Валерий Гусев

Наследник собаки Баскервилей

Глава I

Шерлок Холмс и Доктор Ватсон

Золотая осень. Бабье лето. «Унылая пора, очей очарованье». Наверное, под влиянием этих погодных факторов наш Алешка опять размечтался.

И вся наша дружная семья замерла в напряженном ожидании. Потому что, когда мой младший брат начинает мечтать, он на этом не останавливается. Сначала тихо мечтает, потом о чем-то глубоко задумывается, затем что-то замышляет и, наконец, начинает действовать. С неукротимой энергией, как мама говорит. И вовлекает всех нас во всякие неожиданности, приключения и опасности.

На этот раз он вел себя не совсем обычно. Ну, помечтал, как всегда, за завтраком, машинально проглотил, не поморщившись, тарелку овсянки; опрокинул солонку, уронил ложку на пол. А потом тихо и задумчиво отправился в комнату.

– Это все ты! – упрекнула наша мама нашего папу, собирая в солонку соль. – Со своими рассказами.

– Что? – спросил папа из-за своей газеты. – Какими рассказами?

– Про своего любимого Шерлока Холмса. Задурил ребенку голову. А у него и так «двоек» больше, чем «троек».

– Ну и что? – хмыкнул папа. – Ему еще семь лет учиться. Успеет исправить.

– Или новых нахватать! – Мама начала сердито складывать посуду в мойку. – Я в его возрасте вообще без «троек» училась! И даже без «четверок».

– На одни «двойки»? – притворно ужаснулся папа. – Если бы я знал об этом, никогда бы на тебе не женился. Какая ты скрытная, оказывается. Да еще и двоечница!

– К твоему сведению – я была отличницей! – Мама решительно уперла руки в боки. – А в твоем аттестате…

Папа взглянул на часы и тоже решительно перебил маму, сложив газету:

– Ну, мне на работу пора.

Он всегда в трудную жизненную минуту удирает на свою работу, в свой любимый Интерпол. Папа вообще на работе бывает неизмеримо больше, чем дома. Так мама говорит.

– А ты куда? – Она схватила меня за рукав и кивнула на мойку, полную грязной посуды. – Ну-ка, быстренько помоги своей любимой бедной мамочке, ей в магазин пора.

Она в магазин ходит, как папа на работу.

И вот так всегда: папа – на работу, мама – в магазин, Алешенька размечтался, а Дима – посуду мой!

Я открыл горячую воду, выдавил на губку остатки волшебного «Фейри», но у меня было огромное желание потихоньку, попросту, без всяких фокусов и долгих раздумий, сложить грязные чашки и тарелки в мусорное ведро. С каким удовольствием я вынес бы его на помойку! С каким грохотом и звоном я вывалил бы это ведро в мусорный контейнер!..

Мечтать не вредно, иногда говорит мама. Знала бы она, о чем я иногда мечтаю!

Однако за ненавистным мытьем посуды я размышлял о том, что, в общем-то, мама где-то права. Мечтать не вредно. Иногда даже полезно. Сколько примеров знает история нашей планеты, когда какой-нибудь невзрачный ребенок вдруг возмечтает так сильно и неудержимо, что к старости достигнет в области своих мечтаний вершин человеческого разума и духа.

Вот, например, наш папа, который с детства обожает Шерлока Холмса. И я подозреваю, что свою профессию милиционера он выбрал под влиянием великого и обаятельного английского сыщика. И достиг на этом славном поприще значительных успехов. Недаром ведь в папином кабинете в Министерстве внутренних дел, над его рабочим столом, висит большой портрет легендарного мистера Холмса в шапочке, похожей на бейсболку, с трубкой в зубах, с задумчивым лицом и проницательным взором. Видимо, думал я, папину любовь унаследовал и его младший сын. И тоже станет великим сыщиком. Если не передумает. С ним это уже бывало. Несколько раз. Раз, наверное, сто. Или даже больше.

Зато старший его сын унаследовал мамину нелюбовь к мытью посуды. И, возможно, на всю жизнь сохранит стойкую ненависть к моющим средствам.

А наши поклонники Шерлока Холмса нередко тихими уютными вечерами усаживались на тахту в папиной комнате и всерьез обсуждали все детали и тонкости его подвигов, дружно, со знанием дела восхищаясь его талантом.

Папа очень многое знал о Шерлоке Холмсе и его создателе – английском писателе Конан Дойле. И очень интересно рассказывал об истории каждого дела, которое расследовали два знаменитых друга.

– А вам, например, известно, – спросил он однажды тихим уютным вечером, – что в туманном Лондоне, на Бейкер-стрит, сохранился дом, в котором жил Шерлок Холмс? И откуда он отправлялся со своим другом доктором Ватсоном навстречу очередным приключениям?

– А кто там теперь живет? – живо спросил Алешка. – Ихние дети, что ли?

Папа улыбнулся.

– Там никто не живет, – ответил он, раскуривая трубку. Даже в этом он хотел походить на своего любимого героя и учителя. – Там теперь музей. Музей великого сыщика.

Алешка аж подпрыгнул:

– И чего там, в музее?

– Много чего. – Папа мечтательно прищурил глаза, и его лицо затуманилось облачком табачного дыма. Мечтательно так затуманилось. – Во-первых, там прекрасная библиотека. В ней собраны со всего мира все записки о приключениях Шерлока Холмса, на всех языках. В ней собраны все научные труды о нем, даже энциклопедический словарь, посвященный его жизни и деятельности. В музее много его портретов, созданных разными художниками. Портреты родных и близких Холмса. И даже бережно сохраняется та самая восковая фигура, с помощью которой он обманул полковника Морана…

– С дыркой от пули?

– А как же! И это страшное духовое ружье стоит возле камина. А на отдельной полке, Алексей, стоят великие научные труды Холмса. По философии, по психиатрии, по химии, по истории. – Папа со значением посмотрел на Алешку.

– Да понял, понял, – закивал тот. – Он хорошо учился в школе. Не отвлекайся.

– И не случайно, – продолжил папа, – одной из криминалистических лабораторий, кажется, в городе Лионе, присвоено имя создателя образа Шерлока Холмса. За большой вклад в науку. Но самое главное – в музее есть личные вещи Холмса.

– Да ну! – завороженно выдохнул Алешка. – И его револьвер?

– И револьвер. И лупа в медной оправе. И его знаменитая трубка. И жестяной свечной фонарь. И его скрипка. И тот самый хлыст, которым, помнишь, он расправился с «пестрой лентой»? И многое другое.

– Посмотреть бы, – безнадежно помечтал Алешка. – Потрогать хоть разок. Или два…

– И кроме того, – продолжил папа, – там целое хранилище писем…

– Шерлока Холмса? – обрадовался Алешка, почти не сомневаясь, что Шерлок Холмс – вполне реальная личность, а не выдуманный Конан Дойлем литературный персонаж. – Вот бы почитать.

– Это не его письма, – сказал папа. – Это ему письма.

– От доктора Ватсона?

– Нет, от обычных людей. Шерлоку Холмсу до сих пор пишут письма люди, которые почитают его талант и верят, что великий сыщик будет вечно стоять на страже справедливости.

Наивные – ну прямо как наш Алешка.

– А что они ему пишут?

– В основном выражают свое восхищение. Но нередко сообщают о всяких загадочных происшествиях и нераскрытых преступлениях и просят помочь в их раскрытии… Рот закрой, Алексей, ангину схватишь. В музее целая группа сотрудников отвечает на эти письма от имени Шерлока Холмса.

– А преступления? Раскрывают?

– Случается, – улыбнулся папа. – В некоторых случаях полицейские из Скотленд-Ярда принимают меры к расследованию.

Не думал я тогда, что вот-вот на нашем пути встретится загадочное происшествие и что наш наивный хитрец Алешка тоже обратится за помощью к Шерлоку Холмсу. И самое главное – он эту помощь получит. Вернее – подсказку. А уж само дело мы доведем до конца своими силами. Преодолев неимоверные трудности и опасности. Как Ш. Холмс и д-р Ватсон.

– Вообще, – папа стал раскладывать на столе бумаги, собираясь поработать перед сном, – настоящие криминалисты до сих пор пользуются опытом Шерлока Холмса. Многие его исследования легли в основу современной криминалистики. Помнишь его рассуждения о всякого вида табачном пепле, о классификации и фиксации различных следов?.. О логике, связывающей разные события?

– Детективный метод, – понимающе кивнул Алешка.

– Дедуктивный, – поправил его папа. – Это разные вещи. Детектив – это сыщик, следователь. А дедукция – форма мышления, связывающая в логическую цепочку различные события и факты. Вот, например, – папа чуть заметно улыбнулся, – вчера мама похвалилась мне, что ты вызвался сбегать в прачечную, сходил за хлебом и даже вытер пыль на телевизоре. Так?

Алешка заерзал на тахте, притворно зевнул и сказал:

– Да знаю я эту логику, не маленький. Вообще нам спать пора, а тебе – работать. Да, Дим?

Но папа был неумолим:

– Можно, конечно, подумать, что ты решил помочь маме, а если рассуждать логически, то из этих твоих действий следует только одно…

Алешка вздохнул и сознался:

– Даже три.

– Три «двойки»?! – ужаснулся папа. – В один день?!!

– Две несправедливые, а одна не «двойка», а…

– Запись в дневнике, – продолжил за него папа.

И тут они пустились в такие научные дебри о логическом мышлении, что мне тоже пришлось напомнить папе, что он собирался поработать. По правде говоря, я стал опасаться, как бы они не добрались и до моих логических проблем.

После этого разговора Алешка почему-то стал задумчив и рассеян. Размечтался, словом. И явно замыслил что-то подозрительное. Иногда я даже заставал его за письменным столом, когда он что-то с большим трудом писал в тетради, помогая себе высунутым языком и прикрывая текст, когда я входил, левой ладошкой. Я даже заподозрил, что он сочиняет собственный рассказ наподобие «Записок о Шерлоке Холмсе». Причем на английском языке. На котором он знал всего два-три слова. Да и то – не очень приличных. И, оказывается, настойчиво стал расширять свой лексикон.

Я узнал об этом случайно. От нашей англичанки Татьяны Семеновны. Как-то на переменке она делала мне очередной педагогический втык за «постыдное невнимание» к языку Шекспира и Конан Дойля. Я делал внимательные и виноватые глаза, переминался с ноги на ногу, изо всех сил кивал и изо всех сил давил внутри себя отчаянные зевки, не давая им выбраться наружу.

– Стыдись, Дима, – наконец-то завершила свою нотацию англичанка. – Даже твой младший брат понимает все значение английского языка для современного человека.

То-то я их частенько видел вместе на переменках.

Я тут же поймал Алешку и строго спросил:

– В Англию собрался? Багаж знаний пополняешь?

Он широко и лживо распахнул свои громадные глаза и невинно захлопал длинными ресницами:

– Что ты, Дим! Она мне просто нравится. У нее такие локоны!

Ну это, положим, правда. Локоны у Татьяны действительно красивые. Как у Валентины Ивановны, физкультурницы, только настоящие. А все остальное, похоже, вранье…

А увлечение Шерлоком Холмсом не только продолжалось, но и развивалось. Алешка без конца перечитывал записки доктора Ватсона, крутил по видаку прекрасный фильм «Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона». Выменял у кого-то на что-то старую лупу с медным ободком и деревянной ручкой. Достал где-то карту Лондона и часами сидел над ней, бормоча задумчивым голосом: «Паддингтонский вокзал. Скотленд-Ярд. Бейкер-стрит…»

В его тетрадках появились рисунки худого орлиного профиля, под носом которого торчала большая изогнутая трубка, изрыгающая клубы дыма, как старинный пароход.

А доктор Ватсон у него получался кругленький, добродушный и глуповатый. Алешка рисовал его почему-то в очках, в белой шапочке с крестиком и в белом халате; из одного кармана торчала какая-то дудочка, а из другого – рукоятка револьвера.

Как я ему ни доказывал, что в старой доброй Англии, да еще в позапрошлом веке, врачи не носили белых халатов, – рисунок упорно появлялся в одном и том же варианте. Даже Любаша, Алешкина учительница, сказала как-то маме:

– Я очень довольна Алешей. Он стал гораздо спокойнее на уроках. И внимательнее. А то, что он уже в этом возрасте выбрал себе такую благородную, такую нужную людям и такую низкооплачиваемую профессию, – делает ему честь.

– Какую профессию? – удивилась мама.

Любаша посмотрела на нее укоризненно и, наверное, подумала про себя: «Надо же, до такой степени не знать своего любимого ребенка». И она сказала:

– Ваш Алеша хочет стать врачом. Он все время рисует очаровательного доктора, а рядом с ним изможденного пациента-курильщика.

– Это не тот доктор, – вздохнула мама.

– Надо же! – Любаша всплеснула руками в еще большем восторге. – Значит, он хочет стать не человеческим врачом, а ветеринаром. Это еще благороднее!

И оплачивается гораздо лучше, добавил бы я. Вот в соседнем доме живет такой ветеринар. Он уже четвертую машину за год поменял, да все круче и круче.

– Это не тот доктор, – снова вздохнула мама и укоризненно посмотрела на Любашу. И, наверное, подумала: «Надо же, до такой степени не знать своего любимого ученика».

Но мама, конечно, не рассказала Любаше об Алешкиной мечте. О том, что он, кажется, собирается в Англию, а «оттуда, как он говорит, в Лондон», где находится улица Бейкер-стрит, а на ней старинный дом, где сидит вечерами у камина великий Шерлок Холмс с трубкой в зубах, со скрипкой в одной руке и с кочергой в другой.

– …Но вот что меня беспокоит, – продолжала Любаша, – как у Алеши со зрением?

– А что такое? – по-настоящему забеспокоилась мама.

– Он стал часто пользоваться увеличительным стеклом. Когда ему надо что-то разглядеть, он достает такое, знаете, круглое увеличительное стекло на палочке…

– Это лупа, – успокоила ее мама. Но не стала говорить, что Алешка даже овсянку рассматривает под увеличением. А сама, наверное, подумала: что скажет Любаша, когда Алешка обзаведется «армейским» револьвером или хлыстом с тяжелым набалдашником.

Мама все-таки в глубине своей доброй души надеялась, что и это Алешкино увлечение, как и все прежние, безболезненно и бесследно уйдет в прошлое. Хотя, с другой стороны, с папой ведь такого не случилось. Напротив…

В общем, не знаю, как в будущем, но в настоящем таинственная тень благородного сыщика Шерлока Холмса, с его кочергой и скрипкой, помогла нам предотвратить опасное и тяжкое преступление, а заодно и восстановить справедливость и наказать безжалостных, нечестных и алчных людей. В полном соответствии с логикой, дедукцией и принципами великого «отшельника с Бейкер-стрит» (Лондон, Великобритания).

Глава II

Дедукция на рынке

Время шло. И многое менялось. Развивалось по своим, иногда простым и ясным, а чаще всего – непостижимым законам.

От внешнего подражания великому сыщику Алешка пришел к подражанию по существу.

Он стал развивать в себе сначала внимательность, наблюдательность и «замечательность», а потом логическое мышление с переходом к «дедуктивным методам познания истины».

И, надо сказать, ему это удавалось. Как, впрочем, и все другое, чем он увлекался. Я даже думаю, что при его настойчивости, если бы он взялся за создание вечного двигателя, ему это, несомненно, удалось бы. Часа за два максимум. И он совершил бы переворот в науке и технике и посрамил бы великих ученых. Я даже как-то спросил его в шутку, когда он строил самолет без крыльев (или машину без колес):

– Брось эту ерунду. Создай лучше вечный двигатель.

– Нельзя, – спокойно ответил Алешка.

– А ты постарайся, – съехидничал я.

– Да чего тут стараться, – отмахнулся Алешка. – Пара пустяков. – И веско добавил, как дураку: – Нельзя, Дим, это не значит – невозможно. Нельзя в том смысле… Ну, как тебе сказать… Если я его сделаю, человечество погибнет!

Ни фига себе, замашечки на гениальность! Скромности у него – на троих хватит. И я легонько щелкнул его по носу. Чтобы не зазнавался раньше времени.

Алешка потер пальцем кончик носа и снисходительно пояснил:

– Если я сляпаю вечный двигатель, людям нечего будет делать. Они перестанут работать и опять превратятся в обезьян. Это логично?

Так вот, внимательность и наблюдательность по методу Шерлока Холмса Алешка развивал так успешно, что я уже решил переехать к нашей бабушке, за город. Целый день только и слышишь:

– Дим, сколько ступенек в нашем подъезде? Эх ты! Девяносто шесть! А что на дверях шестой квартиры написано? Какой пуговицы у тети Клавы на халате не хватает? Эх ты! Все ты видишь и ничего не замечаешь!

Ну да, конечно! Делать мне больше нечего, как ступеньки в подъезде считать, когда лифт не работает. Или читать все, что у нас на стенах понаписано. А у тети Клавы, нашего дворника, по-моему, на халате вообще ни одной пуговицы нет, все оборваны.

Но, впрочем, надо честно сказать: Лешкина наблюдательность и умение делать выводы себя оправдали.

Дело было так. Мы шли по нашему рынку. Вообще-то рынок нам ни к чему. Но за ним, на дальнем пустыре находилась заброшенная свалка со всяким хламом. Алешка частенько там копался и собирал всякие железяки для своих изобретений. Сейчас он ходил туда, как в школу, каждый день, на несколько часов. Пытался там, среди разного железного барахла, отыскать хоть какой-нибудь завалященький револьвер. Какой же он Шерлок Холмс без револьвера?

Сколько раз я ему доказывал, что даже в наше время револьверы на свалках не валяются!

– Уж если там пушки есть, – упорствовал он, – то уж револьверчик наверняка куда-нибудь завалился. Это логично?

Тут он был, в общем-то, прав. Когда-то в самом деле мы обнаружили на свалке несколько настоящих артиллерийских орудий. Правда, все они были без замков и прицелов. И все они были разрезаны на куски.

Вот Алешка и таскал меня на свалку. В качестве подсобной рабочей силы.

– Дим! – визжал он. – Вон туда он наверняка завалился. Сверни-ка в сторонку эту трубу. Сдвинь-ка газовую плиту. Да не туда! А холодильник опрокинь. Ничего ты не умеешь!

– Я тебе не бульдозер! – возмущался я время от времени. – И не подъемный кран. – Но терпеливо выполнял его указания. Потому что было интересно. Всегда мы на этой свалке находили что-нибудь неожиданное. И тащили домой. А потом, по маминой команде, на помойку. Правда, один раз мы свою находку принесли не домой, а в милицию. Мы опрокинули какой-то холодильник, дверца его распахнулась, и оттуда, из его нутра, вывалились всякие протухшие продукты. Мы отскочили в сторону и поскорее зажали носы. А Лешка вдруг углядел, что в разбившемся стакане что-то ярко сверкнуло. Это был большой старинный перстень. Весь из себя золотой и с каким-то резным камнем в зубчиках вроде орлиных когтей.

– Волшебный! – заорал Алешка. Схватил кольцо, надел на палец, стал вертеть его и заклинать всякую тарабарщину. (Он одно время увлекался то ли Толкиеном, то ли Гарри Поттером.)

Перстень его не послушался. Алешка вздохнул:

– Придется в милицию отдать. Или маме подарим?

Но мы не так были воспитаны, чтобы дарить любимой маме чужие вещи. Особенно со свалки.

И отнесли находку в милицию. И чуть не пожалели об этом. Нас продержали там несколько часов в разных комнатах. И какой-то суетливый майор все время нас расспрашивал, каждого по отдельности: где мы нашли этот перстень? Как нашли? Когда? При каких обстоятельствах? Задаст мне эти вопросы, запишет ответы и бежит в соседний кабинет, к Алешке. И ему те же самые вопросы задает. А потом начинает злорадно сличать наши ответы.

– Так… – ехидно и многозначительно говорил майор, будто уличал в преступлении матерых рецидивистов. – Так… А вот тут в ваших показаниях имеются существенные разногласия. Вы утверждаете, что обнаружили этот перстень в стакане с прокисшим молоком! А ваш брат – что в холодильнике! Как это понять? Поясните!

– Но стакан-то был в холодильнике, – устало «пояснял» я.

– А ваш брат утверждает, что на земле!

Наконец ему самому это надоело, и он стал упрекать нас за то, что мы «шляемся по помойкам», и стал угрожать, что сообщит о нашем недостойном поведении в школу и родителям, чтобы они приняли надлежащие меры.

Тут уже Алешка не выдержал и сказал, что он сам сообщит родителям, прямо отцу на работу. А уж он-то примет такие надлежащие меры, что мало не покажется. Алешка, правда, не уточнил – кому мало не покажется: нам или майору, который вел дотошный допрос.

Майор ехидно ухмыльнулся и придвинул к Алешке телефон. Знал бы он, чем это для него кончится!

Алешка набрал папин служебный номер и важно сказал:

– Здесь Алексей Оболенский. Полковника Оболенского попрошу к аппарату.

– Здорово, Алеха! – ответил ему папин сотрудник, тоже полковник. – Сергей Александрович в местной командировке. Что у тебя за проблемы?

Алешка коротко, но красочно обрисовал наши проблемы. Голос папиного сотрудника сразу изменился. Из дружелюбного стал железным:

– Ну-ка, Алексей, передай ему трубочку.

Майор уже начал что-то соображать, но трубку взял со снисходительной усмешкой. Которая быстро сменилась виноватой и растерянной улыбкой. Он выслушал все, что ему сказали (что уж ему сказали – можно догадаться!), осторожно положил трубку и посмотрел на нас с мягкой укоризной:

– Что ж вы, ребята, сразу не сказали, а? Подставили меня.

– Не так воспитаны! – сурово отрезал Алешка.

– Хорошо воспитаны! – похвалил нас майор. – Честными гражданами. Спасибо за ваш поступок! Вы свободны!

– А отпечатки брать не будете? – отомстил Алешка.

Майор меленько посмеялся и вытер вспотевший лоб…

– Нет, – тяжело вздохнул Алешка, когда мы выбрались на свободу. – Нет, это не Шерлок Холмс.

Впрочем, я отвлекся. Идем мы, значит, со свалки по рынку. И вдруг Алешка хватает меня за рукав, показывает глазами на какого-то парня в красивой куртке и шепчет мне в ухо тоном настоящего Шерлока Холмса:

– Дим, этот человек только что совершил преступление!

– С чего ты взял? – Я даже глазами захлопал.

– Смотри, как он идет! Будто вот-вот бежать бросится. Он как спортсмен на старте.

В голосе Алешки прозвучало явное пренебрежение – он не любил спорт. И не скрывал этого. Даже от Валентины Ивановны, нашей физкультурницы. Она-то сама очень любит свою физкультуру. И считает ее самым главным предметом в школе. И в жизни. И чтобы нам эту любовь привить, все время обосновывает ее всякими примерами.

– Вот опаздываете вы на поезд, – горячо и мечтательно говорит она. – Тренированный человек как помчится!..

– Как обгонит… – ворчит Алешка.

– Или вам предстоит, – к счастью, не слыша его, продолжает свою агитацию Валентина Ивановна, – перепрыгнуть через бездонную пропасть, чтобы спасти товарища. Тренированный человек…

– Уж сорвется – так сорвется… – ворчит Алешка.

А однажды он даже вступил в открытую дискуссию и философски обосновал свою жизненную позицию:

– Ну что мы все бегаем да прыгаем? Какая разница – опоздаю я на поезд на десять или на пять минут. Или недопрыгну через пропасть на метр или на два?

Тем самым наш мелкий философ окончательно испортил отношения с преподавателем физкультуры.

…Но я опять отвлекся.

– …А самое главное, Дим… – Тут Алешка сорвался с места и, не договорив, шмыгнул в сторону. Оказывается – углядел нашего знакомого участкового.

Этот участковый был очень хороший милиционер. Правда, еще молодой и не очень опытный. И он частенько заходил к нам домой. Или на нас с Алешкой пожаловаться, или с папой посоветоваться по трудным вопросам службы. И папа ему всегда помогал. Как старший товарищ. Ну и мы тоже не раз помогали. Как младшие товарищи.

Алешка что-то горячо нашептал участковому, тот кивнул, поискал глазами подозрительного парня, догнал его и положил ему руку на плечо:

– Извините, гражданин. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

Парень вздрогнул, обернулся и ответил осторожной улыбкой:

– Да я вроде ничего не нарушил…

– Простая проверка, – настоял участковый. – Не беспокойтесь.

Парень сунул руку в один карман куртки, в другой… И только из третьего достал паспорт и какую-то тоненькую книжечку.

Участковый раскрыл паспорт.

– Так, – проговорил участковый, глядя в документ, – гражданин Веселовский? Игорь Александрович?

– Веселовский, – как-то не очень уверенно подтвердил парень. И более решительно: – Игорь Александрович.

– Странно, – нахмурился участковый. – А по паспорту вы – Ивановский Андрей Петрович. Придется пройти проверку в отделении милиции. Прошу вас. – И он положил его документы в карман.

А парень вдруг, нагнув голову, стремительно рванулся в щель между палатками. Но не очень удачно – навстречу ему оттуда как раз вышел другой парень, вернее, молодой дядька – в разбитых очках на носу, с фингалом на скуле и с какой-то замызганной курткой в руке.

Они столкнулись. И могли бы уже разбежаться по своим делам, но дядька с фингалом вдруг вцепился в него и закричал:

– Вот он! Грабитель! Милиция!

А милиция в этот раз – тут как тут.

Участковый ловко вывернул жулику руки, и не успели мы и глазом моргнуть – как на нем уже щелкнули наручники.

– Я, извините, – возбужденно заговорил дядька в разбитых очках, – отошел за палатки, по… ну по личному делу. А тут подходит этот амбал и говорит так нагло: «Хорошая у тебя курточка, командир. Мне нравится». – «Мне самому нравится», – отвечаю. А он: «Давай меняться!» Сбил меня с ног, сорвал куртку, надел, а мне бросил свою. Гад поганый!

«Гад поганый» стоял, понурив голову, и озирался. Участковый по рации вызвал патрульную машину и, когда усадил в нее задержанного, подошел к нам. Мне он пожал руку, а Алешку потрепал по голове и похвалил:

– Молодец! Шерлок Холмс!

Потом Алешка мне рассказал, почему этот парень вызвал у него подозрения. Я бы ни за что не догадался. И внимания на это не обратил бы. А оказалось все так просто! Как у Шерлока Холмса.

– Он, Дим, – небрежно объяснял Алешка, – он закурил и стал совать зажигалку в карман. И никак в него не попадет. Непривычно ему. Я сначала подумал: ну и что? Купил человек новую куртку и еще не привык к ее карманам. А потом смотрю – куртка хоть и красивая, но уже ношеная. Значит, чужая. Но тогда я еще подумал: может, ему кто-нибудь поносить дал. Или сфотографироваться. Но он очень странно себя вел: все время оглядывался, а когда закуривал – глазами по сторонам шастал. Вот я и догадался, что он эту куртку с кого-то сграбил.

Все просто. И верно. Но вот я почему-то, даже когда этот парень шарил по карманам в поисках документов, не насторожился. Не увидел в этом ничего подозрительного или необычного. А ведь всякий нормальный человек по всем своим карманам документы не ищет – он всегда знает, где они у него лежат. Значит, он еще с этой курткой освоиться не успел. И карманы даже не проверил – что там и где лежит.

А Лешка все просек.

Да, все очень просто. Но вот в той загадочной и страшной истории, о которой я хочу рассказать, все было очень непросто. И если бы не Шерлок Холмс (и не Алешка!), на знаю, разгадали бы мы ее… Смогли бы, как говорил великий сыщик, пролить луч света на это мрачное пятно…

Глава III

Была у зайца избушка…

Началась эта леденящая кровь история скучным-прескучным осенним днем…

Домой идти не хотелось. Папа – опять в командировке, мама – опять на работе. Лешка предложил сходить в парк – там начали строить какой-то забавный детский городок. Весь из себя сказочный.

– Ну там избушка Бабы Яги со ступой, – взахлеб начал соблазнять меня Алешка. – Ну там печка, в которой от всяких гусей-лебедей прячутся всякие дети. Деревянный Серый Волк в кустах скачет. Три поросенка в шляпах поют…

– Постой, – перебил я. – А ты откуда знаешь?

– А я уже там был.

– Когда?

– Вместо физкультуры. Меня освободили от урока…

Понятно. Освободили. Выгнали, значит.

– За что?

Алешка нахмурился, сделал грустное лицо.

– Да я упал, – признался он. – Залез на канат и с него упал.

– Ушибся?

– Я-то нет.

– А кто?

– Валентина Ивановна.

– ?

– Да я, понимаешь, Дим, на нее упал.

Так, все ясно. Нашел на кого падать. Я молча протянул руку.

Алешка посопел, пошарил в сумке и отдал мне измятую записку.

«Уважаемые родители Алексея Оболенского! Прошу Вас срочно зайти в школу по поводу безобразного поведения Вашего сына, нанесшего психологическую травму преподавателю физкультуры».

– Что еще за травма? – нахмурился я.

– Да понимаешь, Дим… Я когда на нее падал… У нее прическа с головы слетела…

Хорошо, что не голова. Но и такое не прощается. Тем более – Валентиной Ивановной. Она к тому же у нас старейший педагог. Вообще-то они почти все у нас старейшие. Новейшие к нам в школу не идут. А если приходят, то долго не выдерживают. Особенно они не любят, когда им на головы ученики третьего класса падают. И парики сшибают.

– Что будем делать? – спросил Алешка.

– А ничего! – Я махнул рукой. – Папа – в командировке, мама – на работе…

– Записку я потерял, – подхватил Алешка. – Пошли в парк.

В парке мы болтались долго – даже сумерки уже появились. Тишина настала. Только листья под ногами шуршали. А иногда слышалось, как с дубов падают на них тяжелые спелые желуди – звонко так, хрустко.

Набрали мы зачем-то полные карманы желудей, осмотрели все деревянные чудеса. Нам они понравились. Жаль только, что все это очень скоро население нашего микрорайона, как обычно, разломает на мелкие дребезги. А кое-что симпатичное и не очень крупное утащит на свои дачи, чтобы украсить их ежиками с яблоками на колючках и гномиками с фонариками. Заодно и поющими поросятами в шляпах.

– Тут надо охрану ставить, – сказал я с сожалением.

– Вон, – показал Алешка, – один охранник уже сидит.

Возле симпатичного домика, спереди у которого было написано резными буквами «Избушка лубяная № 2», сидел на скамейке, сгорбившись, такой одинокий мальчуган, что нам даже жалко его стало.

Когда мы подошли к нему, он поднял голову и безразлично взглянул на нас. Лешка остановился и спросил:

– Чего ты тут сидишь, как бездомный?

– А я и есть бездомный, – ответил мальчуган. – Меня из дома выгнали.

– Кто? Родители?

– Нет. Чужие люди.

– А родители где?

– Не знаю. Они куда-то пропали. Я пришел домой, а там чужие дядьки. Они меня прогнали.

Ни фига себе! Ну точно как в сказке про лису и зайца. «У лисы была избушка ледяная, а у зайца – лубяная… Вот лиса его и выгнала».

Но нам тогда и в голову не пришло, какая это жестокая и загадочная история. И что нам с Алешкой придется в этой истории разбираться. Разгадывать тайны и наказывать зло. С риском для жизни…

Мальчугана звали Федя Зайцев. Он гостил у своей любимой бабушки, а когда вернулся в родной дом, на пороге его встретили незнакомые дядьки и сказали:

– Иди отсюда! Ты больше здесь не живешь!

Федя растерялся и испугался.

– Позовите маму, – попросил он.

– И мама твоя больше здесь не живет. И папа твой тоже. Убирайся! – И дверь захлопнулась перед его носом.

– А где же ты ночевал? – с участием спросил Алешка.

– А вот в этой избушке. – Федя показал на «лубяное» сооружение. – Только там страшно ночью. В парке собаки воют. Какие-то люди кричат… И холодно.

– Что же ты к бабушке не вернулся?

– А я не знаю, где она живет. Город еще могу вспомнить, а адрес – нет.

– А фамилия бабушки?

– Анастасия Петровна.

Да, очень точные сведения.

– В милицию ходил?

– Я боюсь. Они меня сразу в детский дом отправят. Тогда меня родители вообще не найдут, – и он мужественно хлюпнул носом.

А в парке уже совсем стемнело и похолодало. И где-то в его глубине и впрямь завыла голодная бродячая собака. Представить, что этот малыш будет здесь ночевать, скорчившись на голом холодном полу лубяной избушки, было невозможно.

– Пошли домой! – решительно сказал Алешка и взял Федю Зайцева за руку. – Поживешь у нас. А потом вернется наш папа и живо разыщет твоих родителей. И вышибет из твоего дома захватчиков. Он знаешь у нас какой? Настоящий полковник. Шерлок Холмс!

Мама была уже дома и готовила ужин.

– Это что за сокровище? – спросила она.

– Это Федя Зайцев, – деловито ответил Алешка. – У нас будет жить. Где раскладушка?

Мама на всякий случай выглянула за дверь, на лестничную площадку – нет ли там еще одного Феди или еще двух Зайцевых?

А Лешка емко и коротко прояснил ситуацию:

– Он бездомный сирота. Временно.

– Какой ужас! – Мама прижала ладони к щекам. – Бедный малыш! Пошли скорее ужинать.

За столом она с удовольствием смотрела, как наворачивает «бедный малыш», и все время подкладывала ему добавки. Федя Зайцев, конечно, был очень голодный и ел очень азартно, но без жадности, аккуратно и, отодвинув тарелку, вежливо сказал:

– Спасибо. Все было очень вкусно.

Чем и покорил материнское сердце нашей мамы.

– Из хорошего дома мальчик, – заметила она вполголоса. – Воспитанный. – И с намеком посмотрела на нас.

Мы постелили воспитанному Феде в нашей комнате, и он мгновенно уснул. Но во сне иногда тоненько поскуливал, как маленький обиженный щенок. Или зайчонок. Которого лиса из дома выгнала.

Лисовский был хороший мастер, но очень плохой человек. Он приходил на помощь людям в трудную минуту: когда у них засорялась канализация, или хлестала горячая вода из проржавевшей трубы, или через край раковины бурлила холодная из непослушного крана. Он ставил на залитый пол свой чемоданчик с инструментами и сразу же заявлял, сколько баксов он возьмет за устранение неисправности. Если жильцы возмущались и отказывались, Лисовский брал свой чемоданчик и спокойно уходил, оставляя людей в беде.

На него жаловались, один раз даже побили, но слесарей в ЖЭКе не хватало, и Лисовский оставался на своем рабочем месте, вымогая у несчастных жильцов деньги. Все больше и больше.

Дело в том, что Лисовский, при всей своей практичности, был в глубине своей серой души человек романтичный. Мечтатель такой… незаурядный.

Он мечтал накопить много денег и уехать в старую добрую Англию, купить там старинный замок на скалистом морском берегу и вечерами сидеть под шум прибоя у камина, ворошить в нем кочережкой жарко рдеющие угли и листать страницы детективных романов.

