Валерий Гусев

Операция "Бременские музыканты"

Глава I

МРАЧНЫЙ ДОМ НАД ОВРАГОМ

Лето выдалось очень жаркое. И грозовое. Но от этих гроз никакой свежести не прибавлялось. Пронесется горячий ливень и тут же от палящих солнечных лучей превращается в удушливый пар над асфальтом. И становится еще жарче.

– Нет, – сказала мама, – мы в этом климате не выживем. Нужен свежий воздух. – И она строго посмотрела на папу: – В конце концов, у нас есть дача или нет?

– Она как бы есть, – ответил папа, выглянув из-за газеты, – но ее как бы и нет.

И он был бесконечно прав. Еще несколько лет назад ему дали на работе садовый участок. Мы туда съездили, и нам очень понравилось. На участке росли три маленькие березки и зеленая трава.

Мы немного помечтали под березками: вот здесь построим дом, вот тут выроем пруд, и у нас будет своя купальня с карасями и лягушками, а вот здесь вырастет кружевная беседка, и мы будем в ней теплыми дружескими вечерами пить чай из самовара. А вокруг будут щебетать птицы, и мелькать ласточки, и гудеть тяжелые майские жуки…

Шли годы, а на участок мы не ездили. И ничего там не строили. То не было времени, то не было денег. И когда мама вдруг вспомнила, что у нас «как бы есть дача», то оказалось, что на даче нет ни дома, ни беседки, ни даже карасей в пруду, потому что и пруда тоже не было. А были все те же три березки, только уже очень большие, трава по пояс и жуки с лягушками. А вокруг участка возвышались заборы соседей и разные дачные строения. То есть нашей дачи «как бы и нет».

– Ну и что? – бодро сказал папа. – Построим шалаш, самовар возьмем у бабушки, а карасей Алешка в карьере наловит. – И посмотрел на маму: – Согласна? Здесь очень много свежего воздуха.

Мама вздохнула. Тяжело и безнадежно.

– Я лягушек боюсь.

– Ничего, привыкнешь, – сказал Алешка. – Постепенно. Я тебе их полный салаш наловлю.

Но обошлось без «салаша». Папа принес с работы здоровенную армейскую палатку. Мы установили ее под березами. Получилось очень красиво и романтично. Будто какие-то бродяги поселились. В цыганском шатре.

Мы расставили раскладушки, застелили их матрасами и одеялами – и готова дача. Соседи в своих деревянных теремах и каменных особняках все время нас жалели. Но они горько ошибались. В такое жаркое лето наша палатка – лучший дом. Днем мы поднимали ее боковые стенки, и она продувалась насквозь сквозняками. Папа даже ухитрился в такую жару простудиться и подхватить насморк.

Когда насморк у него прошел, он привез с работы маленький холодильник.

Мама ему очень обрадовалась. Особенно когда дачный сторож Пал Данилыч провел в палатку электричество.

А потом папа привез с работы маленькую газовую плитку с баллонами, и мама обрадовалась еще больше, потому что до этого мы готовили пищу на костре под березами.

– Если бы я не знала, что ты служишь в милиции, – сказала мама, – я бы подумала, что ты заведуешь вещевым складом.

– У нас в милиции все есть, – похвалился папа.

– Мне бы еще стиральную машину, – несмело пожелала мама, – небольшую.

– Я поищу, – пообещал папа, разворачивая газету. – Где-то в столе завалялась.

Устроившись на своей прекрасной даче под березами, мы стали знакомиться с окрестностями и их достопримечательностями.

Самой главной достопримечательностью был дачный сторож Пал Данилыч. Он был очень интересный человек. Он жил на самом краю нашего дачного поселка и каждый вечер делал его обход со своей командой. А в команде было три собаки неимоверных пород, толстый сурок Ганя и три пестрых кота.

Впереди всегда шли собаки. Гуськом, морда в хвост. За ними шагал сам сторож с Ганей на руках, который, сложив передние лапки на брюшке, строго и задумчиво заглядывал в чужие огороды. А сзади, замыкая торжественное шествие, маячили над густой травой, как перископы подводных лодок над волнами, три задранных драных кошачьих хвоста.

Жители поселка к этому времени всегда собирались у своих штакетников и калиток и провожали веселыми взглядами эту невозмутимую команду.

А через два дня, как мы сюда приехали, к ней присоединился и наш Алешка, заняв свое место в строю сразу за Пал Данилычем. Потому что Лешка очень любил животных – жить не мог без них. И наоборот.

И вот что получилось из этих безобидных прогулок и дружеских отношений.

Как-то вечером мама приказала нам собрать на участке накопившийся мусор и безжалостно сложить из него костер.

Мы сидели возле огня, болтали о всякой ерунде и не заметили, как стемнело.

Костер догорел. Посвежело. Все кругом стихло. Только иногда в каком-нибудь доме звенела посуда или взлаивала собака.

Алешка их всех узнавал по голосам:

– Это Шарик. Это Гвоздик. А взвизгнул Зонтик. Ему Петюня опять на хвост наступил.

Этот шестилетний Петюня тоже своего рода достопримечательность. У него будто в жизни всего две цели: кому-нибудь на хвост наступить и в чужой огород залезть.

И тут вдруг, когда смолк обиженный Зонтик, раздался в тишине зловещий вой.

– А это кто? – привстал Алешка и предположил с надеждой в голосе:

– Может, волк?

– Какие здесь волки? – огорчил его я.

– У старого дома воет, – шепнул Алешка.

Мы пригляделись. На краю поселка, прямо над глубоким оврагом, высился недостроенный каменный дом. Он был почти трехэтажный и походил на развалины старинного замка. Наверное, потому, что у третьего этажа было только две неровно сложенных стены.

Сейчас его мрачные руины были хорошо видны на светлом фоне закатного неба.

– Это плохой дом, – таинственно сказал Алешка, когда затих загадочный вой. – Мне Пал Данилыч говорил.

– А чего в нем плохого? – удивился я. – Недостроенный только. Ну и что? Приедут новые хозяева и достроят.

– Не получится, – уверенно заявил Алешка. – У этого дома уже три хозяина было. И он им всем несчастье принес.

– Будет глупости болтать! – рассердился я на правах старшего брата.

– Смотри! – Алешка опять вскочил и схватил меня за рукав.

Вот это да! В развалинах третьего этажа вдруг появился слабый свет, будто от карманного фонарика. Он пометался туда-сюда, погас на мгновение и снова появился, но уже в окнах второго этажа. А потом спустился на первый и исчез, наверное, в подвале.

Все это было немного жутковато, но я беззаботно махнул рукой:

– Подумаешь! Новый хозяин приехал. Дом осматривает.

– Ага! – усмехнулся Алешка. – Дом осматривает. Ночью, с фонарем. Что-то тут подозрительное. Сбегаем, посмотрим? И Пал Данилычу надо сказать.

Мне очень не хотелось на пороге полночи подкрадываться к этому мрачному дому, где неизвестно кто бродит с фонарем, и я опять махнул рукой:

– Бомжи какие-нибудь ночлег ищут. Вот и все!

– Боишься? – прямо спросил меня младший брат. – Так и скажи.

Так я не сказал. А сказал совсем наоборот:

– Пошли!

Мы предупредили маму, что идем прогуляться перед сном.

– Только недолго, – сказала она. – Сегодня папа должен приехать.

И мы пошли к мрачному дому. Поселок уже готовился ко сну. Становилось все тише, все меньше светилось окон. Звякнет ведро, стукнет дверь – и опять тишина.

Мы подкрались к самому оврагу, из которого поднимался холодный туман, и спрятались за большим деревом.

Вблизи этот дом казался еще мрачнее. Зловещие в темноте стены, черные провалы окон, узкие щели подвала, в которых то и дело мелькал огонек.

– Привидение какое-нибудь, – прошептал мне в ухо Алешка.

Любит он побояться! И других попугать.

А туман между тем тихонько и коварно подползал все ближе. И даже начал заволакивать первый этаж. И полз все выше.

– Вон оно! – прошептал Алешка. – Привидение!

И точно. Из низкой подвальной двери вышел человек. С фонариком. Фонарик он погасил и сразу же растворился в тумане. Но я все-таки успел его отчасти разглядеть. Он был высокий и немного прихрамывал. И что-то в его силуэте показалось мне знакомым.

– Где-то я его видел, – шепнул Алешка, когда таинственный незнакомец растворился в холодном тумане. – Монстр какой-то.

Насмотрелся братец ужастиков. Теперь всю ночь брыкаться будет. А утром свои страшные сны рассказывать.

Немного напуганные, мы вернулись под родной кров. Там нас уже ждали родители. В том числе и папа. Он только что приехал и сразу стал расспрашивать нас о наших делах. И мы ему рассказали обо всем, кроме загадочных событий возле Мрачного дома.

А утром помчались к Пал Данилычу. Вся его команда встретила нас во дворе. Даже Ганя вылез из своего ящика, постоял торчком со сложенными на брюшке лапками, свистнул и, важно переваливаясь на ходу, вернулся на место.

– Пал Данилыч, – сказал я, – вчера кто-то по старому дому бродил. С фонарем.

– Небось новый хозяин. Не терпится ему. – Пал Данилыч не обеспокоился. – Я тебе скажу, парень: от этого дома все равно толку не будет. Несчастливый он. Всех его раньших хозяев в тюрьму позабирали. И этого тоже посодют.

Во дает! Распорядился!

– Нынче заселяться будут, – продолжал сторож, выбирая репьи из густой шерсти своего пса Разбоя. – Надо им свет провесть.

Не получив никакой информации, кроме мрачного пророчества, мы вернулись домой.

А в середине дня и правда в поселок въехали черная иномарка с черными стеклами и длинная фура. Мы, конечно, подобрались поближе к дому, и когда из легковушки вышел его новый хозяин, предложили ему свою помощь.

– Вот уж ни к чему! – высокомерно отказался он. – У меня своих людей достаточно.

На вчерашнее ночное привидение он совсем не был похож. Низенький, крепенький, как грибок, и не прихрамывает. Кто же тогда там бродил?

Мы еще немного постояли, поглазели, как выгружают фуру, пока нас не прогнали, и пошли обедать.

По дороге Лешка сказал:

– Какой-то странный у них переезд.

– Ты о чем? – не понял я.

– Мебели почти не привезли. Одни какие-то коробки. На чем они жить-то будут? Ну, сидеть, лежать. На коробках?

Да нам-то какое дело? Мы и сами на одних раскладушках живем.

Но мы еще не знали, что с этой минуты оказались в самом центре загадочных и опасных событий. Что с этой минуты началась, как писали в старых романах, «история, леденящая кровь».

А дня через два, когда мы отправились в овраг, чтобы набрать там по приказу мамы щавеля к обеду, произошла ужасная вещь.

Мы проходили мимо Мрачного дома. Первый этаж у него уже выглядел нормальным – даже занавесочки появились и трепетали под ветром в распахнутых окнах.

Из одного окна доносился до нас какой-то сердитый разговор. Даже больше похожий на ругань и угрозы.

И мы уже почти прошли мимо, как вдруг в доме раздался дикий крик, полный боли и ужаса:

– Не надо! Не надо! Я ничего не скажу!

А потом – тишина. И кто-то спросил густым голосом:

– Это все?

И ему кто-то мрачно и хрипло ответил:

– Да, это конец.

– Неплохо…

Опомнились мы уже на дне оврага. Под густым кустом. Спрятались.

– Надо в милицию сообщить, – сказал Алешка. – Может, они кого-то там убили. Или пытали! – Он широко распахнул глаза. – Ну и домик!

– Пошли, – согласился я.

Мы выбрались на другую сторону оврага и направились в поселок, в милицию. Но нам повезло – почти сразу мы встретили по дороге нашего участкового. Он был молодой и веселый. Правда, еще неопытный. Мы с ним уже были немного знакомы.

– Вы куда, братцы? – спросил он нас с улыбкой.

– Мы к вам, – ответил я.

– Что-нибудь случилось?

– Мы правда не знаем… Но в этом доме, в недостроенном, что-то нехорошее произошло…

– Так. А конкретнее? – Участковый перестал улыбаться и насторожился.

– Там кто-то кричал. Будто его убивают. А потом кто-то говорит: «Это конец!» И все стихло.

Участковый нахмурился. И решительно сказал:

– Пошли. Проверим. Когда это произошло?

– Только что. И мы сразу в милицию побежали.

– Правильно сделали. – Участковый шагал широко и решительно. Мы едва за ним поспевали.

Недалеко от дома он переложил пистолет из кобуры в карман и сказал:

– Зайдем все вместе. Будто просто так.

Дверь нам открыл новый хозяин. И больше в доме никого не было. А кто же здесь орал и разговаривал?

– Добрый день, – вежливо поздоровался наш милиционер и представился: – Участковый инспектор Ростовцев. Зашел познакомиться. Такой у меня порядок. А это мои помощники. – И показал на нас.

– Здравствуйте, – ответил хозяин и наклонил голову: – Грибков Степан Андреич. Заходите. Милости прошу. А с молодыми людьми мы уже немножко знакомы.

– Хороший дом будет, – похвалил участковый, осматриваясь. – Руки приложить – дворец получится.

– Мне тоже нравится, – усмехнулся Грибков. – Что-то в нем есть романтическое.

– А можно посмотреть? – Участковый не скрывал своего любопытства. – Я ведь тоже строиться собираюсь.

И мы обошли весь дом, глазея по всем сторонам. Но нигде не было следов пыток, луж крови и спрятанных трупов.

Даже мебели почти не было – только какая-то дачная: складные стулья, столик и тряпочное кресло.

Показывая нам комнаты, хозяин все время посмеивался, будто знал что-то такое веселое. И наконец раскрылся.

– Товарищ инспектор, – улыбнулся он, – не будем взаимно хитрить. Вас, наверное, соседи вызвали? Так? Решили, что в моем доме что-то произошло?

Участковый кашлянул и сознался:

– Примерно так. Сообщили, что в доме слышны ужасные крики. Вы уж извините, но мой долг – проверить поступивший сигнал.

– Да, я все понимаю и не в обиде на вас. И все вам объясню. – Грибков говорил немного смущенно, будто банку варенья украл у своей любимой бабушки. – Просто и доходчиво: я большой любитель всяких ужастиков на видео. Такая уж у меня слабость. И видно, увлекся, включил звук на полную громкость. Обещаю впредь не нарушать тишину дачной местности.

Участковый покраснел и посмотрел на нас. Он извинился и попрощался. А когда мы вышли на улицу, сказал недовольно:

– Ну и оконфузили вы меня! Шерлоки Холмсы!

– Мы не нарочно, – стал оправдываться я. – Мы думали – что-то случилось…

– Мы больше не будем, – пообещал Алешка.

И оказался прав. Больше мы к участковому не обращались. И довели это дело до конца своими силами.

Расставшись с участковым, мы вспомнили мамин приказ и опять пошли в овраг. Собирая в пакет щавель, я тоже упрекнул Алешку:

– Все ты! «В милицию! В милицию!» Сами опозорились и человека подвели.

– Даже двух, – как-то странно усмехнулся Алешка. – Хозяина тоже.

– Вот именно! Преступление раскрыли! Смешно и стыдно!

Алешка сидел на корточках и уминал кулаком щавель в пакете. А потом поднял голову, опять как-то странно взглянул на меня и сказал:

– Совсем не смешно, Дим. Ты не заметил, что во всем доме не было ни видака, ни телевизора?

Глава II

ВОТ ЕЩЕ НОВОСТИ!

Эти слова меня как по башке ударили. Ведь верно – во всем доме никакого телевизора не было, там вообще не было ничего «жилого». Даже мебель какая-то несерьезная. Мы вон в палатке живем, и то у нас быт налажен, даже щавель собираем. Правда, телевизора тоже нет, но он нам и не нужен – брехло такое… А здесь-то! Такой дом! Такие этажи со стенами! А телевизором и не пахнет.

Но кто же тогда орал? Будто ему пятки прижигали. Или крысу под нос совали. Я такой страшный крик уже лет восемь не слышал. С тех пор, как мы все вместе маленького Алешку купали. Когда он в кастрюлю с тестом сел.

Вот так дела! Хоть участкового догоняй. Ну уж нет! Хватит с нас позора!

И я спросил Алешку:

– А ты думаешь, что?..

– А я ничего не думаю. – Он поднялся во весь свой малый рост и отдал мне пакет со щавелем. – Только врет он все, понял?

Понял… Еще как… До самого дна… Где скрыта истина…

И мы, цепляясь за кусты, выбрались из оврага, обошли подальше стороной этот Мрачный дом, полный загадок, и пошли домой.

Мама встретила нас с распростертыми объятиями:

– Ну где же вы шляетесь? Ничего вам нельзя поручить! Сейчас папа приедет, дом нам привезет, а у меня обед не готов.

– Какой дом? – удивились мы.

– Какой, какой… Жилой! Хозблок называется, вот! Не все же нам в палатке жить. – И мама, забрав у нас пакет со щавелем, сердито скрылась в палатке.

А мы хмыкнули так, что с березы сорвались и умчались с испуганным карканьем вороны.

Хозблок… Это только название такое солидное. А на самом деле это просто сарай для всякого садового барахла.

– Что вы там кашляете? – донеслось из палатки. – Папе за его ранение премию дали. Как раз на дом хватило. – И мама честно поправилась: – На хозблок.

Вот еще новость! Нам и в палатке неплохо. Мы уже к ней привыкли. Она уютная и так хорошо пахнет, когда ее солнце припекает. А ранним утром на нее роса ложится, и так свежо становится внутри. А уж когда она под ветром трясется, лучше ничего не бывает. Просыпаешься – и будто в шторм на паруснике терпишь бедствие посреди бескрайнего океана.

– Что вы столбом стали? – Мама приветливо высунула голову из палатки. – Сходите за водой и у тети Клавы яйца заберите, она обещала.

– Чур, я за водой! – выкрикнул Лешка и схватил ведро. Он к тете Клаве боялся ходить из-за ихнего петуха. Алешка вообще-то со всеми животными ладил, но этот петух никакой дрессировке не поддавался и никаких слов не понимал. Только хорошей палки и слушался.

Этого петуха все боялись, кроме Пал Данилыча. Он был похож (петух, а не Пал Данилыч) на гусарского генерала, весь в разноцветных перьях, и шпоры как сабли. Любимое его занятие – сражение. Все равно с кем. Я один раз даже видел, как он нападал на стоящий у забора мотоцикл.

Пришлось к тете Клаве идти мне. Она жила на соседней улице. Я подошел к забору, остановился и позвал погромче:

– Теть Клав! Здравствуйте!

– Чего орешь? – послышалоcь совсем рядом, где-то внизу, и появилась тетя Клава в купальнике. Она загорала у самого забора на резиновом матрасе. – А! Ваську моего боишься? – Она засмеялась. – Сейчас принесу. – И пошла в свой курятник, из которого снабжала яйцами весь наш поселок. – А я вот его не боюсь. Он меня любит. – И заорала: – Ты что! С ума сошел!

Тетя Клава вылетела из курятника с кошелкой яиц и побежала к забору. Васька, нахохлившись и опустив крылья до земли, злобно гнался за ней, пытаясь клюнуть в голую пятку.

Пробегая мимо меня, тетя Клава сунула мне в руки кошелку и помчалась дальше. Васька за ней. Она кинулась от него в туалет. А он взлетел на его крышу, похлопал крыльями и прокукарекал изо всех сил, как победитель в бою. Справился!

Васька был очень доволен. Потому что сражаться ему удавалось нечасто. Все заранее обходили его стороной, потому что он бросался в бой без предупреждения.

Забрав кошелку с яйцами, я пошел домой. У нашего участка уже стоял длинный грузовик, и рабочие сгружали с него всякие деревянные щиты, рамы, доски и рулоны рубероида.

Вот еще новости! Я-то думал, что этот хозблок привезут в сборе. А это конструктор какой-то.

Посреди участка стоял гордый папа и указывал, куда что складывать. Алешка все еще с пустым ведром торчал рядом и с недоумением за всем этим наблюдал.

Я сдал яйца маме и пошел за водой. А когда вернулся, машина уже уехала, а папа держал в руке какие-то бумажки и рассматривал их с интересом. И даже немного с опаской. Алешка подпрыгивал рядом, пытаясь тоже в них заглянуть.

– Сэкономил, – гордо сказал папа, потрясая бумагами. – Знаешь, сколько они за сборку берут? Жуть! А мы вот сами соберем, по этой толковой инструкции. А что? Не сообразим, что ли? – Тут и мама подошла. – Да у нас у всех образование. У нас с мамой в сумме три высших. А у вас с Алешкой в сумме почти что одно среднее…

– Правда, так себе, – заметила мама. – Могло бы и получше быть.

– Справимся! – Папа был страшно горд, что привез для нас жилой дом в виде хозблока, да еще сэкономил на его сборке. – Так: молоток, ножовка, рулетка! Вперед, друзья!

– Так, – уточнила мама. – Миска, кружка, ложка! Руки мыть! Обедать!

– Тоже неплохо, – согласился папа, с облегчением засовывая инструкцию в карман куртки.

По-моему, он не очень-то в ней разобрался, больше храбрился перед нами. Чтобы отцовский авторитет не потерять.

И вот настал час сборки. Мы уселись на траве в кружок, папа разложил листы инструкции.

– Так, так, – бодро приговаривал он, бегая по ней глазами и водя пальцем. – Все ясно и просто. Это блоки для фундамента, мы их вон там разложим, на травке, под березкой. На них – вот эти балки, на балки – пол. Потом собираем стены, вписываем окно и дверь, накрываем крышу и… И ночуем сегодня «под крышей дома своего». Ура?

– Ура, – недоверчиво пискнул Алешка. А я подумал, что ночевать «под крышей дома своего» мы будем не сегодня, а недели через две. Неделю будем разбираться в чертежах, а неделю – собирать по ним этот самый хозблок. Конструктор загадочный.

Правда, сначала все было действительно «ясно и просто». На травке, под березкой, рядом с палаткой мы разложили бетонные блоки – получилось очень красиво: шесть камней среди природы. Уложили балки и настелили из готовых щитов пол.

Ну и дальше все вроде бы шло ладом. Папа не отрывался от схемы и командовал, не поднимая головы. Алешка тоже смотрел в чертежи, только вверх ногами, и поправлял папу. А я работал по их противоречивым указаниям.

Когда мы собрали и возвели стены, из палатки вышла мама:

– Скоро ужин, – сказала она и вдруг нахмурилась: – А это что такое? – Ее взгляд удивленно остановился на почти готовом «жилом доме».

Мы даже растерялись. Ожидали безмерной похвалы, а нарвались на крутое порицание. И главное – за что?

Оказывается, было за что…

Мама все щурилась и хмурилась, недоуменно рассматривая наше строение, а потом спросила:

– А почему в дверях такой порог высокий?

Действительно – почему? Порог и в самом деле получился великоват – Алешке по макушку.

Мама с папой уткнулись в чертежи, едва не стукнувшись лбами, и стали спорить. Сначала яростно, а потом все тише и тише, и вдруг вообще замолчали, уставились друг на друга.

Папа нарушил молчание первым:

– Твоя работа, Алексей, ты виноват. Ты на чертеж все время вверх ногами смотрел.

Алешка не растерялся:

– А у тебя два высших образования. А у меня только начальное, да и то – так себе.

Они еще помолчали, подумали, и вдруг оба, словно сговорившись, повернулись ко мне, как солдаты по команде «Равняйсь!».

И я тут же почувствовал: виноватого нашли. И не ошибся.

– А ты куда смотрел, сборщик? – спросил папа.

– Никуда, – я пожал плечами. – Что вы говорили, то и делал. Что-нибудь не так получилось?

– Не так… – вздохнул папа.

А Лешка прямо сказал:

– Ты этот хозблок вверх ногами собрал.

Мама ахнула:

– С ума сошли? Строители!

– Да ладно, – отмахнулся Алешка. – Так даже интересней получилось. А к порогу лестницу пристроим – и все.

Папа обрадовался и добавил:

– Будет трап. Как на корабле. Здорово, да? – и повернулся за поддержкой к маме.

Но поддержки от нее не получил.

– Очень здорово, – сказала мама. – Я вам тогда и тарелки с кашей на стол вверх ногами буду ставить. Переворачивайте на место! – прикрикнула она и сердито скрылась в палатке.

Папа поскреб затылок, Алешка хмыкнул, а я взял гвоздодер и начал разбирать постройку.

На следующий день мы все-таки собрали наш хозблок. На этот раз не вверх ногами и не на боку. Маме понравилось. И она сразу устроила новоселье.

Мы перетащили из палатки раскладушки, плитку и все остальное имущество. А мама даже отвоевала себе полочку и поставила на нее своего любимого игрушечного гномика, которого мы когда-то подарили ей на день рождения. А папа поздравил нас, похвалил за хорошую работу и сказал:

– А это вам премия!

Тут я так ахнул, а Лешка так взвизгнул, что чуть нам опять не пришлось собирать наш новый дом по частям. Потому что папа достал из сумки желтый кожаный футляр, а из него – настоящий большой бинокль.

Оказывается, ему подарили этот бинокль на работе. За успешную операцию по обезвреживанию международной банды каких-то жуликов. Именно в этой операции папе и повредила ногу бандитская пуля.

– Вообще-то, – сказал он, – я хотел отдать бинокль маме. Чтобы она всегда знала, где вы шляетесь и чем занимаетесь.

– Вот еще, – усмехнулась мама. – Я и так все про них знаю. Они, например, крутятся возле этого недостроенного дома. Привидения ловят.

– Вот как? – Папа как-то странно взглянул на нас. – И что там интересного?

Пришлось рассказать.

Особенно папу заинтересовали вовсе не вопли в доме, а прихрамывающий человек с фонариком.

– Что же он там делал? – с задумчивой улыбкой спросил папа. То ли нас, то ли себя самого.

– Клад искал, – сказал Алешка, не выпуская из рук бинокль.

– Очень может быть, – неожиданно согласился папа. – У этого дома сложная биография. Я кое-что об этом слышал. Пятнадцать лет назад его начал строить один директор магазина. Кажется, по фамилии Громов. Но достроить не успел, его посадили в тюрьму за разные махинации. Дом конфисковали и решили кому-нибудь продать. А Громов, когда его уводили, сказал: «Тот, кто купит этот дом, очень об этом пожалеет!»

– И что? – Мы слушали очень внимательно.

– Так и случилось. Дом купил и стал достраивать один кооператор – ну, это как сейчас «новые русские». Очень скоро он тоже проворовался и отправился следом за Громовым.

– А дальше?

– А дальше дом купил владелец какой-то фирмы.

– И тоже проворовался? – спросил я.

– Да. Он провернул какое-то дело, связанное с контрабандой, и тоже…

– Отправился следом за ними?

– Так что у этого дома уже четвертый хозяин. Господин Грибков.

Тут и мама заинтересовалась разговором:

– И ты считаешь, что и его ждет та же участь?

– Откуда мне знать? – пожал плечами папа.

А я подумал, что он хитрит. И знает гораздо больше.

– А чем он занимается? – спросила мама.

– По-моему, видеокассетами торгует.

– И чего же он там орал как резаный? – спросил Алешка.

– От страха за свое будущее, – сказала мама. – Я бы ни за что в таком доме не стала жить.

Я бы тоже.

Наш новый дом нас вполне устраивал. Никто в нем до нас не жил, над ним не тяготело никакое родовое проклятие, нашлось у него и еще одно преимущество – у дома был чердак.

Когда мы с Алешкой туда слазили, то очень его оценили. Такой укромный, недоступный, с отдельным входом – по приставной лестнице через узенькое окошко. А из этого окошка был виден весь наш дачный поселок во главе с Мрачным домом.

И мы в один прекрасный вечер изо всех сил заныли за ужином о том, как нам хочется иметь свою комнату.

– Хотеть не вредно, – сказала мама, думая о чем-то своем. – Хоть две хотите. Если найдете.

– Мы уже нашли. Нам чердак нравится.

– Там может жить только кошка, – грустно сказала мама.

– И Лешка, – весело сказал папа.

– И Дима, – ехидно сказал Алешка, – на четвереньках.

Вопрос был решен. Мы забрали со своих раскладушек матрасы, одеяла, бинокль и переселились на чердак. Где получился прекрасный наблюдательный пункт. Безопасный к тому же. И уютный. Только в дождь там было очень шумно. Будто сидишь под мостом, по которому изо всех сил грохочет тяжеленный железнодорожный состав.

И на нашем чердаке мы проводили больше времени, чем на свежем дачном воздухе.

– Что они там все время торчат? – как-то раз забеспокоилась мама.

– Да хочется ребятам иметь свой угол. Свои тайны.

Угадал папа. Тайны у нас появились. Потому что мы не спускали с этого дома глаз. Вернее, бинокля. И по очереди наблюдали за домом и его обитателями. За их сложной и загадочной жизнью.

А загадок становилось все больше и больше…

Глава III

ПОДОЗРИТЕЛЬНО И ТРЕВОЖНО

Этот самый Грибков, который тащился от ужастиков, в доме, оказывается, не очень-то и жил. Он приезжал раза два в неделю, выходил из машины, входил в дом и… исчезал.

И как мы ни старались, никак не могли понять, куда он девается. Окна раскрыты, ветер отдувает занавески – в бинокль хорошо просматриваются все комнаты… А Грибкова нигде нет.

Часа через два-три он появляется в большой комнате, садится за дачный столик на шатких ножках и никаких ужастиков не смотрит. А долго пьет пиво, тыкает пальцем в калькулятор и что-то записывает в толстую тетрадь в черной обложке.

Потом – откуда ни возьмись – появляются еще двое, толстый и тонкий, оба в темных очках и в длинных цветных трусах. Поговорят с Грибковым, посмотрят в его тетрадь. А потом выходят из дома, забирают из машины коробки. В бинокль хорошо видно – с пивом, с водой и с пельменями. Уносят их в дом. А чуть позже несут эти коробки обратно и аккуратно укладывают в машину. Грибков садится за руль и уезжает.

Ничего не поймешь. А непонятное всегда тревожно. Ну зачем, скажите, одни и те же коробки таскать взад-вперед?

А один раз мы видели, как Грибков отсчитал им пачки денег. Это за то, что они коробки из машины вытащили?

Но самое странное – когда уезжает Грибков, дом вообще замирает. В нем не горит свет по вечерам, закрыты окна, будто никого там нет. А где же эти двое? В очках и трусах? Куда они деваются?

Отчасти наши сомнения разрешил Пал Данилыч во время традиционного вечернего обхода. Разговор завел я, а Лешка обменивался приветствиями с его зверями, которые в нем души не чаяли.

