Валерий Гусев

Сказка для злодеев

Основано на реальных событиях

Глава I

ДВА МЕШКА СЧАСТЬЯ

Я никому никогда и ни в чем не завидую. Такой уж у меня ненормальный характер. Но Лешке, младшему братишке, я позавидовал от души: такое ему счастье подвалило, аж два мешка. Он ветрянкой заболел! Мне тоже когда-то такое счастье выпадало. И тоже, когда я учился в третьем классе. Очень хорошая болезнь, добрая и полезная. Ничего не болит, температуры нет, насморка и кашля – тоже, в ухе не стреляет. И главная от ветрянки польза – в школу ходить не надо, зато дома можно делать все, что хочется, да еще и покапризничать: это я не хочу, этого я не буду, а суп люблю с сахаром.

Лешка, конечно, с помощью ветрянки по полной программе оторвался. Единственная от нее неприятность: каждый вечер мама зачем-то мажет его зеленкой. Алешка терпеливо стоит в одних трусиках на тахте, а мама окунает в баночку ушную палочку и аккуратно смазывает на нем чуть заметные красные пятнышки.

Алешка повизгивает, покрывается «гусиной кожей» и каждый раз вздрагивает, будто мама не мягкой ваткой в него тычет, а острой булавкой.

– Щиплет? – с сочувствием спрашиваю я, когда Алешка, натянув пижаму, сворачивается под одеялом.

– Не... чешется. А чесать нельзя. И вид у меня какой-то... пятнистый.

Да, хорошая болезнь. Вид пятнистый, ничего не болит, только чешется. И в школу ходить не надо – и делай, что хочешь.

Сначала Алешка от радости кой-чего поделал. Модельку пластмассового самолетика доклеил. Которая вдруг сама собой со стола сорвалась – полетать ей, видите ли, захотелось – и на пол грохнулась, разбившись вдребезги. Потом он дорисовал мамин портрет, на который она обиделась, а папа, глянув мельком, похвалил Алешку: «Хорошая Баба-яга получилась. Прямо как настоящая». Тут мама и на папу обиделась:

– А раньше ты меня Снегурочкой называл!

– Да я же не знал, – стал оправдываться папа, – что он там накалякал. Я ж не знал, что это твой портрет.

– Это его автопортрет! – припечатала мама. – Смотри: глазищи! Как синие блюдца. А ресницы как у коровы.

Ну, тут уж и Алешкина очередь пришла обижаться. Он порвал рисунок – портрет Бабы-яги с коровьими ресницами, сгреб с полок книги со сказками и погрузился в них – детство вспомнил.

Книг у нас много, мама даже ворчит иногда:

– Все дети как дети – не вылезают из компьютеров, а наши... – Но она это не всерьез. Мама очень рада, что мы не вылезаем из книг, а не выползаем из компьютера.

И среди книг у нас сказок полно. Всех народов мира. И старых, и новых. Новые все такие из себя красивые, сияющие яркими красками; картинок в них даже больше, чем текста. Но мы с Алешкой почему-то чаще перечитываем старые сказки. Они остались еще от маминого и папиного детства. Ну и нашему детству славно послужили. Лохматые, с выпадающими страницами, с нашими «раскрасками», они почему-то читаются интересней – будто не сам читаешь, а кто-то тебе рассказывает добрым голосом.

Словом, Алешка увлекся, зачитался по самые уши, а потом задумался выше крыши. Когда он задумывается, я стараюсь держаться от него подальше. Потому что он задумывается на пять минут, а потом пристает ко мне полдня со своими задумками и додумками. Вот и сейчас, я уже спать собрался, а он с распахнутыми глазами:

– Дим, чего я надумал! Отгадай!

– Ага, прям щас!

– Дим, оказывается, все сказки на свете одинаковые! Будто их один сказочник придумал. А потом на всякие языки перевел. – Алешка еще больше вытаращил глаза на свое открытие. А мне стало интересно, у Алешки острый глаз, он подмечает многое, мимо чего взрослые проходят равнодушно, не замечая. – Вот, Дим, какой-нибудь бедный простофиля найдет какую-нибудь волшебную палочку, или волшебную дудочку, или волшебную щуку вроде золотой рыбки, или волшебную бабушку... В общем, какую-нибудь волшебную фигню, и бац! – получает царскую дочь и полцарства в придачу. Без проблем. Был простофиля, а оказался самым умным. И все они, эти простофили, Дим, одинаковые. Только называются немного по-разному: Жан-простак, Джек-чудак, Ганс-чурбан, а у нас Иван-дурак.

– Тебе за него обидно?

– Да не очень. Все равно он потом самый умный. Кого-нибудь победил, вроде Кощея или Горыныча, привязал злую мачеху к лошадиному хвосту, и – пир горой. И я там был, мед-пиво пил. По усам текло, а в рот не попало. – Тут Алешка немного притормозил. – Дим, как это он так пил, что в рот не попало? Усами, что ли?

Тут и я немного притормозил:

– Все, Лех, ты меня уже достал.

– А ты потерпи. Ради меня. Я ведь больной, весь в пятнах... И про спящую красавицу везде одинаково. Тыщу лет она спит, ты ее поцелуешь...

– Не дождется, – отказался я. – Не собираюсь.

– Я тоже, Дим. – Алешка поморщился. – Она там тыщу лет провалялась в подвале, вся в пыли, в паутине небось. Высохла, как старая вобла. – Алешка еще больше скривился. – Ну, ладно, Дим, – не ты, не я, кто-нибудь другой, дурак, ее поцелует, и опять, пожалуйста – ему и бывшая спящая красавица, и полцарства, и мед по ушам. И за шиворот...

Но тут вошла мама и погасила свет:

– Спите хорошо.

– Мам, – спросил Алешка, – а ты хотела бы получить царскую дочь и полцарства в придачу?

– Пол? – уточнила мама. – Ни за что. Мне только все царство подавай.

– И чтоб у тебя кто-нибудь был на посылках?

– Обязательно. Пацан небольшой, лет десяти, весь пятнистый. Спать!

Я уснул быстро. Но эти разговорчики даром не прошли. Я так же быстро проснулся от страшного сна. Мне приснилось, что мы с Алешкой в какой-то мрачной старинной башне, в ее темном старинном подвале все-таки нашли старинную спящую красавицу. И долго шепотом спорили, кто из нас должен поцеловать это древнее страшилище. А потом разорались: стали спорить, кому достанется полцарства, а кому – старинная царская дочь. Но тут она проснулась от нашего шума и подняла свои зеленые веки...

Когда я поскорее открыл глаза, у меня быстро билось сердце от страха.

Но дело не в этом. А в том, что очень скоро этот сон станет явью. Будет и заколдованная старинная башня, и мрачный подвал, и спящая на мешке с драгоценностями страшная красавица.

Полцарства только не будет. Да и на фиг нам половина. Мама права: нам целое подавай.

* * *

Забегая немного вперед, скажу, что именно Алешкина любовь и доверие к сказкам помогли ему разобраться в этой жуткой истории с нечистой силой, со спящей в старинном подземелье красавицей, и добыть несметные сокровища, которые она охраняла. А заодно разделаться с жуликами, которые эти сокровища хотели захапать.

Как-то наш учитель литературы Бонифаций сказал, что любая сказка – это зашифрованная информация для будущих поколений.

– Особенно сказка о колобке, – съехидничал кто-то из ребят.

– Однозначно! Вы подумайте об этом.

Я подумал – и ничего не придумал, спросил об этом ради смеха Алешку. Он ни на секунду не задумался.

– Элементарно, Ватсон! Колобок – это вроде как бы солнце. Вот оно удрало утром с подоконника и покатилось по небу.

– Ну да, – усмехнулся я. – А тут на небе – заяц: «Я тебя съем!»

Алешка посмотрел на меня с таким удивлением, что мне даже стыдно стало.

– Облачко, Дим! Чуть не прикрыло оно солнце, но колобок покатился дальше.

– Интересно! А лиса?

– А лиса – это ночь. Вот она и схавала солнце.

– А дальше?

– А дальше все сначала. Сказки, Дим, никогда не кончаются. От них, Дим, большая польза.

И Алешка это блестяще доказал. Именно сказка подсказала ему... Впрочем, об этом – в свое время и в своем месте...

* * *

А между тем зима кончилась. Наступил, как выражался Алешка, весенний март. По его календарю будет и летний июнь, и осенний сентябрь. С зимними декабрями и январями.

Наш Алешка, с одной стороны, очень доверчивый, а с другой – хитрец себе на уме. Да еще и ехидный. Не всегда поймешь, искренне он восхищается чьей-то глупостью или прячет за ней свою вредную иронию. Вот, например, начитавшись во время ветрянки, он переключился на телевизор. К ужасу мамы. И смотрел все подряд, с особым удовольствием – рекламные ролики. Они ужасно глупые, но безумно прилипчивые. А Лешка воспринимал их сначала всерьез.

– Дим, представляешь, – с ужасом сообщал он мне, – как женщинам тяжело живется? У них, Дим, микробы на зубах! Зеленые такие. Мам, а у тебя тоже микробы на зубах водятся?

– Не замечала, – сухо ответила мама. – А вот у тебя на языке – это точно!

– Дим, а у них уже в юности кожа стареет. И волосы устают и тонут в воде. Мам, у тебя волосы тонут?

– Не знаю, – еще суше ответила мама. – Я их не топила.

– Дим, а вон ту тетку заставляют шоколад из шелковых тряпок есть! Мам, а ты...

– Чертов телевизор! – горячо отозвалась мама. – Я его выброшу в окно!

– Он этого достоин, – спокойно кивнул Алешка.

...Но вот подошло «июньское лето». Правда, принесло оно не только радость от каникул, но и огорчение – папа стал собираться в командировку. Причем в долгую.

– Ах так! – сказала мама. – Тогда мы едем навестить бабушку. На целый месяц.

Мама очень не любит папины командировки. Потому что наш папа – полковник милиции, и эти командировки бывают опасные. Правда, папа никогда об этом не говорит, но все равно мы об этом догадываемся и тоже эти командировки не любим. Хотя, вернувшись, он всегда рассказывает о них так, будто не проводил какую-нибудь опасную оперативную операцию, а съездил посмотреть цирковое представление с клоунами.

Но вот на этот раз наша «командировка» оказалась куда опаснее папиной. Недаром нас с Алешкой за наши подвиги называют иногда просто и скромно: дети Шерлока Холмса. Правда, папа при этом говорит: «Не знаю, какого там Холмса вы дети, а вот Дима в этих делах настоящий доктор Ватсон».

Я на эти слова не обижаюсь. Во-первых, потому что доктор Ватсон очень неплохой человек, немного наивный, это ему идет. А во-вторых, как я уже говорил, я почти никогда и никому не завидую. Особенно младшему брату. Ему еще только десять лет, мне уже пятнадцать, но кое в чем я безропотно признаю его превосходство. Алешка умеет находить всякие приключения и выходить из загадочных ситуаций. Мне остается только обеспечивать его безопасность и задавать глупые вопросы на манер простодушного Ватсона.

Вот и в этот раз мы опять натолкнулись на загадочные тайны, обрели новых друзей и справились с новыми врагами.

* * *

Мы уезжали раньше папы на несколько дней. Поэтому мама, чтобы он не очень скучал, сварила ему самую большую кастрюлю его любимого рассольника.

Наша мама здорово готовит. Особенно рассольник. Он у нее получается такой ароматный, что весь подъезд нам завидует. А тетя Зина – это мамина подруга их ранних лет – всегда прибегает к обеду и хвалится:

– Я его запах по телефону учуяла.

Правда, маму она никогда не хвалит, а, умяв две тарелки, небрежно говорит:

– Неплохо, неплохо, подружка. Но я тебя научу готовить настоящий рассольник. – И при этом многозначительно взглядывает на папу.

Они с мамой когда-то, в детстве, его не поделили, папа все-таки влюбился не в Зинку, а в нашу маму. И мы с Алешкой этому очень рады – иначе мы никогда не появились бы на свет в нашей дружной семье.

Только мы сели обедать, нарисовалась запыхавшаяся тетя Зина, на запах прилетела. Как пчелка на мед. И, несмотря на неразделенную любовь, отсутствием аппетита она не страдала. Ела она здорово – можно было бы позавидовать, но аппетит – это не ветрянка. Тетя Зина дробно стучала ложкой, трещала языком и стреляла в папу своими крашеными глазками.

– Значит, Сережа едет за границу, а вы...

– Мы тоже, – сказал Алешка. – За границу Московской области. – Он внимательно следил за ее тарелкой. – К бабушке едем. Мам, а она кто?

– Зоотехник! – мама сказала это так, будто бабушка – летчик-космонавт.

– Жаль, – сказал Алешка. – Коров доит?

– Лошадей выращивает, воспитывает, обучает. Если надо – лечит.

– Ого! Я тоже люблю лошадей лечить. Только ни разу не пробовал.

– А наша бабушка, – тут же вставила тетя Зина, – лечит людей. – И гордо посмотрела на папу. А потом уставилась в свою пустую тарелку.

– Не пытайтесь повторить, – поспешил Алешка. – Это опасно.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась тетя Зина.

– Это не я, – безмятежно ответил Алешка, – это надпись к ролику. – И кивнул на телевизор, где кувыркалась в воздухе легковая машина.

– Не повторяй глупости, – укорила его тетя Зина. – Бери пример с папы.

– Вот только не это! – сказала мама.

– Ты недовольна Сережей? – удивилась и обрадовалась тетя Зина. – Такой видный полковник. – И даже это она сказала так, будто уж у нее в руках Сережа давно был бы видным генералом. Или фельдмаршалом. На горячем коне и с острой саблей.

Но мама на Зинкины закидоны не обращает внимания. Мама победила ее давно и навсегда. А вот с папой мама все время воюет. Из-за того, что он очень много работает и очень мало отдыхает. Иногда бывает так, что мы с Алешкой не видим его всю неделю. Утром он уходит, когда мы еще спим, а вечером он приходит, когда мы уже спим. А в выходной день папа спит – с газетой перед телевизором. Тогда мама выключает телевизор, осторожно забирает газету, и мы ходим на цыпочках при выключенном телефоне. Правда, за выключенный телефон папа сердится – ведь ему могут в любую минуту позвонить с работы.

– Если очень надо, – спокойно замечает мама, – на мобильник позвонят.

Телефон телефоном, а рассольник сам по себе.

– Хватит добавок, – решительно сказала мама. – Отцу оставьте. Я ему на неделю сварила.

– А что тут оставлять? – Алешка разочарованно заглянул в кастрюлю. – Кто-то все съел. И этот кто-то – не я. Хотя я этого достоин.

– Хорош был рассольник, – сказал папа.

– И очень полезный, – добавил Алешка. – Помогает печени утром, днем и вечером.

Мама сердито покосилась на телевизор.

Глава II

БАБУШКА СКАЧЕТ!

Ближе к вечеру наш поезд остановился на нужной нам станции. Она была маленькая и какая-то одинокая. Вокруг нее почти ничего не было. Только густая зеленая степь и дальний зеленый лесок. И узкая дорога, по которой лихо скакал маленький всадник на вороном коне. Или на борзом, я в них не очень разбираюсь. Это Алешка у нас специалист по лошадям и собакам.

Кстати, название станции я вам не скажу. В свое время вы поймете – почему. Намекну только: не пытайтесь повторить.

И здесь, на этой станции, было очень безлюдно. Когда поезд на минутку остановился, на платформу спрыгнули только мы с мамой. И наши вещи. И больше никого кругом не было. Только возле здания вокзала зачем-то глодала зеленую скамейку драная лохматая коза. С бородой и рогами. Мы вертели своими головами во все стороны – где же наша бабушка, лошадиный зоотехник? Она же обещала нас встретить.

– Мамочка! – вдруг радостно закричала наша мама и даже подпрыгнула на месте.

Мы опять огляделись по сторонам – никаких мамочек. Только лохматая коза подняла голову и заблеяла, очень похоже передразнив нашу маму. Алешка удивленно уставился на козу и тихонько проворчал:

– Что-то не похожа она на нашу бабушку.

Я хихикнул и спросил:

– А ты ее видел, нашу бабушку?

Я ведь тоже ее толком не видел. Мамина мамочка, то есть наша бабушка, появилась в нашем доме всего два раза – когда я родился и когда родился Алешка. А в остальное время она звонила по телефону и присылала нам гостинцы. В основном это были старые лошадиные подковы, на счастье. Все равно их девать некуда, объясняла бабушка. В нашей квартире эти подковы прибиты над каждой дверью, на счастье. А потом мы даже стали отдавать их тете Зине – выбросить жалко, а девать некуда, все двери уже заняты.

В общем, бабушку мы знали только по лошадиным подковам и по ее старой фотографии, на которой она была снята в молодости – в шляпке и под ручку с дедушкой. Дело в том, что мамина мама, наша бабушка, очень занятой человек. Она не просто зоотехник – она профессор по лошадям. И заслуженный деятель науки. И у нее есть за ее заслуги ордена и медали. Потому что наша бабушка все последние годы отдавала все свои последние силы восстановлению былой славы российского коневодства. Непонятно только – куда девалась эта былая слава? И зачем было ее терять? Чтобы потом восстанавливать?

– Мамочка! – опять закричала наша мама и замахала кому-то обеими руками. Но точно – не козе.

Мы с Алешкой переглянулись, пожали плечами – никакой бабушки и никакой мамочки ни вблизи, ни вдали не было. Только из-за вокзального здания вылетел на борзом вороном коне худенький пацан в жокейском наряде. Наверное, еще один какой-то неизвестный нам бабушкин внук.

Но тут этот самый внук ловко соскочил с лошади еще на скаку, забросил повод на ветку дерева и... оказался все-таки не внуком, а нашей бабушкой. Это была такая из себя, как шепнул мне Алешка, молодая старушка. Худенькая, легкая, с короткой седой стрижкой. У нее были озорные молодые глаза и много белых зубов. Постукивая себя по сапогу стеком (тросточка такая, с петелькой на конце), сдвинув на затылок цветную жокейскую шапочку с козырьком, она шла нам навстречу по платформе и весело улыбалась.

– Приехали? – спросила бабушка, расцеловываясь со своей дочкой. И кивнула на нас: – А они здорово выросли, настоящие жеребята. Особенно этот, – она ткнула в мою сторону стеком, – старший. Я ведь его помню вот таким. – Бабушка не широко развела руки в перчатках, показывая мой давний размер. Примерно с небольшую селедку. – А меньшой, тот вообще пешком под стол ходил.

– Мамуля, – засмеялась счастливая встречей мама, – Алешка тогда вообще еще не ходил.

– И правильно! – бабушка рубанула воздух стеком, как саблей. – Молодец! Наша порода! Больно надо нам под стол ходить. Да еще пешком.

– Конечно, – согласился Алешка, – под стол лучше на лошади.

Бабушка рассмеялась. У нее были такие же голубые глаза, как у Алешки.

– Он всегда такой ехидный? – спросила она маму и, не дожидаясь ответа, спросила Алешку: – А ты лошадь-то видел, вживую? Или только на картинках?

– Я и на картинках-то лошадей не видел, – лукаво усмехнулся Алешка.

– Пойдем, посмотришь. – Бабушка подхватила мамин чемодан, и мы пошли к вокзалу.

Алешка, конечно, немного вредничал. Лошадей он видел не только на картинках. Возле нашей школы одно время была небольшая конюшня. Там держали верховых лошадей для конных прогулок в парке. Алешка быстренько подружился со всеми конюхами и со всеми лошадьми и «обаял», как она сама говорила, тренера Люсю.

Алешка помогал ухаживать за лошадьми, чистил, засыпал корм, поил. А ездил верхом почище самой Люси. Я думаю, лошадям очень нравилось катать его на своей спине – он невесомый и добрый. Он ни одной лошади никогда не сказал грубости. И они отвечали ему тем же. Они его носили на себе бережно и с удовольствием. Но бабушка-то этого не знала. Она думала, что Алешка – дитя городского асфальта и может ездить только на метро и на велосипеде в крайнем случае.

– Вот моя Принцесса Галльская, – гордо сказала бабушка, снимая с ветки повод. – Красавица?

– Ничего себе, – согласился Алешка. А Принцесса покосилась на него и ничего не сказала. – Я и не знал, что лошади такие большие! А это у нее копыта, да? А эта прическа не шее – грива? Ну, это хвост, я знаю. Я бы на ней прокатился.

– Давно не падал с высоты? – усмехнулась бабушка.

– Ни разу, – признался Алешка, продолжая валять дурака, – только вот эти штуки, – он указал на стремена, – эти железяки нужно повыше сделать.

И не успела бабушка открыть рот, как Алешка укоротил стремена под свой рост, я подставил ему руку, и он взлетел в седло. Бабушка ахнула. Принцесса затопталась на месте, грациозно переставляя тонкие изящные ноги, звонко стуча подковами по асфальту.

– Убьешься! – ахнула бабушка.

– Не дождетесь! – крикнул Алешка и, почти улегшись на лошадиную шею грудью, поднял Принцессу на дыбы. Это было жутко красиво. Жутко и красиво.

Принцесса его прекрасно поняла, сделала длинный скачок и, звеня копытами, помчалась вдоль вокзальной площади, перемахнула зеленую скамейку – коза шарахнулась и ошалело уставилась ей вслед. И мы тоже.

– Он всегда такой вредный? – выдохнула бабушка.

– Нет, – успокоила ее мама, – только до обеда.

– Тогда поехали скорей обедать. А то я от него уже устала. Я даже стала его побаиваться.

– Мы все его боимся, – вздохнула мама.

Алешка осадил лошадь прямо возле нас – мы едва не разбежались в стороны. Принцесса стала кивать своей красивой растрепанной головой и бить правой ногой в асфальт – аж искры из-под подковы летели. Ей, видно, здорово понравилось скакать с Алешкой на спине. Ведь наверняка бабушка не давала ей гонять по платформе. Кто знает: может, каждая лошадь об этом мечтает. Только не говорит.

– Бабушка, – Алешка спрыгнул на землю и отдал бабушке повод, – научи меня ездить верхом, ладно?

– Лучше ты меня научи, – проворчала бабушка и сказала маме: – Сейчас за вами машина придет. Отвезет по местожительству. Вы где хотите жить: на моей городской квартире или на конюшне?

– На твоей городской квартире, – поспешила заявить мама.

– На конюшне! – взвизгнул Алешка. – С лошадьми!

Но бабушка послушалась маму. И правильно сделала. Иначе мы никогда бы не разыскали неспящую красавицу и ее сокровища.

* * *

Квартира у бабушки была очень большая. И очень просторная. Такая просторная, что в ней почти ничего не было, почти никакой мебели.

На кухне – только столик, шкафчик, две табуретки и холодильник.

– Пустой! – Алешка захлопнул дверцу и с вопросительной укоризной взглянул на бабушку.

– А ты что хотел? Я была уверена, что вы, как нормальные люди, выберете конюшню.

– Ну да... Там овес, сено.

В большой комнате тоже ничего особенного из мебели не было, только паркет на полу и ковер в виде лошади на стене. А вместо обоев все стены были заклеены фотографиями лошадей. Всякой разной масти. И только одна фотография, между окон, была человеческая: какой-то молодой человек довоенного облика, в соломенной шляпе, с пятнышком усиков под носом, на фоне нарисованного озера и нарисованной лодочки, где сидела тоже нарисованная дамочка с лилией в руках, которую она нюхала, закатив в восторге глазки.

– Это мой отец, – объяснила бабушка. – Ваш прадед.

– А тетка с подсолнухом? – спросил Алешка. – Это ты?

– Это посторонняя тетка. Случайно попала в кадр.

Еще в этой комнате стоял громадный сундук, весь из темного дерева, обитый черным железом, и под здоровенным висячим замком. Я думаю, такими замками в старое время запирали города. Четыре суровых стражника. Потому что трем стражникам такой замок не поднять.

– Сундук не взламывать! – сразу предупредила бабушка Алешку. – Там все мои сокровища.

– Щаз! – фыркнул Алешка. – Такой замок сломаешь, как же. Да еще на ногу упадет, мне это надо?

В другой комнате, такой же пустой и такой же «лошадиной», стояли у стены три сложенные раскладушки.

– Это я для вас купила, – объяснила бабушка. – Я ведь здесь практически не живу.

– Конечно, – согласился Алешка. – На конюшне уютнее.

– Он всегда такой вредный?

– Только когда голодный, – сказала мама.

Они с бабушкой спохватились и пошли в магазин за продуктами. А мы с Алешкой по новой обошли всю квартиру и ничего нового в ней не нашли. Ничего в ней больше не было.

Но вода в кранах была, и газ на кухне работал.

– Бабушка одинокая, – пожалел ее Алешка. – Никого-то у нее нет, кроме табуна лошадей. – Он опять потрогал замок на сундуке. – И всяких запертых сокровищ. Там, наверное, Дим, целый сундук подков, правда? Вот бы нам столько!

– Зачем? – удивился я. – Тебе наших подков мало?

– Счастья много не бывает, – важно и задумчиво заметил Алешка.

Ишь ты, философ. Со взломом.

Алешка разыскал на кухне вилку и стал ковыряться в замке. Но тут вернулись бабушка с мамой, и Алешка быстренько сунул вилку под сундук.

Они что-то быстренько сготовили на кухне и позвали нас обедать.

Мама расставляла на столике разовые пластмассовые тарелки (посуды в бабушкиной квартире тоже почти не было), стала накладывать котлеты и вермишель, бабушка резала помидоры и огурцы.

– Эх, доча, – вдруг вспомнила она, – вилки-то мы не купили. Ну, ладно, обойдемся – у меня одна вилка есть – серебряная, фамильная.

– Это как? – спросил Алешка. – У нас в Москве ни у одной вилки фамилии нет.

– Прикидывается? – спросила бабушка маму, роясь в ящичке. – И эта куда-то делась. Мыши ее, что ли, утащили? Да у меня и мышей-то нет.

– С голода подохли, – посочувствовал Алешка.

– Кончай выступать, – прервала его бабушка. – Лучше сходите в магазин и купите разовые столовые приборы. Магазин найдете? – Бабушка лукаво взглянула на Алешку и сказала, оценив его умственные способности: – Сомневаюсь. Слушайте меня: из подъезда – направо, через городской сквер, напротив памятника увидите супермаркет в виде «Копейки», хозяйственный отдел. Ясно? Или повторить?

– Городской подъезд, – повторил Алешка, – памятник в виде «Копейки», хозяйственный сквер.

Бабушка усмехнулась, взглянула на маму и с сочувствием покачала головой.

Магазин мы нашли легко. Вот только у памятника немного задержались. Он был в виде усатого мужика в старинном камзоле и со шпагой на боку. Алешке непременно надо было узнать, кто он такой и за что его здесь поставили – напротив «Копейки». И он стал приставать с вопросом к прохожим. Отвечали ему примерно одинаково:

– Отстань!

– А я знаю?

– Тебе-то что?

И только один дядька, похожий на школьного учителя, терпеливо и даже с удовольствием объяснил, что этот памятник поставили в начале прошлого века (гораздо раньше «Копейки», что Алешку очень удивило) в честь то ли губернатора, то ли основателя этого славного древнего легендарного городка...

Как называется этот городок и имя его губернатора-основателя, я вам не скажу. Скоро поймете – почему. И не пытайтесь повторить... наши приключения. Это опасно и вредно!

В хозяйственном отделе Алешка начал требовать фамильные ложки и вилки. Продавщица смотрела на него и хлопала глазами. А потом что-то сообразила и отправила нас в сувенирный отдел. Хорошо еще – не в психушку.

Она не ошиблась. Среди всего этого барахла нашлись чашки с именами (полный набор – от Аси до Ядвиги; от Алеши до Яши), но ложек и вилок с именами не было. Алешка развоевался, тогда продавец отдела – молодой хитроватый паренек – сразу поправил дело.

– Минуточку, господа, сейчас все уладим. Какие вам нужны имена на ложках?

– Бабушка, мама и два брата! – выпалил Алешка.

Продавец выбрал четыре ложки, покрупнее, и исчез. Ровно на пять минут.

– Пожалуйста! Заходите еще, мы всегда рады покупателям, которые точно знают, что им нужно. – И он выложил на прилавок «фамильные» ложки. Все четыре. На двух из них красовались красные буквы: «Бабочка» и «Мама». На двух других надписи были одинаковые: «Два брата». Хорошо – не «Два козлика». Что-то вроде переводных картинок.

Алешка остался доволен. Он точно знал, что ему нужно:

– Мы этого достойны!

– Не сомневаюсь, – улыбнулся продавец. – Приятного аппетита.

Тут опять пришлось задержаться. Потому что Алешка стал втолковывать ему, что аппетит не бывает приятным и неприятным. Он или есть, или его нет. А если он есть, то он и так приятный. А если его нет, то ничего в этом нет приятного. А если... И так далее... Самое интересное, что продавец терпеливо выслушал его и вежливо поблагодарил за разъяснения:

– Ведь я этого достоин.

– Утром, днем и вечером, – кивнул Алешка. – Помогает печени.

* * *

Пока мы ходили, мама к котлетам успела сварить и суп – раз уж мы обещали принести ложки.

Бабушка суп есть отказалась.

– Мне надо держать жокейский вес, – объяснила она. – Не обижайся, доча.

Мы, однако, суп тоже не стали есть, хотя и не собирались держать жокейский вес. Мама безжалостно опорожнила наши тарелки в унитаз. Потому что, когда мы окунули ложки в суп, наши «фамильные» наклейки по-подлому отклеились и всплыли. Мама ахнула. Бабушка усмехнулась. Алешка строго пообещал:

– Он за это ответит. «Мечты сбываются. Газпром».