Но ни накопить денег на замок, ни просто переехать в Англию у него не было шансов – там и без Лисовского хватало алчных сантехников. Итогда он выбрал более сложный, но, как ему казалось, более надежный путь. Он решил отправить в Англию свою дочь Лору. Она будет там учиться в колледже, выйдет замуж за лорда, станет богатой леди и купит папе старинный замок с камином на скалистом морском побережье. Где он вволю полистает страницы увлекательных детективных романов.

Лисовский очень любил детективы. Но не так, как их любят нормальные люди. Нормальных людей увлекает в детективах загадка, они восхищаются умом иотвагой бравого сыщика, удовлетворяют чувство справедливости. Нет, Лисовский читал детективы по-своему. Вкаждом из них он отмечал про себя (и даже отчеркивал на полях книги) ошибки преступников, анализировал их и мечтал совершить крупное и доходное преступление, но самому при этом остаться безнаказанным.

А пока он добывал деньги наглым шантажом бедных жильцов, у которых выходила из повиновения ненадежная сантехника и их квартиры заливало холодной или горячей водой. Либо еще кое-чем похуже.

Чаще всего Лисовский читал о приключениях Шерлока Холмса и доктора Ватсона. Он справедливо полагал, что учиться надо у великих людей. Ина ошибках незаурядных преступников.

И вот однажды Лисовского вызвали устранить аварию водопровода в ювелирном магазине «Топаз». Здание было старое, трубы в нем проржавели, и ему пришлось довольно долго повозиться в подвале. Правда, и заплатили ему неплохо. Но главной оплатой он посчитал одно небольшое открытие, сделанное во время работы. Вернее, открытий было два. Первое – очень приятное. Когда Лисовский увидел в витринах торгового зала ценники на всякие браслеты, колье и медальоны, у него волосы стали дыбом от радости. Он понял, что все эти «безделушки» дороже всяких денег.

Второе открытие – заманчивое, наводящее на размышления. Оказалось, что из подвала можно довольно легко проникнуть в торговый зал, не затронув сигнализации и не разбудив охранника, который по ночам спал в небольшой каморке возле входной двери магазина.

Лисовский сперва задумался, а потом начал действовать. Исначала произвел разведку – зачастил в «Топаз» под предлогом профилактики его ржавых канализационных и водопроводных труб. Он не один раз пробирался грязным тоннелем, прикидывая, соображая, и как специалист оценил возможности, которые открывало ему вонючее подземелье, протянувшееся через все Поречье прямо к подвалу под «Топазом». Но понял Лисовский и то, что одному с этим сложным делом ему не справиться. Ион стал искать сообщников.

Утром мама позвонила на работу папиному сослуживцу Олегу Ивановичу.

– Сережа в командировке, – сказала она, – а мне нужна помощь.

– Слушаю вас, – сказал Олег Иванович.

И мама рассказала ему печальную историю Феди Зайцева.

– А где этот дом? – спросил Олег Иванович, внимательно выслушав маму. – Адрес назовите.

– Небольшой такой дом. Деревянный. Где-то в районе Поречья.

– Какой точный адрес, – усмехнулся Олег Иванович. – Но я, кажется, знаю это место. Разберемся, не волнуйтесь. Сейчас я направлю туда своих ребят, и они все выяснят на месте.

Когда мы вернулись из школы, Олег Иванович уже был у нас.

Он о чем-то поговорил с Федей, а потом пошел с мамой на кухню пить чай. Ну а мы с Алешкой, конечно, стали подслушивать.

Сначала ничего интересного не слышалось, только всякие «вам покрепче?», «да, пожалуйста», «спасибо, достаточно» и звяканье ложечки о стакан. А потом Олег Иванович задумчиво сказал:

– Странная история. Очень странная. Мои ребята все проверили. Этот небольшой старый дом в Поречье принадлежит на самых законных основаниях гражданину Кислову. Он купил его у граждан Зайцевых.

– А граждане Зайцевы? – спросила мама.

– Отбыли в неизвестном направлении.

– Бросив пятилетнего ребенка, да?

– Я и говорю: очень странная история. Мы смогли выйти на Федину бабушку, она живет в Курске, сделали осторожный запрос, чтобы ее не встревожить…

– И что же?

– К ней родители Феди не приезжали. И о том, что они собирались продавать дом, она ни разу не слышала.

– Мистика, – сказала мама. – Еще чаю?

– Нет, спасибо, мне пора. Но вы не волнуйтесь. Мы этим делом займемся. А мальчика можно пока устроить в детский дом.

– Вот уж ни к чему, – сказала мама. – Ребенок и так натерпелся горя. Пусть живет у нас. С моими разбойниками. Он такой воспитанный. И будет на них хорошо влиять.

Проводив Олега Ивановича, мама покормила нас обедом и уложила Федю спать. На этот раз он спал спокойно, не поскуливал и даже иногда улыбался во сне.

Когда мы остались одни, Алешка встал посреди комнаты, сложил руки на груди, насупил брови и сказал торжественно:

– Ну вот, Дим, наконец-то у меня появилась цель в жизни.

– Какая? – без всякого интереса спросил я. У Алешки каждый день какая-нибудь новая цель в жизни появляется.

– Я этих негодяев, которые выгоняют маленьких детей из их собственного родного дома, всей душой ненавижу. Я их разыщу и так достану, что им больше никогда жить не захочется!

Вообще-то я Алешкино возмущение полностью разделял. Особенно когда смотрел на этого Федю. Спит ребенок, улыбается. А когда проснется, сразу вспомнит про свои беды и про своих пропавших любимых родителей. А чем он виноват?

– С чего начнем? – просто спросил я Алешку.

Глава IV

Паддингтонский вокзал

– Наши первые шаги? – деловито спросил Алешка, одеваясь.

– А я знаю? – искренне признался я. И съехидничал: – У своего Шерлока Холмса спроси.

– Неплохая идея, сэр, – неожиданно согласился Алешка. – Мистер Холмс всегда начинал свои расследования с того, что…

– Садился в кеб, – шутливо подхватил я, – и отправлялся с доктором Ватсоном на Паддингтонский вокзал.

– Молодец, сэр, – похвалил меня Алешка. – Едем обыскивать это самое Поречье. Мы его там все перевернем.

В этом я не сомневался.

И мы поехали на вокзал. Где встретили и преодолели первое препятствие. В виде нехватки средств. Оказалось, что денег у нас – только на один билет. Тем более что там установили эти дурацкие турникеты.

– Бери себе билет, – уверенно сказал Алешка, – и жди меня.

Я так и сделал – когда Алешка начинает командовать, его даже мама слушается. И побаивается.

Я прошел через турникет, и тут у меня за спиной раздался такой звонкий и отчаянный Алешкин вопль: «Мамочка!» – что я обернулся и забегал глазами по толпе пассажиров, в самом деле надеясь увидеть нашу мамочку.

А Лешка уверенно продолжал драматический спектакль одного актера. Талантливого, несомненно.

Он метался вдоль турникетов, воздымал руки и отчаянно блеял, как заблудившийся барашек, призывая свою каракулевую мамочку.

Мне стало интересно. Тем более что в спектакле появились и другие действующие лица.

Сначала к Алешке подошла и встревоженно склонилась к нему решительная тетя с сумкой на колесиках:

– Что случилось, мальчик?

Алешка едва не рыдал (от смеха):

– Моя мамочка… Вон она… А я здесь… Я заблужусь теперь…

– Как ее зовут? – с готовностью отозвалась тетя.

– Миссис Хадсон, – брякнул Алешка.

– Как? – удивилась тетя с сумкой на колесиках.

– То есть… Елена Ивановна.

– Елена Ивановна! – трубно взревела тетя. – Вы забыли своего ребенка!

И тут все пассажиры стали хором орать:

– Елена Ивановна! Ленка! Вы забыли своего ребенка!

Наконец Елена Ивановна откликнулась. Вернее, Елены Ивановны. Их было сразу четыре. Все они вернулись, подбежали к турникету и затараторили:

– Бедный мальчик!

– Что случилось?

– Это не мой ребенок!

– И не мой!

Алешка включился в этот хор, едва не плача:

– Это не мои мамы! Моя мама красивая! Моя мама – вон она – в синем плаще!

Четыре Елены Ивановны обиделись, что они не красивые, и ушли на платформу. А тетя с сумкой затрубила, как большой пароход в тумане:

– Елена Ивановна в синем плаще! Вас ждет сын… Как тебя зовут? Как? Алекс?

– Громче кричите, – посоветовал Алешка. – Она глухая. – И добавил машинально: – Как пень.

Тут добрая тетя наконец догадалась, что от нее нужно, и сказала:

– Держи мой билет и догоняй свою маму, пока она не села в поезд.

– Благодарю вас, мэм. – Растроганный Алешка утер слезу, скользнувшую по его румяной щеке. – Оставьте мне свою визитную карточку – я вышлю вам деньги телеграфом.

И, безмерно благодарный, помчался догонять свою «мамочку Елену Ивановну». В синем плаще. Глухую как пень.

– Какие у нас отзывчивые люди, – хихикнул он, когда мы уселись в вагоне, у окошка. – Сердечные.

– Зато мамы бессердечные, – хихикнул я. – Бросают детей то направо, то налево.

Мы еще сколько-то похихикали и едва не проскочили свою остановку. Неразборчивый голос в динамике прохрипел:

– Ста… Отрадное… След… становка… форма «Поречье»… сторожно… закрываются. Поехали, Вася!

Это самое Поречье оказалось небольшим кусочком деревни, окруженным со всех сторон наступающей окраиной города. Там было всего несколько старых деревянных домов среди новых, каменных и высоких. Ну и, конечно, среди всяких коттеджей, которые громоздились друг на друга.

Найти дом Феди Зайцева нам удалось без труда. В первой же избе, куда мы постучались, маленькая старушка в телогрейке, придерживая за длинный рог бодливую козу и то и дело прикладывая к уху сухую ладошку, сообщила нам:

– Хто, говорите, ась? Зайцевы? Так они тута не живут. Ась? Съехали. Дом продали и съехали. Чегой-то? Надысь. Ась? Где жили? А вона домок, кривой такой, на самом отшибе, с трубой набок. Видите? Ну и ладно. Бежите скорей отсель. А то Зинка моя вырвется! Сильно пожалеете.

«Домок» Зайцевых – и это первая загадка – оказался совсем неказистым. Кривой на один бок, крыша набекрень, печная труба набок, а крыльцо заскрипело под нашими ногами давно прогнившими досками.

За домом разинула пасть заплывшая глиной глубокая траншея. И стоял щелястый сарайчик с дровами. Кому такой дом мог понадобиться, чтобы выгнать из него целую семью? Кругом вон сколько домов, даже многоквартирных. Выбирай, выгоняй, живи! Если ты такой крутой, в натуре. Правда, возле дома Зайцевых стояла вполне приличная «ракушка», сияя свежим железом. И радуя глаз огромными замками.

– А чего мы скажем? – спросил я Алешку, когда мы потоптались на крыльце кособокой лубяной избушки.

– Чего-нибудь, – уверенно и очень убедительно ответил он.

Мы скромно постучали в дверь. Потом еще скромнее. Потом ногами. И уже решили уходить, но наконец дверь осторожно раскрылась, и на пороге появился худосочный человек в оранжевом прорезиненном комбинезоне.

– Чего приперлись? – вежливо спросил он, почему-то с опаской поглядывая по сторонам.

– Мы за Федей пришли, – так же вежливо ответил Алешка. – Анна-Ванна нас послала узнать – почему он в детский сад не ходит?

– А я знаю? – Худосочный человек начал настойчиво закрывать дверь. – У его мамки спросите.

– Позовите ее, пожалуйста.

– Нет ее тута, не живет.

Алешка растерянно (артист!) посмотрел на меня и сказал грустно:

– Надо в милицию идти: пропал мальчик. Вместе с мамой.

Человек в комбинезоне вдруг сразу изменился, стал добрым и приветливым.

– Зачем в милицию, дружище? Я вам все расскажу и без милиции. Зайцевы энтот дом продали и отседова съехали. В незнакомом направлении. К своей бабушке, в Курский город. А малец ихний уже давно там проживает. Под крылом у бабушки. Все хоккей? – И он захлопнул дверь перед нашими любопытными носами.

– Вот это хоккей, – прошептал Алешка, когда мы пошли к платформе.

– Да, – согласился я. – Вот это загадка. И главное – зачем этому дядьке такая развалюха?

– Главное не в этом, Дим, – задумчиво сказал Алешка. – Главное – почему он так плохо пахнет?

– Кто? – не понял я. – Дом?

– Дядька.

Вообще-то я его не нюхал. Но Алешка опять прав. Я вспомнил, что во время нашего разговора тоже чувствовал какой-то неприятный тухлый запах. С собой мы его принести не могли. Значит, пахло либо от дома, либо от этого дядьки.

Загадочка! И если бы она была одна!

– Ничего, – уверенно сдвинул брови Алешка. – Мы прольем луч света на это мрачное пятно…

Деньги на обратную дорогу мы добыли довольно просто. У нас оставалась еще какая-то мелочь, Алешка зашел в первый попавшийся киоск с игральными автоматами и «наиграл» денег на билеты. Не знаю, почему он не желает сделать этот метод источником постоянного дохода для всей нашей семьи?

– Слушай, везунчик, – засмеялся я, пересчитывая на ладони его добычу, – а чего ты сразу на такси не наиграл, а? Слабо?

– Да неудобно, Дим, – признался Алешка. – Нечестно. Я ведь все сразу угадываю. Хочешь, угадаю, в какой руке у тебя зонтик?

Правильно – ни в какой!

Витя Кислый к своим тридцати годам все еще так и не разбогател. Хотя ему очень этого хотелось. Парень он был не очень умный, но хитрый, предприимчивый, на всякую пакость догадливый. Но ему почему-то всегда не везло в самый последний момент.

Вот и в этом деле тоже. Кто-то предложил Вите купить по дешевке целую фуру мороженых куриных окорочков. Витя прикинул – за сколько он их купит и за сколько продаст – и ахнул от восторга! Такие деньги ему даже не снились. Он уговорил одного своего приятеля дать ему необходимую сумму в долг, расплатился за окорочка и приготовил огромный мешок для денег.

Но тут опять вмешалось «Но!». Да такое, что Витя еле ноги унес. Окорочка оказались тухлые. Деньги пропали, а приятель все настойчивее требовал вернуть долг.

Приуныл Витя, стал подумывать, куда бы подальше удрать. Да, на его счастье, другой его приятель – сантехник Лисовский – сообщил ему очень большой секрет. Ивыходило по этому секрету, что Витя Кислый, провернув одно дельце, сможет набить деньгами не мешок, а два. Ине рублями, а долларами.

И дельце-то пустяковое. Всего-то и нужно – чего-то покопать, где-то посверлить и слинять с денежками.

И Витя, конечно, с радостью и надеждой принял предложение Лисовского…

Дома все обошлось без расспросов: где вы шлялись, как в школе, почему грязные руки? Потому что папа вернулся из командировки и за вечерним чаем долго и нудно рассказывал нам о далеком городе, в котором он провел три незабываемых дня. Конечно, про свои криминальные интерполовские дела он не сказал ни слова, зато о городских достопримечательностях разливался, как весенний соловей на даче.

– Я и Биг-Бен видел, – хвалился он. – И в Тауэре побывал, и в Скотленд-Ярде… И Нью-Гейтскую тюрьму посетил…

При этих словах Алешка, занятый своими мыслями и потому слушавший папу с обидным невниманием, насторожил ушки.

– Так ты где был-то? – стал допытываться он. – В Лондоне, что ли?

– Ну! – гордо ответил папа. – В самом сердце старой доброй Англии!

– А ты заходил на Бейкер-стрит? Передал привет мистеру Холмсу?

Папа виновато пожал плечами:

– Знаешь… Не успел. Столько дел было.

– Ну да, – буркнул Алешка. – Тауэры всякие. Биги-Бены. – И решительно добавил: – Ладно уж, сам поеду.

– Куда? – спросила мама, сосредоточенно разделяя яичницу на непривычные еще пять частей.

– В Лондон, – спокойно сообщил Алешка. – К Холмсу. Мне надо.

– Ладно, – так же спокойно согласилась мама. – После ужина. Когда умоешься. И Федю с собой возьмешь.

– Курский тоже хороший город, – вдруг вспомнил Федор. – Там бабушка живет.

– Мал он еще, – буркнул Алешка, – по заграницам ездить. И по-английски не говорит… Пап, а зачем одни люди отбирают у других людей ихние квартиры?

– Газеты надо читать, – посоветовал папа. – Помнишь, сколько информации Холмс получал из газет? – И процитировал: – «Печать – настоящее сокровище для сыщика, если уметь ею пользоваться».

– Понял, – сказал Алешка. – Где там у нас вечерний выпуск «Таймс» завалялся? – И пошел в папин кабинет, где на журнальном столике всегда лежала газетная стопа.

– А Лондон? – спросила мама вслед.

– Успею, – отмахнулся Алешка. – Не уйдет от меня ваш Лондон.

Весь оставшийся вечер мы не видели и не слышали его. Мама уложила Федьку спать, я помыл посуду, папа раз десять успел поговорить по телефону со своими сотрудниками про Биг-Бен и Тауэр… А Лешка все шелестел газетами. И что-то недовольно бормотал.

Глубокой ночью он без лишних слов сдернул с меня одеяло и зашептал:

– Дим! Я все газеты прочитал. Такая там ерунда!

– Ты для этого меня разбудил? – сквозь сон разозлился я. – Подумаешь, новость!

– Стыдно спать!..

Вот это действительно новость!

– Стыдно спать, когда страдает ребенок!

– А чего ты страдаешь? – Я отвернулся к стене и натянул на себя одеяло.

– Вон тот ребенок! – Алешка показал на Федьку, который деловито сопел носом и совсем не был похож на страдальца.

– Пап! – заорал я. – Уйми Алешку! Спать не дает.

У папы в кабинете горел свет, он работал. И он тут же вошел в нашу комнату.

– В чем дело, злодеи? – сердито спросил папа. – Чего орете? Маму разбудите.

– Алешка спать не дает, – наябедничал я.

– Алексей! – Папа повернулся к нему и замолчал. И укоризненно взглянул на меня.

Алешка – на правом боку, ладошки под щекой – крепко-крепко спал. И снилось ему что-то хорошее – он чуть-чуть улыбался во сне.

Папа фыркнул на меня и прошептал сердито:

– Тебе что-то дурное приснилось, Дима, – и ушел к себе, хлопнув дверью.

Алешка, не открывая глаз, показал мне язык.

Я плюхнулся в постель, но сон уже не шел ко мне. Я вертелся с боку на бок, переворачивал подушку, считал слонов и баранов – напрасно! Этот вредина Алешка добился своего.

– Ну! – не выдержал я. – Рассказывай.

Алешка промолчал. Цену набивает, понял я.

– Леха, – строго потребовал я. – Быстренько рассказывай – и спать!

Он опять – ни звука, вредина. Я спустил ноги на пол, взглянул на него… На этот раз он и в самом деле крепко и безмятежно спал. Чуть-чуть улыбаясь во сне…

Глава V

Версии

Проснулся он раньше меня и умотал в школу. У них в этот день был «нулевой» урок – физкультура. Это значит, что целый час они будут бегать, задыхаясь и спотыкаясь, по парку, а Валентина Ивановна в своем роскошном парике, на котором лежит спортивная шапочка с перышком, будет сидеть на бревнышке с секундомером в руках:

– Бебчик, подтягивайся, подтягивайся! Не укладываешься в контрольное время! Круглова, дыши носом, «двойка» тебе обеспечена!

Но за Лешку я был спокоен. Он уже давно нашел прекрасный выход. Где-то на полпути дистанции он сворачивал в глубь парка, прятался на время в лубяной избушке, где неплохо проводил время с плейером, а потом, вдвое сократив путь и точно выбрав момент, выскакивал на беговую тропинку. И пробегал мимо Валентины Ивановны на подгибающихся «от усталости» ногах, хватая воздух широко раскрытым ртом.

Валентина Ивановна при виде Алешки на всякий случай придерживала парик и сквозь зубы хвалила его:

– Молодец, Оболенский! Хорошо идешь. Носом – вдох! Носом – вдох! Что ты рот разинул? Выдох – ротом! Ротом выдох!

Однако на этот раз Алешка здорово перестарался: выскочил из своей засады, немного не рассчитав время. И когда он пробегал мимо Валентины Ивановны, она, взглянув на секундомер, чуть не свалилась с бревнышка:

– Норма мастера спорта! Оболенский, стой! Давай пульс! – Она взяла Алешку за кисть, и глаза ее полезли на лоб, под кудряшки парика: – Поразительно! Пошлем тебя на городские соревнования. Будешь защищать спортивную честь нашей школы и станешь ее гордостью.

Потом Алешка мне объяснил, почему он так бездарно прокололся. И приобрел сомнительную честь и гордость. Дело в том, что в этот раз он не балдел под музыку, а продолжал анализировать информацию, почерпнутую им накануне из наших газет. И мгновенно сделал вывод. И мгновенно помчался искать меня. Чтобы поделиться своей находкой и новыми, в связи с этим, планами.

– Понимаешь, Дим, все оказалось очень простенько. Зачем у людей отбирают их жилье? Во-первых, чтобы его потом подороже продать. Это нам не подходит…

Действительно, эта кривобокая развалюха стоит недорого. Не больше старой маминой мясорубки.

– Во-вторых, Дим, если кто-то узнал, что в этом доме запрятан клад, всякие сокровища. Хозяевам, конечно, не сказал, заплатил им какую-нибудь мелочь, и – пожалуйста тебе – куча денег. Это логично?

Это логично. Только что-то не очень в это верится.

– Подозрение мое крепнет, Дим! Знаешь почему? Потому что в дом нас этот дядька не пустил – раз! И пахло от него тухлой сыростью – два!

Ну пахло и пахло. Мало ли от кого чем пахнет? Это вовсе не значит, что пахучий человек клад ищет. Чтоб сокровища искать, необязательно вонять тухлой сыростью. Хотя как знать…

– Он под полом роется! – чувствуя мое недоверие, поднапер Алешка. – Это надо проверить.

– А как? – охладил его я. – Он нас на порог не пустил. А в подпол – тем более не пустит.

– Я придумаю, – успокоил меня Алешка. – Это элементарно, Ватсон. – Он помолчал, задумавшись: – А третье знаешь что?

Да нам и первых двух хватит!

– Третье, это когда какая-нибудь богатая фирма захочет строить себе шикарный офис…

Как раз домище Зайцевых им подходит – я не сдержал улыбки.

– Сначала дослушай, потом досмеешься. – Это прозвучало с угрозой. – И вот, например, ты узнаешь об этом. И бегом к Зайцевым. Так, мол, и так, продайте мне ваш милый домик. Очень он мне нравится. А я вам столько денег отвалю, что вы купите себе квартиру в самом центре города с видом на «Макдоналдс». Они, конечно, рады до потолка…

– Как это – до потолка?

– Ну скачут до потолка от радости. Не перебивай. Ты этот домик покупаешь и спокойненько ждешь себе. И вот подъезжает к твоей развалюхе шикарный белоснежный лайнер… То есть линкор.

– «Линкольн», – усмехнулся я.

– Выходит из него фирмач в белом костюме и говорит: «Сэр, наш фирма имеет строить сам себе маленький хаус, йес?» – «Стройте на здоровье, сэр», – отвечаешь ты и поворачиваешься к нему… этой… спиной. А он хватает тебя за руку и падает перед тобой на колени… Ну, это все ясно. Мой дом стоит на земле, где он хочет строить свой хаус. И тут я начинаю выламываться: «Что вы, сэр, это мое родовое гнездо, здесь бредят… то есть бродят тени моих предков – ни за что!» Тогда он достает из кармана чемодан денег, – подхватил Алешка, – и ты, очень нехотя, соглашаешься. Это логично?

Это логично. Особенно – чемодан из кармана. И более того – понятно, что эти версии Алешка, не задумываясь, щедро доверит отработать мне. И про клад в вонючем погребе, и про строительство «маленький хаус», и про перепродажу лубяной избушки. Вот фиг ему!

– А ребенок? – печально спросил Алешка, угадав мои черные мысли. – Бедный одинокий мальчик, которого выгнали на улицу… У тебя есть совесть? Или жалость?

– Не знаю, – буркнул я. – У меня есть «двойки» по физике и химии. И еще будут, если ты не остановишься.

– Тебе кого больше жалко – чужого несчастного ребенка или твоих несчастных «двоек»?

Во завернул! Аргумент.

Что ответить, я не нашелся, меня звонок выручил.

А дома, после школы, меня выручил, избавил то есть от Алешкиных приставаний, еще один звонок – телефонный. Позвонил какой-то очень вежливый дядечка, назвался Андреем Петровичем и попросил к аппарату Алексея или Диму. Я взял трубку.

Оказалось, что это тот самый дядька, у которого парень отобрал на рынке куртку. Он начал благодарить нас изо всех сил, заставил записать все свои телефоны и сказал:

– Если, братцы, у вас возникнут какие-нибудь проблемы, вспомните обо мне. Я помогу вам. Как брат брату.

– Вы крутой, да? – вмешался Алешка, который подслушивал наш разговор по параллельному телефону в папином кабинете. – Братан?

– Какой братан? – изумился Андрей Петрович. – Чей братан? Я служу в районной администрации Поречья.

– Вот вы-то нам и нужны! – взвизгнул Алешка.

Андрей Петрович, похоже, испугался. И очень пожалел о том, что позвонил нам. Он долго молчал, а потом как-то неуверенно отозвался:

– Что ж, приезжайте, я приму вас. В шестом кабинете на втором этаже. Всего доброго, бра… братаны.

– Ты соображаешь? – заорал я на сияющего как медный самовар Алешку. – Что ты людей пугаешь? Да еще и так напуганных.

– Спокойно, сэр. Вы очень недальновидны.

Туповат, стало быть, перевел я его фразу на нормальный язык.

– И потому, – спокойно продолжил Алешка, – я не требую от вас извинений.

Он внимательно посмотрел мне в глаза, будто хотел натолкнуть на какую-то простую мысль.

Тактичный у меня братишка – хочет, чтобы я сам догадался.

И я, кажется, догадался… Но вслух свою догадку не высказал. Не хотелось возможной ошибкой окончательно ронять авторитет старшего брата. Поэтому я только молча кивнул.

Дальше день тянулся до вечера довольно скучно: уроки, посуда, болтовня…

А вечером папа усадил перед собой Федю Зайцева и стал его дотошно расспрашивать, чтобы начать розыск его потерявшихся родителей.

– Так, – сказал папа добродушным голосом, – фамилию твоих родителей мы знаем. А как их зовут?

– Папа и мама, – с готовностью ответил Федя и вежливо встал.

Папа хмыкнул, мы хихикнули.

– Ну, хорошо, – продолжил он. – А вот когда мама с тобой ласково и весело разговаривает, как она тебя называет?

– Зайчонок.

– А когда строго? Или когда на тебя сердится?

– «Федор Михалыч, – нахмурившись, произнес мальчуган, – пожалуйте в угол».

– Ну вот, – удовлетворенно сказал папа, записывая в блокнот. – Теперь мы знаем, что твоего папу зовут Михаилом.

– Мишей, – поправил Федя. – Папа Миша Иваныч.

– Еще лучше, – улыбнулся папа. – А мама? Оля, Вера, Надя?

Федя пожал плечами. И сказал:

– Нет!

– Ладно, – смирился папа. – Твоя бабушка как твою маму называет?

– Доченька, светик, радость моя.

Папа из трех выбрал одно – самое подходящее:

– Значит, твою маму зовут Светланой?

Федя опять пожал плечами и ответил:

– А может – Солнышко.

Рассудительный мальчик.

– Ты соседей ваших знаешь? – не отчаивался папа.

Федя кивнул, вгрызаясь в яблоко, которое положила перед ним наша добрая мама.

– Тетя Люба, баба Надя, деда Коля.

– Тетя Люба как маму называет?

– По-разному.

– Как это?

– То Иркой, то Иришкой. То соседкой.

– Понятно. А баба Надя?

– Дочкой.

– А деда Коля?

– Ираидой Павловной.

– Молодец! – похвалил его папа и взялся за телефон. – Олег Иванович? Записывай и объявляй в розыск. Да, Зайцевы. Михаил Иванович и Ираида Павловна. Возраст ориентировочно, – он оглядел Федю, – двадцать пять – тридцать лет. – А дальше он стал быстро задавать Феде вопросы и быстро передавать его ответы Олегу Ивановичу: – Какие волосы у мамы?

– Длинные.

– А цвет какой?

– Курчавый.

– Глаза какие?

– Голубоглазые.

– У папы на лице что-нибудь есть? Какие-нибудь приметы?

– Много всего, – Федя огляделся – куда бы деть огрызок – и воспитанно сунул его в карман. – Нос, брови, кажется. На носу очки. – И уточнил: – За ушами.

– Уши, значит, тоже есть? – серьезно спросил папа.

– А зубы? – подсказал Алешка.

Папа на него цыкнул, а Федя согласился:

– Ага. Много зубов. Наверное, десять.

Папа вздохнул и попрощался с Олегом Ивановичем. И стал выяснять у Федора, как он оказался в Москве. И почему один.

Выяснилось, что Федя гостил у бабушки. Бабушка приболела и дала телеграмму старшим Зайцам. Мол, встречайте своего младшего Зайца такого-то числа с таким-то поездом в таком-то вагоне. Проводила его на вокзал и попросила соседку по купе присмотреть за малышом и передать его по приезде в руки родителей.

Но, видимо, вмешался в это дело какой-то случай. Или какие-то недобрые люди. Телеграмма Зайцевых не застала, и на вокзал встречать своего любимого Федора они не пришли.

Хорошо еще, что предусмотрительная бабушка сунула Федору в карман записку с адресом. И еще лучше, что попутчица оказалась доброй и обязательной женщиной. Она не бросила Федора, не сдала его в милицию, а проводила почти до дома.

– Спасибо, тетя Света, – вежливо сказал ей Федор, когда увидел свою лубяную избушку. – Теперь я сам дойду.

Тетя Света с ним попрощалась и помчалась обратно в город, потому что ей надо было успеть на другой поезд, на пересадку – она ехала в Киев.

Когда перед носом малыша захлопнулась дверь, он, конечно, растерялся и заплакал. А потом понял, что слезами горю не поможешь, и сообразил, что нужно вернуться к бабушке.

Ну и немного заблудился. Сошел с электрички раньше, чем следовало.

Ну а что было дальше, я уже рассказывал…

Закончив свои расспросы, папа сказал:

– Ну вот, Федор Михайлович, теперь вся российская милиция будет искать твоих родителей.

– Они найдутся?

– Конечно.

– Завтра вечером через пять минут?

– Через какое-то время, – уклончиво ответил папа. – Потерпи.

– Без них плохо, – вздохнул Федя Зайцев. И как очень воспитанный мальчик добавил: – С вами тоже хорошо. Но со своими родителями все-таки немного лучше.

Мама так умилилась, что изо всех сил обняла Зайцева и повела его умываться. А он так доверчиво и беззащитно прижался к ней, что мне стало его жалко. Алешка многозначительно посмотрел на меня. А когда улегся в постель, сказал:

– Если мы разгадаем тайну этого дома, то найдем и Фединых родителей.

– Почему? – удивился я.

– Потому, – веско и очень понятно объяснил Алешка.

Глава VI

«В доме запрятан клад!»

– У тебя сегодня уроков много? – спросил Алешка. – Надо в Поречье ехать.

– Поедем лучше в Лондон.

– Некогда, – отмахнулся Алешка. – Еще успеешь. Два раза.

– А чего мы там будем делать?

– Версии проверять. У этого… ограбленного администратора. Допросим его. Он многое должен знать.

Ехать в Поречье, да еще допрашивать местного начальника, мне очень не хотелось. Тем более что денег на дорогу у нас опять не было.

– Теперь ты маму потеряешь, – распорядился Алешка, не подумав.

Во дает! Картинка еще та – стоит балбес-старшеклассник у турникета, утирает кулаком слезы и орет:

– Мамочка, вернись! Ты сыночка забыла!

И я ничего ему не ответил, только пальцем ему в лоб постучал.

Оказывается, это помогло.

Алешка тоже шлепнул себя ладонью в лоб и выдал:

– Дураки мы с тобой!

Когда так говорят, я не очень обижаюсь. Приятно узнать, что ты не один… дурак. А еще есть.

Алешка разыскал телефоны ограбленного дядьки и тут же набрал номер.

Ответила ему секретарша.

– А вы по какому вопросу? Представьтесь, пожалуйста.

– Алексей Оболенский. – Алешка вообще любил знакомиться. – По частному делу.

– Я доложу, – с сомнением ответила секретарша, наверное, пожимая плечами и морща нос. – Минутку.

Теперь уже я подслушивал этот разговор в папином кабинете.

– Ивановский, – послышался в трубке немного знакомый голос. – Слушаю вас.

– Вы обещали принять нас с нашими проблемами, – деловито напомнил Алешка.

– Как же! Как же! В шестнадцать часов вас устроит?

– Вполне. – Алешка сделал вид, что немного замялся. – Вот только… Ну, знаете… Папа поехал на «стрелку» и забрал наш джип. Так что мы с братом в данный момент без колес. Не могли бы вы прислать за нами машину? А то мы можем не успеть к назначенному часу, сэр.

Андрей Петрович рассмеялся:

– Не морочьте мне голову. Я уже звонил вашему участковому. Никакие вы не братаны, а братцы-кролики. Скажите свой адрес, машина будет в пятнадцать тридцать.

В здание Пореченской администрации – симпатичный особнячок с евроремонтом – нас пропустили без разговоров.

Мы поднялись на второй этаж и пошли вдоль длинного коридора, читая надписи на дверях кабинетов.

– Во, Дим, – остановился Алешка. И прочитал вслух: – «Пеньков». Ты бы согласился жить с такой фамилией?

– А его и не спрашивали, – сказал я.

Тут к этой двери подошел молодой парень в комбинезоне и стал отворачивать эту табличку.

– Правильно, – одобрил его действия Алешка. – Нечего такой фамилией такие красивые двери портить.

– А он у нас уже не работает, – сказал парень.

– Ему надо жениться, – посоветовал Алешка. – И фамилию поменять. У нас в первом классе была училка по фамилии Дубина. И прозвище придумывать не надо.

– Ни фига! – изумился парень. – Под такой фамилией нельзя жить.

– Вот она замуж и вышла.

– Правильно сделала! А какая у нее теперь фамилия?

– Гораздо лучше, – сказал Алешка. – Могила.

Парень разинул рот, уронил табличку, а мы пошли дальше.

– Эй! – крикнул он вслед. – А моя фамилия Чебурашка.

– Можете гордиться, – ответил Алешка. – Намного лучше, чем Пеньков.

Тут мы дошли до шестого кабинета с табличкой «Зам. нач. Ивановский А. П.».

Кабинет у Ивановского А. П. был маленький, но хороший. С большим письменным столом, с российским флагом в углу, с портретом президента и картой Поречья на стене. Все как у настоящего «зам. нач.».

