Валерий Гусев

Скелеты в тумане

На дороге многое случается и будет случаться. Остерегитесь.

Александр Грин

Глава I

На Белое море!

В лесу росли куропатки и другие хвойные деревья», – с отвращением прочитал папа в Алешкиной тетради по русскому языку.

Попыхтел и взорвался.

– Асфальтовые дикари! – кричал он, топая ногами и придерживая на носу яростно прыгающие очки. – Хвойные куропатки! Пасынки природы! Дети каменных джунглей! И нечего хихикать! Вас надо спасать. Срочно! Пока окончательно не окаменели ваши юные души. – Он немного передохнул и чуть спокойнее добавил: – Все! Собирайте вещи, завтра же едем на Белое море!..

…Когда папа был молодым и необремененным семьей и работой, он много путешествовал. И часто рассказывал нам о своих былых походах. И больше всего вспоминал про свое любимое Белое море. Которое «навсегда покорило его сердце своей суровой красотой и первозданной природой». И он все мечтал, что когда-нибудь мы всей семьей отправимся в путешествие на Север. И сможем испытать полную впечатлений и приключений жизнь в дремучих лесах на суровых берегах самого прекрасного на свете моря – холодного, опасного, загадочного.

Такая жизнь, говорил папа, достойная настоящих мужчин, должна привить нам, его детям, любовь к родной природе, закалить мужеством наши характеры, изнеженные городским транспортом, магазинами, асфальтом, лифтом и другими чудовищами урбанизации…

Домечтался!..

И в тот вечер папа долго не мог успокоиться и сказал нам целую речь – образную и пламенную. Даже мама прибежала из кухни – послушать, стояла в дверях нашей комнаты и согласно кивала головой. Ей очень понравилось, что папа говорит о море.

И она тоже заявила, что ей надоело проводить отпуска на даче. Надоело готовить на непослушной плитке. Надоело мыть посуду в лоханке. Надоело торчать, согнувшись, весь день на огороде ради двух кривобоких и червивых редисок. И надоело вечером кормить своей кровью ненасытных комаров.

Она тоже хочет отдыхать как люди!

Тут папа сразу обрадовался и успокоился.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал он. – Значит, едем на Белое море и…

– На Черное, – торопливо поправила мама.

Папа страшно удивился:

– А что там делать?

– Отдыхать! Как люди! – Мама строго прищурила свои красивые глаза. Которыми она тоже навсегда покорила папино сердце. В дни его молодости.

– Целыми днями мешком валяться на пляже, – брезгливо сказал папа, – и лазить в теплую воду, в которой плавают арбузные корки и кукурузные кочерыжки…

Мама мечтательно улыбнулась и перебила его:

– Питаться фруктами…

– … Которые стоят бешеных денег, – добавил папа.

– А вечером танцевать с интеллигентными людьми и вдыхать аромат цветущих магнолий…

– …С которых сыплются мохнатые пауки, – злорадно продолжил папа.

Но мама ничего не слышала:

– И не надо мыть посуду, бегать по магазинам…

Папа обиделся:

– На Белом море нет никаких магазинов. Там вообще ничего нет. Там только звериные тропы в лесу…

– А по ним бродят волки, медведи и злостные браконьеры с ружьями, – уточнила мама.

В этом споре они совершенно забыли о нас, о хвойных куропатках. Но если бы я знал, какие опасности и приключения нам предстоит пережить на Белом море!.. Если бы я знал, что нам придется потерпеть кораблекрушение, сражаться с браконьерами и беглыми каторжниками!.. Если бы я знал, что мы чуть не заблудимся навсегда в мрачном подземелье в поисках золота и едва не погибнем от холода, голода и жажды на необитаемом острове!..

Если бы я это знал, то в тот вечер, наверное, предпочел бы не Белое, а Черное море. С пауками и арбузными корками на цветущих магнолиях, с кукурузными кочерыжками на интеллигентной дискотеке…

Но мама между тем начала потихоньку сдаваться. Подозреваю, что она просто хотела, чтобы мы ее поуговаривали. Это сняло бы с нее ответственность за принятие окончательного решения, а при случае ей можно было бы упереть руки в боки и торжествующе заявить: «Ну, что я говорила!»

И вот она привела последние доводы:

– Но там же водятся змеи…

И ошиблась. У Алешки сделались от восторга большие глаза и поднялся хохолок на макушке.

– Горынычи! – заорал он радостно.

– Гадюки! – охладила его мама. – И там еще труднее с посудой и комарами.

Но горынычей не победить!

– Я буду мыть посуду, – заявил папа. И тут же твердо поправился: – С Димой!

Я завял, а Алешка радостно пообещал маме:

– А я буду бить на тебе комаров, когда ты спишь, – и стал обуваться. – Поехали, что ли?

И мы поехали. Только не сразу. Потому что к такому трудному путешествию надо было очень серьезно подготовиться. Папа взял на себя общее руководство. Он командовал, советовал, спорил, никого не слушал и распределял обязанности.

Маму он посадил составлять список необходимых вещей. Нам велел достать с антресолей его старую палатку и привести ее в порядок: вытряхнуть, подлатать дырки, заменить, если надо, растяжки. А сам собрался по магазинам за охотничьим снаряжением и припасами.

– Да, – вспомнила мама, когда он уже стоял в дверях, – заплати за квартиру, я не успела, – и пошла на кухню.

Папа поскреб в затылке, поправил очки и деловито распорядился:

– Дима, когда закончите с палаткой, заплати за квартиру, – и быстренько хлопнул дверью у меня перед носом, чтобы я не успел отказаться.

Мы с Лешкой достали палатку и пошли ее трясти на спортивную площадку, где никто и никогда не занимался спортом и где все особаченные жильцы выгуливали своих четвероногих друзей.

Палатка была в отличном состоянии: выгоревшая, пропахшая дымом походных костров, прожженная искрами не более чем в двадцати местах. Мы хорошенько выбили ее, вытряхнули из ее карманов пожелтевшие хвойные иглы и туго скатали, как учил папа.

И тут я вспомнил про квартплату и вручил Алешке деньги и расчетную книжку.

– Да, – сказал он. – Обязательно. Прямо сейчас. Не беспокойся.

И мы пошли домой и стали помогать маме: разыскивали по всей квартире и складывали в одну комнату на пол вещи по ее списку. Вскоре квартира опустела, а в нашей комнате выросла гора почти до люстры.

Тут вернулся папа. Он разыскал нас среди вещей и ехидно спросил:

– Переезжаете? Трейлер уже заказали? Или товарный вагон? А почему тахту и холодильник не взяли – в рюкзак не влезли? Что же вы не догадались у соседей детскую коляску попросить? Мы бы ее к поезду привязали. И она бы прыгала…

– По шпалам! – восхитился Алешка.

А мама поджала губы:

– Ты же сам сказал: составить список необходимого…

– Необходимого! – важно подчеркнул папа. – В путешествие берут не то, что может пригодиться, а то, без чего нельзя обойтись. Это главное правило всех бродяг.

– А еще сковородка и продукты…

– Продукты? Возьмем только сахар, чай, соль и муку…

– И гречку, – твердо вставила мама.

– И гречку, – машинально согласился папа. – Остальное будем добывать охотой, рыбалкой и трудом. Что добудем, то и съедим! – строго добавил он.

– А если не добудем? – испугался Алешка.

– Умрем с голоду, – безжалостно отрезал папа.

Сурово, ничего не скажешь. Тут я впервые задумался о том, что поход это не только песни у костра. А папа быстренько раскидал все, что мы собрали с таким трудом, на две кучки и добавил к маленькой топорик, свечи, фонарь и моток веревки. Потом он принес еще большой кусок брезента и какую-то огромную материю с дырками по краям, в которые были вделаны медные колечки.

– А это зачем? – спросил Алешка.

– Узнаете, – загадочно ответил папа. – Укладывайте все в рюкзаки, а то, что не влезет, упакуйте в брезент.

– Да, – сказал Алешка. – Обязательно. Прямо сейчас. Не беспокойся. А ты заплати за квартиру, мы забыли, – и протянул папе деньги и книжку.

Папа хмыкнул и развел руками.

К вечеру мы устали как собаки, но все было готово, даже за квартиру мама заплатила, и папа достал свое старое доброе ружье и принялся его чистить и снаряжать патроны, отгоняя как вредную муху Алешку, который вертелся в опасной близости к пороху и пистонам. А мне папа доверил отвешивать дробь и помечать патроны – какие чем заряжены, на какого зверя или птицу.

Перед сном папа зашел к нам в комнату и положил на стол какую-то книгу.

– Прочитайте, полезно будет.

– Да, – сказал Алешка. – Обязательно. Прямо сейчас. Не беспокойся.

– Не увиливай, – строго сказал папа. – В этой книге собраны легенды того края, куда ты едешь. И чтобы лучше его понять и полюбить, нужно знать его историю.

И папа хлопнул дверью.

Алешка взял книгу:

– «Калевала» какая-то. – Полистал: – В стихах. И стихи какие-то нескладные. А имена вообще не прочитаешь. – И зевнул так, что чуть не проглотил книгу. И запрятал ее в самый дальний угол.

Мы легли спать и проснулись уже в поезде. Потому что на вокзал надо было приехать очень рано, а еще раньше выйти из дома – так мы и добирались до вокзала «непроспатые», как сказал Алешка, и проснулись окончательно, когда поезд уже тронулся.

Глава II

Украли карту!

В вагоне было очень уютно: грязно, накурено, пахло дымом, а под полом весело стучали колеса и гремели на откидных столиках прыгающие в чайных стаканах ложки.

Вагон был плацкартный, в другой нам билеты не достались. Но это тоже хороший вагон, в нем такие же отдельные купе, но без дверей. И нам это даже больше нравилось. Все время ходили мимо и заглядывали новые интересные люди, и нам тоже можно было в любое время зайти к кому хочешь на чай или какую-нибудь воду. Алешка даже поправился немного за дорогу. Во всяком случае, живот у него выпирал, как мячик.

Когда нам мама запрещала навещать соседей, мы забирались на верхние полки и пытались смотреть в окно: как там проносятся города и села и заброшенные стройки пятилетки. Но видно было плохо, потому что окно было такое грязное, что казалось – все время на улице сумерки и все пробегающие мимо окрестности уже спят.

Потом мама не выдержала, взяла у проводницы ведро с водой и тряпку и на одной станции вымыла окно снаружи. Сразу стало светлее и веселее. А проводница тоже очень обрадовалась и сказала: вот бы все такие пассажиры были сознательные, и намекнула маме, не вымоет ли она уж заодно все окна в вагоне, время есть – на следующей станции поезд будет стоять целый час.

– Ага, – серьезно согласился папа, – и полы тоже. А я буду топить печку для чая.

Алешка тут же добавил:

– А я поведу электровоз вместо вашего машиниста!

Мне ничего не удалось вставить, потому что мама прервала этот беспредметный спор и сказала: лучше каждый будет заниматься своим делом. Но проводница все равно не обиделась и давала нам чаю сколько угодно и когда захочется. И на каждой остановке приводила других проводников к нашему окну на экскурсию, и все они громко мечтали о сознательных пассажирах. Или чтобы их не было вообще. Никогда…

Вечером папа завесил наше купе лишним одеялом и устроил совещание. Они с мамой сидели внизу, за столиком, на котором папа разложил большую карту, а мы с Лешкой свесили со своих полок головы, и они болтались в такт колесам, как арбузы в авоськах.

Папа нам рассказал и показал на карте: вот на этой станции мы сойдем, потом пройдем пешком несколько километров до Поселка на берегу моря. Оттуда – катером до Рудника, где живет папин друг дядя Саша. Там мы задержимся на день-два и оснастим для дальнего похода лодку, которую дядя Саша уже приготовил для нас. А потом поплывем на ней сначала на Лесозавод, затем на Биологическую станцию, а уж после – в самые дальние края, где нас ждут не дождутся прекрасные приключения.

– И все? – несколько разочарованно спросил Алешка. И деловито добавил: – А цель?

В его словах был смысл. Каждое путешествие имеет свою цель. Кто-то отправляется открывать новые земли, а кто-то (это чаще всего) за золотом.

И тут выяснилось, что наше путешествие совсем не отличается от настоящих. Мы, оказывается, тоже отправлялись открывать новые (для нас) земли, а заодно и за золотом!

И папа рассказал такую загадочную историю.

Давным-давно, когда нас с Алешкой не было еще и в помине, на далеком, глухом и диком берегу Белого моря был старый рудник. Там добывали какой-то кварцит и слюду для промышленности. И вот рабочие в одной из шахт нашли вдруг огромный золотой самородок. Которому не было цены. И они захотели послать его в подарок любимому товарищу Сталину. Был тогда такой вождь нашего великого народа. Но они узнали, что начальники рудника захотели присвоить это золото. Тогда рабочие спрятали от них самородок в самой далекой шахте, почти у самого берега моря. Но тут началась война, рудник закрыли, а всех рабочих отправили на фронт. И никто из них не вернулся, и про самородок забыли. А потом, через много лет, в каком-то архиве нашелся клочок бумаги со схемой, вроде карты того самого места, где прятался самородок. Попытались его найти. Но не тут-то было. Эти шахты – сплошные подземелья, все запутанные в ходах и переходах, многие из которых были давно затоплены морской водой.

Но кладоискатели не отчаивались. Со схемы сделали несколько копий, и многие продолжали бесполезные поиски. Одна такая копия случайно попала в руки нашему папе.

– Вот она, – сказал папа, положив на столик пожелтевший листок бумаги.

Тут какой-то дядька в майке и кепке отдернул наше одеяло и заглянул к нам в купе:

– Ой! Извиняюсь, я ошибся. Это шестой вагон будет?

– Будет пятый, – нетерпеливо ответил Алешка, не отрывая глаз от схемы. – Завтра утром.

Мужик исчез.

– А что же ты сам не нашел самородок? – спросил я папу.

– Не смог. Вот видишь, – он ткнул пальцем в схему, – это огромная скала – несколько километров сплошного камня. А на ее вершине – огромный колодец – дыра, отвесная и глубокая. И вот здесь, почти у самого его дна, залитого водой, расходятся в разные стороны подземные ходы – штреки и штольни. Без специального снаряжения туда никак не попадешь.

– На веревке, – хладнокровно пожал плечами Алешка, наш опытный кладоискатель (я об этом уже как-то рассказывал). – Спуститься – и все!

– Там знаешь, какая глубина? – стал оправдываться папа. – Двадцать метров, семиэтажный дом. Но говорят, что туда можно попасть другим путем, со стороны моря, с одного из островов. Будто бы оттуда ведет старинный подземный ход…

И тут снова откинулось одеяло – опять кепка в майке.

– Ой! Извиняюсь…

– Пятый, пятый, – оборвал его Алешка. – Давно уже. – И майка в кепке послушно исчезла.

– Спать, кладоискатели, – сказала мама. – На рассвете – подъем.

Папа бережно сложил схему и сунул ее в большую карту, которая лежала у окна, рядом с его планшетом.

Алешка потянулся ко мне и прошептал:

– Как доберемся до этого колодца, ты меня спустишь туда на веревке. Самородок – пополам, по-честному.

– Я вам сейчас не пополам, а по полной норме выдам, – сказала мама. – По-честному.

И мы почти уснули.

Но тут папа сказал:

– Лоухи проехали.

– А кто это? – поднял Алешка голову.

– Станция так называется. Здесь когда-то жила злая лоухская ведьма. Ты разве не прочитал в книге?

– И это в честь нее назвали станцию? – удивился Алешка, уходя от ответа. И опасливо поинтересовался: – А сейчас она где?

Папа сказал, что злая Лоухи жила очень давно, в легендах и сказаниях.

– А чего она делала?

– Вредничала, в основном. Сеяла зло на земле, обижала добрых людей. Но они с ней справились.

– Навсегда? – спросил Алешка.

Мама засмеялась и сказала, что борьба добра и зла – вечная. И поэтому, чтобы зло не победило, нужно почаще совершать добрые поступки.

Например, вовремя ложиться спать, подумал я.

Алешка покивал головой, сделал вид, что все понял и отныне будет творить добро окружающим. Днем и ночью. Обязательно. Прямо сейчас. И усмехнулся маминой наивности.

И мы опять уснули. И тут же услышали папин голос:

– Пора, ребята. Высаживаемся.

Я глянул в окно. Там ничего не было. Одна ночь. Правда, светлая.

Поезд замедлял ход. Мы перетащили вещи в тамбур и изготовились. И вот поезд пошел совсем медленно. Но он и не думал останавливаться.

Папа распахнул дверь, спрыгнул на ходу и побежал рядом с вагоном. Он принял от меня Лешку, поймал его и поставил на землю, потом – маму, а после я стал быстро передавать ему вещи. Папа ловил их и складывал вдоль пути: четыре рюкзака, скатанная палатка, спальники, ружье в чехле, удочки, ведро… Наконец тамбур опустел, и я тоже спрыгнул на землю.

Медленно простучал мимо нас последний вагон.

– Шапку в поезде оставил, – задумчиво сказал вдруг Алешка, словно продолжая какой-то разговор.

Папа рванулся, в два прыжка догнал поезд, вскочил на подножку и исчез в дверях последнего вагона, а потом выпрыгнул уже из пятого. Подбежал к нам, оглядываясь на поезд, тяжело и растерянно дыша:

– Не нашел… Куда ты ее засунул?.. Где ты ее оставил?..

– Да не я, – сказал Алешка. – Тот дядька в майке.

Папа грустно посмотрел на него. Алешка опустил голову и стал смущенно ковырять носком ботинка щебень между шпалами.

– Скучно нам не будет, – уверенно сказала мама и вздохнула с улыбкой.

Поезд, будто ждал этих слов, загудел и начал, так и не остановившись, набирать ход. Мелькнул задними огоньками и исчез в ночи среди скал, как в тоннеле. Затих вдали стук его колес, к которому мы уже так привыкли. Уехала цивилизация. С немытыми окнами.

– Постой, – вдруг спросил папа Алешку, – а откуда ты знаешь, что этот мужик в майке кепку в поезде оставил?

– А он без кепки сошел. Из последнего вагона. Когда вы вещи выбрасывали.

Папа недоверчиво оглянулся. Оглядел пустынную местность.

– А где же он?

– Скрылся, – вздохнул Алешка. – В кустах. Сразу же.

Папа почему-то подбросил ружье на плече и встревоженно пересчитал глазами наше имущество, разбежавшееся вдоль пути. Проверил бумажник и достал из планшета карту. Большую. А маленькой схемы на пожелтевшем листе не было…

– На столике забыл? – подсказала мама.

– Нет, я хорошо помню, что они были вместе. Схема была вложена в карту…

– … И всю ночь лежала на столе, – продолжила мама. – На самом видном месте.

– А эта майка в кепке два раза заглядывала к нам, – добавил я.

– Это он украл нашу карту, – мрачно подвел итог Алешка. – Чтобы забрать наш самородок. – И заспешил: – Пошли скорее. Пока он нас не обогнал!

Глава III

Выстрелы на берегу

Мы прикрепили спальные мешки под клапаны рюкзаков, навьючились как лошади. Или верблюды. Я взял в руки палатку, папа повесил на шею ружье и фотоаппарат, мама подхватила ведро с недоеденной в поезде курицей. И мы пошли.

И шли довольно долго. Было тяжело, и от этой дороги я запомнил только камни под ногами и скалы по бокам.

И вдруг папа сказал с тихим восторгом: «Море!»

– Какое маленькое! – с облегчением удивился Алешка.

Действительно, море, как и дорога, было зажато между скал, только высоких и покрытых деревьями. И лишь впереди, как в конце узкого коридора, виднелось что-то бескрайнее, слитое с небом.

– Это называется губа, – объяснил папа, – такой узкий и длинный залив. Здесь почти все берега такие. А вот и Поселок.

Поселок, открывшийся за поворотом, еще спал. Только кое-где светились желтые огоньки в окнах. И тарахтел у причала катер, выбрасывая над гладкой водой синий дымок.

Папа пошел договариваться с экипажем катера, чтобы нас взяли на борт. Экипаж был не очень большой – всего один капитан. Зато с бородой, в высоких сапогах и свитере. И фуражка у него была настоящая, морская. Или милицейская.

Он помог нам погрузить вещи и сказал:

– Главное, через борт не свешивайтесь. А то вода у нас в море холодная.

– И глубокая, – опасливо согласился Алешка.

Стукнувшись пару раз о причал, катер вышел в море. Он назывался МРБ – малый рыболовный бот. У него на носу была маленькая рулевая рубка, совсем как собачья конура, а все остальное – палуба с низенькими бортами. С берега, наверное, было видно, как над ними торчат наши головы, как поганки из-за пенька. Но смотреть было некому, все спали. В тишине и покое раннего утра.

В такой тишине, что мы вздрогнули и вскочили, когда на берегу вдруг раздался выстрел. И из-за большого камня выскочила моторная лодка по имени «Чайка» и помчалась по гладкой воде в открытое море. С берега снова ударил выстрел. Рядом с лодкой брызнул фонтанчик воды.

Папа быстро выхватил из чехла ружье, но лодка уже обогнула наш катер и оставила его позади.

– Кепка! – закричал Алешка. – На лодке Кепка! В майке!

На корме лодки у подвесного мотора, пригнувшись, сидел наш сосед из шестого вагона. За золотом торопился. С нашей картой.

– Ничего, – сказал папа, с сожалением опуская ружье, – он далеко не уйдет. Раз уж он угнал чужую лодку, милиция им займется. – И он пошел к капитану.

Я осмотрел пустынное море, пустынные берега в дремучих лесах и подумал: где она, моя милиция? И как она его будет искать в таких дебрях?

И мне страшновато стало.

Тут пришел папа и сказал, что у капитана испортилась рация и сообщить в милицию об этой Кепке не удалось. А мама очень кстати достала термос с горячим чаем.

И мы успокоились, попили чаю с печеньем и приплыли на Рудник.

Дядя Саша горячо встретил нас на причале. Он был большой (дядя Саша), и тоже в свитере и с бородой. В этих краях все были бородатые: и люди, и скалы, и деревья, покрытые мхом. Даже папа стал отпускать бороду.

Дядя Саша изо всех сил обнялся с ним (Лешка даже взвизгнул от страха за папины ребра), поцеловал маме руку своей бородой, подбросил и поймал еще громче завизжавшего Лешку и похлопал меня как взрослого по плечу.

– Как добрались, нормально? – спросил он.

– Нормально, – сказал Алешка. – Только всю дорогу окна в вагоне мыли. И курицу ели.

Дядя Саша засмеялся и повел нас в свой обветренный дом отдыхать и кушать.

Дом был весь деревянный. И снаружи, и внутри. Мы с Алешкой сразу разулись – так приятно было шлепать босиком по гладкому теплому полу. И все рассматривать: деревянную мебель, как в музее русского быта, лосиные рога по стенам, медвежьи и волчьи шкуры на полу, керосиновую лампу на столе, сети с большими стеклянными шарами-поплавками, сваленные в угол, карабин на сучке, огромного кота на печке.

Мы немножко поели, отдохнули, потом опять поели и пошли смотреть нашу будущую лодку. Дядя Саша все уговаривал нас не спешить с выходом в море, погостить у него, но папа сказал, что нельзя терять погоду, ведь скоро могут начаться осенние шторма. А мама испуганно промолчала.

Лодка нам очень понравилась – большая, прочная, деревянная. Она лежала вверх дном, на бревнышках. Папа ее внимательно осмотрел, потыкал ножом в доски обшивки, а потом мы все вместе поставили ее на киль. Дядя Саша пошел за веслами, потому что папе не терпелось испытать лодку на ходу.

Мы скатили ее по бревнышкам в воду, папа взял пару весел и забрался в лодку. Алешка было бросился за ним, но мама успела его перехватить у самой воды, чуть не оставив его без штанов – так он рвался из них вслед за лодкой.

Папа отплыл немного от берега и начал гонять лодку туда и сюда, заставлял ее вертеться на месте, раскачивал, а потом, резко загребая, стал уходить в открытое море.

Алешка мрачно смотрел, как постепенно уменьшается лодка, и вдруг буркнул:

– Куда это он в такую даль? Заблудится еще. И станем мы – дети капитана Гранта.

Но папа вернулся. Он ловко подогнал лодку к берегу и так поднажал на весла, что она почти вся вылетела на камни. Папа был доволен лодкой. А мы были довольны папой. Тем, что он вернулся. И тем, как уверенно и умело управлял нашим кораблем. Не ожидали, все-таки городской человек, да еще чиновник.

По правде сказать, я сначала немного побаивался плыть по морю на лодке. Но когда увидел, как справляется с ней папа, смелости у меня прибавилось.

Потом мама пошла с дядей Сашей знакомиться с жизнью Рудника и помочь ему по хозяйству, потому что его семья уехала отдыхать, как «нормальные люди на северное побережье южного моря». А мы с папой стали готовить лодку к дальнему плаванию.

Сначала папа велел нам укладывать на дно лодки камни. «Только не круглые, – предупредил он, – чтобы не сместились при качке».

Папа, оказывается, хотел оснастить лодку парусом, а для этого надо было уложить балласт, чтобы ее не опрокинул ветер, сделать киль, чтобы она могла идти в любом направлении, даже против ветра, и руль, чтобы управлять.

В общем, работы было много. Папа, забрав топор, ушел в лес искать подходящее сухое дерево для мачты, а мы усердно взялись за камни. И когда он вернулся, волоча за собой длинную жердь и охапку тонких гибких прутьев, лодки уже почти не было видно под грудой камней. Благо – искать их не приходилось, весь берег из них состоял. Наверное, на целый парусный флот маленькой державы хватило бы.

– Молодцы, – похвалил нас папа, усмехнувшись одной щекой. – Чувство юмора у вас есть. Чувства меры только не хватает.

Тогда мы подкрепились черникой, которую он собрал для нас в лесу, и выкинули все лишние камни. А папа набил на днище лодки поверх камней доски, и получился ровный настил. Сделал палубу в носу вровень с бортами, чтобы не заливало встречной волной, и вышло очень здорово и аккуратно. Даже подошедшая мама его похвалила:

– Очень миленько получилось, – снисходительно сказала она.

Папа прямо расцвел – так ему было это приятно.

– Это еще что, – гордо пообещал он. – Сейчас каюту сделаю.

– Сейчас обедать пойдем, – охладила его мама.

И мы с удовольствием пошли опять обедать. Дядя Саша понял со слов Лешки, что у нас была всего одна курица на четверых на два дня и что мы голодали в поезде, и решил нас накормить не только за прошлую дорогу, но и впрок. И поэтому разговор за обедом шел только вокруг стола.

Папа наворачивал треску и камбалу, съел почти целую жареную утку и все подшучивал над дядей Сашей: что же ты нас не угощаешь нельмой, лососем, миногами, где же твое северное гостеприимство и радушие? А дядя Саша грустно оправдывался: нельма уже не водится, кумжа не ловится, а лосось давно исчез.

– Но вам на прокорм дичи и рыбы хватит, – сказал он, – если ты стрелять не разучился. И если твои орлы будут исправно рыбу ловить.

– Я буду чернику собирать, – сказал Алешка, уплетая черничное варенье прямо из банки, потому что в вазочке оно уже кончилось. В основном его стараниями, конечно.

Мама давно уже делала ему строгие глаза. Алешка в ответ невинно пожимал плечами: мол, что же делать, угощают, нельзя отказывать хорошему человеку, нельзя отвергать северное радушие и гостеприимство.

– Ешь, ешь, – подбадривал его дядя Саша. – В ней витамины.

Алешка сделал вид, что очень удивился – вот как! – я и не знал. Ну, раз такое дело – придется еще поесть. И нельзя ли найти чистую, не очень большую баночку, чтобы набрать витаминов в дорогу?

Мама застонала. Папа хмыкнул. Баночка нашлась.

После обеда мы с папой снова пошли на берег и до вечера возились с лодкой. Папа установил на ней каркас из гибких прутьев и натянул на него и пришнуровал к бортам тот самый загадочный брезент с дырочками. Получилась очень уютная каюта, которая могла защитить нас от холодного ветра, соленых брызг и дождя в непогоду.

Мы с Алешкой сразу же забрались в нее и долго не хотели вылезать – так было в ней хорошо. Маме тоже понравилось.

– Номер «люкс», – сказала она, – с видом на море. В любую погоду. Со всеми удобствами. И холодный душ, и свежий ветер. Сдается одинокому интеллигентному холостяку.

Папа почему-то обиделся. Но тут пришел капитан МРБ в фуражке и стал осматривать лодку и давать всякие советы.

– Главное, – сказал он, – что звукового сигнала на вашем пароходе нет. А у нас тут часто туманы на море падают – без гудка никак невозможно.

– Лешка будет гудеть, – сказал я. – Или визжать, как сирена.

– Тогда пошли учиться, – сказал капитан и забрал Алешку на свой бот. И дотемна весь Рудник оглушали звериные гудки маленького, но горластого мотобота.

Под эти звуки мы поставили мачту и растянули ее вантами. Мне это страшно понравилось: получился настоящий парусный корабль. Все в нем было как-то очень ладно и надежно. Казалось, что лодка прямо-таки рвется в море, чтобы, забрав парусами ветер, накренившись под его напором, упрямо резать острым носом крутые зеленые волны… Лепота!

Тут пришел совершенно оглохший от гудков Алешка, посмотрел на наш корабль и заорал:

– Название нужно написать! Капитан сказал, это главное!

– Ты что орешь? – отшатнулся от него папа, зажав уши. – У твоего капитана – все главное.

– А чего вы все шепчетесь? – взвыл Алешка. – Опять секреты? От меня?

На его крик прибежала мама и увела его спать.

И мы тоже пошли спать. Потому что рано утром мы выходим в море.

Нас с Алешкой уложили на медвежьей шкуре. Алешка поворочался, повздыхал, сложил ладони под щекой, а потом, спохватившись, так гаркнул «Спокойной ночи!», что дядя Саша подскочил на печке и ударился головой и коленками в потолок, свалил на пол какую-то кастрюлю, а она сначала ударилась в перевернутое корыто, а потом упала прямо на кота. Кот взвыл и сиганул на стол, опрокинув лампу… И все это продолжалось довольно долго, по цепочке, пока не грохнулись на пол составленные в угол весла прямо на мамину сковородку. Сковородка загудела, как колокол, и все стихло. Лешка за это время, пока все падало и гремело, уже успел уснуть, мама – выпить валерьянки, а папа – покурить.

Дядя Саша вздохнул и признался сквозь сон:

– Хорошо все-таки, что вы уходите завтра в море и не согласились погостить у меня. А то мои вернутся – а жить уже негде. А ведь зима на носу…

Глава IV

Мы выходим в море!

Утром мы столкнули лодку на воду, и она красиво закачала своей мачтой как длинным тонким пальцем. Папа приказал нам начать погрузку.

Мы стали таскать вещи, а он отвернул свои сапоги до пояса и, стоя в зеленой воде, придерживал лодку и укладывал груз в каюту. В своей старой шляпе, которую мама пятнадцать лет хотела выбросить на помойку, в подпоясанной широким ремнем телогрейке и пиратских сапогах он был похож на старого морского волка. Особенно со стороны небритых щек. Мама тоже на него с гордостью поглядывала и командовать им стала меньше. И не так уверенно.

– Одевайтесь теплее, – сказал дядя Саша, передавая папе алюминиевую канистру с питьевой водой. – В море свежо будет.

Папа подхватил Лешку поперек живота и усадил в лодку. Потом перенес туда и маму. А я тоже был в сапогах и забрался в лодку сам.

Дядя Саша пожелал нам счастливого плавания. Мне показалось – с облегчением.

Папа толкнул лодку, перевалился в нее и сел за весла. Мы изо всех сил замахали дяде Саше, и он становился все меньше и меньше. Даже немножко жалко его стало…

На рейде нас ждал капитан со своим мотоботом. И он тоже помахал нам фуражкой, пожелал счастливого плавания и крикнул:

– Алешка! Не забывай про главное. Главное – что?

– Гудки подавать, – заорал Алешка. – В тумане! Давай фуражками меняться!

– Потом, – засмеялся капитан. – В порту! – Дал три гудка и лег на свой курс.

Тут папа поднял парус, и он сначала повис, чуть шевелясь и вздрагивая от ветра, а когда папа натянул шкот, парус надулся ветром, и наша лодка, дрогнув, пошла вперед – сначала медленно, а потом все быстрее и увереннее.

Зажурчала за кормой вода, зашумел ветер в вантах. В нос стала постукивать волна и с шорохом разлетаться в брызги.

Над нами долго кружили со своими скрипучими криками чайки. Целое стадо, сказал Алешка. Они провожали нас. И мы видели их просторные крылья и красные лапки, туго прижатые к белому брюшку. Потом одна из них выхватила из воды неосторожную рыбку, другая бросилась ее отнимать, – и поднялась свара как в старое время в очереди за мылом, – и они отстали…

Папа сидел у руля. Он стал какой-то незнакомый: спокойный, уверенный и строгий. Даже очки его не портили. И драная шляпа.

Он чуть пошевеливал румпель, подтягивал или отпускал шкот и зорко смотрел вперед и одновременно поглядывал на нас, чтобы мы не нарушали морской порядок. И не вывалились за борт.

А мама… я ее не узнавал: она опустила руку в воду и улыбалась. Как перед танцами с магнолиями и фруктами.

Солнце стояло еще низко, но все равно светило хорошо, приветливо. Оно сразу высушивало капли воды, падавшие на туго надутый ветром парус и брезентовый тент. Я облизывал соленые губы, внутри у меня как будто все пело…

– Папа! – вдруг завопил Алешка. – Смотри, куда правишь. Сейчас врежемся!

Впереди, прямо по курсу, торчал из воды круглый мокрый камень, будто верхушка подводной скалы. Лодка летела прямо на него. Я вцепился руками в теплый борт, оглянулся на папу – что с ним?

Папа спокойно улыбался, словно приготовил нам сюрприз. Он не только не думал обходить скалу, он все время держал лодку прямо на нее.

До камня оставалось совсем чуть-чуть. И вдруг – я уже готовился зажмуриться – он нырнул и исчез. И снова появился за кормой. Как поплавок.

– Тюлень, – завопил в восторге Алешка. – Усатый! Настоящий! Вот это страна – тюлени на каждом шагу!

Тюлень таращил нам вслед глаза на круглой голове и, наверное, ругался по-своему.