– Пусть сбываются, – сказала бабушка, – а мне к моим питомцам пора. Вы отдыхайте.

– Мы лучше по городу походим. Достопримечательности посмотрим.

– Разумно, – согласилась бабушка. – К Гремячей башне обязательно сходите.

– А чем она гремит? – спросил Алешка. – Пушками, что ли?

– Ничем она не гремит. – Бабушка уже была в прихожей. – Памятник седой старины. Легенда города. Раньше она здорово гремела нечистой силой. Что ты рот распахнул? Легенда такая. Будто в этой башне всякие черти и вампиры поселились. Отстань, Лешка, некогда мне. – И бабушка упорхнула.

Мама помыла разовые тарелки, стала разбирать вещи и расставлять раскладушки. А мы пошли в город.

Он был симпатичный, старинный, с узкими улочками, с низкими домами, с высокими деревьями. Недалеко от памятника, на булыжной площади, стояла старинная церквушка, и было видно через окна, как внутри светятся перед иконами лампадки.

Алешка покружил вокруг памятника, остановился, разглядывая шпагу на боку монумента.

– Нравится? – послышалось у нас за спиной.

Мы обернулись – это был тот самый дядька, похожий на учителя, который нам про этот памятник уже рассказывал.

– Нравится? – повторил он.

– Дядька ничего себе, – ответил Алешка, – а шпага лучше.

– То-то и оно-то, – засмеялся похожий на учителя. – Она всем нравится. Это уже пятая по счету.

– А где остальные четыре?

– А их украли. Все время крадут. Коллекционеры. И каждый раз наш скульптор делает новую шпагу.

– Не смешно, – сказал Алешка.

– Грустно, – согласился дядька. – Давайте знакомиться. Меня зовут Мефодий Кирилыч. Можете называть меня дядя Мифа.

– Алексей. Можете называть меня Алексом. А это Дмитрий. Можно называть его Димой. Он очень интересуется Гремячей башней. Всякой ерундой вроде нечистой силы.

– И никакая это не ерунда! – вспыхнул дядя Мифа. – Гремячая башня потому так и названа, что там, в глубоком подземелье, гремит и бушует нечистая сила. Уже много веков.

– Живучая какая! – похвалил Алешка нечистую силу. – А где эта Гремучая башня?

– Пойдемте, друзья. – Дядя Мифа был очень доволен, что приехавшие из Москвы сорванцы интересуются нечистой силой его родного города.

Глава III

ГРЕМЯЧАЯ БАШНЯ

Мы прошли через весь город. Это было не долго, минут пятнадцать. А после рощи вышли на пригорок, и перед нами возникло высокое строение. Похожее на старинную крепостную башню. Да это и была старинная крепостная башня. Самая настоящая. С бойницами, в которых курчавились березки – и что им там понадобилось? С полуразрушенными зубцами. С дырищей в одной стене, где, наверное, были когда-то крепостные ворота.

– Вот! – гордо протянул вперед свою костлявую руку дядя Мифа. – Гремячая башня! Вы знаете, когда она была построена? Она была построена в 1525 году...

– До новой эры? – ахнул Алешка.

Но дядя Мифа не обратил внимания на его вопрос, дядя Мифа был увлечен собственным рассказом.

– ...Здесь, вокруг города, была крепость. Она отражала набеги всяких врагов. На ее стенах отважные жители защищали родной город. И вы знаете, крепость ни разу не пала под натиском осаждавших ее полчищ.

– И где ж она теперь? – огорчился Алешка. – Кто же ее разрушил?

– Отчасти в Отечественную войну ее разрушили немцы, а то, что не смогли сделать враги, сделало беспощадное время. И вот от всей крепости осталась только Гремячая башня, красиво освещенная заходящим солнцем.

Башня и правда была красиво освещена заходящим солнцем.

– Но почему – Гремящая-то? – нетерпеливо спросил Алешка. – Чем она гремит-то? Своими седыми камнями, что ли?

– Всему свое время, отрок. Сейчас расскажу. Давайте присядем вот на эту травку, и я продолжу свой рассказ.

– Я лучше вот на эту травку присяду, – сказал Алешка. – На той травке муравьи. И собачья кучка.

Но дядя Мифа не услышал его слов. И сел там, где стоял. Он вообще, по-моему, никого, кроме себя, не слышал. Видно, по жизни такой.

Мы сели с ним рядом, но подальше от муравьев, и, глядя на седые камни башни, красиво освещенные заходящим солнцем, выслушали драматическую историю. Которая началась неразделенной любовью, а закончилась... впрочем, еще не закончилась... жуткой легендой.

– ...Сто, двести или триста лет назад жил в нашем городе славный боярин Ставр. И у него была любимая дочь Марфа... Марфуша...

– Красивая? – деловито уточнил Алешка.

– Необычайно! Молодые бояре из других городов специально приезжали в наш город, чтобы только взглянуть на Марфушу. И увозили в вотчины свои разбитые сердца. Потому что Марфуша никому из них руки не отдавала. Потому что любила папиного конюха Ивана. А этот конюх Иван любил папину кухарку Марью. На Марфушу же не обращал никакого внимания. И Марфуша стала чахнуть. Боярин Ставр делал все, чтобы развеселить ее. Каждый день на его подворье были всякие пляски и песни. Кувыркались скоморохи, веселились шуты и шутихи. Водили хороводы красны девицы и добры молодцы. Каждый день боярин Ставр дарил своей печальной доченьке драгоценные украшения и прекрасные наряды... Но все было напрасно. Марфуша складывала драгоценности в сундук и продолжала чахнуть. Ах! – дядя Мифа вскочил и подпрыгнул.

– Как вы переживаете, – посочувствовал ему Алешка.

– Я не переживаю. Меня муравей укусил. Ай! – и он стал «айкать» и хлопать себя по ногам и сзади... по спине. Немного ниже.

– Придется штаны снимать, – сказал Алешка. – Так вы их не перебьете.

– Отвернитесь, отроки.

Мы отвернулись. Дядя Мифа снял штаны, перетряс их как следует и стряхнул с себя муравьев. Оделся и сел... Снова на то же место. Хорошо еще – не на собачью какашку.

– Так на чем я остановился, отроки?

– На чаханье, – напомнил Алешка.

– Ах, да! Тогда боярин позвал к себе в гридницу...

– А это что за фишка?

– Ну... Такая главная, парадная комната в боярском тереме.

– Понял. Там пируют и слушают вещего Баяна, под гусли.

– Верно... Позвал Ивана и приказал ему: «Женись на Марфуше. Получишь полцарства». «Не неволь, батюшка боярин, – отвечал конюх Иван. – Не люба мне твоя дочь. Люба мне твоя кухарка...»

– И он велел отрубить ему голову? – спросил Алешка.

– Нет, еще хуже. Он велел его выпороть на конюшне! И когда Марфуша об этом узнала, она еще больше зачахла...

– Что-то она долго у вас чахнет. – Алешке, пожалуй, стало скучновато.

Дядя Мифа обиделся и по-детски спросил:

– А я виноват? Сколько надо – столько и чахла. Но потерпи, скоро совсем зачахнет... Боярин был в великом горе. Собрал со всего света врачей и знахарей. Но никто из них не смог вылечить Марфушу...

– И он всем им рубил головы?

– А как же! Плохим врачам надо рубить головы. По-другому никак!.. Но вот приползла с дальних дремучих болот старая-престарая ведьма...

– Нос крючком, борода торчком, – подсказал Алеша. – Глаза завидущие, руки загребущие.

– Не борода, а бородавка, – уточнил дядя Мифа. – Но колдовать умела. И в Бога верила. Осмотрела она Марфушу, пошептала в три угла, поплевала на все четыре стороны... Боярин с дрожью в голосе спрашивает: «Жить будет?» Ведьма почавкала пустым ртом и говорит: «Жить будет долго. Но во сне». «И чего?» – говорит боярин. «А того! – отвечает ведьма. – Как она уснет мертвым сном, положите ее в гробу в укромном месте. И туда же – все ее приданое...»

– Золото, брильянты? – спросил Алешка.

– ...Изумруды, яхонты! «И вот, – говорит дальше ведунья, – коли сыщется добрый молодец, который прочтет над ней двенадцать псалмов» – ну, это вроде таких молитв, – «да поцелует ее в уста сахарные, то воспрянет заколдованная красавица и отдаст ему свое сердце, руку и все приданое».

– Хитрая бабка, – усмехнулся Алешка.

– Это еще почему?

– Потому! – Ответ не очень вежливый, но решительный. – Как уложат эту Марфушу в укромном уголке да разойдутся по своим уголкам плакать и рыдать, эта бабка все приданое и заграбастает.

– А вот и нет! – горячо заступился за ведьму дядя Мифа. – Она сказала, что Марфушу и ее приданое будет у входа в темницу охранять всякая нечистая сила и никто туда никогда не сунется и не подступится.

– Мало ли что она сказала. А добрый молодец? Как же он поцелует уста сахарные?

– Ты, отрок, какой-то не романтик. Недоверчивый какой-то. Пора тебе знать, что за каждой легендой скрывается историческая истина. За все сотни лет никто к этой темнице не подступился. Как дверь приоткроет, там, в подземелье, такой вой поднимается...

– А как дверь закрывается, – догадался Алешка, – так и вой затыкается.

– Верно, отрок. Кто тебе сказал?

– Сам догадался. – Это и в самом деле было так, догадался. Скоро узнаете.

– А ты не догадался, что творится там в ночь полнолуния?

– Ведьмы с чертями пляшут?

– Не. В ночь полнолуния, – эти слова дядя Мифа уже шептал ужасным шепотом, – вся местная нечисть начинает перебирать все драгоценности...

– Проверяет, значит? – усмехнулся Алешка.

– Проверяет. Счет ведет. Гремит она золотом в бочках, алмазами в кадушках, и от этого такой гром стоит, что и назвали башню Гремячей.

Наконец-то, подумал я, добрался дядя Мифа до сути.

Тут он опять похлопал себя от муравьев и добавил:

– А если поточнее, то эта башня раньше называлась не Гремячей, а Тайнинской.

– В ней всякие тайны были? – навострил уши Алешка. Он тайны любит не меньше сказок и мороженого.

– Тайна была всего одна. Но глубокая... Фу ты! Опять укусил... В этой башне был секретный колодец. Чтобы в случае осады защитники крепости не испытывали недостатка в воде. Без пищи, без ядер и стрел еще можно продержаться, а без воды ни одна крепость не выстоит.

– Ну хоть колодец-то сохранился?

– Сие, отроки, мне неизвестно. Известно только, что из-за нечистой силы башня стала называться Гремячей.

– Я бы посмотрел, – замечтал Алешка, – да послушал бы. Как открою дверь, они там как завоют, как деньгами и камнями зазвенят...

– Не откроешь, – вздохнул дядя Мифа. – Я тоже об этом мечтал.

– И чего?

– И того! Нет больше этой двери. Исчезла.

– Как это она исчезла? Утащил кто-нибудь?

– Никто ее не утащил. Как сквозь землю провалилась! А я бы на это золото такой бы музей организовал!

– Ладно, – великодушно пообещал Алешка, – когда я это золото найду, так и быть, поделюсь с вами. Стройте свой музей.

– Спасибо! – Дядя Мифа прижал ладонь к сердцу. А сам, наверное, подумал: легко обещать поделиться тем, чего у тебя нет. Но он не знал нашего Алешку. Все это ему еще предстоит.

– А у вас уже какие-нибудь экспонаты есть, для музея?

– Полно! Да такие редкие! Даже бивень носорога имеется. Они ведь раньше здесь в большом количестве водились.

– А когда? – загорелся Алешка.

«Вдруг еще не все перевелись?» – смекнул я его мысль.

– Не так уж давно. Не больше миллиона лет назад.

– Значит, – ахнул Алешка, то ли доверчиво, то ли со смешком, – вашему рогу миллион лет?

– Ну! Да это еще что. – Он опять зашептал: – У меня есть более бесценный экспонат. Знаешь, что? Яйцо динозавра!

– Клёво, – согласился Алешка. – Огромное?

– Да не очень огромное. Размером около футбольного мяча. И все волосатое.

– Класс! А вы не пробовали его высидеть? Вдруг бы вылупился у вас маленький динозаврик. Вы бы его выкормили. Он бы вас полюбил. Как отца родного. Тапочки бы вам приносил. – Как говорит наша мама: Остапа понесло! – Он бы вырос, и вы ходили бы с ним гулять на поводке. В парке, вокруг вашего памятника. А потом вдруг у него выросли бы крылья. И был бы в вашем музее собственный дракон!

– А зачем мне дракон? Да я его и не прокормлю, у меня пенсия маленькая. – Но, похоже, Лешкина идея все-таки в его голове застряла. И он неуверенно спросил: – А ты не знаешь, как динозавров высиживают?

– Не знаю, – признался Алешка, – не пробовал. Можно что-нибудь придумать. Но не сейчас. Пойдемте лучше башню вблизи посмотрим. А то скоро стемнеет.

– А не побоитесь? Скоро полнолуние.

Мы спустились с пригорка и чуть заметной в траве дорожкой пошли к башне. Этой дорогой, видно, очень редко пользовались, не ходили по ней и не ездили.

По мере того как мы подходили к башне, она словно вырастала из земли, и ее силуэт казался на фоне тускнеющего неба громадным и угрожающим. Мрачно темнел провал в той ее стене, где когда-то были ворота. Тревожно трепетали, будто шептались, березки в бойницах. И вдруг на самом верху, на полуразвалившемся зубце, зловеще каркнул ворон, сорвался вниз, взмыл, облетел башню, еще каркнул и исчез в темневшей невдалеке рощице.

– Пошли-ка по домам, отроки, – дрогнувшим голосом предложил дядя Мифа. – Все эти вороны – не к добру. Плохой знак. Накаркает чего-нибудь.

Да, нам давно уже пора домой. Мама наверняка волнуется, бабушка, конечно, сердится. И, как выразился Алешка, копытами стучит.

Вернувшись в город, мы попрощались возле памятника с дядей Мифой. Алешка, конечно, напросился в гости, посмотреть музей – носорожий рог и яйцо динозавра. Ну и другие необычные экспонаты.

– Жду вас во вторник, – лаконично отозвался дядя Мифа и исчез в быстро наступившей вечерней темноте. Только шаги его еще долго и гулко стучали по булыжнику, постепенно удаляясь, и совсем стихли.

* * *

Нам, конечно, немного попало.

– Где вы шлялись? – сердилась мама. – Одни, в чужом городе... Как вам не стыдно?

– Да мы не одни, – сказал Алешка. – Мы с дядей Мифой шлялись.

– Прекрати шепелявить! – еще больше рассердилась мама.

– Я не фепелявлю, – оправдался Алешка. – Он не дядя Миша, а дядя Мифа. Имя такое, сокращенное.

– Мефодий Кирилыч, – вмешалась бабушка и покачала головой. – Нашли компанию!

– Хулиган? – спросила мама. – Пьет пиво? Курит сигареты?

– Он не хулиган, – усмехнулась бабушка. – Он немного чокнутый.

– Еще того лучше! – ахнула мама.

– Да не в этом смысле. Он фантазер. Вечно выдумывает про всякие чудеса. То у него дракон снесся, то его носорог покусал, то комаров в банку собирает.

– Во дает! А зачем?

Бабушка засмеялась:

– Для какого-то врача. Тот объявил, что знает секрет изготовления лекарства от любых болезней. А для этого ему нужна литровая банка напившихся комаров.

– Набрал? – с интересом спросила мама.

– Не очень. Никто ему в этом не помогает, а с себя разве много комаров соберешь.

– Чудак, – уточнила мама.

– Хороший чудак, – кивнула бабушка. – Очень любит наш городок и мечтает создать краеведческий музей.

– Ага! – подхватил Алешка. – Он нам Гремучую башню показал. Со всякой нечистой силой. Там царевна над златом чахнет, ждет, что ее какой-нибудь дурак поцелует. И тогда она отдаст ему свою руку.

– Вот и поцелуй, – посоветовала бабушка. – Пусть она не какому-нибудь дураку, а тебе отдаст свою руку.

– И что я с ней буду делать? – изумился Алешка. – С этой рукой? В коробку, что ли, положу?

– Прикидывается? – спросила бабушка маму.

– Откуда я знаю? – искренне призналась мама.

– Алексей, – сказала бабушка, – а ведь про эту принцессу Мефодий вам не соврал. Там действительно где-то в подземелье какая-то гробница. Может, там и не принцесса, может, там какой-нибудь старик, но кто-то там лежит...

– Чахнет над златом? Или уже зачах давно?

Бабушка внимательно на него посмотрела и спросила:

– Лех, а зачем тебе злато?

– Ну... Зачем, зачем? Чего-нибудь куплю. Фигню какую-нибудь. Маме чего-нибудь подарю. – Спохватился: – Ну и тебе тоже. Какую-нибудь подкову.

– Ну раз ты такой добрый, я могу рассказать тебе о настоящем кладе, который никто до сих пор не нашел. И покажу тебе свои сокровища.

Мы поужинали и пошли в комнату, где стоял бабушкин сундук. Расселись по раскладушкам, бабушка достала откуда-то ключ, отперла замок и с усилием приподняла крышку сундука. И стала доставать из него свои сокровища. Но это были не такие сокровища, которые в виде злата, а дорогие для ее памяти вещи.

– Вот в этом платье, – с грустной улыбкой говорила бабушка, – я выходила замуж за вашего дедушку.

– Миленькое платьице, – сказала мама. – Сейчас такой фасон опять в моде.

Потом бабушка достала что-то вроде большой книги в коричневом переплете:

– Это моя докторская диссертация. Ведь я – доктор ветеринарных наук.

– Айболит, – сказал Алешка. – Хорошая профессия. Я, может, тоже буду «вертинаром» на старости лет.

– На здоровье, – сказала бабушка. – А вот это – почетные грамоты за всякие мои заслуги в области коневодства. А это, – она потрясла деревянную шкатулку, – мои медали. И ордена. А вот самое главное. – Бабушка достала желтый листок бумаги, свернутый в трубочку и схваченный красной выцветшей ленточкой. Бумага на вид была очень старой. И бабушка держала ее очень бережно. А потом стала так же бережно развязывать ленточку.

Она развернула бумагу, сказала со вздохом: «Вот!» и показала ее нам.

Это было что-то вроде афиши или объявления. В верхней части листа было лицо человека в очках, в бородке и в старомодной шляпе, со старомодным галстуком. А ниже был текст на иностранном языке, какими-то остроугольными колючими буквами. Что там было напечатано, нам, оказалось, конечно, недоступно, кроме крупной цифры: 10 000.

– И что? – спросил Алешка.

– Вот что! Такие объявления были расклеены по всему нашему городку, когда его захватили фашисты. Вот здесь, ниже, по-русски напечатано: «Немецкое командование сообщает: каждое лицо, указавшее местонахождение опасного преступника Лаврова Павла Андреевича, будет вознаграждено десятью тысячами немецких марок, а также, по желанию, либо участком земли, либо коровой. Каждый, кто укрывает указанного преступника от германских властей, будет немедленно расстрелян. Комендант города полковник Шульц».

– Это партизан? – спросил Алешка. – Или подпольщик?

– Это мой отец. И ваш прадед.

– Ого! – Алешка широко раскрыл глаза. – Он герой Советского Союза? Он, наверное, взорвал немецкий штаб? Или паровоз с солдатами и танками? Можно эту афишу подержать? Я осторожно.

Бабушка передала ему листок, Алешка долго всматривался в лицо человека в очках и при бородке. Вздохнул:

– А на вид не скажешь, что он настоящий герой.

– Самый настоящий, – сказала бабушка, сворачивая листок и укладывая его на дно сундука.

– Ты им расскажи, – сказала притихшая мама.

Глава IV

НАСТОЯЩИЙ ГЕРОЙ

Это было суровое и грозное время. Шла война. Великая Отечественная. Наши войска отступали. Немцы приближались к городу.

Сначала они бомбили его, потом, подойдя с боями поближе, обстреливали из орудий. Дома в городе были в основном деревянные – и он начал гореть. Все небо над ним заволокло горьким дымом. Но город не сдавался. Потому что в старой крепости засели наши бойцы и сдерживали наступление немцев. Сдерживали, чтобы город успел эвакуироваться. Чтобы ушли из него и уехали мирные жители с детьми и стариками, чтобы выехали всякие учреждения, чтобы успел уйти в тыл маленький деревообрабатывающий заводик, который до войны выпускал скалки и ручки для огородных лопат, а теперь – приклады для винтовок и автоматов. И чтобы городской банк успел вывезти деньги, облигации государственного займа и другие ценности, которые в нем хранились.

Ценности – они и во время войны ценности. На них строят танки и самолеты. А деньги, наши, советские, тоже очень нужны немцам, чтобы снабжать ими свою агентуру, шпионов и разведчиков.

И вот наш прадед (он тогда был еще не прадед, а молодой отец) работал в этом банке. Он был комсомолец и передовик, и ему поручили вывезти из города два железных чемоданчика, битком набитых деньгами, ценными бумагами и золотом с драгоценными камнями.

Машина, выделенная нашему прадеду, почему-то задерживалась. И вместе с ней задерживались бойцы, которые должны были охранять в дороге его с железными чемоданами.

А город жарко и пламенно горел. Гремели взрывы. По задымленным улицам бежали испуганные люди с узелками, с плачущими детьми. Кто-то вез в детской коляске какие-то вещи, за кем-то бежала преданная собака, одна старушка несла клетку с маленькой птичкой, а другая старушка тащила за собой козу и швейную машинку на колесиках. Несколько красноармейцев наводили на улицах порядок и сипло, сорванными голосами успокаивали людей:

– Без паники, граждане! Спокойно проводите эвакуацию! Восьмая рота обороняет крепость и не даст врагу ворваться в город, пока он не будет эвакуирован. Спокойно, граждане! Берегите детей!

Крепость вела жестокий бой. Немецкие солдаты раз за разом бросались в атаку. Наши бойцы раз за разом ее отбивали и раз за разом контратаковали, теряя людей, но не думая отступать.

Налетели самолеты, стали сбрасывать на крепость тяжелые бомбы. Однако древние стены, сложенные сотни лет назад из дикого камня, держались крепко. Но все-таки бомба за бомбой делали свое черное дело. Рухнула Водовзводная башня. Прямым попаданием снаряд с самолета развалил Западную башню. Да тут еще немцы подтянули полевые орудия и стали бить прямой наводкой в каменные стены. Но крепость не сдавалась. Бойцы за ее стенами огрызались огнем винтовок, очередями автоматов, гранатами – они из последних сил не давали врагу замкнуть кольцо вокруг города, чтобы отступающие части не оказались в окружении.

А наш прадед (напомню, он тогда был и не дедом, и не прадедом, а молодым отцом, ему в то время было всего двадцать два года), он стоял, прижавшись к стене дома. Вздрагивал от близких разрывов снарядов и бомб. Кашлял от пороховой гари, щурился от едкого дыма горящих домов, заборов, деревьев. Он ждал машину, и у его ног стояли два стальных ящичка с ручками.

Из пелены дыма, как из облаков, выпал немецкий истребитель, ударил пулеметными очередями вдоль улицы, по женщинам и детям и, снова взмыв с пронзительным ревом, скрылся в дыму.

Возле дома затормозил небольшой грузовичок, посеченный осколками и во многих местах пробитый пулями. Из кабины выскочил запыленный и закопченный старшина в пилотке, которая почему-то сидела у него поперек головы. Прикладом автомата он выбил остатки ветрового стекла и заорал нашему прадеду громогласным басом, перекрывая грохот боя:

– Эй, парень, ты, что ли, с деньгами? Быстро бежи в кузов! Немцы шоссе перекрыли!

Двое красноармейцев приняли у прадеда чемоданы и помогли ему забраться в кузов. Здесь был ручной пулемет с диском, они установили его на крыше кабины, собрали раскатившиеся по кузову гранаты. Старшина вскочил на подножку, заглянул в кузов. У него было усталое и озабоченное лицо.

– Помчались, – сказал он. – Дворами да огородами прорвемся.

И они помчались. Машина сразу же свернула в непроницаемый от дыма проулок. Грохот боя и бомбежки начал стихать. Бомбить было больше нечего, и защитники крепости не отвечали огнем. Они отступили, чтобы не быть отрезанными от основных частей, забрали раненых и скрылись в лесу.

Машина петляла по городу. Вдруг из-за поворота выскочили навстречу мотоциклы. На них сидели люди в незнакомой форме и в касках. Один из красноармейцев ударил из пулемета, а другой бросил сразу две гранаты. Передний мотоцикл подскочил и опрокинулся, а остальные, круто развернувшись, помчались назад.

– Молодцы! – азартно крикнул из кабины старшина. – Прорвемся!

Но не прорвались. Уже на самой окраине городка навстречу, с железным лязгом и грохотом, выполз танк с белыми крестами на броне. Прадед видел, как красноармеец взмахнул рукой, и навстречу танку, кувыркаясь, полетела граната. Ударилась в его стальной лоб, отскочила и бесполезно взорвалась в стороне. Танк ответил злобной пулеметной очередью. Машина резко остановилась. Из кабины высунулся старшина, лицо его было залито кровью.

– Беги, парень! – закричал он через силу. – Беги, мы тебя прикроем!

Красноармейцы сбросили на землю чемоданы. Прадед спрыгнул за ними, подхватил и нырнул через поваленный забор в зеленый садик...

– Конечно, – рассказывала бабушка, – мой отец никогда бы не бросил в беде товарищей по оружию. Но он должен был спасать деньги. Ведь это были не просто деньги. Это было оружие, которого так не хватало нашей Красной Армии. Это были самолеты, танки и пушки.

...Пробежав через садик, прадед оказался на краю рощицы, подступившей к самому городку. Сзади слышалась стрельба, потом грохнуло – наверное, танк выстрелил по машине из пушки. А потом наступила тишина. И в ней особенно явственно зазвучали чужие гортанные голоса. Что сталось со старшиной и его бойцами, оставалось только догадываться.

Миновав рощу, прадед уселся на чемоданы – отдохнуть и решить, что делать дальше. Бросить чемоданы и пробираться к своим – такой мысли у него даже не было.

Перед ним во всю ширь раскинулся разноцветный прибрежный луг, за которым начинались глухие леса. Слева громоздились развалины крепости. От них ощутимо тянул ветерок пороховую гарь. Везде было тихо, только из города доносился невнятный шум. Наверное, туда вступали немецкие войска и устанавливали свой немецкий порядок.

Прадед всмотрелся в каменные останки крепости. Груды камней – и все. Только Гремячая башня упрямо высилась над развалинами. Либо ее пощадили бомбы и снаряды, либо она просто устояла под их натиском.

Прадед понимал, что вернуться в город с деньгами ему никак нельзя. И он сообразил, что самое безопасное сейчас место – это разбитая и покинутая крепость. Наши оттуда ушли, а немцам там делать нечего – в развалинах ничего не награбишь и никого не расстреляешь. И он, подхватив свои чемоданы с ценностями и драгоценностями, побрел к Гремячей башне.

Три дня он прятался там, а потом вернулся в свой дом.

– Домик у нас был маленький, старенький и невзрачный, – рассказывала бабушка. – Немцам он не глянулся, они только растащили все, что им понравилось. И мой папа, прибравшись после немецкого разгрома, стал жить дальше.

– А вы куда делись? – спросил Алешка.

– Так мы с мамой были далеко – в эвакуации. Мама была комсомольским работником, и оставаться в городе ей никак было нельзя – немцы сразу же повесили бы ее на площади.

Алешка хмыкнул:

– Так они же не знали, что твоя мама такая важная.

Бабушка горько вздохнула:

– Леня, война – это не только героизм и подвиги. Это еще и трусость и предательство.

– А дальше-то что? – спросил Алешка. Он слушал бабушку с огромным вниманием. Разинув рот и распахнув глаза.

Бабушка опять вздохнула:

– Дальше была жизнь в нашем городе под оккупацией. Страшная жизнь. Грабежи, виселицы, расстрелы. Немцы никого не жалели. Ну и их тоже не жалели.

– А кто их не жалел?

– В городе организовали подполье...

– Это что за фишка? Прятались под полом?

Бабушка усмехнулась:

– Прятались... В том-то и дело, что не просто прятались, а воевали. Собрали оружие в крепости, его много там оставалось. Нападали на полицейских, сожгли солдатскую казарму, расклеивали листовки. Казнили бургомистра.

– Кто такой? Главный немец?

– Если бы немец... Самый настоящий русский! Его немцы назначили начальником города. Он следил за порядком. А какой порядок? Чтобы не прятали от немцев продовольствие, чтобы не читали листовки, чтобы жители работали на врага. Но больше всего ему нравилось выдавать комсомольцев и коммунистов. И семьи, у которых родственники служили в Красной Армии. Или ушли в партизаны. В окрестных лесах действовали два отряда. Там были и жители нашего города, и бойцы, отставшие от своих частей, попавшие в окружение. А связными и разведчиками были у них такие вот, как ты, пацаны. Шустрые и смелые... Немцы злились, зверствовали, но ничего не могли поделать.

– И бруго... бурго... этот... не помог.