– Слушаю вас, братцы. – Андрей Петрович прилежно положил перед собой блокнот и ручку, чтобы записывать наши проблемы. – Что за вопрос у вас?

– Жилищный, – брякнул Алешка.

И администратор сразу увял. Закрыл блокнот, бросил ручку в стаканчик.

– Да… – промямлил он. – Боюсь, что в этом вопросе я не смогу быть вам полезен, братцы.

Я грозно сверкнул на Алешку очами и взял инициативу в свои руки. Стал врать мягко, убедительно и безобидно.

По моим словам выходило, что наша мамочка мечтает о небольшой дачке рядом с городом. А в Поречье есть деревенька из старых домишек. Можно купить такой домик, отремонтировать его и радоваться саду и огороду на рассвете. Только наша мамочка очень непрактичная, а папочка очень занятой полковник, и мы хотели узнать – не грозит ли этой деревеньке в ближайшем будущем городская застройка?..

Тут Алешка, конечно, не удержался и перебил меня:

– А то мы отремонтируемся, разведем в саду овощи и в огороде фрукты, а тут бац! Бульдозер!

Андрей Петрович успокоил нас:

– Никаких бульдозеров, братцы, в обозримом будущем. Дело в том, что через деревню проходит подземная трасса…

Тут нам стало скучно. Я начал изучать висевшую как раз напротив меня карту Поречья, Алешка – какой-то подарочный комбайн на полке. И мы все прослушали. А жаль, как выяснилось в обозримом будущем. Это избавило бы нас от многих проблем. И даже опасностей. И значительно приблизило бы к конечной цели расследования.

– …Поэтому, – завершил свою речь Андрей Петрович, – никакого строительства, пока существующая трасса не будет модернизирована или перенесена в другое место, не намечается.

– Ну а предположим, – сказал я, – какой-нибудь очень богатый банк приглядит это место и захочет построить на нем свои хранилища?

– Исключено, – категорически отверг мое предположение г-н Ивановский. – Абсолютно исключено. Пока не будут заменены все устаревшие коммуникации. Тем более что банк уже у нас есть. Большой и сильный. Нам хватает. Больше не надо. Вот он. – И он авторучкой показал на карте какую-то красную точку недалеко от деревеньки Поречье.

Тут вошла его секретарша и вкатила столик с угощением. На этом деловая часть нашей беседы завершилась, к обоюдному удовлетворению.

Расстались мы друзьями. Тем более что «досточтимый сэр» и домой отправил нас на своей служебной машине.

– Понял, как надо работать? – сказал Алешка, когда мы развалились на заднем сиденье, покрытом вместо чехла шершавым ковром. – Две версии сразу проверили. Можно вычеркивать. Осталась одна. – Он прижался ко мне и выдохнул прямо в ухо, чтобы не услышал водитель: – В доме запрятан клад!

А Лисовский не спешил. Думал, искал. Такой шанс нужно использовать наверняка – другого не будет.

Прежде всего нужно было найти подходящее место, откуда можно в любое время и без помех проникать в подземные коммуникации и вести там подготовительные работы.

Лучше всего для этой цели подошел бы какой-нибудь старый дом в Поречье. Найти такой дом несложно, но как устроить, чтобы можно было спокойно его посещать и вести долгую, разрушительную, без помех работу в подвале «Топаза»?

Лисовский стал припоминать похожие ситуации, в которых оказывались «герои» детективов. Ивспомнил очень кстати рассказ Конан Дойля «Союз рыжих».

В этом рассказе хитроумные злоумышленники задумали сделать подкоп под богатый банк из подвала в доме одного простака. Иони придумали способ, как его надежно выманивать из дома на то время, когда они будут рыть этот зловредный подкоп.

Хороший пример, поучительный. Только удалить жильцов дома нужно будет не на время, а навсегда…

И Лисовский стал бродить по Поречью, высматривать, вынюхивать, прикидывать. Под видом работника коммунальных служб он заходил в старые дома, делал вид, что осматривает их, спускался в подвалы, простукивал стены и задумчиво мычал:

–М-да… На вулкане живете. Вот-вот под вами канализацию прорвет. Затопит вас. Да не родниковой водичкой, а совсем даже наоборот. – Итяжело, сочувственно вздыхал:– Съезжать вам надо, съезжать.

И когда встревоженные жильцы уже готовы были собирать вещи, он, как бы желая им помочь, раздумчиво предлагал:

–Что ж, купил бы я вашу халупу, но уж больно стара. – Ипредлагал за нее такие деньги, что ее владельцы усмехались и предпочитали оставаться на «вулкане».

Зашел он как-то к старой бабке. Бабка хитрой оказалась, притворялась глухой, а когда все-таки Лисовский дошел до предложения купить у нее дом, наотрез отказалась: «Ни за что не уступлю. Здеся родилася, здеся и помру. Ась?» Да еще натравила на него свою дикую козу.

И этот вариант не прошел. Ктому же бабкин погреб был в самой дальней части дома, и копать подземный ход пришлось бы под всем фундаментом. Ане хотелось…

И Лисовский продолжил поиски более подходящего объекта. Им оказался домик, соседний с бабкиным. Он подходил во всех отношениях. Особенно – в отношении подвала. Когда Лисовский (якобы для профилактического осмотра) спустился в него и услышал, как за тоненькой перегородкой шумит и пахнет родная канализация, он чуть не заплакал от восторга. Ктому же и проживали в этом доме какие-то простодушные лохи то ли из Курска, то ли из Твери.

Лисовский выбрался из подвала, помыл руки и сел пить чай, предложенный гостеприимными хозяевами.

–Неказистая хатка. – Лисовский, прихлебывая чаек, обвел глазами ветхие стены, щелястый потолок, щербатый пол. Изавел старую песню:– Скоро на слом пойдет. Ивообще – на вулкане живете. Вот-вот под вами канализацию прорвет. Затопит вас. Ине водичкой, а кое-чем похуже. Съезжать вам надо, съезжать. Да поскорее.

–Некуда нам съезжать, – отвечали погрустневшие хозяева.

–Продайте вашу халупу, снимите квартирку, – доброжелательно посоветовал Лисовский.

–Да кто же ее купит?

–Я могу и купить, вместо дачи.

Эти слова сразу же насторожили хозяев. Дом неказистый, идет на слом, стоит на… вулкане. Аон хочет его купить. Что-то тут не то! Какая-то афера.

И хозяин решительно сказал:

–Нам нравится наш дом. Не станем мы его продавать. Отремонтируем.

–Ну-ну. – Лисовский встал. – Явас предупредил. – Ив его голосе прозвучала непонятная угроза.

Глава VII

В «Курском» городе

Как я уже говорил, вся российская милиция приступила к розыскам родителей Феди Зайцева. И, возможно, эти розыски очень скоро увенчались бы успехом, если бы разыскивать пришлось только их. Папа сказал, что по всей стране числятся пропавшими без вести тысячи граждан. В том числе и дети. Поэтому рассчитывать на быстрый результат не приходится.

– Кстати, – добавил он, – я на днях еду в Курск, по своим делам. Заодно еще раз наведу там справки.

– Ой как в Курск хочется, – заныл Алешка. – Больше, чем в Лондон. Это такой город! Там столько всяких…

– …диких обезьян, – ввернула мама.

А папа подумал и согласился:

– А почему бы нет? Я скорее всего поеду туда на выходные. На твоей учебе это не отразится.

На его учебе вообще ничего не отражается, подумал я, а вслух возмутился:

– А я? Посуду останусь мыть, да?

– Но нельзя же маму одну оставить, – возразил папа. – Без мужчин в доме.

– Ничего, Дим, – успокоил меня Алешка. – Я тебе за это что-нибудь привезу из Курска. Какой-нибудь сувенир побольше.

– Только не обезьяну, – сказала мама.

Потом мы немного посоветовались – не забрать ли с собой и Федора, не вернуть ли его бабушке? Все-таки родная ему старушка.

Но мама категорически воспротивилась:

– А что вы ей скажете? Что ее дети, родители Феденьки, исчезли неизвестно куда при невыясненных обстоятельствах? А если у нее сердце больное? Не выдумывайте! – И она открыла дверь, позвала Федора и открытым текстом спросила: – Феденька, хочешь к бабушке, в Курск?

– Не-а, – ответил Федор. – Я у ней погостил. Теперь у вас погощу.

И вопрос был решен.

Алешка начал усердно готовиться к поездке в славный город Курск. И накануне отъезда долго беседовал с Федей, вовсю используя папины методы. Или методы Шерлока Холмса.

Он усадил Федора за свой стол, дал ему чистую тетрадку и фломастеры, чтобы «ребенок чувствовал себя естественно и раскованно».

И начал его расспрашивать:

– Федь, а на какой улице живет твоя бабушка? Небось не знаешь?

– Знаю. – Федя вовсю разрисовывал тетрадные листы.

– Ну, на какой? – Алешка приготовился записывать.

– На хорошей, – уверенно ответил Федор.

Я едва не рассмеялся. Но Лешка не унывал:

– А чего там хорошего-то?

– Дома всякие. Деревья. Речка посреди домов течет.

– Ага. – Алешка быстро записал: «Набережная».

– А в каком доме?

– В большом. – Федя широко развел руки, едва не ткнув Алешку в лоб фломастером. – Вот в таком!

– Нарисовать слабо€? – подначил Алешка.

Федя перевернул страницу и, высунув от усердия язык, стал рисовать большой бабушкин дом.

– Вот. – Он тяжело и гордо вздохнул, как после трудной работы.

На листке был нарисован кривой прямоугольник, а в нем маленькие кривые квадратики – окна, надо понимать. И какие-то сучки на крыше, антенны, наверное.

– Здорово! – похвалил я, вглядываясь в рисунок. – Очень похоже.

Федя довольно улыбнулся. А Лешка цыкнул на меня:

– Сядь на место, не мешай. – И снова занялся Федей: – А двор в ее доме есть?

– Есть.

– Какой?

– Большой. – Федор не баловал Алешку разнообразием ответов.

– А во дворе что-нибудь есть?

– Много всего. – Федор вздохнул, припоминая, наморщил лоб. – Бабушка. Деревья всякие. Помойка. Машины. Качели. Тигр.

– Какой тигр? – удивились мы.

– Зубастый! Вот с таким хвостом. – И Федор нарисовал кривую полосатую загогулину, похожую на вопросительный знак. Подумал и добавил: – Мальчик еще есть.

– Какой мальчик?

– Без штанов.

Мы переглянулись. Пожали плечами.

– А почему без штанов? – недоуменно спросил Алешка.

– Потому что мокрый, – как дурачкам, пояснил Федор.

– Ну да… Понятно…

– А нарисовать этого мальчика сможешь?

– Сто раз, – обрадовался Федор.

– Сто не надо, – поспешил Алешка. – Лучше один раз, но похоже.

Федор посопел, поводил фломастером по листу:

– Вот такой мальчик.

Надо сказать, удачно получилось. Сразу было видно, что это мальчик. Без штанов. Все было очень похоже. Только одна рука какая-то странная: вроде тонкой кривой кочережки.

Но тут вошла мама – руки в боки:

– Федор, в ванную! Алешка, в постель! Дима, на кухню!

В общем, поехал Алешка в Курск со скудной и странной информацией. Федина бабушка Анастасия Петровна живет в большом доме на набережной, во дворе которого имеются деревья, тигр и мокрый мальчик без штанов.

Однако я не сомневался, что и по этим приметам мой младший братишка разыщет (втайне от папы, конечно) Федину бабушку и получит от нее все сведения о сокровищах, запрятанных ее предками в бывшем доме Зайцевых в Поречье…

Курск, конечно, город не очень большой, но не для маленького пацана.

Папа, прежде чем выпустить Алешку в город, заставил его выучить наизусть название их гостиницы и улицы, на которой она стояла. Но этого ему показалось мало, и он записал все эти данные на своей визитной карточке и отдал ее Алешке.

– Далеко не ходи, – предупредил он. – Сходи в музей, посмотри панораму «Курская битва», в зоопарк загляни. Но на тиграх не кататься!

– Есть, сэр! – ответил Алешка, в планы которого входило совсем другое. Кроме, конечно, тигра.

Нужную улицу он нашел сравнительно просто, но не очень быстро.

Выйдя из гостиницы, он дернул за рукав дядьку, который, стоя у киоска, увлеченно читал газету.

– Что вам? – не отрываясь от газетного листа, коротко спросил дядька.

– Большая улица на набережной. – Алешка тоже был краток.

Дядька махнул рукой в нужном направлении, а потом добавил:

– За углом – направо, за вторым – тоже.

Алешка проделал все в соответствии с указаниями и вскоре оказался… на том же месте. Дядька, к счастью, тоже.

Алешка дернул его за другой рукав и повторил свой вопрос.

Не сводя глаз с газеты, дядька махнул рукой совсем в другую сторону и добавил:

– За углом – налево, за вторым – еще раз налево.

– Я там уже был, – сказал Алешка.

– Тогда не знаю, – буркнул зачитавшийся дядька. – Не мешай.

Тут в окошко высунулась киоскерша и сказала:

– Мальчик, не слушай его. Иди между вон теми домами до светофора. И там спросишь.

У светофора Алешку направили обратно к гостинице. Он послушно пошел туда, безнадежно заблудился и через двадцать минут вышел на набережную.

Эта улица и вправду оказалась довольно большой, и почти все дома на ней тоже были довольно высокие.

Алешка брел вдоль набережной, заглядывая во все дворы в поисках нужного дома. А он никак не попадался. Все время что-нибудь не сходилось с приметами, обозначенными юным Федором. Во всех дворах были бабушки и качели, деревья и машины. Но не было зубастых тигров и мальчика без штанов.

Наконец в одном из дворов кое-что сошлось: песочница, качельки и гипсовый мальчик без штанов. Он стоял посреди фонтана, в котором не было воды, но было много пустых банок из-под пива и смятых пачек из-под сигарет.

Мальчика было жалко. Мало того, что без штанов, так еще и без носа. И без одной руки, вместо которой прямо из плеча торчала ржавая железяка. Мальчик был здорово похож на рисунок Федора.

Алешка осмотрелся – все вроде бы сходится. Только тигра нет. Вместо тигра стоял в углу двора свежевыкрашенный гараж с пудовыми замками на воротах. А тигр, видно, куда-то сбежал. Мальчика с железной рукой испугавшись.

Алешка придержал проезжавшего мимо на роликах пацана неожиданным вопросом:

– Привет! А тигр где?

– Где-где! – не удивился пацан. – Закрасили. Домоуправление закрасило. Из-за эстетики.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что тигра нарисовал на гараже Ленька из четвертой квартиры, и был он так безобразен (тигр, а не Ленька) и ужасен, что маленькие дети плакали, а старые вздрагивали и подпрыгивали при виде его оскаленной пасти.

– А Федькина бабушка в какой квартире живет? – Алешка стал развивать долгожданный успех.

– А их тут полно, – небрежно ответил мальчуган. – Вон они, в беседке. – И исчез за углом. Как закрашенный тигр.

Алешка понял, что он на верном пути, и подошел к беседке.

В ней сидело десятка полтора «Фединых» бабушек разных возрастов. Даже молодые бабушки были. Все они занимались делом: кто вязал длинный свитер, кто просматривал газеты, а молодая бабушка пила пиво из банки и курила. И все они наперебой разговаривали. О своих детях и внуках. В основном – критически.

Алешка немного растерялся от такого богатого выбора. Но ненадолго. Он отошел в сторону и гаркнул изо всех сил:

– Федька!

Все бабушки вздрогнули, а три из них обернулись.

– Здрасьте, – сказал Алешка. И обратился к одной из них: – А ваш внучек где живет?

– Мой-то? А вона, – и бабушка показала на окно в четвертом этаже, за которым маячило несчастное лицо с обмотанным шарфом горлом.

– А мой на работе, – не дожидаясь вопроса, сообщила вторая Федина бабушка. – Он экскаватор водит. – Эта бабушка, значит, тоже Алешке не подошла.

Тогда он уверенно обратился к третьей:

– Вам привет от Феденьки, из Поречья. Мы с ним подружились.

– Ах ты! – обрадовалась бабушка Настя так, что с ее колен спрыгнул клубок ниток и шустрым колобком побежал к гаражу.

Алешка догнал его и вернул хозяйке.

– Как они там? – спросила бабушка Настя, сматывая клубок. – Живы-здоровы?

– Все в порядке! – бодро ответил Алешка. – Все прекрасно! – Не считая того, что родители исчезли, а их сынишку выгнали из родного дома злые чужие люди. – Федя хорошо кушает, крепко спит на своей раскладушке…

– Чегой-то на раскладушке? – обиделась за Федю Анастасия Петровна. И, обращаясь к другим бабушкам, внимательно слушавшим разговор, возмутилась: – Ишь, порядки завели! Кроватки приличной у ребенка нет.

Алешка быстро внес коррективы:

– Кроватка есть. Она в ремонте. Федя из нее корабль сделал.

– Он такой! – успокоенно восхитилась бабушка. – Лучше бы, правда, из родительской сделал или из гадаропа. Ну, идем ко мне, малец. – Она, кряхтя, встала – Алешка снова сбегал за ее клубком, который опять скатился с ее колен. – Ишь, неслух, – обругала бабушка непоседливый клубок, – вроде пацана. Идем, Лексей, чайком тебя порадую.

Алешке только того и надо было. За чаем все старушки становятся разговорчивыми. И теряют бдительность. Это мы по своей бабушке знаем.

Долгое время разговор никак не хотел принимать нужное направление: все вокруг да около. Бабушка Настя без конца выспрашивала Алешку (как они там, без меня?), он даже врать устал и стал бояться, что в конце концов ляпнет что-нибудь и старушка наконец догадается, что он в глаза не видел ни Мишу, ее зятя, ни Ирочку-солнышко, ее доченьку.

Алешка лавировал, как корабль среди коварных льдов, и все-таки приплыл в нужное место.

– А что дом? – ответила ему бабушка. – Дом как дом. Старый, конечное дело. Но постоит еще. Подпол? Какой подпол? А я и знать не знала. Дом-то оне купили у когой-то. Не наш дом, не фамильный.

Ага, сокровище там Федькины предки, в том числе и его родители, не прятали. И эта версия, значит, лопнула!

– А и то сказать – жили себе в Курском и жили. Нет, вот в Москву им захотелось, коммерсантами стать. Вот дом-то и купили, задешево, правда. За копеечные деньги.

– Повезло, – подхватил Алешка. – В Москве жилплощадь очень дорогая. Тыщи баксов. Наверное, этот дом сломать должны.

– Чего его ломать? – Бабушка Настя налила Алешке еще чаю и положила еще варенья. – Кушай, Лексей, кушай. В Москве курского варенья не найдешь.

– Ага, – согласился он. – Чего нет, того нет. И соловьев курских не водится. Один только есть, в зоопарке.

– Поет? – поинтересовалась бабушка.

– Не, чирикает, – врал Алешка, уплетая варенье.

– И то! В клетке небось зачирикаешь. А то и завоешь.

Алешка опять постарался от соловьев и варенья вернуться к дому.

– Мы тоже хотели дом в деревне купить. В Простоквашине. Да денег не хватает.

– Во! – похвалилась бабушка. – А мы задешево купили. А все почему?

– Почему? – насторожился Алешка.

Бабушка потянулась к нему через стол и прошептала, как тайну сообщила:

– Под энтим домом муникации разные.

– Привидения, что ли? – уточнил Алешка.

– Сам ты привидения. Сказано: муникации. От них очень большой вред может случиться. Вот никто этот дом и не брал. А мои дураки соблазнились. Хлебнут теперя этих муникаций.

Уже хлебнули, подумал Алешка, ломая голову над этими загадочными «муникациями».

А бабушка нагоняла страху, самой, видно, нравилось:

– Раз ночевала у них, гостила. Так только одну ночь и выдержала. Шум под полом, журчит чой-то, щелкает. И дух очень чижолый прет. Особливо к утру. Вот тебе и муникации!

Алешка так запутался, что даже растерялся. Что бывало с ним очень редко. Можно сказать, никогда не бывало. Получалось, что какие-то злые и бессердечные люди выгнали из дома целую семью, да еще с малым ребенком, из-за каких-то вредных «муникаций». Зачем они им? Да еще с «чижолым» духом?

Стоп! А ведь от этого дядьки в комбинезоне тоже как-то противно пахло. Может, он сам и есть один из «муникаций»? Шумит по ночам, журчит, щелкает и воняет. А может, родители Федьки сами сбежали от этих «муникаций»? Те их выжили, как привидения, пока Федька у бабушки чай с курским вареньем пил.

Все, подумал Алешка, запутался. Надо назад возвращаться. Все снова начинать.

– Ты кушай, милок, вареньице, – все угощала его хлебосольная бабушка, безмерно радуясь, что получила привет от своих любимых родственников.

Алешка вздохнул и со скрытым отвращением сунул в рот еще ложку варенья.

– Спасибо, – с трудом сказал он. – Мне пора. У нас поезд скоро.

Лучше бы он этого не говорил. Бабушка Настя засуетилась:

– Гостинчик им соберу. Как же! Передашь? Яблочек курских, вареньица, грибков баночки две… И подушечку Феденьке мому захвати, она легонькая, пуховая. Ить на раскладухе, бедный, мается…

…Алешка добрался до гостиницы, едва держась на ногах, сгибаясь под тяжестью двух кошелок, набитых дарами курской земли. Да еще и зажимая под мышкой подушку.

Папа был уже в номере, разговаривал по телефону. Положил трубку, уставился на Алешку:

– Ты что, сынок, ограбил рынок?

Алешка с тяжким вздохом поставил кошелки на пол, перевел дыхание, вытер лоб, соображая, что бы такое соврать. Поубедительнее.

– Вот, пап, все курское… Свеженькое. Прямо с грядки.

– Подушка тоже с грядки? – холодно спросил папа. – И варенье с грибами? Или с чужой полки? Где взял? Только не ври, не получится.

– Правда, пап, – начал лепетать Алешка. – Одна старушка подарила.

– А! – притворно догадался папа и хлопнул себя ладонью в лоб. То есть по лбу. – Все понял! Ты ей помог оживленную улицу перейти. На зеленый сигнал светофора. Так, Алексей?

– Ну, пап! Какой ты умный! – льстиво восхитился Алешка. – Правильно догадался. И как быстро! Не зря мама за тебя замуж вышла.

– Все? – Папа встал, прошелся по комнате, остановился напротив Алешки. – Еще варианты будут? Чистосердечное признание…

– Да я правду говорю! Одна бабушка подарила. Правда, не мне…

– Так. – Папа опять сел, откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. – Сознавайтесь, гражданин Оболенский.

– Ну это… Как бы сказать… В общем… Одна бабушка… У нее там родственники… Просила передать…

– Невнятно! – с угрозой в голосе сказал папа. – Конкретнее, гражданин. Без «в общем» и без «ну это».

– Бабушка! – раздельно произнес Алешка. – Родственникам! Просила передать! В Москву! – и прошептал: – Это понятно?

– Совсем чужая бабушка? – усмехнулся папа. – Анастасия Петровна ее зовут?

Алешка сдался. И признался.

– Я думал, в этом старинном доме запрятаны фамильные сокровища Зайцевых. А там ничего загадочного, кроме каких-то «муникаций», нет.

– Значит, так, Алексей, – строго подытожил папа. – Если я узнаю, что ты опять занимаешься расследованием, я запру тебя в ванной сроком на…

– А если не узнаешь? – усмехнулся Алешка.

– Все равно запру. Все, точка. Нам пора собираться. Сейчас машина придет. – Он посмотрел на часы. – Впрочем, чаю мы с тобой выпить успеем. Я тоже варенья достал, курского. Ты что побледнел?

– А что такое «муникации»? – через силу спросил Алешка.

– В словаре посмотри, – усмехнулся папа.

Глава VIII

«Муникации»

Когда папа и Алешка вернулись в Москву, они весь вечер рассказывали нам – какой прекрасный город Курск, сколько там тысяч жителей, какие там великолепные соловьи, яблоки и грибочки. А когда мы остались одни, Алешка сообщил мне о результатах «командировки» в город Курск.

– Я там все разведал, – хвалился он. – Никаких зайцевских фамильных сокровищ в доме нет. Они этот дом у кого-то купили, недавно…

– Постой, – перебил я Алешку (мне, честно говоря, идея с сокровищами нравилась, и мне не хотелось так просто с ней расставаться). – Ну нет сокровищ Зайцевых, так, может, чьи-нибудь другие есть? Узнали об этом какие-то жулики, выгнали Зайцевых и…

Алешка тут же меня перебил, оглянулся на дверь и шепнул мне в ухо так, что там, в его глубине, что-то дико зазвенело:

– Дим! Ну я же все разведал! Фиг с ними, с сокровищами! У них, у Зайцевых, в ихнем старом доме под полом вредничают муникации. Шумят и пахнут.

– А это что за звери?

– Не знаешь? Эх ты! – сказал он с таким презрением, что мне стало стыдно. – Они, знаешь! Ух! Из-за них никто дом не хотел покупать. А Зайцевы купили. Но муникаций не выдержали. И куда-то удрали…

– И ребенка бросили? – усмехнулся я на его фантазии. – Ты мне лучше про эти муникации расскажи.

– Не знаешь? В словаре посмотри. Лучше запомнишь. А мне надо ранец собирать.

Тут я понял, что Алешка сам никакого представления об этих загадочных муникациях не имеет (кроме того, что они «шумят и пахнут»). И я не поленился, пошел в папин кабинет, достал с полки словарь. Но ничего похожего на «муникации» не нашел, кроме «муниципализации». Но это слово никак сюда не подходило (не шумело и не пахло) и страха, который Алешка в него вкладывал, не вызывало.

– «Муникации» ищешь? – спросил, входя, папа. – Давай, давай. Алешка любого поработать на свою пользу заставит. Находчивый ребенок. Только ты не там ищешь. Посмотри на букву «К». «Коммуникации».

Ни фига себе! Это слово искать не надо. Оно каждому известно. И где-то я совсем недавно его слышал. Коммуникации, подземная трасса, старая канализация…

А Федор между тем все больше осваивался в нашей семье и все крепче в ней приживался. И немудрено – он нам очень нравился. Добрый такой, спокойный, под ногами не вертится. И еще у него было такое полезное «свойство организма» (Алешка так сказал): Федор очень любил всем помогать. И вовсе не для того, чтобы услышать лишнее «спасибо»; ему было приятно, что от него есть польза.

Получив от Алешки бабушкины гостинцы, Федор очень обрадовался, ну и немного, конечно, погрустил. И очень растрогал нашу маму. Когда Алешка вручил ему кошелки и сказал: «Это тебе от твоей бабушки», Федор с удивлением вытаращил на него свои ясные глаза и ответил:

– Это всем нам. От моей бабушки.

И потом очень ревниво следил, чтобы никто из нас не отказывался от курских грибочков, пирожков и яблочек.

Мама в нем души не чаяла и все время ставила его в пример, даже папе:

– Алексей, что ты звенишь ложкой в чашке, как трамвай за углом? И не стыдно тебе – вон ребенок и тот так не делает. Отец, ты хлюпаешь чаем, будто лось по болоту бредет. А еще за границу ездишь. Даже ребенок аккуратнее тебя кушает. Дима, а посуда…

А вот посуда – это да! Один раз я примчался из школы – куча дел. А тут еще посуда. И вдруг слышу на кухне какой-то тихий звяк. А это наш Зайцев подставил к мойке скамеечку, нацепил мамин фартук – от шеи до пяток – и старательно моет посуду, напевая себе про мадам Брошкину.

С той поры мне стало легче жить. Правда, и здесь мама не избегала педагогических замечаний:

– Ах, какая у нас теперь чистая посуда! Никогда она такой не была! И кто же ее так хорошо моет? – И гладила Зайцева по макушке. А тот сиял, как бабушкин самовар на Новый год.

– Испортишь мальца, – предупреждал папа. – Зазнается.

– Не зазнается. – Руки в боки. – Не так воспитан.

Вообще Федя стал центром в нашей семье. Наверное, потому что оказался самым маленьким. Мы-то все уже большие, да и заботиться друг о друге за долгие совместные годы уже, наверное, немного надоело. А потребность такая, свойственная нормальным людям, осталась. Вот мы все и набросились на Федю со своими заботами. Я позволял ему мыть за меня посуду, мама его подкармливала (обкармливала, папа говорит), сам папа его все время подбадривал, Алешка читал ему сказки и ходил с ним в парк, даже в зоопарк его свозил. Маме это очень понравилось. У нее с зоопарком связаны самые теплые воспоминания юности. Наша мама любит вспоминать, что наш папа сделал ей предложение руки и сердца в зоопарке. Около крокодилов. «Я посмотрела на крокодила, – рассказывала мама, – потом на вашего будущего папу, потом опять на крокодила и опять на папу. И согласилась!»

– А ты что, – обычно спрашивал при этом папа, – сравнивала?

Мама молча улыбалась в ответ, а папа вздыхал:

– По-моему, ты сделала правильный выбор.

И по-нашему – тоже…

В общем, Федору, надеюсь, жилось у нас неплохо. Ну и правильно – конечно, этот малец нуждался в семейном тепле и заботе. Он столько пережил. И все еще переживает.

Правда, он стал немного оттаивать. Все чаще слышался в квартире его детский смех. Все веселее они играли с Алешкой. Но иногда Федя вдруг садился на свою раскладушку, горестно подпирал щеку кулачком и вздыхал, грустя. Мама тут же сунет ему конфету, папа потреплет по голове, Лешка подсунет что-нибудь из наших старых игрушек, а я говорю:

– А не помыть ли нам, дядя Федор, посуду?

– Она вся чистая, – с сожалением вздыхает он.

– А вот я сейчас съем тарелку борща, и она снова грязная будет.

Я хлебаю борщ, хотя мне этого совсем не хочется, а дядя Федор сидит рядом, подперев щеки кулаками, и терпеливо ждет. А иногда берет ложку, и мы хлебаем по очереди из одной тарелки. Потом он быстро ее хватает, будто боится, что я его обгоню, и весело бежит к мойке.

Он даже поправляться стал. Потому что из-за этой посуды подсаживался не только ко мне.

А мама все-таки сделала мне замечание по этому поводу:

– Дима, вот найдутся его родители и спросят: «Ну как ты жил, Феденька, у Оболенских? Чем занимался?» И что он ответит? «Посуду мыл!» Что они о нас подумают?

Не так уж это важно – что они о нас подумают. Главное – чтобы они нашлись. Представляю, как они где-то там с ума сходят по своему дяде Федору. И все думают: кому он там посуду моет?

У папы на этот счет никакой информации пока не было.

– Ищут, – неизменно отвечал он. – Непростое это дело.

Мы и сами это знали.

И в один прекрасный день снова поехали в Поречье.

Когда мы сели в электричку, я вдруг вспомнил:

– А где ты деньги взял? Опять играл?

Алешка чем-то заинтересовался за окном, прилип к нему и ответил не сразу:

– Что? А… – махнул он рукой. – Банку с вареньем продал. С курским. Все равно мы его уже объелись.

– Как продал? Кому? Где?

– Да у метро. Где старушки всякой ерундой торгуют.

…Утром, еще до школы, Алешка сунул в ранец банку с вареньем и помчался к метро. Встал в один ряд с бабульками и стал жалобно орать:

– Граждане! Купите у сироты прекрасное курское варенье из московских яблочек. Сами мы люди не местные…

– Иди отсюда, сирота, – толкнула его в бок ближайшая бабка, торговавшая вчерашними газетами. Они все очень не любили конкурентов. – Откуда ты взялся?

– Бабушка заболела, – придумал Алешка. – Лекарство надо купить. А ее пенсию папка пропил.

– Какая бабушка? – встрепенулась соседка с другого бока, продававшая сигареты. – Андревна никак?

– Андревна. Она самая. – Алешка мазнул рукавом по щеке. – У нее аппендицит в пятке.

– То-то я смотрю – ее второй день нету. Торгуй, пацан, торгуй.

Когда я все это от него услышал, мне стало плохо, как старой даме при виде рыжего таракана.

– Ты соображаешь?! Там же в это время все наши учителя из метро выходят! Та же Валентина в парике. И Семеновна в локонах.

– А я ей варенье и продал.

Тут я потерял сознание и очнулся, когда Алешка дернул меня за рукав:

– Выходим, Дим! Чего ты разлегся!

На платформе он досказал мне эту гнусную историю. Оказывается, он все точно рассчитал. Когда из перехода показались золотые локоны Татьяны Семеновны, он кинулся ей под ноги и заверещал:

– Тетенька! Купите варенье! Для вашей бабушки! Прямо с Курского вокзала!

И пояснил мне:

– Дим, она же не захотела бы такого позорного пятна на всю школу, логично? И поскорей купила почти всю банку.

– Почему «почти»? – тупо спросил я. – Ты что, его ложками продавал? В розницу?

– Ну банка-то не полная.

Я высмотрел на платформе скамейку и плюхнулся на нее. Так… банка не полная. А в банке, в остатках варенья, столовая ложка со следами облизывания. Позор!

Но надо им обоим – продавцу и покупателю – отдать должное. И Алешка точно все рассчитал. И Татьяна Семеновна не захотела позора на всю школу и быстро среагировала: сунула Лешке деньги и запихнула банку в сумку.

На родительском собрании она эту банку достанет. Но вовсе не для того, чтобы учителя и родители дружно попили чай с вареньем.

Да, никогда еще наше расследование не сопрягалось с такими трудностями… Никогда еще наша дружная семья не навлекала на себя такой позор… Папка пенсию пропил… У бабушки аппендицит в пятке… Внучек варенье продает, последнее, вместе с алюминиевой ложкой из фамильного сервиза…

– Дим, – успокоил меня Алешка, – она родителям не скажет. Выпьет варенье с чаем – и все.

– Почему? – Я с надеждой взглянул на него.

– Чтобы школу не позорить.

– Так это ты ее опозорил, – вздохнул я. – Родную школу и семью.

– Наивный ты все-таки. Как ребенок. – Алешка присел рядом со мной и положил ладошку мне на плечо: – Подумай сам. Разве училка когда-нибудь признается, что покупала недоеденное варенье у своего ученика? Логично?

Еще бы! Далеко мой братец пойдет.

– Хватит стонать, – сказал Алешка. – Нас ждут великие дела. Муникации всякие.

– Коммуникации, – машинально поправил я.

– А это что? – проговорился Алешка.

– А это то самое, – отомстил я, – что тебе и так отлично известно. Теперь и я знаю!

– Где? – невпопад спросил Алешка.

– Везде! – сказал я. – По всему миру! Но в основном в городах.

– Существа? – сдался Алешка. – Или звери? Они их поглотили? Насовсем? – похоже, он немного испугался. Но не за себя. За Федю Зайцева. И я не стал его больше дразнить.

– Это всякие линии связи. Кабели телефонные, например. Их укладывают под землей, в специальных тоннелях… Водопровод, электричество. Канализация.

