков до единого! Притом почти половину из них — к званию Героя Советского Союза. Подобных случаев за войну было немного.

Наступало 1 Мая. Исход боев в Берлине был уже предрешен, хотя гитлеровцы и продолжали драться с отчаянием обреченных. Штурмуя дом за домом, квартал за кварталом, улицу за улицей, советские войска сломили сопротивление врага в большей части германской столицы и вели бои в самом центре ее — штурмовали рейхстаг. К этому времени для полуглиссеров осталось мало боевой работы— через водные пути города, которые почти полностью были теперь в наших руках, войска шли по наведенным саперами переправам. Но все три бригады флотилии еще продолжали упорно, преодолевая многочисленные препятствия, двигаться по каналам от Одера к Берлину. Моряки завидовали своим товарищам с полуглиссеров. «Дадим и мы Гитлеру напоследок флотского огонька! Встретим праздник Победы в Берлине!»

Однако этой мечте не суждено было сбыться. Войска, завершающие разгром врага в его столице, уже не нуждались в помощи моряков.

Силы флотилии потребовались в другом месте. Поступил приказ: повернуть назад в Одер, следовать к его устью и принять участие в боях на море — севернее Штеттина, у побережья Померанской бухты и возле острова Рюген. До Берлина оставалось каких-нибудь два-три десятка километров. Но приказ есть приказ.

В первых числах мая корабли первой и второй бригад сосредоточились в устье Одера, готовые выйти в море. Но к тому времени полной победой закончились и бои у побережья Померанской бухты.

Там, у берегов Балтики, днепровцы и встретили великий день Победы. Но на рейхстаге среди красных флагов, водруженных солдатскими руками, развевался и флотский, по праву поставленный флаг. Флаг с полуглиссера, разбитого вражеским огнем на Шпрее. Это не легенда, а факт. Как факт и то, что корабли Днепровской флотилии дошли до Берлина. Мечта моряков сбылась.

Вскоре после окончания боев в Берлине командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков проводил разбор операции с командирами корпусов и командармами. Были приглашены и представители флотилии во главе с командующим контр-адмиралом Григорьевым. Военачальники поочередно поднимались на трибуну. Когда дошла очередь до командира 9-го стрелкового корпуса генерал-лейтенанта Рослого, он, обратившись к маршалу, сказал:

— Разрешите мне, прежде чем начать свое сообщение, низко поклониться нашим славным военным морякам. Без их решающей помощи я не смог бы в срок выполнить приказ о форсировании Шпрее и движении в район рейхстага!

И, повернувшись к сидевшим в зале морякам, поклонился им. Те, несколько смутившись, встали и отдали ответный поклон.

На вечной стоянке

В Берлине, на западном берегу Шпрее, в Трептов-парке, через который когда-то, высадившись с полуглиссеров, пробивались к рейхстагу бойцы, возле всему миру известного памятника нашим воинам, павшим в боях с фашизмом, несут караул солдаты, родившиеся уже спустя много лет после Победы. Идет четвертое десятилетие, как окончилась война. Четвертое десятилетие, как мы живем в мире. Этим мы обязаны тем, кто добыл Победу. Тем, кто лежит в братских могилах повсюду, где прокатывались фронты. Тем, кто лежит под плитами советского воинского кладбища в Трептов-парке.

На одной из плит среди многих фамилий можно найти и фамилию матроса Черинова. А в его родном Харькове, в Доме культуры электромеханического завода, на котором в далекий предвоенный год совсем еще мальчишкой начинал он свою трудовую жизнь, стоит бюст Героя.

На освобожденной от фашизма германской земле покоится и прах старшины 1 статьи Пашкова, комсорга отряда полуглиссеров. А в его родной Карелии, в городе Кондопоге, есть улица, названная его именем. На улице Пашкова в построенном для них новом доме живут его сестра и мать. Дорогу к этому дому хорошо знают и ветераны — соратники Пашкова, и юные следопыты. Гордятся в Кондопоге тем, что их земляк — Герой Советского Союза. Это высокое звание было присвоено Пашкову посмертно, как и Дуднику и Черинову. Тем же Указом от 31 мая 1945 года звание Героя присвоено и другим морякам, проявившим доблесть на Шпрее. Кавалерами Золотой Звезды стали матрос Баранов, старшина 1 статьи Казаков, старшина 2 статьи Сотников и другие. Вместе с воинами своего отряда звания Героя удостоился и его командир лейтенант Калинин. После войны, закончив военную службу, он поселился в Черкассах, на родном Днепре.