Лодка тем временем вышла из губы. Папа немного изменил курс, и встречь нам, немного сбоку ударил ветер, и в скулу правого борта начала ритмично бухать крутая морская волна, и нос лодки стал подпрыгивать на ней. Лодка сильнее накренилась, и над палубой еще выше стали взлетать зеленые брызги и блестеть на солнце. Снова догнавших было нас чаек окрепший ветер отнес в сторону как горластое облако.

– Забирайтесь в каюту, – сказал папа. – Сейчас будет холодно.

И верно. У меня сразу стали мерзнуть руки, потом нос и уши. Мама подняла капюшон куртки, а мы с Лешкой забрались в каюту, прижались друг к другу и укрылись одеялом. Скоро согрелись и даже задремали, прислушиваясь сквозь легкий сон к шуму воды за бортом и голосам родителей, которые все время относил ветер.

– Держи поближе к берегу, – осторожно попросила мама.

– Нельзя, – ответил папа. – Это опасно. Там могут быть подводные камни. Поморы говорят: дальше в море – меньше горя.

Я не разобрал сквозь дрему, что ответила мама, но по ее голосу понял, что она опять немножко завяла. Магнолии вспомнила.

Потом качка стала ровнее, голоса становились все тише, плеск волн в борт лодки – все монотоннее. Мы крепко заснули.

Глава V

Полнолуние не учел!

Мы проснулись от скрежета лодки по камням и веселого голоса папы:

– Подъем, бродяги! – кричал он. – Обед проспали!

Мы вылезли из каюты. Лодка стояла, уткнувшись носом в берег. Сзади было море. Впереди – глухой лес. Над головой – пасмурное небо. И никого кругом. Только мы и лодка. Стало как-то одиноко.

Папа это понял и пришел на помощь:

– А ну не унывать, а то домой отправлю! Быстренько собирать сушняк на топливо. Достать казанок для каши и котелок для чая! Свистать всех наверх!

Все спорилось в его руках. Запылал и весело затрещал костер – наш первый костер на берегу Белого моря. Забулькала вода в котелках, запахло вареной гречкой. Дядя Саша дал нам в дорогу баночку гусиного жира, и мама щедро заправила им кашу. Та еще кашка получилась! А чай! В моей кружке плавали хвойные иглы и пепел от костра, и от этого он казался еще вкусней. И пах теплым дымом!

Никогда еще не было так хорошо.

Только почему-то иногда тревожно вспоминались украденная карта и выстрелы на берегу. Мне все время думалось, что этот жулик в кепке так просто от нас не отвяжется. Будет за нами следить на лесных тропах и морских просторах. Потому что без нас он заброшенный рудник не найдет. А из-за такого куска золота он способен сделать любую пакость… Пусть только попробует, с усилием взбодрился я, поглядывая на папино ружье.

И все опять стало хорошо. Впереди прекрасное путешествие. Мы сидим вокруг ровного жаркого костра – у папы он получился очень деловой, добрый и уютный, – пьем чай с хвойными иглами, и все вокруг становится теплее и светлее. Опять выглянуло солнышко. И не пугал дальний опасный путь и суровая первозданная природа. Она нам стала очень нравиться.

Алешка отвалился от чая и без перерыва принялся за чернику – благо даже от костра для этого отходить не нужно было – только руку протяни: крупная, как виноград, черная и спелая, полная витаминов. Папа поднялся, прошел в глубь леса, побродил там и принес маме несколько желтых ягод морошки, прямо на длинных стеблях. Мама улыбнулась ему, а он опять похвастался:

– Это еще что! Я тебя тут в жемчуга одену! Дай только срок.

– Слыхали уже, – отмахнулась мама. – Пятнадцать лет.

Тогда папа посмотрел на часы и сказал:

– Пора. Завтра до полудня нам надо добраться до Лесозавода. В путь.

Мы вымыли котелки морской водой, залили костер и снова вышли в море.

И шли почти до вечера, пока не остановились на ночлег.

Первая наша походная ночевка тоже ознаменовалась событием. Вообще почти каждая ночь в путешествии была с приключениями…

– Здесь песчаное дно, – сказал папа, когда мы приставали к берегу. – Только сейчас прилив, и его не видно. Ночевать здесь будет не опасно.

И мы не стали возиться с палаткой, а, напившись чаю с гречневой кашей, улеглись прямо в лодке, в каюте. Папа плотно зашнуровал вход в нее, хотя был уверен, что на воде, при легком ветерке, комары нас не достанут. И мы залезли в спальные мешки и под одеяла. Мама загасила свечку, и стало тихо и темно. Так тихо, что был слышен легкий плеск волны в берег и шум сосен от ночного ветра.

Лодка тихонько моталась и покачивалась на якоре, который мы соорудили из обрывка железной цепи, собрав его в тяжелый комок. За бортом иногда что-то всплескивало, наверное, рыба…

Я открыл глаза от того, что папа вдруг сильно навалился на меня, а мама недовольно проворчала Лешке сквозь сон: «Ляг на место». Происходило что-то непонятное – казалось, что лодка не спеша начинает крениться и все сильнее и сильнее заваливается на борт. И я совсем проснулся в тревоге: мне почудилось, что под нашу лодку поднырнул кит и стал всплывать, и что наша лодка, наклоняясь все больше, вот-вот перевернется и скатится с его круглой мокрой спины.

Я хотел вскочить, но на мне ворочался и ворчал папа. А мама все сильнее воевала с Алешкой. Мы все спутались руками и ногами в какой-то клубок. Наконец мы окончательно проснулись и, барахтаясь, выбрались друг из-под друга. Папа раздернул полог – стало светло – и, выглянув наружу, удивленно присвистнул. Лешка тоже высунулся и тоже свистнул.

– А где же море? – удивленно спросил он.

– Ничего себе, – сказал папа и поскреб макушку. – Я полнолуние не учел, – и стал выбираться наружу.

Я – следом.

Картинка была еще та! Лодка лежала на суше, почти на борту. Море ушло чуть ли не до другого берега. Перед нами вместо воды расстилалось песчаное дно, покрытое кое-где камнями, обросшими мятыми водорослями.

– Полнолуние. Сильный отлив, – сокрушенно объяснил папа. – Как это я не учел?

– Не учел, – поджав губы, сказала мама. – Хорошо еще, что лодка совсем вверх дном не шлепнулась. Сидели бы мы сейчас под ней, как в бочке.

Алешка тут же выпрыгнул за борт и стал собирать морские звезды – их было очень много – и большие, с тарелку, и крохотные, с ноготок. При этом он визжал с таким восторгом, будто подбирал не звезды, а золотые монеты.

Папа ужасно расстроился своим промахом. И постарался его исправить. Выгнал нас из лодки, заставил перетащить вещи на берег и разбить временный лагерь. А сам, с моей помощью, поставил лодку на ровный киль. Это было не просто. Она легла одним бортом на камень, и мы долго ворочали ее, пока выправили. Но спустить ее на воду – и не мечтали. Лодка тяжелая, и протащить ее по влажному песку до воды нам было не под силу.

– Часа четыре ждать придется, – сказал папа, посмотрев на часы.

– Но море вернется? – озабоченно спросил Алешка. – Ты точно знаешь? Или опять что-нибудь не учел?

– Географию надо учить, – сердито ответил папа.

– И тебе тоже, – тихонько буркнул в сторону Алешка.

Папа его не услышал, а мама отвернулась и незаметно хихикнула.

Делать было нечего, и мы пошли на берег варить гречневую кашу. Одно время в Москве с ней были перебои, и мама всегда при случае покупала гречку про запас. И ее столько, наконец, скопилось, что, если бы не поход, нам пришлось бы ее складывать даже под кроватями. А здесь она пригодилась.

– Вот видишь, – назидательно сказал папа. – На юг бы ты ее не повезла.

– На юге я спала бы в своей постели…

– Под магнолиями, – уточнил Алешка. – И пауки бы на тебя сыпались.

– …На юге я спала бы в своей постели, и Лешка не колотил бы меня всю ночь грязными пятками по носу.

– Чевой-то они грязные? – обиделся Алешка. – Я после школы два раза ноги мыл!

Тем не менее позавтракали мы дружно и немного пошлялись по лесу. Папа не отходил от нас ни на шаг. «Здесь вам не парк, – говорил он, – если заблудитесь, то и с вертолетом вас не найти. И под ноги смотрите».

Алешка все-таки углядел змею и бросился ее догонять. Но папа успел его перехватить и загнал в лодку. Там Алешка и просидел «под домашним арестом» до самого отплытия.

Вода стала подступать незаметно, но быстро – дно было очень пологое – и скоро зажурчала около лодки и окружила ее, поднимаясь все выше и выше – и, наконец, лодка всплыла и потянулась за водой к берегу.

Папа велел мне выбрать якорь, оттолкнулся веслом и стал выгребать на глубину. Скоро мы попали в полосу ветра, поставили парус и легли курсом на Лесозавод.

Глава VI

Вот это новости!

Лесозавод, как рассказал нам по пути папа, это большой каменный остров среди моря. На нем поселок, где живут рабочие завода и их семьи. Здесь подготавливают лес к отправке и грузят его на лесовозы, которые приходят со всех концов света.

Жизнь в поселке суровая. Продукты и воду сюда доставляют морем. Но жители не унывают. Они плавают на другие острова и собирают там в большие заплечные короба чернику и грибы на зиму, ловят рыбу и…

– Пароход догоняет! – вдруг перебил его Алешка. Он сидел на корме, между папиных ног, и раскладывал собранные звезды по размеру.

Мы испуганно оглянулись, ожидая, что сейчас нас подомнет под себя какой-нибудь белоснежный океанский лайнер, и сначала ничего не заметили, а потом увидели, что за нами идет ободранная и заплатанная моторная лодка. На ее корме, у подвесного мотора, сидел какой-то отважный дед в зимней шапке. Он щурился от ветра и солнца. Мимо одной его щеки струилась задранная ветром борода, мимо другой – струя дыма из трубки, которая лихо торчала у деда в углу рта. Все вместе действительно было похоже на старый пароход-развалюху. Особенно когда дед начал обгонять нас и мы прочли на борту большую надпись: «Богатырь».

Дед поравнялся с нами, немного сбавил ход и пошел рядом.

– Слышь, морячки! – заорал он, не вынимая трубки изо рта. – Откуда идете?

– Из Москвы! – крикнул Алешка.

Дед открыл рот и выронил трубку:

– Будет врать-то! Далеко, однако, забрались. Не боязно?

– Однако, нет! – закричал в ответ Алешка. – У нас капитан бедовый! Дальше в море – меньше горя!

Дед засмеялся:

– И корабль у вас ладный. Однако без названия. Непорядок. Корабль должон быть с именем. Иначе в море удачи не будет!

Алешка на это не ответил. Только с многозначительным упреком глянул на папу.

Дед, снова засунув в рот трубку, помахал нам шапкой:

– Идите себе потихонечку. А я вас в порту встрену.

Его драный «Богатырь», дымя и шлепая по волне днищем, обошел нас и долго мелькал впереди облупленной кормой.

До Лесозавода было еще далеко – только-только вставали из моря длинные краны, похожие на тощих кривоногих пауков, – а уже здесь, в море, сильно запахло свежераспиленным лесом.

Через полчаса мы опасливо пробирались к причалу между буксирами с плотами и огромными, как многоэтажные дома, лесовозами. На них шла своя жизнь – гремели какие-то железки, лаяли собаки, взревывали гудки, сушилось на тросах между мачтами белье и вялилась рыба. Матросы, перевесившись через борт, махали нам руками и шапками, а один даже бросил Алешке апельсин. Он в ответ ахнул в железный борт веслом, и тот загудел, как пустая бочка, и с него густо посыпались в воду крупные хлопья старой краски и ржавчины. Матрос засмеялся. Папа свободной рукой дал Алешке подзатыльник.

Дед с «Богатыря» уже прыгал на причале, что-то кричал и показывал, где удобнее пристать к берегу. Шумный попался нам в море дед, шебутной. Если бы мы еще знали, какое развлечение он нам устроит…

Папа ослабил шкот, я спустил парус. Лодка шла по инерции, пока не стукнулась носом в пирс. Дед принял у меня швартовый конец, замотал его вокруг железной тумбы – кнехт называется, и мы сошли на берег.

– Дальше-то куда пойдете? – Дед обошел нас, каждому пожал руку своей шершавой ладонью и каждому назвался: – Акимыч! В Медвежью губу, не иначе? Ну, я вас там навещу. В гости приду. Угощенье готовьте. А пока побежал я: старуха заждалась.

– Какая? – испуганно спросил Алешка. – Лоухи?

Дед Акимыч сначала весело задребезжал «остатними» зубами: «Это верно, малый. У нас тут каждая старуха – ведьма», – а потом, оглядываясь, зашептал: «А моя – особенно, по вредности…»

В это время откуда-то появилась огромная бабка с палкой в руке. Дед увидел ее и умильно заорал:

– А моя особенная: добрая, умница! А хозяйка!.. Да вот и она сама! – будто только что увидел подходившую старуху.

«Сама» без слов взяла деда железными пальцами за ухо и потащила по улице. Дед покорно и привычно тянулся за ней, хлопая большими сапогами и дымя трубкой.

– Сколько тебе говорить, старому дураку, чтоб не шлялся по морям, – сердито говорила старуха. И повернулась на ходу к нам, мгновенно сделала приветливое лицо: – Здравствуйте, добрые люди. Заходите в гости. Баньку протоплю. Отдохнете после моря.

– Ага, – сказал Акимыч, выворачивая голову из-под ее руки. – Рыбкой побалуемся… Чайку погоняем…

– Уши надерем, – в тон ему тихонько буркнул Алешка.

Старуха выпустила дедово ухо, поддала коленкой под зад, и дед шустро побежал впереди нее, как шкодливый козленок с бородой, которого загоняет хозяйка до дому.

Пока мы с папой наводили порядок в лодке, мама с Алешкой пошли в магазин, чтобы купить что-нибудь полезное. Или приятное. А к нам подошел новенький молоденький милиционер и вежливо отдал честь. Это был местный участковый инспектор. Папа показал ему все наши документы, особенно путевки для охоты.

– Ну что ж, все в порядке, – сказал милиционер. – Желаю хорошо отдохнуть… Только вот что… – он покосился на меня, и папа поспешил его успокоить – при нем, мол, можно, парень надежный. – Будьте осторожны в лесу, проявляйте бдительность и, если заметите что-нибудь необычное, постарайтесь сообщить мне.

– Уже заметили, – сказал папа. И рассказал о пропавшей карте и угнанной лодке. – Я попытался связаться с милицией, но у капитана МРБ испортилась рация.

– Она у него всегда портится. Когда надо, – загадочно сказал участковый. – Спасибо вам за сведения. Мы примем меры. А вы все-таки будьте осторожны в лесу.

– Конечно, – сказал папа. – Не беспокойтесь. Мы не новички.

– Не в этом дело, – вздохнул участковый. Помолчал, словно раздумывая, говорить или нет. – А дело в том, что несколько дней назад на одной из станций из вагонзака совершили побег четверо заключенных. Двоих уже задержали, а двое других где-то бродят по лесам. Один из них – очень опасный преступник. Другой – по фамилии Филин – местный, злостный браконьер. За что и осужден.

– Вы считаете, что этот Филин угнал лодку? И нашу карту?

– Судя по тому, что вы рассказали, это он. Теперь у них есть лодка. Кстати, и ружье. Правда, по нашим сведениям, без патронов…

– Какое ружье? – спокойно уточнил папа.

– Берданка. У сторожа магазина отобрали.

– Ну, к ней они патронов не достанут.

– Как знать, лучше быть готовым к худшему. Так что если вы с ними встретитесь, в бой не вступать, а найти возможность сообщить мне. Договорились?

– Договорились, – беззаботно сказал папа и повернулся ко мне. – Смотри, маме и Алешке не проболтайся.

Участковый как-то внимательно, с каким-то сомнением посмотрел на нас и добавил:

– А лучше всего – поживите пока здесь недельку-другую. Подергаете камбалу с причала, за черникой на ближний берег сплаваете, грибов соберете, кино нам привозят…

Папа поскреб макушку, сдвинув шляпу на нос, посмотрел на меня, представил, видимо, какой скандал закатит Лешка, и вежливо отклонил предложение.

– Видите ли, ребята столько лет ждали этого путешествия, и было бы жестоко…

– А не жестоко, – резко перебил его участковый, – подвергать их такой опасности?

– Ну, – сказал папа, – вы ее сильно преувеличиваете. Кому мы нужны? Что у нас брать?

– У вас? У вас есть все, в чем у них крайняя нужда: оружие, продукты, теплая одежда, топор… Неужели не понимаете? Ведь вы для них находка!

Я с замиранием сердца ждал папиного решения. И не разочаровался в нем.

– Нет, знаете ли, – мягко ответил он участковому. – Мы не станем менять наши планы. Но обещаю, что будем бдительны и осторожны. И если что – сразу дадим вам знать.

Участковый отдал нам честь, папа тоже приложил два пальца к шляпе, и мы расстались, довольные друг другом.

Потом мы снова спустились в лодку, чтобы продолжить приборку, и папа еще раз предупредил меня, чтобы я не проболтался о нашем разговоре с милиционером. И я видел, каким озабоченным он стал, сколько еще ему прибавилось ответственности за нас, и не приставал к нему с расспросами. Не жалеет ли он о том, что потащил нас в это путешествие? И если не жалеет сейчас, то не пожалеет ли позже?..

Проводить нас собралось все население поселка. Мужчины обещали хорошую погоду и давали папе советы, как лучше и быстрее добраться до Биологической станции:

– На Медвежий камень не иди, возля него сильно вода течет – может далеко в море снесть. Оставляй по праву руку и, как с его мордой сравняешься, сразу влево бери и прямо держи на южный берег, а посля – по краешку, по краешку. К берегу там не касайся – камня под водой много – как раз в отлив днище побьешь.

Женщины советов не давали, а, подперев щеки ладонями, жалостно смотрели на нас, особенно на Алешку. Потом одна, долго наблюдавшая, как Алешка распоряжается в лодке, признала: «А ничего – малец шустрый. Этот не пропадет и в море», – и все согласно закивали головами в платочках.

Переход нам предстоял действительно очень сложный. Не зря папа все время смотрел в карту. Мы должны были пересечь губу в самой широкой части, фактически выйти в открытое море. Потому что отсюда противоположный берег, где находилась Биостанция, мы разглядеть не могли – только чуть виднелось что-то вдали как длинное синее облако на поверхности моря.

Алешка тоже лез в карту, что-то соображал, а потом заявил:

– Подумаешь! Все ясно. Сначала вверх, а потом влево. Делов-то!

– На север, а потом на запад, – машинально поправил его папа.

Тут прибежал дед Акимыч с красным ухом и сказал:

– Чего там. Давайте я вас на буксире оттарабаню. Я энтот путь с закрытыми глазами знаю. Как свою горницу.

Тут все женщины завыли и стали отталкивать деда от причала и кричать нам:

– Не верьте ему! Или заблудится, или утопит всех! Уходите скорея!

Дед обиделся, но виду не показал и бросил Алешке сверток:

– Держи, малец, подарок от Акимыча!

И мы поплыли. Алешка долго стоял на корме и важно приветствовал провожающих, помахивая ладонью поднятой руки. Как член правительства. Потом неожиданная волна от буксира ударила лодку в борт, Лешка не удержался на ногах и плюхнулся маме на колени. Мама обхватила его руками, и они о чем-то пошептались, а потом стали разворачивать сверток. В нем оказалась настоящая морская тельняшка. Алешка взвизгнул и стал ее примерять. Прямо на куртку. Сначала я ему немного позавидовал, а потом, когда он натянул ее, успокоился: рукава висят ниже колен, а подол – ниже пяток.

– Ничего, – сказал папа. – Хорошая ночная рубашка…

Глава VII

В открытом море

Плыли мы очень долго. Даже немного надоело. И страшновато было. Особенно, когда за кормой исчезли силуэты кранов и растаял в белесой мгле сам остров, а впереди все так же далеко и недосягаемо синел противоположный берег.

Но я все время думал о древних мореплавателях, которые месяцами плыли неизвестно куда без папы и мамы и терпели всякие лишения, а потом их имена навсегда входили в историю мореплавания и великих открытий.

О чем думал Лешка, я не знаю, потому что он скоро уснул в своей длиннополой тельняшке на коленях у мамы. Она осторожно переложила его в каюту. Потом он безмятежно признался: «Я всегда так делаю. Если наступают неприятности, ложусь спать, а когда проснусь – уже все прошло». Хорошая философия.

К счастью, мы скоро проголодались от вольного ветра (и от страха тоже) и обо всем забыли, когда мама достала термос с чаем и сухари. Алешка, конечно, стал крошить сухари за борт для чаек, и, конечно, был наказан. Чайки налетели с голодными криками и кружили над нами, и падали в море, ловко выхватывая из воды сухарные крошки и роняя на палубу и парус свои тяжелые капли. И продолжалось все это безобразие, пока самая умелая и вредная из них не попала прямо в Лешкину кружку с чаем. В виде благодарности за угощение. Алешка обиделся, мама огорчилась и выплеснула чай за борт, а папа принял меры:

– Достань ружье, – сказал он мне, – и вытащи его из чехла.

Я так и сделал – и тут же настала тишина, и чаек будто и не было: в сообразительности им не откажешь.

И вот, наконец, показался Медвежий камень. Это тоже был остров, небольшой и впрямь очень похожий на медведя, жадно припавшего мордой к соленой воде, а на холке у него, как вздыбившаяся шерсть, топорщились невысокие мохнатые ели.

Мы сделали необходимую лавировку: «оставили медведя по праву руку и взяли левея» и поплыли вдоль высоченной бесконечной каменной стены. Она была совершенно отвесная, черная и мокрая внизу, а наверху покрыта лесом. Вся в глубоких вертикальных трещинах и щелях. И по ним взбирались наверх упрямые желтолистые березки. У подножия пенились белыми гребнями волны среди огромных круглых камней, которые кто-то будто нарочно накидал. И даже издалека было видно, какие они гладкие, обкатанные морем.

Тут эта стена стала закрывать от нас ветер, и папа отвел лодку подальше от берега, и отсюда стало еще красивее – будто прямо из моря вставала громадная гранитная крепость, а наверху, будто ее защитники, грудились отважные деревья и смотрели на каменные пушечные ядра, среди которых шумно толкались и бежали к берегу волны.

Мы долго шли вдоль этой стены и искали в ней какие-нибудь ворота. И никогда бы их не нашли – такие они оказались узкие, – если бы не услышали дикий знакомый вой. Это была громкая современная музыка, которая здесь, среди красивых скал и Белого моря, была совершенно чужая и звучала очень неуместно.

– Этого счастья мне хватало и в Москве, – морщась, сказала мама. – Стоило, конечно, добираться сюда за тысячу верст только для того, чтобы оглохнуть у Полярного круга, а не дома, в привычной обстановке и с большим комфортом.

Папа, конечно, ничего не ответил и повел лодку на веслах в узкий, как горлышко бутылки, проход, своды которого почти смыкались наверху. Вода здесь была темно-зеленая, глубокая и спокойная. Но во время прилива, сказал папа, здесь бурлит, как суп на костре.

Скоро проход расширился, и мы оказались в глубокой круглой бухте с отвесными скалистыми берегами. На левом склоне чудом, как бы в два этажа, разместилась вся Биологическая станция – рубленый домишко с серой от моха крышей, две драные палатки и сарай на причале, а в глубине бухты, вплотную к берегу, стоял иностранный корабль «Эдит Пиаф». И как он только пролез сюда!

С берега над кораблем свисал деревянный желоб, и по нему бежала в трюмы пресная вода. И стоял кругом, как в брюхе барабана, грохот от музыки, которая вырывалась из мощных судовых динамиков. А зарубежные матросы в желтых комбинезонах лазили по окрестным скалам и лакомились черникой.

Папа объяснил, что дальше, в глубине берега – большое и единственное в этих краях озеро, и все корабли, которые прибывают за лесом, заправляются здесь питьевой водой. И оглушают окрестности своей музыкой.

Мы подошли к причалу, и какой-то бородатый биолог помог нам пришвартоваться. И мы сошли на берег… И берег вдруг начал качаться у нас под ногами, будто состоялось в честь нашего прибытия местное землетрясение. Даже папу, старого морского волка, так качало, что он никак не мог поймать руку биолога, протянутую ему для знакомства.

Пока мы здоровались, знакомились и получали приглашение на обед, Алешка исчез. Мама стала беспокойно озираться.

– Да вон он, на скале, – сказал биолог, – фарцой занимается.

И точно – напротив причала, на самом верху отвесной скалы, исписанной названиями всех кораблей, которые когда-либо посещали станцию, мы увидели Лешку рядом с иностранным матросом в оранжевой куртке и вязаной, с детским помпоном, шапочке. Они очень оживленно беседовали, хотя Лешка знал по-иностранному всего два слова: «фейсом об тейбл».

Вскоре он вернулся, неся в подоле дедовой тельняшки свою добычу: жвачку, календарик с неприличной красоткой, стержень от авторучки, медную монетку с чьим-то надменным профилем в веночке и много чего-то еще.

– Ничего себе! – позавидовал я. – А ты чего отдал?

– О! – Алешка сделал большие глаза и поднял хохолок на макушке. – Я подарил ему такой красивый камень! Даже жалко было отдавать!

– Где же ты его взял? – безнадежно поинтересовалась мама.

Алешка не смутился. Но промолчал.

– Ну? – строго спросил папа.

– А там, – сделал Алешка небрежный жест, – недалеко… где мы разговаривали… Он под ногами валялся… – честно признался он и с надеждой добавил: – А вам что, тоже нужно? Там еще есть такие… И здесь полно.

– Сейчас же пойди, поблагодари, извинись и верни всю свою фарцу, – твердо сказала мама и заранее начала морщиться, предвидя Алешкин возмущенный вой. – Не позорь себя и нас… Коммерсант.

Но Алешка подозрительно мирно согласился. Настолько подозрительно, что мы не сводили с него глаз, когда он обегал бухту и перебирался на «Эдит Пиаф».

Матрос с помпоном помог ему спрыгнуть с фальшборта на палубу, и они начали что-то оживленно обсуждать. Потом матрос побежал к мостику, взлетел на него по крутому трапу и обратился к капитану. Капитан выслушал его и стал хвататься за голову и топать ногами, а потом бросил на палубу свою фуражку, схватил мегафон и что-то в него скомандовал. Тогда прибежал еще один матрос с ведерком и кистью, а двое других стали вываливать за борт шлюпку, и она закачалась на талях вплотную к скале.

– Понятно, – сквозь зубы сказал папа. – Наш меньшой тоже решил оставить на скале свой скромный автограф.

– И напишет на иностранный манер что-то вроде: «Здесь был Алиоша», – тоже сквозь зубы сказала мама и добавила с грустным восхищением: – Но какой организатор!

«Организатор» уже забрался в шлюпку. Рядом стоял матрос с помпоном и одной рукой держал ведерко, а другой почтительно поддерживал Лешку за шиворот, потому что шлюпка еще покачивалась.

Лешка макал кисть в ведро и «расписывал» стену. Потом отступил на шаг, откинул голову, полюбовался на надпись: «Лотка из Москвы», поставил дату и восклицательный знак. Пожал матросу руку, выбрался из шлюпки, снова подобрал в подол тельняшки свое наменянное на булыжник имущество и через пять минут стоял перед мамой, ожидая заслуженной похвалы.

– А почему ты не вернул сувениры?

– Забыл, – наивно соврал Алешка. – Я сейчас…

Но было уже поздно. На это Лешка и рассчитывал. «Эдит Пиаф» загудела, капитан облегченно надел фуражку и стал кричать в мегафон: забегали матросы, со скрежетом поползла, убираясь в клюз, ржавая якорная цепь – и лесовоз поспешно двинулся к выходу из бухты.

Оранжевый матрос с помпоном весело махал Алешке рукой. Алешка сцепил ладони и тряс ими над головой. Но недолго – кинулся подбирать свои сокровища, которые высыпались на причал, когда он в дружеском интернациональном приветствии выпустил свой полосатый подол.

«Эдит Пиаф» набирала ход, и мимо нас плавно скользил капитанский мостик. Алешка сделал попытку помахать и капитану, но тот нервно отвернулся. Хорошо еще, что Лешке не пришло в голову предложить ему обменять фуражку на булыжник и запустить его в окно рубки.

Потом Алеха забрался в лодку – укладывать добычу. При этом он старался, я заметил, не поворачиваться к нам правым карманом куртки, откуда торчал какой-то бумажный сверток.

Сверток был тяжелый – видно, как он оттягивал карман. Что он еще наменял?

– Это тайна, секрет, – просто и скромно сказал Алешка.

И правильно сделал. Если бы он признался сразу, что ему подарил иностранный матрос, кроме всякой ерунды, неизвестно, что бы с нами было при встрече с бандитами. Ведь Лешка всех нас спас от большой беды… Впрочем, обо всем в своем месте, в свое время…

Мы быстренько пообедали с биологами и сразу стали собираться в море. Папа сказал, что нам остался последний большой переход до губы Медвежьей, и надо успеть добраться туда засветло, чтобы не подходить к берегу в темноте и вовремя устроиться на ночлег.

Глава VIII

Папин берег

Мы выбрались из бухты, обогнули крутой пузатый камень, на голой лысине которого флагом полыхала одинокая краснолистая березка, и поплыли дальше – вдоль да по бережку, вдоль да по крутому.

Лодка мерно покачивалась, шуршала волна по бортам, гнулась над головой мачта. Оголтело кричали чайки, отставшие от лесовоза. Он уверенно шел впереди нас, в открытом море, и на глазах уменьшался, а потом вовсе исчез за горизонтом, будто в панике удирал от Алешки.

В общем, до места нашей будущей длительной стоянки и бурных приключений мы дошли благополучно. Только один раз с моря налетел шквал – холодный ветер с ледяным дождем, но папа успел угадать его и спрятал лодку у берега, в закрытом заливчике. Мы благополучно отстоялись там и к вечеру уже подходили к заветным папиным берегам.

Недаром он так к ним стремился почти двадцать лет! Здесь было так красиво. Я уже начал привыкать к суровой северной красоте, но здесь как будто она собралась вся, со всего Белого моря, со всей древней русской земли.

Лодка тихо скользила по широкому гладкому заливу. Справа по борту, уже в открытом море, лежали три острова. Слева раскинулись песчаные берега, сплошь забросанные у кромки воды камнями, а затем, у края безбрежного леса, громоздились завалы из желтых бревен, разбросанных по всему побережью, а еще дальше лес взбирался наверх по каменным ступеням, по которым впору было ходить сказочным великанам.

На песчаном дне залива лежали большие камни вроде валунов, будто торчали из моря круглые головы этих самых великанов с бородами из зеленых водорослей, шевелящихся в голубой прозрачной воде.

Берега здесь были неровные, изрезанные, причудливые. Все кругом было дико, первозданно, как говорил папа, – будто только вчера появилось на свет. И еще не привело себя в порядок.

Папа уверенно направил лодку в глубь залива, где сбегал в море крохотный ручеек, и ее нос мягко врезался во влажный песок. Мы закрепили среди камней якорную цепь и стали выгружать вещи. А потом таскали их наверх, в лес, где предполагали разбить постоянный лагерь.

Только мы вошли в лес, как у нас прямо из-под ног с шумом поднялись белые птицы, похожие на небольших кур.

– Хвойные куропатки, – сказал папа Алешке.

– Они съедобные?

– Еще какие! – успокоил его папа.

Мы вышли на открытое место, вроде полянки, и папа с трепетным вздохом опустил рюкзак у ног. И стал ходить кругом и, воздымая руки, вскрикивать от восторга:

– Здесь стояла наша палатка! Здесь мы делали навес для продуктов. А тут был наш очаг.

Действительно, в одном месте были выложены кольцом круглые булыжники, и внутри этого кольца сохранились еще старые угли.

Потом папочка с криком умиления подобрал какой-то гнилой сучок и стал трогательно уверять нас, что это колышек от их палатки. Еще немного – и на глазах его показались бы скупые мужские слезы. Но он собрался и взял себя в руки. Распускаться было некогда. Близилась ночь. И надо было устраивать ночлег и готовить ужин.

И мы дружно взялись за дело. Папа сказал нам, чтобы мы ломали лапник для палатки, и показал, как его укладывать, чтобы получился упругий матрас. И на этот матрас мы поставили палатку, туго натянув растяжки.

И сразу же нырнули в нее и развалились на полу. Было очень удобно и мягко, и от острого запаха хвои даже слезились глаза. Как у папочки.

Но он не дал нам валяться и велел заготавливать дрова. Дров было сколько угодно. Кругом стояли сухие деревья, и мы стали обламывать с них сучья.

А у папы уже трещал костер в старом очаге, и мама жарила на своей любимой антипригарной сковородке яичницу из яичного порошка и готовила кофе с сухим молоком. Но предупредила, что утром все равно будет гречневая каша. Куда-то же ее надо девать. Лучше в нас, сказал папа, чем в таз.

– Разговорчики! – сухо предупредила мама и постучала деревянной ложкой по краю сковороды.

И вот мы все сделали и сели ужинать. У нас был еще батон хлеба и немного сливочного масла. Мы сделали себе по бутерброду, и ужин получился на славу.

За всеми делами мы не заметили, как стемнело, и нас окружила тихая ночь. Только иногда плескалось внизу неугомонное море и шумела над головой какая-нибудь птица.

– Утка, – восторженно шептал папа или с таким же восторгом говорил: – А это кто – не знаю.

А Алешка при этом прикрывал ладонью на всякий случай кружку с чаем.

Потом мы с папой сходили к морю проверить лодку. Все было в порядке. Начался отлив, вода стала отступать от берега. Лодка натянула швартов и улеглась отдыхать на песок, будто тоже устала от трудного плавания.

Мы пошли к костру и остановились на краю поляны.

– Смотри, как красиво, – шепнул мне папа.

Я понял, что он хотел сказать: черный ночной лес и огонь в ночи, и пламя костра озаряет ветки ближайших деревьев и маму с Лешкой, таких маленьких в бескрайнем лесу на берегу бескрайнего моря, и маленькая темная палатка – такая уютная и желанная – как родной отчий дом. И все вокруг почему-то кажется родным и близким, будто не только папа, а все мы вернулись туда, где когда-то были очень счастливы…

Мы подсели к костру, и папа стал набивать патронташ патронами. Снарядил магазин и вставил его в ружье. А еще три патрона положил в карман куртки. Потом повесил ружье рядом на сучок, и мы сидели просто так у костра и смотрели в огонь, и ворошили рубиновые угли, и подкладывали дрова. И папа закурил свою любимую походную трубку. И мама ничего ему на это не сказала…

А я старался не думать о том, почему папа так заботливо подготовил ружье.