– Как-как? – подскочил Алешка. – Под землей? В тоннелях? И они там журчат и пахнут, да? Логично, – задумчиво закончил он и надолго замолчал.

Я тоже. Потому что какая-то неясная мысль посетила и мою наивную голову.

К Поречью мы подошли коротким путем. Сначала через засыпанную золотой листвой рощицу, а потом по небольшой городской улице, имени Годунова. И между банком и ювелирным магазином «Топаз» просочились на тихую деревенскую улицу.

Однако к дому Зайцевых подойти не решились – за его ветхим заборчиком грозно рычал громадный тупой ротвейлер.

– Вот гад! – выразился Алешка. – И откуда он здесь взялся? Охранник!

Мы обошли участок стороной. Яма за домом была огорожена пестрой лентой, и на дне ее в вонючей глинистой воде не спеша копались рабочие в оранжевых жилетах и сапогах.

– Эй! – крикнул им Алешка. – Привет!

Они разом подняли головы и с удовольствием воткнули лопаты в землю. Вернее, в жижу.

– А где Витек? – спросил Алешка.

– За пивом пошел, – охотно ответили ему. – Тут без пива не работа.

– Ага, – сказал Алешка. – Я тоже без пива за уроки не сажусь.

Рабочие дружно рассмеялись.

– А чего вы в этой яме копаете? Чего-нибудь потеряли?

– Время теряем, – ответил один.

– Муникации ищете?

– Какие тут муникации? – сердито отозвался другой. – Канализация сплошная. Вся в дырках. Ей сто лет в обед.

– Она лопается, а мы латаем, блин.

– Она здоровая? – с сочувствием заинтересовался Алешка.

– Еще бы! Через все Поречье аж до Годунова. Знаешь небось? Где «Изумруд» стоит.

– «Топаз», – сказал Алешка.

– Мне какая разница? Я их, эти топазы, сроду в руках не держал, а изумруды в глаза не видел. – И рабочий снова взялся за лопату.

– Привет Витьку, – сказал Алешка, отступая от вонючей ямы. – От Шерлока Холмса.

– А кто такой Витек? – спросил я Алешку, когда мы отошли подальше.

– А я знаю? – удивился он.

– А как же ты?..

Алешка вздохнул:

– Наивный ты школьник, Дим. В каждой компании какой-нибудь Витек обязательно найдется. – Он помолчал. – Но дело-то не в Витьке. Дело, мне кажется, в канализации.

Мне тоже. В переносном смысле. Купить дырявый дом или выгнать из него жильцов для того, чтобы поселиться над дырявой канализацией… Это даже не загадка. Это скорее диагноз. Для пациентов психбольницы.

– Логично, – вдруг сказал Алешка.

Глава IX

Событие международного значения

Все следующие дни Алешка был задумчив и нетерпелив – без конца бегал вниз, к почтовым ящикам. Бегал с надеждой, возвращался с разочарованием.

– Пора бы уж, – загадочно ворчал он и садился рисовать с дядей Федором своего Шерлока Холмса. Или рассказывать ему сказки. Дяде Федору больше всех полюбилась народная сказка про то, как злая Лиса доброго Зайца из дома выгнала.

На его лице, когда он слушал Алешку, живо отражались при этом все его личные переживания. Он обижался, грустил, сопел и хлюпал носом и вовсю сиял, когда отважный Петушок гнал Лису из лубяной избушки. И с надеждой взглядывал на Алешку. А тот подмигивал ему и опять спускался к почтовым ящикам. Будто ждал от Петушка грозной телеграммы: «Несу косу на плечи, хочу Лису посечи!»

И вот однажды вечером (Алешки дома не было) мама открыла дверь на звонок и почтальон вручил ей заказное письмо странного вида.

Конверт его был узкий и длинный, с окошечком в левом уголке, забранным прозрачной пленкой. За пленкой был напечатан наш адрес английскими буквами и задом наперед. Сначала фамилия «M-r Alex S. Obolensky», а в конце – «Russia».

В правом углу конверта – обратный адрес красным курсивом. Я разобрал только «Грейт Бритн» и «Бейкер-стрит».

Ни фига себе! Ай да мистер Alex S. Obolensky! Ему, видите ли, из Грейт Бритн пишут!

– Что это? – удивилась мама, показывая мне конверт.

– Письмо. – Я с искренним недоумением поднял плечи к ушам.

– Я вижу, что не самосвал. – Мама начала сердиться. Голос ее стал ледяным, и в глазах зажглись холодные огоньки. – Что он еще затеял?

– Кто? – еще больше удивился я.

– Не прикидывайся! – Огоньки в маминых глазах заискрились острыми льдинками. – Кто-кто! Этот мистер Алекс Эс Оболенски!

– Ну, правда, мам, я не знаю!

– Он что, хочет покинуть свою родину?

– Не думаю, – искренне ответил я.

– Ты вообще редко думаешь о том, как растет и в какую сторону развивается твой младший брат! – горячо упрекнула мама.

Известно в какую, подумал я, – в сторону торговли недоеденным вареньем. Если мама и об этом узнает!.. Вот только не это! Надо выручать братика. Хотя со мной мог бы и посоветоваться.

– Ма, а ты папе позвони. Алешка наверняка ему говорил.

– Ага! Папе, значит, он доверяет. – Мама бросила конверт на столик и стала набирать папин номер. – А родная мать его высокого доверия, значит, не достойна. Отец! Ой, извините, Олег Иваныч, Сережу попросите. Отец? Ты знаешь, что твой младший сын затеял подозрительную переписку с чужой державой? Ах, знаешь! И молчишь! – Тут мама сама надолго замолчала, а потом расхохоталась и бросила трубку.

– Ну и что? – спросил я, шагая за мамой на кухню.

Она, все еще посмеиваясь, сказала, что Алешка написал Шерлоку Холмсу, в его музей.

– Представляешь, Дим, на английском языке! Наш Алекс!

Могу себе представить. Недаром он у Татьяны Семеновны консультировался.

– Папа это письмо читал, – сказала мама, блестя веселыми глазами.

– И что?

– Он сказал, что оно написано примерно так, как выражался один далекий таежный охотник. – Тут мама снова расхохоталась: – «Твоя моя мало-мало понимай сапсем нету!»

Я здорово насел на Алешку, особенно за то, что он сделал этот важный шаг без моего ведома. Но он мне все объяснил.

– Ты, Дим, не обижайся только, – скучный человек. В тебе романтики нету…

«Сапсем нету», – подумал я.

– Ты, Дим, больше таблице умножения веришь, чем сказкам.

Я не стал с ним спорить – это бесполезно. Когда ему нужно, Алешка докажет все, что угодно. Даже во вред себе.

– Я сначала, Дим, совсем о другом мечтал. Я мечтал в Англию съездить, в музей Шерлока Холмса. И чтобы они мне его портрет прислали. Как у папы в кабинете. А когда этот Зайцев подвернулся, я уже о себе не думал. И когда мы с тобой в тупик зашли, я письмо им совсем о другом написал. О том, чтобы Шерлок Холмс помог нам разгадать эту загадку. Ты же знаешь – он всегда за слабых и обиженных заступается.

– Шерлока Холмса никогда не было, – раздельно, веско и убедительно сказал я.

– Не было, – помолчав, неуверенно промолвил Алешка. И так же твердо возразил: – Но дело его живет!

Ну что с ним поделаешь? И я спросил:

– А что ты написал?

– Что было – то и написал. Вопрос такой задал: зачем из никому не нужного дома выгоняют его жильцов? Тащи словарь, переводить будем, чего они там нам насоветовали.

Над текстом мы просидели довольно долго. Настоящий английский язык оказался совсем не таким, какой мы изучаем в школе. Но в сути письма мы все-таки разобрались. Вот она.

– «Дорогой сэр», – прочитал я первую строку.

– Это я, что ли? – уточнил Алешка. – Не слабо.

– Не перебивай. «Дорогой сэр, мы весьма признательны Вам за лестное внимание к нашему музею и за то доверие, которые Вы нам оказали, обратившись за помощью.

К великому сожалению, мистера Холмса нет сейчас в Лондоне, он инкогнито отправился в одно из своих путешествий, и в настоящее время местопребывание его нам неизвестно…»

– Инкогнито – это на лошади? – поинтересовался Алешка.

– На двух, – пояснил я. – Слушай дальше.

"…Однако его помощники, откликаясь на вашу просьбу, рекомендуют Вам более внимательно перечитать великолепно рассказанную д-ром Ватсоном историю «Союза рыжих». Надеемся, там Вы найдете решение Вашей проблемы.

Желаем Вам дальнейших успехов на славном поприще частной детективной деятельности и в изучении английского языка. С уважением и по поручению Шерлока Холмса и д-ра Ватсона".

Насчет изучения языка – деликатный такой намек. А по существу – отписка.

Но Лешка так не думал. Он тут же взял с полки томик "Записок о Шерлоке Холмсе" и открыл его на той самой странице, где начинался рассказ "Союз рыжих".

Я ждал…

Наконец Алешка захлопнул книгу. Глаза его сияли.

– Все ясно, Дим! Луч света озарил это темное дело! Ты помнишь этот рассказ?

– В общих чертах, – промямлил я.

– Не то что таблицу умножения, – ехидно среагировал Алешка. – Там один опасный жулик, "Джон Клей, убийца, вор, взломщик и мошенник", придумал Союз рыжих, чтобы одного доверчивого дурака, Уилсона, выманивать из дома. А сам со своими сообщниками в это время из этого дома делал подкоп из погреба под городской банк, чтобы хапнуть тридцать тысяч фунтов стерлингов!

– Во дает! – только и сказал я. – А дальше?

– А что дальше? – изумился моей тупости Алешка. – Эти гады нарочно выгнали Зайцевых из дома, чтобы из ихнего погреба попасть в канализацию.

– Они это проще могли сделать, – заметил я.

– Эта канализация, Дим, – терпеливо объяснил Алешка, – идет прямо к ювелирному магазину "Изумруд".

– "Топаз", – машинально поправил я. – Ну и что?

– Вот, смотри! – Он снова раскрыл книгу и прочел вслух с азартом и вдохновением: – "Единственная цель создания Союза рыжих – удаление из дому не слишком умного мистера Уилсона… Погреб! Вот другой конец запутанной нити… Колени у него были грязны, помяты, протерты. Они свидетельствовали о многих часах, проведенных за рытьем подкопа". Логично? Все как у нас, Дим! Эти жулики удаляют из дома родителей Зайцевых, чтобы проникнуть в муникации-канализации и по ним добраться до ювелирного магазина. Понял? Или еще раз объяснить? Скажи по-честному.

– Понял! Вот почему от этого худосочного пахло канализацией и какой-то сырой гнилью.

– Вы делаете успехи, Ватсон, – снисходительно улыбнулся Алешка. И опять добавил ни к селу ни к городу: – Сэр!

– Надо папе сказать, – вздохнул я. – Теперь это дело милиции.

– Да? – скептически возразил он. – А если мы вместе с Холмсом ошибаемся? Если они там погреб для картошки копают? Тебе приятно будет?

– А что делать?

– Сначала надо проверить. А потом взять их с поличным. Как Холмс Клея. Поехали!

– Куда?

– Туда.

Я не нашелся с ответом. Только взял у Алешки книгу и ткнул пальцем в одну знаменательную строчку: "Имейте в виду, доктор, что дело будет опасное. Суньте себе в карман свой армейский револьвер".

– Именно это я и хотел тебе сказать на дорожку, – спокойно ответил Алешка. – Поехали, сэр.

Алешка накинул куртку и стал набирать по телефону номер.

– Ты куда? – спросил я. – Папе?

– Маме! – передразнил он. – Как ты думаешь проникнуть в ихний дом, если там сидит на цепи эта зверюга?

А я никак не думал.

– Какая зверюга? Худосочный? Разве он на цепи?

– Ротвейлер! Он нас не подпустит. – И он заорал в трубку: – Ленка! Дело есть. На сто тыщ фунтов стерлингов! Бери своего Норда, встречаемся у подъезда. Без вопросов, сэр!

Ленка – это Алешкина одноклассница. Наш большой друг. Когда-то мы выручили ее из большой беды и с той поры всегда помогаем друг другу. Без вопросов и условий.

У подъезда моросил легкий дождик. Мы накинули капюшоны курток, но долго ждать не пришлось. Вскоре из арки вышли две разные фигуры – большая и маленькая. Собачья и человечья.

Ленка – девочка не очень крупная. Даже помельче Алешки. А ее Норд (какая-то труднопроизносимая порода) ростом со среднюю лошадь. И когда Ленка идет с ним рядом и кладет руку ему на холку, то ей приходится шагать на цыпочках. Издалека даже кажется, что она, как прилежная ученица на уроке, изо всех сил тянет руку вверх. Но характер у Норда добродушный. Он, видимо, осознает свою силу и мощь и попусту их не тратит.

Когда Норд увидел нас, он рванул нам навстречу, разбрызгивая от радости лужи, как большой самосвал. Но прямо перед нами он резко затормозил, сел прямо в лужу и вежливо протянул нам свою медвежью лапу. Морда его сияла всеми белыми клыками и розовым языком величиной с хорошую резиновую грелку.

– Привет, Нордик, – сказали мы ему. – Поедешь с нами?

В ответ Норд так завилял хвостом, что мигом разогнал позади себя большую лужу. Как хорошей пушистой метлой.

– А его в электричку пустят? – спросил Алешка Ленку.

– А мы ему билет возьмем.

– Детский, – сказал Алешка. – Льготный.

По дороге мы рассказали Ленке о наших проблемах.

– Сделаем, – сказала она. Без вопросов и условий.

А Лешка вдруг как-то по-новому взглянул на Норда. Как-то оценивающе. Что-то опять задумал.

Доехали мы хорошо. Сидели вчетвером в отдельном купе. И никто нас не беспокоил. Даже соседние сиденья были свободны. Наверное, потому что Норд радостно улыбался всем пассажирам своими белыми медвежьими клыками.

А Лешка, рассказывая Ленке о наших делах, все время на него как-то странно, с новым интересом поглядывал.

А потом сам себе кивнул и сказал вполголоса те же слова, что и Ленка: "Сделаем!"

Прапорщик Пеньков уволился из армии. Вернее, его оттуда вышибли. За то, что был нечист на руку – приторговывал воинским имуществом.

Прихватив на всякий случай из части пару пистолетов, несколько гранат и укороченный автомат, Пеньков начал гражданскую жизнь. Иустроился на теплое местечко в районной администрации. Но и здесь долго не удержался. Потому что, злоупотребляя служебным положением, допускал всякие пакости: брал взятки, оформлял фиктивные документы, занимался мелким вымогательством. Когда над ним сгустились тучи, Пеньков не слишком огорчился – он уже давно присматривался к ювелирному магазину с красивым названием «Топаз». Его очень вдохновляли драгоценности, которыми торговал магазин.

Глава X

Муникации в канализации

Когда мы подходили к дому Зайцевых, Алешка спросил:

– Ленк, сколько времени?

Она отвернула рукав куртки:

– Без пятнадцати три.

– Укладываемся в контрольное время, – важно кивнул Алешка. – Логично, сэр?

– Логично. Только не очень понятно, – признались мы.

– Как я заметил, примерно в это время худосочный джентльмен с грязными коленками обычно уезжает на два часа на своем кабриолете. По своим темным делам.

– Ну и что?

– А вот что! – Алешка остановился и кое-что нам нашептал. – Понятно? Нам рисковать нельзя. Логично?

Не только логично, но просто здорово! Я не сомневаюсь: Алешка очень рано прославится.

– Ленк, – продолжал он свое командование, – мы изолируем худосочного, ты – собаку. Приступаем! Готовность номер раз!

Но "раз!" не получилось. И "два!" – тоже. Пришлось подождать.

Наконец худосочный джентльмен появился на шатком крыльце захваченного дома. Огляделся, как всегда подозрительно, и прошел к ракушке. Отпер ее, оставив ключ в замке, задрал створку. Вошел в гараж. Выгнал свою иномарку типа «Таврия». Снова вошел в гараж.

Вот тут и случилось и «раз», и "два".

Раз! Мы выскочили из засады, повисли на створке, и она послушно рухнула вниз.

Два! Щелкнул замок.

Мы не стали слушать, что он там будет орать, а подбежали к Ленке:

– Запускай!

Как только мы подошли к калитке, бешеный ротвейлер вылетел из своей будки и бросился к забору.

Впечатляющее зрелище! Грозный лай. Оскаленная слюнявая пасть. Толстые лапы на штакетнике. Сверкающие злобой глаза.

Но зря он так старался.

– Вперед, Норд, – тихо скомандовала Ленка.

Норд легонько толкнул мордой калитку, едва не сорвав ее с петель, вошел во двор и спокойно остановился напротив исходящего злобой ротвейлера. И мягко, с ленивым интересом посмотрел на него, склонив голову набок.

Ротвейлера словно выключили. Он, не спуская с Норда глаз, задним ходом вернулся в будку. С таким выражением на морде, будто если бы в будке была дверь, то он тут же запер бы ее на засов.

Норд тоже сделал несколько шагов. Остановился возле будки, оглянулся на Ленку.

– Лежать, – негромко сказала она. – Здесь место.

Норд плюхнулся на брюхо и положил голову на передние лапы.

– Вперед, ребята! – дала команду Ленка. – Только побыстрее!

Мы вошли в калитку и поднялись на крыльцо. Ротвейлер проводил нас тоскливым взглядом, но и только.

Не скажу, конечно, что мне было легко входить в чужой дом. Успокаивало только то, что мы делаем это с благородной целью. А не так, как это сделали нынешние его хозяева.

Мы вошли. Ничего особенного. Интерьер средненький. Без особых наворотов. Всего две комнаты и кухонка. В комнате – никаких подвалов с муникациями. Однако неприятный запах есть.

Алешка стал принюхиваться, как охотничья собака. И уверенно "взял след". Повел меня на кухню.

Это было самое маленькое и самое загаженное помещение. Мойка полна грязной посуды (так им и надо!), на столе объедки, огрызки и пустые бутылки вместе с окурками.

Здесь тоже не было никакого подвала. Зато в углу стояли две пары грязных резиновых сапог. А на табуретке валялся грязный оранжевый комбинезон.

Я беспомощно оглядывался, мечтая поскорее удрать, а Лешка уверенно принюхивался. Он удирать не собирался.

– Берись, – сказал Алешка и сам взялся за край грязного стола.

– Теряем время, – напомнил я.

– А вот и нет! Двигай его в сторону.

Я послушался – не было времени спорить. Кто знает, может, этого джентльмена уже освободил кто-то сердобольный и он уже спешит сюда, на расправу. Одна надежда – на Ленку, вернее – на Норда.

Мы отставили стол в сторону. Алешка завернул драный половичок, на котором этот столик стоял. Под половичком сверкнули щели люка – снизу пробивался слабый свет.

Я ухватился за кольцо и поднял крышку люка. Подвал! Шаткая лесенка, внизу поблескивает грязная вода и тускло светит электрическая лампочка.

– Влезай в сапоги! – скомандовал Алешка. – Прямо с ногами! – Он, наверное, хотел сказать: не снимая своей обуви. Но я его понял.

Алешка хотел первым спуститься вниз, но тут уж я настоял на своем и стал спускаться по шаткой лесенке. На дне подпола грязной вонючей воды было по колени, а в его стене зияла дырка.

– Пошли? – спросил я Алешку, надеясь, что он ответит: "Еще чего!"

Но Лешка молча кивнул, и мы, согнувшись, пролезли в дыру и оказались в длинном подземелье, по которому струился вонючий поток. И вдоль которого, убегая вдаль, висели лампочки.

– А куда идти-то? – спросил я. – В какую сторону?

– К «Топазу» с изумрудами, – уверенно ответил Алешка.

– А где он?

Мы стали прикидывать – как вошли в дом, как спустились, и все стало ясно.

– Вправо! – уверенно сказал я.

– Влево! – уверенно сказал Алешка.

– В какой руке у меня фонарик?

– В левой!

И мы пошли налево.

Мне очень не хочется вспоминать этот путь, а тем более – о нем рассказывать.

Запах. Грязные, липкие своды. То какая-то жижа, то густая грязь, то черная вода под ногами. Какой-то шум над головой. Какие-то звуки то спереди, то сзади…

– Собака! – вдруг вскрикнул Алешка. – Еще одна! С красными глазами.

Но это были не собаки. Это были крысы с них величиной.

Я тут же повернул бы обратно, но некстати мне вспомнился грустный Федя Зайцев с его доверчивыми голубыми глазами. С его старательным мытьем посуды. С его сонным сопением на раскладушке.

Мы приостановились и посмотрели друг на друга. Два брата.

– Дим, – шепнул Алешка, – если бы тут был клад, я бы на него плюнул. А ты?

– И я!

– Но мы же не клад ищем. Правда?

В том-то и дело.

И мы пошли дальше. А я подобрал на ходу какую-то подходящую железку. Конечно, это не армейский револьвер доктора Ватсона, но против крыс сгодится.

– Интересно, Дим, – сказал Алешка. – Когда для кого-нибудь делаешь, то и не так страшно, да?

Вместо ответа я положил ему одну руку на плечо, а другой крепче сжал железяку.

Крысы шли впереди нас, изредка оборачиваясь, словно проверяя – идем ли мы за ними следом? Словно они вели нас куда-то, показывали нам путь. И их становилось все больше и больше.

– Целое стадо, – шепнул Алешка. – Большое поголовье.

Да, голов было много. А лап еще больше. А всего больше – крысиных зубов.

Но вот, кажется, мы и пришли. Коллектор уходил куда-то дальше, где не было света и где скрылось крысиное поголовье, а в стене, слева, мы увидели проход. А за ним – самый обычный подвал. Который бывает под каждым зданием.

Здесь, как и положено, было полно всякого старого хлама. Ломаные скамейки, какие-то трубы, корыто с застывшим в нем цементом, бак с одной ручкой, разбитые раковины. Но все это было чьими-то руками отодвинуто к стенам, а посередке подвала было все чисто. Лежал только обрезок рельса, и стоял мощный автомобильный домкрат.

– Пришли? – разочарованно произнес Алешка. – Только перепачкались зазря.

Мы осмотрелись. Хоть Холмс в подобной ситуации и уверял, что здесь готовится ужасное преступление, ничто об этом не говорило.

Алешка вышагнул из сапог, которые были ему почти до пояса, подошел к домкрату и пнул его носком кроссовки.

– Ну вот зачем он здесь? Что он тут делает? Здесь же ни одной машины нет! – и столько отчаянья было в его голосе, что я не выдержал и напряг все свои мысли.

Еще раз осмотрелся. Оглядел пол, стены, потолок… И вот тут-то и началось.

На потолке были нанесены маркером какие-то черточки, а возле некоторых из них написаны цифры. А там, где эти черточки сходились, был нарисован ровный круг. Размером примерно с крышку от большой кастрюли. Вроде той, в которой мама варит нам борщ, когда собирается на недельку к бабушке.

Я бы, наверное, на эти цифры и на этот круг не обратил бы внимания, если бы… Если бы по краю круга, по самой его линии, не заметил несколько неглубоких отверстий, сделанных скорее всего сверлом. Такие дырки обычно сверлил папа, когда вешал полки на кухне. Он потом забивал в них деревянные пробки и вворачивал в них шурупы. Но здесь-то это зачем? И кто будет вешать полки в подвале, на его потолке?

Я посмотрел на дырки, на обрезок рельса, на домкрат, на пригорюнившегося Алешку, и… меня осенило! И все стало ясно! Будто кто-то, наверное, Шерлок Холмс, бросил луч света в темное царство.

– Алексей, – сказал я. – Нужно срочно сматываться и вызывать милицию. Здесь действительно готовится крупнейшее ограбление. И если грабители застанут нас, они поотрывают нам головы.

Все оказалось просто. Это всегда так, когда догадаешься.

– Это что? – Я показал на потолок.

– Потолок, – подтвердил Алешка.

– Не только. Это еще и пол.

– Где?

– В этом… как его… в "Топазе".

– В "Топазе"! – Глаза у Лешки засверкали. – Где золотые изумруды?

– Точно. Они зашли в магазин. Как покупатели, например. Походили там, замерили что нужно шагами и перенесли эти шаги на потолок. Наметили вот этот круг. И, видишь, начали сверлить по кругу. А потом, в решающий момент, они подставят под этот круг вот этот рельс, а под него этот домкрат. И этим домкратом…

– Выдавят этот кружок как пробку из бутылки! – подхватил Алешка. – И влезут через эту дырку в «Топаз». И никакая сигнализация им не поможет… то есть не помешает. Соберут в мешок все ихние драгоценные камешки – и будь здоров!

Умельцы, однако…

– Помчались! – Алешка вскочил на ноги.

– Куда? – можно было и не спрашивать. – В милицию?

– В магазин! Шаги проверим.

Уставившись в потолок, мы прошагали вдоль и поперек подвала и постарались запомнить наши шаги.

– Поперек – шесть моих, четыре Диминых. Вдоль – восемь Диминых, одиннадцать моих, – бормотал Алешка, запоминая, когда мы, разгоняя крыс, мчались по «муникациям». Забыв о конспирации. И о сапогах, которые Алешка снял в подвале.

Мы мчались так, что едва не проскочили мимо дырки в кухонный подвал. И если бы в этот момент у меня не соскочил с ноги сапог, может, мы до сих пор бежали бы нескончаемым тоннелем коммуникаций.

Мы быстренько поставили стол на место и выскочили во двор.

А там ничего не изменилось. Ленка сидела на крыльце и читала учебник, Норд улыбался ротвейлеру, худосочный джентльмен устало колотил чем-то в стенку ракушки. Но никто на это не обращал внимания – мало ли зачем может стучать автовладелец в своем гараже. Да и прохожие в этих краях были редкостью. Одна только бабушка в телогрейке торчала на своем крыльце, вертела головой и прислушивалась: "Гдей-то гром гремит, а грозы не видать". И придерживала за ошейник козу Зинку.

– Порядок? – Ленка захлопнула учебник и встала. – Норд, рядом!

Норд зевнул всей пастью прямо в морду ротвейлера, не спеша поднялся и медленно пошел к калитке. Ротвейлер и на этот раз никак не отреагировал.

– Вы отойдите подальше, – сказала Ленка, – а я нашего узника выпущу.

– Да пусть сидит, – возразил Алешка. – Пусть привыкает.

– Ленка права, – сказал я. – Как бы он чего-нибудь не заподозрил.

– Ну как хотите, – разочаровался Алешка. – Я бы еще к нему крыс напустил.

Мы спрятались невдалеке. Даже не спрятались, а просто присели на скамейку.

Ленка тем временем подошла к ракушке и спросила:

– Чего вы кричите?

Ответа мы не услышали, но увидели, как она встала на цыпочки и отперла замок гаража. Створка ракушки мгновенно взвилась, поднятая рукой разъяренного джентльмена, и сам он выскочил на волю, дико озираясь.

– Хулиганы! – заорал он. – Я – Кислый! Я – крутой! Я вам покажу!

– Нужно милицию позвать, – невинно посоветовала Ленка.

– Не нужно, – твердо ответил кислый крутой джентльмен и скрылся в доме, даже не заперев гаража. И не поблагодарив свою спасительницу.

Мы весело пошли к станции. Норд трусил рядом с нами, преданно поглядывая на хозяйку. А она вдруг стала, морщась, принюхиваться.

– В чем это ты вывозился? – спросила она Норда.

– Это не он, – сказал Алешка. – Это мы пропахли. Муникациями всякими.

– А… – сказала Ленка. – Понятно.

Когда мы подошли к «Топазу», то уже выветрились. Почти.

Ленка осталась снаружи, а мы с Алешкой зашли в магазин.

Магазинчик был ничего себе. Не очень большой, но очень емкий. По содержанию. Все его витрины, и стенды, и даже стены были забиты и увешаны всякими сверкающими драгоценностями. Да небось еще в подсобках сейфы скрывались, битком набитые серебром и золотом.

Один сейф, правда, стоял прямо в торговом зале, в углу. На виду у всех красовался. Старинный такой, чем-то на нашего Норда похожий – несокрушимый. Возле него двое дядек о чем-то спорили. Ну мы, конечно случайно, краем уха успели что-то услышать.

Один дядька – крутой такой, с цепью на шее и в кожаной куртке уговаривал другого – в костюме и в бабочке.

– Не, братан, в натуре, продай свой антиквариат, – и хлопал огромной ладонью по дверце сейфа, похожей на ворота старинной крепости. – У себя в конторе поставлю – клево, да? Зашибись!

– Извините, господин товарищ, – вежливо отказывался дядька в бабочке, – это экспонат, символизирующий надежность нашего предприятия. Он никак не продается.

– Все продается, – напористо гудел крутой в куртке. – Цену называй, братан, не испугаюсь.

Дядька в бабочке не знал, как от него отделаться и в то же время не отпугнуть его как покупателя. Лебезил перед ним, ручки к груди прижимал, сладенько улыбался. А потом признался:

– Нельзя этот комод в конторе ставить. Он с дырками в полу. Это крысоловка.

– Во клево! – расхохотался крутой. – Беру не глядя!

– У нас в подвале крыс полно. Мы за свой товар беспокоимся – они ведь все жрут. – Распахнул ворота сейфа, показал: – Вот тут дырки, сюда приманку кладем…

– Кайф, в натуре, – расхохотался крутой так, что все в магазине на него оглянулись. – Я, блин, туда своих ребят буду совать. Как в карцер. Провинился – трое суток ареста. Вместе с крысами. Сколько возьмешь?

Толстяк в бабочке виновато развел короткие ручки.

– Не продашь? – насупился крутой. – Ну чтоб тебе в нем насидеться. Козел! – И затопал к выходу.

– Какой есть, – смиренно прошептал ему вслед дядька в бабочке.

Вообще тут интересно было. Продавцы, покупатели, зрители. Одна страшная дама, вся в мехах, примеряла на себе перед зеркалом все подряд, что держала перед ней на подносе молоденькая продавщица. Эта дама уже и так была похожа на разукрашенную новогоднюю елку. Только сильно засохшую и корявую.

Алешка толкнул меня в бок:

– Она что, думает, если побольше на себя блестяшек навесит, то сразу красивой станет?

Он сказал это вроде вполголоса, но продавщица его услышала и сделала ему страшные глаза. А дама не услышала. Она водрузила на голову золотую корону с блестящими камешками и сделала величественное лицо. Наверное, воображала, что она прекрасная королева. Темного царства.

– Вам бы очень пошло, – сказал Алешка продавщице. – Я бы вам подарил такую.

– Немножко денег не хватает? – зло спросила дама, снимая корону.

– Папа не велит, – грустно ответил Алешка. – Он недавно второй самолет купил, маме. Теперь экономить велел. – И он, презрительно осмотрев поднос, добавил, отходя: – На всякой ерунде. Вроде этой.

Осмотревшись, мы принялись за дело. Стали мерить торговый зал шагами. Алешка, не стесняясь покупателей и продавцов, бормотал:

– Шесть моих, восемь Диминых. Нет, наоборот. Восемь Диминых, шесть моих.

Наконец у нас все сошлось, и мы остановились почти в центре торгового зала. Место было хорошее – напротив витрина со всякими алмазами, а от окон нас отгораживал высокий рекламный стенд.

– Во! – Алешка топнул в пол ногой. – Отсюда они и вылезут. И с улицы их незаметно. Логично?

Я кивнул.

– А вам, молодые люди, – вдруг раздался недовольный голос, – нечего здесь делать.

Рядом с нами остановился тот самый дядька с бабочкой на шее. И с противной ямочкой на подбородке. На кармане у него висел ценник с надписью "Старший продавец И. Пеньков".

Фамилия мне показалась знакомой. Да и дядька в самом деле немного напоминал пенек в лесу – толстенький, низенький, а с боков торчат короткие ручки, похожие на сучки.

– Идите отсюда, – сказал И. Пеньков еще более строго. – Вы мне не нравитесь.

Алешка высокомерно взглянул на него и снова топнул ногой:

– Вот здесь у вас скоро тоже будет дырка. Для крыс. Поставьте сюда охранника, сэр.

– Иди отсюда! – рявкнул продавец.

И не успел я ничего сказать, как он ухватил Алешку за руку своими сучками и грубо потащил к выходу.

Все произошло очень быстро. Я даже ничего не успел понять. Увидел только, что Алешка, ухмыляясь во весь рот, стоит рядом с Ленкой на тротуаре, а толстый старший продавец медленно и плавно пятится обратно. И приговаривает:

– Спокойно, Ваня, спокойно. Не дергайся.

А на него идет Норд, радостно улыбаясь всеми своими белыми клыками и свесив до пола свой красный язык-грелку.

– Это не Ваня, – сказал я презрительно. – Это Норд.

– Это я Ваня, – пролепетал старший продавец И. Пеньков непослушными белыми губами.

Логично, сэр.

Лисовский еще не один раз заходил к Зайцевым. Но эти простаки из Курска оказались очень упрямыми и никак не поддавались его уговорам. Которые все больше начинали походить на угрозы.

Теперь Лисовский видел препятствие к вожделенному замку на берегу моря не в качестве бетонного перекрытия в подвале, а в упрямстве каких-то дураков. Придется это препятствие устранять крутыми мерами.

Не хотите по-хорошему – будет вам по-плохому.

И в один прекрасный день, на закате, когда сгустились и потемнели облака и слились с черным вечерним небом, в дверь лубяной избушки сильно постучали.

В дом вошли Лисовский и Витя Кислый. Кислый остался у двери, прислонившись к ней спиной, а Лисовский прошел к столу и сел, закинув ногу на ногу. Закурил сигарету, не спросив разрешения у хозяев.

–Я буду краток, – сказал он. – Даю вам на размышление двадцать четыре часа. За это время вы должны освободить помещение.

–Убирайтесь вон! – сказал Зайцев-папа. – Или я вызову милицию. Это шантаж и угрозы.

–В какой-то степени, – согласился Лисовский, склонив голову. – Но вас должно волновать совсем другое. Ну что такое эта драная изба? Разве это главное сокровище в вашей жизни? Главное сокровище находится сейчас в городе Курске, гостит у своей бабушки. Яне ошибся?

Зайцевы побледнели и переглянулиь.

–Я не ошибся, – зловеще усмехнулся Лисовский. – Ивы не ошибетесь, если без всяких условий согласитесь очистить помещение в двадцать четыре часа московского времени.

–Ихняя бабка, Анастасия Петровна, – добавил от двери Кислый, – она шибко старая, чтобы уследить за шустрым мальцом. Того гляди – потеряется.

Лисовский встал. Издевательски поклонился побледневшим Зайцевым.

–Жду вас завтра в районной администрации. Там в пятнадцать ноль-ноль мы оформим наши отношения. Приходите с вещичками. Аесли вы вздумаете искать защиты у милиции…

–То ваша бабка, – добавил Кислый, – будет искать своего внучонка. Долго и бесполезно.

Что оставалось делать бедным Зайцевым?

Глава XI

Бабуля с автоматом

Вернувшись в город, мы не сразу пошли домой, а зашли сначала к Ленке и устроили на кухне маленькое оперативное совещание. На котором разработали план больших оперативных мероприятий.