– Бургомистр. А знаете, ребята, кто это был? Это был бывший директор того самого банка. Он-то и выдал моего отца. Как только узнал, что он в городе, тут же явился к немецкому командованию:

– Герр оберст! В городе скрывается человек, которому советское государство поручило вывезти в тыл деньги и ценности. Нужно его немедленно арестовать, допросить и узнать, где он все это спрятал.

– О! – Герр оберст страшно обрадовался. Одно дело – отбирать у нищего населения муку и картошку, теплые носки и вышитые полотенца, а вот совсем другое дело – банковские запасы. – Разыскать и доставить! Я лично допрошу его.

* * *

В общем, нашего молодого прадеда схватили и бросили в тюрьму.

Герр оберст сказал ему:

– Вы очень молодой и красивый человек. Вам надо еще долго и красиво жить. Это очень просто: вы сдаете спрятанные вами ценности немецкому командованию. По закону получаете четвертую часть их стоимости, несколько пачек немецких сигарет и несколько плиток немецкого шоколада. Мы – культурная нация и умеем награждать своих друзей.

– Я не прятал ценности. Я не знаю, где они. Я думаю, их забрали ваши танкисты.

Герр оберст злобно усмехнулся и положил руку на лежащий перед ним на столе черный пистолет.

– Наша победоносная армия еще не так давно воюет с твоей страной, щенок. Но я знаю, что ваши комсомольцы на допросах либо врут, либо молчат. Ты не молчишь. Значит, ты врешь.

– Нашу машину обстрелял ваш танк. Я очень испугался и убежал. Чемоданы остались в кузове. Ищите их сами. А если найдете, возьмите себе четвертую часть, пачку сигарет и плитку шоколада.

В ответ представитель культурной нации, красивый полковник победоносной германской армии, ударил его рукояткой пистолета в лицо, а потом начал бить упавшего своими блестящими сапогами.

Допросил, называется... И такие допросы, даже еще страшнее, продолжались целую неделю. Наш прадед так и не сказал, где он спрятал чемоданы. Его повесили на площади, согнав туда почти все население городка. Немецкий приказ о казни зачитал бургомистр, который очень скоро в одну ненастную ночь повис рядом с тем человеком, которого он выдал. Бургомистра выкрали подпольщики и наказали за предательство.

А деньги и ценности в железных чемоданах так и не нашли. Хотя их искали, когда в городок вернулись бойцы Красной Армии. Их искали и несколько лет после войны. И тоже без результата.

– Так он настоящий герой, – сказал Алешка. – Это вот ему должен стоять на площади памятник, а не какому-то камзолу в шляпе.

– Да, он герой, – сказала бабушка. – И погиб совсем молодым. А мог бы жить еще долго и красиво. Ведь он был очень талантливый человек. Он прекрасно рисовал, звонко пел и писал очень интересные книги. В основном сказки для детей и взрослых.

– Бабуль, – спросил я, – а откуда ты все это знаешь? Про твоего отца...

– Так, внучек, собрала по крохам. Папа оставил кое-какие свои записки. Очень многое узнали юные следопыты...

– Кто такие? – ревниво уточнил Алешка.

– Были такие... Юные пионеры. Они разыскивали неизвестных героев войны и...

– И делали их известными, – догадался я.

– Да, это очень благородное дело. Нельзя забывать тех, кто отдал свою жизнь за Родину... Ну, кое-что раскопали журналисты. Я все это собрала.

– И правильно сделала, – сказал Алешка. – У нас в семье такой герой, а мы про него ничего не знали.

Бабушка снова сняла замок с заветного сундучка и достала с самого его дна стопку рукописей.

– Вот еще одно мое сокровище. Здесь даже сохранилась сказка, которую он сочинял во время оккупации.

– А можно я почитаю, – попросил Алешка. – Я осторожно.

– Но из дома не выносить и листы не мять. И руки чтобы были чистые.

– Это нереально, – сказала мама.

– Это у меня ноги грязные, – завопил Алешка. – Потому что я ими хожу, а руки...

– Не хватало еще, чтобы ты и руками ходил, – сказала мама. – Кстати, пора спать. Марш в ванную, и чтобы я тебя не узнала, когда ты из нее выйдешь. Чтоб весь блестел.

Вернувшись, он сел на раскладушку и сосредоточенно уставился на свои ступни.

– Блестят? – спросила мама.

– Не в этом дело, – сказал Алешка. – Я задумался.

Когда Алешка задумывается, лучше держаться от него подальше.

– О чем? – спросила мама.

– Вот смотри. Пальцы на руках и на ногах называются одинаково, так? Вот большой, вот средний, вот мизинец. А вот этот – указательный, так?

– Ну так, – мама насторожилась, ожидая вопрос с подвохом. Или неожиданный вывод.

– Значит, мам, вот этот, на ноге, тоже указательный. И чего им указывают? И как? Ни разу не видел.

– Ложился бы ты спать, – вздохнула мама.

– Не знаешь, эх ты! А я знаю. Мне одна девчонка в классе объяснила.

– Девочка, – поправила мама.

Алешка подумал. И не согласился:

– Все-таки девчонка. Вот Ленка Стрельцова... – Это давняя Алешкина любовь, с первого класса. – Вот Ленка – девочка.

– Не отвлекайся, – сказала мама. Ей стало интересно, куда, зачем и как указывает пальцем ноги девчонка из его класса.

– Она сказала: если у тебя указательный палец на ноге немного длиннее большого, значит, когда ты женишься, то будешь главой семьи. А если большой длиннее, то твоя жена будет главой семьи.

– Глупость какая, – сказала мама. Тут же разулась и стала разглядывать свои указательные пальцы на ногах. – Глупость какая. Они у меня одинаковые.

Алешку это ничуть не смутило.

– Нужно срочно позвонить папе в Париж. Пусть он быстренько разуется и сообщит тебе, кто у нас глава семьи.

Глупость какая! Представляю себе. Папа сидит среди больших начальников Интерпола на совещании, потом вдруг срочно разувается, снимает носки и начинает сравнивать свои пальцы. «Что с вами, полковник Оболенский? – тревожно спросит какой-нибудь иностранный генерал. – Вас кто-то укусил?»

Мама рассмеялась. Но Алешка все так же задумчиво изучал свои ноги.

– Чем пальцы пересчитывать, – сказала мама, – лучше бы ноги помыл.

– Они у меня чистые, – безмятежно отозвался Алешка.

– Они у тебя серые.

– Это не грязь. Это загар.

Но я-то уже понял, в чем дело. Алешка над чем-то глубоко задумался. У него всегда так: когда его что-то сильно заинтересует или встревожит, он начинает болтать всякую ерунду. А в это время в глубине его хитрой балбешки идет интенсивная работа. Эта болтовня для него, как скрипка для Шерлока Холмса.

И я не ошибся. Когда мама ушла в свою комнату, Алешка взял рукописи нашего героического прадеда и углубился в их изучение.

Листы были старые, пожелтевшие от времени. Чернила, которыми они были написаны, выцвели до бледно-серого цвета. Тогда ведь писали чернилами. Их наливали в чернильницу и тыкали в нее ручкой с пером. Не то что сейчас – пиши шариком, пока чернила не кончатся. Тогда два слова напишут и снова перо в чернильницу макают. А то и кляксу посадят, на полстраницы. Поэтому и писали в старое время так хорошо – макая перо, обдумывали каждое слово. Чернила с годами выцветали, но мысли не старели.

Я взял у Алешки несколько прочитанных страниц. Действительно, это была сказка о какой-то далекой стране, на которую напали жестокие завоеватели. Сказка как сказка, ничего особенного. А вот Лешка впился своими глазами в страницы так, будто там было написано, как сделать весь мир добрым и счастливым.

Я повалился на свою раскладушку и скоро заснул. А в глубокую ночь меня разбудил Алешка и сказал усталым голосом:

– Дим, я знаю, где надыбать денег для памятника нашему героическому деду. Завтра пойдем к Гремучей башне.

– К Гремячей, – машинально поправил я и провалился в гремучий... в дремучий сон.

Глава V

ЯЙЦО ДИНОЗАВРА

Утром Алешка передумал. Это у него часто бывает. У него мысли очень быстро бегают. И обгоняют друг друга. А те, которые отстают, уже Алешку не интересуют.

– Дим, пойдем сначала в гости.

– К кому?

– К дяде Мифе. Музей его посмотрим. И про чего-нибудь у него спросим.

На Алешкином языке «чего-нибудь спросим» означает «чего-нибудь выпросим». Яйцо динозавра, например.

– Вы куда? – спросила мама.

– В гости.

– Вот и хорошо. – Маме это явно понравилось. – Пейте чай, а позавтракаете в гостях.

И мы, попив чая, пошли завтракать в гостях.

Дядя Мифа нам очень обрадовался. Мне даже показалось, что он забыл, кто мы такие, и принял нас как посетителей своего музея. Музей был очень интересный. И экспонатов в нем было много. Там всякое было. И ржавые гвозди времен Куликовской битвы, и катушка с нитками, которые напряла Василиса Прекрасная в гостях у Кощея Бессмертного, и уголек из пасти Змея Горыныча, и прутик из метлы Бабы-яги.

– А где ваш будущий дракон? – нетерпеливо спросил Алешка.

– Сначала чай, – сказал гостеприимный начальник музея. – Я такой чай завариваю!

– Я знаю, – сказал Алешка. – Из разрыв-травы и волшебного цветка папоротника. – Недаром он сказок во время ветрянки начитался.

– Ты умный мальчик, – похвалил его дядя Мифа. – Я хотел бы, чтобы у меня был такой внук.

– Да пожалуйста. – Алешка великодушно влез в его родство. – Только у меня уже полно и дедушек и бабушек. Одна зубная, а другая лошадиная.

– Не понял, – признался дядя Мифа.

– Одна зубы дергает, – объяснил Алешка, – а другая лошадей гоняет.

– Так твоя бабушка Анастасия Павловна, которая конезаводом командует?

– И Димина тоже. – Алешка все еще был великодушен.

– Она у вас героиня. – Дядя Мифа разливал свой волшебный чай по чашкам. Они у него все разные были – одни с трещинами, другие без ручек. – Настоящая героиня.

– У нас в семье все такие, – скромно сказал Алешка. – Все чего-нибудь совершают. А бабушка Настя чего совершила?

– Ну, во-первых, она возрождает коневодство. А во-вторых, у нее из-за этого есть какой-то враг. Однажды он поджег ее конюшню. И ваша бабушка, рискуя жизнью, спасала лошадей. Она сама чуть не сгорела. У нее сгорели все волосы. И пропали все зубы.

Так, с волосами мне ясно – недаром у бабушки такая короткая стрижка. А зубы тоже сгорели? Но дядя Мифа тут же объяснил.

– Там у нее была озорная двухлетка – то ли Зорька, то ли Поганка, не помню. Она очень испугалась пожара, и когда ваша бабушка Ася...

– При чем здесь какая-то Ася? – перебил его Алешка.

– При том! Мы ее так называем. Сокращенно от Насти.

– Сокращенно от Насти никакая Ася не получается, а получается Астя.

Дядя Мифа спорит не стал, а продолжил:

– И когда ваша бабушка А... Настя пыталась вывести Зорьку из денника, она, дура такая, ударила ее копытом в лицо. – Дядя Мифа перевел дыхание. – И выбила Асе все зубы. А я ее так любил.

– Зорьку? – спросил Алешка. – Или Поганку?

– Вашу бабушку!

Теперь и с белыми зубами стало понятно. У бабушки зубы искусственные – целая челюсть. Алешка это сразу ухватил. И со свойственным ему в эту минуту великодушием пообещал:

– Когда бабушка умрет... лет через сто, я вам передам в ваш музей ее знаменитую челюсть.

– Правда? – обрадовался дядя Мифа. Обрадовался так, что я даже испугался – хватит ли у него терпения дожидаться этого ценного дара сто лет? – Тогда я сейчас же покажу вам мои самые редчайшие экспонаты.

Я думал, Алешка сейчас же вскочит и помчится смотреть эти экспонаты, млея от восторга, но он вдруг прозаически спросил:

– А можно я еще одну плюшку съем? Или три?

Плюшки у дяди Мифы были классные. Гораздо лучше, чем экспонаты. Свежие, вкусные и еще горячие.

– Да на здоровье! – опять обрадовался дядя Мифа. – Я вам еще с собой их в пакетик сложу, бабушку угостите.

Вот это он зря. Такие плюшки мы до бабушки не донесем. Слопаем их под памятником губернатору. А бабушке купим мороженое. Лучше два. Все равно она его нам отдаст.

Ну, конечно, посмотрели мы самые драгоценные экспонаты, которых больше нигде в мире нет. Дядя Мифа очень хороший и добрый человек. Но только очень наивный мечтатель.

– Вот! – он нежно погладил яйцо динозавра, покрытое короткими рыжими волосками. – Только руками не трогайте.

А зачем нам его трогать? Мы и без троганья поняли, что это никакое не динозавренное яйцо, а самый обычный кокосовый орех. Мы таких тыщу штук и видели, и ели (точнее, пили), когда помогали папе бороться с международными жуликами на необитаемых островах Тихого океана.

Но Лешка, молодец, приложил к ореху ухо и завороженно прошептал:

– Шевелится. Вы его положите в холодильник. А то еще вылупится раньше времени.

– Пожалуй. – Дядя Мифа в задумчивости склонил голову. И стал похож на большую добрую собаку. – Впрочем... Впрочем, если он вдруг в холодильнике вылупится, он же все там сожрет.

Ну и дальше все в том же стиле. В сказочном таком. Бивень доисторического носорога, как я сразу его опознал, оказался самым обычным коровьи рогом, который пролежал в земле сколько-то лет. А череп Ивана-царевича был сделан из гипса. Но ни я, ни Лешка дядю Мифу разочаровывать не стали. Мы ему сочувствовали. Мало того что он был очень одинокий человек, так он еще и много лет беззаветно и безответно был влюблен в нашу бабушку.

– Дядя Мифа, – сказал Алешка, когда тот укладывал свои замечательные плюшки в пакет, – а вот эта ваша любимая Марфуша, она что, все так и лежит в вашей гремучей башне?

– Откуда я знаю? Вход в это подземелье уже давным-давно исчез.

– Ну да, – согласился Алешка. – Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

– Вот именно. Дверь в подземелье была прямо под сводами ворот. С левой стороны. Свод этот остался, а дверь эта куда-то делась.

– Она же уйти не могла, – сказал Алешка.

– Не знаю. Легенда она и есть легенда. Сегодня она одна, а завтра совсем другая. А через сто лет ее совсем не узнаешь. Или все ее забудут.

По дороге домой Алешка был задумчив. Он сумрачно смотрел себе под ноги и машинально вытягивал из пакета плюшку за плюшкой. И так же машинально их жевал. Правда, про меня тоже не забывал. Когда плюшки кончились, мы купили бабушке мороженого. Съели его под памятником губернатору и пошли домой завтракать.

* * *

– Шлялись где-то все утро, – ворчала мама, накрывая завтрак, – им даже в голову не пришло что-нибудь купить маме и бабушке. Хотя бы мороженое.

– Почему не пришло в голову? – обиделся Алешка. – Очень даже пришло. И даже купили.

– А где же оно? – мама уперла руки в боки.

Алешка похлопал себя по животу.

– Понятно, – усмехнулась мама и тут же переключилась: – Алексей! Что у тебя с футболкой? Она же была совершенно белая!

– Один раз всего, – безмятежно успокоил ее Алешка. – Рано утром. А потом... Мам, я ж тебе говорил: покупай черные. Они всегда чистые. Хоть полгода не снимай.

– Алексей! – заподозрила мама. – Что ты опять замышляешь? О чем думаешь?

– Я думаю, куда могла исчезнуть дверь?

– Какая дверь?

– Ну это... В каморке папы Карло.

– О боже! – Мама обеими руками схватилась за виски. – Как же папа не вовремя уехал в свой Париж со своим ремнем!

– На фига ему в Париже ремень, – прошептал мне Алешка, – у него там и детей-то нет. Мы все здесь.

– Все! – решительно сказала мама. – Допивайте свой чай и мотайте к бабушке. Она будет показывать вам свое хозяйство. И купите ей по дороге какой-нибудь гостинец.

Мы допили свой чай и пошли смотреть бабушкино хозяйство. А по дороге купили ей мороженое.

Дорога на конезавод была запущенная, заросшая зеленой травой и голубыми цветиками. И шла по пригорку мимо Гремячей башни. На ее полуразрушенной верхушке вовсю тусовалась горластая воронья стая. Теперь понятно, почему эта башня Гремячая.

В стороне от дороги, в чистом поле, какой-то дядька что-то делал. Перед ним стояла тренога с какой-то фиговиной вроде подзорной трубы. Теодолит[1], что ли? Дядька смотрел в эту трубу, делал какие-то знаки тетке, которая стояла вдалеке с полосатым шестом в руках, и что-то записывал в блокнот.

Алешка тут же ввязался помогать:

– Хотите мороженого?

– Хочу. – У дядьки была небольшая курчавая бородка и пробковый шлем на голове. – А у тебя, что ли, есть? Тогда и Лидке отнесите.

Пока я носил этой Лидке мороженое, у них уже завязался разговор. Дядька оказался геодезистом и снимал горизонтальный план местности.

– И вам это надо? – посочувствовал Алешка.

– Мне. Это. На фиг. Не надо. – Геодезист говорил отрывисто и обрывисто. Видно, на кого-то очень сердился. – Это надо. Одному бизнесмену. Будет. Здесь. Строить. Замок.

– С привидениями? – спросил Алешка.

– Это. Мне. Наплевать. Это. Меня. Не касается. – И тут он вдруг опомнился и заговорил нормально. – А у тебя, что ли, привидения есть?

– Целый шкаф. И молодые и старые.

– Почем?

– Даром. По дружбе.

– Ух! Я бы этому. Насажал бы привидений!

Тут выяснилось, что съемка местности ему никак не удается. Как он сказал, не к чему привязаться.

– Я-то рассчитывал на башню. Начал замеры. А она, оказывается, осела.

– Как это? – насторожился Алешка.

– Элементарно. Какой-то жлоб отвел русло ручья, который питал заливной луг, от своей усадьбы, и башню стали подмывать подземные воды. Вот она и опускается. Придется искать другой ориентир.

– Нам пора, – вдруг заспешил Алешка. – Нас бабушка ждет. На лошади.

– Передавайте ей привет.

Мы не стали уточнять – кому привет: бабушке или лошади, попрощались и пошли на конезавод.

– Дим, ты понял, куда делась дверь? – восторженно спросил меня Алешка.

– Какая дверь?

– Да к этой... к спящей царевне. С сокровищами.

– Тебе это надо? – в свою очередь спросил я.

Алешка даже остановился. И сказал с большим сожалением:

– Ты, Дим, ни о чем не догадался!

И не собираюсь догадываться. Сохнет там эта царевна Несмеяна – и пусть сохнет. И правда, чего ей не сохнуть – в подземелье-то – и с чего ей смеяться среди крыс, пауков и тараканов? Так я и сказал Алешке. Он не ответил. Но промолчал так, будто с обидой и горечью сказал:

– Эх ты!

Вот у него всегда так – догадается, но сразу никогда не скажет.

* * *

Хозяйство бабушки нам очень понравилось. Особенно конюшня. В ней было здорово. Пахло лошадьми, свежим сеном и навозом. В денниках стучали копытами и ржали лошади. А под крышей летали и щебетали вокруг своих гнезд шустрые ласточки.

Алешка тут же разыскал Принцессу и угостил ее корочкой хлеба и кусочком сахара из своего кармана. В Алешкиных карманах всегда что-нибудь полезное найдется. От гвоздей горстью до чипсов врассыпную. Наверное, поэтому у него шорты всегда ниже колен висят.

Принцесса взяла с Алешкиной ладони мягкими губами угощенье, отведала и покивала головой, подбрасывая красивую волнистую челку.

Потом бабушка повела нас на скаковой круг. Там царило большое оживление – бабушкины сотрудники занимались выездкой. Кто-то гонял лошадь по кругу. Кто-то попеременно пускал свою лошадь то в галоп, то рысью. Кто-то посылал свою лошадь брать препятствие. А в сторонке бежали ровно и плавно рысаки, запряженные в легкие двухколесные колясочки – они почему-то называются качалками. Прямо праздник какой-то. Разномастные лошади, разноцветные на всадниках штаны и куртки, веселое ржание, щелканье кнутов, глухой стук копыт и летящий из-под них мелкий гравий.

– Какая прелесть! – сказала мама. Она появилась неожиданно – не усидела дома, тоже захотела посмотреть бабушкино хозяйство. – Люди, лошади! И как все красиво скачут. Особенно вон тот, маленький. На такой ладной лошадке.

Маленький был Алешка, ладная лошадка – Принцесса Галльская. Она бережно несла его мягким стелющимся галопом вдоль дальнего забора.

– Кузнечик на собаке, – одобрительно сказала бабушка. – Из него получится хороший жокей.

– Надеюсь, не очень скоро, – вздохнула мама.

Все это время мама делала всякие снимки своим любимым фотоаппаратом, который папа подарил ей на день рождения. И мама увлеклась. Она снимала все подряд: первое сентября, новогоднюю елку, ворону на подоконнике, бабочку на цветке и муху на тарелке. Даже сделала портрет тети Зины. Папа на него посмотрел и, похоже, еще раз обрадовался, что женился не на ней, а на нашей маме.

Ну и здесь мама снимала все подряд: людей, лошадей, машины, кузнечика на собаке. И при этом с восторгом ахала.

Алешка подскакал к нам, осадил Принцессу, соскочил на землю. Радостный, раскрасневшийся. Будущий жокей в далеком времени.

– Мам, хочешь прокатиться? – спросил Алешка.

– Не очень, – отказалась мама. – Как-нибудь в другой раз. Я лучше полюбуюсь окрестностями.

И мы пошли любоваться бабушкиными окрестностями. Когда мы взобрались на зеленый пригорок, нас окружила неземная тишина. Только в небе позванивали птицы и в траве стрекотали кузнечики. Ну и мама все время приговаривала: «Какая прелесть! Какие неоглядные дали!»

Справа ненаглядные (так Алешка сказал) дали ограничивались сумрачным еловым лесом, слева чуть поблескивала в высокой траве маленькая речка. И высилась вдали приземистая мрачноватая Гремячая башня.

Стоя на верху пригорка, озаренная солнцем, наша мама вскинула руки и в восторге пропела:

– Боже, какой воздух!

– И как его много! – в тон ей подпел Алешка.

Мама с подозрением на него взглянула – насмешничает? – но глаза у Алешки были голубые и чистые, как эти «ненаглядные» дали. Только наливались тревожной синевой при взгляде на башню.

Бабушка присела в траву и с задумчивой улыбкой покусывала травинку своими белыми зубами. Похоже, она была очень довольна, даже радовалась в душе, что нам все это нравится. Будто хвалилась, как художник своей картиной.

Где-то в глубине леса закуковала кукушка.

– Какая прелесть, – умилилась мама. – Кукушка! Настоящая!

– Ненормальная, – сквозь свои белые зубы буркнула бабушка.

– Кто? Я? – с обидой удивилась мама.

– Не замечал, – удивился и Алешка. Тоже с обидой.

– Да при чем здесь ты! – засмеялась бабушка. – Кукушка ненормальная. С дробью.

– Это как? – мы все спросили в один голос.

– А вы послушайте. Как нормальная кукует?

– Ку-ку! Ку-ку! – очень похоже прокуковал Алешка.

– А эта?

Мы прислушались. Точно – с дробью. У нее получалось: ку-ку, ку-ку-ку. И словно в ответ ей тоже как-то ненормально, хрипло и зло каркнул ворон на верхушке Гремячей башни.

Алешка приподнял одну бровь, опустил другую и со значением произнес:

– Не к добру. События назревают.

– Я тебе такие события назрею! – с сердцем пообещала мама. – Что опять задумал?

– Он дохлую боярышню хочет поцеловать, – выдал я Алешку. – В башне.

– Зачем? – удивилась мама. – Тебе живых не хватает. Полкласса в тебя влюблены.

– У них приданого нет, – усмехнулась бабушка. – А у этой сундук с драгоценностями.

– Два, – серьезно сказал Алешка. – И не сундука, а железных чемодана.

– Что-что? – бабушка привстала, а мама села.

Но Алешка подтянул свои шорты и ничего больше не сказал. То ли сказать было нечего, то ли слишком много знал.

* * *

Когда мы вернулись на конезавод, бабушка провела нас в свою комнату, в конце конюшни, пить чай.

Эта комната была как настоящий офис. Лошадиный такой. На всех стенках, как и в городской квартире, висели фотографии ее любимых лошадей, подковы, а на всех полках стояли лошадиные статуэтки. И даже заставка в компьютере скалила громадные лошадиные зубы. Будто шибко умная лошадь смеялась над дураками.

– А это что за осел? – показал Алешка на фотографию, где была небольшая крепенькая лошадка, в самом деле похожая на осла.

Бабушка улыбнулась:

– Это не осел. Это лошадь Пржевальского. А вот это он сам. – И бабушка показала на портрет старинного генерала.

Он был во всяких эполетах и аксельбантах, во всяких орденах на груди и на шее, и в красивых черных усах.

– И такой большой генерал ездил на такой маленькой лошади?

Бабушка засмеялась:

– Он не ездил на ней. Это дикая лошадь. Пржевальский был великий путешественник и исследователь. И он открыл в степях и пустынях Центральной Азии неизвестный вид лошадей. Вот такую лошадь и назвали: лошадь Пржевальского, по его имени. Понял?

– А если бы он открыл новую дикую змею? Ее бы назвали змея Пржевальская? По его имени?

– Новую маленькую змейку я назвала бы твоим именем, – сказала мама.

Чаепитие у бабушки было торжественное, из-за настоящего самовара, который внес какой-то рыжий веселый парень.

– Обормот, – небрежно сказала бабушка, когда он вышел.

– Что-то не похоже, – вежливо сказала мама. – Зачем же ты его держишь?

– Он чай хорошо заваривает.

– Но почему – обормот?

– Он у меня раньше охранником был. И проспал поджог. Хотела я его выгнать, но пожалела, конюхом оставила. Лошади его хорошо слушаются.

– Баб, – вдруг спросил Алешка, – а ты конюхом была?

– Была, в молодости.

– И конские яблоки пробовала?

– Фу! – возмутилась почему-то мама. А бабушка рассмеялась:

– С чего ты взял?

– А мне этот рыжий так сказал. Говорит, какой ты конюх, если конских яблок не пробовал. Где они у тебя растут?

– Везде! – фыркнула бабушка. – Где лошадь покакает, там и растут.

– Ну и ну, – возмутилась мама. – Действительно – обормот.

И шутник к тому же.

Бабушка разлила действительно очень вкусный чай с конфетами и включила видачок.

– Мне, чтобы хорошо вечером отдохнуть, – объяснила она, – нужно посмотреть какой-нибудь старый добрый веселый фильм.

И мы пили чай с конфетами и смотрели «Кавказскую пленницу». В сотый раз. И так же весело, как счастливые жеребята, ржали над приключениями Шурика. А когда он заплакал и сказал, что ему птичку жалко, Алешка его поддержал.

– Я тоже птичек жалею, – сказал он, незаметно перекладывая конфету за конфетой из вазочки в карман – для Принцессы Галльской. – Мне их тоже жалко.

– Что вдруг? – спросила бабушка, опоражнивая его карман.

– А они червяков едят. Думаешь, вкусно? Сама попробуй!

– Алексей! – мама так строго крикнула, что ее чашка едва не опрокинулась на скатерть. – Ты за столом, а не в конюшне!

– Он в конюшне за столом, – засмеялась бабушка. – Мне твои дети, доча, все больше нравятся.

– Больше лошадей? – спросил Алешка.

– Еще чего!

– Понятно. За лошадей ты всякие ордена получаешь, а за нас ни фига. – Тут он вдруг замолчал и уставился в окошко, за которым уже синели сумерки. – Ничего, баба Астя, еще не вечер.

– Как раз уже вечер.

– Это еще не тот вечер, – загадочно проговорил Алешка. – Тот вечер будет волшебный. Ты и от нас что-нибудь получишь.

– Ты мне, внучек, угрожаешь?

– Совсем наоборот. Я тебя радую.

– Ну, тогда пошли от большой радости проведаем лошадей. Я всегда их перед сном навещаю.

– Сначала мои фотки посмотрим, – сказала мама.

Мы к ней пристроились и стали смотреть фотографии на маленьком экранчике. Там было много всего: люди, лошади, машины, кузнечик...

– А это что за рожа? – вдруг спросил «кузнечик».

– Алексей, – строго одернула его мама, – так про взрослых не говорят. Неприятный тип, согласна, но все-таки у него лицо, а не рожа.

Алешка еще раз вгляделся и упрямо повторил:

– Все-таки не лицо, а рожа.

– Это Альберт Делягин, – сказала бабушка. – Мой враг. – Это она выдала так же спокойно, как: «Это моя авторучка». А Лешка навострил ушки и «вскинул хвост». – Хочет сожрать мой завод, своего ему мало.

– У него волосы на ушах растут, – сказал он, приглядевшись.

– Не замечала, – сказала бабушка. – Впрочем, шакал он и есть шакал. Пошли лучше к лошадям.

Алешка почему-то еще раз глянул на рожу Делягина. Бабушкин враг. А мы тогда еще не знали, что теперь он и наш враг. Да еще какой, с волосатыми ушами.

Бабушка засветила керосиновый фонарь, и мы пошли по конюшне. Тут уже везде горели свечи и керосиновые лампы.