Потом Алешка стал клевать носом, и мы пошли устраиваться в палатку. Папа и мама легли по краям, и папа положил рядом с собой ружье. Потом задернул у входа сетчатый полог от комаров и загасил свечку.

Чирикнула спросонок какая-то птичка, прошумел по веткам ветерок.

– Спокойной ночи, – сонно сказал Алешка. И добавил: – Да, а квартиру-то мы заперли? – и уснул.

Глава IX

Тревожная ночь

Ледяная тишина вползла в палатку. Я лежал с открытыми глазами и вспоминал, как мы, совершенно сонные, «непроспатые», выносили вещи к подъезду, как грузились в такси, как пахло от неубранной помойки, как было холодно ранним утром, когда даже птицы еще спали в теплых гнездышках и на карнизах… Но никак не мог вспомнить, как мы запирали квартиру…

Среди ночи я понял, что родители тоже не спят. Думают, вспоминают. Один Алешка спал. Устроил нам развлечение и беззастенчиво дрыхнет! А мы страдаем…

Папа виновато сказал:

– Ключи-то у меня, в бумажнике. А вот как я запирал квартиру, совершенно не помню.

– Ну да, – холодно сказала мама. – Полнолуние не учел.

И они замолчали. И уже под утро папа решительно сказал:

– Ерунда это все. Такие вещи делаются машинально. Ведь не помнишь же ты, как выключила утюг…

Мама вскочила и стала собираться. Утешил папочка!

Он схватил ее за руку:

– Не имеет никакого смысла. Особенно, если ты действительно не выключила утюг. Здесь у нас по крайней мере есть хоть крыша над головой…

Мама вздохнула и легла.

И настало раннее утро. И папа, вздохнув, сказал, что пора идти за добычей, на рыбалку, и стал будить Алешку. Тот долго отбрыкивался, но, когда мама напугала его гречневой кашей, первым вылетел из палатки.

На улице было очень свежо. И очень сыро от обильной росы. Она даже висела на растяжках палатки голубыми каплями, в которых искрилось солнце.

Не замечая этой красоты, папа стоял у кострища и задумчиво скреб затылок:

– Кто же все-таки закрывал квартиру?

– Мама, – сказал Алешка, натягивая на ногу резиновый сапог. – Я вспомнил.

– Точно? – еще не смея радоваться, спросил папа.

– Точно-преточно, – подтвердил Алешка. – Я стоял рядом, когда она запирала дверь. Она еще попросила подержать ее сумку. А потом отдала ключи тебе…

Мама молниеносно выхватила из папиных брюк ремень. Но Лешка еще быстрее, прямо в одном сапоге, отскочил за дерево и выглядывал оттуда, как нашкодившая нахальная обезьянка.

– А утюг? – с надеждой спросил папа, придерживая штаны. – Не помнишь про утюг?

– Помню, – Алешка выглянул с другой стороны ствола, следя за мамой внимательным взглядом. – Мы в тот день его вообще не включали. Мама сказала: отглаживаться будем, когда вернемся.

Мама села на поваленное дерево и захохотала сквозь слезы, утирая их папиным ремнем.

Алешка без опаски вышел из-за дерева.

– Ну, все? – сказал он, натягивая второй сапог. – Пошли за рыбой?

Мама достала зеркальце и стала искать новые седые волосы в своей прическе и красить глаза, а мы взяли снасти и пошли на море.

Так началась на берегу Белого моря наша жизнь, полная борьбы и тревог. Потому что нам каждый день приходилось бороться за существование и потому что ни один день не обходился без приключений. И без того, чтобы мама не начинала пересчитывать седые волосы и собирать вещи, чтобы немедленно ехать домой.

Я уже не говорю о комарах, волках и бандитах. Впрочем, об этом речь впереди. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…

В тот день мы наловили полную лодку камбалы. Такая большая, плоская, скособоченная рыба. Когда мы, гордые и довольные, вывалили ее у костра, мама посмотрела на рыбу, на сковородку и сказала:

– В следующий раз такую крупную не берите. Ловите по размерам сковороды. Ясно?

Куда уж яснее. Будто мы рыбу в магазине берем…

Глава X

«Летучий голландец»

День прошел очень быстро, как-то незаметно. В хозяйственных хлопотах. Мы обустраивали лагерь, запасали дрова, чтобы они всегда были под рукой. Сделали на дереве навес и сложили на него продукты, чтобы не добрались мыши. Подобрали на берегу подходящие доски, выброшенные морем, и соорудили обеденный стол и скамейки. А папа нашел в лесу старый лосиный рог. Такой огромный и позеленевший, что из него получилось кресло.

И папа сказал:

– В этом кресле за вечерним чаем будет сидеть тот, кто особенно отличится за день.

И тогда мама сказала:

– Я уже отличилась – обед приготовила!

И мы уселись за стол. Это был обед! На первое – свежая грибная лапша с вермишелью, на второе – свежая жареная рыба, а на третье – свежезаваренный чай с иголками и свежим черничным вареньем.

После обеда папа не дал нам отдохнуть, а усадил вокруг костра и устроил инструктаж по технике безопасности.

– Первое правило: ни в лес, ни в море поодиночке не ходить. Второе: куда бы ни шел – всегда в кармане должны быть спички и нож. Третье: в трудную минуту не паниковать, подумать и действовать. Четвертое: медведю всегда уступать дорогу…

И так далее. Даже про мокрую обувь не забыл – чтоб сразу же переобувались в сухое.

– … Змей за хвосты не хватать… Алексей, что я сказал?

Алешка так заслушался, что незаметно задремал. Он вскинул голову, поморгал и повторил:

– … Да… Прямо сейчас… Обязательно… Не беспокойся…

– А конкретно? – строго настоял папа.

– Ну… Змеям уступать дорогу… Медведей за хвост не таскать… И это… Спички и нож чтоб всегда сухие…

Мама хихикнула, а папа согласился:

– По существу, верно.

На том инструктаж и завершился. Но когда мама с Алешкой взяли котелок и отошли за черникой, папа добавил специально для меня:

– Вот что, Дима… Алешку – ни на шаг одного не отпускай. А я буду маму подстраховывать. – И повторил слова участкового. – Если увидишь или услышишь что-нибудь подозрительное, сразу сообщай мне.

– Ты думаешь, – взволновался я, – эти бандиты идут по нашему следу? И не отстанут от нас?

– Не знаю. – Папа задумчиво поворошил угли в костре. – Но нужно быть готовыми к борьбе. Жаль, что у нас только одно ружье.

Во как! Раньше: не смей прикасаться к ружью, а теперь…

– Завтра будешь учиться стрелять. Для охоты, – он многозначительно посмотрел на меня. Подумал. – И вот еще что: всегда поддерживай меня, если я что-нибудь странное предложу. Понял?

Я не понял, но кивнул. Чтобы не думал, что с дураком связался. Тем более, что его мужское доверие было мне очень приятно.

Свечерело. Но было светло – белые ночи.

Вернулась мама с черникой.

– А где Алешка? – равнодушно спросил папа.

– Там, – мама кивнула в сторону моря, – на вечерний океан любуется.

Папа мне подмигнул, и я, собрав грязную посуду, пошел к морю.

Алешка сидел на большом плоском камне, еще теплом от дневного солнца. Он пристально смотрел в белую даль, где вода совсем незаметно сливалась с небом, и казалось, острова висят прямо в воздухе. Отражаясь в зеркальном море, они были похожи на круглых ежей – ощетинились острыми верхушками елей, как иголками, во все стороны, и вверх и вниз. И чайки пролетают над ними и под ними.

– Пошли домой, – сказал я, покончив с посудой. – Холодно уже.

Мы вернулись в свой лагерь, который издалека светил нам костром сквозь гущу деревьев.

Папа лежал у огня на своей любимой телогрейке. Мама наводила порядок в палатке перед сном.

Алешка привалился к папиному боку. Задумался. Потом спросил:

– А кто такой Летучий голландец? Человек? Или летчик?

Папу только спроси. Потом не остановишь.

– Корабль, – сказал он. – Таинственный.

– Я так и думал. А он старинный?

– Очень, – усмехнулся папа. – Был в давние годы такой капитан. Звали его Берент Фогт…

– Я же говорил – человек, – поправился Алешка.

– Не спеши менять мнение… И он был капитаном красивого и быстроходного корабля…

– Ну, я же говорил – «Летучий голландец». А дальше?

– И вот однажды он завершал очередное плавание. И вдруг ночью вахтенный матрос увидел в море зарево. Это горело какое-то судно. Пламя охватило уже мачты и паруса, весь такелаж…

– Такелаж? – удивился Алешка.

– Ну, так называются все снасти парусного корабля. А ты что думал?

Алешка не смутился:

– Я думал, это когда женщина лицо раскрашивает.

– Макияж, – уточнила из палатки мама.

– «Джанетта поправляла такелаж», – процитировал Алешка. – Не так, что ли?

– Откуда ты знаешь? – удивился папа.

– Мне капитан МРБ пел. Вообще-то, – признался он, – не очень приличная песня. – И сразу же переложил руль на другой курс. – А дальше?

Папа поправил очки, раскурил загасшую трубку.

– В яростном свете огня было видно, как несчастные матросы пытаются спустить на воду уже тлеющие шлюпки, как, охваченные пламенем, они бросаются в отчаянье за борт, где становятся добычей кровожадных акул… Главный закон моря…

– … Подавать гудки в тумане, я знаю, – опять врезался Алешка.

– Главный закон моря, – строго поправил его папа, – всегда идти на помощь терпящему бедствие экипажу. Даже с риском для собственного корабля и команды… Но Берент Фогт очень спешил на родину – там ждала его любимая невеста. И он приказал – добавить парусов, сам стал к штурвалу и прошел мимо гибнущих людей, которые молили его о спасении…

– Не может быть! – ахнул Алешка. – Ну ему потом за это было! – злорадно добавил.

– Было! – улыбнулся папа. – Эта древняя легенда гласит, что боги, разгневанные таким бесчеловечным поступком капитана, сурово наказали его: осудили на вечные скитания по морям. И вот уже много-много лет бродит по волнам корабль-призрак – «Летучий голландец». И никогда не может пристать к берегу. По преданию, если он встречается кому-нибудь в море, особенно если удается разглядеть стоящего за штурвалом бородатого Берента Фогта в черном плаще, то эта встреча предвещает какую-нибудь опасность.

– А невеста? – спросила мама, высунув голову из палатки и хлопая себя по лбу – комара прибила.

– А невеста? Невеста долго ждала своего жениха. Каждый день она шла на берег и часами стояла на самом краю самой высокой скалы и смотрела в даль моря – не покажутся ли знакомые паруса… И ждала, ждала – пока не окаменела от горя. Говорят, в Голландии есть на берегу такой камень – очень похожий на застывшую в вечном ожидании женщину…

– Вот это да! – сказал Алешка.

А я подумал – неспроста он затеял этот разговор. Не зря приставал к папе с расспросами. Но зачем? Вообще-то, он любит перед сном немного побояться. Чтобы крепче спать.

Папа с мамой спустились к морю – полюбоваться полной луной. Как она отражается в уснувшей воде. Как бежит от острова к берегу лунная дорожка. И как она играет бликами, когда ночной ветерок поднимает легкую рябь.

Это все папа маме наобещал. Чтобы она не сбежала раньше времени домой. Или на северный берег южного моря.

А мы с Алешкой луну смотреть не пошли. Забрались в палатку и зажгли свечу в подсвечнике, который папа очень красиво сделал из консервной банки.

Алешка долго копался в своем рюкзачке, что-то там перекладывал, перепрятывал, потом дунул на свечу, вздохнул и сказал мрачно. По секрету.

– Я этого Голландца сегодня видел.

– Где? – опешил я.

– Ну в море, где еще?

Конечно, в море. Не в миске же с лапшой.

– А что же ты папе не сказал?

Алешка убедительно хмыкнул:

– Еще чего! Ему только скажи – он тут же маме доложит. А она сразу вещи начнет собирать. – Поворочался, устроился поуютнее. И мечтательно добавил: – А я не хочу уезжать. Мне здесь нравится… Звезд полно, и в море и в небе… Зубы два дня уже не чистил… И руки не мыл.

Он зевнул так, что у него зубы лязгнули. Нечищенные два дня.

– Не спи, – я толкнул Алешку в бок. – Рассказывай. Что ты видел?

– Видел, как лодка прошла…

– Какая лодка? Парусная?

– Нет… Похожая на «Чайку»… Только без названия… А на корме Голландец этот сидел… Точно, как папа рассказывал… В черном плаще и в черной бороде… И с ним еще кто-то…

– Подумаешь, – сказал я с облегчением, – рыбаки какие-то проплыли за черникой.

– Ага, – сквозь сон пробормотал Алешка. – Рыбаки с ружьем… И исчезли как привидение… До крайнего острова дошли и пропали…

Больше я от него ничего не смог добиться.

Вот он всегда так: напугает всех, а сам уснет.

Я еще подумал, подумал – и тоже уснул. В тревоге. А они там луной любуются…

Глава XI

В поход за золотом

Утром, когда мы умывались на берегу, я спросил у папы:

– А что это за крайний остров? Там что-нибудь интересное есть?

– Да ничего особенного, – папа передал мне полотенце. – А за ним еще один остров, поменьше. Волчий называется.

Вот так! Все ясно! Они нас все-таки выследили. Если бы лодка прошла между этими островами, Алешка бы ее снова увидел. Значит, эти рыбаки с ружьем спрятались где-то там и наблюдают за нами. Выбирают удобный момент.

Отдохнули, называется.

Но папе я ничего не сказал, Алешка прав: прикажет сматывать удочки. На северный берег.

– Надо бы как-нибудь сплавать туда, на этот островок, – деловито предложил я. – Ознакомиться.

– Конечно, сплаваем, – согласился папа.

– С ружьем, – уточнил я.

– Конечно, с ружьем. Там гуси могут быть.

Вот именно. Чернобородые. В плащах…

– Когда за золотом пойдем? – поинтересовался Алешка за завтраком. – На разведку.

– Да хоть сейчас, – сказал папа, набивая трубку.

Я подумал: а как же бандиты? Ведь как только мы уйдем, они сразу же разграбят наш лагерь. А потом успокоился – зачем им наша гречка? Они лучше дождутся, когда мы самородок отыщем…

И мы стали собираться в поход.

А мама сказала, что она останется дома и приготовит хороший ужин, чтобы мы, усталые и голодные…

Но папа твердо ее перебил:

– Пойдешь с нами. Нечего от коллектива отделяться.

И я тут же добавил, вспомнив наш уговор:

– Если не пойдешь, мы тебя твоей доли лишим.

– Подумаешь, – сказала мама, которой очень хотелось, чтобы ее поуговаривали, – мне папиных жемчугов хватит.

Но тоже стала собираться. Как в театр: начала красить свой «такелаж», причесываться, свитер поменяла. А папа с усмешкой на нее поглядывал. Особенно, когда она свою вязаную шапочку набекрень сдвигала.

Наконец мы собрались и выступили в поход.

Сначала шли лесом, по компасу, на который папа все время поглядывал как на шпаргалку.

И было очень трудно. Земли здесь нет, одни камни, и деревья за них держатся из последних сил. А как задует ветер, они падают, и получается сплошной бурелом – лежат, задрав сучья и корни как рукастые чудовища, – попробуй продерись через них. Папа даже иногда топором дорогу прокладывал.

Некоторые стволы, которые уже давно упали, заросли черникой и всякими лишайниками – наступишь на него, и вся нога по колено проваливается в гнилую труху. И иногда злобно шипит внутри прогнившего ствола потревоженная гадюка. Мама при этом вздрагивает, а у Алешки глаза загораются. А папа на него бросает строгий напоминающий взгляд: змей и медведей за хвосты не таскать!

Потом, немного отдохнув, мы пошли по болоту. И стало еще труднее. Папа сказал: идти за ним по очереди, «след в след», ни на шаг не сворачивать. А никто и не собирался. Никому это болото не понравилось. За ноги хватает, чавкает, пузыри вонючие пускает. И небось дна у него нету. Изредка только попадаются кривые деревья, на которых путаными бородами висит серый мох.

Наконец болото кончилось и мы ступили на твердую землю. Вернее, на каменную подошву бескрайней скалы.

Здесь папа объявил привал, разыскал невдалеке лужицу, из которой мы набрали воды для чая, и сели его пить с сухарями и кусочками засохшего еще в поезде сыра.

– Недалеко уже, – сказал папа, отставляя пустую кружку. – Сейчас в горку поднимемся, а там рукой подать.

– А чего сидим тогда? – нетерпеливо возмутился Алешка.

– Сил набираемся, – вздохнула мама, – перед восхождением.

И с тоской по южным морям посмотрела на скалу. Она круто уходила вверх, вся из одного сплошного камня. И на ней почти ничего не росло, только в трещинах курчавился бедный неприхотливый лишайник.

Алешка сидел, прислонившись к папиному плечу, и вслух, загибая пальцы, прикидывал, на что он потратит золото. Прямо завтра. Обязательно.

– Не хватит, – безжалостно сказал папа, когда Алешка закончил свой перечень и, разглядывая по очереди сжатые кулаки (видно, жалел, что пальцев на руках всего десять), припоминал, что бы еще прикупить.

– На это все, – добавил папа, – никакого золота не хватит. И не мечтай.

Алешка с сожалением разогнул один палец.

– Ладно, – со вздохом уступил он немного, – теплоход с гудком все-таки куплю, а зажигалку тебе – в другой раз. Потерпишь. До следующего клада.

И встал решительно:

– Пошли. А то нас еще обгонят. Кепки в майках. Голландцы всякие.

Я украдкой оглянулся на болото. Там было тихо и пустынно. Только снова защебетали напуганные нами мелкие птицы.

Надеюсь, след наш затерялся. В лесной и болотной глуши.

А если нет? А если проверить?

И я наклонился и стал сдергивать с ноги сапог:

– Идите, я вас догоню – шнурок порвался.

– Ладно, – сказал папа, – поднимайся за нами на вершину, вот к той березке. Мы тебя там подождем.

И не подумал: а какие же на сапогах бывают шнурки?..

А может, подумал, да не сказал?..

Мое семейство, сопя и вздыхая, полезло в гору. Как железнодорожный состав. Папа локомотивом, маму за руку тянет, а она – Алешку.

А я еще подергал сапог для виду и шмыгнул за поваленное дерево. Улегся, высунул из-за него голову и стал наблюдать.

Сначала все было спокойно.

Потом вдруг испуганно, предупреждая друг друга об опасности, вскрикнули и замолкли птицы. Вспорхнули и разлетелись. Я еще ниже пригнул голову. Еще сильнее затаился. Даже дышать забыл.

Потом выбежала из-за дерева серая собака, оглянулась и скрылась за дальними кочками. А за ней протрусили еще две, тоже озираясь, насторожив уши и низко опустив носы.

Потом дрогнуло дальнее деревце, будто кто-то задел его плечом. И послышались тихие голоса. Ругательные. А вместе с ними – чавканье шагов по болотной жиже.

И появились вдали две фигуры, бредущие друг за другом по нашему следу. Впереди шел тот самый Филин (в кепке и майке, а на самом деле – в телогрейке и сапогах), а за ним бородатый Голландец в черном старинном плаще.

Я перевел дыхание и приготовился рвануть наверх, к папе и его надежному ружью.

И тут послышался его дальний оклик:

– Дима!

Голландец вздрогнул от неожиданности, оступился, ахнул и рухнул по пояс в трясину. Филин обернулся и бросился ему на помощь. Когда они сцепились руками и Филин стал тянуть Голландца из болота, тот уже оказался затянутым почти по грудь. За секунды.

Меня так и подмывало выскочить из укрытия, осторожно подбежать к ним и чуточку помочь Филину. Толкнуть его в спину.

Но, конечно, я не совершил этого полезного, но некрасивого поступка. Не так воспитан. Хотя он избавил бы нас от многих опасностей.

Да я бы и не успел – Филин уже вытянул Голландца на тропу вместе с его старинным плащом, который оказался старым байковым одеялом, накинутым на плечи.

Они оба стали ругаться. Соскабливать с себя вонючую болотную грязь.

– Дима! – снова послышался с горы уже встревоженный папин зов.

Бандиты резко обернулись и, не сговариваясь, скрылись в лесу.

Я подождал немного и отозвался. И полез в гору.

Папа встретил меня на полпути.

– Что случилось? – тревожно спросил он.

Я все рассказал ему.

Папа помрачнел, поправил ружье на плече.

– Ладно, разберемся. Пошли к нашим, они волнуются.

– А собаки? – спросил я. – Они чьи? Ихние?

Папа улыбнулся. Моей наивности: дитя асфальта, хвойная куропатка.

– Собаки? – переспросил он. – Откуда же здесь собаки? Это волки, Дима. Настоящие. Но сейчас они не опасны.

Ага, подумал я, сейчас совсем другие волки опасны.

И мы полезли в гору.

Глава XII

Злая ведьма Лоухи

На плоской вершине скалы, нагретой солнцем, мечтали мама и Алешка. Смотрели на море, как оно раскинулось вдали. Широкое, неподвижное, застывшее. Будто тоже лениво грелось под солнцем.

Море было такое спокойное и красивое, что не верилось, будто оно может быть грозным и суровым. Будто оно может вздыбиться холодными и пенистыми волнами и броситься на берег.

Оно было – как накрытый белой скатертью стол. И на нем тарелками и чашками расположились острова. Тоже дремали под солнцем.

Один остров мне особенно понравился. Он был похож на разрушенный веками замок.

Папа сказал, что это остров Дикой. И вроде бы на нем сохранились руины старинного монастыря. Можно будет сплавать, посмотреть.

– В руинах змеи водятся, – размечтался без меры Алешка. – Гадюки. Шипучие.

– Тебе их здесь мало? – обиделась мама.

– Здесь папа мешает, – сознался Алешка. – А то бы я их, знаешь, сколько наловил? Целую палатку!

Мама вздрогнула и побледнела. И встала:

– Пошли уж лучше за золотом.

Лешка неохотно поднялся. Он начал уставать, но уж больно ему теплоход с гудком хотелось.

Вскоре на нашем пути стали попадаться завалы красивых раздробленных камней и среди них какие-то черные плоские куски.

Папа поднял один и сказал:

– Это слюда, – и в его руках камень расслоился на тонкие прозрачные пластинки.

Алешка их тут же подобрал.

А папа опять полез на груду кварцита и стал там копаться. Наконец, довольный, спустился к нам и с гордостью протянул маме громадный булыжник. Красивый такой – желтый, с черными прожилками.

– Это что, твой обещанный жемчуг? – усмехнулась мама.

– Приглядись.

Мы пригляделись. Камень как камень. Только сбоку у него торчала какая-то темно-красная бородавка. Папа сковырнул ее кончиком ножа, и в мамину ладонь упал граненый камешек.

– Рубин, – самодовольно сказал папа.

– Он бесценный? – воспрял духом Алешка.

Мама улыбнулась и положила камешек в карман.

– Ого себе! – сказал Алешка. – Вот так страна – Белое море. Драгоценности под ногами валяются. Жемчуга! Рубины! Пошли скорей.

И вот за грудами камней мы увидели деревянные развалины. Бараки, в которых когда-то жили рабочие, объяснил папа и добавил:

– А вот там должен быть колодец. Только осторожно, к самому краю не подходить. Алешка, тебя больше всех это касается.

– Конечно, – с готовностью пообещал Алешка. – Прямо сейчас. Обязательно.

В самой верхушке скалы была круглая отвесная дыра, метров десять шириной.

Мы осторожно подошли к ее краю. Я заглянул в нее и даже отшатнулся, страшно стало. Дыра уходила далеко-далеко вниз. Стенки ее были ровные и гладкие, а на дне – черная, глубокая и неподвижная вода, в которой плавали упавшие когда-то деревья.

В стенках колодца виднелись кое-где дырки поменьше, как окна, они уходили в самую толщу скалы.

– А где золото? – нетерпеливо спросил Алешка. – Что-то не вижу.

– Где-то там, – сказал папа. – В одном из этих ходов.

– Давай спустимся, – заныл Алешка. – Давай веревку! Мы ее через этот сук перекинем и по очереди спустимся. Ты – первый. А мама нас будет вытягивать обратно. Когда золото найдем.

– Не буду я вас вытягивать, – сказала мама. – Домой пора. Мне тут не нравится.

Мне тоже, в душе согласился я. Очень мрачно. Черная мертвая вода. Гнилые деревья в ней, как громадные пауки. И дыры эти таинственные, мало ли что в них может прятаться. Никогда бы туда не полез, ни за каким золотом…

Но Алешка надулся. И намекнул, что, мол, маме золота не надо, потому что у нее уже рубин есть. И жемчуга папа обещал. Мама намек поняла и со вздохом отдала ему камешек.

– Но мы все равно туда залезем, – успокоил ее Алешка. – За чем ехали-то? В такую даль.

…В лагерь мы вернулись уже к вечеру, без приключений, не догадываясь, что они уже начались…

Алешка сразу же нырнул в палатку, прятать добычу, а мы стали помогать маме печь оладьи к чаю. Мама складывала их в миску и накрывала крышкой, чтобы не остывали. И чтобы Алешка раньше времени не таскал. Потому что он уже навестил свои сокровища и вертелся возле миски.

Можно сказать, что уже спустилась ночь, когда мы сели за стол. Папа – в кресле, потому что нашел драгоценный камень. И пока мама дожаривала последние оладьи, он опять стал рассказывать какую-то страшную легенду.

На самом жутком и интересном месте мама поставила на стол миску и подняла крышку. В воздухе появился такой запах!.. Что стало тихо-тихо.

И вдруг в этой тишине над лесом пронесся жалобный стон.

Папа схватил ружье, которое висело у него за спиной на дереве. Мама метнулась к костру и ухватила за ручку свою любимую увесистую сковородку. Я замер. А Алешка цапнул из миски оладью и запихнул в рот.

Мы испуганно смотрели друг на друга, оглядывались кругом. Но ничего не видели. Вокруг была лесная ночь.

Алешка прожевал и сказал:

– Очень есть хочется. Садитесь.

Папа отошел от костра и стал вслушиваться и вглядываться в черноту леса.

– Это Лоухи, – спокойно объяснил Алешка, снова прогулявшись пятерней по миске с оладьями. – Не опасно… Легенда…

Он не успел закончить фразу, как снова застонало что-то прямо над нами.

Папа наугад вскинул ружье:

– Кто там? Стрелять буду!

Сначала никто не ответил, а потом раздался жалобный дребезжащий голос, от которого у меня мурашки забегали:

– Милок, выручай. Погибаю. Два часа уже.

Голос раздался сверху. Мы подняли головы. На верхушке сосны сидел шебутной дед Акимыч.

Папа не сдержался и выругался. Опустил ружье.

– Погибаю, милок, – снова задребезжал дед. – Голодный…

Мама положила сковороду и сказала:

– Так спускайтесь. К нашему столу.

– Не могу, милая. Застрял навеки. Радикулит меня схватил.

– С радикулитом только по деревьям лазить, – проворчал папа. – Надо спасать деда.

– Сам залез – пусть сам и слезает, – сгоряча сказал я.

Но деда надо было снимать с дерева. А как?

Папа перекинул через сук соседнего дерева веревку и один конец дал Алешке:

– Залезай к Акимычу и обвяжи его под мышками.

– А чтой-то я полезу? – с набитым ртом возмутился Алешка.

– Малец! – завопил обиженный дед. – А тельняшку тебе кто подарил свою любимую?

– Ладно уж, – согласился Алешка. – Только она мне все равно велика.

– Подрастешь! – заверил дед. – Давай, залезай! Сил больше нет – маюсь. – И он снова жалобно застонал: – Голод одолел, однако.

Когда Алешка обвязал Акимыча вокруг пояса, мы уговорили деда расстаться с деревом. И он повис на одном конце веревки, как мешок с картошкой, а мы вчетвером держали другой конец и потихоньку его опускали.

Дед приземлился прямо возле стола.

Потирая поясницу, он сел, прислонившись к дереву, и рассказал, что с ним произошло.

Оказывается, он собрался к нам в гости и приплыл на своем «пароходе». Когда убедился, что нас в лагере нет, ничего умнее не придумал, как забраться на дерево, чтобы «пошутить, дай, думаю, попугаю вас, как заору, вы как подскочите», здесь его и схватил радикулит.

Слезть без помощи Акимыч не мог, сидел, как старый и глупый ворон на суку, да еще и проголодался. А как мама оладьи на стол поставила и «дух евойный до меня поднялся», тут он и застонал.

Деда накормили, дали ему лекарство, и он повеселел. Стал расспрашивать, как мы отдыхаем, что повидали, куда собираемся. И среди прочего посоветовал «сходить на Дикой остров, тама шибко интересно». И стал врать, что с острова идет на берег «подземельный» ход. И чего только там нету: «и шкилеты на каждом шагу, и кандалы с цепями», и всякие другие музейные редкости.

Алешка слушал его, открыв рот, так что даже ему туда комар залетел. Папа посмеивался. А мама спросила:

– Акимыч, а как у вас тут с речным жемчугом? Водится еще?

– Не найдешь, милая, – огорчил ее дед. – Речка больно грязная стала от промышленности, не выживает раковина. – Помолчал. – Но, однако, если хорошо поискать…

Мама посмотрела на папу. Папа приложил руку к сердцу: поищу, мол, милая.

Мы очень устали за день и стали собираться спать. Дед ни за что не согласился лечь в палатке, сказал, что будет лечиться на свежем воздухе. И стал командовать: меня послал на «пароход» за одеялом, а всех остальных заставил ломать ему лапник.

Не соскучишься!

Потом дед разгреб угли, разложил на них камни, а на камни начал укладывать лапник. Навалил чуть не гору, а сверху постелил свое брезентовое одеяло и завернулся в него, покряхтывая:

– Ох, хорошо, завтра буду свежий. Как всегда.

– Жареный он завтра будет, – шепнул мне Алешка, – а не свежий.

И мы полезли в палатку к маме.

– Да, милок, – вдруг спохватился дед, – а друзья-то ваши где? На рыбалке?

– Какие друзья, – удивился папа. – Нет у нас здесь никаких друзей.

– А как же? На моторке. Двое. Один еще с бородой.

– Что, что? – заинтересовался папа и посмотрел на меня.

– А как же? Подходили ко мне, еще на Лесозаводе. Интересовались – куда это вы пошли? Сказывали, что знакомцы ваши. Да вот в пути разминулись… Ну я им все обсказал. Как вас, однако, найтить. В бескрайних просторах.

Дед явно ждал признательности.

Дождался.

– Спасибо, – сказал папа таким тоном, что дед юркнул головой себе под мышку. Как птичка. – Удружил…

Оказывается, это старый… дед навел на нас бандитов. То-то они так быстро нас разыскали…

Сидел бы уж лучше на дереве! Или на печке!

Папа взял из палатки свой спальник и сказал маме, что он ляжет у костра. Давно мечтал об этом.

– Что еще за новости? – проворчала мама. – Тебя комары съедят. Не выдумывай!

Но я сразу все понял и поддержал папу.

А сам почти всю ночь не спал. Ожидал нападения…

Глава XIII

Необитаемый остров

Утром мама погнала нас за рыбой. И все ночные страхи остались позади. Я даже успокоил себя тем, что бандиты заблудились в болоте. Или волки их напугали, у них же ружье без патронов…

Правда, у папы были усталые глаза. И когда мы собрались на рыбалку, он остался в лагере, не захотел, чтобы мама была одна.

Зато Акимыч вскочил бодренький, будто и не висел вчера на сосне. И вовсе не изжаренный. И тоже собрался с нами в море.

– За треской пойдем, – сказал он решительно. – А как же! Здеся, знаешь, она какая водится!

Дед научил нас добывать в мокром песке морского червя, до которого «треска сильно охоча». И под его руководством Алешка поймал такую рыбину, что она чуть не сдернула его с лодки в воду. Дед еле успел ухватить его за подол тельняшки.

Мама обрадовалась рыбе, а дед сказал, чтобы голову и печень трески она выкинула.

– Еще чего! – пожалел Алешка свою добычу.

– Оне плохие, – объяснил дед, – нельзя их кушать.

– Почему плохие?

– Видать, вода в море не та стала, не вовсе чистая.

А папа добавил:

– И звезды гибнут. Крабов почти не осталось. Да и тюленя, наверное, мы последнего видели.

– Кто это натворил? – Алешка даже вскочил с лосиного кресла, которое занял сегодня по праву. Из-за большой рыбы. – Браконьеры?

– Да и браконьеры. Вообще – мы плохо родную природу бережем. Загрязняем.

– И что, это все, такое красивое и полезное, – Алешка развел руками, – исчезнет без следа?

– Вполне возможно, – сказал папа. – Ведь не так давно здесь в реках мы жемчуг собирали. А теперь и рек этих уже нет…

– Кончились? – выдохнул Алешка.

– А как же, – сказал Акимыч. – Лесом их гнилым завалили, они и выдохлись.

Алешка завял. Этот разговор его сильно расстроил. Ему так здесь нравилось, а, оказывается, вся эта природа под угрозой полного истребления.

– Я больше звезды собирать не буду, – тихо сказал он, – я их буду обратно в море выбрасывать, пусть живут. У меня десять штук есть, и хватит.

После завтрака Акимыч собрался домой. Папа проводил его до лодки и о чем-то с ним пошептался. Дед потряс бородой в ответ: «А как же?»

Когда он уплыл, папа сказал:

– Бродяги мы или нет? Долго мы будем сидеть на одном месте? Не наскучило?

Я-то сразу понял, что он хотел. Он хотел сменить место нашей дислокации. Чтобы снова затерялся наш след.

– Точно! – завизжал Алешка. – Поплыли на необитаемые острова! Где руины!

– Где руины – не поплыву, – сказала мама. – Я змей боюсь.

Папа подмигнул Алешке, и тот успокоился. Понял, что его любимых змей везде полно. И без руин.

И мы стали собираться.

Было даже немного грустно расставаться с этим местом. Мы как-то уже прижились к нему. Все здесь было знакомо, каждый пенек. Мы даже успели за это время тропинку к морю протоптать. Теперь-то я понимал папу.