– А чего? Он там и не живет. У него дача в другой местности.

– А кто же там живет?

– Это, я тебе скажу, парень, вроде как охрана. Сторожат вроде. А чего там сторожить? Стула приличного не привезли.

– А чего-то их не видно.

– Не видно, – Пал Данилыч сердито хмыкнул. – Он их в комнаты, Грибок этот, не пускает. Они в подвале живут.

– Ничего себе!

– А чего? Подвал хороший. Большой, сухой. Свет есть. Чего еще? Он им пиво привозит.

– И обратно увозит, я видел.

– Это, я тебе скажу, парень, бутылки пустые, банки.

Чушь какая-то. Но кое-что прояснилось. И когда Алешка распрощался со своими друзьями, я рассказал ему о разговоре с Пал Данилычем.

Он рассеянно выслушал меня, потому что смотрел вслед зверям, которые тоже все время оборачивались на него и махали ему хвостами, и сказал:

– Все ясно. Они там водку подпольную делают. Он им пустые бутылки привозит, они их заливают – и обратно в город, на рынок.

– Участковому скажем?

– Хватит уже. Говорили.

Да, еще раз позориться не хотелось. А вдруг там ничего такого не делают? И все объясняется очень просто. Это еще наш любимый Шерлок Холмс заметил. Он говорил, что некоторые факты всегда могут сложиться так, что будут чрезвычайно загадочны. А на самом деле все объясняется очень просто, и они «не таят в себе никаких преступлений».

Забегая вперед, скажу, что Лешка был довольно близок к истине, но действительность оказалась куда ужаснее.

Наступил летний вечер. Мы сидели в семейном кругу возле своего нового дома и мирно беседовали.

На небе сияли звезды. За Мрачным домом поднималась багровая луна. Звенели комары, и квакали лягушки.

Трава была влажная от росы. Роса даже капала тихонько с листьев березы. Было прохладно и очень хорошо.

Мама, притулившись к папиному плечу, сказала мечтательно:

– Хочется, чтобы такой вечер никогда не кончался.

Алешка, притулившись к маминому боку, сказал ворчливо:

– И всю ночь не спать, да? До завтрашнего вечера?

– Ты совершенно неромантичный человек, – обиделась мама. – Ты лишен полета фантазии.

Как все-таки родители, даже самые хорошие, ошибаются порой в своих детях. У Алешки насчет фантазии как раз все в порядке. Даже, я бы сказал, большой перебор.

– Я тоже лишен фантазии, – зевнул папа. – Особенно, когда комары кусаются. – И звонко шлепнул себя по щеке.

– Завтра за водой надо сходить, – романтично помечтала мама. – И баллоны для плитки поменять.

– У меня завтра выходной, – стал отнекиваться папа, – мне отдохнуть нужно. А у детей каникулы. Им все равно делать нечего.

И тут ночную тишину разорвал дикий звериный вой. Я даже отскочил от Алешки, потому что в первый момент мне показалось, что это он взвыл от такой несправедливости.

А вой поднялся до невыносимой ноты и резко оборвался. Где-то возле Мрачного дома.

– Ого! – сказала мама. – Дичаем. – Она, видимо, тоже решила, что завыли мы с Алешкой. Или папа.

– Это не мы, – сказал папа. – Мы так не умеем. Это собака Баскервилей. Ну-ка, Алексей, принеси бинокль.

– Лучше ружье, – сказала мама и еще теснее прижалась к папе.

Мы тоже удивились – какой толк от бинокля в ночной темноте?

Но, оказывается, бинокль был непростой. У него было устройство для «ночного подглядывания», как сказал Алешка.

– Ночного видения, – поправил папа, повернул бинокль в сторону Мрачного дома и долго его рассматривал.

А мы долго переглядывались. Потому что сразу сообразили, какие получили преимущества для наблюдения. И когда забрались на свой чердак, постарались тут же их использовать. Но толку вышло очень мало – Мрачный дом затаился. Ничего не видно интересного ни внутри, ни снаружи. Только на соседнем участке мы разглядели хитреца Петюню, который под покровом ночи забрался туда за чужой клубникой.

– А кто у них воет, как ты думаешь? – спросил Алешка, когда мы убрали бинокль в футляр и забрались в постели. – Может, правда, какая-нибудь дикая собака в подвале?

– А чего ей там делать? – спросил я.

– Охранять.

– Если бы она там была, мы бы ее давно уже увидели, гулять-то ей надо.

– А кто ж воет? – опять мы вернулись к тому же вопросу.

– Крокодил, – послышался снизу недовольный папин голос.

– Два крокодила, – сонно добавила мама. – Дима и Алеша.

Так ничего и не придумав, мы уснули, а проснувшись, начали думать с того же места.

– А давай, – предложил Алешка, – притворимся, что нам перед ним стыдно. Приедет этот Грибков, а мы придем к нему извиняться за то, что участкового на него натравили, а сами что-нибудь выведаем.

Я согласился – в этом был резон.

И вот в ожидании Грибкова мы весь день вертелись вокруг Мрачного дома. И даже днем он производил плохое впечатление – ни дать ни взять развалины старого замка, в которых воют хромые привидения.

После обеда мы осмелели настолько, что перелезли через забор и подкрались к подвальному окну. Оно было без стекла, но завешено изнутри чем-то плотным, вроде одеяла. И за этим одеялом что-то слышалось. Какое-то бормотание, какая-то тревожная музыка, и вдруг детский испуганный голос звонко завизжал по-английски. Моих знаний вполне хватило, чтобы понять его:

– Папа, папа, там какие-то монстры играют в футбол дедушкиной головой!

На что папа мрачно ответил:

– Так ему и надо. Он был при жизни порядочным скрягой.

Лешка дернул меня за рукав, взволнованно требуя перевода.

– Не слабо, – выдохнул он, когда я передал ему смысл английского разговора. – Откуда они взялись?

Я уже ничего не понимал. Пацан какой-то, англичанин. Папаша его злобный. Дедушка без головы. Монстры… Бред кошачий.

Единственное, что я понял ясно, – это то, что надо поскорее удирать. Пока эти монстры и до нас не добрались. Лешка, по его глазам видно, был того же мнения.

Мы отползли от окна, короткими перебежками достигли забора и взлетели на него не хуже тети-Клавиного петуха Васьки.

Едва мы отбежали от Мрачного дома на безопасное расстояние, как в конце улицы показалась машина Грибкова. Мы переглянулись. Во сейчас будет! Он же не знает, что у него в подвале творится.

– Надо его предупредить! – сказал Алешка, и мы бросились навстречу машине, размахивая руками так, будто собирались остановить курьерский поезд у разрушенного бурей моста.

Грибков затормозил и высунул голову в окошко.

– У вас там, в доме!.. – заорали мы. – Там такое случилось!..

– Что? Что случилось? Пожар?

– Там какие-то чужие люди… Чей-то дедушка без головы… Кто-то воет изо всех сил… По-английски ругаются.

Вместо того чтобы испугаться, Грибков тоже сначала ругнулся, а потом рассмеялся:

– Фу! Ну вы даете! Да это мои дураки охранники развлекаются. Делать им нечего – английский изучают, я им аудиокассеты подарил.

Он улыбнулся во весь рот, но глаза у него были сердитые и озабоченные.

– Идите, дети, занимайтесь своими делами.

И он поехал к дому. А в машине у него – опять большие коробки, на которых нарисованы банки с пивом и пельмени с мясом.

Мы пошли домой. Немного смущенные, с одной стороны, и сильно задумчивые – с другой. Объяснение Грибкова нас не убедило.

– Врет он все, – сказал Алешка. – По глазам видно.

Мама развешивала белье на веревке, папа сидел с газетой на ступеньках дома. Родители нам обрадовались.

– Какое счастье! – сказал папа, сворачивая газету.

– Какое? – недоверчиво спросили мы, чувствуя очередной подвох.

– Огромное, – улыбнулся очень довольный папа. – Мама затеяла стирку, и у нее опять кончилась вода. – Папа сладко потянулся. – И она хотела послать меня к колодцу.

– Ну и сходил бы, – буркнул Алешка, – раз такое счастье привалило.

– Счастье не в том, – сказал папа. – Счастье в том, что вы вовремя вернулись. Берите ведра.

– Да? Мы сегодня уже ходили за водой. Твоя очередь.

– А у меня выходной!

– А у меня не бывает выходных, – сказала мама, встряхивая мокрую простыню. – Заодно обменяйте баллоны для плитки.

Ничего себе – заодно! Колодец вон на том конце поселка, а обменный пункт вообще в другом месте. В поселке городского типа.

Но спорить было бесполезно. У них ведь три высших образования. Против одного нашего неполного среднего.

Мы взяли три ведра и, нарочно погромче ими брякая, пошли на колодец.

Вообще-то я люблю за водой ходить. Мне нравится, когда пустое и звонкое ведро, стукаясь боками о сруб, опускается в темную прохладную глубину колодца. Нравится, как оно там всплескивает, достигнув воды, как оно молча тонет и тяжелеет. А когда поднимаешь ведро, вращая скрипучий ворот, то с него звучно падают в далекую глубину тяжелые холодные капли. Но особенно мне нравится переливать воду в свое ведро. Вода – свежая, чистая, с каким-то особым глубинным запахом – падает тяжелой тугой струей, а ледяные ее брызги, как ни старайся, обязательно попадают на ноги.

Я люблю за водой ходить. Только почему-то приходится это делать всегда не вовремя. Только, например, размечтаешься о чем-нибудь интересном после обеда, а тут вдруг откуда ни возьмись: «Дима! У меня вода кончилась!»

Ни разу в жизни не было так, чтобы пришлось идти к колодцу именно тогда, когда этого хочется…

Мы набрали воды, облились, конечно, с головы до ног и не спеша пошли на свой участок. По дороге несколько раз останавливались отдыхать и попить прямо из ведер – даже зубы ломило и дыхание перехватывало, такая отличная была вода.

Я бы, конечно, смог дотащить ведра и без остановки, да Лешку жалко. У него хоть ведро и самое маленькое, но ему все равно тяжело. Душераздирающее зрелище: весь изогнется в сторону, одна рука, как семафор, отставлена, другая, с ведром, так натянулась под его тяжестью, что вот-вот лопнет. Ноги друг за друга цепляются, вода на них из ведра щедро плещется, кроссовки все мокрые, глаза от напряжения – вот такие круглые, и хохолок на макушке торчит… Где у нашей мамы глаза? А у папы сердце?..

Оставив ведра у пожарного щита, мы зашли навестить Пал Данилыча. Новости узнать. Он только что приехал на своей телеге с поля, накосил там травы для кроликов. Лешка сразу же взялся их кормить, а я Пал Данилыча расспрашивать.

– Вчера ночью кто-то так выл в овраге, – начал я издалека.

– В овраге… – хмыкнул Пал Данилыч, усаживаясь на бревно и доставая папиросы. – Ну ты, парень, сказанул! Кто ж это в овраге выть будет, больно надо. Это все в том дому…

– А там-то кто может выть? – удивился я изо всех сил.

Лешка увлеченно совал в кроличьи клетки траву, успевая погладить вертевшихся возле него собак, а одно ухо направил на нас.

Пал Данилыч на мой вопрос покрутил головой и ответил:

– Откуда же мне знать? Кому надо, тот и воет. Только не нравится мне этот дом. От него одни напасти. И то сказать: сегодня он воет, а завтра что, кусаться станет, да?

– Кто станет кусаться? – насторожился Алешка.

– А кто воет!

Объяснил. Яснее не скажешь.

В общем, мы поняли одно: никто нам в этом деле не поможет. Самим придется разбираться.

Мы забрали ведра, а дома нас уже ждали баллоны. Правда, папа дал нам денег и сказал, чтобы в поселке мы купили себе на сдачу от баллонов чего-нибудь, чего хочется. А мне лично хотелось запустить эти баллоны в овраг и удрать на карьер купаться.

По Лешкиным глазам я понял, что наши желания совпадают. А по маминым – что она эти желания насквозь видит.

– Никаких карьеров! – отрезала она, выставляя баллоны на ступеньки. – За удовольствия надо платить.

Глава IV

«ВАМПИР НА ПОМОЙКЕ»

В поселок городского типа под названием Белозерский надо идти сначала через весь наш дачный поселок, потом чистым полем под горячим солнцем, потом тенистой лесной дорогой. И никакого белого озера по пути нет. Пал Данилыч говорил, что оно когда-то было и поселок Белозерский стоял прямо на его берегу. Но озеро до наших дней не сохранилось. А поселок сохранился, правда, плохо. Он сильно постарел с той поры, облупился, деревья в нем зачахли, скверик перед бывшим кинотеатром, где теперь расположилась какая-то фирма, засорился вековым мусором, и только перед главным зданием, похожим на купеческий комод, было чисто подметено и даже побрызгано водой. Здесь находилась поселковая милиция, и она, силами задержанных правонарушителей, приводила в порядок прилегающую территорию.

А вообще в поселке было жарко, пыльно и пустынно. Лишь на рынке процветала и кипела бурная жизнь. Мы отыскали газовую палатку, обменяли баллоны и пошли вдоль рядов «посмотреть кой-какого товару».

И тут вдруг получилась неожиданная встреча. Из киоска, где торговали видеокассетами, вышел наш загадочный знакомый Грибков. Повернулся, что-то сказал кому-то внутри палатки и направился к другому такому же киоску.

Мы, не сговариваясь, укрываясь за спинами и сумками покупателей, двинулись за ним.

В киоске Грибков пробыл недолго. Осмотрел хозяйским глазом полки и витрины, о чем-то поговорил с продавцом и, вытащив из-за пояса свою черную тетрадь, показал ему какую-то страницу. Продавец взглянул на нее, побегал пальцами по калькулятору, согласно кивнул, достал откуда-то сверток – небольшой, но толстый – и передал его Грибкову. Деньги, сразу сообразили мы. За видеокассеты. Значит, хозяин Мрачного дома где-то достает по дешевке видеокассеты, отдает продавцу, тот их подороже продает и сдает Грибкову выручку, что-то, конечно, и себе оставляя. Обыкновенный рыночный механизм.

Выйдя из киоска, Грибков сказал: «Будь здоров, Васек» – и пошел дальше, но больше никуда не заходил, только купил большую бутылку воды и блок сигарет. Потом сел в машину и уехал, пыля колесами, вдаль.

Проводив его, мы бегом вернулись к киоску, поставили надоевшие баллоны на землю и, открыв рты, стали рассматривать выставленные на продажу видеокассеты.

– Выбрали что-нибудь, хлопцы? – спросил нас продавец Васек. – Есть классные ужастики. Волосы дыбом, зубы стучат, и к маме хочется!

– Огласите, весь список, пожалуйста, – сказал я с важностью состоятельного покупателя.

Продавец кинул взгляд вправо-влево и почему-то шепотом стал перечислять:

– «Вампир на помойке», «Плюнь на дедушку», «Злобный, зубастый, ужасный», «Призрак на руинах», «В плену у гномов»…

– Это у нас все есть, ерунда.

– Не завирайся, хлопец, – рассердился Васек. – Есть у него! Да я их только вчера получил.

Я пренебрежительно хмыкнул.

– Вы их получили от посредника, а я из первых рук. – Что-то внутри просто толкало меня на это вранье ради правды. – От господина Грибкова.

Продавец сразу сменил свой тон:

– От Грибка?

– Мы соседи по даче, – небрежно ответил я, скучающим взглядом продолжая разглядывать кассеты. – Он нам первым дает просматривать все новенькое.

Продавец засмеялся от души:

– Эксперимент проводит. На качество и спрос. Вы у него юные эксперты! Что же вам предложить? «Плюнь на дедушку» правда смотрели? Высший хай!..

«Горячий хот-дог», – подумал я.

– Там два монстра отгрызают старикану голову и гоняют ее клюшками по полю.

Я чуть не сел прямо на баллон: одна тайна начала разгадываться. Хорошо, что Лешка меня выручил:

– А у вас наших мультиков нет, старых?

– Кому они нужны? – презрительно отмахнулся продавец.

– Мне, – серьезно сказал Алешка.

– Закажу… Попробую… – неуверенно пообещал Васек. – На них ведь нет спроса. Барахло.

Алешка пожал плечами, нагнулся за баллоном и, отойдя немного, тихо спросил:

– Дядь, ты дурак? – и помчался к выходу с рынка. Я со своим баллоном за ним.

Продавец, конечно, не побежал за нами, а только покричал вслед в том же духе.

– Соображаешь? – рассердился я, когда мы отдышались. – Могли бы еще что-нибудь выведать у него полезное.

– Мы и так все узнали, – сказал Алешка.

– Ну и что? Он бы нам еще пригодился. Зачем ты его обругал?

Алешка помолчал – по глазам видно, – возмущаясь моей недогадливостью.

– Вспомни Штирлица. Он говорил: запоминается в разговоре всегда последняя фраза.

– Ну и что? – все еще не понимал я.

– Что, что? Станут они с Грибком разговаривать. Васек скажет:

«Вот, значит, пацаны заходили, соседи ваши по даче». – «А что им надо?» – «Да ничего. Обозвали дураком и убежали».

Логика, конечно, в его словах и действиях была. Но логика глупая. Продавец этот теперь нас хорошо запомнит. По последней фразе. Когда тебя дураком обзывают, это долго не забывается.

Тут мы еще вспомнили, что ничего не купили на сдачу, осторожно, как партизаны, вернулись на рынок, выбрали небольшой моток лески, два поплавка и крючки. А по дороге домой вырезали в овраге, где росли длинные кусты орешника, два удилища.

Родители нам искренне обрадовались.

– По глазам вижу, – сказала мама, – что за баллонами вы в Москву ездили.

– А по времени, – прибавил папа, не отрываясь от газеты, – пешком ходили. В Петербург.

– А ты вообще что тут делаешь? – рассердился на эти упреки Алешка. – Почему не на работе? У нас-то каникулы.

И тут папа обронил, не отрываясь от газеты, странную фразу:

– С чего ты взял, что я не на работе?

И сказал он это таким тоном, что сразу стало ясно: уточнять нет никакого смысла, все равно ничего больше от него не услышишь.

Я подключил к плитке свежий баллон, отрезал кусок хлеба для наживки, мы наладили удочки и пошли на карьер.

Это очень красивое место. Живописное. Похожее на дикий каньон, как в фильмах про ковбоев.

Когда-то здесь добывали песок и вырыли экскаваторами громадную яму, в которой сохранилась дорога в самый низ для самосвалов. Она обвивала склоны, как большая змея, а все вокруг уже начало зарастать дикими травами и кустарниками, а на самом дне была чистая-пречистая вода, кое-где со стройными мохнатыми камышами по берегам. Озерцо такое получилось. Полное всяких удовольствий. И поглядеть на него приятно, и искупаться здорово, а уж карасей здесь развелось – хоть руками лови.

Мы наживили и забросили удочки и стали вполголоса, чтобы не спугнуть рыбу, обсуждать свои детективные дела.

– Никаких англичан в подвале нет, – сказал я, уставясь на поплавок. – И безголового привидения скряги-дедушки с монстрами тоже. Это мы слышали отрывок из ужастика…

– «Плюнь на дедушку», – уточнил Алешка. – И в тот раз, когда они орали в доме, тоже не было никаких преступлений. Опять какой-то ужастик по видаку.

– Это, я тебе скажу, парень, – задумчиво проговорил я любимую фразу Пал Данилыча. – Не так все просто. Ты же сам сказал – ни видака, ни телевизора в доме нет.

– В доме нет, – согласился Алешка, перебрасывая удочку. – Все у них в подвале.

– А зачем такие сложности? Зачем это скрывать? Ну любит этот Грибков смотреть ужастики, ну и что? Вон наш сосед из квартиры напротив «Сникерсы» любит, но не стесняется же?

Алешка не ответил, потому что рванул удилище вверх, выдернул здоровенного золотого карася, снял его с крючка и опустил в полиэтиленовый пакет с водой. А у меня не клевало.

– По-моему, Дим, – сказал он, снова забрасывая удочку, – здесь какая-то тайна. И мы ее должны разгадать. – Он тут же выхватил еще одного карася.

А я подумал, что никакой тайны здесь нет и в помине. Просто Грибков устроил в Мрачном доме производство ужастиков на кассетах, размножают их и переводят на русский язык эти «охранники», а потом Грибков распределяет готовые кассеты по своим торговым точкам и собирает денежки. Вот и все.

И я сказал об этом Алешке, когда он отправил очередного карася в битком набитый пакет. А у меня никак не клевало.

– Вот и не все, – не согласился Алешка. – Во-первых, почему они все это делают в секрете? – это раз. Во-вторых, кто бродит вокруг дома с фонарем и хромает? – это два. А три, – он выдернул еще одну рыбку, – кто там воет по ночам?

Да, на эти вопросы ответов у нас не было. Мы смотали удочки, искупались и пошли домой.

Когда мы поднимались наверх бесконечной песчаной лентой дороги, в карьере уже стемнело. Небо отсюда казалось почти черным, и на нем засияли звезды. А наверху было пока светло. За лесом, между ветвями деревьев еще поблескивали лучи заходящего солнца и звезды были еле видны тусклыми пятнышками. И ласточки мелькали высоко над землей.

– Это на завтрак. – Алешка протянул маме тяжелый пакет, в котором, как селедки в банке, сплотились караси.

– Где это вы их купили? – спросила мама. – И почем?

Мы так обиделись, что молча выпили чай и молча забрались на свой чердак. И такую почувствовали вдруг усталость, что даже за бинокль не взялись. Повалились на свои матрасы и погасили фонарик.

– Не люблю я этих «кассетников», – проворчал Алешка, задремывая. – Они своими ужастиками только детей пугают…

Алешка в свое время, когда эти ужастики только появились, как и все ребятишки, сначала очень ими увлекся. Но очень быстро охладел. «Ерунда, – говорил он сердито, – глупости одни, для одного только страха, а пользы никакой. Я настоящие сказки люблю, в которых смысл есть».

– … В нашем классе Вовка Смирнов до того насмотрелся, что спать ночью перестал. И уши у него стали дергаться. Его за это Чебурашкой прозвали. А им хоть бы что – лишь бы деньги собирать.

Поумнел братец, рассудительный стал. И тут он меня еще больше удивил.

– Да, я люблю настоящие сказки. Чтобы польза от них была. И смысл такой, чтобы что-то в жизни узнавать.

– Интересно, – хмыкнул я. – Ну, ладно, в «Репке» есть смысл. О коллективном труде и взаимопомощи. А «Колобок»? Бессмыслица. Катился, катился, от всех удирал, а Лиса его съела.

Алешка прямо вскипел:

– Ну и лопух же ты, Дим. Да в этой сказке знаешь сколько мудрости! – И я даже в темноте ощутил, как слетела с него дрема и он вскочил на своем матрасе, задев макушкой крышу. – Во-первых, в этой сказке говорится, что на всякого хитреца свой хитрец все равно найдется…

– Подумаешь, мудрость, – фыркнул я.

Тут в его голосе даже какая-то жалость ко мне прозвучала за мою темноту и серость.

– Дим, ты что, притворяешься? Правда, не понимаешь? Ведь Колобок – это солнышко. Катится, катится по небу, за одну тучку забежит, другая его скроет, а оно все равно вырывается и светит. От Зайца ушел, от Волка ушел…

– А от Лисы? – съехидничал я. – Это что, туча грозовая, на все небо?

– Дим, ты дурак? – Алешка не выдержал и обозвал меня, как Васька на рынке. Видно, во всей этой истории с ужастиками что-то здорово его задело. – Это не Лиса! Это закат. Как солнышко ни бегает, а садиться вечером все равно надо! Понял?

Вот это да!

Для меня действительно эта простая и, как я думал раньше, глупая сказка открылась в своей мудрой глубине. И открыл ее мой младший братишка.

Да, что-то у меня сегодня совсем не клюет.

– Постой, Леха, – решил я так просто не сдаваться, – а как же утром? Раз Лиса его съела? А?

– Так это же сказка! Она утром опять начнется. С самого рассвета, с самого начала. Она навсегда. Понял? Тогда спи. – И он плюхнулся на матрас.

– Давно пора, – донесся снизу папин голос. – А как насчет «Курочки Рябы»? Имеешь версию?

– А ты не подслушивай, – буркнул Алешка.

– Ну мне же интересно, – признался папа. – Расскажи, будь другом.

– Завтра утром, – прервала их мама сонным голосом. – Будут вам яички не золотые, а простые.

С тем мы и уснули.

Глава V

ШИФРОВКА

Утром за завтраком в дружном семейном кругу Алешка объяснил нам мудрый смысл почти всех народных сказок. Когда он только в этом разобрался и так здорово поумнел? На папу это произвело такое сильное впечатление, что он тут же собрался в Москву. И вернулся к обеду, во-первых, с сумкой, набитой книгами сказок и видеокассетами с мультиками, а во-вторых, с маленьким телевизором и видеоплейером.

– На работе взял? – спросила мама. – А стиральная машина где?

– Бредет от станции, – отмахнулся папа, – окрестностями любуется. – И стал расставлять на окне книги и кассеты: – Хочу восполнить пробелы в своих образованиях, – как-то непонятно объяснил он. – И вам вечерами нескучно будет, станете мультики гонять. Это очень полезно для обогащения вашего этического потенциала.

Во загнул наш родитель! Но как он ни старался, мы все-таки заподозрили, что дело совсем не в этом. Тем более что среди кассет с нашими старыми добрыми сказками мы заметили уже известных нам от Васька и Грибка «Вампира на помойке», «Призрака на руинах» и «Плюнь на дедушку».

– Вот, – вызвался довольный папа, расставив книги и кассеты, – можно продолжать ваше воспитание и мое образование. – И почесал лысеющую макушку: – Ах ты! Сигареты забыл купить, придется в Белозерский идти.

– Давай мы сбегаем, – вызвался Алешка. – Куда тебе с твоей ногой?

– Еще чего! – возразил папа. – Стану я собственных несовершеннолетних детей гонять за сигаретами. Дохромаю потихоньку. А потом купаться пойдем.

Мы с Алешкой переглянулись. Он мне подмигнул, а я ему чуть заметно кивнул.

И когда папа скрылся в конце улицы, мы сказали маме: «Сбегаем к Пал Данилычу» – и быстренько, прячась за огородами, двинулись следом.

Сначала, когда папа шел, прихрамывая и насвистывая, по нашему поселку, следить за ним было легко, а потом, когда он вышел в поле, появились трудности. Но мы их преодолели – завалились в траву и решили подождать, когда папа доберется до леса: все равно от нас не уйдет, догоним.

Папа шел себе не спеша, а за его спиной торчали над густыми травами две головы.

– Сигареты достал, – сказал Алешка, – оглянулся, закуривает.

Ага, не зря мы его заподозрили.

В поле, в пахучей траве, было так хорошо под синим солнечным небом, что никуда не хотелось идти, не хотелось расследовать никакие тайны.

Хотелось просто лежать на спине и смотреть, прищурясь, в ясное небо, без облаков, с одними только птицами, которые без устали звенели в высоте и знойной тишине.

Прямо перед моим носом старательно карабкался по высокой тонкой травинке красивый зеленый жучок. Несколько раз он срывался с нее и падал вниз, и снова упрямо начинал свое – вот так вот ему нужное зачем-то – восхождение. Его упорство почему-то напомнило мне и наши усилия. Точно так же мы с Алешкой карабкаемся к вершине тайны, которую нам надо разгадать. А зачем? Я подумал, что сильно попал под влияние младшего брата. У него была цель, была какая-то идея. Он шел к ней, упорно, как жучок к вершине, и заставлял меня тянуться за ним…

– В лес входит, – сказал Алешка, покусывая сорванную травинку. – Пошли!

Пригнувшись, мы перебежали поле и погрузились в лес. Здесь стало прохладно. И птицы щебетали совсем по-другому, более беззаботно. Но тоже хотелось никуда не бежать, а построить под сенью деревьев «салаш», разложить перед ним костер и спокойно посидеть возле него, ни о чем не думая, а только наслаждаясь дарами природы в виде теней на траве, лесной прохлады, шелеста листвы и беспрестанного пения птиц.

Но мы опять полезли на верхушку травинки…

Теперь следить за папой было нетрудно. Мы перебегали от дерева к дереву, прятались за высокими пеньками и муравейниками, а то и просто бросались в колеи на дороге и пригибали головы, когда папа вдруг оборачивался.

Слежка в лесу прошла благополучно, а в Белозерском вообще стала совсем простой – на рынке, куда направился папа, было где прятаться от него и маскироваться. Главное было – не попасться на глаза продавцу видеоужастиков Ваську.

Нам удалось и то, и другое. Папа под нашими неусыпными взорами обошел весь рынок, задерживаясь у киосков, где торговали видеофильмами, видимо, совсем забыв про сигареты, что-то купил, а потом, отойдя в сторонку, достал из кармана сотовый телефон и что-то коротко в него сказал. И опять достал сигареты и закурил. Будто чего-то или кого-то ждал.

Мы с Алешкой прятались за лотком с яйцами и крупой и не сводили с папы внимательных сыновних глаз.

Но ничего особенного, а тем более интересного, эти глаза не углядели. Кроме незначительного инцидента. Проходила мимо папы девушка – типичная продавщица из рыбной палатки, в длинном подпоясанном клеенчатом фартуке и с тонкими резиновыми перчатками за поясом. Она прикуривала на ходу и уронила спички. Папа вежливо за ними нагнулся и… невежливо су-нул их в свой карман. И пошел домой, помахивая пакетом, в котором находились его небольшие покупки.

Мы без труда обогнали его, примчались в наш поселок, заглянули на минутку к Пал Данилычу для конспирации и уселись на ступеньках нашего дома. Даже отдышаться успели. А мама не заметила нашего возвращения, потому что ее дома не было – за молоком пошла к тете Клаве.

Вскоре вернулся папа, несколько озабоченный, с пакетом, полным новых ужастиков.

– Как дела? – спросили мы. – Сигареты купил?

– А как же! – нахально соврал этот взрослый человек. Между прочим, близкий нам родственник. – Даже покурил по дороге.

А то мы не видели.

– Купаться идем? – спросили мы.

Папа на секунду задумался:

– Попозже. Когда вода согреется.

– Попозже она остынет, – заметил Алешка. – Солнце уже садится.

– А вы идите втроем, – сказал папа, – с мамой. А то она лягушек боится. Я сегодня устал что-то.

«Что-то ты, пап, сегодня темнишь», – прочел я в Алешкиных глазах. И мы поняли друг друга без слов.

– Что-то я тоже сегодня устал, – пожаловался Алешка. – Лягу пораньше спать.