– Плохо с электричеством? – спросила мама.

– Нормально. Просто у меня такой порядок. Спокойный свет и тепло. Лошади при таком свете хорошо спят. И видят приятные сны. Им снится поле с ромашками, налитой овес, росистая трава.

– А лопата у тебя есть? – вдруг спросил Алешка.

– Есть, конечно, – бабушка не удивилась.

– А две?

– А зачем тебе две?

– Вторую для Димки.

– Мне не нужна никакая лопата, – испугался я.

– Нужна, нужна, – заверил меня Алешка. – Только ты сам еще об этом не знаешь.

Мы шли вдоль денников, в тишине и покое. Некоторые лошади спали лежа, некоторые стоя, а некоторые не спали вовсе, и в их больших глазах поблескивали язычки бабушкиного фонаря.

– Вон там лопаты, – сказала бабушка, – в углу. Потеряешь – уши оторву.

– Ладно, отрывай, – сказал Алешка, выбирая лопаты, – у меня их много.

– Это точно, – сказала мама. – Мне иногда кажется, что он подслушивает даже попой.

Мы вернулись в офис, еще попили чая из самовара, мама решила еще посидеть с бабушкой, а за нами зашел рыжий Обормот, чтобы отвезти на машине в город, на наши раскладушки. По дороге он все время извинялся за конские яблоки и нахваливал нашу бабушку – наверное, чтобы мы ей об этом рассказали. А затем сказал:

– Но, откровенно говоря, у Анастасии Павловны и недостаток есть. Уж очень она добрая, мягкохарактерная. И нас, и лошадей надо в строгости держать. Иначе мы разбалуемся.

– И внуков тоже? – спросил Алешка.

– Да не, вы ребята правильные.

Это он нам так польстил. «Подлизывается зачем-то», – прочел я и в Алешкиных глазах.

Когда мама ушла спать в свою комнату, я серьезно спросил Алешку:

– И зачем нам лопаты?

– Ты что, не знаешь? – Алешка уставился на меня, как умная лошадь на глупого дурака. И свредничал: – Лопатами, Дим, нормальные люди в зубах ковыряют. За столом.

– В чьих зубах? – свредничал и я с угрозой.

– Завтра узнаешь, – тоже пригрозил Алешка, улегся, отвернулся к стенке и, сказав: «Мне надо подумать», – засопел в обе дырочки.

Глава VI

КЛАДОИСКАТЕЛИ

Следующим утром я проснулся с хорошей мыслью: а вдруг Алешка за ночь передумал что-то там копать или придумал что-нибудь другое – полегче и поинтереснее. И поначалу вроде так оно и было. Мама столкнулась с лопатами в прихожей, они грохнулись на пол.

– Зачем ты их притащил?

Алешка невинно похлопал глазами:

– А я забыл. – Помолчал, подумал, напрягая лоб морщинками. Вспомнил: – Это не я. Это Дима. Дим, зачем ты их притащил?

– В зубах ковырять. Как в лучших домах.

– В чьих зубах? – вспыхнула мама. И приказала: – Взять лопаты и вернуть их по месту жительства! Немедленно!

– Ладно, – легко согласился Алешка, – вернем. Дим, бери лопаты.

Я их безропотно взял, тем более что меня вполне это устраивало. Лучше вернуть их в конюшню, чем что-то там ими копать.

Я взвалил лопаты на плечо, и мы вышли из подъезда.

– Ты куда? – с удивлением спросил Алешка.

– Как куда? По месту жительства лопат. – Похоже, надежды мои рухнули.

– Ты наивный, Дим, как березка в поле. – Как доктор Ватсон, подумал я. – Это я для мамы так сказал. Пошли к Гремячей башне, будем Марфушу откапывать. Тебе – ее рука, мне – ее сокровища.

И Алешка с такой уверенностью зашагал в сторону Гремячей башни, что я уже не столько огорчился, сколько призадумался. И даже решил поторговаться: может, все-таки мне – сокровища, ему – рука.

– Ты, Дим, помнишь этого дядьку геодезиста? Который в бороде и в шляпе? Помнишь? – трещал по дороге Лешка. – Он сказал, что башня садится. А раз башня садится, то и дверь в подземелье тоже садится...

Я многое в жизни повидал. Я даже видел, как садится лошадь, но как садится дверь – ни разу.

– Эта дверь, Дим, тоже ушла под землю, как башня. Но башня большая, ее еще много осталось, а дверь маленькая. Вот она под землей и скрылась. Ты ее сейчас быстренько откопаешь, мы с тобой в подземелье спустимся и...

– Тебе – рука, – поспешил я, – мне – сокровища.

– Там видно будет, – уклонился Алешка. – Еще посмотрим, что там за рука.

Ну да, конечно. Вдруг она вся в золотых брильянтах – в кольцах и в браслетах.

В городском сквере Алешка злорадно помахал каменному Губернатору и спугнул с его треуголки нахального голубя. Мы прошагали через весь город.

Когда мы начали спускаться с пригорка, мне стало как-то не по себе. Нет, утро было великолепное – ясное, солнечное, безветренное. Но вот Гремячая башня показалась мне какой-то сердитой, даже зловещей, будто догадалась, что мы идем нарушить ее вековую дремоту, и насупилась.

У Алешки было другое впечатление, оптимистичное.

– Смотри, Дим, как она рада, вся светится.

Ну, немного такого в самом деле было. Верхушка башни золотилась под утренними лучами солнца, и мне даже показалось, что меж ее зубцами сверкнул маленький огонек. А вот на самой верхушке сидел, нахохлившись, вчерашний ворон.

– Кыш-ш! – крикнул ему Алешка.

– Кар-р! – огрызнулся ворон. Но не улетел, а, склонив голову, внимательно уставился на нас.

– Сторожит, – сказал Лешка. – Сокровища бережет.

– Их нечистая сила бережет, – напомнил я.

– Не бойся, Дим, это там, внизу, в подземелье. – Успокоил.

Мы вошли под полукруглый свод башенных ворот. Камни здесь были сырые, поросшие мхом. Сюда не проникало солнце, и было зябко.

– Дядя Мифа говорил, что дверь в подземелье была слева. Давай, Дим, не теряй времени, копай вот здесь.

Почему я его всегда слушаюсь, почему всегда верю в его бредовые идеи? Это, наверное, наша семейная загадка. Даже тайна.

Я взялся за лопату. Поначалу копать было довольно легко – влажная земля и небольшие обломки камней и кирпича. Алешка сидел рядом на корточках, подбирал камни и подбадривал меня:

– Вот, Дим, уже кирпичи старинные пошли, скоро докопаешься.

Старинные – не старинные, ему виднее. Только вот зачем мы тащили две лопаты, если копаю я один.

– Бери вторую лопату, – сказал я, переведя дыхание. – И не вертись под ногами.

– Да ну ее, у тебя так здорово получается. Я тебе только мешать буду. Под ногами вертеться.

Я со злостью воткнул лопату. Под ней что-то глухо звякнуло. Алешка встрепенулся:

– На золото похоже.

Я вывернул из земли ржавую консервную банку.

– Пустая? – трепетно спросил Алешка.

– Со сгущенкой. Будешь?

– А что это вы здесь делаете? – вдруг раздался сзади недовольный мужской голос.

Алешка глазом не моргнул:

– Огород копаем. Будем капусту сажать. Для бабушкиных лошадей. Или сгущенку, для дедушкиных коров.

– А если серьезно? Это ведь исторический памятник. Здесь раскопки запрещены.

Мужской голос принадлежал тому самому пареньку, который снабдил нас именными ложками. Червяков, кажется, его фамилия. Так, кажется, было написано на этикетке над его карманом. В руках он держал бумажный сверток.

– Привет! – радостно сказал Алешка. – А ваши ложки сразу облезли. Я чуть не подавился.

– Я очень рад, – сказал Червяков. Чему только – тому, что ложки облезли, или тому, что Алешка чуть не подавился. – Но что вы здесь ищете? Только честно.

Алешка насупился.

– Я вчера здесь сто рублей потерял. Мы их ищем.

Очень убедительно.

Червяков так и понял. Достал из кошелька сто рублей.

– Держи. И мотайте отсюда.

– Вы их нашли? – обрадовался Алешка. А по его веселым глазам я понял: «Зря я не сказал, что тыщу потерял. Или две». – Спасибо. Пошли, Дим.

Мы забрали лопаты и пошли. Но пошли не домой, а сразу свернули в березовую рощу и затерялись среди летних деревьев. Затаились и стали наблюдать.

Червяков ушел не сразу. Он довольно долго стоял над разрытой землей и одной рукой, в задумчивости, держался за подбородок, а другой чесал затылок.

Это конкурент, подумал я. Ему тоже здесь что-то надо.

– Дим, – зашептал мне в ухо Алешка, – он сам сокровища ищет. Смотри, смотри, наверх полез.

Я тут же вспомнил, что мне показался мелькнувший между зубцами башни огонек.

– Что ему там надо? – продолжал шептать Алешка. – Дать бы ему лопатой по башке.

Размечтался... Как бы нам самим тут по башке не попало.

Тем временем Червяков показался снова в проеме ворот, уже без свертка. Огляделся и пошел в город.

Мы немного подождали, убедились, что он уже далеко, и рванули к башне. Не сговариваясь, шмыгнули в узкий, вроде бойницы, проем и полезли наверх по узкой каменной лестнице, которая винтом взбиралась на верх башни. Ступени под ногами были древние, расшатанные, выщербленные. Они даже постукивали под ногами.

Наверху нас сначала ослепило солнце, потом повеял ветерок. И вообще, открылись необозримые дали. Как на ладони лежали перед нами с одной стороны леса и поля, а с другой – весь маленький город. Даже Губернатора было видно. Как он стоит с голубем на башке.

А вот ворон встретил нас неприветливо. Присел, разинул пасть, оглушительно каркнул, сорвался с зубца и закружил над башней.

– Лех, – сказал я, – а ведь эта вещая птица этого Червяка знает. При нем он не каркал и не взлетел.

– Он его, наверно, кормит. Остатками своего обеда. Небось и в свертке ему пожрать принес.

Мы походили по каменной площадке. Меж камнями проросшей травой и маленькими березками. Романтично было. А вот свертка не было. Не сожрал же его ворон вместе с бумагой.

Однако мы его нашли. Но не сразу. Сначала я обнаружил тот самый таинственный огонек – это отражался солнечный лучик в пустой водочной бутылке, стоящей между зубцами. Здесь же стоял и пластиковый стаканчик.

– Все ясно, – разочаровался Алешка. – Он здесь водку пьет.

– Кто? – не понял я. – Ворон?

– Червяков. Дома ему родители мешают. А здесь никаких родителей нет.

И свертка с закуской тоже. Но мы его все-таки нашли. В одном уголке, в глубокой нише. Развернули. Там была упаковка свечей!

– Мне его жалко, – я покачал головой, – этого Червякова. Ни фига себе – бутерброды.

– Это не бутерброды, Дим, – Алешка тоже покачал головой. – Это он готовится в подземелье спуститься.

– А зачем свечи? Взял бы фонарик.

– Ты и этого не знаешь? Когда лезут во всякие пещеры и подземелья, то берут не фонарики, а свечи.

Я этого в самом деле не знал. Я во всякие пещеры не лазаю.

– Там, Дим, бывает, что накапливается вредный воздух. Можно отравиться на всю жизнь.

– А свечи-то при чем?

– При том. Они в таком воздухе начинают плохо гореть или сразу гаснут.

– И что, от этого воздух становится лучше?

– Ага, – засмеялся Алешка. – Когда вылезешь. Если успеешь. – Он призадумался. – Нам тоже нужно свечи купить. Сто рублей у нас есть. – Он еще раз задумался и опять засмеялся. – И копать ты больше не будешь.

Я искренне обрадовался – на фиг мне эти сокровища! Но обрадовался рано.

– Пусть, Дим, Червяков сам копает. А когда докопается, мы его прогоним. Вместе со свечами.

Лихо задумано. Надеюсь только, что до этого дело не дойдет.

Мы снова уложили сверток в нишу, еще разок полюбовались на окрестное раздолье, поплевали вниз и пошли покупать свечи.

Но мы их не купили...

В городке работают аж четыре супермаркета в виде «Копейки» и «Пятерки» – по две штуки. В каждом из них был хозяйственный отдел, и в каждом отделе не было в продаже свечей. Хоть в церковь за ними иди. Но ведь Червяков где-то их покупал!

– Давай у дяди Мифы спросим, – предложил Алешка. – Он все знает.

Плюшки ему понравились – это ясно.

* * *

Дядя Мифа нам обрадовался. Он, вообще, наверное, такой человек, который радуется другим людям. И старается что-нибудь сделать для них доброе или полезное. Например, вылупить маленького динозаврика из большого кокосового ореха.

– Свечи? – дядя Мифа поскреб лысую макушку. – На улице Весенней есть лавочка, где продают всякие хозтовары. Но продавец заболел, и лавочка закрыта. А зачем вам свечи?

– На всякий случай, – многозначительно ответил Алешка.

Такой ответ дядю Мифу вполне удовлетворил, и он опять начал развивать свои мечты о создании в городке краеведческого музея имени Марфуши.

– Это обязательно надо сделать. Наши жители наконец-то вышли из спячки и заинтересовались историей своего древнего города. – Тут он задрал подбородок и гордо взглянул на нас: – Этому немало поспособствовал и ваш покорный слуга.

Алешка оглянулся – никакого покорного слуги за нашими спинами не было.

– Это выражение такое, – объяснил дядя Мифа. – Ваш покорный слуга в данном случае это я.

– И как наш покорный слуга поспособствовал истории города? – спросил я.

– Очень просто. Опубликовал в нашей газете очерк о незавидной судьбе Марфуши. О легенде про ее сокровища. Многие заинтересовались, в редакцию пошли письма. А не так давно ко мне заходил вполне приятный молодой человек и очень подробно расспрашивал о Гремячей башне, о подземелье, о нечистой силе...

– И вы ему все рассказали? – с волнением спросил Алешка.

– Конечно! Ему было так интересно.

– А у этого очень приятного молодого человека, – спросил я, – вот здесь, на грудном кармашке, была такая бирочка с его фамилией, вроде ценника?

– На кармашке у него ценника не было, зато на голове были рыжие волосы. Рыжие люди вообще любопытны.

Что-то не замечал. И что-то мне не очень нравится повышенный интерес всяких Червяковых и рыжих к сокровищам спящей царевны.

Мы еще поговорили, поспрашивали, потрогали экспонаты. Алешку почему-то (или зачем-то) очень заинтересовал белый гипсовый череп Ивана-царевича, совсем как настоящий.

– Дадите поносить? – вдруг ляпнул он. Не череп, а Алешка.

Наш покорный слуга возмутился:

– Поносить! Это тебе не пиджак.

С тем мы и расстались. А когда наконец пришли домой, мама сказала, что за нами приезжала бабушка.

– Вы обещали ей помочь, а сами где-то шляетесь. Обедайте и дуйте на завод. А где ваши лопаты? Отнесли обратно?

Мы переглянулись, промолчали, но покивали головой. В общем, мы их отнесли. В зеленую рощу. И после обеда мы туда помчались, чтобы забрать лопаты и вернуть их бабушке.

* * *

В роще мы нашли только одну лопату. И то не нашу. Она стояла, прислонившись к дереву, будто отдыхала. А наши лопаты исчезли. Несмотря даже на то, что они были помечены – на их черенках были выжжены буквы «КЗ» – конезавод. Чтобы их не украли. Но это не помогло!

– От бабушки попадет, – сказал я.

– Ни фига! Купим ей другие. У нас сто рублей есть.

– На сто рублей, Лех, только детскую лопатку купишь. В песочке играть.

В общем, от большого огорчения мы перепрятали чужую лопату и пошли на завод.

* * *

– Явились, – сказала бабушка. – А ну-ка, переодевайтесь, берите совки и марш денники чистить.

Началось... Чистили денники, носили воду в поилки, таскали сено и овес в кормушки. Про лопаты бабушка пока не вспомнила.

Уже темнело, уже заморосил дождик, когда рыжий Обормот позвал нас пить чай – самовар готов.

– Молодцы, – хвалила нас бабушка за столом – то ли за аппетит, то ли за работу. – Завтра утречком, жеребятки, прокопаете канавку от ручья и можете шляться где угодно. Лопаты не забыли?

Мы не успели ответить. Ответил рыжий Обормот, незаметно нам подмигнув:

– Не забыли, не забыли. Они правильные пацаны. Аккуратненько их в каптерку поставили.

Каптеркой называли темную комнатку в дальнем углу конюшни, где хранились ведра, совки, лопаты и другие инструменты – инвентарь, как говорила бабушка.

– Ты куда? – спросила она вскочившего Алешку.

– Чай на улицу просится.

– Зонтик возьми.

– Я в зонтик не писаю, не маленький.

Он и маленьким в зонтик не писал.

Когда Алешка ушел, рыжий Обормот стал нахваливать бабушкины плюшки.

– Я такие, – говорил он с полностью набитым ртом, – только второй раз кушаю. Меня такими только Кириллыч угощал.

Вот тут я чуть не подавился! Значит, точно – именно он расспрашивал дядю Мифу о сокровищах Гремячей башни.

– Ты, Пашка, не хвали меня, – говорила между тем бабушка. – Я их не пекла. А ты угадал, эти плюшки Мефодий принес.

– Он за вами ухаживает, – опять подольстился рыжий Пашка Обормот.

– Пусть ухаживает, – отмахнулась бабушка. – Раньше надо было думать.

Тут вернулся Алешка и с порога покивал мне с недоумением, мол, лопаты и в самом деле вернулись на свое место. Те самые лопаты, с буквами «КЗ» на черенках.

– Дождик кончился, – сказал Алешка.

– Паша, отвези их домой.

И опять по дороге Пашка нахваливал нашу бабушку и нас заодно, как говорится, до кучи.

– Лопаты я принес, выручил вас. В роще на них наткнулся. – А вот что он делал в роще? – Но скажу вам, мальцы, держитесь от этой башни подальше. Нечистое место, опасное. Там...

– Чудеса, леший бродит, – перебил его Алешка, – знаем.

– В самом деле, зуб даю. В полнолуние там из-под земли такой вой раздается. Жуть на цыпочках! А подальше, в овраге, где свалка, бомжи собираются. Тоже народ опасный. Ну, пока! Завтра за вами заеду.

Глава VII

НЕЧИСТАЯ СИЛА

У двери бабушкиной квартиры я рассказал Алешке о своем открытии.

– Знаю! – сказал он. – Я давно догадался. – И тут же распорядился: – Ты будешь следить за Пашкой, а я за Червяковым. Иначе не видать нам сокровищ.

– Они тебе очень нужны? – я позвонил в дверь.

– А ты знаешь, что там? – возмутился Алешка.

– Золото, брильянты. И рука Марфуши.

– Это совсем другие сокровища, Дим. Они побогаче золота и брильянтов. – Опять он знает больше, чем я.

Мама открыла дверь:

– Набегались?

– Наработались. Из меня даже пар пёр, – похвалился Алешка.

У мамы стали глаза как блюдца.

– Кто из тебя пёр?

– Пар! Потливый такой.

– О боже! – мама схватилась за виски. – Как же папа не вовремя уехал!

А папа, как почувствовал ее призыв, – дал эс-эмэску из своего Парижа. Мама прочитала, задумалась, а потом тревожно вздохнула:

– Неужели заболел?

Я взял у нее мобильник и прочитал вслух: «Пальцы одинаковые. У генерала тоже. Целую. Ночь».

Мама повторила чуть слышно: «Пальцы одинаковые. У генерала целую ночь».

– Ничего не понимаю. У папы, наверное, высокая температура. Почему у генерала целую ночь одинаковые пальцы?

– Мам, да все понятно. У папы и у его генерала одинаковые пальцы. Он нас целует и желает спокойной ночи.

– Кто целует? Генерал? Палец? – Тут до мамы что-то стало доходить. – Алексей, твои штучки? Я вот сейчас сообщу папе!

Но сообщить папе о Лешкиных штучках маме не удалось – денег на ее мобильнике не было. Кончились, как оказалось.

Тут все и прояснилось. Алешке очень не терпелось узнать, кто в нашей семье главнее: мама или папа? И он дал папе сообщение с подробной инструкцией. Видно, папа заинтересовался этим не только сам, но и заинтересовал своих коллег. И сейчас они все активно общаются с женами и выясняют, у кого какой палец на ноге длинней?

– Так? – строго спросила мама. – Сознавайся.

Алешка начал было врать, что на самом деле папа подготовил шифровку в свое министерство, но очень соскучился по маме и по ошибке направил сообщение на ее мобильник. И что нужно срочно передать эту важнейшую оперативную шифровку в Москву, в главный милицейский штаб.

По мере того как он трепался, мамины глаза становились все уже и уже и над ними грозно собрались черные брови под сердито наморщенным лбом.

– Все? – спросила она, когда Алешка завял под ее взглядом.

Он насупился, кивнул (врать он умел, но только не маме) и молча вытянул из кармана шортов смятую сторублевку.

– Что это?

– Это тебе на мобильник.

– Откуда?

– Нашел.

– Я вот в своей жизни даже паршивого рубля не нашла.

– Потому что ты под ноги не смотришь. Ты смотришь вдаль.

Красиво сказал. На маму подействовало – я заметил, как чуть дрогнули ее губы в улыбке. Но брови еще хмурились.

– Если ты, Алексей, еще раз возьмешь мой мобильник без моего разрешения, я приму самые строгие меры.

На Алешку эти слова тоже подействовали, его губы тоже чуть дрогнули в будущей улыбке.

– Ложитесь спать без ужина. Съешьте по две котлеты с салатом, чай – и все. – Мама пошла в свою комнату, закрыла за собой дверь, но все равно мы услышали, как она хихикнула и проговорила: – Пар из него пёр, видите ли.

Мы съели котлеты и чай с салатом и тоже пошли спать. День был не скучный...

* * *

Утром мама ушла в магазин и на рынок, а мы стали готовиться к проведению оперативных мероприятий.

– Дим, – распорядился Алешка, – я остаюсь на связи, буду бегать туда-сюда, а ты ляжешь в засаду. В роще. Будешь наблюдать за своим клиентом. Он, Дим, обязательно припрется к башне. Ты ихнюю лопату поставь на место. Это будет им приманка.

– И долго мне там прятаться? – мне стало как-то неуютно.

– Откуда я знаю! Но, думаю, не очень. Денек-другой, но ненамного больше недели.

Хорошо еще не больше месяца.

Алешка ушел на кухню. Там все сразу ожило – зазвенело, забренчало. И скоро он вернулся с большим пакетом.

– Это тебе продукты, на первое время. Когда кончатся, я тебе еще принесу.

Заботливый ты мой.

– Ты, Дим, молодец, самое хорошее дело себе выбрал. Валяйся целый день на травке, в тени березок, ешь бутерброды и пей сладкую водичку.

– А ты, бедный, будешь бегать туда-сюда.

– Конечно. Кто-то должен брать на себя самое трудное. А кто? Самый умный.

– Это кто же у нас самый умный?

– Папа, – глазом не моргнул Алешка. – Ну, иди, Дим, пока мама не пришла. Желаю тебе... как это? А! Семь футов под килем.

Ага, мне только дождика не хватало.

* * *

В роще было хорошо. Еще не жарко. Роса уже сошла. Вдалеке куковала ненормальная кукушка. И другие птицы тоже свиристели и каркали.

Я выбрал местечко поудобнее, наломал немного веток, настелил их, улегся на пробу. Неплохо. И башню хорошо видно, и бока не отлежу.

Потом разыскал чужую лопату и поставил ее на прежнее место. Лег на спину, закинул руки за голову. Надо мной шелестели и трепетали зеленые листья, сквозь них приветливо светилось синее небо, хлопотала в ветвях всякая мелкая птаха. Хорошая засада.

Солнце поднималось все выше, становилось все теплее. Делать было нечего, от скуки я задремал. Разбудил меня хриплый воронов карк. Я живо перекатился на живот, взглянул в сторону башни. Точно – возле нее уже топтался рыжий обормот Пашка. В руках его был тяжелый лом. Он поплевал на руки и начал с хаканьем долбить землю как раз в том месте, где Алешка «потерял» сто рублей.

В общем, наши догадки оправдались и подтвердились. Червяков и Пашка решили добраться до подземелья и завладеть сокровищами Марфуши. «А вот фиг вам!» – сказал бы Алешка.

Пашка между тем, поработав ломом, пошел в рощу, видимо, за лопатой. Он шел прямо на меня. Только этого мне не хватало! Я уже подумывал дать хорошего деру, но Пашка прошел мимо и почти сразу вернулся с лопатой. И так же яростно начал выгребать землю, камни и всякий мусор. Вот уж с кого пар-то пёр! Мне даже самому стало жарко. Не спуская с Пашки глаз, я нащупал в пакете, заботливо собранном Лешкой, бутылку с водой, не глядя отвернул пробку и сделал хороший глоток из горлышка... Хорошо, что Пашка был далеко и шумно гремел лопатой – я так громко икнул, что сам испугался. Это была не бутылка с фруктовой водой, а бутылка с подсолнечным маслом. Удружил братец!

Видно, Алешка так торопился и так был занят своими «руководящими» мыслями, что спутал на кухне бутылки. Схватил первую попавшуюся.

Пока я икал и отплевывался, Пашка снова сменил лопату на лом. Работал он здорово. Я ни разу не видел, чтобы он так яростно вкалывал на ферме. Оно и понятно: там – зарплата, а тут сокровища зовут. Несметные. И засохшая рука спящей красавицы.

Долго ли, коротко ли, но и кладоискатель Пашка утомился. Приставил к стене инструменты, присел на мшистый камешек и достал из сумки... громадную бутылку минералки. Я чуть не завыл от зависти. Хотя этот порок мне не свойственен. Я только Лешкиной ветрянке позавидовал.

Пашка, задрав голову, опрокинув над собой вверх дном бутылку, долго и жадно пил холодную пузырящуюся воду. А я только сглатывал комок в сухом горле – со вкусом ароматизированного подсолнечного масла. Ненавижу кладоискателей!

Я пошарил в сумке – вдруг Алешка положил туда что-нибудь освежающее, вроде огурца или помидора. Из освежающего нашел только пачку крекеров, которые и в дождливую погоду горло дерут, и два бутерброда с сухой колбасой – еще того лучше!

Пашка между тем поставил бутылку, пустую наполовину, взял лом и лопату и побрел в рощу – инструменты прятать. Как бы он не наступил на меня, умирающего от жажды и зависти.

И тут меня осенило! Как только Пашка исчез за деревьями, я вскочил и бросился к башне. Допить воду – мне хватило нескольких секунд. И еще я сообразил – бутылку не поставил на землю, а положил. Пусть думает, что она упала и вся вода вытекла. В яму, которую Пашка выкопал, я даже глянуть не успел – быстренько упорхнул в свое гнездышко.

И очень вовремя. Пашка вышел из рощи, зашел под воротные своды башни. Чертыхнулся на самого себя – мол, опрокинул бутылку, и опять сел на камень, закурил сигарету.

Я ждал, когда он уйдет. Но и он чего-то ждал. Точнее – кого-то. Дождался. Пришел продавец сувениров Червяков. Он был не при костюме, как в магазине, а в оранжевом комбинезоне, на спине которого было написано крупными белыми буквами: «Горстрой».

Что они там говорили, мне не было слышно. Но было видно, как Червяков заглянул в яму и явно чему-то обрадовался. Он постучал Пашку по плечу и показал ему большой палец.

В этот момент сзади послышался совершенно тихий шорох. И довольно громкий знакомый голос:

– Дим, у тебя водичка осталась? – Алешка присел рядом. – Очень пить хочется. А ты небось все выпил?

– Да нет, немного осталось, – мстительно ответил я. – Пей сколько влезет.

Алешка сделал глоток. И сказал, не изменившись в лице:

– Невкусная вода. Густая какая-то. Она, наверное, у тебя протухла. – И без всякого перехода добавил: – Червяков тоже к дяде Мифе заходил. Тоже про подземелье расспрашивал. И про сокровища.

– А ты откуда знаешь?

– А я потом тоже зашел. На плюшки. И все расспросил. И у меня, Дим, такая мысль выскочила! Пусть они для нас все раскопают, а потом мы их напугаем, и они умчатся в ужасе. Здорово? Я уже подготовку начал. Договорился с дядей Мифой, чтобы он Червякову побольше наврал про всякую нечисть в подземелье. А потом я еще и с бабой Астей договорился. С ее челюстью.

Как можно договориться с чужой челюстью, я спросить не успел. Потому что в это время наши конкуренты, которые скоро умчатся... не в машине, а в ужасе, о чем-то поговорив, направились в рощу. Наверное, рыжий Пашка покажет Червякову, где он спрятал лом и лопату. Чтобы Червяков после своего обеденного перерыва продолжил раскопки, а Пашка вернется на ферму и будет слоняться без дела.

Вскоре они ушли, а мы с Алешкой тотчас же помчались к Гремячей башне посмотреть, что там накопал рыжий обормот Пашка.

Нам понравилось. Яма возле стены уже была довольно глубока, примерно по колено. Но самое главное – в стене виделся полукруг из плоских камней. Будто свод над дверью. До верхушки двери Пашка еще не докопался.

– Он молодец, – с усмешкой похвалил его Алешка. – Старается. Посмотрим, как Червяков будет копать.

Мы решили забежать домой – пообедать и показаться маме на глаза. Наверное, она соскучилась.