К полудню мы погрузились в лодку и отчалили. Ветерок был хороший, ровный. Казалось, что лодка тоже радуется, что вышла в море. Она легко и плавно взбиралась на волны, мирно покачивалась на них. И скоро папин любимый берег стал оставаться все дальше позади.

А острова стали приближаться к нам.

Особенно те два, между которыми исчез «Летучий голландец». Папа правил именно туда, гусей ему захотелось…

Мы вошли в узкий пролив между островами. А за проливом был залив, с песчаными берегами, возле которых плавали сотни уток. Или тысячи.

– Прямо зоопарк, – сказал Алешка.

Утки с шумом и паникой разбегались по воде, поднимались на крыло, но далеко не улетали, вскоре снова плюхались в море и продолжали свою кормежку.

Мы высадились на Волчий остров и сразу разбрелись по нему. Здесь тоже было настоящее царство Лоухи. Кривые мшистые деревья, сцепившиеся корявыми ветвями, заросли черники, стаи куропаток, которые неожиданно, с треском, взлетали из-под ног и снова скрывались в траве.

Алешка тайком выслеживал змей, которых здесь не оказалось, мама собирала грибы, а папа неожиданно поднял стрельбу и принес к костру, который я разложил на уютной полянке, двух белых куропаток.

С водой только было плохо – одни лужи. Но мы ухитрились набрать ее и для чая, и для грибов. А куропаток папа зажарил прямо на огне.

– Хвойные, – подмигнул он Алешке, – с корочкой.

– Пригорелые, – не остался в долгу тот и похвастался: – А я медвежье логово нашел.

– Где? – насторожился папа.

– А там, – махнул рукой Алешка, – на дальнем берегу.

– Пойдем, посмотрим, – сказал мне папа, забирая ружье.

Мы пересекли островок и осторожно вышли на тот его край, который был ближе к материку. Отсюда хорошо виднелся наш прежний лагерь.

– Вот она, – сказал папа и показал мне на впадину в скале, в которой был постелен лапник. – Берлога?

Аккуратный медведь, подумал я.

– Курящий, – добавил папа, разглядывая разбросанные по камням окурки. – Странно. Непонятно.

И тут я рассказал ему про «Летучий голландец».

– Ах, вот оно что! – догадался папа. – Они отсюда наблюдали за нами. Пошли к нашим.

Мы бегом вернулись к костру.

– Кто за вами гонится? – спросила мама с испугом.

– Медведь? – спросил Алешка с надеждой в голосе.

– Змей Горыныч, – сказал я с гордостью. – От медведя мы бы не побежали.

– Ладно, ребята, – сказал папа, – нужно устраивать лагерь, ночь близится.

И мы спустились на берег, чтобы забрать наши вещи из лодки.

Но лодки у берега не было…

– Опять полнолуние не учел? – рассердилась мама, еще не понимая – что все это значит.

– Ага, – вздохнул папа, указывая на здоровенную корягу, к которой он привязывал лодку.

На этой коряге шевелился от ветра только обрезок веревки.

Не обрывок и не огрызок. Именно – обрезок.

– Ну и что все это значит? – мама уперла руки в боки. – Объяснитесь, господа!

И мы с папой все ей рассказали. Тем более, что бежать ей отсюда было невозможно. И вещи собирать тоже: «за отсутствием таковых».

К нашему удивлению (и к радости), мама отнеслась довольно спокойно к сообщению о беглых бандитах. Не вздрогнула и не побледнела. Только выругалась. В их адрес. Но вполне прилично. Ее даже не очень напугало, что мы остались «без ничего» на необитаемом острове. И это понятно, ведь рядом был папа. Совсем не такой чиновник, как в Москве. А умелый, спокойный человек, который хорошо стреляет, умеет готовить на огне добычу и устроить ночлег в лесу. И который, конечно же, не даст в обиду ее детей.

Алешка же откровенно пришел в восторг.

– Робинзоны! – заорал он на весь остров. – Будем создавать трудности! И бороться с ними. Изюм из черники сушить! Рыбой сырой питаться! Козла заведем! И бандитам покажем!

Я не совсем понял, зачем надо создавать трудности, которых нам и так хватало, зачем заводить козла и показывать его бандитам, но немного заподозрил Алешку. Уж не он ли угнал куда-нибудь лодку ради такой красивой жизни? С сухой черникой и сырой рыбой. И с козлом.

А положение наше было сложное. Я бы сказал – критическое. Хорошо еще, папа взял с собой на берег ружье и патроны. И сумку с маминой косметикой, с документами и ключами от квартиры. Правда, квартира наша стала теперь еще дальше и недоступней. Зато косметика под рукой.

И хорошо еще, что у нас были топор и посуда, все это мы успели выгрузить из лодки в первую очередь. И Алешка свой рюкзачок захватил предусмотрительно. Или подозрительно. Как бы то ни было, но в нем наверняка что-нибудь полезное найдется.

Но не было у нас нашей любимой лодки, нашей любимой палатки, нашей сменной обуви и одежды. Правда, нам повезло, что папа заставил нас перед выходом в море потеплее одеться – мы все были в свитерах и куртках. Но не было у нас никаких продуктов, только немного хлеба, чая, сахара и соли.

– Да мы богачи! – бодро сказал папа, чтобы мы не вздумали унывать. – С такими запасами мы здесь хоть целый месяц проживем.

– Еще чего! – не согласилась мама. Тоже очень бодро. – У меня губная помада кончается.

– Вот это беда, – фальшиво посочувствовал папа. – С голоду умрешь?

– Я ее ем, что ли? – возмутилась мама.

– Вместе с пищей, – уточнил Алешка. – Одна женщина за свою жизнь съедает вместе с пищей около шестнадцати тонн помады.

– Не ври! – рассердилась мама. – Что это за женщина? Ты посмотри на меня – какая я худая.

– Что не ври! В газетах писали.

– Когда это ты газеты читал? – совсем разошлась мама.

– Все, все! Не об этом речь, – вмешался папа. – Речь о том, как нам теперь жить.

– Выжить! – по существу поправил Алешка. – Раз уж мы наелись, то сейчас самое главное, как говорит капитан…

– Гудки подавать? – улыбнулась мама. – SOS?

– Дом строить, – скептически осадил ее Алешка. – Ночь на дворе.

И верно. Хоть еще и не ночь, но уже вечер. Довольно холодный.

Папа опять стал распоряжаться. Он велел нам с Алешкой не терять времени и ломать побольше лапника – на пол и крышу, как он сказал, а сам пошел искать место для дома.

На самом деле, как я сразу догадался, он хотел обыскать весь остров, чтобы убедиться, что на нем никого, кроме нас, нет.

Вернулся он довольно скоро – островок ведь крохотный – и сказал, что нашел очень уютное место неподалеку.

Мы взяли по охапке колючих еловых веток и пошли на новоселье.

Местечко и правда было очень уютное, сумел папа выбрать. Оно находилось в защищенной от ветра низинке, где лежали рядышком три больших прямоугольных камня – получилось между ними что-то вроде комнаты. Только без потолка. И без одной стены.

Для начала папа велел нам с Алешкой запихать в щели между этими камнями еловые лапы и мох, чтобы не дуло сквозняком и внутри держалось тепло. А маму послал за водой и велел ей готовить чай. А сам стал рубить сухие жерди и укладывать их сверху на камни, чтобы сделать крышу.

Мне пришлось несколько раз сбегать на прежнее место за лапником и оставшимися вещами. И я с тревогой заметил, что ветер усиливается и волны начинают взлетать на берег с шумом, плеском и мутной пеной. Быстро набежали откуда-то черные холодные облака. Утки все исчезли – попрятались. Только чайки еще метались над морем с противными злорадными криками.

– Кажется, шторм начинается, – сказал я папе. – Делай крышу покрепче, а то ветром сорвет.

– А как же! – улыбнулся папа. – Тоже у Акимыча научился.

На жердях, которые он укладывал на камни, папа оставил длинные обрубки сучьев и сейчас размещал на них лапник так, чтобы эти сучья удерживали его от порывов ветра. И чтобы дождь не пролился в нашу квартиру. Чтобы протечки не было, сказал Алешка, который настилал лапник внутри и время от времени шипел, потому что исколол об иголки все руки.

Поверх лапника папа снова положил рядами жерди потяжелее и придавил их на концах камнями.

Я тем временем развел маме костер и стал помогать папе ставить жерди с той стороны, где у нашего дома не было стенки. Мы укрепили жерди и плотно переплели их ветками, оставив узкую щель для входа.

А ветер все крепчал и стал моросить мелким дождиком. Быстро темнело и заметно холодало. Больше всего мерзли руки. И носы.

Но дом был уже готов. Надежный и уютный.

Тут пришла мама звать нас на чай. И даже ахнула от удивления:

– Ай да домик получился! Какой славный. Молодцы, ребята! С вами не пропадешь. – Но добавила с сожалением: – Вот только двери нет, задувать будет.

– Не будет, – успокоил ее папа, – после чая дверь сделаем.

– Да, – жалобно согласился Алешка. – Прямо сейчас. Конечно. Обязательно. – И показал маме красные, исколотые, все в смоле ладошки.

Мама пожалела его, обняла и повела к костру, который метался под ветром. А я опять пошел на берег за обрезком веревки для двери.

На берегу все гудело. Свистел злой ветер, бухали в камни волны, низко неслись над морем облака – будто в страхе убегали от кого-то. И чайки уже все разлетелись по укромным местам.

Я с трудом отвязал веревку замерзшими пальцами. Волны уже доставали до коряги, вертели ее и вымывали из-под нее песок.

Хорошо, что мы на берегу, а не в море, подумал я, возвращаясь к костру. Здесь, в лесу, было спокойнее, ветер заметно тише. Только шумит в верхушках деревьев, гнет и раскачивает их, доносит глухой рокот штормового моря да раздувает костер.

– Как там наш Акимыч? – озабоченно сказала мама, передавая мне кружку чая и кусок хлеба. – Добрался он до Лесозавода? Успел до шторма?

– Этот дед бедовый, – успокоил ее папа. – Он нигде не пропадет.

– Если радикулит его не схватит, – серьезно уточнил Алешка. – Где-нибудь на мачте.

После чая папа взялся ладить дверь. Распустил веревку, связал из палок прямоугольник и переплел его ветками.

– Все, – сказал он, кончив работу, – пошли спать, день был трудным.

Мы заложили костер камнями, чтобы его не разнесло ветром и чтобы утром не тратить спички, и пошли домой.

– Жалко света нет, – сказала мама, входя внутрь. – Свечи все в лодке остались.

– Не все, – буркнул Алешка, ощупью копаясь в своем рюкзачке. – Спичку зажигайте. – И протянул маме огарок свечи, который, оказывается, заботливо прибрал. Скорее всего, для освещения подземелья в поисках золота.

– Может, у тебя там еще что-нибудь полезное найдется? – улыбнулась мама, зажигая свечку.

– Губной помады нет, – лаконично огорчил он маму и, хозяйственно завязав рюкзак, уложил его под голову.

Папа приставил к щели дверь, засунув ее под сучки, и она плотно отгородила наш приют от холода и ветра.

Мы сняли куртки, уложили их вместо подушек и укрылись брезентом, который обычно стелили у костра.

– Устроились? – спросила мама. – Утеплились? – и дунула на свечку.

А папа признался довольным сонным голосом:

– Первая спокойная ночь. Комары в такой шторм не летают, а бандиты не плавают. Спокойной ночи, жена и дети.

И мне его опять немного жалко стало. Как Алешку за исколотые руки и маму за съеденную помаду. Я очень посочувствовал папе за его ответственность. Ведь он почти ни одной ночи толком не спал, нас охранял. Наш покой. А мама еще иногда на него ворчала, что он дремлет после обеда…

Я согрелся, приятно пахло свежей хвоей, рядом сопели мои родные и близкие. А враги были далеко. Надежно отрезанные от нас штормовым ветром.

Шум его за стенами дома не тревожил, а успокаивал. Моросящий дождик не проникал сквозь плотную крышу. Не пропадем, подумал я. Дом есть, пищу добудем: наловим рыбы, настреляем уток, наберем грибов и ягод…

А дальше? Как нам выбираться отсюда? Ведь никто, кроме бандитов, не знает, что мы здесь, никто нам не поможет. Скоро осень, холодная и суровая, а за ней зима. Это сейчас наш дом уютный и теплый. А когда ударят морозы? Повалит снег? Заметут метели?

А может, нас будут искать не только бандиты? Участковый, например? Или шустряк Акимыч? Или капитан МРБ со своими главными гудками?

Не пропадем, однако.

А как же?..

Глава XIV

Заблудился в диких дебрях!

Мы хорошо выспались после всех тревог. И когда проснулись, не сразу встали, повалялись и поболтали. Потому что ветер еще не совсем стих, и вылезать на холод не хотелось. Да и папа сказал, что на охоту он сейчас не пойдет, потому что вся дичь попряталась от ветра.

– А есть что будем? – рассердился Алешка.

– Грибы еще в кастрюльке остались, – сонно проворчала мама. – Принести?

– Я сам, – обрадовался Алешка и откинул дверь.

В хижине стало светло. Мы выбрались из-под брезента, привели себя в порядок и уселись вокруг закопченной кастрюли с холодными грибами, которую притащил Алешка. И ели грибы по очереди одной ложкой и кусали по очереди последний кусок хлеба.

Я заметил, что каждый из нас, несмотря на утренний голод, старается откусывать кусочки поменьше, чтобы побольше досталось остальным. И опять подумал, что мы не пропадем. С такой заботой друг о друге.

После скудного завтрака папа приложил руку ко лбу и сказал:

– Так. Что мы имеем?

И сам ответил:

– Мы имеем небольшой остров, где кормится дичь, и большое море, где плавает рыба. Чтобы добывать дичь, у нас есть ружье, а чтобы ловить рыбу, у нас…

– …Ничего нет, – вставила мама. – Ни сетей, ни удочек.

Папа рассердился, что его перебивают:

– А вот я как раз подумал, – пригрозил он, – не обрезать ли нам твои прекрасные длинные волосы, чтобы сплести из них леску?

Мама немного отодвинулась от него и тихо проворчала в сторону:

– Еще бы, из твоей-то лысины много не сплетешь.

Алешка было хихикнул, но папа и его достал:

– А ну-ка, запасливый наш, вытряхивай свой рюкзак.

– А что там такого есть? – заныл Алешка. – Ничего там такого и нет.

– Давай, давай, не жадничай. Нам сейчас любая ерунда пригодится.

У Алешки от возмущения вздыбился на макушке хохолок и изо всех сил распахнулись глаза – мол, ерунду в запасе не держим, только самое ценное. И он с оскорбленным видом вывалил на брезент все, что было в его рюкзачке. В том числе и таинственный бумажный сверток. Судя по всему, в нем была какая-то небольшая коробка. А судя по весу – что-то довольно тяжелое.

– Это что здесь? – спросил я.

– Это частная собственность, – отрезал Алешка в лучших демократических традициях и, выхватив сверток из моих рук, снова упрятал его на дно рюкзачка. Но и то, что осталось на брезенте, очень обрадовало папу. Хотя я и не разделял его восторга. На мой взгляд, самое ценное в нашем положении – это два коротеньких огарка свечи и почти полная коробка спичек, но уж никак не календарик с неприличной красоткой и колпачок от авторучки. И не камни со звездами.

Но папа выхватил жадной рукой из кучи Лешкиного барахла (прямо как кусок золота) медную монетку и две английские булавки, подумал, прикинул и, несмотря на протестующий Алешкин визг, выдернул из его рюкзачка шнуровку.

– Все, ребята, удочки у нас есть, – сказал он. – Чтоб наловили сегодня рыбы на три дня!

– Почему только на три? – с интересом спросила мама.

– Думаю, не позже чем через три дня нас выручат. Я просил Акимыча сообщить о наших делах участковому.

(Мы не знали, что «пароход» Акимыча с испорченным мотором выкинуло на скалы, а сам он, прихрамывая от своего радикулита, медленно бредет дремучим лесом со скоростью сто метров в час.)

Папа сразу же взялся за дело. Рукояткой ножа расплющил на камне монету, придал ей овальную и выпуклую форму. Потом отполировал песком, вбил в нее булавку и загнул кончик. Получилась прекрасная блесна. А из второй булавки он сделал обычный крючок. Мы распустили Алешкин шнур на отдельные нити и связали из них две лески.

Папа проводил нас на берег, показал, как ловить на блесну, посоветовал на другую удочку насаживать тельца мидий, пожелал нам «ни пера, ни чешуи» и, подбросив на плече ружье, отправился на охоту. Задумчиво проворчав при этом себе под нос: «Хотел бы я знать – зачем они украли лодку?» Я – тоже…

Весь день моросил дождь, видно, погода испортилась надолго, до следующего лета. Ветра не было, но волны тяжело накатывались на берег. Мы замерзли, но не ушли, пока не наловили рыбы.

Когда мы, холодные и голодные, вернулись в родную хижину, то сразу повеселели: наш «родовой замок» стал еще теплее и уютнее. Во-первых, папа сложил из плоских камней что-то вроде маленькой, кривобокой печки. В ней жарко рдели угли. Дым из нее поднимался вверх и просачивался сквозь лапник наружу, а в хижине оставался приятный запах от утки, которую мама жарила на своей длиннорукой антипригарной сковороде.

Во-вторых, папа отпорол от брезента одно полотнище и завесил им дверь. От этого и от раскаленной печки в хижине было очень тепло. Постель была аккуратно застелена, а около изголовья тоже лежал плоский камень, а на нем – огарок свечи и коробка спичек. Около печки торчали колышки для просушки одежды. Мы повесили на них свои куртки и с удовольствием сели поближе к огню и к утке. Тем более, что тоже пришли не с пустыми руками. Папа даже похвалил нас за улов с ноткой удивления в голосе. А мама сказала гордо: «Я и не сомневалась».

В общем и целом жизнь на необитаемом острове налаживалась. Питались мы нормально – регулярно и калорийно. В нашем рационе были белки, жиры и углеводы. И витамины. Не хватало хлебобулочных, макаронных, а также различных крупяных изделий. Но папа заставлял нас вместо гарнира есть мелко нарезанную морскую капусту, уверяя, что она очень полезна, особенно для наших растущих организмов. Не знаю. Может быть. Но я бы с удовольствием обменял бочку такой капусты на ложку манной каши, которую ненавижу с самого раннего детства.

Мне больше нравились мидии. Мы с Алешкой набирали их в кастрюлю и варили в морской воде. И папа при этом говорил маме: «Это ведь те же устрицы, деликатес даже для миллионеров». Мама вздыхала и отворачивалась. Но ела.

В один день мимо нашего острова прошел какой-то катер. Мы поздно его заметили и сколько ни прыгали на крутой скале и ни махали руками и шапками, он равнодушно прошел мимо.

Тогда папа велел сложить на этой скале кучу дров и кучу сырого мха. Чтобы в нужный момент подать сигнал бедствия дымом костра. Рядом он положил под камень гильзу с несколькими спичками и отломанной от коробки «чиркалкой».

Помощь все не шла, и у нас кончалась соль, совсем не осталось сахара. И было всего несколько патронов.

И папа решил обратиться ко мне за помощью. Оказывается, только я мог спасти нашу семью. Своих родных и близких.

– Дима, – грустно сказал он, – придется тебе отправиться за подмогой. Не боишься?

– Боюсь, – честно сказал я. – Но отправлюсь.

– Молодец.

И он подробно рассказал, как мне разыскать Биостанцию – это ближайшая населенная точка.

– Высадишься на нашем берегу. Пойдешь по компасу до болота. Там мы свернули направо, к заброшенному руднику, а ты пойдешь налево – все время длинной впадиной вроде оврага. А потом наоборот – по скалистому гребню, и выйдешь к высокой скале, похожей на башню. От нее – опять по компасу, строго на юг до самого озера. Обойдешь его левым берегом и найдешь тропу, она начинается между двух круглых валунов, не ошибешься. Тропа приведет тебя на станцию. Запомнил?

Я повторил его указания слово в слово.

– Если вдруг собьешься с пути, помни: море находится от тебя на северо-западе. Рано или поздно, но ты до него доберешься. Все ясно?

– Кроме одного: как я попаду на наш берег. Вплавь? Я ведь не морж.

– Да, в такой воде пловец не продержится и пяти минут, окоченеет.

Мы сидели с папой на берегу. Море было такое спокойное, будто никогда и не волновалось – совсем стеклянное, покрытое легкой дымкой.

– Поплывешь на плоту, – сказал папа. – Пойдем бревна искать.

Здешние берега все сплошь завалены грудами бревен, очищенных от коры и сучьев, ровных и прямых, одного размера. Папа нам объяснял, что иногда от буксируемых плотов отрывается заготовленный лес. Прибойная волна долго катает бревна по прибрежным камням, сдирая с них размокшую кору. А в шторм бревна выбрасывает далеко на берег, где обычной волне их не достать. Там они и лежат, сохнут, и морской ветерок шлифует их песком до костяного блеска.

А на этом островке выброшенных бревен почти не было. С большим трудом, исходив все берега, мы разыскали три бревна: одно длинное и два покороче.

Мы перетащили их к тому берегу, что был поближе к материку, и собрали в плот, связав какими-то переплетенными прутьями, которые папа нарезал в лесу. Под эти вязки он для прочности загнал клинья. Поперек плота уложили две доски, устроив что-то вроде мостика, чтобы мне сидеть повыше и не мокнуть.

Потом мы еще разыскали длиннющую доску, и папа вырубил из нее двухлопастное весло.

Я посмотрел на далекий берег, и мне стало холодно.

– Долго плыть, – с сомнением сказал я. – Сил не хватит.

– Поплывешь во время прилива. Тебя быстро понесет к берегу. Ты только управляй веслом. – Он помолчал. – Дима, ты уже почти взрослый. Будь разумен в пути и осторожен. Помни, что, глупо рискуя, ты можешь пострадать не только сам…

– Я понимаю, – сказал я. – Не волнуйся.

И мы вернулись в хижину собирать меня в дорогу.

Сборы были недолги. Мама положила в Лешкин рюкзак несколько кусков утки, отварную рыбу. Папа вручил мне патронную гильзу со спичками, залепленную воском, и компас.

Мы дождались прилива и пошли на берег, где лежал, ожидая меня, мой утлый плот.

Мы столкнули его на воду, и папа помог мне усесться на «мостик». Мама, чуть не плача, попросила, чтобы я не промочил ноги. И Алешка сказал на прощанье:

– Я тебе тоже хотел кое-что дать в дорогу, но передумал.

И правильно сделал. Как потом оказалось.

Когда я устроился на плоту, берег сразу отодвинулся еще дальше, стал совсем недосягаемым. Но я старался не думать об этом. Я старался думать о том, что у моих родных почти не осталось продуктов, и только на меня одна надежда.

– Счастливого плавания, – серьезно сказал папа и оттолкнул плот.

Его сразу подхватило течение и понесло вперед. То одним боком, то другим. Тогда я стал подгребать то одной, то другой лопастью и скоро приспособился. Только очень близко была вода, не то что в лодке. И она плескалась между бревен – холодная и глубокая.

Через некоторое время я обернулся. Мои родные и близкие, маленькие и чуть различимые среди камней, махали мне вслед с далекого острова. А берег, к которому я стремился, нисколько не приблизился.

И тогда я стал не просто править, но и грести – и дело пошло веселей, я даже согрелся.

На самой середине пути я вдруг с ужасом заметил, что одна из вязок плота ослабла и из-под нее стал вылезать клин. И бревна начали заметно расползаться в стороны.

Я с тоской оглянулся. Остров был уже далеко. Возвращаться не было смысла. Да я бы и не смог на неуклюжем плоту выгрести против прилива.

Тогда я вытащил весло из воды и попытался забить им клин покрепче. На какое-то время мне это удалось, а потом клин начал выползать снова. И опять пришлось забивать его веслом.

Так я и плыл: то греб изо всех сил, то колотил концом весла по упрямому клину. Потом, когда все было позади, я понял, что эта борьба с клином пошла мне на пользу – она отвлекала меня от всех других мыслей об опасности. О холодной глубине, о подводных камнях, о ветре, который мог подняться в любую минуту. О бандитах, которые могли меня встретить на берегу…

Уже недалеко от берега, усталый и злой, я так ахнул по надоевшему мне клину, что весло вылетело из моих замерзших рук. Я рванулся за ним и чуть было не опрокинул плот. Это была первая минута отчаяния. Но она быстро прошла, потому что через некоторое время мой корабль мягко вынесло приливом на песчаный берег. Случись это происшествие пораньше, не знаю, чем бы оно закончилось…

Я вышел на берег, отыскал глазами свою семью и помахал ей шапкой. Представляю, с каким облегчением они замахали мне в ответ.

И я скрылся в лесу. И осторожно и бесшумно (на всякий случай) подобрался к нашему старому лагерю. И долго лежал за кустами, чтобы убедиться, что врагов здесь нет. Да и что им здесь делать? Ведь, кроме высохшего лапника и старых углей в очаге, в лагере ничего не осталось. Да, и еще наше почетное кресло. Это уж им вообще ни к чему. Зачем козлам лосиный рог?

Я выскользнул из засады, когда почувствовал сильный голод. Еще бы: ведь морские круизы улучшают аппетит. И я уселся в кресло (заслужил это право), достал из рюкзака утиную ножку и стал ее обрабатывать.

Ножка была вкусная, но немного недосоленная – мама экономила соль. При этой мысли мне стало грустно, показалось, что мои родные и близкие очень далеко от меня и что я расстался с ними очень надолго. Тем более, что все вокруг беспощадно напоминало о них: вот дерево, за которым прятался от ремня Алешка, вот пенек, на который мама ставила свою сковородку, вот сучок, на который папа всегда вешал свое ружье…

Я почувствовал: еще чуть-чуть воспоминаний – и я расплачусь, как маленький. А ведь сейчас не время плакать – время действовать. Если я хочу снова увидеть своих родных и близких. Живыми, здоровыми и веселыми.

И я зашвырнул обглоданную кость в кусты, забросил за спину почти пустой рюкзак и вышел на «тропу войны».

Папа объяснил мне, как пользоваться компасом, и очень подробно растолковал мой путь. Поэтому вначале все шло довольно гладко. Следуя его указаниям, я к середине дня добрался до «впадины вроде оврага» и сделал привал, перекусив рыбкой и запив ее водичкой из болотца.

А потом начались неприятности. Может быть, во времена папы эта впадина и была проходимой, но сейчас она представляла собой сплошной бурелом. Труднее всего приходилось, когда поперек оврага, на его склонах, лежало мостом поваленное дерево. Опустив вниз свои частые ветви, оно перегораживало овраг, как зубья дракона.

Но я все-таки упорно преодолевал трудности, оставляя на острых сучьях клочки своей одежды.

Потом я оступился на камне и сильно ушиб ногу. Пришлось отклониться от маршрута, чтобы срезать подходящую палку. Ножик у меня был перочинный, не очень острый, и я провозился довольно долго. Потом меня напугала огромная гадюка, которая, свернувшись в кольца, грелась на теплом камне. Я чуть не наступил на нее больной ногой. Но змея вовремя зашипела, и мы бросились в разные стороны. Я – прихрамывая, она – легко скользя по камням, будто маленький черный ручеек побежал. С узором на спине.

Надо было компенсировать потерю времени. Я разглядел среди поредевших деревьев, что гребень делает заметный изгиб, и решил срезать свой путь. Экономия во времени в пространстве.

Спустившись с гребня, через короткое время я понял, что сделал глупость. Здесь, в низине, были такие густые заросли, что в ином месте и на бульдозере не прорвешься. Я обошел один завал, другой, третий… И наконец, мне показалось, что я немного отклонился от нужного направления.

Поправился по компасу. Но когда через полчаса вновь взглянул на него, он показывал… что я иду в обратном направлении. Я послушался его и вернулся назад, снова сверился с компасом… Мудрый китайский прибор опять показал, что я иду правильно, но совсем в противоположном направлении.

Я остановился и огляделся. Холодок пробежал по спине: не очень-то все вокруг было похоже на папино описание. Как говорится, ни мужика в пальто, ни пальмы в кадке. Только типичные корявые деревья кругом да мохнатые камни. И каменистый гребень куда-то исчез. И стрелка компаса упрямо показывала не на север, а совсем в другую сторону.

И понял, что сбился с пути. Это была вторая минута отчаяния.

Я растерялся. Тем более, что стало темнеть. Но папин голос твердил мне: если заблудишься и ночь застанет тебя в пути – на ночлег устраивайся засветло (восьмое правило).

Я так и сделал (утро вечера мудренее – правило номер тридцать два). Выбрал место для ночлега под задранными корнями упавшего дерева. Там была небольшая ямка, засыпанная опавшей листвой, а над ней навесом сплелись корни. Я набросал на них лапник на случай дождя, сгреб листву покучнее и накрыл ее брезентом. Потом, доев утку, забрался под него и стал стараться поскорее заснуть.

Как же! Заснешь тут. Особенно, если первый раз в жизни ночуешь один в дремучем лесу, по которому бродят волки и разбойники…

Тьма совсем сгустилась. Виднелись только на фоне бледного неба сплетенные верхушки деревьев да робко поблескивали среди них редкие звезды.

Сначала мне было холодно, а потом стало страшно.

Жуткая лесная тишина вдруг стала наполняться разными загадочными и тревожными звуками. Вот хрустнула под кем-то веточка. Вот прошелестела без ветра листва ближайшего дерева. Простучали по камням чьи-то дробные шаги. Пискнула в последний раз мышка, попавшая в зубы змеи. Совсем рядом что-то зашуршало.

Я, затаившись, широко распахнув в темноту глаза и наставив во все стороны уши, лежал в своей норе, сжимая в руке открытый перочинный нож, единственное мое оружие. Не опасное, пожалуй, даже для мышей.

В просвете между деревьями, совсем низко стала подниматься луна. Я ей даже обрадовался, но вдруг она на мгновенье исчезла… и тут же появилась вновь. Мне стало уже не страшно, а жутко, когда я понял, что это значит: кто-то большой, проходя лесом, заслонил ее. Медведь, волк, Голландец?

Ладно, подумал я, устав бояться, мое дело – лежать тихонько, не шуршать, не вздыхать, вообще – не дышать. Спать…

Последней мыслью в этот день была: как там наши? Мои родные и близкие.

А им приходилось не сладко. Если бы я знал, какое испытание им выпало, я сломя голову, через черный ночной лес, через ледяное глубокое море, через все страхи и опасности бросился бы им на помощь.

Но я не знал. Я спал, как зверек, в норке, выронив нож, засунув голову под брезент, согреваясь своим дыханием…

Глава XV

Нападение

Вечером, уложив Алешку в хижине, мама сидела у костра и пыталась починить его джинсы (у папы нашлась заколотая в шляпу иголка с ниткой). На костре шипела сковорода с рыбой – готовилась к завтраку. Папа сидел, прислонившись к дереву, и задумчиво курил трубку, набив ее последней щепоткой табака. За спиной его висело на сучке ружье.

Они думали обо мне. И так они будут волноваться и переживать до тех пор, пока не увидят меня снова – живым и относительно невредимым.

И так они обо мне задумались, что потеряли бдительность и не услышали вдали звук моторной лодки, который резко прервался за островом.

Они уже собирались спать, когда вдруг в темной чаще леса послышались шаги – наглые, решительные – и к костру вышли с двух сторон Филин в телогрейке и Голландец в одеяле. Один держал в руке какую-то тяжелую железяку вроде прута, другой берданку.

Мама уронила Алешкины штаны. Папа успел сорвать с сучка ружье и незаметно сунуть его в темноту.

– Здравствуйте, люди добрые, – с издевкой сказал Голландец, подходя к костру, пламя которого осветило его злое лицо, заросшее грязной черной бородой.

– Я извиняюсь, – заржал Филин, – это шестой вагон будет?

Голландец сбросил с плеч черное одеяло, уселся на него.

– Благодарствуйте за приглашение, – и повернулся к Филину: – Садись, Филя, откушай. Покуда хозяева угощают. Не стесняйся, не прогонят.

Они нахально уселись, сняли с огня сковородку и стали прямо руками, обжигаясь, таскать с нее рыбу в свои жадные пасти.

А ствол берданки все время был направлен на папу. И Филин, который жрал левой рукой, не выпускал из правой свою железяку.

– Что ж без маслица-то, хозяйка, жаришь? – издевался Голландец, вытирая рот грязной лапой. – Могу обидеться. – Он рыгнул и отбросил сковородку. Нашу любимую. – Слышь, мужик, – это он папе, – теперь мы откушали, а перед разговором неплохо бы и по стаканчику дернуть. Нальешь? Или нет у тебя? А табачком не угостишь? Тоже нет? – он сделал жалостное лицо, посочувствовал. – Небось, и продукты кончились, а? И лодочка уплыла? По-моему, и патрон у тебя всего один остался. – Повернулся к дружку: – Мы ведь, Филя, терпеливые с тобой, каждый его выстрел считали, да? Чтоб без шухера его взять. Что молчишь, мужик? – это опять папе. – Невежливо. Могу обидеться.

– Что вы хотите? – спросил папа.

– Во! – заржал Филя. – Это разговор. Скажи им, Костик, не таись.

– И скажу, я добрый. Но обидчивый. – Эти слова с жесткой улыбкой прозвучали угрожающе. – Сделаем так. Мы с тобой, мужик, идем за золотом. Ты его найдешь, отдашь мне. Я возвращаю тебе лодку с барахлом и отпускаю без наказания. А Филя пока побудет здесь, ребятишек твоих и бабу постережет. Чтоб их медведь не обидел…

Филин опять заржал, а папа незаметно начал подтягивать к себе ружье, а мама – сковородку.

– Что молчишь, мужик? Думаешь? Правильно. Тебе есть о чем подумать. Только не долго. Я хоть и терпеливый, но обидчивый. Филя, дровишек подбрось. А то мне его морды задумчивой не видно.

Костер, было затухший, снова ярко разгорелся, заиграл на ветках ближних деревьев, заблестел злыми искрами в глазах Голландца.

– Мужик, ты что, тупой? У тебя тут баба, детишки голодные. Сердце за них не болит? Если мы их на сковородку посадим, а?

И тут вдруг из хижины что-то выскочило – в тельняшке до пяток, в папиной шляпе на затылке и с небольшим револьвером.

– Стоять! – завизжало оно на весь остров, держа револьвер двумя руками и наводя ствол то на одного бандита, то на другого. – Руки за голову! – прямо как в боевике.

Все вскочили.