Тут пришла мама с бидоном и заставила нас выпить парного молока от тети-Клавиной козы Мурки. А мы за это уговорили ее пойти со мной на карьер, искупаться перед сном.

Она потрогала Алешкин лоб, сказала папе, чтобы много не курил, взяла полотенце, и мы наконец пошли купаться.

На карьере мама сначала сказала: «Какая прелесть!», а потом долго повизгивала на берегу, пробуя воду то рукой, то ногой. А потом отважилась и с разбега, чтобы не передумать, плюхнулась в озеро. И теперь уже визжала от восторга.

Вода была теплая, как то молоко, которое мы только что пили. Мы плавали, пока не стемнело, и пришли домой почти что ночью.

Папа курил на ступеньках.

– Зря ты не пошел, – сказала мама. – Такая прелесть. Я от восторга резвилась, как дитя.

– Я отсюда слышал, – усмехнулся папа. – Даже испугался, что на тебя лягушки напали, так ты орала.

Я сказал им поскорей «спокойной ночи» и полез на чердак. Алешка сразу начал шептать мне в ухо:

– Сначала он все время спрашивал: «Алеха, ты спишь?»

– А ты?

– Я долго терпел. А потом надоело. Говорю: «Сплю, сплю, только ты меня все время будишь».

– А он?

– А он успокоился и давай кассеты с ужастиками крутить. Все подряд. Только как-то странно, Дим. Он их почти не смотрел, а все время прокручивал эти… как их… ну, текст.

– Титры?

– Ага. И все что-то бормотал.

– Что именно?

– Неразборчиво. Иногда только слышалось: «Ага, вот еще, и еще…» Чего-нибудь понимаешь?

– Нет, – признался я. – А ты?

– Я думаю, нужно в этот спичечный коробок заглянуть. Который он на рынке подобрал. Там наверняка какой-нибудь пароль находится. Тогда и разберемся…

– Кончайте шептаться, – послышались снизу одновременно два голоса, мужской и женский.

– Это ветер в листве, – сказал Алешка. И зашептал мне в другое ухо: – Только я к папе в карман не полезу. Это нечестно. Все-таки родной человек.

– А к чужому можно, да? – зашептал я в его ухо. – Это честно?

– Тоже не очень, – дипломатично отшептался Алешка. – Но все-таки не так.

– Ладно, – сказал я, – что-нибудь придумаю.

Мы еще полчасика поглазели в бинокль на Мрачный дом, ничего нового не узнали – стоит себе на старом месте. И хранит свои старые тайны.

А засыпая, я придумал, как заглянуть в папин коробок.

Но самое обидное – когда проснулся, забыл. И долго лежал, глядя на изнанку крыши над головой, где уже появились пауки со своей паутиной, и слушая, как мама внизу гремит посудой и готовит завтрак. И ворчит на папу, что он курит натощак.

– Это чтобы голод перебить, – оправдался папа. – Шашлычка хочется.

– Овсянка, сэр! – сказала мама вредным голосом. – Поднимай ребят.

Когда на завтрак овсянка, то хочется спать до обеда. Но я вскочил и разбудил Алешку, потому что папины слова про шашлык напомнили мне мою идею про спичечный коробок.

После завтрака, который мы с трудом перенесли, я взялся за грабли и стал скрести участок, собирая сухие опавшие ветки с берез, стружки и щепки от нашего строительства и папины окурки.

– Что это с тобой? – удивилась мама. – То не допросишься целый день, а то вдруг сам за грабли взялся? Не заболел?

– Это его овсянка вдохновила, – предположил папа. – Я тоже от нее зверею.

– Поговорите мне, – пригрозила мама. – Я ваш бунт манной кашей подавлю.

За всеми этими разговорами Алешка по моему плану пробрался в дом и спрятал все спички. К этому времени я сгреб мусор в кучу и сказал:

– Леха, принеси спички.

Мой брат опять пошел в дом, долго там копался и высунулся в окно:

– А их нет нигде. Кончились опять.

– Вы что, едите их, что ли? – рассердилась мама.

– А что? – вставил папа. – После овсянки я вполне могу…

Но мама так на него взглянула, что он сразу же нырнул за газету.

– Пап, дай спички, – попросил я невинно.

Не глядя на меня, он вынул из кармана зажигалку.

– Ну, пап, – проныл я, – сам ведь учил – костер зажигалками не разводят.

– Ах, да, – папа, опять же не отрывая глаз от газеты, похлопал себя по карманам и протянул мне спички. – Только верни, не забудь.

– Ладно.

И мы с Алешкой стали разжигать мусор…

Но в коробке ничего не было. Только спички. Алешка забрал его у меня, повертел в руках, раскрыл пошире, потряс и выронил спички на землю.

– Смотри! – шепнул он.

На донышке коробка были написаны шариковой ручкой какие-то буквы и цифры.

– Шифровка! – догадался я. – Запоминай!

Алешка уставился на запись, потом закрыл глаза – повторил ее про себя.

– Готово, – сказал он и помчался на чердак.

А я спокойно разжег костер, вложил спички в коробок и вежливо вернул его папе.

– Присмотри, пожалуйста, за костром, – попросил я. – Я на минутку отлучусь, фонарик надо на подзарядку поставить. – И я рванул за Алешкой.

– Во! – показал он мне запись, которую сделал на последней странице книги.

И вот как она выглядела:

Б – 41, 56

Ж – 12, 63, 104

В – 6, 30

Р – 22, 44, 87.

Мне оставалось только поскрести затылок в недоумении.

– Испугался? – спросил Алешка. – Я тоже.

Я уставился на него: чего тут пугаться? Загадка, конечно, сложная, но нестрашная.

И тут Алешка опять меня удивил.

– Пока ты с костром возился, я ее расшифровал, – сказал он со скромным достоинством. – Объяснить?

– Валяй!

– Помнишь, папа проговорился, что он здесь не в отпуске, а на работе? Значит, он со своими сотрудниками кого-то выслеживает, спорим?

Спорить я не стал, зная папину работу.

– И вот они собирают всякие сведения о преступниках и секретно, под видом коробков, передают папе, чтобы никто не догадался.

– А ты догадался?

Алешка скромно вздохнул:

– Догадался. Б – это бандиты. В – воры. Ж – жулики…

– Р, – подхватил я, – рэкетмены! Здорово! Молодец, Алеха. А цифры? Что они означают? Номера домов, где они прячутся?

– Нет. – Алешка покачал головой. – Еще хуже. Это их количество, понял? Бандитов в одном месте – 41, а в другом – 56. Жуликов намного больше: 12, плюс 63, плюс 104.

Вот тут и я испугался: целая дивизия преступников! Как же мы с ними справимся?

Глава VI

«Ж – 12, 63, 104»

А папа был спокоен. Может быть, он еще не успел расшифровать донесение своего агента в клеенчатом фартуке? Какое легкомыслие! И по-моему, у него даже пистолета с собой нет. Безобразие! Натаскал с работы всякого барахла, вроде плиток и палаток, а самое главное забыл!

– Давай ему намекнем, – сказал Алешка.

– А как?

– Туманно.

Вот объяснил!

Тут уж Алешка по моим глазам понял, что я ничего не понял.

– Издалека, – пояснил он, теряя терпение. – Да ну тебя! Я сам! – И он скатился по лестнице на улицу.

Папа послушно сидел у догорающего мусора и подкладывал в огонь клочки дочитанной газеты. Алешка подсел к нему и стал ворошить прутиком угольки.

– Пап, а как ты думаешь, – спросил он «издалека и туманно», – в нашей местности преступники водятся?

– К сожалению, они везде водятся.

– А у нас их много?

– Хватает.

Тут и я подсел к ним и тоже вцепился в какой-то прутик.

– Штуки две есть? – продолжал Алешка свои намеки.

Папа усмехнулся:

– Поболе будет. А тебе-то зачем?

– Ну, знаешь… Чтобы спать по ночам спокойно… если их немного. А если их целая дивизия?

– Нет, – папа подумал, – дивизии не наберется.

– А сколько наберется? Ты не считал на своей работе? Больше, предположим, чем спичек в коробке?

Вот брякнул! Это уж совсем… туманно!

Но папа ни о чем так и не догадался, он улыбнулся и сказал:

– Эти данные секретные, для служебного пользования. Но я приму к сведению твое беспокойство. Будешь спать с нами, внизу.

Вот этого Алешка не ожидал, даже рот разинул. Но все-таки вывернулся:

– На чердаке безопасней. Чего они там забыли, правда?

Но папочка наш не так прост.

– Ты прав, – сказал он. – Пожалуй, и мы с мамой к вам переберемся. Вместе веселей. И не так страшно.

– Но очень тесно, – тут уж вмешался я, чтобы не допустить окончательной катастрофы. – Да мы еще и брыкаемся во сне.

– Ну что ж, консенсус достигнут, – папа бросил на угли последний клочок газеты и встал. – Ведите нас на карьер. Хочу послушать вблизи, как мама плавает.

По дороге на карьер мы все время оглядывались, будто ожидали, что нас вот-вот окружит бандитская дивизия в полном составе и потребует выкуп. А чем нам выкупаться, у нас, кроме хозблока, ничего дорогостоящего нет.

Но вместо бандитов нас окружала боевая команда во главе с Пал Данилычем. Собаки стали прыгать вокруг Алешки, коты – тереться о мамины ноги, а Пал Данилыч и папа закурили на свежем воздухе. Одному Гане все было пополам. Он сидел на руках сторожа и всех нас по очереди разглядывал, сложив лапки на груди. Чем-то этот Ганя напоминал невозмутимого сказочного гнома. С маминой полки.

– Купаться ходили? – спросила мама, отбиваясь от котов. – Вода холодная? Какой очаровательный толстенький гномик! – Это мама уже гладила Ганю по брюшку: – Дай лапку!

Вместо «дай лапку» Ганя поднес ее к голове и «отдал честь».

– Это мне сын его прислал, из армии, – пояснил Пал Данилыч. – Ганя в их роте служил, они его и обучили.

Ганя будто понял, что речь идет о нем, и, подпрыгивая на руках сторожа, затопотал нижними лапками, словно маршировал на параде. При этом он продолжал «отдавать честь» и скосил на маму глаза, как на генерала.

Это было очень забавно. Даже собаки Разбой и Прикол внимательно уставились на Ганю, помахивая хвостами. В конце концов расшалившийся и довольный вниманием сурок выхватил изо рта Пал Данилыча загасшую папиросу и сунул ее себе в рот. Вид у него при этом стал глупейший.

– Вот озорник, – расхохоталась мама.

Про купание мы забыли и вернулись в поселок все вместе. Причем Ганя перебрался к Алешке на плечо и легонько трогал его лапкой за ухо. А у Алешки глаза стали подозрительно задумчивые.

В поселке мы разделились: мы втроем пошли домой, а Лешка отправился провожать зверей.

Вернулся он неожиданно быстро и – по глазам было видно – чем-то опять напуганный. Глаза круглые, хохолок на макушке торчком. Он петухом взлетел на чердак и поманил меня.

– Ты что? – спросил я. – Ганю испугался?

– Дим, – прошипел Алешка, – кругом одни враги! Еще одного обнаружил!

– Ганю? – усмехнулся я.

– Пал Данилыча! – Он опять высунулся в окно и оглядел наш мирный участок – не крадется ли к нам враг? – Знаешь, кого я у него в доме застал?

– Дедушку без головы?

– Бабушку с клюшкой! – разозлился Алешка на мои насмешки. – У него на кухне, на подоконнике, листочек из тетрадки лежит. А на нем. – Алешка немного притормозил, чтобы уж наверняка меня ошарашить. – … А на нем – буквы! И цифры!

– Лешк, иди ты на фиг! Листочки из тетрадки для того и существуют, чтобы на них буквы и цифры писать. Ты не знал, да? Это для тебя большая новость? – И я еще что-то говорил с усмешкой.

Лешка терпеливо выслушал, успокоился, как солдат перед боем, и сказал:

– Все? Истощился? – и выпалил: – Эти буквы те же самые, которые в папином коробке! Только их еще больше. И цифры другие. Но некоторые совпадают. – И он заложил руки за спину и склонил голову к плечу: что ты на это скажешь?

Вот это история! Я даже растерялся.

– А ты их запомнил?

– Нет, их много. Да я и не старался, сразу к тебе побежал.

За помощью, стало быть. К старшему брату.

А старший брат сам растерялся. Но ненадолго. Нужно спасать авторитет. И я решительно сказал:

– Пошли к нему! Разберемся на месте.

Все-таки я никак не мог поверить, что такой хороший человек держит у себя списки огромной банды, разбойничающей на нашей территории. А может, сторож, тоже на папу работает?

– Папу возьмем с собой? – спросил Алешка.

– Ни за что! Не будем подвергать его опасности. Сами справимся.

Мы свалились со своего чердака и выбежали на улицу.

– Мам, – крикнул Алешка, – мы к тете Клаве!

– Пап, – крикнул я одновременно с ним, – мы – в поселок!

У дома сторожа моя решимость стала иссякать, и я заторопился, чтобы окончательно ее не растерять.

Пал Данилыча во дворе не было, он был в доме. Очень кстати.

– Лешка, – скомандовал я, – отвлекай животных. Я пошел.

Пал Данилыч сидел на кухне, на табуретке, и чистил, нацепив на нос очки, морковку. Напротив на столе стоял столбиком Ганя и время от времени протягивал к нему лапку. Не глядя на меня, сурок отдал честь и снова уставился на морковку.

– Пал Данилыч, – с ходу придумал я, – мама тоже безумно захотела иметь очаровательного домашнего сурка и послала меня к вам спросить, как его кормить.

Это я выпалил одним духом.

– Это, я тебе скажу, парень, – сторож сдвинул очки на самый кончик носа и посмотрел на меня, – очень непростое дело. Как бы сказать – внимательное. Сперва, значит…

– Ой, подождите, я лучше запишу, – и я цапнул с подоконника бандитский список. – На этой бумажке можно?

– Не, эту не трожь, – испугался Пал Данилыч, укрепив наши подозрения. И тут же их рассеяв до самого основания: – Это я расписание электричек на Москву переписал.

Если бы у меня была вставная челюсть, она бы сейчас брякнулась на пол.

– Ка-ка-кое расписание? – пробормотал я, заикаясь.

– Да, значит, от наших ближних станций. С Белозерска, с Виноградова, с Рябинок…

– С Жуликов, – икнул я.

– С каких Жуликов? – Если бы у Пал Данилыча была вставная челюсть, она бы тоже брякнулась об пол. – С Жуковки, значит.

Вот и все. Лопнула версия. Я даже забыл про свою легенду о кормлении очаровательного домашнего сурка и, спотыкаясь, вышел во двор.

Алешка, верная душа, подскочил ко мне и поддержал под руку. Он, видимо, решил, что я ранен в жестокой схватке с главарем окружных бандитов.

Мы вышли за калитку. Я долго молчал, собираясь с силами и мыслями.

– Ну что? – не выдержал Алешка. – Разобрался?

– Разобрался. – Я вздохнул и не стал его мучить ожиданием. И насмешками тоже. – Это расписание электричек на Москву. Б – это не бандиты, а платформа Белозерская. В – это не воры, а Виноградово, а жулики – это Жуковка. Понятно, шеф?

Но Алешка сдался не сразу. Сначала он, правда, немного смутился, а потом по-вредному хихикнул:

– Какой ты умный! Что же за электричка такая у тебя получается? Отправление на Москву в 63 часа 104 минуты?

Этого еще не хватало! И тут я почувствовал, что разгадка нашей шифровки где-то совсем рядом. Ясно, что буквы означают названия поселков, а цифры? У сторожа – время, а у папы? Деньги? Не очень похоже. Телефоны? Тем более. Может, действительно номера домов, где скрываются бандиты? Это мы можем проверить сами.

– А как? – спросил Алешка. – Придем в Белозерск, постучимся в дом номер сорок один и спросим: «Дядь, ты бандит, да?»

– Не строй из себя дурака, не получится. По косвенным признакам, как папа говорит, догадаемся. Все, молчим. Родители на крыльце сидят.

Родители, судя по их последним фразам, все еще спорили: куда же мы все-таки пошли? К тете Клаве или в поселок?

– А вот мы у них и спросим! – сказал папа, вставая нам навстречу. – Где бегали, друзья мои?

– На станции были, – ответил Алешка.

– Петюню искали, – сообщил я. – Он в бывшем совхозном саду потерялся.

– Противоречивые показания, – папа многозначительно поднял палец, – усиливают подозрения. Один из вас лжет.

– Оба, – сказала мама. – По глазам вижу. Совсем от рук отбились. Одичали. Шляются где-то. Воют по ночам…

– Это не мы.

– А кто же тогда? Больше некому.

Ну и логика у родителей. У мамы женская, у папы – милицейская.

– Огород надо полить, – логически завершила мама дискуссию.

Этим она нас не напугала, хотя за водой для полива нужно ходить на пруд. Но огород мамин – это одна ее фантазия. Грядка, где сидят две кривобокие редиски, и грядка, где торчат пожелтевшие от жары стрелки лука. Два ведра на всех за глаза хватит. Но мама своим огородом гордится и каждый день на него любуется. Лук иногда щиплет к столу, а редиску бережет. Чтобы побольше выросла.

Но мы решили воспользоваться обстоятельством. И Алешка сказал:

– Раз у нас в стране наступил рыночный базар, мы даром огород поливать не будем.

– За все хорошее надо платить, – добавил я.

– Хорошо платить, – уточнил Алешка.

Родители переглянулись.

– Сходим за водой сами? – предложил папа. – А они нам заплатят. Хорошенько.

– Сходим, – обрадовалась мама. – Бери ведра и иди. А я пока голову помою.

– Кому? – спросил папа. – Ему? – и показал на Алешку.

– Еще чего! – рассердилась мама. – Обрадовались. Я вам и кухарка, и прачка, да еще и банщица, да? Не выйдет. – И она скромно попросила: – Марш за водой!

Пока мама мыла голову и заворачивала ее в банное полотенце, мы сбегали на пруд, полили эти худосочные овощи и отпросились у папы сходить в Белозерский за крючками для удочек и спичками для мамы (Алешка их в тот раз так запрятал, что и сам забыл где. И до конца лета мы их все время находили в разных неподходящих местах, даже в маминых выходных туфлях).

В поселке мы первым делом нашли дом 41. Бандитов там не было. Были разбойники. Детский сад из хулиганов младшего возраста. Они прыгали за заборчиком, строили нам рожицы и на все наши вопросы швырялись в нас еловыми шишками.

А дом 56 мы не нашли. Его вообще не существовало в природе Белозерского. Поселок кончался у платформы на доме 48.

– Облом! – вздохнул Алешка. – Пошли за спичками.

И вот тут нам немного повезло. Ларек со спичками находился через два или три ларька, где торговал видеокассетами продавец Васек. Естественно, что мы обошли его, прикрываясь толпой покупателей, а когда я обернулся, чтобы убедиться, что мы остались незамеченными, в глаза мне бросилось что-то знакомое.

Цифра 56. Номер ларька! Это совпадение? Случайность? Или железная закономерность?

Ответ в задачнике. Ни слова не говоря, я схватил Алешку за руку и перетащил в соседний ряд.

Вот он! Ларек под номером 41. И в нем торговали видеокассетами. Среди которых – наши старые знакомые: «Плюнь на дедушку», «Вампир на помойке» и т. д.

Алешка тут же сообразил, что к чему, объяснять ему не пришлось.

– Едем в Виноградово, – сразу же решил он. – Проверим и там!

– Завтра поедем, – сказал я. – Мама сегодня в Москву собиралась. Два дня ее не будет. Спокойненько объездим хоть все станции. Папа не помешает.

Слышал бы папа. Но что поделаешь, если даже опытный милиционер не может узнать по нашим глазам, когда мы врем. А мама может.

Но тоже ошибается иногда.

Глава VII

ХРОМОЙ ПРИЗРАК

Мама приготовила нам ужин и забегала по участку, собираясь в дорогу. На ходу кидая в сумку всякие мелочи, она давала нам указания: что есть, как готовить, куда сходить и что купить, где и что лежит; что нужно сделать в ее отсутствие и чего делать ни в коем случае нельзя…

В конце концов она чуть не опоздала на электричку, до станции мы добирались почти бегом.

И когда запыхавшаяся мама пошла брать билет, я увязался за ней:

– Ма, папа говорит, чтобы ты дала нам пять рублей. На личные расходы. У него мелочи нет.

А Лешка в это время сказал папе:

– Па, мама говорит, чтобы ты дал нам пять рублей. А то у нее мелочи нет.

Потом мы помахали маме в окошко и сказали, чтобы она сняла наконец полотенце с головы. Ей это шло, она в нем была похожа на восточную принцессу, но ехать в таком виде в столицу России, пожалуй, не стоило.

Мама ахнула, сорвала полотенце и сунула его в сумочку. Поезд тронулся, и мы опять замахали руками.

Кстати, на мамин тюрбан никто на платформе не обратил внимания. Все думали – так и надо, мода такая. Сейчас ведь кто в чем ходит и не стесняется.

– Так, – сказал папа. – Маму мы проводили, нам стало грустно. И мы должны утопить свою печаль в положительных эмоциях. Я пью пиво, вы – коктейли. Заодно и поужинаем. А мамин ужин сослужит нам хорошую службу завтра утром. Идет?

– Еще как! – обрадовался Алешка и добавил тоном опытного гуляки: – Я тут знаю одно местечко, за углом, где неплохо кормят.

Папа с таким изумлением посмотрел на него, что я понял: родители совершенно не замечают, как растут их дети.

Мы поужинали в кафе, взяли с собой еще пива для папы и воды для нас и пошли домой. И до глубокой ночи развлекались как могли. Дули воду и крутили мультики до одурения под профессиональный Лешкин комментарий.

А перед сном они с папой заспорили.

– Сказка должна быть страшной, – утверждал папа. – Дети очень любят немного побояться. Когда родители рядом. Тогда они лучше чувствуют свою защищенность и безопасность. – Папа говорил с Алешкой совершенно как со взрослым.

Лешка от него не отставал.

– Когда я был маленький, – сказал он задумчиво, будто ему девяносто лет вчера исполнилось, – я очень любил, когда мама рассказывала мне перед сном какую-нибудь страшную сказку. Но эти сказки всегда были добрые. А когда мне показывают, как из гнилого гроба вылезает протухший мертвец или какие слюни текут с вампирьих клыков, мне не страшно. Мне противно.

– А что же страшно? – спросил папа.

Алешка подумал и улыбнулся, вспомнив «Бременских музыкантов»:

– Страшно, когда петух лает, а собака кукарекает. Это страшно… весело. – И тут вдруг он задумался, прищурив глаза, по которым сразу стало видно, что им овладела какая-то идея.

– А вот этих людей, которые снимают для детей всякую пакость про мертвецов и мутантов, я их ненавижу.

– Я тоже, – тихо произнес папа. – Они сами хуже всяких вампиров.

– И это из-за них многие дети, насмотревшись ужастиков, перестают понимать нормальные сказки. И становятся все хуже и хуже.

Вот это выдал!

Даже папа головой покачал.

И вдруг спохватился:

– Братцы, уже второй час. Отбой!

Мы вышли из хозблока, и нас окружила летняя лунная ночь.

Стрекотали кузнечики, квакали лягушки, иногда спросонок чирикала какая-то птичка – видно, что-то ей снилось из ее птичьей жизни. Было прохладно после жаркого дня, над нами чуть слышно лепетала березовая листва.

Но Лешка все еще рвался в бой.

– Смотри, – сказал он, – какая красивая светит луна. От нее даже тени получаются. И все такое загадочное становится – не то что днем. – Мой брат остановился, взявшись рукой за ступеньку лестницы. – А после этих ужастиков я что, должен думать только о том, что в такую ночь всякие вампиры еще больше звереют, да? И как у них растут клыки и когти? И как они шерстью покрываются и воют изо всех сил на луну…

Речь его в самом деле прервал знакомый дикий вой.

Лешка вздрогнул и грозно сверкнул глазами:

– Ну погодите! Я вам отплачу! На всю жизнь поседеете! – и погрозил кулаком куда-то в сторону Мрачного дома.

А ночь и правда выдалась необыкновенная. Было полнолуние, а при нем всегда случается всякое колдовство…

На чердаке было светло от луны. Так светло, что даже с закрытыми глазами никак не засыпалось. Лунный свет тревожил; он вливался в окно неудержимым потоком, который нес в себе что-то пугающее, будто о чем-то хотел сказать, от чего-то предостеречь. Но мы не понимаем его языка…

Лешка перестал ворочаться и засопел, уснув. А я еще долго лежал без сна, и в голове вертелись всякие мысли, связанные с этим загадочным домом. Разгадка не за горами, думал я. Но если там делаются подлые дела, разве мы сможем помешать?

А почему нет? На нашей стороне папа с его отважными сотрудниками. А главное – Алешка что-то уже придумал. А я по опыту знал: если Алешка за что-то берется всерьез, переделывать не придется.

… Я уснул. И мне приснилась какая-то тревожная местность, вроде какой-то лесок из больших деревьев, и я иду к нему, хотя мне очень не хочется. И чем ближе я подхожу к нему, тем становится холоднее. И почему-то страшнее. Будто впереди, в этом леске, таится что-то ужасное и непонятно-опасное. И вдруг я вижу, что это не лес, а кладбищенские деревья, меж которых что – то пугающее светится – будто светлячки перелетают или гнилушки бегают. Стало так страшно, что захотелось поскорее проснуться. Но никак не получалось.

И я подхожу к этому заброшенному кладбищу все ближе и ближе. И над ним висит круглая зловещая луна. И тут раздался какой-то монотонный мужской голос…

Бешено забилось мое сердце, и я проснулся от страха. Но этот жуткий сон не ушел совсем, он, как туман, просочился в явь…

Где-то, я никак не мог понять где, слышались какие-то размеренные шаги, а монотонный голос зазвучал негромко совсем рядом.

«… Пробило полночь. Мистер Торп аккуратно закрыл за собой крышку гроба, одернул еще не истлевший саван и неторопливо зашагал, немного прихрамывая, в сторону видневшейся неподалеку деревни.

Он шел кладбищем, где все спало своим вечным, но тревожным сном. Все было тихо и неподвижно, будто застыло под лунным светом. Даже листва кладбищенских лип не дрожала от ночного ветерка. И только над некоторыми неблагополучными могилами слышались стоны и висели призрачные зеленые огоньки.

Мистер Торп вышел за ворота, тихо поскрипывавшие створками, будто кто-то только что, проходя мимо, качнул их неосторожно и пошел полем, залитым таким неистовым лунным светом, что видны были каждая травинка, каждая капелька росы…»

Я слушал этот бред, замерев и не понимая: сплю я или проснулся.

«… Мистер Торп не спешил, да он и не смог бы ускорить шаг – побаливало колено, за которое в прошлое полнолуние цапнула его злобная и завистливая вампирша Ванда, вбившая в свой голый череп, что ему досталось лучшее место на этом кладбище…»

Тут я понял, что не сплю и что этот замогильный текст доносится снизу – видимо, папа включил потихоньку видеоплейер. Он что, подумал я, тоже тайный поклонник ужастиков? И я тихонько прополз к выходу, спустился по лестнице. В окне и впрямь светился экран телевизора.

«… Мистер Торп не спешил еще и потому, что это была его ночь. В эту ночь он совершит свою месть, а удовольствие можно немного оттянуть – это так приятно.

В эту ночь он отомстит еще живому мистеру Смиту, сельскому кузнецу, который грозился вогнать в его могилу осиновый кол. Нет, мистер Торп не будет рвать мистеру Смиту горло своими клыками, нет, это не так сладостно. Он поступит мудрее и изощреннее – он только чуть куснет за ушки его детей, и они станут вампирами. И сами загрызут в ближайшую лунную ночь своего неразумного отца.

… Топ-топ, топ-топ – не спеша, прихрамывая, идет мистер Торп к виднеющейся неподалеку деревне…»

Я осторожно выглянул в окно. Папа сидел за столиком и, не глядя на экран, что-то быстро записывал. Потом пустил пленку назад, опять вперед – и опять что-то записал в блокноте.

А на экране шли титры. И монотонный голос снова завел свою жуткую сказку про хромого вампира мистера Торпа.

И я понял: да, папа не в отпуске, он на работе. И кажется, мы работаем в одном направлении.

Мне стало спокойно, я тихонько вернулся на чердак, поправил сбившееся одеяло сурового мстителя и крепко уснул.

Утро началось рано. Солнце поднялось еще невысоко, роса еще не высохла – и было вокруг свежо и бодро.

Папа разогрел мамин ужин, который стал завтраком, и спросил нас за столом:

– Какие планы, братцы? – По его лицу никто бы не догадался, что он не спал почти всю ночь. Наоборот – он был весел, доволен, будто отлично выспался или хорошо поработал.

– Пошляемся по окрестностям, – скучным голосом сказал Алешка. – Карасей на обед наловим. Только чур – жарить будешь ты.

– Нажарю, – согласился папа. – Так нажарю, что не уверен – станете вы их есть?

– А ты постарайся. Их нужно в муке обвалять и в соли, – подсказал Алешка.

– И шкуру снять, – прибавил я.

Папа удивился:

– Парни, это же не медведь все-таки. Какая у них шкура?

– Чешуйчатая, – ответил Алешка, заглотнув свой чай, и выскочил за дверь.

– Хлеба купите, – успел нам крикнуть папа.

– Куда сначала? – спросил Алешка, когда мы стали изучать расписание электричек на платформе.

– А вот – Рябинки, самая от нас дальняя станция. С нее начнем и будем постепенно к дому двигаться. К обеду вернемся.

Мы взяли билеты до Рябинок и обратно, и еще нам хватило денег на два мороженых.

Дорогой я рассказал Алешке про свой страшный сон и жуткую ночную явь. Он мне тактично посочувствовал:

– Здорово испугался? Я бы со страху помер.

«Так я тебе и поверил», – подумал я.

– А вообще, Дим, у меня хороший способ от страха есть.

– Какой?

– Я одеялом с головой укрываюсь – и все!

Вот еще, стану я с собой повсюду одеяло таскать.

– Рябинки! Выходим!

Платформу Рябинки назвали так не случайно. Она вся утонула в деревьях, а больше всего – в рябинах, на которых уже краснели гроздья ягод. И их клевали гроздья птиц.

Мы тут же спросили у одного симпатичного дядьки, где здесь рынок.

– А вам какой, пацаны?

– А чего – у вас разные? – удивился я.

– Ага. Всякие. Автомобильный есть, это вон в той стороне, автобусом надо ехать. Продовольственный – вон там, через линию. А хозяйственный ищите вдоль шоссе.

– А кассеты для видаков где продают?