Докладывал обстановку сэр Алекс Оболенски. Скромно и объективно.

– …И тут я сразу сообразил, что эти трое бандитов хотят ограбить магазин…

– Почему трое? – удивился я. – Мы вообще-то только одного пока видели.

– Плохо ты смотрел, Дима, – упрекнул меня Алешка. – Мы ведь с тобой вместе в лубяной избушке были.

– И где ж ты их там разглядел? – разозлился на его вредность я. – В шкафу?

– На столе! – разозлился на мою тупость он. – На столе были три стакана и три вилки. А в пепельнице – полно окурков. Трех видов: «Ява», "Прима" и папиросные.

Но я так сразу не сдался:

– А сапоги? Две пары всего!

На что Алешка только усмехнулся.

– Дим, один из них ведь главарь, так? Он же в грязный подвал не полезет! Он только руководит.

– А что ты еще сразу сообразил? – заметив мое смущение, поспешила с вопросом Ленка.

– Сообразил, что дом Зайцевых эти жулики выбрали не случайно.

– А почему они его выбрали? – спросила Ленка, разливая чай.

– По нескольким причинам, – важно ответил Алешка, придвигая к себе чашку и тарелку с печеньем.

Дальше он говорил очень неразборчиво, набив себе рот до отказа, но мы его поняли.

– Я это… изучил для начала потерпевшего – их сына, Зайцева Федора Михайловича. Ребенок оказался очень вежливым, отзывчивым и хорошо воспитанным. Значит, его родители – мягкие, честные и добрые люди. Таких людей проще всего обмануть или применить к ним жесткие меры.

– А другая причина?

– Еще проще. Их дом – самое удобное место в Поречье, откуда можно вести подкоп под магазин. Ну, не подкоп, конечно, а пролезть в эти муникации и добраться до магазина…

– Все это и так понятно, – безжалостно прервал я его выступление. – Непонятно: как они выгнали Зайцевых из дома и где Зайцевы теперь находятся?..

– И что делать дальше? – добавила Ленка. – Я думаю, нужно рассказать все вашему папе. А уж он-то знает, что делать в таких случаях.

– Нельзя! – Алешка замотал головой. – Ни за что!

– Почему? – удивилась Ленка.

– Потому что попадет! И потому что я их ненавижу. Таких, которые детей на улицу выбрасывают. И я хочу сам поймать их на месте преступления. И посмотреть им в глаза. И сказать в их собственные уши все, что я о них думаю.

Давно я не видел своего младшего брата таким разгневанным. И я не завидую этим жуликам, когда они попадутся в его нежные детские ручки. Они такое от него услышат собственными ушами!..

– Мы сами их схватим! – разошелся Алешка. – Так схватим, что мало не покажется.

И он почему-то опять бросил загадочный взгляд на Норда, который лежал в углу и внимательно его слушал, будто они уже о чем-то договорились.

Мне все это не очень понравилось. Грабят банки и магазины, выгоняют детей из дома люди особого склада. Жестокие и безжалостные. К тому же мы не знаем, сколько их. И потом, они наверняка вооружены. А у нас нет даже «армейского» револьвера доктора Ватсона. Одна рогатка на троих. И та старая.

Но наш Алешка не так прост и наивен, каким иногда кажется. Конечно, он до сих пор уверен, что "лошадь в яблоках" – это какое-то национальное блюдо из конины с антоновкой. Но в то же время, как говорит мама, у него живой и безупречный аналитический ум. Правда, он, пользуясь своим безупречным умом, частенько делает далеко не безупречные выводы.

Тем не менее Алешка распорядился разумно. Он заставил нас по очереди следить за домом Зайцевых, чтобы возможно лучше изучить обстановку, в которой нам вскоре придется жить и сражаться.

Я было заикнулся о наших «двойках» и «тройках», но Лешка так посмотрел на меня, что я молча согласился – да, у нас есть дела поважнее.

Поэтому я, как на уроке, поднял руку и спросил:

– А деньги?

– Деньги будут, – уверенно пообещал Алешка.

– Еще не все варенье продал? – подколол я.

Он только усмехнулся. Снисходительно…

Почти весь следующий день я провел в Поречье, ведя наружное наблюдение за объектом слежки.

Алешка подстраховал меня дома, красочно расписав родителям, какое важное поручение их старший сын получил в школе непосредственно от ее директора.

В Поречье я заметил (да и физически ощутил), что золотая осень, "очей очарованье", неожиданно кончилась. Будто полностью израсходовав свои последние запасы тепла, света и цвета. Началась осень другая – моросящая, слякотная, тоскливая. Листья с деревьев уже не падали, и желуди на них не сыпались. А та листва, что совсем недавно легла на землю золотым ковром, побурела, почернела и не шуршала таинственно под ногами, а противно и грустно хлюпала, напитавшись холодными каплями дождя.

…Сначала я, как дурак, ходил взад-вперед по узкой улочке из пяти домов, поглядывая исподтишка на "лубяную заячью избушку".

Потом сидел, нахохлившись, натянув капюшон куртки, на мокрой скамейке возле того забора, за которым жила бабушка Надя в телогрейке. Скамейка стояла под старой липой, но ее голые ветки не спасали меня от упорно и уныло моросящего дождика. Тогда я притулился к большому, еще не совсем облетевшему дубу. Но здесь оказалось не лучше – при порывах ветра оставшиеся листья сбрасывали на меня целые водопады.

Я промок, замерз, проголодался. И все зря – ничего особенного я не заметил. Кроме того, что худосочный джентльмен Кислый дважды куда-то отлучался. Причем теперь он с особой осторожностью пользовался своей «ракушкой» – все время оглядывался, вынимал замки из петель, подпирал подъемную створку длинной железякой.

Вернувшись после первой отлучки, он вытащил из машины небольшую, но тяжелую сумку, в которой что-то позвякивало. А во второй раз еле-еле выволок и, сгибаясь пополам, потащил в дом еще один домкрат, намного здоровее того, который мы обнаружили в подвале магазина. А в сумке у него наверняка новый комплект сверл с победитовыми наконечниками.

Сомнений теперь не оставалось: эти аферисты встали на преступный путь. А мы… А мы, кажется, на правильный. И скоро наши пути здорово пересекутся. С грохотом и звоном…

– Ну, милок, хватит дежурить-то, – отвлек меня от бесполезных размышлений чей-то голос за спиной.

Я вздрогнул, подпрыгнул и обернулся. Готовый к большим неприятностям, а еще больше – к позорному бегству.

Но это была бабушка Надя из соседнего дома.

– Пошли, внучек, ко мне, чайком погреешься. Вона как озяб-то. Когда тебе смена-то? Чтой-то не идет.

Я растерялся: ничего себе сыщик! Ничего себе бабуля! И от такой неожиданности, от усталости и холода послушно и благодарно побрел за ней, в ее теплый дом.

В полутемных сенях меня встретила злая коза Зинка. Она стояла в углу, сверкала глазами, трясла бородой, грозила рогами и топала передними копытами.

Бабушка Надя придержала ее:

– Проходи, милок, не бойся. Я ее заместо собаки держу. И кормить проще – травка-то еще есть, и от молока большая польза.

В доме у бабушки Нади было очень чисто и уютно. Вязаные половички, занавесочки на окнах и цветочки на подоконниках, красивая икона в углу, убранная расшитым полотенцем. Под иконой светится крохотный огонек лампадки. Весело потрескивая, топилась печь. На столе шумел самовар, попыхивая вкусным дымком.

– Раздевайся, внучек. От сюда куртенку свою вешай, к печке поближе – разом просохнет. Садися вот тута, грейся.

Я все еще не пришел в себя, не собрал разбежавшиеся мысли и поэтому покорно разделся, повесил мокрую куртку и сел за стол.

– Ить и погоды нынче какие настали, – сокрушалась бабушка, наливая мне горячего чаю. – Дождь да слякоть. Того гляди – и снег повалит. И зачем тебе это надо? Нехороший ведь дом. Люди в нем нехорошие. – Бабушке, видно, очень хотелось поговорить. – Они ить и ко мне сперва заходили. Уговаривали: "Продай, бабка, халупу. Квартеру себе купишь, с ванной". А мне зачем? Я в своем дому восьмой десяток доживаю, здеся и помру. Нет, говорю им, не согласная.

– Отстали? – Я с удовольствием грел руки, обхватив горячую кружку ладонями.

– Не враз. Надо, говорят, ваш дом осмотреть, скоро ломать будут. Наврали, конешное дело. Но в подпол слазили. Чего-то там глядели-глядели, а потом говорят: "Ну и не надо, бабка, нам твоего дома. Не подходит, мол, нам. Живи дальше, старая". И у Зайцевых дом откупили. Да быстро так. Раз, раз – и готово. Не иначе ктой-то помог. Гляжу, а уж Зайцевы с чемоданами на крыльце.

– А они вам не сказали, куда поехали? – меня все больше интересовал бабкин рассказ. Похоже, дело вовсе не в том, что ей поговорить не с кем. Рассказать некому – вот в чем дело!

– Как не сказали? Сказали, ить соседи мы, в дружбе жили. Прощевай, стало быть, Михална, говорят. На историческую родину вертаемся, в Курский город, значит.

Как я пожалел, что мы с этой бабушкой раньше не поговорили!

– Так они в Курск вернулись?

– В Курский, в Курский, – закивала бабушка. – К Иришкиной мамке. И к сынишке ихнему. Он той порой у бабушки своей гостевал.

Получается, что мы случайно вышли на след Зайцевых. Они продали дом и поехали в свой родной Курск. Но получается и то, что до Курска они так и не доехали. А когда Федя Зайцев вернулся от бабушки, "лиса его из дома и выгнала".

Что-то стало известно. Но это известие породило новые загадки. Почему Зайцевы продали дом, если они этого делать не собирались? Где они теперь? И почему не ищут своего сына?

Ответ на этот вопрос, к сожалению, плохой: они не могут этого сделать! И самые страшные подозрения закрались в мою душу.

– Внучек, – вдруг сказала бабушка Надя, – а вот что это такое? Какой такой предмет, не скажешь?

И она, выдвинув ящик старинного комода, достала из-под стопки белья и протянула мне… магазин от всемирно известного автомата Калашникова!

Я заглянул в него – он был набит патронами.

– Это деталь от автомата, – сказал я. – А где вы ее взяли?

Я начал догадываться, что добрая бабушка пригласила меня неспроста. Не только обогреть и чаем напоить. Она многое видела и многое заметила. И я тоже кое-что заметил. Не сразу, конечно, но заметил, что в этот раз бабушка слышит меня прекрасно и не переспрашивает со всякими "ась?". Непростая бабушка, словом.

Хитро улыбнувшись, она ответила:

– А эту штуковину сосед мой обронил. Кислый этот…

Прежде чем сменить место работы, Пеньков сумел провернуть еще одно выгодное дельце. Оформить безвозмездную передачу жилища от домовладельцев Зайцевых гражданину Лисовскому. Зачем этому Лисовскому понадобилось это жалкое жилище, Пеньков понять не мог. Но то, что за этой сделкой скрывалась афера, конечно, догадался. Впрочем, какое ему до этого дело? Он положил в карман денежки и через два дня приступил к исполнению новых служебных обязанностей в ювелирном магазине «Топаз».

Бывшего офицера приняли в дружный коллектив, и он стал старшим продавцом. Уважаемым человеком. Иникто уже не называл его Пеньком (даже если кому-нибудь очень хотелось).

Внешне он очень изменился, а внутри остался тем же: хапнуть чего-нибудь, да побольше. Но хапнуть долго не решался. Хотя и мог сделать это без особого труда – у него были все ключи от сейфов, куда он складывал драгоценности после окончания рабочего дня.

Но Пеньков не спешил, он прекрасно понимал, что подозрение падет в первую очередь на него самого. Значит, нужно кого-нибудь подставить, совсем постороннего человека. Итакой человек нашелся. Слесарь-сантехник. Он долго лазил по подвалам и все сокрушался – в каком аварийном состоянии находится система канализации. Но Пеньков его быстро раскусил. Ведь это был тот самый Лисовский, который зачем-то незаконно приобрел старый дом. А вот зачем – теперь ясно. И вместо того, чтобы предупредить дирекцию магазина и милицию, Пеньков вступил с Лисовским, как говорят юристы, в преступный сговор.

План Лисовского очень Пенькову глянулся. Правда, он попробовал внести в него свои коррективы. Вкакой-то степени тоже достаточно подлые.

–Я думаю, Лиса-Алиса, эту дырку надо сделать для отвода глаз. Пускай менты по ложному следу пойдут. Адобычу в старом сейфе сложим.

–В каком сейфе? – насторожился Лисовский.

–А вот в том, в рекламном. Который у нас в торговом зале стоит. Он ведь и не сейф, в натуре. Крысоловка. Аключи от него только у меня. Пока менты будут розыск вести, пускай добыча в сейфе отлежится. Как все успокоится, я ее вытащу, и мы честно поделимся. Годится?

–Не очень, – усмехнулся Лисовский. Он сразу понял, что замыслил Пеньков. – Мало ли что может случиться за это время? Вдруг твоему директору этот сейф понадобится? Вдруг пожар начнется? Или с тобой что-нибудь произойдет. Нет, рисковать не будем. Сложим все в чемоданы, я накануне билеты на поезд возьму. Впоезде и поделимся. По-честному, – и он опять усмехнулся.

–Ну зря, сейф надежный. Стенки двойные, между ними мелкий песок засыпан – ему никакой пожар не страшен. Хоть сам в нем прячься.

И вот этими словами Пеньков натолкнул Лисовского еще на одну мысль. Тоже подлую.

Глава XII

Господин Вась-Вась

Сказать, что я просто прибалдел, – это неправда. А правда то, что я здорово струхнул. Вот, значит, с кем мы боремся! Настоящая банда. И, видно, здорово вооруженная, если они запросто разбрасывают снаряженные патронами автоматные рожки. И первое, что я спросил спотыкающимся языком, было:

– А что ж вы, бабушка, эту штуковину в милицию не сдали?

Она махнула ладошкой:

– Она меня не любит, я ведь ее все время ругаю. Заявления на нее пишу. Принеси я такую страсть – враз меня же и посодят. Ты уж сам снеси, ладно?

– Снесу, – не очень уверенно пообещал я. – А у вас пакетика нет?

– Кулек потиленный сгодится?

– Сгодится. – И я аккуратненько уложил в пакет магазин, взяв его за ребрышки двумя пальцами, чтобы не смазать возможные отпечатки. И не оставить свои.

Остальное время дежурства я провел как-то странно – машинально наблюдая в окошко и одновременно пытаясь объяснить необъяснимое, собрать в единое целое разные факты. Будто разбитую чашку. Но все у меня как-то не склеивалось.

"Дело-то как было, – вспоминал я рассказ бабушки Нади, – а дело было так. Значит, собрались Зайцевы в отъезд, я на крыльцо вышла, попрощалась с ними. Они грустные были и тревожные. Торопились очень, будто за ними гнались. И только они скрылись, к станции пошли, из ихнего дома выходит длинный такой, в шляпе, а за ним еще один, наоборот – коренастый. Приличный такой на вид, ничего не скажу. Меня-то они не видели, я за своим углом вместе с Зинкой схоронилась, где мне все-все слышно. Вот длинный и говорит: "Вот это зайцу в сумку, а это – зайчихе. Не перепутай. А потом проводнику стукни". И сует ему два свертка – один подлиньше, а другой – вовсе будто кулек с яблоками. Ничего я с этих слов не поняла, но проводника жалко стало. Что же его-то стукать? Ну, энтот, коренастый, шасть в калитку, сумкой зацепился за вертушку, стал сумку отцеплять, ругается. Тут уж Зинка моя не стерпела, да от меня и вырвалась. Да как пошла на него галопом. Да как под зад его саданет! Он за калитку так и вылетел. А я и гляжу – из свертка что-то упало. Вот эта самая штуковина".

Думал я, думал – так ничего и не надумал. Сидел у окошка, как дед-пенсионер, попивал чаек и без всякого интереса смотрел на дом Зайцевых. Вот вылез из конуры наш знакомый ротвейлер. Вот вышел из дома худосочный Кислов и поставил перед ним миску с едой. Вот нахальная ворона стала таскать из миски лакомые, на ее взгляд, кусочки. Вот запорхали в воздухе холодные снежинки. Они падали все быстрее, их становилось все больше. Они оседали на деревьях, на крыше дома и собачьей будки, покрывали пушистым влажным слоем лежащий на земле ковер из листьев. Все кругом подернулось белесой мглой. Как-то затуманилось. Как и вся эта загадочная история. Которая стала мне надоедать. А точнее – утомлять.

За окном все шустрее падал снег. Бабушка Надя подкладывала в печку дрова. Меня охватила приятная истома. Я подпер тяжелую голову ладонями…

Но проснулся я вовремя. Словно что-то шибко толкнуло меня в бок.

Как выяснилось – бабушка Надя.

– Приехал, – шепнула она. – Не прогляди.

Прямо напротив ее окон остановилась старенькая чихающая иномарка. Из нее вышел высокий худой джентльмен в шляпе. Он запер машину и, оглядевшись, зашагал к дому Зайцевых. На крыльце он постучал ногами, сбивая с ботинок липкий снег, еще раз оглянулся и скрылся за дверью.

– Вот он и купил энтот дом, – снова шепотом доложила мне бабушка Надя. – А после и собаку завел. Злющая! Но Зинку боится.

И некоторых собак тоже, подумал я, с радостью различив в конце улицы до боли знакомую маленькую решительную фигурку. Эта фигурка приближалась в ярком свете фар какой-то машины, которая остановилась в дальнем конце улицы.

Я от души поблагодарил бабушку Надю за приют и ласку, пообещал, что передам ее находку в надежные руки, и выскочил на улицу.

– Что нового? – деловито спросил Алешка. – Какие улики?

Я начал докладывать не с самого главного.

– Хозяин приехал, – шепнул я и кивнул на иномарку.

– На этом драндулете? – уточнил Алешка. – А зачем?

– Он мне не докладывал, – съязвил я.

На что Алешка совершенно не обратил внимания.

– А ты сам, конечно, догадаться не мог? – ответил он. И, показывая на четкие отпечатки подошв, спросил: – Это его следы? Так… – Алешка присел на корточки, пристально осмотрел следы, даже потрогал пальцем рубчики на свежем снегу. Нахмурился, задумался. Артист. – Так… И что вам говорят эти следы, Ватсон?

Я усмехнулся на эти игры. Помнил о том, что лежало в моей сумке, кроме двух запасных бутербродов.

– Эти следы, Холмс, говорят, что высокий худой человек в шляпе вышел вот из этого драндулета и вошел вот в тот сарай, именуемый по ошибке домом.

– И это все? – усмехнулся "Холмс". – Это все, что вы сумели определить по таким четким и красноречивым следам? Стыдитесь, сэр!

– А что такое красноречивое они сказали вам, сэр? – На моем лице появилась скептическая ухмылка.

Алешка опять призадумался. Сделал умное и значительное лицо. Это он умел. Но меня это уже не обманывало.

– Не очень много, – медленно проговорил он.

– А все-таки? – Я ухмылялся все шире и беспощаднее. Пора поставить на место этого нахального мальца.

Но ухмылялся я до определенного момента. А потом моя ухмылка остановилась и застыла на моем лице, превратившись, я думаю, в противную гримасу. Которая отражала все мои чувства.

– Что ж, – начал Алешка, – следы принадлежат высокому худому человеку в шляпе – тут вы правы, любезный Ватсон. Лицо этого человека напоминает… лисью морду – оно хитрое, с желтыми глазами и с вытянутым вперед острым носом. Под ним торчат в разные стороны узенькие усики. В правом кармане пальто этот человек носит деревянный портсигар с портретом какого-то дядьки на крышке. В левом кармане у него валяется зажигалка, кажется, марки «Ронсон». Во внутреннем кармане пальто – детективный роман "Месть ментам" в мягкой обложке с бандитской рожей. Этого человека зовут… – Тут Алешка призадумался и, припоминая, взялся за подбородок. – Его зовут Лисовский Вась-Вась.

– Как? – хрипло вырвалось у меня.

– Вась-Вась, – терпеливо повторил Алешка. – Закрой рот, – посоветовал он, – холодно… Что еще? Он, судя по всему, предприниматель, проживает на улице Строителей, 13. Домашний телефон: 123-45-67. Служебный телефон: наоборот.

– Как это наоборот?

– Очень просто: 123-67-45. Далее: курит сигареты "Ява".

– ?

– Еще проще. – Алешка подтолкнул носком кроссовки окурок, который валялся рядом с отпечатком подошвы. – Кстати, очень похожий на окурки в пепельнице. – Он кивнул на избушку Зайцевых.

– Ну ты даешь! – в моем голосе смешались в равной доле восхищение и недоверие. И капелька неуверенной насмешки. – Тут этих окурков!.. На любой вкус.

– Вы много видите, сэр, – снисходительно похвалил меня Алешка и тут же поставил на место: – Но мало замечаете. А еще меньше анализируете. Это элементарно, Дим: свежий снег, поверх него лежит окурок, тоже свежий. Значит, бросили его только что. А здесь еще никто, кроме этого Вась-Вась, не проходил… Логично?

Еще как! А длинный нос с усами и желтыми глазами? А телефоны? Адрес?

– Лешка, ты гений сыска! – искренне восхитился я.

– Что есть – то есть, сэр, – скромно потупился он. – Но ведь я же еще кое-что разведал.

– Где?

– А в этой… – Он махнул рукой куда-то в сторону. – В администрации. У этого… Ивановского.

– Ты у него был? Опять? А как же тебя в здание пропустили? Там же охрана.

– Ну, Дим… Я постучался, меня и пропустили.

– Куда постучался? – Вот это мне уже не понравилось. – Куда ты постучался?

– К нему в окошко.

– Не ври, братец. У него окошко на втором этаже.

– Ну и что? Я с дерева постучался.

Ага, уже теплее. Хотя дерево, насколько мне помнится, находится далеко не вплотную к стенке здания.

– И чем же ты постучался? Палочкой-выручалочкой?

Алешка долго молчал, двигал носком окурок «Явы», столь любимой гражданином Вась-Вась.

– Ну?

– Камешком, Дим. Маленьким.

Час от часу не легче!

– А дальше?

– Ну… там это… охранник прибежал. На шум.

– Какой шум?

– Ну… это… звон всякий. Будто стекло разбилось…

– И здорово разбилось? – похолодел я.

Алешка этот вопрос почему-то проигнорировал.

– Прибежал охранник. Начал под деревом прыгать. Стал меня за ноги хватать…

Так! Чует мое сердце, что это еще далеко не все. Прыгающий под деревом охранник – это цветочки.

– Ну, потом он полез за мной. Ну и…

– И что?

– Ну, Дим, он же туша здоровая. Ветка под ним обломилась.

– И он упал? – ахнул я.

Алешка молча и виновато кивнул.

– На асфальт? Такая туша? – ужаснулся я.

– Не, не бойся, – поспешил успокоить меня Алешка. – Он не на асфальт брякнулся. На крышу машины.

О господи!

– Иномарки, конечно?

– Конечно! – возмущенно отозвался Алешка. Будто у охранника была возможность выбирать, куда брякаться. И повторил чьи-то чужие слова: – Сейчас простому человеку плюнуть некуда – в иномарку попадешь!

– И что с ней? – Примерно таким тоном мама у него спрашивает: "И где твои "пятерки"?"

– Чего ты такой бледный, Дим? Ничего с ней не случилось. Сигнализация сработала – и все.

– И все?

– Ну, крыша немного помялась – и все.

– И все?

– Антенна, конечно, сломалась, хиленькая такая была.

– И все?

Алешка надолго замолчал. Припоминал, что ли?

– Говори уж, – устало попросил я.

– Ну, он это… когда слезал с крыши…

– Падал…

– Ну, падал, падал. Он зеркальце немного своротил.

– Оно упало и разбилось?

– А я виноват? Не я же с дерева свалился.

– Ну ты хоть удрал?

– Зачем? – Алешка в таком недоумении распахнул глаза, что я заподозрил еще худшее. Хотя – куда уж тут… – Я им всем все объяснил. И вознаграждение получил. Вот! – Он с трудом вытащил из кармана толстую пачку денег. – Это нам. На расходы по розыску Зайцевых. Как думаешь, хватит?

Если бы не мокрый снег под ногами, то я плюхнулся бы на землю, обхватил голову руками и горько, безнадежно зарыдал. Но вместо этого я схватил Алешку за руку и бегом потащил на станцию.

– Куда ты меня тащишь? – заорал он, вырываясь.

– На электричку! Домой пора!

Алешка поправил шапку, завязал размотавшийся шнурок кроссовки и как-то безразлично молвил:

– А… Ну если хочешь, езжай на электричке. А то давай я тебя подброшу. На машине, – и он помахал в дальний конец улицы.

Стоявшая там машина стронулась, поравнявшись с нами, остановилась, и водитель открыл нам заднюю дверцу.

Полный отпад!

Глава XIII

Волшебный перстень

Когда я немного пришел в себя, Алешка стал вполголоса рассказывать о своем визите в администрацию Поречья, к Ивановскому:

– Вот этот жулик Вась-Вась, – начал было мой брат, – он, знаешь, Дим…

Но я еще недостаточно окреп для этого, и к тому же мне было страшно интересно узнать, откуда у Алешки такие подробные сведения о человеке, которого он в глаза не видел – только его окурок и следы на снегу. Мне впору было, как настоящему доктору Ватсону, сказать о себе: "Я не считаю себя глупее других, но всегда, когда я имею дело с Шерлоком Холмсом, меня угнетает тяжелое сознание собственной тупости". Ведь я видел те же следы, тот же окурок и даже этого человека, но, кроме шляпы и усов, ничего не заметил. А Лешка даже адрес его вычислил…

– Постой, – придержал его я. – Ты сначала объясни: как ты по его следам сумел узнать о нем такие подробности? – Я все-таки чувствовал, что здесь что-то не то.

– Ну я ж тебе объяснил про окурок, – увильнул Алешка. – Ведь логично?

– Ну а его адрес, телефон?

Алешка словно не слышал меня.

Он сказал:

– А его рост я прикинул по размеру обуви. Логично?

– А телефон? По размеру окурка, да?

– Это дедукция, Дим, – врал Алешка. – Логическое мышление.

– Предприниматели «Яву» не курят. Не логично.

– У него иномарка, – возразил Алешка.

– Драндулет, ты сам сказал. Со свалки. А портсигар, зажигалка? А "Месть ментам"?

– Ну видел я его, – наконец признался Лешка. – Познакомился. И визитку его спер. Там все про него написано. Гляди сам. – И он вытащил из кармана визитную карточку, всю в каких-то узорчиках и виньеточках. На ней и вправду было написано красивыми, нашими и латинскими буквами: "Лисовский Вас. Вас., предприниматель". – Логично?

Куда там! Логичнее не бывает. И дедуктивнее – тоже. Хорошо еще, что он у него паспорт не спер. И драндулет его не угнал.

– Ну все? – спросил Алешка. – Допрос окончен?

– А деньги?

– Так я про это тебе и хочу рассказать, а ты про всякую ерунду спрашиваешь. Дело было так…

…Дело было так. Когда на шум, звон и вопли охранника сбежались встревоженные люди, Алешке сначала пришлось туго. Но у него было преимущество: он, как озорная обезьянка, сидел на дереве, на недосягаемой высоте, а все его противники прыгали внизу, бегали вокруг ствола, кричали, друг другу советовали, обменивались "информацией":

– Тащи стремянку!

– Ты дворник – ты и тащи!

– Пожарников вызывай, они его снимут!

– Где пожар? Что-то взорвалось?

– "Службу спасения" надо. Они даже кошек из вентиляции вытаскивают.

– Вы слыхали? Опять баллон взорвался! Аж стекло лопнуло!

– Какой баллон? Гранату кинули!

В общем, пожарные приехали. По ложному вызову. Алешку снимать с дерева они отказались. Тем более что он все время визжал:

– Я тут человек посторонний, совсем не местный! А какой-то дядька вон туда побежал, за угол. Пока вы тут ребенка обижаете, его след простынет! Я к Ивановскому пришел! На прием! Он меня лучше всех знает. Как облупленного!

Тут возник сам Ивановский, сманил «облупленного» с дерева и доставил в свой кабинет. Инцидент был исчерпан. Но тут началась другая история. Вернее, продолжение старой. В кабинет Ивановского вошел, чтобы лично разобраться, глава всего Поречья – очень важный и солидный человек.

– У него, Дим, жилетка, в жилетке часы, а по пузу цепочка, как у нашего Норда, вроде строгого ошейника. Он знаешь, Дим, такой старинный человек. Сэр, в общем.

Андрей Петрович указал на Алешку, который сидел за боковым столиком и уже что-то уплетал.

– Вот, Геннадий Иванович, мой благородный спаситель. Юный Шерлок Холмс.

Алешка очень любит знакомиться с новыми людьми. Он что-то быстро проглотил, встал и важно протянул главе Поречья ладошку:

– Алексей Оболенский.

Геннадий Иванович немного вздрогнул и как-то странно спросил:

– А вы не ошибаетесь, молодой человек?

– Вот еще! – возмутился Алешка. – Десять лет ошибаюсь, да?

– Минутку, – попросил "старинный сэр", вышел из кабинета, тут же вернулся, протянул Алешке какую-то пеструю газету: – Вы вот это не читали, юноша?

Алешка скосил шкодливый глаз на газету и высокомерно фыркнул:

– Я бульварную прессу даже не просматриваю. Только "Таймс".

– А вот сейчас придется. – Глава всего Поречья положил перед ним на столик газету, распахнув ее на страницах со всякими объявлениями. – Вот это прочтите, пожалуйста. Вслух. Если можно.

Алешка прочитал: "Утерян старинный фамильный перстень. Нашедшему гарантирую достойное вознаграждение". И завопил:

– А я виноват? Мы его в милицию отнесли! По-честному!

– В том-то и дело, что по-честному! – Геннадий Иванович сел рядом с Алешкой в кресло. – Это мой перстень. Он достался мне от моего отца. А ему от его отца.

– От вашего дедушки, значит? – уточнил Алешка, как будто это имело какое-нибудь значение.

– Правильно, дружок. Считалось, что этот перстень приносит счастье нашей семье…

– И поэтому вы засунули его в холодильник? Не логично.

– Мы уезжали на несколько недель…

– На Канары, – подсказал Алешка.

– Да, – удивленно согласился Геннадий Иванович. – И на всякий случай мы спрятали перстень.

– Ну да. А потом забыли, куда его засунули, – опять подсказал Алешка.

– Ну… наша бабушка его прятала. А у нее память…

– Старая, – еще раз подсказал Алешка.

– Очень старая, – согласился Геннадий Иванович. – Но дело не в этом. Дело в том, что, как только перстень пропал, у нас сразу начались семейные неприятности. Сначала мелкие, бытовые. Кинескоп у телевизора лопнул…

– Маленький пожар возник, – в очередной раз вставил Алешка.

– Точно. – Геннадий Иванович посмотрел на него так, будто заподозрил, что это наших рук дело. – Тостер сгорел. Настенные часы на пол грохнулись. А потом и холодильник испортился, продукты в нем протухли. Я разозлился и велел выкинуть его на свалку. И с этого момента наши неприятности стали…

– Укрупняться, – догадался Алешка. – Но мы тут ни при чем. – Он чутко уловил его подозрительную мысль.

– Что вы! – Геннадий Иванович так ударил себя в грудь, что зазвенела цепочка на его животе. – Вы нашли перстень и тем самым очень помогли нам. Разорвали, так сказать, цепь неприятностей. А вот я никак не мог вас найти, чтобы достойно отблагодарить за ваш красивый поступок. Хотя живем мы где-то по соседству. Ведь майор милиции, который вел дознание, чего-то здорово напугался и уничтожил все протоколы, вместе с вашим адресом.

– Это мы его напугали, – сказал Алешка. – Чтобы не хамил детям.

Детям полковника, уточнил бы я.

Андрей Петрович за все время этого разговора удивленно молчал и только переводил свой взгляд с одного собеседника на другого.

– Словом, – завершил беседу Геннадий Иванович, – мы вам очень благодарны. Вы нам очень помогли.

– Мы – такие, – трагически вздохнул Алешка. – Мы всем помогаем. А вот нам никто не помогает. Кроме Андрея Петровича.

Глава Поречья не ударил лицом в грязь. Он ударил ладонью по столу. Так, что все апельсины на нем подпрыгнули и едва не разбежались по кабинету.

– Что нужно? Какие проблемы?

Алешка коротко, но очень туманно рассказал о наших проблемах. И выразил свое возмущение действиями районной администрации. Что ж вы, товарищи, помогаете всяким темным личностям отбирать у хороших людей их единственный дом и выгонять на улицу их единственного ребенка?

– В чем дело, Андрей Петрович? – строго спросил глава Поречья.

– Я разберусь, – пообещал Ивановский. – По-моему, оформлением продажи этого дома занимался Пеньков. Но он недавно уволился…

Вот тут и меня осенило.

– Леха! Это третий бандит! Тот самый старший продавец в «Топазе»! Логично?

Еще как логично-то! Все по полочкам. Лисовский все это задумал. Пеньков оформил продажу дома. А Кислый копается в муникациях и сверлит потолок в подвале. Только вот куда они Зайцевых дели?

– Молодец, сэр! – похвалил меня Алешка. – Вы делаете успехи в дедукции. – И рассказал дальше о том, что Геннадий Иванович на этом не остановился, а оказал нам посильную материальную помощь. В фонд семьи Зайцевых. На их розыск и восстановление справедливости.

Алешка не растерялся, поблагодарил и пожаловался на долгий путь домой.

– Подожди в приемной, – сказал Геннадий Иванович. – Андрей Петрович, распорядитесь насчет машины.

И вот тут-то, в приемной, состоялась историческая встреча нашего юного Холмса с далеко не юным жуликом Лисовским.

Тот уверенно вошел в комнату, снял свою шляпу и сказал секретарше:

– Я к Андрею Петровичу.

– По какому вопросу?

– Так, мелкие детали. Если вы помните, я недавно купил тут у вас дырявый домишко. – И он положил перед ней шоколадку со своей визитной карточкой.

Алешка – молодец. Шоколадкой не соблазнился, а карточку в удобный момент спер. И не спешил покинуть приемную. Так же, как и Лисовский. Тот расположился как дома, достал из одного кармана деревянный портсигар, заправленный сигаретами «Ява», из другого – зажигалку. И, ожидая приема, углубился в детективный роман по имени "Месть ментам".

– Вот так! – гордо сказал мне Алешка, завершив свое хвастовство. – Не слабо для одного дня, да?

Не слабо, конечно. Особенно если учесть разбитое стекло в административном здании, попорченную иномарку, пожарную машину и панику среди местных жителей. Да еще кое-что, о чем Алешка до поры предусмотрительно умолчал.

Он явно напрашивался на похвалу. И снисходительно на меня поглядывал.