Но тут Алешка запнулся, наступив на подол тельняшки, и великоватая шляпа упала ему на нос, сведя видимость до нуля.

Однако он не растерялся… и открыл пальбу во все стороны.

Филин пригнулся, Голландец выронил ружье. Еще бы! Кто тут не растеряется, когда малый пацан жарит вслепую из револьвера – а ну как случайно пулю в лоб влепит.

Но все хорошее кончается, к сожалению, быстро – как патроны в барабане.

Голландец пришел в себя и потянулся за ружьем. А Филин бросился на папу, замахнувшись железякой. Папа отбил ее стволом ружья, которое уже было у него в руках, а прикладом врезал Филину в челюсть. Бандит рухнул.

И второй – тоже, так и не успев подхватить берданку. А мама с удивлением и грустью смотрела на отломившуюся ручку сковороды в своей руке.

– Ничего, – успокоил ее папа, – починим.

– Да, – сказал Алешка из-под шляпы. – Обязательно. Конечно. Прямо сейчас. Или завтра. Они всю рыбу сожрали?

– А ты молодец, Алеха, – похвалил его папа, вызволяя из-под шляпы. – Крутой парень. И появляешься всегда вовремя. Когда тебя не ждут.

– Да еще и босиком! – взвизгнула мама. – Сейчас же обуйся!

– Я и без штанов, – буркнул Алешка и пошел обуваться.

– А ты… Тебя… – Папа долго ничего не мог сказать маме, только смотрел на нее – так он был восхищен ее мужеством. Наконец нашелся: – Я тебя, моя родная, в жемчуга одену!

– Лучше в соболя, – засмеялась мама сквозь слезы.

В это время застонал Филин.

– Так, – сказал папа, – еще немного грязной работы.

Он выдернул у бандитов ремни из брюк и крепко связал им руки. А потом растащил подальше друг от друга. Взял ружье и подошел к лежащему на земле Филину. Тот уже пришел в себя.

– Где наша лодка? – спросил его папа.

– В шестом вагоне, – проворчал не совсем еще врубившийся Филин.

Папа безжалостно пнул его ногой в бок.

– Она там, – торопливо забормотал бандит, – она вся в целости, за Горячей скалой, знаешь ее?

Папа не ответил и пошел к Голландцу. И задал ему тот же вопрос.

Голландец молча смотрел в черное небо, будто ничего не слышал.

Папа передернул затвор ружья и ткнул его стволом в лоб.

Голландец нервно замигал глазами, но опять не ответил.

– Ты, сволочь, – спокойно сказал папа, – хотел посадить моих детей на сковородку. Я с тобой этого делать не буду – сковородку поганить не хочу. Но могу обидеться и последнего патрона не пожалею.

– За Горячей скалой, – сквозь зубы и бороду процедил Голландец.

Папа вернулся к костру. Там уже сидели в обнимку мама с Алешкой. Алешка рассказывал ей про револьвер. Оказывается, ему подарил его матрос с лесовоза «Эдит Пиаф». Он сказал, что сейчас в море полно пиратов, и такому маленькому мальчику нужно надежное средство защиты. Правда, револьвер хоть и был как настоящий, но заряжен холостыми патронами. Да ведь бандиты этого не знали. И хорошо, что Алешка так старательно прятал его от родителей – наверняка бы отобрали у ребенка опасную игрушку. И хорошо, что он передумал отдать его мне, когда я садился на плот. Неизвестно, чем бы тогда закончилась схватка с бандитами.

Папа дослушал его рассказ, отдал маме ружье и сказал: «Приглядывай за ними», а сам взял ихнюю берданку и пошел на берег.

Вернулся он скоро и сказал:

– Собирайтесь. Выходим в море. На трофейном судне.

– А с ними что? – спросила мама про бандитов.

– Утопим, – сказал Алешка спокойно. – Без них будет лучше.

– Оставим здесь, в хижине, – решил папа. – Потом их участковый заберет.

– Еще чего! – возмутился Алешка. – В хижине! Я для них, что ли, все руки исколол?..

Сборы были недолги. Собирать-то особенно нечего. Поломанная сковородка, кастрюля да топор.

Папа отстегнул ремень с берданки и содрал веревки с двери. Перегнал бандитов в хижину, из которой Алешка мстительно выкинул весь лапник, и связал им ноги.

– Эй, мужик, – сказал папе Голландец из темноты хижины, – а ты жестокий…

– Я обидчивый, – передразнил его папа.

– Оставляешь нас здесь на погибель…

– Ах, как жаль, – сказал папа.

– Право, я буду сожалеть об этом всю жизнь, – добавила мама.

– А я – нет, – непримиримо отрезал Алешка.

И папа брезгливо швырнул в хижину грязное черное одеяло. Потом закатал в брезент нехитрое семейное имущество, загасил костер и повел маму и Алешку на берег, где стояла бандитская моторка. Которую Филин угнал в Поселке. И замазал название смолой.

Быстро погрузились. Папа оттолкнулся от берега, рванул заводной шнур, мотор взревел, и лодка, послушно сделав разворот, легла курсом на Горячую скалу.

Море было спокойное, ночь – светлая: луна взошла. И настроение было бы прекрасное, если бы не тревога за Диму.

Приблизившись к берегу, папа повел лодку вдоль него, сильно сбавив обороты. Он не боялся проскочить мимо Горячей скалы – она очень приметная, далеко выступает в море огромным пузырем, – он опасался налететь на прибрежные камни. Тогда недавняя победа быстро превратилась бы в жестокое поражение.

Горячая скала была недалеко. А за ней, в маленькой спокойной бухточке, стояла на якоре наша лодка. Папа заглушил двигатель, и моторка мягко ткнулась в борт нашего родного корабля.

Все наши вещи были целы, только часть продуктов пропала – бандиты сожрали.

Родные и близкие перебрались в лодку и отдохнули до рассвета. А с первым лучом солнца вытащили бывшую «Чайку» на берег, позавтракали консервами из неприкосновенного запаса и подняли паруса.

Пошли искать и выручать Диму. Он в этом очень нуждался…

Глава XVI

Во мраке подземелья

Я уснул со страхом, а проснулся от холода. Развел костер одной спичкой – папина школа. Позавтракал остатками своих запасов. Побродил вокруг, поискал папины ориентиры. Компас вел себя как сумасшедший.

И я понял, что окончательно заблудился.

(Потом, когда мы встретились, папа объяснил, что скорее всего на стрелку компаса могла повлиять залежь какого-нибудь железняка. Если бы я не вздумал сократить путь, все было бы иначе. Хотя, кто знает, что лучше…)

Утром исчезли все ночные страхи, нога почти не болела и я вспомнил очередной папин совет: выбираться к морю. По более надежным признакам, чем капризный компас (мох на стволах деревьев, годовые кольца на пнях, форма кроны и т. д.), определил направление на северо-запад, подхватил рюкзачок и пошел к морю.

На этот раз мне повезло – часа через два я услышал крики чаек и, ободранный и усталый, вышел на берег. Присел на бревно. Вспомнил правило номер три: в трудную минуту не паниковать, собраться с мыслями и действовать.

Действовать особо было нечего. Надежда одна: что вблизи берега пройдет какое-нибудь плавсредство и окажет мне помощь. Нужно только суметь привлечь внимание его экипажа.

И я подготовился к этому. Сложил в кучу сухой плавник, навалил на него сырой мох. Прикрепил к своему посоху кусок брезента – получился флаг терпящего бедствие. Как начну им махать, так со всей акватории Белого моря сбегутся ко мне на выручку рыболовецкие боты, зверобойные шхуны и иные суда.

Отдохнув, я решил позаботиться о пропитании, так как мои запасы кончились еще утром. Папа дал мне на всякий случай леску с крючком. Я наживил его и забросил в море…

И вдруг! И вдруг!! И вдруг!!!

И вдруг из-за одного острова показался наш любимый, наш знакомый, наш дружелюбный МРБ с гудками. И с капитаном в фуражке – не то морской, не то милицейской.

Я бросил удочку, подпалил костер и, схватив флаг, стал размахивать им, будто собирался разогнать тучи. Вернее, нагнать – потому что небо было яснее ясного. И орал при этом так, что от меня шарахнулись во все стороны все чайки, что собрались вокруг при виде моей удочки.

МРБ взревел своим неподражаемым гудком, резко изменил курс и направился ко мне. Я отбросил флаг и запрыгал, как тот самый козел, которого Алешка собирался завести на острове.

Знал бы я, что меня ждет, я бы, наверное, заблеял.

Катер лег в дрейф недалеко от берега, и я, подхватив «манатки», бросился к нему по неглубокой воде – по щиколотки, по колена, по пояс…

Все. Капитан перегнулся через фальшборт, протянул мне свою крепкую и надежную руку и выдернул меня на палубу.

Я взахлеб рассказал ему о наших приключениях, о коварных бандитах. Он очень близко принял эти события к своему широкому морскому сердцу: охал, ахал, стонал, ругался, топал ногами, даже пытался сорвать с головы фуражку и хлопнуть ею о палубу.

– Все, малец, – сказал он и отдышался. – Берем курс на Лесозавод, участковый сейчас там, и мы этим негодяям покажем!

– Может, сначала, – попросил я, – снимем моих родных с острова. А то как бы они не погибли от голода.

– Правильно. Молодец. Это главное. Только по пути подберем в одном местечке канистру с соляркой. Чтобы наверняка топлива нам хватило.

Пока мы обменивались информацией и принимали решение, с меня натекла на палубу лужа морской воды. Я начал дрожать от озноба.

– Давай, малец, – трогательно позаботился обо мне капитан, – ныряй в моторный отсек, погрейся, подсушись. А я тебя потом покличу. Только воду из сапог слей.

Я так и сделал, спустился вниз и уселся возле горячего двигателя. Услышал, как капитан, верный своим морским принципам, дал оглушительный гудок – и на душе стало спокойно. Вот и все, сейчас возьмем на борт моих родных и близких, которые за это время стали мне еще роднее и ближе, отловим бандитов и спокойно догуляем наше прекрасное путешествие. А Лешка еще и золото отыщет.

Я быстро согрелся и даже подремал немного. Душа моя пела – как дизель катера, ровно и радостно.

А напрасно. Ой как напрасно…

Вскоре я почувствовал, что катер замедлил ход, и в палубном люке появилась радостная голова в фуражке.

– Живой! Молодец. Выбирайся на палубу.

Катер покачивался рядом с островом, к которому вела дорожка из торчащих на поверхности моря камней. Остров показался мне чем-то знакомым.

– Это Дикой? – спросил я капитана.

– Дикой, Дикой.

– Необитаемый?

– Очень. Сюда никто не заходит – дурная слава. Я потому тут и прячу солярку. Слышь, малец, сбегай на берег, забери канистру, она вон за тем камнем, что на зубец похож, прячется. Я-то катер не могу оставить. Сбегаешь? Главное ведь что?

– Гудки подавать?

– Главное, – капитан поднял палец, – товарищей выручать.

(Как я понял позже, он вовсе не меня имел в виду. И не мое семейство.)

Отчего же не сделать пустяковое одолжение человеку, который принимает такое активное и бескорыстное участие в спасении твоих самых родных и близких?

И я поскакал с камня на камень к берегу. Наивный козел.

Едва я ступил на него, как сзади набрал обороты двигатель, взревел издевательски гудок и… катер быстро и плавно покинул остров.

Признаться, я далеко не сразу врубился. Подумал, что капитан ищет место, чтобы подойти поближе к берегу, что он просто шутит… Пока я думал, катер уменьшился до размеров бумажной лодочки.

Сгоряча я побежал ему вслед по камням и чуть не свалился в воду. Потом, еще не остыв, наивно бросился к камню, «похожему на зубец», посмотреть на канистру с соляркой. И, наконец, до меня дошло, что наш милый капитан – сообщник бандитов. Недаром ведь участковый как-то странно отозвался о нем. А я даже не обратил на это внимания.

Тут ноги у меня подкосились, и я сел на камень.

Это была третья минута отчаянья. А дальше я их уже не считал.

Не знаю, не помню, сколько я сидел в тяжком раздумье. И сколько времени потерянно бродил по острову, спотыкаясь о разбросанные повсюду странные камни. И как я казнил себя за доверчивость, из-за которой теперь ничем не смогу помочь родителям и Алешке. Так и застынут они на берегу в ожидании моего паруса. Как в легенде о Беренте Фогте.

Да и мое положение было не лучше. На этот остров никто не заходит, он почему-то пользуется дурной славой (еще не хватало!). Рюкзак мой с куском брезента уплыл на подлом катере. Удочка осталась на берегу.

А на острове ничего нет. Кроме двух-трех засохших деревьев – одни камни. Странные какие-то. Будто развалины древнего строения. В одном месте я увидел даже что-то похожее на руины старинной башни. В другом сохранился целый кусок крепостной стены. А под ногами – всюду обломки камней, несомненно обработанных руками человека.

Но что мне эти камни? Не разжуешь. Не проглотишь. И воды – ни капли. А та, что скопилась в углублениях, соленая, морская. Видно, ее забрасывало сюда при шторме.

Я устал – от всех событий, от голода и жажды, от безнадежности, от тревоги за моих очень родных и близких. Таких далеких.

И я сел на камень и стал выкладывать все из карманов, чтобы точно знать, что у меня есть и чего у меня нету.

Чего нету – можно целую книгу написать с перечислением. А что у меня есть? Трех слов хватит. Из всего могучего и богатого русского языка. Перочинный нож, спички и крохотный свечной огарок из Алешкиных запасов, который папа заставил меня взять на случай, если придется разводить костер под дождем или просто в сырую погоду.

Спички в запаянной воском патронной гильзе и огарочек я снова засунул в карман, а нож повертел в руках и выронил.

Он со звоном упал на камень и скользнул в щель.

Ну уж нет! Этого я так не оставлю!

И я стал выворачивать камень, под которым исчез мой нож. Ободрал все ногти, но перевернул его и отодвинул.

Вот это да! Под камнем была черная дыра, из которой ощутимо дохнуло холодом. Я выворотил еще один камень, другой… Мой нож лежал на чем-то очень похожем на каменную ступень. Подобрав его, я просунул в дыру голову, но почти ничего не разглядел в темноте, кроме трех-четырех ступеней, круто уходящих куда-то вглубь.

И тут я вспомнил легенду о том, что с острова Дикого на берег идет набитый «шкилетами» подземный ход. Прямо на заброшенный рудник.

Пожалуй, это единственный выход. Если подземный ход приведет меня к колодцу, я постараюсь как-нибудь из него выбраться или найти выход. Если это не получится, буду орать изо всех сил, пока меня не услышат. День буду орать, два. Сколько надо, столько и буду орать.

Если бы вы знали, как мне не хотелось спускаться в подземелье! Мало ли что там есть. Всякие жуткие неожиданности. Да и куда приведет меня древний подземный ход? Может, он давно обвалился. Или обвалится прямо на меня от одного моего дыхания. Или если я неосторожно моргну глазами.

Я глубоко вздохнул, оглядел изо всех сил белый свет, отвалил еще один камень и стал осторожно спускаться вниз.

Ступени были неровные, камни, из которых они были сложены, шатались, пытаясь выскочить из-под ног. И чем ниже я спускался, тем холоднее становилось.

Но вот ступени кончились. Вокруг была совершенная тьма и совершенная тишина. В которой гулко билось мое сердце.

Спускался я ощупью, чтобы экономить свечку, а здесь пришлось ее зажечь. Огарок был такой крохотный, что не удержать в руке, и я наколол его на шило, которое было в моем ноже. И огляделся.

Передо мной был узкий и низкий сводчатый проход, уходящий в далекую темноту. Вблизи меня по стенам бегали дрожащие тени. Было холодно и сыро. Иногда тишину нарушал звук упавшей на камень капли.

Вернись, пока не поздно, панически прокричал мне внутренний голос.

Ну вернусь, а дальше что? Буду сидеть на острове до мучительной голодной гибели, да? Тут хоть какой-то шанс есть.

И я осторожно пошел вперед.

Но не успел я сделать и десяти шагов, как сзади что-то загрохотало, в спину ударила волна потревоженного воздуха и едва не загасила свечу.

Сначала я вздрогнул от неожиданности, а потом бросился назад…

Дырки наружу больше не было. И ступени все завалены камнями. Видимо, я что-то стронул, что веками еле держалось, и произошел обвал. Разобрать эту кучу, наверное, можно. Года за два.

Все, оставалось только идти вперед. А если и там завал?

Глава XVII

Где Дима?

Лодка медленно шла вдоль берега, в опасной к нему близости.

Весь ее экипаж во все шесть глаз разглядывал на берегу каждый кустик, каждый камень.

Время от времени папа зажимал румпель под мышкой, брал лежащее рядом ружье и стрелял вверх. (Запас патронов бандиты тоже не тронули – для их берданки они не годились.)

– Бежит! – вдруг закричал глазастый Алешка. – Вон там, за косой!

Из леса выскочил человек и помчался по берегу со страшной прытью. За ним легко и ровно мчались две серые собаки.

Папа снова схватил ружье, встал, мгновенно прицелился и выстрелил.

Передняя собака перевернулась через голову и замерла на камнях, подергивая лапами, будто все еще бежала. Вторая резко свернула, махнув хвостом, и исчезла в лесу. Будто ее и не было.

Папа направил лодку к берегу.

Человек, который только что мчался, как легкая лань, сразу захромал, схватился одной рукой за поясницу, другой – за сердце.

– Чуть не сожрали, – сказал Акимыч, подходя к лодке и переводя дыхание. – Среди лета! Вот те и природа! Хорошо стреляешь, однако. Как я. Только мне нечем. У, волчара! – погрозил он кулаком в сторону леса. – Попадись только!

Дед красочно рассказал свои приключения.

– Лодку мы тебе дадим, – сказал папа, коротко посвятив его и в наши дела. – И дуй на полном газу на станцию.

– А как же! – ответил дед. – Можа он тама давно, чай с биологами пьет. А мы его здеся ищем.

Деда усадили в лодку, накормили и направились к Горячей скале. Там спустили на воду моторку, Акимыч сел на корму и запустил двигатель.

– Не горюй, ребята, отыщем пацана. Не пропадет, – прокричал он на прощание и врубил скорость. – А как же!

…Лодка снова пошла вдоль берега. Томительно тянулось время. Безнадежно звучали над морем ружейные выстрелы…

– Корабль! – это опять закричал Алешка, показывая в сторону открытого моря.

Это был большой открытый катер, а на его борту – участковый и трое молодых парней с ружьями.

Когда он подошел вплотную, один из них притянул лодку, и папа перепрыгнул на палубу катера и о чем-то коротко переговорил с участковым.

Скоро он вернулся. В руке его был толстоствольный пистолет (ракетница) и патронташ с ракетами.

– Так, – сказал папа, – вы отправляетесь с милицией за бандитами, а я пойду по Диминому следу. Никаких возражений! – строго ответил он на Алешкино «И я с тобой!».

Мама с Алешкой перебрались на катер, а папа направил лодку к нашему прежнему лагерю, чтобы взять Димин след с самого начала.

И он шел по следу, как ищейка. Нашел место, где Дима ночевал, нашел место, где он вышел на берег, нашел брошенную удочку.

Вставил в ракетницу красную ракету и пустил ее высоко в небо. Через несколько секунд – зеленую.

И вскоре увидел вдали мчащийся катер.

Участковый сошел на берег. Папа показал ему удочку.

– Понятно, – сказал участковый.

– А бандиты? – спросил папа.

– Ушли. Кто-то снял их с острова. Ремни разрезаны, а ножа у них не было.

– Понятно, – сказал и папа.

А участковый добавил:

– Я догадываюсь, кто это сделал.

– Капитан МРБ? – спросил папа.

– Это брат Филина.

– Вот как? – задумчиво спросил папа. – Какие тут есть поблизости острова?

– Поблизости только Дикой, – сразу понял его участковый. – Пошли.

Катер взял лодку на буксир, чтобы не терять времени, и помчался к Дикому.

Все прибывшие рассыпались по острову и вскоре нашли обвалившийся вход в подземелье.

– Разбирайте, ребята, – сказал участковый парням.

Они принесли с катера подходящие железяки и взялись за работу.

Участковый оставил им свой фонарик и сказал папе:

– А мы не будем терять времени и пойдем с другого конца.

Лодку оставили у острова, а папа, мама, Алешка и участковый пошли на катере к нашему старому лагерю, чтобы оттуда поскорее добраться к колодцу.

– Вы не волнуйтесь, – сказал участковый маме. – Найдем вашего парнишку. Если надо, вертолеты поднимем.

Мама благодарно кивнула.

А участковый поставил к штурвалу Алешку. Катер вначале недовольно завилял, как пьяный, а потом послушно стал на курс.

– Молодец, – сказал участковый. – Так держать.

– А где здесь гудок? – спросил Алешка и нажал кнопку, которую ему показал милиционер.

И над морем пронесся мощный рев сирены. И почему-то всем стало легче. Мама даже улыбнулась…

Когда катер уже подходил к цели, из-за косы вылетел Акимыч на бывшей «Чайке» и едва не устроил столкновение судов на море.

Ничего хорошего дед не сообщил: Дима на станции не появлялся.

– Заблудился пацан, – обрадовал Акимыч своим выводом. – Не иначе.

Его оставили сторожить катер и лодки, а сами, захватив фонари и толстую веревку, отправились на заброшенный рудник.

Глава XVIII

Одни «шкилеты» кругом!

Подземный ход ощутимо уходил вниз. Все больше становилось сырости. Камни под ногами были скользкие, стены сочились влагой, а со сводчатого потолка непрерывно капало. Капли были соленые. В подземелье проникало море.

От одной мысли, что над головой многометровая толща воды, которая может в любую минуту продавить слабое место в кладке и хлынуть неудержимым потоком внутрь, становилось не то что холодно, а просто леденело в груди.

Огарок таял на глазах. И вдруг его отражение засверкало на чем-то черном. Это черное покрывало пол. И уходило вдаль.

Это была вода. Как я ни старался разглядеть, сколько ее впереди, мне это не удавалось. Далеко ли светит свеча?

И я пошел дальше. На мне были резиновые сапоги, но очень скоро я понял, что они коротковаты для таких условий – пол неудержимо понижался, а черная вода становилась все глубже.

Я остановился. Что там впереди? Не исключено, что вода достигнет потолка. И я сделал несколько шагов назад. И опять остановился. Посмотрел на свой несчастный огарок и понял, что на обратную дорогу его не хватит.

Отчаянье охватило меня. Которое сменилось злостью. Нет, я выберусь отсюда и найду капитана!

И я снова пошел вперед. Через некоторое время вода хлынула в мои сапоги. А потом поднялась до пояса. Сжала грудь. Но она была теплее, чем в море, застоялась.

Большое, конечно, утешение. Большая, конечно, разница – в какой воде тонуть: в ледяной или холодной.

Когда вода дошла до шеи, я поднял над головой огарок и поплыл. А что мне оставалось? На смену злости, отчаянью, страху пришло безразличие. И у меня даже не дрогнуло сердце, когда огонек на фитильке мигнул и погас.

Я машинально сложил нож и сунул его в карман. Плыть стало легче – обе руки свободны. И заблудиться нельзя: проход стал таким узким, что я все время касался плечами его стен. А головой – потолка.

Это означало самое страшное – уровень воды скоро достигнет свода, и мое путешествие по жизни закончится. В мрачном подземелье. И никто никогда меня не найдет. А мои самые родные и близкие никогда не узнают, что со мной случилось…

Я продолжал плыть – устало и безнадежно. Силы мои иссякали. Мокрая одежда сковывала движения. А сапоги я давно уже сбросил.

И вдруг моя рука наткнулась на преграду. Все, приплыл.

Тело мое мгновенно отяжелело, и я окунулся с головой, не успев даже закрыть глаза. В которых галлюцинацией мелькнул слабый свет.

Я вынырнул, отдышался и стал ощупывать преграду. И тут мои руки почувствовали под водой пустоту. Сверху был камень, а ниже – пустота.

Дверь, сообразил я. Раньше, сто лет назад, здесь была дверь. Доски ее сгнили и растворились, а отверстие осталось.

Но что за дверью? Если вода стоит там до потолка, я вынырну, упрусь головой в каменный свод, побьюсь немного в удушье и тихо опущусь на дно.

А этот свет? Показалось?

Я зажмурился, плавно опустился вниз и с надеждой раскрыл глаза – слабо-слабо, далеко-далеко что-то светилось. Как мутная луна сквозь плотные тучи.

И я решился. Вернуться мне все равно сил не хватит.

Я надышался, нырнул, нащупал верхнюю часть двери и, проплыв через нее, медленно стал всплывать, подняв руки, с ужасом ожидая, что они сейчас коснутся свода…

А вот и нет! Я ощутил сперва, что руки вышли из воды, а за ними и голова.

О, боже! Свет, впереди, далеко, слабо, но что-то светится.

Проплыв немного, я с неописуемой радостью почувствовал под ногами пол и побрел, протирая глаза, которые немилосердно щипали либо слезы радости, либо затхлая морская вода.

А ее с каждым шагом становилось все меньше и меньше.

И вот я уже шлепаю босыми ногами по сухим камням. Вот впереди какой-то поворот, а за ним – я даже зажмурился – круглое яркое пятно света.

Тут я окончательно лишился сил и рухнул на пол…

Очнулся от сильного озноба. Меня трясло так, что во рту стучали все зубы, а локти и коленки бились о камни.

Я встал, пытаясь сдержать дрожь, и медленно пошел вперед, к свету. Под ногами что-то мягко звякнуло, я присмотрелся и разглядел конец ржавой цепи. Она тянулась долго, а закончилась железным обручем, который охватывал кучу костей. Поверх костей лежал человеческий череп с дырками вместо глаз и с несколькими зубами.

Но этот «шкилет» оставил меня совершенно равнодушным – я столько натерпелся реальных страхов, что даже если бы эти кости поднялись бы вдруг во весь рост и что-нибудь завопили, я бы просто вмазал по черепу замерзшей рукой и спокойно пошел бы дальше.

Сейчас мной владело одно желание – согреться. Любым путем.

Становилось все светлее. И в этом радостном свете я увидел в стене какую-то глубокую нишу. А в ней – деревянный ящик.

Клад, лениво подумал я. Да зачем он мне нужен? Я отдал бы все сокровища мира за одно хорошее полено.

Да ведь это доски, наконец-то дошло до меня. А доски – это дрова.

Я попытался вытащить ящик из ниши – не получилось, он был очень тяжелый. Тогда я достал нож, открыл лезвие, засунул его в щель между досками, нажал – и одна доска легко отделилась от ящика. Оно и понятно – ящик, видно, лежит здесь давно, и гвозди, которыми он когда-то был сколочен, совершенно сгнили во влажном воздухе.

Надрав побольше досок, я принялся ладить костер. Выбрал доску и аккуратно расщепил ее на тонкие лучинки. Дерево было влажное, и я боялся, что мне не удастся его разжечь. Тем более, что спичек у меня оставалось немного. Штук шесть.

Я достал гильзу, аккуратно сколупнул восковую пробку, вытряхнул спички и «чиркалку» на пол. И тут меня осенила великая мысль. Отобрав несколько лучинок потоньше, я старательно натер их воском и сложил шалашиком, а на них пристроил щепочки потолще.

И, затаив дыхание, чиркнул первую спичку… А она не загорелась, противопожарная оказалась: головка ее отскочила, даже не дав хоть малой искорки.

Вторая спичка послушно вспыхнула, я дал ей разгореться, повернув головкой вниз, и осторожно поднес к самой тонкой лучинке. Она затрещала и весело, с готовностью загорелась. Ясный огонек перескочил на другую, быстро занялась третья, и получился костер.

Я осторожно стал подкладывать в него все более крупные щепки и, наконец, положил целую доску. А потом снова взялся за ящик. Когда я выломал его переднюю стенку, внутри не оказалось никаких сокровищ, а лежал обычный, какой-то неровный, булыжник почти черного цвета. С трудом я сдвинул его с места, чтобы освободить от него ящик. И сделать из ящика дрова. Они, правда, были не очень хорошие, почти гнилые. Горели неохотно, давали мало тепла. Но никогда я еще так не радовался простому костру.

Немного согревшись, я пошел дальше в поисках топлива. И действительно, мне стали попадаться обломки досок, сучья. Я таскал их к костру и наваливал в огонь.

А потом сел рядом и, подставляя то один, то другой бок, стал основательно сушиться. Костер сильно дымил, от моей одежды шел пар. Щипало глаза, першило в горле. Заболели босые ноги. Но как же я был счастлив!

Постепенно я впал в какое-то забытье, лег рядом с костром, но даже в тяжелой дреме не забывал подставлять огню то живот, то спину.

А иногда вставал, бродил по подземелью и подбирал все, что годилось для костра.

Больше мне ничего не было нужно – только тепло и покой.

Потом я крепко уснул. А когда проснулся, костер прогорел, в нем остались угли, жарко рдевшие в полумраке.

Я поднялся – почти сухой и отдохнувший. И пошел туда, где было круглое пятно света.

Оно становилось все больше и ярче. И я понял, что нахожусь в колодце. Точнее – в одном из его боковых ходов.

Сейчас я высуну из него голову и стану орать на весь белый свет, пока не доорусь до кого-нибудь.

Я так и сделал. Лег на живот у самого края, заглянул вниз, где плавали дрова, пожалел, что никак не смогу их достать, и поднял голову наверх, чтобы осуществить свое намерение – заорать так, чтобы бандиты разбежались, а добрые люди и мои родные и близкие – сбежались.

Но я не успел. Заорал кто-то другой, наверху:

– Дима!

На самом краю стояли рядышком папа, мама, Алешка и участковый.

И орали как сумасшедшие.

Потом вдруг папа и участковый куда-то исчезли, а мама и Алешка остались орать.

И я тоже стал орать в ответ на их вопросы типа: что, где, когда? И как я себя чувствую?

Но в самый разгар нашего ора снова появились участковый и папа, и настала тишина. И сверху стала спускаться толстая веревка с привязанной на конце палкой, вроде цирковой трапеции.

Она спустилась и повисла перед моим носом.

– Садись на палку, – крикнул папа, – и держись покрепче.

Я поймал ее, втянул в отверстие, сел на нее верхом и вцепился в веревку. И крикнул:

– Вира помалу!

Веревка натянулась, и я повис над пропастью. Не хватало еще сорваться напоследок. После всех испытаний.

Веревка, перекинутая наверху через здоровый сук, медленно и осторожно поползла вверх. Я сидел на палке и видел над собой крайне заинтересованные лица. А вниз не смотрел. Как же – семиэтажный дом.

У самого края колодца меня подхватили сильные руки, рванули наверх и поставили на ноги.

И тут все набросились на меня и стали душить и ломать ребра в своих объятиях.

Это тоже было опасно.

И на меня сыпались вопросы. Но я врубился только на Лешкином:

– Золото нашел? Делим по-честному.

И все захохотали. Только мама заплакала. Очень логично. По-женски.

Потом мы сели вокруг костра, папа отдал мне свои сапоги. И меня стали кормить и опять расспрашивать. Но сначала я от души напился – выдул целую флягу воды.

И стал рассказывать.

Когда я рассказывал про подводную дверь, Алешка вдруг сказал:

– Дим, ты чем-то белым голову испачкал.

Мама пригляделась, ахнула и прижала меня к себе, а папа и участковый переглянулись.

И участковый тихонько сказал папе:

– Когда я его задержу, то сначала набью ему морду. Пусть меня разжалуют.

Забегая вперед, скажу, что через несколько дней эта седая прядь бесследно исчезла.

Но появилась у мамы. Навсегда…

Глава XIX

Золото!

После еды и разговоров меня неудержимо повалило в сон. Мне соорудили постель, укрыли куртками – и как же сладко я заснул. Я, наверное, даже в самом раннем детстве так хорошо и спокойно не спал.

Когда я проснулся, уже стемнело. Посоветовавшись, папа и участковый решили переночевать здесь. Папа вместе с участковым соорудили шалаш, а мама приготовила ужин.

За ужином я продолжил свой рассказ.

– Постой, постой, – перебил меня участковый, – что за камень?

Я показал руками: вот такой.

– Я его еле сдвинул с места. Тяжелый, как железный.

Папа с участковым опять переглянулись. И больше меня не перебивали. Только, когда я стал рассказывать, как меня вытаскивали из колодца, все засмеялись…

Луна уже поднялась над лесом, а мы все сидели. Теперь Алешка рассказывал, как он разделался с бандитами и как им удалось удрать.

– Ничего, – сказал участковый, – завтра я их возьму. Как миленьких. Все море обойду, а достану.

Потом мы забрались в шалаш и улеглись спать. А Лешка успел мне шепнуть:

– Давай не проспим. Они завтра хотят зачем-то в колодец лезть. И мы с ними.

– Я не полезу, – твердо сказал я. – Ни за какие деньги. Ни за золото, ни за брильянты. Я лучше просплю…

Но не проспал. Проснулся я от того, что рядом с шалашом громким шепотом спорили папа и участковый дядя Андрей.

– Полезу я, – сказал участковый, – как представитель власти.

– Нет я, – не согласился папа, – ты должен охранять моих людей…

Я не дослушал и опять уснул. Но ненадолго, Лешка меня растолкал:

– Пошли скорей, самое интересное проспишь. Начинается. Сейчас кто-нибудь в колодец шлепнется.

И мы пошли к колодцу. У его края стояли наши взрослые и опять спорили:

– Нет – я, – стучал себя в грудь участковый.

– А вот и я, – наступал на него папа.

– Никто не полезет, – сказала мама. – Хватит с нас подземелий.

Мы подошли поближе. Оказывается, они уже поработали: ввязали в веревку палки – получилось что-то вроде лестницы, – опустили ее в колодец, а верхний конец накрепко привязали к стволу дерева. На нижнем конце веревки болталась толстая короткая доска – как полочка.

– Боишься, что тебя в долю не возьмем? – кричал папа. – Возьмем. По-честному.

– Нужна мне твоя доля, стыдись!

Тут мама бросилась к колодцу и успела перехватить Алешку, который уже вцепился в лестницу.

Папа и дядя Андрей бросились к ней на помощь.

– Ну, семейка, – выдохнул участковый. – Лезь, – сказал он папе. – С вами не совладаешь.

И папа полез. Мы все легли на край колодца и свесили головы. Папа переступал со ступеньки на ступеньку босыми ногами, веревка дрожала и моталась, а дядя Андрей вцепился в нее и старался, чтобы она не очень раскачивалась.