– А везде. На всех трех. И еще в поселке. И здесь, на станции, в зале.

Вот это радость! Так нам на обследование только одних Рябинок недели не хватит.

– Пошли на продовольственный, – решил я. – Он ближе всех.

И нам сразу же повезло. Именно на продовольственном рынке мы нашли киоски, где были в продаже ужастики, под теми самыми номерами, из папиного коробка.

В киоске номер 22 я не удержался – уж больно нахальный и грубый парень там торговал – и решил его попугать, а заодно и проверить, все ли у него в порядке. И я сделал умное и строгое лицо и сказал сердитым голосом:

– Налоговая инспекция. Предъявите, пожалуйста, молодой человек, лицензию на право торговли видеофильмами ужасов.

– Лицензию? – Продавец ничуть не испугался, а даже подмигнул мне. – Сейчас будет. – Он обернулся и что-то сказал в приоткрытую заднюю дверь палатки.

Дверь широко распахнулась, и в нее шагнули двое таких бритых амбалов, с такими тупо-угрожающими лицами, в таких широченных спортивных штанах, что нас с Алешкой словно штормовым ветром сдуло.

Очнулись мы от страха аж на шоссе.

– Давно я так не бегал, – пропыхтел Алешка. – Даже никогда. Во, гляди, мы с тобой до хозяйственного рынка добежали. Давай и его проверим. Только без всяких «инспекций». Я теперь два дня бегать не смогу.

«Проверили» и этот рынок. Киоски с кассетами там были, но ужастиками не торговали.

– Я думаю, – сказал Алешка, – что можно ехать домой. И так все ясно. Папе передали список киосков, куда сдает на продажу свои кассеты Грибков. Это элементарно, Ватсон.

– Я только не понимаю, почему из этого надо делать секрет и почему папин Интерпол хочет этот секрет разгадать?

– А ты почему? – спросил Алешка.

– Из принципа, – буркнул я. – Жуликов не люблю.

– Вот и папа тоже. Поехали домой. У нас там дела поважнее.

– Ты чего затеял? Поделись.

– Поделюсь, Дим, – пообещал Алешка. – Когда все обдумаю. Мы им устроим лунную ночь.

Не сомневаюсь. Не завидую. И даже немного сочувствую.

Мы вернулись на платформу и тут же шмыгнули за киоск – из прибывшей электрички вышел наш папа, спрыгнул с платформы, сел в машину, где сидели еще какие-то люди, – и только его и видели.

– Хитрец какой, – сказал Алешка. – На продовольственный рынок поехал. Побежали? Посмотрим?

И мы опять побежали, хотя после той недавней пробежки даже идти было тяжело. Но уж очень хотелось посмотреть, как этот парень будет с папой разговаривать. Насладиться, так сказать, праведной местью. Потому что, гласит народная мудрость, на всякую силу найдется другая сила. Посильнее.

И мы насладились. Вполне.

К киоску с нахальным парнем и с его амбалами мы подбежали как раз вовремя. Правда, папу сначала даже не сразу узнали. Он вдруг превратился совсем в другого человека. Даже очки на носу появились. И стал такой весь из себя вежливый, беззащитный, робкий. Когда такому в автобусе наступают на ногу, он сам извиняется. Три-четыре раза.

Папа подвигал очки, стал близоруко рассматривать выставленные кассеты, а наглый парень презрительно смотрел на него. Мне даже жалко папу стало. Но ненадолго.

Папа вдруг ткнул пальцем в какой-то фильм и о чем-то робко спросил продавца. Тот резко вскинул голову, что-то зло рявкнул в ответ и повторил свой излюбленный маневр.

Амбалы выскочили, как в нашем старом мультике «Двое из ларца» (кстати, очень на них похожие) и плечом к плечу поперли на папу. Тот испуганно отступил на шаг. На второй. А дальше отступать было некуда – за его спиной ловко возникли двое ребят в камуфляжной форме и с автоматами на плечах. Они ничего не сказали, только возникли.

Амбалы споткнулись на ровном месте и замерли. Будто незримый и строгий командир скомандовал им: «Стой! Раз-два!» И их уже было не узнать. Они, как только что наш папа, неуловимо преобразились. Заулыбались, стали такие вежливые, заискивающие. А наглый парень-продавец тут же попытался закрыть палатку. Но ничего не вышло. Амбалов увели в машину, а парня заставили достать какие-то бумаги и стали с ним «работать». Вскоре киоск опечатали, и продавца тоже увели.

– Так, – сказал Алешка. – В одном киоске справедливость восторжествовала. Теперь папочка поехал на хозяйственный рынок. Вот хитрец, да?

Да, хитрец. Но и мы не такие уж простаки. Даже хлеб купить не забыли.

Дома нас ждал обед в сковороде на плитке и записка на столе: «Кушайте на здоровье. Скоро вернусь. Отец двоих детей».

Обед был очень кстати – мы проголодались, как вампиры в новолуние.

Алешка поставил тарелки на стол, а я поднял крышку сковороды. Там лежала еще одна записка: «Это ваши караси». И больше ничего не было.

Проучил нас папочка. Жестоко, но справедливо.

Мы пожарили яичницу и пошли за карасями.

В разгар ловли Алешка вдруг спросил меня:

– Дим, ты смелый?

Вопрос был трудный, но я ответил честно:

– Когда как…

– А кого ты больше всего боишься?

– Маму.

– А привидений?

– Не знаю. Я их никогда живыми не видел. Только в телевизоре.

– У тебя клюет! Подсекай! Какой ты нерасторопный.

Ну дает братец, отвлекает разговорами да еще и критикует.

Я снова забросил удочку.

– Если не испугаешься, – сказал Алешка, – то мы сегодня ночью все узнаем про этого Грибка. И про его теневой бизнес. У тебя клюет! Молодец! Растяпа!

Карась выскользнул из моей руки, когда я снял его с крючка, и вильнул хвостом в глубине вод.

– А почему сегодня? – спросил я.

– Сегодня четверг, – значительно произнес Алексей и замолчал, видимо, считая, что все этим объяснил.

– А… – протянул я ехидно. – Понятно. Раз четверг, то конечно. В четверг ночью все тайны на поверхность выходят. Как русалки в полнолуние.

Алешка вздохнул и терпеливо объяснил:

– Сегодня Грибок привезет охранникам зарплату, так?

– Так. А нам-то что? Не нам же привезет.

– Значит, вечером они, как у них принято, поедут развлечься в Виноградово, так? И вернутся только утром, дошло?

Я кивнул. Но Алешка по глазам увидел, что я вру.

– Значит, в доме до утра никого не будет. Мы туда ночью заберемся и все узнаем. И выведем этого Грибка на чистую воду.

– Не пойдет, – решительно сказал я. – В чужой дом я не полезу. И тебя не пущу.

Я разозлился не на шутку. В папин карман за спичками, видите ли, он залезть не может – это нечестно. А в чужой дом – пожалуйста!

– Дим, ты подумай, какая тут большая разница! В карман к папе я полез бы, чтобы из него взять. А в доме мы ничего брать не будем. Только посмотрим. Это вроде разведки в тылу врага. У тебя клюет!

– Хватит, – отрезал я. – Пошли домой. С этих карасей еще два дня шкуру снимать.

Всю дорогу до дома Алешка убеждал меня, что ничего дурного нет в том, чтобы забраться в недостроенный дом, – он все равно вроде как ничей, в нем никто не живет, только занимаются темными делами, а мы эти темные дела хотим вывести на светлую воду…

Сопротивление мое этому напору все гасло и слабело. Алешка это почувствовал и нанес решающий удар.

– Дим! Помнишь, мы на рыбалку ходили, и ты ни одной рыбы не поймал?

– Ну, помню, не клевало, – буркнул я.

– А когда мы пришли домой, родители стали нас нахваливать: какие молодцы, целый ужин добыли!

– Ну и что?

– Я ведь не сказал, что всю рыбу сам поймал. А ты ни одной.

Я промолчал. Я ведь тоже тогда не сказал, что всю рыбу наловил Алешка. До сих пор стыдно. Что разделил с ним не заслуженную мной славу.

– Ладно, – сказал я. – Пойдем на разведку. Только как мы в дом попадем? Там ведь все будет заперто.

– Ерунда, – махнул рукой Алешка. – Что мы с тобой какой-нибудь дырки не найдем?

Глава VIII

В ПОДВАЛАХ МРАЧНОГО ДОМА

Возле забора тети-Клавиного участка мы остановились, и я крикнул:

– Теть Клав! Васька ваш где?

– Чего орешь? – Тетя Клава опять возникла возле забора – загорала, как обычно. А куда ей еще? Черная, как сапог, даже блестит. – Я его в курятнике заперла. Чего надо?

– Как карасей жарят?

– Да зачем вам возиться? Возьмите у меня творог – вот вам и ужин.

Творог мы взяли. Но и карасей решили нажарить.

– Да чего там, – тетя Клава махнула рукой. – Почистить, выпотрошить, обвалять в муке, посолить – и плюх на сковородку, в подсолнечное масло. Только перевернуть не забудьте.

– Сковородку?

– Зачем? Рыбу. Как с одного бока зарумянится, вы ее на второй бок. А то давайте их сюда, я вам пожарю и вечером занесу.

– Не, мы сами, папе сюрприз сделаем.

Сюрприз получился…

Мы соскребли с карасей чешую, выпотрошили их, поставили на плитку сковороду. Потом насыпали прямо на стол кучку муки и кучку соли. Я обваливал карасей в муке, Алешка – в соли. И плюх на сковороду с подсолнечным маслом. А как зарумянятся – мы их на «второй бок».

И все у нас получилось – вскоре в нашем хозблоке аппетитно запахло горелым маслом и жареной рыбой, а на столе стояла самая большая мамина тарелка, прикрытая крышкой самой большой кастрюли. Тут и папа подоспел. Он пришел очень довольный и очень голодный. И без очков, конечно.

– Что на ужин? – с порога спросил он. И, потирая руки, сел к столу. – Караси?

Однако крышку поднимал с опаской – он знал, что мы могли отомстить ему за его записку. Вплоть до того, чтобы насажать под крышку живых лягушек.

– Ах, молодцы, – улыбнулся папа, жадно блеснув зубами на золотистых, в корочке, карасей. – Зря я над вами подшутил. Впрочем, вам на пользу пошло.

И он выбрал самого большого карася, переложил его на тарелку и свернул ему голову.

Мы, как две хозяйки, сидели напротив и радовались.

Только рано радовались.

Папина улыбка превратилась в гримасу и скривила все его лицо.

– Вы что, ребята, – переведя дыхание, спросил он, – в морской воде их ловили?

Мы возмутились, обиделись, попробовали… Я взял все блюдо и понес его к помойному ведру.

– Не выбрасывай, – сказал Алешка, – я их котам отнесу.

Поужинали мы творогом, хотя папа и ворчал, что он творог на ночь никогда не ест, от него кошмары снятся. Как от овсянки. Между прочим, при маме он овсянку не больно-то ругает.

После ужина Алешка скормил пересоленных карасей Пал Данилычевым котам. А потом Пал Данилыч его все время спрашивал:

– Ты мне скажи, Леха, чем моих котов накормил? Они третий день ничего не жруть. Только воду в пруду лакають. Скоро поливать будет нечем.

Отужинав творогом, папа уселся за свои бумаги, а нас заставил прибраться в хозблоке и на прилегающей территории.

– А то мама приедет – в обморок упадет.

Это он справедливо заметил. Я даже удивился: мамы всего полдня нету, а без нее уже все хозяйство пришло в упадок. Всюду мусор возник, все вещи свои места потеряли – ничего не найдешь. Два раза без мамы поели, а грязной посуды уже гора выросла. Пауки все углы заплели. У папы все носовые платки кончились. У Алешки на носках дырки появились. Огород засох. Словом, началась настоящая разруха.

Но мы ее остановили упорным трудом. И когда перемыли всю посуду, разогнали всех пауков и превратили мамин любимый огород в болото, то стали изо всех сил демонстрировать папе свою усталость. Алешка даже зевать начал и глаза кулаками тереть.

– Э, – сказал папа, клюнув на наши приманки, – друзья мои, вы уже все углы посшибали. Ну-ка, в койки! Раз, два!

– Ага, – согласился Алешка, – только пройдемся перед сном. Подышим воздухом.

… Мы подкрались к Мрачному дому со стороны оврага и залегли под кустом. Было еще светло, но из оврага тянуло вечерней сыростью. На кустах и деревьях птицы готовились ко сну, чистили перышки и чирикали, переговариваясь. Задребезжала вдали противным голосом тети-Клавина коза. Позвали домой Петюню его родители. Свистнула на станции электричка. И все стало стихать.

Из Мрачного дома вышли его «охранники», все в тех же ярких трусах и темных очках. Они заперли входную дверь, сели в машину и уехали.

Что и требовалось проверить.

Мы вернулись домой. Папа все еще сидел над своими бумагами. Мы вскипятили ему чайник для кофе и забрались на чердак.

– Смотри не усни, – сказал Алешка.

– Сам не усни, – обиделся я.

– Я-то не усну, у меня еще дело. – И он, засветив свечной огарок на блюдечке, достал из-под матраса тетрадку.

– Книгу пишешь? – усмехнулся я. – Воспоминания сурового мстителя?

Алешка не ответил, задумался. А через некоторое время спросил:

– Дим, «душно» через «ч» или через «щ» пишется, я забыл?

– Через «ы», – усмехнулся я. Но все-таки подсказал.

И Алешка быстро настрочил что-то на тетрадном листке. А потом сказал:

– Помнишь, папа говорил один раз, что врага лучше всего бить его же оружием?

– Ну и что?

– Я их выживу из этого дома. Чтобы от страха навсегда свои пакости забыли. Вот, я им предупреждение написал. – И дал мне листок. – Ошибки поправь, ладно?

На листке большими буквами красным фломастером было написано:

«Душно мне, душно! Чужие люди захватили мой дом. И бродят по моим комнатам злыми тенями. Не будет вам в нем покоя. А только страх и ужас во веки веков.

Миксер Торп – привидение Мрачного дома».

– Здорово, – сказал я. – Очень угрожающе. А при чем здесь миксер?

– Какой миксер? – Алешка выхватил у меня из рук свое зловещее послание. – А, это я от волнения ошибся.

И он переправил «миксер» на «микстер», сложил листок и сунул его в карман шортов.

– Скоро полночь, – сообщил он. – Ты готов?

– Готов. – Я вздохнул. Меня опять охватили сомнения. Да и страшновато было. Не нравился мне этот дом. С его ночным воем. Вдруг и в самом деле они там какое-нибудь чудище в подвале держат. Голодное.

Ночную тишину спугнул ненормальный петух тети Клавы.

– Пора, – шепнул Алешка, и мы выбрались на волю.

В окне у папы было темно. Спит. И не знает, на какое опасное дело отправляются его родные дети.

– Надо его на всякий случай заблокировать, – сказал Алешка. – Вдруг проснется.

Я осторожно заглянул в окно. Папа спал на раскладушке лицом к стене, укрывшись с головой. И это меня удивило – он никогда так не спал, видно, устал очень.

На ступенях стояла толстая палка, которой иногда пользовался папа, когда у него побаливала раненая нога. Мы подперли ею дверь и пошли к Мрачному дому, навстречу приключениям. И привидениям.

Поселок спал. Нигде не светились окна, не хлопали двери, не звенела посуда. Только в самом крайнем доме веселилась беззаботная молодежь. И я ей позавидовал немного.

Мы молча шли уснувшей улицей, а в конце ее, у оврага, вырастал Мрачный дом. Он становился все выше и даже заслонил луну. От этого его силуэт еще больше напоминал развалины старинного замка, полного романтических и ужасных тайн.

Если сейчас там кто-то завоет, я без всяких разговоров возьму Алешку за шиворот и отведу домой, в родимый хозблок. Загоню его на чердак и до конца лета буду сидеть на лестнице. Сторожить неутомимого искателя приключений.

А неутомимый искатель беззаботно шагал впереди меня, посверкивая пятками сквозь дырки в носках…

Тут наш путь в неизведанное и опасное ненадолго прервался – его пересекли три загадочные тени с задранными хвостами.

Алешка приостановился, заботливо их пропуская, и объяснил мне:

– Мурзик, Мурка и Бакс на пруд пошли, ротанов ловить. – Мы тогда еще не знали, что они теперь будут ходить на пруд, как дикие буйволы на водопой, – дома им воды не хватало.

– Они нам тоже скоро понадобятся, – сказал Алешка вслед кошкам.

– Зачем? – удивился я. – Мышей мы вроде не завели еще.

– Узнаешь. Я операцию готовлю против Грибка. «Бременские музыканты» называется.

На секунду мне стало жаль Грибкова. Уж я-то Алешку знал. Он к врагам беспощаден. К тому же изобретателен и коварен, как индеец.

…Мрачный дом застыл, как каменная глыба. И все выше нависал над нами. Мы обошли его кругом, осторожно, бесшумно, в поисках «какой – нибудь дырки». Но все окна и входная дверь были заперты. А в подвальных окнах, на которые мы больше всего рассчитывали, появились решетки.

– Попробуем через верх, – шепнул я.

На третий, недостроенный этаж по заднему фасаду дома шла лестница, заваленная битым кирпичом и ржавой арматурой. Мы осторожно, чтобы не упасть и не шуметь, взобрались по ней наверх.

Тут над нами засияла коварная луна, и сейчас же во дворе сторожа радостно залаяли его собаки – Алешку увидали, не иначе. Но мы быстренько скрылись за недостроенной стеной, и собаки разочарованно заскулили.

Хорошо все-таки, что светит луна. Мы бы без нее тут все ноги переломали: кругом железяки, кирпичи, какие-то палки и дырявые ведра. А у нас даже фонарика не было, мы его не нашли, куда-то делся.

Побродив (по полу, потолку или по крыше?), мы нашли дверь. Остановились перед ней в нерешительности. Потом Алешка легонько толкнул ее – она, скрипнув, отворилась, хотя замок у нее был, – мы скользнули внутрь, и все сомнения остались позади. Отступать поздно.

Дверь, опять скрипнув, затворилась за нами, как живая, вроде как ловушка захлопнулась, и мы оказались в кромешной тьме и жуткой тишине.

Но, оказывается, Алешка предусмотрел такую трудность. И преодолел ее, достав из кармана свой огарок свечи и коробок спичек.

Мы огляделись. Вниз вели бетонные ступени. И больше ничего не было видно. Спустились на второй этаж. Здесь начался коридор, а лестница вела еще ниже. На первом этаже она выходила в холл у входной двери. А за углом спускалась в подвал.

В холле было светло от луны. На полу лежали голубые тени. Обстановка все такая же скудная: шаткая дачная мебель и пустые пивные банки на столике. Правда, у глухой стены появилась железная кровать на ножках.

Вот мы и забрались, как жулики, в чужой дом. На сердце лег неприятный холодок. И тут вдруг мне показалось, что за окном мелькнула какая-то неясная тень. И Алешке тоже, потому что он дунул на свечу и присел на корточки.

Мы замерли и долго-долго не шевелились.

– В крайнем случае, – шепнул Алешка мне в ухо, – под кровать спрячемся. А если найдут, скажем – заблудились.

Мы еще подождали, но все было спокойно. Тени не мелькали, и никакие чужие шаги не слышались.

– Наверное, – опять шепнул Алешка, – ночная птица пролетела. Сова или филин.

Успокоил. Только совы нам не хватало. А так все есть для веселья: полнолуние, дом с привидениями…

– Пошли в подвал. – Алешка снова зажег свечу, и мы беззвучно спустились в подвал.

И ахнули. Даже при слабом и недалеком свете нашего огарка было видно, что подвал полон чудес. Он весь был забит какой-то аппаратурой; свет огарка все время отражался в матовых экранах, сверкали кнопками и клавишами какие-то пульты, свисали отовсюду микрофоны, на рабочих столах лежали наушники. По стенам, одна на другой, громоздились коробки с видеокассетами, на отдельном столике стоял какой-то непонятный агрегат, похожий на ксерокс, и возле него высилась аккуратная стопочка разноцветных листов.

Мы подошли поближе – это были цветные упаковки для знакомых уже нам фильмов ужасов.

Словом, в подвале находился целый завод по изготовлению видеофильмов. Подпольный – в прямом и криминальном смысле. Заставлено и завалено все пространство было так, что едва нашлось место для двух раскладушек, на которых, наверное, спали эти самые «охранники», которые на самом деле были специалистами совсем в другой области.

– Все ясно, – сказал я. – Грибков организовал это незаконное производство, а парни в трусах работают на него. Переводят и размножают ужастики.

– Ничего, – зловеще произнес Алешка, – недолго осталось. Начинается операция. – И он, отдав мне свечу, подогнул у раскладушек ножки так, что, как только на нее плюхнешься, она тут же и рухнет. А потом вывинтил почти до конца ножки у рабочих табуретов – попробуй сядь! И оставил на самом видном месте свое грозное предупреждение.

И вдруг схватил меня за руку:

– Прячься! Кто-то идет!

Мы едва успели шмыгнуть в угол, за коробки с кассетами, и задуть свечу, как на лестнице и вправду послышались осторожные шаги. А потом блеснул на полу луч фонарика.

Тьма была кромешная, мы ничего не видели, кроме слабого пятна света на полу, в которое иногда попадали белые кроссовки.

Потом луч света поднялся с пола, побегал по стенам, посверкал на аппаратуре. Невидимый человек походил вдоль нее, а затем стал делать что-то странное. В свете фонаря появилась его рука, а в ней что-то вроде маленького микрофончика. И он стал прикладывать его к стене, то в одном, то в другом месте. Так он обошел почти весь подвал и начал приближаться к нашему убежищу.

Мы прижались друг к другу, готовые в любую секунду опрокинуть на это привидение коробки и рвануть по лестнице на свободу.

Но нам опять повезло. В тишине вдруг послышалось слабое попискивание приборчика. Призрак передвинул микрофончик – писк исчез. Призрак стал двигать микрофончик то туда, то сюда по стене, и вдруг прибор запищал так громко и часто, будто тревогу забил.

Призрак положил фонарик на коробку, направив его свет в нужное место, убрал микрофончик в карман и достал из него какую-то короткую железяку.

И вдруг он насторожился. Лица его мы не видели, но услышали, как он шмыгает носом – как будто к чему-то по-собачьи принюхивается. Мне еще страшнее стало, я понял, что он почувствовал запах только что горевшей свечи.

Призрак снова взял фонарик и осветил по порядку все закоулки подвала, даже за дверь выглянул. И вот тут, когда он к ней шел, я как-то ухитрился разглядеть, что он чуточку прихрамывает. Несомненно, это был тот же самый человек (или призрак?), которого мы заметили в первую ночь у Мрачного дома в тумане. И где же я его видел?

Невидимка успокоился, снова положил фонарик на коробку и взялся за железяку. И стал очень умело и почти бесшумно выламывать из стены кирпич.

Нам до того стало интересно, что мы совершенно позабыли про собственную безопасность и вовсю высунули головы из-за коробок.

Призрак, вычистив цемент вокруг кирпича, подковырнул кирпич железякой, осторожно вынул и положил на пол, а потом взял фонарик и посветил в дырку. Запустил туда руку и достал плоскую железную коробочку. С усилием открыл ее и, тихо присвистнув, снова закрыл и засунул за пояс.

Потом еще раз запустил руку в дыру, пошарил там и вытащил завернутый в тряпку пистолет. Его он тоже, осмотрев, засунул за пояс.

И, даже не вложив кирпич на место, посветил опять кругом фонариком и тихо ушел прихрамывая…

Я перевел дыхание. А Лешка тоже часто-часто задышал – он вообще все это время дышать боялся. Но не от страха, я уверен, а из интереса и чтобы не спугнуть таинственного незнакомца. На кого-то очень похожего.

Как только затихли вдали его шаги, мы выскочили из своей невольной засады, зажгли свечу и подскочили к дырке.

– Знаешь, кто это? – шепнул Алешка. – Я догадался. Это первый хозяин дома. Как его? Громов. У него здесь эта… заначка в тайнике. Клад, на черный день.

Недолго думая, я запустил руку в дыру. Там ничего не было, кроме густой пыли. В которой я нащупал какой-то кружочек. И когда я его вынул, он ярко блеснул в свете огарка.

Это была старинная золотая монета. На одной ее стороне было написано, что это десять рублей, а на другой – профиль царя.

Тут уж я обшарил эту дыру во всех углах. Но ничего больше, кроме позеленевшего патрона, не нашел.

– Здорово, да? – сказал Алешка. – А ты идти не хотел. – Он перетащил кирпич к рабочему столу и аккуратно положил его на записку. Но так, чтобы она была видна. Особенно подпись «миксера» Торпа.

Огарок догорал, все руки наши были закапаны воском. Пора смываться.

Мы поднялись наверх. Алешка задул свечу, я толкнул дверь.

Она не открылась…

Глава IX

У ГРИБКОВА ПРОБЛЕМЫ

Еще не осознав случившегося, я пнул дверь ногой. Она даже не дрогнула.

Влипли!

Трудно представить, что с нами сделают, когда вернутся Грибков и его помощники. Впрочем, наоборот – очень нетрудно.

Ну уж Лешку я им на расправу не отдам! Хотя всего оружия у меня было – старый, почти сгнивший патрон.

Толкаясь в запертую дверь, я лихорадочно размышлял. Все двери заперты, все окна… Во дурак! Окна! Они же не на ключ запираются, а на щеколды, изнутри.

Мы снова засветили наш крохотный огарок и спустились в холл.

Отпереть окно, выскочить в него и перелезть через забор было делом одной минуты. И как только мы оказались на дачной улице, пропел тети-Клавин петух. Прямо как в типичном ужастике.

Да еще пересекли нам дорогу, переваливаясь как пьяные цистерны с пивом, возвращавшиеся с водопоя коты. Они при этом обидчиво отвернулись от Алешки.

– Надо палку от двери убрать, – сказал я, когда мы добрались наконец до родного хозблока.

Но палки у двери не было!

Мы недоуменно переглянулись. Я посмотрел в окно. Было уже достаточно светло, и я хорошо видел, что папа спит на своем месте.

Чудеса какие-то! Кто убрал палку? Кто здесь бродил ночью?

Что-то мне стало неуютно из-за всех этих приключений. Что делать?

– Пошли спать, – зевнул Алешка, опять разрешив все наши сомнения своей практичностью.

Разбудила нас мама. Она приехала ранней электричкой, очень веселая, потому что успела соскучиться и была очень рада нас видеть.

Она похвалила нас за то, что везде был порядок, и стала доставать из сумок продукты. И газеты для папы, в которые он сейчас же вцепился, как голодный в корку хлеба. И что он там ищет? Я обратил внимание, что папа никаких статей в газетах не читает, а только внимательно просматривает все объявления о всяких покупках и продажах. И что-то из них выписывает в свой блокнот.

Выгрузив сумки, мама достала с самого дна банное полотенце.

– Я вам этого не прощу, – сказала она. – Нарочно не предупредили?

– Мы думали – так и надо, – пожал плечами Алешка. – Мы зато огород полили. Твоя редиска уже мне по плечо.

– А мы ее сегодня торжественно съедим, – пообещала мама. – Я из нее салат сделаю.

Папа оторвался от газеты и покачал головой:

– Очень большой салат получится. Из одной редиски. На три дня. Мы лучше карасей нажарим.

Но мама его не слушала. Она уже хлопотала у плиты, готовила нам завтрак.

– Так, – сказала она. – Ничего после вас не найдешь. Где соль? У меня целая пачка была.

– А мы карасей жарили, – похвалился, объясняя, Алешка. Мама горестно покачала головой:

– Этой соли хватило бы целого кита зажарить. Марш в магазин. Кулинары!

– А кит вовсе не рыба, – заметил Алешка.

Но это нас не спасло, в магазин пришлось идти.

Опять мимо Мрачного дома. Ворота в его заборе были распахнуты настежь, и во дворе стояли обе машины – ободранная «охранников» и красивая иномарка с черными стеклами самого Грибкова. Иномарка стояла вплотную к распахнутому окну.

И у меня мелькнула сумасшедшая мысль. А когда такая мысль мелькает, ее тут же надо реализовать, иначе потом будешь долго мучиться – почему не сделал да как бы было хорошо, если бы сделал.

Я отдал Лешке деньги на соль, шмыгнул в ворота и, тихонько открыв дверцу машины, нырнул в ее комфортабельное нутро. Оно было, как обычно, набито коробками с пивом и пельменями. Но я уже знал, что никаких пельменей там нет, там полно новеньких несъедобных кассет.

Передвинувшись по сиденью к правому боку машины, я опустил немного стекло в дверце. И тут же через раскрытое окно в доме услышал очень интересный разговор. С Грибковым до хрипоты спорил один из его «охранников».

Охранник: Я, Степан Андреич, отказываюсь работать. Не нравится мне в этом доме.

Грибков: Что же тебе не нравится, Витя? Зарплата?

Витя: Зарплата мне как раз очень нравится. Мне этот дом не по душе. Боязно.

Грибков: Перепились, да? Привидения вам мерещатся?

Витя: Привидения? Скажете тоже. А почему подо мной раскладушка рухнула? Вам смешно? А Игорек только начал кассету писать, под ним табуретка взорвалась. Все ножки вылетели напрочь. Он спиной об пол ахнулся – радикулит теперь его обуял, смешно? А дырка в стене откуда? А кирпич на столе? А вот это вам не факт?

Охранник, видимо, положил на стол перед Грибковым Алешкину записку. Последовало долгое молчание.

Грибков: Я сейчас это объяснить не могу. Разберусь, конечно. Но вы два дурака, это точно. Увольняйтесь, пес с вами. Я вместо вас всегда других дураков найду, с образованием. Только куда вы пойдете? Где такие деньги заработаете?

Витя: Мне моя жизнь дороже денег. У вас тут всякие привидения на каждом шагу.

Тут я услышал, как хлопнула дверь, и понял, что в холл вошел Игорек.

Игорек: Вот…

Грибков: Что еще? Зачем ты ее притащил?

Игорек: Это ваша раскладушка…

Грибков: Вижу, не слепой.

Игорек: Сейчас она ни с того ни с сего упала. Прямо подо мной. А у меня и так радикулит, от падения с табуретки. Я увольняюсь. И объясните мне при расставании – почему весь мой рабочий пульт закапан воском?

Грибков: Идите к черту. Вы просто трусливые дураки!

Витя: Степан Андреич, я вас глубоко уважаю и хочу по-дружески предупредить: ищите другое место для лаборатории. Вспомните: в первый же день участковый чуть нас не застукал, хорошо мы все успели в подвал убрать. Здесь нечисто!