Но мама не соскучилась, она искала по всей квартире подсолнечное масло. И обед поэтому готов не был.

– И куда я его дела? – морщила лоб мама. – Точно помню: была целая бутылка, я сама покупала. А что вы переглядываетесь? Лошадей своих маслом поили? Вот вам деньги, перекусите где-нибудь и купите масла. И чтоб я вас целый час не видела.

– А можно два? – смирненько спросил Алешка. – Ты не будешь скучать?

– Без вас? – Мама приняла свою любимую позу – руки в боки, нос в потолок. – Да я без вас целый день могу. И только счастлива буду. Кыш!

Мы послушно «кышнули» – вылетели из квартиры, как птенцы из гнезда. Быстренько перекусили в кафешке кофе с молоком и по две булочки с мясом. Нам понравилось.

– Дим, – сказал Алешка, – времени у нас много.

– Ну и что?

– Давай еще поедим.

Мы еще поели кофе с молоком и с двумя булочками с мясом. Так хорошо поели, что денег на масло у нас не хватило.

– Фигня, – сказал Алешка, когда мы уселись отдохнуть рядом с Губернатором. – Мы ведь пакет с припасами в роще оставили. Там этого масла – целая бутылка. Почти. Пошли, Дим. Заодно посмотрим, как там копается Червяков после обеда.

Мы пошли к Гремячей башне. Но обошли ее стороной, по краю рощи. Пакет был на месте, только в нем уже хозяйничали муравьи. И масло было на месте. И Червяков тоже. Но копал он плохо. Очень вяло. Копнет – подумает. Копнет – лоб себе потрет. Копнет – покурит.

– Дим, – шепнул мне Алешка. – Они так до зимы ковыряться будут. Надо их ускорить.

– А как?

– Соврем чего-нибудь. Или напугаем.

Мне немножко смешно стало. Два пацана как из-за угла выскочат, как заорут! И два взрослых парня испугаются и побегут копать яму. Поэтому я сказал с усмешкой:

– Давай им череп дяди Мифы подбросим.

– Ты что? Тебе его не жалко?

– Да я, Лех, не про его собственный череп, – мне даже как-то неловко стало, – я про тот череп, который у него в коллекции. Ивана-царевича, что ли?

– Это, Дим, потом. Я про этот череп уже придумал. И про бабушкину челюсть. Нам же не надо, чтобы они испугались и убежали. Нам надо, чтобы они поскорее копали. – Тут он задумался, но думал недолго, хлопнул себя в лоб ладошкой: – Придумал! Дим, ты позвонишь в милицию и скажешь, что под Гремячую башню заложили теракт. Здорово?

Вместо ответа я сунул ему под нос фигу. Алешка сразу согласился:

– Да, попадет тебе. Да и маме – тоже. Но это, Дим, ерунда. Главное, что толку никакого. Понаедут там... милиция, скорая, МЧС... Оградят там все пестрой лентой, и плакала горячими слезами наша спящая царевна... – Он опять подумал и опять звонко шлепнул себя в лоб. – Класс! Круто! Супер! Мы этого достойны! Не пытайтесь повторить!

– Я не буду, – на всякий случай сразу отказался я. Знаю я его «супер-пупер». И «не пытайтесь повторить».

– А тебя и не просят. Пошли, страху нагоним. Знаешь, как они забегают.

Я не стал говорить, что им не бегать надо, а копать. Все равно: когда у него идея или мысль, он никого, кроме себя, не слышит.

* * *

– Опять вы здесь? – «обрадовался» нам Червяков. – Я вам что сказал? – Он с удовольствием отставил лопату.

– А чего вы тут копаете? – Алешка ответил вопросом на вопрос. – А вы тут дядьку не видели?

– Какого еще дядьку? – насторожился Червяков.

– Ну этого... географа. С такой трехногой трубой. И с красавицей с мороженым.

– Что ты гонишь, пацан? Какой географ с трехногой красавицей?

– Не географ, – сказал я и уточнил: – Геодезист.

– Геодезист, – закивал Алешка. – Он тут местность снимает.

– Зачем?

– А вы не знаете? Эх вы! А мы зато знаем. Он сказал, что старую башню будут рес... забыл... Дим, ты не помнишь?

– Реставрировать, – вовремя врубился я. – Он сказал, что она здорово просела, и ее будут вытаскивать из земли.

– Ага, – подхватил Алешка. – Он ее всю облазил. И вниз поднимался, и вверх спускался... То есть наоборот. И сказал, что еще одна тетка придет, но не та, которая с мороженым, а совсем другая, тоже красивая, но с фотоаппаратом...

Червяков схватился за голову:

– Ну что ты трындишь? Какой фотоаппарат с мороженым?

– Ну эта тетка будет башню со всех сторон снимать. Чтобы географ знал, какой надо котлован рыть.

Ну, кажется, все. Теперь осталось только масло забрать.

Мы вежливо попрощались и пошли прогуляться в рощу. Когда я оглянулся, Червяков схватился за мобильник, а потом заработал лопатой, как экскаватор ковшом. Только брызги летели.

С маслом ничего не случилось, оно даже не протухло. Когда мы пришли, мама чего-то делала в ванной, и Алешка потихоньку поставил бутылку с маслом на место, в шкафчик над столом.

– Нагулялись? – спросила мама. – А я решила вам блинчики испечь. Масло принесли?

Мы сделали вид, что сильно растерялись, и еще сильнее смутились.

– Забыли? – ахнула мама. – Марш обратно! И чтобы без масла я вас не видела! Обормоты!

– Ма, – сказал Алешка, – ты не расстраивайся. Вот скоро папа приедет...

– Вот он приедет, и я ему все про вас расскажу!

– И мы тоже все про тебя расскажем.

– Интересно! – руки – в боки, нос – в потолок. – Интересно, что это вы ему про меня расскажете?

– Что ты нас пять раз из дома выгоняла за маслом. А масла у тебя – полная бутылка.

– Где? – возмущенно воскликнула мама. – Где? Где оно? – и она стала сердито раскрывать все дверцы на кухне, даже дверцу под мойкой, где стояло помойное ведро.

И распахнула с треском дверцу шкафчика над столом:

– Где? – Тут мама замолчала и посмотрела на бутылку с маслом как-то бочком. Как птичка на незнакомого червячка. – Странно. Пять минут назад его тут не было.

– Ты его просто не заметила, – сказал Алешка. – Ты сама говорила, что всегда по жизни смотришь вдаль. А бутылка у тебя под носом. Вот ты и не заметила.

– Да? Ты так думаешь? – мама уже пришла в себя. – Подойди поближе, мой родной. Правым ухом.

– Я лучше попой, – сказал Алешка.

Глава VIII

ЧЕЛЮСТЬ В КОЛОДЦЕ

За обедом, который стал ужином, мама сказала:

– У вашей бабушки Аси и у моей мамы скоро день рождения. Что мы ей подарим?

– Новую челюсть! – ляпнул Алешка.

– А зачем ей новая челюсть? – изумилась мама.

– Чтобы она нам старую отдала. Поносить.

– Тебе еще рано.

– Ну, ладно, пусть у нее запасная будет. А то, знаешь, как бывает? Наклонится бабушка над колодцем и ахнет: «Ах, какая глубина!» И выронит этим ахом свою челюсть. На дно колодца. А мы потом доставай, да?

Мама зажала уши и закрутила головой:

– Зачем моей маме ахать над каким-нибудь колодцем? Как все-таки папа не вовремя уехал!

И как все-таки Алешка умеет подвести наивного человека (вроде нашей мамы) к нужному повороту.

– Ничего, мам, он скоро приедет. Он, наверное, тоже соскучился. Он так будет рад! Особенно если ты встретишь его в своих новых шортах и в своей сомбрере.

– Вот еще! – маме было приятно.

– Ты только в них немного походи. Тебе надо к ним привыкнуть. Чтобы они на тебе хорошо сидели.

Мама опять хотела закрыть уши, но все-таки возразила:

– Что ж это я буду в шортах по городу ходить? Это не совсем прилично.

– Мам, – сказал я, – там такие пузатые мужики в трусах ходят, им прилично?

– А ты, мама, – добавил Алешка, – и не мужик, и не пузатая. Но если не хочешь по городу пройтись, пойдем с нами. Мы тебе покажем Гремучую башню. Она, мам, такая старинная, что вот-вот на кого-нибудь рухнет.

– А я тут при чем? – испугалась мама. – Я вовсе не мечтаю, чтобы на меня рухнуло что-нибудь старинное.

– Мам, – Алешка сделал свои голубые глаза отчаянно синими. – Мам, я тебя очень прошу. Сфотографируй эту... как ее... Дим, как называется?

– Реликвию, – подсказал я. – Она такая величественная. У тети Зины никогда не будет такой фотографии.

– И такого рассольника, – зачем-то добавил Алешка.

– Ладно, – согласилась мама, – как-нибудь выберусь с вами полюбоваться окрестностями и реликвией.

– Как-нибудь нельзя, – испугался Алешка. – Она, мам, оседает в землю. За ней археологи плохо смотрят. Как-нибудь придешь, а ее уже нет, одна макушка торчит.

– Ну хорошо, хорошо. Пойду завтра с вами любоваться окрестностями и дышать загородным воздухом.

* * *

Утром мама надолго застряла перед зеркалом. Будто не она должна была фотографировать реликвию, а ее должны были снимать на обложку журнала.

Потом она повесила на плечо свой любимый фотоаппарат, еще раз покрасила ресницы и губы, еще раз придирчиво себя осмотрела и осталась довольна.

– Супер, – сказал Алешка. – Я бы мимо тебя не прошел. Обязательно оглянулся бы.

Мама щелкнула его в нос, и мы пошли фотографировать Гремучую башню.

Время мы с Алешкой рассчитали точно – работы под сводом были в самом разгаре. Рыжий Пашка так молотил ломом, будто сражался за родину. Торопился. Ничего, сейчас еще быстрее заработает.

– Что это он там молотит? – спросила мама.

– Археолог, – объяснил я.

– Черепушки старые собирает, – объяснил и Алешка.

Но маме археолог с черепушками уже был не интересен. Она вся погрузилась в очарование старины.

– Боже мой, какие камни! Седая древность. Сколько всего видели эти стены.

– В этих стенах твой дед прятался, – сказал я. – Во время войны.

– Как я рада, что вы меня сюда привели! Я должна эти мшистые стены запечатлеть навеки.

И мама стала ходить вокруг башни и щелкать камерой. Она снимала ее стоя, на корточках, лежа. Она то подходила вплотную ко мшистым камням, то отходила подальше. И со стороны так и казалось, что она не просто снимает для семейного альбома, чтобы Зинке показать, а работает.

Рыжий Пашка пялил на маму глаза, в которых таились испуг вперемешку со злостью.

А мы больше всего боялись: вдруг он узнает маму, ведь он ее видел на конезаводе. Но, по правде говоря, мы сами ее узнавали с трудом. Шортики с широким поясом, кроссовки, широкополая шляпа и темные очки. Пашка явно нашу маму не узнал, да еще и поверил, что она снимает башню для будущих реставрационных работ.

– Послушайте, археолог, – наконец обратила на него внимание мама, – что же ваши коллеги так плохо сохраняют наши исторические реликвии? – И она лихо сдвинула свою тростниковую шляпу набекрень.

Пашка что-то промямлил, но мама его не дослушала.

– А где тут наверх подняться?

– Пожалуйте сюда. – Пашка засуетился.

Мама, проходя мимо его раскопок, заглянула в яму:

– Доски какие-то. На дверь похоже. – И мама отважно зашагала по каменным ступеням наверх.

Там, на площадке, она с восторгом оглядела окрестности, сделала несколько снимков. И стала дышать свежим воздухом.

Я наверх не полез, остался с Пашкой.

– Что за тетка? – сразу спросил он. – Я ее где-то видел.

– Это не тетка. Это архитектор. Из Москвы.

– А чего ей надо?

Мне было не до его вопросов. Я косил глаза на здоровенную яму.

– Да ничего ей не надо. Начальству надо снимки получить. Чтобы проект утвердить. Как башню поднимать.

В том краю ямы, что примыкал к стене, полностью обнажился свод. В глубине его обозначилась верхушка двери, сбитой из потемневших досок. А за этой дверью – золото, брильянты. Которые хотят захапать два проходимца.

– И когда они будут ее поднимать?

– Кого? Марфушу?

– Какую еще Марфушу? Башню!

– Во вторник, – ляпнул я, не задумываясь о последствиях. А что, Лешке можно, а мне нет? Правда, Лешка что бы ни ляпнул, обязательно вывернется. Ну что ж, иногда можно и у младшего брата поучиться.

В общем, все у нас получилось. Напугали кладоискателей. Даже не надо было им в уши из-за угла орать.

Теперь главная задача – клад не упустить.

* * *

– Мам, – спросил Алешка, – а вторник когда наступит? После какого дня?

– После понедельника.

– А понедельник когда? В августе?

Алешка из-за своего быстрого характера до сих пор путает числа месяца, дни недели да и сами месяцы.

– И в августе, – сказала мама. – Четыре раза.

Алешка на секунду задумался. Но вывод сделал правильный. Как оказалось.

– Дим, – шепнул он мне, – они сегодня ночью копать будут. Мы их здорово напугали. Теперь надо подсмотреть и подслушать. А потом, – он мечтательно закатил свои синие глазки и защелкал мамиными ресницами, – а потом мы им такую приятность устроим!.. Припомнит Червяков фамильные ложки, а Пашка конские яблоки!

Мама все еще была задумчива, но последнее слово уловила.

– Правильно! Молодец! Папа любит яблоки. Приедет во вторник, а на столе целая ваза!

– А вторник-то когда? – Алешка даже взвизгнул.

– Скоро. – Мама опять задумалась. – Сразу после понедельника.

Алешка мамину задумчивость использовал в наших целях.

– Мы пошли на ферму. Там у нас столько дел! До ночи! Мы у бабушки заночуем, ладно? В конюшне. На сене.

– Ночуйте, – сказала мама. – Хоть до вторника.

* * *

Мы и в самом деле провозились на ферме до позднего вечера. Работы было много. Скоро должны были приехать всякие коннозаводчики, спонсоры и журналисты. Коннозаводчики будут отбирать и покупать лошадей. Спонсоры будут раздавать... обещания. А журналисты будут всюду совать свои носы. И одному из них обязательно орловский тяжеловоз наступит на ногу.

К вечеру у нас уже заплетались языки и ноги.

– Идите спать, – сказала бабушка.

– Мы домой пойдем спать, – сказал Алешка.

– Семь пятниц на неделе, – проворчала бабушка. – Сейчас скажу Пашке, чтобы отвез вас.

– Астя, – спросил Алешка, – а кто раньше – вторник или пятница?

– Если на одной неделе, то вторник, а если на двух, то пятница. – И бабушка пошла искать Пашку.

– Объяснила, называется, – проворчал Алешка. – А Пашку она не найдет. Он сейчас в другом месте трудится. Клад зарабатывает. Только фиг он его получит!

Алешке, конечно, очень хотелось заночевать на ферме. И лишний раз посмотреть, как бабушка перед сном вынимает свою челюсть и превращается в Бабу-ягу. Но что делать? Как часто говорит нам в назидание наша мама, есть такое противное слово «надо». Надо умываться по утрам и по двадцать раз в день мыть руки, надо ходить в школу, надо быть честным и помогать тем, кто в этом нуждается. Надо уважать старших (тех, кто этого заслуживает), надо бороться против зла и за справедливость. Много чего надо. Гораздо больше, чем не надо...

Ну, ладно. Мама спокойна, она уверена, что мы ночуем у бабушки, под копытами лихих коней. Бабушка уверена, что мы благополучно добрались до ее городской квартиры и ночуем под крылом нашей мамы. А мы спокойно можем использовать всю ночь в своей борьбе против зла и за справедливость.

* * *

Наша бабушка когда-то курила. А потом недавно бросила. Все недокуренные сигареты и пустые пачки из-под них бабушка выбросила, а всякие зажигалки сложила в треснутую вазочку для конфет. «На память о моей глупости», – говорила бабушка. Но как-то непонятно, о какой именно глупости: что много лет курила или что навсегда бросила?

Мы порылись в этой вазочке и нашли зажигалку с крошечным встроенным в нее фонариком. Толку от такого фонарика – чуть, но все-таки это фонарик.

– Мне, Дим, страшно интересно: зачем зажигалке фонарик? Ей и без него в темноте сигарету видно.

Ему все интересно. Не скучно живется.

Рыжего Пашку бабушка, конечно, не нашла.

– Я сама вас отвезу. В коляске.

Алешка рассмеялся:

– Давненько я в коляске не катался. Лет десять уже. А ты, Дим?

Он почему-то решил, что бабушка собралась отвезти нас к маме в детской коляске. Не скучно ему живется.

Бабушка тоже рассмеялась всеми своими белыми зубами. И объяснила, что у нее в дальнем сарае, который называется каретным, хранится старинный экипаж под пару рысаков. Когда приезжают спонсоры, их катают в этой коляске по живописным окрестностям. А иногда и в совсем уж старинной карете.

– Да ладно, – великодушно отмахнулся Алешка. Хотя прокатиться в старинном экипаже по ночной дороге ему хотелось не меньше, чем полюбоваться бабушкиной челюстью. – Надо запрягать, потом распрягать, коляску обратно в сарай ставить. Мы так добежим, коротким путем.

Бабушка засомневалась.

– Да ладно, – добавил и я. – Бегаем мы быстро, а волки здесь не водятся.

– Ну, хорошо. Только позвоните, когда будете дома.

– Не позвоним, – сказал Алешка. – Мама мобильник на зарядку поставила. – Мы тебе письмо напишем.

Бабушка дернула его за ухо и щелкнула в нос:

– Выметайтесь. Доброй вам дороги. И короткой.

* * *

Самая короткая дорога была, конечно, в обход, мимо Гремячей башни. Мы ее пробежали, а неподалеку от башни отдышались и перешли на бесшумный шаг. Шепотом шли, как сказал Алешка.

Совсем стемнело вокруг. Только небо еще светилось от далекого солнца и от выплывшей из-за башни луны.

Глаза бы мои не глядели на эту башню. В ее мрачном силуэте было столько чего-то зловещего и угрожающего, что казалось, будто все зло, что веками творилось внутри нее и за ее стенами, вновь ожило и начнет расползаться по земле, чтобы и дальше творить свои черные дела.

Но у малька Алешки, оказалось, и в мыслях такого не было.

– Как красиво, Дим, – шепнул он. – Прямо как в сказке. Такая древняя старина возвышается. И в этой старине всякие тайны, всякие сокровища. – И добавил, вздохнув романтично: – Под лунным светом. Клево, да?

«Древняя старина» неукротимо приближалась. Будто не мы к ней шли, а она на нас угрожающе надвигалась. И было так тихо, что даже жутковато. Даже кузнечики не трещали и птички в гнездышках не попискивали во сне. И луна была такая молчаливая (это Алешка так потом рассказывал).

Мы шли очень тихо и скоро услышали голоса. Но это не всякая нечистая сила обсуждала свои пакости. Это свои пакости обсуждали рыжий Пашка и продавец Червяков.

Подобравшись к самой башне, мы залегли за ее древним углом, среди бурьяна. И стали слушать.

Сначала мы слушали скрип лопаты и скрежет лома. Потом – разговор.

– Давай пивка глотнем, – сказал Пашка. – В горле пересохло.

– И мы глотнем, – в самое ухо шепнул мне Алешка.

– Пивка? – удивился я.

– Конфет.

– Да где ж их взять?

– В моих карманах.

Оказывается, этот лирический романтик еще и трезвый практик. Выбирая зажигалку, он из соседней вазочки нагреб в карманы конфет.

– Тихо! – опять в самое ухо, как надоедливый комар, пискнул Алешка. – Самое интересное начинается. Слушаем.

– А ты что на свою долю купишь? – спросил Червяков Пашку.

– Ого! Если поменяем сокровища на хорошие бабки, то Альберт меня в долю берет. И буду я у него на заводе начальником охраны. – Тут он помолчал и нехотя добавил: – Правда, кое-что еще придется сделать. Но это тебе знать не обязательно. Даже нежелательно тебе это знать. А ты чего купишь?

– Ого! Магазин куплю! Надоело мне стоять за прилавком. Я хочу сидеть в кабинете, на банкете. А как накоплю побольше, слиняю куда-нибудь подальше. В теплые страны.

– Ладно, пока не слинял, давай-ка поработай. Немного осталось.

Опять заскрипел лом и заскрежетала лопата.

– Гляди, никаких замков нет.

– Она забита небось. Ну-ка, вот здесь отковырни. Попробуем ее открыть.

Значит, все! Откопали дверь. Сейчас залезут в темницу и ограбят гробницу.

– Что делать? – шепнул я в Алешкино ухо.

– А ничего. – Он был совершенно спокоен. – Они сейчас дверь откроют и разбегутся.

– Тебя испугаются?

– Я, Дим, на нечистую силу не похож.

Вот даже как. Я опять прислушался.

– Монтировкой вот здесь подцепи и надави. Пошла? Пошла...

Послышался тихий ржавый скрип – наверное, это заскрипели от недовольства старые петли.

– Ты, Дим, сам только не убеги, – заботливо предупредил меня Алешка. И хорошо сделал.

Едва замер ржавый скрип, как послышался какой-то вой. Сначала он был не очень громкий, а потом как взвизгнул и как завыл! Я даже от страха уткнулся носом в траву.

Проснулась нечистая сила! Рано встает охрана...

Лешка ткнул меня кулаком в бок, я повернул к нему голову и даже в ночной темноте увидел, как блестят в улыбке его глаза и зубы.

– Смотри! А то пропустишь самое интересное!

А самое интересное было: из ворот башни вылетели кладоискатели и, отталкивая друг друга, помчались к роще. Вдогонку им летел дикий переливчатый вой. Умопомрачительный такой.

На краю рощи вспыхнули автомобильные фары, полоснули светом по деревьям и постепенно исчезли. Остался только чистый безмолвный лунный свет и поганый вой нечистой силы.

– Бежим! – сказал Алешка и вскочил. – Ты куда, Дим? В башню бежим, за сокровищами! – И он рванул за угол.

Я не мог в такую минуту удрать подальше и оставить его одного...

Алешка первым вбежал под воротный свод; не успел я схватить его за шиворот, как он спрыгнул в яму и захлопнул тяжелую древнюю дверь...

И настала тишина. Только слышался вдали затихающий шум автомобильного мотора. Да наше частое дыхание.

– Это ты все устроил? – спросил я Алешку, когда немного пришел в себя.

– Ты что, Дим? – он безмятежно уселся на край ямы, свесив ноги. – Мне что, Дим, триста лет?

Я машинально оглянулся: а кто же тогда?

– Я тебе потом расскажу, – пообещал Алешка и спрыгнул в яму. – А пока только скажу: думай! – И он распахнул дверь. И снова начался с тихой ноты противный вой.

Алешка закрыл дверь – вой прекратился.

– Понял?

Что ж тут не понять? Сидит там внутри нечистая сила и как почувствует свежий воздух, для нее вредный, так и начинает выть.

– Пойдем лучше домой, – сказал я.

– Лучше заберем сначала сокровища.

– Ага! Только за мешками сбегаем.

– Нечего хихикать по ночам. Я сейчас открываю дверь. Мы туда – шмыг, и я дверь закрываю. Все понял?

Все. Только я лучше бы не туда – шмыг, а куда-нибудь подальше – шасть.

Алешка взялся за ржавое железное кольцо, уперся обеими ногами и потянул дверь на себя.

– Шмыг! – скомандовал.

Я смело шагнул в темноту и вой. Алешка за мной. И мы тут же закрыли за собой тяжелую дверь.

Темнота и холод. И пронизывающая сырость. И мертвая тишина. Только мелодичный звон капели.

Алешка включил фонарик. Сводчатое помещение. Сырые камни, на которых сверкают капельки воды – будто хитрые глазки неведомых существ. Посреди – каменный гроб. Без всякой крышки.

– Пошли, – шепнул Алешка. – Заберем изумруды и – домой.

Мы осторожно спустились по шатким каменным ступеням и приблизились к гробу, который стоял на мощных львиных лапах. Алешка заглянул внутрь:

– А где Марфуша?

Я подошел поближе. Гроб был пуст и напоминал большое каменное корыто. В котором, кроме векового слоя вековой пыли, ничего не было...

– Мы этого достойны, – сказал Алешка.

Глава IX

СКАЗКА-ПОДСКАЗКА

Мы пошли домой. Луна скрылась за облаками. Ей было нас жалко. Но тут Лешка назидательно сказал загадочную фразу:

– Надо, Дим, каждое дело доводить до конца.

Я молча согласился.

– Особенно, Дим, когда читаешь сказки.

Выдал, называется!

– И басни – тоже, – добавил я. – Особенно ихние морали.

– А что они говорят?

– Они говорят: не пытайтесь повторить.

– Это, Дим, для всяких дураков говорится. Для тех, кто моет кошек в стиральной машине и сушит их в микроволновке. Конфетку хочешь?

Нет алмазов, так и конфетка сойдет.

Луна снова появилась в ночном небе. Сбросила облако, словно одеяло. И тут же застрекотали кузнечики.

– Что мы маме скажем? – спросил я.

– Ерунда. Скажем, что испугались грозы и помчались под ее крылышко.

– Да грозы же не было!

– А мама не знает. Она спит.

Мы так и сделали. Сонная мама открыла нам дверь и ахнула:

– Что случилось?

– Мы по тебе соскучились под грозой, – ласково сказал Алешка.

– Не промокли? – встревожилась мама.

– Да ну! – отмахнулся Алешка. – Какой там дождь, одни молнии.

– Ложитесь-ка спать, – мама зевнула. – Вторник на носу. Яблоки папе купили? Куда вы?

– За яблоками, – Алешка хлопнул ресницами.

– В три часа ночи? Все ведь закрыто.

– Зато садов полно.

– Все! – мама щелкнула ключом в замке и положила его в карман халата. – Спать!

Мама ушла в свою комнату, а Лешка схватил мобильник.

– Ты кому? – испугался я.

– Бабушке Асте. Она там, бедная, волнуется. Ждет нашего звонка.

Он набрал номер и долго ждал.

– Астя, это ты? Костя? Какой еще Костя в три часа ночи! Я-то звоню куда надо! А куда я попал? В полицию? Ну, извините, что разбудил. Я вам утром позвоню, после завтрака.

Алешка смущенно отключился:

– Номер напутал. Давай теперь ты.

Мне очень не хотелось. Но что поделаешь. И я позвонил. И услышал:

– Зареченское отделение. Дежурный лейтенант Говоров. Слушаю вас.

– Извините, я ошибся. – И тут меня почему-то занесло: – Я вам завтра позвоню, после обеда. – Наверное, на моей психике отразился ночной вой из загробного подземелья.

– Это мама, наверное, неправильно Астин номер вбила, – сказал Алешка. – Она все время цифры путает. Потому что все время вперед смотрит.

Бабушкино счастье. Ну и нам повезло – причина, что не позвонили, нашлась.

Я быстренько разделся и юркнул под одеяло, на свою раскладушку.

– Гаси свет, – сказал я Алешке.

– Сейчас. – Он сидел на полу и быстро листал рукопись прадеда. В которой были сказки.

И, кажется, нашел нужное место. Впился в страницу глазами. Они у него бегали по строчкам, как мыши от кота. И вот он остановился, поднял голову и посмотрел на меня торжествующим взглядом.

– Нашел! Догадался! Сокровища на месте, Дим! Пошли заберем!

Я молча показал на часы.

– Ты так всю жизнь ни одного клада не найдешь. У тебя их из-под носа всякие прыткие обормоты будут выхватывать. Вот, смотри, – он протянул мне листок. – Тут все написано. Нужно только спуститься в колодец.

– За бабушкиной челюстью? – во весь рот зевнул я.

У Алешки потемнели от злости глаза.

– Когда поставят памятник бабушкиному дедушке... то есть отцу, я скажу, чтобы там написали слова: «Памятник сооружен на средства Алексея Оболенского. 3-й кл. 875-й московской школы». Съел? А Дмитрия Оболенского там не будет! Ты этого хочешь?

– Я спать хочу.

– Ну и спи. Я один пойду.

– Иди. Только чем ты дверь отопрешь? Фамильной бабушкиной вилкой? Ключи-то у мамы.

Алешка сердито фыркнул и улегся на свою постель. Долго ворочался, что-то ворчал, а потом, видно, что-то сообразил и затих, засопел...

* * *

Утро у нас получилось очень раннее. И веселое. Чуть свет в дверь кто-то истошно зазвонил. Мама пошла открывать. И что-то очень долго ее не было. Она почему-то была не в прихожей, а носилась по всей квартире, гремела, звенела и ругалась. А потом ворвалась в нашу комнату и содрала с нас одеяла:

– Куда вы ключи задевали, негодники?

А дверной звонок все так же надрывался. Это уже был не звон, а почти такой же вой, как в башенном подземелье.

– Где ключи? – мама разве что ногами не топала.

Алешка похлопал спросонья глазами и сказал:

– А разве в халате их нет?

Мама сунула руку в кармашек халата, вытащила ключи. И опять – руки в боки, нос в потолок:

– И зачем вы их туда засунули? У вас что, своих карманов нету?

Мы даже не обиделись, только переглянулись. И молча обменялись мыслями: что-то мама стала часто терять то подсолнечное масло, то ключи от квартиры. Наверное, скучает без папы.