– Что ж, Леха, – сказал я, тоже снисходительно. – Неплохо ты время провел.

– А ты? – Он усмехнулся. – Чай пил у бабушки? И на печке грелся? Как старый кот?

– Ага, – смиренно согласился "старый кот". – Грелся. На печке. И что-то мне в бок уперлось. Спать мешало.

– Совесть, наверное, – засмеялся Алешка

– Не совсем. Другая штучка. Почище совести. – И я раздвинул «молнию» сумки и дал Алешке заглянуть в "потиленовый кулек".

Он даже ресницами хлопнул и зубами лязгнул.

– Откуда?

– Оттуда!

А чуть позже, когда я рассказал ему историю появления автоматного магазина, он удивил меня еще больше. И лишил заслуженного триумфа.

Он вздохнул с каким-то облегчением, откинулся на спинку сиденья, как Шерлок Холмс в кресле, и спокойно произнес:

– Ну вот, сэр, теперь вообще все стало ясно. Даже скучно. Знаешь, где надо искать Зайцевых?

– Где? – не ожидая сюрприза, спросил я.

– В одном месте.

Логично?

–Завтра эти лохи Зайцевы отбывают на историческую родину – в свой провинциальный Курск. Можно приступать к работе, – объявил Лисовский, когда трое злоумышленников собрались на его квартире. Украшением которой были в основном книжные полки, заставленные всевозможными детективными книгами.

–А если они все-таки вернутся? – засомневался Кислый. – Или ментам стукнут. Как они кинут на нас спецназ с ОМОНом —полетят клочки по заулочкам.

–Не вернутся. Ине стукнут, – уверенно сказал Лисовский. – Нужно их надежно блокировать.

–На мокрое дело не пойду, – заявил Кислый. – Яне дурак.

–Дурак, дурак, – успокоил его Лисовский. – Явот у одного детективного автора мудрую мысль вычитал. Там одному все время его дружок мешал. Ну как его убрать? Убивать жалко – дружок все-таки. Агде можно надежнее всего конкурента изолировать? Правильно – в тюрьме. Вот он ему и подбросил на хату оружие, да ментам и стукнул.

И Лисовский многозначительно посмотрел на Пенькова.

–Сделаешь, Пенек? Долю тебе за это увеличим.

–Сделаю. За десять про€центов.

Глава XIV

Отдельно стоящие кучи

До самого дома Алешка упрямо молчал. Вернее, скупо отделывался от моих вопросов. «Да». «Нет». «Узнаешь». «В свое время». Вот и все, что я из него вытянул. Согласитесь – не очень многое.

– Ну как? – спросила мама, открыв нам дверь. – Справился? – И озабоченно посмотрела на меня.

– С чем? – удивился я. Совершенно забыв, что, по Алешкиной легенде, выполнял какое-то ответственное поручение нашего директора. Но вот какое?

– А… Ерунда. – Я повесил куртку и направился на кухню. И мне бы ограничиться этими словами. – Подумаешь, листья вокруг школы собрать в кучи. – И тут я увидел, что Алешка изо всех сил делает мне знаки – ресницами, бровями, даже носом.

– Димка шутит, мам, – попытался он поправить положение. – Он микрофон в актовом зале чинил. Я ж тебе говорил.

Мама сверкнула глазами и уперла руки в боки.

– Так, дети и братья. Кто из вас врет, а кто ошибается?

– Оба врут, – уверенно сказал папа, выходя из кабинета.

– Оба ошибаются, – поспешил Алешка. – А наврал директор. Он сказал: надо микрофон починить, а сам их заставил листья сгребать.

Эх, если бы в этот вечер закончились наши приключения. Так нет же!

Только мы всей семьей (кроме Зайцева, которого мама уже уложила спать) уселись за чай у телевизора, там стали показывать новости.

Красивая дикторша полистала какие-то бумажки на столе, вздохнула и… выдала:

– Сегодня неустановленным лицом была совершена попытка теракта в здании администрации Пореченского района. К сожалению, нашей съемочной группе, прибывшей на место происшествия, не удалось получить информации по этому факту у официальных лиц. Однако наш корреспондент сумел разыскать и подробно опросить одного из свидетелей, который пожелал остаться неизвестным и не назвал своей фамилии. Предлагаем вашему вниманию наш репортаж с места событий.

И тут на экране появился… Алешка. Он держался перед камерой очень уверенно. Даже нахально, я бы сказал.

– Так что там произошло? – спросил его корреспондент. – У тебя на глазах.

– У меня на глазах какой-то неустановленный гражданин бросил какой-то неизвестный предмет в окно администрации. Наверное, гранату или самодельное взрывное устройство, которое так и не взорвалось. Только стекла зазвенели. А он побежал большими шагами и вскоре скрылся за углом. Где, я думаю, его ждала машина.

– Ты ее видел, да? – оживился корреспондент.

– Краем глаза. Это была какая-то иномарка. Драная, как старая коза.

– А как выглядел этот неизвестный гражданин?

Алешка задумался, будто бы припоминая. А потом стал уверенно перечислять:

– Высокий. Худой. В черном пальто. В шляпе. С портсигаром и зажигалкой. Курит «Яву». Лицо, похожее на лисью морду. Под носом усики…

Лучше бы уж сразу фамилию его назвал. И адрес сообщил. Вместе с телефонами.

Тут папа выключил телевизор, встал и навис над Алешкой.

– А у меня другие сведения об этом неизвестном гражданине, – сказал он. – Маленький, нахальный. Длинные ресницы. Большие глаза. Хохолок на макушке. – И без паузы продолжил: – Прошу вас! – и открыл дверь своего кабинета.

За дверью настала долгая тишина. Такая тревожная, что даже мама стала подслушивать, прижав ухо к двери.

– Вроде ремень не вытаскивает, – шепнула она мне. – А то как бы Федю не разбудили. Бедный ребенок.

– Кто? – спросил я. – Алешка?

– Оба, – шепнула мама, все еще прислушиваясь. – Иди посуду мыть. А я посторожу.

– Расскажешь потом?

– А то! – И мама еще плотнее прижала ухо к двери.

Но рассказывать ей было нечего. Хотя разговор длился долго. Я перемыл всю утреннюю, дневную и вечернюю посуду и даже на помойку сбегал. Тут мама пришла на кухню и разочарованно сообщила:

– Конспираторы! Ничего не подслушала.

И мы вернулись в большую комнату.

Наконец дверь в кабинет распахнулась, и мы услышали одно лишь слово, которое произнес папа. Не только с возмущением, но и с восхищением, как мне показалось.

– Нахал! – сказал он. И вид у него был немного смущенный.

А у Лешки безмятежный.

– Что-то меня в сон потянуло, – зевнул он, показав, как Норд, все свои зубы. И язык.

– Ты зачем про него растрепался? – спросил я Алешку, когда мы улеглись. – Про Лисовского.

– Психическая атака, Дим. Завтра расскажу. Я еще не все обдумал. Сейчас… подумаю… два раза… – И он уютно засопел, крепко и мгновенно уснув.

И уже во сне невнятно пробормотал:

– А папу я зашантажировал. Логично.

В школу идти не хотелось. Там сгущались тучи.

– Прогуляем? – с надеждой в голосе спросил Алешка по дороге.

Я только вздохнул в ответ. А что должен ответить на такой вопрос старший брат? Которого к тому же упрекают собственные родители за то, что он плохо воспитывает младшего. Очень логично! И школа, и родители (а иногда и соседи) свои прямые обязанности в этом деле сваливают на меня. Мол, помой посуду и повоспитывай Алешку.

Я уже было махнул рукой с отчаянья, но тут нас догнала Ленка. Она в школу как на вечный праздник ходила. С улыбкой и надеждой. И, надо сказать, ее надежды всегда оправдывались. Однажды даже Алешка то ли с завистью, то ли с ревностью шлепнул по ее сумке и спросил:

– Не тяжело?

– А что? – не поняла Ленка.

– Столько «пятерок» каждый день таскать.

Ленка не обиделась, а только улыбнулась, как взрослый ребенку:

– Они легкие. Невесомые.

– Воздушные пузырьки, – буркнул Алешка. И добавил то ли мстительно, то ли завистливо: – Мировая история утверждает, что из отличников ничего путного не получается. Никаких великих знаменитостей. Одни дураки.

– Из двоечников – тоже.

Ну тогда, подумал я, мне одна дорога – стать великой знаменитостью. Уж «троек» как-нибудь наберу нужное для этого количество.

– Вы куда? – спросила Ленка. Она, видно, не была уверена, что мы идем в школу.

– Еще не решили, – признался Алешка. – Тебя ждали, посоветоваться. Я сейчас одну операцию разрабатываю. Думаю: что вам поручить.

– Все! – отрубил я. – Я – в школу.

А Ленка – главная отличница в нашей школе! – вдруг остановилась в нерешительности.

– Ты про Зайцевых? – спросила она.

– А то про кого! Я, пока справедливость не восстановлю, ни мыться, ни учиться не буду! – горячо заверил Алешка.

– Что надо делать? – с готовностью спросила Ленка.

Если она с Алешкой свяжется, у нее тоже есть шанс стать сначала знаменитой троечницей, а потом, в зрелом возрасте, великой знаменитостью.

Алешка на секунду задумался.

– Норда дашь покрасить?

– Навсегда?

– На один день. После операции я его отмою. Там… этим… "Кометом".

– А мне чего покрасить? – спросил я.

– Тебе? – Алешка опять задумался. Ровно на секунду. – А тебе, Дим, нужно Лисовского…

– А его-то зачем красить? – тупо спросил я. – Еще и отмывать потом…

– Не перебивай. Лисовского нужно пугать и дальше. Психическая атака. Нужно его подтолкнуть к действию. А то они что-то долго никак этот золотой магазин не грабят. – Он достал из кармана визитную карточку, отдал ее мне. – Позвони ему и что-нибудь скажи. Взрослым голосом.

– А что?

– Что-нибудь страшное. Или глупое. У тебя получится. – Это он искренне сказал, без дураков.

Алешка был похож на маленького, но очень нахального полководца, который раздает своим офицерам последние приказания перед решительным наступлением.

Увлеченные разговором, мы незаметно дошли до школьного двора. По которому метались под ветром, как суматошные птицы, опавшие листья.

Глядя на их осенний хоровод, Алешка задумчиво проговорил:

– А в школу мы все-таки пойдем. Прямо к директору.

– Отпуск попросим? – пошутил я.

– Пойдешь сейчас к директору, – словно не слыша меня, так же задумчиво продолжил он, – и напросишься починить микрофон. Понял?

– Нет.

– Я так и знал, – вздохнул Алешка. – Помнишь, как он выл в прошлый раз?

– Кто? Директор?

– Микрофон, – терпеливо уточнил Алешка. – Скажешь, что ремонт сложный и ты возьмешь его домой вместе с динамиками. Теперь понял?

Я промолчал. Алешка вздохнул.

– Пообещаешь, что к Дню милиции микрофон будет исправен. Логично?

– Смотря что, – осмелился я.

А Ленка и не пыталась что-то понять. Она только слушала и терпеливо переводила свои глаза с Алешки на меня и обратно. Она давно находилась под его организаторским и личным обаянием. Отличница. С примерным поведением. Что уж обо мне говорить…

До нас донесся тревожный школьный звонок.

На большой переменке я пошел к директору школы.

Наш Семен Петрович в прошлом был офицером. Он им и остался в душе. И очень старался, чтобы в школе была здоровая армейская дисциплина: чтобы мы все – учителя и учащиеся – шли в ногу и в одном направлении.

– Докладывай, – сказал директор, когда я вошел в его кабинет. – Коротко и ясно.

– Скоро День милиции, Семен Петрович…

– Короче!

– Микрофон фонит и воет. Возьму домой починить.

– Одобряю! Действуй!

У нас в школе все время какие-то «дни» проводятся. День Пифагора, День сказок, День Менделеева. Это чтобы мы не имели много свободного времени на озорство. Ну и в познавательных целях. Чтобы наш кругозор, расширяясь, закреплял полученные знания. А День милиции у нас особый, самый интересный. К нам приходят сотрудники нашего отделения. Мы им устраиваем концерт, а они нам профилактику правонарушений. И все довольны. Поэтому директор нормально воспринял мое предложение. Правда, спохватился, когда я уже "печатал шаг" у двери, и добавил:

– Стой! Кругом! Заодно мобилизуй и возглавь небольшое подразделение на уборку палой листвы с территории школы. Собрать ее всю в отдельно стоящие кучи. Выполняй!

Заодно! В кучи! Отдельно стоящие…

А все Алешка. И главное дело – даже не объяснил, зачем нам этот микрофон нужен.

Я пошел искать Алешку. И, как ни странно, нашел его в кабинете химии. Он оживленно беседовал о чем-то с Химчисткой. И главное – не просто оживленно, а очень дружески и заинтересованно. Наша химичка была по характеру такая же въедливая, как и ее предмет. Потому ее, наверное, Химчисткой и прозвали. И в школе у нее друзей не было. Теперь вот Алешка появился. Вообще – подозрительно: то английский, то химия – какие-то разносторонние увлечения у мальчика.

При моем появлении оба собеседника – седая Химчистка и юный Холмс – замолчали, повернулись ко мне и уставились недовольными взглядами: мол, вы, сэр, бестактно прервали наш разговор, и мы с нетерпением ждем, когда вы удалитесь.

Я прикрыл дверь и успел уловить несколько фраз их диалога. Эти фразы ничего не проясняли, а только еще больше запутывали.

– Но это не вредно? – спросил Алешка.

– Что ты! Я свою Муську этим составом два раза покрывала – в моду голубые пудели как раз вошли. И смывается легко.

Ничего я не понял, только разозлился. И пошел к Алешке в класс, прямо к их учительнице Любаше (малый рост и юный возраст).

И я сказал ей:

– Любовь Сергеевна, Семен Петрович просил передать, чтобы ваш класс сегодня после уроков сгреб всю листву на территории в отдельно стоящие кучи.

Глава XV

Психическая атака

Алешка пришел из школы злющий, как таракан после дихлофоса.

– Твоя работа? – прямо спросил он.

– Ты о чем? – невинно удивился я.

– О кучах. Столько времени потерял! Звонил Лисовскому? Звони прямо сейчас, пока родителей дома нет. А я пока с Федором погуляю.

И они отправились в парк. Прямо как два брата.

Я мстительно разложил на Алешкином столе динамики и микрофон, с замиранием сердца снял телефонную трубку и набрал служебный номер предпринимателя Лисовского.

– ДЭЗ-16, – ответил кто-то. – Диспетчер слушает.

Я кашлянул для солидности и произнес басом:

– Господина Лисовского попрошу.

– Он на вызове, в девяносто пятом доме. Там канализацию прорвало. Что ему передать?

Ничего себе бизнесмен! Канализатор!

– Передайте, что его песенка спета!

– Что-что? Кто это говорит?

– Фантомас! – И я бросил трубку.

Тут пришла мама и, разгружая сумки, спросила:

– Чем порадуешь? Обедали? А где ребята? Папа не звонил? В прачечную сходили?

На все вопросы я ответил коротко и ясно:

– Не знаю. – Маму этот ответ вполне удовлетворил. – Ма, у меня к тебе просьба.

– Да?

– Ты можешь сделать доброе дело, не спрашивая – зачем?

Мама чуть призадумалась. Посмотрела на меня с опаской.

– Ма, мы потом тебе все расскажем. Ты нас похвалишь.

– Ну ладно, – неохотно согласилась мама. – А что нужно-то?

– Я сейчас наберу один номер, и ты скажешь одну фразу.

– "Попросите, пожалуйста, Свету"? – Мама улыбнулась.

– Нет. Совсем другую.

– Хулиганскую? – Мама приостановила процесс выкладывания продуктов из сумок. – Не буду.

– Приличную: "Передайте, пожалуйста, Василь Василичу, что я его сегодня видела".

– И все?

– И сразу бросай трубку.

– Это пароль? – спросила мама. Словно хотела мне подсказать ответ.

Я кивнул, и мы пошли в прихожую, к телефону.

– А как сказать? – шепнула мама. – Угрожающе? Игриво? Или просто так?

– Как получится. Все равно. – И я передал ей трубку.

Мама настроилась и сказала здорово. Как робот. Как автоответчик. Как человек, который не хочет, чтобы узнали его голос.

– По-моему, эта женщина очень растерялась, – сказала мама, положив трубку. – Это точно не какая-нибудь вредная пакость? Мне не придется краснеть?

– Придется, – улыбнулся я. – От удовольствия.

– Давай еще позвоню, – обрадовалась мама.

– Вечером, – пообещал я.

Тут четыре ноги забарабанили в дверь. И я открыл ее.

Ну понятно – руки у них заняты, позвонить нечем. В руках – охапки кленовых веток с красными, желтыми и оранжевыми листьями.

– Какая прелесть! – ахнула мама. – Это, конечно, Феденька придумал?

– Мы вместе, – сказал этот воспитанный ребенок. – Это будет сюрприз.

И они утащили свою добычу в комнату. И стали ее разбирать и раскладывать. А Лешка меня спросил:

– Звонил?

– Два раза.

– Страшно или глупо?

Я подумал.

– Страшно глупо, скорее.

– Сойдет. Мы должны вывести его из душевного равновесия. Тогда он созреет для последнего удара. Найди какую-нибудь банку.

– Чего?

– Ну – банку! Из-под пива или колы.

– Зачем? Цветочки ваши в воду поставить?

– Взрывное устройство сделать.

– Психическая атака?

– Ага. – Алешка, не теряя времени, нырнул под свою тахту, выволок коробку со старыми игрушками, до которых еще не добрался Федор, и остатками бытовой техники. – Куда он делся?

– Кто?

– Будильник. Помнишь, хромой такой?

Точно, был у нас такой будильник. Алешка пытался его приспособить вместо таймера, и будильник «захромал». И уже тикал не как положено, а без всякого ритма. Как-то недовольно. Как-то сбиваясь. Даже угрожающе порой.

– Магнит еще нужен, – напомнил я и тоже погрузился по все локти в коробку.

Мне вообще это дело очень нравится. Я люблю, когда мы перебираем старое барахло. Сразу же возникают в душе теплые воспоминания детства. Становится как-то спокойнее. И часто с умилением думается: какой же я был тогда дурак и какой же я теперь умный. А может – наоборот!

Алешка зачем-то вытащил еще и фотопортрет папиного начальника. В стеклянной рамке. Эти портреты папин начальник, уходя на заслуженную пенсию, раздарил всем своим подчиненным и, чтобы его подольше не забывали, прямо на стекле написал фломастером или маркером: "На память о совместных трудностях! Желаю успехов в борьбе с врагами и счастья в личной жизни!"

Этот портрет много лет мыкался по всей квартире и никак не находил в ней своего места. Некоторое время он даже провисел на кухне. Но мама вскоре взбунтовалась и велела его убрать.

– Такое впечатление, извини, – виновато сказала она папе, – что он все время в кастрюльки заглядывает.

Алешка сунул портрет под тахту. А сейчас зачем-то вытащил. Но я даже не стал его спрашивать – все равно не скажет.

Мы отобрали все, что нужно, для "взрывного устройства" и дядю Федора не обидели. Вытащили ему все старые машинки, остатки железной дороги, все пластмассовое оружие. Но больше всего ему понравилась «Симона». Это такая музыкальная дудка с клавишами, как у пианино. Нам с Алешкой она быстро надоела, а дядя Федор вцепился в нее, как паучок в муху. Он тут же уселся на Лешкину тахту и стал исторгать из старой дудки всякие звуки.

И, надо сказать, у него почему-то неплохо получалось. Когда мы с Алешкой дудели в эту дуду, то все соседи начинали стучать нам в стены или даже прибегать и в тревоге спрашивать: "Что у вас случилось?"

А когда заиграл дядя Федор – что-то протяжное, мягкое и грустное, – мне показалось, что весь дом замер, прислушиваясь. И решая: стучать – не стучать? А мама возникла в дверях и замерла, пригорюнившись. Сейчас она дослушает до конца мелодию и потащит дядю Федора на кухню – лишний раз покормить. А он и так уже толстеть начал.

Мама утащила Федора, а Лешка быстренько уложил в банку магнит и будильник. Который он старательно завел.

– Тикает? – Алешка блеснул озорными глазами.

– Здорово, – признал я. – Страшновато даже.

– Поехали! – Алешка сунул "взрывное устройство" в ранец. – Дим, это будет по Лисовскому двойной удар. По его нервной психике.

– А почему – двойной? – не догадался я.

– А вот увидишь. – Лешка повернулся к вошедшему и еще жующему дяде Федору: – Проглотил? Теперь слушай. Мы одного дядьку, который тебя из дома выгнал, наказать хотим. Очень круто.

– И я с вами!

– А ты нам здесь поможешь. Нам надо сейчас из дома удрать. Тайно. Ты нашу маму отвлеки, ладно? Ну, там, сказочку попроси. Чего-нибудь еще покушать.

– Кушать больше не могу, – вздохнул дядя Федор. – Я ей буду музыку играть.

– Валяй. Чего-нибудь подлиннее. Симфонию. Ля-минор. Или си-бемоль. Сможешь?

Дядя Федор послушно кивнул и потопал на кухню.

…Недолго думая, мы взяли такси – денег у нас было навалом. Таксист, не очень молодой парень, инженер по образованию, спросил:

– Куда поедем?

– Мину одному жулику ставить, – доверительно сообщил Алешка. – Развелось их…

– Житья от них нет, – подхватил водитель. – Меня уже два раза грабили.

И они стали дружно развивать эту тему. Алешка умел, как папа говорит, формировать общественное мнение. Во время разговора он мимоходом представился: "Оболенский".

– Очень приятно, – ответил таксист.

Во дворе дома, где проживал г-н Лисовский, все получилось просто и гладко. Мы разыскали "драную козу", повертелись возле нее, и Алешка, улучив момент, пришлепал нашу мину под ее задницу. Причем так, чтобы Лисовский не мог ее не заметить.

На том же такси мы вернулись домой.

– В следующий раз меня опять вызывайте, – попросил водитель и дал нам свою карточку с телефоном. – Мне это дело нравится. Вроде как посильный вклад в борьбу с преступностью.

– Ладно, – сказал Алешка. – Завтра утром надо туда же съездить. Посмотреть. На посильный вклад.

– Когда подавать, Алексей? – с готовностью спросил таксист.

– В семь тридцать.

Все это здорово. Но ведь Алешка, представляясь, своего имени не называл…

Мы открыли дверь своим ключом и прошмыгнули в комнату. Из кухни все еще доносились печальные звуки музыки. И вовсю трещала картошка на сковороде. А мама вздыхала громче музыки и громче картошки. Она нашего отсутствия не заметила. Молодец Федор!

– Так! – Алешка встал посреди комнаты и в раздумье взял себя за подбородок. – Еще один звонок сегодня и один завтра – и наш Лисовский созреет. Логично? Но у нас еще не все готово…

– Ужин готов, – донеслось из кухни. – Мыть руки и – за стол.

– У Федора – большое будущее, – заявила мама, когда мы сели ужинать. – Он будет композитором. И покорит весь мир.

– Мне не очень хочется, – отказался от такого большого будущего Федор. – Я лучше буду милиционером.

– Почему? – удивилась мама.

– От них больше пользы.

Мама ничего не ответила, но погладила его по голове и вздохнула.

– За тобой еще один звонок, – напомнил я.

– По тому же номеру? – покорно согласилась мама.

– Не совсем, – и я принес из папиного кабинета телефонную трубку. Набрал домашний номер Лисовского.

– А что говорить? – Мама немного растерялась.

– Все равно, – подсказал Алешка. – Что-нибудь поглупее. И позагадочнее.

– Поглупее я не умею, – обиделась мама. – Здравствуйте! – начала она. – Напоминаю, что сегодня среда. Потому что завтра четверг. – И повесила трубку.

– Класс! – похвалил ее Алешка. – Всю ночь спать не будет. Потому что вчера – вторник.

Мама вся прямо зарделась от его похвалы.

– Только папе не проболтайтесь, – предупредила она.

– В свое время, – пообещал я, – он об этом узнает и очень тебя похвалит.

– И подарит какой-нибудь букет, – добавил Алешка.

– Как же! – фыркнула мама. – От него дождешься! – И стала убирать со стола.

Утром, очень рано, Алешка пробрался в прихожую и позвонил. Я стоял рядом и с интересом слушал.

– Милиция? Очень приятно. Тут в нашем доме один хулиган появился. Он прицепил к своей тачке консервную банку. И стал хвалиться, что вызовет милицию, будто это взрывная бомба. Как зачем? Какие глупости? Он знаете как орал на весь двор. Я, орет, два раза милицию вызывал из-за своего шумного соседа. Ни разу не приехали. А теперь как миленькие примчатся!

Ему, наверное, ответили: "Примчимся. Как миленькие", – потому что Алешка, положив трубку, довольно усмехнулся.

Такси стояло у подъезда. Мы на нем заехали прямо к Лисовскому во двор. И стали любоваться.

И было чем. Лисовский взволнованно ходил вокруг своей машины, не приближаясь к ней. И нервно тискал руки. Тут во двор въехал милицейский «уазик». Лисовский бросился к нему. Вышедший из машины человек небрежно отстранил его, подошел к "драной козе", отодрал банку, смело ее вскрыл. А потом вернулся к Лисовскому, открыл ему дверцу «уазика» и что-то строго сказал. Лисовский прижал дрожащие руки к груди, что-то горячо пролепетал, но покорно влез в машину. Она тут же уехала.

– Не слабо! – похвалил нас таксист.

– Его, конечно, скоро выпустят, – сказал Алешка. – Но ненадолго.

Так. Двойной удар. (Тогда мы еще не знали, что – тройной. Бдительная милиция довольно долго мотала Лисовского не только за звонок, но и за "неизвестный предмет", который он швырнул в окно Пореченской администрации.)

Словом, психическая атака удалась на славу. Но это было далеко еще не все.

– Мне в этом загадочном деле еще не совсем одна деталь ясна, – задумчиво сказал Алешка. – А без нее вся картина не складывается, сэр.

– Ну выясняй, – отмахнулся я.

– Вместе выясним! – твердо сказал младший брат старшему. – Нужно проникнуть в квартиру Лисовского, и там мы сможем обнаружить следы Зайцевых.

– Он их в шкафу прячет. Под ключом, – с усмешкой подсказал я. – Икормит манной кашей через скважину.

– Ваша ирония неуместна, сэр. Собирайтесь, едем!

– Я в чужую квартиру не полезу, – твердо отказался я. – Нельзя!

– Дим! – Алешка прижал руки к груди. – Дим, это шпионам нельзя, а разведчикам можно.

Логично, граждане?

По дороге мы зачем-то купили торт и цветы.

– Я все сделаю сам, – говорил Алешка. – Ты только улыбайся.

Мы, с цветами и тортом, как женихи, прошли через весь двор, поднялись на пятый этаж и позвонили в квартиру Лисовского. Нам открыла девочка лет пятнадцати. Я улыбнулся. Алешка – тоже. И вежливо сказал:

– Здравствуйте. Мы пришли поздравить Лену с днем рождения и передать ей вот это, – он сунул ей под нос букет, а я – торт, – от одноклассников.

– Какую Лену? – удивленно спросила девочка. – У нас никаких Лен нет. Только Вася и Лора.

Алешка сделал вид, что усиленно припоминает адрес. А я улыбнулся.

– Как это нет? – возмутился Алешка. – Мы через весь город пешком шли, а ее нет. Куда она ушла?

– Никуда. – Девочка уже собралась захлопнуть дверь. – Ее здесь и не было.

– Переехала? – спросил Алешка. А я улыбнулся.

– Вы здорово ошиблись адресом, – сказала девочка. Лора, как я догадался.

Алешка назвал адрес.

– Все правильно, – сказала Лора. – И номер дома, и этаж, и квартира. Только улица не совпадает. У нас – улица Строителей, а у вас – Монтажников.

– Какой ужас, – сказал Алешка и чуть не выронил букет. А я улыбнулся и покрепче вцепился в коробку с тортом. – Это совсем другой район! Опоздали! – И он с такой обидой посмотрел на меня, что я догадался: хватит улыбаться, скажи что-нибудь.

Я вздохнул и сказал именно то, что он хотел:

– Опоздали. Пошли домой. – И я протянул девочке торт. – Возьмите, нам все равно не нужно.

Алешка сунул ей букет прямо в нос.

Девочка Лора вдруг рассмеялась.

– Как удачно! У меня ведь тоже день рождения. Через два месяца. – И она пошире распахнула дверь: – Отпразднуем!

– Еще бы! – восхитился Алешка.

А я улыбнулся.

В общем, мы неплохо провели время. Съели почти весь торт, погоняли по видику мультики. Я все время улыбался, у меня даже губы одене… оре… одеревенели. А Лешка работал. Задавал вопросы Лоре, слушал ее ответы, восхищался детективной библиотекой.

– Это папино увлечение, – сказала Лора. – А я детективы не люблю. Я люблю романы про любовь.

– И я! – обрадовался Алешка, зачем-то листая книгу за книгой.

– А я скоро в Англию уезжаю, – сообщила Лора с гордостью. – Папа мне путевку в ихний колледж достает.

– И я! – еще больше обрадовался Алешка. – По обмену опытом. До встречи в Англии!

А я улыбнулся. Жалко так, из последних сил.

Признаюсь, я опять ничего не понял. Неужели мы этот торт не могли дома съесть? Без этого цирка одного актера.

Наконец Алешка стал прощаться. Попросил у Лоры пакет и уложил в него остатки торта.

– Федьку угощу, – пояснил он.

– Этой твой младший брат? – спросила Лора.

– Младший Заяц, – объяснил Алешка.

– Разве зайцы едят торты? – удивилась Лора.

– Наш все ест, – похвалился Алешка.

И еще одна деталь окончательно испортила мне настроение. Когда Лора закрывала за нами дверь (я уже в это время улыбался на лестничной площадке), она тихонько спросила Алешку:

– А чего он все время лыбится?

– А он того! – услышал я безжалостный ответ. И вслед за ним красноречивый шлепок ладонью по лбу.

– Не обижайся, Дим, – по-доброму сказал Алешка, когда мы шли к метро. – Ты очень простодушный. А с такими людьми нельзя так. Иначе ничего от них не узнаешь. Ты ведь мне здорово помог. Ты отвлекал ее своими дурацкими улыбками. А я в это время про ту неясную деталь все выяснил. Ничего, в общем, нового, но все подтвердилось.

– Что подтвердилось?

– Все мои предположения. Во-первых, в книге о Шерлоке Холмсе была закладка. На странице, где рассказ "Союз рыжих". А в книге "Месть ментам" был отчеркнут красной пастой знаешь какой абзац? – И он прочитал на память: – "Долго Шевцов не мог от него избавиться. Убивать его он не хотел. Но убрать с дороги Хрипатого было необходимо. И тогда Шевцов во время совместного распития спиртных напитков сунул под диван свой пистолет, предварительно стерев с него отпечатки своих грязных рук. А выйдя из дома, позвонил в милицию. Хрипатого забрали и упрятали в колонию на три года". – Алешка сделал торжественную паузу. А потом спросил с надеждой в голосе: – Все понял?

Я молча кивнул и… улыбнулся.

Глава XVI

Все готово, сэр!

Первая четверть катастрофически близилась к концу. Алешка делал удивительные успехи в английском языке и химии. Но это было ни к чему – эти предметы в его классе еще не изучались, и отличные отметки в его дневнике не «засветились».

У меня с учебой было не лучше. Но и не хуже обычного. Терпимо.

Ленка взялась было помочь Алешке. Стала с ним заниматься, но дело кончилось тем, что мы с ним продолжали нашу невидимую (пока) борьбу с Лисовским, а Ленка делала все Алешкины домашние задания и выручала его в классе.

Как-то вечером, когда я, как обычно, мыл на кухне посуду, в нашей комнате раздался дикий угрожающий вой. Без всякого предупреждения.

Я рванулся туда. Навстречу мне скакали восторженные Алешка и дядя Федор.

– Тащи валерьянку! – крикнул мне Алешка. А Федор уже наливал в стакан воду.

В большой комнате сидела в кресле мама, откинувшись на спинку, и стоял над ней встревоженный папа. Он быстро накапал маме полстакана капель и сунул их ей под нос. Мама оттолкнула его руку и слабо спросила:

– Все живы? Он никого не съел?

– Здорово, да? – вопил Алешка.

– Кого ты притащил? – вздохнула мама и залпом выпила лекарство. – Какого дикого зверя?

– Это Димка притащил! Из школы. А я с ним поработал.

– Сильно кусается? – вздрогнула мама и выронила стакан – папа его подхватил. – Не пускай его сюда!

Алешка похлопал ресницами и вразумительно пояснил:

– Ма, это не зверь. Это – зверюга. Микрофон из школы. Он фонил здорово. Димка взял его починить…

– А ты доломал, да? – уточнил папа.

– Ничего не доломал! – вспыхнул Алешка. – Я еще один усилитель поставил. Чтобы громче выл. Ко Дню милиции. Понравилось? – спросил он папу. Как профессионала-милиционера.

А папа повел себя очень странно. Обычно во внутрисемейных конфликтах он безоговорочно (и беспринципно) принимал сторону мамы. Даже если она была явно не права. А тут вильнул глазами и промямлил:

– Ну… как сказать… Впечатляет…

Мама встала, поправила свою любимую прическу и сказала:

– Все убирайтесь вон. Кроме Федора. Я вас выселяю. К бабушке. На две недели.

– Круто, – вздохнул папа. – Так вам и надо.

– И тебя тоже, – уточнила мама. – Как сообщника. – А потом ткнула меня пальцем в грудь. – А я еще всякие глупости… для тебя… по телефону… – Тут она осеклась, вспомнила про свое обещание. – В общем, собирайте вещи.

– А мне эта зверюга понравилась, – вдруг сказал дядя Федор. – Так здорово воет. Всех жуликов напугает.

Мама подхватила его на руки.

– А ты не испугался? Молодец!

– И фамилия у тебя – Зайцев, – пошутил Алешка.

А мама зыркнула на него уже не очень сердитыми глазами и сказала:

– Ладно, оставайся. Скажи Федору спасибо.

– А мы? – спросили мы с папой.

– А вы – условно, – сказала мама. – До первого нарушения.

– Мне у вас нравится, – сказал дядя Федор. – Не скучно. Когда мои родители найдутся, мы будем к вам в гости приезжать. На все выходные. С ночевкой.

Обрадовал!

– Ах ты, мое золото! – умилилась мама и опять подхватила его на руки. Бугая такого.

Утром Алешка нагрузил меня динамиками, мотком провода, а сам сунул в сумку микрофон и изоляцию.

Когда мы вышли из подъезда, он схватил меня за руку:

– Ты куда?

– Как куда? В школу.

– Не вздумай – машина ждет. Ты что, думаешь, я Лисовского засадил, чтобы нам спокойно в школу ходить, да? Я его засадил, чтобы спокойно все в канализации подготовить. Поехали!