Грибков (издевательски): Мертвые с косами стоят?

Витя и Игорек (в один голос): Стоят! Нечисто тут. Я сам все окна закрывал перед уходом и двери запирал! А что в натуре? Верхняя дверь отпертая была, это раз. И окно вот это – распахнуто! Кто тут был? Какие привидения?

Грибков: Ладно, объясню. Это я вчера приезжал. Хотел вас проверить, как вы работаете. Окно распахнул, потому что душно было.

После этих слов долго была тишина. Наверное, Витя и Игорек обдумывали сказанное. Верить или не верить?

Витя: А зачем вы кирпич из стены выдернули? Нас искали? И записку эту вы написали?

Грибков: Хватит! Все! Уматывайте! Только имейте в виду, ребята, вы такой работы не найдете. А если найдете, я вас ее лишу. Руки у меня длинные.

Игорек (с угрозой в голосе): Ты, Степа, особенно не возникай. Аппаратура вполовину наша. Мы ее заберем, с чем ты останешься?

Витя: Или выплачивай стоимость. И вообще, если честно, не хочу я больше этой пакостью заниматься. Я думал, буду озвучивать перевод хороших фильмов, а ты все подсовываешь всякую дрянь.

Игорек: Мне тоже детишек жалко.

Грибков (с презрительным смехом): Ничего, наши детишки все схавают. И спасибо скажут.

Вот гад!

Дальше началась откровенная ругань, а я подивился точному Алешкиному расчету. Он сумел взорвать эту банду изнутри, внести в ее ряды раскол и раздоры. Но вот что он будет делать с Грибком, это мне было пока неясно.

Не дожидаясь конца их споров, я выбрался из машины, но, по Алешкиному замыслу, тоже оставил здесь следы пребывания «нечистой силы». Развернул задом наперед зеркальце, вытряхнул из пепельницы окурки на сиденье, вытянул до отказа ремень безопасности и накинул его на рулевое колесо.

И пошел навстречу Алешке. Он благополучно купил в Белозерском пачку соли и сообщил мне о том, что оба киоска с ужастиками опечатаны налоговой полицией.

– А ты что успел?

Я рассказал о своих делах.

– Здорово, – выдохнул Алешка. – Начинаем подготовку к следующему этапу операции. – Он задумался на ходу. И сказал озабоченно, но очень спокойно: – Где бы нам достать отрубленную голову?

И я так же спокойно ответил:

– Это не проблема. Я к Славке съезжу. У него этих отрубленных рук, голов и черепов – целый чемодан. Есть уши отрезанные, носы. Маска вампира.

– Дим, я еще не все обдумал, – остановил меня Алешка. – Ты привези все, что достанешь, а мы потом решим, чем его пугать.

– Надо только причину придумать для родителей.

– А, ерунда. Скажи – зуб заболел, в поликлинику надо.

– Я врать не люблю.

Алешка внимательно посмотрел на меня и улыбнулся:

– Тогда скажи правду.

Я не выдержал и рассмеялся. Хороша будет эта правда. «Дорогие родители, дайте мне, пожалуйста, денег на дорогу, мне надо съездить в Москву, к своему школьному товарищу Славе Земскову, и забрать у него отрубленную голову, череп, кисть руки повешенного и несколько человеческих пальцев и ушей. Мы тут задумали одного негодяя проучить. Попугать его как следует. А потом я эти части тела отвезу в сумке обратно».

Родители будут очень рады. И, может быть, попросят отрубленную голову на память, поставят ее на подоконник и будут любоваться перед сном… Вот чего стоит одна улыбка младшего брата…

Когда мы принесли соль, завтрак был уже готов. Родители сидели рядышком на крыльце, как воробушки, и ждали нас. Как своих непутевых птенцов.

– Давай, – сказал Алешка маме, – скорее соли свою овсянку, мы голодные, как зимние волки.

Но у мамы был сюрприз.

– Никакой овсянки! – улыбнулась она. – Завтракаем на берегу озера прекрасными оладьями. А в термосе – два литра какао.

– А это мне! – и папа поднял над головой банку с пивом. – Вперед, навстречу с природой.

– Ты только носки свои выкинь, пожалуйста, – сказала мама Алешке.

И мы помчались на карьер. День был будничный, никого на песчаном озере не было. Мы надули резиновый матрас, расстелили одеяло и устроили веселый пикник.

Мы с Алешкой очень любили встречаться с нашими родителями в несерьезной обстановке. Можно о многом поговорить, обменяться мыслями и чувствами, ощутить всей душой – как хорошо, когда у тебя есть надежные старшие друзья.

Над карьером стояло жаркое солнце. Над камышами висели, трепеща крыльями, стрекозы, в траве трещали кузнечики, оладьи были вкуснее всего на свете, а вода в карьере – прохладная и ласковая… как мама.

Мы сбросили надувной матрас в воду и дурачились от всей души. Накупались так, что даже устали. Мама растянулась на одеяле и сказала мягким голосом:

– Как с вами хорошо! Я счастливая женщина, у меня трое таких надежных мужчин. Один жуликов ловит, другой – карасей, третий…

Третий не дослушал и брякнул:

– Третий рыбу солит. Как целого кита.

Мама засмеялась:

– У всех есть недостатки. Я вот лягушек боюсь.

– А папа – мышей, – опять брякнул третий.

– Не ври, – буркнул папа. – Это у меня в детстве было, а сейчас я если вижу мышь, то прохожу спокойно мимо.

– Только очень быстро, – хихикнул третий.

Папа, лежа на траве, закинул ногу на ногу и закурил сигарету. А я уставился на его кроссовки, которые стояли рядом на песке, и подумал лениво: где-то я их видел. А потом хмыкнул про себя. На папиных ногах я их и видел, где же еще? Но какая-то заноза в мыслях осталась.

– Как там, в Москве? – спросил папа. – Что новенького?

– Жара в Москве, – вздохнула мама. – Все застыло под солнцем. Только цены растут. И преступность.

– Чегой-то она? – удивился папа. – Не иначе потому, что я из Москвы уехал. Но ничего, вот вернусь…

– Ты сначала здесь разберись, – сказал Алешка. – У тебя под носом, между прочим, жулики осиное гнездо свили.

– Где? – папа привстал. – А ну покажи!

– В Мрачном доме. Они там какие-то кассетки печатают. Привидения развели. Клады ищут.

– А ты откуда знаешь?

Алешка прикусил язык. А я его выручил, для чего немного приврал:

– Все знают. Говорят, что первый хозяин этого дома что-то в нем запрятал. И никто найти не может.

– Вообще-то, – заметил папа, – правильно говорят. Я на работе кое-что об этом слышал.

– Рассказал бы, – попросила мама, зевая, – а я бы подремала под солнышком.

– Первый владелец Мрачного дома Громов, – начал папа свой задумчивый рассказ, – был главарем воровской торговой шайки. И когда его арестовали, он взял всю вину на себя и сообщников своих не выдал.

– Хоть и жулик, – прокомментировал Алешка, – но хорошо поступил.

Папа усмехнулся сердито:

– Да он о себе заботился. Если бы он признался, что они воровали вместе, ему бы гораздо дольше сидеть пришлось. Он вообще был очень хитрый и предусмотрительный. На всю свою банду он собирал всякие сведения и прятал их в своем доме.

– А зачем? – это я спросил.

– А затем. Он как рассчитывал? Выйдет из тюрьмы, и благодарные сообщники встретят его с распростертыми объятиями. Дадут много денег за то, что он их спас, устроят на хорошую работу, где можно и дальше воровать. А если они заупрямятся и ответят черной неблагодарностью, то можно припугнуть их документами из тайника…

– В железной коробочке, – машинально проговорился Алешка.

– А ты откуда знаешь? – удивился папа.

– Догадался, – сказал Алешка.

– Догадливый, – пробормотала мама сонным голосом. – По глазам видно.

– Вот поэтому он и предупредил своих сообщников: «Не смейте покупать мой дом». Он боялся, что при его достройке тайник может обнаружиться, и он останется без оружия против своих «друзей».

– А я все поняла, – сказала мама, переворачиваясь на живот. – Они купили этот дом, чтобы найти в нем тайник, да? Да небось в тайнике, он, кроме бумаг, и денежки припрятал.

– Припрятал, – подтвердил папа. – Да не простые, а золотые.

Алешка незаметно толкнул меня ногой. И я в самом деле этого не заметил, потому что он попал по папиной ноге.

– Ты чего толкаешься? – обиделся папа.

– Случайно, – извинился Алешка. – Меня слепень укусил. – И сразу же перевел разговор обратно: – А этот Грибков, он тоже из его соратников?

– В общем – да. Но он тогда мелочью был.

– А сейчас покрупнел? – спросил я.

– Покрупнел. Настоящий Грибок стал. Есть в природе такая плесень, которая разъедает и портит все хорошее. Так и этот Грибков, он никогда не занимался полезным для людей делом. Только вредил. Торговал погаными книгами, самодельной водкой, наркотиками. А потом вот за другое дело взялся. Тоже, я бы сказал, не очень полезное.

– А чего же эту плесень не выметут мокрой тряпкой? – спросила мама, как хорошая хозяйка.

– Это не так просто, – сказал папа. – Все должно быть по закону. Нужно собрать все факты его преступной деятельности, доказать и представить в суд. А то, что он занимается торговлей кассетами, – это еще не криминал. В стране сейчас…

– Знаем, – перебил грамотный Алешка. – Рыночный базар. Кто чем хочет торгует. По любой цене. А работать не хотят. И твой Грибок тоже…

Тут его папа перебил:

– Не беспокойся, Грибковым занимаются серьезные люди. Даже за границей.

– Он и там пакостит?

– Пока еще рано об этом говорить, – уклонился папа. – Но кое-какие следы уже удалось найти. И они тянутся вглубь. Еще в те времена, когда он воровал в одной команде с первым хозяином Мрачного дома.

Тут уж мы поняли, что молчать дальше нельзя. И я достал из кармана ржавый патрон и золотую монету.

– Та-а-к, – протянул папа с угрозой. – Что это значит?

– Кое-кто нашел тайник в Мрачном доме. И нам это случайно стало известно.

Тут мама проснулась:

– Я же говорила – не зря они вокруг этого дома вертятся.

Но папу слова о тайнике почему-то не встревожили. Он только вполголоса пробормотал: «Вот почему там свечкой пахло».

Откуда ему это известно, а? Я уж было открыл рот, чтобы задать этот коварный вопрос, но, взглянув на папу, понял: больше он ничего не скажет.

Ну и не надо. По Алешкиным глазам видно, что он тоже все понял.

Мы еще раз искупались, доели оладьи, допили какао и пошли домой.

По дороге нам встретилась ободранная машина, в которой уезжали подальше от Мрачного дома Витек и Игорек с радикулитом. Заднее сиденье в машине было разложено, и на нем громоздилась упакованная в коробки аппаратура.

Алешка проводил машину удовлетворенным смешком – ему удалось надолго прервать нехороший бизнес Грибкова, рассорив его команду. И по глазам братишки было видно, что и самому Грибкову вскоре несдобровать.

Глава X

ГОЛОВА В СУМКЕ

Папа зачем-то собрался в Москву. А мама обгорела на карьере. Мы намазали ей спину сметаной, уложили в постель и, проводив папу, поняли, что обстоятельства для подготовки операции «Бременские музыканты» складываются весьма благоприятно.

Алешка своими планами со мной особо не делился, использовал меня как подсобную силу. Но, судя по его действиям, готовилось, как сейчас везде говорят, грандиозное шоу.

Сначала он послал меня к тете Клаве за морковкой. Потом велел потихоньку от мамы отрезать из ее запасов кусок вареной колбасы и кусок сыра. Все это он измельчил и сложил в два пакета.

– Я пошел, – деловито сообщил он. – На репетицию. Ты за мамой приглядывай и обед приготовь.

Распорядился, командир!

Но я не обиделся, только назло сварил на обед овсянку под маминым устным руководством.

Алешки долго не было. Пришел он домой усталый, загадочный; наскоро пообедал, даже не обратив внимания на то, что он ест, и опять удрал. А вернулся, похоже, с новой идеей.

Он долго приглядывался к маминому гномику, брал его в руки, вертел во все стороны, а потом проворковал сладенько:

– Очаровательное сказочное существо, да, мам?

– Главное – очень доброе, – сказала мама, что-то начиная подозревать.

– А добро всегда должно бороться со злом, – сделал неожиданный вывод Алешка. – Ты мне это еще в первом классе говорила.

– По-моему, – сказала мама, как будто что-то припоминая, – когда я училась в первом классе, тебя еще на свете не было.

Алешка не стал уточнять, кто когда учился и что тогда говорил. Когда ему бывало очень надо, он умел не спорить со старшими.

Лешка присел к маме на раскладушку, а гномика посадил себе на колени.

– А давай его Ганей назовем.

– С чего бы это? – удивилась мама.

– А он очень на Пал-Данилычева сурка похож. Ты сама говорила.

– Алексей! – Голос мамы из больного и слабого стал вдруг твердым и железным, как кочерга. – Что ты задумал? Если обменять гномика на сурка, я против. Раз и навсегда.

– Ну что ты, мамочка! – Алешка сделал такие искренние круглые глаза, что мамины подозрения неизмеримо возросли. И чтобы ее успокоить, он снова посадил гномика на полку.

А мама привстала, забрала его с полки и сунула под подушку.

Алешка проводил его задумчивым взглядом и снова удрал до ужина.

А когда мы отправились спать на свой чердак, сообщил:

– Грибок никуда не уехал. Будет пока здесь жить, аппаратуру стеречь. Мне Пал Данилыч сказал. Ты за ним приглядывай.

– За Пал Данилычем?

– За Грибком. И все время ему чего-нибудь подбрасывай.

– Не понял, – признался я.

– Эти… – споткнулся Алешка на трудных понятиях. – Как их!.. А! Негативные эмоции.

– Где ж я их возьму?

Лешка, похоже, и сам не очень разобрался в терминологии. Но выход нашел:

– Мышку для него поймай. Лягушку живую на стол подкинь. Или в кровать.

Тут уж я по-настоящему обиделся.

– Я тебе не кот, чтобы мышей ловить. И не цапля.

Лешка вздохнул: мол, с кем приходится иметь дело, и сказал:

– Ладно, я для тебя у Бакса буду мышей отбирать. Он их все время Мурке с поля приносит. А уж лягушек сам лови. У меня и так забот хватает: Разбой капризничает, нечисто работает. Да и Бакс лаять не хочет. – Он отвернулся к стенке и уже сонно распорядился: – Завтра у тебя зуб разболится. В Москву поедешь.

– Есть, товарищ генерал! – буркнул я и тоже отвернулся к стенке. Однако в душе ему посочувствовал – научить кота лаять непростое дело.

На следующий день мама была уже снова на своих постах, как она говорит: кухарки, прачки, банщицы. Выздоровела.

– А ты чего такой кислый? – спросила она меня. – Перекупался?

– Зуб что-то побаливает.

– Ну-ка, покажи.

Я распахнул рот.

– Дырок нет, – сказала мама. – Чему там болеть? Перекупался.

У нее один летом диагноз.

А я почмокал, зашипел вроде как от боли и схватился рукой за щеку.

– Ну вот, – мама искренне огорчилась. – А я к чаю варенья успела наварить. Тетя Клава малины нам собрала.

– Варенье? – охнул я. И спросил с надеждой: – А сладкое помогает от зубной боли?

– Ты что! – вскричал вредный братец. – Еще хуже будет.

За завтраком я только и делал, что постанывал то ли от зубной боли, то ли от зависти. Варенье получилось отличное: душистое, ягодка к ягодке. И даже манная каша его не портила. По Алешке было видно. Он, как Буратино, наворачивал ее «пополам с малиновым вареньем».

Что ж, ради торжества справедливости приходится иногда и пострадать.

Мама дала мне денег на дорогу, а Лешка, обежав стороной участки, вынес мне ее большую хозяйственную сумку.

…Славку Земскова, моего одноклассника, я застал на рабочем месте. На летние каникулы он устроился подработать в маленький магазинчик, где торговали всякими смешными ужасами: отрезанными пальцами, носами и ушами, страшными масками, всякими штучками для фокусов и прочими «приколами».

Денег на их покупку у меня, конечно, не было. Стоили эти игрушки довольно дорого. Но я знал, что в Славкины обязанности входил тщательный просмотр поступающего товара и отбор брака. Ведь если покупателю попадется халтурно отрезанное ухо, которое он собирался подбросить в суп своему вредному сослуживцу, естественно, он будет недоволен. Точнее – они. Оба.

Бракованные изделия складывались в подсобку, откуда их потом отправляли на свалку.

Славка мне обрадовался, мы поговорили о наших одноклассниках: кто, где и как проводит каникулы, поделились своими проблемами, а потом я перешел к делу.

Я откровенно сказал ему, что завтра к нам на дачу приезжает толпа всяких гостей на мамины именины. И среди них есть такие личности, которые вполне заслуживают, чтобы их немного попугать.

– Поможешь? Я тебе все верну, в целости и сохранности.

– Это не обязательно, – отмахнулся Славка. – Выбрось их потом куда-нибудь. Только не на дорогу, сам понимаешь. Пошли, выберешь, что тебе понравится.

Мы зашли в подсобку, в углу которой стояли две большие коробки, прикрытые старыми газетами.

Славка отбросил их – и мне понравилось. Я едва не сел на пол от страха. Вот еще кого надо бы наказать. Того, кто с любовью и мастерством изготавливает такую пакость.

Славка, посмеиваясь над моим бледным лицом, помог мне отобрать все, что нужно, и уложить в сумку. И я плотно застегнул ее на «молнию». А Славка, провожая меня до дверей, давал мне профессиональные советы, как все эти прибамбасы получше использовать:

– Отрезанная голова, Дим, лучше всего смотрится, когда выкатывается из-под кровати. Она при этом еще глазами лупает. А черепом хорошо постучать в окошко, человек выглядывает: кто там? А там черепушка зубами лязгает. Вот эту штуку спрячь возле плиты. Она, когда чуть согреется, начинает выдавать душераздирающие стоны, будто привидение жалуется…

В электричке я пристроил сумку под сиденье (главное – не забыть ее там, а то в милицейскую сводку попадет) и… вдруг почувствовал, что у меня и в самом деле начинает ныть зуб. Вот к чему вранье приводит.

Я оперся щекой о ладонь и постарался задремать. По опыту знал, что иногда боль проходит во сне. Мне это почти удалось, как вдруг сзади, на смежном сиденье, послышался один знакомый до боли голос, а другой – совсем незнакомый.

Чуть скосив глаза, я убедился, что моя поездка приобретает опасный характер – за моей спиной сидели папа и, видимо, его сотрудник. Они тихонько обсуждали свои дела.

В первую секунду я был готов, позабыв про свою криминальную сумку, выскочить в тамбур и спрятаться в другом вагоне, а во вторую секунду любопытство победило страх.

И я настроил свои «локаторы» на их «волну». Слышно было просто безобразно, многое я не понимал, но переспрашивать, естественно, не решился.

– Мы сделали запрос, – говорил папа. – Выяснилось, что в свое время Грибков занимал какой-то пост в кинопрокате. Используя прежние связи, он заключал договоры на закупку за границей двух-трех хороших фильмов. Выезжал туда, а там находил какие-нибудь причины для расторжения договора…

– Понятно, – кивнул его собеседник. – А на эти деньги он закупал всякую дрянь по дешевке.

– Вот именно. Здесь он организовал подпольную кинофабрику, размножал кассеты и торговал ими через свои киоски в отдаленных от центра местах. Причем с большим размахом. Я просмотрел массу газет с объявлениями и убедился, что он почти всю область снабжает.

– Лицензии у него, конечно, нет. И налоги он, конечно, не платит.

– Конечно. Сейчас мы подготовились к завершающему этапу операции. Изъяли некоторую документацию, вычислили почти все его торговые точки, определили почти всех участников этой аферы. Осталось несколько мелочей, и можно будет арестовывать всю группу. Теперь уж Грибков от ответственности не уйдет. И, кстати, в документах, которые я обнаружил в тайнике, часто встречается его фамилия, он и тогда много дел натворил.

– Наблюдение за домом можно снимать? – спросил сотрудник. – Никуда он теперь не денется.

– Не денется, – согласился папа. – Вот только никак мне не удается изъять самое главное – его рабочую тетрадь. Он туда все свои сделки заносит, все расчеты с помощниками.

– При обыске найдем.

– Надеюсь…

Не все я понял. Но зато вспомнил, на кого был похож таинственный прихрамывающий призрак возле Мрачного дома и в подвале с аппаратурой.

Ну папочка и вправду хитрец! Вот куда делся наш фонарик, вот зачем он привез ночной бинокль. Только вот как он выбрался из хозблока через припертую дверь?

Впрочем, эти профессионалы, как призраки, могут даже сквозь стены проходить – не то что через хилые двери с палками.

Дальше разговор стал для меня совсем непонятен, да и наша станция приближалась.

Я прихватил сумку и, прижав руку к щеке, чтобы хоть как-то замаскировать свое лицо, вышел из вагона и пошел в конец поезда.

Едва он остановился, я спрыгнул на платформу, а с нее прямо в лесополосу и помчался узкой тропкой к поселку, цепляясь громоздкой сумкой за кусты и ветки деревьев. Важно было обогнать папу и не вызвать его подозрения.

Выскочив из леса, я увидел неподалеку какую-то старушку, собирающую в посадках то ли грибы, то ли пустые бутылки, а вдалеке – неторопливо прихрамывающего папу.

Я спрятал сумку в кустах и смело вышел на дорогу перед самым папиным носом.

– Ты откуда? – спросил папа. – Встречать пришел? А Лешка где?

– Я в Москву ездил, – сказал я. – Зуб ночью разболелся.

– Ну и как? Выдрали?

– Нет, даже лечить не стали. Врач сказал, это у меня на нервной почве.

– Еще бы, – кивнул папа. – Ночами-то по подвалам лазить. И отца клюшками запирать.

Я сделал вид, что его не понял.

– Какого отца? – изумился я.

– Твоего. И Лешкиного. Не прикидывайся.

И я не стал прикидываться. И спросил:

– А как ты выбрался?

Папа рассмеялся:

– Да меня там давно уже не было. Я раньше вас ушел.

Как просто, оказывается.

Нет, не так просто.

– Но я же видел тебя в окно. Ты спал, отвернувшись к стенке.

– Я просто свернул одеяло, будто под ним лежу, а на подушку вместо своей головы положил маминого гномика. Все ясно?

Ясно. Нам, конечно, с такими профессионалами тягаться трудно. И опасно.

– А в доме ты нас запер? Нарочно?

– Я ж не знал, что вы там, – оправдался папа. – А вообще, теперь от этого дома держитесь подальше. Хватит. Дело серьезное. И опасное.

Мы уже подходили к нашему поселку, и я поторопился спросить про все остальное:

– Пап, а кто там выл, а? Так страшно.

– Да никто там не выл. Это у них, когда они через микрофон синхронный текст гнали, иногда что-то там резонировало.

Да, все очень просто.

Глава XI

КРЮЧОК В СПИНЕ

Все сделал? – спросил меня Алешка.

Я кивнул.

– Покажи.

– В лесу спрятал. Попозже заберем. – И я рассказал о встрече с папой и о том, что ему почти все известно.

– Фигня, – отмахнулся Алешка. – Он нам не помешает. Операцию будем проводить днем.

– Не так эффективно, – поморщился я. – Ночью страшнее.

– Я знаю, – поморщился и Алешка. – Но у меня одно действующее лицо ночью работать отказывается.

– Это кто? Петюня?

– Васька. Он по ночам спит в своем курятнике.

– Леха, это уж очень круто. Лучше тигра на него натравить.

– Где я его возьму? – Алешка пожал плечами, как режиссер, которому приходится ставить грандиозный спектакль с плохими актерами.

А во время этого разговора происходил другой, о котором мы, к сожалению, не знали. И который поставил под угрозу не только всю задуманную операцию, но и нас самих.

Шустрая старушка, звеня пустыми бутылками в сумке, семенила по дороге в чистом поле по направлению к поселку Белозерский. Старушка поминутно озиралась, вздрагивала даже от вороньего карканья, на лице ее была удивительная смесь страха и глубочайшего интереса.

А навстречу старушке из поселка Белозерский выходил молодой участковый Ростовцев по делам своей нелегкой и хлопотливой службы.

В общем, как в задачке из учебника по математике: из пункта А в пункт В… И вот два курьерских поезда встретились в точке С.

Случайный прохожий, наблюдая эту встречу, мог бы услышать относимые полевым ветром старушкины слова:

– Вот такая сумка!.. Как я ее раскрыла – мать моя! Так и упала. И что ты думаешь? Вся полна, битком набита! Теперя три дня спать не буду – такая ужасть, такая страсть. Ты бежи туда скорее, пока она тама. И парень этот, он за ней непременно придет. Я ведь сразу за ним подглядывать начала, больно подозрительный. Прямо бандитский вид. Все озирается, глазами зыркает. Сумку под куст спрятал и веточку заломил. Стало быть, чтобы место заметить. Знать, обратно за ней придет. Я было сперва-то обрадовалась – думаю, вот повезло, небось порожними бутылками полна, такое богачество подвалило, отжикиваю «молнию» – а тама! Страсть и кошмарная жуть! Бежи туда скорее.

И участковый побежал… Доставая на бегу пистолет…

А дома у нас небольшое происшествие случилось. Мама и папа собрались в гости, на день рождения к дальним соседям. Мама надела свое любимое платье, единственное выходное, которое она взяла на дачу. А папа мягкую кожаную куртку – и они при всем параде вышли на крыльцо и торжественно сошли по нему, как важные гости на приеме.

Но только почему-то сзади них что-то застучало и упало. Это упала Алешкина удочка. Как потом выяснилось, в мамину юбку почему-то впился крючок. Наверное, его ветром отнесло.

– Стой спокойно, – сказал папа. – Сейчас я его отцеплю.

Но это оказалось не так просто. Материал у юбки был такой, что выковырять крючок никак не удавалось.

– Мы опаздываем, – нетерпеливо напомнила мама.

– Не говори под руку, – папа усердно и безуспешно сопел над крючком. – Когда они придут домой, – пригрозил он, – я эти крючки вгоню им в попы! Ничего не получается. Давай леску обрежем, а когда вернемся, попытаемся вытащить его в спокойной обстановке.

– Где ты ее возьмешь, эту спокойную обстановку? В нашей семье… Ладно, режь леску.

Папа шагнул в дом за ножницами, и за ним свалилась вторая удочка. Ее крючок впился ему в куртку прямо за спиной, между лопатками.

Мама не выдержала и засмеялась.

– Только без истерик, спокойно, – посоветовал папа. Он снял куртку и принес ножницы.

– Вот и все, – сказал он, обрезав лески на маме и на своей куртке. – Пошли скорей.

Но это было далеко не все. Мамин крючок никому беспокойства не доставлял. Он только иногда ее за ногу покусывал. А вот папин… Прямо не хочется рассказывать…

В общем, в обстановке веселья наш папа совершенно забыл, что в спинке его красивой легонькой курточки торчит рыболовный крючок, и его острое жало нахально высунулось наружу. Папа веселился вовсю, и, когда остановился у окна отдышаться от танцев, легкий ветерок прижал на мгновение большую штору к его спине. Этого оказалось достаточно.

Вновь загремела музыка, папа шагнул вперед…

Штора сорвалась вниз вместе с карнизом. Все это отчасти упало на папу и на хозяйку дома, которая собиралась пригласить его на танец. А отчасти грохнулось на столик с подарками новорожденной. А подарки были в основном хрустальные…

Как нам повезло, что родители, вернувшись из гостей, не застали нас дома.

Впрочем, не знаю, что было бы лучше. Потому что мы в это время тоже попались на крючок. Да еще как!

Участковый, подбегая к тому кусту, под которым шустрая бабулька обнаружила «страшную» находку, услышал жуткие жалостные стоны. (Это включилась та самая пищалка, которая начинает стонать от тепла – солнца в этот день было достаточно.)

Он рывком распахнул сумку. Из нее выкатилась на траву голова и захлопала глазами. Стоны прекратились.

Участковый поднялся на дрожащие ноги.

– Спокойно, – сказал он себе. – Ничего не трогать. Ждать. – И, оглядевшись, отошел немного в сторону и спрятался за другим кустом.

Тем временем мы провели очередную репетицию у Пал Данилыча во дворе и пошли за сумкой. Никаких помех мы не ждали, потому что знали – родители раньше позднего вечера не вернутся. У нас будет время и принести сумку со всякими конечностями, и надежно спрятать ее в глубине нашего чердака.

Мы беспечно шагали полем, весело обсуждая наши планы. И не подозревали, какая опасность нас ждет впереди.

Поле кончилось, началась лесополоса. Свистнула электричка. Я быстро отыскал приметный куст со сломанной веткой и…

– Стоп! – сказал я Лешке. – Кто-то нашел сумку. Голова выкатилась.

– А здорово похожа! – восхитился Алешка, будто каждый день любовался отрубленными головами. – Забираем поскорей – и домой. Пока милиция не прибежала.

А она уже была здесь.

Мы услышали за спиной грозный окрик:

– Стоять! Руки за голову! – и из-под куста во весь рост поднялась грозная фигура правосудия в лице нашего молодого участкового.

Похоже, и он, увидав нас, прибалдел не меньше.

– Это вы? – спросил участковый, когда к нему вернулся дар речи.

– Ага, – согласились мы. Чего тут отпираться?

– За что вы его? – участковый опустил пистолет и кивнул на лежащую в траве голову.

Я понял его вопрос буквально и честно ответил:

– Задаром. Потом на помойку выкинем.

Участковый схватился за голову:

– Как вам не стыдно! Ведь ваш отец – полковник милиции!

Тут вдруг возмутился Алешка:

– А что вы на нас кричите? Мы ведь это все, – он показал на голову и сумку, – мы ведь это не украли. Нам это даром дали. Чтоб мы потом это все выкинули на помойку.

Участковый сел на землю и еще крепче обхватил голову руками:

– Кто вам это дал? Вы что вообще говорите?

Тут до меня наконец-то дошло. И я сказал:

– А что вы так волнуетесь? Это ведь игрушки.

– Ничего себе игрушки! – простонал участковый. – Два расчлененных трупа на моей территории! И кто замешан? Дети полковника милиции! Начальника отдела МВД!

Тогда Алешка подошел к нему, погладил его по голове и сказал:

– Успокойтесь, товарищ лейтенант. Возьмите себя в руки.

– Зачем? – тупо спросил участковый. – Вы задержаны.