Когда возмущенная мама отперла дверь, в квартиру влетела встревоженная бабушка:

– Что случилось, доча? Где дети и внуки?

Мама пожала плечами:

– Ничего особенного не случилось. Потеряли ключи, попали ночью в грозу, сейчас опять спят. Чай пить будешь?

– Лучше валерьянку, – сказала бабушка. – Где они? Я им сейчас надаю по всем задним местам. Ведь обещали позвонить, когда придут. Я почти всю ночь их звонка ждала.

Мы весь этот разговор, конечно, слышали, но он нас не пугал, мы только посмеивались. Мы натворили, а маме попадет. От ее мамы.

Бабушка влетела в комнату со стеком в руке:

– На счет «раз» – одеяла долой. На счет «два» – попами вверх. Сейчас я вам устрою конкур по заслугам! По всем задним местам. Кто потерял ключи?

– Мама, – предательски проскулил Алешка. – Она их забрала и забыла. В своем кармане.

Бабушка опустила руку. Но не отступила – воспитывать так воспитывать.

– Кто под грозу попал?

– Никто. Никакой грозы не было.

– Кто обещал позвонить? Чтобы старая женщина не тряслась всю ночь под одеялом за вашу судьбу?

– Мы звонили, – я тоже «предал» маму. – Мы пять раз звонили. И все время попадали в полицию.

Бабушка недоверчиво покачала головой.

– На, – сказал Алешка, подавая ей мобильник, – попробуй сама.

Звонить бабушка не стала – просто взглянула на номер.

– Господи, доча, ты аж три цифры переврала. Куда ты смотрела?

– Мама всегда смотрит вперед, – напомнил Алешка.

– И поэтому она иногда спотыкается, – напомнил я. И подумал: сейчас бабушка и ей скомандует – попой вверх. Но мы этого не допустим.

Потом бабушка выпила валерьянки, и они уселись с мамой на кухне пить чай. А мы прогуливались по коридору, разглядывали фотографии всяких жеребцов и кобыл, очень красивых и с очень интересными именами: Дневник, Забавник, Астильба, Капризуля и, конечно, на всякий случай прислушивались к кухонным разговорам.

– Счастливая ты, доча, – говорила бабушка в промежутках между чайными глотками. – Хорошие у тебя ребята. С ними не соскучишься.

– Да, – соглашалась между глотками мама. – Со скуки с ними не умрешь, разве что со смеху. Или от страха.

– Славные сорванцы. Особенно стригунок. Хорошо они у тебя получились.

– Потому что я не под ноги смотрю, а вперед, в их будущее. Хочу, чтобы они стали порядочными людьми. Как их отец.

– Да, доча, когда ты выходила замуж за Сережку, молодого участкового, я сказала: «Ох!» А теперь говорю: «Ах!»

Нам эти охи и ахи быстро надоели. Тем более что нужно было позаботиться о сокровищах.

– Они там, – сказал мне Алешка, – я в той сказке все понял. Бабушкин отец ее зашифровал.

– Это как?

– Он, на всякий случай, написал в этой сказке, как отыскать деньги. И всякие изумрудные брильянты. И золотые алмазы.

– Не веришь? Иди почитай. Может, и ты догадаешься. – Он внимательно посмотрел на меня, покачал с сомнением головой. Так и хотелось ему щелбана хорошего дать. Старшего брата надо уважать. Впрочем, и младшего тоже.

Алешка достал рукопись, нашел нужные страницы и дал мне.

Это была нормальная сказка. Никакая не шифровка. Причем сказка не новая. Все про ту же спящую красавицу. В общем, жили-были красавица Марья и добрый молодец Иван. Они любили друг друга как неразлучные голубки. И собирались пожениться и жить-поживать долгие счастливые годы. Но тут на Родину нагрянула беда – напали на нее злые и жестокие захватчики. И обложили город, где жили Иван да Марья, тысячами всяких войск.

Долго длилась битва. Красавица Марья, надев доспехи, сражалась на крепостной стене рядом со своим добрым молодцем женихом Иваном. И не пожалела ее красоту вражья стрела, ударила под самое сердце, не спасли девицу стальные доспехи.

– Возьми мое обручальное кольцо, – прошептала Ивану Марья, – не хочу, чтобы оно досталось лютому ворогу. – И навсегда, вздохнув в последний раз, закрыла свои прекрасные очи.

Долго Иван был неутешен. А потом уложил Марью в усыпальнице, в подземелье Тайнинской башни, и под ее каменный гроб положил обручальные кольца. И снова пошел биться с врагом, за свою Родину, за свой город, за свою любовь. И погиб в этой битве одним из последних защитников крепости... С той поры миновало много лет. И возникла легенда о том, что эти кольца так и лежат под каменным гробом. И если найдется добрый молодец, которому хватит силы приподнять гроб и достать кольца, он сделает счастливыми много людей...

Сказка как сказка. В меру наивная, в меру скучная. И в меру сказочная.

– Догадался, Дим? Достанешь кольца? Хочешь сделать кого-нибудь счастливым?

Ага, прямо сейчас. Я машинально кивнул. Да и кто иначе ответил бы на такой вопрос?

– Тогда побежали!

– Гроб поднимать?

– Это потом. Сначала к дяде Мифе.

Когда Алешка начинает воплощать в жизнь свои фантазии, я не возражаю. Я только приглядываю за ним. Чтобы он, в своем азарте, не попался бы под руку дурным или злым людям. Хотя он и сам, хоть и маленький и худенький, может постоять за себя.

* * *

Дядя Мифа открыл нам дверь с телефонной трубкой возле уха. И быстро закончил разговор:

– Хорошо, отрок. Я жду вас через полчаса времени. – И поздоровался с нами: – Как жизнь молодая? Что в ней нового и интересного?

– Много всего, – сказал Алешка. – Килограммов двадцать. А как ваш динозавр? Не вылупился?

– Жду. К Новому году. Чай будем пить?

– Лучше валерьянку.

– Проблемы? Я могу помочь?

– Это ваш долг! – ляпнул Алешка.

Но дядя Мифа нисколько не удивился.

– Помогать людям в беде или в трудностях – это долг каждого человека. Рассказывайте, отроки. А я чайник поставлю.

– Я буду говорить правду, – объявил Алешка. – К вам ходит один парень, Червяков такой. Он не просто так ходит, он хочет украсть из башни сокровища Марфуши.

Дядя Мифа рассмеялся:

– Да нет там никаких сокровищ!

Алешка, не соглашаясь, покачал головой.

– Есть. Только другие.

– Откуда ты знаешь?

– Да из одной сказки.

Такой ответ оказался достаточным.

– Этот отрок Червяков, – сказал дядя Мифа, – сейчас придет сюда. Он очень был взволнован. Сказал, что у него огромная просьба. Он был взволнован. И даже заикался.

– Еще бы, – сказал Алешка. – За ним нечистая сила гналась.

И мы рассказали дяде Мифе о том, что произошло у Гремячей башни. Дядя Мифа опять долго смеялся:

– Какой глупый человек! Нужно было просто-напросто поскорее...

– ...закрыть дверь, – продолжил Алешка.

– Откуда ты знаешь? – снова удивился дядя Мифа.

– Из одной книжки.

Я слушал их разговор и только хлопал глазами. Говорят какими-то загадками и намеками и прекрасно друг друга понимают. Но тут Алешка перешел к делу.

– Чтобы они туда больше не лазили, нужно их хорошенько напугать еще раз.

– А как? – дяде Мифе идея понравилась.

– Вы им чего-нибудь соврите.

Дядя Мифа поморщился:

– Да я не умею. Я говорю только чистую правду.

Как же, не умеет он. Яйцо динозавра, кокошник Василисы Премудрой, череп Ивана-царевича... Это все чистая правда?

– Вы им что-нибудь такое соврите, – Алешка на эту «чистую правду» тоже глазом не моргнул, – чтобы они сегодня ночью снова полезли в подвал...

– В подземелье, – поправил его дядя Мифа. – Я скажу им, как «отключить» нечистую силу, и совру, чтобы они полезли в подвал...

– В подземелье, – поправил его Алешка. – Вы им соврите, что они полезли не в тот день. Надо было во вторник, а они полезли в пятницу.

– Это примитивно. Я поумнее скажу. А вы посидите в другой комнате. Только руками там ничего не трогайте. А вот и он! – и дядя Мифа пошел открывать дверь Червякову.

* * *

Руками мы почти ничего не трогали. Кроме рыцарских доспехов, которые стояли в углу, будто в них находился боевой воин. Мы их не только потрогали, но даже примерили на себя. Мне они пришлись впору, Алешке оказались великоваты. Но это понятно – на шлеме висела красивая бирочка с красивой надписью: «Серебряный доспех царя Гвидона. XV век до н.э.».

Правда, этот доспех был не совсем серебряный, а совсем картонный, оклеенный блестящей фольгой. Что ж, в жизни всегда найдется место для мечты и сказки.

Но Алешку почему-то заинтересовали вовсе не доспехи, а старинный женский наряд с бирочкой «Личный сарафан Василисы Прекрасной».

Я с этими Василисами долго путался. Прекрасная, Премудрая... А потом понял: Василиса Премудрая – она и прекрасная. А Василиса Прекрасная – она, значит, и не дура.

А наряд был очень красивый. Весь вышитый разноцветными узорами, весь обшитый разноцветными стекляшками и бусинками в виде драгоценных камней, а над ним еще висел, тоже очень красивый, кокошник. Не скажешь, что из картона.

Алешка и так на этот наряд посмотрит, и так. То поближе подойдет, то отступит и все время бормотал при этом:

– Не крупная она была... эта Василиса... Бабушкин размер... И черепушка подойдет. – Тут он потрогал череп Ивана-царевича и посмотрел в его пустые глазницы. – Это будет клево. И прикольно. И мало не покажется. Не пытайтесь повторить, хоть мы этого и достойны.

«Что-то будет», – подумал я, поймав его веселый взгляд.

В общем, мы бродили по «музейной комнате», ничего почти не трогали, но все время прислушивались к разговору дяди Мифы и юноши Червякова.

Дядя Мифа со своей задачей справился хорошо. Даже отлично.

– Вы, юноша, не в тот день в подземелье пытались проникнуть. Там нечистая сила бушует в полнолуние. Оно как раз вчера состоялось. А в первую ночь после полнолуния она отдыхает от своего шабаша. Конечно, когда вы вновь откроете дверь, вас опять постараются напугать. Но вы должны сразу, как войдете, дверь за собой закрыть и сказать волшебные слова: «А вот и мы!» И все будет клево. – Это он у Алешки научился. – Вы все поняли, юноша? Ну, желаю вам удачи. Всего вам наилучшего. Больших успехов. Жду от вас добрых вестей.

Дядя Мифа гордо распахнул дверь и сказал нам, подбоченясь:

– Здорово я его, а?

– Класс, – искренне сказал Алешка. – То, что нужно. Особенно волшебные слова.

– Что-то не срастается, – возразил я. – Какие там полнолуния, если сейчас ночью на небе месяц. Это новолуние.

– Эх, отрок! – дядя Мифа в восторге потер руки. – Этот юноша, он совершенно темный человек. Какая ему разница – что там на небе, луна или месяц? Ну, пойдемте опять пить чай. Мне вот только очень жаль, что я не увижу своими глазами воплощение вашего удивительного замысла.

– Мы вам потом расскажем, – щедро пообещал Алешка. – А вы нам за это дадите поносить этот наряд Василисы и этот череп.

Дядя Мифа немного ошалел:

– Отрок! Повторяю: череп – это не пиджак!

– Правда? Ну, тогда он просто постоит в одном месте – и все. И опять к вам вернется.

– И чтоб со всеми зубами! – поставил условие дядя Мифа. – А зачем он тебе, кстати?

Алешка рассказал. Дядя Мифа ахнул. И застонал, обхватив голову руками:

– Посмотреть бы!

И мне бы – тоже. Но увидит это только наша молодая старушка Астя. Если, конечно, согласится... Впрочем, Алешка кого угодно на что угодно уговорит.

Дядя Мифа аккуратно упаковал вещи (череп он положил в кастрюлю) и торжественно вручил нам и повторил почти то же самое, что сказал Червякову:

– Жду от вас добрых вестей. И подробного рассказа.

Свечи мы тоже достали – сперли у бабушки. И нас ничуть не удивило, что их упаковка была точь-в-точь такая же, как та, которую мы обнаружили на верхушке башни.

Глава X

СПЯЩАЯ БАБА-ЯГА

– Бабушка не согласится, – сказал я Алешке.

– Ты что! Она так гордится своим отцом! Я ее уговорю. Только ты не вмешивайся. А то все испортишь.

Я не стал с ним спорить. Можно, конечно, кем-то сильно гордиться, однако сделать из-за этой гордости то, что предлагает Алешка, может пацан, но не старый человек. Да еще с таким характером, как у нашей Асти.

Астя между тем сидела за компьютером и перебирала свой «личный лошадиный состав». На днях должны собраться на ферме окрестные и дальние коневоды и коневеды, чтобы провести ежегодный смотр и обмен поголовьем. Такой у них завелся праздник. Со скачками, катаниями и пикниками. Для бабушки это был ответственный день. В этот день в какой-то степени решалось будущее ее фермы. И ее питомцев.

Алешка глянул через ее плечо на монитор. И сказал:

– Эта Принцесса – самая моя любимая.

– И моя тоже, – сказала бабушка, не выпуская изо рта дымящуюся сигарету. Она снова начала курить. – Делягин предлагает за нее миллион.

– А вот фиг ему, – сказал Алешка.

– И я так считаю. А вы зачем приперлись?

– Пообщаться. Сильно соскучились. Давно тебя не видели. Ты такая красивая.

– Будет врать-то.

– В тебя дядя Мифа влюбился. Сто лет назад. Он тебя обожает. Хочет, чтобы ты жила в его музее.

– Как экспонат? И ему тоже фиг.

– И я так считаю. Хочешь, я тебе что-нибудь скажу?

– Ты и так уже намолотил. Семь бочек арестантов. – Бабушка положила сигарету на край пепельницы. – Что тебе надо, чудовище?

– У меня вскочила одна мысль.

– И где она у тебя вскочила?

Алешка постучал себя по лбу.

– Это еще ничего, – сказала бабушка. – Что за мысль?

– Астя, я хочу в вашем городе поставить памятник нашему прадеду.

– Ну и ставь. Кто тебе не дает?

– Денег не хватает.

– И много не хватает? Дать тебе взаймы? Не получится. Я и так еле концы с концами свожу. Иной раз не знаю, на что клочок сена купить.

– Деньги есть. Только их надо достать. Под носом у жуликов.

– Счастливая у меня дочь! – Бабушка снова взялась за сигарету. – И очень терпеливая.

Алешка сел на подлокотник ее рабочего кресла и заглянул в лицо. Изучающе так.

– Что ты на меня уставился?

– А ты похожа.

– На кого? – удивилась бабушка. – На худощавую старуху?

– На спящую Марфушу.

– Вот еще! Что за Марфуша? Твоя одноклассница? Которая спит на уроках.

– Это Ленка Стрельникова спит на уроках. А Марфуша спит в подземелье. На груде золота и всяких камней.

– Делать ей больше нечего! – рассердилась бабушка на Марфушу. – А ну слезай и не морочь мне голову.

– Значит, – грустно произнес Алешка, понурив голову, – памятник тебе не нужен.

– Не дождешься! – вспылила бабушка. – Мне еще рано ложиться под памятник. Я еще доживу до того счастливого дня, когда приедет Сережка и надает тебе по всем задним местам.

– Мы этого достойны. – Алешка вздохнул и без всякого перехода, очень просто сказал: – Твой папа спрятал деньги и ценности в Гремячей башне, когда скрывался там от немцев. Они лежат под гробом Марфуши. До них добираются твой обормот Пашка и наш обормот Червяков. Они сегодня ночью, во вторниковое полнолуние придут за сокровищами. Червяков потом уедет в заграницу и купит на море бассейн, а Пашка купит ипподром у Делягина. Ты рада?

Надо отдать должное бабушке.

– Ты не врешь? Это все точно? А что нужно сделать?

Алешка помолчал, а потом брякнул:

– Нужно тебе немного побыть Бабой-ягой.

– Где?

– В гробу.

Бабушка молча сунула ему под нос свою костлявую фигу.

– Да, ты этого не достойна. Тогда я сам надену этот старинный наряд. – И Алешка развернул перед ней сарафан и прочие прибамбасы.

Бабушка глянула, в глазах ее загорелся женский огонек.

– Ну... Поносить эти штуки я бы не против. Но лезть в какой-то подвал, ложиться там в какой-то ящик... Категорически отказываюсь.

– Как хочешь. Тогда мы идем к вам. – И Алешка нахлобучил на голову кокошник, обшитый цветочками и жемчугами.

Получилось здорово. Такая юная принцесса неопределенных лет. С голубыми глазами.

– Ладно, – согласилась бабушка с завистью. – Давай уж, примерю. – Она вышла в соседнюю комнату и скоро вернулась в наряде прекрасной Василисы.

– Класс! – ахнули мы в один голос. – Не пытайтесь повторить!

Бабушка глянула на себя в зеркало и застенчиво покраснела от удовольствия.

– Волос мало, – заметил Алешка.

– Это поправимо. – Бабушка достала из шкатулки черную длинную заплетенную косу. – Я сплела ее из хвоста Арифметики, когда стеснялась обгоревшей головы.

Что там за хвост Арифметики, нам все равно. Но когда бабушка надела под кокошник этот парик, и перекинула косу на грудь, и эта черная коса из хвоста Арифметики заструилась черной змеей, мы просто онемели от восторга.

– Клево? – спросила довольная бабушка.

– Дядя Мифа обалдеет, – выдохнул Алешка. А потом без всякой подготовки выдал: – Астя, а теперь вынь изо рта свою зубастую челюсть.

В ту же секунду парик полетел в один угол, кокошник – в другой, а мы с Алешкой – за дверь.

...Через полчаса переговоры возобновились. Через час бабушка, под Алешкиным напором, дала согласие и начала учить свой текст. И когда она его отрепетировала, мы с Алешкой немного пожалели обормота Пашку и проходимца Червякова.

– Я заеду за вами в десять, – сурово и лаконично сказала бабушка. – Будьте готовы.

* * *

Ровно в десять бабушка позвонила в дверь. Она была в костюме для верховой езды и со стеком в руке.

– Доча, – сказала бабушка, – я забираю твоих гангстеров. У нас небольшая экскурсия в прошлое.

– А у меня? – с обидой спросила мама. – У меня не будет экскурсии? Или я этого не достойна?

– Ты встречай Сережку. Накрой стол с яблоками, испеки ему чего-нибудь...

– И мешок для изумрудов приготовь, – сказал Алешка.

– Наволочка подойдет? – усмехнулась мама.

– Маловато будет, – Алешка покачал головой. – Мою наволочку тоже возьми.

– Она у тебя серая. Я лучше приготовлю спальный мешок.

– Время! – напомнила бабушка.

– Что передать папе? – спросила мама.

– Пламенный привет.

* * *

Бабушка остановила машину на краю рощи. Мы вышли в тишину и ночную прохладу. Никакого полнолуния не было. Был узенький месяц в окружении крохотных звезд. Была роса под ногами и легкий шелест листвы над головой. И мрачно нависала над окрестностью суровая Гремячая башня.

– Авантюристы, – проворчала бабушка. – Ну, пошли. – Она забрала из машины сверток со своим нарядом, а Лешка взял свой школьный рюкзачок.

Молча мы подошли к башне. Я даже поежился. И почему-то подумал: а как же здесь, в окружении жестоких врагов, прятался в подземелье целую неделю наш одинокий прадед? Нам-то что, нам бояться нечего... Хотя, конечно, мурашки по коже пробегали. То туда, то обратно.

– Ты сейчас не бойся, – шепнул Алешка бабушке, когда мы остановились возле ямы. – Сейчас немного нечистая сила повоет.

– А нельзя ее как-то отключить?

– Можно. Но не сразу.

– Ладно, пусть повоет.

Алешка спрыгнул в яму, включил фонарик и распахнул дверь. Вой нечистой силы еще только набирал свою высоту, а мы уже все трое шмыгнули в подземелье. Я захлопнул дверь – на нас обрушилась тишина.

– И что меня сюда занесло? – произнесла, оглядевшись, бабушка.

– Мы подумаем об этом завтра, – скомандовал Алешка. – Надо действовать.

Он скинул с плеч свой рюкзачок, достал из него два свертка. Бабушка тем временем с опаской подошла к каменной гробнице, заглянула.

– Ничего тут нет. Даже паутины, – сказала разочарованно.

– А зачем тебе чужая паутина? – удивился Алешка. – У тебя на конюшне своей хватает.

– Потому что вот такие у меня работники, как ты. Нескладехи и неряхи.

Один сверток оказался надувным матрасом. С моей раскладушки. Алешка, передав мне фонарик, тут же взялся его надувать.

– Ты здесь ночуешь? – удивилась бабушка.

Алешка, выпучив глаза и надув щеки, ничего не ответил, только помотал головой.

– Смотри не пукни, – сказала бабушка. – Пусть лучше Димка надует.

«Какая разница, – подумал я, забирая у него матрас, – кто пукнет?»

Алешка тем временем раскрыл пакет и достал из него череп Ивана-царевича.

– Мой жених? – спросила бабушка.

Мне нравилось, что она совершенно спокойно воспринимала обстановку и все Лешкины заморочки.

Алешка вставил в череп свечу, зажег ее, поставил «жениха» в нишу. Стало еще неуютнее.

– Надул? – спросил меня Алешка. – Клади его в гроб.

– Заботливый ты мой, – умилилась бабушка и напялила на себя вышитый сарафан и нахлобучила кокошник.

– Ну как? – бабушка кокетливо скосила глазки.

– Блеск! Вылитая пересохшая Марфуша. Челюсть сдавай.

Бабушка отвернулась, выхватила изо рта свои белые зубы, отдала их Алешке и, кряхтя, уселась в саркофаг. Откинулась, вытянула руки вдоль тела.

– Нишего, – сказала она, шепелявя, – довольно удобно.

Мы с Алешкой отошли в темный угол, критически осмотрели «композицию». Скажу честно: жутко все это выглядело. В нише светился череп, в гробу лежит Баба-яга в девичьем наряде – и тишина. Я думаю, для наших соперников впечатление будет достойное.

– Все, – сказал Алешка, – сидим тихо и ждем. Скоро придут гости. Но очень быстро уйдут.

Он оказался прав. Не успели мы соскучиться, как за дверью послышался легкий шум, дверь ржаво скрипнула, сигнализация включилась и быстро выключилась. Вошли и остановились Червяков с обормотом Пашкой.

– Ни фига! – тихо сказал кто-то из них.

– А вот и мы! – сказал пароль Червяков.

И тут... Тут «неспящая красавица» приподнялась во всей красе и прошепелявила:

– Ребята, у ваш ш шобой водишки нет? Што лет как в горле перешохло.

Ребята икнули, присели, будто у них подломились ноги, и рванули назад, застряв в двери. А Марфуша злорадно захохотала им вслед.

Вот только что они тут были, и уже их нет. Только остались возле двери две лужицы.

– Вше, што ли? – спросила бабушка, выбираясь из каменного корыта. – Жубы мои отдай.

– А я их потерял, – засмеялся Алешка. – От штраха.

– Будешь дражнитша, я тебя укушу.

– Чем? – Алешке было весело. Ему понравился спектакль. – Ладно уж, возьми.

– А где сокровища? – спросил я.

– Да, – встрепенулась и бабушка. – Где изумруды-то? Я бы их на себя повесила.

– Здесь, – сказал Алешка небрежно. – Под гробом. Железяка нужна. Дим, сбегай быстренько.

– Куда? – Где это я в ночи буду искать какую-то железяку?

– Они там лом оставили, тащи его сюда.

– А экскаватор не нужен? – съязвил я.

– Откуда я знаю? – всерьез ответил Алешка. – Ты на лапы посмотри.

Я взглянул под ноги. Алешка хмыкнул:

– Да не на свои, а на львиные.

По правде сказать, я в этом подземелье не очень-то и оглядывался. Мне здесь не нравилось. Это наш Алешка везде чувствует себя как дома. А я как дома только дома. Ну посмотрел я на эти лапы... Кривоногие такие. И когти у них есть. Стоп! А под когтями что-то вроде колесиков от скейта. Тут и до меня дошло. Я выскочил через ревущую дверь наружу, отыскал лом, вернулся.

– Я очень много думал, Дим, – сказал Алешка. – Теперь твоя очередь.

А что тут думать-то? Я подсунул лом под нижний край саркофага, приналег... Эта каменная гробница тяжело, со скрипом, но послушно поехала в сторону. А под ней оказалась дыра. Колодец такой в каменном полу. Из него прямо ледяным холодом дохнуло. Вот вам и Тайнинская башня!

– Ого! – сказала бабушка и наклонилась, глядя вниз, в черную темноту. – Эх! – сказала она уже другим голосом. А далеко внизу послышался слабый всплеск. – Жубы уронила.

Так и получилось, как Алешка предсказывал. Накаркал, стало быть.

Мы все заглянули в колодец. На самом краю его болтался трухлявый обрывок веревки.

– Эх, – грустно сказал Алешка почти как бабушка. – Жубы – фиг с ними, новые подарим. А сокровища утонули, веревочка порвалась.

– И что вы здесь делаете? – раздался от двери голос... папы.

– Жубы ловим, – не оборачиваясь, сказала бабушка.

– Нашли место, – сказала мама.

– А вот и мы, – сказал дядя Мифа.

Вот так всегда. Как сокровища добывать, так их никого нету. А как сокровища делить, так они все тут.

– Как там в Париже? – спросил Алешка.

– Все спокойно. Все заняты своими делами, никто не ищет клады в старых башнях.

Папа спустился по ступеням, заглянул в колодец.

– Глубина большая. – Он покачал головой. – Я туда не полезу.

– Я поле́жу, – сказала бабушка. – Я беж жубов не могу.

– Я вам доштану жубы, – сказал дядя Мифа. – Я для ваш...

– Не дражнишь, – бабушка обиделась.

– Я не дражнюшь, – дядя Мифа смущенно прикрыл рот. – Я тоже жубы потерял. Когда ужнал, что эти отроки в башню полезли.

Тут что-то стало проясняться.

Папа приехал вечером. Съел два своих любимых яблока и спросил:

– А где мои дети?

– Они на экскурсии, – сказала мама. – По местам исторической славы. Под руководством бабы Аси.

Папа хмыкнул и покачал головой:

– Наша Ася и в старости ребенок.

– Так это хорошо!

– Хорошо, когда этот ребенок слушается старших. А не младших. Особенно Алексея. Чует мое бедное сердце – что-то они натворят.

Папино сердце его не обмануло. Сразу после этих слов приперся дядя Мифа и раскрыл нашу тайну.

– Они там сокровища откапывают. Среди врагов.

– Каких еще врагов? – папа насторожился.

– Так-то они вроде вполне приличные люди. Мелкие жулики. – Как это мелкие жулики могут быть вполне приличными людьми, я, наверное, никогда не узнаю. – Но эти приличные жулики вообразили, что в башне скрыты несметные сокровища. И в некотором роде ваши славные отроки оказались конкурентами.

– А если покороче? – нетерпеливо спросил папа.

– Знаете, я глубоко убежден: когда в дело вмешивается корысть, детям может угрожать опасность.

Вот так они все и оказались в подземелье Гремячей башни.

– А что это, мам, ты так вырядилась? – спросила наша мама свою маму. – Замуж собралась?

– Беж жубов-то?

– Пап, – сказал Алешка, – у них все жубы да жубы, а нам надо чемодан со дна этого колодца поднимать. Там знаешь сколько всего!

– Я туда не полезу, – опять заявил папа.

– Тебе не стыдно? – спросила мама. – Ведь ты же полковник милиции!

– Ах да! Я совсем об этом забыл.

В этот момент в черепе догорел огарок свечи, мигнул и погас. Стало совсем темно.

– У меня шпички ешть, – сказал дядя Мифа. – Правда, они дома.

– У меня дома и холодильник ешть, – сердито сказала бабушка.

При чем здесь холодильник? От него ни «швета», ни тепла.

Тут папе, видимо, все это надоело, он достал мобильник и позвонил какому-то местному милицейскому начальнику. Словом, нужна помощь, высылайте людей.

– Уже выехали, – сказал начальник. – По заявлению потерпевших граждан.

Оказывается, ночью в отделение милиции примчались двое парней, страшно перепуганных. Они наперебой кричали, что в подземелье Гремячей башни ожил древний покойник, дико завыл, «защелкал черепом» и потребовал бутылку пива, потому что за двести лет ужасно высох.

– Ваших рук дело? – спросил нас папа.

– Моих! – гордо ответила бабушка. – Я этого обормота Пашку давно уволить хотела.

Мы выбрались наружу и поскорее захлопнули дверь.

– Что за сигнализация? – спросил папа.

– Элементарно, Ватсон. – Алешка объяснил это явление так, будто сам его устроил. – Когда дверь открывается, сквозняк получается. А там, где-то под старинными сводами, устроены разные дырочки и трубочки. Вот в них сквозняк и воет.