Вот папа добрался до места, оттолкнулся ногой от стенки колодца и, когда его понесло обратно, выпустил веревку и влетел в дыру.

Его долго не было. Наконец, из дыры высунулась его рука, поймала полочку и втянула ее внутрь.

Через некоторое время она появилась, а на ней лежал мой булыжник.

Папа махнул рукой – дядя Андрей начал вытягивать лестницу, а мы стали ему помогать.

Как только полочка поравнялась с краем колодца, он ухватил камень, поднатужился и сбросил его на землю. И тут же снова спустил лестницу.

Алешка подошел к камню, пнул его ногой и хмыкнул. Я его понял: надо было так стараться, вон кругом таких камней – хоть в грузовик набирай.

Папа поднялся наверх, и они сели на корточки, стали рассматривать камень. Папа вынул из чехла нож и царапнул его. На камне блеснула ярко-желтая полоска.

– Вот это да! – сказал дядя Андрей.

Папа поскреб бороду:

– Пожалуй, не только Лешке на пароход хватит, но и нам с тобой по зажигалке достанется.

– Что это вы говорите? – подозрительно спросил Алешка.

– Это золото, – просто сказал папа, вставая и убирая нож.

И вдруг раздался оглушительный треск. И с дерева грохнулось что-то тяжелое. Охнуло, встало на четвереньки, выпрямилось и бросилось в лес.

– Стой! – грозно закричал участковый и бросился в погоню, на бегу расстегивая кобуру и вытаскивая пистолет. – Стой! Стрелять буду!

В ответ – только оголтелый треск сучьев под ногами.

Дядя Андрей, как лось, вломился в чащу, и там загремели выстрелы. Вскоре он вернулся, разочарованный. И, тяжело дыша, хмуро сообщил:

– Ушел… Филин… Бегает, как заяц… И, как волк, каждую тропку тут знает.

– Это плохо, – сказал папа.

– Чего ж хорошего, – согласился дядя Андрей. – Давайте собираться. Путь неблизкий да опасный. – Кивнул на самородок: – Как мы его потащим?

– Волокушу сделаем, – сказал папа. – Или носилки.

– Носилки нельзя. Один из нас должен быть свободен. Для охраны. Ради этого золота они на любую крайность пойдут.

– У нас два ружья и пистолет, – многозначительно сказал папа.

Они как-то по-особому переглянулись, и дядя Андрей, посмотрев на меня, кивнул папе.

– Дима, держи, – и папа протянул мне трофейную берданку. – Вводим тебя в состав группы охраны, – он улыбнулся.

Вот это да!

Я схватил ружье, как пьяница бутылку. Передернул затвор и поставил на предохранитель. Дядя Андрей, внимательно наблюдая за моими действиями, снова одобрительно кивнул.

Потом они закатили самородок в рюкзак, уложили его на две жерди и привязали к ним, а на других концах сделали лямку из веревки.

– Вроде все, – папа оглядел стоянку.

– Нет, не все, – сказал дядя Андрей. – Босиком пойдешь? Надо опорки тебе сладить.

Они надрали бересты, папа обернул ею ноги поверх носков и обвязал веревками. И стал хвалиться своей новой обувью.

Первой не выдержала мама и незаметно улыбнулась. А дядя Андрей откровенно захохотал, согнувшись и хлопая себя по коленям.

Не смеялись только мы с Алешкой. Я тактично сдержался, потому что на мне были папины сапоги, а Лешка просто остолбенел. Он не сводил с этих опорок глаз и, по-моему, даже их побаивался.

– Все, – отсмеявшись, сказал дядя Андрей. – Пора в путь. Всем быть до предела внимательными, особо не рассредоточиваться, держаться в пределах зрительной и слуховой связи. Порядок следования определяет старший по званию.

– Спасибо за доверие, – гордо сказал папа.

– А при чем здесь ты? – удивился дядя Андрей. – Я – капитан милиции. А ты кто такой?

– Я – капитан запаса! Будем голосовать?

Дядя Андрей посмотрел на нас, не сомневаясь, видимо, за кого мы отдадим свои голоса, и безнадежно махнул рукой.

И мы вышли в путь. Так и не договорившись, кто у нас старший по званию. А порядок следования определился сам собой.

Вначале впереди шел папа, поглядывая по сторонам, с ружьем наперевес. За ним – Алешка, не отрывая глаз от его ног. За Алешкой пыхтел участковый, впряженный в волокушу. А потом мы с мамой.

Конвой сопровождения золотого запаса получился внушительный. Все с оружием, даже Алешка повесил на пояс свой револьвер. Только у мамы оружия не было, оно поломалось в бою при непосредственном контакте с головой противника.

Мы шли ровно, быстро, без привалов. Только папа с дядей Андреем время от времени менялись обязанностями. И тогда дядя Андрей шел впереди, поглядывая по сторонам, положив руку на клапан кобуры. А папа пыхтел сзади.

А я, сжимая ружье, заряженное дробовым патроном, мечтал только об одном: чтобы где-нибудь в кустах мелькнула капитанская задница. Не сомневайтесь – рука моя не дрогнула бы.

(Но я, конечно, не догадывался, что мой капитан в составе преступной группировки Голландца идет по нашему следу на «расстоянии слуховой и зрительной связи». И более того, участвует в разработке операции по нападению на наш отряд с целью захвата золотого самородка. Представляющего для бандитов огромную ценность.

– Главное, – сказал капитан, – мента отвлечь. В лес заманить.

– Вот ты и сделаешь. Ты у нас артист, гудеть умеешь.

– Придумал. Орать начну, на помощь звать – он прибежит…

– Подумай лучше, – отрезал Голландец, – твое дело. Но чтоб, как мента в лес уведешь, сразу к нам. Сделаешь пацана с ружьем, а я – папашку. Вот два ствола и есть. Мент обратно прибежит, его положим – тут и третий будет. А ты, Филя, золото берешь – и в чащу.

– Сделаю! – заверил Филя. – Унесу!

– Унесу… Простоват ты, Филя, ох, простоват. На дерево влезть догадался, а мента в колодец свалить ума не хватило. Ведь на самом краю стоял. Такой момент упустил. Смотри, сейчас не ошибись: обижусь.

– Возьмем золото, а дальше что? – спросил капитан.

– Дальше-то просто. Катер есть, лодка есть, харчишки заберем – и за кордон. Поймаем лесовоз попутный – и в дамках. А уж за кордоном, с пудом золота…

– Поболе будет, – сказал Филя. – Я видел, как они его тягали…

– Все, – перебил его Голландец, – начали).

Мы шли себе и шли. Болтали по дороге, несмотря на строгости участкового, который все время напоминал нам о бдительности. Он почти был уверен в предстоящей попытке бандитов отбить золото. Даже кобуру расстегнул.

Но Алешка оказался бдительнее всех, несмотря на то что его внимание отвлекали чудовищные папины опорки.

– Дятел стучит, – сказал Алешка.

– Нет здесь дятлов, – машинально поправил его папа. – Не водятся.

А дядя Андрей вдруг прислушался. И мы тоже, глядя на него.

Дятел стучал как-то странно. И что-то знакомое почудилось мне в этом однообразно повторяющемся стуке. SOS! – вот это что. Сигнал бедствия. Услышав который, все честные люди должны спешить на помощь.

Мы остановились. Переглянулись.

– Ловушка? – спросил папа.

– А если нет? – спросил дядя Андрей. – Если они напали в лесу на мирных людей? Или что-то еще случилось? – И он принял ошибочное решение: – Занимайте оборону, а я посмотрю. Сигнал – два выстрела подряд. – И, бросив волокушу, дядя Андрей исчез в лесу. Профессионально – ни одна веточка за ним не дрогнула, ни один сучок под ногой не треснул.

Сперва мы послушно окружили золото, выставив ружья, и долго ждали сигнала. А потом расслабились, и оборона наша непростительно расползлась. Особенно в лице мамы и Алешки, в буквальном смысле. Они стали клевать чернику и все больше удалялись от нас. Я, честно говоря, тоже соблазнился ягодами и, забросив ружье за спину, нагнулся над кустом. Только папа остался на посту.

И тут в лесу раздались два выстрела – сигнал тревоги. Это дядя Андрей о чем-то предупреждал нас. О чем – ясно стало в ту же секунду, когда на нас с трех сторон ринулись из чащи бандиты.

Капитан, размахивая дубинкой, бросился на меня. Я стал лихорадочно сдергивать ружье, оглянулся и увидел, что на папу напал Голландец, тоже с дубинкой в руках.

Дальше все произошло в одно мгновение. Папа не стал стрелять, а бросил свое ружье под ноги Голландцу, будто сдавал оружие без боя.

Этот дурак Голландец выпустил дубинку и, нагнувшись, жадно схватил ружье. В тот же момент ему на голову обрушилось его бывшее оружие в папиной руке. И почти в тот же момент раздался папин выстрел, который расщепил и вырвал дубинку из руки капитана.

Филя же, не обращая внимания на происходящее, подхватил оглобли волокуши и, как конь в упряжке, помчался в лес.

На самом его пути встал из-за черничного куста Алешка и, показывая ему под ноги, в ужасе завизжал:

– Змея!

Филя, как ужаленный, подскочил на месте, бросил оглобли и отпрыгнул в сторону.

Явление третье: те же и участковый инспектор дядя Андрей. Он вылетел из леса, как камень из рогатки. Врезал капитану ногой в пах, снова уложил приподнявшегося было Голландца и бросился к Алешке:

– Она не укусила тебя? – встревоженно спросил он.

– Кто? – невинно хлопнул Алеша глазками.

– Змея!

– Какая змея? – хитренько улыбнулся мой младший братец. – Никакой змеи не было.

– Молодец, – восхитился дядя Андрей и вернулся к своим обязанностям.

Но задерживать было некого – все участники неудавшегося нападения снова исчезли в лесу – зализывать раны и строить новые козни.

Папа подбежал к маме:

– Испугалась?

– Что ты! – сказала мама. – Так интересно было. Да я уже и привыкла.

– Ну семейка, – покрутил головой дядя Андрей, впрягаясь в волокушу.

И мы пошли дальше.

Дядя Андрей провел нас более коротким путем, и к середине дня мы вышли к морю.

Все наши корабли спокойно стояли на рейде рядышком, борт о борт. Охрана судов в лице Акимыча беззаботно дрыхла в катере на сиденье, укрывшись с головой милицейским полушубком.

– Шкилетов-то много видал? – спросил дед меня, когда его разбудили.

– Одного, – сказал я.

– О! Что я говорил? Боязно было?

– Не очень, – ответил я. – Он на цепи сидел.

– То-то! – откомментировал дед. – А как же!

Поговорили, в общем. Глубоко и содержательно.

После обеда мы погрузились, и наша боевая флотилия взяла курс на Дикой.

Когда мы туда пришли, парни все еще разбирали завал, пол-острова загромоздили камнями.

– Отбой воздушной тревоги! – пошутил дядя Андрей. – Всем по чарке водки жалую.

Парни окружили меня, стали расспрашивать, один даже попытался погладить меня по голове, но я увернулся. А потом вдруг все разом смолкли. Потому что к нам подошел папа… в новой обуви. Которая немного поистрепалась в дороге. И мне показалось, что теперь у всех троих парней возникло безотчетное желание погладить по голове не меня, а папу.

Один из них не выдержал, горько заплакал и стал разуваться. Другой остановил его, сбегал к катеру и разыскал под сиденьем пару запасных сапог.

Когда папа благодарно переобулся, Алешка опасливо собрал все остатки опорок и сбросил их в яму на месте раскопок.

А я к этой яме вообще не подходил. Меня даже тошнило от воспоминаний.

– Что ж, – сказал дядя Андрей, – пора прощаться.

– А как же! – встрял неугомонный дед Акимыч. – Меня моя Лоухи уж заждалась.

– Чтобы ухи надрать, – прошептал Алешка в сторону.

– Берданку я вам пока оставлю, – сказал участковый, – потом сдадите. А лодку «Чайку» заберу, обрадую владельца.

– А как же! – снова влез дед. – Она моего «Богатыря» на буксир возьмет.

– Сдам золото, – продолжил участковый, – и вернусь сюда, пиратов отлавливать. Они далеко не уйдут, солярки им надолго не хватит.

– А я, пожалуй, с вами схожу, – сказала мама и взяла папин рюкзак из-под золота. – Нам продукты нужны. Хлеба давно ни крошки, мука подмокла и гречка кончается.

– А как же! – поторопился Акимыч. – Бабка пирогов напечет – мужиков своих побалуешь.

Удачный сегодня день, подумал я, и золото нашли, и гречка кончилась.

Дядя Андрей еще о чем-то пошептался с папой, составил какую-то бумагу о найденном кладе и велел всем на ней расписаться. И мы пожали друг другу руки и разошлись по своим судам.

Катер (с самородком и мамой) в сопровождении «Чайки» взял курс на Лесозавод, а наша лодка – к месту прежней дислокации.

Когда мы поставили палатку, разожгли костер и уселись вокруг него, я понял, что наконец-то вернулся домой…

Глава XX

За жемчугом

Утром на море пал туман – белый, густой, как сметана, – хоть ложкой набирай.

И мы полдня провели в лагере – пили чай и болтали у костра.

А перед обедом Алешка отправился на море – форт строить, как он объяснил. Чтобы пираты на МРБ к нам не сунулись.

Его долго не было, и я пошел посмотреть, чем он так увлекся. Оказывается, он уже наполовину сложил на берегу внушительную каменную стену. Алешка тут же стал мне указывать, какой камень куда положить, и, когда папа позвал нас обедать, вдоль линии моря возвышался «форт» с тремя бойницами.

– Здесь, – сказал Алешка, указывая на крайние амбразуры, – разместим по одному ружью…

– А в средней? – спросил я.

– В средней? – он задумчиво посмотрел на меня, прикидывая, стоит ли открывать мне свою тайну. – В средней будет секретное оружие.

– Какое? Твой револьвер, что ли?

– Бомбомет, – кратко отделался он и больше не сказал на эту тему ни слова…

– Так, – сказал папа за обедом. – Золото мы добыли, драгоценный камень у Алешки есть. Не сходить ли нам за жемчугом, чтобы маму порадовать?

– Лучше сковородку ей почини, – практично посоветовал Алешка. – Она очень рада будет.

– Успею, – отмахнулся папа. – Пошли на корабль. Здесь недалеко есть речка, может, там еще водятся раковины, посмотрим.

Мы взяли ружья, сумку для жемчуга, фляжку с водой и вышли в море.

Туман к этому времени рассеялся, стоял над морем хороший ровный ветер, и мы быстро дошли до места.

Это было еще то местечко! Я уже многое здесь повидал – на море, на земле и даже под землей, – но такая красота и во сне не приснится.

Во-первых, посреди моря торчала тоненькая острая скала – как кончик карандаша. Чертов палец называется.

– Во налетишь на такую! – испугался Алешка. – Одни дребезги останутся.

– Не налетишь, – сказал папа. – Он даже во время самого сильного прилива из воды торчит.

А во-вторых, в высоченной береговой скале была узкая щель, и папа, убрав парус, провел в нее лодку на веслах. И мы очутились будто в огромном молочном бидоне. Вокруг нас вздымались высоко вверх отвесные скалы. В одном месте в них словно какой-то неумелый великан пытался вырубить лестницу. Но очень неаккуратно – тяп-ляп, ступени получились кривые, разных размеров и форм.

– Раньше сюда впадала река, – сказал папа. – Здесь был красивейший водопад. И водилась прекрасная рыба, даже форель.

А сейчас по этим ступеням сочилась тоненькая одинокая струйка воды. И было сумрачно, как вечером, – только над головой сиял круглый кусок неба, ограниченный краями скал и деревьями, которые неизвестно зачем туда забрались.

Мы забросили якорь на одну из ступенек и сами перебрались на нее, начали карабкаться по «лестнице».

Высота была огромная, мы даже два раза отдыхали, пока добрались до верха. А когда глянули вниз, – дружно ахнули: так далеко-далеко легкой щепочкой лежала на синем пятне воды наша лодка.

Потом мы пошли вдоль берега бывшей речки, которая превратилась в чуть заметный ручеек, искали место поглубже. И нашли – там, где ему преградил путь завал из камней, вроде плотины, ручеек разлился довольно широко, и глубина была подходящая – папе почти до колен.

Он подтянул сапоги и долго бродил по воде, собирая раковины в сумку. Потом вывалил добычу на камень и стал осторожно вскрывать раковины ножом и выбрасывать их обратно в воду.

– Есть! – вдруг радостно воскликнул папа. – Жемчужина!

Мы склонились над его ладонью, в которой лежал небольшой круглый серенький камешек.

– Драгоценный? – с сомнением в голосе спросил Алешка.

– Не очень, – признался папа. – Но мама будет рада. – И честно добавил: – Наверное.

И стал оправдываться:

– Когда мы здесь путешествовали с друзьями, река была глубокая, и в ней было полно раковин. Я нырял за ними – я хорошо ныряю – и набрал целую горсть жемчуга.

– И где же он? – спросил Алешка.

Папа развел руками:

– Раздарил.

– Девушкам, небось? – беспощадно уточнил Алешка.

– Но я же еще не встретил тогда вашу маму, – виновато пояснил папа.

Он бережно убрал жемчужину в карман рубашки, и мы, несколько разочарованные, пошли обратно. Не зная еще, что потеряли гораздо больше, чем нашли…

Лодки нашей на дне «бидона» не было.

– Опять угнали, – вздохнул папа.

– Не совсем, – сказал глазастый Алешка. – Мачта осталась. Немножко.

Он был прав. Приглядевшись, мы увидели, что от нашей лодки остался только кончик мачты, застенчиво торчащий над водой.

– Затонула, – вздохнул папа.

– Полнолуние не учел? – маминым тоном спросил Алешка.

– Не думаю, – папа неуверенно потеребил бороду. – При чем здесь луна?

– Ныряй теперь. Ты же хорошо ныряешь.

– Прямо отсюда? – спросил бедный папочка.

А мы на всякий случай ухватили его за куртку.

– Ну, погоди, – сквозь зубы прошипел Алешка. – Я тебе такой гудок устрою!

– Кому? – спросил папа.

– Вон кому, – и Алешка протянул руку в сторону моря, где за дальний остров прятался пиратский МРБ. – Еще и рюкзак мой не отдает!

– Что будем делать? – спросил я.

– Домой надо идти, – сказал папа. – А то мама вернется, а нас нет. С ума сойдет. А уж потом будем думать, как нам лодку выручать.

– Это ерунда, – сказал Алешка. – Я уже придумал. Нам полнолуние поможет. – И не стал ничего объяснять.

– Ладно, – вздохнул папа, – пошли устраивать ночлег – завтра рано утром пойдем домой.

Мы уже так освоились в этой бродяжьей жизни, что для нас ничего не стоило устроить ночлег из ничего. Как лесные ежики, мы могли свернуться клубочком и прекрасно устроиться до утра под сенью подходящего кустика.

Мы так и сделали. Быстро нашли подходящее поваленное дерево, опершееся комлем на пенек, обломали с него лишние сучья и навалили лапник – получился шалаш, где после ужина мы отлично разместились на подстилке из еловых лап.

По совету папы, мы подобрали ноги к животу, втянули руки в рукава и сунули их подмышки. Согрелись и почувствовали холод только под утро, когда уже все равно пора было вставать.

Вернувшись в лагерь, мы дождались маму, которую доставил на своем «Богатыре» Акимыч, и сели пировать.

Мама привезла хлеб, колбасу, масло, конфеты, один огромный пирог с рыбой и много маленьких пирогов с черникой. И свежую губную помаду.

За столом мы рассказали ей о новом приключении.

– Ни на минутку вас нельзя оставить, – сказала мама. – Обязательно что-нибудь натворите.

– А как же! – Акимыч проглотил мешавший ему высказаться кусок колбасы. – Все потому ваш корабель тонет, что названия ему нет. Нельзя в море выходить без имени. Сколько раз вам говорить?

– Поднимем, – сказал Алешка, – чего проще. Я все продумал.

– Ну-ка, – попросил папа, – поделись с нами.

– Пожалуйста. – Алешка пренебрежительно дернул плечом, будто он всю жизнь только и делал, что поднимал со дна моря затонувшие корабли. – Только за это ты отдашь мне лямки от своего рюкзака.

– Лямки для этого дела, пожалуй, коротковаты будут, – задумался папа.

– Лямки мне для другого дела нужны. Для секретного. Рассказывать? Про полнолуние?

И он рассказал:

– Строим большой плот. С дыркой посередине. Чтобы он был вроде рамки. Так? Так. Устанавливаем плот над лодкой и опускаем с него веревки в воду. Во время отлива. Ты ныряешь, – это он папе дал задание, – и привязываешь веревки к лодке. Это понятно? Понятно. Потом веревки туго-туго натягиваем и привязываем к плоту…

– Дальше, – поторопил его папа, начиная, видимо, догадываться о сути разработанного Алехой метода.

– Вот и все, – Алешка опять пожал плечами. Что тут, мол, непонятного? И начал отстегивать лямки от рюкзака.

– Нет уж, ты расскажи все до конца, – попросила мама. – Тогда я тебе и свои лямки отдам.

– Твои не годятся. Мне прорезиненные нужны. А ты мне свою старую помаду отдашь… Ну ладно, раз уж вы такие недогадливые… Дальше начинается прилив. Вода поднимает плот все выше. А он отрывает лодку от дна и тоже ее поднимает. Теперь-то понятно? – безнадежно спросил он.

– Нет, – призналась мама.

Алешка аж зашипел от возмущения:

– Ладно уж, объясню. Как прилив поднялся, мы подгоняем плот к берегу, пока лодка снова не станет на дно. Поняли?

– Ну да, – сказал папа, – уже на меньшей глубине.

– Дошло наконец-то! Теперь мы снова натягиваем веревки во время отлива. И все сначала – пока лодка не окажется в дырке плота, между бревен…

– Браво, – сказала мама. – Я все поняла. Мы вычерпываем воду из лодки…

– Сначала заделываем пробоину, – перебил папа. – Не зря же она затонула.

А мама торжественно встала с кресла, в которое ее усадили за все вкусности, что она привезла, и красивым жестом уступила его Алешке.

Тот воспринял оказанные ему почет и уважение должным образом и ухватил еще кусок пирога.

– Только я с вами этой ерундой заниматься не буду, – сказал он с набитым ртом. – Сами справитесь, я вам все объяснил. А у меня дела поважнее. Нужно форт достроить и бомбомет в нем установить…

Глава XXI

Браконьер

Подробно рассказывать о том, как мы спасали лодку, я не буду. Лешка уже все объяснил. Остановлюсь только на некоторых характерных эпизодах. И еще одном приключении.

Сперва мы с папой дедовым «Богатырем» отбуксировали к Чертову пальцу и затащили в «бидон» подходящие бревна. Связали из них плот в виде рамы, используя веревку, которой вытаскивали из колодца меня и золото.

А потом каждый день отправлялись в «бидон», как на работу. Мама с Алешкой и Акимыч, которого мы на всякий случай вооружили берданкой, оставались в лагере.

И вот в одно прекрасное свежее утро, когда мы отходили от берега, за длинной песчаной косой, тянувшейся далеко в море, послышался какой-то глухой раскатистый звук – будто из пушки грохнуло.

– Браконьеры! – воскликнул папа и прибавил ходу.

Но мы опоздали. Обогнув косу, увидели только корму удирающей моторки, скрывшейся за островом.

А по красивому заливу плавали какие-то пятна. Или комки. Они покачивались на волнах, поднятых мощным браконьерским мотором.

– Это рыба, – сказал папа с горечью. – Они глушили ее динамитом.

Возле самого борта «Богатыря» я увидел громадную, как хорошее полено, треску. Она еще немного шевелила жабрами и плавниками. А когда ее толкнула волна, вяло перевернулась, показав свое лопнувшее брюхо.

А дальше… Дальше казалось, что все море покрыто убитой рыбой: разорванными бычками, оглушенной навагой и зубаткой, белобрюхой камбалой, похожей на рваные куски бумаги.

– Это только та рыба, что всплыла, – зло проговорил папа. – А на дне ее еще больше. Рванули, собрали поскорее самую крупную и удрали, негодяи!

Я никогда еще не видел папу таким злым. И никогда не видел, что могут натворить человеческая жадность и жестокость.

Почти до самого Чертова пальца папа молчал, сжав зубы. А потом сказал:

– Когда мы путешествовали здесь в первый раз, у нас был знакомый медведь. Странный какой-то – добрый и грустный. Мы часто видели его на высокой скале, над самым морем. Стоит и задумчиво смотрит вдаль, будто кого-то ждет, по кому-то тоскует. Он часто приходил к нам в лагерь и вылизывал посуду, если мы не успевали ее помыть. Вылижет, выпросит лакомый кусочек, вздохнет и опять идет на свою любимую скалу…

– И что?

– Браконьеры его застрелили. Воспользовались тем, что он был совсем домашний, доверчивый. Прямо из рук брал хлеб… С тех пор я их ненавижу.

– Но ведь мы тоже охотимся, – сказал я.

– Мы никогда не берем на охоте больше того, что нужно для пропитания. Соблюдаем правила, нормы отстрела. Законная охота даже полезна природе. – Он помолчал и добавил: – Никогда не стреляй просто так, для удовольствия. Нормальный человек не может радоваться бессмысленной гибели животного или птицы.

Папа говорил серьезно, строго и убежденно. И я запомнил его слова…

Мы вошли в «бидон», пришвартовали «Богатыря» у «ступенек» и принялись за работу.

Самое трудное было – закрепить веревки на лодке. Тут требовалась определенная подготовка.

Прежде всего мы натаскали и сложили на самой нижней «ступеньке» хорошие березовые дрова и развели мощный костер. Когда в нем зардели горячие угли, папа переоделся для тепла в свой спортивный костюм, в котором он обычно спал, и мы перешли на плот, в серединке которого торчал из воды кончик мачты.

С обеих концов плота мы спустили в воду веревки в виде петель с привязанными к ним камнями – одну там, где был нос лодки, другую – у кормы.

Папа, как следует надышавшись и набравшись мужества, ахнув, плюхнулся в воду и исчез в глубине. Вода была прозрачная и, когда она успокоилась, мне хорошо было видно, как он, путаясь в водорослях, заводит первую веревку под нос лодки и как затем стремительно вылетает на поверхность.

Отдышавшись, папа снова нырнул и проделал то же самое у кормы. Правда, не с одного раза.

Когда он вылез на плот, у него так стучали зубы, что я не смог разобрать, что он хочет сказать.

Мы поскорее перебрались на «ступеньку» к костру. Папа содрал с себя мокрый костюм, изо всех сил растерся полотенцем, оделся в сухое и навис всем телом над углями.

– Что ты хотел сказать? – спросил я, когда к нему вернулся дар речи.

– Жуть! – одним словом обрисовал папа свои ощущения.

Но главная работа была сделана.

Мы снова перебрались на плот, натянули и накрепко завязали веревки и в ожидании отлива пошли на охоту.

Побродили по лесу. Спугнули стаю куропаток. Но папа не успел выстрелить, и они скрылись за деревьями.

По-моему, он просто не хотел сейчас стрелять в живое: слишком сильное потрясение мы испытали в заливе, за косой.

– Пойдем к морю, – сказал папа. – Постреляешь в цель.

Обойдя «бидон» стороной, мы спустились на берег. Здесь он был весь покрыт булыжниками, которых становилось все больше – море отступало от берега.

Мы отыскали среди камней большой белый пенопластовый шар – поплавок, оторвавшийся от рыбацких сетей. Бросили его в воду, и он стал, плавно покачиваясь на волнах, все дальше отплывать от берега.

Папа зарядил ружье, строго повторил правила безопасности и протянул его мне.

Я прицелился в поплавок и нажал спуск. Ружье сильно ударило меня в плечо своим прикладом, далеко от шара хлестнула по воде дробь и запрыгала рикошетом по волнам, пока не ослабла и утонула.

– Ошибка, – сказал папа. – Стреляй в тот момент, когда поплавок замрет на гребне волны – вверх уже не поднимается, а вниз еще не пошел. И прижимай крепче приклад, а то плечо отобьешь. Понял?

Я кивнул и снова выстрелил. На этот раз удачнее – поплавок отпрыгнул в сторону, видимо, несколько дробинок его зацепили.

– Молодец, – сказал папа. – Очень неплохо для начала. Дай-ка мне.

Он постоял некоторое время, опустив ружье, держа его почти у колен, потом вдруг резко вскинул и мгновенно выстрелил. Белый шар словно взорвался – исчез, разлетевшись мельчайшими крошками.

– Тоже неплохо, – скромно похвалил я папу.

Мы еще немного постреляли, а потом папа сказал: «Пора», и мы полезли в свой «бидон».

(Забегая вперед, скажу, что вскоре я подстрелил на воде свою первую утку, а потом сбил влет куропатку.

– Жалко? – спросил папа, когда я подобрал ее в кустах черники.

У белой, с мохнатыми лапками птицы были мертво поникшие крылья, а на клюве застыла капелька крови. А ведь она только что клевала ягоды.

– Жалко, – признался я.

– Это хорошо, – сказал папа. – Я рад за тебя. И спокоен.)…

Когда мы вернулись, то увидели, что веревки не только ослабли, а плавают кольцами рядом с плотом.

Мы быстренько выбрали их и снова закрепили. А во время прилива подтянули плот с висевшей под ним лодкой к берегу.

В следующий отлив мы увидели уже не кончик мачты, а почти всю.

Тут послышался стук мотора, и в «бидон» вошла лодка с нашим знакомым бородачом-биологом с Биостанции.

Мы помогли ему пришвартоваться и сели пить чай, чтобы обменяться новостями.

– Нам трех волков доставили, – радостно сообщил биолог. – Их на острове Дальнем поймали, будут теперь здесь обживаться.

– А зачем? – спросил я. – Здесь и своих хватает.

– Не хватает, – не согласился биолог. – Чтобы лоси и зайцы хорошо бегали, чтобы здоровенькими были, еще волки нужны. – И пояснил: – Волки ведь больных и слабых животных режут, а остальных гоняют, заставляют спортивную форму держать.

Он с таким восторгом об этом рассказывал, будто на Биостанцию не злобных хищников привезли, а свежие фрукты.

– А у вас какие дела? Хорошо отдыхаете? Нравится у нас?

Папа рассказал о наших приключениях и про браконьера на море.

Биолог круто выразился.

– Это наверняка Багров, Филина сообщник. Они всегда вместе разбойничали. Филина-то посадили, а Багров выкрутился. Никак его отловить не можем. Негодяй! – с такой же злостью, как и папа, сказал он. – Мы тут каждую козявку бережем, а он все подряд бьет. И на суше, и на море. Попался бы он мне!

После чая мы помогли биологу разместить в бухте всякие приборы. Он объяснил, что будет брать пробы воды на соленость и на содержание в ней разных нужных веществ, определять состояние морского дна по виду какого-то планктона, – и совсем нас запутал всякими научными терминами. Я только понял, что это очень важное дело для рыбы и морского зверя. И с удовольствием ему помогал.

А потом, когда поднялся высоко прилив, биолог нам помог подтянуть к берегу плот с висевшей под ним на веревках лодкой.

– Здорово придумали, – сказал он. – Природная лебедка. Не иначе, ваш младший сообразил.

Мы с папой улыбнулись, гордые за Алешку. Знали бы мы, что он за это время еще сообразил!

Потом биолог уселся на камне, достал блокнот и уткнулся в него своей бородой, стал записывать всякие научные данные.

А мы пошли в лес, прогуляться. Долго бродили среди камней и деревьев и вышли на край красивой опушки. Она вся заросла густой травой и была окружена маленькими, пушистыми, как зайчата, елками.

Вдруг папа повернулся ко мне, прижал палец к губам и тихонько лег на землю. И я тоже, хотя еще ничего не понял.

– Смотри, – одними губами, почти беззвучно прошептал папа, – вон туда, где большой валун. Видишь?

Я пригляделся и чуть не ахнул: слева от нас, совсем рядом, легко качнулись еловые ветки, и на опушку осторожно вышел маленький безрогий лосенок на тонких ножках.

Он постоял немного, двигая ушами и шевеля черным носом, осмотрелся и, путаясь нескладными длинными ногами в высокой траве, сделал несколько шагов, потянулся губами к какой-то веточке.

Мы даже дыхание затаили.

И вдруг из леса ударил двойной выстрел. Дрогнули еловые лапы, выплыл из-за них и растаял легкий дымок.

Лосенка будто что-то очень сильное толкнуло в плечо, у него подогнулись передние ноги, и он упал на колени. Потом медленно завалился на бок, приподнял было голову, словно пытался дотянуться до своей веточки, и бессильно уронил ее в траву.

Я чуть не вскочил, чтобы броситься ему на помощь. Но папа сильно прижал мой затылок, и я уткнулся носом в мох.

– Не двигайся, – услышал я тихие слова. – Сейчас мы его возьмем. С поличным.

Когда я приподнял голову, папы рядом уже не было. Он беззвучно исчез в лесу…

Я долго лежал, затаившись, шарил глазами во все стороны, но ничего не происходило. Снова защебетали испуганные выстрелами птицы. Покачивалась шуршащая трава. Зеленели елки. Только лосенок все так же лежал на боку, лишь чуточку шевелилась от ветра его шерсть. И потому казалось, что он еще дышит.

И все кругом опять было так, будто ничего на свете не случилось.

А потом на дальней стороне опушки раздвинулись ветки, и вышел из леса настороженный человек. Тут же остановился, воровато огляделся по сторонам. Переломил ружье и выбросил из его стволов звякнувшие о камень пустые гильзы. Вставил патроны, снова захлопнул свою двустволку и, озираясь, пошел к лосенку.

Это был здоровенный мордатый парень. Наверное, тот самый злостный браконьер Багров, сообщник Филина, глушивший рыбу динамитом за Песчаной косой.

На поясе у него был патронташ, набитый патронами, и висел большой охотничий нож.

Я тихонько притянул поближе здоровенный сухой сук, вроде дубинки, и сжал его изо всех сил в руке.

Парень стал над лосенком, опять осмотрелся, даже назад оглянулся, повесил ружье на ближнее дерево и вытащил нож из чехла. Закатал рукава, наклонился над лосенком и стал что-то с ним делать – наверное, снимать шкуру. Я старался на это не смотреть, не мог.

Тем более, что мой взгляд привлекло совсем другое: за деревом, где висело ружье браконьера, незаметно и бесшумно, как индеец, появился папа. Он протянул из-за ствола руку, тихо снял ружье с сучка и, отступив назад в чащу, снова исчез.