Я не стал ничего говорить, поднял голову с земли и протянул участковому:

– Это муляж, – объяснил я. – Игрушка.

– Не прикасайся ко мне этой гадостью! – вскрикнул милиционер, после чего его взгляд стал сначала осмысленным, а потом каким-то радостно-облегченным. – Это не настоящая голова? – спросил он с надеждой.

– Тут все ненастоящее, – успокоил его я. – У нас завтра гости, мы решили над ними подшутить. И я привез это из Москвы. Понятно, нет?

– Господи! – Участковый чуть не заплакал от счастья. – А ваши родители? Они как? Вы ведь им каждый день устраиваете такие сюрпризы, да? Они у вас все поседели, наверное?

– Да нет, – улыбнулся Алешка. – Они уже давно привыкли. Мама даже лягушек перестала бояться.

– Ребята! – Участковый вскочил на ноги, засунул пистолет в кобуру и поправил фуражку. – Ребята! Об этом дурацком инциденте никому ни слова! Обещаете?

Почему бы и нет?

– А дайте-ка посмотреть. Интересно ведь.

Участковый с увлечением копался в сумке, все рассматривая, расспрашивая, а потом попросил:

– Ребята, вы мне вот этот мизинчик не подарите, а? У нашего начальника скоро день рождения, я ему этот пальчик в бокал с пивом подброшу, а? А потом всем расскажу.

Мы переглянулись. Надо поторговаться, нельзя такой случай упускать.

– Пострелять дадите? – спросил Алешка.

– Сто раз! – Участковый прижал руку к груди. – У нас на следующей неделе учения. Приходите в тир, я вам целую коробку патронов дам. Идет?

– Идет.

И участковый обрадованно сунул мизинец в нагрудный карман:

– Все будет путем!

Потом он бережно опустил голову в сумку, застегнул «молнию» и помечтал:

– Посмотреть бы на ваших гостей!

– Может, получится, – загадочно улыбнулся Алешка.

Участковый взял сумку в руки и сказал, что проводит нас до самого дома.

– До дома не надо, – запротестовал я. – Для папы это тоже сюрприз.

– Понял! – засмеялся милиционер. – Счастливые у вас родители!

Это как сказать. Вы лучше у них спросите.

Счастливые родители пришли поздно вечером, разгневанные и полные справедливого желания осуществить возмездие.

Папа потряс нашу лестницу и закричал:

– Вылезайте на расправу! О черт! Как колется!

Алешка высунулся в окошко и крикнул в ответ:

– Сами виноваты! Нужно под ноги смотреть! – Он еще не знал, в чем дело, но уже занял боевую позицию.

А я на всякий случай добавил, высунув и свою голову:

– Мы же не знали!

– Вы никогда ничего не знаете, – сказала мама, прямо во дворе снимая юбку. – Если к утру вы не выдернете из нее свой крючок, я приму свои меры.

– А какие? – спросил Алешка.

– Поторгуйся мне, – пригрозил папа и бросил ему куртку. – Вытащишь – прощу!

Мы поняли, в чем дело, и искренне удивились: какие пустяки. Стоит из-за них орать на весь поселок.

– Ма, – сказал Алешка. – Давай иголку! Па, давай фонарик!

– И что будет? – осторожно спросил папа.

– Все будет путем, – процитировали мы своего участкового.

Нам долго не спалось. День выдался очень насыщенным всякими событиями. А впереди их было еще больше.

– Слушай, – сказал я Алешке. – Может, ну его, этого Грибка. Все равно его скоро арестуют. И посадят.

Алешка помолчал, не торопясь с ответом. Он вообще стал за последнее время очень рассудительным. Если раньше он в любой ситуации, не раздумывая, принимал мгновенное решение, то теперь нудил и нудил с ответом. Я помню, в прошлом году на вопрос мамы: «Алеша, что ты будешь пить – чай или кофе?» – он резко, быстро и категорично ответил: «Да!» А теперь на этот вопрос он задал бы еще десять своих вопросов и только потом, все взвесив, осторожно дал бы ответ. И то – какой-нибудь уклончивый.

Вот и сейчас он вздохнул и начал издалека, философски:

– Дим, вот если бы я тебя все время обманывал, а потом мама, узнав об этом, дала бы мне подзатыльник? Ты был бы рад?

– Я бы тебе еще добавил, – сказал я искренне. – И вообще с тобой перестал бы общаться.

– Вот видишь! Зло должно быть наказано, так папа всегда говорит.

– Милиция его накажет.

– А за что, Дим?

– А за то, что он детям вредил? Дураков из них делал, его накажут?

Я промолчал.

– Помнишь, он так и сказал: ничего, наши детки все сожрут. Я ему этого не прощу. Я в одной книге прочитал, что зло должно быть наказано… Вот слово это забыл. Ну, в общем, какое зло сделал, такое и наказание должно быть. По полной программе.

– Мама говорит, что ты идеалист.

– Это плохо? – спросил Алешка.

– Это еще хуже, чем романтик.

– А кому хуже? Я не хочу так жить, чтоб от меня было кому-нибудь хуже. Кроме врагов, конечно. А если плохим людям делаешь плохо, значит, хорошим людям от этого хорошо. Верно?

Он не идеалист, подумал я, точно не зная, что это такое. Но он маленький философ. И большой борец за справедливость.

Глава XII

НАХОДКА В ПЕЩЕРЕ

В доме настал мир. Крючки мы вытащили. Удочки убрали подальше от дома, поставили их под березы. Мама спрятала свое любимое выходное платье в чемодан и туда же убрала папину куртку. Чтобы больше не рисковать праздничной одеждой.

Лешка все время пропадал у Пал Данилыча, дрессировал его животных и даже хвалился, что научился не только запрягать в телегу его Маруську, но и ездить на ней верхом.

А поскольку сторожка находилась сравнительно недалеко от Мрачного дома, он не упускал возможности приглядывать за Грибковым.

– Знаешь, Дим, – как-то сказал Лешка мне по секрету. – Этот Грибков, кажется, начинает подозревать, что плохо его дело.

– Еще бы! После таких сюрпризов.

– Ты не смейся. Как бы он не удрал раньше времени. Или еще чего-нибудь не придумал.

– Ну и что?

– Нужно к нему агента приставить. Постоянного.

– Петуха Ваську, что ли? Он боевой.

Но в душе я согласился с младшим братом. Мы этому Грибку уже примелькались.

– Васька мне для другого дела нужен, – серьезно сказал Алешка. – Ты Петюню уговори, он шустрый. И малозаметный. Отлови его и уговори.

Отлови… Легче дикого мустанга в бескрайних прериях отловить, чем этого малозаметного Петюню.

И я отправился на поиски Петюни. И я нашел его. Он неторопливо шагал от наших дальних соседей и нес за пазухой килограмма два зеленых ворованных яблок. Одно из них он грыз на ходу, отчаянно морщась.

– Петюня, – сказал я. – Тебе все равно делать нечего…

– Не скажи, – протянул он. И по его тону было ясно, что не все он сады и огороды облазил и не все собачьи хвосты оттоптал.

В общем, торговались мы долго, Петюня хорошо разбирался в принципах рыночной экономики. Но тогда я сказал:

– Вот что, мой юный друг. Или ты будешь работать даром, или твой батя сегодня же узнает о твоих набегах на чужие сады и огороды.

И в доказательство я перечислил все его подвиги, которые мы разглядели в ночной бинокль.

Петюня разинул рот. Такого он не ожидал.

– Ладно. – В знак согласия он достал из-за пазухи яблоко и протянул мне. В соучастники заманивает. – Послежу.

– Нашу дачу знаешь?

– Сарай с палаткой? – небрежно уточнил Петюня, словно сам жил в трехэтажном особняке.

– Как что-нибудь узнаешь – сразу доложишь.

– А если никого во дворе у вас не будет?

Я задумался, а Петюня подсказал:

– Что-нибудь в окошко брошу.

– Только не кирпич.

На том мы и расстались.

Но ненадолго.

Только мы сели ужинать, как в стену нашего хозблока что-то грохнуло. Хорошо не в окно. Я выглянул. И тут грохнуло второй раз. Зеленым помидором мне в лоб.

На улице, за забором, стоял Петюня и готовил к броску третью гранату.

– Скорей! – заорал он. – Удирает!

– Мы щас! – Алешка вскочил из-за стола. – Мы на минутку!

– Сидеть! – скомандовала мама, как инструктор овчарке. – Доесть! Сказать: спасибо, мамочка!

Сели, доели, сказали спасибо. А хозблок сотрясался от обстрела.

Выскочили на улицу, помчались к Мрачному дому. Петюня по дороге, роняя неистраченные помидоры, рассказал, что Грибок погрузил в машину оставшуюся аппаратуру в коробках и уехал.

– Куда? – спросил я на бегу.

– Туда! – Петюня махнул рукой в сторону карьера.

– Когда?

– Только что! Я сразу к вам побежал, а вы все жрете и жрете!

К нам он побежал. Сразу. А помидоры где успел набрать?

Мы остановились возле Мрачного дома. Никаких особенных следов поспешного отъезда не обнаружили. Ворота не заперты, окна распахнуты. Значит, скоро вернется. И поехал куда-то недалеко.

– Он аппаратуру повез прятать, – догадался Алешка. – На всякий случай. Следы заметает.

– Вон он! – заорал Петюня. – Возвращается.

Мы отошли в сторонку и начали спокойно разговаривать. Что нам, и поговорить нельзя?

Грибков ехал со стороны карьера. Загнал машину в ворота и запер их. А машину запирать не стал, ушел в дом.

– Я щас! – И сообразительный Петюня шмыгнул в калитку, подбежал к машине и глянул внутрь через ветровое стекло.

– Машина пустая, – доложил он, вернувшись.

Все ясно.

– Так, – сказал Алешка. – Петюня – свободен! Дима, жди меня здесь.

У меня завалялась в карманах какая-то мелочь, оставшаяся от наших поездок, и я хотел отдать ее Петюне – заработал честно.

– Не, – решительно отказался Петюня. – Не надо. Я же хотел вам помочь. И еще помогу – только скажите. – И ушел по своим разбойным делам.

Алешка вернулся не один. Рядом с ним деловито трусил Разбой. В ошейнике из Алешкиного гольфа.

– Поводок нужен, – сказал мой брат. – Снимай ремень.

Он пристегнул ремень к носку и тихо зашел вместе с Разбоем в калитку.

– Нюхай, Разбой, – чуть слышно доносилось до меня. – След, Разбой, след!

Разбой все прекрасно понял. Он обнюхал заднее колесо машины, поднял на него лапу и, уткнув нос в землю, неспешно выбежал за калитку и направился в поле.

По дороге Разбой начал набирать скорость. Мы едва поспевали за ним. «Пограничники со служебной собакой преследуют нарушителя». Один пограничник без носка, а другой придерживает спадающие брюки.

Разбой чесал прямо к карьеру. Так уверенно, будто ездил туда вместе с Грибковым. Спустившись немного по серпантину, он остановился и заплясал на месте. Неужели след потерял? – И чего? – спросил его Алешка.

Разбой в ответ радостно залаял на заросли кустов, раскинувшиеся вдоль дороги по обрывистому склону карьера.

– Там пещера была, – раздался сзади голос третьего пограничника – Петюни. И когда он нас догнал, малозаметный? – Из нее песок брали, а потом забросили.

И я тоже вспомнил, Пал Данилыч говорил: в этом месте какой-то особый песок был, для кладки печей очень подходящий. А когда по всей округе печки сложили, про пещеру забыли, и она заросла кустарником.

– Пускай собаку, – сказал я.

Алешка снял с шеи Разбоя свой носок и мой пояс, и пес резво нырнул в кусты, не переставая лаять.

Мы – за ним. И точно, за кустами была дырка в откосе и что-то вроде песчаной пещеры, небольшой, но вместительной. Там, на полиэтиленовой подстилке, стояли несколько коробок. Мы открыли самую ближнюю. Сверху в ней лежала черная тетрадь, а снизу пульт и связка микрофонов.

Тетрадку мы забрали сразу, я сунул ее за пояс, под рубашку. А вот это все куда девать? Из этого хороший сюрприз может получиться. Но не домой же тащить?

– Петюня, – спросил я, – ты все знаешь…

Петюня не только малозаметный, но и очень сообразительный оказался. Даже не дал мне вопрос до конца сформулировать.

– У Гребенкиных все лето дача пустая, они не живут в ней. А сарай – незапертый. Я там добычу складываю.

Добытчик. Ягодный воришка. Но надо сказать, что все наши дачники прекрасно знали про Петюнино пристрастие, и никто на него не обижался – клубники, что ли, мальчонке жалко?

– Пошли посмотрим, – решили мы.

Сарай у Гребенкиных нам подошел. Вместительный и сухой. А главное – их участок с самого края поселка, близко к дороге. Так что всю работу можно проделать конспиративно, скрытно от посторонних глаз. Все-таки – аппаратура, дорогая вещь.

– Вы себе, что ли, заберете? – спросил Петюня.

– Ты что! – возмутился Алешка. – Это же вещественные доказательства. Их же потом конфисковывать будут.

Петюня таких мудреных слов, конечно, не знал, но, ориентируясь на Алешкин тон, суть вопроса понял.

– А я их стеречь буду, – пообещал он. – Эти ваши доказательства. Вместе со своими. – И он показал в уголке свою добычу: треснувшая миска с клубникой, два жиденьких хвоста морковки и горка зеленых, кислых даже на взгляд яблок.

Ну и команда у нас образовалась! С криминальными наклонностями.

Однако пока совсем не стемнело, надо подготовиться к транспортировке аппаратуры. На чем? Вот вопрос. Не просить же у Грибкова его машину. И тут выяснилось, что Алешка и это продумал. Я, правда, не сразу его понял.

– Дим, ты косить умеешь?

– Умею, – сказал я. – С больным зубом разве не здорово закосил?

– Траву косить! Косой.

– Умею. Только никогда не пробовал.

– Сейчас запрягаем Маруську и едем в поле за травой для кроликов. Пал Данилыч рад будет.

– Да? – Я чуть не заорал от возмущения. – Воду таскай, огород поливай, карасей жарь, за жуликами бегай! Еще и сено коси! Хватит!

Но Лешка довольно спокойно меня выслушал.

– Сено, Дим, не косят. Его едят. Коровы. А телега нам нужна для перевозки вещественных доказательств. Дошло?

Дошло. Так бы и сказал.

Мы оставили Петюню в сарае и пошли к сторожу. Алешка запряг лошадь, мы положили в телегу косу и поехали в поле.

– Давай, – сказал Лешка, – коси, а я буду в телегу укладывать.

Я взял косу. Примерился, взмахнул. Она ткнулась носком в землю и застряла.

– На пятку налегай, – посоветовал Алешка.

Я обернулся, посмотрел:

– На какую? Правую или левую?

– Чудак, – засмеялся Алешка. – Не на свою пятку, а у косы.

Знать бы, где у нее пятка.

Но постепенно дело наладилось. Мне даже понравилось.

– Хватит, – сказал Алешка, укладывая в телегу последнюю охапку травы.

Я обернулся: ничего получилось. Не очень, правда, ровно. Будто стадо голодных динозавров ее грызло. Очень торопливо.

Алешка взял вожжи, я плюхнулся в телегу. Трава была влажная и очень приятно пахла полевой свежестью.

Подогнав лошадь прямо к пещере, мы перетаскали довольно тяжелые коробки в телегу.

– Но, милая! – прикрикнул Алешка и чмокнул губами.

Маруська послушно взмахнула хвостом, тряхнула гривой и не спеша зачвакала копытами по дороге.

Упрятав аппаратуру в сарай и укрыв ее пленкой, мы сдали Пал Данилычу лошадь и траву и пошли домой.

Свечерело. Кончился день. Настроение было приятное. А впереди нас ждало еще одно удовольствие.

Родители не спали. Папа что-то писал, мама что-то читала. И оба делали вид, что безумно нас дожидаются.

– Это кто же к нам пришел? – Папа закрыл блокнот и прищурился на нас, делая вид, что не узнает. – Что за молодые люди? Где-то я их когда-то видел, не припомню никак.

– Потому что очень давно, – сказала мама, захлопывая книгу. – Ты уже забыл, как выглядят собственные дети.

– Это мои дети? – ахнул папа. – Как они быстро растут!

– Только умнеют медленно, – подхватила мама. – Пейте чай – и спать. Как твой зуб, Дима? А почему ты в одном носке, Алексей?

– В кармане забыл, – буркнул Алешка, вытаскивая носок. – А чего его надевать, все равно сейчас раздеваться.

– Логично, – согласился папа. – А я сегодня лягу одетым. Утром ведь все равно одеваться надо.

Хитрит папочка, опять куда-то ночью собрался. И я знаю – куда. Черную тетрадь искать.

Сейчас мы ему отомстим за его шуточки. И я достал тетрадь из-за пазухи.

– Ой, папочка, – сказал я хитрым голосом. – Это не ты потерял? На крыльце валялась.

– Что это? – Папа взял тетрадь, пролистнул страницу, другую, углубился в чтение, обо всем забыл.

Даже мама забеспокоилась:

– Что это вы ему подсунули? Кроссворды?

– Сейчас, сейчас, – пробормотал папа, не отрывая глаз от записей.

– Сейчас…

Наконец он опомнился.

– Где вы ее взяли? – спросил папа и посмотрел на нас.

Ну не врать же родному отцу прямо в глаза. И мы сказали правду:

– В пещере.

– А пещера, конечно, на дне моря? – усмехнулся папа. – По глазам вижу.

Интересные они люди, эти наши родители. Соврешь – поверят, правду скажешь – сомневаются.

– И как же вы до этого моря добрались?

– На лошади.

– Верхом?

– В телеге.

– Да… По морю… В телеге… На лошади… Ты что-нибудь понимаешь? – Папа повернулся к маме.

– Врут, как всегда, – спокойно сказала мама. – По глазам видно. – И спросила Алешку: – Как носок оказался в кармане?

– Торопился очень.

– Кто? Носок? Куда?

Алешка добросовестно отвечал, пытаясь объяснить:

– Он ошейником был.

– В кармане?

– На шее. – Алешка не терял терпения.

Мама пока – тоже.

– Ты не знаешь, что носки носят на ногах, а не на шее?

– Это не у меня, – сказал Алешка. – У Разбоя.

– Кто такой Разбой?

– Собака.

– Собаки носки не носят… Ты что-нибудь понимаешь? – теперь мама повернулась к папе.

– Врут, как всегда, – папа пожал плечами. – Но довольно изобретательно. Ничего мы от них не узнаем.

– Идите спать, – распорядилась мама. – С носками на шее.

А папа сказал нам вслед:

– За тетрадь – спасибо.

Глава XIII

ОПЕРАЦИЯ «БРЕМЕНСКИЕ МУЗЫКАНТЫ»

Мы сидели во дворе у Пал Данилыча. Алешка показывал мне результаты упорной дрессировки.

Разбой и Бакс, как самые сообразительные, исполняли главные роли. Они сидели перед Алешкой, напряженно ожидая команды, не сводя с него преданных и умных глаз.

– Ап! – скомандовал Алешка, как укротитель в цирке.

Разбой сорвался с места, подлетел к окну сторожки и поднялся на задние лапы, опершись передними на подоконник.

– Ап! – снова прозвучала команда.

Теперь сорвался с места Бакс, взбежал по спине Разбоя и сел на его голове торчком на задние лапы.

– Ап! Голос!

Разбой и Бакс одновременно залаяли и взвыли кошачьим воем. Из сторожки, как бы в ответ, послышался вскрик Пал Данилыча:

– Тьфу на вас! Пошли вон!

Артисты «рассыпали пирамиду» и бросились к Алешке за вознаграждением в виде ласковых слов и кусочков сыра.

– Высший хай, как говорит продавец Васек, – похвалил я дрессировщика. – И совершенно не поймешь, кто из них лает, а кто воет.

– Так и задумано, – не стал скромничать Алешка.

– А Ганя? Готов?

– Смотри. – Алешка повернулся к ящику, где спал сурок, и торжественно провозгласил:

– Морковка, сэр!

Ганя тут же высунул мордочку наружу, поморгал, вылез, встал на задние лапы и, отдавая на ходу честь, важно переваливаясь, пошел к Алешке.

Получив морковку, он присвистнул, повернулся «налево кругом» и зашагал в свой ящик.

– Леха, – сказал я с сомнением, – если все получится, Грибок может свихнуться от страха.

– Он и так ненормальный. Нормальные люди такими вещами не занимаются. Ты мне только помоги папину шляпу незаметно стащить. А гномика я сам раздену. Бейсболку для Бакса мне Петюня обещал.

– Значит, все готово?

– С «Бременскими музыкантами» готово. А вот как нам голову в дом закатить? И петуха пристроить?

– Нужно будет отвлечь Грибкова. Чтобы он вылетел из дома и не захлопнул дверь. А я туда просочусь со всеми прибамбасами.

– Кажется, придумал, – почти сразу сказал Алешка.

– Что это? – спросила с испугом мама, показывая на полку.

– Ганя, – ответил Алешка.

– Какая Ганя?

На полке действительно стояло что-то, очень похожее на сурка Ганю. Это был мамин безымянный гномик. Раздетый почти догола. С него были сняты остроконечная шляпа с полями, кафтан с пуговицами, бархатные штаны. Остались только на ногах полосатые чулки и башмаки с пряжками.

– Алексей! Что ты с ним натворил?

– Ничего он не натворил, – вступился я за брата. – Он его просто раздел.

– Зачем?

– Ты же сама все время говорила, что гномику уже пять лет, а одежду ему ни разу не стирали. В ней – вековая пыль. Вот Алешка и решил сделать тебе приятное, постирать ему шляпу и кафтан. Плохо, что ли?

Мама немного успокоилась, но в глазах ее еще не растаяло недоверие.

– Лешка? Сделать приятное? Постирать? Что – то подозрительно!

А папа, который опять собирался в Москву по своим секретным служебным делам, сказал:

– Может, ты и мне джинсы простирнешь? И наволочку, а? По глазам вижу – хочется.

А я в Алешкиных глазах видел совсем другое желание: поскорее удрать из дома, пока мама про пододеяльники не вспомнила. И он дипломатично вывернулся:

– Ладно. Как-нибудь. Когда освобожусь. Так и быть. – И выскользнул за дверь.

А мама фыркнула и сказала папе:

– Видал? Когда освободится… Не иначе как к зимним каникулам. А ты куда? – это уже ко мне был вопрос.

– Туда, – неожиданно для себя ответил я.

– А… – кивнула мама. – Ну-ну. – И стала помогать папе искать его летнюю шляпу.

По всем признакам, папина группа вот-вот должна была принять меры к гражданину Грибкову, который своей противоправной деятельностью, как вредная плесень, разъедал неокрепшую экономику страны и неокрепшую психику ее юных граждан.

Так что время для проведения нашей операции под кодовым названием «Бременские музыканты» настало.

Алешка объявил «готовность номер один». И наши силы скрытно сосредоточились возле Мрачного дома. Мы с Петюней и сумкой залегли в овраге. Алешка со своей звериной командой дислоцировался во дворе Пал Данилыча.

Операция была рассчитана на три этапа. На первом этапе я должен был незаметно проникнуть в дом Грибкова. Здесь главная роль принадлежала малозаметному, но очень шустрому Петюне.

Денек выдался подходящий: на горизонте собиралась черная грозовая туча. Она росла, набухала, приближалась, посверкивая пока еще беззвучными молниями.

Все затихло в окрестностях, даже птицы примолкли. Только у тети Клавы истошно кудахтала курица, будто снесла не простое яичко, а золотое.

Я вздохнул, подавляя волнение, и сказал Петюне:

– Давай!

Петюня рванулся из оврага, как отважный боец в атаку, – только пятки засверкали. Он влетел в калитку и нахально уселся в иномарку Грибкова, который ее никогда не запирал.

Грибков в это время грустно пил пиво в холле, среди своей невзрачной мебели и размышлял о своих неважных делах. Да и было о чем задуматься. Соратники покинули его, причем забрав часть аппаратуры. А таких специалистов не скоро найдешь. К тому же налоговая полиция прикрыла несколько торговых точек, начнет теперь докапываться. Словом, тучи над головой сгущаются, как бы не грянул гром вместе с молнией…

Тяжкие размышления «бизнесмена» прервал долгий и пронзительный гудок его машины во дворе. Грибков вскочил, выглянул в окно и бросился на улицу…

Какая наглость! В его шикарной машине, за рулем, сидел какой-то наглый пацаненок лет шести, вертел баранку, сигналил и фырчал изо всех сил, изображая гонку по «Формуле-1».

Грибков, ни слова не говоря, распахнул дверцу и, вытащив пацана за шиворот наружу, изловчился дать ему хорошего пинка.

Но не тот был пацан! Петюня ловко вывернулся, и Грибков изо всех сил вмазал ногой по крылу любимой машины. И взвыл так, будто сработала сигнализация.

Пока Грибков, держась руками за ногу, припрыгивал на месте и ругался, Петюня оказался за забором в полной безопасности. Догнать его этот толстый дядька, да еще на одной ноге, – и не мечтай.

Я же за время этой бурной драматической сцены успел пробраться в холл со своей сумкой и спрятаться под кровать, сунув предварительно под подушку ту самую жалобную «стоналку», которая срабатывала от тепла.

Первый этап операции был благополучно завершен. Правда, под кроватью было не очень комфортно и очень пыльно, но, как говорится, искусство требует жертв. Представление продолжается. Ужастик выходит на манеж.

Рассерженный и еще больше расстроенный, Грибков вернулся в дом, потер ушибленную ногу, погрозил в окошко кулаком и снова взялся за пивную банку. А что ему оставалось?

Он пил пиво и время от времени поглядывал во двор. Нахальный пацан удрал и больше не появлялся. Грибков немного успокоился, и мысли его приняли более оптимистичный оттенок. Ничего, дело еще можно поправить. Деньжат он зашиб много, аппаратура спрятана надежно. Пройдет время, все успокоится, он найдет новых специалистов по видеотехнике, хорошего переводчика и…

Тут его мысли прервал приближающийся раскат грома. Туча наползала неудержимо. Заглотила солнце, как Лиса Колобка. В холле немного потемнело. Что ж, гроза – это хорошая декорация для нашего представления…

Да, размышлял Грибков, все не так уж плохо, наладится со временем. А помещение, конечно, придется подыскать другое. Этот мрачный дом и ему действует на нервы. Что-то тут все-таки нечисто. Недаром, видно, висит на нем проклятие Громова. Где-то он теперь? Поговаривали, что давно слинял за рубеж…

Тут его мысли опять прервались. На этот раз звонким мальчишеским криком неподалеку. Совершенно глупым и бессмысленным. Но очень громким:

– Морковка, сэр!

И тут вдруг под кроватью, словно в ответ на этот крик, послышался шорох. Затем негромкая возня. Грибков обернулся и разинул рот. Пивная банка выпала из его дрогнувшей руки…

Из-под кровати вышел сказочный гном в остроконечной шляпе с полями, в зеленом камзоле с блестящими пуговицами и в бархатных штанах. Во рту у гнома лихо торчала незажженная сигарета. Будто он выбрался из своей сказки, чтобы прикурить у Грибкова.

Гномик невозмутимо отдал ошалевшему Грибкову честь, деловито промаршировал, мягко топая босыми ножками, через весь холл и исчез за дверью.

Не закрывая рта, Грибков потряс головой, а потом прошептал:

– Глюки! Насмотрелся ужастиков…

И схватился за новую банку пива, как оказавшийся за бортом в океане хватается за спасательный круг.

Но это ему не помогло. Едва он сделал несколько нервных жадных глотков… Едва затихло в его горле пивное бульканье… Едва пробежал по небу и исчез вдали раскат грома, как наступившую тишину нарушил жалобный стон. И из-под той же кровати выкатилась человеческая голова, улыбнулась ему и приветливо хлопнула глупыми глазами.

Грибков тоже улыбнулся, хлопнул глазами и сказал раздельно:

– Этого. Не может. Быть. – Помолчал и добавил: – Кыш!

– Ап! – раздалось в ответ. – Голос!

Распахнулось окно, и в нем, на фоне грозовой тучи, появилась собачья морда в соломенной шляпе, на которой сидел мордастый кот в великоватой ему бейсболке. Собака мяукнула, кот тявкнул.

Грибков взвыл. И бросился вон.

Вот и второй этап закончился успешно. А вместо аплодисментов послышалось хлопанье петушиных крыльев. Потому что начался третий этап. Третье отделение представления…

Выбежав во двор, творец и любитель ужастиков мечтал только об одном: скорее в машину – и подальше от этих лающих гномов и мяукающих голов.

Грибков рванул дверцу, а из машины, словно направленный взрыв, вылетел на него взбешенный петух Василий.

«Это было прошлым летом, в середине января…»

Грибков развернулся и, прикрывая затылок руками, помчался к калитке.

Раздался удар грома, и перед калиткой остановились две черные машины. Финальная сцена.

Из машин вышли деловитые и спокойные люди в штатском. И столько в них было уверенности и строгости, что даже петух Васька это понял. Он оставил свою жертву, победно прокукарекал и метнулся на всякий случай за угол дома, откуда наблюдал за дальнейшими событиями боковым взглядом.

Один из приехавших, видимо, старший опергруппы, спросил налетевшего на него в калитке Грибкова:

– Гражданин Грибков?

– Не-а, – улыбнулся Грибков. – Я маленький гномик. – И он показал двумя пальцами: – Вот такой, – и отдал честь.

– Симулирует сумасшествие, – понимающе кивнул другой оперативник.

– Там, – Грибков махнул дрожащей рукой за спину, – там – нечистая сила!

– И мертвые с косами стоят, – насмешливо подхватил оперативник.

– Стоят! – закивал головой бедный Грибков. – И голова под кроватью…

– Говорящая.

– Ага. Смеется. Подмигивает. А морда глупая.

Старший опергруппы обернулся к машине и крикнул:

– Семенов! Подойди-ка!

Судя по всему, Семенов был врач. Он вышел из машины с чемоданчиком и в белом халате. Подошел к Грибкову, взял его за руку, потрогал веки и сказал старшему:

– На симуляцию не похоже. Скорее всего – сильное нервное потрясение.

– Ужастиков насмотрелся, – уточнил незаметно подошедший Алешка.

– Очень возможно, – согласился доктор.

Я тем временем оттащил в сторонку свою сумку с «театральным реквизитом».

Доктор прямо на улице сделал Грибкову укол и сказал:

– Сейчас все будет в норме.

Тут из второй машины вышел еще один человек – наш прихрамывающий папа. Похоже, увидев нас с Алешкой, он сразу сообразил, что к чему, грозно глянул на нас и сказал:

– Живо домой. Сейчас гроза начнется.