Мы сели в знакомое такси, которое, оказывается, и вправду ждало нас за углом. Даже это Алешка предусмотрел, чтобы не светиться во дворе. И с водителем договорился заранее – тот даже не спросил: "Куда поедем?" – а сразу погнал машину в Поречье.

А там оказалось, что Алешка и ему поручение дал. Которое тот с удовольствием исполнил.

Он вышел из машины и подошел к калитке. На лай ротвейлера из дома вышел худосочный джентльмен.

– Ты, что ль, Кислый будешь? – спросил его водитель. – В натуре?

– Ну. Дальше чего?

– Вася просил тебе передать: замели его. Передачку ему спроворь. Он в Западном УВД сидит.

– Идиот! – схватился за голову Кислый. – За что его?

– Да ерунда, – успокоил его водитель. – Где-то по пьянке окна побил. В каком-то министерстве. Внутренних дел, что ли. Так что давай ехай к нему. Усек?

Кислый изо всех сил выругался и вернулся в дом менять свой рыжий комбинезон на приличную одежду.

Заперев двери, он уселся в свою «Таврию» и умчался в город.

– Действуйте, хлопцы, – сказал нам таксист. – Дорога свободна. Зеленый свет. – Он помог нам вытащить из машины динамики. – Жалко, что не увижу своими глазами.

– Увидите, – успокоил его Алешка. – По телевизору покажут. В "Новостях".

Мы обошли лубяную избушку и остановились на краю ямы. Рабочих в ней не было. Наверное, не только Витек, а все они ушли за пивом.

В боку ямы зияла дыра, за которой тянулась к «Топазу» вонючая крысиная "муникация".

По шаткой лесенке мы спустились в яму и углубились в подземелье. Алешка все уже продумал и просчитал, оставалось только разместить динамики и микрофон. И как следует все это соединить проводами и замаскировать.

Микрофон мы пристроили поближе к выходу (или входу – не знаю, как правильно), а динамики спрятали в самом подвале. Обнаружить их среди всякого хлама, ржавых труб и других железок было очень трудно.

Попутно мы посмотрели на потолок. Круг на нем был почти уже весь высверлен, оставалось только выбить его. Кислый джентльмен времени не терял. Ничего, скоро у него будет очень много времени, чтобы обдумать свои грязные дела.

– Пробовать будем? – спросил Алешка.

– Не надо, – поосторожничал я. – Вдруг еще эти гнилые своды не выдержат и рухнут.

Мы выбрались на белый свет и вернулись в машину.

– Теперь куда? – спросил таксист.

– Его, – Лешка кивнул на меня, – его в школу, а меня в другое место.

– Куда? – строго спросил я.

– К Ленке. Нужно еще с Нордом немного поработать.

Я не стал его об этом расспрашивать – все равно раньше времени не скажет, а спросил о том, что давно меня интересовало:

– Лех, а чем ты папу зашантажировал?

– Очень просто, – невинно пояснил он. – Я ему сказал, что знаю, где находятся Федькины родители. Но ни за что не скажу, если он будет нам мешать своими запретами.

Хитер неутомимый братец Кролик! Но папа, мне кажется, все-таки хитрее.

И еще мне кажется, что было бы разумнее не затевать всей этой ерунды. Рассказать папе о готовящемся преступлении, он даст команду задержать жуликов – и все! И я сказал об этом Алешке.

– И все? – огорчился он. – А посмотреть им в глаза? Тебе не хочется? А сказать им, что ты о них думаешь?

Вообще-то не хочется. Да им вовсю наплевать, что мы о них думаем.

– А если этот Лисовский скажет: "Ничего не знаю. Лазил я по подвалам, сантехнику чинил. А кто там эти дырки в потолке наковырял – не мое дело!"? Логично?

У него все логично. Да и отступать нам уже поздно.

Я отправился в школу, бороться за успеваемость, а Лешка – к Ленке. Против успеваемости бороться. Права все-таки мама – плохо я его воспитываю. Скорее – он меня воспитывает. Перевоспитывает даже. Под его влиянием – я замечаю – стала исчезать моя природная скромность.

Когда Алешка вернулся, он был по-деловому озабочен и перво-наперво объявил дяде Федору:

– Все, Заяц, завтра мы с твоими врагами рассчитаемся!

– "Несу косу на плечи, хочу Лису посечи!" – доверчиво засмеялся дядя Федор. – Да, дядь Леш? А что вы с ними сделаете?

– Много чего, – щедро пообещал Алешка. – Напугаем, покусаем, а потом в тюрьму засадим.

– И поедем за моими родителями?

– Папу пошлем, – сказал Алешка. – Он их живо доставит. На оперативной машине. С мигалками и вопилками. Давай быстренько чистить зубы и спать. Утро вечера мудренее.

– А посуду мыть?

– Димка помоет.

Дядя Федор послушно поскакал в ванную, а я – не спеша на кухню. Стиснув зубы.

Завершая этот приятный вечерок, Алешка напомнил:

– Не забудь фонарик подзарядить.

– А тебе помыться не мешало бы, – отомстил я. – От тебя канализацией попахивает.

– Это не канализация. Это химия.

– Какая разница, чем воняет!

– Принципиальная!

Ишь, какие слова знает.

Но тут он меня добил. Показал все мое умственное ничтожество по сравнению с его гигантским интеллектом.

Он зачем-то повертел ладошки над настольной лампой, выключил ее и сказал:

– Гаси верхний свет.

Я послушно (уже привык подчиняться без лишних вопросов) щелкнул выключателем и… чуть не заорал от страха. Лешкины руки светились в темноте каким-то жутким зеленовато-желтым светом. Он шевелил пальцами, сжимал ладони в кулаки, и его кисти, будто сами по себе, медленно и зловеще исполняли какой-то потусторонний танец.

– Здорово? – услышал я его довольный голос. – Зря, что ли, я Химчистку выспрашивал? Теперь понял разницу между канализацией и химизацией? – И он побежал мыть руки.

Я понял разницу. Я все понял! И кроме того – убедился, что когда-нибудь на меня будут исподтишка показывать пальцами и с восторгом шептать за спиной: "Смотрите, это старший брат великого Алекса Оболенского!"

–Надо спешить! – лихорадочно заговорил Лисовский. – На меня кто-то наезжает.

–Круто? – спросил Пеньков. Как показалось Лисовскому, с надеждой.

–Круче не бывает. Вмашину бомбу подсунули. По телефону угрожают. Какой-то дурацкий торт прислали. Ментам стукнули —что я гранату в офис кинул…

–Зачем? – испугался Кислый.

–Да не кидал! Подстроили! Надо спешить, ребята!

Пеньков и Кислый одновременно задумались и одновременно хлопнули себя по лбу:

–А ведь и меня щупают!

–Какие-то пацаны про дырку в полу вякнули. Какой-то братан сейф старый торговал…

–А меня кто-то в ракушке запер. Исапоги… Ну вроде как они из дома в подвал ушли. Самоходом.

–Завтра работаем! – однозначно решил Лисовский.

Глава XVII

Собака Баскервилей

День во всех отношениях выдался удачный.

Папа очень рано уехал на работу и предупредил всех, что вернется очень поздно.

Понятно – у него оперативное мероприятие.

У мамы тоже. Сразу после завтрака она отправилась к своей школьной подруге помогать ей примерять новую шляпку.

– Когда я вернусь, – сказала она, – чтоб все спали. Дима, не забудь…

– Не забуду, – буркнул я. – Федору напомню.

– А давай, – сказал Алешка, когда родители ушли, – Федора с собой возьмем. Пусть полюбуется на своих обидчиков в жалком положении. Ему будет приятно.

Двусмысленная какая-то фраза у него получилась. Федор, в жалком положении, будет любоваться своими врагами! Как бы нам самим не оказаться в жалком положении.

– Нет, – твердо сказал я. – Дело опасное. Нельзя мальцом рисковать.

– Дим, – заныл Алешка, – а зато сколько ему удовольствия. По канализации походит, крыс посмотрит. А когда мы их заловим…

– Зачем? – испугался я. – Нам только крыс не хватало.

– Жуликов, Дим! Когда мы их заловим, дядя Федор встанет перед ними вот так, – и Алешка принял гордо-возмущенную мамину позу "руки в боки", – и скажет злорадно: "Ну что?"

Заманчиво, конечно. Но я не согласился.

– Знаешь, Лех, лучше ты им скажешь: "Ну что?" Годится?

– Логично, – согласился Алешка. – Такси я на семь часов заказал. Время у нас есть. Пошли в школу. Может, что-нибудь на «трешки» успеем исправить.

По дороге в школу я попытался выяснить у Алешки, почему он назначил нашу акцию по задержанию грабителей ювелирного магазина «Топаз» на сегодня на двадцать один час ноль-ноль минут московского времени.

– Потому что, – лаконично отвечал он, не вдаваясь в подробности.

Но потом, когда я ему уж очень надоел своей настойчивостью, он сердито объяснил:

– Ты, Дим, не умеешь мыслить логически. Если человек берет билет на поезд на завтра, то когда он поедет?

– Завтра, – тупо ответил я.

– Все ясно?

– Не все, – признался я. – Откуда ты знаешь про билеты?

– Холмс подсказал. У меня тоже своя агентура есть.

Час от часу не легче!

– Выкладывай! Или я папе все расскажу.

– А чего выкладывать-то? Когда Лисовского выпустили, я ему нашего таксиста подсунул. Он его на вокзал отвез и подслушал – на когда тот билеты купил. Ну теперь-то понял?

– А почему – в девять часов?

– А когда, по-твоему? – изумился Алешка. – Ведь магазин в восемь закрывается.

Тут мы расстались – разошлись по своим классам. И я весь первый урок вместо того, чтобы "чего-нибудь на «трешки» исправить", пытался разобраться с Алешкиной логикой.

Долго я блуждал в лабиринтах дедукции, а перед самым звонком к своим «трешкам» по физике еще одну «двушку» схлопотал. И замечание за невнимательность на уроках. Но все-таки разобрался.

Если Лисовский взял билеты на поезд, значит, он собирается удрать. Это ясно и логично. А перед бегством, конечно, постарается ограбить магазин через дырку в полу. Или в потолке. И если он собирается удрать завтра, то грабить будет сегодня. Это логично.

Рассуждаю дальше. Грабить магазин, когда в нем полно покупателей и продавцов, никакой дурак не станет. Нужно подождать его закрытия. Магазин закрывается в восемь. Но еще какое-то время в нем будет находиться обслуживающий персонал. Ну, они там будут деньги считать, драгоценности укладывать, двери запирать, сигнализацию включать. Значит, часов в девять вечера все затихнет и успокоится – можно доделать дыру в потолке (или в полу) и пробраться в магазин.

В сейфы они, конечно, не полезут. Это не так просто и не так быстро. Похватают с витрин и со стендов что под руку подвернется – и помчатся на вокзал.

Выходит, Лешка все правильно просчитал. Логически выстроил. Он-то просчитал, да нам бы не просчитаться…

На переменке меня ухватил за руку директор.

– Докладывай.

– Что?

– Как с микрофоном? Фонит?

– Никак нет.

– Чтоб завтра в двенадцать ноль-ноль был на месте.

– Кто? Я? Буду!

– Да не ты. Микрофон. В комплекте с динамиками. – Он выпустил мою руку. – Свободен. Шагом марш в класс.

Я послушно отправился строевым шагом в класс. Только не в свой, а в Алешкин.

– Завтра микрофон надо вернуть.

– Успеем, – успокоил меня Алешка.

– Ты только не забудь его починить. Чтоб не выл.

– Не забуду.

Неумолимо приближался вечер. Операция под кодовым названием "Собака Баскервилей" стала неизбежной.

Без пятнадцати семь мы проинструктировали дядю Федора и покинули свой родной, уютный и безопасный кров.

У подъезда нас уже ждали Ленка и Норд.

– Как он? – Алешка кивнул на Норда.

– В порядке, – уверенно ответила Ленка. – Готов к выполнению задания.

– Не возражал?

– Нет, ему даже понравилось.

Вскоре подъехала машина, и мы все забрались в нее.

– Чем это от него пахнет? – Таксист повернулся к нам.

– Смертельной опасностью, – буркнул Алешка. – Кто-то сегодня штанишки намочит.

"Надеюсь, не я", – подумалось мне. Поджилки у меня немного вибрировали. А Лешка и Ленка, не говоря уже о Норде, были абсолютно спокойны. Ну что с них взять? Дети. Они не могут в полной мере оценить опасность. И предвидеть неожиданные последствия.

Алешка уже, видимо, проинструктировал водителя. Тот подъехал сначала к магазину «Топаз» и остановился чуть в сторонке, напротив. Мы начали вести наружное наблюдение.

Все было спокойно, все шло своим обычным чередом. Вот прозвенел в торговом зале звонок, и старший продавец Ваня начал вежливо выпроваживать задержавшихся покупателей. Вот стали гаснуть внутри магазина огни. Вот начали выходить продавцы и рассаживаться по своим машинам. Рабочий день окончен. Сейчас они поедут отдыхать в кругу семьи у голубых экранов телевизоров. Недолго, правда, им отдыхать…

Водителю, видимо, наскучило сидеть просто так, и он включил радио. Негромко так, легкую музыку.

И вдруг в эту музыку вклинился чей-то посторонний голос, с шипением и потрескиванием:

– Ольха, я Береза-два. Напротив объекта обнаружил машину марки «Жигули», номер не вижу, из которой явно ведется наблюдение.

– Вас понял, Береза-два, – ответил ему другой голос, тоже хриплый и потрескивающий. – Блокировать машину, произвести проверку. Соблюдать осторожность.

– Еще чего! – буркнул таксист, быстро выключив радио. – Блокировать… – И он, резко взяв с места, умчался вместе с нами в темноту глухого переулка, попутно объяснив нам: – Видать, случайно попали на волну патрульной рации.

Невольное подозрение опять шевельнулось в моей душе. Знает, как Оболенского-младшего зовут, на милицейскую волну случайно попал… Что-то здесь есть…

Какими-то дворами, узкими проездами мы добрались до места проведения операции. Остановились неподалеку. Водитель заглушил двигатель и выключил свет.

Вокруг было тихо и темно. Только шумно, как старый паровоз, дышал Норд да в некоторых домах, в отдалении, тускло светились окна.

Я вышел на разведку. Пошел вдоль улицы, будто примерный мальчик, прогуливающийся перед сном.

Была глухая поздняя осень. Все замерло.

В доме Зайцевых не спали. Там тоже светилось окошко и нервно мелькала за ним худая сутулая тень. Но иномарки Лисовского поблизости не наблюдалось. Значит, мы не опоздали.

Я уже был готов вернуться в машину и доложить начальнику обстановку, как вдруг услышал приглушенные голоса. Они доносились слабо, будто из-под земли.

Я осторожно завернул за угол. Так и есть: неугомонные рабочие при слабом свете переносной лампочки продолжали трудиться в яме.

Подошел поближе. Заглянул вниз. И машинально спросил:

– Все вкалываете? А где Витек?

Они, как по команде, задрали головы и уставились на меня, как на заморское чудо. А один из них сердито спросил:

– Ну я Витек! Тебе чего?

– Ничего, – разочарованно вздохнул я. – Мне другой Витек нужен.

– Других не держим, – ответил Витек. – Иди отсюда. Не мешай.

Что мне оставалось?

Я вернулся к машине. Сообщил о том, как изменилась ситуация. О том, что в коллектор к «муникациям» путь для нас закрыт. (В глубине души я был рад этому. Безмерно.)

– Надо их выманить оттуда, – сказал Алешка. – На минутку всего.

– Чем выманить? – разозлился я. – Пивом? Сходи и вымани. Там, кстати, твой Витек копается.

Когда Лешка что-то затевает, он не знает преград. Преодолевает их, как говорит мама, легко и изящно.

Он что-то шепнул водителю. Тот подумал и кивнул.

– Пошли, – скомандовал нам Алешка и спросил меня: – Фонарик у тебя? – Потом протянул таксисту какую-то бумажку: – Сто баксов. За риск. Как договаривались.

Я только рот разинул. А водитель проехал немного вперед, стал разворачиваться и забуксовал в канавке.

– Порядок! – выдохнул Алешка и повернулся к нам: – Растворились!

Мы «растворились» за большим дубом. Ленка уложила Норда, и мы уселись на нем, как на диване. От него разило, как от ларька с моющими и другими химсредствами.

Водитель еще немного побуксовал, вышел из машины, зло хлопнул дверцей и зашагал к яме.

Он что-то стал горячо и жалобно говорить рабочим. До нас долетали обрывки его умоляющей речи:

– Грязища… Развезло… Толканите, ребята… Что вам стоит?

Ребята нехотя согласились и один за другим вылезли из ямы. Пошли к машине.

– Вперед! – скомандовал Алешка.

Норд раньше всех выполнил команду, и мы кулями скатились с него на землю, когда он с готовностью вскочил на свои громадные лапы.

Через секунду мы были в коллекторе, и нас, как старых друзей, радостно приветствовали подземные «муникации» вонью, плеском грязной воды и крысиным писком.

Мы прошли немного вперед, миновали проход в подвал зайцевского дома и свернули в боковую ветвь коллектора, где нас ждал замаскированный микрофон. Здесь мы выбрали местечко почище, Ленка расстелила предусмотрительно захваченный кусок пленки, и мы на него сели, приготовились к тревожному ожиданию.

В подземной тишине журчала бегущая и капала падающая со свода вода, стучали и шлепали лапами неугомонные крысы. Которые все нахальнее приближались к нам. Наконец Норд не выдержал и коротко рыкнул. По коллектору словно прокатился весенний гром. Крысы шарахнулись и где-то затаились. Стало совсем тихо, и в этой тишине до нас донеслись голоса рабочих. Они, наверное, вытолкнули наше такси и вернулись к своим прямым обязанностям.

Мы сидели молча, соблюдая конспирацию. Сначала было тревожно, даже страшновато, но вскоре, особенно после того как Норд пуганул крыс, мы успокоились и даже немного заскучали.

– Терпение, Ватсон, – прошептал Алешка. – Терпение, миссис Хадсон. Скоро вам станет очень весело.

Как в цирке, подумал я. Под куполом. Без сетки. В клетке с голодными львами.

Вдруг Норд поднял голову, насторожил уши. Ленка положила руку ему на холку и прошептала:

– Молчать, Норд. Место.

И мы тоже услышали какие-то тихие звуки. А немного погодя мимо нас, хлюпая сапогами, молча прошли Лисовский и Кислый с чемоданами в руках. И вскоре они затерялись в мутной дали коллектора.

– Давай фонарик, – шепнул мне Алешка. И отдал его Ленке: – Ты все поняла?

Ленка молча кивнула.

– Зарядишь Норда и ждешь сигнала. Пошли, Дим.

– Вы там осторожнее, – сказала Ленка вслед. – Не перепачкайтесь.

Вот уж этого я меньше всего боялся.

Шли мы очень осторожно, чтобы раньше времени не спугнуть жуликов. А потом посмотреть им в глаза и сказать все, что мы о них думаем.

Последние десятки метров до подвала мы крались, как индейцы за скальпами. На цыпочках.

Дверь в подвал была прикрыта. Но не плотно. За ней слышались какая-то возня и напряженные голоса. Мы подобрались к самому входу и одновременно приникли к дверной щели. Моя голова в ней торчала повыше, Алешкина – пониже. Четыре любопытных глаза и четыре настороженных уха.

А картина была интересная.

В потолке зияла круглая дыра, в которой мелькали физиономия Кислого и его жадные руки. Под дырой стояла складная стремянка. Рядом с ней, среди бетонной крошки и обломков, валялся опрокинутый домкрат и лежали раскрытые чемоданы.

Лисовский, стоя на стремянке, принимал от Кислого полиэтиленовые пакеты, набитые разноцветными «блестяшками», спускался на одну-две ступеньки и укладывал их в чемоданы.

– Живей, живей! – шепотом приговаривал он.

Мы, насладившись этим зрелищем, отступили на шаг от двери, переглянулись. И я рывком распахнул дверь.

– Лежать! – завопил Алешка, врываясь в подвал. – Руки за голову!

Лисовский от неожиданности и от испуга грохнулся со стремянки. Кислый выпустил из рук пакет, и на пол хлынул драгоценный водопад из всяких колечек, браслетов и сережек.

Это было незабываемое зрелище!

Ради него стоило, конечно, потрудиться…

– Лиса! – вдруг завопил Кислый. – Это пацаны! Вставай! – И он стал торопливо протискиваться в дырку. – Держи их!

Лисовский, придерживая руками поясницу, медленно поднялся на ноги. В глазах его вместо страха зажглась лютая злоба. Кислый повис на руках, спрыгнул и встал рядом с ним, подхватив с пола увесистый железный лом.

Не сговариваясь, они медленно, угрожающе пошли на нас, оттесняя в дальний угол. А мы медленно пятились, спотыкаясь о куски кирпича и другой хлам. И странно – совсем не было страшно. Было здоровое нормальное чувство злости. Злости на взрослых негодяев, которые жестоко, безжалостно расправляются с беззащитными людьми. Выгоняют их из домов, силой или хитростью отбирают у них последние деньги. Издеваются, оскорбляют. Когда знают, что они сильнее, что отпора им не будет.

Но зато как они трусливы, когда против них – сила!

– Чего приперлись? – сквозь зубы спросил Лисовский. – Чего надо?

– Надо, – спокойно сказал Алешка, – чтобы вы аккуратно разложили все обратно по полочкам. Чтобы вернули дом Зайцевым. Чтобы вежливо и культурно извинились перед ними.

– И выплатили им компенсацию, – добавил я. – А потом добровольно явились в милицию. Чего еще? – спросил я Алешку.

– Еще чтоб сказали: "Мы подлецы и негодяи. Мы больше не будем".

– Все? – усмехнулся Лисовский. – "Мы подлецы и негодяи". Довольны? Тогда я еще скажу. Сейчас мы вычистим этот магазин до донышка и уедем в теплые страны. "И больше не будем". Нам хватит. А вы останетесь здесь. И вас скушают крысы. Живьем.

– Во дурак-то! – искренне изумился Алешка.

Но тут вперед выдвинулся Кислый.

– Замолкни! – и он взмахнул ломом. – А то – вот!

– А то что? – дерзко и насмешливо спросил Алешка. – Под ногти его загонишь?

– По башке дам.

– Только попробуй, – пригрозил я. – Наш отец – полковник милиции. Он вам все ваши головы поотрывает.

– Да ну их, Дим, – сказал Алешка. – Я ща как нашу собаку свистну! Как она им уши надерет!

– Свистни, – ухмыльнулись оба жулика. – Свистни. А мы пока чемоданчики заполним.

Алешка свистнул. Он умеет свистеть. Он свистнул так, что жулики даже присели, вздрогнув.

И тут, словно в ответ на этот свист, раздался в глубинах коллектора жуткий угрожающий вой. И, нарастая, понесся к нам, как взбесившиеся "муникации".

У бандитов подкосились ноги, они схватились за свои уши. Но это были еще цветочки.

Тотчас же за воем послышались какие-то тяжелые шлепки – все ближе и ближе. Будто скакало по грязной воде какое-то неведомое чудовище.

Лисовский выглянул за дверь… И окаменел. В дальних глубинах, мерцая потусторонним светом, мчалась на него огромная собака. Из ее пасти валил голубой дым, ее шерсть переливалась желто-зелеными сполохами.

Завидев застывшего в ужасе Лисовского, собака снова взвыла. Злорадно и беспощадно.

Лисовский – гроза и ужас беззащитных детей – опять грохнулся на пол. На этот раз – в обморок.

А Кислый, бросив лом, пытался взобраться на стремянку. Но ноги его раз за разом срывались со ступенек, и он раз за разом бился лбом об лестницу.

– Я больше не буду! – вдруг искренне, с надеждой на пощаду завопил он. Не слабее собаки Баскервилей.

– Штанишки намочил? – с презрением спросил Алешка.

Глава XVIII

Капитан Коржик

Но вот что интересно. Когда мы облепили скотчем все руки и ноги задержанных, в магазине, над нашими головами, вдруг послышался всякий разнообразный шум. Вроде звона и топота, вроде грохота, лая и возгласов. А в потолочной дырке вспыхнул яркий свет.

– Спецназ! – послышалось оттуда. – Всем оставаться на местах!

– Родная милиция, – сказал Алешка. – Она нас бережет. – И усмехнулся, как Шерлок Холмс при виде незадачливого инспектора Лестрейда.

А родная милиция тем не ограничилась. В коллекторе тоже послышался топот, и в подвал ворвались наши знакомые рабочие в оранжевых жилетах. Только вместо лопат у них в руках были укороченные "калашниковы".

При виде Норда, который смирно сидел в углу и продолжал мерцать затухающим светом, «рабочие» замерли в дверях, а Витек осторожно спросил, указывая на него:

– Это он так выл?

– Что вы, – ответил Алешка. – Это он, – и указал на Лисовского, который, слабо простонав, начал приходить в себя.

– Во зверюга! Разберитесь с ними, ребята, – приказал Витек "рабочим".

Лисовского и Кислого вздернули на ноги, обыскали, надели наручники.

Один из оперативников подтащил из угла ящик и сложил на него все, что нашлось в карманах задержанных. Ничего особенного. Пистолет боевой, пистолет газовый, деньги, документы, всякие ключи – от квартиры, от машины, от чемоданов, два билета на поезд Москва – Минск.

– А в Минске пересадка? – усмехнулся Витек. – На белоснежный авиалайнер Минск – Европа? Хитра лисичка. Да петушок хитрее. Куда собрался-то? – спросил он Лисовского.

– В Лондон, – буркнул тот. – На родину Шерлока Холмса.

– Тебя там только не хватало! – ревниво воскликнул Алешка. – В Лондоне небось свои жулики есть. И получше тебя.

– Ладно, – продолжил Витек. – Дальше поехали. Собака ваша? – спросил он нас.

– Баскервилей, – ответил Алешка.

– Моя, – сказала Ленка, появляясь в дверях.

– Вот что, Баскервилья, – обратился к ней Витек, – забирай свое чудилище. А то рядом с ним как-то неуютно.

А Норд – будто понял его слова – встал, подошел к Витьку вплотную, снова сел и протянул, улыбнувшись, свою медвежью лапу, на которой мерцали слабые огоньки.

– Так-так. – Витек начал что-то понимать. – Эх, ребята, повлияли вы на мою карьеру. Я за их задержание, – он кивнул на жуликов, – должен был звание майора получить. Отбили вы у меня хлеб.

– И много хлеба? – с хитрой улыбкой спросил Алешка.

– Во! – С такой же улыбкой Витек широко развел руки.

– Не огорчайтесь, – утешил его мой брат. – Скажу папе, он прикажет, чтобы вам не задерживали очередное звание. Какая у вас фамилия?

– Коржик. Капитан Коржик.

– Только вы за это скажете ему, что мы здесь оказались случайно.

Во деловой!

– А как же! – горячо пообещал капитан Коржик. – Обязательно! В наших обоюдных интересах.

– Ну, мы пошли, – сказал Алешка. – Нам еще аппаратуру собрать надо. И интервью телевидению дать. – Тут он приблизился к Коржику и шепнул: – Советую вам еще одного поискать.

– То есть как? – безмерно изумился будущий майор.

– По оперативной информации – их трое.

– Но билетов-то на поезд – два!

Алешка помолчал, вздохнул и со значением проговорил:

– Я хочу, чтобы вы стали майором.

Коржик сначала шлепнул себя ладонью по лбу, а потом горячо пожал руку сперва Алешке, а после всем нам, включая Норда.

– Да! – крикнул он нам вслед. – А вас не подбросить в город, поздно уже?

– Спасибо, – отказались мы. – У нас своя машина.

– Оперативная, – добавил Алешка. – Вы ее сами из канавы вытаскивали.

Коржику оставалось только еще раз хлопнуть себя по лбу.

Наша «оперативная» машина ждала нас в полной готовности. Таксист помог нам загрузить динамики и уселся за руль.

– Все путем? По домам?

– К «Топазу» заверни на минутку, – важно сказал Алешка. – Нас телевидение ждет. Я обещал.

…Возле «Топаза» была обычная милицейская суета. Работала опергруппа. Вызвали на рабочие места всех сотрудников. Осматривали место происшествия, вели допросы, сбор вещественных доказательств.

Среди оперативников вертелся шустрый парень с камерой, которого все пытались прогнать, но никому это не удавалось.

Алешка выскочил из машины, ввинтился в толпу и тронул парня с камерой за рукав. Тот оглянулся сначала сердито, но, увидев Алешку, заулыбался во весь рот.

– Все путем? – спросил Алешка.

Парень поднял вверх большой палец:

– Класс! Продолжим наше сотрудничество?

– На тех же условиях? – деловито спросил Алешка.

Парень на секунду замялся, а потом махнул рукой:

– Двести баксов за штуку! Годится?

– Годится, – кивнул Алешка. – Я вам звякну. – И вернулся в машину.

Но поехали мы не сразу, пришлось подождать нашего водителя. Он куда-то исчез. И я отправился его разыскивать. И нашел. Он стоял в группе милиционеров, покуривал и что-то с ними обсуждал. Как свой человек. Свой среди своих. Мне и это показалось подозрительным. Но я никому ничего не сказал. Чтобы не портить настроения. Потому что понял: почти с самого начала мы были под контролем. Под колпаком у папы.

Таксист вернулся, и мы поехали домой. А по дороге я спросил Алешку, что за дела у него с телевидением.

– Все самому приходится делать, – устало вздохнул он. – И придумывать, и оплачивать. Из своего кармана.

– Это в каком же кармане у тебя сто баксов завалялись? В папином, что ли?

Алешка усмехнулся:

– Заработал.

– Вареньем торговал?

– Информацией. Это сейчас самый ходовой товар.

Быстро мой братик в рыночную экономику вписывается.

– Спасибо, что подсказал. Я вот тоже кое-какую информацию нашим родителям продам.

– Это шантаж, – заявил таксист. – Законом карается.

– Понял? – Алешка спросил это так, будто язык мне показал. Но потом сжалился: – Я, Дим, этому оператору еще в Поречье пообещал криминальный сюжет. Эс… Экс…

– Эксклюзивный, – подсказал таксист.

– Он мне за это сто баксов отвалил. Не слабо?

– Логично, – пробормотал я, чувствуя, как безнадежно отстал я от нашей молодежи.

Дома мы быстренько рассказали дяде Федору о наших делах. Ему понравилось.

– Описался? – хохотал он. – А светящуюся собаку вы мне покажете? И повоем где-нибудь? Все вместе, ладно?

– Еще как повоем, – пообещал Алешка. – Портрет готов?

– Готов. Я его обратно спрятал.

– Что за портрет? – спросил я.

– Маме сюрприз от папы, – объяснил Алешка. – Федор придумал. Потом узнаешь.

У меня на это вечное «потом» уже аллергия.

А когда пришла мама, Федор бросился к ней и стал рассказывать новости, захлебываясь от восторга. Из его слов мама поняла: какая-то собака засветилась и описалась. И завыла. И мы все будем теперь выть.

Мама рассердилась. На нас. Это, конечно, логично.

– Ребенку что-то снилось, а вы его разбудили, – сказала она. – Марш спать! И никакого воя!

К этому времени Алешка с Федором уже поменялись спальными местами. После поездки в «Курский» Алешка вдруг возмутился тем, что "ребенок спит на драной скрипучей раскладушке и ни у кого нет совести", и уступил дяде Федору свою тахту. А раскладушку ставил на ночь вплотную к моей постели, и мы имели возможность, никого не беспокоя и не опасаясь, обсуждать свои тайные планы под кодовым названием "Избушка лубяная № 2".

Так и в этот раз мы тихонько пошептались, чтобы не разбудить дядю Федора, и пришли к выводу, что мы не одни в своей борьбе против бандитской компании Лисовского. Однако честь задержания, несомненно, принадлежит исключительно нам. И, несмотря на угрожающее положение с учебой, мы решили приступить ко второму этапу этой борьбы. Разыскать старших Зайцевых и окончательно восстановить справедливость в этом деле.

– А когда же в Англию? – спросил я Алешку.

– У нас тут дел хватает, – заявил он. – Еще успею.

Но тут к нам пришла мама и включила свет. Оказывается, она забыла похвалиться новой шляпкой.

– Как она вам? Не притворяйтесь, знаю, что вы не спите. Мы Лидочке ее сто раз примеряли. И так, и так. И набекрень. И даже задом наперед…

– Наизнанку не пробовали? – серьезно поинтересовался Алешка.

– Очень остроумно! – обиделась мама. – Но мне-то она идет? Как?

Нам понравилось. В этой шляпке мама была похожа на бывалого пирата. Да и сама шляпка, похоже, только что вышла из боя. Еще бы: "и так, и так, и наизнанку".

– Я решила ее себе оставить, – сообщила мама то, что уже и так было нам ясно. – И папа одобрит.

И это нам было ясно. Попробовал бы он не одобрить.

Тут как раз папа вернулся.

– Что скажешь? – спросила мама, приняв позу.

– О! – восхитился папа. – Новая прическа? Тебе идет.

– Новая шляпка, – с обидой в голосе поправила его мама.

Папа пригляделся и вдруг сказал:

– Подари ее Федору, бабочек ловить.

Тут, конечно, проснулся дядя Федор и уселся на тахте, с завистью уставившись на маму.

Мамино сердце не выдержало, и она нахлобучила на него шляпку. Дядя Федор скрылся в ней до подбородка.

– Можно, я в ней буду спать? – попросил он. – Она очень уютная.

– Вроде шалаша, – добавил Алешка.

– Кстати, – заметил папа, – насколько мне известно, вы сегодня опять отличились?

Молчание. Сопение. Вздохи.

– Договор нарушен, – подвел папа итог. – Разговор будет впереди. А сейчас – надеть штаны и марш в кабинет.

Мама уложила Федора, укрыла его шляпой поверх одеяла и шагнула было вслед за своими понурыми детьми. Чтобы не дать их в обиду строгому отцу. Но строгий отец поднял руку и сказал:

– Извините, у нас мужской разговор. Я все знаю, – сказал он нам, когда мы уселись на тахте, – не знаю только, где находятся Зайцевы. Жду ответа.

Алешка помолчал, а потом спросил:

– Не нашли?

– Нет, – признался папа.

– Плохо искали.

– Я жду, – напомнил папа.

– Издалека можно? – спросил Алешка. – А то ты не поймешь.

Папа взглянул на часы, покачал головой, но согласился.

– Помнишь, я письмо из Англии получил? Они мне подсказали про один рассказ. И я догадался, зачем они выгнали Зайцевых из дома. Теперь понял?

– Нет, – смущенно признался папа.

Алешка недвусмысленно вздохнул: мол, как же ты, полковник, работаешь?

Папа и это стерпел.

– И тогда я опять вспомнил про Шерлока Холмса. Он один раз сказал: "Вы знаете, Ватсон, где может надежнее всего спрятаться человек?"

– Под шляпой? – удивился папа.

– В тюрьме, – огорошил его Алешка.

Папа очень долго молчал. Хмурился, думал, даже трубку закурил. Но это ему не помогло.

– А зачем Зайцевым прятаться в тюрьме? – наконец спросил он.