Через мгновение двустволка опять висела на том же сучке – уже разряженная, как я сразу догадался.

А браконьер ничего не замечал за своим поганым делом. Мотая головой, сдувая с лица комаров, он сноровисто, как опытный мясник, работал ножом. Левая рука его, голая по локоть, красная от крови, оттягивала взрезанный край шкуры лосенка, а в правой, тоже окровавленной, безошибочно сверкало тусклое длинное лезвие. Он торопился. И так увлекся, что даже не сразу поднял голову, когда папа оказался рядом с ним.

– Все, мужичок, отохотился, – спокойно сказал папа. – Года на три, я думаю.

Парень вздрогнул, выронил нож, его красная лапа метнулась к дереву и сдернула с сучка ружье. Не вскидывая его, прямо от пояса, направил папе в грудь и щелкнул курками.

– Давай еще, – посоветовал папа. – Может, осечка? Попробуй, я подожду.

Парень все понял. Выронил ружье и попытался схватить нож. Но на нем уже стояла папина нога в сапоге.

Тогда он отпрыгнул в сторону и скачками помчался в лес. Прямо мимо меня.

Не знаю, что меня толкнуло. Будто земля подбросила. Я вскочил, что-то заорал и, подняв над головой сук, бросился ему наперерез…

Но не очень удачно. Когда до браконьера оставалось всего два шага, я зацепился ногой за кочку и грохнулся со всей дури на землю. Зато рука моя пошла по инерции вперед, и палка очень удачно попала парню между ног. Он запутался в ней и тоже грохнулся со всего маху.

Приподнялся, но не успел вскочить. Папа навалился на него сзади, схватил за волосы и здорово ткнул его лбом прямо в камень.

Парень замер, видно, с ним так круто еще не обращались.

– Хорошо у тебя получилось, – сказал папа, повернув ко мне голову.

– Это случайно, – признался я.

– Все равно хорошо. Подбери его ружье и нож.

Папа задрал парню куртку, выдернул из его брюк ремень и связал ему руки.

– Вставай, – сказал он, – хватит валяться.

– Ты бы отпустил меня, мужик, а? – жалобно попросил парень, поднимаясь с земли.

– Зачем? – спросил папа.

– А я больше не буду.

– Не будешь, – согласился папа. – Долго не будешь. Тебе к сроку за злостное браконьерство еще добавят за попытку применить оружие. При задержании.

– Ну, смотри, мужик, – злобно пригрозил парень, – тут наших много, они тебя достанут.

– Может, и правда, отпустить его? – спросил меня папа. – А то я очень испугался.

– Давай его лучше застрелим, – предложил я. – Чего с ним таскаться? И нам спокойнее. Никто ведь не узнает.

Папа сделал вид, что глубоко задумался над моим предложением. А парень испуганно смотрел на него, ждал решения.

– Багров! – вдруг раздался рядом с ним радостный голос биолога. – Попался! Вот радость-то!

– Повезло тебе, – вздохнул папа с сожалением.

Биолог наклонился над лосенком. Потом подошел вплотную к Багрову, долго смотрел на него. С ненавистью и брезгливостью. Потом сказал:

– Морду бы тебе для начала набить, да руки у тебя связаны. Иди в лодку. Да штаны не потеряй.

И мы пошли на берег.

– Я отвезу его на станцию, – сказал биолог, – и вызову милицию, у нас рация есть.

– Не сбежит, пока милиция приедет? – спросил папа.

– Не сбежит. Мы его в клетку посадим, к волкам. Иди, иди, не оглядывайся.

Мы помогли биологу собрать его приборы, посадили Багрова в лодку, и, когда она скрылась вдали, я все-таки спросил папу:

– Скажи, а если ему удалось бы бежать, ты бы смог в него выстрелить?

– Не знаю, – сказал папа. – А ты смог бы в этом случае его по башке дубинкой ахнуть?

– Смог бы, – сказал я честно, вспоминая открытые глаза мертвого лосенка…

В тот же день нам удалось поднять нашу лодку на поверхность.

Лешкина идея себя полностью оправдала.

Глава XXII

Секретное оружие

Лешка времени тоже даром не терял. И надежно укрепил оборону нашего берега на случай пиратского вторжения.

В этом мы убедились, когда, откачав воду и заделав пробоину, возвращались домой. (Кстати, пробоин оказалось две. Одна дырка в носовой палубе, а другая – под ней, в днище. Похоже, что с самой кручи свалился на нашу лодку камень. Но уж больно точно)…

Папа вел «Богатыря», а я нашу лодку. Парус у нее еще не просох, она сильно кренилась: не столько от ветра, сколько от его веса, но при подходе к берегу я решил обогнать папу и первым достичь причала.

И вот когда я догнал «Богатыря» и пошел параллельным курсом, между нами вдруг поднялся столб воды, будто в нее плюхнулся артиллерийский снаряд. Калибром миллиметров на сто пятьдесят.

А с берега донесся восторженный визг и старческое кряканье: «А как же!»

Оказывается, мы попали в район стрельб, когда там проводились испытания Алешкиного бомбомета. Вернее, подвернулись в нужный момент в качестве мишеней.

– Прицел надо улучшить, – сказал Алешка, когда мы высадились на берег. – Не точно бьет. Разброс большой.

Повезло нам, что разброс большой. А то бы опять пришлось лодку со дна доставать.

Мы подошли к «форту». В средней его амбразуре торчало странное сооружение.

Попробую его описать.

Представьте себе что-то вроде спортивного лука, закрепленного горизонтально на толстой и тяжелой доске. Вместо тетивы – наложенные друг на друга лямки от рюкзака. Потом еще мамин половник и сплющенная гильза на веревочке.

Мы осмотрели это сооружение и ничего не поняли.

– Покажи в действии, – попросил папа.

Алешка поломался немного, ссылаясь на то, что испытания бомбомета еще не завершены, что прицел требует доработки, но все-таки согласился.

Сунув половник концом ручки между лямками, он начал его вращать, закручивая тетиву. Все с большим и большим усилием. Вдруг половник вырвался из его рук и врезал Алешке в лоб – так, что он плюхнулся на… ну, скажем, на спину.

– Стопор подвел, – объяснил он, потирая лоб, и снова взялся за половник. Завернул его до отказа, закрепил гильзой и скомандовал:

– Снаряд!

Акимыч (второй номер артиллерийского расчета) вложил в чашку половника увесистый булыжник, сделал шаг назад и ответил:

– Есть снаряд. Первое орудие к бою готово! А как же!

– Огонь! – скомандовал себе Алешка и дернул за веревку.

Гильза выскочила из гнезда, половник крутнулся и послал камень далеко в море.

– Неплохо, – сказал папа.

– Я думаю, – Алешка приставил палец ко лбу.

– О чем?

– Где еще три половника достать? Тогда можно очередью стрелять.

Акимыч с готовностью отозвался:

– Домой слетаю. У бабки сопру. У ней много. – И дед почесал затылок. Наверное, хорошо знакомый с половником.

Алеша вежливо, но твердо отказался. И машинально прикрыл уши ладонями.

Мы пришвартовали лодки и пошли в лагерь.

Там была маленькая суматоха. Все вещи из палатки были вытащены наружу, рюкзаки вывернуты, даже кресло опрокинуто. И мама была рассержена:

– Похоже, эти бандиты побывали здесь, – сказала она. – Половник украли, никак не найду.

– Да, – сказал Алеша. – Конечно. Прямо сейчас. Обязательно. А ты уху через край наливай. Мы не возражаем.

Мама подозрительно на него посмотрела, вздохнула, но ничего не сказала…

Приближалось время отъезда. У родителей кончались отпуска. У нас с Алешкой маячила на горизонте школа.

Мама сушила грибы и чернику на зиму. Папа охотился и готовил лодку к дальнему переходу.

Акимыч отправился за половниками, но не вернулся, видно, бабка Лоухи посадила его под домашний арест.

Вместо него пришел на катере дядя Андрей. Он уже несколько дней мотался между островами, пытаясь разыскать и задержать пиратов: Филина, Голландца и примкнувшего к ним капитана.

– Ну, искатели приключений, – весело сказал он, сходя на берег, – что еще натворили?

– Не слабо, – похвалил он Алешку, разглядев его оборонительное сооружение.

Побыл у нас немного, пообедал, отдохнул и снова ушел в море. Я заметил, что на сиденье рядом с ним лежал автомат. Не слабо.

А ближе к вечеру, когда мы спокойно сидели за чаем, никого не трогали, с моря вдруг донесся знакомый гудок и усиленный рупором знакомый голос:

– Эй вы! Слушай сюда!

– Оставайтесь здесь, – крикнул папа маме и Алешке, а мы с ним схватили ружья и бросились на берег.

Метрах в ста от него лежал в дрейфе МРБ.

На носовой палубе стоял Голландец в своем одеяле, с рупором в руке. Рядом с ним Филин… держал за ворот деда Акимыча. Из кармана дедовой телогрейки торчал половник.

Заложника взяли.

Мы остановились.

– Что надо? – крикнул папа.

– Меняться предлагаем, – зло засмеялся Голландец. – Бартер. Вы нам – лодку, ружья, продукты, палатку, компас. Мы вам – этого шустряка с радикулитом.

– А зачем он нам нужен? – попробовал поторговаться папа.

– Не нужен? А нам – тем более. Тогда мы посадим его на Чертов палец. Пусть посидит. До первого шторма.

– Не сдавайся, ребята! – заорал дед, держась за поясницу. – Не уступай врагу! А как же!

За что получил пинок под зад.

– Ладно, – крикнул папа. – Мы вернем вам вашу берданку и дадим часть продуктов. Это все! Цена хорошая!

– Я обидчивый! – прохрипел над морем злой голос. – Даю срок до завтра. Жду вашего согласия на Волчьем острове, в вашей хижине. Филя, демонстрируй!

Филя подтащил Акимыча к борту и окунул его в воду. Потом еще раз и опять вытащил на палубу. Капитан в рубке за стеклом хохотал от удовольствия.

Довеселился.

В воздухе неожиданно что-то густо прошумело, и стекло рубки разлетелось вдребезги. С головы капитана слетела фуражка, и он двумя руками схватился за лоб.

– Молодец! – крикнул дед. – Влепи-ка им бронебойным пониже ватерлинии.

Мы оглянулись – Алешка торопливо закручивал половник и вкладывал второй камень.

На всякий случай мы пригнулись – не знали, довел он прицел до ума или не успел. Рисковать не хотелось.

Оказывается, довел: второй камень вмазался точнехонько в иллюминатор и разнес его на мелкие осколки.

Пираты сиганули с палубы, прихватив с собой деда. Заворчал дизель, катер стал разворачиваться.

Когда он повернулся к нам бортом, дверь рубки приоткрылась, из нее высунулся рупор и прозвучал голос Голландца:

– Завтра жду. Или утопим деда.

В дверь врезался третий камень, и катер трусливо поспешил убраться из наших территориальных вод.

– Я думаю, – важно сказал Алешка в ответ на наши поздравления, – как зажигательный снаряд сделать.

– Не надо, – поспешил притормозить его творческий порыв папа.

И я с ним мысленно согласился. Если Алешку не остановить, он и атомную бомбу сконструирует. Из столовых приборов, ядовитых грибов и старых подтяжек.

– Надо деда выручать, – сказал я. – Сегодня ночью.

– Участкового надо искать, – более практично высказался Алеша. – И накрыть их всех в хижине. Тепленькими взять.

– Где его искать? – не согласился папа. – Пока найдем, они из деда русалку сделают.

И мы решили совершить ночной рейд на остров с целью освобождения захваченного заложника деда Акимыча. Тем более что погода стала нам благоприятствовать – море потихоньку затягивалось туманной пеленой.

Глава XXIII

Заложник

Мы поручили Алешке охрану мамы, а сами стали готовиться к выходу в море. И разработали план операции. С учетом местных и погодных условий, а также психологии преступников.

Отчалив перед самым заходом солнца, мы взяли курс на Волчий остров.

Туман клубился вдоль берегов и, постепенно густея, расползался по акватории.

Наша лодка шла совершенно бесшумно. Только чуть поплескивала мелкая волна под форштевнем, почти неслышно журчала кильватерная струя да изредка поскрипывал блок шкота. Но эти звуки быстро глохли во влажном воздухе. Казалось, чуть отлетев от лодки, они молча падали в воду и безропотно скрывались в ее глубине.

Быстро темнело. К туману добавились облака, притушившие алые краски заката.

Мы скрытно подошли к острову. Лодка легко коснулась носом берега, и я сошел на него. Папа беззвучно убрал парус и вставил весла в уключины. Я оттолкнул лодку, и она тут же исчезла во мраке. Как «Летучий голландец». Не слышно было ни стука уключин (мы обмотали их полосками мокрой ткани), ни скрипа руля (мы смазали его петли за неимением машинного сливочным маслом).

Теперь я должен терпеливо ждать папиного сигнала.

А он тем временем огибал остров, вглядывался в черноту ночи, чтобы не врезаться в МРБ и не проскочить мимо. Двуединая, так сказать, задача. Со взаимоисключаемыми ответами.

Катер, естественно, не выставил положенных стояночных огней, но капитан, конечно, оставался на его борту и чем-нибудь наверняка обнаружил бы свое присутствие.

Папа медленно и плавно вел лодку вдоль линии берега, бесшумно опуская в воду весла и не поднимая их высоко, чтобы не шумели стекающие с лопастей капли. И напряженно, то и дело оборачиваясь и притабанивая, вглядывался в ночь.

С этой стороны острова туман еще не набрал полной силы, и папа издалека различил на мгновение блеснувший слабый свет и промелькнувшую в темноте красную точку – видимо, капитан приоткрыл люк и выбросил за борт окурок. Через несколько гребков мрак впереди сгустился и принял очертания катера, стоящего на швартовах носом к берегу.

Еще осторожнее папа стал подкрадываться к нему. Ему было нужно как-то нейтрализовать капитана, чтобы уменьшить число наших противников. Но как это сделать?

Больше всего ему хотелось без особых хитростей и церемоний выбросить капитана за борт. Но при этом мог получиться нежелательный шум, который сорвал бы задуманную операцию.

Решение задачи пришло само. Начался прилив, и катер сильно тянуло в море. Но швартовый канат, туго натянувшись, удерживал его на месте. Катер только водило как большую рыбу, попавшуюся на блесну.

Подогнав лодку к канату, папа перерезал его. Освободившийся катер подхватило мощное течение, и он тут же растворился в ночном тумане.

Где-нибудь его выбросит приливом на берег. Но даже если капитан спохватится раньше, то Волчьего острова ему не найти до утра.

Папа высадился на берег, легонько прихватил лодку остатком каната и приложил руки ко рту…

…Я лежал на камне, чувствуя как из него уходит дневное тепло, и с волнением ждал сигнала.

Наконец до меня донесся «кряк» заблудившейся в тумане утки. И еще один.

Я привстал, опершись на колено, и заорал изо всех сил:

– Эй! Где вы?

И продолжал орать, переходя в тумане с места на место. Но стараясь не потерять направление к линии берега.

Как мы и рассчитывали, на мои вопли пошел Голландец.

А папа, пригнувшись, ступая бесшумно, как волк на тропе, приблизился к хижине.

Дверь ее была завешена одеялом, и во влажном воздухе чувствовался запах дыма – пираты топили нашу печь в нашей хижине.

Осторожно приблизившись, папа убедился, что план сработал и в хижине остался из врагов только Филя. Капитан дрейфовал в неизвестном направлении, Голландец бродил по противоположному берегу, разыскивая парламентера. Который играл с ним в прятки.

Филя сидел перед печкой и задумчиво ворошил угли.

А вот деда в хижине не было…

…Голландец бродил по берегу, и мы с ним перекликались и никак не могли найти друг друга.

– Эй! – кричал я. – Я лодку пригнал! Выкуп! За деда! Где вы?

В ответ из тумана доносилась ругань, слышался треск сучьев под ногами…

Сначала папа, не обнаружив Акимыча, испугался – подумал, что пираты расправились с ним, не надеясь на нашу сговорчивость. Но потом решил, что они, как бы ни были злы за обстрел катера, не оставят попытки получить лодку. Она им слишком нужна. Ведь на приметном катере, да еще без запасов топлива им далеко не уйти. Этот катер все побережье знает. Поэтому они испробуют все методы, чтобы лодка досталась им. Вплоть до силового.

И папа стал искать деда в тумане. Наверное, ежика проще было бы найти. Папа даже забеспокоился – не держат ли пираты Акимыча на катере, как вдруг услышал какой-то тихий дробный стук.

Это стучали от холода дедовы зубы.

Папа пошел на этот звук и чуть не прошел мимо Акимыча, к счастью, случайно наступил на него.

Дед вскрикнул от неожиданности.

Одеяло отдернулось, и в щели появился Филя:

– Не ори! А то пасть заткну!

– По мне кто-то прошел, – пожаловался глупый дед. – Лось, однако, – сообразил он, когда папа толкнул его в бок. – Весь радикулит стоптал. Теперя не скоро встану. А как же!

Филя насторожился, стал вглядываться в темноту, сделал несколько шагов наружу.

В живот ему уперся ружейный ствол.

– Тихо! – прошептал папа. – Иди домой!

Филя попятился и чуть не сел на раскаленную печь.

– Откроешь рот, – намекнул папа, – пулей подавишься. – И добавил: – Загаси печь и ложись в угол. – И уточнил: – Если жить хочешь.

Филя послушно выплеснул воду из котелка на угли – всю хижину заволокло облаком пара – и лег в угол, закрыл голову руками. От страха, что ли?

Папа нащупал на крыше хижины центральную жердь, поднатужился и выдернул ее: вся кровля обрушилась внутрь и надежно завалила Филю. Часа за два не вылезет точно.

Папа вернулся к деду. Тот лежал, свернувшись клубочком, мокрый и продрогший, стуча зубами. Руки и ноги его были связаны.

– Не шуми, Акимыч, – папа разрезал ремни и помог ему подняться.

Они поспешили к лодке. Целых два шага сделали. А на третий дед вздрогнул, согнулся и обеими руками схватился за поясницу.

– Все, парень, побег отменяется. Беги один. Не совладать мне с ним. – Он имел в виду свой радикулит.

Папа забросил ружье за одно плечо, деда за другое и понес их в лодку. Загрузил, оттолкнул лодку от берега, вскочил в нее и два раза крякнул…

Услышав сигнал, я замолчал и затаился. Перекличка с Голландцем постепенно зачахла. Он выругался еще раз и пошел к хижине.

Теперь очень важно, на мой взгляд, чтобы папа отыскал меня. Я вышел к самой воде, ориентируясь на едва слышный легкий плеск волн, и стал прислушиваться во все уши.

Через некоторое время я уловил какой-то подозрительный стук, будто далеко-далеко стучал не очень исправный лодочный мотор.

И дважды крякнула утка. Я крякнул в ответ, и рядом со мной с тихим шуршанием врезался в песок нос нашей лодки.

Я перелез в нее и наступил на что-то мягкое. Оно взвизгнуло и проворчало:

– Обратно наступили! Совсем истопчете, однако. – И снова застучало в темноте.

– Порядок? – спросил папа, когда я уселся на кормовой банке. – Пошли.

А теперь очень важно, на мой взгляд, найти в тумане наш берег.

К счастью (так я думал), с нами был Акимыч. Сдержав зубную дрожь, он уверенно сказал:

– Не боись. Я здеся все берега нутром чую. Правея бери. На четыре румба к зюйду. Так держать, – и снова, отпустив зубы в пляску, укрылся с головой одеялом Голландца, которое набросил на него папа, сдернув с двери хижины.

Правда, через некоторое время дед опять высунул голову, провел «своим нутром» рекогносцировку и внес поправку:

– Теперя – левее. К норду забирай. – И снова спрятался.

В общем, дед всю ночь стучал зубами и давал поправки, а мы с папой всю ночь гребли по очереди, без конца меняя направление.

Когда рассвело и утреннее солнце съело остатки тумана, мы шли прямым курсом на остров, до которого оставалось не больше сотни метров.

На берегу стоял Голландец и в бешенстве грозил нам кулаком. И наверное, ругался. Но поднявшийся ветерок относил его ругань далеко в сторону. А катера нигде не было видно.

Мы поставили парус и вскоре уже швартовались на родном берегу с сознанием выполненного долга.

Глава XXIV

Морской бой

Мама с Алешкой встретили нас, помогли выгрузить из лодки Акимыча, и мы отнесли его прямо на одеяле в «форт».

Алешка там неплохо обустроился, даже постель соорудил, застелив ее мхом и остатком брезента с лодки. На эту постель мы и уложили Акимыча. Как раненого в жестоком бою. Он уже сменил зубовную дробь на жалобные стоны.

– Как дела? – спросила мама, укрыв Акимыча одеялом.

– В порядке, – сказал я. – Ролями поменялись. Теперь они сидят на острове без средств к существованию и передвижению.

– Ага, – добавил папа. – Капитан дрейфует в неизвестном направлении, Филя парится в бане, а Голландец занимается раскопками.

– В общем – посчитались, – подвела мама итог. – Нужно сообщить участковому, чтобы он их забрал. Пока капитан не вернулся на остров. А то ведь опять удерут и наезжать станут. Надоели хуже комаров. Весь отпуск испортили.

– Да, – сказал папа. – Немного отдохнем и пойдем искать Андрея. Пойдешь с нами?

– А деда на кого оставим? – не согласилась мама.

– Нам бы тебя тоже одну не хотелось оставлять. Правда, они сидят на острове, но мало ли как обстановка изменится.

– Я буду ее охранять, – поднял голову Акимыч. – Останусь здеся, на берегу залягу. Только ружье мне дайте и патронов поболе. Никого с моря не пущу.

– А если они сушей подберутся? – все еще сомневался папа.

Дед задумался. Задергал бороду, как Хоттабыч. Потом просветлел лицом:

– Однако придумал. Здеся, за косой, одна пещерка есть. В глухом месте. Сухая, теплая. Вы в ней все оборудуйте, и хозяйка ваша тама вас дождется. В целости и сохранности. А как же! – И дед опять застонал.

Поспорь с таким, жалостным.

Но папе идея понравилась. И мы с ним сходили за косу. По дедовым указаниям разыскали пещерку. С огромным трудом. Раза три мимо проходили, во все глаза глядели – такой незаметный был вход в нее.

Пещерка была отличная. Жаль, мы раньше о ней не знали. Никто бы нас здесь не разыскал. Никакие кепки и майки.

Она была небольшая, круглая, с чистым песчаным полом. Маме понравится.

И мы пошли собираться к очередному рейду.

Дел было много. Подготовить лодку, оружие, продукты. Запастись водой. Сделать в пещере постель и другие удобства.

Кроме того, Алешка настоял, чтобы его камнемет мы установили на лодке, на случай встречи с пиратами. Мы признали его правоту и провозились почти до вечера, чтобы переоборудовать его орудие из берегового в морское.

Алешка дал нам указания, а сам куда-то смылся, выпросив у мамы стеклянную банку с пластмассовой крышкой.

Перед сном мы проверили, как пришвартованы лодки, напоили Акимыча чаем. Наказали ему вести наблюдение за морем и, если что, поднимать тревогу.

– Не боись, – уверил дед. – Мне радикулит до утра спать не даст. Ни один враг мимо не пройдет. – И он устроился поудобнее и захрапел.

Так захрапел, что мы успокоились. Если кто и подойдет ночью к берегу, то тут же даст деру – решит, что мы бенгальского тигра или бурого медведя в охрану взяли.

Потом мы еще посидели у костра и пошли спать. Прежняя ночь была без сна, да и день выдался хлопотливый, а завтра с рассветом в море.

Алешка первым нырнул в палатку, зажег свечу, покопался в своих запасах и сказал маме, передавая ей что-то аккуратно и плотно завернутое в полотенце:

– Положи себе под голову, а то у меня не помещается.

– А что это? – спросила мама.

Алешка немного помялся, но признался:

– Снаряд новой системы.

– Он не взорвется у меня под головой? – испугалась мама.

– Нет, он другого действия. – Подумал немного и выдал: – Психологического, наверное.

И мы, наивные, решили, что Алешка готовил листовки с призывом к бандитам сдаваться на милость правосудия.

Впрочем, никто особенно Алешкиными снарядами не интересовался, все очень хотели спать…

Утром он встал раньше всех, вытащил из-под маминой подушки свой сверток, еще немного покопался и слинял на море.

Когда я пришел звать его на завтрак, на борту нашей лодки красовалось название, сделанное остатками маминой помады: «Искатель приключений». Добился-таки своего. Навел морской порядок. При поддержке Акимыча.

– А как же! – сказал тот. – Хорошее имя. Однако, длинное. Но решительное. – И опять захрапел, обняв берданку.

А я подивился, как за такое короткое время повзрослел Алешка. Даже в таком длинном названии сделал всего четыре ошибки. Правда, папа насчитал пять, а мама шесть. Но это мелочи. А как же?

После завтрака мы отнесли некоторые мамины вещи в пещеру.

Маме там очень понравилось, но она сказала, что будет только ночевать в пещере, если мы задержимся, а день будет проводить в лагере. Готовить еду и кормить Акимыча. Под его охраной.

– Ты поосторожнее с ним, – посоветовал папа, – не давай ему инициативу проявлять. А то опять что-нибудь натворит. И на деревья не пускай.

– Все вы одинаковые, – легкомысленно отмахнулась мама.

И вот мы все проверили, уложили в лодку и подняли паруса.

Мама долго стояла на скалистом берегу и махала нам своей вязаной шапочкой. А дед проводил салютом из берданки, едва не пробив нам парус.

Глядя, как уменьшается вдали одинокая мамина фигурка, я вдруг почувствовал, что у меня немного защемило сердце. И я подумал, сколько волнений и трудностей ей пришлось преодолеть из-за нас. И решил, что следующий отпуск она проведет под магнолиями. На дискотеке. В обществе интеллигентных людей. Вдали от бандитов, пиратов, комаров и змей…

Чтобы не болтаться без толку по всему Белому морю, мы сперва взяли курс на восток и планировали оттуда прочесать по порядку ближайшие острова. Заглядывая к тому же в каждую укромную бухточку, где мог сидеть в засаде участковый.

Мы шли в бейдевинд левого галса (как сказал папа), и я, забывая о цели нашего плавания, ненасытно любовался скалистыми берегами и песчаными отмелями. Наверное, потому, что скоро придется с ними прощаться. А когда мы в другой раз сюда выберемся? Кто знает?

Весь день мы провели в море. Безрезультатно. Нам даже не встретились рыбаки, которые наверняка могли подсказать, где искать участкового.

Усталые, мы вошли в маленькую симпатичную бухту и бросили якорь. На берег выходить не стали. Поужинали своими запасами, запили их чаем из термоса, расстелили в лодке спальные мешки.

Я лежал на спине и долго не мог уснуть. Смотрел в ясное, полное звезд небо. Лодка немного ходила на якоре, и поэтому казалось, что звезды медленно движутся туда-сюда по своим вечным и великим делам.

Было очень тихо. Только прошумит какая-нибудь запоздалая птица, провоет где-то в лесу одинокий волк, да плеснет за бортом то ли шальная волна, то ли большая рыба. И еще что-то все время шуршало за головой. Уж не мышь ли завелась на корабле? Морская.

С этой мыслью я и заснул. И правильно сделал. Потому что, если бы узнал, что там шуршит, я тут же, прямо в одежде, и с диким воплем маханул бы за борт…

Утром мы снова вышли в море. Сегодня оно было голубое. И казалось особенно чистым и свежим. Ветра почти не было. И лодка («Искатель приключений») лениво скользила по зеркальной воде с обвисшим парусом к ближайшему острову.

Он был небольшой, обычный – камни и несколько берез с уже пожелтевшей листвой. Мы обошли его кругом и взяли курс на следующий.

Так от острова до острова добрались до Чертова пальца. Он одиноко торчал своим острием посреди большого залива. Участковый за ним никак не мог спрятаться, и мы решили заглянуть в «бидон» – не сидит ли он там в засаде? И если он там, то разбудить его и сделать важное сообщение о местонахождении опасных преступников, объявленных в розыск.

Вокруг было спокойно. Папа сидел за рулем, поставив ружье между колен, Алешка возился в кокпите со своим бомбометателем, а я расположился на носовой палубе впередсмотрящим.

И тут из узкой щели «бидона» осторожно высунул свою морду МРБ. Было похоже, будто опасный зверь выглядывает из норы, готовясь идти на охоту.

Катер медленно вышел на морской простор, прибавил ход и направился в сторону Лесозавода. Папа говорил, что там целый архипелаг мелких островов, среди которых множество подводных камней. Рыбаки туда не ходят, потому что очень опасно – можно порвать сети и пробить днище, сесть на камень, как жук на булавку. А потом лодку добьют волны – там очень сильный прибой во время прилива. Видимо, там пираты хотели спрятаться до более удобной поры.

Нас они пока не заметили – солнце стояло за кормой «Искателя». Но если разглядят его среди играющих на волнах солнечных бликов, нам от них в такой легкий ветер ни за что не уйти.

– Приготовиться к повороту, – тихо сказал папа. Он хотел укрыться за ближайшей косой.

Папа положил руль на правый борт – и тут же торжествующе и злорадно взревел над морем гудок. МРБ тоже резко изменил курс и бросился за нами в погоню.

Ну что мы могли сделать? Ветер был попутный, но слишком слабый, чтобы наш маленький парус мог тягаться со стосильным двигателем. Нырнуть за косу, пойти по мелководью, где нет хода катеру, или выброситься на берег мы не успеем.

Оставалось принимать бой.

Я взял у папы ружье и вставил магазин с патронами. Алешка выбрал из своего боезапаса булыжник потяжелее и вложил его в половник.

Смешно или грустно. Протаранят они нас своим тупым носом и пойдут себе дальше. Разбойничать на земле и на море.

Ну уж нет! Так просто им нас не взять. Столько злости на них накопилось, что, если надо, – на абордаж пойдем, но не сдадимся.

Между тем, как ни работал папа шкотом, как ни старался прибавить скорость, катер неумолимо нас нагонял, угрожающе ревел гудком. От этого рева хотелось зажать уши. Или проснуться. Далеко-далеко отсюда, в теплой постели, в уютной квартире.

Катер подошел вплотную, но почему-то не ударил нас носом в корму, а стал обходить и пошел рядом, постепенно приближаясь.

За штурвалом в рубке с разбитым стеклом стоял капитан со здоровенной шишкой на лбу. На носовой палубе, расставив ноги, покачивался Голландец, что-то сжимая в правой руке. А Филя трусовато высовывался из-за фальшборта.

Катер все больше теснил нас. Я понял их коварный замысел: они хотели перекрыть нам своим корпусом и без того слабый ветер.

Папа взял немного круче к ветру, но это помогло ненадолго. Нос МРБ вместе с Голландцем зловеще приближался к нам. И в тот момент, когда парус обвис бессильной тряпкой, Голландец взмахнул рукой и бросил в нас какой-то предмет, за которым, я успел заметить, хвостиком вертелась струйка дыма.

– Я – обидчивый! – крикнул пират вдогонку ему.

Предмет со звоном упал на носовую палубу «Искателя», и она мгновенно вспыхнула и загудела яростным пламенем.

Бутылка с бензином, мелькнула мысль. И ноги чуть не подкосились.

– Дима, брезент! – крикнул папа не своим голосом, выводя меня из столбового состояния.

Я отбросил ружье, схватил брезент, окунул его в воду и набросил на полыхавшую палубу.

Нам повезло – мне удалось задушить огонь с первого раза. А Алешке – влепить осторожному Филе в лоб камешком. Да так, что Филя грохнулся на спину, и долго из-за фальшборта торчали его задранные ноги.

Капитан катера, узрев, что на нашем борту находится секретное оружие, с которым он уже ознакомился путем лобового столкновения, так резко повернул штурвал, что Голландец отлетел к борту и выронил вторую бутылку. К сожалению, она скатилась в воду, а не взорвалась у них на палубе.

Катер проскочил мимо нас и стал делать разворот.

– Вот сейчас на таран пойдут, – сказал папа.

Катер взревел, как бык, и бросился на нас.

Первого столкновения нам удалось избежать. Папа в последний момент вывел лодку из-под удара. Лешка успел послать еще один снаряд, размолотив сирену на крыше рубки.

Катер заткнулся, словно подавился большим куском, проскочил мимо нас и снова пошел в атаку. Нос в нос. Увильнуть парусной лодке от моторного судна не просто. Но мы и на этот раз смогли избежать столкновения.

Развернувшись, МРБ сделал плавный полукруг и зашел на нас с правого борта. Постоял на месте и, молча набирая скорость, пошел на таран. И это было как-то особенно жутко.

Я поднял ружье и передернул затвор. До этого я все никак не мог решиться выстрелить. Это очень не просто для нормального человека – стрелять в людей, уверяю вас. Даже если это ваши враги.

Но другого выхода уже не было. Они первые начали.

Тут Алешка сказал за моей спиной, спокойно так:

– Пригнись, ты мешаешь…

И выстрелил из бомбомета. На катер полетело что-то блестящее. Но попало неудачно – разбилось на палубе прямо под ногами Фили и Голландца.

И вдруг над морем пронесся дикий вопль. Дуэтом. Орали наши враги – в их крике был истерический ужас. Больше того – они прыгнули в разные стороны, высоко задирая ноги. И в панике, замерев, уставились на палубу, не смея пошевелиться.

– Чем ты в них пульнул? – спросил я Алешку, на мгновение обернувшись к нему.

Он мастерски пожал плечами:

– Биологический снаряд.

Тут я увидел, что капитан бросил штурвал, выскочил из рубки со шваброй и стал колотить ею по доскам палубы. А Филя и Голландец так и окаменели, прижавшись к фальшборту.

Папа чуть повернул румпель, и наш «Искатель» благополучно скользнул мимо катера. И тот пошел вдаль, соблазнительно подставив корму.

И я не смог удержаться. Если уж не удалось всадить заряд в задницу капитана, я хоть попорчу транец его корабля.

И я навскидку, почти не целясь, выстрелил.

Катер, не дрогнув, проследовал своим курсом, и мне вначале показалось, что он разворачивается, чтобы снова напасть на нас. Но вместо этого катер замкнул круг разворота и… пошел на второй.

– Ты перебил им привод руля, – радостно сказал папа. – Они потеряли управление.

Но на катере будто никто не заметил этого. Они все плясали на палубе какой-то дикий танец. Со шваброй.