И мы поняли по его глазам, что главная гроза нас ждет дома.

А туча уже закрыла полнеба и нависла над нашим дачным поселком, но все не решалась хлынуть дождем, а только гремела громом и сверкала молниями.

– Пройдемте в дом, гражданин Грибков, – сказал старший.

– Только вместе с вами!

– Конечно, с нами, – согласился оперативник. – Вот постановление на ваш арест и обыск в вашем доме.

– Ищите! – воскликнул с чуть заметным торжеством в голосе Грибков. – Все, что найдете, ваше! – Похоже, он начал приходить в себя. Судя по его нахальству.

Все прошли в дом. А нам и на улице, под окном, было неплохо. Слышно, во всяком случае, очень хорошо.

Грибков держался нагло. И на все вопросы отвечал однообразно:

– Все ваши обвинения, граждане следователи, голословны. Как же я мог организовать производство видеопродукции, не имея для этого необходимой аппаратуры?

– Мы произведем обыск и…

Грибков нахально прервал милиционера:

– Производите! Но имейте в виду: если вы ничего не найдете, вам придется лично извиниться передо мной – это во-первых. И оправдываться перед начальством – это во-вторых! Потому что я не оставлю ваше самоуправство без последствий! Буду жаловаться!

– Приступайте, товарищи, – распорядился старший.

Долгое время мы ничего интересного не слышали. Так, какие-то звуки, неясные голоса и возмущенные вздохи Грибкова.

А потом он сказал:

– Ну вот! Я жду извинений.

– Товарищ майор, – раздался голос, – в доме есть подвал. Его тоже нужно осмотреть.

– Гражданин Грибков, выдайте, пожалуйста, ключи от подвального помещения.

– Да ради бога! – послышался звяк связки ключей, видимо, брошенной Грибковым на стол. – Вы там даже мышей не найдете!

– Пройдемте, пожалуйста, с нами. И понятых попрошу.

Мы с нетерпением ждали финала этой заключительной сцены.

И дождались. В холле снова послышались голоса, а среди них громче всех голос Грибкова:

– Нечистая сила! Проклятый дом! Гномы! Привидения! Это они мне подбросили! Я ведь сам, своими руками, вытащил из подвала аппаратуру! Примите мои извинения!

Мы еще немного, хихикая, послушали, услыхали, как кто-то кому-то диктует слова протокола:

– … а также в указанном подвальном помещении обнаружена аппаратура для изготовления копий видеофильмов и записи синхронного перевода, а именно… – И помчались, прихватив сумку с прибамбасами, папиной шляпой и одеждой маминого гномика, домой. Потому что над головой грянуло, сверкнуло и хлынул отчаянный ливень.

Глава XIV

ОБМОРОКИ ПОШЛИ!

Гроза получилась короткая, но нам хватило вымокнуть до нитки. Тем более что мы не сразу ворвались в свой отчий хозблок, а сначала сунули сумку под крыльцо и развесили на маминой веревке для белья одежду игрушечного гномика – пусть постирается дождем.

Мама тут же заставила нас снять с себя все мокрое и закутаться в одеяла. И налила нам горячего чая с малиновым вареньем.

Зуб у меня «уже не болел», и я, конечно, наверстал упущенное.

Не успели мы выпить по две чашки, явился папа. Он-то был сухой. Его довезли на машине.

– Управился? – спросила его мама. – Пей чай.

– Управились, – сказал папа, садясь к столу. – Увезли Грибкова. Надолго. Одного только я не пойму, – он обхватил ладонями свой стакан. – Очень неглупый мужик, опытный жулик. Знал, что наши ребята могут приехать к нему с обыском. И не позаботился спрятать аппаратуру. Ведь это главное вещественное доказательство его преступной деятельности.

– Он позаботился, – подал голос Алешка, отправляя в рот очередную ложку варенья. – Еще как!

– Так! – папа повернулся к нему. – Добровольно признаетесь? Или под пыткой? – И он стал делать вид, что расстегивает брючный ремень.

– Сиди уж! – вступилась за Лешку мама. – А то штаны потеряешь.

– Грибков позаботился, – повторил Алешка, залезая ложкой уже не в пустую розетку, а прямо в банку.

– Не части, – посоветовала мама. – Вспотеешь.

– Он позаботился. Он всю аппаратуру спрятал в пещере.

– Ну да, я помню, – улыбнулся папа. – Там же, где вы его тетрадь обнаружили. На дне моря.

– В карьере. Мы его выследили и перевезли аппаратуру на лошади в заброшенный сарай. А потом обратно. Накануне обыска. Он об этом не знал.

– Понятно, – пробормотал ошарашенный папа. И спохватился вдруг: – Понятно, что ничего не понятно. А как же вы в подвал попали? Две запертые двери преодолели?

Алешка хихикнул, а я рассмеялся.

– Что вы веселитесь? Допрос еще не кончился.

– А ты как в подвал попал? Когда кирпич из стены выламывал? Тоже ведь две запертые двери преодолел.

– Ну я… – Папа заметно растерялся. – Мне положено по службе. В особых случаях… У меня такие ключи есть… Которые ко всем замкам подходят.

– Отмычки! – уточнил я. – Говори уж прямо.

Кто кого теперь допрашивает?

– А у вас? – спросил папа. – Где вы их раздобыли?

– В твоей соломенной шляпе. Случайно.

– Ничего от них не спрячешь, – вздохнула мама.

– Да мы их и не искали, – успокоил папу Алешка, пытаясь выскрести из банки еще хоть каплю варенья. – Нам шляпа была нужна…

Пришлось рассказать во всех подробностях и об операции «Бременские музыканты».

– Жестоко, – задумчиво проговорил папа, выслушав наш рассказ.

– Но смешно, – сказала мама.

– Вы его деморализовали своей операцией. Он на своей шкуре испытал свою же продукцию.

– Очень вредную, – прибавил Алешка.

– Да, – согласился папа. – Особенно для детей. Ведь они часто воспринимают то, что происходит на экране, как действительность. Врачи говорили, что сейчас у многих детей из-за таких фильмов расстроена психика.

– И дураки из них вырастают, – сказал Алешка. – Вроде Грибкова. Которые, кроме денег, ничего не любят.

– Кстати, – вспомнил папа, – а вы знаете, что в этих коробках с аппаратурой еще было?

– А мы в них не рылись. Зачем?

– Он туда и всю свою кучу денег запрятал. Так что держите, – и папа протянул мне ту золотую монету, что я вытащил из дырки в стене. – Вам все равно положено вознаграждение. Потом оформим.

– Во здорово! – обрадовался Алешка. – Мы себе в старости из нее зубы вставим.

– Вы ее сдадите, получите за нее деньги, – сказал папа, – и купите на них новый хрустальный сервиз гражданке Иванцовой. Который я разбил на ее дне рождения упавшим карнизом.

– Интересно! – аж взвизгнул Алешка от возмущения. – Ты разбил, а мы купим!

– Крючок-то ваш был! – возразил папа.

– А куртка-то твоя!

– Хватит спорить, – сказала мама и похвалилась: – А вот я ничего своим крючком не сдернула! Я аккуратная.

– Ты могла бы, – буркнул папа, – за скатерть зацепиться. Еще хуже получилось бы. – Он будто расстроился, что мама не побила всю посуду и не сбросила все закуски с праздничного стола.

– Могла бы, – мама задумалась.

И мне показалось, она немного пожалела, что она такая аккуратная и с ней не случаются всякие веселые истории.

– Спать пора, – сказала мама и стала собирать со стола посуду. – Да, – спохватилась она, – а где штаны моего любимого гномика?

– Они сохнут на веревке.

– Сохнут, – вздохнула мама. – Под дождем.

А летняя жизнь шла своим чередом. Папа пристрастился к рыбалке. Мы сделали ему удочку и каждое утро встречали на карьере. Попозже приходила к нам мама, приносила оладьи и термос с чаем или какао, до которого все были большие охотники, особенно Алешка.

После рыбалки и завтрака на берегу мы шли домой и занимались хозяйственными делами. Поливали редиску, которая от такой радости стремилась догнать по высоте наши березы. А мама все никак не решалась сделать из нее салат, жалко было губить такой огород.

Но тут прошли дожди, и мама засобиралась за грибами.

– Нажарим, – мечтала она. – Намаринуем. Насушим. А потом всю зиму будем их есть с картошечкой.

И они с папой взяли у тети Клавы корзины и пошли в лес по грибы.

А мы с Алешкой, пошарив в холодильнике, отправились навестить Пал Данилыча с его веселой компанией.

Разбой и Бакс, едва увидав своего любимого дрессировщика, без всякой команды сделали «бременскую» пирамиду.

– Тьфу на вас, – проворчал Пал Данилыч, выходя из дома. – Ну, я тебе скажу, парень, выучил ты их на мою голову. Все время с окошка гоняю.

Мимо промаршировал, отдавая честь, Ганя.

– А этот вообще от рук отбился. Придется его тебе подарить. Только и знает, что строем ходить.

Алешка обалдел от такого счастья. А я подумал, как же один сурок, даже если это Ганя, может ходить строем. Ну да ладно, у нас на участке они с Алешкой вдвоем будут строем ходить. А может, и папа с ними…

Потом мы побродили вокруг Мрачного дома. Он был заперт и опечатан. И казалось, что очень этим недоволен. Наверное, ему нравилось, когда в его стенах происходят всякие жуткости и неприятности. Такой уж это дом. С такой судьбой…

Тут из-за угла вышел наш славный участковый. Он проверил замки и пломбы и подошел к нам.

– Все у меня «не тик-так», ребята, – грустно сказал он, порылся в кармане и протянул нам отрезанный палец. – Все из-за него, – он вздохнул. – Не ценят близкие люди моих шуток.

Мы покивали, сочувствуя. В чем-то мы понимали его. Нам тоже порой доставалось ни за что от близких людей.

– В первый же вечер, – делился с нами своими бедами участковый, – стал раздеваться, а он из кармана выпал. Жена спрашивает: что такое? Говорю: вещественное доказательство. Она – в обморок.

– А начальник? – с интересом спросил Алешка. – Тоже в обморок?

– Нет, начальник у нас крепкий мужик. Но у него ведь тоже жена, нервная женщина… Схватила не свой бокал с шампанским: что это? Полковник пошутил: вещественное доказательство…

– Обморок, – вздохнул Алешка.

Участковый кивнул:

– А меня хотят в звании понизить.

– Начальник? – спросил я.

– Да нет, начальник против. А вот жена его требует. Ну, я пошел. Так что вы с этим пальцем поосторожнее, в карманах не держите. Увидит мамаша и…

– Нет, не упадет, она у нас закаленная.

– И аккуратная, – добавил Алешка. – Вы не расстраивайтесь, все будет путем.

И мы пошли домой, чтобы поскорее убрать этот зловредный палец в сумку, которая до сих пор пряталась под крыльцом.

А дома мы застали жуткую картину. На переднем плане – опрокинутая корзина с рассыпавшимися грибами. На заднем – высовывается из-под крыльца кусочек расстегнутой сумки. А на среднем лежит на траве наша аккуратная мама, и папа брызгает ей в лицо водой из кружки. Точнее – изо рта.

Мы стали ему помогать. Мама открыла глаза, узнала нас и жалобно простонала:

– Видеть их не могу!

Произошла с мамой, конечно, ужасная история. Они набрали много грибов, и мама собралась в поселок купить уксус, соль – ну все, что нужно для консервирования. И стала искать свою хозяйственную сумку:

– Куда они ее задевали? Ничего после них не найдешь!

– Да вот она, – сказал папа, – под крыльцом.

Мама обрадованно выдвинула сумку, расстегнула ее… Остальное мы уже видели.

Когда мама совсем пришла в себя, они вдвоем набросились на нас с криками: «Хулиганы!» Вот тут-то мы и вспомнили жалобы участкового на несправедливость со стороны близких людей.

Мама нас ругала от всей души, а папа – посмеиваясь. Я очень сильно подозреваю, что он прекрасно знал про сумку. Про то, что в ней лежало. Просто он хотел доказать маме, что даже с самыми аккуратными людьми случаются всякие происшествия, а не один он такой растяпа.

Доказал…

Но мы не стали его выдавать, приняли всю вину на себя. А в подтверждение искреннего раскаяния рассказали историю с участковым.

– Ну, – сказал папа. – Это поправимо. Пошли в поселок, разберемся.

В поселок мы пошли все вместе. Мама направилась по рыночным рядам для своих закупок, все время опасливо заглядывая в сумку, а мы с папой пошли в милицию, к ее начальнику – полковнику.

Папа сначала зашел к нему в кабинет один, а потом позвал нас.

Полковник сперва пообещал нам уши надрать, а потом стал выпрашивать у нас этот злополучный палец. Мы обещали отдать ему все «приколы», потому что не знали толком, что с ними делать. Отнесешь их на помойку, а потом по всей округе поднимется паника.

– Супруга ваша дома сейчас? – спросил папа полковника. – Как ее зовут?

– Дома. Анна Никитишна. Но я им, – он указал на нас, – не советую с ней встречаться. Полковница у меня крутая.

– Нет уж, наделали делов – пусть исправляют.

Интересно – какие это такие дела? Мы, что ли, сунули ей в бокал этот палец?

Вслух мы, конечно, ничего не сказали и по-шли мириться с полковницей Анной Никитишной. И замолвить словечко за участкового.

Она встретила нас не очень приветливо. И это понятно: вовсю занималась консервированием. Все у нее кипело, булькало, закручивалось в банки.

Это была женщина полная, нервная и всем недовольная. И наверное, поэтому у нее все не ладилось: банки лопались, крышки мялись, рассол разливался.

Она, как положено, отругала нас под горячую руку, а когда мы стали заступаться за участкового, сказала:

– Это мы еще посмотрим. Вот если он хорошо проявит себя на службе, тогда подумаем.

Кто ж у нас начальник милиции? Полковник или полковница?

– Не понравилась она мне, – сказал Алешка, когда мы шли домой. – Вредная тетка. Так и хотелось сунуть ей в банку этот палец.

Я подозрительно посмотрел на него:

– Ну-ка, покажи его. Где он?

– Да здесь, здесь, не бойся. – И он достал из кармана палец. – Я не успел. Да она со своих банок глаз не спускала.

Папа и мама шли впереди. Папа нес тяжелую сумку с продуктами, а мама шла с той стороны, где сумки не было. А когда папа менял руку, мама обходила его и опять шла подальше от сумки. Все еще побаивалась ее.

– Надо выручать участкового, – сказал я. – Помочь ему.

– А как? – с готовностью откликнулся Алешка.

– Что-нибудь такое подстроить, чтобы он отличился по службе. Помнишь, как в фильме «Старики-разбойники»?

– Точно! – обрадовался Алешка. – Надо что-нибудь понарошке украсть, очень ценное. А он найдет, мы ему ненароком подскажем…

– Ага, здорово придумал! Его наградят, а нас посадят! Если уж из-за этого крохотного мизинца столько шума поднялось, то уж тут полковница отыграется по полной программе.

– Что опять затеваете? – обернулся папа.

– Видеть их не могу, – сказала мама, не оборачиваясь.

Но я ей не поверил. И вообще это ненадолго. Я взял и нарочно кашлянул. Мама тут же обернулась:

– Перекупался? Простыл?

– Пальцем подавился, – хмыкнул папа.

– Чтобы сейчас же эту гадость отнесли на помойку! – сказала мама.

– На помойку нельзя, – опять улыбнулся папа, – не хватало нам обмороков на помойке.

– Мы их сожжем на костре, – пообещал Алешка. – А пепел развеем по белу свету.

Глава XV

А ДАВАЙ ЕГО НАПУГАЕМ!

Ну вот, – сказал Алешка, когда догорел вечерний костер, в пламени которого исчезли все ужасные «пугалки» из маминой хозяйственной сумки. – Ну вот, и закончилась история Мрачного дома.

Если бы папа знал – как он был не прав!

– Пап, – спросил я, – а чего теперь с ним будет? С домом.

– Не знаю, – папа пожал плечами. – Опять конфискуют по суду, и опять кто-нибудь его купит.

– Опять какой-нибудь жулик? – предположил я.

– Ну почему же обязательно жулик? – удивился папа. – Что ж, по-твоему, у нас нет честных людей?

– У честных людей, – сказал Алешка, – на такой дом денег не хватит.

– А если вернется первый его хозяин? – не отставал я. – Ему отдадут этот дом?

– Громов-то? – папа задумался. – Вряд ли он вернется. Хотя я слышал, что за границей у него дела не очень хорошо идут. Там воровать труднее.

– Ну да, – важно кивнул Алешка. – У нас ведь рыночный базар.

Папа улыбнулся и встал.

– Пошли-ка прогуляемся. Людей посмотрим, себя покажем.

– Пусть хоть умоются, – мама выглянула в окно. – А то люди их и не узнают.

И мы пошли по улицам нашего дачного поселка, беседуя о том о сем и с интересом заглядывая через заборы: у кого что растет, где какой колодец, в каком стиле построен дом и чем занимаются в этот час его обитатели.

Через некоторое время я заметил, что, как ни замысловат наш путь между всяких участков, основное его направление папа выдерживал строго – на Мрачный дом.

И что он там опять забыл? Мне этот дом уже порядком надоел. Ничего доброго никому от него нет, хотя я прекрасно понимал, что сам дом в этом не виноват, таким его делали люди. Ведь у одного человека и оружие в руках не опасно и никому не причиняет вреда, а у другого даже детский воздушный шарик может оказаться пакостником.

Мы незаметно оказались возле Мрачного дома, и мои философские размышления были вдруг прерваны появлением необычной фигуры. Это был довольно лохматый человек, в старой одежде и рваных ботинках. Я, конечно, с большим трудом узнал в нем нашего участкового. И в первую секунду мое сердце так и упало: я подумал, что полковница Анна Никитишна все-таки его уволила и он остался без средств к существованию.

А во вторую секунду я понял, что все не так просто. Потому что папа и участковый обменялись несколькими словами.

– Пломба на верхней двери сорвана, – тихо сказал участковый, похожий на типичного бомжа, который ищет, где бы ему переночевать.

– Я так и знал, – тоже тихо ответил папа. – Будь внимателен и осторожен.

И мы пошли дальше, словно эта встреча была совершенно случайной и никому из обеих сторон не нужной.

Расспрашивать папу мы не стали, по его глазам поняли, что он все равно ничего не скажет. Может быть, потом, когда будет можно. Мы к этому уже привыкли. Но выводы свои сделали и незаметно переглянулись.

– И не вздумайте, – сразу же среагировал папа. – К дому не подходить. Иначе без всяких разговоров – в Москву, под домашний арест.

– А мы и не собирались, – обиженно буркнул Алешка. – По глазам, что ли, видишь?

– По ушам, – серьезно уточнил папа. – Они у вас на макушке.

После такой интересной встречи и после такого серьезного предупреждения ничего другого не оставалось, как возобновить наши наблюдения за таинственным домом, который все никак не хотел успокоиться. И выдавал загадку за загадкой.

Зачем участковый, изменив внешность, бродит возле него? Кто сорвал пломбу с двери? Зачем? И почему папа это предвидел?

Отсидев положенное время за ужином и с родителями, в семейном кругу, мы, едва дождавшись темноты, послушно отправились на свой чердак и взялись за бинокль.

Один наблюдал, шепотом сообщая результаты наблюдения, другой слушал, спрашивал и готовился принять смену.

– Никого, – шептал Алешка. – Все пусто… Ага! Петюня появился, что-то несет. Не разберешь отсюда… Участковый бомж возник. Ходит вокруг забора. Курит. Зевает. Пошел двери проверять. Окошки толкает… Ушел за дом. Наверное, в овраге в засаду залег. Как бы не проспал.

Потом бинокль взял я. И мне повезло меньше. Петюня не появлялся. Участковый тоже затаился где-то. Пробежала собака. За ней еще одна. Молодежь прошла – наверное, с дискотеки возвращалась, из Белозерского.

Ну, этих можно было в ночной бинокль не рассматривать. Их, наверное, в Петербурге слышно.

В общем, первая ночь наблюдений никаких результатов не дала. Кроме того, что мы не выспались. И отчаянно зевали за завтраком.

– Что это вы? – спросила мама. – Не заболели?

– К дождю, наверное, – сказал Алешка.

– К снегу, скорее, – хитро улыбнулся папа. Похоже, он догадался о причине нашей сонливости.

– Да, – мечтательно протянула мама, – лето неумолимо движется к концу. Скоро в школу. Какое счастье!

– Кому – как, – пробурчал я.

– Сходили бы на рыбалку, – папа не дал разгореться дискуссии. – Давненько не едал я жареной рыбки.

…День прошел кое-как. Мы с нетерпением ждали ночи. Наверное, так же мучается в своем дупле сова, ожидая времени ночной охоты.

И это время пришло. Мы опять уселись у окна с биноклем. Судя по всему, назревали какие-то таинственные и опасные события, и нам вовсе не хотелось оставаться в стороне от них.

Где-то около полуночи, наступление которой прокричал ненормальный тети-Клавин петух, мелькнул и погас за Мрачным домом свет автомобильных фар. А чуть позже у дома возникла смутно видимая фигура. Сейчас же рядом с ней появился наш участковый. И как «правильный» бомж попросил, видимо, сигарету. Смутная фигура ему не отказала, даже щелкнула зажигалкой и пошла дальше, вдоль оврага, на какую-то крайнюю улицу поселка.

Ну, это ясно, приехал запоздавший дачник. Спешит домой добрый человек, угостивший полуночного бродягу сигаретой…

Через некоторое время возле дома появилась еще одна смутно видимая фигура. Очень знакомая и чуть прихрамывающая.

– Опять он там, – с завистью проворчал я.

– Кто? – встрепенулся Алешка.

– Папка наш. В калитку вошел. Озирается. Сейчас к нему участковый подойдет. Шептаться начнут.

Но участковый не подошел. Уснул, наверное, от усталости.

А папкина фигура задержалась у входной двери, поковыряла чем-то в замке и скрылась в доме.

– Чего ж он туда все ходит? – спросил сам себя Алешка. – Неспроста ведь. А нас от дома отогнал. Дим, может, он опять в этот тайник лазает? А? Чего-то там еще недоискал. Давай его тоже попугаем.

– Его попугаешь, – усмехнулся я. – Сам со страху помрешь.

– Я придумал! Раз он там чего-то все ищет, давай ему палец подбросим. Он как заорет! А мы как выскочим!

– Как по затылку схлопочем! Постой, а откуда у тебя палец? Мы ведь все сожгли.

– А я его пожалел, – безмятежно сознался Алешка. – Такой пальчик очаровательный. Обморочный. Давай, а? А то ведь скоро каникулы кончатся.

Странный какой-то довод. Но он меня почему-то убедил. Наверное, я подумал, что скоро начнется скучная пора и будет приятно вспомнить о чем-нибудь веселом.

Знал бы я, какое веселье получится из этой дурацкой затеи! Сколько раз я давал себе слово не поддаваться на Алешкины выдумки. Но он, как мама говорит, обладает даром убеждения.

Убедил и на этот раз.

Я вложил бинокль в футляр и повесил его на гвоздь. Хватит на сегодня. Спать хотелось ужасно. Я плюхнулся на свой матрас, укрылся одеялом и сказал Алешке, который тоже уже улегся:

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – отозвался он. – Спи хорошо.

– Спокойной ночи, – сказал снизу папа.

Когда же он успел вернуться?

Если бы я знал, что в ту ночь он вообще не выходил из дома!

Утром, когда Алешка пошел навестить своих друзей – собак и кошек, – мы стали свидетелями странного разговора. Между папой и участковым. Мы, конечно, не подслушивали, но все слышали.

– Все в порядке? – спросил папа. – Как ночь прошла?

– Вы знаете, товарищ полковник, – говорил участковый как-то виновато, – что-то со мной случилось среди дежурства.

– Задумались? – улыбнулся папа.

– Хуже, товарищ полковник. Уснул.

Я бы ни за что не признался. Вот это дисциплинка!

Но папа не стал делать ему замечание. А как-то осторожно сказал:

– Бывает. Вторую ночь ведь не спите.

– Бывало, и по три не спал. Но чтоб уснуть в засаде – такого никогда не допускал.

– Печати проверили? – что-то такое было в голосе папы. Будто он заранее знал, каким будет ответ.

– Проверил, товарищ полковник, – опять чистосердечно признался участковый. – С входной двери пломба тоже исчезла.

– Не слабо, – папа покачал головой. – Никого около дома не заметили постороннего?

– Как я мог заметить? – напомнил грустно участковый. – Ведь уснул…

– А до этого?

– До этого? Да ничего особенного. Дачник какой-то припозднился. Я у него для вида сигаретку стрельнул. Документы, естественно, спрашивать не стал, сами понимаете.

– А ну-ка припомните, – сказал папа, – вы у этого дачника сигарету попросили или он сам вам предложил?

Участковый задумался. И видно было, что это ему тяжело. Он все еще был какой-то сонный. Заторможенный, как говорится.

– Значит, так было, – наморщил он лоб, вспоминая. – Я ему говорю: добрый вечер, поздновато вы. Он отвечает: да все дела, а ты что, сторожишь здесь? Ага, говорю, подрабатываю. Скучно небось по ночам-то не спать, это он говорит. Да мы привычные, отвечаю. А он… – участковый опять задумался: – Да! Он достал пачку сигарет и говорит: на-ка вот, покури, веселее станет и сон отобьет. Вот так было…

– А вспомни-ка еще, – папа даже на «ты» перешел, что-то его, значит, взволновало: – А вспомни-ка: он тебе пачку протянул или из пачки сам сигарету достал?

– Точно помню: он сам сигарету из пачки выбрал. – И вдруг на лице участкового появилась такая растерянность, что даже жалко его стало. – Вы думаете, товарищ полковник, это он был? И сигарета была непростая? С начинкой сонной?

Папа вздохнул:

– Не думаю, лейтенант, а уверен. Он усыпил вас этой сигаретой и пробрался в дом.

Участковый вытянулся – руки по швам – и отчеканил:

– Я заслуживаю самого сурового наказания. Вплоть до увольнения из органов внутренних дел.

Если бы на месте папы здесь была крутая полковница Анна Никитишна, она бы такой случай не упустила. Но папа сказал:

– Не переживай, лейтенант. С каждым могло такое случиться. Опыт так и приобретается, на ошибках. А вообще, ты молодец. Я люблю честных людей.

Вот здорово! Вместо того чтобы наказать, он его похвалил. Дома бы так, со своими детьми, воспитание проводил.

Впрочем, я тут же признался себе, что и в нашей семейной практике бывали подобные случаи. Папа не раз хвалил нас за то, за что мама ругала. И мы оправдывали его доверие. Наверное, они с мамой специально так делали: один поругает, другой похвалит. И жизнь от этого становится веселей…

– Пошли, лейтенант, в дом. Посмотрим, что он там делал. А потом – марш к Данилычу, спать до вечера.

– Есть, товарищ полковник, спать до вечера! – отдал честь лохматый и оборванный участковый.

Когда за ними закрылась дверь, мы, конечно, шмыгнули в калитку и присели под окном. Но без толку – окно было закрыто и заперто. Впрочем, кое-что нам услышать удалось, когда они выходили из дома. Правда, к тому моменту мы уже смирно стояли в сторонке и с интересом рассматривали галок на крыше сторожки.

– Нам повезло, – сказал папа, запирая дверь. – Ничего он не успел. Значит, придет еще раз. – И засмеялся: – Не проспишь?

– Что вы, товарищ полковник! Ни за что! Я теперь до тех пор спать не буду, пока мы его не отловим!

Кого – его? Так и вертелось на языке. И зачем отлавливать? Неужели Грибков удрал из-под стражи?

По Алешкиным глазам было ясно – его мучают те же вопросы. И я по опыту знал: он расспрашивать папу не будет, а постарается выяснить все сам. Взяв меня в свои помощники.

Значит, папа сегодня опять посетит этот беспокойный дом. И неплохо получается – мы сделаем ему сюрприз с этим пальцем, а если повезет – заодно отловим таинственного ночного дачника с его вредными снотворными сигаретами.

Папа стал прощаться с участковым, который вежливо удерживал в себе отчаянные зевки.

– Да, а как он выглядел, этот запоздавший дачник?

– Я его не разглядел – темно было. Да еще он зажигалкой чиркнул прямо перед глазами. Но, со стороны глядя, извините, на вас похож. По фигуре, по росту.

– Вот так вот? – Папа призадумался и сказал загадочно: – Что ж, многое сходится.

И мы пошли домой. А когда сели обедать, Лешка как бы невзначай спросил:

– Как там наш Грибков? Хорошо поживает?

Вдруг сейчас папа ответит: «Очень хорошо. Только не знаю, где. Удрал ваш Грибков».

Но он ответил совсем другое:

– Очень хорошо. Дает показания, во всем сознался.

– Вот так вот? – вырвалось у меня.

– А что ему остается? Аппаратура найдена, сообщники все задержаны и во всем признались. А по его тетрадке можно прямо обвинительное заключение писать. У него все там расписано: кому и сколько дал, сколько сделал, сколько и почем продал, сколько себе оставил. Бесценная для следствия тетрадь. Еще раз вам спасибо. И еще раз предупреждаю, – папа строго постучал ложкой по краю тарелки, – держитесь от этого дела подальше. Ситуация несколько изменилась и становится опасной.

Лучше бы он этого не говорил: Лешкины глаза аж загорелись, и по ним стало видно, что именно опасности ему вот так вот и не хватает в личной жизни на данном ее этапе…

Глава XVI

НАПУГАЛИ!

Когда наступила ночь и затих во сне дачный поселок, участковый инспектор, лейтенант милиции Ростовцев продолжил наблюдение за объектом.

Все было спокойно и не внушало никакой тревоги. Во всех дачах погасли огни, замолкли собаки, стихла музыка.

Лейтенант сидел в сторожке Пал Данилыча, на кухне, у окна. Отсюда хорошо просматривались все подходы к Мрачному дому и въездные ворота на участки.

Пал Данилыч похрапывал в комнате, кошки мурлыкали на печке, собаки спали во дворе, в своих будках…

Далеко за полночь к воротам подъехала машина и посигналила коротким гудком и фарами. Участковый не стал будить сторожа и пошел отпереть ворота.

Из машины вышел водитель – грузный, высокий, в кожаной куртке.

– Отворяй, – весело приказал он. – К полковнику Оболенскому.

– Документы, пожалуйста, – потребовал участковый.

– Это завсегда, – водитель сунул руку в карман, но вместо документов под носом у участкового оказался газовый баллончик.