Неужели Лешка умнее меня? Когда он все это объяснил, я тоже вспомнил одну старую историю из какой-то книги. Жил-был один жадный купец. И когда мастера строили ему новый дом, он здорово обманул их при расчете. Тогда эти умельцы где-то на чердаке вмуровали в стены горлышки от бутылок. И когда поднимался ветер, в доме раздавался дикий вой. Будто вовсю бесилась нечистая сила. Так что глупый, жадный и трусливый купец так и не вселился в новый дом. И никто после него тоже не захотел там жить, все боялись нечистой силы. Так этот дом и развалился от старости. Но вот почему Алешка вспомнил подобную историю, а я нет? Наверное, потому, что он, как мама, смотрит вперед, да еще и по сторонам.

– А ты откуда про такую фишку узнал? – спросил я его. И не удивился его ответу.

– В книжке прочитал. Давно еще. Когда ветрянкой болел. Я, Дим, про это запомнил, думаю, пригодится. Кому-нибудь на даче, тете Зине, например, устроить.

Бедная тетя Зина...

Глава XI

ДВА ЧЕМОДАНА СОКРОВИЩ

Ночь была теплая и светлая. Легонько колыхалась сонная листва в роще, поквакивали в овраге лягушки, мелькали вокруг башни своими зигзагами летучие мыши. Вспыхивала в ночи папина сигарета.

– И што мы штоим? – рассердилась бабушка. – Жубы надо доштавать.

– Баб! – Алешка чуть ли не взвизгнул. – Золото и брильянты надо доставать. Их там столько, что тебе на што жубов хватит!

– Куда мне штолько? Я, по-твоему, крокодил?

– Не очень, – признался Алешка.

– Привез я тебе новые зубы, – сказал папа. – Из Парижа.

– Во! – сказал Алешка с ехидцей. – Теперь наша Астя будет по-французски спикать. – И неожиданно добавил: – Же ву при, мадам.

– Ого! – восхитилась бабушка. – Серж, ты заметил, как этот стригунок поумнел под моим влиянием?

– По-моему, наоборот, – куда-то в сторону сказала мама. – Конюх какой-то.

Тут со стороны города засветились фары двух машин.

– Подкрепление едет, – сказал папа и загасил сигарету.

Подкрепление было мощное. Даже сам начальник приехал. Один из старых папиных друзей. Я, вообще, заметил, что у честных людей очень крепкая дружба. Чуть что – и они сразу бросаются друг другу на помощь. И не только друг другу.

– Привет, Серега, – сказал начальник, вылезая из машины. – Что за проблемы?

– Да пустяки, Колян. Надо из колодца в подземелье клад достать. Там всего-то два чемодана с деньгами и драгоценными камнями. Справишься?

– В колодце что? – деловито спросил начальник. – Пустота или вода? – Он ни на секунду не усомнился в папиных словах. – Если глубокая вода, я сейчас Женьке из МЧС звякну. У них всякого добра – до фига. И спецлестницы, и акваланги, и гидрокостюмы, и фонари подводные.

– Да ночь на дворе, Колян.

– Серега, мои друзья ночью не спят. Они ждут, когда мне будет нужна их помощь. Пошли глянем в колодец. А вы, Анастасия Павловна, здорово напугали этих обормотов.

– Жалко, что я их не укушила. Нешем было.

Начальник со своим помощником осветил подземелье, бодренько заглянул в колодец, направив туда сильный луч фонарика, и сказал:

– Что-то сверху плавает. Небольшое. Похожее на кошелек с золотом.

– Это мои жубы.

– Красивые, – сказал комплимент начальник. И взялся за мобильник: – Женька, спишь? Дело есть. На сто тыщ...

– На миллион, – уточнил Алешка.

– На миллион, Жень. Или на сто миллионов. Что нужно? Аквалангист... Или как там у вас – драйвер? Значит, дайвер, лебедка, подводный фонарь. И отважный парень. Сам приедешь? А ты отважный? Проверю.

Начальник Колян отключился. Вышел наружу и отправил свою команду обратно в отделение – мол, сами управимся. А потом сел на край ямы, свесив ноги, и спросил бабушку:

– Ну что, Настасья Пална, как там наш друг Делягин? Очень достает?

– Ф том-то и дело, што притих. Жначит, пакость готовит.

– Что за Делягин? – спросил папа.

– Местный богатей. Владелец конюшен. Наезжал одно время на Настасью Палну, хотел ее хозяйство к рукам прибрать.

– Пусть попробует! – вставил и свое слово Алешка. – У нас теперь большое богачество будет – он с нами не справится.

– Эх! – крякнул с досадой начальник Колян. – Ты еще молодой, ты еще не знаешь, что против хитрости и предательства никакое богачество не устоит.

– Я хоть и молодой, – надулся Алешка, – но не глупый.

– Что ты имеешь в виду? – насторожился папа, покосившись на начальника Коляна.

– Сам говорил, что честность и справедливость сильнее всего. Они должны стоять на страже закона.

– Не всегда так получается, – вздохнул полковник Колян. – Но мы стараемся.

– Вот мы стоим и ждем! – опять завелся Алешка. – Когда еще этот ваш Женька приедет! А там деньги мокнут!

– Они уже шестьдесят лет мокнут, – сказала бабушка.

– А что за деньги? – спросили оба полковника разом.

– Отец мой во время войны их здесь в колодец опустил, от фашистов спрятал. А вот этот стригунок их разыскал.

– Это как же? – удивились полковники.

– Элементарно. Сказки надо читать.

– Вот это верно, – вставил свое слово дядя Мифа. – Шкашка ложь, да в ней намек.

– Намек... – Алешка фыркнул. – Да там так все сказано – любой дурак догадается.

– Но ты далеко не дурак, – похвалила его бабушка. – И лошади тебя любят.

– Не только лошади, – мама приобняла Алешку, но он вывернулся.

– Надо все-таки еще раз его разбудить, – сердито сказал он.

– Кого еще? – спросил папа. – Нас и так тут целая команда.

– Да этого, МЧС. Он, наверное, сказал: «Будет сделано!» – и опять уснул, на другом боку.

– А вот и нет! – заступился за друга Женьку начальник Колян. – Вот он и едет.

Засверкали вдали фары, и вскоре возле башни стала третья машина – прямо парковка какая-то. Очередь за сокровищами.

Из прибывшего внедорожника вылез молодой и довольно полный дядька с чемоданом.

– Да он в дыру не пролезет, – шепнул мне Алешка. – Застрянет еще. И плакали наши денежки. Да еще и его, как репку, придется тащить. Мы этого достойны?

– Ну, что тут у вас? – спросил МЧС, совсем как добрый доктор. – Кто миллион уронил?

– Вот он, – папа указал на Алешку.

Женька с сомнением глянул на худенького пацана десяти лет с хохолком на макушке и неуверенно сказал:

– Что ж, бывает... наверное. Где дырка-то?

Самое интересное – никто не догадался его предупредить о нечистой силе, а он, когда взвыла дверь, даже глазом не моргнул. Наверное, столько всякого повидал на своей работе.

Вошел – и сразу же все изменилось, когда он разложил свой бездонный чемодан. Загорелись светильники, сама собой развернулась и нырнула в колодец какая-то хитрая лесенка, лицо Женьки скрыла водолазная маска, а сам он оказался в обтягивающем гидрокостюме.

Маленькая заминка произошла только, когда в ярком свете они с бабушкой глянули друг на друга. Бабушка вздрогнула от его маски, Женька – от ее лица.

– Пошел, – глухо сказал он. И торопливо исчез в колодце. А мы все, стукаясь лбами, склонились над холодной дырой.

Этот толстый Женька спустился довольно ловко. Да на самом деле не был он толстым – просто на нем был спецкомбинезон, чтобы не замерзнуть в ледяной воде.

Мы смотрели вниз – там было светло, но видели мы не очень много – блестящие от воды камни, блеск фонарика на ребристой поверхности черной воды да круглую голову в облегающей резиновой маске.

– Тут что-то плавает, – глухо произнесла голова.

– Это мои жубы, – поспешила бабушка. – Не бойша, они беж меня не кушаютша.

– Послушные, – слабо донеслось из глубины колодца. И свет фонаря стал слабеть, будто гаснул от холода. Дайвер совершил погружение.

– Какой отважный юноша, – сказала бабушка. – Я бы даже жа швоими жубами туда не полежла бы.

– А я бы тебя и не пустила, – сказала мама.

Тут вдруг внизу стало светлее, поверхность воды вспучилась и над ней снова оказалась голова дайвера. Он что-то сделал и крикнул:

– Тащите. Только осторожно, не уроните мне на голову. Штука тяжелая.

– Там их две! – крикнул Алешка вниз. – Ныряй снова!

Папа ухватил тросик, к которому на нижнем конце Женька прицепил какой-то темный предмет, и стал подтягивать его к краю колодца. Нагнулся, подхватил и поставил на пол что-то вроде мокрого стального чемодана.

Что меня удивило – он был как новенький. Пролежал в воде шестьдесят лет и даже поблескивал, не заржавел от старости и сырости.

Папа снова опустил тросик в глубину колодца, а мы стали смотреть на этот чемодан. Снаружи – ничего особенного. А вот что там внутри? Алешка тут же попробовал его открыть.

– Не смей! – строго одернул его папа.

– Не кричи на ребенка! – строго одернула его мама. – А то он с тобой деньгами не поделится.

Но Алешка еще раз доказал, что уж кто-кто, а он-то далеко не дурачок.

– А! – хлопнул себя по лбу. – Понял! Там может быть взрывное устройство. Откроешь без спросу – оно ахнет! И ни тебя, ни денег.

– Сообразил, – усмехнулся папа. – Но дело не только в этом. Такие вещи делаются только в присутствии официальных лиц. Составляется протокол, делается опись...

– Ну и где эти протокольные лица? Пашка-обормот? Или Червяков?

– Я одно из этих лиц, – сказал начальник Колян. – Пригласим еще главу района, директора банка. Вскроем хранилище...

– А там одни лягушки, – хмыкнул Алешка, но возражать не стал. Тем более что папа вытащил из колодца и второй чемоданчик. Этот был чуть потемнее первого и кое-где схваченный ржавчиной. Вслед за ним выбрался дайвер Женька и отдал бабушке ее зубы.

– Холодные какие, – сказала бабушка, вставив их в рот.

– Ну вот, – Алешка, откинув голову, полюбовался на нее. – Вылитая невеста. И говоришь понятно.

– Вы прошто крашавиша, – прошепелявил дядя Мифа.

А дайвер Женька испуганно взглянул на него – что, еще за одними зубами в черный колодец спускаться? Но Алешка его успокоил:

– Это у него от природы. Когда волнуется.

Дядя Мифа благодарно взглянул на него и взял бабушку за руку.

– Сладкая парочка, – хихикнул Алешка мне в ухо. – Но они друг друга достойны.

– Так, – решил папа, – отвозим добычу в отделение.

– Да, – сказал полковник Колян. – Запрем в оружейной комнате и приставим дежурного офицера. А утром соберем комиссию.

Алешка нахмурился, но возражать не стал.

* * *

Уже светало, когда мы наконец приехали домой. Мама сейчас же поставила чайник и усадила нас за накрытый по-праздничному стол. Кроме яблок, там даже стояла стеклянная банка с цветами. Мама очень соскучилась по папе. Да и мы тоже. Мы были ему рады, особенно теперь, когда вся эта история с подземельем, похоже, подходила к концу.

Мы стали пить чай и обмениваться новостями. Папа, правда, про свои новости промолчал – они у него секретные. А бабушка не удержалась и наябедничала на нас.

– Куда-то спрятали мою единственную, но драгоценную вилку...

– Мы теперь тебе сто вилок купим, – щедро пообещал Алешка.

– И что я с ними буду делать? – удивилась бабушка.

– Продашь, – подсказала мама. – А на эти деньги...

– Другие вилки купишь, – подсказал Алешка.

– И так до ста раз, – подсказал и папа.

Как же хорошо всем вместе валять дурака за чайным столом. Не то что по подземельям шастать.

– Я вот все думаю... – сказал Алешка.

– Не устал? – спросила его мама.

– Он привычный, – сразу же заступилась бабушка за своего любимого стригунка.

– Так о чем ты думаешь?

Алешка наморщил лоб:

– Я думаю, почему, когда наш прадедушка прятался в башне, она не выла и не гремела?

– Затаилась, – предположила мама. – Война ведь шла.

– Дело, думаю, в том, – сказал папа, – что во время обстрела и бомбежек что-то там нарушилось в этом... воющем механизме. А потом постепенно опять наладилось.

Так или не так, только этого уже никто никогда не узнает.

– Кстати, Сережа, – спросила наша бабушка нашего папу, – ты надолго к нам?

– А что, уже надоел? – улыбнулся папа.

– Ну что ты! Так быстро? – тоже улыбнулась бабушка. – На днях у нас конноспортивный праздник. Не хочешь посмотреть?

Тут Алешка мне подмигнул. Да я и сам подумал: что-то здесь не то. Скорее всего, бабушка побаивается этого Делягина, и ей было бы спокойнее, если бы папа был рядом.

(Но как выяснилось позже, г-н Делягин должен был опасаться не нашего папу, а нашего Алешку.)

Между тем за окнами уже стало заметно светлее. И мама спохватилась:

– А ну спать! Живо по раскладушкам!

Бабушка осталась ночевать с нами. Мама постелила ей во «взрослой» комнате. Но только мы с Алешкой улеглись, дверь распахнулась и, гремя непослушной раскладушкой, бабушка ворвалась к нам. И сердито объяснила:

– Поспать не дают ваши родители! Сидят рядышком босиком и пальцы на ногах считают: кто из них глава семьи!

Мы снова нырнули под одеяла, а бабушка, не сразу погасив свет, тоже взялась разглядывать свои пальцы на ногах.

Алешка фыркнул:

– А я завтра дядю Мифу заставлю разуться. Посмотрим – кто из вас главный.

* * *

Утром за нами прислали машину и отвезли в отделение. Там уже было полно народу – целая комиссия. И глава администрации, и начальник Колян, и представитель Госбанка, и даже три корреспондента. Один с телекамерой, другой с фотоаппаратом, третий с диктофоном. Ну и Женька-дайвер тут как тут – интересно же, зачем он в бездонный колодец спускался? Не только же за бабушкиными жуба... то есть зубами.

А еще один какой-то хмурый дядька поводил над чемоданами каким-то прибором и сказал:

– Можно вскрывать, не опасно.

А как вскрывать? На этих чемоданах стояли цифровые замки. Примитивные, но надежные.

Тогда тот же хмурый дядька достал из сумочки на боку еще один приборчик. Что-то покрутил, что-то повертел – чуть слышный щелчок в одном чемоданчике, щелчок в другом...

– Кто открывать будет? Кому такая честь?

– Мне, – смело сказал Алешка. – Я этого достоин. – И он поднял одну крышку, за ней другую. – И не пытайтесь повторить.

Ну, что сказать? Ничего особенного в этих стальных чемоданах не было. В одном, который ржавый, сплошной бумажный комок из промокших денег. Да они и на деньги-то не были похожи.

В другом чемодане тоже ничего особенного не было – только золото и брильянты. Они там лежали себе в своих отделениях. Ну и сверкали потихоньку. Некоторые красным, а некоторые зеленым цветом – как битые бутылки.

В оружейной комнате настала тишина. Но тут же ее прервали корреспонденты, зажужжала камера, защелкал фотоаппарат...

А дальше еще интереснее. Всё это стали пересчитывать, описывать, переписывать, опечатывать... Представитель банка тут же вызвал броневик с охраной. Алешку тоже заставили что-то подписать и что-то написать. Он подписал и зевнул во весь рот. А начальник милиции полковник Колян сказал ему:

– Ну вот, Оболенский, скоро будешь богатым.

– Ненадолго, – усмехнулась мама. – Он в один день эти деньги потратит.

– Столько мороженого ему не съесть. Даже если мы поможем. – И начальник Колян по-собачьи облизнулся.

Все эти драгоценности погрузили в броневик. Потом всякое начальство стало по очереди подходить к Алешке и пожимать ему руку. А когда подошел глава города, Алешка сказал:

– В вашем городе мне все очень понравилось. Особенно люди вроде дяди Мифы. – Алешка помолчал, и все продолжали его слушать – самого богатого среди них миллионера. Будущего миллионера. – Мне только не нравится у вас памятник Губернатору. Мне стало известно, что в царское время он расстреливал и вешал крестьян, которые отказывались покупать у помещиков картофельную ботву для еды.

Градоначальник широко развел руки – что ж поделать, но мы-то в этом не виноваты.

Алешка тут немного напутал. Он в истории слаб. Впрочем, как и наши великие начальники. Дядя Мифа нам как-то рассказал, что в бытность этого Губернатора помещики в самом деле отдавали голодающим крестьянам картофельную ботву. Но не даром. Сколько ботвы возьмешь, столько потом вернешь хлебного зерна.

– Так в чем дело? – нынешний градоначальник заметно насторожился. – Памятник очень красивый, произведение искусства. Мне нравится.

– Вот вы и поставьте его у себя на даче. А вместо него поставьте памятник моему дедушке...

– Прадедушке, – поспешила поправить его бабушка.

– Потому что от нашего прадедушки было столько же пользы, сколько от вашего Губернатора вреда.

Во загнул! Градоначальник даже растерялся. Но спорить не стал. Кто же станет спорить с миллионером? Дурак он или умный, подлец или негодяй, ребенок или выживший из ума старик – все, что он скажет, это так здорово!

– Ну... – Градоначальник немного замялся. – Такой вопрос я не могу решить один. Мы посоветуемся, свяжемся с Москвой...

– Советуйтесь, – Алешка невежливо отвернулся. – А я свои деньги отдам бабушке. Пусть она купит еще сто коней и еще сто тонн сена. Которые вы у нее отобрали.

– Все, все, все, – заспешил Градоначальник. – Сеном бабушку обеспечим, луг ей вернем...

– И памятник поставим, – добавил Алешка ледяным тоном.

Все, кто здесь сейчас был, тихонько посмеивались в усы (у кого они были) или в кулак (у кого усов не было).

А я смотрел на папу, на маму, на бабушку и видел, как мы все гордились Алешкой. Такой маленький, а такой честный и справедливый. Таких бы взрослых побольше.

Глава XII

«ПЕНТАВР»

Папа сказал, что у него есть еще два дня на отдых от Парижа. И он остается с нами, а потом мы все вместе уедем домой.

– И бабу Астю заберем с собой, – сказал Алешка. – Она к нам привыкла.

– А лошади? – спросила бабушка. – Тебе их не жалко?

– Жалко, – признался Алешка. – Они стоя спят. Я пробовал. Но мне и тебя жалко – ты хоть и спишь лежа, но все время свои жубы теряешь.

– Да, детки мои, – сказала бабушка, – я очень многое потеряла, не общаясь с вами. Мне очень жаль... Но теперь будет все по-другому. Мы с вами...

– Ты сначала, Астя, рыжего Пашку выгони, – невежливо перебил ее Алешка.

– Пашку? Рыжего? – вдруг заинтересовался папа. – Это какой Пашка?

– Который обкакался, когда красавица Марфа у него водички попросила.

– Алексей! – мама сверкнула глазами и гневно стукнула чайной ложкой в стол. А ей, похоже, хотелось вкатить ему ложкой в лоб.

– А я виноват? – Алешка даже взвизгнул. От возмущения. – Это Астя его напугала.

– Так что за Пашка? – повторил свой вопрос папа.

– Он у меня конюх, – сказала бабушка. – Я уже давно его выгнать хотела. Но от него хоть какая-то польза есть.

– От меня никакой пользы, да, мам? – Алешка сделал свои голубые глаза печальными. – Но ты ведь не хочешь меня выгнать?

– Хочу, – со вздохом призналась мама, – но не могу.

– Фамилия твоего Пашки? – не вытерпел полковник милиции Оболенский.

– Степанов... Или Соколов... Пеньков, кажется.

– Жуков, – добавил Алешка. – Или Жучков. А может...

– Спасибо, – сказал папа, – пока хватит.

Он забрал свой мобильник и ушел в другую комнату.

– Пальцы пошел считать, – откомментировал Алешка и увернулся от маминого подзатыльника.

– Ты слишком с ним строга, – укорила ее бабушка. – Собирайся, Алексей, у тебя много дел на конюшнях.

– Да знаю. Вода, сено, навоз, конские яблоки.

* * *

А работы на конюшнях было много. Сейчас меня спросите – не вспомню, что мы там делали. Чистили, вывозили, доводили лошадей до небывалой красоты – им даже самим нравилось, хоть зеркало подноси. Особенно Принцесса красовалась – ее волнистая грива, которую Алешка старательно расчесал старинным деревянным гребнем, была похожа на прическу неспящей красавицы Марфы. Она (Принцесса) все время переступала своими стройными ногами, лукаво косилась на Алешку и время от времени тоненько ржала.

– Попрыгаем? – спросил ее Алешка в ухо.

Принцесса закивала головой, красиво мотая шелковистой гривой, и гулко застучала правой передней ногой в пол.

Дело в том, что бабушка не разрешала Алешке прыгать через всякие препятствия – считала, что для его возраста это опасно. А тут сказала, что, так и быть, выпустит его на Принцессе в полный конкур.

Все эти сокровища – ему на фиг. А вот проскакать во весь опор на изящной Принцессе, перепрыгнуть все барьеры и преграды и, бросив поводья, раскинуть руки во все стороны и разинуть в восторге рот во все стороны на финише – это счастье.

Да, папа правильно говорит: счастье не в том, чтобы повезло, а в том, чтобы добиться.

Алешка еще что-то нашептывал, встав на скамеечку, в острое ухо Принцессе, как влетела бабушка.

– Алексей! Через десять минут старт! А ты все еще в штанах!

– Я без штанов скакать не буду! – отрезал Алешка.

– При чем здесь это? Иди за мной, выберешь камзол и бриджи. Сапоги возьмешь мои, у нас с тобой размер одинаковый.

– Только жубы ражные, – проворчал Алешка.

Мы пошли в бабушкин офис. Она уже там на стене вывесила на плечиках разноцветные шелковые камзолы.

– Мальвиновый надену, – сказал Алешка.

– Малиновый так малиновый, – бабушка сняла ярко-красный камзол. – Держи.

– Мальвиновый, – повторил Алешка.

– А это какой? – Бабушка растерялась.

Лешка сердито вздохнул.

– Мальвиновый – значит, голубой. Сказки надо читать, бабуся.

Тут мне кое-что стало ясно. Леночка Стрельцова. Первая или вторая Алешкина любовь. Или третья. Эта Леночка на Вечере сказок изображала из себя Девочку с голубыми волосами. Алешка тут же в нее влюбился. Правда, не очень надолго. Когда она после выступления сняла свой голубой парик, он тут же охладел. Правда, что-то, видать, в его сердце осталось.

«Мальвиновый» камзол оказался немного великоват. Когда Алешка его напялил, то даже сапог не стало видно.

– Фиг с ним, – сказал Алешка. – Астя, дай мне веревочку, я его под мышками подвяжу.

Тут, к счастью, пришла мама. И привела с собой папу.

– Ночная рубашка, – сказал папа, приподнял над затылком свою милицейскую фуражку и поскреб макушку. – Правда, размеров на пять побольше.

Мама не стала скрести макушку, а взяла нитку с иголкой и быстро все поправила. Оглядела Алешку:

– Класс. И цвет хорошо выбрал, под голубые глаза.

– Под голубые волосы, – сказал я, а Лешка погрозил мне кулаком.

– Держи, – сказала бабушка, протягивая ему жокейскую шапочку с козырьком. Алешка вежливо отвел ее руку:

– Я в папиной фуражке буду скакать.

– Заблудишься, – сказал папа. Но фуражку Алешке дал.

И Лешка тут же ее нахлобучил. Господи! То сапог не было видно, а теперь его самого не видно по пояс. Гриб какой-то, со шляпкой, но без ножки.

– Пора, – сказала бабушка. – Алексей, стартуй спокойно. Пусть все уйдут вперед. Принцесса любит догонять, ты понял?

Алешка приподнял фуражку и ответил бабе Асте безмятежным взглядом.

Мы вышли наружу. Тут все было очень празднично. Всякая реклама, всякие флаги, всякая музыка, но больше всего – всякой публики. Я даже не знал, что может быть столько разного народа в одном месте сразу.

Все вокруг было заставлено машинами – всякими, но больше всего было длинных разноцветных лошадиных фургонов разных лошадиных фирм. Они были разрисованы лошадиными мордами, молниями, стрелами, а на одном фургоне была нарисована львиная голова с огромной гривой и было над ней написано: «Делягин». Скромно так, со вкусом.

И тут он сам приехал, на белой длинной машине. Такой вместительной, что самого Делягина в ней не было видно. А когда он вышел из дверцы, которую распахнул перед ним шофер в белом костюме и в золотой фуражке, я совсем в нем разочаровался.

Совершенно он не был похож на льва по имени Делягин. Маленький, вроде Алешки, но очень важный. Вроде дворняжки, которую из жалости или каприза приютили богатые люди. А он обнаглел, решил, что он самый главный, и начал таскать со стола лакомые куски со всех тарелок.

Но вот что мне не понравилось два раза. Первый раз, когда к его машине подбежал обормот Пашка и завертелся как подхалимная собачонка. А второй раз, когда Делягин проводил жадным взглядом нашу Принцессу, грациозно шагавшую к старту.

Принцессу бабушка вела к старту под уздцы, Алешка сидел в седле, все время поправляя фуражку. Точно кузнечик на собаке. Только в фуражке. Вы не видели кузнечика в фуражке? Нет? А я видел. Это немного смешно, но очень трогательно. Он был в «мальвиновом» камзоле и в бабушкиных зимних сапогах.

Лошадей на старте была целая туча. Да все такие красивые! И нетерпеливые. Они так и рвались к победе. А все жокеи повернули свои головы в Алешкину сторону. Кто-то удивился, кто-то усмехнулся, один спросил:

– Анастасия Павловна, а вы разве не скачете?

– Стара уже скакать, Вова. Вот моя смена.

«Смена» опять вернула фуражку повыше подбородка.

– Не упадет? – вопрос был серьезный.

– А ты за ним пригляди, – попросила бабушка, – если догонишь.

Скачки эти были очень важные. Потому что среди гостей было полно покупателей. И они выберут себе лошадей и заплатят за них большие деньги. Но бабушка сразу сказала, что Принцессу она не продаст.

Тут позвонил какой-то колокол, и лошади по команде жокеев сгрудились возле полосатой стартовой планки.

– Внимание! – громко прозвучал голос распределителя на вышке. – Приготовились! Марш!

Снова ударил колокол. Планка поднялась, и кони рванули. На старте осталось только облачко пыли, поднятое копытами. И оно медленно осело, будто никогда не было здесь никаких лошадей. А они унеслись вдаль.

Кругом стояла тишина, только затихал вдали дробный стук многих копыт.

Мне ничего пока не было видно, я занял место возле препятствий. Они были самые разные: зеленые кусты, полосатые жерди, канава с водой, обычные барьеры. Лошади скакали еще далеко. Скоро они сделают полукруг и помчатся мимо меня.

Я почувствовал холодок на спине. Руки сами собой сжались в кулаки. Конский топот нарастал. А вот и они! Несутся, вытянувшись в цепочку. А кто впереди? Еще не видно. Но я не сомневался, что впереди наш Алешка. Ведь Принцесса скачет налегке. Какой там у Алешки вес? Конечно, на настоящих соревнованиях ему был бы положен пояс с грузами, чтобы не было преимущества перед другими жокеями. Но здесь главное – не победа, здесь главное, чтобы покупатели выбрали себе лошадь по вкусу. Как галстук к костюму. Или краску для волос.

Прыгают! Кто-то упал. Чья-то лошадь несется без всадника. А впереди Алешка. Он скачет почти стоя в стременах. Фуражка подпрыгивает у него на голове, но пока еще держится.

Впереди последнее перед финишем препятствие. Бордюрчик из невысоких густых кустов (которые бабушка заставляла нас поливать почти каждый день), а за ним – широкая канава с водой. И тут Алешка ошибся. Он немного опоздал послать Принцессу на прыжок. Она сбилась с ноги, задержалась у барьера. Тут все ахнули, и почти все затаили дыхание.

Одна Принцесса не растерялась. Перед самыми кустиками она поднялась на дыбы и практически с места их «перешагнула». И плюхнулась в канаву. Во все стороны полетели брызги. Они сверкали на солнце. И это было красиво. Тем более что Принцесса одним скачком вылетела из воды и промчалась как стрела из лука, до самого финиша.

– Я ему сейчас уши надеру! – ворчала бабушка. – Заснул он, что ли, в седле?

– Под фуражкой потерялся, – сказал папа.

– Все равно первым пришел, – сказала мама.

– На Принцессе и ты бы первой прискакала, – сказала бабушка.

– Нет, – мама у нас очень честная. Она смотрит всегда вперед. – Нет. Я бы сразу же упала на старте.

– Да, – сказал папа, – ты этого достойна.

А праздник продолжался. Алешке дали приз – какую-то алюминиевую кастрюльку без крышки, похожую на кубок. И надели на него венок из лавровых листьев. Алешка под ним исчез. Остались от него только папина фуражка и бабушкины сапоги.

– Венок я у него отберу, – пообещала мама. – Этих лавровых листьев на сто лет мне хватит супы варить.

Все было очень празднично, но мне было очень тревожно. Все время где-то – то там, то тут – мелькало знакомое лицо обормота Пашки и алчные глаза Делягина. Он тоже поздравил Алешку и бабушку, похлопал Принцессу по гибкой и гордой шее и даже попросился на ней проехаться. Бабушка возразила:

– Она вас сбросит.