Бой подходил к концу. И похоже, что мы его выиграли. Без потерь. Если не считать немного обгоревшие доски носовой палубы и дырку в брезенте.

– Так что же ты им послал? – спросил папа Алешку, зажимая румпель под мышкой и раскуривая свою любимую трубку.

Опять небрежное пожатие плеч, мол, что там особенного:

– Банку с крышкой.

– А в банке? – настойчиво подбирался папа к истине.

– Ну… это… Не будешь ругаться?

– Похвалю, – серьезно сказал папа. – Сознавайся.

– В банке две гадюки были. Я их вчера поймал.

Папа расхохотался так, что выронил на слани трубку и едва сам не выпал за борт.

Алешка снисходительно улыбнулся. Но неуверенно. Ждал неминуемого продолжения.

– Постой, – вдруг сделал папа большие глаза. – Ты что же, эту банку клал вчера под мамину подушку?

– И это они вчера шуршали в лодке? – добавил я.

Алешка виновато потупился и стал ковырять пальцем доску борта.

– Маме скажешь? – спросил он жалобно.

– Ни за что! – твердо пообещал папа. – Зачем мне седая жена? Да еще и заика.

– Смотри, смотри! – закричал Алешка. Он всегда умел в трудную минуту перевести разговор на другие рельсы, не опасные для него.

А посмотреть было на что! Пиратский экипаж, увлеченный борьбой со змеями, совершенно не обращал внимания, что их корабль, совершая круги, неумолимо приближается к Чертову пальцу.

В последний момент капитан выронил швабру и бросился в рубку: надеялся успеть хотя бы сбросить обороты двигателя и погасить скорость.

Не успел! Катер на полном ходу, со всей дури вмазался в Чертов палец.

И словно на мину нарвался: разлетелся вверх и во все стороны безнадежными обломками.

– Восстановлению не подлежит, – сказал папа.

Через минуту вокруг пальца плавали остатки кораблекрушения, а экипаж катера висел на нем, как обезьяны на дереве. Только без веток.

– Прилив начнется – выше полезут, – добавил папа, направляя лодку к месту катастрофы.

– Ты будешь их спасать? – Алешкин хохолок от возмущения чуть не оторвался от головы. Даже задрожал.

– Рюкзачок твой подберу, – успокоил его папа. – Ведь скоро домой пойдем, куда ты свои сокровища сложишь?

– И кусок брезента в нем, – напомнил я. – Нам каюту надо восстанавливать.

– А как же! Вот-вот холода начнутся. Дожди пойдут.

И так, мирно беседуя о своих повседневных заботах, мы подошли к Чертову пальцу, побродили среди обломков катера, пока не разыскали и не подняли на борт мокрый Алешкин рюкзачок.

Пираты пытались махать нам руками, но сразу же срывались в воду и снова карабкались по скользкому каменному столбу.

– Радикулит им обеспечен, – безжалостно резюмировал Алешка.

Мы сделали поворот оверштаг, парус снова забрал ветер, и наш неугомонный «Искатель приключений» лег курсом на Медвежью губу, на наш родной и теперь уже совсем мирный берег.

– Помогите! SOS! – раздались нам вслед мерзкие визги.

Да. Конечно. Обязательно. Прямо сейчас. Или на той неделе.

Глава XXV

Мама исчезла

К своему родному мирному берегу мы подходили осторожно – опасались, как бы Акимыч спросонок не принял нас за врагов и не открыл огонь из берданки. Еще один бой – это уже слишком. Перебор, как говорится в народе.

Но опасения наши оказались без оснований: Акимыч сладко дрых, укрывшись с головой черным пиратским одеялом.

Мы разбудили его и рассказали о своей победе. Дед распетушился так, будто это он ее одержал. Один и без оружия. Потом сказал: «Ну, теперя за хозяйкой идите, обедать, однако, пора», – и завалился досыпать.

Папа с Алешкой пошли в лагерь, захватив половник, а я побежал за мамой.

Был отлив, и я побежал напрямую по дну моря. Весело, как просыпанные семечки, потрескивали под ногами ракушки, кричали над головой чайки, на душе – будто солнце светило после долгого, надоевшего ненастья.

Я углубился в лес, разыскал пещеру и влетел в нее.

Разлетелся! Пещера была пуста. Даже маминых вещей в ней не было.

Сначала я не испугался, подумал, что она поблизости собирает ягоды или грибы. Побегал по лесу, покричал – и не дождался ответа.

Солнышко в душе вновь убралось за тучи.

Самое страшное приходило в голову. Ведь если маму похитили бандиты, они могли держать ее в трюме катера! И во время крушения…

Нет, только не это! Скорее всего, они спрятали ее где-нибудь на берегу. Может быть, даже на Волчьем острове, в хижине.

И я помчался в лагерь. И по дороге вдруг сообразил, что мама могла услышать наше возвращение и пошла навстречу. И сейчас хлопочет у костра, готовит обед, радуется нашему благополучному прибытию. Да еще с половником…

Если бы так! В лагере были только папа и Алешка. Папа рубил дрова, Алешка, на четвереньках, раздувал угли в очаге.

– А где мама? – по-дурацки спросил я, переводя дыхание.

Папа побледнел и выронил топор.

Алешка медленно выпрямился и испуганно посмотрел на меня:

– Ты что, пещеру не нашел?

Папа схватил ружье и рванул на берег. Мы за ним.

Догнали его, когда он тряс за плечо сонного Акимыча:

– Дед, где наша хозяйка?

– В пещере, – зевнул Акимыч. – А как же! Отдыхает.

Мы бросили деда и побежали к пещере.

И я опять подумал: прибежим, а мама сидит на постели и нанизывает грибы на нитку. «Ну, – скажет она с улыбкой, – что еще натворили?»

В пещере было пусто. Папа вышел наружу и несколько раз выстрелил в воздух. Тоже подумал, что мама могла заблудиться.

Мы просидели у пещеры часа два. Папа периодически стрелял, надеясь, что мама услышит и выберется из леса на звук выстрелов…

Потом вернулись в лагерь.

Папа заглянул в палатку и увидел мамину сумку. И другие вещи, которые она брала с собой в пещеру, тоже были на месте.

– Странно, – задумчиво проговорил он. – Непонятно.

– А может, – шепотом сказал Алешка, – она нас бросила?

– Еще чего! – возмутился папа. – С какой стати?

– Ну, мало ли… За половник обиделась… Или надоело искать приключения… И уехала на северный берег южного моря… Нет, что ли? – в голосе его была надежда.

– На чем это она уехала?

– Ну, мало ли… На чем-нибудь попутном.

Папа сел в кресло и тяжело задумался. «Что делать, где ее искать?» – было написано на его лице.

Наконец он встал, закинул на плечо ружье.

– Пойдемте на Волчий сходим, может, действительно, она там?

Вдруг на берегу раскатисто ударил выстрел.

Папа встрепенулся, как добрый конь:

– Акимыч сигналит! Проснулся.

Акимыч сигналил не зря. К берегу подходил милицейский катер.

– Как кстати! – обрадовался папа. – Теперь мы ее в два счета разыщем.

– Салют сделал! – сообщил Акимыч. – Гости идут. Встречайте, однако. А как же!

В самом деле – рядом с дядей Андреем кто-то сидел, в вязаной шапочке набекрень.

Это была мама. Живая, здоровая и веселая.

Мы бросились ей навстречу. Папа выхватил ее из катера и перенес на берег.

Мама страшно удивилась:

– Соскучились?

– Где ты была? – спросили в один голос все трое ее мужиков.

– Как где? – продолжала удивляться мама. – С дядей Андреем вас искала. Ну поставь же меня, – попросила она папу.

– Разве так можно? – упрекнул ее папа. – Ребята с ума сходят, муж…

– Да я же не одна, – развела мама руками. – С милиционером. Разве он дал бы меня в обиду?

Что-то тут не то, подумал я. И папа тоже:

– Предупредить надо было.

Мама нахмурилась:

– Подождите. Разве Акимыч вам не передал мою записку? Я же ему сказала, что ухожу с Андреем вам навстречу.

– Никакой записки он нам не передавал, – отрезал папа. – Сказал, что ты в пещере прячешься, и снова спать лег.

– Ах, злодей, – всплеснула мама руками, – забыл, значит. Ну, я ему сейчас уши надеру! Почище Лоухи. Надолго запомнит!

Тут подошел дядя Андрей, с автоматом на плече. Он сразу врубился в ситуацию, улыбнулся и сказал:

– Не спешите. Рано или поздно дед сам вспомнит или записку в кармане найдет. Посмотрим, как он выкрутится.

– А мы бандитов разгромили, – похвалился Алешка.

– Я знаю, – ответил дядя Андрей. – Мы видели их.

– А чего же не забрали?

– Да пусть повисят, – отмахнулся дядя Андрей. – Вот пообедаем, отдохнем… Дед идет!

Мама шмыгнула за папину спину, а потом забралась в катер.

Акимыч перевалил через стену «форта» и заковылял к нам.

– Во! – сказал он. – Все собрались. Пора и пообедать.

– Хозяйку ждем, – объяснил папа. – Запропастилась. Без нее какой обед?

– Так в пещере она. Заспалась, однако. Слетай-ка, малец, – сказал он мне. – Покличь.

– Летал уже, – буркнул я. – Нет ее там.

– А где ж она? – развел дед руками.

– Тебе лучше знать, – строго сказал папа. – Тебе ее охрану доверили. Проспал?

– Да ни один глаз не сомкнул, – Акимыч прижал руки к груди.

– Что ж, надо розыск объявлять, – вздохнул дядя Андрей, поправляя на плече автомат. – Собирайтесь, ребята. Мы с тобой, – он повернулся к папе, – морем пойдем, а Акимыч с пацанами пусть по лесам пошастают, денька два. Или три.

– Неделю, не меньше, – уточнил папа.

А мне уже жалко стало деда. Тем более что за нашими разговорами мама незаметно от него проскочила в лагерь.

– Так это… Надо бы сперва пообедать, – испуганно проговорил дед. – А уж посля…

– Пока ее не найду, – сказал папа, – мне кусок в горло не полезет.

– А мне полезет, – признался Акимыч и сунул в карман руку за трубкой.

Вместе с ней он вытащил клочок бумаги, недоуменно посмотрел на него, развернул, зашевелил губами. Глаза его полезли на лоб, а потом воровато забегали.

Мы сделали вид, что ничего не заметили, и дед быстренько сунул мамину записку обратно в карман.

– Ладно, – сказал папа, – чайку все-таки перед дорогой надо выпить. А потом – в дальний путь. Акимыч, мы доверяем тебе возглавить этот боевой отряд, – папа указал на меня и Алешку, – смотри, не растеряй их.

– А как же! – неуверенно уверил дед. – А как же. Радикулит есть, зато склероза нет.

– Оно и видно, – тихонько хмыкнул Алешка.

Когда мы вернулись в лагерь, там уже вовсю кипела работа. Вещи все были убраны, на костре булькало что-то наваристое в казанке. Мама расставляла на столе миски, резала хлеб.

– Однако… – споткнулся дед. – Вот я и говорю: без хозяйки дом сирота, – он быстро взял себя в руки, – а с хозяйкой – как при родной матушке.

– Прошу к столу, – пригласила «родная матушка».

Деда усадили в почетное кресло. Он сегодня больше всех доставил нам развлечений. И потом разыграл целый спектакль одного актера. Незаметно, как ему казалось, наколол записку на сучок и терпеливо дожидался, когда кто-то из нас ее «заметит».

– Во! – сказал он маме с возмущением. – Разве ж так делают? Надо было письмо мне отдать. Я б его в точности доставил. А ты что натворила? Мужик твой аж с лица спал. Детки извелись. Мы с милицией искать тебя собрались…

Мама виновато развела руками, скрывая улыбку.

Дед еще строго поворчал, а напоследок, решив, что он благополучно выкрутился, добавил:

– Так что если что, ты теперя завсегда на Акимыча полагайся. Акимыч все сделает в лучшем порядке. Не подведет. А как же!

Но папа взял мамину записку, повертел ее в руках и вдруг сделал вид, что принюхивается к ней:

– Ты что это? – строго спросил он маму. – Курить начала?

– И не думала, – решительно отказалась мама.

– А почему твоя записка махоркой пахнет? – нахмурился папа. – Будто она в кармане рядом с трубкой лежала, а? – и он взглянул на деда.

Тот вильнул глазами, а я испугался, как бы он опять не полез на дерево…

После обеда дядя Андрей собрался к Чертову пальцу, забрать пиратов.

– Помочь тебе? – спросил папа.

– А зачем? – удивился участковый. – Они мне, знаешь, как рады будут.

Догадываемся…

Глава XXVI

Избушка на курьих ножках

В последние дни погода стала меняться. Все чаще наползали туманы; все чаще шли дожди – мелкие, противные; все чаще стали налетать шквалы – иной раз даже со снегом.

Мы начали готовиться к отплытию. Ждали только дядю Андрея с сообщением о сдаче самородка официальным органам.

Мама упаковывала грибы и чернику (сушеную и в виде варенья), а папа занялся «Искателем». Мы с Алешкой помогали ему.

Заменили обгоревшие в бою доски палубы, понадежнее заделали пробоину в днище. Подлатали кое-где парус. Вообще-то он был в хорошем состоянии, только из зеленого (он был сшит из защитной ткани) стал за это время белоснежным – так его отбелили солнце и влажный морской ветер.

Потом мы собрали все обрывки брезента и уселись их сшивать толстыми нитками и граненой морской иглой. Чтобы вернуть ему прежние размеры и форму. Правда, он получился чуть покороче, потому что пришлось отрезать кусочек, чтобы залатать прогоревшую в морском бою дырку.

В свободное время папа ходил на охоту, чтобы набить дичи в дорогу, и поставил в одном узеньком проливчике перемет на большую рыбу, потому что ловить ее с лодки или с берега уже не удавалось – море все время было волнистое, беспокойное.

В один день папа вернулся с охоты довольный и загадочный, будто приятный сюрприз приготовил.

– Собирайтесь, ребятки, – сказал он, – переезжаем.

Оказывается, папа разыскал неподалеку заброшенную рыбацкую избушку.

И очень кстати. Потому что дожди шли почти непрерывно, и палатка совсем отсырела, в ней было промозгло и неуютно. Все наши вещи пропитались влагой и не успевали просыхать. Даже продукты, упакованные в полиэтилен, начали портиться, покрывались плесенью. Мы совсем раскисли и начали падать духом.

По утрам страшно не хотелось вылезать из палатки – она хоть и мокрая была, но все-таки в ней получше, чем в лесу, под дождем. Но вылезать было надо: запасать дрова, разжигать костер, готовить еду, мыть посуду, просушивать у костра одеяла и спальники, носки и куртки.

Все вокруг было мокрым – камни, мох, кусты. Если даже не шел дождь, то капало с деревьев и почему-то обязательно за шиворот…

Поэтому мы страшно обрадовались и мгновенно, как по тревоге, собрались и погрузились в лодку. Только оставили на столе придавленную камнем записку для дяди Андрея. Чтобы знал, куда мы делись.

Папа загнал нас всех в каюту, а сам сидел под дождем на корме и вел лодку вдоль берега.

Море волновалось, шумело прибоем, по тугому брезенту стучал дождь. Мы прижались к маме с двух сторон, она обняла нас руками, как наседка крыльями своих птенцов, а Алешка вдруг сказал:

– Вы хорошие родители. Нам нравится. Да, Дима?

Мама засмеялась и сказала, что она никогда еще не слыхала таких приятных слов, разве что от папы, в молодости. Ради них можно потерпеть и комаров, и дожди, и прочие трудности походной жизни…

Избушка стояла почти на самом берегу, среди круглых валунов, под двумя большими соснами. На мшистой крыше ее лежали камни, чтобы не сорвало ветром, и снаружи она была вся мокрая, сутулая, нахохлившаяся, а внутри – ничего себе.

В ней было все, что нам нужно: печурка, широкий топчан, стол у окна и две лавки. У печки – сложена наколотая растопка и охапка дров, на печке – закоптелый чайник и коробка спичек, а за печкой висели какие-то кульки.

– А там что? – спросил Алешка, став на край топчана и пытаясь до них дотянуться.

– Там продукты, – сказал папа. – Крупа, соль, чай.

– Тут, значит, кто-то живет?

– Нет, просто обычай такой – оставлять в избушке дрова и самое необходимое. Забредет усталый и голодный человек, а тут для него и стол, и кров.

– Мудрый обычай, – согласился Алешка. – Везде бы так.

Повзрослел он, однако, повзрослел.

Мы немного прибрались, подмели пол, обмели паутину. Расстелили на топчане палатку, а на нее положили спальники и одеяла. Разобрали продукты.

Вот только в единственном окошке не было стекла. Но мама разыскала в вещах полиэтиленовый пакет, мы распороли его и закрепили на оконной раме.

К этому времени разогрелась печь, которую папа растопил сразу же, как мы вошли, и на ней зашумел закоптелый чайник и запрыгала на нем, дребезжа, крышка.

Тут уж мы совсем повеселели…

А после чая развесили вокруг печки все, что у нас было мокрое. Мама даже ухитрилась просушить на плите крупу и соль.

А Лешка тем временем облазил всю избушку и сделал еще три полезные находки: потрепанную книгу, керосиновую лампу, в которой булькал керосин, и какую-то железную коробку на ножках.

– Ура! – сказал папа про коробку.

– Почему? – спросил Алешка.

– Это походная коптильня. Мы теперь на дорогу таких деликатесов наготовим, почище хвойных куропаток. Треску закоптим, пару уток.

– Лучше две пары, – посоветовал Алешка.

Папа засмеялся и пошел за дровами, потому что хотел хорошенько протопить избу на ночь. Чтобы мы как следует обогрелись и обсушились.

– Чайка бродит по песку – моряку сулит тоску, – сказал он, сбрасывая на пол дрова. – Шторм надвигается. Надо лодку на берег вытащить, иначе ее в щепки разобьет.

Мы вышли наружу. Где-то за островами что-то шумело. Дальние облака низко стелились над морем и казались неподвижными, а ближние как сумасшедшие неслись по небу, будто в панике удирали от какой-то большой неминучей беды.

Лодка прыгала у берега, пытаясь на него выскочить. Незакрепленный гик мотался из стороны в сторону. Брезент на каюте надувался пузырем, вот-вот вспорхнет и улетит, сорвавшись со своего гнезда.

Папа добрался до кормы и снял с нее руль, уложил его в кокпит, притянул шкотом гик и отшнуровал от него свернутый парус.

Потом мы разложили на берегу бревна, как катки, взялись за лодку с двух сторон и, дождавшись хорошей волны, дружно погнали ее к берегу.

Лодка послушно выскочила из воды, и мы, не теряя темпа, проволокли ее почти до самой избушки. Здесь мы сняли каютный брезент, который едва не вырвал у нас из рук ветер, и вернулись под крышу, мокрые до пояса. Но это не беда, нам уже было во что переодеться.

– Как вовремя ты эту хижину отыскал, – сказала мама, притворяя дверь.

А папа улыбнулся и ничего не ответил. По-моему, он здорово схитрил. Мне кажется, он давно эту избушку знал. Но хотел, чтобы его дети полной мерой хлебнули суровой походной жизни. Закалили в борьбе с трудностями свои изнеженные городские характеры.

Не знаю, может, ему это удалось…

А ветер все крепчал, однако.

Папа вышел за очередной охапкой дров и тут же вернулся за нами. Мы с мамой пошли с ним, а Лешка отмахнулся, он прилип к найденной книге.

Мы вышли на берег и обалдели, извините.

Навстречу нам море катило огромные крутые валы – зеленые, непроницаемые и беспощадные. Ветер срывал и уносил их бурно пенящиеся верхушки. Набегая на берег, волны зло обрушивались на скалы и будто взрывались, бросая всю массу принесенной издалека воды высоко вверх изумрудными брызгами.

Над морем стоял непрерывный рокот – ревел ветер, шумели и трещали деревья, гулко бурлили перекатываемые прибоем камни.

Было страшно и красиво. Точнее – страшно красиво.

Папа время от времени поворачивался к нам лицом, мокрым от соленых брызг, щурил глаза от ветра и так гордо поглядывал на нас, словно он сам все это натворил.

Продрогнув, мы вернулись в избушку. Было очень приятно оказаться в тепле и безопасности после такого зрелища.

Очень быстро стемнело. Мы зажгли лампу.

За стенами ревел шторм, гудел в трубе ветер, содрогалась порой дверь от его порывов, потрескивали дрова в печи. На полу перед ней играли огненные блики.

Мы забрались на топчан и стали обсуждать завтрашние дела. И незаметно уснули.

Только Лешка чуть ли не всю ночь просидел за столом над книгой, подперев щеку ладонью и листая страницу за страницей.

Да папа вставал иногда, чтобы подбросить в печку дров…

Глава XXVII

Белые ночи Белого моря

Мы прожили в избушке несколько дней. Ничего особенного за это время не случилось. Это были самые обычные будничные дни. По-настоящему спокойные и счастливые.

Папа рыбачил и охотился, азартно коптил свою добычу. Но сделать запасы в дорогу у него никак не получалось. Потому что все эти «вкусности» уничтожались нами за столом сразу же по выходу из коптильни.

У мамы успехов было больше. Она взялась привести нас в порядок. И правильно. За это время мы здорово обтрепались и оборвались. И вообще – одичали малость. Особенно руки: все в мозолях, в царапинах и ссадинах, в смоле. А про уши и шеи я и не говорю.

Только мама у нас на человека была похожа. Всегда причесанная, аккуратная такая. Ничего на ней не рвалось и не пачкалось, даже когда мы скитались по лесам. Она даже ресницы красила, не только губы. И умывалась каждый день. А зубы чистила дважды – утром и вечером.

А в промежутках она успевала вести хозяйство. И делать заготовки.

Я был у родителей и Алешки на подхвате: делал, что скажут, шел, куда пошлют, приносил то, что им нужно. В общем, ходил с папой на охоту и рыбалку, растапливал маме печь и таскал воду, помогал Алешке в осуществлении его замыслов.

А он часто бродил по берегу, собирал выброшенные волнами звезды и возвращал их в родную стихию. Или сидел за книгой. В Москве его ни конфетой, ни палкой читать на заставишь. А здесь он прочитал ее раза три с начала до конца, а потом без конца перечитывал особо полюбившиеся ему страницы.

– Жутко интересно, – говорил он мне, широко раскрыв глаза. – Это про наши места. О том, что здесь раньше творилось, в преждевременные годы. При редкозубой старухе Лоухи. Тут такая борьба шла – как у нас с пиратами. И даже про нас рассказывается…

Дочитался…

– Вот, – он нашел нужную станицу, – смотри! – и прочитал наизусть, с выражением:

«Налегли дружней герои<R> так, что весла изгибались<R> и уключины стонали,<R> челн сосновый бился дрожью,<R> как тюлень взрывая воду,<R> за кормой вода бурлила…»

Я взял у него книгу – это были старинные легенды карельского народа. Написанные стихами. Без рифмы. Та самая «Калевала» оказалась, что папа нам перед отъездом сунул. Да и не он ли ее сюда привез?

– Я теперь все понимаю из-за этой книги, – горячо шептал Алешка. – Почему здесь так красиво. Почему такое море, такой лес, такие скалы. И такие хорошие люди. И почему надо бороться с плохими людьми и за чистоту природы…

Я ему даже позавидовал. Так он поумнел.

И я тоже просидел ночь над этой книгой. И понял, что Алешка очень прав. Для меня под утро тоже как-то все соединилось. История этого края, его природа, люди и мы. И я понял, почему нам здесь так хорошо.

Но словами это все равно не объяснишь. Да и не надо. Это каждому надо своей душой понять…

Погода снова установилась. И как-то утром нас навестил дядя Андрей.

Мы ему очень обрадовались. И он нам тоже.

Мы накормили его ухой и копченой рыбой, а он нас свежими консервами, овощами и хлебом с колбасой.

Потом он сказал, что почти все дела с оформлением клада закончены, и нам полагается громадное денежное вознаграждение.

– Хорошо, – сказал Алешка. – Мы не отказываемся.

– Пароход купишь? – спросил его дядя Андрей. – На свою долю.

– Обойдусь, – отмахнулся Алешка от своей детской мечты. – Я свои деньги пополам разделю. По-честному. – И замолчал, снова уткнувшись в книгу.

Но от милиции так просто не отвертишься.

– Между папой и мамой?

– Зачем? У них свои будут. Половину отдам на борьбу с преступностью. Чтобы не мешали людям жить. А половину – Биологической станции. Чтобы получше за природу боролись. – И он опять погрузился в свою «Калевалу».

– Ну, – восхитился дядя Андрей нашими родителями, – вы воспитатели!

– Это его жизнь воспитала, – серьезно сказал папа. – И переменил тему разговора: – А как там наши друзья пираты?

– Нормально. Почихали, покашляли. Сейчас показания дают. Кстати, вам за них тоже премия полагается. «За оказание содействия в задержании особо опасных преступников». Я ее вам привез, распишитесь.

– Вот и хорошо, – сказала мама. – Как раз на дорогу.

– Когда вы снимаетесь с якоря? – спросил дядя Андрей, убирая в планшетку ведомость.

– Если погода будет, то завтра утром.

– Ну завтра и повидаемся. Отдохнете у меня, а потом я вас до Рудника провожу.

– Вот еще что, – сказал мне дядя Андрей. – Где твое ружье?

– Оно не мое.

Участковый взял в руки берданку, посмотрел на ней номер, вписал его в какой-то документ и торжественно вернул мне ружье:

– Теперь твое. Владелец подарил его тебе за твои подвиги.

Я настолько обалдел, извините, что не нашел слов и повторил Алешкины:

– Хорошо. Мы не отказываемся…

Вечером папа предложил сходить всем вместе проверить перемет.

– Не пожалеете, – загадочно добавил он. – Такого вы еще не видели.

И он был прав.

Вечер был теплый, безоблачный и звездный. И море светилось. До самых островов оно было покрыто волшебной мерцающей рябью. Каждый взмах весла разбрызгивал букеты сверкающих искр. Перед носом лодки разбегались голубые волны, за ее кормой бурлила многоцветная струя.

Когда папа бросил якорь, он блестящей кометой ринулся в глубину, протянув за собой ярко-зеленый хвост, ударился в дно и будто взорвался светом. Даже рыба, которую папа вытаскивал из воды, начинала светиться еще в глубине, металась там ярким пятном, а в лодке выплясывала на сланях, разбрызгивая во все стороны расплавленные морские капли.

Мама опустила в воду руку – она сразу же очертилась голубым контуром, а капли воды, стекая с ее пальцев, самоцветами падали в море и разбегались световыми кругами.

– Это нам подарок на прощание, – тихо сказала мама.

– Да, кстати, – вспомнил папа, – и от меня тоже.

Он пошарил в кармане рубашки и протянул маме свою единственную серую жемчужину.

Но когда она легла в мокрую мамину ладонь, то вдруг вспыхнула волшебным опаловым светом…

Утром мы прибрались в избушке, занесли в нее дрова, отложили из своих запасов продукты (для усталых и голодных путников) и стали грузиться.

Мама тем временем приготовила чай и заполнила им наш большой любимый термос.

Часов около десяти мы отчалили. Было опять тепло и солнечно. И никому не хотелось уезжать. А уж когда мы проходили мимо нашего берега, мама даже чуть не всплакнула. А папа велел мне отдать ему салют. И я встал во весь рост и трижды выстрелил в воздух. И берег ответил нам троекратным эхом.

Было очень грустно, не скрою. И думалось о том, что вряд ли мы сможем когда-нибудь еще выбраться сюда. Разве что – наши с Алешкой дети. И, может быть, они найдут в подземелье мои сапоги, подберут на Волчьем острове Акимычев половник, отыщут в маминой пещере Алешкин бомбомет, соберут колышки от нашей палатки…

На Биостанцию мы заходить не стали. Папа сказал, что будем идти без остановок, чтобы успеть добраться до Рудника при хорошей погоде.

Когда мы вышли в открытое море, мама покопалась в своей сумочке, достала из нее несколько монет и раздала их нам.

– Загадывайте желание, – сказала она. – И бросайте монеты в море. Обязательно сбудется.

Мы все загадали про себя, а Алешка, загибая пальцы, добросовестно перечислил вслух:

– Чтобы море всегда светилось! Чтобы звезды в нем не гасли! Чтобы жемчуга в реке цвели! Чтобы рыба не портилась! – и его монетка тоже сверкнула на солнце и врезалась в воду…

Шли долго. Мы с папой даже менялись у румпеля. И мне было очень приятно чувствовать, как туго ходит в воде руль, как отзывается лодка на движение шкота. А ведь всего месяц назад я не сообразил бы даже, за какой конец взять весло.

Лесозавод встретил нас как обычно: запахом древесины, гудками лесовозов и прыжками Акимыча на причале.

Рядом с ним стояла его суровая Лоухи. Но она не прыгала, а придерживала деда сзади за телогрейку, чтобы он не свалился в воду.

Когда мы пришвартовались и поднялись на причал, Акимыч вырвался и бросился к нам, прихватив по пути громадный мешок. Он проволок его всего два шага и традиционно схватился за поясницу.

Лоухи пришла ему на помощь. Одной рукой она его выпрямила за шиворот, другой – подняла мешок и потрясла им.

– Гостинцы, – сказала она. – С собой возьмете.

Мы, конечно, не осмелились возразить. Уши дороже.

В это время из поселка к причалу прошла странная группа людей. Одни были обычные, другие – в наручниках. Впереди шел Голландец все в той же черной бороде, за ним Филя, а последним – наш бравый капитан в своей лихой фуражке. На нем наручников не было. Пожалели его. Или не хватило.

Когда они поравнялись с нами, Голландец оскалился и чуть не зарычал, Филя заморгал, а капитан, увидев Алешку, расплылся в довольной улыбке.

– Привет, Алеха, – сказал он и нахлобучил ему на голову свою фуражку. – Не забывай меня. Как мы с тобой дружились. Главное, Алеха, что?

– Главное, – непримиримо сказал Алешка, – совесть иметь. Предатель!

И он снял с головы фуражку, подбросил ее и, как футболист по мячу, высоко поддал ее сапогом.

Эффект получился значительный. Алешка так сильно взмахнул ногой, что с нее слетел сапог и попал капитану прямо в лоб.

Теперь у него будет и вторая шишка.

– Проходи, проходи, – подтолкнул его в спину конвоир.

Задержанных провели вдоль причала, спустили на палубу большого катера, загнали их в трюм и заперли его на большой висячий замок.

Алешка проскакал на одной ноге и подобрал свой сапог.

Тут подошел дядя Андрей. В пятнистой форме, веселый и красивый. И потащил нас к себе домой.

Мы пообедали у него, отдохнули, сходили в магазин за губной помадой и снова вышли в море, взяли курс на Рудник.

Дядя Андрей вел свой катер рядом с «Искателем». И они с папой и мамой болтали всю дорогу. А мы с Алешкой отдувались за них. Алешка вел катер, а я сидел за рулем лодки.

Вечером мы причалили к берегу на ночевку, в том же месте, где провели свою первую ночь на Белом море. И дядя Андрей очень смеялся над папой, как он не учел полнолуние. А потом они чуть не до утра спорили, кто из них старше по званию…

Дядю Сашу на Руднике мы не застали – он уехал встречать свою семью, которая возвращалась с северного берега южного моря. Мы оставили ему записку, вытащили лодку на берег, укрыли ее парусом и попрощались с ней, как с лучшим и верным другом.

Дядя Андрей куда-то ушел, а потом вернулся и сказал, что катер на Поселок будет только завтра.

– Нечего вам тут задерживаться, – сказал он. – Забирайтесь в мой катер. Доставлю прямо к поезду.

И мы расселись на кожаных сиденьях и помчались в последний, наверное, раз по Белому морю.

Катер был скоростной, он прыгал с волны на волну, разбивал их на мелкие брызги, в которых сверкало солнце.

А мне хотелось, чтобы он шел помедленнее. Как наш славный «Искатель приключений», который стоит сейчас одиноко на берегу и, наверное, вспоминает наши былые походы…

Когда мы сели в поезд и он, стуча колесами, повез нас в Москву, мама сказала:

– Что бы там ни было, а следующий отпуск я проведу…

– В Простоквашине, – закончил за нее Алешка. – Хватит приключений.

Да. Обязательно. Конечно. Прямо сейчас.

Так я ему и поверил…

Мы вернулись в Москву. Убедились, что квартира заперта и утюг выключен.

Разобрали вещи и уложили на антресоли палатку.

И началась другая жизнь. С другими заботами.

Но очень часто я вижу во сне дикие скалы в желто-зеленых бородах водорослей, поваленные ветром деревья с корявыми сучьями, увешанными серым мхом, как старыми тряпками. Мне чудятся крики гусей и уток ранним туманным утром. Мне снятся отливы в полнолуние, когда далеко уходит море, обнажая почти до островов свое песчаное дно, оставляя на нем кляксы фиолетовых медуз, разбросанные морские звезды и мелкие ракушки, которые трещат под ногами, как просыпанные семечки.

Мне видится вечерний костер в лесу, когда он освещает своим колеблющимся пламенем ветви ближайших деревьев, когда трескучие искры взлетают вверх и гаснут в небе среди ясных холодных звезд. Мне чудится запах свежей хвои в палатке, от которого пощипывает глаза.

И когда я просыпаюсь, мне кажется, что мы все-таки еще вернемся туда. К своему любимому звездному Белому морю.

А как же!

Content

Валерий Гусев
Скелеты в тумане

Глава I На Белое море!

Глава II Украли карту!

Глава III Выстрелы на берегу

Глава IV Мы выходим в море!

Глава V Полнолуние не учел!

Глава VI Вот это новости!

Глава VII В открытом море

Глава VIII Папин берег

Глава IX Тревожная ночь

Глава X «Летучий голландец»

Глава XI В поход за золотом

Глава XII Злая ведьма Лоухи

Глава XIII Необитаемый остров

Глава XIV Заблудился в диких дебрях!

Глава XV Нападение

Глава XVI Во мраке подземелья

Глава XVII Где Дима?

Глава XVIII Одни «шкилеты» кругом!

Глава XIX Золото!

Глава XX За жемчугом

Глава XXI Браконьер

Глава XXII Секретное оружие

Глава XXIII Заложник

Глава XXIV Морской бой

Глава XXV Мама исчезла

Глава XXVI Избушка на курьих ножках

Глава XXVII Белые ночи Белого моря