– Они там не прятались, – снисходительно пояснил Алешка. – Их туда упрятали. Чтобы они не мешали.

Тут папа просиял. И очень искренне спросил:

– Интересно: в кого же ты такой умный?

И Лешка великодушно ответил:

– В родителей.

Глава XIX

"Нью-гейтская тюрьма"

Только мы пришли из школы, примчался с работы папа. И прямо с порога весело закричал:

– Смотрите, доктор Холмс и мистер Ватсон! Читайте вслух!

Это была, как я понял, выписка из криминальной сводки за последнее время. Вот что там было написано:

"В таком-то часу, такого-то числа с. г. в шестом вагоне (купе 4, места 7 и 8) поезда Москва – Курск у пассажиров Зайцева М. и Зайцевой И. были обнаружены в багаже автомат «АКСУ» ("калашников") без магазина и две боевых гранаты «Ф-1» (лимонка). Гр. Зайцев М. и гр-ка Зайцева И. категорически отрицают свою причастность к незаконному хранению и транспортировке огнестрельного оружия. Ведется проверка".

Здорово!

А папа так расщедрился, что показал нам еще одну бумагу, вроде справки.

"Сотрудники Линейного отдела внутренних дел, получив оперативную информацию от проводника вагона № 4 поезда Москва – Курск, провели проверку по данному сообщению и задержали гр. Зайцева М. и гр-ку Зайцеву И. по подозрению в незаконном хранении огнестрельного оружия. По данному факту возбуждено уголовное дело. Подозреваемые гр. Зайцев М. и гр-ка Зайцева И. содержатся в следственном изоляторе Курского управления внутренних дел".

– Вот гады! – вырвалось у Алешки. – Негодяи! Ради каких-то денег засадили невиновных людей в тюрьму, да еще ребенка на улицу выгнали.

– Негодяи, – согласился папа. И, отобрав у меня справки, потряс ими в воздухе. – Но вот за это они получат такое наказание, что мало не покажется. Даже наоборот – очень много покажется. – И тут же добавил осторожно: – Если, конечно, удастся это доказать.

– Ты уж постарайся, – попросил Алешка.

Папа положил ему руку на голову и твердо пообещал:

– Постараюсь. Лично займусь. Лучшие силы подключу.

Он тут же прошел в кабинет и позвонил в Курск, следователю, который вел дело Зайцевых.

Мы, конечно, их разговор подслушали.

"Следователь:…Конечно, товарищ полковник, разберемся. Дело, в общем-то, несложное, но нюансы есть. Оружие-то у них в сумках обнаружено.

Папа: Отпечатки пальцев?

Следователь: Вообще никаких, товарищ полковник.

Папа: Вот видите. У меня есть информация, что оружие им подбросили. С определенной целью.

Следователь: Да, такое в нашей практике случается. Будем работать.

Папа: Я попрошу вас разобраться в этом деле как можно оперативнее. Уверен, что эти люди невиновны. Они – потерпевшие. К тому же у них маленький ребенок.

Следователь: Да, мне это известно. Они очень беспокоятся о нем. По-человечески я их понимаю. И сочувствую. Но как юрист…

Папа: Вот именно как юрист вы и должны встать на их защиту. Это ваш профессиональный долг. Откуда поступил сигнал об оружии?

Следователь: Проводник сообщил.

Папа: Вы его допросили?

Следователь: Конечно. Он показал, что сведения о том, что пассажиры четвертого купе провозят в своем багаже огнестрельное оружие, ему сообщило неустановленное лицо.

Папа: Опишите.

Следователь: Минутку. Вот: «Мужчина средних лет, невысокого роста, плотного телосложения. Небольшая бородка. На верхней челюсти не хватает одного резца…»

Тут Алешка не выдержал и влетел в папин кабинет с истошным воплем:

– Это Пеньков, пап! Их сообщник! Он оформлял продажу дома!

– Я перезвоню позже, – сказал папа в трубку. – Тут моя агентура новые данные обнаружила. Спасибо. Всего доброго. Какой Пеньков? – спросил папа.

– Он в Поречье раньше работал. В ихней администрации. А потом в магазин слинял.

И мы рассказали о Пенькове, а потом о том, что сообщила мне бабушка Надя.

– Тут, ребята, – сказал папа, – есть одна сложность. Доказать, что это оружие принадлежит банде Лисовского, практически невозможно. А значит, и тот факт, что оно подброшено Зайцевым, остается под сомнением. Если бы хоть один отпечаток…

– Сколько хочешь, – сказал Алешка. – Дим, предоставь полковнику вещдоки!

Я сразу понял, что Алешка имел в виду, и отдал папе полиэтиленовый пакет с магазином от автомата. Который (магазин, а не пакет) выронил Пеньков в схватке с козой Зинкой и который подобрала бабушка Надя.

Папа включил настольную лампу и стал вертеть в ее свете магазин.

– Класс! – сказал он. – Есть отпечатки. И, по-моему, не одного человека. Впрочем, это точно покажет экспертиза. Надеюсь, вы его голыми руками не трогали?

– Мы похожи на дураков? – спросил Алешка.

– Вы – нет, – простодушно и чистосердечно признался папа. – А вот я…

Алешка внимательно оглядел его и "утешил":

– Не беспокойся. Не очень…

Ну вот, ситуация полностью прояснилась, дело о лубяной избушке можно сдавать в архив. Как сказал Алешка.

– Мы умываем руки, – загадочно добавил он, – и засучаем рукава.

– Зачем?

– Чтобы из школы не выгнали. За великую успеваемость. И беспримерное поведение.

Мы засучили рукава и три дня просидели за письменными столами. Дядя Федор нам не мешал. Он тихонько мурлыкал в уголке, сооружая из старых игрушек какие-то немыслимые композиции. Или играл маме на «Симоне», когда она крутилась на кухне. И терпеливо и доверчиво ждал, когда мы вернем ему его любимых родителей. Зайцев-старших.

А мы упорно занимались. И очень дружно. Я помогал Алешке. Он помогал мне: по химии и по английскому. И кстати, в короткие перерывы для отдыха рассказал мне, как ему удалось привлечь на нашу сторону вредную Химчистку.

Он ей напел грустную историю.

– Наша бабушка, – поскуливал Алешка, доверчиво глядя в холодные глаза Химчистки, – очень одинокий человек. У нее никого-никого нет. Только очень маленькая собачка Жулька. Бабушка в ней души не чает…

Расчет был верен. Потому что холодная душа Химчистки горячо оттаивала, лишь только речь заходила о собачках и кошечках. Услышав про Жульку, химичка даже не сообразила: как это так – одинокая-преодинокая бабушка, у которой никого-никого нет? А наши родители, а мы с Алешкой? Не такая уж она одинокая, выходит.

– И тут каждый вечер назревает трагедия, – самозабвенно живописал бабушкины проблемы Алешка. – Наша бабушка очень плохо видит. А Жулька – вся черненькая. И когда они гуляют вечером, бабушка ее все время теряет. И сходит с ума…

Тут Алешка настолько увлекся, что немного сбился с рассказа.

– А к тому же эта милая кошечка такая черненькая, что бабушка на нее все время наступает или садится, когда та отдыхает в кресле…

– А при чем здесь кошечка? – насторожилась Химчистка. – Ведь Жулька – собачка?

– Собачка, – не растерялся Алешка. – Но она такая маленькая, что бабушка называет ее "моя кошечка".

Короче, вся эта жалобная история свелась к тому, что Алешка, по доброте своей душевной, придумал покрыть Жульку безвредным светящимся составом. Чтобы бабушка не теряла собачку на улице и не садилась на кошечку дома.

Эта дикая идея почему-то понравилась Химчистке, и она дала Алешке необходимые советы. И даже помогла схимичить этот волшебный «баскервильский» состав. Он в самом деле оказался совершенно безвредным, но очень вонючим. Алешку это не смутило. Тем более что покрывать Норда этим составом он доверил Ленке.

Но больше всего в Алешкиных фантазиях меня поражает не их необычайность, а то доверие, с которым наивные взрослые помогают эти дикие фантазии осуществлять. Наверное, это возвращает их в далекое счастливое детство.

…Так или иначе, но за три дня до окончания четверти мы с Алешкой здорово продвинулись по пути знаний и сумели исправить «двушки» на «трешки», "трешки" на "четырешки".

– Дим, – вдруг задумчиво сказал Алешка, очень довольный нашими результатами. – А хорошо учиться, оказывается, очень просто. Два месяца валяй дурака на всю катушку, а перед концом четверти два дня посиди над уроками. Так и отличником можно стать.

Новая, значит, идея захватила его. Три года ничего не делай, а потом за три дня можно профессором стать.

Я не стал с ним спорить. Потому что и мне эта идея показалась заманчивой. И перспективной.

Накануне Дня милиции папа, потирая от удовольствия руки, вошел в нашу комнату и сказал:

– Ребята, у меня для вас две хорошие новости.

– Лисовский раскололся? – обрадовался Алешка.

– Тогда – три хорошие новости. И Лисовский, и Кислый полностью изобличены и во всем признались. Но нас они уже не интересуют.

– А что нас интересует?

– На днях, – торжественно провозгласил папа, – мистер Шерлок Холмс стал почетным членом британского Королевского общества химиков.

– Во дают! – восхитился Алешка. – За его научные труды?

– По совокупности, – сказал папа и процитировал протокол: "За борьбу со злом с использованием достижений науки". С вручением специальной медали.

– Круто! И куда они эту медаль дели? – Все ему надо знать.

– Как куда? – удивился папа. – Как положено: вручили лауреату. Медаль большая, красивая, на красной ленте. Один важный лорд в торжественной обстановке зачитал протокол перед памятником Шерлоку Холмсу и повесил эту медаль ему на шею.

– Бронзовый Холмс с золотой медалью! – прошептал Алешка. – Это красиво.

Однако в голосе его явно прозвучала грустная нотка: так ему хотелось лично повидать легендарного сыщика, коснуться его руки и скромно представиться: "Алексей Оболенский".

Но Алешка умел справляться с личными трудностями:

– А другая новость, пап?

– Еще круче, – сказал папа. – Собирайтесь по-быстрому. Едем на вокзал.

– На Курский? – догадливо спросил Алешка.

– И я с вами? – не менее догадливо спросил дядя Федор.

– И маму возьмем, – великодушно предложил папа. – В новой шляпке.

Это была уже другая шляпка. Похожая на бейсболку. Маме она очень шла. Она была в ней похожа на озорного мальчика. Лет тридцати. Отпетого хулигана.

– И очень практичная, – напевала мама, вертясь перед зеркалом. – Хоть наизнанку ее носи.

– К поезду опоздаем, – напомнил папа. – Машина ждет.

Но Лешка задержал нас еще на минутку, сделав какой-то таинственный телефонный звонок из папиного кабинета.

У подъезда стояла папина черная «Волга». Он сел рядом с водителем, а мы набились на заднее сиденье, как четыре селедки. И поехали на Курский вокзал.

Поезд медленно и плавно пристал к перрону, и из него стали выбираться пассажиры. Все вокруг заполнилось веселым шумом в виде возгласов и поцелуев и вещами в виде чемоданов и громадных сумок на колесах и без колес. Народу было очень много, но в этой толпе мне почудилось одно постороннее, но немного знакомое лицо. Оно, правда, тут же исчезло среди других лиц – незнакомых. И я тут же про него забыл. Но вспомнить очень скоро пришлось…

Мы стояли у четвертого вагона и во все наши глаза уставились в его двери. Наконец в тамбуре появились старшие Зайцы. Они были худые и бледные, но я их сразу узнал по описанию дяди Федора. У М. Зайцева действительно было много чего: и нос, и брови, и уши, и очки за ушами. И все десять или больше зубов. А И. Зайцева оказалась симпатичной молодой мамой.

Дядя Федор завизжал и с воплем "Родители!" бросился в их объятья. Последовала такая трогательная сцена, что все приезжающие и встречающие замерли от сердечного умиления.

Дядя Федор повис сначала на своей маме, потом на своем папе. И они его все время тискали и вырывали друг у друга. Мне даже жалко его стало.

– Разорвут ребенка, – проворчал и Алешка. – От радости.

Тут дядя Федор вывернулся из маминых объятий и потащил родителей к нам, знакомиться.

Обе наши женщины прослезились. А мужчины жали друг другу руки и обменивались информацией.

Вещей у Зайцевых почти не было, и мы налегке пошли к машине. Тут нам очень кстати опять подвернулся наш знакомый таксист. Только сейчас он был в форме лейтенанта милиции.

– Сначала – на квартиру, – сказал ему папа вполголоса, – а потом отвезешь Зайцевых в Поречье. Пригляди там за ними. Пенькова-то мы до сих пор не задержали.

– Все путем, товарищ полковник, – ответил "таксист".

– А зачем нам к вам заезжать? – спросила Зайцева-мама. – Мы бы поехали прямо домой, по избушке своей соскучились.

– Дяде Федору нужно имущество свое забрать, – пояснила наша мама.

– Он уже имуществом обзавелся? – засмеялся Зайцев-папа. – И поправился как!

– Он хорошо кушает, – похвалил дядю Федора Алешка. – Послушно. Все подряд.

Наконец они уселись в машину, и Зайцева-мама шепнула нашей маме:

– У вас очень миленькая шляпка. Где вы такую достали? Я так от моды отстала за это время. Спасибо вам за все. Ждем вас всех в воскресенье.

Дядя Федор собрался быстро. Уложил в большой пакет все игрушки и замялся только, взглянув на "Симону".

– Забирай, забирай, – сказала мама (наша). – Будешь родителям про мадам Брошкину играть.

– Ноктюрн для фортепьяно с оркестром, – подсказал Алешка.

Дядя Федор аккуратно уложил «Симону» в шляпу и повесил ее (шляпу) за ленточку на плечо.

Глава XX

День милиции

И наш дом заметно опустел. Исчезла из нашей комнаты раскладушка. Уехали вместе с Федором наши игрушки. И мамина шляпа. И «Симона» с Брошкиной.

Но главное – нам вдруг стало не хватать дяди Федора. Он как-то наполнил нашу жизнь содержанием. Заботой о человеке. Оказывается, это очень нужно для нормальной жизни.

Больше всех грустил Алешка. Он опять стал младшим в семье. И на него снова обрушилась тяжесть внимания, указаний, замечаний от старших.

Но вскоре новые события отвлекли нас от грустных мыслей.

Нагрянул школьный День милиции. Он прошел бесславно для нас с Алешкой.

…Учащиеся собрались в актовом зале. На сцене с нашим директором во главе расселись люди в погонах. Было торжественно и чинно. Сейчас мы поделимся своими успехами, похвалим наших доблестных милиционеров, поблагодарим защитников, несущих бессменную вахту справедливости и закона. А потом защитники расскажут о своих делах, предостерегут нас от правонарушений и подарят поучительный красочный плакат "Улица полна опасностей. Как их избежать".

Наши передовики учебы и дисциплины изготовились начать свою похвальбу и приветственные речи. Они беззвучно шевелили губами, повторяя про себя заученные слова.

Директор встал во весь свой гвардейский рост и взял микрофон. Включил его. Казалось, он сейчас как рявкнет: "Смирно! Равнение на сцену!"

Он и рявкнул…

Микрофон, как живой, вырвался из его руки и брякнулся на пол. Жуткий вой пронесся по залу. Ударился во все стены. Задрожали стекла. Даже лопнула какая-то нервная лампочка.

(Мы забыли исправить микрофон.)

Мне почудилось, что сейчас ворвется в зал громадное светящееся существо и повергнет всех в мистический ужас.

Но этого не произошло. Вообще не произошло ничего особенного. Ну, конечно, уважаемый президиум схватился за уши. А директор – за сердце. Ну первоклашки попадали на пол – от удовольствия. Ну Химчистка немножко в обморок упала. В общем, ничего особенного.

И тем более странно, что наш бравый директор, раздавив каблуком несчастный микрофон, как ядовитого паука, в самом деле рявкнул:

– Оболенские! Оба два! Встать! Марш из зала!

– Мы же не нарочно! – завопил Алешка.

– Тем более! Кругом!

Почему "тем более"?..

Проболтавшись всю торжественную часть по коридорам, мы еще немного выждали и решили заявиться в учительскую.

– Притворимся, что раскаялись, – рассуждал Алешка, подбадривая меня. – Что изо всех сил переживаем. Наврем, что больше не будем.

– Не поверят, – вздохнул я. – Но попробовать можно.

Я вежливо постучал в дверь учительской, и мы робко и виновато вошли в комнату.

Здесь был почти весь педсостав нашей славной школы (гордость района) и личный состав нашего районного отделения милиции. Весь педсостав и личный состав сидел вокруг длинного стола, приставленного к столу директора. Весь педсостав, совместно с личным составом, наверное, сурово обсуждал наше безобразное и безответственное поведение. И оба состава пили чай. С курским вареньем, которое стояло на столе в знакомой банке с нашей алюминиевой столовой ложкой внутри.

А мы-то разбежались. И уже было распахнули рты для покаянных слов. Но тут же их захлопнули. У Алешки даже зубы клацнули.

Но он опомнился первым. Подошел к столу и сказал:

– Извините, я ложку заберу, ладно? – Вытащил ее из банки, облизал и сунул в карман. – Это фамильное столовое серебро Оболенских.

– Завтра в восемнадцать ноль-ноль, – железным голосом командарма сказал нам вслед директор, – педсовет плюс вы и ваши родители!

– В восемнадцать сорок пять! – уточнил Алешка.

– Какой нахал! – робко проговорила Химчистка. И чуть опять не упала в обморок.

День милиции – у нас, конечно, семейный праздник. Двойной к тому же. Потому что в этот день много лет назад поженились наши родители. Папа, конечно, об этом все время забывает, а мама, конечно, ему об этом всегда напоминает. Очень своеобразно. На следующий день.

– Эх, Сережа, опять ты забыл меня поздравить. И опять цветы не подарил. – Ей очень нравилось хоть раз в году почувствовать себя несчастной.

И мне пришло в голову купить для мамы хороший букет от папы. И я сказал об этом Алешке.

– Спохватился, – хмыкнул он. – Все уже схвачено. – И достал из-под тахты… бывший портрет папиного начальника.

Я ахнул!

Оказывается, они с Федором вытащили из-под стекла саму фотографию и вставили на ее место букет осенних листьев – кленовых, дубовых, рябиновых. Прямо с веточками.

Получилась, конечно, красота. Ее только немного портила размашистая дарственная надпись на стекле.

– Так и не смогли содрать, – пожаловался Алешка. – Ну и пусть. Мама подумает, что это папа ей написал. От своего имени. Давай повесим на кухне. Утром мама увидит – и обомлеет от счастья.

– Федор додумался? – спросил я.

– А то кто же? Тактичный мальчик. Он очень расстроился, помнишь, когда мама пожаловалась, что от папы цветов не дождешься.

Хорошо, что он уехал, подумал я. А то мы на его фоне все такие бессердечные…

Мы пробрались на кухню и повесили панно "Осенний лес" на самом видном месте – между двух старых сковородок.

Настал день сурового судилища. Но начался он весело, а закончился еще веселей.

За завтраком мама грустно кормила нас, вздыхала, горестно подпирала ладонью щеку. И все время поглядывала на папу.

– Что с тобой? – наконец спросил он. – Простудилась?

– Эх, Сережа, Сережа, – завела мама свою печальную песню. – Ты опять забыл меня поздравить. И опять не подарил цветы.

– Ты так думаешь? – тоже очень грустно спросил папа. – Но ведь и ты меня не поздравила. А у меня вчера два праздника было. – И он перевел свой взгляд с мамы на стенку за ее спиной.

Мама подумала, что там ползет таракан, и встревоженно обернулась.

Долго была тишина. Только звучно капала вода из крана.

– Боже мой, – выдохнула мама. – Какая прелесть! Где ты ее достал, Сережа?

Под тахтой, чуть было не вырвалось у меня.

Мама встала и, как завороженная, подошла поближе.

– Какая красота! – прошептала она. И вслух прочитала надпись: – "На память о совместных трудностях!" Это остроумно, – похвалила мама. – "Желаю успехов в борьбе с врагами". Что за намек? – И она пытливо оглядела всех нас троих.

– Эх вы! – пожурил нас папа, когда мама ушла в магазин. – Не могли что-нибудь другое написать.

– Зато, – посоветовал Алешка, – ты эту штуку можешь маме каждый год дарить.

– И на Восьмое марта, – добавил я. – Спрячь ее в кабинете.

В этот день мы, конечно, постарались не огорчать наших родителей. И сказали, что их вызывают в школу, чтобы выразить им благодарность за хорошее воспитание детей.

– Наконец-то, – самолюбиво сказала мама, – признали. Я в новой шляпке пойду. А ты, – она повернулась к папе, – в форме, с орденами и погонами.

– И с пистолетом, – на всякий случай подстраховался Алешка.

Он не сомневался: если на нас здорово наедут, папа нас в обиду не даст.

– Когда "стрелка"? – деловито уточнил папа.

– В восемнадцать сорок пять, – поспешил Алешка.

– Да? – немного завял папа. – А я «Новости» хотел посмотреть.

Будут тебе новости, с горечью подумал я, мало не покажется.

– Там посмотришь, – сказал Алешка. – У них телевизор есть.

Когда родители пошли надевать ордена, погоны и новые шляпки, я спросил Алешку:

– А почему именно в восемнадцать сорок пять?

– Узнаешь. – И Алешка усмехнулся так, что я заранее пожалел наш педсовет и родительский комитет в придачу.

Бомбу подложил, подумал я. И поставил часовой механизм на 18.45 московского времени.

И я не очень ошибся. Бомба была. И здорово рванула.

В 18.45 учительская напоминала мрачный суд инквизиции.

Нас с Алешкой посадили в самый дальний угол и отгородились от нас столом. Мама и папа сидели напротив педсовета в расширенном составе и, опустив головы, слушали "обвинительное заключение", которое с солдатской прямотой оглашал наш бравый директор. Он обращался при этом в основном к папе.

– …И при всем уважении к вам, товарищ полковник, я вынужден сказать о ваших детях горькое слово правды. Имя Оболенских в нашей школе стало нарицательным. Разбитое стекло, сорванный с учителя парик, мелкая торговля в неустановленных местах, неисправная канализация… Кто виноват? Братья Оболенские…

Родители слушали и смотрели на нас. По-разному. Мама была готова сорвать с головы шляпку, которую от волнения забыла снять и которая стояла на ней дыбом, и броситься на нашу защиту. А папин взгляд как бы говорил: "Что ж вы, дурачки, молчите? Ведь вам есть что сказать".

И Алешка, будто поняв его взгляд, вдруг встал и нахально простучал каблуками через всю комнату к телевизору.

– Можно, я включу на минуточку?

– Вот видите! – взвизгнула Химчистка. – Он и тут себе позволяет! А еще бабушку любит!

– Постойте, – папа, кажется, раньше всех что-то понял, – давайте-ка посмотрим.

Весь педсовет с негодованием переглянулся, но заслуженному полковнику милиции возражать не решился.

На экране замелькали всякие новости. И в частности, сюжет о праздновании Дня милиции в Министерстве внутренних дел. Там даже наш папа мелькнул. Правда, не очень удачно: он в это время чокался водкой с каким-то седым генералом, у которого вся грудь была скрыта кольчугой орденов.

Кто-то из педагогов в этот момент многозначительно хмыкнул. Но не наш директор, это точно.

Но тот, кто хмыкнул, через несколько секунд чуть не подавился. Своим собственным "хмыком".

На экране появилось восторженное лицо корреспондента. Это частично знакомое лицо и почудилось мне на перроне. Тот самый корреспондент, которого Лешка обеспечивал сенсациями.

– Мы с вами, друзья, на Курском вокзале столицы. Наш репортаж – криминальный. Но он о доблести, преемственности, о щедрых сердцах. Сейчас мы станем свидетелями замечательного события. Вкратце – его предыстория. Одна жестокая банда путем шантажа и угроз выгнала из дома простую семью, чтобы творить в этом доме опасные преступления. Бандиты даже не пожалели крохотного мальчика, и он оказался один на наших неуютных улицах, беззащитный, одинокий, несчастный и растерянный. На его счастье, ему встретились наши московские школьники. Они приютили малыша в своем доме, где он нашел вторую семью. Родители школьников окружили малыша теплом и заботой. А их дети тем временем не остановились на достигнутом. Они разоблачили банду, подвергаясь реальной опасности. Они помогли ее арестовать. Предотвратили опасное преступление. И более того – они разыскали родителей малыша, которые уже потеряли надежду на встречу с ним…

Не знаю, притворялся корреспондент или нет, но мне показалось, что он вот-вот зарыдает.

И в учительской стояла мертвая тишина. Только звонко шлепались на стол чьи-то слезы умиления. Кто-то из учителей даже не выдержал и сказал:

– Стыдно, Оболенские! Вот с кого вам надо брать пример, а не устраивать дикий вой и не срывать полезное мероприятие. Да и вам, товарищи родители, достойный упрек.

Я беспокоился только за одно: как бы Алешка не расхохотался, а мама не нахлобучила кому-нибудь из учителей свою веселенькую шляпку.

А корреспондент заливался курским соловьем, захлебываясь от восторга:

– И вот сейчас вы видите волнительную сцену. Счастливая мать, выходя из вагона, обнимает вновь обретенное дитя. А вот эта дама, в задорной шляпке, его вторая мама. Рядом с ней – скромный полковник милиции, который сумел привить своим детям чувство справедливости. А вот и они – герои нашего репортажа…

И во весь экран появился Алешка, ковыряющий в носу, а затем и я, со скучающим видом скребущий затылок.

– Да, это достойные дети своих родителей, всей нашей столицы! И не зря они носят такую благородную фамилию – Оболенские!

Стекла Оболенские бьют, канализацию взрывают… Воют иногда…

– Все, что ли? – будничным голосом спросил Алешка. – Пошли отсюда.

Мы попрощались в мертвой тишине и ушли.

– Здорово ты их умыл, – непедагогично сказала мама, когда мы вышли в коридор. Она сняла свою задорную шляпку и бросила ее в урну.

А на крыльце нас догнал директор, по-солдатски прямо извинился и сказал папе задумчиво:

– Да, полковник, Дмитрий-то скоро окончит школу. А вот Алексею еще семь лет у нас учиться. – И горестно, протяжно вздохнул.

Мы весело и задумчиво шли домой. Сыпался легкий снежок, сияла над универсамом желтая городская луна.

Я держал маму под руку, потому что было очень скользко и везде поблескивали отлично раскатанные ледянки. А папа с Алешкой бежали впереди и не пропускали ни одной из них. И я услышал, как папа спросил:

– Надеюсь, Алексей, это все, до конца года не будет больше сюрпризов?

– Все, – сказал Алешка. – Почти.

Папа от неожиданности поскользнулся и шлепнулся на спину. И строго спросил, лежа с задранными ногами:

– Что еще?

– Освободи Пенькова.

– Как то есть? – безмерно удивился папа, пытаясь встать. – Во-первых, мы его еще не посадили. Он где-то скрывается в надежном месте. А во-вторых, как только его найдут, его все равно посадят. Очень надолго. Ведь он – главный организатор этого преступления. Так что ему сидеть и сидеть.

– Чтобы его посадить, – важно сказал Алешка, – его надо сначала освободить. Он и так сидит. Уж не один день.

– Где? – Папа наконец встал и даже огляделся – не сидит ли Пеньков где-нибудь рядом… под пеньком? – Где он сидит?

– В очень надежном месте. В сейфе.

Я не буду говорить о том, что папа опять упал. Опять шлепнулся на спину. И в этом положении, глядя на желтую луну над универсамом, жалобно спросил:

– А… А как ты догадался?

– С помощью дедукции.

Коротко и ясно.

Логично…

Глава XXI

"Очень приятно. Холмс"

Да-а, как мои родители до сих пор не поседели? И как я не стал заикаться? У этого мальчугана что ни шаг, то сюрприз.

…Пеньков как старший продавец имел доступ ко всем ключам от витрин и сейфов. Но, конечно, не мог ими воспользоваться, потому что тогда подозрение сразу же пало бы на него. Идея Лисовского ему понравилась. Тем более что ему не нужно было долбить потолок в вонючем подвале, а только отпирать витрины и сейфы и передавать драгоценности Кислому.

Не знал он только одного: никто с ним делиться добычей не собирался. Несмотря на его решающий вклад в эту криминальную комбинацию.

Когда все сокровища оказались в чемоданах, Кислый сказал ему:

– Вроде все. Отпирай вот этот, – и он показал на старинный сейф в торговом зале, – чистим его и сматываемся.

– Там нет ничего, – ответил Пеньков. – Одни крысиные объедки.

– Хитришь, парень, – Кислый зло прищурил глаза, – для себя приберег? Открывай, гад!

– Да на! Смотри! – Пеньков распахнул тяжелую дверцу. – Пусто!

– А это что? – подозрительно спросил Кислый, указывая внутрь сейфа, на его дырявый пол. – Заначил?

– Где? – возмутился Пеньков и нагнулся, вглядываясь в темную пустоту сейфа.

Тут он получил здоровенный пинок, влетел внутрь, и… за ним захлопнулась тяжеленная двойная стальная дверь.

Кислый вернулся к дырке, но тут-то все и началось.

Магазин блокировала милиция, Лисовского с Кислым – "собака Баскервилей". А Пеньков оказался в "крысоловке".

Дырки в днище сейфа пропускали достаточно воздуха, так что он сидел там на корточках и думал о превратностях судьбы. Надеясь, что кто-нибудь из сотрудников случайно или для замены приманки откроет сейф. Поднимать шум он сначала не хотел, боялся посторонних, а потом уже не смог. Да и шуметь ему было нечем. А кулаками в такие стенки стучать без толку – никто не услышит. В лучшем случае подумают, что это расшумелись голодные мыши, добравшиеся до приманки…

Когда работники милиции в присутствии директора магазина вскрыли сейф, Пеньков вывалился из него на пол и прошептал:

– Спасибо.

Раньше, как вы помните, он был толстый и краснощекий, а теперь, вернувшись на белый свет, был худым и бледным.

Когда папа рассказал нам об окончательном и благополучном завершении этой криминальной истории, Алешка попросил:

– Пап, ты про Коржика не забудь. Присвой ему звание.

– Присвоим, – твердо обещал папа. – Не забудем. И не забудем кое-что еще.

Что он имел в виду, мы поняли позже. Перед Новым годом…

Опять пошло время своим неспешным чередом. Время шло, но, в общем-то, ничего особенно не менялось. Кроме самого необходимого и закономерного. Ну, немножко старше стали наши родители. Ну, мы сами немного повзрослели. Ну, Зайцевы немного отремонтировали свою лубяную избушку номер два и наглухо залили бетоном подкоп в «муникации». Ну, и Норд остался немного полосатым – на нем все-таки сохранились следы от фонарика, которым Ленка «заряжала» его свечение в пореченском коллекторе. Но Норда это, похоже, не беспокоило. Кажется, ему это даже нравилось. Он нередко останавливался возле зеркальных витрин и задумчиво себя разглядывал. Наверное, думал, что он теперь похож на тигра средних размеров.

Время шло…

Незадолго до Нового года, когда мы всей семьей готовились его встретить, раздался длинный звонок в дверь.

– Дед Мороз? – удивился Алешка. – Что-то рановато.

Но это в самом деле был Дед Мороз. В виде специального почтальона. Он вручил Алешке толстый пакет и заставил расписаться в толстой книге.

Алешка с недоумением прочел обратный адрес: "Бейкер-стрит, 221".

Это оказалось приглашение в Англию, на Рождество. Как выяснилось, Алешка оказался победителем ежегодного конкурса юных детективов. Мало того, что он был признан лучшим знатоком бессмертных "Записок о Шерлоке Холмсе", так он еще стал призером за конкретное раскрытое дело. (О том, что наш папа по своим интерполовским каналам дал это сообщение в Лондон, мы узнали гораздо позже.)

В пакете были деньги на расходы и билет на самолет в виде красивой книжечки.

– Во! – похвалился Алешка. – Завтра я поднимусь над облаками на белоснежном лайнере.

– Не поднимешься, – усмехнулся папа. – Белоснежный лайнер – это теплоход. Теплоходы не летают над облаками.

– У меня полетят!

Мама призадумалась и согласилась:

– У тебя полетят. Только вот как ты до музея доберешься?

– Элементарно, миссис Хадсон. У них там, в Англии, здоровенная такая стрит есть. Оксфорд называется. По ней все прямо, а потом два раза направо. И все!

– Как в Курске, – засмеялся папа. – И что тогда?

– У кого-нибудь спрошу: "Твоя моя мало-мало понимай сапсем нету?"

Алешка засмеялся и ткнул папу в бок. Папа повалил его на тахту. Туда же бросились и мы с мамой. Не хватало в этой куче только дяди Федора.

Но не хватало недолго. Они заявились всей своей счастливой семьей в тот же вечер поздравить нас с наступающим Новым годом. И привезли с собой подарки. Папе – новую трубку, Алешке – почти как настоящий набор "Шерлок Холмс" с наручниками, фонариком и револьвером, мне – шикарные ролики, а маме – новую шляпку. Точь-в-точь такую, которую она выбросила в урну возле учительской.

Мы надолго засиделись за чаем и воспоминаниями. А потом Зайцевы спохватились и начали собираться. Кроме Федора, который вдруг притащил из кладовки раскладушку.

– Можно, он у вас поживет с недельку? – попросила мама Зайцева. – Нам нужно за товаром съездить.

– Не в Англию случайно? – спросила наша мама.

– В Урюпинск, – вздохнул Зайцев-папа.

– Тащи раскладушку обратно, – сказал Алешка дяде Федору. – Будешь на моей тахте спать. Все равно я завтра в Урю… то есть в Англию улетаю.

– На белоснежном теплоходе, – добавил папа.

Когда "белоснежный теплоход" поднялся над белоснежными облаками и разрешили отстегнуть ремни, Алешка, который очень любил знакомиться, протянул руку своему соседу и представился:

– Алексей Оболенский.

Сосед – носатый джентльмен в шапочке, похожей на бейсболку, вынул изо рта большую трубку, улыбнулся и назвался в ответ:

– Шерлок Холмс.

Content

Валерий Гусев
Наследник собаки Баскервилей

Глава I Шерлок Холмс и Доктор Ватсон

Глава II Дедукция на рынке

Глава III Была у зайца избушка…

Глава IV Паддингтонский вокзал

Глава V Версии

Глава VI «В доме запрятан клад!»

Глава VII В «Курском» городе

Глава VIII «Муникации»

Глава IX Событие международного значения

Глава X Муникации в канализации

Глава XI Бабуля с автоматом

Глава XII Господин Вась-Вась

Глава XIII Волшебный перстень

Глава XIV Отдельно стоящие кучи

Глава XV Психическая атака

Глава XVI Все готово, сэр!

Глава XVII Собака Баскервилей

Глава XVIII Капитан Коржик

Глава XIX "Нью-гейтская тюрьма"

Глава XX День милиции

Глава XXI "Очень приятно. Холмс"