– Меня? – у Делягина от возмущения и обиды глаза вылезли... даже не на лоб, а скакнули на лысый затылок. – Меня сбросит? Да я для губернатора лошадей объезжал. Настасья, давай так. Если я на Принцессе удержусь, она моя. Плачу миллион. Чемодан в машине.

Бабушка рассердилась, но виду не показала.

– Я своих друзей на пари не ставлю. Хочешь проехаться и упасть – не возражаю. Принцессу не продам.

А Делягин никак не мог этого понять. У него в глазах была какая-то серость. Как это так, наверное, думал он, все можно продать и все можно купить. А эта ненормальная старуха отказывается от своего счастья – от огромных денег.

Странно. У меня вообще нет никаких денег. У меня вообще, кроме учебников и плеера, кроме Алешки, мамы, папы и бабушки, ну и еще десятков двух друзей, никого нет. А я счастливый человек. Без всяких миллионов.

Я каждое утро счастлив. Открываю глаза, а Лешка уже сидит на своей тахте и хвалится: «Дим, мне сегодня лошадь приснилась на лыжах». А на кухне уже мама готовит завтрак и говорит: «Щас я как их подниму, как заставлю умыться, как выгоню в школу, как пойду в магазин...» А папа ей отвечает за своей утренней чашкой кофе: «Да ладно, мать, пусть еще поспят, а мы с тобой побудем на кухне наедине и в тишине».

Разве это не счастье?

Мне иногда кажется, что богатые люди – они странные. У них все есть, а им все мало. Ну зачем нормальному человеку три или четыре громадных дома? Мне кажется, дом должен быть один, родной. И не большой, чтобы мы в этом доме были всегда рядом. И не искали друг друга по ста комнатам...

Принцесса Делягина не сбросила, не смогла. Хотя и очень старалась. Она для начала взбрыкнула, высоко подкинув круп, потом встала на дыбы и попятилась на задних ногах, делала скачки в разные стороны, но все бесполезно. Делягин был ловкий и опытный наездник. Даже когда Принцесса применила хитрый трюк, которым часто в таких случаях пользуются умные и хитрые лошади, он все равно остался в седле. Даже потеряв стремена.

А что сделала Принцесса? Она ударилась в бешеный галоп, а потом резко стала, низко наклонив голову. В таком случае не очень ловкий всадник съезжает по крутой лошадиной шее и шлепается со всего маху попой на землю.

Но Делягин не шлепнулся. Он ловко соскочил и картинно раскланялся перед бабушкой. Как артист цирка после удачного выступления.

– Настасья! – это он воскликнул. – Эта лошадь создана для меня! Мы с ней единое целое! Кентавр в одном лице!

– Кто такой пентавр? – шепнул мне Алешка.

– Кентавр. Из древних легенд. Человек-лошадь.

Алешка незаметно переместился, чтобы взглянуть на Делягина в профиль. Потом опять шепнул мне:

– Похож. У него лицо, как лошадиная морда. Правда, у лошади покрасивее.

Хорошо, что мама его не слышала («Алексей! Разве можно так говорить о взрослом человеке?» – «А я виноват?» – буркнул бы Алешка). А бабушка, кажется, услышала, потому что чуть заметно усмехнулась, взяла из рук Делягина повод и повела Принцессу расседлывать.

– Настасья! – резко окликнул ее Делягин. – Ты пожалеешь!

А Принцесса вдруг заржала, как будто сердито рассмеялась. И демонстративно застучала копытами.

Вскоре праздник стал угасать и перешел в деловую часть. А потом взрослые пошли пить шампанское. Нам с Алешкой шампанское не положено, мы еще пошлялись по территории и стали разглядывать лошадиные фургоны. Они были очень большие и очень красивые. А водители у них – очень важные. Будто возят не лошадей, а президентов. А нам очень хотелось посмотреть эти фургоны изнутри – как там все устроено для лошадиного комфорта. Но все водители отгоняли нас от машин. Вежливо, но культурно.

– Вы что тут шляетесь? А ну брысь отсюда!

А вот с фургоном Делягина нам здорово повезло. Как раз в это время к нему подошел обормот Пашка, глянул на нас как-то не очень приветливо и о чем-то стал шептаться с водителем. А потом водитель запер кабину, и они куда-то ушли быстрым шагом.

Кабину-то он запер – мы из-за этого не заплакали, а вот задняя дверь – ворота целые – осталась открытой. Заманчиво так, приветливо. Мы переглянулись, перемигнулись. Я подсадил Алешку, он протянул мне руку.

В фургоне было уже темновато, но пока все еще видно. Он был разделен на части перегородками – стойла такие. В одной такой комнатушке стояли швабры, метлы, веники, ведра, а в другой, поближе к кабине, – целая куча свежего сена. Мы, конечно, на нее повалились и стали мечтать.

– Если бы я был лошадью, – сказал Алешка, – я бы не таскал всякие телеги и не носил на своей спине всяких дураков. Я бы целый день стоял на пастбище.

– И что? – я спросил вяло, меня вдруг потянуло в сон. День был уж очень хлопотный, а ночь короткая. Да и сено так славно убаюкивало.

– Что-что? Щипал бы зеленую травку, смотрел бы на реку, птичек бы слушал. Как они щебечут в небе. А ты, Дим? Ты бы хотел щипать зеленую травку? Или тебе больше сено нравится?

– Сено, – проговорил я, лениво проваливаясь в неудержимый сон. – Оно мягче.

– А ты его жевал, да? – спросил Алешка.

– Не помню, – сказал я. – Я птичек жевал. Жареных. На берегу реки...

Что там еще говорил Алешка, я уже не услышал. А услышал, разбуженный, некоторые голоса и какой-то стук – будто у задней двери фургона спустили на землю трап.

– Дим! – чуть слышно шепнул Алешка, схватив меня за руку. – Молчи изо всех сил!

Было совсем темно. И тихо внутри и снаружи. Только послышался легкий стук копыт по трапу, а потом по полу фургона. В дальнем его конце вспыхнул слабый плафончик. И кто-то сказал:

– Во второе стойло ее заводи. И привязать не забудь.

– А то! – ответил кто-то знакомым голосом. – Иди в кабину.

Свет погас, стукнула задняя дверь, звякнул запор. Заработал двигатель. Машина мягко тронулась и стала выбираться на шоссе. Поехали. Куда?..

– Мы этого достойны, – шепнул Алешка.

Глава XIII

КАЖДУЮ СРЕДУ. ПО ПЯТНИЦАМ

Фургон упористо шел по шоссе, увозя нас от родителей и от бабушки. И еще какую-то лошадь. Она стояла совсем рядом, за тонкой перегородкой, порой шумно вздыхая и переступая копытами.

– А где выключатель, Дим? – спросил Алешка.

– Откуда я знаю? Я тут первый раз.

– Давай искать.

– А зачем? И так все ясно. Делягин купил лошадь и отправил ее на свой конезавод. И нас вместе с ней.

– И мы, как дураки, будем ехать в темноте, да?

Как дураку мне ехать не хотелось. И я стал ощупывать стены в поисках выключателя. Потом сообразил, что он должен быть по логике у самой двери.

Так и оказалось. Я довольно быстро нащупал его, нажал – вспыхнул свет.

– Ни фига! – сказал Алешка. – Это Принцесса, Дим!

Да, в стойле находилась Принцесса и приветливо кивала нам головой, потряхивая своей волшебной гривой.

– Значит, бабушка ее все-таки продала, – сказал я. – Уговорил ее Делягин.

– Да не продала, Дим, – громко и горячо зашептал Алешка. – Он ее украл!

– Кто?

– Делягин! Украл!

– Кого? Бабушку?

– Принцессу!

– Тихо ты! В кабине услышат. Ну, украл... Подумаешь! Скажем папе, он живо этому Делягину по тыкве настучит. И Принцессу отберет.

– Да? А ты знаешь, что Делягин торгует лошадьми с заграницей? Ищи ее потом. Да он еще и перекрасит ее.

– Лех, – мне стало смешно, – это же не машина, это лошадь.

– Книги надо читать, – буркнул Алешка. И вдруг насторожился: – Приехали.

Точно – машина замедлила ход, свернула и так же медленно поехала дальше. Остановилась. Послышались голоса – наверное, охранник в воротах проявил бдительность. Снова тронулись. И вскоре опять остановились. Опять голоса. Загремел засов. Мы юркнули за перегородку. Дверь распахнулась, упал на землю трап.

– Ты что ж свет-то не погасил? – ворчливо заметил водитель.

– Я гасил. – Это был обормот Пашка. – Точно гасил.

– Ладно, давай выводи. Сейчас шеф приедет.

Пашка взобрался в фургон, пошел к стойлу, где волновалась Принцесса.

И тут... Я ничего не успел ни сказать, ни сделать. Лешка вылетел из-под моей руки, оттолкнул двумя руками Пашку и вскочил на лошадь.

Принцесса обрадованно и послушно простучала копытами по полу фургона, по трапу и, взяв с места прыжком, скрылась в темноте.

– Стой! – заорал Пашка, бросаясь вслед.

– Растяпа! – заорал на него водитель.

Меня они не заметили, и я осторожно, прислушиваясь к бесполезному топоту их ног, выскользнул из машины, обогнул ее и стал пробираться к воротам. Где уже была свара. Я затаился за кустом, прислушался.

– Какой ты, к черту, охранник? – кричал водитель. – Зачем ты его выпустил?

– Кто выпустил? Кто выпустил? Он перемахнул и исчез.

Наверное, так и было. Ворота – не совсем настоящие, сетчатые, легкие и невысокие. Принцессе взять такое препятствие – все равно что кусочек сахара схрумкать: и приятно, и полезно.

– Куда он поскакал? – допытывался водитель. – Ты дурак совсем?

– Ничего я не дурак, – оправдывался тот. – По дороге поскакал. В темноту.

– Сам ты темнота! В какую сторону?

– Направо, – показал охранник налево.

– Давай машину, живо! Растяпа!

Тут уж охранник не выдержал:

– Сами вы все растяпы! От вас лошадь удрала, а не от меня! – И добавил по-детски: – Все шефу скажу. – И он побежал за машиной.

– Ну, Пашка, – тяжело вздохнул водитель фургона, – если не догоним, плохо тебе будет.

– И тебе тоже! – запальчиво провизжал Пашка.

– Мне – что? Уволит, и все, а тебе по полной программе выдаст. И хлебного места тебе не видать, да еще и ментам тебя сдаст. И за поджог тоже.

– Ну, поймаю я этого огольца, – зло пригрозил Пашка, – мало ему не покажется! Второй раз меня подставил.

Тут подъехала легковушка, они еще попрепирались – в какую сторону вести погоню, и наконец тоже умчались в темноту. Охранник зевнул, закрыл ворота и скрылся в своей будочке.

Я, конечно, не Принцесса, но тоже без особого труда перебрался через забор и вышел на шоссе. А что дальше? Куда идти? Да и вообще – где я нахожусь? Но больше всего меня тревожила мысль об Алешке. Так тревожила, что долго думать я не стал, а почти бегом дунул по шоссе. Главное – поскорее найти кого-нибудь из людей, расспросить, а уж потом решу – что мне делать и чего делать нельзя.

Я довольно долго чесал по шоссе. Но кругом – ни души, ни огонька, ни домика. Тревога моя становилась все сильнее. Время идет, а я еще ничего не знаю. И не делаю.

Я быстро шагал обочиной. Сильно похолодало. На минутку даже мелкий дождик проморосил. А я все шел и шел. И вдруг сзади засветились фары машины. Первая мысль была «проголосовать» и напроситься куда-нибудь меня подбросить. А вторая мысль – вдруг это либо погоня, либо сам Делягин едет?

Ладно, я вроде как сам по себе, а они тоже сами по себе. И я продолжил свой кросс по обочине.

Но ненадолго. Машина догнала меня и притормозила. Я сразу же нырнул в кусты.

– Стой! – кто-то крикнул. – Дмитрий? Оболенский?

Из машины вышли двое патрульных с автоматами.

– А ну садись! Быстро.

Без всяких слов я уселся в машину. Здесь было тепло и спокойно.

– А где Алешка? – первым делом спросил я.

– Он в порядке, – отозвался сидящий впереди офицер. – Чай пьет. В нашем отделении.

* * *

По дороге в ихнее отделение я все узнал. Лешка поступил сначала очень рискованно, а потом очень разумно. И даже обо мне не забыл...

Не знаю, о чем он думал, когда скакал ночной дорогой на послушной красавице Принцессе. Может, ни о чем и не думал, а просто наслаждался встречным ветром и дробным стуком копыт по асфальту. Но тут впереди засветились яркие фары длинной белой машины Делягина. И тот сразу узнал лошадь. Водитель, по его приказу, развернул машину поперек шоссе и перекрыл дорогу. Делягин вышел и стал, злорадно опершись на дверцу. Но что-то ему не понравилось. Лошадь, не снижая скорости, так и мчалась на машину.

Было очень тихо, пустынно. Была ночь. Фары светили в сторону, серебрились в их ярких лучах придорожные кусты и деревья своей листвой.

Лошадь мчалась, звонко стучали в асфальт ее подковы. Ее не остановишь. Потому что на ее неоседланной спине сидел любимый наездник. И она готова была мчать его вперед и вперед, без конца и края.

Делягин немного растерялся, крикнул водителю:

– Сворачивай!

Водитель не успел. Прекрасная Принцесса взвилась в воздух, над головой Делягина мелькнуло ее белое брюхо, он пригнулся от страха, а лошадь с наездником уже перелетела через машину, плавно приземлилась и снова ровно, ритмично и звонко застучала копытами по асфальту. Бабушка была бы очень довольна, как точно Алешка послал Принцессу на прыжок.

А дальше все было просто. Впереди замаячил слабенький огонек. Это была остановка автобуса. И на ней стояли двое. Зачем стояли, сами уже не знали, потому что последний автобус прошел здесь три часа назад. А первый будет только через три часа вперед. Но фонарь на остановке светил, и люди автобус ждали.

Алешка лихо осадил Принцессу и звонко спросил:

– А где милиция?

– Она спит, – ему ответили.

– Где спит?

– А вон там, направо, где Уваровка. А тебе зачем она?

– Да вот лошадь хочу отдать.

– А давай мне.

– Берите, мне не жалко.

Говорливый мужичок протянул руку к Принцессе. Но ей уже за этот день всего хватило. Она не стала с ним объясняться – просто повернулась к нему крупом и взбрыкнула. Мужичок отскочил.

– Норовистая. Самое место ей в милиции.

* * *

В Уваровском отделении не спали. И дежурный оказался толковый. Алешка вошел и сказал: «Мне надо позвонить, а вы приглядите за лошадью. И покормите ее».

– Слушаюсь, – усмехнулся дежурный. – Чем ее покормить? Суп с фрикадельками будет?

Алешка тоже усмехнулся и протянул ему папину визитную карточку. А там чего только не было: и полковник милиции, и начальник отдела МВД и сотрудник российского бюро Интерпола...

Дежурный поднял левую бровь, а правой рукой набрал номер папиного мобильника.

– Товарищ полковник, оперативный дежурный Уваровского отделения капитан Лисенков. Тут один малец с лошадью до вас просится. – Он прикрыл трубку ладонью и спросил Алешку: – Как тебя звать? Товарищ полковник, зовут Алексеем. Соединяю? – И он протянул трубку Алешке.

– Привет, пап, – небрежно сказал Алешка. – Тут Делягин Принцессу у бабушки украл. А я ее украл обратно. И через машину перепрыгнул. А до этого мы с Димкой в сене спали. А когда приехали, то проснулись. А Пашка-обормот – жулик, его твоя милиция разыскивает.

– Я понял, – сказал папа. – Передай трубку дежурному.

* * *

Когда меня подвезли к отделению, то в свете фонаря перед зданием я сначала увидел, как трое милиционеров кормят с рук Принцессу. Она важно выбирала, что брать с их ладоней, шлепала мягкими губами и трясла гривой.

Потом, уже в дежурной комнате, я увидел, как Алешка сидит за пультом с чашкой чая, что-то жует и отчаянно врет про свои приключения в эту ночь. А весь личный состав слушает его, качает головами и подсовывает ему под руку пирожки и бутерброды.

– ...Тут он так забоялся. А я ему как дам! Он – с катушек. И кричит: «Я больше не буду!» А Принцесса как на дыбы и как ахнет передними копытами прямо в капот. Даже искры полетели во все стороны! И как все подзорвется! Они все разбежались, а машина горит синим пламенем.

– Надо пожарных вызвать, – сказал дежурный.

– Не надо, – успокоил его Алешка сквозь активное жевание. – Она уже сгорела. Привет, Дим! Щас папа приедет. И наша жубаштая бабушка. А то Принцесса волнуется.

Я думаю, такой ночи в этом отделении никогда не было. И не будет. Если мы с Алешкой сюда больше не приедем.

* * *

Утром мама посдергивала с нас одеяла и сказала строго и серьезно:

– Оба! Попами вверх! Наказание! Лежать!

Следом за ней вошла бабушка с тортом в руках и сказала серьезно:

– Сидеть! Премия пришла!

Тут и папа появился.

– Встать! Смирно! От лица руководства объявляю вам благодарность за помощь в розыске и задержании опасного преступника в лице Пашки-обормота.

Вот все и выяснилось. Пашка был вовсе не такой уж обормот. Он совершил несколько крупных краж, избежал наказания и скрывался от закона. Устроился к нашей наивной ученой бабушке конюхом, а по существу работал на Альберта Делягина. Вовсю шпионил и помогал ему прибрать к его жадным рукам бабушкину конеферму. Бабушка для него была конкурентом. А Делягин скупал наших породистых лошадей (подешевле за них платил) и наладил их продажу в другие страны (подороже их продавал). И, кстати, это жулик Пашка подсказал Делягину осушить заливной луг, с которого бабушкина ферма заготавливала сено. А нет сена – нечем кормить табун. Значит, лошадей придется продавать – быстро и дешево. Пока они не похудели.

Делягин начал недалеко от луга строительство своего дворца, провел мелиоративные работы. Луг зачах, и Гремячая башня опустилась. А после этого Пашка устроил, опять же по команде Делягина, поджог – это уже от злости.

За все эти пакости Делягин обещал взять Пашку к себе на конезавод начальником охраны и помогал ему скрываться от милиции, даже сделал ему фальшивый паспорт.

– Пашку посадят? – спросил Алешка.

– Обязательно, – кивнул папа. – Он уже задержан и дает признательные показания. Через него мы сможем привлечь к ответственности и самого Делягина. Как организатора преступлений.

– А деньги? – вдруг снова спросил Алешка. – Когда мне деньги за мой клад дадут?

– Это еще не скоро, – сказал папа. – Там столько формальностей...

– Если бы у меня, – проворчал Алешка, – были бы всякие формальности, фиг бы этот клад нам достался. Значит, опять наш прадед без памятника будет. Он же столько сокровищ спас. И никаким фашистам не выдал.

Как странно, подумал я, одни люди не жалеют своей жизни, чтобы сохранить достояние государства, а другие, вроде всяких Делягиных, чужих жизней не жалеют для своего кармана.

– Ты очень нетерпеливый, – сказала бабушка, – я вон сколько лет этого ждала...

– А если бы я был терпеливый, то твоя Принцесса уже давно стучала бы своими копытами в чужой конюшне.

Ну как с ним спорить?

– Ничего, – шепнула мама бабушке, – это у него с годами пройдет. Станет более терпимым и терпеливым.

– Очень жаль, – сказала бабушка. – Но я уверена – этого не произойдет. Давайте есть чай и пить торт.

– Лучше наоборот, – поправил ее папа.

* * *

Папа вызвал из Москвы свою интерполовскую бригаду, чтобы его ребята хорошенько «разобрались» с Делягиным, с его связями с заграничными жуликами. И когда он разговаривал по телефону, я услышал его гневный тон. Папа обычно очень сдержан. Он редко смеется, только улыбается и то – скупо и коротко. Он никогда не кричит, даже голос не повышает. А тут он так резко говорил своему заместителю, что я даже поежился:

– Саша, займись этим делом очень серьезно. Когда же это кончится? Ведь все самое ценное из России гонят на Запад, на продажу! Лес, топливо, сырье, а теперь еще и племенных лошадей. С чем наши дети останутся в своей стране? Прижми этого жука железно. Чтобы не отвертелся. Действуй, Саша. В Москву? Да завтра собираемся. Пока.

И в этот же день у Алешки случились еще два приключения. Вот есть такие люди, вроде нашего Лешки, которые всегда оказываются в нужное время в нужном месте.

Что ему понадобилось возле отделения милиции, я не знаю. Наверное, он и сам этого не знал. Но в этом месте и в это самое время у здания остановился длинный белый «дилижанс», и вышел из него хмурый и обеспокоенный Делягин, пошел к дверям. Его водитель и охранник шли за ним след в след. Но тут охраннику заступил путь молодой человек в штатском и сказал вполголоса:

– А вам, гражданин Чернов, здесь делать нечего. Пока нечего. И, кстати, сдайте ваше оружие. Вы лишены лицензии на право его ношения.

Здорово... Вот тут-то и Алешка появился. То ли из-за угла, то ли из табакерки. Делягин, как его увидел, даже позеленел от злости и прошипел:

– А тебе, пацан, я все уши оторву!

– Вы сначала свои побрейте, – вежливо отомстил ему Алешка. И припечатал напоследок: – Пентавр!

Затем, посвистывая, направился к следующему приключению. Но не сразу, а приняв кое-какие меры. Ведь встреча с Делягиным напомнила Алешке о существовании еще одного нехорошего человека – торговца Червякова, который про Алешку как раз вряд ли бы забыл...

Следующее приключение случилось у Гремячей башни.

Алешка пошел повидаться с ней. И попрощаться. Здесь почти ничего не изменилось. Так же полоскались меж ее зубцами зелеными флагами отважные березки, так же недовольно каркал ворон. Та же яма была перед дверью. А вот дверь была загорожена стальной решеткой, опечатана бумажкой и ограждена табличкой – «Археологический объект. Охраняется государством».

Алешка немного огорчился; ему очень хотелось еще раз послушать, как бешено воет нечистая сила, и еще раз заглянуть в бездонный колодец, а может, и побросать туда камушки – послушать, как они будут булькать в темной глубине. Алешка даже свечами запасся, в коробочке.

Но ничего не вышло. Это даже к лучшему, ему подумалось. Мало ли кто захочет туда залезть.

Алешка потрогал замок на решетке, погладил ладошкой табличку и... И тут кто-то сильно схватил его за плечо, дернул и развернул.

Все те же лица! – Червяков. Он крепко держал Алешку и был не похож на себя. Вчера – вежливый и отзывчивый продавец всякой дряни, а сейчас – злобный и трясущийся.

– Куда сокровища девал, щенок! – он вне себя начал трясти Алешку за плечи. – Говори!

– Не помню! И не трясите меня. А то совсем забуду.

– Где сокровища? Давай по-хорошему. Это что? – он вцепился в коробочку со свечами, которую Алешка держал в руке. Наверное, подумал, что там изумруды с яхонтами.

Алешка разжал пальцы, но в его руке осталась небольшая бумажка, которую он... сунул в рот. Как Буратино золотые монеты.

– Отдай! – завопил Червяков. – Плюнь!

– Ф тебя? – прошепелявил Алешка, жуя.

– Ф пол!

– На! – и Алешка, сделав вид, что очень испугался, выплюнул на землю бумажный комочек. И пробормотал: – Подавись!

Червяков быстро нагнулся, подобрал его, развернул. И выпучил глаза.

– Шифровка? Говори, шкет!

– Чего говорить? – удивился Алешка. – У меня память плохая...

– И ты записал, чтобы не забыть, куда спрятал сокровища? Так?

Врать вслух Алешка не стал, он врет только в самых крайних случаях и только тому, кто этого достоин. Он просто пожал плечами и промолчал.

Червяков бережно расправил бумажку и вложил ее в кошелек.

– Разберусь. А ты мне лучше не попадайся.

– Не попадусь, – пообещал Алешка от чистого сердца.

– И сто рублей мне верни!

– Я сейчас не при деньгах. Вы заходите к нам. Каждую среду. По пятницам.

На том они и расстались.

А Червяков, наверное, до сих пор старается разгадать эту шифровку и добыть сокровища прекрасной Марфы.

Мне его жалко. Я даже за него боюсь – как бы он не попал в сумасшедший дом. Сейчас объясню, в чем тут фишка.

Вот что было на этой бумажке: «Чарбачылык, турмуштук шамдар, кооздогуч». Вы что-нибудь поняли? А ведь это так просто. На коробке со свечами была этикетка с надписями на разных языках. И предусмотрительный Алешка, предвидя неизбежную встречу с Червяковым, списал ту, что была написана по-киргизски: «Свечи хозяйственные, бытовые, декоративные». Так что, если Червяков вдруг изучит зачем-то киргизский язык, сокровища он все равно не найдет. Не тот человек – глупый и жадный.

И, кстати, фамилия того директора банка, который выдал фашистам нашего прадеда, тоже была Червяков. Может, они родственники?..

* * *

Вот и пришло время уезжать. Бабушка заехала за нами на настоящей карете, и мы ехали в ней до самого вокзала. И все встречные-поперечные застывали от изумления и провожали нас завистливыми взглядами.

Прощаясь, бабушка сказала:

– Жду вас на зимние каникулы. Я покатаю вас на настоящей тройке.

– С бубенцами, – сказал Алешка. – Я буду Дед Мороз, а ты Снегурочка. Только зубы не потеряй.

– У меня запасные есть, – похвалилась бабушка. – Французские, с акцентом.

– Баба Астя, – вдруг вспомнил Алешка, – скажи дяде Мифе, чтобы он динозавра не высиживал. Это не яйцо дракона, а кокосовый орех.

– Он это сам знает, – усмехнулась бабушка. – Он просто фантазер, сказочник.

– От сказок большая польза, – сказал Алешка, а бабушка шепнула маме в ухо:

– Как он поумнел, пообщавшись со мной.

– И ты – тоже, – сказала мама с улыбкой, – пообщавшись с ним.

– Я теперь буду часто к вам приезжать, я столько времени потеряла. – Тут она раскрыла в карете багажный ящик и достала из него двумя руками здоровенную подкову: – Держи, стригунок, на большое счастье.

Мама ахнула, папа хмыкнул.

– А что? – удивилась бабушка. – Это не простая подкова. Это подкова Сивки-Бурки.

У дяди Мифы научилась.

– А карета у тебя, – засмеялся Алешка, – из Золушкиной тыквы?

И он обхватил подкову двумя руками и прижал ее к груди.

– Нас в вагон с ней не пустят, – понадеялась мама.

– Пусть только попробуют, – сказал папа.

Тут подошел поезд, и мы вошли в свой вагон. С мамой, с папой и с подковой. И прилипли к окошку. Поезд мягко тронулся. Бабушка немного прошла за ним по платформе и осталась. Маленькая такая, худенькая. Одинокая.

– Ничего, – вздохнул Алешка. – Я ей теперь буду письма писать.

– Твои письма, – вздохнул папа, – не всякий криминалист разберет.

– Мы этого достойны, – добавила мама.

* * *

Время шло. Оно никогда не останавливается. То ползет, то мчится, но всегда в движении.

Алешка в самом деле писал бабушке письма. А к Новому году сделал ей подарок: «Баба Астья, я нашел тваю вильку. Ва сне. Анна пад сандукомм. Толька сильна запылилас. Зонтеком её дастаннь».

* * *

Да, время без устали шло, и многое стало забываться. Даже Алешка не вспоминал про свои миллионы. Но они ему сами про себя напомнили. На папин счет из Госбанка пришло уведомление о зачислении такой-то суммы.

Вечером папа положил на стол листочек бумаги с цифрами и сказал:

– Вот, Алексей, твоя премия за найденный клад. Распоряжайся.

Алешка хмыкнул и распорядился: прадеду на памятник, бабе Асте на сено, дяде Мифе на музей, сто рублей долга Червякову, какие-то копейки рыжему Пашке на «конские яблоки». И еще осталось на мороженое, как раз на четыре штуки.

– Ну вот, – сказала мама, – некоторые люди за всю жизнь такие деньги потратить не могут, а наш человек за пять минут их размотал.

Но в голосе ее не было разочарования, а была гордость за нашего человека. И вот я что подумал. Вернее – помечтал. Может, и мне заболеть какой-нибудь полезной ветрянкой, перечитать старые добрые сказки и тоже найти какой-нибудь клад. Всем нам на мороженое. Каждому по штуке. А Лешке – две. Ведь он этого достоин...

Примечания

1

Теодолит – угломерный инструмент, которым пользуются при землемерных работах.

Content

Валерий Гусев
Сказка для злодеев

Глава I ДВА МЕШКА СЧАСТЬЯ

Глава II БАБУШКА СКАЧЕТ!

Глава III ГРЕМЯЧАЯ БАШНЯ

Глава IV НАСТОЯЩИЙ ГЕРОЙ

Глава V ЯЙЦО ДИНОЗАВРА

Глава VI КЛАДОИСКАТЕЛИ

Глава VII НЕЧИСТАЯ СИЛА

Глава VIII ЧЕЛЮСТЬ В КОЛОДЦЕ

Глава IX СКАЗКА-ПОДСКАЗКА

Глава X СПЯЩАЯ БАБА-ЯГА

Глава XI ДВА ЧЕМОДАНА СОКРОВИЩ

Глава XII «ПЕНТАВР»

Глава XIII КАЖДУЮ СРЕДУ. ПО ПЯТНИЦАМ

Примечания