А в Пинске, который отстроился и раздался вширь и ввысь, на самом видном месте, где в Припять вливается Пина, на высоком постаменте стоит серо-голубой военный корабль. Грозно смотрит вдаль ствол орудия его носовой башни, по-боевому задраены иллюминаторы, гордо развевается на речном ветру бело-голубой военно-морской флаг. На борту этого корабля виден четко выведенный белой краской номер — «92».

Несколько лет назад в Пинске по обычаю праздновали открытие навигации. В тот раз празднование проходило особенно торжественно. Вдоль пирса местного судостроительно-судоремонтного завода выстроились только что спущенные на воду мощные теплоходы-буксиры. Среди них выделялся один, поблескивавший ослепительно белой краской, украшенный флагами расцвечивания, с надписью на борту: «Олег Ольховский». Теплоход был построен по почину комсомольцев и школьников. Они собирали металлолом, вырученные деньги вносили на его постройку. А рабочие завода и других пинских предприятий вносили свой вклад трудом, работая на субботниках.

Трап, переброшенный с пирса на теплоход, был увит по перилам гирляндами алых цветов, устлан ковровой дорожкой. На пирсе и по всей набережной толпился народ, у многих в руках были цветы. Загремела музыка. На борт теплохода поднялась пожилая женщина с букетом в руках— Юлия Владиславовна Ольховская, мать юнги с бронекатера № 92, мать Альки-пулеметчика…

Медленно и величественно, под торжественные звуки оркестра выходил «Олег Ольховский» в свой первый рейс по мирной Пине, выходил на тот же фарватер, по которому летом сорок четвертого года сквозь завесу артиллерийского огня шел на прорыв «девяносто второй» с юнгой Ольховским у пулеметов…

Когда теплоход поравнялся с кораблем-героем, высящимся на своей вечной стоянке, протяжный, торжественный звук сирены разнесся по всей реке.

С той поры ходит по Пине, по Припяти, по Днепру «Олег Ольховский». Там, где ходил на своем бронекатере Алька…

Не так давно Юлия Владиславовна вновь посетила дорогой ее сердцу Пинск. Одновременно приехал и бывший командир «девяносто второго» Игорь Алексеевич Чернозубов. Прибыла в Пинск и молодежная делегация из Стерлитамака — из родных мест Набиуллы Насырова. Молодежь приехала сюда по особому поводу: в связи с приемом Олега Ольховского в комсомол.

Олег мечтал стать комсомольцем. Игорь Алексеевич запомнил разговор с ним накануне прорыва. «Возьмем Пинск — подам заявление!» Не довелось Альке дождаться самим им назначенного часа…

Об этой мечте рассказал Игорь Алексеевич юным следопытам. А следопытов, интересующихся Алькиной судьбой, много не только в Пинске, но и в других местах.

И вот башкирские и пинские следопыты, давно уже зачислившие Олега почетным пионером своих отрядов, обратились в Центральный комитет комсомола с просьбой посмертно принять пионера, юнгу Олега Ольховского в ряды ВЛКСМ. К этой просьбе присоединился и бывший командир Олега — Игорь Алексеевич Чернозубов.

Посмертно в комсомол, как известно, не принимают. Но Центральный комитет комсомола сделал исключение, вынес решение о принятии Олега Ольховского в ряды ВЛКСМ.

Вот по этому поводу и состоялась торжественная линейка в Пинске, возле корабля-памятника — бронекатера № 92.

На линейку участники шли торжественным маршем, проходили мимо матери Олега и стоявшего рядом с ней командира, державшего руку под козырек. Проходили четким шагом, стройной колонной, в шеренгах по четыре, держа равнение на правофлангового. В первой шеренге шагали только трое, правофлангового не было видно. Но вся шеренга равнялась по нему. По Альке, который отдал свою жизнь за дело великой Победы.

Content

Юрий Стрехнин
КОРАБЛИ ИДУТ В БЕРЛИН
Эпизоды героической эпопеи

НАШЕ ДЕЛО ПРАВОЕ

Матросская легенда

Солнцеворот

До встречи, Пинск!

Под Давид-городком

Прорыв «Верного»

Удар в Паричи

«Мост закрыт»

Отряд Добржинского

«Погибаю, но не сдаюсь»

На Волге

ВПЕРЕД НА ЗАПАД

Здравствуй, Днепр!

Путь на Бобруйск

Возвращение в Пинск

Слева — Варшава

Днепр пришел на Одер

Курс — на Берлин

Флаг на Шпрее

На вечной стоянке