Ростовцев всхлипнул и повалился на землю. Водитель тут же сунул руку ему за пазуху, забрал пистолет, пристегнул участкового наручниками к прутьям ворот и вернулся в машину.

Машина в поселок не поехала, она осталась за воротами. Спустя некоторое время, когда затих поднявшийся почему-то в поселке дружный собачий лай, из другой ее дверцы вышел человек, отодвинул щеколду калитки в воротах и неторопливо, сторожко направился к Мрачному дому…

Настала ночь. Темная-претемная. Без луны, без звезд. Только из сторожки светил фонарь на столбе. И в поселке было тихо-тихо. Будто бы он не спал, а затаился от страха. Ни у кого не лаяли собаки, не звучала музыка. И даже Петюню не окликали его беспокойные родители.

Мы не знали точно, когда папа пойдет на свои розыски в Мрачный дом, поэтому решили его обогнать и сесть в засаду в подвале. Сейчас, вспоминая эту историю, я часто думаю: а с чего мы взяли, что папе обязательно нужно было посещать этот дом именно ночью? Днем-то ведь попроще. От кого ему скрываться?

Да, ошибок мы наделали немало. Но ведь так и приобретается опыт, папа сам это сказал. Главное – не делать ошибок непоправимых…

И мы, как две бесшумные тени, соскользнули по лестнице, прокрались мимо спящего хозблока и направились, спотыкаясь в темноте, к Мрачному дому, силуэт которого даже в такую темную ночь зловещей глыбой нависал над уснувшим поселком.

Где-то возле самого дома прячется, наверное, участковый. Теперь-то он точно не спит. Но где он? И как нам его незаметно обойти, чтобы проникнуть в дом раньше папы?

И тут пришло неожиданное решение. В основе его – простое нахальство. Сделаем вид, будто нас прислал папа, что-нибудь передать участковому. Или разбудить.

Пошептавшись, мы вернулись немного назад по улице и опять пошли к дому, весело переговариваясь и совсем не скрываясь. Услышав наши голоса, отозвался у сторожки Разбой. Его лай подхватили другие собаки. И скоро весь поселок, как эпидемией, был объят разными собачьими голосами.

Сопровождаемые этим разноголосым гвалтом, мы подошли к дому. Никого!

Мы потоптались у забора, заглянули в калитку. Лешка посвистел. А я даже позвал не очень громко:

– Эй! Товарищ Ростовцев! Вы где? Это мы! Нас папа прислал.

В ответ – ни звука. Неужели он так разоспался в сторожке?

Но так или иначе, а путь в подвалы Мрачного дома был открыт. И мы, два дурака, пошли по этому пути. Тем более что он был нам хорошо знаком.

Безуспешно подергав входную дверь, мы обошли дом, поднялись по внешней лестнице наверх и, включив фонарик, спустились в подвал. Здесь не было почти ничего. Остался какой-то хлам: несколько больших порожних коробок, хромая скамейка, старые ободранные столы. Кирпич, который вынимал папа, почему-то находился на своем месте в стене, и даже было незаметно, что его кто-то вытаскивал.

Мы вытащили его, бросили в дырку палец, потом воткнули кирпич на место и, сгрудив несколько коробок в углу, у самой двери, спрятались за ними, погасив фонарик.

Чем дольше мы находились в черной темноте и в мертвой тишине этого дома, тем все глупее казалась мне наша затея. Алешке, по-моему, тоже. Сидим на полу в холодном подвале, ночью, ради дурацкой шутки, вместо того чтобы беззаботно дрыхнуть под одеялами на своем уютном и милом чердаке. Я прямо до дрожи в коленях затосковал по нему.

Было так тихо, что даже звенело в ушах. И становилось все холоднее. И если папа задержится, мы тут сосульками обрастем. А если он вообще не придет? В айсберги превратимся.

– Идет! – Алешка сжал мою руку. – Затаимся еще сильнее!

Куда уж сильнее. Только вот зубы начнут сейчас стучать от холода. Или от страха?

Шагов папиных мы не слышали – он ступал бесшумно, как индеец на тропе войны. Просто доносились какие-то неясные звуки, вроде шорохов.

И вот раскрылась дверь и блеснул узкий луч фонарика. Он обежал кругом весь подвал и остановился, упершись в самый дальний угол.

Папа, невидимый нам – только мелькали на полу носки его белых кроссовок, – прошел туда, присел на корточки и долго рассматривал доски пола. Потом взял фонарик в левую руку, а в правой у него появилась отвертка.

И он стал выкручивать из пола шурупы, которые туго поскрипывали в тишине.

Я уже не жалел, что мы сюда забрались, – становилось все интереснее.

Вообще, картина была фантастическая. Темный подвал, в углу его пятно света, а в нем мелькает сама по себе рука с отверткой. И больше ничего не видно. Вот бы такое Грибкову приснилось.

Папа вывернул последний шуруп, подцепил отверткой край доски и приподнял ее. Она так недовольно крякнула, что мы вздрогнули.

Теперь стало совсем интересно.

Отложив эту доску в сторону, папа поднял еще две соседних. В полу образовалась длинная черная дыра. Просунув в нее руку, папа вытащил черный плоский чемоданчик – «дипломат». Что-то чуть слышно пробормотал, что-то проделал с замками (я догадался – они цифровые были), поднял крышку, посмотрел внутрь и удовлетворенно снова ее захлопнул.

А теперь уже интересно – просто невыносимо. Но мы пока терпели.

Взяв чемоданчик в одну руку, а фонарик в другую, папа пошел вдоль той стены, где он в прошлый раз вытаскивал кирпич. При этом он вел лучом света по стене, будто отсчитывал кирпичи, ища нужный.

Нашел, поставил чемоданчик на пол, вытащил все той же отверткой кирпич. Опять что-то чуть слышно бормотнул и запустил руку в дыру.

Ничего, конечно, он оттуда не вытащил. Кроме пальца. Глянул на него (наверное, глянул – мы ведь лица его не видели), брезгливо отшвырнул в сторону. Но не испугался и не заорал.

Заорали мы. Как выскочили, как выпрыгнули:

– Стоять! Руки вверх!

Папа даже не вздрогнул, только резко повернулся к нам. А в руке его появился пистолет.

А дальше… А вот дальше уже совсем неинтересно.

Потому что это был не папа.

Нет, может, он тоже чей-то папа. Но явно не наш.

– Что надо? – спросил он хриплым голосом. – Кто такие?

– Свои, – недолго думая, брякнул Алешка.

А я как заведенный автоматически добавил:

– Мы здесь живем.

– С папой, – подхватил Алешка.

– Он полковник милиции, – сообщил я.

Этими словами мы хотели прикрыться, как щитом.

– А я генерал, – сказал незнакомец. – Еще какой!

И, недолго думая, он сунул пистолет за пояс, подхватил одной рукой под мышку Алешку, а другой – чемодан и затопал по лестнице.

Я кинулся за ним, схватил Алешку за ноги и попытался выдернуть его из-под руки бандита. За что получил точный удар пяткой в коленную чашечку и от резкой боли грохнулся на ступени.

Когда я, прихрамывая, добрался до верхней двери, в ней снаружи щелкнул замок.

Вернувшись в холл, я распахнул окно и в свете фонаря у ворот увидел, как незнакомец запихивает брыкающегося Алешку в машину и садится в нее сам.

Выпрыгнув на улицу, я добежал до ворот в тот момент, когда ярко вспыхнули фары, взревел мощный двигатель, машина резко, визжа колесами, развернулась и помчалась по дороге.

– Дима… – услышал я слабый голос. – Это ты?

У ворот лежал наш участковый. Руки его были прихвачены наручниками к железным прутьям.

– Быстро, – сказал он, – в левом нагрудном кармане – ключик от наручников.

Я достал ключик, расцепил кольца наручников. Участковый встал, его пошатывало. Он сильно потер лицо ладонями.

– Беги за отцом! – приказал он. – Я постараюсь перехватить их у Рябинок.

И он, спотыкаясь и покачиваясь, подбежал к стоявшему неподалеку «уазику».

– Пусть захватит оружие! – крикнул он уже из машины. – Мой пистолет они забрали. – И он так рванул с места, что мне показалось, будто машина стала на дыбы.

Я бросился домой. Доигрались, думал я, а ведь предупреждал нас папа. А что с мамой будет? И я решил скрыть от нее нашу беду.

Постучав в окошко родного хозблока, я негромко сказал:

– Полковник Оболенский, выдь на минутку.

Окно тотчас распахнулось.

– Пап, Алешку украли, – прошептал я. – Участковый хочет перехватить их у Рябинок. Пистолет возьми.

Папа без лишних вопросов, успев крикнуть в глубину комнаты: «Я на минутку!», выпрыгнул в окно, одновременно засовывая пистолет под мышку, будто он специально лежал у него на подоконнике.

Мы молча пробежали несколько участков, потом папа перемахнул чей-то забор, бросив мне: «Жди здесь!» И я услышал дробный стук в окно, а потом папин голос:

– Петрович, я возьму твою машину.

Мгновенно вспыхнули фары, заработал двигатель, и рядом со мной оказался «жигуленок» с распахнутой правой дверцей.

Я нырнул в машину.

– Пристегнись!

И ни слова упрека.

Скажу честно: во время этой погони я почти все время сидел с закрытыми глазами. Такой сумасшедшей езды я даже в боевиках не видел. Ревел двигатель, визжали колеса, выбрасывая гравий на виражах, мелькали по обочинам деревья, тени, огоньки. Один раз, подкинутая на ухабе, машина пролетела несколько метров по воздуху и снова вернулась на шоссе – я чуть не прикусил язык при этом.

Папа ухитрялся гнать машину по ночной дороге, увиливая от всех препятствий и опасностей, и одновременно задавать мне короткие вопросы.

– Что ж, – пробормотал он, еще раз услыхав про Рябинки, – решение правильное.

Мы мчались в ночи со страшной скоростью. Но я не боялся разбиться. То есть боялся, конечно, но только потому, что тогда мы не сможем выручить из беды Алешку.

Папа сидел за рулем, как-то застыв, глаза его были прикованы к световому пятну наших фар, мчащемуся впереди нас. И только руки непрестанно работали, безупречно точно направляя машину именно тем путем, который сейчас был самым выгодным и безопасным.

Впереди показалась встречная машина. Папа чуть сбавил скорость. А машина вдруг замигала фарами и стала отходить к обочине, останавливаясь.

Папа затормозил и еще на ходу выскочил на дорогу, а навстречу ему уже бежал участковый:

– Все в порядке! – кричал он. – Все путем! Не волнуйтесь, товарищ полковник.

А за ним не спеша шел Алешка, хорошо видимый в свете фар, и почему-то плевался.

Папа подхватил его на руки.

– Ты чего! – возмутился Алешка и, отвернувшись, опять плюнул на дорогу.

– Ты чего плюешься? – испугался папа.

Участковый рассмеялся.

– Он ихнего водилу, товарищ полковник, за ухо укусил! Боевой хлопец. Если бы не он, я бы с ними в одиночку не справился.

А я подумал: какой отважный хлопец, этот наш молодой участковый. Без оружия бросился в схватку с вооруженными бандитами.

Папа, наверное, подумал то же самое, потому что, вернув наконец-то Алешку на землю, положил руку участковому на плечо и сказал:

– Спасибо, лейтенант.

А Лешка опять плюнул и добавил:

– Теперь вам за меня полковница очередное звание даст. Или премию.

Участковый опять засмеялся:

– Все путем, ребята!

И мы все почувствовали на этой ночной дороге, в ярком свете фар, такое облегчение, что тоже изо всех сил рассмеялись.

– Где ты их перехватил? – спросил папа.

– Где и рассчитывал, у развилки. Прямо на них и вышел.

– Ну поехали посмотрим. Заберем.

– Нет уж! – завопил Алешка. – Сначала домой!

– Что так? – удивился папа. – По чердаку соскучился?

– Зубы надо почистить.

– Потерпи. Поехали, лейтенант.

Мы разобрались по машинам и поехали к месту схватки.

Это было недалеко. На развилке мы увидели иномарку, уткнувшуюся на обочине носом в дерево. В ней сидели двое, пристегнутые наручниками к рулю и друг к другу. Один из них, со здоровой шишкой на лбу, – ночной посетитель подвала Мрачного дома. А второй – вообще бандит. Он как увидел Алешку, так сразу схватился свободной рукой за ухо и стал ругаться:

– Ну, щенок, попадешься ты мне!

– Что? – как-то по-особому спокойно спросил его папа. И тот тут же замолк и съежился.

Папа подошел к другой дверце и распахнул ее:

– Ну, господин Громов, по родине соскучились? С приездом.

– Я иностранный подданный, – отбарабанил бандит. – Я гражданин другой страны. Вы не имеете права.

– Имею, – сказал папа. – И не только право, но и обязанность. Вы объявлены в розыск по Интерполу, а я его российский представитель.

И Громов тоже замолк и съежился.

– Вот, товарищ полковник, – сказал участковый и протянул папе два пистолета, газовый баллончик и черный «дипломат» из подполья.

Папа взял чемоданчик, покачал его в руке. И спросил Громова:

– Какой код в замках?

– Год моего рождения, – буркнул тот.

– Правильно, – усмехнулся папа. – Знаю я твой год рождения. И многое другое про тебя знаю, давно тебя ищу.

Он раскрыл «дипломат», и мы увидели, что внутри его полно золотых и «зеленых» денег.

– Вот и хорошо, – сказал папа. А Лешка опять плюнул и заныл:

– Поехали домой, надоело мне плеваться.

– Сейчас, – сказал папа. Отошел немного в сторону, достал телефон и что-то коротко в него произнес. – Вот теперь можно спокойно покурить.

Они пошли с участковым в его «уазик», закурили и стали о чем-то шептаться.

Тем временем началось утро. По обычной программе: посветлело небо, покраснело на востоке. Стали чирикать птицы. На шоссе появились первые машины. Участковый вышел на обочину и, забыв, что он не в милицейской форме, а в старом рванье, стал подгонять тех водителей, которые притормаживали, чтобы получше рассмотреть, что там такое интересное случилось.

Его, как ни странно, слушались беспрекословно. Наверное, из-за его вида.

Но тут подъехал микроавтобус, из него вышли папины сотрудники, забрали задержанных, их оружие и «дипломат» с деньгами и умчались.

Мы расстались с участковым. Он поехал в Белозерский, в свое отделение, а мы – домой. В свой родимый хозблок.

По дороге папа не сказал ни единого строгого слова, не стал ругаться, а только спросил:

– Что вас опять туда занесло?

– Мы тебя попугать хотели.

– Это вам удалось, – усмехнулся папа. И, помолчав, сказал:

– Все поняли?

– Все, – согласились мы.

– И что же вы поняли?

– Что старших надо слушаться, – как ни странно, но мы оба, не сговариваясь, одновременно произнесли эту надоевшую до жути, но очень справедливую по сути фразу.

– Принимается, – кивнул папа. – Маме ни слова!

Теперь он вел машину очень осторожно, не спеша, соблюдая все правила. И даже не верилось, что это он совсем недавно гнал ее, как цирковой гонщик по вертикальной стене.

На даче папа вернул машину Петровичу, который еще спал. А может, он и тогда не проснулся и даже не знал, где и как побывала его машина, какое она выдержала крутое ралли.

Мы подошли к своему хозблоку, и папа постучал в окошко.

Мама высунулась и весело спросила:

– Где шлялись, мужики?

– На рыбалку ходили, – усмехнулся папа.

– А караси где?

– В милиции, – сказал Алешка и плюнул. Мне на ботинок.

Глава XVII

ВСЕ ПУТЕМ, РЕБЯТА!

На следующий день, как только мама ушла к тете Клаве, Алешка подробно рассказал о своих ночных приключениях.

Громов усадил его на заднее сиденье, сел рядом и крепко держал за руку.

– Гони, Саня, – сказал он водителю. – Дело сделано. И даже два.

Машина сорвалась с места и помчалась в неизвестном направлении.

– Что за фокусы? – сердито спросил Алешка.

– Твой папаша, малец, давно за мной гоняется, – со смешком объяснил Громов. – Жить мне спокойно не дает. Даже за границей. Теперь он как миленький прибежит ко мне и сделает все, что я ему скажу.

– Щас! – отреагировал Алешка должным образом. – Разбежался!

– Разбежался! – захохотал довольный Громов. – Но я у него многого требовать не стану. Закроет на меня дело и поможет мне переправить за рубеж вот это, – он тряхнул чемоданчик. – Вот и все. И получит своего сынка. А если не сделает…

– То сначала, – вставил бандит-водитель, – получит по почте его уши.

Может, именно эта противная фраза и подсказала Алешке дальнейшие действия.

Он не стал тратить силы на бесполезные споры, а стал думать, как ему вырваться из бандитских лап.

В это время участковый, проскочив непроезжей для обычных машин дорогой, выехал на шоссе.

– Жлоб какой-то навстречу прет, – сказал водитель-бандит, когда увидел впереди свет фар. – Поддатый вроде.

– Возьми ближе к обочине, – проявил осторожность Громов. – Не хватало нам в ДТП попасть.

– Точно – поддатый! – водитель тревожно обратил внимание на то, что фары «уазика» выписывают на дороге кренделя.

А на самом деле участковый делал это нарочно. Чтобы напугать их и заставить снизить скорость. Ведь он все время помнил, что в машине ребенок.

– На нас, гад, прет! – заорал перепуганный Громов. – Тормози, Саня! Выруливай!

Участковый направил свою машину прямо в лоб иномарке, ослепив Саню фарами. Тот затормозил, съехал на обочину и уперся радиатором в дерево. Участковый тоже остановился.

– Ну, шкура! – взвыл Громов, выскакивая из машины. – Сейчас ты очень пожалеешь! – И, вытаскивая на ходу пистолет, бросился к замершему «уазику».

Он дернул его дверцу и… получил такой удар в лоб, что тут же рухнул на шоссе. А участковый, вылетев из машины, уже бежал к иномарке с пистолетом Громова в руке.

Видя это, водитель быстро сунул руку под мышку, чтобы выхватить свой пистолет. Вот тут-то и набросился на него сзади Алешка и тяпнул зубами за ухо.

Бандит заорал так, будто его не малый пацан укусил, а бешеная собака. Какой уж тут пистолет! Да и поздно было. Оружие участкового ткнулось ему в лоб:

– Все, парень, – сказал лейтенант. – Замри!

Саня замер. Участковый пристегнул его наручниками к рулю и спросил Алешку:

– Цел?

– И невредим, – поморщился Алексей. – Только морально тяжело.

Да, сколько раз ему твердила мама в детстве: «Не тяни в рот всякую гадость!» Пригодилось.

Участковый притащил к машине все еще вырубленного Громова, прицепил и его. Забрал оружие, баллончик и «дипломат». И они с Алешкой поехали нам навстречу.

– Да, – посочувствовал папа, – досталось тебе.

– Ага, – согласился Алешка и плюнул. – Пап, помнишь, ты нас заставил пойти к полковнице?

Папа кивнул:

– Теперь твоя очередь.

– Согласен. Мы этому отважному парню на всю жизнь обязаны. Да я к министру за него пойду!

– А давай его в гости позовем?

– Министра?

– Участкового, пап!

Видно, ночные переживания даром для папы не прошли.

– Обязательно, – тут же согласился он. – Только нужно предупредить его, чтобы маме не проговорился.

На том мы и пришли к консенсусу.

На следующий день за папой пришла машина, и он поехал в Москву, разбираться с Громовым.

Вернулся он довольно поздно, уже к вечеру. И привез с собой какую-то большую и красивую коробку.

– Ну, как там? – спросила его мама.

– Все путем, как говорит наш участковый. – Папа поставил коробку на стол и начал ее раскрывать. – Все оказалось так, как я и предполагал. В своем доме Громов устроил на всякий случай два тайника, где прятал все наворованное и компромат на своих сообщников. Он потому и объявил во время ареста: кто купит мой дом, тот очень пожалеет.

– Боялся, что при достройке дома новый хозяин обнаружит тайники, да? – спросила мама, с любопытством глядя, как папа неторопливо развязывает бечевки на коробке.

– Конечно, боялся. Во-первых, если бы нашлись эти документы, ему бы здорово досталось от бывших соратников по воровству. А во-вторых, плакали бы его большие денежки. После заключения Громов уехал за границу. Но дела его там очень плохо шли, и он все время мечтал вернуться и вскрыть свои тайники…

Папа неторопливо сматывал бечевку, испытывая наше терпение.

– И вот мне сообщили, что Громов вернулся в Россию. К этому времени, как вам известно, друзья мои, в доме обосновался господин Грибков. Он не занимался поиском сомнительных кладов, а выколачивал себе денежки детскими страхами.

Папа стал сдирать с коробки скотч.

– … До его приезда я успел обнаружить тайник в стене, там были бумаги и золотые монеты. А потом я подумал: зачем мне трудиться? Ведь Громов вернулся за деньгами, он прекрасно знает, где они спрятаны. Пусть сам и отыщет. Мы ускорили работу по делу Грибкова и освободили от его присутствия дом, чтобы он не мешал поискам Громова. Установили наблюдение.

– А он чуть вас не обхитрил, – сказала мама, заглядывая в коробку. – Это что?

– Это, – усмехнулся папа, – прекрасный хрустальный сервиз. Но не для нас, не радуйтесь.

Оказывается, он успел в Москве оформить, как положено, нашу золотую монету и получить за нее деньги. И купить нашей дальней соседке тете Ире новый сервиз взамен разбитого карнизом.

Мама стала доставать из коробки всякие вазочки и ахать от восторга и зависти.

– Вообще, – призналась она со вздохом, – мне эта Ирина крайне несимпатична. Она слишком часто приглашала тебя танцевать.

– Мне она тоже не очень нравится, – признался папа. – И в конце концов, ведь не я же перебил ее подарки, а этот дурацкий, плохо прибитый карниз.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила мама. С надеждой в голосе.

Папа призадумался. А нас с Алешкой эти стекляшки совершенно не заинтересовали.

Тут папа сказал:

– А давайте сделаем ей подарок попроще. Я на рынке видел в продаже такие симпатичные именные чашечки. Правда, почему-то на чашке написано «Ирина», а нарисована собака. Но это не очень существенно. Даже символично.

– А сервиз? – спросила осторожно мама, не веря в свое счастье.

– А сервиз оставим себе. Должно же и в нашей семье быть что-то ценное и красивое.

– Правильно, – торопливо согласилась мама и начала побыстрее упаковывать хрусталь обратно в коробку. – Завяжи покрепче, – сказала она папе, – и поставь на верхнюю полку.

В нашем хозблоке было оборудовано несколько полок для мелкого огородного инвентаря. Ставить на них все равно было нечего, и они пылились без дела.

– Повыше, повыше, – командовала мама. – Вы у меня такие нескладные и неаккуратные мужики, что того и гляди смахнете на пол такую красоту.

И все оставшиеся до конца каникул дни мама время от времени становилась на табурет, снимала с верхней полки коробку, доставала из нее «такую красоту», расставляла на столе, любовалась, заставляла звенеть и убирала обратно. Со свойственной ей аккуратностью.

А лето неумолимо кончалось. Днем еще было жарко, а вечера стали холодными, знобкими. По ночам все небо покрывалось звездами. И было их так много, и они были такие яркие, что становилось светло и без месяца, который появлялся почему-то неохотно, маленькой краюшкой, и очень скоро прятался за деревьями.

Начался осенний звездопад. Падающие звезды повсюду расчерчивали черное небо сверкающими линиями. И если мы в это время сидели на улице у костра, мама торопливо уговаривала нас:

– Загадывайте желание. Если успеете, пока не сгорит падающая звезда, оно обязательно сбудется.

Падающих звезд было много. А желаний еще больше. И я даже стал путаться, повторяться. А Лешка вообще забастовал:

– Я уже десять раз загадал, чтобы пришел наш участковый лейтенант. А он все не идет. А у меня для него сюрприз.

– Здрасьте! – сказала мама. – Ты что думал? Загадал – и тут же сбудется? Иногда всю жизнь ждать приходится. Как прекрасный хрустальный сервиз. – И она начала мечтать, как мы приедем домой, как она переберет все вазочки, графинчики и бокальчики, перемоет их каким-нибудь волшебным средством и поставит за стекло. – И чтобы близко к нему не подходить!

– Так и будет стоять? – удивился Алешка. – Без всякой пользы для людей?

– Любоваться будем? – тоже заинтересовался папа.

– Интересно! А какая мне польза от битой посуды, а?

Мы не стали спорить. У мамы, как папа говорит, железная логика. По-моему, и такая же воля.

Но Лешкино желание сбылось. В день отъезда к нам пришел в гости наш спаситель – участковый. Он был в штатской одежде и принес маме букет цветов. Мама обрадовалась им, как второму хрустальному сервизу. Посмотрела на нас и сказала со значением:

– Вот!

И мы понурили головы, потому что за все лето не догадались принести домой хотя бы букет ромашек.

Тут подошел папа, пожал участковому руку и сказал:

– Здравствуйте, лейтенант.

– Никак нет, товарищ полковник, – уже капитан. Получил внеочередное звание за проявленное мужество при задержании опасных преступников.

– Поздравляю, – сказал папа. И повернулся к маме: – Такое событие нужно отметить.

– Непременно, – обрадовалась мама и совершила жертву: – Я приготовлю салат с редиской.

Все лето ее берегла.

– Только помогите мне ее выдернуть.

Мы все пошли на мамин «огород».

– Да, – задумчиво почесал папа затылок. – Тут экскаватор нужен.

– Дедка за репку, – сказал Алешка.

– Только без мышек, пожалуйста, – быстро предупредила мама.

Мы совместными усилиями «выдернули репку» и, пока мама сражалась с ней, приготовляя салат, вытащили на улицу стол и стали его накрывать.

Предусмотрительный капитан захватил с собой бутылку шампанского и баллон «Колокольчика».

Мама совсем растаяла, сняла с полки коробку и достала из нее прекрасные звенящие бокалы.

Мы дружно сели за стол, папа открыл шампанское и разлил его по бокалам.

– За победу над врагом! – сказал он. – И за ваше новое звание, капитан.

И когда все стали чокаться звенящим хрусталем, то увидели, что в бокале участкового плавает палец. Это был Алешкин сюрприз.

Но в этот раз в обморок никто не падал. Даже мама. А папа строго сдвинул брови и сказал:

– Опять в дом бегал?

– В последний раз, – потупился Алешка.

– Ну-ну, – не поверил папа.

За столом было очень весело. Потому что подобралась очень хорошая компания. Соратники по борьбе с преступностью.

– Как вам салат? – поинтересовалась мама у нашего участкового капитана, рассчитывая на комплимент.

– Очень вкусно, – улыбнулся он. – Только, извините, в нем камушки попадаются.

– Это не камушки, – сказал Алешка. – Это куски редиски.

Когда участковый простился и ушел, поцеловав маме руку и поблагодарив за прием, мы стали собирать вещи. Вечером за нами должна была прийти машина. Алешка побежал прощаться со своими друзьями и Пал Данилычем. Вернулся с Ганей на руках – подарок!

Мы с папой к этому времени сняли палатку, скатали ее и убрали в хозблок.

И тут произошло событие.

Мама стала снимать с полки свои хрустальные драгоценности. Почему-то у табуретки подломилась ножка…

Когда мы вбежали в сарай, мама сидела на полу, обнимая коробку с хрусталем, и плакала.

– Не ушиблась? – спросил папа.

– Нет, – мама всхлипнула. – Я-то цела, а вот эта красота… – Она даже не смогла договорить.

– Да ладно, – утешил ее папа. – Посуда бьется к счастью.

– Да, но не такая.

– Не расстраивайся. У меня еще остались ребячьи деньги. Купим тебе что-нибудь попроще. Что не жалко, если разобьется.

– Ага, – сказала мама, уже улыбаясь сквозь слезы. – Не золотое, а простое.

Машина пришла за нами, когда уже стемнело. Мы сидели на вещах. Было немного грустно. Алешка где-то бегал. Какие-то у него еще дела.

Вот и он появился. И что-то тащил в охапке – издалека я не разобрал. Он это что-то сунул в машину и подошел к нам.

– Все собрали? – спросил Алешка. – Гномика не забыли? А Ганю?

Ничего не забыли. Да у нас ничего особенного и не было. Кроме сервиза. Его теперь, правда, тоже не было.

Мы заперли наш семейный уютный хозблок и стали садиться в машину. Мама тут же ахнула: на заднем сиденье лежал громадный букет роз.

– Откуда? – пролепетала она. – Это ведь коллекционные розы.

– Оттуда, – не очень внятно объяснил Алешка и махнул рукой. – Из-за забора.

– Едем! – сказал папа. – Пока нас не обнаружили. Он тоже понял, что Алешка пошел по стопам лихого огородника Петюни.

Мы сели в машину и поехали. Папа сидел впереди, а мы все сзади. У меня на коленях – букет колючих роз, у мамы – два гнома: безымянный и сурок Ганя. Очень похожие друг на друга. Только один в штанах, а другой – без штанов.

Совсем стемнело, когда мы выехали за ворота и помчались по шоссе. Я все еще думал: кто же подпилил ножку у табуретки? Папа или Алешка? Но это темное дело так и осталось нераскрытым до сих пор…

На повороте, у развилки, я оглянулся. Отсюда Мрачный дом виделся во всем своем таинственном великолепии.

И мне вдруг показалось, что в его темных окнах опять блеснул луч фонарика.

Ладно, подумал я, разберемся. Все путем, ребята…

Content

Валерий Гусев
Операция "Бременские музыканты"

Глава I МРАЧНЫЙ ДОМ НАД ОВРАГОМ

Глава II ВОТ ЕЩЕ НОВОСТИ!

Глава III ПОДОЗРИТЕЛЬНО И ТРЕВОЖНО

Глава IV «ВАМПИР НА ПОМОЙКЕ»

Глава V ШИФРОВКА

Глава VI «Ж – 12, 63, 104»

Глава VII ХРОМОЙ ПРИЗРАК

Глава VIII В ПОДВАЛАХ МРАЧНОГО ДОМА

Глава IX У ГРИБКОВА ПРОБЛЕМЫ

Глава X ГОЛОВА В СУМКЕ

Глава XI КРЮЧОК В СПИНЕ

Глава XII НАХОДКА В ПЕЩЕРЕ

Глава XIII ОПЕРАЦИЯ «БРЕМЕНСКИЕ МУЗЫКАНТЫ»

Глава XIV ОБМОРОКИ ПОШЛИ!

Глава XV А ДАВАЙ ЕГО НАПУГАЕМ!

Глава XVI НАПУГАЛИ!

Глава XVII ВСЕ ПУТЕМ, РЕБЯТА!